Псурцев Николай Евгеньевич

Ромов Анатолий Сергеевич

Цирулис Гунар

Северский Георгий Леонидович

Рудов Вениамин Семенович

Шахмагонов Федор Федорович

Туболев Владимир Борисович

Коротеев Николай Иванович

Ростовцев Эдуард Исаакович

Черненок Михаил Яковлевич

Халилуллин Рашит Ибрагимович

Пахомов Николай Дмитриевич

Сеидбейли Гасан Мехти оглы

Сурин Сергей Алексеевич

Антология советского детектива-37. Компиляция. Книги 1-15

Коротеев Николай

По следу УПИЕ

Было раннее утро. Тишина стояла ясная, хрустальная, как воздух, каким он бывает в глухой тайге в августе после ливня, прошедшего три дня назад. Вода уже подсохла, и лишь запах от полусгнивших колодин, терпкий и вязкий, устойчиво держался у земли. Деревья, даже смолистые кедры, и кустарники уже не пахли, потому что на них созрели плоды, а листья и хвоя стали суховатыми, жесткими. Наискось по склону сопки поднимался неторопливо, но споро таежник с котомкой за плечами. Одет он был в шинель с подрезанными полами, штаны из шинельного сукна, на ногах олочи из сыромятной кожи. Голени оплетены сыромятными ремешками, а из олоч торчала ула — мягкая трава, которая греет не хуже шерстяных носков.

Легко поднявшись на середину склона, человек остановился и осмотрелся.

Меж стволов высоченного, но молодого столетнего кедровника ему стала видна долина, перемежеванная полосами зарослей и леса, с распадками и полянками.

«Где-то здесь искать надобно, — подумал человек. — А не останусь ли я в дураках? Верно ли я понял Ангирчи? Не хвастался ли он, говоря о женьшене, который будто нашел еще его прадед? И вряд ли там лишь один корень… Вдруг целая Плантация?

Рано, рано размечтался, Петро Тарасович, — остановил себя таежник. — Прибыль хорошо считать, когда красненькие в руках. А ну как ошибешься?… Теперь надо смотреть в оба. Затески, хао-шу-хуа [1] — язык панцуев [2] не проглядеть. Ягоды женьшеня очень ярки — их птицы склевать могли… Листья — маралы или лоси объесть. Они великие охотники до женьшеня и прочих растений из семейства аралиевых, как говорит Наташка Протопопова. Верно, оттого в их рогах и копится особая сила, во многом похожая на женьшеневую.

Смышленая девка. Ничего не скажешь. Коли ее отец не был бы участковым инспектором, милиционером, велел бы Леньке жениться на ней. Вот ведь только не та семейка, чтоб родниться. Узнай Самсон Иванович про мои дела — по-хорошему, по-родственному он не поступит. Упекет крепче, чем чужого. Чудак человек, будто кто знает, сколько я корней нашел, а сколько сдал? Тут меня голыми руками не возьмешь. И никогда Самсону не угадать, кто сбывает в городе мои корешки. За столько-то лет не сообразил!

Но теперь — всё. Хватит! Пофартило мне… Пора и тихо пожить. Годы не те, а подыхать в тайге, как Ангирчи собирается, мне совсем не хочется. В городе в свое удовольствие поживу.

Да и надоело слышать у своего затылка дых Протопопова. Совсем на пятки наступать стал. За каждым корнем смотрит, все учитывает…

Ну, где же ты, корешок? Не зверь, не отзовется и следов не оставит… Сидит в земле, помалкивает…

Вот!»

Петро Тарасович Дзюба замер, словно мог спугнуть корень. Даже не сам корень, а затески, особые надрубки на стволах кедров, которые для настоящего таежника — замок покрепче того, что в Государственном банке. Затески свежие, прошлогодние…

Снял с плеч котомку, все так же осторожно и тихо, лишь шевельнув плечами. Сглотнул слюну — горло пересохло от волнения.

Взгляд таежника рыскал по редкой траве меж стволов. И, наконец, наткнулся на то, что искал. Удивление охватило Дзюбу. Хотя он и готовился к негаданному, но увиденное превзошло все надежды.

— Чудо… — шепотом протянул Дзюба. — Чудо…

В нескольких шагах от него, рядом с полусгнившей валежиной, вымахал едва не по грудь Петра Тарасовича толстый, в два пальца, мясистый стебель, увенчанный зонтом ярких красных ягод. Дзюба стал считать листья на стебле — по их количеству можно определить примерный возраст корня, но от удушливого алчного волнения сбился со счета.

— Старый корень — упие. [3] Ясно. Ясно, старый, еще прадедом Ангирчи найден! Ему сто — сто пятьдесят лет! — бормотал Дзюба, по-прежнему стоя на месте, будто не решаясь до конца уверовать в свою воровскую удачу: так точно все разведать! Сколько ж лет ему понадобилось, чтоб втереться в доверие Ангирчи, льстить, подлаживаться к этому старому дураку…

Дзюба постоял еще немного, дав сердцу успокоиться. Потом вытер потные от волнения ладони и, не спуская глаз с яркого красного зонтика, присел, на ощупь отыскал в котомке две костяные палочки, не длинные, с авторучку, шагнул к женьшеню. Двигался Петро Тарасович медленно, крадучись. Он все еще не обвыкся с мыслью, что корень, к которому подбирался столько лет, — вот, перед ним. Подойдя к стеблю почти вплотную, Дзюба протянул руку к плодам и погладил тугие, глянцевые, мясистые ягоды. Затем огляделся;

Ни рядом, ни поодаль стеблей женьшеня не было.

«Жаль, — подумал Дзюба. — Жаль! Одно верно: нашел я именно тот корень, о котором проговорился Ангирчи. Выходит, плантация у него в другом месте…»

Опустившись на колени, Дзюба стал осторожно отгребать от ствола женьшеня опавшие и полусгнившие прошлогодние листья, длинную темную кедровую хвою, веточки. Он делал это без спешки, тщательно и очень осторожно. Заскорузлые, крючковатые пальцы двигались удивительно ловко и плавно. Очистив метра на полтора землю вокруг стебля, Дзюба взял костяные палочки и, став на четвереньки, словно в глубоком молитвенном экстазе, движениями, легкости и точности которых мог бы позавидовать нейрохирург, начал откапывать шейку женьшеня. «Да, работы здесь хватит дня на три… Если не на неделю…»

Бывают же такие странные дни… Поначалу все вроде бы как надо, а потом вдруг пойдет наперекосяк, комом, будто кто подножку поставил. В домашних нескончаемых мелких хлопотах прошел день. Антонина Александровна, жена участкового, не успела к отлету, чтобы, как повелось, проводить и отправить пассажиров. Самого Самсона Ивановича в селе не было — ушел с инспектором из райотдела в дальний леспромхоз. В таких случаях в «аэропорту» — на выгоне, где приземлялся вертолет, дежурила либо сама Антонина Александровна, либо кто-нибудь из общественников. Чаще всего начальник «аэропорта» — Степан Евдокимович.

Никто из живущих в селе и появляющихся в нем не считал подобную щепетильную заботливость участкового и его помощников ни обременительной, ни навязчивой. Напротив, уходящие в таежные дебри считали долгом сообщить участковому и о своих намерениях, и о маршруте. Мало ли что может случиться в тайге! Не появись они в названный самими срок, участковый организует поиски, придет на помощь. Обычай этот укоренился несколько лет назад. Пропали тогда в тайге двое охотников-любителей. Ушли по чернотропу на кабанов — и сгинули.

Вечером Антонина Александровна пошла в клуб. По средам вертолет доставлял в Спас кинофильмы, и первым обычно крутили самый новый.

Статная, с косами, светлой короной уложенными на голове, жена участкового выглядела много моложе своих сорока лет.

У клуба ее окликнул Степа, или Степан Евдокимович, начальник «аэропорта».

— Что же вы решили предпринять, Антонина Александровна?

— Ты о чем, Степан Евдокимович?

— Как о чем? — Начальник «аэропорта» аж глаза вытаращил. — Разве Леонид вам ничего не сообщал?

— Он бы еще с оркестром в хлев заявился. Дренышул гитарой, Астра подойник опрокинула. Турнула я твоего Леонида со двора.

— Турнула…

— Случилось что?

— Пассажир перед самым отлетом объявился. По реке пришел. На берестянке-самоделке. Сказал: смердит, мол, у Радужного. У водопада, в скалах.

— Что смердит?

— А может, «кто»? — Степан Евдокимович склонил голову набок, как бы желая получше разглядеть, какое впечатление произвел вопрос на жену участкового.

— Так уж и «кто»… Зверь в обвал попал. Чего только не может случиться в этих Чертовых скалах! Недаром их так назвали.

Немолодой уже, краснолицый начальник «аэропорта», с мешочками под глазами, как у всех истых любителей пива, достал папиросу и долго, старательно разминал ее.

— Мое дело сказать. Фамилия его Крутов. Вроде геолог. Рыжий такой. Торопился он.

Около Антонины Александровны и Степана Евдокимовича, стоявших у клуба, задержалось несколько жителей. Прислушались к разговору, переглянулись. Один вмешался.

— Да не столько пассажир торопился, сколько Степа был занят. С летчиками ругался.

— Брось, — махнул рукой Степан Евдокимович.

— Чего уж там — брось. Пива тебе обещанного не привезли, вот ты и ругался. А на геолога тот рыжий не похож. В комбинезоне и без кепки. Скорее пожарник-десантник.

Антонина Александровна разволновалась. Неопределенность, неясность, намеки сильнее всего действуют на воображение. А тут еще Степа явно наплевательски отнесся к важному делу. Так уж всегда — одно к одному.

— Степан Евдокимович, толком расскажи! — взмолилась Антонина Александровна.

— Да все я рассказал… — пожал тот плечами. — Говорит Крутов этот смердит, мол, у Радужного. А что, почему — не знает. Торопился… Ну, хоть Леонида спросите. Он рядом стоял.

Будь Самсон Иванович дома, все было бы просто: он сам бы находился на «аэродроме» и решил бы, как поступить. А Протопопов и инспектор угрозыска из райотдела появятся в Спасе лишь дней через десять. Может быть, у Радужного ничего и не случилось — так, пустяки: зверь попал в каменную осыпь. А может, что и серьезное. Тут еще таинственней то ли геолог, то ли пожарник-десантник… Вдруг и «засмердило» у Радужного после того, как он там побывал? И торопился он, чтоб скрыться? Или видел что-то, а сообщить не захотел: чего, мол, мне не в свое дело вмешиваться?

«Вероятно, Леонид подробнее расскажет», — подумала Антонина Александровна.

Но Леонид в клубе не появился. Идти же в дом к своей бывшей подруге, Дуне Дзюбе, Протопопова не захотела. И не пошла бы, даже если появилась еще большая надобность. Так уж складываются порой отношения между подругами.

Фильм Антонина Александровна видела и не видела. Не до того было. Ждала окончания, чтоб поговорить с председателем сельсовета: больно уж странное дело. Илья Ильич был, кстати, и начальником штаба народной дружины. И еще Протопопова надеялась, что на танцах после кино появится Леонид.

Илья Ильич по своей привычке сначала больше гмыкал да вытирал платком лысину, нежели отвечал. Потом принял соломоново решение.

— Подождем до утра. Вдруг кто из тайги придет?

— Кому прийти-то? Не время, — возразила Антонина Александровна.

— «Не время»… Корневщики месяца не будет, как ушли…

Кородеры тоже. А те, кто пантачил, вернулись. Гм… Гм… Я и говорю — вдруг, — добавил Илья Ильич и вытер платком лысину. Был он полнотел, медлителен в движениях и мыслях.

Возвратившись домой, Антонина Александровна поужинала без вкуса и аппетита. Потом прокрутилась всю ночь с боку на бок, чего с ней никогда не бывало.

Засыпая, решила наконец, что чуть свет, едва выгонит корову, пойдет к Илье Ильичу. Но поутру он пришел сам.

— Гм… Гм… — Откашлявшись то ли от смущения, то ли после первой папиросы, Илья Ильич сказал: — Не спал… Оно таки очень странно. Съездить надо… Дней за пять обернемся.

Полдня ушло на сборы.

Поехали втроем: сам Илья Ильич, Степан Евдокимович и Леонид Дзюба.

Сын старика Дзюбы приехал со стройки, где он шоферил, в отпуск. Тайга парня не манила: наломаешься больше, чем за баранкой. Красивый, чубатый и кареглазый, Леонид пропадал на реке, охотился неподалеку по перу, отдыхал в свое удовольствие. Старый Дзюба держал сына в строгости; но в последний год что-то случилось, после чего Петро Тарасович не возражал, когда сын, как он говорил, дармоедничал.

Прежде чем согласиться, Леонид долго отказывался. Как заметил Илья Ильич, его аж в пот бросило, что придется, может быть, иметь дело с уголовщиной. Но и отказаться Леонид — в отпуске все же. Степана Евдокимовича тоже уломали с трудом. Но экспедиции нужен был радист.

Чтобы скорее добраться до водопада Радужного и вернуться обратно, решили идти на моторке и по ночам.

Река Солнечная, если глянуть на карту, гигантской подковой огибала горный кряж. В том месте, где она прорывалась сквозь солки, и образовался водопад.

Илья Ильич со спутниками добрались до Радужного к концу третьих суток. Ведь шли против течения и без отдыха, даже отсыпались в моторке. Отсюда легкие баты, оморочки или берестянки тащили на себе и спускали в реку уже выше водопада. Но они подниматься по Солнечной не собирались.

Выпрыгнув из лодки первым, Степан Евдокимович долго и тщательно чалился. Илья Ильич гмыкал — первый раз ему доводилось вот так, без Самсона Ивановича, выходить в тайгу на проверку «сигнала». Беспокойство Антонины Александровны, молчаливость Леонида во время пути, мрачность Степана Евдокимовича, твердившего, что погнали его зря и что тот рыжий — геолог ли, пожарник ли — балбес и выдумщиц, настраивали Илью Ильича на тревожный лад.

Наконец они сошли на низкий травянистый берег.

— Тут устроимся, — сам не зная толком почему, сказал Илья Ильич.

С ним молча согласились.

От узкой поймы вверх к скалам, через чернолесье, вела узкая извилистая тропа — волок. Трава и кустарник выглядели нетронутыми, свежими. Лишь приглядевшись, можно было увидеть, что густая розоватая, и белая кипень метелок крупного иван-чая и леспедеция попримята, поломана.

Говорливо трепетали по-августовски звонкие кроны осин, шумели березы, мерцали под ветром листья кленов, а в вершинах лип кое-где светились первые желтые пряди, очень яркие, среди остальной темной зелени. Шуму леса вторил низкий, густой, немолчный гул водопада, доносившийся издалека.

Подъем по просеке был не крут, но и не легок: трава скрывала острые выступы камней. Гул водопада с каждой минутой нарастал. Слева из-за верхушек лиственного леса поднимались причудливые, сильно выветренные, даже на вид непрочные верхушки красных скал. Наконец, скалы взмыли вверх прямо перед ним. И так высоко, что деревья у их подножия выглядели крошечными. А справа, в клубах седой водяной пыли, вспыхнула радуга. Они вышли на площадку перед водопадом.

Никогда раньше Илья Ильич не замечал мрачной красоты этого места. Неуютным оно было, даже опасным. Меж скал виднелись светлые языки каменных осыпей. Но другого, более легкого пути к верховьям Солнечной не существовало. А там, за скалами, начинались самые богатые пушным зверем охотничьи угодья, заросли бархата-пробконоса. Там бродили стада пятнистых оленей, гиганты сохатые и жирные кабаны, рос женьшень. Ниже Радужного река растекалась бесчисленными протоками по болотистой — долине, бедной зверем.

Остановились на краю поляны. — Ерунда, — сказал Леонид. — Где ж тут смердит?

Степан Евдокимович вынул платок, трубно высморкался.

— Не гожусь я в гончие… Ничего не чую.

— Гм… Раз уж мы здесь, надо по порядку…

— «По порядку»… — пробурчал Степан Евдокимович. — Один дурень сбрехнул, другие — поверили…

— Бабий переполох, — поддержал его Леонид.

— Чего ж серчать? Радоваться надо. Ложная тревога — хорошо… Гм… гм… Только что ж вы решили, что вот так посреди поляны и наткнемся?… Давайте всерьез все осмотрим. Придется и в скалах полазить. Осторожно. Там и свою голову оставить пара пустяков.

На поляне то тут, то там валялись серые ошкуренные стволы с торчащими корнями. Их вырвали из земли мощные сели — послеливневые паводки, которые возникали, когда вода в реке от дождей поднималась на несколько метров и горловина водопада не успевала сбросить поток. Река сама создала себе второе русло, смыв часть скал выше обычного уровня. По этому «аварийному руслу», по камням, отполированным тысячами селей, и перебирались в верховья Солнечной. Путь, что и говорить, трудный, но все же это было легче, чем тащить поклажу через горный кряж. Да и самый тяжелый путь — обратно, с добычей — пройти по реке одно удовольствие: сама к дому принесет.

После селей поляна быстро зарастала травой, и лишь огромные валежины с щупальцами корней напоминали о редкой силе наводнения.

Степан Евдокимович и Леонид двинулись за Ильей Ильичом вдоль скал. Они шли от расселины к расселине, старательно принюхивались. Степан Евдокимович ворчал на «собачьи» обязанности, да и в душе Ильи Ильича место тревоги и настороженности заняла досада. Леонид следовал за ними как бы поневоле.

И тут Илья Ильич споткнулся, точно его нога попала в петлю. Кряхтя, поднялся с четверенек и увидел, что он зацепился за ремень валявшегося в траве карабина.

— Это-то… что? — с трудом вымолвил Илья Ильич, поднимая оружие.

— Э-те-те-те! — опешив от изумления, пророкотал Степан Евдокимович. — Находочка! Целый? Дайте-ка я посмотрю.

— Подожди! — отцепляя руки Степана от цевья и дула, воскликнул Илья Ильич. — На номер надо взглянуть.

Леонид, стоявший за спиной Степана Евдокимовича, сказал негромко:

— Отцов, похоже…

— Подожди… Подожди… Очки достану. Дело такое…

— Отцов! Отцов карабин! — закричал Леонид, отстраняя Степана Евдокимовича, но к оружию не притронулся. — По ложе узнал! Отцов!

— Дзюбы? Погодь, паря… погодь. Чего ты сразу так?… Гм… Мало ли что бывает… Гм… Гм… — Кое-как сладив с очками, Илья Ильич прочитал номер. — Точно… А сам-то Дзюба где? — Илья Ильич сдвинул очки на кончик носа и пристально огляделся вокруг, словно надеясь увидеть коренастую фигуру Дзюбы.

— Н-да!.. — покрутил головой Степан Евдокимович. — Не такой Дзюба человек, чтобы живым из рук оружие выпустить. Ишь ты, смердит… Ловко он! И смылся.

— Раскаркался! — одернул его Илья Ильич и двинулся к широкой расселине.

Потоптавшись около карабина, Леонид пошел за ним, а Степан Евдокимович присел на корточки и сам прочитал номер:

— Дзюбы…

— Степан! — послышался крик Ильи Ильича. — Иди сюда!

Подбежав к председателю сельсовета и Леониду, Степан Евдокимович потянул носом: действительно смердило.

— Пахнет, — подтвердил Степан Евдокимович.

Леонид пошел было вперед, но председатель сельсовета удержал его:

— Не лезь… Дело такое…

И тут Илья Ильич увидел торчащую из-под камней страшную, непомерно распухшую фиолетовую руку с почерневшими ногтями.

Обернувшись, Илья Ильич глянул на Леонида: огромные, будто совсем белые, без зрачков глаза; лицо словно без губ, так они были бледны.

— Откопать… Откопать!..

— Он давно умер… Он давно умер… — приблизив губы к уху Леонида, почему-то шепотом твердил Илья Ильич.

— Ну что ты… Ну что ты… — басил растерянно Степан Евдокимович.

— Откопать! Похоронить… дайте!

— Нельзя… Нельзя, — увещевал Илья Ильич.

— Темное… Темное дело… — вторил ему Степан Евдокимович.

Но Леонид не слушал их, вырывался, кричал. Они силком увели его подальше от скал. Когда он немного успокоился, спустились вниз, к лагерю.

Потом Степан Евдокимович развернул рацию, связался с райотделом внутренних дел и сообщил обо всем. Начальник отдела сказал, что завтра, видимо, на место происшествия прибудет вертолетом следователь прокуратуры. По пути, хоть и не совсем, они захватят участкового Протопопова и инспектора уголовного розыска Свечина.

Главное — не трогайте ничего! Пусть все останется, как есть.

Чтобы Леонид не натворил глупостей, Илья Ильич и Степан Евдокимович дежурили по очереди у костра.

Леонид тоже не спал, но и не пытался уйти в скалы.

Свечин вышел к реке первым. Хотелось лечь ничком и прикрыть веки. Но сильнее усталости, сильнее головной боли мучила жажда. Сбросив с плеч котомку, Кузьма подошел к заводи. Сквозь воду виднелись рыжее дно, стебли, поднимающиеся вверх. От воды веяло прохладой.

— Не надо, — раздался позади голос Самсона Ивановича.

— Чуть-чуть… Глоток.

— Не удержишься. Потом совсем сдашь. Чай сварить — минутное дело. Лучше сядь в тени.

У берега стояло гладкоствольное дерево. Ветви его раскинулись, словно пальмовые, и отбрасывали короткую густую тень. Там, в траве, кое-где светились росинки, спрятавшиеся от солнца. Кузьма лег ничком, окунув лицо в зелень, пахучую и влажную. Стылые капли росы смочили губы. Пить захотелось 'Нестерпимо. Он поднял голову и взглянул на заводь, близкую и манящую. Сквозь слепящий отраженный свет он увидел нечто поразившее его. Белые лилии в заводи стали голубыми… Как небо.

Вскочив на ноги, Кузьма шагнул назад. Хмыкнул. Закрыл ладонями глаза, опять глянул на заводь.

— Лотосы… Обычные лотосы, — послышался за спиной Кузьмы голос Самсона Ивановича. — Нелумбий.

Повернувшись в его сторону, Кузьма увидел, что участковый вроде и не смотрел на заводь. Он копался в котомке.

Усталость пропала, даже пить вроде расхотелось. Пожалуй, Кузьма просто не помнил уже, хотел или не хотел он пить.

Кузьма глядел на заводь, и объяснение Самсона Ивановича представилось ему слишком обыденным и отвлеченным: «Лотосы…» Память по ассоциации вытаскивала из своей кладовки: «Древний Египет… Пирамиды… Фараоны… Нил… Священный цветок». Чересчур мало, чтобы объяснить чудо. Не древняя история, не Египет, а вот — наклониться и дотронуться.

Лотос поднялся над водой почти у самого берега. Он очень напоминал пион и был такой же величины. Но лепестки выглядели плотнее, восковатее. Кузьма заглянул в голубую чашу цветка фарфоровой прозрачности. Там карбункулами сияли капли росы.

Время словно пропало. И будто померк солнечный день. Светился только цветок. Неожиданно Кузьма услышал у себя за спиной усердное сопение, и нагой Самсон Иванович, пробежав рядом, плюхнулся в воду. Вынырнул, долго отфыркивался и кряхтел, по-бабьи обхватив руками плечи. Очевидно, вода была холодная.

— Зачем?… — Кузьма сморщился точно от зубной боли. — Забыл ты сухари на заимке, Свечин. Вот я и иду на промысел. — И Самсон Иванович погрузился в воду, ставшую мутной от взбаламученного ила.

«Черт с ними, сухарями! Так бы поели. Купаться-то здесь зачем?» — сердито думал Кузьма.

«Дела нет ему до красоты, — с горечью размышлял Свечин, отойдя от берега и устроившись в тени похожего на пальму дерева. — А может, он просто привык? «Обыкновенные лотосы»…

Не хотелось бы мне заиметь такую привычку и в шестьдесят лет. А Самсону Ивановичу всего-то сорок пять».

Подумал, кстати, Кузьма и о том, что долгое пребывание на одном месте, в одном районе, привычка к людям и обстановке неизменно притупляют восприятие. Так, живя в городе, словно перестаешь слышать шум машин, а тишину начинаешь ощущать как нарушение обычного, заведенного порядка. Засиживаться в этих краях не входило в расчеты Свечина. Работу инспектора уголовного розыска в глубинке он считал своего рода стажировкой для своей будущей деятельности.

Прислонившись спиной к гладкому стволу, Кузьма прикрыл глаза. Вернулась усталость, боль в висках. Теперь она казалась даже сильнее, чем прежде. До слуха долетело фырканье и бульканье купавшегося Самсона Ивановича. Потом кряхтение и трубное сморкание, чавкание ила под ногами участкового. Протопопов вышел на берег. Открыв глаза, Кузьма увидел его тело: поджарое, без единого грамма лишнего веса, хорошо тренированное.

Одевшись, Протопопов вернулся к берегу и поднял из травы целый пук вырванных с корнями лотосов.

«Вот так», — горько усмехнулся про себя Кузьма. Вздохнув, он лег ничком. Не хотелось смотреть ни на заводь, ни на своего спутника.

Голос Самсона Ивановича послышался как бы издалека:

— Сварим корневища. Отлично вместо хлеба сойдут.

Свечин не ответил. Незаметно для себя он словно провалился в сон. Привиделась какая-то ерунда: по Нилу плыли белые крокодилы и пожирали лотосы — яркие, пунцовые, будто канны на городских клумбах. По берегам Нила почему-то стояли пирамиды, а меж ними сфинкс с разбитой мордой мопса оглушительно хохотал, выл.

Вскочив, Кузьма и наяву продолжал слышать вой и треск. Вихрь едва не сбил его с ног. Наконец он понял, что над поляной завис вертолет. Кто-то распахнул дверцу, выбросил веревочный трап, знаками приказал им подняться на борт. В оглушительном треске и урагане от винта Свечин и Протопопов забрались по веревочной лестнице в кабину. Там, к изумлению Свечина, их встретил следователь районной прокуратуры Остап Павлович Твердоступ. Вместо приветствия следователь потрепал их обоих по плечам. Затем он уселся рядом с Самсоном Ивановичем и стал что-то кричать тому на ухо. Кузьма ничего не мог разобрать, хотя и сидел рядом.

По виду Самсона Ивановича он догадался, что стряслось нечто чрезвычайное. Резче обозначились морщины на лице участкового, словно свитом из канатов. Подождав, пока Твердоступ закончит разговор с Самсоном Ивановичем, Кузьма дотронулся до плеча следователя. Тот наклонился к Свечину:

— Нашли труп… У Радужного…

— Убийство? — спросил Кузьма.

— Похоже на несчастный случай. Надо разобраться, — неохотно ответил Твердоступ.

Они летели минут тридцать. Потом машина зависла. В иллюминатор виделись красные скалы, похожие на столбы. Из кабины пилотов вышел плотный человек в кожаной куртке и, открыв дверь, выбросил трап. Твердоступ знаками показал: надо выходить. Ураган от винта мотал веревочную лестницу из стороны в сторону, и приходилось подолгу ловить ногой очередную ступеньку. Свечин спустился первым и сразу же отбежал в сторону. Потом добрались до земли Самсон Иванович и следователь прокуратуры. Вертолет боком отлетел на другой берег реки и сел на длинной косе.

Грохот мотора стих, но в воздухе продолжал слышаться мощный непрерывный гул. Кузьма не понял сначала, откуда он доносится. Взглянув вверх по реке, увидел зеленый, блистающий занавес водопада. Отсюда, издали, занавес казался неподвижным, замершим. И не было видно места, куда обрушивалась лавина. Его загораживали камни. Седыми, будто кисейными, клубами поднималась водяная пыль, и время от времени в ней разгоралась яркая радуга. Она вспыхивала неожиданно, словно кто-то зажигал ее то в глубине ущелья, то над водопадом, и так же быстро пропадала.

Скалы стояли около водопада полукольцом — высокие ржавые столбы с широкой полосой осыпей у подножия.

«Страховидное местечко… — подумал Кузьма. — Каменная мышеловка!.. Надо быть либо совсем неопытным человеком, либо отлично знать этот лабиринт».

Самсон Иванович, стоявший рядом с Кузьмой, тоже глядел на Чертовы скалы, словно увидел их впервые.

— Труп мы оставили на месте, — сказал подошедший вперевалку Твердоступ. — Вы, Самсон Иванович, хорошо знаете погибшего Дзюбу. Нам непонятно, зачем ему понадобилось забираться в эту ловушку.

Из нагромождения камней, перепрыгивая с обломка на обломок, вышел Степан Евдокимович. Кивнув в его сторону, Остап Павлович сказал:

— Не обрати он внимания на слова Крутова, вряд ли бы мы скоро узнали о гибели Дзюбы. Экспертиза теперь еще может более или менее правильно определить причины, повлекшие за собой смерть. А у вас неплохие помощники. Действовали, как надо.

— Дзюбу опознал он? — спросил Протопопов.

— Еще бы мне Петра Тарасовича не знать, — ответил Степан Евдокимович. — Только первым руку его в камнях Илья Ильич увидел. За ним — Леонид. А потом уж я.

— А где же…

— Илья Ильич с Леонидом? Внизу, у реки. Получилось же так! Сын отца опознавать приехал… Тяжко ему… Все-таки отец…

— Котомка Дзюбы цела? — обратился к следователю Самсон Иванович.

Твердоступ кивнул:

— В ней двенадцать корней женьшеня. Отличные экземпляры.

— Жаль, что вы развязали котомку, — раздумчиво проговорил Самсон Иванович.

— Сначала ее сфотографировали, — быстро вставил начальник «аэропорта», увлекшийся расследованием.

Кузьму несколько удивило, с каким уважением Твердоступ относится к замечаниям Самсона Ивановича.

— Спасибо за помощь, товарищ Шматов, — сказал следователь.

Сообразив, что он слишком навязчив, Степан Евдокимович несколько обиженно пожал плечами и отошел.

— У меня такое ощущение, что произошел несчастный случай, — продолжал Твердоступ. — Пока я так думаю.

— Возможно. Карабин здесь… Котомка цела…

— Интересно и другое, Самсон Иванович, — сказал Твердоступ. — Вы, товарищ Свечин, тоже обратите внимание: котомка была завязана и находилась у костра. Она, очевидно, просто осталась лежать у костра, когда потерпевший почему-то вскочил и побежал в скалы.

— Вскочил? — переспросил Кузьма. — Почему вы так думаете?

— Вы сейчас увидите — у него пепел на шнуровке олочи, на голени.

И они вчетвером направились к скалам, в лабиринте которых находился труп.

Прыгать с обломка на обломок оказалось делом нелегким и небезопасным.

— Иди за мной! — бросил Самсон Иванович, поравнявшись со Свечиным. — Здесь торопиться — не доблесть.

Послушался Кузьма безоговорочно: теперь он до конца осознал смысл фразы следователя: «Непонятно, зачем ему понадобилось забираться в эту ловушку».

За поворотом у подножия столба, в осыпи, они увидели обезображенный камнепадом труп.

Эксперт то и дело ослепляюще вспыхивал блицем, чертыхаясь, спотыкался о камни, отыскивая нужные точки для съемки. Молоденькая невысокая докторша стояла поодаль.

— Вот так он и лежал, — проговорил Остап Павлович. — Видимо, обвал настиг его на бегу. А вы как думаете?

— Похоже, — согласился Самсон Иванович. — Карабин валялся от него метрах в двадцати?

— Не больше. Получается так: он выстрелил и опрометью бросился в расселину, на верную гибель. Обвал ведь мог возникнуть от звука выстрела, — сказал Твердоступ.

Обернувшись, Свечин с сомнением осмотрел путь, который пришлось преодолеть Дзюбе после предполагаемого выстрела, и сказал:

— Мы сюда добирались секунд двадцать… Камни обвала рухнули бы раньше…

— Резонно… — заметил Твердоступ. — Но ведь он бежал.

Бежал опрометью, не разбирая дороги. Бежал от костра. Смотрите…

Кузьма пригляделся. На правой ноге Дзюбы трава, вылезшая из задника олочи, обгорела. Прожжен был и суконный чулок. И что самое важное — на закраинах прожженной дырки, небольшой, с пятикопеечную монету, сохранился пепел.

— Сукно еще некоторое время тлело уже после того, как обвал обрушился и придавил его, — сказал Свечин.

— И я так считаю, — кивнул следователь прокуратуры и обратился к Самсону Ивановичу. — А вы?

— Может, и так…

— Что же вас смущает, Самсон Иванович?

— Зачем ему было бежать опрометью в эту ловушку? Стрелять… Ведь он, наверное, стрелял.

— Да, — кивнул Твердоступ, — вот гильза. Ее нашли в двух метрах от валявшегося карабина. Вот план, Самсон Иванович. Здесь все обозначено. Это-то меня и интересует. Вы же очень хорошо знали Дзюбу. Его характер, привычки. Что, к примеру, могло заставить Дзюбу побежать в расселину, несмотря на риск?

— Легкая добыча…

— Интересно. Если так, то можно предположить — дело происходило днем, Дзюба находился у костра. И увидел… легкую добычу.

— В скалах козы, случается, бродят. Их тут много, — заметил Самсон Иванович, — И потом… Науку тайги ни за месяцы, ни за годы до конца не постигнешь. Тут как бывает? Уж, казалось бы, какой опытный таежник-суперохотник. А вдруг на склоне дней такое отчубучит — диву даешься! Мало — сам пострадает, а еще товарищей подведет.

— Он мог испугаться кого-то или чего-то, — заметил Свечин.

Самсон Иванович покачал головой:

— Дзюба? Испугался? Никогда не поверю! К тому же он был вооружен. Чего же бояться?

— Значит, легкая добыча, — констатировал Твердоступ.

— Не вижу ничего другого, — твердо заявил Самсон Иванович.

— Что ж… Если вскрытие и экспертиза не дадут ничего нового… Прекратим дело.

— Пойду в скалы, посмотрю, нет ли там этой легкой добычи, — сказал Самсон Иванович.

— Да, да, — согласился Твердоступ. — И потом… Ни ниже водопада, ни выше его нет лодки.

— Все-таки жаль, Остап Павлович, что вы не захватили нас с собой сразу, — попенял Протопопов.

— Честно: боялся, что общественники набедокурят… — несколько смущенно улыбнулся следователь прокуратуры. — Вы, товарищ Свечин, займитесь осмотром костра и пути от него до расселины.

— Я думаю, товарищ Твердоступ, мне лучше держаться с Самсоном Ивановичем, — пересилив себя, проговорил Кузьма. — Хоть я и год здесь… Но дела вел в райцентре. По-настоящему в тайге впервые. Могу упустить важное.

Часа полтора они лазали в скалах по гибельным каменистым осыпям, рискуя сломать себе если не шею, то ногу или руку наверняка. Но не зря.

Они отыскали полуразложившуюся, полурастащенную зверями и воронами тушу козла. Протопопов обрадовался находке:

— Вот и «легкая добыча»! Дзюба мог только ранить козла. Тот и ушел, да под камнепад попал.

Потом стали осматривать костер и местность вокруг него.

Кострище, у которого лежала котомка Дзюбы, находилось в глубине поляны, далеко от обрыва, где гудел водопад.

— Здесь, как правило, местные останавливаются, — сказал Самсон Иванович. — Ты записывай по ходу, быстрее будет. Кострище старое. Ему уже сколько лет… А вот полено отброшено.

— Ну и что? Головня, может.

— Еловое полено. Такое таежник в костер не положит.

Стреляет еловое полено угольками. Недолго и одежду прожечь.

— И у Дзюбы есть прожог, — напомнил Кузьма.

— Да, но полено то зачем ему было класть в костер? Чтоб выкинуть? Нет, тут новичок был. С кем-то из опытных. Должен здесь был быть новичок. Ага… Банка из-под консервов знакомая. Вот упрямица!

— Кто? Вы о ком, Самсон Иванович?

— О Наташке. О дочке. Она любительница лосося в собственном соку. Обычно рыбных консервов в тайгу не берут. Капризные, портятся. Да и свежей рыбы много. Наловить можно. Может быть, они с напарницей по ошибке сунули в костер еловое полено.

— Еще банки из-под консервов. Две. Мясная тушенка. Семипалатинская. Вымыты дождями начисто.

— Семипалатинская? — переспросил Самсон Иванович.

— Да.

— А открыта как? — Взяв в руки банку, Самсон Иванович принялся рассматривать срез. — Дождь сильный был месяц назад… Срез… Семипалатинские мясные… Их получили метеорологи. Станция здесь неподалеку. Пятьдесят километров. Нож, которым консервы эти открывали, не самодельный, заводской.

Старый. Из отличной стали.

— Вы знаете, чей это нож?

— Да. Телегинский. Метеоролога Телегина. «Шварцмессер».

— Немецкий? — Кузьма так и подался «перед. — В переводе — «Черный нож». — Уральский. В войну уральцы послали на фронт танковую бригаду. На свои деньги полностью укомплектовали, экипировали часть. В комплект входил и нож в черном кожаном футляре. Нашим, уральским, золингеновский знаменитый как палку строгать можно было… Сталь под стать ребятам-танкистам. Их фрицы пуще огня боялись. А за ножи — не было таких в других частях — фашисты и прозвали бригаду «Шварцмессер»… Охотникам нашим все больше кузнец Семен делает. Тоже отличные ножи. Из рессорной стали…

Самсон Иванович присел около банок, стал присматриваться к характерам срезов.

— Одну банку открывал Телегин. Сам. А вот вторую кто-то другой. Телегин, тот воткнул нож, повернул банку — и готово!

А второй пилил. И нож другой. Да и банка не так сильно поржавела, как первая.

Свечин, который записывал в блокнот замечания Протопопова, покусал кончик карандаша:

— Может, первая с прошлого года осталась?

— Нет. Поздней осенью я на всякий случай чищу поляну.

Чтобы не путаться. А зимой охотники консервов с собой не берут. Эти баночки для меня, что карточки визитные. Пришел человек в Спас — назвался, отметился. Я о снаряжении расспрошу, об экипировке… Потом уж тут для меня секретов нет; был тот-то. А вот эта банка… Консервы одни и те же… — Самсон Иванович сравнил выдавленные на крышках цифры и буквы — индекс выпуска… Кто ж ее открывал? Кто тут был?

— Может, этот Крутов? Который тревогу поднял.

— Сомнительно… Крутов из другого района, из другой организации… И чтоб сошелся номер партии, время выпуска…

— Да… Но ведь и в реку пустую тару бросают.

— Редко. Почти никогда… Все успел записать?

— Все.

У трех других кострищ в разных концах поляны ничего существенного обнаружено не было.

— Самсон Иванович, где может быть лодка Дзюбы? — спросил Твердоступ.

— Где ж ей быть? Выше порога. Вот если не будет… — Протопопов поднял палец. — То Дзюбу кто-то сюда привез.

Лодка действительно оказалась за порогом. Она была вытащена высоко в тальник.

— Мог ли Дзюба один вытащить лодку так высоко? — спросил Остап Павлович.

— Дзюба мог, — не задумываясь, ответил участковый.

В лодке были шест и мотор, покрытый брезентом. Все в полной сохранности.

— Экспертизу у нас в больнице будете проводить? — поинтересовался Протопопов. — Тогда уж Матвея Петровича пригласите.

— Само собой, — кивнул Твердоступ. — Сдается мне, что результат будет один — установим одновременность смерти Дзюбы, погибшего под обвалом, и козла, которого он ранил.

— Вроде так… — согласился Протопопов. — Коли корешки в котомке целы.

— Вы знаете, где его дружки корнюют?

Самсон Иванович кивнул:

— Не вовремя он ушел из бригады…

— Заболел… Простыл… — предположил Твердоступ.

— Петр Тарасович?!

— Хоть бы и так. Что, Петр Тарасович слово заветное знал?

— Знал: «женьшень». Таких стариков, как он, ничем не проймешь. Корешки их не только кормят. Они и себе их оставляют. Пользуются.

— И не только государству сдают, но и поторговывают, — в тон Самсону Ивановичу протянул Твердоступ.

— Лицензий на женьшень нет. Корень — не шкурка, клейма на нем не поставишь.

— Вы сказали, — спросил Остап Павлович, — что Дзюба не вовремя ушел из бригады. Как это — не вовремя?

— Сезон в разгаре, середина августа. Если ушел, то или на самом деле совсем лихо ему стало, или, может, подфартило. Скорее всего, последнее. Корень хороший, крупный нашел. Граммов на сто пятьдесят. С таким бродить в тайге опасно.

— Опасно? — спросил Кузьма.

— Для корня. Подпоить, подмочить то есть, можно. Поломать. Половина цены долой. И только. Да… Однако и заболеть мог… Матвей Петрович, помнится, говорил, что печень у Дзюбы шалит. А как ему не верить? Звание заслуженного врача республики ему присвоили небось не только за то, что он безвыездно сорок лет на одном месте проработал. Матвей Петрович — врач замечательный… И научную работу ведет. Говори

ли, что вот-вот доктором наук станет.

— Есть у меня предложение, Самсон Иванович, — сказал следователь. — А не пойти ли вам с инспектором Свечиным к корневщикам? К Храброву и Калиткину…

— Как же… как же… Если что… И если запираться начнут, то как расскажу о Дзюбе… Одно им останется… Либо корни потерять, либо правду сказать. Тем более что намерений-то их мы не знаем — как они хотели корнями распорядиться.

Можно и к ботаникам добраться, и на метеостанцию… Ангирчи увидеть можно.

— Заманчиво… Старик Ангирчи очень наблюдательный, — произнес Твердоступ. — А корешки в котомке вы, Самсон Иванович, посмотрите. И оформим их актом.

— Как же… Как же…

Подойдя к котомке Дзюбы, Самсон Иванович поднял ее за лямки, словно взвесил. Потом стал доставать из нее Лубянки — конверты, сделанные из дубодерины. Сверху они были аккуратно перевязаны лыком, чтоб не раскрылись ненароком. Двенадцать лубянок. Самая большая со сложенную вчетверо газету. В каждом конверте лежал закутанный мхом корень, чем-то похожий на крохотного воскового человечка: один напоминал стоящего на посту солдата, другой выглядел, как моряк на палубе штормующего судна, третий будто заложил ногу за ногу, четвертый — танцевал…

Самсон Иванович осторожно брал корни и взвешивал по одному на аптекарских весах, взятых из котомки Дзюбы… Весы — часть экипировки искателя женьшеня, как и костяные палочки, которыми выкапывают корень.

— Не так уж и велика добыча… — сказал Самсон Иванович, закончив взвешивание. — Из-за такой не стоило торопиться в Заготконтору. Явно не стоило. Дзюбу заставило выйти из тайги что-то другое.

Перед тем как отплыть к искателям женьшеня, Самсон Иванович сказал следователю:

–. Выясним, пропало ли что из котомки, и тут же дадим вам знать Лодку корневщикам оставим — ихняя. Ну а нас, как договорились, вертолетом вывезете. Погода вроде не должна подвести..

— К тому времени и у нас многое станет ясным. А вы, товарищ Свечин, рацию берегите, — улыбнулся Твердоступ стройному лейтенанту, на котором новехонькая форма сидела, словно на магазинном манекене — не обмялась, но и не приладилась.

Кузьма ответил весело, с задором:

— Как зеницу ока!

Движок заработал сразу. Плоскодонка резво отошла от берега.

По-осеннему радужные берега, поднимавшиеся вверх от синей реки, выглядели равнодушными, безжизненными.

Разговаривать с Самсоном Ивановичем, сидевшим на корме у гремящего мотора, было невозможно.

Следователь прокуратуры и Самсон Иванович, должно быть, правы: с Дзюбой произошел несчастный случай. Позарился старый на «легкую» добычу — козла. Выстрелил в него, а тут обвал. Не всегда он начинается лавиной: пока-то камушек по камушку ударит. А Дзюба кинулся в расселину сразу. Вот и угодил в самое пекло. Их же поездка — необходимая формальность, без которой дела не прекратишь.

Но для него лично поездка значит много — у Самсона Ивановича есть чему поучиться. Недаром же он больше двадцати лет проработал в тайге!

Солнце оказывалось то справа от Кузьмы, то слева, то било в глаза, то грело затылок. Высота берегов и гор, вздымавшихся по сторонам, менялась, и Кузьма потерял ориентировку и даже чувство времени, а когда взглянул на часы, понял: плывут они уже шесть часов с лишним.

Самсон Иванович размышлял о своем и по-своему. В глубине души ему как-то не верилось, будто все происшедшее с Дзюбой — несчастный случай. Петр Тарасович был человеком осторожным, осмотрительным.

Похоже, есть сомнения и у следователя, но ощущение — это еще не доказательство.

«Легкая добыча»? Может быть. Плюс ошибка от самоуверенности. Может, может быть.

Они пристали к берегу, когда солнце скрылось за горный хребет. Самсон Иванович достал из котомки моток серебристой нейлоновой лески, из-под подкладки фуражки — крючок и велел Кузьме наловить рыбы на перекате, уху сварить.

— А я пока к Ангирчи схожу.

— Он живет неподалеку? — поинтересовался Свечин.

— Пантовал здесь. Панты теперь сушит. Ждет охоту на реву. А живет… Вся тайга его дом. Он вроде шатуна. С чудинкой человек. Вон его бат в кустах стоит, припрятан.

— Какой бат?

— Лодка большая, долбленная из целого тополя.

— А… — протянул Кузьма, недовольный собой, что не заметил укрытой в прибрежных кустах длинной лодки.

— Посмотри, Кузьма, спички у тебя не подмокли?

— Сухие. Жаль, лопатки нет.

— Зачем тебе?

— Червей накопать. На наживку.

— Мух налови. Шмелей.

— У реки их нет.

— Вон около бата должны быть.

— Откуда они там? — хмыкнул Кузьма.

— Мясо там спрятано. Не за одним же изюбром пришел сюда Ангирчи. Накоптил, поди. И для себя, и на продажу, чтобы припасы на зиму купить. Да леску не режь!

— На одну удочку ловить?

— Хватит, — улыбнулся участковый. — Я скоро. Чуешь, дымком попахивает?

— Нет, — признался Кузьма.

Самсон Иванович ничего не сказал и пошел по галечнику к береговым зарослям, высокий, сутуловатый. Камни под его ногами не скрипели, не постукивали. Вздохнув, Свечин тоже двинулся к зарослям — срезать удилище. Справив снасть, Кузьма с превеликим трудом поймал пяток мух и вышел к перекату. Приглядевшись к прозрачной воде, увидел стоящих против течения рыбин. Сначала одну, потом еще и еще… Различить их на фоне пестрого галечного дна было не так-то просто: веселого цвета, радужный плавник как бы рассекал рыбу надвое. Серо-зеленый хребет и пятнисто-желтая голова довершали мимикрический наряд.

Прочно нацепив на крючок одну из пяти так трудно доставшихся ему мух, Свечин закинул леску. Муха коснулась воды у самого уреза, но стремительное течение подхватило ее и понесло на быстрину, туда, где стояли рыбы. Забрасывая удочку, Кузьма потерял добычу из виду и теперь старался угадать, увидят ли рыбы наживку.

И вдруг меж витых струй выскочила серебристая с радужным отливом рыбина и, описав короткую дугу, исчезла. Леска тут же натянулась, и удилище едва не выскользнуло из рук Кузьмы. Свечин дернул. Рыбина вновь выскользнула из витых струй переката, будто только для того, чтобы глянуть на Кузьму крупным ошалелым глазом, и скрылась. Свечин, вываживая, попятился.

Наконец у берега показалась крупная пятнистая голова. Рыба остервенело билась на гальке, пока Кузьма не исхитрился оглушить ее ударом камня.

Так он поймал еще три рыбины. В меру своего умения Кузьма выпотрошил, почистил их, поставил варить уху.

Хотя солнце давно уже закатилось за сопки, темнело исподволь. Небо меркло медленно. Долина реки выглядела светлой полосой.

Сообразив, что уху надо чем-нибудь заправить, Кузьма полез в котомку Самсона Ивановича за пшеном и наткнулся на перевязанный бечевкой конверт из тополиной коры. Свечин пощупал его, подавил, понюхал. Кора была свежая, лежало в ней что-то упругое, пахло деревом и еще чем-то странным. Из лубяного конверта торчала лохматушка мха, а на ней светилось что-то пестрое, сухое, похожее на крылышко мотылька.

«Откуда это?» Кузьма был готов поручиться, что еще вчера тополиного конверта в котомке не было. Ведь он укладывал продукты, да еще забыл сухари,

Уха получилась на славу, как считал Кузьма, только в юшке оказалось много чешуи, и приходилось то и дело отплевываться. Похвалили уху и участковый с Антирчи. Когда тот вместе с Самсоном Ивановичем вышел из кустов, Свечин поначалу принял его за мальчишку-подростка. Низенький, сухонький, со сморщенным, как печеное яблоко, лицом, старичонка протянул Свечину руку лодочкой и все время улыбался.

Видимо, по дороге участковый неуспел, а вероятнее всего, и не стал говорить с Ангирчи. После ужина, прошедшего в торжественном молчании, старичонка облизал ложку, сунул ее за онучу и сказал:

— Вверх идете…

— К корневщикам, — кивнул Самсон Иванович.

Ангирчи тоже покивал головой:

— Очень Дзюба вниз торопился. Я махал ему, чай пить звал. Не остановился.

— Ночевать пришлось бы ему здесь. Не успел бы к Радужному до темноты.

— Зачем не успел? Рано-рано шел. Солнце над сопками не поднялось. Только свет был. Значит, ночью шел. Луна, как теперь, наполовину была. На рожденья, однако.

— Вы не будете возражать, если я запишу разговор? — спросил Свечин. — На пленку.

— Пиши, начальник. На что хошь пиши.

Прихватив свой рюкзак, Свечин сел позади Ангирчи и Самсона Ивановича и включил магнитофон. Это была его гордость — сам собрал: портативный, на транзисторах. В таких условиях вещь незаменимая. И, кроме магнитофона-самоделки, есть у него оружие и посерьезнее. Но о нем не знают ни следователь, ни Протопопов.

Свечин задал Ангирчи, несколько вопросов, заставив его повторить сказанное. Ведь старик точно назвал срок, когда Дзюба прошел здесь — две недели назад. И время — утро. Выходит, Дзюба пришел к Радужному в полдень. Но Протопопов вроде бы не обратил внимания на слова Ангирчи. Лишь повторил:

— Торопился, наверное. Болел…

— Нет. Большая котомка был. Много корня вез.

— Много?

— Большой-большой котомка был.

— Вы ошиблись, — сказал Свечин.

— Не-ет. Ноги слаб стал, глаз — нет. Большой котомка!

Много корня. Что с ним? Почему на его лодке пришли?

Самсон Иванович рассказал о гибели Дзюбы и заверил Ангирчи, что в котомке у того корней оказалось немного.

— Хунхуз объявился… — Известие о гибели Дзюбы очень взволновало Ангирчи: он, недвижный до того и, казалось, глухой ко всему, зацокал, покачался из стороны в сторону, будто от внезапной боли. — Его ищи, Самсон.

Кузьма подался к старику:

— Кто такой «хунхуз»?

Но ответил Самсон Иванович:

— Хунхузы — бандиты. Грабили золотодобытчиков, искателей женьшеня. Были такие когда-то.

— Хунхуз Дзюбу убил, — настойчиво сказал Ангирчи.

— Почему «хунхуз» этот все корни не взял? — спросил Свечин.

— Чтобы мы думали, что с Дзюбой произошел несчастный случай, — сказал Самсон Иванович. — Котомка-то полупустая, а Ангирчи утверждает — большая котомка. Только откуда и кто мог знать, когда Дзюба будет у Радужного? Ангирчи, -

обратился участковый к удэгейцу, — ты здесь каждый куст знаешь… Мог Петр Тарасович найти необыкновенный корень?

— Нет, однако, можно сказать. — Старичонка стал смотреть в костер. Лицо его будто окаменело. — Да — тоже можно… Если взял он корень… Корень мог и сорок соболей стоить.

— Откуда ты знаешь про такой корень?

— Мой много знай, мало говори… Посмотреть, однако, надо… своими глазами гляди… — И Ангирчи замолк, будто склеил губы.

Свечин задал ему еще несколько вопросов, но Ангирчи будто и не слышал его.

Кузьма выключил магнитофон, поднялся, взял чайник:

— Я за водой…

Он понял: разговор, собственно, окончен.

Подойдя к воде, Кузьма уловил мягкое, редкое и глухое постукивание. Он долго прислушивался, пока не понял, что это камни под водой бьются друг о дружку. Сильное течение тащит гальку по дну.

Когда огонь взвивался особенно высоко, на быстрых струях речки мелькал пляшущий свет костра. Звезды отражались в воде нервными, дергающимися черточками.

«С норовом старичонка, — думал Кузьма. — Но что-то он знает. Или догадывается? Может быть, подозревает, но не хочет говорить? Да, норовистый старик».

Пока Кузьма был у реки, около костра не обронили ни слова. Подвесив чайник над огнем, Свечин глянул на лица сидящих и поразился их окаменелой похожести. Даже мечущиеся отсветы пламени не оживляли их, как это обычно бывает у костра.

Закипал чайник. Кузьма достал из рюкзака заварку, бросил в бившую ключом воду. Крышка запрыгала, пена фыркнула через край. Не успел Свечин сообразить, чем снять чайник с рогульки, как Ангирчи взялся голой рукой за дужку висящего над огнем чайника и поставил его на землю. Пальцы его были точно железные, в движениях не чувствовалось ни тени торопливости, будто дужка была холодна. Ангирчи спросил:

— Зачем вы его лодку взяли?

— Корневщики на ней вернутся, — ответил Самсон Иванович.

«Ведь сейчас Протопопов фактически сообщил Ангирчи, что они попадут в Спас другим путем, другим способом, — подумал Свечин. — Сообщил, что они уже не встретятся больше с ним, Ангирчи… Зачем старичонке это знать?»

Спать Ангирчи улегся в своем бате. Милиционеры устроились на лапнике у кустов. Проснулся Кузьма от холода и сырости. Едва светало. Река приукрылась туманом.

Вскочив, Свечин принялся пританцовывать и хлопать себя ладонями по плечам. Подойдя к бату, Кузьма увидел, что охотника нет. Забыв о холоде, Свечин заспешил к Протопопову:

— Ангирчи ушел!

— Ему некогда — охота, — спокойно ответил Самсон Иванович, — не надо беспокоиться.

— И все-таки я хотел бы знать, почему же…

— Почему отпустил его?

— Я хочу знать…

— Вы хотели бы поступить опрометчиво? Ангирчи непричастен к этому делу.

Потом они сели в лодку, поплыли вверх по реке. Вечером за ужином Самсон Иванович сказал:

— Отдохнем часа два — и пойдем дальше.

— Ночью? В темноте?

— Луна взойдет после полуночи, — ответил Самсон Иванович. Кузьма внимательно посмотрел на участкового. Свечина не в первый раз поражали решения Самсона Ивановича. Так же удивляло его и собрание книг в библиотеке участкового: полка накопленных годами изданий «Роман-газеты», тома «Истории войны на Тихом океане», военные мемуары, комплекты юридических журналов. Все это не вязалось с представлениями Кузьмы об участковом инспекторе в глубинке, самим обликом Протопопова.

Он, Кузьма, конечно, другой. Он-то должен знать очень многое. Но он, Свечин, и не собирается «завязнуть» на своей должности. И потом он и мысли не допускал, что можно провести сравнение между ним, Кузьмой Семеновичем Свечиным, и Протопоповым.

А Самсон Иванович глядел в огонь костра, слишком жаркий и слишком желтый. Понимал — быть завтра грозе, и радовался, что будет гроза, а не пойдет нудный обложной дождь. Поэтому он и решил идти ночью, когда взойдет ущербная, но еще довольно яркая луна. Размышлял Самсон Иванович и о Свечине. Он жалел Кузьму. Он не раз встречал молодых парней, которые, приобретая знания, считают, что проценты от этих знаний прежде всего ложатся ступеньками карьеры, их жизненного успеха.

И можно ли вот так, как Кузьма, мерить жизненный успех, счастье в жизни метрами и сантиметрами служебной лестницы? И потому: где она, мера человеческих способностей? Сам-то человек что Микула Селянинович — кажется ему похвальба правдой… И на чем старухе рыбачке следовало остановиться? На новом корыте, избе, на боярских, на царских хоромах? А? Ведь никто не знает, где предел возможностей его «золотой рыбки» — таланта.

В какой-то книжке, за давностью уже и забыл какой, он читал мудреную и мудрую притчу, как один человек задал дьяволу вопрос: «Кто самый великий полководец на земле во все времена?» А дьявол показал на холодного сапожника, что сидел на углу улицы: «Вот он — самый великий полководец во все времена. Только он не знает об этом».

«Ну а ты? — спросил сам себя Протопопов. — Участковый. Неплохой, если верить начальству, и будь доволен». — Самсон Иванович-Протопопов перевел взгляд с играющего пламени костра на Свечина. Очевидно, Кузьма уже несколько раз обращался к нему и теперь дотронулся до его плеча, чтоб вывести из задумчивости.

— Самсон Иванович, что за конверт из коры у вас в рюкзаке?

— Лубянка. В ней корешок женьшеня.

— Откуда?

— Из котомки Дзюбы. Совсем крошечный корешок. Года два. Не принято такие брать.

— Разве не всякий вырывают?

— Умный корневщик — не подряд. У умных корневщиков свои плантации есть. По десять, по двадцать лет ждут, пока подрастет женьшень. Найдут вот такой, к примеру, корень. Крошечный. Выкопают его, пересадят в тайное место. Ухаживают. Узнают — кто выкопал, могут и убить за такое…

Кузьма подивился спокойствию, с которым участковый проговорил эти слова, спросил:

— И не грабят их плантации?

— Свой, кто наткнется случайно, — не тронет. По свежим затескам на деревьях увидит — небесхозная плантация. По посадке корней увидит, по уходу. Не возьмет. Да и хозяин бывает неподалеку. Плантация, что огород — завел, так и

кормишься с нее. Уж не корни, семена подсаживают.

— Вы знаете таких кладовладельцев? Да и сколько стоит, ну, средняя пчантация? — с интересом спросил Свечин.

— Ни их жены, ни дети не знают, где плантации. Редко когда сыновей посвящают в тайну. Перед кончиной обычно, или уж ноги таскать не станет корневщик. А случись что с хозяином, все в тайге в тайне останется. — Искоса взглянув на Кузьму, Самсон Иванович усмехнулся. — А стоимость… И до десятков тысяч может дойти. Сколько корней смотря, какой возраст… Бывало, натыкались на старые плантации. Фартило… Не при мне, стороной слышал. Оценивали такие плантации в самородок золота с конскую голову величиной.

— Но ведь, Самсон Иванович, иметь плантацию — государственное преступление! — воскликнул Кузьма. — Существует закон, по которому…

— Да Статья сто шестьдесят семь Уголовного кодекса. Но в ней ничего не говорится о женьшене, хотя он дороже золота, металлов и кое-каких камней. «Нарушение отдельными гражданами правил… сдачи государству добытого ими из недр земли золота или других драгоценных металлов или драгоценных камней…» Не относится женьшень и к кладам. Так-то! Ни кто, кроме самого корневщика, не знает, сколько он нашел, сколько сдал государству, сколько себе оставил. И сколько на сторону за хорошие деньги сбыл.

— Не представляю! — нервно передернул плечами Кузьма. — Корешок травы — и такая ценность! Десятки тысяч рублей!..

— Молоды… — проговорил Самсон Иванович. — Молоды! Вот Владимир Клавдиевич…

— Кто?

— Арсеньев. «Дерсу Узала» читали?

— А… Читал.

— Так он писал, что на строительстве железной дороги был найден корень в шестьсот граммов! Редчайший из редких. Его тогда за границу за десять тысяч золотом продали. Это, считай, тысяча соболей. И не в деньгах дело… Когда старость да болезни корежить начнут — никаких денег человек не пожалеет.

— Что ж, он от смерти спасает? Женьшень?

— Как считать… — протянул Самсон Иванович. — Прошлой зимой запоролся я в промоину. По грудь вымок. Дело уж затемно было. До заимки — километров восемнадцать. А мороз. Только к утру до тепла добрался. И хоть бы чихнул.

— Женьшень принимали?

— С осени.

— Случай… — Кузьма даже рукой махнул.

— Больно много случаев… Пора вам… — нахмурившись, бросил Самсон Иванович и добавил, будто про себя: — Такой корень, про который Ангирчи говорил, должен граммов четыреста с гаком весить. Это уже государственная ценность. Таежная реликвия. В музеях таких нет. Слышал я о находке в четыреста граммов. Но если Ангирчи угадал, то Дзюба нашел побольше.

Взяв котелок, чтобы пойти за водой и залить костер, Свечин сказал: — Кто же такой корень купит?

— Государство.

— Я не про то

— А-а… Покупают же «Волги» для удовольствия. А корешок может лет десять жизни подарить. Кто с умом его принимает. Молод ты, здоров. Вот и не веришь.

— Тренировка, — ответил Кузьма и пошел к реке.

Вернувшись, Свечин залил костер, но Самсон Иванович не торопился с отправлением в ночное плавание.

Быстро взошел большой тусклый серп луны. Но, постепенно поднявшись, он делался серебристее, ярче. Стали различимы отдельные кусты, а легкая туманная дымка, пологом проступившая над рекой, еще сильнее рассеивала свет.

Мотор застучал раскатисто и басовито. Ясно зашелестела вода, расталкиваемая тупым носом плоскодонки. Протопопов повел лодку не быстро, но уверенно. Он хорошо знал стрежень реки. В блеклом, неверном свете он без особого труда находил дневные ориентиры.

Долина реки быстро сузилась. Берега взмыли вверх. Если бы не туманная дымка, рассеивавшая свет, то в ущелье, где по-медвежьи урчала вода, было бы совсем темно.

Подавшись вперед, крепко сжав рулевую ручку мотора, Самсон Иванович взглядом и на слух прощупывал реку перед собой.

Потом, к заре уже, берега расступились. Протопопов зажал ручку мотора под мышкой, набил трубочку, закурил.

Устроившись около средней банки, Кузьма спал.

Не мог предполагать тогда Самсон Иванович, что два дня спустя он и Свечин будут едва ли не ползком искать на здешних берегах следы, смытые ливнем.

* * *

Леонид сказал неожиданно и резко:

— Хватит спорить! Чего тут торговаться. Не бросать же лодку здесь. Давайте я спущусь в Спас на лодке…

Твердоступ, Илья Ильич и начальник «аэропорта» переглянулись и почувствовали себя неловко. Настало время отлета, но все еще не было ясно, кто отправится на вертолете, а кто погонит лодку.

— Я серьезно. Доберусь за двое суток до Спаса, — повторил Леонид.

— Гм… Гм… Нехорошо получается.

Остап Павлович подумал, что у Леонида, наверно, обостренное чувство товарищества. Это, конечно, очень хорошо, но Леониду следовало подумать и о своей матери, на которую так внезапно обрушится удар, а рядом не окажется самого родного и близкого человека — сына… И в то же время Степану Шматову надо как можно скорее попасть в Спас — дела. И у Ильи Ильича — тоже.

— Гм… Остап Павлович, — откашлявшись, сказал председатель сельсовета, — дайте листок бумаги. Без справки его ведь не похоронят. И печать со мной…

Степан Евдокимович, горячившийся почему-то больше других, отошел в сторонку.

Махнув рукой, Леонид поморщился, промолвил безразлично: — Как хотите… Мне все равно. По реке погнал лодку Илья Ильич. В Спасе Остап Павлович передал в райотдел внутренних дел, что сигнал Крутова подтвердился, обнаружен труп, и просьбу: выяснить личность этого Крутова, поскольку нужно уточнить обстоятельства, при которых он обратил внимание на то, что у Радужного «смердит».

Ни гостиницы, ни Дома приезжих в селе не было, и Твердоступ по приглашению Антонины Александровны остановился у Протопоповых. Остап Павлович попросил Шматова дать ему список фамилий пассажиров, улетавших из Спаса в последний месяц. Их было немного — всего восемь человек. Твердоступ встретился с ними и поинтересовался целями их отъезда, их отношением к Дзюбе. Второе получалось как бы ненароком. Гибель Дзюбы в Чертовых скалах жители Спаса восприняли так же, как и Самсон Иванович; считали, что погнался Петро Тарасович за легкой добычей. Это никем не оспаривалось. Говоря о Дзюбе, люди даже слово «деньги» употребляли на его манер: «гроши».

— Гроши он любил…

— Где пахнет грошем, тут Дзюбу понукать не надо…

— Он всякий грош до «копицы», до кучи, нес…

— Он все больше по договорам: охота, женьшень, панты, бархат…

— Только на себя мужик надеялся…

— Сбочь от людей шел…

Часу в одиннадцатом вечера в комнату, где расположился Остап Павлович, пришли доктор, выезжавшая на осмотр места происшествия, и местный врач-нанаец Матвей Петрович. Они закончили вскрытие тела Дзюбы.

— Никаких свидетельств, — сказала Анна Ивановна, — что смерть Дзюбы произошла от нанесения ему огнестрельных или ножевых ранений. Однако у Матвея Петровича есть кое-какие сомнения…

— Вы это отметили в заключении? — спросил Твердоступ.

— Да.

— В чем же дело, по-вашему, Матвей Петрович?

— Сомнения — не доказательство, Остап Павлович… — начал доктор. — Тем более состояние трупа… Я считаю, что нужно провести дополнительно тщательную химическую и гистологическую экспертизу. Но в наших условиях это невозможно.

— Вы, Матвей Петрович, предполагаете, что…

— Отравление.

— А вы, Анна Ивановна?

— Здесь у меня нет твердого мнения, хотя согласна, что гистологическую экспертизу провести совершенно необходимо. Это поможет установить более или менее точно время гибели Дзюбы. А также злополучного козла…

— Да… — ответил Твердоступ, подумав: «Не получается, вы ходит, несчастного случая… Впрочем…»

И Остап Павлович обратился к Матвею Петровичу:

— А что-либо о характере отравления можно сказать?

— Об этом может с уверенностью говорить лишь химик.

— А все-таки? Как вы думаете?

— Характер яда — психотропный, действующий на нервную систему. Но не только на нее. Так сказать, яд с широким спектром действия. Обычно такими ядами являются растительные. Характерные признаки указывают на цикуту.

— Съел случайно что-нибудь? — спросил Твердоступ. Матвей Петрович пожал плечами.

— Что ж… — поднялся следователь, а за ним и врачи. — Благодарю. Отправьте все, что нужно, в крайцентр.

Через несколько дней прилетел инспектор краевого управления внутренних дел Виктор Федорович Андронов. С собой он привез результаты гистологической и химической экспертизы. Предположение Матвея Петровича подтвердилось: до того как Дзюба попал в обвал, его отравили. Точнее — Дзюба выпил спирт, в который подмешали яд — цикутотоксин.

* * *

Розовощекий, улыбчивый Виктор Федорович появился в знакомом ему доме Протопоповых, как показалось Остапу Павловичу, уже привыкшему к глуховатой тишине, чуточку шумливо.

Он «подселился» к Твердоступу. Они знали друг друга еще по тому времени, когда Виктор Федорович только что начал после демобилизации свою работу в милиции участковым и был «соседом» Самсона Ивановича.

Чай пили в своей комнате, чтобы не мешать хозяйке, а главное — обсудить дело. Выводы экспертизы, подтвердившие догадку старого врача Матвея Петровича, многое меняли.

— С Крутовым беседовали? — спросил Остап Павлович.

— Сначала его надо найти, — улыбнулся Андронов.

— В бегах?

— Вроде нет. Он действительно десантник-пожарник. И действительно торопился. Крутов пробыл в тайге около двух недель. Вернувшись, в тот же день оформил отпуск и уехал с женой отдыхать. А вот куда — неизвестно. Говорили, будто отправится — ближний свет! — на Черное море. То ли в Сочи, то ли в Ялту. Писать не обещали. Некому. Ищем…

— Может быть, это ловкий ход? — вздохнул Твердоступ.

Не нравилось ему, очень не нравилось, что люди отправляются в вояж за тысячи километров, не сказав куда.

— Вы ведь, наверное, тоже время не теряли, Остап Павлович?

— Поговорил со многими… О. Дзюбе. Ну и с теми, кто последний месяц выезжал из Спаса. Ничего особенного. Но сам покойный был человеком своеобразным, мягко выражаясь.

— Такого типа не забудешь и через пятнадцать лет. Все греб и греб к себе. Так уж руки у него устроены…

— Но сейчас он мертв…

— Да, и умер он все-таки не от отравления. Он был еще жив, когда на него обрушился камнепад. Вот ведь в чем дело, Остап Павлович. Ранения, полученные Дзюбой, погубили его раньше цикуты. Я побывал перед отъездом у ботаников. Они назвали одно-единственное растение, которое содержит цикутотоксин вех. Он распространен по всей России. От Балтийского до Охотского морей.

— Таежники, бывает, долго сидят без еды, — как бы про себя рассуждал Твердоступ. — Однако если ты едешь по реке, можешь остановиться, чаю попить. В котомке сухари, копченое мясо. Отличное, Виктор Федорович. Выходит, Дзюба спешил. Очень. Гнал во все тяжкие, чтобы успеть куда-то, к кому-то. Куда?…

— Может быть, и не к Радужному. Может быть, в Спас.

— Да… Но он был отравлен. Следовательно, есть отравитель. Почему Дзюба отравлен, и кто его отравил? А пока мы не знаем даже, зачем или почему он спешил.

— Я слышал, — заметил Андронов, — что вехом травились дети и туристы. По недоразумению. Один раз какая-то очень уж дотошная хозяйка обвинила пастуха в том, что он, мол, нарочно загнал ее корову в болото, где вех растет. Но чтоб мало-мальски таежный человек наелся веха — не бывало.

— Может быть, не слышали потому, что люди просто-напросто пропадали в тайге?

— Это бывало, — согласился Андронов. — Но ведь Дзюба почти ничего не ел… Смерть от цикутотоксина наступает и через двадцать-тридцать минут, а случается, что и через несколько дней.

— Но признаки отравления появляются уже через пять-десять минут. Недаром вех зовут еще водяной бешеницей. И все же у нас очень мало фактов. Связь со Свечиным и Протопоповым завтра вечером. Возможно, у них есть новости… А пока я думаю продолжить изучение Дзюбы. В деталях восстановить его образ жизни, привычки, склонности, связи. Необходимо знать не только местных пассажиров вертолета, но и тех, кто в это время уходил в тайгу и где был. Непонятным остается, Виктор Федорович, одно немаловажное обстоятельство. Почему все это произошло у Радужного? Случайность? Роковое, так сказать, стечение обстоятельств? Или заранее обдуманные действия? Отравление, стрельба, обвал…

— Мне думается, Остап Павлович, преступник действовал по наитию. Плана, заранее обдуманного, у него не было. Отсюда и этот ералаш в поступках. Неопытный, импульсивный человек, он метался, пытаясь во что бы то ни стало скрыть следы.

— Может быть… Может быть. И все-таки, почему именно у Радужного?

— Обычное место встречи, — заметил Виктор Федорович.

— Тогда следует предположить, что Дзюба был знаком со своим убийцей. Хорошо знаком! И при чем тогда во всей этой истории козел, которого, надо полагать, убил Дзюба? Ведь экспертиза подтвердила, что корневщик мог убить животное. Их смерть, можно сказать, наступила одновременно. По крайней мере, произошла в один и тот же день.

— По-моему, Остап Павлович, надо ждать вестей от Свечина и Протопопова. Если у Дзюбы были еще корни, кроме тех, что остались в котомке, то будет ясен мотив убийства, отравления. Его ограбили. Но забрали не все, а только часть, что бы запутать следствие.

Утром Виктор Федорович решил познакомиться и поговорить с родными погибшего. «Дзюбина хата» — так все и, сам покойный называли крепостину из бревен в обхват — была, не в пример другим домам, огражденным хилыми плетнями, обнесена дощатым забором. На калитке висела жестяная табличка с надписью масляной краской: «Осторожно! Злая собака». Рядом с калиткой проволочка — очевидно, к звонку. Андронов дернул. Раздалось бряцание бубенца. В подворотне сердито, но без лая фыркнула собака. Потом послышались легкие, будто невесомые, шаги. Постукивали один за другим какие-то запоры. Наконец, дверь открылась.

— Совсем забыла, что хозяин помер. Законопатилась на все задвижки, — вместо приветствия пробормотала худенькая сутулая женщина.

— Вы жена Петра Тарасовича? — спросил Виктор Федорович.

— Вдова уже… — И махнула рукой. — Хозяйка теперь, выходит.

— Разве вы раньше ею не были?

— Отмучилась…

Двор, открывшийся Андронову, был, что называется, вылизан. Видимо, каждая вещь имела свое, только ей предназначенное место. Лишь у калитки валялись дубовые засовы, только что брошенные хозяйкой.

В комнатах не ощущалось беспорядка, какой бывает в доме внезапно и трагически погибшего человека. Лишь зеркало было завешено простыней. Тяжеловатая дорогая мебель выглядела, словно сконфуженной среди светлых, медового цвета, выскобленных стен. Мебели явно не хватало света, чтоб, как говорят, «глядеться».

От сутулости, верно, руки Авдотьи Кирилловны казались очень длинными, а ее привычка смотреть исподлобья, напряженно, будто угадывая мысли собеседника, словно гипнотизировала.

— Большое у вас хозяйство… Как управитесь? Трудно будет.

— Трудно, — неопределенно проговорила Авдотья Кирилловна. — Известно. Две коровы, свиньи, овцы, куры… ульи, сад, огород… А работников всего десять. — И женщина вытянула крупные, узловатые руки с широкими, красными, припухшими пальцами.

— Сын поможет.

— Нет. Уедем с ним в город. Покойник все командовал, командовал. В черном теле держал. Оттого сын и на стройку убежал. Пусть теперь вздохнет. Поживет по-людски.

— Ваш сын дома, Авдотья Кирилловна?

— Нет.

— Он в Спасе?

— Тут.

— Мне бы его повидать хотелось.

— Не девка… Чего его видать? А вот лодку нашу угнали.

— Кто?

— Ваши. Самсон и этот… чистенький. Посмотришь на него — прямо с витрины. Из района который. Следствие ведут. А закон — тайга, прокурор — медведь.

— Я тоже когда-то здесь жил.

— Помню. До города уже дослужились. Начальство… А Самсон тут и зачах. Судьба. Она тенью за человеком ходит.

«Неужели ей всего сорок лет? — с недоумением подумал Андронов. — Так состариться! Дорого же ей досталось хозяйство…»

— Пригонят вашу лодку. Отдадут.

— Калиткин и Храбров? Нет. Скажут, бригадная. Мы, мол, за нее и тем-то и тем-то заплатили.

— Значит, она артельная.

— Петр Тарасович говорил — его. Сам мастерил. Когда ж нам корешки отдадут? — поинтересовалась Авдотья Кирилловна. — Поди, бригадники так поделят, что достанется с гулькин нос.

— У них с Петром Тарасовичем свои расчеты.

— Ясно — не наши.

«Да. Держал ее Дзюба в руках крепко. Тени согласия не терпел. А платье на ней дорогое… Совсем новое, но шила, видно, сама…»

— Баловал вас муж…

Авдотья выпрямилась, будто ее ударили в подбородок, даже сутулость пропала.

— Баловал… — Она подошла к трехстворчатому шифоньеру, распахнула. — Баловал. Вот это двадцать лет назад куплено. А вот — десять висят, по году прибавляйте. А потом отрезы пошли. Все ново, все цело, все лежит. Пять пар туфель я за двадцать лет заработала. Вот. Два костюмчика детских — на шесть и на пятнадцать лет. Все не надевано. Некуда было надевать. Это Петра Тарасовича костюм. Говорил, довоенный.

— Зачем вам все это? — неожиданно сорвалось у Андронова.

— Добро… Нажито. Сыну останется.

— И богат Дзюба?

— Хватит Леониду, чтоб жить не по-нашему. Как мне только во сне снилось.

— Пил Петр Тарасович?

Вдова покосилась на кухонную перегородку, словно и сейчас там мог сидеть хозяин.

— Выпьет стакан самогону, посидит, хлебом занюхает…

Ждет, пока в голову ударит. А потом, что ни подай, трескает. Выпивши, из дому ни на шаг. Никто его в селе никогда не то что пьяным, выпившим не видел.

«Выпьет стакан самогону, посидит, хлебом занюхает. Ждет, пока в голову ударит… — повторял про себя Виктор Федорович. — Самогону… Ведь на спирту настаивают женьшень. Пил ли настойку Дзюба?» И Андронов спросил об этом у вдовы.

— Как же! Такому бугаю еще лет тридцать жить бы да жить. Да дума — за горами, а смерть — за плечами.

— Где же он самогон гнал? Дома?

— У себя на заимке. Тут нельзя — Самсон. И на заимке-то с предосторожностью. Спирт денег больших стоит… «А брюхо добра не помнит», — говорил Петр Тарасович.

— Не болел Дзюба?

— Покатается иной раз с печенью. А так особо не жаловался.

Они вышли из дома. Собака, лежавшая у калитки, понуро поднялась, отошла в сторону.

— А на калитке написано: «Осторожно! Злая собака», — сказал Андронов.

— По хозяину тоскует. Пятый день не жрет. Похоже, сдохнет. Леониду сказать, чтоб к вам зашел? Невесело у нас…

Действительно, выйдя со двора Дзюбы, Виктор Федорович как-то свободнее вдохнул чистый воздух, напоенный и свежестью близкой реки, и ароматами тайги.

«Тяжеленько жилось Авдотье, да, наверное, и Леониду, — подумал он. — А самому Дзюбе? Экий скупой рыцарь двадцатого века. Скупой? Нет, что-то другое. Жене в год по платью, по отрезу. Пять пар туфель. Сыну костюмы «на шесть и на пятнадцать лет». Мебель. «Выпьет стакан самогону. Ждет, пока в голову ударит»… Даже здесь расчет!»

Андронов рассказал следователю прокуратуры о своем посещении вдовы, о привычках и характере Дзюбы.

— Вот и выяснилась весьма существенная деталь, — добавил Виктор Федорович. — Дзюба выпил яд, очевидно, подмешанный в спирт. Но это было чье-то угощение. Вот зафиксированный в протоколе список вещей в котомке. Среди них «фляжка алюминиевая армейского образца. Наполнена жидкостью с запахами самогона и специфическим — женьшеня». Результат химического анализа: «Спирт с большим содержанием сивушных масел — самогон. Настойка корня женьшеня». Вынул же Дзюба из котомки только кружку. Наверное, и еду. Но ее птицы могли растащить… Пил же Дзюба спирт, а не самогон. Таково заключение экспертизы. Спирт!

— А если там никого не было? — Твердоступ прищурил один глаз. — Если отравитель оставил Дзюбе спирт? Тогда все-таки следует предположить, у Дзюбы был тайный сообщник. Доверенный человек. С ним Дзюба, видно, вел дела не один год.

Ливень ударил сразу после полудня, но Самсон Иванович не повернул к берегу. Вымокшие до нитки, уже в сумерках они увидели на яру костер и пристали около отесанного кола, белевшего в полутьме. Он был прочно вбит в расселину каменной стены.

— Может, это не корневщики? — спросил Кузьма.

— Боле некому…

После дождя небо очистилось, а пунцовая заря долго не гасла. Самсон Иванович впотьмах искал тропку наверх, чертыхался, поминал корневщиков недобрым словом за то, что они, заслышав мотор, не спустились навстречу. Наконец они поднялись на яр. Под высокими липами у костра полулежали двое. Над огнем висел парующий котелок. Очевидно, корневщики недавно вернулись и готовили ужин.

— Что не встретили? — молвил Самсон Иванович, выйдя из тени к свету.

Оба корневщика разом обернулись. Было видно, что они ожидали кого угодно, только не участкового. Поднялись, сделали по нескольку шагов навстречу:

— Гость-то, какой! — всплеснул руками заросший по глаза мужичонка и по-бабьи хлопнул себя по бокам. — Да не один! Милости просим!

— Здорово, Терентий, — сказал участковый.

— Соскучился, что ли, Самсон? Чего дома не сидится? — спросил второй корневщик. — Аль запрет какой на корешки вышел?

— Да вот… — Самсон Иванович повел своим длинным носом, — Учуял вкусный запах. Дай, думаю, поужинаем кстати. Решил вот, Серега, к тебе в гости напроситься. А?

— Ангирчи угостил, — улыбнулся конопатый Серега, мужик с редкой клокастой бороденкой. — Еще когда подымались… Добрый человек.

— Чую, чую… — добродушно отозвался участковый. — А это товарищ из района, — кивнув на Кузьму, добавил он.

— Очень… очень… — кланяясь, подскочил к Свечину Терентий, а Серега, кивнув, пробурчал что-то неразборчивое себе под нос и опять улегся у огня.

— Поздравить вас надо, мужики! — улыбнулся Самсон Иванович.

Терентий захихикал: мол, шутит начальство, понимаем. А Серега, скривив губы, цыкнул слюной в костер.

— Неужто сохатых разрешили без лицензий бить?

— С находкой вас… — присаживаясь на валежину у огня, ласково продолжал участковый.

— Ты что, Самсон, белены объелся? — Бойкий мужичонка принялся подпрыгивать, размахивая руками, как-то покуриному, и, квохча, бросать слова, словно они жгли ему рот. — Типун тебе на язык! Едва дорогу оправдаем. А харч? «С находкой»! Да в середине сезона. Тьфу, тьфу!.. Эк шутит! Сам знаешь — люди мы не государственные. На свой страх и риск идем. Ни черта нет! Три сопки обломали — пусто. «С находкой…» Да этот… Дзюба! Туды его… Сутки в таборе провалялся — и вон отсюда. Глаза у него не больные — ясные. Вот те крест — не так что-то! Будто я его не знаю! А потом, у Лысой сопки — дымок…

— Не пыли… — глухо буркнул Серега. — Сколько намельтешил. Не продохнешь. Тебе, Самсон, Дзюба находкой хвастался?

— Нет, Ангирчи сказал.

— Ангирчи? — Серега быстро, не по возрасту, сел, скрестив ноги, плюнул в огонь.

— Х-м, Ангирчи…

— Значит, не находили вы крупного корня?

— Да не смейся, Самсон! — вновь закудахтал Терентий.

— Не пыли… Не пыли, Терентий! Затоковал. Погодь, Самсон. Ангирчи сам у Дзюбы большой корень видел? Какой корень?

Серега подался к участковому, будто готовясь к прыжку. Его темные глаза сузились в щелочки, а клокастая борода как-то странно зашевелилась в разные стороны. И тут же корневщик расхохотался, показав два ряда ослепительных зубов.

— Ловишь, ловишь, участковый! Поклеп на Дзюбу возводишь.

— Погиб Дзюба…

То ли пожав, то ли передернув плечами, Серега точно сказал: — «Все может быть… Все под богом ходим… только, если погиб Дзюба, при чем здесь корень?» Терентий же присел на землю и, схватившись за щеку, постанывал, словно у него разболелся зуб. — Мы на вашей моторке приехали. Можете посмотреть, — сказал Самсон Иванович, будто именно этот факт неопровержимо свидетельствовал и с полной очевидностью доказывал, что Дзюба погиб.

— А корень? Корень цел? А, Самсон Иванович? При вас? — Серега сглотнул нечто застрявшее у него в горле, а вопрос его прозвучал до странности вежливо.

— Нет его… Другие вроде целы. А большого корня нет.

— Хи-хи-хи… И не было. Совсем не было. Сболтнул Ангирчи.

— Не пыли! Кто украл? Наш он! Самсон Иванович, наш ведь? Мы в бригаде с Дзюбой. Что ж… он по дороге мог найти. Остановился отдохнуть — увидел. Он бы обязательно с нами поделился. Старшинка наш. Бригадир и учитель. Какой человек!..

Ангирчи сказал — большой корень?

— Ангирчи сказал — сорок соболей стоит.

— А то и все пятьдесят, — добавил Кузьма.

Удивление и корысть, проступившие на лицах корневщиков, даже позабавили Свечина. Так легко и просто примирились бригадники со смертью своего «старшинки» и так всполошились, узнав, что в «наследство» им достанется корень стоимостью в сорок-пятьдесят соболей.

У костра стояла глухая тишь. Булькало в котелке варево.

— Ах, хи-хи-хи… — запрокинул голову Терентий. — Держи, Серега, карман шире! И найдут, да нам шиш!

— Почему же?… Почему? Нет такого закона! Верно, Самсон Иванович? Не крадено! Найдено! Тогда — в бригаду. Вы не беспокойтесь, Самсон Иванович. — Серега снова подался к участковому, но теперь глаза его были широко открыты, голова чуть склонена набок, а руки прижаты к груди. — Мы по справедливости. И ему, погибшему безвременно… его часть… сполна выделим. По справедливости. Правда, Терентий? Ведь выделим? Вы, Самсон Иванович, не сомневайтесь. Сами знаете. Мы не какие там нибудь. Мы люди.

— Люди, — нахмурившись, протянул Самсон Иванович. — А такое, зачем творите? Из какой корысти?

Участковый, не вставая, протянул длиннющую руку к котомке, пошарил в ней и вынул небольшой, в ладонь, конверт-лубянку из тополиной коры. Раскрыв Лубянку, Протопопов протянул ее Сереге. Кузьма, сидевший рядом с корневщиком, увидел на подстилке из мха крохотный, в полмизинца, тощий корешок, схожий с корешком петрушки, и два хилых листка на стебельке. А меж тенетами мха запутался какой-то светящийся голубовато-серый жучок.

— Не наш панцуй! Не наш! — замотал головой Серега. — Враги мы себе? Его через три года или через пять лет выкопать — другое дело. А это ж погодок. Пестун, можно сказать. Не цвел еще. Не взрослый. Не-ет!

К Сереге подскочил Терентий.

— Хи-хи, — не то посмеялся, не то гмыкнул он, — нет такого мха здесь, Самсон Иванович. Как есть нету! Хоть все тутошние сопки облазайте. Нет! А этот грибок, — Терентий выковырнул то, что Кузьма принял за светлячка, — этот грибок местах в пяти я всего видел. Редкий. Ночью, однако, увидел раз такой пень… весь мерцает, играет, зеленым с желтизной, с голубизной. Ну, думаю, пропал. Крестился, чурался — мерцает и прямо на меня вроде движется. Стрельнул… хи-хи… по привидению. Да кубарем… Утром не утерпел, слазил. Грибочки махонькие облепили пень. Где ж его погибель нашла? — без перехода спросил Терентий о Дзюбе.

— Около Радужного, в скалах. Зашел в эти Чертовы скалы, порешил козла. От выстрела пошел обвал. Вот и засыпало.

Терентий поднялся, затеребил пальцами бороденку.

— От то-то!.. В прошлом годе хотел я там поохотиться… сбоку, издали… Не пустил он меня. «Не дури», — сказал. Однако… Не верил я, что был у Дзюбы большой корень. Теперь уж совсем верю, что был, вот как перед истинным богом говорю вам, Самсон Иванович, был. Существовал обязательно, хоть голову наотрез дам!

— С такой находкой далеко не уйдешь! Серега знает, — сказал о себе в третьем лице Серега. — Куда? Так что, как обнаружите его, — сразу нам. В крае только слово сказать — во всех заготконторах ждать будут. Как миленького! Объявится — тут его и хвать!

Протянув свои длинные ноги, участковый вздохнул.

— Доказать надо, что корень был и что он у Дзюбы украден.

— Это уж ваше дело, Самсон Иванович. Вы — власть, вы и докажите. Как же иначе? Нас ограбили. Шутка ли! Я за двадцать лет корневки столько не заработал. Трудно вам будет. Да назвался груздем — полезай в кузов. Найдено бригадой -

в бригаду и возверните. Серега всегда все по закону, по справедливости. Мы, Самсон Иванович, труженики тайги и прочее. Что потопаем, то и полопаем.

— Так вы, Терентий Савельевич, — обратился Протопопов к пышнобородому, — говорите, что после ухода Дзюбы видели дым костра у Лысой сопки?

— Видел, видел, Самсон Иванович. С левой стороны от вершины. Как от нас смотреть.

— А когда Дзюба ушел?

— На новолунье. Хмарилось, да попусту.

— На новолунье — три недели назад. Находки у вас хорошие. Поэтому заторопился, может? Котомка его цела. Видел ваши корешки.

— Удачлив, удачлив он, Самсон Иванович. Так удачлив, проклятый, царство ему небесное…

— Ты погоди, Терентий… Вот списочек, между прочим, Самсон Иванович. Итого — триста шестьдесят четыре грамма. Все — первый сорт! Серега тут толк знает.

Свечин не сдержал улыбки: до того по-детски наивно скрытничали и простодушнейше признавались бородатые корневщики.

— Все на месте. А сортность в Заготконторе определят.

— Были первосортные, — упрямо проговорил Серега. — Знаем мы, пока из ваших рук в Заготконтору попадет… Дадут за женьшень цену петрушки. Нам жить надо, кормиться.

И мужик лет пятидесяти с гаком, упорно звавшийся Серегой, принялся бубнить, что заработок идет на троих, и даже с большим корнем, который, конечно, найдут, каждому осе равно достанется понемногу. Нельзя, мол, считать, будто эта находка оправдывает «хожение нонешнего года». В прошлом вот нашли кошкины слезы, а три года назад и обувку не оправдали.

Самсон Иванович, по виду, слушал и не слушал сетования Сереги. Он изваянием сидел у огня, как тогда вечером, когда ужинал с Ангирчи. Его сухое лицо, словно сплетенное из канатов, замерло. Крепкие руки его, лежавшие на острых коленях, казались высеченными из камня.

Стараясь не перебивать бормотню Сереги, Терентий подвинулся к Кузьме и тихо сказал:

— Лапнику поди наруби. Спать-то на чем будете?

Кивнув, Кузьма захватил топор и отошел от костра. Несчастный случай на охоте, в который поверили все, теперь, как казалось Свечину, превращался в нечто другое. Тот, кто украл или кому Дзюба передал корень, мог его и убить.

Он вдохнул полной грудью прохладный до остроты, душистый и невесомый воздух, переложил на другое плечо охапку веток и, пройдя еще с десяток шагов, бросил их у костра.

— А, это ты, Кузьма… Догадался, хорошо, — встрепенулся Самсон Иванович.

Свечин хотел сказать, что, мол, догадался-то не он, а Терентий ему подсказал, но решил, что не в этом суть, и достал из-за голенища ложку. Котелок с похлебкой стоял на земле. Терентий и Серега вытащили из своих мешков по сухарю и собирались приняться за еду. Самсон Иванович вынул из мешка буханку, вторую из трех, что передал ему Твердоступ перед отъездом, отрезал всем по ломтю, а остальное убрал. Терентий принялся цыкать зубом от удовольствия, а Серега понюхал хлеб, как цветок, отломил половину и спрятал.

— Ишь, со свежим хлебом ходят… — уписав пол-ломтя, буркнул он. — Как же вы обратно добираться думаете?

Кузьма хотел сказать: «Вертолет вызовем», но сдержался, поперхнулся и зашелся кашлем. Когда, наконец, Свечин успокоился, Самсон Иванович сказал:

— Подбросить бы нас надо. До Черемшаного распадка.

— Начетисто… — ответил Серега.

— А на чем бы вы возвратились? Мы же вас выручили, лодку пригнали.

— Сезон в разгаре. Да и власть должна заботиться о вас. На то она и власть. Нет? Увидел непорядок — исправь. Нет? Плот бы вы связали. Вниз-то за полдня добежите.

Участковый кивнул:

— Ясно…

«Ну и жлобы!» — подумал Кузьма.

— Чего ты, Серега, гоношишься? Дело ведь и наше. Они ж не гуляют — наш корень ищут.

— Должны, вот и ищут. А Сереге шастать туда да обратно резону нет. У Самсона своя посудина есть. Мотор, бензин — государственные. Чего на своем не пришел? Жалко? Сколько нашего бензина спалил!

Кузьма не выдержал:

— Так и Дзюба приехал бы на лодке!

Серега мотнул головой, усмехнулся.

— От… городские!.. Он бы с нами остался, корневая. Добыток в бригаду пошел. Эх, что тебе говорить!..

— Прокачу вас, Самсон Иванович, — закивал Терентий. — Может, пофартит… Не то что корень сам, а хоть местечко, где рос, обнаружите… При таком большом должны быть и помене Серег, может, и нам туда податься?

— Не пыли… Засвербило! Корень от нас не убежит. И место мы найдем. На будущий сезон туда подадимся. А окажется, что Ангирчи сбрехнул, так мы и этот сезон себе испортим. Голова! Только если поедешь с ними, мои находки за то время в общий котел не пойдут.

— Бога побойся, Серега!..

— Умные люди говорят — нету его. — Серега подался к Терентию.

Кузьме показалось, что сейчас он язык покажет своему напарнику, так озорно сверкнули его глаза. А может быть, в это мгновение ярче полыхнул костер.

— Прокатишь? — спросил Самсон Иванович.

— Крепкий человек был Дзюба, — кивая, ответил Терентий, — а все же человек…

Ужин был съеден, чай выпит. Все стали устраиваться на ночь. Кузьма лег навзничь.

«Черт возьми! — думал Кузьма. — Сколько надо терпения, чтоб ладить вот с такими!.. Сколько лет надо потратить, чтоб завоевать их доверие, уважение, чтоб они вот так простодушно признавались во лжи… Или просто надо обладать талантом… Смешно! Талант участкового инспектора районного отдела внутренних дел… Смешно? Нет. Действительно, талант нужен. Талант общения с людьми. А у меня он есть? Может, я как мальчишка, научившийся лишь бренчать на рояле, вообразил себя композитором? Пусть и не великим?»

Где-то над черными и чуть подсвеченными снизу костром купинами ветвей блестели звезды. Меж сучьев беспорядочно метались, мерцая неверным зеленоватым колдовским огнем, крупные светляки. Чуть слышно шипели в огне валежины, и совсем едва-едва доносился легкий, почти призрачный звон воды в камнях. Потом звезды как-то поплыли и растаяли.

— Пора! — ударил в уши голос Самсона Ивановича.

Кузьма вскочил и ощутил, что основательно продрог. Солнце еще не взошло. Согрелся, пока бегал с чайником к реке, да на одном дыхании взбирался обратно на яр. Плотно позавтракали, а потом Терентий со вздохом отправился их «прокатить».

На воде стало теплее. В мягких сумерках паровала река. Пряди змеились по течению, подобно поземке.

Протопопов сел у мотора, а Терентий свернулся клубком и дремал, привалившись к боку Кузьмы. Свечин думал: смогут ли они найти в тайге место, где был якобы вырыт женьшень? Ведь пока они не найдут это место, не установят, что именно здесь и именно крупный корень выкопан, всё узнанное ими — разговоры, пустые разговоры. А как отыскать его? Крупный корень, вернее, большая дубянка-конверт находился якобы в лодке Дзюбы, и видел его только. Ангирчи. Было это седьмого августа. Ушел Дзюба из табора — первого. Спуститься на моторке от лагеря корневщиков до Ангирчи — три дня, может, и четыре. Не больше. Где был Дзюба остальные три?

Дотронувшись до плеча Терентия, Свечин перекричал рокот мотора:

— Терентий Савельич, когда уехал Дзюба?

— Первого, первого!

— Когда?

— Не на ночь же глядя!

«Значит, утром, — подумал Кузьма. — А если мы дойдем до Черемшаного распадка за полдня… За столько же дошел туда и Дзюба. Первого же августа он примерно в два-три часа пополудни остановился. Дела в тайге начинаются с утра. Светает чуть позже четырех. Вот тогда Дзюба отправился в тайгу, к корню… Знал ли он, где растет женьшень? Должен был знать. Не пошел же он наобум? Шел день, полтора… Иначе он не смог бы за то же время вернуться к лодке и седьмого быть у Ангирчи. А если он шел и ночью? Две ночи — пятого и шестого. Седьмого к вечеру… у Радужного. Получается. Если он плыл и по ночам, то ушел от Черемшаного пятого и против обыкновения едва не в сумерках!

Неужели он шел полтора дня, чтоб дойти до места, где рос женьшень! И он знал где! А мы? По следам? После ливня! Смех!..

Да! Сколько времени надо, чтоб выкопать корень? Выкопать… Корешок… Ну, пять, десять минут. Не целый же день!»

— Терентий Савельич, — Свечин вновь наклонился к спутнику и громко спросил: — Долго женьшень выкапывать?

— Какой…

— Большой,

— Два дня.

— Сколько?

— Два дня. Может, и боле.

— Так долго?

— Это скоро. Кто очень хорошо умеет и знает, как надо…

— А самый маленький, самый…

— Смотря какой корень… Можно и день потратить.

Кузьма видел и не видел, как порозовели, а потом стали медовыми облака под солнцем. Из прибрежных кустов вылетали голубые сороки. Надоедливо-ритмично стучал мотор, окружающий мир воспринимался немо.

«Вот так раз! — продолжал думать он. — Два дня выкапывать корень! Как это так? Пошутил старик. А если нет? Тогда место, где рос женьшень-великан, неподалеку от реки. Вероятно, мимо Лысой сопки мы прошли ночью. Я ее не видел. И от табора тоже. Вечерние и утренние сумерки были густы… Два дня выкапывать корень!»

К Черемшаному распадку они подошли после полудня. Терентий Савельич тотчас уехал обратно. Постук мотора долго слышался меж отвесными берегами. Распадок-ущелье разрезало каменную громаду и резким поворотом уходило куда-то в глубь плато. Узкая галечная полоса, грязные полосы на камнях, видневшиеся на уровне двух-трех метров, говорили о том, что во время сильных дождей в верховьях вода здесь поднимается очень высоко и беснующаяся река ревет в узком русле на протяжении нескольких километров. И иного выхода на плато из ущелья, кроме Черемшаного распадка, нет.

— Почему так долго выкапывают корень?

— Ювелирная работа, Кузьма. Доведется — увидишь.

— Вы тоже считаете, что если корень старый, то он рос не один?

— Кто знает… Женьшень — растение таинственное. Остаток древней флоры, которая была здесь то ли миллионы, то ли десятки миллионов лет назад. Реликт. Как тигр, к примеру. А в те времена женьшень, наверное, встречался так же часто, как теперь кошачий корень. Тогда он, может, рос и под Москвой, и на Таймыре, — ответил Самсон Иванович.

— Чего же он там не выжил, этот реликт?

— В третий ледниковый период до нашего края ледники не доползли, не спустились.

«Третий ледниковый период… Что-то знакомое…» — подумал Свечин, но память более ничего не подсказала.

Они неторопливо продвигались по ущелью. Прошедший вчера ливень крепко нахозяйничал в узком и глубоком каньоне. Неожиданно Самсон Иванович повернул обратно к реке.

— Он должен был предусмотреть… Состорожничать… — пробормотал участковый.

— Что, что?

— Надо поискать, где он оставлял лодку. Он знал, что будет гроза. Помнишь, в тот день… Тогда, еще по дороге в леспромхоз, мы с тобой дневали на заимке, прошла гроза?

— Да.

— В тот день он приехал сюда. Он тоже, как и я, по признакам должен был догадаться о ливне. И спрятать лодку. Вытащить ее выше отметок на камнях, оставленных водой.

— Поднять лодку на три метра по такому крутому склону? — удивился Свечин. — Одному?

— Остаться без лодки еще тяжелее.

Они возвратились к горлу каньона.

— Если он прятал лодку, то на правом склоне.

— Конечно… — удовлетворенно заметил Самсон Иванович.

— Там течение спокойнее. В левый же борт вода бьет со всей силой. Она срывается с реки и бьет в левый берег каньона.

— Известно, — поощрил Самсон Иванович.

— Веревка у него была. Сами в лодке видели. Капроновый шнур. Такой и полтонны выдержит…

Кузьма, разговаривая, внимательно осматривал склон, поросший по трещинам и выступам травой. Кое-где за крохи почвы цеплялись и деревья. Корни их наподобие змей обвивали камни и уползали в расселины в поисках земли. Но редко какое дерево вырастало сильным. Большинство засыхало и даже падало, расщепив скалы своими корнями. Лишь метрах в ста от начала каньона на небольшой площадке рос молодой столетний кедр.

— Самсон Иванович, там бат! Такой же, как у Ангирчи!

— Что? Где?

Забыв об осторожности, они оба, приникая телом к скале, цепляясь за выступы и трещины, полезли к густо поросшей кустами верхней террасе. И там они увидели долбленку Ангирчи. Лодка была пуста. Только шест, с помощью которого толкают бат против течения, оказался привязанным к борту.

— Это лодка Ангирчи… — как-то странно, врастяжку проговорил Протопопов. — Что же ему здесь надо?

— Честно говоря, Самсон Иванович, я предполагал что-либо подобное. Помните его странное молчание… Он в конце разговора перестал отвечать на вопросы. Тогда вам это не показалось странным. А жаль!

— Я, Кузьма, и сейчас не верю, что Ангирчи имеет хотя бы малейшее отношение к делу Дзюбы… И мы не нашли места, где оставлял лодку сам Дзюба.

Усмехнувшись про себя, Свечин двинулся по террасе за Самсоном Ивановичем. Ему думалось, что Дзюба здесь мог и не быть. Ангирчи оговорил Петра Тарасовича, сказав, что Дзюба вез «большую котомку». По каким-то причинам старик сам расправился с корневщиком…

Дальнейшее развитие этой версии Кузьме пришлось прервать.

— Вот здесь стояла лодка Дзюбы! — твердо сказал Протопопов. — Но как Ангирчи догадался, что сюда приходил Петр Тарасович?

— А в сговоре они каком-то не могли быть?

— В сговоре?

— Да. Именно в сговоре!

— Сговор… Сговор… О чем, по поводу чего?

— Я высказал предположение вообще… — неловко оправдался Кузьма. — Вот чувствую какую-то связь между Дзюбой и Ангирчи. Сам Ангирчи натолкнул меня на эту мысль. Помните его последние слова? «Мой много знай… Мало говори… Посмотреть, однако, надо… Своими глазами гляди…»

— Ты хочешь сказать, что Ангирчи едва ли не прямо предупреждал нас о своем походе?

— Выходит, что так, Самсон Иванович.

— Что ж, двинемся по их следам. Поглядим, зачем приходил сюда Дзюба и что тут понадобилось Ангирчи.

Они спустились с террасы на дно каньона и пошли по острой щебенке, устилавшей ущелье. Постепенно дно поднималось, и скоро они вошли в густые заросли иван-чая и кустарника. Сюда вода при подъеме не добиралась.

Вдруг что-то в зарослях стукнуло, мелькнуло, и Протопопов, шедший впереди, охнув, завалился на бок. Кузьма бросился к нему и увидел стрелу, настоящую оперенную стрелу, вонзившуюся чуть выше правого локтя Самсона Ивановича.

В тот вечер, когда Леонид Дзюба по приглашению Виктора Федоровича зчшел с ним в дом Протопопова, интересного разговора как-то не получилось. На вопросы об отце он отвечал односложно, очень неохотно. А когда Остап Павлович спросил, хороша ли была охота в Лиственничном, Леонид заверил, что не очень.

— Да вот хоть у Ермила Копылова, Федьки Седых да Васьки с Петькой Ивлевых спросите, — заметил Леонид. — Они тоже палили на кордоне.

— Вы с ними виделись? — поинтересовался Твердоступ.

— Я на них и здесь насмотрелся. А настоящая охота только начинается.

— Снова собираетесь?

— Отсюда не уеду, пока про отца все толком не узнаю, — нахмурился Леонид. «Прямо на вопрос не ответил…» — подумал Андронов.

— Чего ж узнавать?

— Вот товарищ Андронов здесь объявился. И вы, товарищ Твердоступ, не уезжаете. Инспектора — и наши, и из райотдела — в тайге… Не все, значит, просто и ясно. А?

— Ваше присутствие в Спасе ничего не изменит, — сказал Твердоступ. — Отец хорошо знал лесничего Ефима Утробина? Дружили? Он к вам часто заезжал?

— Хотите поохотиться — компанию составлю. А про Ефима не знаю. Батя мне не докладывал.

— Что ж… — Андронов подумал, что надо проверить у лесничего, охотились ли там и кто именно, и о его отношениях с Дзюбой-старшим узнать. — Вот послезавтра и подадимся.

Время было не позднее, и после ухода Леонида Андронов отправился в чайную, своего рода местный мужской клуб. Там Виктор Федорович пробыл допоздна. Из разговоров он узнал обо всех отлучках жителей Спаса за последний месяц: кто, куда и зачем ходил в тайгу, когда ушел и быстро ли вернулся. Не верить было просто невозможно. Тут же в непринужденной беседе это подтверждалось свидетелями, большими знатоками здешних условий.

Когда он вышел из чайной, совсем стемнело. Проходя мимо клуба, Виктор Федорович на минуту задержался в раздумье.

Из широких окон падали на вытоптанную площадку пятна света. Слышался четкий ритм чарльстона. Старательно лягались пары. Улыбнувшись, как ему показалось, удачному сравнению, Андронов направился в сторону больницы.

«Вех… Да его полно около болот, в любой низине встретишь белые зонтичные цветы. А одного пористого, дырчатого, как сыр, корня хватит, чтобы умертвить десяток людей. Но каким образом заставили Дзюбу выпить яд?»

Если верить сообщению Ангирчи, которое передал по радио Свечин, к Радужному Дзюба приехал утром седьмого. Там его кто-то ждал, с кем он мог выпить. Может быть, и выпил с удовольствием. Ведь даром же! Потом… Трудно предположить, как будет действовать человек, отравленный вехом.

Но кто мог отравить Дзюбу? Каковы мотивы? Свечин передал, что есть предположение: у Дзюбы могли быть в котомке еще корни или один большой корень, очень ценный. Но пока это лишь предположение. Надо точно установить, что корни или один крупный женьшень действительно были найдены Дзюбой…

Матвей Петрович жил в небольшом домике на территории больницы. Врач пригласил Андронова в дом — семья ужинала, но Виктор Федорович отговорился и ждал доктора в беседке, у клумбы с душистым табаком.

— Как вы думаете, Матвей Петрович, — начал Андронов, — это сделано местными, если судить по характеру отравления?

— Местные… Они охотники, больше верят в карабин. Сколько живу — не помню случая отравления, тем более исподтишка. Тихой сапой. — На морщинистом лице врача проступило недоумение и брезгливость.

Виктор Федорович в задумчивости барабанил пальцами по перилам. Цветы табака слабо светились в темноте и дурманяще пахли.

— Матвей Петрович, я слышал, вам присуждают степень доктора медицинских наук… И даже без защиты диссертации.

— Да… В здешних местах я проработал тридцать лет. Вел кое-какие научные исследования. Опубликовал около ста работ. Весьма различных. Но последние лет двадцать занимался женьшенем, проверял некоторые выводы по его клиническому применению.

— Удачно?

— Очень! — обрадовано закивал нанаец.

— Самсон Иванович говорил, что женьшень — лекарство для здоровых.

— Совершенно верно.

— Зачем же лекарства здоровым?

— М-м… Вы слышали о дамасской стали? Весь секрет ее крепости в особой закалке. Вот так же женьшень закаляет организм. Человек становится подобен дамасской стали. То, что для другого может грозить гибелью, для него лишь испытание. Трудное, но испытание. Женьшень не дает бессмертия, но может продлить дни жизни. Он не живая вода, человека не воскрешает. Однако помогает саморегуляторам организма держать его в параметрах, которые называются здоровьем. Поэтому женьшенем нужно пользоваться до болезни.

— Как вы думаете, — спросил Андронов, — могли ли из котомки Дзюбы взять лишь часть корней?

— Кто знает, Виктор Федорович, кто кого повстречал в тайге, кто с кем свел счеты… — вздохнул доктор. — Но отравление у Радужного…

— Я думал об этом, Матвей Петрович… Почему не в тайге, в глухомани, где, может, искать пострадавшего пришлось бы годы? Если вообще нашли бы… Почему в таком месте, где за лето и зиму проходит добрая сотня людей?

— Да-да… — закивал доктор. — Так поступают, наверное, «вотще решать на злое дело…».

— Как? Как вы сказали?

— Так мог поступить человек «вотще» — с отчаяния.

— Именно с отчаяния, — повторил Андронов. И поднялся. — Что ж, Матвей Петрович. Извините, что отвлек. Спасибо.

Они расстались. По дороге к дому Андронов размышлял о том, что ему все-таки не совсем ясен этот Дзюба. Страаен, замкнут и Леонид. На селе его не считают нелюдимым. Скорее наоборот. Но при вопросах об отце он отмалчивается, отнекивается, словно тень Петра Тарасовича стоит у него за спиной. Как же складывались отношения между отцом и сыном?

С учительницей из Спасской школы-интерната Виктор Федорович встретился на другой день. Агния Мироновна была в свое время классным руководителем группы, в которой учился Леонид. Седая, подтянутая женщина с глубокими, «профессиональными», как отметил Андронов, морщинами от крыльев носа к углам рта и множеством продольных складок на лбу, несколько удивилась приходу Андронова.

— Дзюбу Леонида? Конечно, помню. Отличник. Но… — Агния Мироновна развела руками. — Неудобно говорить плохо о покойнике… Леонид, видите ли, был отличником поневоле. Раз я ему поставила тройку. До сих пор не могу забыть его лица отчаянного, молящего… Спросила на перемене: «Что с тобой?» — «Не пойду домой… Отец…» — «Он тебя бьет?» — «Нет, — отвечает — есть не даст. И страшно». Попыталась поговорить с Петром Тарасовичем. Как вы думаете, что он мне сказал?… «Вы учите, а воспитываю его я сам…»

— А потом?

— Леонид получал отличные оценки. Но любви к знаниям, к труду у него, по-моему, не было. И нет.

— Больше вы со стариком Дзюбой не говорили?

— Пробовала. В ответ — вопрос: «Леня плохо учится?» — «Нет». — «Вот и спасибочки». И весь разговор. Для Леонида учеба была изнурительней рабского труда.

На кордон Андронов с Леонидом уехали на следующее утро. До избы лесничего на берегу озера добрались к заходу солнца. Семейство Ефима Утробина обрадовалось приезду гостей, словно это был праздник в их бирючьей жизни.

— Осень нонче, слышь, ранняя. Сентябрь вон когда придет, а глухари токовать пошли. Вчера слышал.

— Спутал, поди, Ефим, — улыбнулся Леонид. — Обрадовать хочешь. Рано осеннему току быть. Перелетные — другое дело.

— Рано! Сам знаю, рано! — Достав коробок спичек, Ефим спрятал его под столом. — А вот вышел заутро и…

Тут лесничий защелкал ногтем по коробку, точь-в-точь как токующий каменный глухарь.

Рассмеялись и гости, и дорожная лесничиха, и их двое детей: подростково вытянувшаяся дочка и круглолицый мальчишка лет десяти.

— Затемно отправимся, — продолжал лесничий. — На лодке дойдем до лиственничного бора. Там они токуют. Собак не надо. В бору сушь, а свету и прозрачности столько, что воробья на другой опушке увидите.

Леонид сам очень осторожно завел разговор о своем пребывании здесь. Взрослые разговорились, а детишки отправились спать.

— Да, Ефим, а когда мы с тобой тигрицу слышали, помнишь, в скалах ревела? — спросил Леонид.

— Как когда? — удивился Ефим. — Я тогда к таксаторам подался, а ты у озера ночевал. Вот когда.

— День, число какое? — спросил настойчиво Леонид.

— Число. Да третье число. На другой день ты домой отправился. Озерко на лодке переплыл, а там пеше. Лодку я потом взял. На обратном пути от таксаторов…

Как и договорились, Ефим отвез их еще задолго до рассвета к лиственничному бору. Они быстро поставили палатку, но костра не разводили. Изредка с озера доносилось мягкое, но четкое в чуткой тишине всплескивание рыбы.

— Слышь, глухарь играет! — шепотом проговорил Ефим и присел на корточки, словно так было лучше слышно.

Подражая Ефиму, Андронов тоже присел и услышал далекое-далекое постукивание, действительно напоминающее щелчок ногтем по спичечному коробку.

— Недалече… В километре… — снова прошептал взволнованно Ефим.

Они пошли в ряд. Бор был чист от подлеска, устлан мягчайшей хвоей и тонкими хрупкими веточками, которые ломались под сапогами бесшумно.

Пощелкивание слышалось все ближе. Ефим и Леонид пригнулись и перебежками начали приближаться к подернутой тонкой туманной пеленой мари. Передвигались они теперь только в то время, пока токовал глухарь. Выйдя на опушку, они не сразу обнаружили его. Так уж получилось, что Виктор Федорович первым догадался поднять голову и увидел на белой вершине лиственницы крупную черную птицу. Она сидела, вытянув шею и низко опустив как бы безвольно повисшие крылья. Андронов выстрелил из карабина навскидку. Глухарь дернулся, вроде стал падать, однако тут же вскинул крылья, звучно защелкал при взмахах крыльями. Но полет птицы был неуверенным. Она быстро теряла высоту и силы, потом врезалась в гущу ветвей, с шумом, кувыркаясь, начала падать и тяжело ударилась о землю.

— Н-да!.. — протянул Ефим. — С вами я хошь на кабана, хошь на медведя пойду.

Подстрелили еще двух глухарей. Ефим заторопился:

— Вам счастливой охоты, а мне — домой. С подполом возиться. Продукты надо впрок закладывать, а мышей из тайги понабежало видимо-невидимо. Нужно потравить вехом.

— Вехом? — переспросил Андронов.

— Ну да, — кивнул Ефим. — Соку из корней нажмем да и польем крупу. Крупу в подпол, дохлых мышей — вон.

— Вех-то, поди, подсох, — заметил Леонид.

— Да у нас есть, — ответил Ефим. — Только вот задевала жена куда-то бутылочку. Хоть и приметная — треугольная, из-под уксусной эссенции, да запропастилась.

— Как же вы так неосторожно? — посетовал Андронов. — У вас же дети.

— Они знают. Нечего за них бояться. Жена недавно мышей

морила. И месяца не прошло. А этих тварей опять полно.

— Что ж, бутылочка-то из-под эссенции недавно пропала?

— Я ж и говорю — месяца не прошло.

— Странно… — сказал Андронов и подумал: «Ничего себе для начала!»

— Чего ж странного? — пожал плечами Ефим. — Сама хозяйка и поставила, да забыла куда. Она у меня может сковороду день-деньской искать.

Утробин ушел. Леонид и Андронов решили остаться до следующего утра. Ефим обещал заехать за ними.

Часам к десяти каждый добыл по пятку крупных, тяжелых птиц. Хранить глухарей было негде, и пальбу решили прекратить. Вернувшись к палатке, плотно то ли позавтракали, то ли-пообедали, выпотрошили птиц. Леонид забил тушки какими-то травами, чтобы мясо сохранилось подольше.

«Дело ветвится, — несколько лихорадочно размышлял Андронов. — Только перед отъездом сюда мы с Остапом Павловичем прикидывали, кто был и кто мог быть у Радужного в начале августа. Список получился небольшой: Крутое, Телегин, ботанички… Предположительно, у водопада мог появиться Леонид. Он охотился на Лиственничном. А этот кордон хоть и немного в стороне, но на полпути между Спасом и Радужным. Получается же, что не только Леонид, но и Утробин, вместо того чтоб пойти к таксаторам, мог завернуть к Радужному с бутылочкой из-под эссенции. Но бутылочку действительно могли и стащить… Кто? Леонид? Не слишком я разошелся?» — остановил себя Андронов.

Он покосился в сторону Дзюбы-младшего. Тот лежал неподалеку от костра и глядел на серое, под стать небу, озеро. Погода так и не разгулялась. Еще с рассветом небо затянули тучи, низкие, тяжелые, с набрякшими днищами, из которых того гляди посыплет нудная невесомая морось.

Словно почувствовав на себе взгляд, Леонид полуобернулся к Андронову и мечтательно протянул:

— Жизнь в городе вольготная!..

— Это как смотреть… — Андронову вспомнились слова учительницы Леонида: «Но любви к знаниям, к труду у него не было. И нет», и добавил: — Вы любили отца?

— Гм… Люби, не люби… Куда денешься — отец.

— Вы когда вернулись в Спас после охоты здесь?

— Десятого.

— Ваш отец, говорят, скопидомом был?…

— Как гроши наживаются, я знаю. Теперь тратить поучусь…

Леонид поднялся и пошел вдоль берега озера. Ветер дул ему в спину и уродливо косматил волосы на его голове.

До слуха Андронова доносилось быстрое и злое хлюпанье маленьких торопливых волн.

Участковый вскочил на ноги так быстро, что Кузьма не успел отстраниться, и оперенье стрелы мазнуло его по щеке. И, пожалуй, именно это прикосновение убедило его, что виденное им не сон. Самсон Иванович выдернул стрелу из предплечья, охнул и присел от боли.

— Достань бинт, Кузьма, — бросил он Свечину. — В котомке, в кармашке.

Кузьма подивился его ровному голосу, умению владеть собой. Пока Свечин непослушными пальцами рылся в рюкзаке, Самсон Иванович положил стрелу на землю и, зажав рану левой рукой, шагнул в кусты, откуда несколько мгновений назад раздался щелчок. Разрывая вощанку, в которую был обернут перевязочный пакет, Кузьма шагнул за участковым и остановился, увидев в кустах нечто похожее на средневековый арбалет.

— Что за черт… — проговорил Самсон Иванович. Он был бледен, посеревшие губы нервно кривились.

— Кто? — спросил Кузьма, помогая снять китель и заворачивая рукав рубахи участкового. — Кто это сделал?

— Значит, точно вышли на след. Подожди… Что за черт…

Самсон Иванович рванулся, было в кусты, но Свечин удержал его.

— Дайте перевязать. Дело паршивое… Стрела. Наконечник наверняка ржавый. Вертолет срочно вызвать нужно.

— Места мы не нашли, где корень выкопан.

— Самсон Иванович…

— А вот ты ушел бы? А, Кузьма?

— Ржавый, старый наконечник. Заражение крови может быть.

— Ты мне не ответил.

— Я молодой. Обошлось бы.

— Э-э, да ты дипломат, — постарался рассмеяться Самсон Иванович. — Нет уж. Будем считать, что у нас сутки в запасе.

Участковый посмотрел на повязку: сквозь ватный тампон и бинт проступала кровь.

— На фронте не такие «пчелы» жалили. Обходилось. Ты думаешь, сталь снарядов стерильная? Только вот «визитная карточка» мне не нравится. Вон, Кузьма, подними. Под кустом нож валяется.

Нагнувшись, Кузьма увидел на земле финку в черных кожаных ножнах.

— «Шварцмессер»? — Кузьма быстро глянул на участкового.

— Он, — кивнул тот и, взяв оружие, стал пристально его разглядывать. — «Шварцмессер» Телегина, метеоролога. Только странно… Как эта штука здесь оказалась?

— Получается, Телегин здесь был.

— Получается-то получается… — неопределенно проговорил Самсон Иванович.

Последний раз Протопопов видел «шварцмессер» у Ивана Телегина два месяца назад, когда по пути в стойбище он ночевал в домике метеорологов. Участковый знал, что Телегин очень дорожил ножом — единственной памятью об отце.

И тут он почувствовал головокружение, покачнулся. Кузьма поддержал его.

— Отвык… — сказал Самсон Иванович, словно извиняясь. — Очень уж неожиданно ударило.

— Надо срочно вызвать вертолет.

— Нам нужны сутки… Поговори со мной, Кузьма… Как-то мне не по себе. Давай, Кузьма, чаю попьем.

— Самсон Иванович, вы можете руку потерять. И вообще…

— Вот попьем чаю, найдем место, где выкопан корень… По том подумаем «вообще».

По просьбе участкового Свечин заварил очень крепкий чай. Самсон Иванович, обливаясь потом, выпил четыре кружки. Затем они снова пошли к Лысой сопке, которая виднелась уж совсем неподалеку. Самострел и стрелу взяли с собой. Чтобы не стереть отпечатки пальцев, которые, возможно, на них были, Кузьма обложил оружие огромными, в зонт, сочными листьями белокопытника.

— Самострел, я помню, принадлежал Ангирчи… Нож — метеорологу Телегину…

— Я как чувствовал, Самсон Иванович… Как чувствовал — не обошлось это дело без Ангирчи.

— Подумать надо. Не торопись. Ангирчи ведь здесь после Дзюбы был.

— А если он и в первый раз с Дзюбой приходил? Потом еще… И нигде нет следов человека, — сказал Кузьма.

— Появятся, — уверил участковый. — Они есть.

— Где?

— Ты не заметил — кора с плавуна срезана. Молодое деревце смыло, занесло в распадок во время ливневого паводка. А кора с него сорвана. На подметки пошла.

— Что же вы мне не сказали? — упрекнул участкового Свечин.

— Я тоже не до всего сразу додумываюсь. Только теперь и сообразил.

— Вам в больницу надо…

— Вот найдем место, где корень выкопан, тогда…

Они снова пошли по звериной тропе в сторону Лысой сопки. Она на самом деле оправдывала свое название. По склонам темнела тайга, выше виднелась кайма стланика, а сама вершина была вроде бы совсем белой и даже поблескивала на солнце.

Настал полдень. Под пологом леса было душно. Однако в подлеске все еще держалась обильная роса. Стоило притронуться к стволу, задеть плечом ветки, как сверху сыпался сверкающий дождь, звонко ударявший по жестким августовским листьям.

— Вот и следы, — остановился Самсон Иванович.

Кузьма подошел и взглянул из-за плеча Протопопова. Почва в неглубокой лощинке, которую пересекали участковый и Свечин, была вязкой, и среди толстых, крепких стволов высоченного дудника и белокопытника Кузьма увидел сломанный кусок коры, а чуть дальше четко отпечатавшийся след сапога с окованным каблуком.

— На Дзюбе были олочи, — припомнил Свечин.

— Следы сапог Телегина, метеоролога. Отдохнем давай, Кузьма. Кровь не остановилась. Повязка намокла. В голове стучит. Да и подумать надо.

— Ведь все ясно…

— Не совсем, Кузьма. — Протопопов присел на валежину.

Свечин очень тщательно сделал несколько снимков, с ориентирами и масштабом, потом снял слепок со следов Телегина.

— Что же не ясно, Самсон Иванович? — спросил он, подходя к участковому.

Выглядел тот очень усталым, глаза запали, лоб покрыла крупная испарина.

— Не нравится мне это, Кузьма. Неужели их было здесь трое?

— Во всяком случае, есть кого подозревать.

— «Подозревать»… Тяжело. Люди жили бок о бок со мною. Здоровались, смотрели в глаза, не отводя взгляда.

— Чем же объяснить столько совпадений? Тайга не похожа на улицу, по тротуару которой проходят тысячи неизвестных людей, — проговорил Кузьма.

— Пока неизвестных нет. Крутова ищут и найдут. А совпадения… Если сочинять, то можно объяснить всe совпадения. Но их должны объяснить они — Ангирчи, Телегин, Дзюба. А обстоятельства… Корень — женьшень. Видимо, и за двадцать лет я не все узнал об этих местах. Что-то осталось секретом, который, похоже, разгадал другой. Дзюба, например.

Свечин глянул на участкового искоса — не бредит ли? — и напомнил:

— Дзюба мертв. А Ангирчи, конечно, все свалит на него.

— Мертв… Но в данном случае говорить будут дела… Слова — что? И еще надо доказать, что самострел поставил Ангирчи. А Телегин… Не знаю… Ума не приложу, почему он тут оказался!

Пока Кузьма укладывал фотоаппарат и прочие вещи в рюкзак, Самсон Иванович осматривался, будто только сию секунду пришел сюда. Когда Свечин был готов отправиться в путь, участковый посоветовал:

— Иди по следам Телегина. Ангирчи шел за Дзюбой.

— Нам, по-моему, лучше держаться вместе. Вы не дойдете.

— Потом, потом. А то не успеем… Я не успею.

— Иду, иду, Самсон Иванович, — заторопился Кузьма, поняв, что Протопопов держится из последних сил, а дел у них еще много.

Главное, пусть участковый убедится, как Ангирчи провел его, воспользовался доверчивостью Самсона Ивановича.

Самострел — старое запрещенное оружие охоты, это Свечин знал. А кто, кроме Ангирчи, мог воспользоваться им?

Войдя в низинку, Кузьма двинулся сбочь от цепочки следов. Судя по отпечаткам, Телегин шел спокойно, ровно, не останавливаясь, — очевидно, твердо уверенный в правильности направления. Время от времени он преодолевал завалы, но и тогда Свечин без труда находил царапины и обдиры на трухлявой древесине. А в густом подлеске, где палые листья толстым слоем покрывали землю, стоило лишь точно сохранять взятое Телегиным направление — и Свечин снова выходил на след.

И вдруг следы пропали. Напрасно Кузьма кругами обходил заросли какого-то колючего, широко разросшегося кустарника.

— О-го-го!.. — донеслось сверху. — Кузьма-а!

Свечин чертыхнулся про себя. Надо же было Протопопову окликнуть его в тот момент, когда он потерял следы!

— О-го-го!.. О-го-го!.. Кузьма-а!..

— Да-да-а!

— Сделай затеску, где стоишь! Давай ко мне! Я выше тебя! Бери левее! Перед тобой стена! Левее иди — там расселина!

— Иду! Иду! — откликнулся Кузьма, поражаясь, что Протопопов знает, где он. Свечин взял левее и действительно вскоре в стороне увидел стену сброса, по которой ему было бы не подняться. А прямо перед ним зияла расселина, и он быстро взобрался наверх. Тайга здесь была совсем непохожа на ту, которую он только что оставил.

Высоченные кедры стояли не часто. Их темной меди стволы в два обхвата походили на исполинские колонны. Меж ними весело пестрели березняк, нежные липки и клены. Сквозь опавшую хвою кое-где пробивалась трава. Место было довольно сухое и теплое, приятное.

В этом сквозном радостном лесу Кузьма издали увидел Самсона Ивановича. Тот колдовал около молодого кедра, едва поднявшего крону над подлеском. Заглядевшись на участкового, стараясь понять, что это делает Протопопов, Кузьма споткнулся и затрещал сухими сучьями валежника.

— Иди смотри! — крикнул Протопопов.

Недалеко, от Самсона Ивановича Свечин увидел большую продолговатую яму. Земля, насыпанная по краям, выглядела так, будто ее просеяли сквозь мелкое сито.

— Что это?

— Здесь рос большой корень. Очень большой.

— Вот такой — метра два длиной?

Самсон Иванович поглядел на удивленно вскинутые под козы-рек брови Кузьмы и едва сдержал улыбку:

— Нет. Корень сантиметров в сорок. Гигант! Чуть ли не восьмое чудо света. Раз в полвека находят такие. А то и реже. Больше четырехсот граммов вес. Может, и больше.

Глядя в пустую глубокую яму — цель их утомительного путешествия, Кузьма присел на валежину и почувствовал усталость. Семь суток они мчались, недосыпая, недоедая, — и вот яма, откуда выкопан корень-гигант, «чуть ли не восьмое чудо света».

— Ты сюда смотри, Кузьма.

Свечин вскинул глаза и увидел на стволе молодого кедра большой белый прямоугольник — след содранной коры.

— Лубодерина-то какая огромная! — воскликнул Протопопов. — Еще одно подтверждение. Лубянку из такого куска в лодке действительно трудно не заметить. Прав Ангирчи!

— Я след этого метеоролога потерял, Самсон Иванович.

— Он вел не сюда. Телегина здесь не было. А вот Ангирчи… Смотри, сколько его следов! Бесновался прямо-таки старик… Неспроста. Похоже… ограбил его Дзюба.

— Замешан Ангирчи в этом деле! Я же говорил! Дзюба ограбил его, а Ангирчи убил Дзюбу. Вот так. Вот так, Самсон Иванович.

— После разговора с нами Ангирчи пошел проверить корень, а он-то выкопан. Однако на сопке следы не только Дзюбы, но и Телегина. Вот почему мы не встретились здесь с Ангирчи. Он, наверное, отправился на метеостанцию. Старик решил поговорить и с Телегиным.

— Логично, Самсон Иванович. Интересная версия.

Глядя на воспаленное лицо участкового, на его горячечно блестевшие глаза, Кузьма подумал, что ранение Протопопова дает о себе знать. Самсон Иванович попросил Свечина очень тщательно сфотографировать и яму, и лубодерину, а сам принялся измерять задир на стволе кедра.

— И получается, Дзюба — вор. Вот зарубки Ангирчи на стволах. Это был его корень… Точно его, Я знаю его метки.

— А настороженный самострел? Нож, наконец…

— Они у нас. Экспертиза определит, отпечатки чьих пальцев на них остались. Если остались. И живы их владельцы — Телегип, Ангирчи. Им еще предстоит нам ответить.

Увидев, что Кузьма хочет его перебить, Самсон Иванович поднял левую руку, попросил помолчать.

— Ангирчи таких тонкостей не знает, чтобы ставить самострел в перчатках, Дзюба… может знать. Телегин тоже мог бы сообразить.

— Самсон Иванович! Если Дзюба вырыл маленький, никудышный корень, то… тогда он знал: не вернется больше в тайгу. Никогда!

— Ты молодец! Я ждал, когда ты додумаешься до этого. — Самсон Иванович, забывшись, поднял руку и заскрипел зубами от боли. — А вот Телегин в каньоне у реки не был. Он шел с метеостанции мимо Радужного. Лодки у него нет. Не было…

Да и у Радужного — помнишь? — банка из-под семипалатинских консервов. Отметился он там.

— Но ведь нет второй банки, открытой «шварцмессером»! Вторая вскрыта другим ножом!

— Не знаю, что тебе ответить. Надо спросить Телегина, если он на метеостанции.

Они работали долго. Кузьма не обнаружил поблизости ни одного следа, похожего на телегинский. У ямы были лишь следы Дзюбы. И беспорядочные, путаные следы взволнованного, ошеломленного потерей Ангирчи.

Смеркалось. Становилось свежевато, но, присмотревшись к Протопопову, Кузьма увидел крупные капли пота у него на лбу. Участковый окончил дотошный осмотр лубодерины и, наконец, словно решившись, сделал надрезы на коре по сторонам от задира и отделил вырез. Теперь у них была как бы форма, точно соответствовавшая размерам и приметам лубодерины, в которой находился выкопанный здесь и исчезнувший женьшень.

Взглянув на часы, Кузьма отметил, что до выхода в эфир осталось четверть часа, и заторопился. Он дал себе слово обязательно сообщить о ранении Протопопова, о том, что необходима медицинская помощь.

В установленное время на связь неожиданно вышел радист краевого управления. Прежде чем передать новости, Кузьма, стараясь не смотреть в сторону Протопопова, потребовал срочной присылки вертолета за раненым. Самсон Иванович вскочил и стал над рацией: участковому стоило большого труда сдержаться и не разбить ее вдребезги. Но в следующую минуту Самсон Иванович почувствовал сильную слабость от потери крови, подскочившей температуры и отошел в сторону. Кузьма передал все о результатах поездки, о корне, в существовании которого уже не приходилось сомневаться, о вещественных доказательствах, требовавших немедленной экспертизы.

Участковый хмурился, но молчал.

Кузьма, пока еще было светло, отправился собирать валежник на костер.

Вернувшись с вязанкой хвороста, он увидел, что участковый сидит, прислонившись к стволу кедра и запахнувшись в плащ. Его, видимо, сильно знобило. Однако при Свечине он старался казаться бодрым, засуетился, разжигая костер.

Потом Свечин пошел за водой к ручью, который звенел где-то внизу.

Вернулся задумчивый.

— Мы так и не проследили до конца, куда ходил Телегин- Самсон Иванович поежился под плащом:

— Зато другое установили наверняка… Что чайник в руках держишь? Так он до утра не вскипит. А поставишь — вон туда пройди шагов двадцать. И глянь к вершине сопки.

Кузьма отошел в сторону и замер от неожиданности.

Во тьме, выше по склону и будто вдали, обозначился четкий квадрат глубокого фосфорического свечения. Он горел сначала манящим слабо-зеленым огнем, потом желтым, почти солнечного оттенка, а затем засквозил голубым сиянием. В темноте казалось, что свет исходит из глубины.

Непреодолимая оторопь на некоторое время одолела Свечина. Холодок в груди мешал дышать. Рядом зашуршала палая листва под чьими-то легкими лапами. Кузьма вздрогнул. И, наконец, заставил себя пошутить:

— Что это?… Лаз в преисподнюю? Маловат…

Пересилив оторопь, он двинулся к ночному чуду, которое будто вело в недра. И едва не натолкнулся на него в глубоком обманчивом мраке. С инстинктивной осторожностью Кузьма протянул руку к мириадам сросшихся «светлячков». Пальцы нащупали сухую и холодную коросту, плотно облепившую пень. Свечин отломил кусочек и зажал в ладони.

У костра молодой инспектор разглядел крошечные, невзрачные, сероватые грибки с бурой окантовкой. Они, словно две капли воды, походили на тот, из лубодерины с крошечным корнем, найденным в котомке Дзюбы.

— Эти грибки-корнолюсы — редкость в тайге, — заметил Самсон Иванович. — Я знаю наперечет такие места. Другого поблизости нет.

Значит, у нас есть неоспоримое доказательство, что Дзюба был здесь, — сказал Свечин. — Иначе откуда в котомке у него взялся мох с таким грибком?

Вертолет должен был вылететь с первым светом и к полудню приземлиться на вершине Лысой сопки.

Узнав об этом, Самсон Иванович еще вечером забеспокоился, что им не удастся закончить дела: осмотреть местность вокруг находки Дзюбы, узнать, куда ведут следы Телегина. Но ночью он начал бредить, а утром не смог подняться, метался в забытьи. Рука у локтя сильно распухла. Одутловатость поднялась к плечу, пальцы стали холодными, ногти посинели.

Кузьму он перестал узнавать и поминутно просил пить. Вода кончилась давно, еще перед рассветом. Ночью, пока Свечин ходил к далекому ручью, Протопопов в ознобе подкатился к костру, и на нем затлел ватник. Подоспевший Кузьма едва успел уберечь Самсона Ивановича от сильных ожогов. Теперь он боялся оставить Протопопова одного, томился, слушая его сбивчивый бред:

— …Пить, Тоня. Капельку!

Достать воды было не самым трудным. Предстояло втащить Протопопова на вершину, где только и мог совершить посадку вертолет. Но предварительно пришлось привязать бредящего участкового к кедру и пройти на вершину одному — отыскать удобный путь. Двести пятьдесят метров подъема — не так уж много, однако напрямик идти было невозможно. То здесь, то там вздымались неприступные отвесные скалы.

Разведав более или менее доступный подход, Кузьма соорудил волокушу из жердей, старательно привязал к ней Самсона Ивановича. Подъем занял добрых три часа. Несколько раз Кузьма валился с ног от усталости. Камни и щебень плыли под ногами вниз, и каждый метр высоты он брал по нескольку раз. Руки и колени его были сбиты и расцарапаны, а форма превратилась в лохмотья, словно ею хлестали по бороне.

Взойдя на вершину и не давая себе отдыха, Свечин набрал дров на сигнальный костер.

Потом он спустился к лагерю забрать вещи и тут впервые задумался над тем, как ему поступить дальше. Остаться в тайге на доразведку, улететь с Самсоном Ивановичем или попросить подбросить его на метеостанцию, к Телегину? Остаться в тайге для поиска возможных улик — не так уж и безрассудно. Однако много ли он сможет сделать без опытного помощника-следопыта? Нет, пребывание на Лысой сопке бесполезно. Нужно продолжать маршрут — встретиться с Телегиным, с ботаниками… Главное — с Телегиным. Нож его, конечно, с собой не возьмешь. Его нужно отправить вместе со слепками следов, вырезкой коры в форме лубодерины, самострелом и стрелой, пленкой со снимками. Надо, прежде всего, выяснить цель появления Телегина на Лысой сопке. А вдруг он все-таки сообщник Дзюбы? Задержать его и на вертолете доставить в Спас? Ведь там следователь, и, наверное, приехал инспектор угрозыска из край-управления. Пожалуй…

Собрав вещи, Кузьма поднялся на вершину встречать вертолет. По дороге он клял на чем свет стоит того, кто насторожил самострел. Ранение Самсона Ивановича смешало все планы.

За полчаса до назначенного времени Свечин зажег костер. Погода стояла тихая, дым под мягким нажимом муссона поднимался косой полосой. Вертолет прибыл, словно по расписанию. Крохотный старик нанаец, назвавшийся доктором, осмотрел Протопопова и отругал Свечина: следовало вызвать машину тотчас же после ранения.

Кузьма не оправдывался. Он понимал: у врача были основания опасаться за жизнь Самсона Ивановича.

Подойдя к пилоту, Свечин попросил высадить его на метеостанции, тем более это как раз по пути.

Но ему ответил доктор:

— Для вас вертолет — не такси. Машина в моем распоряжении.

— Я туда не на прогулку. Возможно, там скрывается человек, по чьей вине ранен Протопопов. Старичонка искоса посмотрел на Свечина.

— Сколько времени вам нужно?

— Только взять на борт Телегина. — И подумал: «Если он там…»

— Хорошо, — быстро закивал доктор и крикнул пилоту: — Полетели, полетели!

Андронов вернулся в Спас недовольный собой. Много хлопот задала ему трехгранная бутылочка из-под уксусной эссенции, в которой жена лесничего Утробина надумала хранить сок веха. Очень мешал Леонид. При нем нельзя было проявлять особого интереса к исчезновению этой треклятой склянки. Сыну Петра Дзюбы пока совсем ни к чему знать, что его отец отравлен.

С другой стороны, уж очень настойчивое желание Леонида поскорее вернуться в Спас тоже настораживало. Парень горяч. Наломает дров, коли подвернется случай, себя под удар поставит. Плохой ли, хороший ли характер имел Петр Дзюба — он отец Леонида. Этим все сказано. Рассуждать парень, по молодости, долго не станет, а охотничье ружье бьет наповал не только зверя…

И, словно догадываясь о мыслях. следователя, Леонид, вернувшись с охогы, принял в поисках злополучной посудины самое деятельное участие.

— Да при тебе ж, Леня, мы тогда мышей травили! — восклицала лесничиха.

— Я видел — на полочку вы бутылочку ставили, — отвечал Леонид. — И не один я у вас был. Ивлевы заходили. Потом этот продавец из леспромхозовского магазина. Может, бутылочку-то детишки ваши разбили?

Лесничиха с пристрастием допросила своих чад. Не обошлось при этом и без недозволенных приемов — увесистых материнских подзатыльников, а также клятвенных заверений применить еще более строгие меры для выяснения истины. Однако ребята дружно, без рева, но с искренней обидой стояли на своем: пу-

зырька не разбивали, даже не видели. Пусть мать сама хорошенько подумает и вспомнит, куда могла его припрятать. Утробин старался успокоить жену:

— А черт с ней, с этой бутылкой! Пришла тебе охота пошуметь! Нет — и ладно.

— Сам знаешь, сколько у нас народу бывает. А бутылка-то с уксусной этикеткой. Плеснет кто, не спросясь, — греха не оберешься…

— Ефим, — неожиданно обратился к лесничему Андронов, — вы тогда, ну, когда Леонид в первый раз приезжал, с таксаторами виделись? Застали их?

— Не… Понапрасну ходил. Не застал их на таборе, на стоянке, значит. Ушли.

— Это какой же вы крюк сделали?

— Почитай, до Радужного добрался, — вроде простодушно ответил лесничий.

«Простодушно ли?… — подумал Андронов. — Ведь кто-то помогал Дзюбе сбывать «левые» корни…» И спросил:

— В город часто ездите?

— Бывает. А осенью так обязательно.

«Как охотно Утробин идет навстречу расспросам, — размышлял Виктор Федорович. — Лесничий мог быть у Радужного. И именно у него в доме пропала склянка с ядом — соком веха. Нет у Утробина и алиби. С таксаторами он не виделся. Или таксаторы — просто отговорка? Но алиби нет и у Леонида. Он охотился на кордоне, когда Утробин уходил, и никто не знает, действительно ли он оставался здесь. Да еще какой/го продавец из леспромхозовского магазина…»

Леонид и лесничий вышли из дома: Утробин попросил молодого Дзюбу помочь ему сменить столбы в изгороди.

— Давно у вас Петра Тарасовича не было? — обратился Андронов к жене лесничего.

— Какой еще Петр Тарасович? — удивилась та.

— Да Дзюба, отец Леонида.

— Не бывал. Видно, не любитель ходить по перу… Ведь тут у нас серьезного зверя нет. Это выше Радужного. Там понастоящему охотятся. Тут — так, балуются.

— Когда вы спохватились, что пропала склянка? — как будто между прочим спросил Виктор Федорович. — Ведь если не поошибке, а сознательно кто-то взял бутылку с соком веха…

Утробина посмотрела на Андронова широко открытыми глазами:

— Да вы знаете, товарищ инспектор, что может случиться?

— Я-то знаю… А вам такая мысль не приходила?

— Н-нет… Кто же на такое решится? Может, я по забывчивости бутылочку на чердак или в чулан убрала? Дом переверну, а найду. Ведь я и сама могу ошибиться. Мой-то все перченое-переперченое да маринованное любит…

Только Андронов с Леонидом появились в селе, как Степан Евдокимович Шматов сообщил, что ждет прибытия спецрейса, которым доставят раненного в тайге из самострела Протопопова и арестованного метеоролога Телегина.

— Телегина арестовали! — взвился Леонид, прежде чем Андронов успел что-либо сообразить.

Как хотелось Виктору Федоровичу отчитать этого болтуна Шматова! Ведь еще ни ему, ни Твердоступу не были известны причины, которые заставили Свечина задержать Телегина. Виктор Федорович только что возвратился в Спас с кордона, а Твердоступ находился в райцентре. Он счел необходимым ознакомиться с корнями, сданными в этот сезон, и с формулярами находок. При сдаче женьшеня корневщики обычно на специальных бланках точно указывают место своей находки.

— Арестовали гада! Ясно!..

— Прекрати истерику! — прикрикнул Андронов.

Но Дзюба-младший, что называется, закусил удила. Он грозился пристрелить Телегина, едва того выведут из вертолета.

На аэродроме прилетевших встретил Андронов. Самсона Ивановича, который был без сознания, бережно перенесли на телегу и под наблюдением Матвея Петровича отправили в больницу. Едва телега с раненым отъехала, как со стороны села донесся женский крик. Андронов и Кузьма, оглянувшись, увидели на крыльце протопоповского дома Антонину Александровну, а у плетня Леонида с карабином в руках. Андронов сделал два шага к Телегину и стал так, чтобы закрыть его собой. Метеоролог, видимо, понял, в чем дело, и побледнел.

— Задержанный, зайдите в помещение. — Андронов кивнул на избушку-«аэровокзал».

Просить дважды не пришлось. Телегин рванул дверь и скрылся в убежище.

— Не прячьте — все равно убью гада! — прокричал подбежавший Леонид.

— Успокойся! — приказал Андронов.

— Сказал — сделаю!

— Я тоже сказал и тоже сделаю. Что ты с карабином носишься? Придется отобрать. А тебя привлечь к ответственности.

— Давай! И меня арестовывай. Ну! Ни черта не можете! — тяжело дыша, кричал Леонид.

Андронов взял его за плечо.

— Успокойся. Не маленький.

— Мне молчать? — Леонид вырвался.

И вдруг сел на траву и пьяно заплакал. Через несколько минут Леонид понемногу успокоился. Поднялся. Возможно, он почувствовал, что вел себя уж слишком нелепо, и ему стало неловко.

— Виктор Федорович, — обратился он к Андронову, шмыгая носом и по-мальчишески беспомощно вытирая рукавом слезы. — Может, мне уехать из Спаса? Побродить по тайге… В себя прийти…

— Разве ты не поедешь в город?

— Нет. Пока убийцу не отыщете — не поеду.

— Следствие может затянуться.

— Буду ждать, — упрямо проговорил Леонид.

— Вот что, зайди ко мне через час. Тогда и поговорим. Подписки о невыезде я вам не давал.

Положив руку на плечо Леонида, Андронов сказал сдержанно и спокойно:

— Я просто прошу тебя, понимаешь? Зайди в кабинет Протопопова через час. Дело есть.

— Для меня? У вас?

— Да.

Пожав плечами, Леонид направился в село.

— Истерика… — проговорил Андронов, когда Леонид отошел на почтительное расстояние. — Он совсем раскис. А ведь по началу как держался! Вести следствие при нем трудно. И у нас есть повод послать его в тайгу. Нам нужно выяснить два обстоятельства: где находится или где появится Кочетов, продавец из леспромхоза, и не встречали ли ботанички Дзюбу. По этому надо побывать у них, а Леонида взять проводником. Проводником — и только. Он не должен ни в коем случае получить каких-либо сведений. Ни в коем случае!

— Понятно, — сказал Свечин.

— Говоря откровенно, — задумчиво произнес Андронов, — когда с Леонидом приключилась истерика, я подумал, что это неспроста. Теперь, чтобы успокоиться, он хочет на время уйти из Спаса в тайгу. Но только ли для этого?…

— Виктор Федорович, — сказал Свечин. — Может, эти «переживания» и нужны ему для мотивировки отъезда? Мне кажется, не ради одной охоты явился Леонид в Спас именно сейчас, когда идет корневка. Возможно, у него был сговор с отцом?

— Это и я хотел бы знать. Пока нет никаких доказательств, что найденный Дзюбой крупный корень женьшеня в Спасе или в городе. Женьшень спрятан где-то в тайге. Но его надо высушить или законсервировать в водке. Такой корень во фляжку

не сунешь, на солнышке не провялишь. Разрезанный на части, он потеряет в глазах знатоков до девяноста процентов стоимости. Оставить его в тайге в сыром, как говорится, виде нельзя. Испортится.

— Виктор Федорович… Вы в чем-то подозреваете Леонида?

— Если бы я сказал «нет», я бы солгал. Он может знать, где находится корень. Но не говорит, так как боится, что бригадники отца потребуют доли. А Леонид тоже «гроши» очень уважает.

— Интересно… Что ж, от меня он, естественно, ничего нового для себя не узнает. Но ботанички…

— Строго предупредите, если будет особая необходимость. Кстати, прибор ночного видения при вас?

— У меня и магнитофон есть. Свой, самодельный.

— Записывали беседы?

— С Ангирчи.

— Оставьте мне эту пленку. Если ботанички не станут возражать, то и их сообщения запишите. С Леонидом будьте осторожны. Не давайте ему понять, будто мы догадываемся о возможных причинах его страсти к перемене мест.

— Постараюсь, Виктор Федорович.

— Не тяжело в тайге? У вас едва не пуд аппаратуры.

— Откуда — пуд? Все портативное: рация, магнитофон, прибор, фотоаппарат. Самое необходимое. А своя ноша не тянет.

— Держите со мной связь. Когда понадобится — вышлем вертолет. С Телегиным побеседовали?

— Нет… А задержал я его потому, что он единственный, кто мог сообщить нам о происшедшем у Лысой сопки. Ведь там рядом с настороженным самострелом найден его нож.

— Что ж, резонно. Пройдем в кабинет Самсона Ивановича, там с Телегиным и потолкуем.

В комнате участкового инспектора, как всегда хорошо прибранной, у стола сидел Телегин.

Кузьма лишь теперь по-настоящему смог разглядеть метеоролога — нестарого, сутулого, на вид усталого человека.

После первых вопросов, которые задал Андронов, метеоролог странно выпрямился на стуле.

«Неестественная, нарочитая поза…» — отметил Свечин.

— Скажите, каким образом ваш нож оказался около самострела?

— Не знаю, понятия не имею. Я очень уважаю Самсона Ивановича.

— Не отдавали ли вы свой нож?

«Да это просто подсказка!» — Свечин удивился неудачному, как ему показалось, вопросу Андронова.

— Отдал, — кивнул Телегин.

— Реликвию… Единственную память об отце? Кому вы отдали нож?

— Ангирчи.

— Ангирчи? — переспросил Андронов.

Телегин кивнул.

— Когда?

— Весной. Нет, в конце мая.

— И тогда вы шли мимо Радужного? Открывали банку консервов?

Телегин оторопело посмотрел на инспектора.

— Точно…

— А три недели назад?

— Я не был у Радужного. Ведь табор Ангирчи находится на левом берегу.

— Значит, вторую банку…

— Я завтракал у Радужного на обратном пути от Ангирчи. Летом, в июне. Открыл банку простым охотничьим ножом. Вот этим. — И Телегин положил на стол нож, какой можно купить в любом магазине.

— Вы продали свой нож? Или подарили?

— М-м… можно сказать, продал.

— Продали или обменяли? — настойчиво спросил Андронов.

— Обменял.

— На что?

— На корень. На женьшень.

— Большой?

Телегин замешкался, несколько угловато повернулся на стуле, ударился коленями об стол. Потом, словно догадавшись о чем-то, показал на средний палец андроновской руки:

— Вот такой.

— Вы знаете, сколько стоит подобный корень?

— Дорого…

Кузьме очень захотелось спросить: «Не продал ли Телегин в таком случае свой нож вместе с памятью об отце-танкисте?» — но сдержался,

— Вы ведь обманули Ангирчи. Корень стоит намного дороже ножа.

— Ангирчи сказал: «Бери, дарю». Подаркам-то совсем не обязательно быть равноценными… — несколько обиделся Телегин.

— Куда вы пошли потом, после встречи с Ангирчи? Ведь на метеостанцию вы вернулись позавчера, через три недели после встречи со стариком.

— Ходил к ботаникам, — ответил Телегин.

— Ходили к ботаникам?! — Свечин не сдержал недоуменного восклицания.

— Минуточку, минуточку! — прервал его Андронов. — Где вы виделись с Ангирчи? Когда?

Телегин ответил, что спустился к Ангирчи от метеостанции, и точно назвал день.

Свечин быстро достал блокнот.

«Получается, — прикинул Кузьма, — что он вышел за два дня до того, как у Радужного был убит и, видимо, ограблен Дзюба. Если Телегин не спешил, он не мог; никак не мог дойти до Радужного, а потом, совершив преступление, добраться пешком до Ангирчи. Да и зачем? Для алиби? Берега убдоль уреза воды непроходимы. Сам видел. Остается один путь — по сопкам. Ангирчи видел Дзюбу пятнадцатого…»

Вопрос, который задал Андронов, был как бы продолжением мыслей Свечина:

— От кого вы узнали о месте лагеря ботаников?

— Ангирчи сказал. Они за два дня до меня поднимались выше по реке. Останавливались у Ангирчи. Чаевали.

«Так, — продолжал рассуждать Свечин. — Ангирчи видел Дзюбу пятнадцатого. Девятнадцатого к удэгейцу пришел Телегин, а за два дня до этого — ботанички. Значит, семнадцатого…

Но Ангирчи ничего не рассказывал! Хотя… Разве не мог он перекинуться несколькими фразами с Самсоном Ивановичем, пока они шли к костру, а я удил рыбу? К тому же о том, что ботанички и Телегин были у Радужного, мы знали. Просто не знали дня!»

— И еще, — продолжил Андронов, — зачем вы ходили к ботаничкам? Ведь путь неблизкий — десять дней. Может быть, хотели проверить — настоящий корень дал вам Ангирчи или обманул?

— Нет! — запротестовал Телегин. — Ангирчи не обманет! Я не сомневался, что корень настоящий. А нож… Ангирчи сказал, что хотел вернуть его. И отдал Дзюбе для передачи мне, но я не встретил Петра Тарасовича.

— Минуточку, минуточку! Дзюба же останавливался у Ангирчи.

— Да, когда шел на корневку. Он-то и рассказал Ангирчи о том, что это за нож. То есть почему он мне дорог. И Ангирчи решил его вернуть через Дзюбу.

— Никак не вяжется. Ведь вы должны были встретиться с Ангирчи?

— Да, — согласно кивнул Телегин. — Но Дзюба обещал занести нож. Он предполагал корневать неподалеку от метеостанции. А корень мне Ангирчи и так обещал дать. В подарок.

— Обещал занести, а вместо того… Что вместо?… Оставил у настороженного самострела? Черт знает что!.. — скорее не проговорил, а подумал вслух Виктор Федорович.

— Подождите, товарищи! — вдруг воскликнул Свечин. — Так Дзюба… — и замолчал, с трудом пересилив себя: «Телегин и мог рассчитывать, что своими ответами вызовет именно такое впечатление. Ведь на сопке и около нее были трое: Дзюба, Телегин и Ангирчи! Только трое! Важно понять, кто и на кого мог насторожить самострел… Самострел, как утверждал Самсон Иванович, принадлежит Ангирчи. Нож — Телегину… Но телегинский нож находился в то время у Дзюбы. Так утверждает

метеоролог. Не верится, что Ангирчи, оставив лодку в распадке у реки, пошел настораживать самострел. Однако почему он после разговора с нами вдруг отправляется в Черемшаный? Чем объяснить это «вдруг»?!»

— А вы, товарищ Телегин, на обратном пути от ботаников виделись с Ангирчи? Ведь вы проходили там… пять дней назад.

— Сам удивлен. Не встретил. Он мне тропку кратчайшую показал. Говорил, что будет ждать охоты на реву. Пришел я на его стоянку, а там пусто. В хибарке — хоть шаром покати.

— Хм… — неопределенно заметил Андронов. — Как вы думаете, что же могло случиться с таким обязательным человеком?

— Понятия не имею! — Телегин пожал сутулыми плечами.

— И все-таки, зачем вы ходили к ботаникам?

— Как зачем? Об элеутерококке узнать. Есть такой куст в тайге. Его еще нетронником, чертовым кустом, зовут. И даже диким перцем. Этот вот нетронник исследовали ученые и считают, что он действует на человека так же, как женьшень. Наталья Самсоновна, дочь Протопопова, сказала: помогает организму бороться со всякими болезнями. А в тайге этого нетронника — пруд пруди, — радостно закончил Телегин.

С самого раннего утра летали они над тайгой вдоль реки, пытаясь найти Ангирчи. Но старик удэгеец, который одиноко жил на берегу, как сквозь землю провалился. Он, и только он, мог бы ответить почти на все вопросы, возникшие в ходе расследования.

Вернувшись в село, они собрались в кабинете Протопопова. Андронов, хмуря густые брови, сидел на лавке у открытого окна, а Свечин, чтобы скрыть заплаты на своей еще недавно новехонькой форме, поместился поближе к столу следователя районной прокуратуры.

— Ну вот, — не поднимаясь со стула, начал Твердоступ. — Теперь можно подвести некоторые итоги… Начнем с вас, Кузьма Семенович.

— Сегодня мы получили из крайцентра данные экспертизы, — заговорил Свечин. — Нож, «шварцмессер», самострел и стрела чисты, как стеклышко. Очень заботливо протерты. Лубянка для женьшеня-гиганта вырезана «шварцмессером»… И нужно точно установить, у кого был в то время нож. Его перебил Андронов, посоветовал:

— Кузьма, вы по порядку. С самого начала.

— Сначала мы встретились с Ангирчи. Запись разговора с ним вы слышали. Последняя фраза настораживает: «Надо пойти посмотреть…» Тогда мы не обратили на нее внимания. Считали, что он имеет в виду нас. После разговора со стариком мы отправились к корневщикам. Те напрочь отрицали, что нашли нечто необыкновенное. И вообще считали, что корневка не удалась, а Дзюба покинул лагерь по болезни. Однако они видели дым костра на Лысой сопке и почему-то решили, что там Дзюба. Но мы, когда добрались до ямы от выкопанного корня, точно установили: костра Дзюба не жег. Дзюба…

— Не сбивайтесь, не сбивайтесь, Кузьма Семенович. Излагай те в хронологическом порядке, пожалуйста. И не волнуйтесь, — заметил Твердоступ.

— После встречи с корневщиками мы спустились на их лодке до Черемшаного распадка. По нему двинулись к Лысой сопке. Самсон Иванович шел впереди. И тут из кустов и вылетела стрела, которая ранила участкового. Будь Протопопов чуть пониже ростом, она угодила бы ему в шею или в голову…

По тому, как одобрительно кивнул Твердоступ, Кузьма понял, что ненароком он высказал очень интересную мысль. Из тех, кто побывал на сопке, ниже всех ростом был Ангирчи.

— Нам необходимо найти старика. Без него для нас многое останется неясным. И конечно, побывать у ботаников…

Кузьме и поручили отработку версии, что корень-гигант вырыл Дзюба и он же насторожил самострел. Андронову предстояло отыскать Кочетова, того самого продавца из леспромхозовского магазина, который охотился на кордоне Лиственничном, а потом, как говорят, подался к Радужному.

К табору ботаников на берегу ручья Тигрового вертолет доставил Свечина и Леонида уже перед заходом солнца. Они запалили костер, поставили варить кашу, подвесили над огнем чайник. Потом нарубили сосновых веток и прилегли у огня.

— И зачем нам нужны эти ботаники? — раздраженно произнес Леонид. — Разгадку, кто моего батю под осыпь загнал, они в своих папках для гербария не принесут. А вот Ангирчи — крепкий орешек. Самострелом охотники уж сколько лет не пользуются. Он только у Ангирчи и сохранился.

— Тебе виднее… — Кузьма пожал плечами.

— С Ангирчи этот Телегин и мог сговориться, — подался к Свечину Леонид.

— Для чего?

— «Для чего, для чего»!..

— Смотри — гости! — раздался женский голос. — Я же говорила!..

Кузьма поднялся навстречу хозяйкам. В ватниках, одинакового роста, одна в юбке армейского образца, другая в джинсах, ботанички были и некрасивы к тому же. Как бы желая пресечь обычные вежливые вопросы о здравии домочадцев, Леонид сказал:

— Я — проводник. У товарища Свечина к вам дело.

— Дело? — удивилась младшая. — Вот интересно! Вы знаете, с какого времени мы в тайге? Едва не полтора месяца.

— Иди, Наташа, умойся, — негромко проговорила старшая.

Она присела на валежину у костра, закурила, глубоко и со вкусом затянулась.

Только сейчас Кузьма, хоть ему и самому себе было стыдно в этом признаться, осознал, что младшая ботаничка, в джинсах, — дочь Самсона Ивановича! И ему, Свечину, придется сказать ей о несчастье, которое случилось с ее отцом!

— Наташа, — продолжила старшая, — в зеркало на себя посмотри. Я еще у реки говорила тебе: умойся. А ты: «Потом, потом».

Выхватив из внутреннего кармана ватника зеркальце, девушка всплеснула руками и, продолжая что-то бормотать, быстро пошла вниз, к воде.

Провожая ее взглядом, Свечин про себя, отметил, что Леонид с появлением ботаничек как-то стушевался, а Наташа с самого начала подчеркнуто не замечала молодого Дзюбу.

«А ведь они из одного села…» — подумал Свечин.

— Первое время, — сказала Полина Евгеньевна, — Наташа прямо-таки не могла нарадоваться всему, что встречала в тайге. Стоило нам остановиться, она тут же шла бродить. Думала, сейчас же найдет нечто сверхинтересное. Может, даже увековечит свое имя в науке, обнаружив какой-нибудь если и не вид, то разновидность растения, неизвестного миру. Она хоть и местная, но здесь не бывала. Сюда лишь кондовые таежники добираются.

От палатки к костру направлялась Наташа, и Свечин с тоской подумал, что обе женщины заговорят его до озлобления. Кузьме при словоохотливости ботаничек не хватило бы и километра пленки, а у него осталась всего одна кассета. Подняв глаза на Протопопову, Кузьма не узнал ее. Она оказалась очень красивой: большеглазая, с высоким лбом и волной медных волос.

«Неужели расческа, губная помада и пудра способны сделать такое чудо?» — подумал Свечин и сказал несколько робко:

— Мне нужно поговорить с вами…

Полина Евгеньевна поднялась:

— Леонид, пойдем нарубим еще лапнику, пока светло.

Когда они ушли, Наташа, сразу посерьезневшая, неожиданно спросила:

— Что случилось с отцом?

— С… с Самсоном Ивановичем?

— Говорите прямо.

Не ожидавший такого поворота, Кузьма опустил взгляд:

— Мы с ним вместе шли…

— Что случилось?

— Ранен в руку… Из самострела… Но сейчас ему легче.

— Сердце — вещун… Как вас с Леонидом увидела, так и подумала: что-то стряслось с отцом. Мы с мамой всегда очень беспокоимся, когда он уходит в тайгу. Даже теперь… А ведь прошло пятнадцать лет, как его едва не убили в перестрелке браконьеры… — И встрепенулась: — Вы спрашивайте… Спрашивайте. Ведь вы по делу приехали.

Подняв глаза, Кузьма увидел непроницаемое лицо девушки, очень похожей в эту минуту на Самсона Ивановича.

«Никак не мог предполагать, что она так мужественно, совсем по-мужски примет тяжелую весть. Отцовский характер!»- подумал Свечин.

— Спрашивайте.

— Вы не будете возражать, если я запишу наш разговор на магнитофон?

— Пожалуйста.

— В первых числах вы были у Радужного?

— Мы ушли оттуда семнадцатого, утром. Находились… Собственно, переночевали.

«Так, — прикинул Свечин. — Они пришли, когда Дзюба уже был мертв». И спросил:

— По дороге вы никого не встречали?

— Нет. На реке ниже водопада много проток. Можно разминуться.

— А после?

— Тем более. Правда, завернули к Ангирчи. Потом сюда к нам приходил Телегин. Пробыл два дня. Он очень интересовался нашей работой.

— А у самого Радужного вы не приметили ничего необычного?

— Необычного?… Нет. А что считать необычным? Для меня — я впервые была там — все необычное. Водопад. Грива белой пены и радуга над ним. Розовые скалы, прекрасные и дряхлые. Удивительные. Согласитесь: все это — необычное.

— Да… — протянул Кузьма. — Но, может быть, какая-то деталь…

— Нет. Хотя… Когда мы подошли к волоку, то там, в кустах перед водопадом, увидели кепку. Старую. Нет. Дождем прибитую. На нее уже упало несколько листьев.

— Давайте нарисуем план. Где она лежала?

— Пожалуйста.

На то время, пока Наташа рисовала в блокноте схему, Свечин выключил магнитофон. Потом беседа возобновилась.

— Отец действительно выздоравливает?

— Да. Он у вас сильный, смелый… отличный человек.

— А не секрет, что произошло?

— В скалах у Радужного погиб Дзюба.

— Погиб? А когда ранили отца?

— Большего я вам сказать не могу.

— Значит, Леонид поэтому не уехал в город на работу?

— А вы почему задерживаетесь?

— Для нас важен именно сентябрь. Тема такая. Мне разрешили задержаться.

— Вы, Наташа, хорошо знаете Леонида?

— Когда-то дружили…

— Поссорились?

— Нет. Компании разные.

— Как это?

— Так… Поехал он в город учиться, а больше лоботрясничал. Вырвался из-под опеки отца и загулял. Потом бросил учебу. «Шоферю», — говорит.

— Чье-то влияние, видимо.

— Ах уж это влияние!.. Как все просто — влияние. Слабая душа… Не верю я в слабые души, которые поддаются влиянию. Леонид не телок. Нужна, по-моему, одинаковая сила воли, чтоб поддаться дурному влиянию или хорошему. «Ах, идти по хорошему пути трудно — будни, одно и то же!» Ведь говорят так? Говорят. А что — «будни»? Что — «одно и то же»? Мне, например, интересно узнавать новое. И я каждый день узнаю. В науке. Просто в прочитанной книге. В фильме. Что может быть разнообразнее? Шалопайство? Гулянки? Вот уж где все абсолютно одно и то же!

— Вы так говорите…

— Как будто видела? Знаю? Да. Мне хватило двух недель. Это произошло два года назад. Деньги у Леонида появились. Говорил, отец дает. И тут же у него дружки завелись. Две недели посмотрела я на эту «разнообразную» жизнь. Так можно жить, если ничего не любишь, даже себя.

— Эге-гей! — послышался из-за кустов голос Леонида.

Кузьме жаль было прерывать разговор с дочерью Самсона

Ивановича, но еще нужно было поговорить с Полиной Евгеньевной.

— Ждем! — крикнул Свечин и добавил, обратившись к Наташе: — О нашем разговоре не надо никому рассказывать. И если что вспомните, то скажите потом.

— Конечно.

Выйдя к свету, Полина Евгеньевна и Леонид бросили у костра лапник. Наташа поднялась и ушла в палатку.

— Теперь я один прогуляюсь, — постарался бодро сказать Леонид.

Запись беседы с Полиной Евгеньевной инспектор начал с вопроса, не заметила ли она у Радужного чего-нибудь необычного, не присущего этому месту.

— Вроде бы нет.

— «Вроде бы»?… Или нет?

— Нет. Конечно, нет.

Ничего нового из беседы с Полиной Евгеньевной инспектор не узнал. Но, заканчивая разговор с нею, Кузьма не мог отделаться от ощущения, что она не то что умалчивает о чем-то, а просто еще не решила, действительно ли та деталь, которую она припомнила, заслуживает внимания.

Ночью Кузьма, спавший, как и Леонид, у костра, проснулся оттого, что его теребили за плечо. Спросонья он не сразу понял, что его будит Полина Евгеньевна.

— В чем дело? — Он машинально достал папиросу, закурил.

— Скажите, товарищ Свечин…, Дзюба случайно не отравился?

— ЧTO? — Кузьма поперхнулся дымом и надолго закашлялся.

Леонид проснулся, посмотрел на них настороженно.

— Отойдем, — сказал Свечин, Поднялся, прихватил магнитофон.

Они отошли подальше от костра и остановились у ствола какого-то дерева.

— Почему вы так решили, Полина Евгеньевна? Откуда это вам известно? — сипло спросил Кузьма.

— Я до сих пор сомневаюсь: не ошибка ли мое предположение?

Попробовав затянуться, Свечин вновь закашлялся и отбросил папироску:

— Выскажите ваши предположения. Там подумаем, ошибка или нет.

— Я не могу ручаться на все сто процентов. Поэтому отнеситесь к тому, что я скажу, очень осторожно.

— Хорошо, хорошо… Так что вы хотите сказать? — поторопил ее Свечин.

— Там, у Радужного… Когда Наташа пошла за вещами, я осталась одна на пятачке, окруженном скалами. Я люблю смотреть на водопады. Так засматриваюсь, что у меня голова начинает кружиться.

— Хорошо, хорошо, — снова поторопил ее Кузьма.

— Да… Вот я и пошла к водопаду… И тут неподалеку от обрыва увидела бутылку. Вернее, склянку. Знаете, в таких хранят уксусную эссенцию. Ее специально в таких бутылках выпускают — трехгранных, чтоб не спутать. А знаете, как пресное в тайге надоедает? Соль да черемша вместо лука. И то не всегда ее найдешь. А склянка эта наполовину заполнена.

«Эх, — думаю, — дурак, бросил. Возьму-ка ее на всякий случай».

— Да-да…

— Бутылка была заткнута. Я по привычке на свет поглядела. Жидкость по цвету показалась странной. Открыла я склянкy, палец смочила чуть-чуть — и на язык. Не эссенция. Запах петрушки. Ну, в общем, разобралась. В склянке из-под уксусной эссенции — сок веха. Яд.

— Вех? Что за вех?

— Цикута.

— Цикута?

— Да-да, та самая цикута, которой отравили Сократа, приговорив его к смерти. Та самая. Еще вех зовут мутником. У тех, кто его съест, мутится сознание. Или «гориголова» — при отравлении горит голова. А еще — водяной бешеницей называют. Пострадавшие становятся очень беспокойными, как бы с ума сходят.

— Что вы сделали с бутылкой? — совсем негромко спросил Кузьма.

— Выбросила. Выбросила в водопад.

— А… Черт возьми! Вот ведь не везет!

— Я предупреждала вас, товарищ Свечин, что могла ошибиться. Все это мне могло просто показаться. У меня и в мыслях не было анализировать содержимое. Решила, что дрянь какая-то в бутылке, и выкинула. То, что это был вех, я окончательно поняла только через час. Голова у меня раскалывалась. А ведь лизнула-то всего чуть-чуть. Наташе я не сказала…

— Плохо, очень плохо… — бормотал Свечин. — Вы точно помните, что брошенная в водопад бутылка разбилась?

Вопрос был более чем наивен, и, задав его с ходу, Свечин почувствовал себя неловко.

Остаток ночи он не спал. А когда с первым светом в лагере поднялись, он спросил у начальницы ботанической экспедиции Полины Евгеньевны:

— Вы когда думаете сниматься?

— Через неделю. Примерно.

— Я договорюсь, и за вами придет вертолет.

— Не можем. У нас по смете нет таких расходов.

— Если вы не возражаете, мы возьмем вашу лодку, — сказал Кузьма. — А вы воспользуетесь нашим транспортом.

— Что ж… Если так нужно… — Полина Евгеньевна развела руками.

Утро споро набирало силу.

Туман еще не оторвался от воды, когда Кузьма и Леонид распрощались с ботаничками и столкнули лодку в ручей.

По Тигровому шли, держа мотор на весу: ручей был мелковат, с частыми перекатами. Едва выскочили в Солнечную и ходко двинулись на моторе, как время тоже словно ускорило бег, пелена над рекой быстро поредела. Из узких ущелий-распадков и ключей, мимо которых они проезжали, вытягивало скопившийся ночной туман. На речном просторе его быстро растаскивало ветерком с верховьев.

К полудню впереди засветились буруны порога. Кузьма инстинктивно сжался, даже затаил дыхание. Словно догадавшись о его состоянии, Леонид, сидевший на руле, ободряюще похлопал инспектора по плечу.

Лодка будто выскочила на донельзя разбитую дорогу. Ее мотало из стороны в сторону, она бухала днищем, поднимая каскады брызг, вертко съезжала со вспучившихся бурунов, черпала бортами. Плоскодонка наполнилась почти до половины. Кузьма ни за что на свете не смог бы оторвать своих пальцев от обшивки, чтобы вычерпать воду.

Наконец их вынесло в спокойный плес.

Свечин заставил себя разжать одеревеневшие пальцы и долго растирал их, прежде чем взять черпак.

А впереди виднелись буруны следующего порога.

Кузьма поднялся, чтоб посмотреть, не намок ли его рюкзак. Как и все другие вещи, он был завернут в брезент, но лодка начерпала слишком много воды, а влага, попади она в рацию или в магнитофон, могла вывести их из строя.

— Сядь! — закричал Леонид. — Сядь! Сядь!

И тут Кузьма почувствовал, что у него то ли закружилась голова, то ли Дзюба-младший качнул лодку. Он протянул руку, чтоб схватиться за борт, промахнулся и упал в реку. Порог был уже в метрах ста. Кузьму подхватило течением и понесло к порогу, в серединную его часть, где подобно клыкам торчали из воды камни.

Оглянувшись, Кузьма понял, что Леонид не сможет сразу же прийти ему на помощь. Лодку разнесло бы в щепы. Более спокойный боковой проход, куда правил Леонид, находился от Кузьмы в стороне.

Порог стремительно приближался. Вытянув вперед руки, Свечин смягчил удар грудью о камень, выступавший из пенной струи рядом с другим, гладким, похожим на плешивый череп. Через него то и дело перехлестывала вода. Обрадовавшись, что ему удалось выбраться из стремнины, Кузьма прильнул телом к камню и на мгновение забыл даже о холоде воды, о сведенной судорогой ноге. Лишь вздохнув всей грудью, он почувствовал, что ребра как бы сжаты ледяным корсетом. Он осознал, что секундная задержка у клыка лишь передышка. Не передышка даже — насмешка. Ему подарено еще одно мгновение жизни, только для того, чтоб он до глубины своего существа понял, какая именно грозит ему гибель, ужаснулся бы, сдался и прекратил борьбу.

Меж камнем, похожим на гладкий череп, и клыком вода бурлила и ревела. Она низвергалась с оглушительным шипением, и там, внизу, в разъяренных вихрях, из ослепительной пены выскакивали блестящие зубья скальных обломков. Он увидел и осознал это гут же — для такой крохотной доли, наверное, и не существовало меры времени. Ноги его стало затягивать между камнями.

Все возмутилось в нем.

Неимоверным, рыбьим изворотом он подтянул ноги, сгруппировался, отпустил клык и, оттолкнувшись, выскочил из воды больше, чем по пояс, перевернулся и упал животом на едва омываемый гладкий камень. Он не почувствовал, что ударился лицом, грудью со всего маха. В глаза бросилась сверкающая витая гладь мчавшейся к нему воды.

— …и-ись!.. — донеслось откуда-то.

Подняв взгляд, Кузьма с трудом уловил поодаль на искрящейся грани воды размытый блеском силуэт Леонида, стоявшего в лодке.

Он хотел ответить ему, но горло пересохло. Вскочив на колени, Кузьма зачерпнул пригоршнями и выпил, вернее, протолкнул в себя стылую до зубной боли воду. Затем, основательно освоившись, он стал на ноги и заорал торжествующе:

— Держусь!

Теперь, когда он стоял на камне, окружающее в его видении стало обычным: река, освещенная солнцем, синяя вода в длинной и косой тени яра, желтые березы, пылающие багряные клены, лиловая черемуха, изумрудная ольха и иссиня-зеленая ель, поднявшаяся над всеми деревьями; и лодка — совсем недалеко, ближе, чем казалось секунду назад. Она шла к солнечному берегу.

— Держи-ись!..

Свечин огляделся. Ему хотелось немедленно начать действовать, как-то выбраться из ловушки, в которой он оказался. Кузьма находился посредине реки, у края низвергавшейся грохочущей лавины. Выбраться отсюда самому нечего было и думать. Однако Свечин не представлял себе другого пути спасения.

«Как Леонид поможет мне?» — подумал он и до боли сжал зубы, чтобы унять неприятное клацание. Озноб колотил его. Мокрая одежда, пронизываемая ветром, не грела. Кузьма увидел, как, выйдя на берег, Леонид принялся рубить ель, ближе других высоких деревьев стоявшую к воде. Леонид махал топором как одержимый. Кузьма сообразил, в чем состоял план Дзюбы-младшего: срубить дерево, столкнуть в воду и завести так, чтоб образовался «мост» меж камнями и берегом. Но тут же отказался от своего предположения: поток в одно мгновение переломил бы ствол, как спичку. И потом Леониду понадобилось бы столько усилий и столько сноровки, что требовать подобного от одного человека просто невозможно.

И только тогда, когда вершина ели ухнула на середину галечной косы, Свечин понял, что Леонид хочет воспользоваться срубленным деревом как якорем. А тот снял мотор и разгрузил лодку. Затем закрепил один конец веревки на ели, а другой на носу лодки. Все это сооружение находилось прямо против Свечина. Потом Леонид еще раз перехлестнул веревку через ствол и, столкнув лодку в воду, стал стравливать бечеву.

Пустую плоскодонку, конечно, снесло на стрежень. Но когда она дошла почти до самого порога, Леонид намертво закрепил конец веревки за ель. Теперь плоскодонка была надежно подстрахована. Леонид раз двадцать подводил лодку к порогу, но она оказывалась слишком далеко от Свечина. Только часа два спустя она вплотную подошла к камням, и Кузьма перебрался в нее. Закоченевшие руки и ноги почти не слушались его.

Наконец Леонид выволок лодку на косу и, крикнув, чтоб Кузьма раздевался, бросился в затишье меж береговыми скалами, быстро запалил там огромный костер. Леонид ухаживал за Кузьмой, словно за малым ребенком: растер его шерстяным свитером, спиртом, одел во все сухое, снятое с себя, а одежду повесил сушить, плотно накормил Свечина и уложил спать.

Ощущая приятную теплоту и хмельную радость, Кузьма после пережитых волнений быстро уснул, едва успев с благодарностью подумать о Леониде. Ведь он спас его. Спас!..

Открыв глаза, Кузьма встретился с устремленным на него взглядом Леонида.

— Как ты? Не ломает? Оклемался?

— Будто ничего и не было.

— Нормально! — восторженно воскликнул Леонид и вздохнул с облегчением. — Очень я за тебя беспокоился. Не хватало только, чтоб с тобой какая-нибудь ерунда приключилась.

— Обошлось, — поднимаясь, сказал Кузьма.

Настроение было отличное, и все, что он увидел, представилось ему прекрасным. Туман бисером мелкой росы вышил паутину меж веток ближнего куста. На рыжих листьях висели крупные капли. В них крохотными серпиками светилось утро. Седой дым от влажных дров припахивал пожарищем. Шум порога, скрытого пеленой, слышался глухо, утробно.

— Ну, сегодня я дежурный, — продолжил Свечин. — Завтрак такой сварганю…

— Уже готов. Ешь — и поехали. Я лодку приготовлю.

— Ее же волоком надо перетаскивать…

— Уже. — И, встретив удивленный взгляд Кузьмы, Леонид пояснил: — Ты спал двенадцать часов. Спустить лодку Под уклон не так уж трудно. Тем более пустую. А вещи я потом перетаскал. Не знал, сможешь ли ты подняться.

Кузьме стало неловко и тревожно, Леонид проделал воловью работу. И все из-за его оплошности. Оплошности ли?… Он мог погибнуть, ничего не узнав. Однако он жив, черт возьми! Значит, по-прежнему будет действовать.

А что мог сделать Леонид, пока Свечин спал?

Прослушать магнитофонную запись! Леонид слишком настойчиво интересуется ходом расследования. Но он и виду не подает, что теперь знает и об отравлении своего отца, и о кепке ниже водопада, у волока. Почему?…

Какие у него причины молчать? Соучастие в отравлении?…

Чушь!.. Чушь?…

«С ним надо быть очень осторожным. Очень!..»

Завтрак, приготовленный Леонидом, оказался действительно вкусным. После еды Кузьма глянул на часы, приложил к уху: — Все. Отработали. Сколько времени?

— Восемь…

— Пора выходить на связь.

— Так ты обычно выходил на связь вечером.

— Ты не знаешь расписания связи. Сегодня — утром.

— Твое дело. Чего объяснять.

Миновав берегом порог, Кузьма и Леонид прошли к лодке. Она уже была на плаву.

Взяв рюкзак, Кузьма придирчиво оглядел застежки, узел. Все выглядело вроде бы нетронутым. Но, осматривая магнитофон, он обратил внимание, что единица, показывающая метраж, не дошла до места в смотровом окошечке. А он хорошо помнил: она занимала иное положение. Кузьма заклеил клавиши управления особой пленкой. Под ней оставались в неприкосновенности следы пальцев Леонида в том случае, если он касался клавиш и не оборачивал палец тряпкой.

Леонид возился в лодке и всем своим видом старался показать, что копание Свечина в рюкзаке его не интересует. Коробку с прибором ночного видения Леонид, по всей вероятности, не мог открыть. А передатчик почему-то не работал. Сколько Свечин ни ломал голову, выискивая поломку все было тщетно.

— Мы скоро пойдем? — послышался голос Леонида.

Свечин решил заняться рацией во время вечернего привала. На связь ему действительно нужно выйти в двадцать один тридцать, а к берегу можно пристать раньше. На первый взгляд видимых повреждений в передатчике он не обнаружил. Винить Леонида в поломке не приходилось.

— Ну, Кузьма, — сказал Леонид, — теперь дорога гладкая. К мотору садись ты. А я посплю.

Так и просидел Кузьма весь день на корме у мотора.

Вечерний сеанс связи пришлось пропустить. Поломки Свечин не нашел, но передатчик молчал. Оставалось думать одно — «сели» батареи.

К вечеру следующего дня они прошли мимо яра, где еще неделю назад находился табор корневщиков. У воды белел свежеотесанный кол. Лодки не было. То ли Калиткин и Храбров подались ниже, то ли, заботясь о судьбе корней, доверенных Дзюбе, а главное — корня-гиганта, спустились в Спас.

Все это время Свечин думал о человеке, с которым он плыл в одной лодке, сидел у одного костра. Зачем Леониду понадобилось прослушивать записи?

Пока Кузьма копался в передатчике, Леонид предавался любимому занятию — строгал веточки. Возьмет одну и аккуратненько, будто карандаш, очиняет, стругает ее, пока не останется огрызок. Затем берет новую веточку, и все повторяется сначала.

Ну прослушал он записи, а дальше? Он узнал, что кто-то отравил его отца. Или он ищет другое, интересуется другим — драгоценным корнем? Это деньги, которые не придется делить ни с кем. Но для того, чтобы искать, где спрятан гигантский женьшень, надо наперед знать — он непременно существует. Откуда Леониду это известно?

От отца?

А ведь может быть! Тогда понятна двойная заинтересованность Леонида в поисках убийцы. Убийца — он же и похититель корня. Однако откуда убийца знает о редком женьшене? Почему убийца встречал Петра Дзюбу? Непонятно… Как и то, откуда Леонид брал деньги на «веселую жизнь» в городе. Возможно, в сговоре с отцом он сбывал женьшень и раньше. Хотя бы в последние два года.

Вывод, пожалуй, один. Я и Леонид знаем: у Дзюбы был корень, Дзюбу отравили, а корень похитили — вернее, спрятали. Если бы отец передал корень сыну, тот не стал бы сидеть в Спасе. Он бы уехал и продал женьшень. В Заготконтору? Такой корень — не иголка в стоге сена. Но если и до этого Леонид получал от отца корешки, то у сына есть свои каналы связан с покупателями. Сбыть корень «втихую» для него не проблема. «Покупают же «Волги» ради удовольствия», как говорит Самсон Иванович.

Что ж, Кузьме тогда понятны и слова Леонида: «Не хватало только, чтоб с тобой какая-нибудь ерунда приключилась». Ведь так было сказано. Но кто убийца? Телегин? Крутое? Или человек, на след которого еще не напали?

Снова они шли целый день. Леонид словно забыл подменять Кузьму у мотора. На этот раз Свечин почувствовал, что основательно выдохся.

Наконец Леонид сказал:

— Глуши!

Мотор смолк. Лодка стала поворачивать к берегу.

— Заночуем в Черемшаном распадке. Самое удобное место. Как ты думаешь?

— Наверное, — неопределенно пожал плечами Свечин.

Он окинул взглядом будто бы знакомые очертания берегов, уже тонувшие в глубоких сумерках.

— Вы на обратном пути тоже здесь ночевали?

— Мы… Вроде…

Высадились. Кузьма огляделся и вдруг понял, что попал в совсем незнакомое ему место, хотя еще минуту назад Свечину казалось, что именно тут они причалили с участковым инспектором Самсоном Ивановичем перед тем, как идти к Лысой сопке, где и нашли яму от вырытого корня-гиганта. Кузьма решил не выяснять, почему Леонид лгал. Пока не выяснять. В конце концов ему все равно, где они заночуют, а чего хочет добиться таким ходом Дзюба-младший, станет ясно из его дальнейших поступков.

«Стоп! Кузьма! Стоп!..

Сегодня мы первый день идем по тому отрезку пути к Радужному, по которому Дзюба двигался уже с корнем. С женьшенем в Лубянке!

Дзюба был отравлен и погиб при странных обстоятельствах в скалах у водопада. Но корень он мог оставить в условном месте. Ведь по моей версии отец и сын находились в сговоре.

Рано тревожишься, Кузьма. Лубянку видел старик удэгеец Ангирчи. Самсон Иванович ему верил.

А где та коса, на которой мы встретились со стариком? Если я не узнаю Черемшаного распадка, то коса, наверное, нами уже пройдена. На карте я не делал отметок ни тогда, ни теперь. Спросить у Леонида, далеко ли до Радужного?»

Тот ответил:

— Часов восемь. Ты что, места не узнаешь? Ничего, бывает.

— А против течения сюда за сколько времени можно дойти?

— Смотря какое течение. После дождя… В долгое ведро…

По-разному. Потом — какая лодка, какой мотор…

«Почему Леонид уходит от прямого ответа? — подумал Свечин. — Можно, конечно, попросить его, чтоб указал на карте, где остановились. Но поступить так — уверить его в том, что я догадался и о сговоре, и о существовании тайника, где спрятан женьшень-великан… Придется не спать».

Принять решение было куда легче, чем выполнить его. Тем более приходилось делать вид, будто спишь.

Снова и снова в мыслях Свечин возвращался к возможной причине отказа рации, разбирал самые сложные варианты. И вдруг его осенило: он не проверил, не разъединены ли каким-либо образом контакты между элементами, питающими рацию. Достаточно было Леониду просунуть между стыками сухих элементов клочок бумаги — и рация бы вышла из строя.

С первым светом Кузьма проверил это предположение и убедился, что оно правильно. Теперь у него не осталось никаких сомнений: Леонид должен знать, где находится тайник. К моменту убийства в котомке старика Дзюбы сокровища уже не было.

«Вот почему Леонид изматывает меня днем, держа на руле! — подумал Свечин. — Ему надо, чтобы я спал мертвым сном. Ему надо, чтобы я не мог сообщить в Спас о нашем точном местонахождении и вообще не знал его. Что ж, поборемся! До Радужного нам осталось идти часов десять. Если я воспользуюсь рацией, то Леонид поймет, что его подлость обнаружена, и к тайнику уже не пойдет. Придется сделать вид, что я ни о чем не догадываюсь, и наблюдать за ним».

Когда Свечин разбудил Леонида, тот, протирая глаза, сказал, что всю ночь очень плохо спал, — живот разболелся.

— Режет, сил нет!

Пришлось устроить дневку. А Кузьма не мог позволить себе спать и следующую ночь. Выдержать пытку бессонницей на вторые сутки было очень трудно. Мысли мешались, путались, темнота убаюкивала. Иногда Свечину казалось, будто он спит с открытыми глазами.

Если бы можно было двигаться, хотя бы сидеть, глядя в костер! Кузьма лежал, отвернувшись от огня, чтоб случайно брошенный Леонидом взгляд не застал его врасплох.

А днем Свечину снова пришлось занять место у руля.

Только на другой вечер они вошли в заводь у скал. В ту самую, откуда полторы недели назад Кузьма и Самсон Иванович на лодке Дзюбы отправились к его напарникам-корневщикам. Было еще достаточно светло. В заводи серо отражалось затянутое облаками небо. Чертовы скалы — высоченные, сильно выветренные — вздымались от самого уреза и опрокинутыми рисовались на глади воды.

Все осталось по-прежнему.

— Чего гнали? Было ж ясно — к вечеру придем, — раздраженно бросил Кузьма.

Две бессонные ночи доконали его. От звуков, цвета, запахов его отделила стена усталости.

— Погода могла испортиться… — отговорился Леонид.

При одной мысли, что и третью ночь — хоть она и решающая — придется не спать, к горлу Свечина подкатывал ком тошноты.

Леонид принялся похрапывать. Потом повернулся на другой бок и затих.

А Кузьма, загородившись от света костра рюкзаком, думал о том, что с легкостью перенес бы любую боль, лишь бы ему сомкнуть глаза. Ему казалось, что тогда жги его, режь — он не проснется.

Леонид проворчал что-то во сне, повернулся. Потом сел, потряс головой, словно отгоняя тяжелый сон.

Из полутьмы, из-за рюкзака, которым Кузьма загородился от света костра, он видел, как Дзюба-младший, немного посидев, потянулся, похлопал себя ладонями по плечам и, крякнув, поднялся.

Прошла минута, другая. Сквозь мерный шум водопада до слуха Кузьмы донесся хруст ломаемых сучьев. Свечин глянул в сторону зарослей у спуска к реке. Опять оттуда послышался треск. Явственный, даже нарочитый.

Кузьма затаил дыхание. Потом медленно протянул руку к рюкзаку. Развязал его. Вытащил плоскую коробку с прибором ночного видения, достал аппарат, похожий на старинный неуклюжий пистолет с широким дулом.

«Пистолет», голову и руки Свечина по-прежнему скрывала густая тень от рюкзака. Кузьма на ощупь поставил наводку прибора, прильнул к окуляру, нажал кнопку и вздрогнул: в ярком салатовом свете перед ним возникла фигура Леонида. Он был как будто рядом. Вероятно, Леонид шел от костра по прямой, поэтому Свечин сразу наткнулся на него.

Чуть тронув виньер настройки, Кузьма «отдалил» от себя Леонида. Стали обрисовываться ветки кустов, в которых стоял Дзюба-младший. Он не скрывался, но все-таки выглядывал из-за листьев осторожно, будто догадывался о возможностях Кузьмы. Наконец изображение в окуляре, похожее на вирированное фото, шевельнулось. Свечин услышал треск ветвей. Не оставалось сомнений, что Леонид проверял: спит ли инспектор или только притворяется.

— Долго быть у больного нельзя, — нахмурившись, проговорил Матвей Петрович.

Андронов впервые видел доктора в его рабочей обстановке, и крохотный старик в белом халате и белой шапочке показался ему внушительнее и даже выше ростом. Обычная мягкость в обращении, которая порой казалась едва ли не приторной, куда-то исчезла. Перед инспектором стоял словно другой человек.

— Хорошо. То есть мне надо кое-что рассказать Самсону Ивановичу, посоветоваться с ним, кое о чем спросить.

— Это его не очень взволнует?

— М-м… Не думаю, — ответил Андронов, хотя и знал, что это было неправдой. Но обсудить с участковым ход расследования было просто необходимо.

Андронов подошел к двери палаты, в которой после операции лежал Протопопов, приоткрыл ее. Самсон Иванович был один. Вторая койка пустовала. Участковый быстро повернул голову в сторону вошедшего и постарался улыбнуться. Подойдя к нему, Андронов привычно протянул руку, но участковый, тоже привычно попытавшись поднять правую руку, болезненно поморщился.

— Извини, извини, Самсон Иванович… — скороговоркой проговорил Андронов, смущенно опустив взгляд.

— Я сам то и дело забываю, что здороваться мне пока надо левой.

Времени у Виктора Федоровича было мало, и он сразу перешел к делу.

— Ни в одной Заготконторе края такого крупного корня не принимали.

— И не примут, — заверил Самсон Иванович.

— Выходит, почти безнадежное дело. Не найти нам уплывший корень… — промолвил Андронов.

— Не похоже, чтобы он «уплывал» из тайги. Думаю, даже в Спасе корня того нет. «Рыжего» геолога, или пожарника, нашли?

— Крутова? Нашли. Действительно, спешил человек. Решил: смердит, так смердит. Доложу — и баста!

— Расскажите мне обо всем, что произошло за эти пять дней, — попросил Самсон Иванович.

— Телегин твердит, что самострел и нож у Ангирчи взял Дзюба, по дороге на корневку. Пристыдил, мол, старика, что нехорошо выменивать такой нож на корень. А самострелом его он и раньше пользовался.

— Да, не уследил я…

— Вот и я не уследил. Пропал Ангирчи. Да и тот ли он человек?

— Я верю Ангирчи. Это хороший человек, Виктор Федорович.

— А вот Твердоступ говорит, что нет. Много мелких грехов за Ангирчи… Дзюбу покрывал. Самострел ему одолжил. Хорош свидетель обвинения! Может, поэтому и скрывается старик?

— Нет. Он не стал бы скрываться. Здесь что-то другое…

— Вы уверены?

— Твердо, Виктор Федорович.

— Кстати, что там с продавцом из леспромхоза стряслось? Вы же это выясняли со Свечиным?

— Проворовался, пропился.

— А какие отношения были между Дзюбой и этим Кочетовым?

— Дзюба был человек скрытный и ловкий… — помрачнел Самсон Иванович. — Осторожный. Может, и сплавлял корень- другой. Знал бы я наверняка — другое дело… Что случилось, Виктор Федорович?

— Странное совпадение… — откашлялся Андронов. — Без особой надежды на успех я связался по радио с леспромхозом. Оказалось, Кочетов наконец-то там объявился. Сейчас находится в больнице. Его нашел в тайге, говорит, что случайно, Утробин — лесничий с кордона Лиственничного. Еле живого, побитого, с легким огнестрельным ранением. И что самое важное — продавец хоть и несильно, но отравлен вехом.

— И что они за эту траву принялись?!

— Тут другое. Из дома Утробина, как я узнал, пропала склянка из-под уксусной эссенции. В ней хранился сок веха. Им жена Утробина мышей травила. А накануне гибели Дзюбы Кочетов заходил на кордон… Кстати, большая была у него недостача?

— Три тысячи с лишним.

— И это в таком магазинчике?

— Да там сейчас целый универмаг.

— А мог ли, Самсон Иванович, такой человек, как Кочетов, если бы узнал о редком корне, на преступление пойти?

— Мог. Этот мог.

Андронов встал. И, не протягивая руки, легонько дотронулся до здорового плеча участкового:

— Поправляйтесь. Эх, если бы не ваше ранение, давно бы дело закончили!

Самсон Иванович заметно смутился:

— Да будет вам, Виктор Федорович… Вам-то что прибедняться? А как Свечин?

— Пожалуй, выйдет из него толк. Цепкий парень…

Полет занял немного времени. Вскоре машина приземлилась около поселка лесодобытчиков. Андронов разыскал больницу — новый дом, сложенный из еще не потемневших, медового цвета бревен, вошел в приемную и представился врачу — средних лет женщине с крупными карими глазами.

— Вас проводить к больному?

— Давайте прежде поговорим, — предложил Андронов.

Его интересовало многое: состояние больного, характер ранений и их примерная давность.

— Сейчас Кочетов чувствует себя вполне удовлетворительно, — ответила врач. — Огнестрельная рана в области грудной клетки — касательная, легкая. Характер ранений и ушибов… Впечатление такое, что он либо скатился с горы, либо… его краем задел камнепад. Так, каменная мелочь. Но местами ранения глубокие, ушибы были сильные. Ведь он почти две недели пробыл в тайге.

— Не больше?

— Я говорю — в тайге. А потом еще на кордоне Лиственничном.

«Итак, — прикинул Андронов, — лесничий доставил Кочетова на кордон едва ли не сразу после моего отъезда оттуда. Сообщить нам об этом по своей наивности не догадался: мало ли что, мол, может случиться в тайге».

— Что ж, проводите меня, пожалуйста, к пострадавшему.

То, что Андронову пришлось выслушать от взволнованного,

испуганного продавца, было одновременно и просто и сложно, как это и бывает в жизни.

А началось все с шанежек — кушанья удивительно вкусного даже в холодном виде. Отправляясь в город, где он думал достать денег для погашения растраты, Кочетов взял с собой из дома всяких печеностей. По дороге он зашел на кордон и случайно узнал у Леонида, что у Радужного должен появиться Дзюба-старший. Так у кого же и попросить денег, как не у старого приятеля, которого сам выручал в делах куда посерьезней?!

С этой мыслью Кочетов и пошел на поиски Дзюбы. Утром перед уходом он взял с кухонной полки бутылку с уксусной эссенцией — знал, как приедается в тайге пресное. Бутылку со спиртом он загодя положил в котомку еще дома.

Дзюбу он застал у водопада и очень обрадовался. Приди он туда сутками позже — и считай: зря бил ноги. Петр Тарасович был не в духе. Позарился на козла — больно уж тот удобно стоял в скалах неподалеку — и убил, но услышал, как шуршат, осыпаясь со склонов, камни, и побоялся идти в каменный лабиринт. За ужином, прежде чем заговорить о делах, Кочетов и предложил Дзюбе домашних шанежек да еще с уксусом. Петр Тарасович подобрел, поглядывал ласково. А когда продавец достал и бутылку спирта, совсем оживился. Махнул в мясо, запеченное в тесто, солидную порцию «уксуса» да еще пожаловался: мол, сильно развел, не жжет… Кочетов от приправы отказался: давно уж желудком страдает. Уж и по второй собрались выпить, когда Дзюба побагровел и зло спросил, какой это отравой напоил его Кочетов. Тот взял «уксус», лизнул слегка, почувствовал «что-то не то» и, закрыв склянку, отставил ее в сторону. А полуобезумевший Дзюба уже «пер медведем». Кричал, что Кочетов, мол, пришел его ограбить, схватился за карабин. Тут продавцу стало не до объяснений, он бросился «куда глаза глядят» — к скалам. Едва добежал до расселины, раздался выстрел, и ему обожгло бок. Он продолжал бежать опрометью, и в это время сверху посыпались камни…

Очнулся Кочетов утром. Все тело было избито, изранено. К тому же его «выворачивало наизнанку». Еле-еле выбрался на поляну, но Дзюбы не нашел. С трудом передвигаясь, взял свои вещи и пошел прочь. Внизу, у начала волока, связал кое-как «плоток из валежин». Кепку, ватник потерял.

— А накануне как переправились?

— Так Дзюба и перевез.

— А если бы его не застали?

— На том берегу и заночевал бы. Дело привычное.

Когда тщедушный, исхудавший Кочетов узнал о смерти Дзюбы, отравленного вехом и засыпанного камнями, он заплакал. Шумно, взахлеб…

В окуляре прибора ночного видения мелькали салатовые очертания скал и кустов. В прогалах меж ними быстро двигалась человеческая фигурка. Против ожиданий Кузьмы, считавшего, что Леонид пойдет вниз, к реке, тот пробирался по опушке к Чертовым скалам.

Цепь кустов оборвалась. Леонид стоял у подножия высоких скал, пристально глядя в направлении костра. Кузьма не шелохнулся. Конечно, Дзюба-младший мог дойти до скал проще, напрямик, а не тащиться по кустам. Только ему, очевидно, нужно было идти так, чтоб в любую минуту сделать вид, что собирался он не туда.

Шло время. Леонид не отводил взгляда от костра.

Скрывшись пo плечи в тени рюкзака, Кузьма лежал неподвижно, боясь спугнуть Леонида, хотя тот находился метрах в трехстах и едва ли бы заметил, шевелится его спутник или нет.

Неожиданно фигура Дзюбы-младшего исчезла за скалами. Вновь появилась. Он карабкался вверх. Было просто удивительно, как он умудрялся ориентироваться в темноте. Наверное, отлично знал, куда шел, и не раз туда ходил. Причем риск был громадный: каждый шаг мог стать последним…

Кузьме приходилось теперь не только следить за Леонидом. Время от времени он вскидывал «пистолет» и по зубцам «привязывал» его путь к скалам, чтоб не потерять ориентировку. Иначе потом он не смог бы найти это место.

Поднявшись метров на двадцать вверх, Дзюба-младший остановился. Он снова долго и пристально смотрел в сторону костра.

«Похоже, еще раз хочет убедиться, не проснулся ли я, не спохватился ли, что его нет, не пошел ли искать, — понял Кузьма. — Значит, тайник там».

В следующее мгновение Леонид юркнул за скалу и пропал из виду.

И тут Кузьма едва не вскочил на ноги и не заорал во все горло: метрах в двух выше, как бы заглядывая, да, именно заглядывая в расселину, в которой скрылся Леонид, появился человек, по пояс высунувшийся из-за скал. Переведя виньер прибора на самое сильное увеличение, Кузьма узнал в этом человеке… Ангирчи.

Свечин протер глаза. Может, с усталости померещилось? Но нет. Облик Ангирчи он узнал бы из тысячи других. И старик, видимо, следил за тем, что делает Леонид.

«Вот что, Кузьма, — обратился он к самому себе. — Подожди. Подожди с выводами, заключениями и даже предположениями. Наблюдай! Внимательно наблюдай! Не упускай ни одного движения ни Леонида, ни Ангирчи!»

Сколько времени прошло, пока появился Леонид, Кузьма не знал. Но едва тот стал спускаться на поляну, как Ангирчи легко перелез через груду камней и бесшумно скрылся в расселине, откуда только что вышел Дзюба-младший.

Снова Кузьме, чтобы одновременно наблюдать за Леонидом и Ангирчи, пришлось уменьшить увеличение.

Леонид преодолел уже половину спуска, когда Ангирчи появился над камнем, похожим на голову орла в профиль. Он-то и прикрывал расселину. В руках у него было нечто похожее на большого формата книгу, атлас, что ли, — длиной в полметра, а шириной немного поменьше.

«Лубянка? Лубянка! С корнем!»

Кузьма опять усилил увеличение и увидел, что створки лубянки распахнуты. Значит, она пуста.

Ангирчи с ловкостью барса взобрался на скалы и скрылся за ними.

Кузьма перевел объектив прибора к подножию. Леонид еще не закончил спуска. Он двигался очень расчетливо, придерживаясь за камни одной рукой, а вторую не отрывал от груди. Видимо, что-то прятал под ватником. И снова, оказавшись на поляне, он не пошел к костру напрямик, а двинулся вдоль опушки.

Свечин не спеша, убрал аппарат в коробку и, увидев, что Леонид направился к костру, задвинул ее под рюкзак. Через несколько минут Дзюба, покашливая, подошел к огню. Присел. Закурил. Неторопливо, с чувством, и лишь затяжки его — глубокие, прерывистые — свидетельствовали о том, что он только что закончил трудное и опасное дело, потребовавшее от него напряжения всех сил.

Глядя сквозь чуть приоткрытые ресницы, Кузьма понял: у Леонида под ватником что-то есть.

Убедившись, что Свечин спит, а тот, поежившись, преспокойно повернулся на другой бок, почмокал губами и затих, Леонид повернулся спиной к костру, переложил спрятанное за пазухой в свою котомку. Потом бросил окурок в огонь, подложил дров и лег.

Раздумывая над происшедшим, Кузьма сообразил, что перед рассветом на поляну непременно поползет с реки туман. Тогда он сможет. незаметно пробраться в скалы. Вряд ли туман поднимется выше вершин.

Решив так, Свечин стал думать о том, правильно ли он вел себя и так ли, как надо, поступил. Первый вопрос, который он себе задал, был: «Почему ты не задержал обоих на месте преступления?» И тут же ответил: «Но разве нельзя предположить такое: я просыпаюсь, а Леонид смеется и говорит: «Пока ты спал, инспектор-салага, я корень нашел. Вот он!!!»

Леонид достаточно честолюбив, чтоб поступить именно так. Но зачем ан ирчи Лубянка? И почему Леонид не взял ее? В том-то и дело! Если бы Ангирчи был в сговоре с Леонидом, то не стал бы тайком утаскивать Лубянку, когда корень женьшеня из нее уже взят. А Дзюбе, куда ее девать? Корень, правда, пострадает, но и упустить то, во имя чего совершалось преступление…

«А ты, Кузьма, сам-то уверен, что его совершил он?»

«Я не сказал еще — Леонид… Не назвал убийцу. Но ведь, убийство совершено для того, чтобы завладеть женьшенем…»

И тут Кузьма увидел, что к свету костра из ночного мрака выходит Ангирчи с Лубянкой в руках. Он шел неторопливо и уверенно.

Свечин сел и вытаращил глаза на старика. Он был поражен тем, сколько в фигуре на вид хрупкого удэгейца было достоинства и силы. Поднявшись, Кузьма сказал:

— Здравствуй, Ангирчи. Я рад тебя видеть. Где ты пропадал, Ангирчи? — Уголком глаза инспектор наблюдал за Леонидом.

Тот словно окаменел, скрючившись на земле.

— Кузьма… — Ангирчи заговорил совсем негромко, но в ночи его слова не заглушались даже шумом водопада, — Кузьма, у костра твоего — вор и сын вора…

— Может быть, и убийца?…

— Нет! Я не убивал отца! — закричал, не поднимаясь, а только ощерившись, Леонид. — Нет!..

— Твой отец украл у меня корень… Ты скрывал место, где он спрятан. Ангирчи догадался. Он две недели ждал тебя. Только это не мой женьшень. Ангирчи стар. Ему немного осталось жить на земле. И я хотел отдать корень людям.

Неуловимым, мягким, но неожиданно сильным движением Ангирчи оказался около Леонида. Достал из его котомки корень, очень похожий на индийского танцовщика, изваянного из слоновой кости. Отсветы костра играли на нем; и казалось, что фигурка живая.

Старик бережно, словно ребенка в колыбель, уложил женьшень в Лубянку и передал ее Свечину.

— Держи его. Это чудо не для грязных рук. Храни и передай людям…

Николай Пахомов

Следствием установлено

СЛЕДСТВИЕМ УСТАНОВЛЕНО

ПРОЛОГ

Доброе и человечное надо заботливо взращивать веками, проходя сквозь тернии ошибок и неудач. Дурное же, как и сорная трава, не требует особых усилий. Стоит только начать человеку ли, как отдельному индивиду, или же государству, как сообществу индивидов, дальше все пойдет само собой, автоматически, да так, что и не остановить, не удержать…

Вслед за распадом на самостийные государства Советского Союза под радостное потирание рук и умильное щемление сердец западных «друзей» и доморощенных демократов, метко окрещенных народной молвой «дерьмократами», к чему самым непосредственным образом приложил свою руку первый президент России, трещала по швам и сама Российская Федерация. А почему бы ей и не трещать — дурной пример заразителен. Чем же национальные вожди, князья, цари и самопровозглашенные президенты хуже «батьки» их Ельцина, призвавшего, чтобы удержаться самому у кормила верховной власти, им же узурпированной, хватать на местах власти столько, сколько каждый сможет проглотить. Вот они и стали глотать, напрочь отключив инстинкт самосохранения и забыв, что во время глотательного процесса, при всеобщей спешке можно и поперхнуться, а то и подавиться со-всем.

Не успели глазом моргнуть, как все русские стали не только для Западной Европы, но и для всех остальных народов, даже братьев-украинцев, не говоря уже о прибалтах и поляках, оккупантами и врагами, колонизаторами и притеснителями национальной культуры, уклада и религии. В одночасье все враз позабыли, что это Россия, отрывая от себя, ущемляя себя и своё собственное население, спешила поднять национальные окраины до мирового уровня, направляя туда не только средства, но и свой интеллектуальный потенциал. Впрочем, где и когда добро помнили?.. Ибо добро — это такая субстанция, что ее никто не видит и не ощущает, даже когда оно есть, ни молекул тебе, ни ато-мов… Где уж тут его запомнить! Вот и заурчали глухой злобой окраины, зашипели по-змеиному, залаяли по-звериному, закаркали черными воронами. И вот уже пылает Кавказ, умело подожженный рукой враждебных спецслужб (правда, рядившихся в овечью шкуру миротворцев и проповедников демократии) на этническом и религиозном топливе. И покатились русскоязычные беженцы с окраин бывшего Союза (да и собственных) в серединную Россию, в ту Россию, которую еще за две тысячи лет до новой эры Русской Землей называли (если не верите, то в «Книгу Велеса» загляните), в ту Россию, частью которой всегда была наша Курщина.

Но не только побежали сюда русские, но и те, кто их же и изгонял: представители местных национальностей. Передравшись между собой за «лакомые куски национального богатства», которых во все времена для всех не хватает, оставшись, как лиса из басен И.А. Крылова «не солоно хлебавши», пустились в поиски пристанища и пропитания в серединной России. Они как-то быстро позабыли, что русские — это враги и притеснители, а Россия — поработитель народов, о чем еще совсем недавно кричали на всех углах. Причём они не только пришли, прихватив с собой со своих гор и ущелий национальные традиции и верования, что вполне естественно и понятно, но еще не забыли «захватить» завидующие глаза и вороватые руки, с чем мириться никак не хочется. Данного дерьма, чего греха таить, и у самих русичей испокон веков хватает, отчего в стране во все времена тюрем больше чем театров настроено, и только у русских могла возникнуть такая поговорка: «От сумы и от тюрьмы не зарекайся». Так зачем же нам еще и чужое, инородное, независимое и самостийное дерьмо?.. Но нет, приплыло — не отгорнуть в сторону, не изничтожить!

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Старший следователь ОМ-6 УВД города Курска майор юстиции Паромов, мужчина лет сорока, среднего роста, с начинающими покрываться паутиной седины волосами, добирался на работу в переполненном троллейбусе седьмого маршрута. Чтобы меньше поддаваться стихии качки транспортного средства на неровностях местных дорог, свободной левой рукой, так как в правой находился тонкий, видавший виды, черный «дипломат» с различными бумагами и прочими принадлежностями канцелярской продукции, он держался за поручни, прикрепленные под крышей сало-на.

Наполнявшие салон люди, среди которых было до-вольно много знакомых, порой вполголоса, а порой — и в полный о чем-то беседовали. Возможно, обсуждали бытовые проблемы со случайно встретившимся знакомым. Но по большей части, согласно чисто российской традиции, сложившейся с незапамятных времен, ругали правительство, президента и своих начальников, приведших их к безденежью и безработице, не обращая никакого внимания на человека в милицейской форме. Отчего в салоне стоял густой гул, словно в растревоженном пчелином улье. Впрочем, Паромов, занятый своими мыслями, на этот гул и люд-скую тесноту старался не реагировать. Его мысли витали не под крышей салона старенького троллейбуса, тихо катившего по проспекту Кулакова, а во чревах полутора десятка уголовных дел, находившихся у него в производстве. Паромов каждый раз ругал себя за такую манеру характера, пытаясь отучиться мыслить о работе и рабочих делах вне пределов служебного кабинета, и не мог. Мало того, что работа неотвязно следовала за ним во время поездки, она и спать-то спокойно не давала. Вползет под черепную коробку — и, как какой-либо садист, спать не дает, заставляя в десятый раз анализировать то один, то другой, то третий эпизод какого-нибудь уголовного дела, крутиться в кровати и мешать сну супруги. Чтобы отогнать прочь мысли о ра-боте, Паромов, вычитав в какой-то книге о мысленном счете слонов или овец, принимался считать воображаемых слоников, но ни слоники, ни ослики, ни невинные овечки ему не помогали: мыслительный процесс всякий раз напрочь изгонял из головной коробки весь животный мир и вновь возвращал его к текущим уголовным делам. Поэтому довольно часто по утрам вставал невыспавшийся, с неостывшей от размышлений головой, и только умывание и холодный душ на некоторое время придавали бодрость телу и голове, а также мыслительным процессам в ней. Да еще супруга, если была не на работе в утреннюю смену, своими вопросами и призывами к завтраку на какое-то время отвлекала его от производственных раз-мышлений.

«Так недолго и свихнуться, — укорял Паромов себя, — и так от постоянных головных болей таблетки пенталгина чуть ли не пригоршнями глотаешь»! — Но поделать с этим уже ничего не мог. Вот и «прокручивал в голове то одно, то другое дело или же отдельные фрагменты из них.

И в этот раз мысли старшего следователя вращались вокруг дел, находившихся в производстве, вокруг планов и версий, вокруг следственной и милицейской кутерьмы, вокруг событий, связанных с военными действиями в Чечне и блокпостами, выставленными на перекрестках дорог при въездах в город.

Реформы и контрреформы, проходившие в стране во всех сферах человеческой деятельности, не оставили в стороне и курскую милицию. До марта 1993 года на территории города Курска действовали три районных отдела внутренних дел: Ленинский, Кировский и Промышленный, в соответствии с новым административно-территориальным делением областного центра, — образованные еще в 1962 году, после того как в Курске были упразднены Сталинский и Дзержинский районы и городские отделения милиции в них. С 1 марта 1994 года приказом начальника УВД Курской области генерал-майора милиции Пронина Владимира Васильевича за № 150 от 28 февраля 1994 г. «Об утверждении штата УВД г. Курска» в связи с постановлением главы администрации города Курска Мальцева С. И. от 4 февраля 1994 г за № 78 «О реорганизации общей схему управления г. Курска» в Курске было образовано городское управление внутренних дел, начальником которого стал Колаев Михаил Николаевич, полковник милиции. Погова-ривали, что Колаев — «выходец» из совпарторганов, а не из низов милицейской среды. Но так ли это было или же нет, на самом деле на «земле» не знали — в личное дело, хранившееся за семью замками и под грифом «Секретно», простым смертным было не заглянуть. Возможно, это были всего лишь досужие сплетни завистников, но то, что Колаев мог часами красиво говорить на любые темы, как настоящий совпартработник, причем с азартом, с искоркой в гла-зах, так это было сущей правдой.

В соответствии с данным приказом генерал-майора Пронина В.В. три прежних районных городских отдела упразднялись и вместо них образовывались десять территориальных отделов милиции (ОМ) и один специальный, специализирующийся на охране и поддержании правопорядка в гостиницах и рынках города.

После благополучно почившего в бозе Промышленного РОВД, на территории его обслуживания появилось четыре ОМ с порядковыми номерами 6, 7, 8 и 9. И в штаты только что «народившегося» ОМ-6, в зону обслуживания которого входил поселок Магистральный вместе с жилым и промышленным секторами, был переведен и зачислен старший следователь Паромов, тогда еще капитан юстиции, который, как мы уже знаем, покачиваясь в людской массе пассажиров переполненного троллейбуса, спешил на работу. Сказать, что Паромов был «откомандирован» в ОМ-6 волевым решением руководства управления, — значит, погрешить против истины. Он сам — как никак в стране дули демократические ветры, которые затронули даже такую консервативную структуру, как МВД — пожелал туда пойти, так как начальником этого отдела был назначен подполковник Павлов Александр Дмитриевич, его заместителем по оперативной работе — майор Василенко Геннадий Георгиевич, начальником следственного отделения — майор Махов Виктор Дмитриевич — все хорошо знакомые Паромову профессионалы, с которыми он фактически начинал свою служебную деятельность в органах и с которыми не только пуд соли был совместно съеден, но и не одна бутылка водки или вина «раздавлена». Хотя и в седьмом отделе, сформированном на базе Промышленного РОВД, оставались друзья и соратники, с которыми не меньше, если не больше, довелось служебную лямку тянуть, но личная порядочность Павлова склонила чашу весов в сторону ОМ-6 при выборе Паромовым места службы.

Расширение количества отделов милиции и штатной численности сотрудников по замыслу городского и милицейского руководства должно было не только сами отделы ближе к «человеку» приблизить, но и все нарастающий вал криминала остановить и погнать вспять. Ведь столько средств городской казны вгрохать только в одни здания — их надо было уже не прежних три, а уже двенадцать, так как к прежним трем добавилось новых восемь, не говоря обо всем остальном: автотранспорт, мебель, ремонтные работы — дело не шуточное. Однако, несмотря на все эти «расширения», «укрепления» и «усиления», что-то заметно не было, чтобы криминальный вал, начавшийся с «дрязгами» в стране, начал сбавлять обороты и пятиться назад. Наоборот, он все больше и больше разрастался, принимая ранее невиданные масштабы. Итоги 1994 года показали, что рост преступности в области и в городе резко пошел вверх, переплюнув прошлые показатели в разы, а если взять за основу советское время, середину восьмидесятых, то, вообще, на порядок.

Паромов, начинавший свою деятельность с должности простого участкового инспектора милиции, проработал в органах уже достаточно долго, поэтому мог судить и о прошлом и о настоящем, и суждения его были не в пользу настоящего. И тогда хватало криминальных заморочек, и тогда были жулики и хулиганы, убийцы и насильники, но уж с наступлением «ельцинской демократии» все черные силы настолько активизировались, словно и в самом деле разверзлись врата преисподней и вся нечисть хлынула оттуда нескончаемым потоком.

Троллейбус мягко, не останавливаясь перед светофором, «вписавшись» в его разрешительный сигнал, с улицы Магистральной, начинавшейся сразу же за виадуком, переброшенным через железнодорожные пути, свернул на Магистральный проезд — центральную улицу поселка, громко названную проездом, и остановился на остановке «Пивзавод». Распахнулись двери, впустив внутрь свежий морозный воздух: март хоть и походил к концу, и снега почти не было, но мороз по утрам еще как ощущался, и из его чрева, то извинясь, то чертыхаясь, густо сыпанул трудовой люд, спеша в конторы и к станкам, чтобы очередные восемь часов отработать задарма: по полгода задерживали с зарплатой. С зарплатой были перебои, зато всевозможных фирм и фирмочек, всяких там ЗАО, ООО, дочерних и сестринских филиалов, учрежденных руководителями основных предприятий, растаскивающих, разворовывающих, переводящих в металлолом производственные мощности — не пере-честь. Выросли за годы перехода к рыночной экономике, как грибы-мухоморы после дождя.

«Осталась одна остановка, — машинально отметил Паромов, почувствовав, что пространство вокруг него после выхода большой массы людей заметно освободилось и расширилось. — Скоро и нам выходить. Пора приготовиться…».

Здание шестого отдела милиции располагалось почти сразу же за углом девяносто второго магазина, самого большого и самого известного на Магистральном, являющегося своеобразным центром притяжения люда со всей магистраловской округи. Это было переоборудованное в большой спешке бывшее общежитие «химиков», два этажа которого были отданы под кабинеты и служебные помещения отдела милиции. На остальных трех этажах планировались одно- и двухкомнатные квартиры семейного общежития для сотрудников городского УВД, а также гостиница для прикомандированных из МВД или проверяющих, с сауной и небольшой столовой, на первом этаже, которая при необходимости легко бы превращалась в банкетный зал для вип-персон. Если в ОМ-7 гордились своим под-вальным тиром, то сотрудники шестого отдела могли гордиться столовой, которую время от времени посещали во время обеденного перерыва, и сауной, в которую вход им был запрещен. Демократия демократией, но не «со свиным рылом да в калашный ряд»…

По укоренившейся привычке еще со времен работы участковым инспектором Паромов на службу приходил одним из первых: во-первых, не любил опаздывать, и, во-вторых, можно было не спеша приготовиться к работе, пролистать уголовные дела, достать из шкафа и положить на край стола бланки постановлений и протоколов.

Во дворе, почти у крыльца стояли черная «шестерка» начальника, милицейская принадлежность которой угадывалась только по специальным государственным номерным знакам, и старенькая «таблетка» дежурного автомобиля, имеющая полную боевую раскраску.

«Начальник отдела, как всегда, уже на месте, — отметил про себя старший следователь, — и дежурный наряд, кажется, тоже… в полном составе… Значит, ничего сверхординарного не произошло… Возможно, день задастся спокойный…»

Проходя мимо дежурной части, поздоровался с оперативным дежурным майором Соколовым Валерием Михайловичем, когда-то, как и Паромов, начинавшим службу с участкового инспектора, подготавливавшим документацию для передачи заступающему наряду, и его помощником старшиной Ивановым Сергеем, явно скучающим в ожидании пересмены за пультом управления.

— Как обстановка? — Вопрос был традиционный и ритуальный, почти такой же, как ежедневное утреннее приветствие.

— Управляема, — также привычно и однотонно отозвался Соколов, поглаживая черные холеные усы, а помощник лениво добавил:

— Мелочевка всю ночь спать не давала, от серьезного пока Бог миловал.

«Мелочевкой» на милицейском жаргоне называли всевозможные бытовые и семейные конфликты, как правило, не выходящие за рамки административного кодекса и потому разбираемые или же на месте, или же в отделе, но без особых затрат сил и средств, хотя и здесь всевозможной писанины хватало.

День обещал быть рядовым и спокойным.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Начальник ОМ-6, подполковник милиции Павлов Александр Дмитриевич, жилистый и подтянутый мужчина спортивного вида лет сорока пяти с густыми почти смоляными, хоть и коротко стриженными волосами, свое назначение на новую должность принял с внутренним удовлетворением, хотя из-за нее ни с кем не бился и никому «не подмазывал». Предложили — согласился, так как не привык от трудностей увиливать и прятаться за чужими спинами. В милицию он пришел по собственному желанию, сразу же после службы на флоте, и милицейскую работу любил, несмотря на всевозможные трудности и бытовую неустроенность. Начинал с инспектора по физической подготовке личного состава, потом был оперативным дежурным Промышленного РОВД города Курска, затем старшим участковым инспектором, начальником службы участковых и заместителем начальника отдела милиции. Почти все время проводил на службе, независимо от того, работал ли оперативным дежурным, старшим ли участковым или, вот, начальником отдела милиции. Дома только ночевал да и то не всегда. Но в семье его понимали и поддерживали, особенно супруга, и это придавало новых сил. Сам работал с «огоньком» и от подчиненных того же требовал. Несмотря на то, что личный счетчик уже отмечал приближение соро-капятилетия, оставался по-юношески стройным и подвижным, никакого намека на солидность животика, так называемый «трудовой мозоль», каким к этому времени обзавелись многие его одногодки из числа знакомых и находящихся на руководящих должностях. По-видимому, сказывалась физическая подготовка и занятие спортом, привитые с юного возраста.

Новая работа поначалу увлекала, даже такое обстоятельство, как одновременное строительство здания отдела, выполнение правоохранительной и оперативно-розыскной деятельности — основы всей работы отдела, формирование единого коллектива, его не смущали. И если раньше приходилось поспать семь — восемь часов в сутки, то с новым назначением сон был сокращен еще на пару часов. За год функционирования отдела костяк коллектива определился, рабочий ритм наладился, была осуществлена и некоторая благоустроенность служебных кабинетов сотрудников: отремонтированы помещения, завезена новая мебель. Правда, все приходилось «выбивать», выпрашивать. Ни денег, ни материалов в «родном» городском УВД не давали, открыто понуждали искать спонсоров.

На территории обслуживания отдела милиции было несколько десятков всевозможных организации и предприятий, но за годы экономических реформ, а точнее экономического регресса, они еле дышали на ладан. Даже те, которые еще три-четыре года тому назад ходили в «флагманах» местной промышленности и экономики. Поэтому руководители этих предприятий несчастные копейки, и те давали с трудом. Впрочем, не это беспокоило Павлова, а то, что отдельные чины городского УВД, в основном те, что отвечали за тыловое и материальное обеспечение, заставляя его вести строительные работы не только отдела, но и сауны, и гостиницы, по его мнению, что-то химичили как со стройматериалами, так и с документацией на них. Без его ведома к отделу что-то привозилось, что-то складировалось, а что-то, наоборот, бралось и увозилось. Зачем привозилось, зачем увозилось и, главное, куда увозилось, было не понятно. Когда же он пытался выяснить, что завозится и что увозится и по чьему распоряжению, его обрывали: «Не твое это дело! Не лезь, куда не просят. Своими делами занимайся — жуликов да хулиганов лови». Но вскоре эти же чины приходили с актами о списании материальных ценностей, в том числе и стройматериалов, и требовали, чтобы он завизировал его своей подписью.

«Не стану», — твердо заявлял он высокопоставленным визитерам.

«Станешь, если должность дорога…», — ухмылялись те и вновь подсовывали бумаги.

«Нет, не стану»! — отрезал он с всегда присущей ему категоричностью.

«Пожалеешь»! — многозначительно, с затаенной угрозой в голосе обещали чины и укатывали к себе в «высокие» кабинеты.

Вскоре в отдел зачастили «контролеры» из вышестоящих структур со всевозможными проверками и разборками, особенно усердствовали представители тыловых и штабных служб. На всех собраниях и совещаниях, проводимых в УВД города, он стал чуть ли не штатным ответчиком и докладчиком, даже если позиции по данной линии работы в отделе были не только средними, но и лучшими среди 11 городских отделов милиции. Слом, стал притчей во языцах.

Первоначальный радостный настрой и азарт в работе пропал. Приходилось только честно тянуть лямку старого милицейского служаки, да скрупулезно актировать каждую копейку, каждый кирпич, каждый мешок цемента, каждый метр доски или линолеума, чтобы однажды с подачи милицейских же «друзей» не оказаться под следствием, а то и на скамье подсудимых. И в черных глазах его навечно застыла горькая усмешка.

Павлов, выяснив у оперативного дежурного об обстановке на территории обслуживания отдела, пройдя в кабинет, принялся изучать материалы, поступившие как от секретаря из канцелярии, так и от руководителей подразделений, которые вчера из-за загруженности так и не успел рассмотреть. Под руку попался отказной материал, подготовленный оперативным уполномоченным ОБЭП капитаном Сениным.

«Что-то знакомое», — увидев собственную резолюцию на фирменном бланке заявления, подумал он и решил внимательно изучить все материалы проверки, а не механически «подмахивать» постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Тем более что Сенин, прибывший из областного аппарата, профессионального удовлетворения не вызывал. Много болтал, пытался «отираться» возле руководства отдела, разглагольствуя о своих прежних заслугах, а толку в практических делах от него пока было мало. На «земле» «словесного поноса» не любили, тут надо было «укалывать» от темна и до темна. Причем ежедневно! А Сенин, обращавшийся в «высоких сферах», «укалывать» явно не любил, зато болтать, переливать из пустого в порожнее — пожалуйста!

«Скользкая личность, не вызывает доверия», — неприязненно подумал об исполнителе Павлов, принимаясь за изучение материала и углубился в чтение.

Руководство дочерней фирмы АО «Курскглавснабсбыта», сокращенно КГСС — «Слово и дело» просило органы милиции разыскать фирму «Дефис», получившую у них в феврале месяце 1995 года стройматериалы на сумму 45 млн. рублей и не оплатившей товар. К письму-заявлению прилагались экземпляр ТТН — товарно-транспортной накладной и ксерокопия оригинала бланка, так называемой «платёжки», о якобы состоявшемся перечислении денег в банк на счет ООО «Слово и дело».

«Жулик у жулика» дубину украл, — неприязненно подумал подполковник, вспомнив суть заявления. — И как же наш шустрый суперопер разобрался? — Задал он мысленно вопрос, хотя мог и не задавать, раз в материалах проверки имелось постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. — Интересно, интересно… чем же он мотивировал отказ? — подумал Павлов в продолжении своего прежнего вопроса и бегло, по диагонали, просмотрев бланки объяснений опрошенных сотрудников фирмы «Слово и дело», стал изучать постановляющую часть постановления. — Ага, усмотрел наш опер в деянии неустановленных лиц наличие гражданско-правовых отношений, а не мошенничества. Вот так-то… — подумал с внутренней иронической усмешкой. — Ай да молодец! Наш пострел везде поспел… Чистейшее укрывательство преступления, или, во всяком случае, своей бездеятельности… Не стал утруждать себя наш опер лишней работой, собрал пару объяснений и — тяп-ляп постановление об отказе на основании пункта второго статьи пятой УПК РСФСР, за отсутствием состава преступления. Сразу видать — управленец… не с земли человек… А срок проверки весь угробил, все десять суток! Ладно, разберемся…».

Тут мысли Павлова радикально изменили свое течение и направление: «Не зря говорят, что Россия — страна парадоксов. И впрямь: живем вроде бы в одной стране — рыночно-капиталистической России, а законами пользуемся уже несуществующей республики — РСФСР, то есть Российской Советской Федеративной Социалистической Республики — одной из составляющих и образующих СССР. Да… — мысленно растягивая слово, подумал он, — есть у нас деятели и похлестче Сенина, куда как похлестче…».

Как и все честные и порядочные люди, Павлов не очень жаловал новый строй и «гаранта» этого строя, развалившего великую страну, действовавшего словно по указке ЦРУ. Ему как-то на досуге довелось полистать книгу Николая Яковлева «ЦРУ против СССР», в которой автор показывал не только методы работы американских спецслужб, но и рассказал о некоторых планах ЦРУ по развалу СССР, называемого там «империй зла». И вот теперь эти планы осуществлялись на практике, причем руками самих россиян во главе с правительством и президентом-царем; причем такими темпами, о которых даже прожженные цейрушники и думать не смели.

На Святой Руси были всякие правители: умные и не очень, тихие и грозные, правившие десятилетиями или только несколько лет, а то и месяцев… Были всякие, но среди них не было только откровенных разбазаривателей русских земель. Больше было собирателей.

Среди первых собирателей Земель Русских был легендарный князь Бус, живший в четвертом веке новой эры и княживший в Русколани, раскинувшейся на просторах степей и лесостепей от гор Кавказских и берегов Азовского и Черного морей на Юге, до Посемья и Подесенья на Севере в междуречье Волги и Днепра. Держал он тогда союз с аланами, предками современных осетин. Вместе с ними держал в повиновении ванов и адыгов, племена воинственных горцев, вклинившихся между колхами и русколанами на тех же самых территориях, на которых сейчас проживают чеченцы, ингуши и адыгейцы. Не зря же чеченцы и ингуши называют себя вайнахами, по-видимому, потомками тех ванов или вайнов. Но нахлынули готские и гуннские орды и пала Русколань, разделившись на мелкие княжества и родоплеменные союзы полян, древлян, северян, вятичей, радимичей и прочих русичей. К десятому веку отпали от Руси Северные Прикавказье и Причерноморье, отошли к иноплеменникам степные просторы в междуречье Волги и Дона, и сами эти реки в своих средних и нижних течениях перестали быть русскими, подпав под хазарскую зависимость. На исконно русских землях образовалась Дикая Степь, откуда волна за волной нака-тывали новые враги, степняки-кочевники, воинственные и вороватые, с которыми надо было ухо держать востро.

Но память народная и через века напоминала о том, что часть Земли Русской находится под пятой врагов, под копытами вражеских коней и призывает к освобождению. Не с того ли Олег Вещий, а также Игорь Старый и Святослав Игоревич из колена Рюриковичей походы в Степь учиняли, мечом раздвигая пределы Отечества, возвращая в родные пенаты отобранное врагами. Радели о родной земле и Владимир Креститель, более известный как Владимир Красное Солнышко, и его сын Ярослав, прозванный Мудрым.

К XI веку Киевская Русь, объединенная с Новгород-ской Русью, уже твердо стояла на юге на землях, ранее входивших в Русколань. И Дон-батюшка, и Волга-матушка вновь стали почти на всем своем течении русскими реками, как и Днепр Славутич.

Последовавшие затем княжеские смуты и распри не только разорвали единую Русь более чем на 50 удельных княжеств, но привели к тому, что Русь чуть ли не потеряла свою независимость и национальный суверенитет, подпав под власть монголо-татарских орд. Вновь русская степь стала не просто степью, а Дикой Степью и Диким Полем. И только Дмитрий Донской на Куликовом поле в 1380 году вновь напомнил всем, что Русь жива и что Руси быть единой.

Царь Иван Грозный, последний властелин из династии Рюриковичей, правил уже не Русью, а единой Россией, простершей свои владения далеко на восток, за Волгу и Урал, и к Балтийскому морю. Только Русское Поднепровье — колыбель Киевской Руси — вместе с Киевом все еще находилось вне лона Земли Русской, «прихваченное» во время монголо-татарского владычества Литвой и Польшей. Кстати, какое-то время под польско-литовской юрисдикцией находилось и Курское Посемье вместе с Курском, но в самом начале 16 века сначала Рыльск, а затем и Курск вновь вошли в лоно Русской земли, русского государства. Царь Иван Васильевич был жесток и деспотичен, кровушку люд-скую лил как водицу, но Землю Русскую не разбрасывал, а собирал. Правда, потом и кровью простого русского мужика, но собирал…

Собиранием земель Российских занимались и цари из рода Романовых, сменившие после долгой смуты на российском троне династию Рюриковичей. Так, царь Алексей Михайлович, прозванный в народе Тишайшим, на самом деле тихим никогда не был, но, действуя больше политически и дипломатически, а не пушками и штыками, присоединил к России не только Левобережную Украину, но и Киев, как известно, находящийся на правом берегу Днепра, и часть Правобережья.

Дело, начатое отцом, продолжил царь Петр, создав могучую Российскую Империю, простиравшуюся от Балтики на севере до Азовского моря на юге и от границ Речи Посполитой на западе до Тихого океана на востоке.

Внесла свой вклад в строительство России и собирание земель под российской короной и императрица Екатерина Великая, присоединив к Российской Империи Крым на юге и территории Речи Посполитой, ранее входившие в Киевскую Русь, на западе, а также далекую заокеанскую Аляску, расположенную не только на другом континенте, но и в другой части света. И ее внук — Александр I был собирателем земель, присоединив к Империи Закавка-зье.

Кто же отдавал соседям российские земли и почему? Вполне уместно возникал такой вопрос не только у начальника ОМ-6, но и у любого россиянина, хоть немного интересующегося историей своего Отече-ства.

В 1846 году американскую Аляску, в освоение которой немало приложил сил и труда наш земляк Шелихов Григорий Иванович, уроженец города Рыльска, потомственный купец, путешественник, мореплаватель и промышленник, император Николай I продал американскому правительству. Продал, или, как сообщает народная молва, сдал в аренду сроком на 200 лет, в связи с тем, что не хватало экономических, политических, дипломатических, а главное, военных ресурсов, чтобы удержать ее в составе российской короны, как утверждают большинство историков. Возможно, и так, а, возможно, просто не хватило русскому императору Николаю I здравомыслия и практической дальновидности, так необходимых всем правителям и во все времена.

По итогам проигранной русско-японской войны другой император России, Николай II вынужден был отдать японцам половину острова Сахалин, возвратить которую удалось только в 1945 году.

После Октябрьской революции 1917 года, гражданской войны и интервенции, при правительстве, возглавляемом Лениным, из России вышли Финляндия и прибалтийские республики. Советская Россия лишилась часть земель на западе, отошедших к Польше и Румынии.

Но в 1939–1940 годах советскому правительству, возглавляемому Иосифом Виссарионовичем Сталиным (Джугашвили) удалось большинство отошедших от России в годы революции, гражданской войны и интервенции территорий, за исключением Финляндии, возвратить в лоно России, переименованной по политическим и идеологическим соображениям в СССР — Союз Советских Социалистических Республик. Сталин, конечно, не был «голубем» и кровушку людскую лил похлестче царей Ивана Грозного и Петра Первого, которых, кстати, он почитал и считал при-мером для любого государственного деятеля, но страну собрал и земли Отечества не разбазаривал.

Зато земляк курян — Никита Сергеевич Хрущев — в 1954 году одним росчерком пера перевел Крымскую область из юрисдикции РСФСР, считай, Российской Федерации, под юрисдикцию братской Украине, или УССР, как в то время она сокращенно именовалась. Вот такой барственный жест он сделал в честь дня рождения своей жены Нины Петровны — уроженки Украины. Правда, обставлено это было как благородный жест Российской Федерации в отношении «братской Украинской Советской Социалистической Республики в честь 300-летия воссоединения Украины с Россией и как «свидетельство безграничного доверия великого русского народа украинскому».

У земляка не хватило государственной прозорливости, когда он «добровольно и безвозмездно» отдавал Крым Украине. Но мог ли он даже в кошмарном сне увидеть такое, что единое государство, СССР, вдруг расползется на его составные — союзные республики, да еще как расползется?! Не мог, но был обязан! Ведь он был не какой-то пастух из Калиновки, а первое лицо государства. Чего не мог он знать, чего не мог предвидеть, так это того, что какой-то полупьяный «государственный муж», называющий себя россиянином Ельциным, в белорусской Беловежской Пуще легко откажется и от Крыма, добытого в российскую корону русскими солдатами, и от других российских земель, которые никогда не собирал. Этого, он, конечно, предвидеть не мог, ибо был простым смертным.

Таким образом, последователь Никиты Хрущева, а также демократ и «мировой благодетель», Ельцин не только земли российские направо и налево разбазаривал, причем не виртуально, как сделал это Хрущев, а конкретно, официально и бесповоротно. Не побоялся Ельцин, этот самый демократичный демократ всех времен и народов, народной молвы, то есть молвы демоса, не побоялся, что будет «ославлен» на «весь мир» и на века. Впрочем, что ему народная молва, когда он, как уже говорили, крови людской не боялся. Еще бы ему какой-то молвы бояться. Это своя кровь дорога, а чужая же — водица…

В стране миллионы, десятки миллионов были недо-вольны действиями Ельцина, но эти десятки миллионов были разобщены, и их голос и их боль никто из власть предержащих даже слышать не хотел. Зато голоса «демократических» прихвостней и лизоблюдов, подхалимов всех мастей и званий, целыми сутками трещали с экранов телевизоров, из динамиков радиоприемников. Это прикупленные долларами журналисты взахлеб пели хвалебные дифирамбы Ельцину и его разрушительной политике, без зазрения совести черное называя белым, а белое черным. Какое дело им было до великой страны и до его народа — тут бы успеть «бабки», зеленую «капусту», как на их же собственном сленге именовались доллары, рубить… Время от времени к ним присоединялись деятели отечественной эстрады, также понимающие толк в приятном шелесте и хрусте зеленых банкнот, а потому на все лады расхваливавшие свободу слова и избавление от «совковости». И только большинство ученых, писателей, классиков театра и кино, то есть, людей думающих, совестливых, так и не научившихся «путать» белое с черным, не поддавшихся «вирусу «политического дальтонизма, хранили молчание. Возможно, они бы его не хранили, ибо умели и могли что сказать, но им никто доступа к СМИ не давал. А если отдельным и удавалось прорваться к микрофону, то киселеподобные, сванидообразные и иные прочие, на них похожие, сразу же «выливали» на их головы ушаты помоев. Эти журналисты присвоили себе право «ничтоже сумняше» по любому вопросу давать «единственно верный» ответ и суждение.

С подачи строителей «демократического общества на рельсах рыночной экономики», при всеобщей правовом нигилизме и анархии в стране, извращенном понятии добра и зла, как грибы после дождя возникали мошеннические пирамиды, подобные МММ, «Властелине», «Хопру», «Русскому дому Селенга» и другим, открыто, при благословении государства, грабившие народ. Главный козырь рыночников — частный хозяйственник, который во всем мире двигал экономику вперед, — в условиях коррумпированной сверху донизу России этих надежд не оправдывал, так как был вороват, хамоват, нечист на руку, не блистал умом, а уж о духовном потенциале и говорить не приходится. Впрочем, большинство лидеров частного капитала и бизнеса стали завсегдатаями культовых учреждений, посещая православные церкви и храмы, мусульманские мечети, иудейские синагоги. Обдирая как липку доставшиеся при «прихватизации» предприятия — спешно отмаливали грехи и катили за бугор, оставляя после себе «разбитое корыто» и рабочий люд у этого корыта. В мутной водице псевдодемократии, как «рыбы в воде», чувствовали себя только жулики всех мастей и рангов, ничего не создающие, но умело расхищающими то, что было создано прежними поколениями. Это было время «поля чудес» в стране непуганых идиотов.

«Видать, за грехи наши нам такое наказание и испытание Всевышний посылает, — окончил мысленное историческое обозрение отечественной истории и деяний ее видных государственных деятелей начальник ОМ-6, тяжело вздохнув. — Надо земными делами за-ниматься».

Возвратясь от глобальных дел к текущим, он вынул из не прошитого, как полагается при сдаче на проверку или же утверждение, материала, а скрепленного лишь канцелярской скрепкой в верхнем уголке постановление оперативника. И вновь отметил отрицательное качество сотрудника: «Лодырь! Сшить дело — и то не удосужился… — Тут же поймал себя на двусмысленном понятии «сшить дело» и улыбнулся. Улыбка у подполковника милиции Павлова была доброй и как всегда немного грустной. Затем прямо на заявлении, чуть ниже своей первой резолюции о проверке, наложил вторую: «Тов. Махову В.Д. Для возбуждения уголовного дела и расследования. Павлов».

Он поставил под новой резолюцией новую дату, мельком взглянув на командирские часы — подарок руководства областного УВД за успехи в работе. Когда-то знаки благодарности получал довольно часто, не так как при начальственной должности, когда одни только взыскания и нарекания. Да и поощрительные ценные подарки в последнее время, вручаемые его подчиненным за успехи в работе по случаю какой-либо важной даты, связанной с профессиональной милицейской деятельностью, все больше напоминают времена гражданской войны, когда красных бойцов награждали «красными революционными шароварами или галифе». О чем не раз сообщали советские фильмы о том героическом, трагическом и смутном времени — это, смотря с какой точки зрения подходить… Теперь, конечно, «красных революционных шаровар» не выдают по причине отсутствия таковых на складах ХОЗО, зато время от времени премируют сотрудников спортивными костюмами, чайниками, кофеварками и утюгами, то есть всем тем, чем с УВД области и города проводится взаимозачет.

«Новый вариант натуроплаты, — иронически скривил губы начальник ОМ-6, — ну и дает наше правительство: из социализма с «нечеловеческим лицом» шагнули так глубоко назад, что проскочили капитализм с «человеческим лицом» и попали то ли в «дикий» капитализм, то ли в феодализм, то ли, вообще, в первобытнообщинный строй. Денежные знаки, конечно, существуют, да еще с таким количеством нулей после первой цифры, что в стране чуть ли не все миллионеры, однако заработной платы в виде денежных знаков по полгода, а то и более, не платят или же вы-дают ее эквивалент продукцией данного производства. Работаешь на обувной фабрике, теперь, конечно, какое-нибудь АО, ООО или иное «О» — получи зарплату туфельками, ботиночками, сапожками; работаешь в трикотажной промышленности — зарплата трикотажем, платьями, свитерами, спортивными костюмами. А если кто работает в системе ассенизации, так что, ему зарплату выдавать дерьмом что ли?!».

Не только на предприятиях, но и в милиции зарплату задерживали по несколько месяцев, объясняя этот феномен отечественной экономики и социальной политики российских демократов во главе с самым демократическим демократом Ельциным отсутствием денежной массы и слабостью бюджета, галопирующей инфляцией, неконкурентноспособностью выпускаемых товаров на мировом рынке, потерей рынков сбыта. Что в то же самое не мешало немалому числу так называемых олигархов «гнать» за бугор эти же самые неконкурентноспособные товары и получать миллионные барыши в долларовом эквиваленте.

Рабочие могли бастовать, устраивать митинги, объявлять голодовку, в конце концов, хоть и так уже были полуголодные вместе со своими семьями. «Демократическая» власть это милостиво разрешала. И они бастовали, митинговали, дурея от крика и гама. Но правительство на все это — «ноль внимания». В «свободной» стране (а Россия провозглашена была свободной и демократической, а также и социальным государством, о чем даже в ельцинской Конституции записано) каждый был волен и свободен поступать так, как считает нужным.

Сотрудникам же правоохранительных органов заба-стовки и демонстрации были запрещены законом — подобные общественно-политические действия неповиновения приравнивались к открытому вооруженному мятежу со всеми вытекающими отсюда последствиями. Объявлять голодовку на рабочем месте вроде было можно, но смысл от этого какой — и так с подтянутым брюхом ходили, а тут и до увольнения недолго…

«Хоть на церковную паперть иди, или в подземный переход с протянутой рукой, — горько шутили сотрудники. — И с плакатами: «Подайте милостыню, Христа ради, честному менту — жертве перестройки и рыночной экономики»!

Ельцинская власть, казалось, все делала для того, чтобы из правоохранительной системы «выбить» профессиональные кадры, понудив их перейти в частные структуры, чтобы в стране рос криминал, в том числе и на почве коррупции. Воровство, мошенничество, кумовство, взятничество, коррупция расцвели как никогда ранее. Честный труд был девальвирован настолько, что становился смешон и противоестественен. Зато авантюристы и мошенники чувствовали себя как рыба в воде. Был золотой век российского криминала. Начальник ОМ-6 чувствовал и видел все это, как и десятки его подчиненных, но что он, какой-то маленький провинциальный подполковник, мог сделать с целой системой и прогнившей государственной машиной? Да ничего! Оставалось только самому честно выполнять свой профессиональный долг, да требовать того же от подчи-ненных, от участковых и оперов, от следователей и экспертов-криминалистов, от инспекторов иных служб и подразделений.

«Следствие разберется»! — Еще раз повторил про себя Павлов, откладывая таким образом отмененный им отказной в папку следственного отделения и принимаясь за изучение других бумаг.

Вспомнив о следствии, зримо увидел перед собой все следственное отделение: начальника и следователей. Первоначально в следственном отделении было всего три следователя: капитан Паромов, старший лейтенант Карих да старший лейтенант Титов. Потом удалось «пробить» еще одну единицу, и теперь в подчинении у начальника следствия было четверо следаков, как любили они сами себя называть. Двое мужчин: Паромов, успевший получить уже майора, и Карих, составляющие уже профессиональный костяк, а также две дамы — Подаркова Марина и Сергеева Ирина, недавно пришедшие в следствие, но уже поднабравшиеся кое-какого опыта. Титов же не выдержал тягот службы и сбежал в частную фирму в погоне за «длинным рублем» и спокойной жизнью, чтобы к пятидесяти годам не иметь такого капитала, как клубок сосудисто-сердечных и желудочно-кишечных заболеваний да вконец расшатанную нервную систему.

«Попрошу Виктора Дмитриевича Махова, чтобы расследование по данному делу поручил Паромову — мысленно поставил он точку на отмененном отказном. — А начальнику ОБЭП Кононову Сергею Михайловичу прикажу выделить для оперативного сопровождения молодого оперуполномоченного Кулешова; он хоть и молод, но шустр и ухватист. Сам когда-то был таким, — улыбнулся, вспомнив свою милицейскую молодость, Павлов. — Сенину же предложу возвратиться опять в управление… наверное, там ему место, а не на «земле». Хотя, по большому счету, гнать бы его в шею из милиции… Да не мне это решать.

Почему начальник ОМ-6 решил остановить свой выбор на старшем следователе Паромове, в производстве у которого и так находилось не менее двух десятков уголовных дел — трудно сказать. Наверное, потому, что знал его еще с первого дня службы в органах. Тогда он был оперативным дежурным, а Паромов пришел на работу в милицию, как говорили, «с улицы» на должность участкового инспектора Промышленного РОВД. Потом оба были старшими участковыми: он на поселке «Волокно», Паромов — на поселке резинщиков, или сокращенно РТИ. И постоянно находились в соревновательном процессе, как за лучшую подготовку и работу участковых инспекторов, так и за лучший общественный пункт милиции в районе и городе. В 1989 году Паромов неожиданно для всех уволился, и он, Павлов, тогда искренне переживал по данному поводу, так как знал Паромова как честного и добросовестного работника, как и сам, настоящего фанатика своего дела и трудоголика, профессионала, прошедшего школу полковника милиции Михаила Егоровича Воробьева — уже легендарного начальника Промышленного РОВД. Это теперь в курской милиции полковников как «собак нерезаных» — со счету собьешься, а тогда их можно было по пальцам одной руки перечесть, и среди них был полковник милиции Воробьев. Кругом девальвация, даже в званиях.

Он искренне обрадовался, когда Паромов вновь вос-становился в органах и стал работать сначала участковым инспектором, потом старшим участковым, а в суматошном от криминального роста девяносто третьем — следователем. Не потому ли и настаивал на переводе Паромова в свое отдел, когда формировал штаты. И теперь нисколько о своем решении не жалел: Паромов тянет лямку — будь здоров, почти сутками пропадая на работе, как и он сам.

«Не перевелись, видать, на Руси дураки, на которых она и держится…».

Майор милиции Махов Виктор Дмитриевич, как говорили в милиции, на следствии работал уже прилично. Не менее пяти лет. До следственной работы он был участковым и старшим участковым — с этой должности многие тогда, в восьмидесятых годах, начинали, а до этого успел некоторое время поработать учителем в школе. Заочно окончил Белгородскую высшую школу милиции, после чего сначала работал следователем, а затем и старшим следователем в Промышленном РОВД города Курска. Когда же образовался шестой отдел милиции и Павлов стал набирать кадры, то он принял предложение Павлова быть начальником следственного отделения в новом отделе и уже сам формировал свое отделение, приглашая к себе знакомых по прежней работе следова-телей.

В свои тридцать пять был он строен и подтянут, что полностью соответствовало в данном случае шаблонной фразе служебной и аттестационной характеристике, светло-рус, сероглаз и улыбчив, с правильными и приятными славянскими чертами лица. Обладал деловыми и организаторскими способностями, некоторой веселостью нрава, ироничным складом характера и ума, природным тактом и завидной коммуникабельностью. Был заводилой в любой компании и ее душой, что особенно ценилось женщинами. Он никогда не распространялся как некоторые своими любовными похождениями и победами, но по тому, как вел себя с женщинами, и по тому, как они относились к нему, вывод был однозначен — он не принадлежал к категории однолюбов и женоненавистников.

Возглавляемое им отделение было самым маленьким по численности среди городских следственных отделений: четыре следователя и он — их начальник. Руководство городского УВД считало, что поселок Магистральный — небольшой поселок, чуть ли не сельский, что жители там все друг друга знают, и что преступность на поселке не должна быть высокой, а, значит, и таким коллективом справятся. Как всегда, гладко было на бумаге, да забыли про овраги: ведь следователям надо было и после суточного дежурства отдыхать, и в очередные отпуска ходить, выходные иметь. В конце концов, они и болеть, как все люди, могли. Но кого это волновало. Руководству, как известно, со своей колокольни любые проблемы лучше видать… на то оно и руководство.

Даже начальник следственного отдела, одновременно с этим выполнявший и обязанность заместителя начальника УВД города Курска, подполковник юстиции Озеров Юрий Владимирович, сам отработавший на «земле», в Промышленном РОВД, несколько лет и потому лучше остальных понимавший проблемы следствия, в том числе и маленького коллектива, и тот на все просьбы и требования Махова о дополнительной следственной единице отделывался лишь иронической усмешкой и обещанием помощь при случае.

«При первой же возможности. А пока… пока, товарищ майор, придется обходиться тем, что имеете. Мне тоже бы хотелось следственные штаты видеть не только многочисленней, но и в профессиональном плане более крепкими, чем они есть на самом деле. Сам понимаешь, что бюджет не резиновый, — «ставил на место» Махова Озеров, хотя они и дружили между собой не только лично, но и семьями.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Получив от Павлова материалы проверки по заявле-нию руководства фирмы «Слово и дело», по уже сложившейся традиции по прибытию в свой кабинет, состоящий из довольно просторного зала и почти незаметной пристройки — закутка, в котором можно было не только переодеться, но и хранить некоторые вещи, а также во время ночных дежурств «перекемарить» на принесенной из дома раскладушке, если, конечно, оперативная обстановка позволяла, Махов решил сразу же их изучить, не откладывая в долгий ящик.

«Ну, что ж, — отодвинув в глубину чистой, не заваленной бумагами и делами столешницы двухтумбового канцелярского стола изученный материал, со специфическим привкусом следственной процессуальной лексики подумал начальник СО, — дело ясное: классическое мошенничество, совершенное группой неустановленных по делу лиц, возможно, кавказцев, с использованием подложных документов. Задача посильная не только Паромову, на котором настаивает Павлов, но и Карих Сергею, и Подарковой Марине, вместе с мужем «выжатой» националистами из солнечного Узбекистана, где также работала в органах МВД. Любой из них справится без особого труда. Только закавыка в одном: где теперь искать самих мошенников, если в момента самого факта завладения до настоящего, — он взглянул на электронные часы, показывающие не только время, но и дату, — прошло уже целях тринадцать суток. Считай, две недели… Да за две недели можно не то что из Курска уехать, но и земной шар облететь не один раз. Причем, вместе с похищенными стройматериалами. Видать, на фирме все денежки ждали да гадали, а потом опер из ОБЭП волокитил, а следствие теперь эту бодягу расхлебывай. Впрочем, чего напрасно пар пускать… этим делу уже не поможешь. Стопроцентный «глухарь».

Махов достал из внутреннего кармана черного гражданского пиджака (следственным работникам, как, впрочем, и оперативникам, разрешалось выходить на службу в гражданской одежде по причине недостачи форменной для наружных служб) авторучку с золотым пером. Махов даже в мелочах проявлял педантизм с завидным упорством и постоянством. И на отрывном листке быстро набросал краткое указание старшему следователю Паромову о возбуждении уголовного дела по признакам части третьей статьи 147 УК РСФСР.

Уголовного кодекса Российской Федерации еще не было, он только находился на стадии разработки, поэтому пользовались уголовным кодексом еще Российской Советской Федеративной Социалистической Республики, правда, изрядно «модернизированном» в 1994 году, из которого был убран раздел о хищении и уничтожении государственной и социалистической собственности и введен термин о хищении «чужой» собственности.

Окончив таким образом процедуру руководящего наставления для следователя, Махов подколол листок с указанием скрепкой к материалу и улыбнулся иронически: «То-то Паромов обрадуется такому подарку…». По всему было видно, что намечался очередной «висяк», «висун» или «глухарь», к которым ни один следователь особой радости не испытывал: работы было много, а результат — нулевой.

Паромов между тем находился в своем служебном кабинете, разделяя его с коллегой Карих Сергеем, и в поте лица допрашивал цыганку Розу Ивашевич, изрядно поколоченную ее мужем Саввой Ивашевич. Налицо были признаки части первой статьи 108 УК, и дело уже шло к финальному завершению. Но потерпевшая Роза под нажимом всего цыганского сообщества (только самих братьев Ивашевич было семь, не считая их жен, детей и прочих родственников, проживающих не только на поселке Магистральном по улице Веселой, но и на территории всего города) подала встречное заявление о примирении с мужем и требовала прекращение уголовного дела.

Цыгане, почти сплошь малограмотные (по крайней мере те, с которыми приходилось сталкиваться Паромову), официальных органов власти, в том числе и милиции, побаиваются — видно, жизнь к тому приучила — при общении с сотрудниками милиции наедине, без поддержки своих соплеменников и сородичей, они враз теряют природную сметку и понятливость, как, впрочем, и остатки грамотности, но только не уп-рямство.

— Да не могу я, уважаемая Роза Ивановна, по вашему заявлению уголовное дело прекратить, — пытался уже, по-видимому, в десятый, а то и двадцатый раз объяснить свой отказ Паромов. — Русским языком говорю вам, что не могу. Понимаете — не могу, — растягивал он слова по слогам. — Рад бы помочь, но не могу. Не имею права!

— Я понимаю, — вроде бы соглашалась с доводами старшего следователя потерпевшая Ивашевич, устремив на него свои большущие черные глаза, — но и ты, гражданин начальник пойми: никакого дела не должно быть! Я тогда вгорячах поддалась на ваши уговоры…

— Я вас ни в чем не уговаривал…

— Пусть не на твои, а на уговоры твоих сотрудников, — поправилась Ивашевич, — написала сдуру заявление, а теперь с мужем помирилась и сажать его в тюрьму не желаю. Не желаю, понятно! Поэтому или отдайте мне то заявление и порвите все дело, или же сожгите его, так как я мужа сажать не желаю. А если его посадят, то меня же цыгане живой со света белого сведут. И так никакого прохода от них нет. Даже детишки, и те попрекают.

— Роза Ивановна, я вас понимаю, но сделать ничего не могу: закон не позволяет…

— Неправда, гражданин начальник, милиция все может. Конечно, если захочет… Это мы, цыгане, народ темный, законов не знаем… А милиция все может! В милиции грамотные люди поставлены, не нам чета. Они все законы знают: и как посадить, и как отпустить человека. Так и я тебя Христом Богом прошу: не сажай мужа.

— Честное слово, не могу, — терял терпение Паромов, который действительно не мог ничем помочь женщине в данной ситуации: умышленное причинение тяжкого вреда здоровью человека не подлежало прекращению уголовного дела как на основании примирения сторон, так и по иным мотивам. Этого не смог бы сделать и суд. И заявление потерпевшей ни в первом, ни в последнем случае никакой существенного значения не играло: по обстоятельствам умышленного причинения тяжкого вреда здоровья уголовное дело возбуждалось без заявления, просто по наличию самого факта и прекращению не подлежало. Только суд мог каким-то образом повлиять на ситуацию: при назначении наказания, смягчить это наказание до «ниже низшего» предела. Только суд. Но Роза Ивашевич и слышать об этом не хотела. Твердила как заведенная: «Порви, да сожги».

Сидевший за противоположным столом от Паромова старший лейтенант юстиции и старший следователь Карих Сергей Васильевич, весело наблюдая за диалогом своего коллеги и потерпевшей, откровенно скалил в ухмылке зубы. Он сам, уже не раз на служебной ниве «вкусивший» плоды общения с цыганами, теперь беззлобно «радовался», что на этот раз мучается не он, а его товарищ. И потому на реплику потерпевшей, что милиция все может, ехидно заметил вполголоса: «Это точно, милиция все может, даже жить и работать по нескольку месяцев без зарплаты!»

Ивашевич в сути иронического высказывания не разобралась, зато за слово «может» ухватилась и вновь стала «атаковывать» своего следователя.

Сменивший Соколова оперативный дежурный стар-ший лейтенант милиции Сонин Иван дал «маху», пропу-стил цыганский табор в помещение отдела милиции, и теперь коридор был заполнен не только людской галдящей массой, но и топотом цыганят, носившихся как угорелые по лестничным маршам и длиннющему коридору, что не менее потерпевшей Розы Ивановны раздражало Паромова.

По-видимому, шум, поднятый в коридоре цыганами, достал не только старшего следователя, но и начальника отдела, так как оттуда послышался начальственный рык Павлова: «Это что еще за цыганский цирк? Я, вроде бы, не заказывал…».

Дверь кабинета следователей открылась, и, возникший на пороге начальник отдела спросил Паромова, рвавшего нервы с цыганкой Ивашевич, не «его ли цыгане» табор устроили в коридоре отдела и работать спокойно не дают.

— Его, его, — засмеялся Карих — не только старший следователь, но и первый в отделе зубоскал, — не дав Паромову ответить на вопрос начальника. — Вызывал одну, а пришли все. Круговая порука похлестче, чем в мафии. Иной раз, когда позарез нужны, не дозовешься, не докличешься, хоть с собаками ищи, а сегодня вот всем семейством приперли. Цыгане — что с них возьмешь…

— Я серьезно, — нахмурился пуще прежнего Павлов. — Если вызвали, то успокойте, а если не вызывали, то очистите коридор.

Паромов, встав со стула, как того требовал этикет и субординация, игривого тона своего соседа не принял:

— Вообще-то, товарищ подполковник, цыгане не мои, а… скорее, «наши», поселковские, с улицы Веселой. Я их не вызывал… Карих прав — сами пришли. По всей видимости, дежурный пропустил.

— Значит, дежурный, — довольно резко сказал Павлов и прошел внутрь кабинета к составленным друг к другу столам следователей, на которых стояли телефоны внешней и внутренней связи. Поднял трубку внутреннего телефона.

— Дежурный, спишь что ли? Соответствуешь фамилии своей сонной? Я спрашиваю: кто пропустил табор?!

Тут следует сделать небольшое отступление от описания рабочей ситуации, сложившейся мартовским утром в кабинете следователей ОМ-6, и хотя бы в нескольких словах рассказать о личности оперативного дежурного Сонина Ивана Макаровича. К этому времени ему давно уже исполнилось сорок пять лет, из которых только милицейских было не менее двадцати. Долгое время он служил постовым в звании сержанта, но потом заочно окончил какой-то гражданский техникум и был переведен на офицерскую должность. В ОМ-6 он появился сразу же как только отдел был сформирован. И если Промышленный РОВД был известен оперативным дежурным Смеховым, в силу своего характера довольно часто попадавшим в смешные и казусные ситуации, то ОМ-6 в этом плане мог похвастаться Сониным. Так уж, видимо, устроен мир, что одни люди до самой смерти проживут, и останутся незаметны, а другие — не успеют шаг шагнуть, как тут же в какую-нибудь историю влипнут. К таковым относился и Сопин Иван, которого больше всего в глаза и за глаза величали по отчеству, Макарычем. И старые сотрудники, и молодые, совсем зеленые.

Макарыч, по-видимому, как одел на себя милицейскую форму двадцать лет назад, так никогда больше с ней не расставался, даже на рыбалку и охоту в ней ходил, точнее, ездил на стареньком мотоцикле «Днепр» с коляской.

Однажды, еще в бытность постовым, находясь на охоте в Медвенском районе, случайно наткнулся на труп мужчины. Ничего лучше не придумав, но, будучи от природы смелым и небрезгливым человеком, погрузил труп в коляску своего мотоцикла. И доставил, куда бы вы думали… да, в Промышленный отдел, к дежурному Цупрову Петру Петровичу, вызвав у последнего сначала шок и оторопь, а потом — гнев и целый квартал пятиэтажной матерщины. А Макарыч только глазками хлопает — не понимает: почему такая буря. Правда, пришлось Макарычу труп отвезти на место, но уже в сопровождении оперативной группы и прокурорского работника Медвенского района.

Произойди подобное с кем-нибудь другим — житья бы не стало от смешков и подначек коллег, а Макарычу хоть бы хны, все, как с гуся вода, только глазками недоуменно хлопает. Мол, что за странные люди, не понимаю, что тут такого…

Или взять другой случай. Макарыч водку с детства не уважал и слыл непьющим. Но когда ему присвоили первое офицерское звание, и по традиции он должен был достать звездочку зубами со дна стакана, до краев заполненного водкой, выпить пришлось. Обмывали звание на природе, и до дома каждый добирался как мог. Макарыча же доставили в целости и сохранности под двери его частного дома и по его же просьбе, оставили на лавочке протрезветь.

Что случилось дальше, никто толком объяснить так и не смог. Макарыч, первый раз бывший без форменной одежды (знал, что выпить водки придется и не хотел таким занятием позорить форму), каким-то образом оказался в морге. Под утро сильно промерз и, проснувшись, обнаружил себя под белой простыней по соседству с такими же прикрытыми простынями соседями. Помозговав малость в потемках, пришел к выводу, что он к стыду своему находится в медвытрезвителе. Но не расстроился, надеясь на милицейскую солидарность — не сдадут начальству — что утро вечера мудренее и что все разрешится само собой. Только потеплей укрыться решил и стал собирать простыни с «товарищей по несчастью», благо, что последние даже и не думали возражать против этого. И только когда рассвело, он обнаружил, что находится в морге среди трупов. Но не испугался, а стал стучать в дверь, чтобы вызвать сторожа и освободиться из царства мертвых.

Перепуганная до полусмерти старушка-сторож выпустила его, а сама потом еще долго, крестясь, рассказывала соседкам о чудном воскрешении неизвестного мужчины. А Макарычу опять хоть бы хны, он и ухом не ведет.

Были на его «счету» и более мелкие чудачества, о которых знали многие сотрудники. Так, работая участковым инспектором, а точнее, участковым уполномоченным (был период, когда участковых инспекторов уполномоченными величали) в Курском РОВД, чтобы иметь показатели по одной из линий работы, а конкретно, по борьбе с антисанитарией и сорными растениями в жилых массивах, он составил административный протокол на собственную жену.

«Ну, Макарыч, ты и даешь! — зубоскалили коллеги. — Если так дальше пойдет, то и себя когда-нибудь арестуешь и на пятнадцать суток отправишь, а то — прямо в тюрьму!..».

«А что, — вполне серьезно отвечал на это невозмутимый Макарыч, — пусть не сорит и сорняки своевременно убирает».

Успел он отличиться и в ОМ-6. Как-то осенней ночью, один из заместителей начальника городского УВД, чтобы проверить бдительность дежурного наряда, тайно проник на территорию отдела, завел дежурный автомобиль и отъехал на нем за угол здания. Сонин, дежуривший в ту злополучную ночь, хоть и с опозданием, но заметил это и тут же на всю область дал «циркуляр» об угоне служебного милицейского автомобиля этим не в меру выслуживающимся заместителем, чем привел сначала в недоумение, а потом в смех всю милицию, а сам получил очередной выговоряшник.

Вот такую славу имел оперативный дежурный Сонин, с которым постоянно происходили курьезы и ЧП и которого распекал теперь рассерженный начальник отдела.

Было понятно, что дежурный пытается оправдаться, так как Павлов некоторое время молчал, слегка отстранив телефонную трубку от уха. Потом произнес:

— Оправдываться будешь потом, у меня в кабинете. А пока немедленно очистите от посторонних здание отдела!

Отчитав оперативного дежурного, спросил Паромова, не получил ли тот материалы по фирме «Слово и дело».

— Нет, — сразу же отозвался Паромов. И добавил, не скрывая возмущения: — Сколько еще можно, и так более двух десятков и почти все с лицами. Одни романе-цыгане чего стоят, — кивнул он в сторону чуть притихшей Ивашевич. — Сплошная головная боль и расстройство нервной системы! Только за работу с ними одними надо, как на вредном производстве, молоко выдавать…

Во времена, когда начальником Промышленного РОВД был полковник милиции Воробьев Михаил Егоро-вич, ни он, Паромов, ни кто-либо иной вот так запросто перечить начальнику не посмел бы. Даже на ум им бы такое не пришло… Но время менялось, и требования субординации изменялись в духе времени, становились демократичнее что ли, а то и, вообще, анархичнее.

— Ничего, одним делом больше, одним меньше, — скривил губы в легкой усмешке Павлов, — тем более что там пока без лиц.

— А без лиц еще хуже, чем с лицами, — не сдавался Паромов. — С лицами — хоть результат можно увидеть, а без лиц — одно перелопачивание бумаги и пустая трата времени…

— И нервов, — вновь усмехнувшись, добавил Карих, словно на него в это утро напал словесно-ёрнический зуд.

— Вот ты и найди этих лиц, и привлеки их в соответ-ствии с законом! А с лицами — любой дурак сможет… — пропустив реплику Карих мимо ушей, сказал Павлов с чуть заметным раздражением — ему явно не понравился тон следователя. Однако дать волю гневу и учинить «разнос» подчиненному при посторонних он не позволил, хоть и у него нервы были не железные, развернулся и ушел.

Как только дверь за ним захлопнулась, Ивашевич, какое-то время молчавшая в присутствии начальника отдела, словно очнувшись, приступила вновь канючить, но уже без поддержки из коридора: нахлобучка Павлова возымела действие — Сонин удалил из здания расшумевшихся цыган.

— Я буду жаловаться, — возмущалась Ивашевич, — я до самого главного прокурора дойду, я на тебя управу найду. Не думайте, что если цыганка, то совсем дура и ничего не знает, не понимает… Да я…

— Слушайте, Ивашевич, ухватился за предпоследнюю реплику потерпевшей Паромов, чтобы хоть как-то отделаться от назойливой и настырной цыганки. — А ведь вы правы: только прокурор сможет вам помочь. Адрес прокуратуры знаете, или вам его назвать?..

— Знаю.

— Вот и хорошо. А теперь идите с богом. Дело я как-нибудь уже без вас окончу и направлю в суд. А об ознакомлении с материалами дела уведомлю в официальном порядке, по почте. И вам решать: приходить сюда и читать его, или не приходить и не знакомиться. Закон в данном случае, к вашему сведению, позволяет так поступать.

Отправляя потерпевшую к прокурору, Паромов применял недозволенный прием: прокурор не любил, как, впрочем, и все высокие чины, будь то прокурорские, милицейские, партийные либо административно-распорядительные и государственные, когда жалобщиков вот так запросто отфутболивали к нему, и тем более, если это делали следователи. Но лучше было вынести прокурорский разнос, чем бесконечное канючинье Розы Ивановны.

Затараторив что-то по-цыгански, по-видимому, не очень лестное по отношению к следователю, Ивашевич покинула кабинет.

— Фу! — облегченно выдохнул Паромов, — можно чуток расслабиться. Ну что за тупой народ — мертвого из себя выведут. — Посетовал он на непонятливость ушедшей потерпевшей.

— Не скажи, не скажи, — не согласился с ним Карих, — это они только нам «дурку» включают: «Не знаю, не понимаю…» — а на рынке или в ином другом месте они тебя враз обставят; и моргнуть не успеешь, как в дураках окажешься»!

Расслабиться на этот раз старшему следователю не довелось: пришел начальник СО Махов и подал новое дело.

— Изучи, возбуди и приступай к расследованию. — Был как всегда лаконичен и краток Махов. — Интересное будет дело, уж поверь мне.

— Хоть поверьте, хоть проверьте, — засмеявшись, пропел Карих строки из популярной детской песенки.

— Вот-вот, — улыбнулся Махов. — С песней оно и работается лучше, не зря же поется, что «нам песня строить и жить помогает…»!

— «С песней весело шагать по просторам», — тут же подхватил Карих, на ходу переделывая песенную строфу на свой лад, — и папашу проще бить, если хором!..

— Кстати о хоре, — скривил уголки губ в иронической усмешке начальник следственного отделения, — в областном УВД намечается смотр художественной самодеятельности, так не желаете ли блеснуть?

— Нет, нет, нет! — дружно ответили следователи. — Уж лучше с жуликами возиться… привычней, по крайней мере…

— Я если и умею на чем-то играть, то только на нервах, — добавил Карих, сияя белозубой улыбкой.

— А я уже свое в сводном милицейском хоре отпел, — напомнил своему начальнику Паромов, — и, кажется, вместе с тобой, шеф. Помнишь, как замполит Проворный еще в Промышленном РОВД нас в драмтеатр на сцену загнал петь «Наша служба и опасна, и трудна»? То ли под день, то ли в день милиции… А народу полный зал… А слов никто не знает… Позори-ще!

— Как же, — вспомнил и Махов ту несуразную ситуа-цию и стал рассказывать об этом Карих под смех и шуточки.

Только Паромову что-то не хотелось улыбаться, ему было не до песен и шуток — новое дело красноречиво напоминало о новых заботах и волнениях.

Остаток дня прошел в соответствии с ранее запланированными мероприятиями: Паромов почти без отдыха, только смоля одну за другой сигареты, отчего кабинет погрузился к неудовольствию некурящего Карих в сизую дымку. И только после 18 часов, когда можно было оканчивать трудовой день и отправляться домой, чего в милиции по древней традиции никогда не делалось, так как постоянно не хватало времени, старший следователь приступил к изучению полученного материала.

Первое, что понял Паромов, это было то, что дочерняя фирма «Слово и дело» состояла из тех же самых сотрудников, что и основная, так сказать, материнская организация КГСС, на тех же самых должностях, с теми же самыми производственно-служебными обязанностями, но уже с новой и другой зарплатой. Дочерняя фирма брала у материнской стройматериалы как бы в кредит с небольшой наценкой, не платя реальных денег, лишь совершив необходимую операцию с документами, тут же «накручивала 15–20, а то и все 30 процентов стоимости. И сбывала их по уже своей «вновь образованной» цене потребителям или же еще одним перекупщикам. Полученный таким образом «навар» делился между членами «Слово и дело», перепадало и руководству КГСС.

Создание подобных схем хозяйствования позволяло не только уходить от налогообложения, но и служила личному обогащению верхушки «пирамиды». В самой этой схеме взаимодействия основной и дочерних предприятий заведомо был заложен механизм мошенничества и разбазаривания, любой здравомыслящий человек не мог не видеть этого, но с точки действовавшего закона все было вполне уместно и вполне укладывалось в цепь рыночных, до нельзя извращенных, отношений.

Вся эта возня с растаскиванием общенациональной собственности по отдельным частным кормушкам Паромову, воспитанному на принципах другой морали, не только претила, но и раздражала до невозможности. Но куда денешься, возня эта была государственной линией перехода «на рельсы рыночной экономики», органы милиции были также частью государственной машины, а старший следователь, раз остался работать в них, — винтиком. Тут, как говорится, раз взялся за гуж, то не кричи, что не дюж. Поэтому приходилось молча расследовать дела подобного плана, помогая одним жуликам и изобличая других.

Способ мошеннических действий неизвестных лиц — а то, что в преступных действиях участвовал не один человек, а несколько, было видно не только из объяснений работников «Слова и дела», но и по почерку, и по характеру — был до банального прост. В фирму приходит человек и спрашивает у ведущего менеджера, какие стройматериалы в приличной партии и по какой цене он может тут приобрести. Обрадованный «везению» ведущий менеджер, не вы-ясняя ничего о потенциальном клиенте, отправляет его к другому менеджеру, чтобы тот, в свою очередь, показал заинтересованному лицу весь спектр товара и услуг и договорился о стоимости. Потенциальный клиент, ознакомившись не только с перечнем каталога о предлагаемых услугах и материалах, но и с их наличием при непосредственном посещении складов, а заодно и со всем порядком работы фирмы, радостно потирает руки. И, конечно же, говорит, что выбор товара его устраивает, что за ценой он не постоит, чем окончательно приводит в эйфорическое состояние не только ведущего менеджера и его ближайших помощников, но и всю фирму вместе с ее бухгалтерскими и финансово-экономическими службами. Да кто тут будет всматриваться в лицо переговорщика, кто замыслит поинтересоваться существованием фирмы контрагента? Никто. Все в радостном ожидании, все в предвкушении хорошего куша и премиальных. А «клиент» уходит, пообещав в ближайшее же время осуществить перевод денег наложным платежом на понравившийся товар. Потом, как правило, в пятницу и под конец рабочего дня «клиент» появляется с очаровательной улыбкой на устах и коробкой конфет в руках. Радостно со всеми, как со старинными знакомыми, здоровается, а, поздоровавшись, извиняется за свое опоздание: «транспорт долго искал, оттого и задержался». Вынув из солидной папки, или еще лучше — из поблескивающего свежей лакировкой «дипломата» — банковскую платежку, деловито спрашивает: «Денежки наверное уже поступили?» — и протягивает ее ведущему специалисту. Тот, не всматриваясь в необходимые в таких случаях банковские атрибуты, всякие там штампы и печати, завороженный простав-ленной суммой, накладывает соответствующую визу и отправляет к следующему специалисту по сбыту и маркетингу. А кто-то уже суетится и включает чайник, чтобы попить чайку и отведать коллективно принесенных конфет по поводу столь удачной сделки. Вечно занятые директора и их замы не глядя подмахивают документу — и вот уже грузчики, в свою очередь «подмазанные» хрустящей купюрой или же литровкой водки — самой стабильной отечественной ва-люты — потея, грузят фуру. Еще час — и ни о клиенте, ни о товаре никто уже не думает. Отрезвление приходит позднее, дня через три- четыре, когда на счет фирмы так и не поступает обозначенной фирмы. Вот тут и выясняется, что фирмы контрагента (в данном случае «Дефис») в подлунном мире никогда не существовало. Тогда поднимается вой и плач, а всеми нелюбимая милиции остается последней надеждой.

Примерно по такой схеме была «нагрета» фирма «Слово и дело», отгрузившая за воздух, пачку шоколадных конфет и льстивый голосок с кавказским акцентом фуру линолеума и рубероида на сорок пять миллионов рубликов.

Второе, к чему привело скрупулезное изучение со-бранных материалов, было то, что Паромов «вляпался» в стопроцентный «глухарь», но с громким резонансом — сумма ущерба постоянно будет «подстегивать» потерпевшую сторону к жалобам и заявлениям в различные вышестоящие органы. А потому спокойной жизни, которой и так было не много, теперь совсем не будет. «Забьют, как мамонта», — вздохнул грустно старший следователь, уяснив для себя суть и подоплёку нового дела.

Было уже довольно поздно, когда Паромов при свете единственной лампочки, изрядно загаженной мухами и свисавшей на жилах электропровода из центра потолка (на оснащение кабинетов люстрами средств не хватало), с карандашом в руке и листком бумаги окончил изучение полученного материала, одновременно набрасывая себе план первоочередных следственных и оперативных действий. Потом пододвинул к себе портативную печатную машинку «Москва», им же купленную по случаю на Центральном рынке, так как жизнь заставляла отбросить надежды на отделовскую печатную технику и рассчитывать только на свои силы, и, вложив в каретку пару чистых листков, переложенных копиркой (бланков опять же не было), принялся стучать постановление о возбуждении уголовного дела. Место. Дата. И далее по уже привычному до автоматизма порядку: «Ст. следователь ОМ-6 УВД гор. Курска, майор юстиции Паромов, рассмотрев материалы проверки, установил…».

«Следствием установлено, что …никого не установлено, — грустно подумал Паромов, оканчивая печатать постановление. — Никого не установлено, но придется установить! — Он потянулся на стуле, расправляя занывшую спину. — Теперь можно и домой отправляться, — мелькнула очередная мысль. — Друг Карих уже как полчаса назад ушел, и мне пора».

Но тут в кабинет вошел Махов, по-видимому, привлеченный стуком печатной машинки.

— Что домой не идешь? Там теперь, наверное, заждались…

— А сам? — Вопросом на вопрос ответил Паромов.

— Сам бы рад, да начальство не отпускает. Взяли моду до двадцати трех…, а то и до двадцати четырех часов сидеть: «кабы чего не случилось». Словно от того, что мы будем находиться тут, а не дома, зависит криминальная составляющая нашего общества. Смешно!

— Смешно, — согласился Паромов.

А разве не смешно людей до полуночи маёрить, шельмовать… В отделе таковых вместе с начальником, его заместителями и начальниками ведущих подразделений (следствие, ОУР, ОБЭП, ГАИ, паспортно-визовая служба) до десятка приходилось.

— Впрочем, я сегодня отпросился у шефа, — Махов имел в виду Павлова, — пораньше. Тут и без меня сидельцев достаточно: Василенко, Кононов, начальник розыска — Лукьянчиков, замполит Иванов, начальник МОБ — Калмыков. Два наших отделения наберется… Закругляйся и поехали. А то дети наши без отцовского надзора растут… и вырастут, пока мы тут будем без особого толка штаны протирать.

— Я, в принципе, уже готов… к отправке. Осталось только документы со стола в сейф убрать — и можно от-правляться, — отозвался на предложение своего начальника Паромов, которому после довольно тяжелого и муторного дня, честно говоря, не хотелось толкаться в переполненном общественном транспорте да и мерзнуть еще в ожидании его. На Магистральный поселок общественный транспорт не так уж часто и ходил, особенно вечерами.

— Собирай и выходи, а я пойду, прогрею свою «лошадку», — «закруглил» начальник следственного отделения разговор, покидая кабинет.

У Махова Виктора Дмитриевича была личная «шестерочка» голубого цвета из ВАЗовского «стойла» — подарок родителей, так как на милицейскую зарплату нельзя было купить ни «шестерочки», ни «копеечки», то есть первой модели ВАЗ, ни даже более дешевого и мало пристижного «Москвичика». И он никогда не отказывался подвезти по пути своих сотрудников, чем последние при каждой возможности и пользовались…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Допрос свидетелей из числа работников фирмы «Слово и дело» Паромов назначил на субботу. Приходилось в очередной раз жертвовать собственным выходным и лишать выходного людей, но старший следователь ОМ-6 пошел на это, рассудив, что в отделе будет более спокойная обстановка, что должно позволить более подробно и более обстоятельно допросить вызванных по повесткам лиц.

Тут следует пояснить, что материалы по мошенничеству в фирме «Слово и дело» Паромов получил в четверг, а в пятницу уже был подготовлен проект приказа начальника ОМ-6 о создании оперативно-следственной группы, в которую наряду со следователем вошли оперативники из ОБЭП и ОУР — Кулешов Александр и Сидоров Андрей, а также эксперт-криминалист Попов Олег. Оперативники и криминалист были молоды, горячи и, несмотря на постоянную загруженность, рвались в бой. Особенно активен был лейтенант Кулешов, жизнерадостный и улыбчивый паренек двадцати трех лет со смазливым смугловатым личиком и умными, вдумчивыми глазами и хорошо подвешенным языком — явная погибель девичьих сердец. Впрочем, и остальные парни ему в данной области ни в чем не уступали. Паромов искренне радовался, что в опергруппу вошел молодой сотрудник Кулешов, а не «опытный» по стажу службы капитан милиции Сенин, пустобрех, горлопан и лодырь, каких поискать.

Кулешову, как наиболее заинтересованному лицу — мошенничество в сфере экономики всегда относилось к прерогативе ОБЭП — поручили вызвать повестками сотрудников фирмы для допроса в качестве свидетелей. Время в повестках было расписано не только по часам, но и по минутам: старшему следователю не терпелось как можно больше свидетелей допросить.

Майор милиции Василенко Геннадий Георгиевич, на которого, как на заместителя начальника по оперативной работе было возложено общее руководство оперативно-следственной группой, подводя итог первому совместному совещанию по данному преступлению, направляя Кулешова в фирму, иронически напутствовал:

— Ты у нас самый молодой, а, значит, самый рьяный — тебе — флаг в руки. Не мне же или Паромову, на самом деле, повестки разносить… У нас кроме этого других дел по самую завязку, — делал он понятливый жест рукой у своего горла. — А с эти первым поручением не справишься — знать, быть тебе на гражданке. Красный трактор давно ждет…

Присказка о «красном тракторе» стала неотъемлемой частью милицейского юмора заместителя начальника. Когда-то, по молодости, когда и он был еще зеленым оперком, и ему что-то подобное не раз говорили. Но тогда на гражданке действительно тракторов, в том числе и окрашенных яркой красной краской, было предостаточно. Теперь же, в эпоху всеобщей растащиловки и падением производства, сократилось и количество тракторов. Но присказка о «красном тракторе» по-прежнему была жива.

С той поры, когда Паромов и Василенко, работая в Промышленном РОВД, познакомились, прошло немало лет. Василенко заметно посолиднел. Он и в молодости был коренаст, а теперь стал еще более кряжист и матер, раздавшись не только в плечах, но и в поясе, выработав с годами уверенную, вразвалочку, как у моряков, походку, а в голосе — постоянный иронический подтекст. Его лобные залысины проявились еще внятней, но глаза смотрели по-прежнему молодо и задиристо, как и в годы юности. И как в юности он был скор и остр на язык. Причем, его остроты и колкости стали еще острей и язвительнее. Впрочем, все это, а также разница в служебном положении, не мешала ему и Паромову даже при соблюдении субординации оста-ваться друзьями.

«Отеческое» напутствие заместителя начальника по оперативной работе возымело действие: Кулешов не только вручил повестки, то есть выполнил чисто механическую работу, но и проявил инициативу. Проведя разведопрос среди работников фирмы «Слово и дело», а также ряда окружающих ее организаций и предприятий, он выяснил, что аналогичная попытка, только на овладение товарно-материальными ценностями на сумму в пятьдесят миллионов, имела место и на соседнем предприятии АО «Курсктара». Там также мошенники попытались действовать под прикрытием мифической фирмы «Дефис» и подложного платежного поручения с атрибутами все того же Курского филиала Бизнесбанка. Однако, менеджмент «Курсктары» оказался более профессионален, в эйфорию от выгодной сделки не впал, а решил проверить по телефону факт поступления в банк на счет «Курсктара» обозначенной суммы.

— Ну-ка, Галя, — забирая у «представителя» фирмы «Дефис» бланк платежного поручения и обращаясь к молодой сотруднице, приведшей в бухгалтерию «солидного клиента» и оттого сияющую румяным личиком, сказала бухгалтер Людмила Ивановна, проработавшая пару десятков лет в данной должности, — позвони-ка в банк, проверь, поступили ли деньги и перечислены ли они на наш счет. Знаю я этих банкиров, не напомнишь, месяц будут прокручивать, чтобы «пенки» себе снять…

В словах бухгалтера не было подвоха, только выработавшаяся за годы «перестройки» устойчивая недоверчивость к банкам. Действительно, банковские служащие не раз и не два «баловались» прокруткой чужих денег. Но речь Людмилы Ивановны, произнесенная обыкновенным деловым речитативом, заставили «клиента» быстренько ретироваться из помещения бухгалтерии под предлогом срочной нужды в туалете. Он еще, извинясь и конфузливо улыбнувшись, с явным кавказским акцентом, на который все присутствующие в бухгалтерии дамы обратили внимание, поинтересовался, где туалет. Ему объяснили, как отыскать мужской туалет, и «клиент» спешно вышел. А, выйдя, так больше и не возвратился в помещение бухгалтерии… Младший менеджер Галя, или, точнее, Галина Семеновна Верстакова, дозвонившись до филиала банка, выяснила, что никаких денег они от фирмы «Дефис» на их счет не получали и не перечисляли. И, вообще, такого клиента как фирма «Дефис» никогда не видели и не слышали. После этого на лице Гали какое-то время не было заметно жизнерадостного румянца, а все сотрудники бухгалтерии АО «Курсктара» облегченно вздохнули. Товар фирмы на сумму в пятьдесят млн. рублей был цел и находился на своем месте, в складских помещениях, а не в руках жуликов. Кроме того, в качестве трофея в бухгалтерии остался и «подлинный» бланк подложного поручения, а не его ксерокопия, как это случилось у их коллег из фирмы «Слово и дело». Работники бухгалтерии сразу в милицию о данном факте не сооб-щили (по-видимому, не только из-за того, что на радостях от благополучного окончания вражеской аферы забыли, сколько из-за все нарастающего вала правового нигилизма и стремления держаться от правоохранительных органов как можно дальше — у каждого в ту пору было, что скрывать от глаз милиции). А по истечению некоторого времени вообще забыли о самом факте за другими ответственными делами. Только, слава Богу, бланк подложного платежного поручения удосужились сохранить. Его-то Кулешов, недолго раздумывая, и изъял при полном соблюдении необходимых процессуальных норм, в присутствии понятых и в оставлении руководству АО «Курсктара» копии протокола выемки. А также не поленился допросить пару сотрудниц бухгалтерии АО «Курсктара» в качестве свидетелей, помня не только наставление начальника КМ ОМ-6 Василенко, но и устное поручение следователя, давшего указание на сбор любой информации по делу и ее докумен-тирование.

Впрочем, в милиции инициатива всегда наказуема. Когда Кулешов принес «добытые» им документы на «стол» своего непосредственного начальника — старшего лейтенанта милиции Кононова, то тут же получил от него нагоняй.

— Понимаешь ли ты, садовая голова, что втягиваешь отделение и отдел в очередной «глушняк»? — Повысив голос, багровел Кононов. — У нас закрытие квартала на носу, а ты с очередным «глухариком» пожаловал: «Здрасьте, я ваша тетя!» Тут за тот, что имеем, драть будут хлестче сидоровой козы, так нет же, ты еще с одним лезешь. Причем, сам, по собственной воле и инициативе. Ведь не тебе отдуваться придется, а мне… Или ты уже начинаешь «копать» под меня, так тебе еще рано…»

Потом, чуть успокоившись, понимая несерьезность своего разноса, учиненного подчиненному, посоветовал: «Деваться некуда. Неси собранные материалы и эту про-клятую «платежку» следаку, да попроси его, чтобы новый эпизод отдельным делом не возбуждался, а рассматривался в рамках уже возбужденного «висяка». Иначе быть нашему отделению в попе по самую макушку по итогам квартала».

— Шурик, что ты такой смурной, — встретил недоумевающим вопросом Паромов молодого оперативника в пятницу вечером, когда тот пришел в его кабинет, чтобы передать собранную им информацию, вещественное доказательство и составленные им протоколы. — А ведь с утра был таким живчиком… жизнерадостным, веселым…

Оперу ОБЭП пришлось вкратце передать «монолог» своего руководителя.

— Выручай, — конфузливо окончил грустный рассказ Кулешов, — а то шеф мой мне житья не даст. Я уже слышал, что в милиции инициатива наказуема, но никак не предполагал, что это на самом деле так, думал, что очередная милицейская байка. Впрочем, «индюк тоже думал, да в ощип попал…», — печально добавил он.

В соответствии с законом и нормами УПК РСФСР, в том числе пунктом 6 статьи 108 УПК, специально регламентирующей поводы и основания к возбуждению уголовного дела, по каждому новому факту, содержащему в себе признаки преступных деяний и ставшему известным правоохранительным органам, в том числе следствию, подлежало незамедлительно возбуждать отдельные уголовные дела и производить их расследование.

— Знаешь, лейтенант, — усмехнулся Паромов, — по большому счету он должен был бы тебе спасибо сказать за то, что ты раздобыл что-то существенное по мошенничеству, а не устраивать головомойку из-за подпорченной статистики. — До появления у нас настоящего поддельного бланка платежки, с этими вот отпечатками штампа и печати, выполненными голубым красителем, даже экспертизу назначить было нельзя, так как по имевшейся у нас в распоряжении ксерокопии платежного поручения наши криминалисты за отсутствием методик проведения экспертиз по ксерокопиям проводить криминалистические исследо-вания отказались бы. А теперь можно несколько трассологических и химических экспертиз назначить и провести, что поможет нам разобраться как в механизме, так и в способе изготовления подложных документов. В технической оснащенности преступников. Раздобытый тобой бланк подложной платежки — это уже что-то существенное и осязаемое, а не мертвая ксерокопия. Спасибо тебе, дружище. Копай и дальше в том же духе! Что же касается очередного нераскрытого дела, то мы поступим следующим образом: пока не будем возбуждать нового дела по покушению на мошенничество, а общее расследование будем проводить в рамках одного дела. Вот найдем преступников, тогда и возбудим, и соединим в единое производство, как того требует часть первая статьи 26 УПК. А пока… пока и так сойдет. Только немного подстрахуемся, чтобы ни у кого не вызывало сомнений по поводу законности производства выемки обнаруженной тобой платежки.

Говоря это, Паромов пододвинул поближе к себе свою пишущую машинку и стал печатать на ней отдельное поручение органу дознания, каковым являлась и служба ОБЭП, на производство отдельных поручений.

«…Следствием установлено, — выстукивал он двумя пальцами по довольно стертым клавишам печатной машинки, — что неизвестные лица в целях мошеннического завладения чужим имуществом с помощью ими же изготовленного (неустановленным способом) подложного платежного поручения, вошли в доверие к работникам фирмы «Слово и дело», расположенной на улице Строительной, 7 города Курска в здании КГСС, и завладели товарно-материальными ценностями, — дальше шло перечисление квадратных метров линолеума и рубероида, — …на общую сумму… Следствие имеет веские основания предполагать, что мошенническая группа могла совершить аналогичные преступления и в других фирмах и организациях города Курска. В связи с чем, а также в целях обеспечения полноты, всесторонности и объективности расследования насто-ящего уголовного дела, руководствуясь статьей 127 УПК РСФСР, прошу вас поручить сотрудникам ОБЭП отработать промышленные объекты на территории города и особенно в районе уже совершенного преступление на предмет выявления таких фактов. При обнаружении любых документальных подтверждений версии следствия (платежных поручений, доверенностей, договоров с фирмой «Дефис» и тому подобное) незамедлительно производить выемку таких документов — вещественных доказательств, а очевидцев сделок допросить в качестве свидетелей…».

Поручение следователя было не только важным основанием для сотрудников дознания для проведения оперативно-следственных мероприятий, но и обязательным к исполнению процессуальным докумен-том.

— Лейтенант Кулешов, — оторвался Паромов от печатания поручения, — пока я стучу как дятел на машинке, готовя тебе процессуальное прикрытие от твоего начальника, ты время даром не теряй, а напиши-ка мне в дело рапорт, только не на мое имя, — я пока до этого не дорос, — а на имя начальника отдела, что ты, оперуполномоченный ОБЭП ОМ-6, лейтенант такой-то, выполняя отдельное поручение следователя по уголовному делу номер 6125, сделал то-то и то-то… И опиши поподробнее, что, как, где и при каких обстоятельствах тобой сделано. Понятно?

– Понятно.

– Тогда приступай. Бумага и ручка…

– Чистая бумага у меня всегда имеется, как и ручка, — оживился опер. Достал из своей папки стандартный лист бумаги, шариковую ручку, и стал быстро строчить рапорт. Почерк у Кулешова был бисерный, но разборчивый и аккуратный, со специфическим наклоном в левую сторону, про-тивоположную общепринятому наклону.

Окончив печатать, старший следователь взял оба эк-земпляра отдельного поручения и направился в кабинет Василенко, чтобы тот наложил на первом экземпляре свою визу, поручив исполнение непосредственно Кулешову.

— Ты и вправду, друг Паромыч, не подсунь нам еще одного «глухаря», так сказать, инициативного, — накладывая резолюцию, не удержался от реплики Василенко. — «Глухарей» у нас и так предостаточно… За те, что уже имеются, на оперативном совещании порвут, как Тузик шапку! Так что, смотри, еще одного не добавь… чтобы уж совсем на радость другим не гоняли, как кота помойного…

— Одним «глухарем» больше, одним меньше — какая разница, товарищ начальник, — пошутил Паромов.

— Никакой, — флегматично согласился начальник криминальной милиции, — кроме того, что одна дает, а другая дразнится…».

— Ну, если так… тогда будем стараться, чтобы все давали, а не только дразнились.

— Сразу видно, — не остался в долгу Василенко, — слова мужа, а не ребенка.

— А учителя кто был? — напомнил Паромов о днях юности и юношеских шалостях, когда они, тогда еще молодые опер и участковый, не только вместе притоны и прочие злачные места шерстили да в засадах ночами просиживали, но и грамм по пятьдесят водочки могли выпить да и «слабый» пол своим вниманием не обходили.

— Ха-ха-ха! — Засмеялся Василенко. — Что было, то быльем поросло. Теперь-то мы, надеюсь, люди солидные и вести будем себя по солидному.

— Это точно, раньше всех подряд, а теперь по выбо-ру…

— Ха-ха-ха, — еще раз прыснул, покраснев от смеха, Василенко — давленьице уже начинало давать о себе знать — но тут же посерьезнел и спросил с интересом: — Как думаешь, поднимем? И не причастны ли к мошенничеству сами фирмачи? А? — Взглянул он пристально на старшего следователя. — Слишком все просто получилось: пришел, увидел и …наследил на сорок с лишним миллионов.

Начальник КМ имел в виду, будет ли раскрыто мо-шенничество, или так и останется «глухарем», а также причастны к этому некоторые сотрудники фирмы или же нет.

— Должны раскрыть, — также серьезно отозвался Паромов. — Куда тут денешься, ведь жить спокойно не дадут… Сумма-то о-го-го! Что же касается причастности ко всему этому отдельных специалистов «Слова и дела» или же самого КГСС, то как говорят в таких случаях: следствие установит… Одно пока видно, жить спокойно ни тебе, ни мне, ни в целом отделу не придется, просто-напросто не дадут!

— Уже не дают, — не сказал, скорее, буркнул себе под нос Василенко.

Возвратившись от Василенко в свой кабинет, Паромов вручил под роспись на своем экземпляре оригинал отдельного поручения с визой руководства:

— Держи!

Написанный опером рапорт, быстро пробежав глазами, тут же приобщил к делу:

— Сойдет. Резолюцию руководства потом получу, — пояснил он Кулешову еще одну тонкость процессуальной тягомотины: каждый рапорт сотрудника должен был быть рассмотрен руководством и на нем должна была «красоваться» соответствующая виза. — Часто маячить на глазах у руководства не стоит. Это только лишнее раздражение вызывает.

Вот таким «макаром» развивались события до субботы, то есть до начала массового допроса следователем сотрудников потерпевшей фирмы.

Сотрудники «Слова и дела», начиная с директора Ганиной Валентины Юрьевны и оканчивая пожилым грузчиком Осадчих Иваном Васильевичем, хоть и вызвались на разное время, но пришли все вместе к девяти часам.

— Вижу, коллектив у вас дружный, — не стал скрывать иронии в голосе Паромов после того как поздоровался с выстроившимися в коридоре напротив его служебного кабинета сотрудниками «Слова и дела», — раз в одно время пришли. Но предупреждаю, что у меня всего одна пара рук и одна голова, поэтому я смогу работать только с одним человеком. Кстати, того же требует и закон. Так что не обижайтесь за напрасную трату своего времени.

— А сразу со всеми беседовать разве нельзя? — спросила смугленькая и довольно бойкая молодая женщина, с еще не забывшей о прежней стройности фигурой, упругим бюстом и черными лукавыми глазами, как потом Паромов выяснил, заместитель директора фирмы — Козаченко Валентина Михайловна.

— Беседовать, конечно, можно, — снисходительно улыбнулся Паромов, возясь ключом в замке двери. — Только у нас, к сожалению, будет не дружеская беседа, а процессуальное действие — допрос. А эта уголовно-процессуальная процедура предусматривает только работу следователя один на один с допрашиваемым, так сказать, своеобразный интим…

Он открыл дверь кабинета.

— Начнем, пожалуй, с директора. Кто тут директор? — И когда выступила вперед Ганина, продолжил: — Милости прошу к нашему шалашу.

Длившиеся подолгу допросы свидетелей — Паромов начинал выяснять обстоятельства дела издалека, с функциональных обязанностей не только допрашиваемых, но и их коллег, с психологического климата внутри коллектива — замотали не только допрашиваемых, но и старшего следователя. Но он, как и его допрашиваемые, терпел — иначе было нельзя. Необходимо было выжать из допросов как можно больше информации, чтобы досконально изучить весь механизм работы фирмы, начиная с момента приобре-тения товара и до его реализации. И при этом не упустить профессиональные, деловые и моральные качества всех сотрудников, находящихся на данной цепочке, чтобы понять, где мог произойти или неумышленный «прокол» по тем или иным причинам, или имело место умышленное преступное действие.

Если не злой умысел, то признаки халатности у всех руководящих работников и специалистов были налицо. Это видел и понимал не только Паромов, но и Ганина, и Козаченко, и остальные лица, так или иначе имевшие отношение к оформлению документов на отгрузку со склада стройматериалов, беседовавшие с мошенником и державшие в своих руках фальшивую платежку, а потом позволившие даже ее, эту поддельную платежку, сняв с нее ксерокопию, возвратить преступнику.

— Халатность, сплошная халатность, — раскачиваясь всем телом на и без того шатком и скрипучем стуле, — печалились они. — Всех, словно бес попутал, словно массовый гипноз какой-то… — И тут же спрашивали: — А что нам будет за халатность? Пожалуйста, покажите статью.

Статья 172 УК РСФСР — халатность — невыполнение или ненадлежащее выполнение должностным лицом своих обязанностей вследствие небрежного или недобросовестного к ним отношения, причинившее существенный вред государственным или общественным интересам либо охраняемым законом правам и интересам граждан, — влекло за собой наказание в виде лишения свободы на срок до трех лет, или исправительные работы на срок до года, или увольнение от должности.

Это, конечно, не статья за убийство или разбой, но и ее санкции впечатляли сотрудников фирмы, которых одно лишь упоминание о лишении свободы заставляло бледнеть, краснеть и тихонько дрожать всеми частями тела.

Однако дело было в том, что эта статья уже никаким боком не клеилась к допрашиваемым сотрудникам частной коммерческой фирмы, каковыми они являлись в соответствии их устава и статуса, какие бы они важные должности там не занимали. Как бы не звучали их должности в фирме — это были всего лишь категории специалистов коммерческой фирмы, а не должностные лица государственных предприятий, как то предусматривал законодатель. Изменение хозяйственного статута предприятия автоматически ограждало субъектов от действия данного закона.

Но допрашиваемые сотрудники фирмы «Слово и дело» об этом не знали, а допрашивающий их старший следователь не спешил их в том просвещать, добросовестно по их же просьбам открывая уголовный кодекс на нужной статье. К тому же он добавлял, что со временем встанет вопрос о возмещении убытков фирме. Это хоть не уголовное, а гражданское судопроизводство, но сумма-то внушительная, даже если отбросить процентную накрутку самой фирмы, а взять только ту, по которой им в кредит был отпущен товар базовым предприятием «Курскглавснабсбыт».

«Руководящие работники, а ими являлись как на подбор только женщины различных возрастов и телосложений, сникли, но зато мужчины-грузчики, всю свою жизнь считавшиеся самой низшей кастой в сфере хозяйственной деятельности подобных фирм, выглядели молодцами. Наконец-то фортуна хоть раз повернулась к ним лицом, а не задом. Они не были должностными лицами, а потому не особо печалились о своей будущей участи. Что им было приказано сделать, то они и сделали. А пара «пузырей» вина, полученная ими от грузополучателя — лишь небольшой стимул к работе. И за этот стимул, как известно, на Святой Руси еще никого к уголовной ответственности не привлекали.

Больше всего грехов падало на менеджера фирмы, а по простому, старшего специалиста по сбыту и маркетингу Несмелову Тамару Борисовну, молодую блондинку двадцати семи лет, разведенную, бездетную, имевшую высшее экономическое образование и трехлетний стаж работы в подобной должности, в том числе один год в фирме «Слово и дело», которую сотрудники фирмы между собой называли просто Томой.

— Во всем виновата Тома, — твердила время от времени в ходе длительного допроса директриса Ганина, весьма представительная при других обстоятельствах женщина лет тридцати пяти с пышной прической каштановых волос и аккуратным макияжем. Ей перевалило за тридцать пять, но выглядела она для этого возраста достойно — холеное лицо, стройная фигура, приятная осанка. — Это она ввела меня и всех остальных сотрудников фирмы в обман и заблуждение, когда я визировала то проклятое распоряжение на от-грузку товара… Это она сама не убедилась в существовании фирмы «Дефис» и реальном перечислении банком денег… А должна была… ведь это входит в ее прямые обязанности…

— Может у вашей Томы не все «дома», — чуть фривольно пошутил Паромов, проверяя «реакцию» свидетеля на новое обстоятельство, в какой-то мере способное пролить свет на личность Тамары Борисовны и ее роли во всей этой суматохе.

— Да нет, что вы! Вполне нормальный человек и не-плохой специалист.

— Тогда плохо инструктировали, не контролировали. Ваше упущение.

— Наверное… Хотя инструктаж они каждый день получают. Но… А контроль? Так мы привыкли доверять друг другу. Вот и додоверялись…

Подобное заявляла и главный бухгалтер, а по совместительству еще и заместитель директора — Козаченко Валентина Михайловна, добавляя при этом, что Тома «прямо цвела» рядом с мошенником-клиентом.

— Мы тогда еще все подумали, что Томка, по-видимому, «окольцевала» богатого Буратино — дело ведь молодое, а Тома — разведенка, так чего бы и не «захомутать» молодца, хоть и имевшего небольшой акцент.

— Смотрю, фирма у вас не только на снабжении и сбыте специализируется, но и охотой на отдельные мужские особи, находящиеся в свободном парении или плавании средь житейского моря, полного подводных течений и рифов. Прямо не торговая фирма, а предприятие широкого профиля. Раньше только колхозные механизаторы были широкого профиля. Теперь ваша фирма у них эстафету перехватила?

— А что, нельзя? — задиристо спросила Козаченко. — Тогда скажите, где бедным незамужним женщинам себе спутников жизни или, на крайний случай, «бойфрэндов» искать?!.

— И часто в расставленные вами сети улов попадает? — улыбнулся Паромов, которому Козаченко все больше и больше нравилась за веселый нрав и легкий склад характера.

— Увы! — засмеялась та, показывая обручальное кольцо на левой руке. — А вашего я что-то не вижу.

— Дома храню.

— Как и верность? — И черные глаза допрашиваемой лукаво засияли.

— Верность долгу или узам Гименея? — с особым вниманием обвел Паромов взглядом ладно скроенную фигурку свидетеля. Красноречивый взгляд следователя не укрылся от глаз допрашиваемой.

— Узам Гименея, — уточнила Козаченко все с той же лукавой улыбкой.

— Ну, здесь особых проблем не существует…

— Тогда я попробую тебя «захомутать»!

— Должен разочаровать вас — опоздали: жена и работа уже «захомутали». Третьего хомута на одной шее я просто не выдержу. Другие предложения имеются?..

— Да, трудный вопрос… Как я понимаю, с «окольцеванием» и соваться не стоит…

— Верно.

— Тогда остается только дружеский вечер при свечах на нейтральной территории. — Она подразумевала территорию, не входящую в отдел и фирму.

— Подходит.

— Тем более что я живу недалеко от вашего отдела.

— Тем более!

— Тогда, может сегодня?.. Зачем хорошее дело в долгий ящик откладывать…

— Сегодня вряд ли, сами видите, много работы.

— А вы ее перенесите… на понедельник.

— Не могу: долг!

— Тогда…

— Тогда продолжим допрос, а обо всем договоримся, созвонившись по телефону.

И допрос свидетеля Козаченко продолжился вновь.

Остальные ведущие специалисты фирмы, обеляя себя, снимая с себя естественные подозрения, также валили всю вину на Тому — первое звено во всей этой цепочке легкомыслия и преступной доверчивости. Впрочем, никто из них так и не сказал, что Несмелова Тома была в преступном сговоре с лицами, осуществившими мошенническое завладение имуществом фирмы.

Сама Несмелова Тамара Борисовна признавала за собой должностную халатность, однако, на прямой вопрос следователя: не является ли она соучастником преступления отвечала твердо: «Нет!». И попросила приобщить к делу сделанные ее по памяти карандашные наброски лица лжеклиента:

— Я на досуге постаралась воспроизвести лицо мошенника, что-то схожее есть… во взгляде глаз и …очертании подбородка, — поясняла она. — Может, это вам поможет в его розыске. А то, что подруги, — она на мгновение задумалась, — теперь уже бывшие, — уточнила скорее для себя чем для следователя, — вам трещат, что он мой хахаль, то это вранье и бабьи домыслы.

К глубокому вечеру все свидетели были допрошены, а возникшие при допросах некоторые небольшие неточности и шероховатости в их показаниях были устранены путем дополнительных допросов, благо, что все вызванные свидетели так и простояли весь день под дверью кабинета следователя. На устранение неточностей даже очных ставок не потребовалось — просто те или иные моменты и нюансы люди подзабыли или сочли не столь важными, чтобы их обнажать. Когда же им указывалось на эти упущения, то они их тут же вспоминали и называли, чем и устраняли первоначальные пробелы в показаниях. Ничего нового, кроме уточняющих деталей к портрету мошенника и некоторого предположения о существовании еще одного фигуранта, помогавшего мошеннику, добыто не было. Да и об этом таинственном подельнике говорилось вскользь: кто-то будто бы видел какого-то мужчину в коридорах административного здания фирмы, кто-то вроде бы слышал, как мошенник с кем-то парой слов на родном языке перебросился, но даже этих «кто-то» все допрошенные Паромовым свидетели точно назвать не могли. Что было новым в деле, так это выданная ими копия товарно-транспортной накладной на вывезенный товар, в которой имелись данные о марке автомобиля «МАЗ», его старый регистрационный номер (в стране происходила перерегистрация автотранспортных средств с заменой государственных номерных знаков на новые с цифровым указателем регионов), а также с фамилией водителя и его инициалами. Все это при проверке могло оказаться как истинным, так и фальшивым. Следовало дождаться понедельника и заняться проверкой, так как в выходные дни картотека ГАИ не функционировала. Самое большое, что смог сделать в данной ситуации старший следователь, так это через начальника ОМ объявить данный автомобиль в розыск в надежде на то, что он еще в Курске и находится в рабочем режиме, а не стоит где-нибудь в гараже или боксе, что, впрочем, и было сделано.

— Вот видишь, — не скрыл своей радостной заинтересованности Павлов, когда Паромов по внутреннему телефону связался с ним по данному поводу, — только начал заниматься — и кое-какие результаты уже имеются. А почему ты на работе, — вдруг спохватился он. — Тебе же завтра по графику суточное дежурство в оперативной группе. Что, опять без выходных? Ты это брось. Прекращай. Дела никуда не денутся, их на нашу жизнь будет еще столько… За-кругляйся — и марш домой! Если же автомобиль будет обнаружен, то дежурный наряд и сам как-нибудь разбе-рется.

«Мои дела за меня никто делать не будет», — отметил мысленно Паромов, но возражать Павлову не стал. Что толку в этих возражениях, когда выходной день полностью уже убит.

В отличие от следователя, утолявшего голод сигаретным дымом, свидетели хоть всухомятку, но поели, купив продукты питания в девяносто втором магазине, расположенном, как уже говорилось, рядом с отделом. Поэтому, когда после всех допросов и уточнений в кабинете следователя собрались все его участники за исключением разве что грузчиков, отпущенных Паромовым домой после проведенных с ними следственных действий, директриса Ганина, выражая общую мысль, спросила:

— Вот так каждый день работаете, без выходных и проходных, или для нас сделали исключение?

— Не каждый, но приходится, — неопределенно ответил следователь. Впрочем, он бы и не покривил душой и истиной, если бы ответил, что почти каждый день приходилось работать в таком ритме. Это досужие ученые где-то и когда-то пришли к выводу, что ежемесячная нагрузка на следователя должна была быть в количестве трех уголовных дел. На практике же получалось, что ежемесячно в производстве милицейских следователей находилось не менее двух десятков дел разной сложности и разной квалификации составов преступлений.

— И каждый день без обеда? На одних сигаретах?..

— А что делать? — вопросом на вопрос ответил Паромов. — Хорош бы я был, если бы заставил вас стоять в коридоре, а сам отправился обедать…

— Жена, семья как? — Не скрыл удивления кто-то из менеджеров фирмы.

— Да вот так.

— А что, бабы, — тут же нашлась самая неунывающая из них, Козаченко Валентина, — возьмем шефство над нашим следователем, чтобы он с голоду не умер тут или от сигаретного дыма не задохнулся при расследовании нашего дела. Кто обедом накормит, кто ужином угостит. Кто — за! Поднять руки.

— А кто и в постель уложит, — усмехнулся Паромов игриво.

— А что, — вмешалась Ганина, впервые за все время общения улыбнувшись, — у нас много женщин свободных. Я, возможно, старовата, но, вот, Козочка наша, — кивнула она в сторону Козаченко, — или опять же Тома, надеюсь, подойдут… Впрочем, найдутся и другие… Выбирай любую.

Что только не сделаешь, чтобы нависшую угрозу хоть как-то отодвинуть, отвести от себя. В другое время Ганина, возможно, в сторону Паромова и глазом бы не повела, а теперь приходится таким способом искать его благосклонность.

— Нечего, нечего прибедняться, — напустилась в шутку на директрису Козаченко, — какая же вы старая? Да вы всем нам можете фору дать… с вашим опытом-то…

Получилось как-то двусмысленно, словно Ганина прожженная жрица свободной любви. Все конфузливо примолкли. Стульев всем не хватало, поэтому женщины стояли перед столом следователя, который также встал, соблюдая элементарный такт общения.

— Тебе все бы шутки шутить да смешками перебрасываться, — прерывая неловкость, продолжила Ганина, — а дело серьезное. Как бы не пришлось сухари нам, милые женщины, сушить за свою халатность. А если кто всерьез жаждет помочь нашему следствию, то давайте хоть стульев в кабинет свежих подбросим из наших запасников да люстру какую-никакую, или, вот, машинку печатную взамен допотопной. Неужели милиция так нищенствует? — искренне удивилась она. — Никогда бы не подумала, если бы сама не увидела. Считала по своей наивности, что у вас везде ком-пьютеры, другая техника…

— Теперь сами видите, что ничего подобного нет. Работаем по старинке: пером да топором, — скаламбурил Паромов, — чтобы меньше было головной боли. Говорят, что топор пока единственное средство от этого…

— Слышите, Валентина Михайловна, как суров наш следователь, — попеняла Ганина своему заму. — А вы все со своими неуместными шуточками да намеками.

— Да я, Валентина Юрьевна, уже давно поняла, — подмигнув тайком Паромову, ответила Козаченко. — Я разве против того, чтобы с мебелью помочь? Я только — за. Думаю, что следователь на мою шутку не обиделся. Верно, господин следователь? — Она игриво посмотрела в сторону следователя, но тот промолчал, словно не расслышал обращения. — Ну, а если и на нары нас отправит, то и сидя на них, не будем терять бодрости и духа и споем на всю камеру: «Сижу на нарах, как король на именинах…». Верно, господин следователь?

— Верно, — скептически усмехнулся Паромов, — только нам до господ, — сделал он красноречивый жест руками, — как земле до неба. Вроде бы и видать, но никогда не достать. Что же касается всего остального, то уважаемые господа свидетели уголовного дела, немного обождем. Вот установим виновных лиц, призовем их к ответу, — тогда, пожалуй, можно и вспомнить о всех ваших заманчивых предложениях. А пока… пока все оставим как есть.

— Вы считаете, что найдете настоящих преступников? — с надеждой в голосе спросила Ганина.

— По крайней мере, постараемся, — за себя и за своих товарищей по отделу милиции ответил Паромов. В его голосе не было былой шутливости. — Попрошу из города никуда не выезжать без моего разрешения. Можете понадобиться следствию в любую минуту.

— Вы только найдите хотя бы стройматериалы, а мы, честное слово, о вас не забудем.

— Поживем — увидим… А пока спасибо за содействие следствию, и можете быть свободны.

Следственные действия на этот день были окончены. Зато дома самого следователя ждал допрос с пристрастием:

— Выходной день, а ты опять до темна на работе пропадаешь!

— От темна, до темна… — пропел Паромов пару слов из популярной когда-то песенки, изменив окончание, — нам не платят ни хрена…

— Точно, какую-нибудь «юбку» нашел. Никак рас-статься не мог…

— Почему одну, — усмехнулся Паромов, — целый десяток. Одна другой лучше…

— То-то тебя домой не тянет. Может, и ужином уже накормили?.. Или только одной любовью?

— Одной любовью…

Ссориться не хотелось, но супруга уже завелась и остановить ее было не так-то просто. А когда-то в молодости все сотрудники, побывав у Паромова дома, откровенно завидовали ему: такая спокойная и понимающая жена досталась.

— Значит, нашел себе молодку… — не думала останавливаться супруга, запуская очередной пробный камень.

— Еще — нет, но будешь доставать — найду!

— Кобель! Парковой ему было мало, теперь на Магистральный перебрался. Хоть бы дочь постеснялся…

— Отстань. Не неси чушь. Не делай из меня полового гиганта. Честное слово, я таковым не являюсь. Против других — я святой, и мне надо памятник при жизни ставить за супружескую верность.

— Не отстану. Я еще к твоему начальству пойду.

— Сходи, у него до тебя дур достаточно побывало, так если станет одной больше, думаю, ничего с ним не случится. — Прокомментировал Паромов последние слова рассерженной супруги, а про себя подумал: «Ну, как тут не принять заманчивое предложение козы-дерезы, как мысленно он уже называл Козаченко. По крайней мере, занудства не придется слушать… и свежесть ощущений…».

Хоть жена и приготовила ужин, есть его расхотелось. Нервно скурив пару сигарет, Паромов лег спать на пустой желудок.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Когда же во вторник после суточного дежурства и причитающегося после него отдыха Паромов как обычно рано прибыл на службу, то первое, на что он обратил внимание, когда поднимался по ступеням крыльца подъезда отдела, это стоявший во дворе автомобиль МАЗ с металлическим фургоном и знакомыми по материалам дела номерными знаками.

«Все-таки автомобиль такой на самом деле существует и уже найден. Молодцы ребята», — отметил данный факт старший следователь.

Для него было несущественным, кто из «ребят», а именно: гаишники или же опера, а может, участковые обнаружили разыскиваемый автомобиль и пригнали его к отделу милиции. Важно было то, что обнаружили и пригнали.

«А как с водителем? — вслед за внутренним удовлетворением по поводу успешного розыска автомобиля пришла тревога по розыску водителя. — Найден или нет?»

Конечно, автомобиль мог «рассказать» следствию многое, если произвести его тщательный обыск и осмотр, но водитель автомобиля мог поведать еще больше, конечно, если суметь его «разговорить». Но о том, что он один или же вместе с оперативниками сумеет «разговорить» водителя, старший следователь даже намека на сомнения не допускал. Еще не родились на свет такие «молчуны», которые не начинали бы говорить после недолгого, но «тесного» общения с операми.

Не успел Паромов войти в фойе, как оперативный дежурный Соколов через стеклянную перегородку крикнул, чтобы он зашел в дежурную часть.

— Зайди, дело есть.

Поздоровавшись, протянул Паромову, вошедшему в помещение дежурной части, два листочка бумаги.

— Вот рапорта о вчерашнем обнаружении автомобиля и одного водителя, а также о том, что второго водителя, грузина по национальности, дома не застали и доставить в отдел не смогли. Наш же, русский водитель, — уточнил национальную принадлежность установленного водителя оперативный дежурный, — должен подойти с минуты на минуту. Вызвали его по повестке на твое имя к девяти часам. Кулешов с ним вчера полдня разбирался и пришел к выводу, что он не при чем.

— Спасибо и на этом, — забирая рапорта, поблагодарил коллег Паромов. — Следствие покажет, кто при чем, а кто не при чем. Следствие — это как вскрытие трупа в медицине патологоанатомом — дает самый верный ответ на все вопросы, — пошутил он.

— Каждый кулик свое болото хвалит, — усмехнулся Соколов. — Кстати, о Кулике, — теперь он, как понял Паромов, повел речь о дознавателе Куликове Владимире. — Опять хохму учинил.

— Какую? — коротко поинтересовался Паромов.

— Ночью выезжал на подрез в дом 24 по Магистральному проезду, там один собутыльник другому, хозяину квартиры, не поделив водку, по-видимому, в живот кухонным ножом пырнул, после чего сам в окошко выпрыгнул со второго этажа… И что ты думаешь?

— Вещдоки не изъял или помощь потерпевшему не оказал?

— Не угадал. И вещдоки — нож изъял, и «скорая» была, как положено, даже подозреваемого установили…

— Тогда что?

— Понимаешь, на месте преступления после его осмотра свою папку со всеми документами забыл. Только сейчас, когда я потребовал подготовить для доклада начальнику отдела все материалы, он спохватился, стал искать и не смог. Нас всех огулом обвинил в неуместной шутке над ним, пока водитель Игорь не вспомнил, что он с осмотра места происшествия без папки возвращался. Поехали за папкой. Правда не знаю, как в комнату попадут, ведь заперли ее, а ключи потерпевшему отдали, когда того скорая забирала. Придется, по-видимому, дверь вы-бивать…

— Опять незаконное проникновение в жилище граждан, — усмехнулся Паромов. — Статья 136 УК РСФСР — год лишения свободы.

— Нас статьею не возьмешь, — отозвался Соколов, — не первый год в ментуре служим. Обойдется как-нибудь…

Пока они так мило беседовали, на дежурном автомобиле возвратился дознаватель Куликов, причем, не один, а с каким-то мужчиной с помятым от похмелья и сна лицом и в такой же изрядно помятой и неопрятной одежде.

— Не только свою папку нашел, — смеясь, и будучи доволен собой, стал рассказывать Куликов, передавая доставленного субъекта помощнику дежурного, — но и подозреваемого. Вхожу в комнату, включаю свет, а он дрыхнет, как сурок на койке потерпевшего… Еле разбудил… Видать, после того, как я с опергруппой оттуда отчалил, он и причалил. Выбил дверь — и улегся спать. Хитро придумал. Не забудь я там своей папки, никто бы его и не додумался в комнате потерпевшего искать!

— Да он там, наверное, и спал, когда ты осмотр места происшествия с сонных глаз проводил, — с серьезным видом на лице подколол Соколов дознавателя, — ты его просто не заметил… Со сна, как и сослепу, оно всякое бывает…

— Ты еще скажи, — перестал смеяться Куликов, — что я его специально в комнате оставил, чтобы он выспался сам и вам выспаться как следует дал.

— Может, — ухмыльнулся оперативный дежурный, — ведь портфель с документами ты там оставил? Оставил!

— То портфель, вещь малая, незаметная, а то человек, да к тому же подозреваемый, — серьезно оправдывался Куликов, — понимать надо…

— Ладно, не оправдывайся, друг Кулик, — вмешался до сей поры молчавший и часто позевывавший помощник оперативного дежурного, старшина милиции Сидорчук, которого в шутку называли Чингачгук из-за созвучности его фамилии с именем литературного героя. — Наверное, напару с подозреваемым допили остававшуюся там после вечерней попойки водяру, вот ты и уложил его в комнате подремать, чтобы он нам тут до утра не мешался, а потом съездил и забрал. Так шефу и доложим.

— Хотя бы ты, Чингачгук, Змеиный глаз, помолчал, — огрызнулся Куликов, назвав помощника не Соколиным глазом, как у Фенимора Купера, а Змеиным, — сидишь себе, так и сиди, молча штаны протирай.

— Я, вообще-то не сижу, а стою и доставленного до-сматриваю, — отреагировал Сидорчук.

— Вот и досматривай, а не лезь, куда тебя не просят, — почему-то взъярился дознаватель, ранее довольно простодушно относившийся на подобные приколы товарищей.

— Да успокойся ты, Куликов, — вмешался Паромов. — Ребята просто шутят. Пойдем отсюда, а то начальник уже идет. Нечего нам ему очи начальствующие мозолить. Пошли к себе.

К подъезду отдела действительно торопливой походкой приближался Павлов. Паромов и Куликов, не дожидаясь прихода руководства, тихонько ретировались из помещения дежурной части.

На оперативке — ежедневном ритуале перед началом рабочего дня следователей — проводимой начальником следственного отделения, в кабинете которого собрались все следователи, чинно рассевшись за большим лакированным столом, Махов поинтересовался, как продвигается расследование мошенничества в фирме «Слово и дело».

— Потихоньку, — доложил, не вставая со стула, Паромов. — Допрошено с десяток свидетелей, назначены трассологические и почерковедческие экспертизы. Вот вчера по нашему циркуляру о розыске был обнаружен автомобиль. Один водитель, кажется, Барышников, ждет возле кабинета, когда его допросят. Но подозреваемых по-прежнему нет…

Находившиеся в кабинете Махова следователи, осо-бенно Сергеева Ирина и Подаркова Марина, недавно влившиеся в следственный коллектив маленького отделения, обе ухоженные и красивые дамы с короткими, деловыми стрижками-прическами крашенных под «блондинку» волос, внимательно прислушивались к диалогу начальника и старшего следователя. Не пройдет и десяток минут, как им самим придется давать отчет о проделанной работе и планах на текущий день. Таков уж был своеобразный ритуал: начальник спрашивал, подчиненные отвечали.

Кабинет начальника следственного отделения Махова Виктора Дмитриевича, в отличие от кабинетов следователей, был добротно отремонтирован: стены оклеены свежими обоями светлых тонов, пол устлан новым линолеумом раскрашенным под паркет, с потолка свисала пятирожковая люстра-светильник с шарообразными матовыми плафонами. Мебель в кабинете была недорогой, но новой, в том числе и стулья, чинно расставленные у стены и возле сове-щательного стола. В дополнении к этому, в кабинете Махова имелась небольшая комнатушка для отдыха, отгороженная от остального помещения легкой перегородкой, снабженной плотно закрывающейся дверью. В этой комнатушке находилась кровать-раскладушка, а также небольшой холодильник. Умел педантичный начальник следственного отделения ОМ-6 УВД города Курска не только украсить скромный быт служебного кабинета, но и организовать все это. Его кабинет мало чем уступал кабинетам начальника отдела и его заместителей.

— Что планируешь делать? — продолжил между тем расспрашивать Махов о планах предстоящей работы старшего следователя Паромова.

— Допрошу водителя Барышникова. Потом с его участием и с участием нашего эксперта-криминалиста произведу осмотр МАЗа. Возможно, в кузове что-то и найдем. С рулонов линолеума вряд что-либо осталось, а вот от рубероида что-то должно остаться…

— Водителя планируешь задержать?

— Еще не определился. Все покажет его поведение во время допроса в качестве свидетеля. Будет врать и юлить — быть ему задержанному в порядке статьи 122 УПК РСФСР. Даст правдивый расклад — на что мне дополнительная головная боль…

— Имей в виду, дело находится на контроле у начальника УВД города и само собой — у Озерова Юрия Владимировича, — предостерег Махов. — Оперативное сопровождение со стороны ОБЭП имеется? — тут же поинтересовался он.

— Пока — да, а там — посмотрим… Оперуполномоченный Кулешов приказом начальник отдела в оперативно-следственную группу закреплен. Вроде старается… Также закреплены опер уголовного розыска Сидоров Андрей и участковый инспектор Клыков Александр…

— Этот не разгонится, — услышав фамилию участкового инспектора, перебил Махов доклад старшего следователя короткой, но многозначительной репликой, — слишком спокоен, флегматичен.

— …и криминалист Попов Олег, — окончил перечисление членов оперативно-следственной группы Паромов, не отреагировав на реплику Махова.

— Ладно, иди, занимайся, — отпустил Махов Паромова с оперативки. — А ты, Карих, кажется, сегодня дежурный следователь? — продолжил он.

— Да, — однозначно отозвался Карих.

— Вот и хорошо, принимай материал по подрезу Хомякова его же соседом и собутыльником Гнилых. Гнилых задержан и сидит в КАЗ, окончательно трезвеет и дозревает до допросов, — продолжил давать ЦУ — ценные указания — Махов Виктор Дмитриевич.

Последние слова начальника СО ОМ-6 Паромов услышал, направляясь к двери кабинета Махова.

Барышников был типичной водилой: немного хамоватый, немножко нагловатый, немного пошловатый в суждениях о женщинах. Словом, довольно разбитной парень лет тридцати, с черными, как у цыган, курчавыми волосами и такими же черными глазами. На пальцах и кистях рук виднелись татуировки. Это говорило, что он успел побывать за что-то на зоне и знает вкус тюремной баланды.

Отмалчивался Барышников недолго — кому охота за чужие грехи отвечать, тем более, что с ним до этого уже успел опер Кулешов пообщаться, который тут же молча присутствовал, не вмешиваясь в процесс допроса, лишь что-то помечая в своей записной книжечке.

И вскоре кое-какие сведения об использовании закрепленного за ним и за его напарником — грузином Чавадзе Милитоном — автомобиле в день мошеннического похищения имущества «Слово и дело» у следователя и оперативника отделения БЭП уже имелись. Кроме этого, Паромову удалось выяснить, что фирма, которой принадлежал автомобиль и в которой работали водителями Барышников и его напарник Чавадзе, располагавшаяся на месте развалившейся автобазы грузового предприятия на улице Бойцов 9-ой дивизии, возглавлялась также лицом грузинской нацио-нальности Закарая Отари Харитоновичем. Вырисовыва-лась интересная «мозаика» из представителей солнечного Закавказья.

На вопрос следователя, судим ли этот бизнесмен Закарая, Барышников, помявшись, ответил, что, скорее всего, когда-то был судим.

— Он на эту тему не распространяется, однако многих ребят, топтавших зону, привечает, к себе на работу принимает. А еще он хоть и старается держать себя солидно и интеллигентно, однако время от времени нет-нет, а грешит тюремным жаргоном. Понимающие люди, услышав подобное, враз определят, кто он такой есть.

— И где же он живет? — задал очередной вопрос Паромов, считая своим долгом как можно больше узнать о грузинском предпринимателе, обосновавшемся в Курске, так как попытки пробить его по КАБ не увенчались успехом.

— Вообще-то он прописан в каком-то селе Белгород-ской области, как-то об этом упоминал в разговоре, — ответил, чуть подумав, Барышников. — А в Курске строит частный дом. Время от времени кантуется на Полуновского, то ли у сожительницы, то ли у любов-ницы.

— Откуда такие сведения?

— Да доводилось подвозить…

— Какие у Отари Харитоновича отношения с Милитоном?

— С минтоном, — осклабился Барышников, называя Милитона милицейской дразнилкой и тут же картинно и демонстративно извиняясь и поправляясь (даже находясь в кабинете следователя не мог удержаться от подковырки в адрес милиции), — с Милитоном… да никаких. Милитон служит у него не за страх, а за совесть. У него семья — одних ребятишек человек семь, а еще жена… не работает, мать больная… Ни кола, ни двора. Временами Отари Харитонович бросит ему, как голодному псу, какую-нибудь подачку, Милитон и рад. Потом отрабатывает. Милитон как-то раз обмолвился, что его паспорт у Отари Харитоновича до сих пор вместе с трудовой лежит. Одними водительскими правами обходится. Вот вам и весь сказ об их отноше-ниях…

— Понятно. А другие кавказцы, в том числе и грузины к Закарая обращаются?

— Как понимаете, гражданин следователь…

— Товарищ следователь, — поправил Паромов. — Вы же не подследственный и не подсудимый, так что — товарищ следователь или по имени-отчеству.

— Хорошо, товарищ следователь, — тут же поправился Барышников, — я за своим начальством не приглядываю, не состою по вашему ведомству в сексотах…

— А все-таки? — настаивал Паромов.

— Пару раз с чужими кавказцами видел. Он с ними на своем языке базар вел. Но кто они: грузины, азербайджанцы, абхазцы или еще какие, не скажу. Не знаю… для меня они все на одно лицо…

— Как вы считаете, Владимир Иванович, — назвал Паромов свидетеля по имени-отчеству, — не мог ли Закарая организовать мошенничество?

— А сейчас весь бизнес на мошенничестве и воровстве построен, — уклонился Барышников от прямого ответа. — Лично я уже в сомнительных делах не участвую. Жена, дети. Скажут съездить туда-то и туда-то, взять то-то и то-то. Поеду, возьму, куда следует отвезу. Я свое уже у хозяина отбарабанил. Больше нет охоты. Пусть другие, если ума палата или, наоборот, не хватает, попробуют, а я уж нет…

— Что ж, и на том спасибо… — стал закругляться с допросом Паромов, — только на последний вопрос ответь: Закарая в курсе, что МАЗ в милиции находится?

— В курсе. Я ему об этом сказал, — не стал врать и тут Барышников. — Говорю, по подозрению в ДТП, как, кстати, мне самому гаишники о причине задержания и аресте автомобиля сказали. Это для вас Закарая, возможно, какой-нибудь подозреваемый… А для меня он начальник, и я обязан уведомить его о случившемся. Или вы свое руководство не ставите в известность о каком-нибудь ЧП? — с нескрываемым вызовом ответил Барышников. — К тому же у меня никто подписки о неразглашении тайны следствия не отбирал… Кстати, Отари Харитонович собирался к вам подъехать, чтобы выяснить лично о дальнейшей судьбе автомобиля. Ему простой машины в копеечку обойдется. И мне тоже…

После допроса Паромов, а также подошедшие к нему оперуполномоченный ОБЭП Кулешов и эксперт-криминалист Попов, в присутствии понятых — перехваченных возле отдела прохожих — и водителя Барышникова произвели досмотр автомобиля. И в его кузове обнаружили не только песок и мелкий гравий, служащие в качестве предохранительно-прослоечного материала, чтобы рубероид при сворачивании его в рулоны не склеивался, но и небольшие кусочки рубероида. Кроме того обнаружили почти целую, из грубой бумаги серого цвета, бирку с указанными на ней номером партии и датой изготовления.

«Отлично, — резюмировал про себя Паромов, — данные находки сравним с остатками, оставшимися на складе фирмы — вот и стопроцентное доказательство нахождения похищенного, а не какого-нибудь иного стройматериала в кузове данного автомобиля». Однако вслух об этом не сказал, лишь обратил внимание присутствующих на данный факт и скрупулезно внес его в протокол осмотра.

Не успели они окончить осмотр МАЗа, как к отделу на черной «Волге» с белгородскими номерами подкатил сам Закарая.

«На ловца и зверь бежит», — удовлетворенно хмыкнул Паромов, когда Закарая подошел к группе сотрудников милиции, производивших осмотр МАЗа и, выяснив, кто тут старший, представился сам. И, не откладывая дело в долгий ящик, старший следователь тут же попросил Кулешова допросить Закарая в качестве свидетеля по обстоятельствам дела.

— Я пока осмотр автомобиля закончу, а ты побеседуй и допроси, — напутствовал старший следователь оперативника, на какое-то время оторвавшись от осмотра и ведения протокола.

— Да какой я вам свидетель, — почти без акцента по-пробовал возмутиться Закарая. — Я тут насчет вот этого МАЗа… производственный процесс останавливается.

— Все мы когда-нибудь, где-нибудь и чему-нибудь свидетели, — отреагировал на это не только цепкий, но и острый на язык опер Кулешов. — Пройдемте, пожалуйста, гражданин Закарая, — мягко, но настойчиво попросил оперативник. — Не будем время отнимать ни у себя, ни у других.

Еще и двенадцати часов не наступило, как Паромов покончил с осмотром автомобиля и, поблагодарив понятых и всех присутствующих, возвратился в свой кабинет, где в гордом одиночестве трудился Карих. Закончил допрос Закарая и опер.

— Ну, что там новенького у нас, — спросил следователь Кулешова, когда тот принес к нему протокол допроса свидетеля Закарая.

— Я — ни я, и хата не моя, — поговоркой ответил опер, давая понять, что Закарая избрал тактику слепого и глухонемого. — Божится, что ни сном, ни духом. Что будем с ним делать? Словно японская миниатюра — нэцкэ, обозначающая ничего не вижу, ничего не слышу, никому ничего не скажу». Он в кабинете пока с Кононовым беседует.

— Пока сойдет и то, что имеем с него, — ответил Паромов. — Но, вообще-то, необходим обыск в его занюханной конторе. Может там какие документы с печатью фирмы «Дефис» удастся обнаружить… опять же паспорт водителя Чавадзе, регистрация местонахождения МАЗа в день хищения стройматериалов, график работы на нем водителей. Кстати, если показания Барышникова подтвердятся, то претензий к нему у нас больше не будет. Но до того времени он пусть-ка побродит возле отдела, — на всякий случай решил «придержать» возле себя, под рукой, важного свидетеля старший следователь. — Не возмущается, что не отпускаем домой? — тут же поинтересовался он поведением этого фигуранта.

— Нет.

— А если станет возмущаться, то в КАЗ.

— Так что делать с Отари Харионовичем? — соглашаясь со следователем в действиях по отношению к Барышникову, спросил опер, желая иметь определенность и в дальнейшей судьбе Закарая.

— В КАЗ до того времени, пока я не возьму у прокурора на обыск в его конторе. Но перед этим мне еще надо постановление подготовить… Потом еще где-то транспорт искать надо, так как на общественном, да еще с пересадками на Льговском повороте — долго вошкаться придется…

— А мы на «Волге» Закарая, — ничуть не смутился Кулешов. — Он мне уже всяческое содействие обещал. Так пусть свои обещания и держит… на практике.

— Да как-то неудобно, ведь он может стать подозреваемым, а я не люблю любого одолжения со стороны подозреваемых лиц.

— Ничего страшного, — остался при своем мнении опер. — Я ему сейчас небольшое предложение сделаю, от которого он не сможет отказаться.

— Это еще что за предложение? — насторожился Паромов.

— Или он у нас в клетке сидит, то есть в КАЗе, — усмехнулся Кулешов, — пока мы за санкцией к прокурору на общественном транспорте будем добираться, или дает команду своему водителю, чтобы тот нас возил — и тогда пусть продолжает беседовать с нашими ребятами в кабинете. Думаю, что такая сделка нас всех устроит, и что она вполне законна…

В эту минуту оперативник ОБЭП напоминал Паромову его же милицейскую молодость и его друга — опера уголовного розыска Промышленного РОВД Черняева Виктора Петровича, такого же шустрого и находчивого, как Кулешов.

— Была, не была, — махнул рукой Паромов, — валяй. Я же позвоню в прокуратуру, узнаю на месте ли прокурор или нет, чтобы в пустой след не мотаться туда-сюда.

Кулешов вышел из кабинета следователя, а Паромов, придвинув поближе к себе телефонный аппарат, стал набирать номер секретаря прокуратуры. Короткие гудки сообщили, что абонент занят. Пахомов достал сигарету, закурил и стал ждать, когда телефон прокуратуры освободится.

Следователь Карих, в поте лица трудившийся между двумя выездами на мелкие происшествия над материалом о порезе, не удержался от короткой реплики, высказанной вполне серьезно, что трудно было ожидать от такого пересмешника:

— Чувствуется оперская хватка в этом сотруднике ОБЭП. Из молодых — да ранний. Шустрит не по возрасту, вполне по-взрослому. Думаю, что если не спотыкнется на наших ухабах, то далеко пойдет.

— Согласен, шустрый оперок, — отозвался Паромов, — не чета бездельнику Сенину.

— О чем речь, — теперь усмехнулся Карих. — Всякий, кто носит милицейские погоны в городе Курске, знает про лодыря Сенина. Кто с ним в опергруппе дежурит, тот пропащий человек.

— Я смотрю, ты сегодня в запарке, — сменил тему Паромов.

— В запарке, — не скрыл раздражения Карих, — да еще какой… Все планы коту под хвост пошли. А нам еще на каждом совещании все уши этими планами прожужжали. Вот и планируй тут… Их бы на наше место, когда новые дела чуть ли не каждый день валом валятся. Хорошо планировать, когда их у тебя три — четыре, — возмущался он, — а не двадцать — тридцать. Я вчера спланировал одно, а делаю совсем другое.

Такова «се ля ви», — скривил в иронической улыбке уголки губ Паромов, в очередной раз набирая нужный номер. На этот раз номер секретаря прокуратуры оказался не занят.

«Прокуратура слушает», — раздался мелодичный голосок секретарши Танечки.

— Здравствуйте, Татьяна, — поздоровался Паромов. — Прокурор на месте? Мне санкция на обыск нужна.

— Прокурор в отпуске, — пропела секретарша. — Нина Иосифовна Деменкова обязанности прокурора исполняет. Соединить?

— Обязательно, — обрадовался Паромов, так как кроме сухого и короткого разговора с вечно занятым прокурором Сеймского округа, старшим советником юстиции Резниковым Валентином Александровичем, с его заместителем, а теперь еще и исполняющей обязанности прокурора советником юстиции Деменковой Ниной Иосифовной можно было более подробно и детально обговорить все нюансы как данного дела, так и других дел, находящихся в его про-изводстве.

Заместителя прокурора Промышленного района, а затем и Сеймского округа, когда в ходе очередной пустопорожней реформы городские районы были переименованы в округа в угоду модных западных течений, Паромов знал еще с того времени, когда пришел зеленым и романтическим юнцом на работу в Промышленный РОВД на должность участкового инспектора. И тогда Нина Иосифовна была заместителем прокурора, правда, на звание ниже — только младшим советником юстиции, но с таким же непререкаемым авторитетом, с той же властной напористостью, что и сегодня. Ее побаивались из-за ее непоколебимого принципиализма и дотошности, нетерпимости к любым отклонениям от норм закона и порядка. Ее любили и уважали за высокий уровень профессионализма, порядочность, ту же самую принципиальность и готовность в любой момент оказать каждому, кто в том нуждается, помощь, в том числе и юридическую. Она могла в запальчивости на тех, к кому испытывала приязнь и дружеские чувства, повысить голос, даже по-мужски стукнуть кулаком по столу, но в спорах и дискуссиях на юридические темы этого нико-гда не делала. Наоборот, ее речь становилась спокойной и размеренной, хотя каждое сказанное ею слово звенело металлом.

Танечка соединила, и Паромов, поздоровавшись, стал докладывать причину своего беспокойства, а заодно, вводя зам прокурора в курс дела и первых данных начала расследования.

— Мог бы и без санкции обыск провести, — донесся наконец из трубки ни с чем не сравнимый голос Нины Иосифовны, его характерный нажим на важных словах, дикцию даже старенькая мембрана телефонной трубки не могла изменить. — Раз такая неотложность, то чего время терять. Статья 168 УПК РСФСР такое право следователю в случаях, не терпящих отлагательства, дает. А у тебя, как раз такой случай. Но раз решил действовать с санкцией, то приезжай. Я еще около часа побуду на месте, потом в областную прокуратуру поеду. Приезжай, пообстоятельнее поговорим… не телефонные это беседы.

Переговорив с Деменковой, Паромов вновь закурил, делая энергичные затяжки и одновременно с этим заполняя бланк постановления на проведение обыска.

— И охота вам, курцам, легкие травить, — недовольно пробурчал Карих, сам не куривший и не любивший, чтобы его окуривали сигаретным дымом, но вынуждали дышать сигаретным дымом из-за своих курящих коллег, в том числе и Паромова..

— Охота — пуще неволи… — отозвался неопределенно Паромов.

Но тут наметившийся между двумя старшими следователями диалог был нарушен вторжением опера Кулешова.

— Все готово, — скороговоркой выпалил он, весело поблескивая бесенятами глаз, — Закарая не возражает, наоборот, полон желания сам везде с нами следовать.

— Ну, уж нет, — отозвался Паромов, отклоняя данное предложение, — в прокуратуре ему пока делать нечего. Тут подождет. А вот как к нему в контору поедем, тогда пусть и следует.

Задержки с получением санкции, как и следовало ожидать, не было.

— Кажется, Нина Иосифовна, столкнулись в этом деле с этнической преступной группой, — делился своими размышлениями и сомнениями Паромов с ИО прокурора. — Расследование только начато, как видите, но основания предполагать такой поворот событий уже имеются. Тут своего дерьма — прошу извинить меня за грубость — свыше крыши, так еще и кавказское до на-шего берега плывет.

— Паромов, выбирай выражения, — недовольно повела головой Деменкова, поморщившись, как при пробе вкусить зеленое незрелое яблоко, — или других слов не знаешь. А с жуликами, какой бы они национальности не были, особо не миндальничай. Нужна будет санкция на арест — приходи! Получишь. И задерживать в порядке статьи 122 УПК не стесняйся, особенно, если будут гости с Кавказа, без прописки и постоянного места жительства. Главное, чтобы ос-нования для того имелись. Я всех лиц, находящихся не в ладах с законом, не жалую, а тех, кто сначала наших русских с нажитых мест выжил, потом и у нас пробует свои воровские порядки устанавливать, подавно жаловать не собираюсь. В любом вопросе поддержу. Так что, давай, раскручивай дело.

Поддержка прокурора многого стоит, особенно в деле экономической направленности, Паромов это понимал и ценил. Теперь, заручившись такой поддержкой, можно было «крутить», не оглядываясь по сторонам.

Передав санкционированное постановление на обыск Кулешову, и дав ему необходимые наставления, Паромов стал оформлять документы о признании автомобиля МАЗ вещественным доказательством по уголовному делу, вынося по этому поводу соответствующее постановление. Вынести постановление на готовом, отпечатанном на поли-графическом предприятии бланке, было делом нескольких минут. Хуже обстоял вопрос с хранением этого вещественного доказательства.

Статья 84 УПК регламентировала порядок хранения вещественных доказательств, в том числе и таких громоздких, как автомобиль, предварительно сфотографировав и опечатав его.

Сфотографирован автомобиль уже был в ходе осмотра, и тут проблем не было. Хранить его до решения дела по существу в отделе милиции хоть и в опечатанном виде — было безумием: обязательно что-нибудь в нем отломают или сопрут. Передать на ответственное хранение владельцу Закарая также было опасно, а вдруг Закарая один из участников преступной группы… Он тогда быстренько избавится не только от улики, но и от носителя материальной ценности, который может быть впоследствии использован судом в качестве средства возмещения ущерба. Кроме того, на всякий случай необходимо было провести опознание этого автомобиля свидетелями — сотрудниками фирмы «Слово и дело», охранниками на выездных воротах, заведующей складом, грузчиками. Впрочем, этот вопрос тоже можно было решить, как говорится, не отходя от кассы.

Паромов набрал номер телефона директрисе Ганиной, и когда та подняла трубку, попросил ее немедленно организовать прибытие нужных лиц в отдел для опознания транспорта, на котором вывозился по-хищенный груз.

— Вы уже машину нашли? — искренне удивилась Ганина, не ожидавшая от милиции такой расторопности. — А груз? — Задала она с затаенной надеждой очередной вопрос.

— К сожалению, пока найден автомобиль, на котором предположительно вывезли похищенные стройматериалы, — отделался неопределенностью Паромов. — Но надежду терять не стоит… Будем работать…

Ганина пообещала всех из вызываемых лиц, кого найдет на рабочем месте, немедленно направить в отдел, и слово свое сдержала. Буквально через несколько минут в коридоре послышались голоса, а потом осторожный стук в дверь кабинета.

Прибывшие еще при входе в здание отдела милиции увидели МАЗ и опознали в нем тот самый автомобиль, на котором был в тот злополучный февральский день осуществлен вывоз стройматериалов, так что составление протоколов опознания вещей много времени не заняло. Правда, по УПК следователю необходимо было поставить рядом с опознаваемым МАЗом еще пару подобных автомобилей с такими же металлическими кузовами-фурами. Но где их было искать? Поэтому сгодились стоявший в соседнем дворе КАМАЗ-самосвал, который по просьбе следователя его хозяин подогнал к отделу, и личный ГАЗ-52, правда, с будочкой, старшины отдела.

«Юстиции меня простит, — решил Паромов, — иначе выбраться из такого юридического тупика никак не удастся».

Вскоре прибыл с обыска Кулешов и не один, как стоило того ожидать, а с Закарая.

«Значит, что-то наш оперок раскопал, раз Закарая в своих владениях не оставил, а в отдел доставил», — удовлетворился в своих ожиданиях Паромов, увидев в окно, как из «Волги» выходят Кулешов и Отари Харитнович. И не ошибся в умозаключениях: Кулешов не только паспорт водителя Чавадзе Милитона обнаружил и изъял, но и несколько заполненных доверенностей от фирмы «Дефис» на имя некоего Шаматава Зифрида Карловича с уже знакомыми Паромову оттисками круглой печати фирмы, исполнен-ными все той же голубой мастикой. Кроме того, по соб-ственной инициативе он изъял из конторы Закарая не-сколько паспортов на лиц грузинской национальности, имевших абхазскую прописку.

«Надо срочно вынести постановления о назначении дополнительных судебно-криминалистических экспертизы на предмет идентификации прежних оттисков печати со вновь обнаруженными, — решил старший следователь. — Теперь понятно, почему Кулешов опять «прихватил» с собой «бизнесмена» Закарая, которому необходимо вновь ответить на кон-кретные вопросы».

— Молодчина, — искренне поблагодарил старший следователь сияющего от проделанной работы и удачи опера ОБЭП. — Действуй в том же духе, и результат будет!

— Рад стараться, товарищ майор, — шутливо щелкнул тот каблуками модных полусапожек, передавая старшему следователю бланк аккуратно заполненного протокола обыска. Лицо опера светилось от осознания своей удачи и азарта охотника, вставшего на след зверя. — Думаю, что на этот раз моя инициатива, — подразумевались изъятые им паспорта, — наказуема не будет…

— Не будет, — подтвердил Паромов. — Кстати, — бегло просматривая паспорта, — где их хозяева? — поинтересовался он.

— Назавтра повестками к нам вызвал.

— И Чавадзе? — чуть повысив голос, иронично спросил старший следователь, приготовившись отчитать опера за упущение.

— Чавадзе не было, наверно в бега бросился… Если бы я его там обнаружил, то, конечно бы, притащил сюда.

— Тогда извини, — принес свои извинения следователь молодому оперу, — а то я уж грешным делом подумал, что тут ты «прокололся».

— Чего уж там… — снисходительно улыбнулся опер.

Изучение графика работы водителей на автомашине МАЗ, в настоящее время находившейся в отделе милиции, подтвердило правдивость показаний Барышникова: в день хищения стройматериалов автомобилем управлял не он, а Чавадзе. Это же нашло свое подтверждение и во время «оперативного» опознания сотрудниками «Слово и дело» самого Барышникова, которые в «один голос» заявили, что не Барышников был за рулем, а другой человек, «молчали-вый и темноволосый». Барышников же был светло-рус и охоч до всяких шуток и прибауток.

— Барышникова придется отпускать… — словно советуясь с опером, сказал задумчиво Паромов. — На этот раз, кажется, он чист…

— И я так думаю, — отозвался опер вопреки общему правилу оперативников, особенно уголовного розыска, «пропускать» всех мало-мальски причастных к делу через ИВС. — Пусть себе с Богом идет… до следующего раза. Сейчас скажу, что может быть свободен, как муха в полете.

— Пусть, — поддержал опера старший следователь, — а мы займемся Отари Харитоновичем. Теперь с ним можно вести предметный разговор. Желаешь присутствовать?

— Я не против присутствия во время допроса, но хотел бы еще одно дельце провернуть, если вы не будете возражать.

— Какое? — Поднял на опера чуть прищуренные глаза старший следователь Паромов.

— Да так, пустяшное. Разрешите временно взять пас-порт Чавадзе, хочу его одному человеку показать… Даже не паспорт, а фотокарточку владельца.

— Не работникам ли фирмы? — насторожился Паромов. — Если им, то надо это сделать в соответствии с нормами УПК. Но это долгая работа: сначала переснять надо фото, потом полученный снимок еще с двумя похожими приклеить на бланк протокола опознания и только после этого в присутствии понятых, предупредив опознающего об уголовной ответственности по статьям 181 и 182 УК за заведомо ложные показания и отказ или уклонение от показаний. Тут одним часом не решишь. У нашего уважаемого эксперта очень жесткий лимит с фотопленкой. Поэтому он сначала отснимет все пленку, потом приступит к ее проявлению — а нам прикажешь его ждать?..

— Нет, я имел ввиду совсем другое дело, — чуть сконфузился опер.

— Какое? — Уже был более настойчив Паромов.

Старший следователь Карих до этого момента погруженный в допрос своего подозреваемого Гнилых, услышав пикировку своего коллеги с оперативником, прервал собственный допрос и прислушался более внимательно к диалогу Паромова и Кулешова, также не понимая, для какой такой надобности оперу нужен паспорт возможного подозреваемого.

— А, правда, на что тебе, Шурик, чужой паспорт, не в бега же ты с ним собираешься? Так у вас, как я понимаю, уже есть один бегун на длинные дистанции…

Как всегда, Карих был в своем репертуаре — жить не мог без приколов и подначек. И, вообще, на взгляд Паромова, старший следователь Карих даже на изматывающей следственной работе был довольно жизнерадостен и оптимистичен, то ли от молодости это еще оставалось в нем, то ли действительно мать-природа постаралась, жизнерадостных красок не пожалела.

— Ладно, так и быть, я скажу, — заалел лицом Кулешов. — Вы, наверное, скептически относитесь к разного рода прорицателям, экстрасенсам?!!

— Угадал! — Чуть ли не в один голос сказали следователи. — Мы народ такой, что только фактам верим. Работа такая…

— Особенно после того, как под телевизионными пассами Анатолия Кашпировского у некоторых дам зарубцевались не только инородные рубцы на теле, но и тот, который самой природой предназначен им, — усмехнулся Паромов.

— А от заряженной Чумаком воды даже мужчины забеременели, — откровенно заржал Карих, поддержав Паромова и прогоняя своим смехом накопившуюся усталость.

— Вот, я так и полагал… — смущенно улыбнулся Кулешов, не думая, впрочем, уступать. — Однако вы можете верить или не верить, дело, конечно, хозяйское, но у меня есть одна знакомая, которая многое может рассказать по фотографии человека… Уже не раз было проверено… Так что, товарищ старший следователь, разрешите мне взять паспорт Чавадзе и «поколдовать» с ним. Проведем своеобразный опыт и посмотрим, правда это или чушь. Думаю, что против такого эксперимента вы возражать не станете. Следственные эксперименты даже рекомендуются УПК. К тому же паспорт я долго не задержу. Самое большее через полчаса верну.

— Ты лучше сам этого Чавадзе сюда притащи, и мы, как-нибудь все о нем и его друзьях-товарищах сами узнаем, без всякой там чертовщины и сверхъестественных сил. Если самим не удастся, то коллег из ОУР попросим… Говорят, у них и мумии, если к ним попадут, становятся разговорчивыми…

— Однако, — стоял на своем опер, — раз Чавадзе пока нет, то разрешите провести эксперимент… Что мы на самом деле теряем?

Теперь к словам оперативника прислушивался не только Карих, но и допрашиваемый им подозреваемый Гнилых, выпучив глаза и разинув рот. Вот, мол, как… на вооружении оперативных служб не только резиновые палки имеются, но и колдуны состоят.

— Была, не была, — засмеялся Паромов, которому импонировала настойчивость опера, его стремление любыми путями выйти на мошенников, — действуй. Думаю, что в любом случае хуже не будет…

Кулешов схватил паспорт Чавадзе и убежал стремглав, словно боясь, что Паромов передумает и прикажет паспорт фигуранта возвратить на место.

— Ну и опер, — покачал головой Карих. — Такой шустрый, что как шило, без мыла в любую щелку влезет. Молодец!

— Особенно в половую щель, — усмехнулся Паромов, закуривая к неудовольствию Карих очередную сигарету «Родопи», — это на его хитрой и смазливой мордашке явно написано.

Он встал и пошел за Отари Харитоновичем, на этот раз находившемся не в коридоре или в кабинете оперативников, а в КАЗе отдела, куда его успел определить шустрый оперативник ОБЭП, не мало не смущаясь, что совсем недавно пользовался его же услугами и транспортом. «В наказание за ложь, — так объяснил он Отари Харитоновичу свои действия. — И чтобы лучше думалось перед следующим допросом…»

— А ты что тут уши развесил, — прикрикнул Карих на своего подозреваемого, — лучше язык свой подвесь, да все как на духу выкладывай, пока тебя к экстрасенсам из уголовного розыска не отправил. Те быстро разговорчивым сделают…

— А я что? Я — ничего… — заерзал тощим задом на стуле Гнилых. — Я и так все, как было, рассказываю, конечно, что помню…

— Вот и рассказывай, чтобы срочных мер от временной амнезии из-за алкогольного опьянения к тебе применять не пришлось. Какие еще за тобой художества имеются. Облегчи душу, исповедуйся. Следователи, они как священнослужители, им не то, что можно, но и нужно исповедоваться… А я уже вижу, что за тобой подобных грешков хватает, слишком легко ты за ножичек хватаешься. Признавайся, имеются? Лучше сразу одним махом все грехи побивахом, чем потом они всплывут и довеском к уже имеющемуся сроку прилипнут, присосутся… Так будем сознаваться, или к операм на сеанс «правдотерапии» желаем? Тогда не жа-луйся, что был глуп и не видел собственный пуп…

В те годы можно было еще допрос подозреваемого проводить без адвоката, и следователи этим обстоятель-ством пользовались без зазрения совести. Разъяснил подозреваемому его права и обязанности, дал комментарии по поводу платного адвоката, и все — клиент от услуг адвоката на весь период предварительного следствия отказывается, о чем пишет собственноручное заявление.

— Ладно, ваша взяла, — начинает «вспоминать» про-шлые грехи подозреваемый, — был еще случай подреза примерно в середине зимы… — теперь уже по настоящему задумывается он, — кажется, на перекрестке улиц Степной и Кислинской одну телку подрезал… Место точно не помню, но смогу показать… я у нее попросил… это самое… — Гнилых похотливо хихикнул. — Она не дала… и стала обзываться, вот я ее пырнул ее ножичком, чтобы много своим язычком не болтала. Не хотел, а пришлось… Правду говорю, только дайте мне возможность явку с повинной написать.

— Само собой, — без особых эмоций пододвигает Карих к нему чистый лист бумаги. — Пиши.

За этим занятием и застали их Паромов и пришедший, считай, под его конвоем Закарая.

— Вот, явку с повинной еще об одном подрезе пишет, — объяснил Карих. — Решил чистосердечным раскаянием свою душу облегчить. Кажется, у тебя то преступление пока висуном значится…

— Не кажется, а значится, — тут же вспомнил Паромов о двух пока еще не раскрытых подрезах в районе улицы Степной, но вслух комментировать этот факт не стал.

— Тогда приготовься, — хитровато заулыбался Карих, — к своему делу мое дело принимать. — Твое-то раньше возбуждено… — объяснил он свое решение.

Как правило, более позднее дело присоединялось к тому, которое возбуждалось ранее, чтобы тем самым проще было отслеживать сроки следствия и содержания под стражей.

— Серега, побойся Бога, — возмутился Паромов. — Разве не видишь, что у меня творится?..

— А у меня не то ли самое?!! — Не очень-то смутился Серега Карих, также по самую макушку загруженный уголовными делами и материалами доследственной проверки.

Пока следователи беззлобно препирались, в конце концов, придя к соломонову решению отдать все на рас-смотрение своего начальника Махова, Закарая наблюдал за тем, как Гнилых пишет собственноручную явку с повинной.

— Неужели сам добровольно сознается в преступлении? — спросил он Паромова, когда тот прекратил пикировку с Карих и принялся за дополнительный допрос самого Закарая.

— А что? — Пожал плечами Паромов. — Что тут необычного? Вполне нормальное явление.

Теперь плечами стал пожимать Отари Харитонович, который никак не мог взять в толк, что люди могут добровольно сознаваться в своих преступлениях.

— Как подключат к процессу допроса колдунов-колунов или своих экстрасенсов из розыска, так и ты, друг мой, соловьем запоешь, — прервав явку с повинной, отозвался Гнилых, обнажив в усмешке щербатый род и травя воздух свежим перегаром. Он после того, как сознался в очередном преступлении, даже почувствовал себя свободней духом, что ли, почему и стал вдруг разговорчивым, даже чувство иронии в себе обнаружил.

— Какой я тебе друг? — набычился Закарая. — Таких друзей… — лишь в музей, — привел он в сокращенном варианте русскую пословицу, что лишний раз подчеркивало его знание российского фольклора. — Горный ишак тебе друг…

— А ты, кацо, или, может, ара, не задирай нос, — не отставал от него Гнилых, — смотри, как бы тебя на самом деле не скрутило. В другом месте и при других обстоятельствах ты бы у меня уже по своей лощеной кавказской тыковке получил… сполна, но, видно, с этим придется обождать… Так что своим жалом не води, пока я добрый и тебе добра желаю… Я тут слышал, как оперок собирался по твою душу к колдуну, чтобы на тебя порчу напустить… Следак твой долго не хотел на то идти, видать, с понятием человек, хоть и мент, но опер его уговорил. Так что жди, вот-вот крутить тебя начнет, понятно? А друг ты мне хотя бы по общему несчастью — в ментуре сидим, не в ресторане…

Паромов и Карих молча слушали необыкновенные сентенции разговорившегося Гнилых, а у Закарая Отари Харитоновича глаза округлились от такого необычного способа психологического воздействия следственных органов на своих клиентов. Он, атеист с рождения, успевший познать вкус баланды и повидавший на своем веку всякое, не боявшийся ни Бога, ни черта, пытался не верить во всю эту белиберду, которую нес пропитавшийся перегаром и мочой полубомж. Да, он не верил, но червь сомнения уже закрался в его душу и потихоньку шевелился в ней: «Вранье враньем, а если…».

Но тут Паромов настойчиво так попросил Гнилых заняться своим делом и не лезть с советами туда, куда его не просят, и приступил к допросу Закарая.

Через полтора часа на столе следователя лежали показания Отари Харитоновича не только на Чавадзе и Шаматаву, но и на Биндилиани Мураба и Квирая Мираби, которые по глубокому убеждению Отари Харитоновича, вставшего по его же образному и пылкому выражению на путь сотрудничества со следствием, могли организовать и совершить данное мошенничество. От него же Паромов получил информацию о наличии автомобиля марки ВАЗ у Шаматава и об участии Шаматава и Биндилиани в военных действиях во время грузино-абхазского кон-фликта.

— Думаю, что мой водитель Чавадзе к мошенничеству не имеет отношения, — пояснял Закарая. — Телок на веревочке, ни украсть, ни покараулить… Скорее всего, его просто использовали вслепую, не открывая карт. И он не мог отказать землякам — закон гор того требует…

— Если не при делах, так чего от нас бегает? — усмехнулся скептически Паромов, не очень-то веря словам Закарая о непричастности Чавадзе.

— Боится. Чтобы там не говорили, но милицию все боятся. Даже я — и то побаиваюсь, хоть у меня связи и в УВД и в КГБ, или как теперь называют сей уважаемый орган — ФСБ…

— Ладно, не надо заливать… — выразил вслух сомнения Паромов. — Как говорится, свежо придание, да верится с трудом… — А про себя подумал: «Эх, тут не врет, пожалуй, наш бизнесмен грузинского разлива. Все так. Слишком иного стало в последнее время «высоких» чинов, забывших про честь и достоинство, ради карьеры и собственного обогащения. Это нас, грешных, все шпыняют: «Не будьте коррумпированными, не берите взяток, не связывайтесь с криминалом. А сами — по уши в криминале, взятки отхватывают миллионами долларов, и коррумпированы свыше крыши».

— Дело хозяйское, верить или не верить, — не стал переубеждать следователя Закарая. — Я тебе только одно скажу: когда водка, вино халявные, когда банька да девочки-стрелочки при ней — тогда друзей всяких много… Но, клянусь мамой, завтра же Чавадзе тут будет! — возвратился он к насущной теме. — Только не арестовывайте его. Меня можете арестовать, если вам надо кого-то посадить за решетку. Я уже привычный. Только поверьте, потом извиняться придется, так как я к мошенничеству никаким боком не причастен. А Чавадзе арестовывать никак нельзя: на нем больная мать, жена, которая нигде не работает, и куча ребятишек.

— Он, по-видимому, вам родственник? — «закинул удочку» Паромов, — Вон как вы о нем заботитесь…

— Какой такой родственник, — стал пояснять Закарая, почти переходя с чистейшего русского на кавказский заискивающе сюсюкающий сленг, — просто земляк. А у нас, я уже говорил, заведено землякам помо-гать.

«У вас — да, — подумал про себя Паромов, — только у одних русаков такой традиции взаимовыручки нет. Все стараются друг другу подгадить… То ли от того, что нас много, то ли от природной дурости, то ли от огромных просторов и ощущения себя частицей этих просторов, частью вселенной. Вот и гадят друг дружке. Ну, если и не подгадят, то и помочь не спешат… Только водку хлестать коллективно любят — это точно! Впрочем, бог с ними. Важно, что новые фигуранты появились. Как говорится, на «золотую жилу» напали, с утра и копейки не было, а к вечеру уже целый алтын».

Не видел старший следователь после подробного и обстоятельного допроса Закарая необходимости в изоляции его от общества, оснований к тому не было. Отпустил он Закарая, взяв с него подписку о неразглашении данных следствия, а еще расписку о хранении автомобиля МАЗ, как важного вещественного доказательства, в целости и сохранности до решения суда.

— Ладно, идите, — напутствовал Паромов бизнесмена, — к своей сожительнице, да не забудьте завтра Чавадзе в отдел, как договорились, доставить.

— А с арестом как? Не хотелось бы высокие структуры подключать… уважаемых людей от работы отрывать…

— Посмотрим… А о структурах и «уважаемых» людях лучше вообще не заикайтесь… Не они дело ведут, а я… Для вас они, возможно, и уважаемые, но для меня… уважаем только закон.

Закарая сел в ожидавшую его «Волгу», а его водитель — в МАЗ, получив на руки справку следователя, что розыск с автомобиля МАЗ снят.

Следом за Закарая кабинет покинули Карих и его подозреваемый — на дежурном автомобиле, прихватив с собой пару свидетелей и криминалиста Попова Олега с видеокамерой, они направились на проведение следственного эксперимента, или, точнее сказать, на проверку показаний подозреваемого на месте совершения им пореза женщины. Правда, перед этим Карих хоть и быстро, но внимательно просмотрел оба дела с нераскрытыми подрезами женщин в районе улицы Степной. Особенно внимательно он изучил протоколы осмотра места происшествия и схемы к ним, при этом что-то хмыкая себе под нос.

Вскоре после того, как Закарая, Карих и его подозреваемый Гнилых покинули кабинет следователя, там оказался опер. Хоть и не через полчаса, как обещал, а всего лишь через два часа, но прибыл все таким же жизнерадостным живчиком.

— Пришлось подождать, — начал он с извинения за долгое отсутствие. — Но полученная от нее информация стоит того…

— Неужели? — Сделал скептическую гримасу Паромов, впрочем, больше из-за того, чтобы подразнить опера.

— Уж поверьте!

— Что-то не хочется…

Но скепсис старшего следователя не смутил оперативника и не повлиял на его радужный настрой.

— Перво-наперво, моя знакомая экстрасенс начала с того, что описала вас, товарищ следователь, — улыбнулся опер многозначительно и с внутренним подтекстом, — точнее, вашу внешность, заявив, что вы в ее возможности не верите и, вообще, скептически относитесь к экстрасенсам… и прочим прорицателям.

— Хорошо, что хоть просто описала, а не описала, — играя в смену ударений на слогах слова, скаламбурил Паромов, но опер пропустил шутку между ушей.

— Потом, работая с фотографией Чавадзе, пояснила, что в мошенничестве участвовало не менее четырех-пяти человек грузинской национальности. Она также не исключает, что им помогал кто-то из сотрудниц фирмы.

— За этим не стоило к бабке ходить, — вновь перебил опера Паромов. — Это и без экстрасенса можно предположить… Кстати, мы и предположили… в том числе и ты… И теперь даже знаем, что помогли, если не умышленно, то по собственной глупости.

Но опера не так-то просто было сбить с толка.

— Похищенное совсем недавно вывезли за город Курск в сторону Золотухино! — выложил он свой козырь, полученный от экстрасенса.

— А более точного адреса твоя ворожея не указала? — иронично поинтересовался старший следователь. — Видишь ли, друг Горацио, мы и сами о таком пути вывоза похищенного подозревали, так как на фатежском направлении у нас пост ГАИ, на щигровском, тимском и льговском — тоже. Вот и остаются дороги без стационарных постов милиции, где проще незаметно проскочить… Но рассказывай дальше.

— А дальше, — ни капли не смущаясь, продолжил опер, — она предсказала, что в течение ближайшей недели будет совершено покушение на менеджера Тому, которая больше всех «завязана» в этом деле, будет сделано покушение на черном автомобиле, похожем на «Волгу». И в салоне этого автомобиля бу-дут находиться четверо кавказцев, по-видимому, грузин, которые и попытаются совершить наезд на нее. Причем, это будут новые грузины, не те, что совершали мошенничество. Вот так-то!

— Да, сплошные страсти-мордасти. Только все вилами по воде писано, ибо ничего конкретного твоя колдунья не могла нагадать: ни день, ни час, ни само место… Такое и я смогу запросто наворожить, исходя из принципа: то ли будет, то ли нет…

— Что смогла, то и сказала, пояснив, что вы, товарищ следователь, все равно ничему не поверите, — чуть смутился Кулешов, видя, что старший следователь не склонен разделять его оптимизма.

— Вот тут она точно в точку попала, — усмехнулся Паромов.

— Смейтесь, смейтесь, — не сдавался Кулешов. — Вот собьют Тому, тогда будет не до смеха — на вашей совести ее труп окажется. А ведь совсем молодая женщина!

— Молодая-то, она молодая, но уже успела и замужем побывать и с мужем развестись… И опять же в дерьмо с мошенничеством вляпаться.

— Ну, это случается, — как-то уж чересчур по-взрослому, по-житейски рассудил молодой опер.

— Все?

— Все.

— Не густо… Прямо скажем — не густо. Более того, что мы имели и имеем, добыть от твоего хваленого экстрасенса не удалось. Все, что она назвала, мы и так уже знали, а ее намеки и догадки, как и наши, остались всего лишь намеками и догадками. Впрочем, товарищ лейтенант, могу вас немного успокоить. Хоть и косвенно, но экстрасенс помог нашему отделу одно преступление раскрыть.

— Не одно, а два, — войдя в кабинет, сказал Карих, раскрасневшийся от свежего воздуха и ходьбы. Он только что возвратился с места происшествия, где проверял показания подозреваемого Гнилых, данные тем в явке с повинной. По-видимому, Карих, входя в родные пенаты, услышал последнюю фразу своего коллеги и отреагировал на нее. — Да, да, два! Криминалист Попов до сих пор от смеха отойти не может.

Сказал и засмеялся звонко и весело.

— Что-то я не пойму, — глядя недоверчиво то на одного, то на другого следователя, сказал настороженно Кулешов. — Наверное, разыграть хотите?

— И я никак не врублюсь, — был не менее опера озадачен Паромов, услышав от Карих о двух раскрытых преступлениях, ведь Карих выезжал на один подрез.

— Поехали проводить следственный эксперимент по одному подрезу, там, где потерпевшая Лутская, о чем он написал в своей явке с повинной и о чем я его коротко допросил… — начал пояснять Карих.

— Понимаю, — подтвердил Паромов. — Но…

— Так слушайте, — не стал держать театральную паузу Карих, чтобы ещё глубже заинтриговать коллег. — Приехали, значит, мы с Гнилых на улицу Степную, так он мне, понятым и остальным присутствующим под видеокамеру про порез Дериглазовой стал рассказывать и место то показывать. Разница лишь в одном переулке, но преступление уже другое!

— А ты? — поняв суть и повеселев от такого забавного случая в милицейской практике расследования, спросил Паромов.

— А я? Я — ничего. Вида не подаю, все протоколирую. Когда надо было ставить точку, тогда и говорю под видеокамеру, что сейчас подозреваемый Гнилых рассказал нам не о том преступлении совершенном им, про которое он явку с повинной написал, а о более позднем, по-видимому, им также совершенном и по эту самую минуту остававшемся нераскрытым. Тут Гнилых ничего не оставалось делать, как сознаться еще в одном подрезе. И пришлось мне еще одно место преступления вместе с ним осматривать и еще один следственный эксперимент проводить. Но нисколько об этом не жалею. Думаю даже все эти дела к своему производству взять и окончить… по ним теперь, считай, только техническая работа осталась…

— Вот удача, так удача, — порадовался за товарища и за свой отдел Паромов. — Как говорится, не было счастья, да несчастье помогло. А то бы так и зависли «глухарями» эти подрезы. То-то Василенко и Павлов обрадуются… Премии тебе не миновать, товарищ старший следователь, революционными штанами на-градят, — пошутил он.

— Это точно, догонят — добавят… — не поверил в возможность премии Карих. — Отошли те времена, когда премии давали.

— А экстрасенс мой при чем тут? — Все еще недоумевал Кулешов.

— А при том, — принялся пояснять Карих, — что когда ты убеждал Паромова обратиться за помощью к экстрасенсу, то сам этот факт обращения милиции к экстрасенсам так психологически подействовал на моего подозреваемого, которого (я в тот момент допрашивал его), что он решил сознаться в совершенном им в феврале месяце преступлении — подрезе Лутской. Кроме того, твоей связью с экстра-сенсом так повлиял на Закарая, что и тот стал более откровенным, чем предполагал быть. Верно, старшой?

— Верно, — подтвердил, улыбнувшись, Паромов.

— Вон оно как! — Схватившись руками за живот, заржал Кулешов. — Прямо чудеса в решете… Одним махом семерых побивахом. Скажи кому-нибудь про такое — не поверят. И правильно сделают. Я и то с тру-дом в это верю.

— Что тут у вас происходит, — держа дымящуюся сигарету в руке, между точеными пальцами, заглянула в приоткрытую дверь кабинета Подаркова. — А то мы с Сергеевой, слушая через стенку ваш гомерический смех, ненароком подумали: они случайно умом не тронулись от ежедневного напряга и непомерной нагрузки?

Подаркова, как всегда, была элегантно и эффектно одета в гражданское платье, которое намного ярче, чем форменная одежда, подчеркивало ее фигурку и женские достоинства. Карих не однажды «зуб точил» на Марину, и только наличие у нее мужа — такого же следователя, только в ОМ-1, сдерживало донжуанские наклонности коллеги. Впрочем, в подобных помыслах он был не одинок. Чего греха таить, на Подаркову заглядывались многие. Но железный закон старых чекистов: «Не люби жену брата и сотрудниц аппарата» — действовал непоколебимо.

— Проходи, — пригласил Паромов ее в кабинет. — Нечего сиротой казанской у порога стоять. Милостыни не жди — у нас сегодня не подают… сами, пожалуй, четвертый месяц без зарплаты перебиваемся. Лучше послушай историю, произошедшую с Карих, возможно и самой смешно станет.

— Так я не одна. Сергеева со мной… за дверью прячется. Выходи, тут все свои, — шутливо позвала Марина Сергееву, и из-за двери показалась улыбающаяся Ирина. В отличие от худощавой и стройной Подарковой, Сергеева была приятной пышечкой, румянощекой и блондинистой. К тому же еще незамужней.

— Проходите, девчушки-хохотушки, и чувствуйте себя как дома, — поддержал Паромова Карих, — только не забывайте, что в гостях. Это я к тому, что можно и не курить тут, а то Паромов так надымил, что хоть убегай или топор вешай…

— Не боись, я не в затяг, — засмеялась Подаркова, поднося сигарету к ярко накрашенным чувственным губам и делая энергичную затяжку. — Так что у вас тут случилось?..

Психологическая разрядка в виде легкого трепа и минутного смеха была нелишней, следователи время от времени таким образом снимали напряжение и усталость.

Женщины, изобразив на своих личиках глубокую за-интересованность, вошли. И Карих вновь стал рассказывать забавный случай, только что произошедший с ним при выезде на место происшествия для проведения там следственного эксперимента. Но уже рассказывал не просто, подавая слушателям рисунок события, а, стараясь, как искусный актер, передать его в лицах, с новыми, смешными подробностями, по-видимому, им тут же придуманны-ми.

Заключительным аккордом рассказа и лицедейства Карих стал глухой мужской хохот, часто перебиваемый высоким звонким женским повизгиванием, что так или иначе настораживало находящееся в своих кабинетах или же проходящее по коридору руководство отдела. Впрочем, замечаний никто не делал — не часто следователям приходилось смеяться. Совсем не часто…

— Это что, — вволю отсмеявшись и убирая платочком выступившие слезинки, чтобы тушь не размазалась по лицу, сказала Подаркова, — во втором отделе милиции во время следственного эксперимента содержавшийся под стражей обвиняемый сбежал. Молодая девушка следователь приказала конвоирующему его оперативнику снять наручники, чтобы для записи на видеокамеру все естественней было, а он, не будь дураком, удрал. Вот это случай, так случай! И на кой хрен ей было лезть не в свои сани? Каждый баран должен быть за свою ногу подвешен. Тогда пользы для дела будет больше.

Такой факт действительно имел место, о нем все знали, так как руководство следственного отдела УВД города всем «мозжечок» пробило, напоминая о нем и о печальных последствиях для следователя, которому пришлось после этого уволится.

«Пусть благодарит судьбу, что к уголовной ответ-ственности за халатность и превышение должностных обязанностей не привлекли, — не раз говорили начальник СО Озеров Юрий Владимирович и его первый заместитель Крюков Александр Николаевич, подполковник юстиции. — Еще легко отделалась». Впрочем, многие следователи знали, что, несмотря на такие слова, и Озеров, и Крюков сделали довольно много, чтобы этот конфуз с незадачливым следователем был спущен «на тормозах», а не стал очередным уголовным делом.

Про этот случай все слышали, но Подаркову выслушали внимательно — не принято было у следователей шестого отдела милиции перебивать друг друга. Конечно, если не шел спор по поводу какого-нибудь юридического нюанса или казуса. Тогда уж было не до этики и этикета.

— Девчонки, — улыбнулся хитровато Карих, дождав-шись окончания монолога Подарковой, — раз у нас тут речь зашла про то, кто за что должен был подвешен и кто в какие сани сел, то в развитие данной темы предлагаю вам отгадать загадку: почему у Бабы-Яги не было детей? А?

Так как вопрос предназначался обеим женщинам, то они, переглянувшись, дружно проскандировали:

— Не на ту палку садилась! — И вновь залились веселым смехом. Анекдотец был, как говорится, с «бородой», давно и всем известный.

— Что, Серега, съел? — усмехнулся Паромов, но Карих не так-то просто было смутить:

— Что поделаешь, профессионалки, — выделил он голосом последнее слово. — Все знают, все умеют, а я по своей наивности думал, что они только УПК и УК читают, что только с ними дружбу водят. Видать, ошибался… Все умеют, везде успевают… даже как садиться на палку знают…

— Вот мы сейчас тебя УПК по твоей башке прехитренной и отпроцессуалим, — смеясь, схватила со стола довольно увесистый томик комментированного УПК Сергеева. — Верно, Марина Юрьевна?

— Верно! — поддержала подругу Подаркова и в свою очередь взяла со стола увесистый томик комментированного УК. — Заодно и статью пропишем!

— Сдаюсь, сдаюсь, — дурашливо поднял вверх руки Карих. — Сдаюсь и прошу прощения!

— Простим? — еще ярче улыбнулась Сергеева. — Не будем паршивца процессуалить?

— Простим, — возвращая УК на место, охотно проявила солидарность с Сергеевой Подаркова. — На первый раз…

— Коллеги, хотите, я про случай из своей следственной практике расскажу, — обратился к присутствующим Паромов, когда страсти в кабинете чуть улеглись.

— Про какой? — тут же поинтересовался Карих. — Их у тебя ведь не один… Ты у нас, как динозавр… доисторический. С эпохи мезолита, пожалуй, всякие истории помнишь… — не удержался он от очередной хохмы.

— Рассказывай, рассказывай, — уже наседали девчата, шутливо погрозив Сергею Васильевичу пальчиками, как строгие учительницы начальных классов шкодливому ученику.

— В моем производстве находилось уголовное дело по грабежу пожилого человека, назовем его для примера Сидоровым Павлом Ивановичем… ни имя, ни фамилия роли тут не играют, — начал свой рассказ Паромов. — Случилось это также ранней весной на проспекте Кулакова недалеко от сбербанка и почтового отделения номер восемнадцать.

— Место прекрасно известное, — вставила свою реплику Подаркова. — Приходилось бывать… и не раз.

— Так вот, — продолжал Паромов, — дело было вечером. Получил этот Сидоров пенсию, зашел в продуктовую палатку, там же находившуюся, купил винца и кое-что из продуктов. Словом, как любят говорить наши опера, «засветил» наличие у себя денег. Потом направился с покупкой домой. Не успел он к арке подойти, как на него сзади напал какой-то мужчина или парень — Сидоров его не видел — повалили его лицом в снег, дал по затылку тумака — и быстренько обчистив карманы, растворился в сумраке. Словом, стопроцентный «глухарь», так как ни свидетелей, ни толку от самого потерпевшего, который честно сказал, что опознать никого не сможет, если даже ему и предоставят обидчика. Кого искать, как искать — неизвестно…

— Это точно, — вполне серьезно поддержал коллегу Карих, — глухой «глухарь»!

— Прошло полгода, — рассказывал Паромов, почти не реагируя на реплики товарищей. — Дело давно было приостановлено и пылилось в архиве. И вот снимается группа квартирных воров, среди которых находится некто Саломатов Григорий, «мужичок» лет так двадцати пяти, хлюпенький, особо ничем не приметный. Даже не судимый. Опера берут всю группу в жесткую разработку, и от Саломатова пошла информация, в том числе и о его нападении на пожилого человека в районе площади имени маршала Рокоссовского. Понятное дело, что уголовное дело производством возобновляется и работа по нему начинается. Словом, допрашиваю я этого Саломатова в присутствии адвоката Кулика Михаила Юрьевича, надеюсь вы его все знаете…

— Еще бы! — чуть не в один голос ответили слушатели. — Тезка Лермонтова и ведущий адвокат Сеймского округа.

— Вот, вот… Значит, допрашиваю Саломатова при ведущем адвокате, и подозреваемый, все чин-чинарём, даёт точный расклад. Все в цвет! Но как крепиться, возникает вопрос: деньги он давно растратил, кошелек выбросил. Потерпевший его ни в жисть не опознает! А его слова… всего лишь слова. Как утренняя роса в ясный день… Заявит в суде, что под давлением милиции оговорил себя — и баста, развалился эпизод…

— Ну и что? — проявила нетерпение и явный интерес Подаркова.

— Да, как закончилось? — поддержала ее Сергеева.

Кулешов и Карих вопросов не задавали, но по их лицам было видно, что они не менее своих коллег-женщин заинтересованы дальнейшим развитием события.

— Так я произвел опознание обвиняемым потерпевшего в присутствии адвоката и понятых… под видеозапись, а потом, чтобы лучше закрепиться, провел очную ставку с подробным и детальным уточнением всех моментов грабежа, — не стал мучить долгой паузой товарищей Паромов. — Этот эпизод в суде полностью прошел, — завершил он свой рассказ. — Только судья долго — как мне потом передавали — смеялся над необычным следственным действием.

— Повезло… с обвиняемым, — отметили единогласно слушатели. — Иногда случается…

Вскоре женщины ушли, а Паромов и Карих погрузи-лись в свои дела. Делу — время, а потехе — миг. Впрочем, дело не в потехе, а в необходимой психологической разгрузке.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Около двадцати часов вся оперативно-следственная группа, задействованная по раскрытию и расследованию мошенничества в фирме «Слово и дело», собралась в кабинете начальника отдела. Присутствовали тут и руководители служб.

Когда Паромов доложил первые итоги расследования и обозначил кратко наиболее перспективные версии, отметив инициативную работу оперуполномоченного ОБЭП Кулешова, Павлов попросил остальных вносить свои предложения, чтобы окончательно выработать план совместных действий.

— Проверить по КАБ, имеется ли прописка в Курске или Курской области фигурантов дела, фамилии и другие паспортные данные которых нам стали известны: Шаматава, Бендилиани и прочие, — предложил начальник ОУР, капитан милиции Лукьянчиков Вадим, парень разбитной и верткий, как вьюн, с неизменной ироничной, если вообще не ехидной, ухмылочкой в уголках глаз и губ, с которой он, по-видимому, и во время сна никогда не расставался.

— Принимается, — поддержал его Павлов. — Вот ты и займешься это со своими оперативниками.

— Есть.

— МАЗ мы отыскали, теперь надо «шестерку» Шаматавы разыскать, — внес свое предложение оперуполномоченный Сидоров. — Из показаний Закарая видно, что они могут на этой «шестерке» передви-гаться…

— Тоже верно, — согласился Павлов. — Бери, Андрей, этот вопрос на себя и еще подключи наших сотрудников ГАИ, нечего им в кабинетах отсиживаться да водителей при техосмотре пугать, пусть живой розыскной работой займутся. Понял?

— Понял.

— У нас, как я понимаю, ни госномер этой «шестерки», ни цвет ее не установлены? — посмотрел он на Паромова, как самого информированного сотрудника по данному делу.

— Цвет, скорее всего, серый, — ответил на вопрос начальника Паромов, — по крайней мере, так говорит Отари Харитонович… а регистрационный номерной знак точно не известен. Можно, конечно, обратиться в ГАИ с запросом: не привлекался ли водитель Шаматава к административной ответственности за нарушении правил дорожного движения, но вероятность положительного ответа нулевая, да и исполнять наш запрос там будут месяц.

— Что ж, попытка — не пытка, — тут же отреагировал начальник отдела. — Ты, Паромов, подготовь запрос за моей подписью, да обстоятельства дела распиши как положено, а я поручу исполнение начальнику отделения ГАИ. Он и ускорит срок исполнение.

— Хорошо, — согласился старший следователь, — не проблема.

— Александр Дмитриевич, — обратился к Павлову Василенко, до этого момента не вмешивавшийся в ход совещания, — я еще предлагаю не дожидаться, когда кто-то из грузин к следователю по повестке придет, а самим весь город прочистить, так сказать, «густым бреднем» прошерстить, чтобы никого не упустить. И всех выявленных кавказцев, не взирая на этническую принадлежность, в наш отдел свозить. Тут и разберемся, кто свой, а кто чужой…. Сами сразу нужных фигурантов выловим — отлично! Сразу не выловим, так поднимем «волну» в мутном болоте незаконной и бесконтрольной миграции. Поднимем волну — шум пойдет, шум пойдет — информация потечет. А, имея информацию, проще будет всех жуликов на чистую воду вывести. Как вы на это смотрите?

— Положительно. Только смотрите, с «бреднем» своим не переборщите… Все делайте в рамках закона. Ясно?

— Ясно, товарищ подполковник, — продолжил Василенко, хитровато улыбаясь и косясь в сторону начальника МОБ, майора милиции Калмыкова Владимира Александровича, плотнотелого (бывший боксёр), начинающего лысеть крепыша, — только одних оперативников на это не хватит. Необходимо еще участковых подключить.

— Подключайте, только не надолго, у них и своей работы хватает. Не забывайте и про блокпосты, чтоб они были неладны, — поддержал своего первого зама Павлов.

— Вечно, где тонко, там участковые нужны, — пробурчал себе под нос Калмыков, но акцентировать внимание начальника отдела на этом не стал. Имея старую, еще советскую закалку, понимал, что одно дело делают. И тут, хоть служба участковых имеет свою специфику работы, и с нее спрашивают за другие показатели, отсиживаться в сторонке не приходится.

От блокпоста, выставленного в связи с военными событиями в Чечне на перекрестке улиц Магистральной и Магистрального проезда, никакого толку не было. Но ежедневно этот блокпост отрывал от работы четверых сотрудников: двое дежурили, двое отдыхали после дежурства. Но никуда от этого денешься — приказ самого министра МВД. И как всегда в таких случаях вся деятельность, связанная с блокпостом, исполнялась только за счет участковых инспекторов милиции. Именно ими, а не кем иным, «затыкали» как в случае с блокпостами, так и в подобных ситуациях все «дыры и прорехи» в необъятной милицейской деятельности. Не был тут исключением и начальник ОМ-6, подполковник Павлов. Поэтому он и отреагировал таким образом на предложение своего заместителя: «бредень бреднем», а работа остается работой, и никакой ее участок не должен быть оголен.

— Учтем! — заверил Василенко, который, как второе лицо в отделе милиции, также отвечал за «перекрытие» всех линий работы отдела.

Вроде стали закругляться с совещанием, даже энер-гичней и дружней задвигались на своих стульях, но начальник ОУР Лукьянчиков вдруг поднял вопрос о том, почему старший следователь никого не задержал.

— А верно, — словно спохватившись, поддержал его Василенко, — что за демократические антимонии, господа следователи? — «подкусил» он следователя Паромова и его начальника по давно сложившейся привычке считать следователей «белой костью» в милиции.

— Не видел в том необходимости, — немедленно отреагировал Паромов, не скрывая своего неудовольствия по поводу попытки руководства отдела вмешаться в вопросы его независимой процессуальной деятельности.

— Хотя бы водителя, — гнул свою линию Лукьянчиков. — Мы бы его «по низам» проверили.

— Да и Закарая также не мешало бы через ИВС пропустить, — поддержал его начальник ОБЭП Кононов.

— Я еще раз говорю, — стал «наэлектризовываться» Паромов, который болезненно реагировал на всевозможные указания со стороны, — что не было необходимости и оснований. Люди и так дали пока исчерпывающие показания. К чему же время в пустой след тратить… Возможно, в дальнейшем в этом возникнет острая необходимость, но мы ее уже не будем иметь… если бы я задержал этих граждан в порядке статьи 122 УПК.

— Александр Дмитриевич, товарищ подполковник, — переходя на официальный тон, вмешался Махов, — я полностью поддерживаю следователя. Статья 122 УПК — тонкий инструмент, и им нечего размахивать как… разбойник дубиной… К тому же Паромов согласовывал со мной свои действия.

— Хорошо, — прервал извечный конфликтный вопрос и камень преткновения между следователями и оперативными работниками Павлов, — не будем спорить. Но вы, уважаемые процессуалисты, не только о нормах УПК думайте, но и об отделе, и о пользе дела.

— Товарищ подполковник, — «остывая» и успокаиваясь, заметил Паромов, — мы уже определились с кругом лиц, в отношении которых имеются все основания для их задержания. Это водитель Чавадзе и менеджер фирмы Несмелова, которая, как установлено следствием, является ключевой фигурой во всей цепочке «оказания помощи мошенникам». Вопрос тут в том: умышленно или по глупости и халатности.

— Вот это другой разговор! — Услышав для всех оперов бальзамные слова, улыбнулся Василенко. — А вы смотрите, чтобы люди в камерах курортниками себя не чувствовали, — обратился он уже к Лукьянчикову и Кононову. А то плакаться — мастера, а как до дела доходит — так вас и нет. Смотрите, лично проконтролирую, и если что, то бледный вид будете иметь! — Последние слова не были угрозой, всего лишь дружеское предупреждение. — Подготовьтесь! До-ложите!

— Есть подготовиться и доложить, — приняли указания начальника КМ подчиненные ему ру-ководители служб.

— Раз все, — подвел итог совещания Павлов, — то по домам. Смотрите, завтра не забудьте на работу придти, — пошутил он, когда, стуча отодвигаемыми стульями, стали расходиться с запоздавшего совещания его участники.

На следующий день Паромов, согласно графика, был дежурным. Вообще, из-за малочисленности, даже, несмотря на то, что дежурить в опергруппе помогали дознаватели, уже знакомый старший лейтенант Куликов и его молодой коллега Копаев Олег, очередные дежурства случались часто, нарушая привычный ритм работы.

Это было злом, но таким злом, которого никак не избежать. Паромов как-то на досуге подсчитал, что если бы следователь шестого отдела милиции придерживались трудового законодательства и работали в строгом соответствии с КЗОТ и законом о милиции, то в течение месяца у них было бы всего 10–12 дней. Посудите сами, без учета выходных дней в месяце содержится 21–22 рабочих дня. Если отсюда вычесть 6 суток дежурств, предполагающих, что следователь во время дежурства занимается только выездами на места происшествия, осмотрами мест происшествия, работой по материалам этих выездов, то остается 15–16 рабочих дней. Если же от них еще отнять шесть суток, положенных на отдых после суточного дежурства, то вообще остается 10–11 дней. И это, если никто не болеет и не находится в отпуске. На практике же получалось, что на дежурство приходилось по 7–8 суток. Возникает вопрос: когда работать по делам, находящимся в производстве? Вот и приходилось «гнуть спину» от темна и до темна, в выходные дни и во время дежурства, оставаться после дежурства…

Дежурство выдалось относительно спокойным, и Паромов продолжил заниматься делом о мошенничестве. Закарая не обманул: водитель МАЗа Чавадзе пришел в отдел, но не один, а с женой и парой ребятишек в качестве «спасательного круга».

Паромов решил допросить его в качестве свидетеля. Заполнив бланк протокола допроса свидетеля и выполнив необходимые формальности, стал выяснять, владеет ли Чавадзе русским языком.

— Владею, — ответил Чавадзе, — в русскоязычной школе учился.

— Отлично. Тогда расскажите все, что вам известно о событиях, — Паромов назвал дату завладения стройматериалами в фирме «Слово и дело».

— А ничего, — сразу, словно подготовившись к подобному вопросу, ответил Чавадзе с заметным кавказским акцентом. — Какой-то человек нанял, заплатив триста рублей. Я согласился, прибыл в указанное время и место, там меня встретил другой человек, сказал, чтобы заехал на территорию предприятия. Я заехал. Машину загрузили, я выехал с этим человеком. Потом проехал по указанию этого человека до площадки, где обычно стоит транспорт междугородных перевозок, и там с моей машины груз перегрузили в другую машину. Я же из кабины своего МАЗа не вылезал, кто и что грузил и перегружал, не видел, с человеком, который был в моей машине, не разговаривал. Все!

— Точно, все? — скептически улыбнулся Паромов, выслушав эту тираду, по-видимому, заранее заученную Чавадзе по чьей-то подсказке.

— Все, детьми клянусь.

— Ты еще мамой или папой поклянись, — зло бросил Паромов, умышленно переходя на «ты». Ему стало надоедать откровенное вранье допрашиваемого. — Знаешь, наши жулики все больше на «пидера» клянутся (действительно, грамматически верное слово «педераст» жулики никогда не употребляли, предпочитая исковерканное, пусть и с грамматическими ошибками), а ваши земляки — папой и мамой. Так чего изменять традициям?..

— Папой не могу — умер, а мама — больна… — вполне серьезно ответил Чавадзе, но клясться на «пидера» не стал.

— Дети, значит, живы и здоровы… и ими можно клясться… Впрочем, дело хозяйское.

Паромов достал бланки протокола задержания лица, подозреваемого в совершении преступления, перемежевав их копировальной бумагой, заложил в печатную машинку, стал быстро печатать.

— Начальник, что вы делаете? — спросил Чавадзе.

— Печатаю, разве не понятно.

— Зачем?

— Скорее, не «зачем», а что? — усмехнулся следователь, отлично поняв вопрос. — Протокол о вашем задержании.

— Не надо.

— Почему не надо? Может, вы желаете сотрудничать со следствием и хотите все, как было на самом деле, поведать? Если да, то можно и не печатать…

— Я все рассказал… И мне обещали… что не аресту-ют.

— Я что-то не помню, что давал обещания вам или кому бы то ни было вас не задерживать. К тому же вы все время врете. При таком раскладе сам Бог велит мне вас задержать на семьдесят два часа. Пока что… А там посмотрим на ваше поведение…

— Клянусь…

— Слышал уже. Нового ничего нет?

Чавадзе насупился, но промолчал. Однако было видно, как в нем происходит внутренняя борьба между желанием «поделиться» со следователем своими познаниями по данному делу и боязнью расправы со стороны земляков.

Закончив печатать, старший следователь вынул заполненные протоколы и передал их Чавадзе для изучения.

— Читайте, это протокол вашего задержания в порядке статьи 122 УПК РСФСР. В трех экземплярах, — пояснил он, — один из которых вам на руки выдается.

Чавадзе, на взгляд следователя, довольно бегло прочел весь текст протокола.

— Ознакомились?

— Ознакомился.

— Подпишите, что ознакомились.

— Может, как-нибудь договоримся? — держа в руке шариковую авторучку, переданную ему следователем, но, не подписывая протоколы, проговорил Чавадзе и многообещающе подмигнул.

В кабинете они находились вдвоем, так как Карих, сменившись с дежурства, убыл домой на отдых, и Чавадзе «пустился» на принятый у кавказцев прием сговора.

— О чем?

— О том, о сем… об этом самом… — мялся Чавадзе.

— Не ищи на свою попу еще приключений, — посоветовал Паромов, переходя на ты. — Подписывайте и ответьте, нужен ли вам на время предварительного следствия адвокат? — Вновь перешел он на официальный язык допроса. — В соответствии со статьей 52 УПК подозреваемый, а вы таковым являетесь, имеет право знать, в чем он подозревается — это вы уже узнали, ознакомившись с протоколом задержания, в котором черным по белому фабула дела напечатана, — а также иметь свидание с защитником и требовать его участия при допросе в качестве подозреваемого. Так нужен ли вам адвокат?

— Нужен.

— У вас свой или просто знакомый имеется?

— Нет. Откуда?

— Тогда приглашаю дежурного… Не возражаете?

— Не возражаю.

— Подписывайте здесь, — еще раз указал Паромов, где расписаться об ознакомлении, — а вот здесь пишите, что желаете иметь адвоката, а я тем временем буду звонить в юридическую контору…

И он стал вращать диск телефонного аппарата, набирая номер Промышленной юридической консультации.

Многие следователи попытались бы убедить своих «подопечных», что им адвокат на предварительном следствии не нужен, но Паромов к таким не относился. Он искренне считал, что присутствие адвоката с самого начала следственных действий только пойдет на пользу, а не во вред следствию. Опытный адвокат не только различные ходатайства строчит, но и тем самым некоторые просчеты следователя может указать, которые вовремя можно будет устранить. Кроме того, в связи с гуманизацией общества и мягкими приговорами судов, оплата труда адвоката существенно сказывалась на кошельке клиента и действовала порой лучше любого судебного наказания.

Чавадзе больше тянуть «кота за хвост» не стал и за-полнил все три экземпляра протокола задержания. Почерк у него был на удивление разборчивый и аккуратный — вот тебе и водила! — кроме того, чувствовалось, что с русской грамматикой он в школьные годы дружил: текст был без ошибок.

Через полчаса подъехал сам заведующий юридической консультацией — Радкевич Станислав Дмитриевич, старый знакомый не только Паромова, но и всего следственного отделения шестого отдела милиции. Когда-то давным-давно, так давно, что уже и сам о том забыл, он работал в органах милиции и даже был начальником отдела милиции, но потом судьба сделала очередной зигзаг, и он сменил милицейский мундир на костюм преуспевающего адвоката. В то время адвокатов было еще не так много, как их стало впоследствии, и большинство из них — это бывшие сотрудники милиции и прокуратуры.

Смена работы некоим образом не повлияла на его доброе отношение к следователям милиции, хотя свои профессиональные обязанности он исполнял со знанием дела и скрупулезно до педантичности. Он не уподоблялся некоторым «продвинутым» адвокатам, устраивавшим в присутствии своего клиента шумный конфликт со следователем, чтобы показать, как яро защищает интересы клиента, а потом наедине со следователем конфузливо говорившим, что «работа такая, надо как-то гонорар отрабатывать» и просившим следователя на него не обижаться. Таких адвокатов, ставивших целью урвать как можно больше с подвер-нувшегося клиента, он и сам, мягко говоря, недолюбли-вал.

Седой, в очках, с интеллигентной застенчивой улыбкой серых вдумчивых глаз, он не только был корректен с клиентами и следователем, но и внушал обеим сторонам доверие и расположение. Оплата его услуг была самой умеренной не только в его собственной консультации, но, по-видимому, и во всем городе Курске. Паромов не раз замечал, как он конфузился, когда клиент в присутствии следователя заводил разговор об оплате. Тут уже молодые, только что вставшие на стезю адвокатуры, защитнички, мало что смыслившие в своей профессиональной деятельности, не конфузились, «заламывая» суммы даже тогда, когда их клиенту больше условного срока ничего не грозило, а он стеснялся.

— Ну, что у нас? — поздоровавшись, спросил Радкевич.

— Мошенничество, как и говорил по телефону. Сто сорок седьмая, часть третья…

— Допрошен?

— В качестве свидетеля.

— Показания дает?

— Давал.

— Вину признает?

— Сказки рассказывает…

— Понятно… Побеседую наедине?

— Да ради бога, только смотрите, чтобы сдуру в окно не сиганул.

— Буйный что ли?

— Вроде нет, но мало ли психов на белом свете?

— Всяких хватает, — согласился адвокат. — А где его данные?

— В протоколе задержания все указано.

Паромов передал Радкевичу протокол задержания подозреваемого Чавадзе, и тот стал его изучать.

— Грузин?

— Грузин.

— Русским владеет.

— Да. Кажется, не хуже нас с вами… Свое желание иметь адвоката написал без ошибок, что у чистокровных русаков не всегда получается.

— Родственники имеются?

— Жена, дети…

— Это не та женщина, что у вас в фойе сидит?

— Она самая.

— О задержании мужа знает?

— Знает. Я предупредил.

— Как считаешь, оплатят труды адвоката, или опять по сорок девятой корячится?.. Статья-то тяжелая.

— Кто их знает…

— Ладно, вызывай.

Паромов поднял трубку телефона связи с дежурной частью:

— Приведите ко мне Чавадзе.

Радкевич с клиентом беседовал один на один пяток минут, потом сказал следователю, что клиент его воспользуется статьей 51 Конституции РФ и от дачи показаний пока воздержится.

— Хорошо, — пожал плечами Паромов. — Как говорится, дело хозяйское… Только необходимые формальности соблюдем: бланк протокола заполним, да пяток вопросов для порядка зададим. В суде требуют, чтобы следователь «пытался» у подозреваемого или обвиняемого в любом случае обстоятельства по делу выяснить.

— Понимаю… Хотя Конституция в данном случае прямо гласит…

— Конституция, конечно, гласит прямо, но судьи смотрят криво… Конституция, конечно, основной закон, но стало часто в суде звучать из уст подсудимых, возможно и по научению некоторых адвокатов, — усмехнулся Паромов, бросив быстрый взгляд в сторону Радкевича, — что следователь специально не дал им возможность дать показания. Прошу извинения за тавтологию.

— Слышал… — отреагировал вполне нормально, без обиды, Радкевич. — Но я-то не таков, сам знаешь…

— Знаю, однако приходится даже при наличии Конституции подстраховываться…

— Что ж, подстраховывайся…

— А что делать-то… — пожал плечами Паромов, — приходится.

Допрос подозреваемого Чавадзе не занял и получаса.

— Когда же обвинение планируете предъявлять? — поинтересовался Радкевич после того, как подозреваемого вновь забрал помощник дежурного, чтобы отвести в каз до отправки в ИВС.

— В соответствии с УПК, — неопределенно ответил Паромов. — В десятидневный срок должен управиться…

— Как надумаешь, так предупреди заранее, а пока пойду с супругой его поговорю, может что-нибудь заплатят.

— Поговори, может и заплатит… Покровитель-то у них имеется… мужчина состоятельный… некто Закарая Отари Харитонович, — не очень-то уверенно отозвался Паромов и тут же продолжил: — Станислав Дмитриевич, у меня к вас еще одна просьба: я планирую задержание еще одного подозреваемого по данному делу, так что еще в услугах одного адвоката имеется нужда.

— А нужен ли адвокат? Вдруг откажется.

— Может и откажется, если не виновата. Бывает. Но может и потребовать. Тоже бывает…

— Баба что ли?..

— Баба.

— А я не сойду?

— Вы всегда сойдете, но вдруг противоречия с первым клиентом возникнут… Зачем рисковать?

— Хорошо, кого-нибудь подошлю. Только ты, на всякий случай перезвони, если будет нужда в адвокате.

— Хорошо.

— Ну, будь здоров.

— И вам того же.

Радкевич ушел, а Паромов принялся за подготовку протокола задержания подозреваемой Несмелой Тамары Борисовны.

Задержанная в порядке статьи 122 УПК, Несмелова Тамара Борисовна, изучив внимательно статью 52 УПК, регламентирующую не только само понятие «подозреваемый», но и его права и обязанности, от услуг адвоката отказалась, заявив, что она ни в чем не виновата, поэтому в профессиональной защите не нуждается и защищать себя будет сама; положением статьи 51 Конституции РФ, предписывающей не свидетельствовать против себя и своих близких, не воспользовалась, только попросила дать ей возможность показания написать собственноручно. На что никаких возражений со стороны следователя не последовало; честно говоря, она тем самым облегчала труд самого следователя, которому не пришлось записывать то же самое, что было уже записано, когда она допрашивалась в качестве свидетеля.

Несмелова по поводу задержания не возмущалась, но по ее глазам было видно, что она теперь на всю жизнь затаила обиду на Паромова и, вообще, на всю милицию.

Чтобы хоть как-то сгладить эту обиду, Паромов спросил:

— Вы в Бога веруете?

— Верую.

— Хорошо, а в гадания, предсказания, в ворожей и экстрасенсов?

Несмелова, не ожидавшая такого вопроса, немного помялась, раздумывая, но потом все же решила честно ответить:

— Верю.

— А я вот не верю, но привлеченный нами к сотрудничеству по раскрытию данного дела экстрасенс категорически заявляет, что на вас, Тамара Борисовна, будет совершено покушение. Попросту говоря, вас попытаются убить, как нежелательного свидетеля преступления или как уже ненужного и неудобного для остальных соучастника, списав все это на несчастный случай и ДТП. Будто бы должна на вас наехать черная автомашина…

— Вы, наверное, меня обманываете?

— А зачем?

— Ну, возможно, таков у вас своеобразный способ оказания психологического воздействия на меня, чтобы я «раскололась», — Несмелова была образованной, начитанной женщиной, да и с логикой дружила. — Не в лоб с криком и откровенными угрозами, а вот так, с показным, нарочитым сочувствием, что еще изощренней. Откуда мне знать, был экстрасенс, не было… но, судя по вашей логике, я вроде бы должна испытывать к вам чувство благодарности и во всем сознаться… Должна разочаровать: благодарности не испытываю, сознаваться мне не в чем! И, поверьте, кроме того, что я уже сказала, мне сказать больше нече-го. В сговоре не была, в мошенничестве не участвовала. Знакомых владельцев черных автомобилей не имею. А что на роду судьбой написано, того не избежать, ни на коне не объехать, ни в ваших карцерах не отсидеться.

Честно говоря, Паромову, достаточно повидавшему на своем милицейском веку всевозможных задержанных: и спокойных, и плаксивых, и буйных — тяжело было отправлять Несмелову в ИВС, но работа, но стремление раскрыть преступление, но… предсказание экстрасенса заставляли это сделать.

«За десяток суток с ней ничего страшного не случится, да и наука впредь будет так легкомысленно относиться к своим обязанностям, — успокаивал он свою совесть, так как все больше и больше убеждался в ее непричастности к данному преступлению. — А с другой стороны, возможно, действительно сохраним ей жизнь… Пути Господние неисповедимы».

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Заброшенный милицейский «бредень с частыми ячейками» стал приносить плоды: весь отдел был «забит» выходцами с Кавказа. И не только с Кавказа. Были тут и представители Центральной Азии: узбеки и киргизы, обосновавшиеся на городских рынках. Их «прихватили» на всякий случай. Однако, удостоверившись в личности, многих отпустили, так как Паромов заявил, что в этот раз он в выходцах Средней Азии не нуждается, интерес только к выходцам с Кавказа, особенно к грузинам, уроженцам Абхазии.

Оперативники, проводя отсев, выявили с десяток лиц, которые так или иначе, но были причастны к группе Шаматавы и некоего хромого Квираи, «заправлявшими» в Курске под прикрытием фирмы «Дефис». кто-то о них слышал, кто-то знал, а некоторые даже помогали (по их словам) в выгрузке рубероида, линолеума и аккумуляторов (это было что-то новое) в один частный гараж поселка Камыши Курского района. Даже имя женщины — владелицы гаража назвали — Люда и место ее работы — поселковый медпункт. А на вопрос следователя, кто в этой группе лидер, многие при приватной беседе и даже в протокол допроса свидетеля пояснили, что это Квирая, который еще в Абхазии был не раз судим, которого все земляки откровенно побаиваются.

«Страшный человек», — характеризовали Квираю многие. Зато о Биндилиани говорили, что он хоть и участник грузино-абхазского военного конфликта, хоть и побывал в плену у абхазцев и покалечен ими, но он, скорее всего, действует по указанию Шаматава Зифрида, так как женат на его родной сестре Кларе. «И как не помочь родственнику…».

Паромова удивляла информированность заброшенных на Курскую землю горцев. Любого русского спроси о его ближайших соседях — десяти слов не скажет, не говоря уже об их родственных связях, а эти — пожалуйста, и про маму, и про папу, и про троюродного племянника расскажут, если «припечет».

Но все они клялись мамой, что ни в каком мошенничестве не участвовали и местожительство главных фигурантов дела не знают. «Улов» был большой, а толку мало, что, впрочем, не помешало Паромову (на радость Василенко и его операм) с пяток из них задержать по статье 122 УПК, а остальных участковые инспектора оформили как бродяг и отправили в приемник-распределитель, забив его под завязку.

Главная же цель вновь оказалась не достигнутой: Шаматава, Биндилиани и Квирая в милицейский бредень не попали. Оперативники чертыхались, особенно лейтенант Кулешов, который больше всех суетился во время заброски «бредня». Но тут повезло сотрудникам ГАИ: им удалось раскопать в архиве областного ГАИ административный протокол о задержании водителя автомобиля ВАЗ-21063 серого цвета, госномер К 2356 ГР, Шаматава Зифрида Карловича, 1959 года рождения, уроженца Абхазской АССР, временно проживающего в городе Курске по проспекту Кулакова, 7, квартира 425, за превышение скоростного режима.

Наконец-то в руках следствия оказались документы с полными данными одного из основных фигурантов дела, а не коротенькие обрывки с фамилией и инициалами да показания Закарая.

Подоспела и справка из КАБ с указанием адреса еще одного Шаматава, но уже Карла Иосифовича — отца подозреваемого.

Василенко экстренно собрал в своем кабинете оперативно-следственную группу, чтобы определиться о дальнейших планах и действиях.

— Что скажет уважаемое следствие, — как всегда с легкой иронической усмешкой спросил он Паромова и Махова.

— Немедленно послать оперативников по установленным адресам, — чуть ли не в один голос ответили те, — чтобы всех фигурантов задержать.

— Вдруг дома не застанем, — тут же отозвался начальник ОУР Лукьянчиков, — тогда только засветимся и их спугнем. Предлагаю подождать до утра, а пока другими делами заняться.

— Смотрите сами, — согласился Паромов, — вам виднее кого и когда задерживать, как-никак — профессионалы, не нам, дилетантам, ничего не смыслящим в анналах отечественного сыска, чета, — не удержался он от легкой подначки. — Если упустите — спрос будет с вас… Только розыск автомобиля объявите.

— Само собой…

— Что же касается пресловутой «засветки», то мы в городе такой шум подняли, который даже дураку, а не таким прожженным мошенникам, с какими мы имеем дело, об их розыске расскажет. Поэтому я все же с Кулешовым и криминалистом Поповым на дежурной автомашине смотаюсь в Камыши… Только пусть кто-нибудь за меня тут поддежурит.

— Сразу видать наше следствие, — засмеялся Лукьянчиков, — кто жуликов ловит, а кто спешит в камыши, чтоб напиться от души и запеть потом: «Шумел камыш…».

— Камыш-то, камыш, только чтобы не вышел у нас у всех шиш, — скаламбурил Василенко. — Ладно, берите дежурку, — разрешил он взять дежурный автомобиль, — как-нибудь перебьемся без нее, а с подменой тебя в опергруппе Махов решит.

Махов кивнул утвердительно, мол, не вопрос.

— Не нужен нам дежурный автомобиль, — вмешался Кулешов, до этого момента молча посапывавший в «тряпочку».

— Это почему? — спросил недоуменно Паромов, не ожидавший такого решения от понравившегося ему своей хваткой оперативника. — Может, пешком собрался идти?

— Возьмем в фирме «Слово и дело», — тут же пояснил Кулешов, разряжая обстановку. — Мне там обещали. Кроме того, один понятой на всякий случай с нами уже будет. Я имею в виду водителя, с которым уже познакомился и которого планирую во внештатные сотруднике к себе взять. Толковый паренек и уже мне кое в чем помогал.

— Наш пострел везде поспел, — был вынужден развести руками Паромов, радуясь в душе такой профессиональной сообразительности молодого опера. — Прямо на ходу подметки рвет… Точно мы, Геннадий Георгиевич, в нашей милицейской молодости.

— Вот и отлично, — улыбнулся Василенко то ли тому, что напомнили о его оперской молодости, то ли тому, что дежурный автомобиль останется в отделе и не будет дополнительной головной боли при выезде опергруппы на место происшествия, так как не придется искать для этого транспорт. — Только время зря не теряйте: одна нога здесь — другая уже там…

Поездка старшего следователя Паромова в поселок Камыши положительного результата, на который рассчитывали сотрудники милиции, не дала. Стройматериалы из частного гаража уже были вывезены. Только кусочки рубероида, да случайно оброненная при спешной ночной погрузке этикетка с рулона линолеума, свидетельствовали о том, что искомый груз тут находился.

— Ох, — тихо охала хозяйка гаража, довольно грузная женщина лет сорока, разысканная сотрудниками милиции в медпункте и открывшая по их требованию металлический гараж, стоявший на окраине поселка среди десятка подобных, спрятавшихся средь высокого кустарника, — обокрали, сотни полторы аккумуляторов вывезли, которые мой муж — предприниматель — приобрел на заводе Аккумулятор для перепродажи.

— А, может, он их сам и вывез? — задал криминалист Попов неприятный вопрос, не переставая щелкать затвором фотоаппарата «Зенит». — Или по сговору с ними?.. А вы тут нам лапшу индийскую на уши вешаете… сочувствия ищите. А?

— Чем угодно поклянусь, — не сдержала женщина слез. — Муж узнает — его точно сердечный удар хватит… Это же надо, какое горе…

— Нечего было кого зря к своему дому привечать, — зло бросил Кулешов, которого не разжалобили слезы женщины а только брала досада сорвавшейся операции, ведь он так рассчитывал обнаружить тут похищенный товар. — Тогда бы и проблем не было. Еще неизвестно, откуда у мужа аккумуляторы, может, тоже ворованные… Кстати, где муж-то?

— В Липецк по делам уехал, — сквозь всхлипывания отозвалась хозяйка гаража. — Ой, что же делать?..

— Ничего, кроме того, что надо в милицию с заявлением по поводу кражи обращаться, конечно, если такая была, — отозвался на ее последнюю реплику Кулешов.

— А вы?

— А мы из Курска… по своему делу. Ваше заявление мы не вправе принимать и рассматривать. Тут принцип территориальности и подследственности действует.

— Прямо сейчас заявление писать?

— Можно и через месяц, только зачем тянуть, — заметил с прежним раздражением опер.

— Может, мужа подождать?

— Нет, не стоит. В Курском РОВД вам и так спасибо не скажут.

Женщина засобиралась уходить.

— Далеко это вы? — спросил опер.

— В опорный пункт к участковому, заявление писать.

— Мыслите верно, но немного придется обождать: вот следователь тут закончит осмотр, в его протоколе распишитесь, и можете идти. Да имейте ввиду: вас и вашего мужа на допрос к нам в ОМ-6 вызовем. Так будьте добры, явитесь в указанное время.

Паромов в это время молча составлял протокол осмотра места происшествия. Была кража аккумуляторов, не была, но по нашему делу, — решил он для себя, — протокол осмотра места происшествия, как еще одно доказательство, лишним не будет. Обнаруженные в гараже и изъятые кусочки рубероида и уцелевшая этикетка с рулона линолеума уже лежали в его «дипломате».

С подачи хозяйки гаража удалось разыскать двух грузин, проживавших в поселке, беглый допрос которых показал, что отгрузка стройматериалов и аккумуляторов произошла всего три дня назад, среди ночи.

— Ночью пришел к нам Квирая, пообещал хороший куш за срочную работу, — показали допрашиваемые. — Мы пришли сюда. Гараж был уже открыт. Рядом стоял КАМАЗ с тентованным кузовом и автомобиль ВАЗ, «шестерка». Погрузкой командовали Квирая и Шаматава. Им помогал зять Шаматавы — Мираби Биндилиани. Нас, грузчиков было человек восемь… Когда окончили погрузку, то Квирая поехал с водителем КАМАЗа в качестве сопровождающего, а Шаматава с зятем уехали на «шестерке». Вот и все.

— Перечислите их всех и назовите адреса их житель-ства, — попросил Паромов.

Допрашиваемые добросовестно перечислили. Конечно, только тех, кого знали и кто в этом поселке «обивался». Слух и милицейской «зачистке» города достиг уже поселка, и допрашиваемые грузины Иссилиани и Кирия геройствовать не собирались. Не верить их показаниям следователю оснований не было.

— Где живет или жил Квирая? — задал очередной во-прос следователь Кирии.

— У женщины Натальи из дома шесть. Она разведена, и ее все там знают.

— Покажите! — приказал Паромов.

— Только издали, в квартиру заходить не будем, а то Квирая узнает — головы снимет, не задумываясь. Да и сама Наталья еще глаза выцарапает…

— Серьезно или так, для красного словца сказали про Квирая? — спросил Паромов.

— Серьезно! — чуть ли не хором ответили Иссилиани и Квирия.

Было видно, что они действительно боялись этого неизвестного Квирая.

Наталья, разбитная бабенка лет тридцати, имевшая двух малолетних ребятишек, оказалась дома. Милицию встретила не очень дружелюбно, но терпимо.

— Где постоялец? — задал вопрос Паромов. — Грузин Квирая, — уточнил он.

— А вам зачем? — Не очень-то смутилась Наталья.

— Нужен.

— А черт его знает. Дня три или четыре назад как ушел утром из дома, так больше и не появлялся.

Стали выяснять приметы Квирая, возможные места его появления, связи. В ответ только одно: «Не знаю».

— Как так?

— Да вот так! Деньги за квартиру платил изрядно, а большее меня не очень-то интересовало. Да и не разговорчивый он. Бирюк бирюком.

— Нам тут шепнули, — вмешался в беседу Кулешов, игриво подмигнув Наталье, — что не только квартирантом он у вас был, но и… как бы это выразиться помягче…

— Хахалем, что ли, — нагловато ухмыльнулась Ната-лья.

— Можно и так сказать…

— Был. Ну и что… Я баба еще молодая, а он, несмотря на то, что хром, мужик был, каких поискать… Да и хромота в этом деле не помеха, — засмеялась с веселой дерзостью она, — если то, что у мужика между ног не хромает.

— Веселая вы, однако, — констатировал Паромов, — и, вижу, шустрая. Не промах…

— А то…

— Вот я и мыслю, что успели вы, Наталья, на досуге не только в его кошелек заглянуть, но и в паспорт. Верно?

— А ты, мент, откуда это знаешь? — Оказалась слегка озадаченной Наталья.

— Так каждую птицу по полету видать! Одна, как квочка, дальше своего носа не видит, другая — жар-птицей летает…

— Угадал, заглянула, — не стала отнекиваться Наталья, — и даже для себя на листок переписала.

Она подошла к видавшему виды шифоньеру, и покопалась среди полок.

— Вот, — протянула она из ученической тетради, в клеточку, листок. — Тут все точно переписано. Сама переписывала…

— Вот и отлично, — принимая листок, проговорил Паромов. — Теперь только остается выполнить небольшие формальности: записать ваши показания, да изъять этот листок как вещественное доказательство.

— Дайте мне хоть копию с него снять, — попросила Наталья. — Вдруг, да пригодится… ведь жениться обещал, сволочь…

— Ну, это вряд ли, — усмехнулся следователь, — но копию снимите. Впрочем, как говорится, обещанного три года ждут. Может вам и повезет, лет так через десять и встретитесь снова, если, конечно, нам повезет, и мы его поймаем… или ему повезет, отбегать столько лет, находясь в розыске…

После этого Паромов прямо на коленях, положив на них свой старенький «дипломат», стал записывать показания Гололобовой Натальи Сергеевны — так полностью величали разбитную бабенку, — а та в это время быстро переписывала на чисты лист бумаги грузинский адрес своего, теперь уж точно бывшего, хахаля.

— Да не поймаете вы его, — окончив свою писанину, сказала Наталья. — Он уже в Грузии. Кому-то из своих земляков звонил, а те мне весточку передали.

— Ладно, жизнь покажет, — не очень уверенно ответил на последнюю реплику Паромов. Он понимал, что вопрос экстрадиции решается не так-то просто. Почти каждое государство обязуется перед своими гражданами не выдавать их другому государству. И не выдают…

Уголовное дело пухло, но, по большому счету, радикальных подвижек не было: главные фигуранты оставались на свободе. Это с одной стороны раздражало следователя, а с другой — успокаивало. Если будут задержаны подозреваемые, то при наличии фактически уже расследованного дела только допросить подозреваемых, предъявить им официальное обвинение, избрать меру пресечения да выполнить требования статей двухсотой и двести первой УПК — и направляй дело прокурору для утверждения обвинительного заключения. Так как вся работа уже была раньше сдела-на, и не придется искать и допрашивать свидетелей, назначать и проводить экспертизы, осматривать вещ-доки.

Когда Паромов с приданными ему в помощь сотрудниками милиции возвратился в отел милиции, там, несмотря на позднее время, его ждали: и Павлов, и Василенко, и Махов. Их интересовали результаты.

Результаты никого не обрадовали, особенно известие, что подозреваемый Квирая находится в Грузии.

— Не густо, — заметил настроенный скептически Василенко. — Хорошо, что хоть не наш бензин прокатали.

— Что смогли… — в тон ему ответил Паромов. — Мы не боги…

Дежурство в эти сутки выдалось на редкость спокойным, и до утра Паромова почти не беспокоили, обходясь силами участкового и оперативника. Утром Паромов сменился и убыл домой, приказав Кулешову продолжить работу с задержанными и содержащимися в ИВС подозреваемыми.

Когда через сутки Паромов вновь пришел в отдел, то встретившийся в фойе — видно, выходил подышать свежим воздухом — помощник оперативного дежурного ему доложил, что текущей ночью был задержан на квартире у старшего Шаматава Биндилиани Мираби, а Шаматава Зифрид успел скрыться.

— Биндилиани постоянно требует адвоката, — сообщил изрядно взъерошенный после ночного бдения помощник дежурного, прапорщик милиции Бутов. — Грозится голодовку объявить.

— Видать опыт в абхазской тюрьме не прошел даром, — ответил Паромов, помня о «приключениях» данного фигуранта, — если верить показаниям допрошенных земляков.

— Не понял? — Насторожился Бутов.

— А что тут понимать… — принялся пояснять Паромов. — Он участник военного конфликта в Абхазии, в абхазском плену побывал, и смог выжить. Теперь пытается и у нас вои порядки устанавливать, чтобы выжить… Впрочем, адвоката мы ему предоставим, а если будет нужно, то и переводчика. Но всему свое время… А пока пусть посидит, ничего с ним не случится.

— Да уж забрал бы ты его от нас, что ли, — попросил Бутов.

— Обожди чуток, браток, будет тебе и белка, будет и свисток. Дай хоть до кабинета дойти, раздеться, к работе приготовиться. Кстати, кто из оперативников уже на работе?

— Лукьянчиков Вадим да Андрей Сидоров. Это они под утро за Биндилиани и Шаматавой ездили.

— Вот и отлично. Скажи им по телефону, пусть ко мне зайдут, — попросил Паромов, направляясь к лестничному маршу, чтобы подняться к себе на второй этаж. — Надо же из «первых рук» узнать все обстоятель-ства засад и погонь.

Не успел он войти в свой кабинет и раздеться, как туда ввалились оперативники.

— Знаешь, друг, — поздоровавшись, сходу начал Лукьянчиков, — немного опростоволосились мы с Андрюхой. — Пока звонили да стучали в дверь сожительницы Шаматавы, он по балконам с третьего этажа ушел. Упустили… Но Биндилиани мы взяли. На квартире у отца Зифрида. Он там с женой живет. Без прописки.

— Сопротивлялся?

— Да, нет. Даже убегать от нас не пытался, как ни странно. Только предупредил, чтобы по голове его не били — она у него еще в абхазском плену пробита, да адвоката вызвали.

— А вы? — усмехнулся Паромов.

— Что — мы?

— Били? По голове…

— Ещё нет, — понял шутку следователя Сидоров, — но время покажет… Шучу, — тут же добавил он. — Зачем нам руки марать. Сам расколется…

— В мошенничестве сознается?

— Нет. Заявляет, что просто помогал брату жены — Шаматава Зифриду и его другу — Квирая, у которых якобы совместный бизнес.

— Позиция…

— Что? — Не понял Лукьянчиков.

— Говорю, неплохую позицию избрал для своей защиты: я — не я, и хата не моя; что говорили, то и делал. Не подкопаешься…

— Да ладно, вот возьмем в оборот — сразу запоет… — оскалился в улыбке начальник ОУР.

— Это уж вряд ли, — остался при своем мнении Паромов. — Земляки его характеризуют, как крепкий орешек, который оказался не по зубам даже абхазской контрразведке. А там, я думаю, умели языки развязывать… с противниками не миндальничали, в плохих и хороших полицейских не играли.

— Посмотрим… — не сдавался Лукьянчиков, когда его подчиненный Сидоров помалкивал.

— Ладно, — сменил тему старший следователь, — о Биндилиани достаточно. Расскажите лучше, что с задержанными Чавадзе и Несмеловой? Какие слухи от них и из-под них? Сегодня срок содержания в ИВС истекает, надо что-то решать с ними. Или задерживать до десяти суток, избрав меру пресечения в качестве содержания под стражей, или же отпускать, взяв в качестве меры пресечения подписку о невыезде.

— Да ничего хорошего, — скис начальник уголовного розыска. — Несмелова вообще разговаривать отказывается, а Чавадзе сознался лишь в том, что действительно на своем МАЗе отвез товар в Камыши и обещал показать нам гараж, где выгрузили похищенное. Мы и так уже его знаем… гараж тот.

— А другие?

— То же самое…

— Да, не густо, как любит повторять ваш шеф Василенко. Про квартиры… и задержание на одной из них Шаматавы я и сам уже знаю. Везде «голый вассер» получили, — не удержался от подковырки в адрес не очень-то расторопных сыщиков Паромов. — А еще в гараже пустом побывали… Так что не густо.

— Ладно тебе, — понял подначку Лукьянчиков, про-явивший как старший, глупую самонадеянность, так как не взял достаточного количества оперативников, чтобы отсечь все пути отступления подозреваемого, а потому чувствовавший вину за свой «прокол». И зыркнул своими рысьими глазами на Сидорова: не смеется ли тот над ним. Но тот не смеялся, чувствую и за собой долю вины за сорванную операцию по задержанию основного подозреваемого, хотя и предлагал своему начальнику взять побольше людей, но тот не захотел славой делиться. Вот и доделились… — И на старуху бывает поруха. Впрочем, куда он от нас денется. Дело времени…

— В Грузию может удрать, если начальник розыска будет благодушествовать, ссылаясь на время… Вслед за Квирая… Но пока не о нем речь. Ответь мне, что будем с уже задержанными делать. Это вы с Кононовым так рьяно наседали, докладывая Павлову и Василенко, что следователь не задерживает людей по делу, и клялись добыть доказательства их вины. А у самих и поверху, и понизу — один пшик.

— Что хочешь, то и делай, — зло махнул рукой начальник ОУР. — Мне сейчас будет не до того. Василенко разорвет, как Тузик шапку.

— И на красный трактор отправит, — невесело усмех-нулся Сидоров, которому также предстоял нелицеприятный разговор с начальником КМ.

— Вот как, уважаемые сыщики, — не отставал от сыскарей Паромов, отыгрываясь на них за излишнюю любовь «нашептывать» руководству о несговорчивости следователей и их нежелании идти «навстречу» розыску, — вы теперь в стороне, а я, значит, в бороне… Отдувайся перед прокурором за необоснованное задержание. Как советы руководству давать, так мы тут как тут, а как ответ держать — то пусть следователь один отдувается… Молодцы, ничего не скажешь… Кстати, хоть передопросить Чавадзе догадались? Почему он давал одни показания, а потом заговорил иначе? Ведь противоречия… А что нужно делать с противоречиями? — задал он риторический вопрос и сам же ответил: — Противоречия надо устранять. А как? Путем допол-нительного допроса.

— Да как-то не сообразили, — замялся Сидоров, более молодой и более совестливый, чем его непосредственный начальник.

— Значит, не сообразили… Или сообразили, но решили, что это не ваше дело, пусть следователь тужится. Молодцы! Ничего не скажешь — молодцы…

Паромов мог на этот раз и не вычитывать так операм, все равно сам решил задерживать этих людей, но они доставали его своим наушничеством руководству, которое порой выглядело чуть ли не должностным преступлением следователя, чуть ли «не изменой следователя делу борьбы с преступностью», нежеланием идти на контакт с розыском. Поэтому Паромов отчитывал начальника ОУР и опера на будущее, чтобы не лезли со своими указаниями: кого и когда задерживать и меньше занимались наушни-чеством.

Кроме того, еще свежа на памяти была история с оперской подставой, когда все тот же Лукьянчиков и его подчиненный Брагин Толик, молодой оперок, обслуживающий сектор промышленных предприятий, расположенных в районе автобазы номер шестнадцать, «подсунули» ему мужчину, задержанного за побег их колонии, уговорив последнего взять на себя мелкую кражонку из все той же автобазы, чтобы не возвращаться к прежнему месту наказания, где у мужика сложились совсем непростые отношения как с администрацией колонии, так и с ее обитателями.

Паромов этого мужичонку вместе с его явкой с повинной «раскусил» в два счета, так как лично выезжал на ту злополучную кражу и прекрасно знал малейшие детали, на которых и погорел представленный операми «преступник». И как его не упрашивали опера и сам «вор», боявшийся возвращения в «родную» колонию, Паромов не взял грех на душу. Докладывать руководству о таком «раскрытии» преступления не стал. Но с тех пор, несмотря на свое доброе отношение к сотрудникам розыска, ухо с ними держал востро.

— Ладно, — как бы успокаиваясь, сказал он, — сделаем так: Несмелову и Чавадзе в качестве подозреваемых, так и быть, подержим до пяти — десяти суток. Я сейчас подготовлю постановления об избрании им меры пресечения в виде заключения под стражу. Думаю, что исполняющая обязанности прокурора Деменкова Нина Иосифовна санкции даст. А остальных задержанных по истечению семидесятидвухчасового срока отпустим. Биндилиани же задержим и пре-проводим в ИВС. А вы должны — кровь из носу — найти и задержать Шаматаву Зифрида.

Перепало в этот день от старшего следователя и Кулешову за то, что в ИВС только беседовал с задержанными, а не допрашивал их, хотя те были не прочь дать показания.

— Как вы не поймете, что у меня всего лишь одна пара рук, — возмущался Паромов, повышая голос чуть ли не до крика, — и не могу я всех допросить сразу! Ведь можно было тех, кто желал дать показания без адвоката, допросить? Можно. Так чего же ждать?..

Кулешов смущался и извинялся. Он еще не поднабрался до конца оперской нахрапости и нагловатости, без которых, в принципе, опером и работать нельзя…

Как бы не были искренни извинения Кулешова, но Паромов видел, что и этот оперативник начинает страдать «вечной болезнью» оперов — боязнью писанины. Они готовы сутками не спать, не есть, гоняясь за жуликами, но чтобы писать — упаси боже! Срабатывал своеобразный синдром боязни ручки и бумаги. А в России еще не научились проводить расследование без горы переписанных бумаг. Это на Западе полицейский напишет один рапорт, и этот рапорт заменяет десяток, если не сотню иных документов. У нас на каждый «чих» надо бумажку, а на эту бумажку — еще одну или две. Тогда, быть может, что-нибудь и получится.

Работники милиции из параллельных со следствием служб нередко завидовали следователям: на одном месте, в тепле сидят, с готовыми «клиентами» работают… Да чего греха таить, и Паромов, будучи участковым, сам не раз так думал, так как не знал, сколько бедным следователям приходится «бумаги марать». Порой шарикового стержня на сутки не хватает, как и пачки сигарет — такой «писательский» накал идет.

Нина Иосифовна Деменкова в санкции на арест Чавадзе и Биндилиани не отказала:

— Пусть в СИЗО посидят, остынут. А то не успели со своих гор спуститься, как в мошенники подались… Впрочем, ты, старший следователь, не благодушествуй, побольше доказательств на них собирай, а то вижу — с доказательствами не густо. Особенно по Чавадзе. Отвозить похищенное, не зная о том, что оно похищенное — еще не преступление, сам понимаешь.

— Постараюсь, Нина Иосифовна.

— Да уж, мил человек, постарайся! Будь добр… А то пользуешься моей добротой — и рад людей под стражей содержать или в приемник-распределитель десятками отправлять, — намекнула она на тех лиц, выходцев с Кавказа, которых сотрудники шестого отдела милиции оформили как бродяг, а она дала санкцию на их помещение в спецучреждение.

— А что будем с Несмеловой делать, — кладя перед прокуроршей очередное постановление на арест, сказал Паромов. — Вроде и держать ее в СИЗО бессмысленно, но и отпускать рановато…

Нина Иосифовна подняла на следователя глаза, при-крытые кругляшками очков в элегантной оправе.

— Не поняла?

— Да дело в том, что одна экстрасенша, кстати, в вашем здании, в агентстве Госстраха работает, нагадала, что быть ей на этой неделе сбитой черным автомобилем. Я хоть не особо во всю эту сверхъестественную чушь верю, однако… В четырех стенах точно никакой автомобиль не собьет.

Нина Иосифовна еще раз внимательно взглянула на Паромова, потом произнесла:

— Я ее знаю…

Больше она ничего не объясняла, лишь молча санкционировала арест Несмелой, и только после того, как гербовой печатью были скреплены ее подписи на пяти экземплярах постановления, тихо произнесла:

— Пусть этой дуре будет хороший урок на всю жизнь.

Под дурой подразумевалась Несмелова.

Появления Паромова из прокуратуры в отделе уже ждали.

— Тебя разыскивал начальник следственного отдела города, — встретил его сообщением оперативный дежурный Соколов.

— По какому вопросу?

— Откуда мне знать. Звонил, спрашивал. Махова нет, вот он нам и названивает… Ты отзвонись ему, доложи, что прибыл… а то опять одолевать звонками начнет.

— Хорошо, — отозвался Паромов, поднимаясь по ступеням лестничного марша.

Начальник СО УВД города Курска, подполковник милиции Озеров Юрий Владимирович, всегда такой уравновешенный и спокойный, на этот раз явно был выведен из себя. Не только телефонная мембрана, но сама трубка дрожали от его крика.

— Ты, что там творишь, майор?! Вы там с начальником своим что ли с ума посходили, подпав под массовый гипноз?!! Зачем столько выходцев с Кавказа ни с того, ни с сего в ИВС, СИЗО и спецприемник позакрывали? Зачем, я тебя спрашиваю?

— Дело о мошенничестве расследую… — стал было докладывать Паромов.

— Про дело я знаю, но зачем так грубо? Вы там, в своем гребаном отделе, сидите и не знаете, что кавказские диаспоры митинг на Красной площади пытаются устроить. Губернатор из себя выходит, начальник УВД лютует. С меня скоро шкуру сдирать начнут. Требуют, чтобы немедленно всех освободили.

— Точно всех? — перебил коварным вопросом начальника Паромов, начиная также заводиться и собираясь, если Озеров не прекратит его шельмовать, предложить тому забрать дело и делать с ним и с его фигурантами что угодно.

Крик Озерова стих.

— Тех, кто не причастен к мошенничеству, — уже более спокойным голосом уточнил начальник СО УВД города. — Нам этнические эксцессы не нужны. Тем более, в преддверии очередных выборов…

Паромов молчал, не возражая. Он понимал, что любые возражения лишь «подстегнут» ярость начальника, а так… так все утрясется. Он молча удивлялся взаимовыручке горцев. Не успели потревожить их осиное гнездо — а они уже демонстрациями угрожают. «На куриных правах тут находятся — и на тебе! — размышлял он. — Наши, русские, на такое вряд ли отважатся… слишком терпения много. А эти, бывшие «младшие братья», терпением не запасаются. Все на арапа взять норовят. Если не мытьем, то катаньем… Обнаглели вконец. И начальнички наши тоже хороши — ишь ты, не любят, чтобы у них под окнами митинговали. Спокойствия желают. Одни вот так уже «отсиживались» в спо-койствии и благодушии, пока власть из-под жирных задниц сама не ушла. Но урок не пошел впрок, эти также хотят спокойствия…».

И действительно через минуту Озеров уже спокойным и деловым голосом, как умел это всегда делать, выяснял ход расследования дела.

— Круг виновных лиц уже установлен, — стал докладывать Паромов. — Однако пока не задержаны Шаматава Зифрид и Квирая Оскар. Следствие располагает пока что непроверенными данными, что Квирая «сделал ноги» в Грузию и сейчас отирается в Тбилиси. К себе в Абхазию ни он, ни другие грузины, что Курск наводнили, ехать не отважится: слишком много они там крови абхазской пролили. Есть данные, что Зифрид Карлович пока по Курску бегает.

— Этот Шаматава немец что ли? Имя и отчество немецкие…

— Паспорт не видел, но говорят, что грузин или мегрел…

— А-а-а… — протянул Озеров, видно, что-то сопоставляя в уме, и тут же поинтересовался как дело выглядит. — Хоть страниц с полсотни наберется?

— К двумстам приближается, — с ноткой горделивости в голосе ответил Паромов, нисколько не покривив истиной. Уголовное дело действительно пухло на глазах.

— Привези завтра, посмотрим. Надо что-то решать с экстрадицией Квирая. И не злобствуйте там, работайте поаккуратнее, в рамках закона. А с руководством УВД я все утрясу сам.

Совсем иначе состоялся разговор в этот вечер с главбухом фирмы «Слово и дело» Козаченко Валентиной, ставшей Паромову за время следствия просто Валей и Козочкой.

— Следователь, ты еще живой? Подследственные тебя еще до конца не доконали? — позвонила она ровно в 18 часов, по-видимому, возвратившись с работы домой.

— Живой, — прикинулся бодрячком Паромов.

— Тогда есть предложение…

— Какое?

— Ужин при свечах. Устраивает?

— Вполне, только попозже, часиков так в девятна-дцать…

— О, кей! Адрес, случаем, не подзабыл? — засмеялась она многозначительно.

— Всегда под руками, — имея в виду уголовное дело, в котором, как в своеобразном банке данных были сконцентрированы фамилии и адреса всех фигурантов, заверил Паромов, предвкушая романтическую встречу.

— Так я жду…

— Жди!

С Козочкой, как называл Паромов ласково свое новое увлечение (производное от фамилии пассии), было просто и для души отрадно. Никаких планов она в отношении следователя не строила — просто не упускала случай повеселить тело и душу. Ее легкий и веселый нрав, сексуальная раскрепощенность помогали полностью снимать весь груз забот и переживаний, накопившийся за день. Кроме всего прочего — это был источник информации о внутренних проблемах фирмы и основного предприятия.

Судьба Козаченко Валентины была схожа с судьбами многих ее сверстниц. Единственный ребенок в семье, заласканный и избалованный любящей мамашей. Городская школа-десятилетка, первая любовь и первые нежные поцелуи одноклассников в ночном подъезде или на лавочке в беседке детского садика. Возбужденное и жаркое сопение кавалеров, уже не довольствовавшихся одними поцелуями, а пытавшихся забраться не только под кофточку и бюстгальтер, что вполне было допустимо и приветствовалось в среде городских девиц-подростков, но и в трусики, что уже «перехлестывало» через край и вызывало ее жестокий отпор, хотя все тело ныло и исходило сладкой истомой. После школы был институт, экономический факультет СХИ, студенческое побратимство, сессии, зачеты, первый «трудовой» семестр на уборке сельхозпродукции, в основном, сахарной свеклы и картошки, в одном из отдаленных от областного центра колхозов; проживание всей группой в сельском клубе, временно переоборудованном в «гостиницу», где спали прямо на полу, накрытом толстым слоем соломы под огромным полотнищем брезента: парни в одном углу, девчата — в другом. И только тонкая фанерная перегородка отделяла разнополых студенческих особей друг от друга. Села, в которых приходилось трудиться их группе, как уже говорилось, были глухими и далекими не только от областного центра, но и от районных городков. Однако это неудобство с лихвой компенсировалось великолепной природой, особенно в ночное время, что в свою очередь вызывало размягчение девичьих душ.

В один из таких трудовых семестров на берегу ти-хоструйной реки, в душистом стоге сена она отдалась «увивавшемуся» за ней однокурснику и забеременела, или, как говорили уже тогда, «подзалетела». Однокурсник Костя, как того и стоило ожидать, любил кататься, но семейные саночки таскать не желал. Пришлось сделать аборт. На последнем курсе института скорое замужество, рождение ребенка. Но муж вскоре запил, и брак распался. Хорошо, что хоть двухкомнатная кооперативная квартира, купленная ей родителями, осталась за ней, да в «Курскглавснабсбыте», куда после института она устроилась работать бухгалтером, с работой все ладилось. За ребенком присматривала мать. Потому и жила Козаченко вольной птахой: с кем хотела, с тем и спала, кого хотела, того и любила.

Вот такова вкратце была биография и судьба очередной и временной пассии старшего следователя ОМ-6 УВД города Курска.

Во всех разведках и спецслужбах мира с самых древних времен известно, что самые ценные информаторы — это любовницы. Так чего не совмещать приятное с полезным?!! И Паромов, как бы не показалось это на первый взгляд циничным и недостойным стража закона и порядка, совмещал полезное с приятным.

Прошел месяц. Прошел не просто месяц, не просто определенный отрезок времени, а целый период всевоз-можных событий, напряженного труда и редких часов отдыха. В том числе 6 апреля все следователи ОМ-6 отметили очередную годовщину образования предварительного следствия в системе МВД.

Как всегда на высоте оказался начальник СО майор юстиции Махов Виктор Дмитриевич, который не просто, как все остальное руководство, поздравил своих подчиненных с профессиональным праздником, но и организовал небольшой «вечерок» в расположенном неподалеку, в одном из зданий общежития СПТУ-14, баре «Север», с хозяином которого у него завязались приятельские отношения по случаю оказания помощи в некоторой юридической консультации конфиденциального характера.

Обычно наличие женского персонала в подразделениях милиции никогда особого восторга у мужской части не вызывает, так как мужчинам этих подразделений при многочисленных «усилениях» и в случае необходимости силовых акций приходится «отдуваться» не только за себя, а и за слабый пол своего отделения. Ведь прекрасных дам, в самом деле, не поставишь на блокпосты, не отправишь в ночные рейды и засады. Но только не в редкие моменты отдыха. Женщины, даже если это только коллеги по работе, все равно лучшее украшение праздничного досуга. Подаркова Марина и Сергеева Ирина, как никто иной, были не только украшением следственного междусобойчика, но и душой праздничного мероприятия, обе веселые и компанейские, отчего обыкновенная пьянка чисто мужского контингента превращалась в культурное мероприятие с танцами-обниманцами. Впрочем, танцы-обниманцы никогда до пошлятины не доходили — как-никак, а отдыхала элита милиции.

Заскочили на пару минут к следователям на «огонек» начальник отдела Павлов и его первый заместитель Василенко. Павлов вручил от коллектива отдела мужской части отделения командирские часы, а женской части — кофемолки. Василенко произнес тост, смысл которого сводился к тому, что следователи, конечно, молодцы, но без оперативников и они не много значат — Геннадий Георгиевич и тут оставался верен оперскому братству. Что поделаешь, был он опер до мозга костей! Не обошел стороной вечеринку следственного отделения и Калмыков Владимир Александрович, сам в прошлом не один год проработавший следователем. Тоже поздравил и что-то подарил чисто символическое.

К этому времени старший следователь Паромов успел направить в суд с пяток дел и примерно столько же приостановить на основании пункта третьего статьи 195 УПК, то есть за неустановлением лица, виновного в совершении преступления.

Тут следует отметить, что такого количества дел направить в суд Паромову, несмотря на всю его работоспособность и самоотдачу, никогда не удалось бы, если бы не всесторонняя помощь отдела милиции, когда в печатании обвинительных заключений принимали участие не только штатные секретари-машинистки, как Панкратова Галина Ивановна — великий мастер своего дела, которой просто вручаешь дело и не беспокоишься о нем, она сама все доведет до ума: и обвинительное заключение отпечатает, и со-проводиловку прокурору, — но и инспектор по административной практике отдела, лейтенант милиции Тарасова Татьяна Евгеньевна. Благодаря установки начальника отдела милиции Павлова, осознававшего, что конечный результат работы отдела будет зависеть от итогов работы следственного подразделения, в ОМ-6 по «инициативе снизу» еще задолго до выхода знаменитого приказа № 334 МВД РФ, осуществлялось такое взаимодействие.

За прошедший месяц произошло немало событий в жизни отдела милиции номер шесть, только дело о мошенничестве продолжало висеть без изменений. За отсутствием доказательств вины из-под стражи были выпущены Несмелова и Чавадзе, а также десятки грузин, находившихся в приемнике-распределителе, многие из которых тут же навсегда покинули Курск. Правда, перед этим во время многочисленных допросов, они все успели изрядно попортить кровь старшему следователю, притворяясь малограмотными и ничего не понимающими представителями человечества.

— Смотрю я на весь этот спектакль, — искренне сочувствовал извечный пересмешник Карих своему коллеге, — и откровенно радуюсь, что не мне досталось это уголовное дело… А еще удивляюсь, как ты с этими гордыми представителями гор справляешься? Тут от одних только имен и фамилий язык сломаешь и голова кругом пойдет, а ты еще какую-то информацию умудряешься из них выжать.

— Имена — это что? Это дело поправимое: можно на бумажке написать — и пользуйся шпаргалкой сколько хочешь. Тут другое важно: как их разговорить? Не успеешь к допросу очередного свидетеля приступить, как этот свидетель уже «дурку» включил: «ничего, мол, не знаю, ничего не вижу, никому ничего не скажу». Словно не человек сидит, а огромное нэцкэ, включившее в себя сразу три символа!

— Это точно, — усмехался Карих, — смотрят недоумками, словно наши цыгане, а сами себе на уме…

— Вот то-то и оно…

— А как там дело с менеджером фирмы… кажется, Томой? — вдруг переключился Карих с грузин на Несмелову. — Жива-здорова?

— Жива. Что с ней сделается.

— Да Кулешов всем уши прожужжал, что экстрасенс предсказала ей смерть в результате ДТП.

— Она в этот период сидела у нас в ИВС… Так что жива и здорова.

— А-а, — разочарованно протянул Карих. — Видать, все это лишь очередная оперская заморочка, а не предсказание экстрасенса…

— Как знать, — подмигнул другу заговорчески Паромов, — как знать…

— Что ты имеешь в виду? — Был заинтригован Карих. — Неужели что-то все-таки произошло?

— Произошло… Примерно на пятые сутки нахождения Несмеловой в ИВС в вечернее время возле ее дома, напротив подъезда, в котором ее квартира черная «Волга», управляемая то ли абхазцем, то ли грузином, как-то совсем некстати, без видимых причин совершила наезд на молодую женщину, — сообщил Паромов. — И женщину ту, не поверишь, также звали Томой. Вот теперь и думай, верить или не верить экстрасенсам…

— Серьезно? — поразился Карих. — Или очередная милицейская байка?

— Как ни прискорбно, — желчно усмехнулся Паромов, — все это вполне серьезно.

— Кулешов теперь, наверное, на седьмом небе от счастья ходит, — высказал предположение Карих. — Считает, поди, что посрамил Фому неверующего! А как сама Тамара на это отреагировала? Небось, благо-дарила?..

— Кулешов, как верил в своего экстрасенса, так и продолжает верить, — отозвался на эту реплику Паромов, — и впредь собирается привлекать свою ворожею к сотрудничеству. Мой скепсис в отношении всей этой сверхъестественной чепухи по-прежнему остался при мне, а Тамара «спасибо» не сказала. Она откровенно обиделась на меня и на всю милицию в целом. Так что ряды обиженных на милицию пополнились еще одним членом…

— Сама виновата — надо было не на хахалей загляды-ваться, а о работе думать, — отреагировал на сетования коллеги Карих, — тогда бы и в ИВС не попала. А еще наша крученная и неустроенная жизнь…

— Возможно…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Профилактические мероприятия, проведенные сотрудниками ОМ-6 с подачи Василенко, принесли свои результаты: грузинская диаспора в Курске притихла и уже не помышляла о каких-нибудь криминальных делах.

Во дворе шестого отдела милиции пылилась серая «шестерка» Шаматавы, которую удалось разыскать сотрудникам уголовного розыска в одной из деревень Курского района, но сам Шаматава Зифрид Карлович продолжал находиться в бегах. В отношении его заочно было вынесено обвинение в совершении преступлений, предусмотренных статьями 147, 195, 196 УК РСФСР, и избрана мера пресечения — заключение под стражу. Родственники «беглеца» наняли ему адвоката. Также заочно. Им оказался Радкевич, который от внесенного задатка и обещанного в случае поимки Шаматавы гонорара немного обалдел, так как в его долгой практике еще не было ничего подобного.

— Что делать? — искал он совета у старшего следователя Паромова. — Такого в моей практике еще никогда не было. Клиента нет, а защитника уже нанимают. Прямо не знаю что и делать… И обещанный гонорар упускать не хочется, и в явную авантюру лезть боязно, прямо как по пословице: и хочется, и колется, и …совесть не велит.

— Считай, что ты семейный адвокат и находишься на содержании у семьи, — смеялся Паромов. — Выдавай ордер и оформляй деньги. — Поймаем — приступишь к исполнению своих профессиональных обязательств; не поймаем — инфляция их «скушает». Не знаю, как для тебя, но для меня заочный наем родственниками адвоката для «бегунка — это добрый знак. Значит, быть ему найденным и арестованным!

Из Грузии, с которой отношения только начинали портиться, но еще не дошли до откровенной конфронтации, на официальный запрос следователя о местонахождении обвиняемого Квирая пришел ответ, что Квирая действительно некоторое время находился в Тбилиси по указанному адресу, но потом во время одной криминальной разборке был убит и похоронен за счет городской казны. Так это было на самом деле, или как-то иначе, проверять было некому: оперативников вскоре быстренько направили в Чечню: наводить конституционный порядок.

Обвиняемый Биндилиани продолжал сидеть под стражей в СИЗО № 1 города Курска. Его родственники и адвокат Кулик Михаил Юрьевич, «срубивший» на этом деле с родственников обвиняемого около миллиона рублей за оказание профессиональной юридической помощи своему клиенту, чуть ли не ежедневно «одолевали» старшего следователя просьбами и ходатайствами. То об освобождении из-под ареста Биндилиани, который «тяжело болен» и не может содержаться с «бандитами» в условиях СИЗО, то об исключении из ареста имущества автомобиля ВАЗ, то о разрешении встречи с обвиняемым. Казалось, рабочий день старшего следователя Паромова начинается и заканчивается родственниками Шаматавы, «прописав-шимися» в ОМ-6.

За все время следствия, точнее, с момента задержания, Биндилиани как дал показания, что он только помогал своему шурину Зифриду организовывать погрузку и выгрузку рубероида, линолеума и аккумуляторов, не зная о их мо-шенническом хищении, так и держался. Причем, с каждым новым допросом его показания, «отшлифованные» не только и не столько адвокатом Куликом, как его сокамерниками, становились все весомей и весомей, а доказательства его вины — все легковесней и легковесней.

Надежды на то, что сотрудники потерпевших фирм смогут опознать в нем одного из «помощников» Шаматавы и Квирая, «засветившихся» в обмишуренных ими фирмах, не оправдались. Все установленные по делу свидетели из числа потерпевших сторон при проведении следственного действия — опознания — как один заявляли, что представленного им на опознание гражданина видят в первый раз.

— Ну, что? Будем освобождать из-под стражи моего подзащитного? — снисходительно улыбаясь и потирая от удовольствия руки, не раз говорил Паромову Кулик. — Доказательств против него ведь нет.

— Подождем, — отбивался Паромов, — срок-то еще не истек. Вот отловят оперативники Шаматаву — тогда и решим.

— А если не отловят? — задирал адвокат следователя.

— Тогда тоже решим…

Настойчивость адвоката была понятна: он честно отрабатывал гонорар, причем, недурственный гонорар — старшему следователю за такую сумму надо было полгода, а то и год корячится в поте лица.

Как-то к следователю пришел отец Зифрида Шаматавы — Карл Иосифович, старый коммунист и настоящий работяга, оттрубивший несколько лет на КЗТЗ в литейке, который без обиняков спросил, что нужно сделать, чтобы Биндилиани вышел на свободу.

— Первое, — ответил Паромов, — это чтобы ваш сын Зифрид находился тут и дал показания. И второе — возмещение в полном объеме ущерба потерпевшим сторонам. Но я знаю, что вы на это не пойдете, — добавил следователь, уточняя: — Не станет отец сдавать сына. Любой отец и любого сына, даже самого несносного… Потому что отец!

— Хорошо, мы подумаем, — вставая с предложенного следователем стула, глухо отозвался Карл Иосифович. — Сын сыну рознь. Порой чужой человек намного ближе, чем сын родной. Так и для меня — можете верить или не верить — мой зять дороже сына-негодяя.

Шаматава старший был еще той, советской закалки и рассуждал с советской точки зрения. Он ушел. А через три дня к отделу милиции подкатили, блистая черным лаком, два «мерса», и из них вывалило около десятка крепких парней в длинных, до пят, черных пальто и затемненных очках.

Карих, обнаружив эту необычную группу через окно, удивился:

— К кому валят эти крутые парни на крутых тачках?

Паромов, взглянув также в окно, отозвался кратко:

— А черт их знает… Внушительные мальчики… Наверное, к начальнику отдела. К нам такие солидные не ходят, мы все больше с бродягами да шаромыгами…

Но он ошибался. Вскоре оказалось, что эти «внуши-тельные мальчики», прибывшие из столицы родины, пожаловали именно к нему.

— Кто тут старший следователь Паромов? — после того как вся кодла угрюмых незнакомцев ввалилась в кабинет следователей, задал вопрос самый мелкий детина.

— Я, — с вызовом отозвался Паромов, которого уже начинало коробить от столь бесцеремонного поведения «длинных пальто» и черных очков. — А кто это вам разрешил в мой кабинет вваливаться толпой? Я, кажется, вас сюда не приглашал…

— Мы из Москвы, — ответил со скрытым подтекстом кто-то из них.

— Да хоть из Вашингтона… или с Марса, — тут же отреагировал Паромов. — Сами выйдете, или мне наряд пригласить… — и потянулся к трубке телефона. — Здесь служебный кабинет, а не место «стрелки» и бандитской разборки. Адресом ошиблись, господа хорошие!

— Выйдите, — приказал «мелкий» остальным катего-ричным тоном, и те молча подчинились.

— Теперь слушаю, — сказал Паромов уже более спокойным голосом «мелкому», когда его сотоварищи покинули кабинет следователей. — Чем обязан такому «высокому» визиту? — съязвил он.

— Мы по делу Биндилиани…

— Кто это — мы? — перебил его старший следователь при молчаливом выжидании своего коллеги Карих Сергея, заинтересованно наблюдающего за разворачивающимися событиями. Карих в этот день был дежурным следователем, и полу его пиджака явственно оттопыривало табельное оружие — пистолет ПМ, неотъемлемая часть атрибутики члена оперативно-следственной группы.

— Мы — это родственники, или мы — это знакомые… возможно, мы — это адвокаты. Или мы — это московские гангстеры? Извините, пожалуйста, но ваш антураж в одежде на это прямо указывает. Кстати, присаживайтесь, — указал следователь на стул, — а то как-то неудобно: хозяин сидит, а «гость», хоть и не званый, стоит.

«Мелкий» сел на указанный стул.

— Спасибо, что предложили присесть, а не сесть, — выдавил улыбку он, — сесть мы всегда успеем.

— Это точно, — откровенно усмехнулся Паромов.

— Я работаю в Москве в сфере нефтяного бизнеса, — между тем продолжил «мелкий», сделав вид, что не услышал шпильки следователя, — и являюсь двоюродным братом арестованного вами Биндилиани…

— Пока понятно, — перебил его Паромов, не выпуская инициативу ведения беседы из своих рук. — Хотя по моим сведениям в Москве нефтяных скважин не имеется. Впрочем, это к делу не относится. Лучше предъявите ваш паспорт, чтобы я знал, с кем имею честь беседовать.

«Мелкий» вынул из внутреннего кармана шикарного пальто паспорт и передал Паромову. Тот стал его листать, делая записи на листке бумаги.

— Отлично, Зураб Отарович, — возвращая паспорт «мелкому», которого мы так и оставив под этим прозви-щем, чтобы не вносить лишней сумятицы в повествование, произнес следователь. — Вот мы и познакомились. Продолжайте, пожалуйста, дальше.

— Так вот, — продолжил Зураб, положив паспорт на место, — мне тут на днях сообщили, что Мираби невинно в СИЗО вашем сидит. Я взял нескольких адвокатов и родственников и приехал к вам в Курск, чтобы утрясти дело.

— Не понял, — сделал удивленное выражение лица Паромов.

— Что не поняли?

— Не понял, как вы будете утрясать дело? — Сузил до тонких щелочек-бойниц свои черные глаза Паромов. — Дело-то в моем производстве находится, а не в вашем. Так при чем тут вы, привезенные вами адвокаты и родственники?.. Кстати, мне от тех родственников, которые в Курске проживают, забот хватает. Московские же родственники, честное слово, это уже слишком… настоящий перебор.

— Может, какое-нибудь решение, удовлетворяющее обе стороны, найдем, — не смутился «мелкий», но говорил он уже без прежнего напора и нахрапа. Обыкновенным человеческим языком. По-видимому, Паромов, с него уже столичную спесь сбил.

— Я уже его тестю, уважаемому Карлу Иосифовичу, говорил, — с видимой неохотой отозвался Паромов, — что тут нужно всего два условия выполнить. Первое — ущерб потерпевшим возместить и второе — Зифриду сдаться… Тогда о чем-то и речь можно будет вести.

— Ущерб мы согласны возместить, если, конечно, убедимся в виновности Мираби и Шаматавы. А то у нес имеются данные, что они оба тут не при чем, а всю операцию провернул хромой Квирая.

— Вы очень информированы, — усмехнулся Паромов. — Может, заодно скажете, кто самого Квирая замочил? Что-то мне подсказывает, что некоторые москвичи к его смерти и досрочному отправлению к праотцам руку приложили…

— А разве он мертв? — Не смутился, возможно, немного удивился «мелкий».

— Погиб в перестрелке при бандитских разборках, — сказал Паромов, не видя оснований скрывать эту подробность гибели Квирая от собеседника. — По крайней мере, так компетентные органы Грузии нас известили. Или у вас, Зураб Отарович, иные сведения?

— Собаке — собачья смерть, — ушел от прямого ответа «мелкий». — Если факт участия Мираби и Зифрида в деле хоть малейшее подтверждение найдет, то мы ущерб погасим. Но хотелось бы иметь гарантии, что Мираби будет выпущен на свободу.

— Таких гарантий сам Господь Бог вам не даст. Так что можете обмозговать все на досуге. Я вас больше не задерживаю. Впрочем, небольшой совет перед тем, как расстанемся: я не люблю наездов, от кого бы они не исходили. Это в Москве вы, Зураб Отарович, и все ваши адвокаты, возможно, крутые ребята. Но в Курске… не котируетесь! Если еще раз позволите ввалиться в мой кабинет той же кодлой, то обещаю, что познакомитесь с КАЗ и ИВС. А если при этом возмущаться еще вздумаете, то и с «демократизаторами» или проще — резиновыми палками. Верите?

— Кое о чем уже наслышан. Крутенько вы с нашей диаспорой тут обошлись! Очень круто. Так и надорваться недолго…

— Это что? Угроза?

— Констатация факта.

— Тогда до свидания или прощайте — это как вам будет угодно. А со своими печалями мы как-нибудь сами разберемся.

Когда «мелкий», подметая полами пальто пыль с дано немытого пола, скрылся за дверью, Карих, до этой минуты молча наблюдавший за развитием событий, выдохнул:

— Банда! Только автоматов в руках не хватает…

— Скорее, бандитская крыша и финансисты… Возможно, одни из тех, кто в Чечне боевиков финансирует.

— Интересно знать, возместят ущерб или назад к себе укатят… Сумма, что ни говори, кругленькая…

— Загадывать не будем, поживем — увидим.

— Ты бы поостерегся с ними…

— Сергей, здесь наша земля, и мы на ней хоть слабенькие, но хозяева. Я еще никогда и ни под кого не прогибался, и дальше прогибаться не собираюсь.

— Ну, смотри. Дело, как говорится, хозяйское. А то бы взял «макарова» на постоянное ношение. Хочешь, я с начальником отдела переговорю?..

— Не стоит. Прорвемся, как говорил бывший начальник следственного отделения бывшего Промышленного РОВД полковник Крутиков Леонард Григорьевич, прорвемся, не сорок первый!

Этот разговор происходил утром, а после обеда Зураб Отарович, оставив сопровождавшую его свиту в фойе отдела, пришел в кабинет с кейсом долларов, который раскрыл перед изумленными следователями, никогда не видевших такой уймы денег.

— Это что? — не удержался от ироничного вопроса Паромов. — Не взятка ли?

— Мы тут провели беседы кое с кем, — стал пояснять Зураб Отарович, на этот раз не прикрываясь затемненными очками, — так сказать, независимое расследование и пришли к выводу, что ущерб погашать необходимо, поэтому сразу же захватили с собой деньги. Надеюсь, хватит.

— Иск потерпевшей стороной выставлен на сорок пять лимонов, правда, в отечественной валюте, — уточнил сумму иска Паромов. — Но зачем эти деньги ко мне принесли?

— А это, дорогой, не тебе, — оскалился белизной крепких зубов, Зураб, довольный произведенным эффектом. — Это потерпевшим. Только мы их еще не знаем…

— Значит, вы убедились, что родственники ваши ви-новны? — стал прощупывать почву старший следователь, которому профессиональный интерес и тут не давал жить спокойно.

— Я не сказал, что они виновны, — довольно серьезно и без какой либо игры отозвался Зураб, — я сказал, что мы пришли к выводу о необходимости возмещения ущерба потерпевшим. А это не одно и то же… Скажу больше: мы по-прежнему считаем, что Мираби ни в чем не виновен. А с засранцем Шаматава, по вине которого гниет в СИЗО больной Мираби, мы еще разберемся…

— Надеюсь, что не таким методом, как с Квирая? — усмехнулся саркастически Паромов.

— Смерть Квирая не на нашей совести, — немедленно отреагировал Зураб. — Деньги для потерпевших лохов сами принимаете или их сюда вызываете? — добавил тут же он, намериваясь освободить свой кейс от пачек долларов.

— Нет, нет, — поспешил предотвратить этот шаг Паромов. — Я позвоню потерпевшим, и если они согласятся, то ради бога… Осуществляйте сделку хоть на их территории, хоть на какой иной. Мне не деньги нужны, а расписка от них о возмещении ущерба и кассовый ордер о перечислении означенной суммы на счет их фирмы. — Он пододвинул телефон и стал набирать номер директора «Слово и дело».

Не сегодня, так завтра или через десять дней, когда истекал срок двухмесячной «отсидки» в СИЗО, но обвиняемого Биндилиани все равно пришлось бы освобождать из-под стражи, так как доказательств в отношении его следствие так и не добилось. Паромов все делал, чтобы хоть какие-нибудь показания раскопать в отношении его. Вновь и вновь допрашивал свидетелей как со стороны потерпевших сторон, так и со стороны родственников и грузинской диаспоры; назначил и провел около десятка экспертиз, понуждая своего эксперта-криминалиста исполнять их сверх всяких временных нормативов. «Рыли» землю и оперативники. Но все оказалось напрасно. Биндилиани необходимо было освобождать.

«Так почему же не воспользоваться случаем, — решил старший следователь, когда и первопрестольной прикатили крутые парни с мешком денежных знаком, — благо, он сам в руки идет, сам напрашивается. Хоть какую-то пользу принесу потерпевшей стороне, да и зарвавшихся жуликов, прибывших к нам с гор Кавказа, хоть как-то проучу — будут знать, что в Курске криминальная наглость с рук не сходит. Курск был «красным» городом и останется «красным», где не криминал, а милиция и закон, несмотря ни на что, будут верховодить».

Через день Биндилиани был освобожден из-под стражи в связи с изменением меры пресечения на подписку о невыезде.

Нина Иосифовна, санкционируя данное постановле-ние, отметила:

— Чувствую, что жулика выпускаем, но что поделаешь, дело толстое, а доказательств нет. Ладно, пусть радуется… В другое время, Паромов, я бы тебе шею взмылила за то, что человека под стражей держал незаконно, не имея веских причин к тому, несмотря на все твое старание — вон какое толстущее дело собрал — но теперь прощаю. Видно, старость подошла, подобрела я… Пора на пенсию!

— Что вы говорите, Нина Иосифовна, — искренне удивился последней сентенции прокурорши Паромов. — Какая старость? Какая пенсия? Кто же будет нам помогать и нас оберегать? Вся окружная милиция считает вас нашим ангелом-хранителем! Хоть и строгим, и суровым…

— Не льсти. К лести смолоду не приучена, а теперь и привыкать уже не к чему.

— Нина Иосифовна, — возмутился Паромов. — Я ис-кренне, от чистого сердца.

— Если от чистого сердца, то спасибо. Но уходить пора. Сама знаю, что пора… Вот прокурор выйдет из отпуска — и ухожу. Осточертело все! Понимаешь, осточертело… Везде наглые, самодовольные хамские рожи, что на экране телевизора, что в кабинетах власти… Жулик на жулике сидит и жуликом погоняет — и сделать с этим ничего невозможно. Осточертело…

Никогда Паромов не слышал от заместителя прокурора чего-нибудь подобного, привык видеть в ней самую настоящую «железную леди», годами стоявшую на страже закона и порядка, но, видно, и ее всеобщая анархия и разруха в умах довели, как говорится, до точки. Как-то стало неуютно и грустно. Хотелось спросить: «А мы как? Кто нам подскажет, кто поможет?». Что-то неуловимое, неосязаемое, но явно витавшее в воздухе, подсказывало ему, что таких про-курорских работников ему увидеть уже не придется…

ЭПИЛОГ

Сотрудники фирмы «Слово и дело» свое обещание снабдить кабинет старшего следователя свежей мебелью и осветительным прибором выполнили, и теперь в кабинете красовались у стены дюжина крепких, хоть и бэушных деревянных стульев — пылились на складе фирмы после замены там офисной мебели, а с потолка свисала люстра, также бэушная. На отдельном столе стояла электрическая печатная машинка — также подарок добровольных спонсоров, перешедших на компьютеры и другую оргтехнику, о которой сотрудникам ОМ-6 приходилось только мечтать.

Кое-что из стройматериалов перепало и на долю отдела милиции. Это в большей мере радовало начальника отдела Павлова Александра Дмитриевича, у которого хоть на короткое время перестала голова болеть: где раздобыть линолеум, чтобы покрыть полы.

— Все это хорошо, — критически осматривая «обновки», резюмировал Карих, — но только тот кейс с долларами выглядел куда солидней… Умеют же люди жить… А мы, вот, не умеем!

— Возможно, — оглашался Паромов, смоля очередную сигарету, — но как говорится, на чужой каравай рот не разевай! И другое: мы не то, чтобы не умеем жить, а не умеем жить нечестно. Вот в чем проблема! А еще мы готовы «разорвать» преступника, когда видим следы его деятельности и не видим самого, но стоит его поймать и посадить в «клетку», как даже к нему, перепуганному и голодному, проявляется сострадание. Сами можем сутки росинки маковой в рот не брать, а этому засранцу хлеб, молоко, колбасу покупаем, чтобы облегчить его пребывание вне свободы, хотя и он, и ему подобные все равно скажут, что менты — козлы. От семьи отрываем, а ему даем! Потому, что мы — сколок с нашего народа с его менталитетом сострадания к сирым и оступившимся. А еще — мы совестливые. Совестливы же никогда, ни при каких социальных устройствах общества богато не жили. Про таких, как мы, наш народ даже пословицу сложил: «Трудом праведным не наживешь палат каменных».

Он садился за печатную машинку, пододвигал поближе к себе очередной том уголовного дела и, вчитываясь в неровные строчки, печатал: «Следствием установлено…».

— Это точно, — со вздохом соглашается Карих сам не раз и не два «подкармливавший» своих задержанных «клиентов» к вящему неудовольствию некоторых оперативников, еще не отошедших от гнева и охотничьего азарта погони.

В связи с приостановлением следствия по делу Шаматавы из-за его розыска, созданная приказом начальника ОМ-6 оперативно-следственная группа прекратила свое существование. Новые дела и новые заботы не заставили себя долго ждать, так как не успел Паромов еще «остыть» от «грузинского дела», как начальник следственного отделения принес толстенную стопку проверочного материала:

— Один жулик три вагона строительного леса, при-гнанного на станцию Рышково, стибрил. Возбуди, разбе-рись.

— Надеюсь, что не цыгане или грузины, от которых у меня до сих пор голова болит, и допросы те по ночам в кошмарах снятся, — съязвил Паромов.

— Нет, ни цыгане и не грузины. У жулика вполне русская фамилия: Зигерман, — засмеялся Махов, обнажив два ряда белоснежных зубов. — И, возможно, два высших образования.

— Ну, если только два, — засмеялся Паромов, принимая материалы проверки, — тогда уж давай… как-нибудь с моим средним специальным с ними справимся… Это все или еще что имеется?

— Еще тебе привет большой передают из фирмы «Слово и дело»… Я как-то был там по случаю… Так вот, благодарят…

— Особенно одна бизнес-леди, такая черноволосенькая, с веселыми глазками, — тут же подхватил Карих, хитро подмигивая то шефу, то кол-леге, — секретный агент.

— И она тоже, — улыбнулся Махов.

— Что поделаешь, служба у нас такая, — отозвался на это Паромов, — одни клянут, другие приветы передают. И без секретных агентов в юбках нам, мужчинам, никак нельзя.

— Это верно, — были солидарны с ним Махов и Карих. — Без секретных агентов в юбках нам никак нельзя! Служба у нас такая… помогать слабым и обиженным… дни и ночи!

…Шаматава был задержан в Пензе в 1997 году. Его этапировали в Курск, и вскоре он предстал не только перед следствием, но и перед судом. Он не дал показаний против зятя Биндилиани и пытался все вину свалить на уже приказавшего долго жить Квирая.

Суд принял во внимание все смягчающие наказания обстоятельства, в том числе и полностью возмещенный ущерб, и назначил ему не самое жесткое наказание, полагавшееся по совокупности всех статей УК РФ. Да, да, не удивляйтесь — УК РФ, так как с 1997 года уже действовал уголовный кодекс Российской Федерации.

Но это была уже совсем другая история.

РАССКАЗЫ

ТРУП В КОВРЕ

Новелла первая

Как случилось, что в квартире 16 на первом этаже второго подъезда одного из домов-близнецов по улице Заводской стала проживать Пьяных Мария с десятилетней дочерью Надей, никому, по большому счету, и дела не было. Ни соседям по подъезду, которым предстояло с новыми обитателями дома жить и общаться ежедневно и ежечасно. Ни работникам ЖКХ, которых должна была бы интересовать хотя бы коммунальная платежеспособность нового владельца жилплощади, не говоря уже о функционировании санузлов и прочего хозяйства в указанной квартире, относящегося к ведению коммунальных служб, и санитарии. Ни участковому уполномоченному милиции, которому в соответствии с его должностными обязанностями, если не Господь Бог, то министр внутренних дел, обязывал присматривать да приглядывать за жителями вверенного ему участка. Переехала — ну, и переехала. Подумаешь… Каждый день кто-то откуда-то съезжает да куда-то приезжает. А ведь стоило бы…

Не прошло и пары месяцев, как новая жиличка дома и ее квартира вдруг стали популярными в округе. И не потому, что Мария была поп-дивой, крутой шоу-вуменшей или, на худой конец, просто удачливой ворожеей, которых в годы демократии стало как грязи в заиленной Тускари; и не потому, что ее квартира вдруг оказалась эффектно отличающейся от других своими архитектурными изысками. Нет, не потому. Все куда проще и прозаичнее: Мария любила разгульный образ жизни, не дура была «заложить» стакан-другой за воротник, желательно на халяву, не прочь была и какого-нибудь понравившегося ей мужчинку бабьей лаской по пьяному делу одарить. Вот и потянулся к ней местный народец косяками. Не в ресторан же народцу идти, особенно, когда «трубы» горят, а за вход денег не спрашивают. Вот и пришла популярность к Марии и к ее квартире-шалману в известных слоях городского социума. Но так как Мария еще не скатилась на «дно», то и клиентуру ее составляли не бомжи и законченные «синюшники», а люди с вполне нормальной внешностью, не обремененные годами жизни, физическим трудом, совестливостью и приступами нравственности. Иногда попадались и вполне респекта-бельного вида, возможно, работающие и даже неплохо зарабатывающие по нынешним временам. Это мужчины. Ну, а среди женской части посетителей порой были такие красотки, что хоть на обложку глянцевого журнала. Особенно, когда они были еще трезвы и под толстым слоем макияжа, надежно прятавшего синяки и ссадины — не только довольно частый, но и неизбежный атрибут их веселого времяпрепровождения. Вот красотки-то, в поведении которых, а также во внешнем облике легко просматривались признаки «ночных мотыльков», жриц любви за умеренную плату, по большей части и раздражали женское население не только второго подъезда, где непосредственно проживала Мария Пьяных, но и всего дома. Опасались добропорядочные матери семейств за целомудрие и порядочность мужей, которые могли соблазниться доступностью приходящей к Марии красоты — с одной стороны, и дешевизной услуг этой красоты — с другой. Да и как было не опасаться, когда то одна, то другая под большим секретом сообщала своей соседке-подружке, что уже не раз замечала маслянисто-похотливые взгляды своего благоверного, искоса и тайно бросаемые на квартиру Марии и на ее расфуфыренных по-сетительниц. Пусть плод сей и с червоточинкой, но известно, что он тайный, запретный, а потому многим желанный. Впрочем, опасаться приходилось не только за «слабость» отцов семейств, семейные устои и надежность уз Гименея, но и за детей, особенно дочерей — ведь дурной пример заразителен. При этом, правда, они почему-то забывали про экраны телевизоров и дисплеи мониторов компьютеров, из которых целыми сутками «поступала» «еще более качественная», отредактированнная, отрежессированная, про-фессионально упакованная в яркие, завлекательные обложки продукции такого же характера. Но такой «продукт» отечественной культуры эпохи продвинутой демократии как бы был для всех, для общего пользования, к тому же как будто абстрактный, никого конкретно не касающийся и уже вполне привычный. А тут — на тебе, сплошная конкретика. Такое наглядное пособие, что лучше не придумать!

Словом, первым от такой «популярности» Машкиной квартиры стало плохо ближайшим соседкам. Нагловатая, нахрапистая, на их взгляд, «пьянина» и «рванина» мало, что шумела целыми днями и ночами в Машкиной квартире, не давая мирным гражданам спокойно отдыхать, она еще умудрялась встречаться на каждом шагу, путаясь у порядочных граждан под ногами, задирать матерей семейств, строить глазки мужчинам, а то и норовила «заглянуть» в квартиры «осчастливленных» соседством с Марией жильцов. Порой случается, что жильцы одного подъезда годами не могли друг с другом на лестничных маршах и площадках повстречаться, занятые семейными делами и проблемами на работе, а эти словно специально под ноги попадаются, как будто в целом доме только они и обитают. И хамят, хамят, хамят…

«Мария, побойся Бога, — запричитала женская половина подъезда под снисходительные или же брезгливо-презрительные взгляды мужской части, державшейся в стороне от бабьих разборок. — От твоих «друзей-гостей» проходу уже не стало! Словно не люди, а тараканы, из всех щелей лезут. Мат-перемат такой стоит, что хоть святых выноси, как при пожаре! А у нас дети, да и у тебя дочь растет. Какой пример для них?.. Остепенись, Мария. Побойся Бога, постыдись людей».

«Ха! — пьяно качалась на непослушных ногах, как всегда растрепанная и ярко накрашенная Мария. — Людей! А где это вы людей видите? Себя что ли? — ставя толстые ручищи в крутые бедра, нагло усмехалась она. — Вы мне еще спасибо должны говорить, что ваши квартиры до сих пор не обнесли. У многих зубок на них горит, да я сдерживаю, — врала напропалую Мария, мало заботясь о воздействии ее вранья на окружающих. — Ишь ты, побойся Бога… А сами боитесь ли… Я-то крещенная, в церковь хожу, исповедуюсь батюшке, а вы?.. — Вот тут Мария и не врала, она действительно ходила в церковь, исповедовалась и причащалась. Возможно, даже каялась в своих прегрешениях. Но при выходе за порог церкви, покинув лишь паперть, вновь грешила. По-видимому, для того, чтобы вновь покаяться. Не зря же именно такими, как Мария, но жившими лет так с тысячу назад, пословица придумана: «Не согрешишь — не покаешься». Вот и грешили, чтобы каяться, а каялись, чтобы вновь грешить. — Учить они меня вздумали, учителя недоделанные. Своих детей да мужей лучше учите, а меня не стоит — уже ученая! К тому же не пальцем деланная, а отцом-матерью рожденная. — Отчитывала Мария соседок, оставляя за собой последнее слово, и уходила в квартиру с гордо задранной головой, такая же грязная и непробиваемая, как стенки загаженного ее «гостями» подъезда.

Покричали, пошумели женщины, повозмущались ма-лость, снимая психологический гнет от такого соседства бабьим бестолковым криком, да и притихли, видя, что Марию словом не пронять. Ну, не драться же с ней, на самом-то деле. А тут почти у каждой где-то в самых отдаленных уголках головного мозга мысль шевельнулась: «Не тронь дерьмо, оно и не воняет». А за ней уже и другая тут как тут: «А ну ее к чертям собачьим! А то, действительно, босоту свою подобьет — и квартиру обнесут, и самих побьют».

Наиболее сознательные или же нетерпеливые попытались воздействовать на Пьяных через жилично-коммунальную контору, точнее ее администрацию. Мол, повоздействуйте, призовите к порядку… правила общежития нарушает. Там внимательно выслушали и заявили: «Квартплату платит регулярно, задолженность по коммунальным услугам не имеет. (Мария действительно пока все коммунальные счета оплачивала, так как не успела еще растранжирить денежный эквивалент разницы между прежним большим жильем и меньшим новым) Следовательно, и претензий у нас к ней нет. Свои же внутренние проблемы решайте в суде или через участкового милиционера.

Побывал в квартире Марии и участковый уполномоченный. Целый капитан. Конечно, не в качестве очередного клиента, а в качестве должностного лица — проверял «сигнал», поступивший от жильцов дома. Посовестил, пригрозил поставить перед судом вопрос о лишении родительских прав, протокол за нарушение норм санитарии и правил общежития составил, чтобы отправить в административную комиссию. Да и пошел к себе в участковый пункт милиции. Правда, перед этим выписал повестку о явке к нему на следующий день, причем желательно в трезвом состоянии. А что еще мог участковый сделать? Да ничего. В квартире проживает на законных основаниях — на улицу вон не попросишь. Государство и Закон гарантируют неприкосновенность жилища любого гражданина России. А Пьяных ведь гражданка. Резиновой палкой, прозванной в народе «демократизатором», по хребтине не стеганешь — ведь не на улице массовые беспорядки устраивает, всего лишь в собственной квартире. Резиновая палка, конечно, аргумент для многих самый доходчивый и веский, но не в данном случае. Вот и приходится вновь словами увещевать да напоминать о возможных карательных мерах со стороны судебных органов, которые могут последовать. Пугать лишением родительских прав, которых она себя уже сама фактически лишила, почти полностью устранившись от воспитания дочери — явной для нее обузы.

«Да шел бы ты, мент поганый, оборотень в погонах, — прошипела вслед ушедшему участковому уполномоченному Мария, завершив эту фразу, не раз слышанную ею с экрана телевизора из уст популярных актеров а то и телеведущих, смачным плевком на пол. Книг Мария не читала со школьной поры, но телевизор временами посматривала. — Пугать вздумал… Да я уже не раз пуганая».

И действительно по прежнему месту жительства, где она имела большую жилплощадь, чем эта, но тот же самый образ жизни, ее не раз пугали и участковый уполномоченный, и инспектора по делам несовершеннолетних, и какие-то строгие старички из окружной административной комиссии, даже в суд пару раз доставляли. Только все без толку. Когда было нужно, умела Пьяных и поплакаться, сетуя на свою горькую судьбу, и покаяться, браня себя самыми рас-последними словами, и поклясться, обещая немедленно исправиться и быть рачительной хозяйкой, добропорядочной соседкой и любящей матерью. Пьяных не была актрисой, но роль свою играла вполне реалистично, по Станиславскому. Возможно, даже сама в тот миг верила в то, что говорила и обещала. Такое тоже бывает, причем довольно часто. Впрочем, как бы там не было, но ей в очередной раз делали «сто первое китайское предупреждение» и отпускали восвояси, спеша отделаться от нее, как от проказы. С глаз долой — из сердца вон. А потому она уже действительно никаких угроз не боялась. О том же, что она сама поганая, точнее поганка, и если не «оборотень», то явно выродок рода человеческого, даже на секунду не задумывалась. Впрочем, мало ли нас, грешных, кто в чужом глазу соринку видит, а в собственном и бревна не разглядит?.. То-то же!

Визит участкового и его слова воспринимала как досадное недоразумение, как нудное жужжание мухи, бесполезно бьющейся о стекло в поисках выхода, на что и внимание не стоит обращать. Идти в участковый пункт, как и в отдел милиции, она не собиралась, а потому повестку тут же порвала и бросила на пол, вполне довольная собой, своим поведением, окружающим бытом и самой жизнью. Если посетители шалмана появлялись вскоре после ее «разборок» с соседями или участковым, то пьяно хвасталась, как она «здорово» отбрила непрошеных воспитателей, если по какой-либо причине задерживались — принималась дремать. Во-первых, чтобы убить время, а во-вторых, следуя пословице, что в крепком теле и дух крепкий. А духу откуда взяться, если не от сна да от еды… С едой дело обстояло, мягко говоря, скудно: если бы не грязь и антисанитария, то и мухи бы сдохли с голодухи. Оно и понятно — работать Пьяных патологически не желала и сторонилась ее, как черт ладана. Зато со сном было все в порядке: при любой погоде, в любой обстановке, хоть полусидя в кресле, хоть лежа на голом полу, могла спать сладко, оглашая богатырским храпом не только собственное жилье до дребезжания стекол в окнах, но и весь дом. Возможно, именно в силу этих обстоятельств, при переезде Пьяных в новую квартиру вещей у нее было немного. Пара кроватей-односпалок (для самой Марии и для дочери). Пяток колченогих стульев и табуретов, кухонный стол да круглый столетний стол для гостиной, на котором можно было и поесть, и уроки дочери приготовить, если посетителей было не так много. Еще холодильник, телевизор с тумбочкой да старенький магнитофон — без музыки и жизнь ведь не жизнь. У глухой стены стоял трехстворчатый шифоньер с расхлябанными дверцами и треснувшим зеркалом. В коридоре, служившем, как и у большинства курян, прихожей, рядом с входной дверью, под оставшейся от прежних владельцев вешалкой с алюминиевыми крючками-кронштейнами, стояли, прижавшись к стене, два скатанных в рулоны ковра. Зато стена за кроватью хозяйки была пуста — у Марии все никак не доходили руки украсить ее ковром, бесполезно пылившимся в коридоре. Хотя бы что ли шерстяным — подарком родителей к ее уже давно позабытой свадьбе. Единственной стоящей вещью в ее жилище.

Вот такой была эта представительница лучшей половины человечества, Пьяных Мария Юрьевна, к которой во второй половине дня 20 февраля, накануне праздника «Защитника отечества», заглянул довольно редкий ее посетитель Хламов Александр, парень лет двадцати пяти, холостой, работающий охранником в каком-то ЧОПе. Хламов получил зарплату и уже от одного этого был в приподнятом настроении. А тут еще предвкушались приятные развлечения и приключения. Зная, что в гости с пустыми руками не ходят, по дороге к Пьяных он заскочил в ближайший магазин и прилично «затарился». И теперь, весело улыбаясь, вынимал из целлофановых пакетов и выкладывал на кухонном столе бутылки с водкой и пивом, пару буханок хлеба, банки консервов, несколько кусков колбасы и сыра, за-вернутых в пленку.

— Гуляем, Мария!

— Гуляем, — осклабилась Мария, даже не спросив, по какому поводу гуляют. Не принято такое. Не принято — и точка! Но тут же, сделав грозное лицо, прикрикнула на дочь, заскочившую на кухню и жадно разглядывавшую принесенную Александром закуску, настоящую вкуснятину, которой мать ее не часто баловала: — Чем шататься под ногами да пялиться на чужое, шла бы на улицу погулять. А то глаза лопнут, с догляду-то… правда, Шурик, — пошутила грубовато.

— Там холодно, — огрызнулась девочка глухо и проглотила слюнку.

А веселый Хламов Шурик, поняв, что девочка голодна, был снисходителен.

— Дай ей колбасы и сыра, — распорядился он по-хозяйски, обращаясь к Марии, — с нас не убудет. Купил столько, что на целый полк хватит. Вот, даже газировку прихватил, пару баклажек. Одну можем ребенку отдать, пусть забавляется. — И сам, не дожидаясь, когда это сделает Мария, протянул девочке полуторалитровую пластиковую емкость. — Бери, девочка, дядя добрый и не жадный.

Девочка взяла, однако тут же робко взглянула на мать, ожидая реакции последней.

— Дают — бери, — подтвердила Мария, сноровисто делая для дочери бутерброды с колбасой и сыром.

— …А бьют — беги, — пошутил Хламов, окончив русскую поговорку, начатую Пьяных.

Девочка благодарно и в то же время конфузливо улыбнулась, мол, я понимаю вашу доброту и очень рада… и я сейчас удалюсь, чтобы вас не смущать и вам не мешать… я же понимаю, что мне тут не место.

— На, — подала Мария дочери бутерброды. — И иди в свою комнату, раз на улицу не идешь, мать не слушаешься. Да сиди тихо, словно мышка. А то получишь у меня…

— Спасибо, дядя…

— …дядя Саша, — подсказала Мария.

— Спасибо, дядя Саша, — повторила девочка и удалилась в свой уголок. Возможно, и у нее на душе в этот момент было радостно, как было радостно и весело на душе Александра Хламова. Возможно… А, возможно, десятилетней девочке от этой подачки плакать хотелось, причем навзрыд, но она уже научилась подавлять в себе бурные эмоции. Все возможно.

— Что-то скучно сегодня у тебя, — опрокинув первую стопку и накалывая вилкой закуску, произнес Хламов. — Ни баб, ни музыки. А я получку получил, обмыть вот пришел… душа веселья жаждет.

— Не беспокойся, все организуем… все как в лучших домах Лондона и Парижа будет, — торопливо заверила Мария, входя в азарт охотника за человеческими душами — с одной стороны, и боясь лишиться денежного клиента, которого, при небольшом старании, можно развести еще не на одну-другую сотню рубликов с другой. — Дай-ка свой сотовый, сейчас позвоню — и появятся… девицы-чаровницы. А то, смотри, может, и я на что сгожусь…

— Может, и сгодишься, — окинув оценивающим оком полноватую фигуру Марии и оставшись, по-видимому, не очень-то удовлетворенным результатами осмотра, обронил Хламов нейтрально, — но не сегодня… попозже… как-нибудь на днях.

— Не сегодня, так не сегодня, — ничуть не расстроилась Мария отказом и, соответственно, пренебрежением ею, как женщиной, так как секс для нее был не главным делом. Главным делом для Пьяных было гульнуть, и желательно, за чужой счет. Взяв у Александра телефон, спросила:

— Тебе блондинку, брюнетку или рыжую?

— Давай пока брюнетку, они, по слухам, очень жаркие в любовных утехах, а там посмотрим, — раздухарился слегка захмелевший Шурик Хламов, пропустив без закуски уже вторую или третью стопку, — может, и двух, вместе с брюнеткой, мало станет.

— Сейчас сделаем, — подмигнула кокетливо и многообещающе Мария, — сейчас сделаем… небольшой лишь срок — будет тебе белка, будет и свисток, — пошутила с хохотком и стала быстро-быстро набирать какой-то номер.

Вскоре из квартиры Пьяных стала доноситься громкая музыка. Шалман заработал…

Новелла вторая

Дворник Похмелкин Федор Иванович, мужчина лет сорока, женатый и имевших уже двух сыновей-оболтусов пятнадцати и тринадцати лет, медленно плелся по утоптанному десятками тысяч ног снежному насту к очередной площадке с бытовыми отходами, а попросту, свалке, чтобы навести на ней хоть какой-то порядок — начальство гневливо требовало. Было безветренно, но морозно. Зима в этот год, на удивление была и снежной, и холодной, от чего жители средней полосы России, по крайней мере, Курской области, уже отвыкли. Мороз так и норовил, как вор-карманник, проскользнуть под старенькую куртку, когда-то, давным-давно, радовавшую ее молодого обладателя специфическим запахом и матовым блеском кожи. Но годы не пощадили ни самого обладателя, ни куртки: оба поблекли и съежились.

Утро только-только начиналось. Еще было довольно сумрачно, даже уличные фонари едва рассеивали предрассветный мрак. Редкие обитатели многоэтажек, вынырнув из нутра теплых подъездов, сгорбившись и поеживаясь от нахлынувшей разом прохлады, не озираясь по сторонам, тупо глядя под ноги, торопились к остановке общественного транспорта в надежде без проволочек занырнуть в относительно теплое и безветренное чрево автобусов, троллейбусов или трамваев. И далее, подремывая, катить до родных предприятий, фирм и фирмушек.

Дворник Похмелкин хандрил. Работать не хотелось, зато хотелось опохмелиться. Ой, как хотелось! Вчерашним вечером он, замутившись с соседскими мужиками, изрядно принял «на грудь», борясь с «зеленым змием». И в этой неравной борьбе в очередной раз был побежден, да так, что домой в однокомнатную коммунальную квартиру приполз едва ли не на карачках. Полнотелая и крикливая до звона в ушах, как большинство обитателей коммуналки, супруга Фрося, давно бросившая следить за своей внешностью, но имевшая не только тяжелый характер, но и тяжелую руку, привычно для порядка закатила скандал. Потом, обложив без всякого стеснения матом и отвесив пару тумаков, прослезившись, занялась делами. Кто-то же должен был хоть как-то кормить и одевать семью, платить за комнатушку, свет, воду и газ. А еще умудряться покупать хоть какие-то обновки сыновьям. И это все на жалкие, крошечные зарплаты его и ее собственную, такие мизерные, что и под микроскопом не разглядишь…

Но то было вчера. Теперь же все мысли дворника По-хмелкина упорно крутились вокруг одного: как опохме-литься. Но в карманах кроме дыр ничего не было. Даже мороз, сколько не пытался забраться под куртку и еще далее, под нательную одежду, и тот, кроме дряблой кожи и худых ребер, ничего там отыскать не мог.

«Может, что продать?..» — Федор Иванович в очередной раз тяжко вздохнул от горьких мыслей, терзавших и без того раскалывающийся череп. — Слава Богу, за время рыночной экономики барыг развелось, как дерьма в общественном туалете — что угодно купят и перекупят». — «А что продать? — тут же с издевкой задавал ему встречный вопрос внутренний голос. — Разве что лопату?.. Ведь у тебя, как у голыша, кости да душа и ни ломаного гроша», — ерничал, ехидничал незримый собеседник и стучал невидимыми молоточками по черепной коробке дворника, выбивая то ли «SOS», то ли похоронный марш Шопена. — «Да кому она нужна, лопата-то… старая да щербатая, как мои зубы», — пытался пресечь ехидство внутреннего голоса Федор Иванович и еще ниже пригибался к земле, возможно, под тяжестью вскинутой на плечо дворницкой лопаты. — «Да такому же забулдыге, как ты, — издевался, надсмехался, входя в раж, внутренний голос. — Надо думать, на белом свете не только ты дурень, но и других хватает». А чтобы его слова были весомей да лучше запоминались он вновь тут-тук не-видимым молоточком по темечку, тут-тук, тук-тук…

Было темно, холодно, работать не хотелось, голова раскалывалась то ли от грустных мыслей, то ли от потребности в опохмелке, и ноги так и норовили повернуть назад, в приятный полумрак теплой дворницкой. И тогда дворник говорил себе киношное: «Надо, Федя, надо!» — да встряхивал, как старый мерин головой, пытаясь отогнать грустные мысли и колтыхал дальше. — «Эх, вот бы мне скатерть-самобранку… да с водкой и закуской… или же, на худой конец, ковер-самолет, чтобы улететь на нем на край света от тоски и от проблем, — подумал Федор Иванович и остановился, упершись в металлический бак для сбора мусора и бытовых отходов. — Тпру, сивка, приехали! — уныло по-здравил он себя с прибытием на очередной объект городского коммунального хозяйства и собственной трудовой деятельности. — Что ж, перекурим, да и приступим, не торопясь… — сбросив с плеча лопату, полез он в карманы за сигаретами и спичками. И тут его мутный взгляд, случайно скользнув по куче мусора, уперся в распростертую на снегу часть свернутого в рулон ковра. — Гля, вот и ковер-самолет!» — мелькнуло в мозгу, да так, что и боль отступила. — «А не мерещится ли тебе часом? — тут же встрепенулся задремавший малость внутренний голос. — Не допился ли ты, свет, Федор Иванович, до мультяшек в голове, что ковры тебе уже мерещиться начинают?» — «Отстань, — оборвал его Федор резко, — давай лучше проверим. Вот зажму-рюсь, а потом открою глаза — и если ковер не пропадет, не исчезнет, то не мерещится, а все, как ни есть, наяву. — Сказано — сделано. Открыв глаза, муниципальный дворник убедился, что он еще не «дошел до ручки», что зрение его не подводит и что действительно буквально в трех шагах от него лежит ковер. — Фу! — на радостях от осознания своей нормальности выдохнул он, — с-с-счас посмотрим, какой дурак выбросил такую вещь! Пусть и не ковер-самолет, а все же… Да еще и свернул, чтобы лучше нести было. Наверное, муж от жены нес, чтобы продать, да опохмелиться… — мелькнула все объясняющая мысль: имел Похмелкин такой грешок, таскал тайком от жены из дому по малости. — Или кто-то у кого-то спер… Да вот что-то, видать, помешало дело до конца довести… Пришлось бросить… — лихорадочно продолжал искать он объяснение столь необычному явлению. — Еще, возможно, и нутро ба-рахлом разным начинил — вон как его распирает, словно бабу перед родами…» — Оценил, прищурившись, дворник добротность упаковки. Затем кхекнул тихонько для бодрости духа, привычно потер ладонь о ладонь, словно перед большой и трудной работой — обязательная часть ритуала, как и «большой перекур» — и шагнул к ковру, намериваясь поближе рассмотреть его колер и материал, а также внутреннее содержание — «начинку». — «Смотри, не обожгись, — предостерег дворника в последний момент внутренний голос, — ковры просто так не выбрасывают… Не чисто тут». — «Да ладно тебе, зануда, — мысленно отмахнулся от внутреннего голоса и его предостережений Федор Иванович, — всего-то делов, что посмотрим. Не дрейфь! — И стал разворачивать ковер. — Однако что-то тяжеловат, — успел он подумать, прежде чем увидел, как из последнего витка коврового рулона показалось женское тело. — Вот тебе и ковер-самолет, и скатерть-самобранка! Теперь уж не на край света, в тридесятое царство-государство, а в милицию лететь придется… К ангелам-хранителям с милицейскими погонами на плечах». — «А, может, коврик позаимствовать… — как бы шепнул внутренний голос, резко, на сто восемьдесят градусов, сменив направление морального вектора, да так, что Похмелкин воровато оглянулся по сторонам в миг просветлевшими глазами. — Бабе мертвой коврик теперь ни к чему — трупы мороза, как танки грязи, не боятся. А тебе бы и сгодился… на опохмелку. Смотри, два на три, не менее будет… Пол-литра, а то и литр дадут… если поторгуешься. Не меньше! Для милиции-то ведь разницы никакой нет: с ковром или без ковра труп… Труп — он и есть труп… А тебе — награда за труды. Так что спрячь коврик-то недалече, да и звони в ментуру… поднимай тревогу. Нечего им, дармоедам, в тепле греться, пусть на свежем воздухе поработают, по чем фунт лиха почувствуют». — «Ну, уж нет! — дал отпор искусителю дворник Похмелкин, проявив, если не сознательность, то уж, точно, осторожность. — Если менты все узнают, то и без ковра-самолета за укрывательство важной улики со второй космической скоростью туда зашлют, где и Макар телят не пасет… туда, где небо в клеточку, а роба, не чета моей оранжевой, в полосочку». — И, чертыхаясь, так как находка явно безвозвратно ускользала из рук, а неприятности прорисовывались все отчетливее и отчетливее, засеменил в сторону бывшего женского, а теперь семейного общежития по улице Дружбы, где на вахте имелся телефон. Отступившая было куда-то головная боль возвратилась и с удвоенной силой рвала черепную коробку на части под ехидное зудение внутреннего голоса: «Ну, что, Федя, съел медведя»?

Новелла третья

Старший оперуполномоченный уголовного розыска отдела милиции № 7 УВД по городу Курску, старший лейтенант милиции Демин Евгений, несмотря на то, что вчерашним днем домой со службы, к очередному неудовольствию жены, пришел поздно, уже не спал. И хотя до начала того момента, когда предстояло «стартовать» на работу, было не менее двух часов, он не позволил себе валяться в койке, пружинисто выбросив молодое сильное тело из приятной теплоты постели. И не потому, что страдал бессонницей — в юности о такой болезни и слыхом не слыхивать, а потому, что собирался пораньше придти в отдел и «поработать» с делами оперативных учетов, где новые планы оперативно-розыскных мероприятий написать, где справки вывести. Он хоть и «не запускал» оперативных дел, но просмотреть их перед очередной проверкой стоило. А то, что вот-вот должна была прибыть проверяющая команда из городского УВД, причем неплановая, под большим секретом подчи-ненным сообщил начальник розыска. А тому — возможно, начальник криминальной милиции. А начальнику КМ — кто-то из городских УВДэшных структур. Впрочем, какая разница, кто кому и под каким секретом сообщил. Важно то, что сообщили, и то, что комиссия проверяющих обязательно будет.

— Ту куда в такую рань? — сонно и недовольно проворчала разбуженная его резким движением супруга. — Сам не спишь и другим не даешь. Торопишься, словно на пожар…

— Спи! — бросил коротко и сухо, как выстрелил из ПМ. — Рань не рань, а работать надо.

Супруга, что-то буркнув о ментах-межедомах, повернулась на другой бок и тихонько засопела. Уснула.

«Кто рано встает, тому Бог подает», — привычно пришла на ум мамина поговорка, запомнившаяся еще со времен золотого детства. За ней было последовало современное, довольно язвительное, если, вообще, не циничное, в духе времени, продолжение: «А кто поздно встает, тот долго живет». Но он решительно изгнал это продолжение из своего сознания. Быстро сделал зарядку, умылся. Пока на кухне закипал чайник — Демин любил пить чуть ли не кипяток, ибо чай — это не водка, которую лучше пить охлажденной, — принялся одеваться. Вот за эти занятием и застал его сигнал мобильного телефона, проиграв мелодию про оперов из сериала «Улицы разбитых фонарей».

Взглянув на дисплей, увидел номер «мобилы» начальника розыска майора милиции Дремова Алексея Ивановича. Понял, что за короткую оперскую ночь случилось что-то неординарное — начальник розыска в такую рань просто так не звонит. А если бы объявлялась очередная тревога, то звонили бы или из дежурной части, или кто-то из системы оповещения, в соответствии с установленной и утвержденной руководством инструкцией. Значит, случилось очеред-ное ЧП, причем на его земле. Будь по иному — поднимали бы в первую очередь другого опера.

«Кто рано встает, тому Бог подает», — вновь всплыла в подсознании сакраментальная фраза, но уже совсем не по-доброму, как говорилась мамой, а с иным, ироничным, даже злорадным подтекстом. Ибо Всевышний кроме очередной неприятности ничего в такую рань преподнести оперу не мог. Да тут и обижаться на него не стоит — специфика работы такая.

— Да! — нажав кнопку связи, лаконично и отрывисто бросил он невидимому, но уже присутствующему здесь в виде магнитных и электрических полей и волн, начальнику.

— Хорош дрыхнуть, — вместо приветствия чуть грубовато пробасил голос Дремова их динамика телефона. — Трупяшник у тебя… на площадке для отходов мусора у общежития по улице Дружбы. Так что трубы трубят, в поход зовут, оставь сон для пенсии, ноги в руки — и на место происшествия. Аллюр три кре-ста!

— А я и не сплю, — вставил Демин в пику начальнику, так как чувствовалось, что Дремова самого только-только разбудили, что он еще не отошел от сна, а потому зол на весь мир.

— Тем лучше для тебя, торопись. Я тоже туда сейчас подойду…

— А что за труп? Может, и не криминальный? — скорее по оперской привычке уточнять информацию, чем с надеждой об отсутствии криминала, переспросил Демин.

— Самый что ни на есть криминальный, — пробасил телефон голосом Дремова. — В ковре… с голубой каемочкой, — уточнил с грубоватым юмором. — Впрочем, сам на месте во всем разберешься. Нечего лясы попусту точить. Действуй!

— А оперов с зоны «поднимать»?

— Не твоя печаль — дежурный, кого надо, всех «поднимет». Дуй на место происшествия.

Демин хотел еще спросить: чей труп, мужчины или женщины, но начальник розыска уже отключил связь, перезванивать и вновь отрывать время у начальства как-то не хотелось. «Сам на месте разберусь», — решил он.

Быстро одевшись и закрепив наплечную кобуру с пи-столетом; на бегу, без смака, обжигаясь, проглотил чашку чая. Все! Труба зовет! Надо на место происшествия спешить — время дорого, тут и оперативные дела подождут, никуда не денутся из сейфа. А проверяющим, в любом случае, всегда не угодишь. Так что одним замечанием больше, одним меньше — без разницы.

Прежде, чем стать сначала просто оперуполномочен-ным, а через полгода и старшим оперуполномоченным уголовного розыска, Демин несколько лет «оттянул лямку» участкового уполномоченного все того же седьмого отдела милиции, куда пришел после окончания юридического факультета КГТУ. Впрочем, понятие «оттянул лямку», тут не вполне корректное: Демин полюбил работу участкового милиционера. А ко всем сопутствующим основной работе помехам относился по-философски: и не такое было, но прошло, и это пройдет. Возможно, именно поэтому, работалось легко, без напряга, что замечали не только его бли-жайшие собратья-участковые, но и руководители служб.

«А не желаешь ли к нам, в опера? — проверив ведение документации на участковом пункте милиции, спросил майор Дремов, начальник уголовного розыска и ответ-ственный от руководства на текущие сутки. — Смотрю, все у тебя в порядке… и с бумагами… и с исполнительской дисциплиной. Все разрешено в сроки, без волокиты, причем качественно, как мне кажется. Да и глаз, вижу, — взглянул в упор начальник угро быстро и оценивающе своими черными, цигановатыми глазами, — имеешь веселый, с «бесенятами» и с язвинкой, явно наш, оперский, по всем статьям подходящий».

Пока он, старший участковый уполномоченный Демин Евгений Станиславович, прикидывал, как лучше ответить проверяющему: пожав плечами, «глубокомысленно» промолчать, не сказав ни «да», ни «нет», мол, смотрите сами — вы руководство, потому вам виднее; отделаться ли шутливой фразой, что каждому овощу — свое время и место; или же дать предварительное, впрочем, ни к чему не обязывающее согласие, — Дремов продолжал агитацию.

«Работа участкового, ясное дело, нужная и важная. Сам когда-то был и постовым и участковым, — басовито и с напором говорил Дремов. — Но романтика от них ушла почти полностью. Осталась одна повседневщина, серая и бесконечная. А вот в розыске романтика еще осталась. Правда, не такая, какая была раньше, лет так двадцать-тридцать назад, но все же… А знаешь ли ты, как о нашей работе, работе сыскарей, еще Петр Первый сказал»? — «Как-то не доводилось», — честно признался тогда Демин, успев вставить в напористый монолог «начальства» короткую фразу. — «Тогда послушай, — назидательно продолжил Дремов, — Петр Первый сказал: «Сыск есть ремесло окаянное, и для занятия сим тяжким и скорбным делом потребны люди здоровьем крепкие, духом твердые, нравом лихие, но зла не творя-щие». Чувствуешь, — повторил с прежним нажимом, — «нравом лихие, но зла не творящие». Словом, как ты, — для прочей убедительности довольно болезненно ткнул Дремов своим указательным пальцем ему, старшему участковому, в грудь. — Так что, не только думай, но и соображай. Ведь голова тебе дана не только для того, чтобы фуражку милицейскую на ней носить, но и соображать».

Потом были уже более конкретные разговоры, которые и предрешили его дальнейшую судьбу. Коллеги участковые, узнав, что он переходит на службу в уголовный розыск, советовали подумать. «Не спеши, — говорили они со знанием дела. — Там по-прежнему, как во времена то ли развитого социализма, то ли социалистического застоя, день не нормирован: от темна и до темна пашут… к тому же без выходных. А у нас, слава Богу, и рабочий день стал нормированным, и два выходных — совсем не шутка. Да и от глаз начальства разного вдали находимся, сами себе да совести собственной подконтрольны только, что совсем не маловажно во все времена. Некому каждый шаг да каждый вздох контролировать. А что романтики мало, то пусть бы ее и совсем не было — проще жить без романтики. Главное, чтобы работы было меньше, а деньги вовремя за службу платили, да, желательно, побольше, побольше».

Аргументы коллег были железобетонные. Он и сам обо всем этом не хуже их знал, ежедневно общаясь с операми, вечно куда-то спешащими, вечно неуспевающими, вечно нервными и взмыленными. Участковые уполномоченные со времен перестройки, когда от них ушли в небытие и борьба с тунеядством, и борьба с рецидивом, и профилактика правонарушений и преступлений, и борьба с алкоголизмом, жили повольготнее. Впрочем, и тут своих заморочек хватало. Но, все-таки, их было не столько, сколько у оперов, несших на себе основной груз по борьбе с тяжкими и особо тяжкими видами преступлений.

И хотя русская пословица гласит, что «рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше», Демин пошел искать остатки романтики там, где было труднее. И теперь делал это ежедневно с раннего утра и до позднего вечера к явному неудовольствию супруги, привыкшей за время его деятельности в качестве участкового к совместному провождению выходных, к походам в кино и театр или просто в гости к родственникам. Теперь о таком можно было лишь помечтать да повспоминать. Возможно, из-за этого участились размолвки с супругой. Порой к концу рабочего дня, а он, рабочий день, как правило, оканчивался почти всегда к 22–23 часам, уставал «до чертиков», но оперского форса и «лихого нрава» не терял. Держал марку и традицию настоящего опера, заложенную его коллегами еще в далеких шестидесятых годах двадцатого века, когда был образован Промышленный РОВД и подразделение уголовного розыска при нем, приемниками которых в середине девяностых стал ОМ-7 и его ОУР. Но в те времена все службы так работали, таков был стиль руководства и общей организации труда. Партия говорила: «Надо!» — «Есть!» — отвечал народ, взяв под козырек. И хоть те времена давно уже канули в Лету, и мало осталось в живых ветеранов сыска тех лет, но традиция работать «от темна и до темна» в уголовном розыске осталась жива и переживет, по-видимому, еще не одно поколение оперов.

Когда старший оперуполномоченный прибыл на место происшествия, то там уже находилась отделовская опергруппа: его коллега и сосед по кабинету капитан милиции Морозов Александр, участковый уполномоченный Ветров Кирилл, эксперт-криминалист Носов Виктор да следователь Воробьева Ирина, которая в данном случае выступала скорее как охранник места происшествия, а не как специалист по профилю. Ведь расследование убийств — это ком-петенция прокурорских следаков, а не милицейских, по-этому к осмотру места преступления или, точнее, места происшествия, что более верно с процессуальной точки зрения, и, соответственно, к составлению протокола она не приступала. Прибыла же сюда вместе со всеми, как того требовала инструкция о выезде на место происшествия следственно-оперативной группы. А то, что написано на Руси пером, того не вырубить и топором — известная аксиома. Положено — и прибыли все, кому положено. Стояли, молчаливо переминались с ноги на ногу, поеживались от утреннего морозца. Хмурились. Эксперт-криминалист сигаретой попыхивал — хоть для здоровья и вредно, да вроде делом каким-никаким занят. Криминалисту что, он, как и следователь Воробьева, хоть и на стульях, но немного вздремнули в своих служебных кабинетах, а вот оперу Морозову и участковому Ветрову, всю ночь выезжавшим для разбора семейных склок и скандалов, и на минуту не удалось смежить век. И теперь они оба были хмуры, раздражительны и молчаливы.

И без вопросов было понятно, что все ждут прибытия прокурорского следователя, который в отличие от милицейского, дежурившего при отделе всю ночь, спокойненько отдыхал у себя дома, в уютной и теплой постельке. А еще ждут судебно-медицинского эксперта да кинолога с собакой, каждый из которых находился в своих апартаментах. Поэтому Демин, поздоровавшись со всеми за руку, спросил: давно ли они тут, кто обнаружил труп и установлена ли личность убитого.

— Убитой, — тут же поправил криминалист, проигнорировав первую часть вопроса. — Убитой, — подчеркнул он, как человек, привыкший к точным определениям и четким профессиональным действиям.

Морозов, хоть и хмурился, отчетливо понимая, что дежурство его в этот день затянется, пожалуй, до обеда, а то и до самого вечера, был более общительным с коллегой.

— Да минут так с десяток будет. Ждем прокурорского… Из очевидцев — только дворник Похмелкин, который и обнаружил труп. Кто такая, — речь пошла о погибшей, — неизвестно. Подойди, посмотри, может и опознаешь, — указал рукой в сторону свернутого пополам ковра, чтобы вид мертвого женского тела не привлекал внимания зевак до прибытия прокурорского работника и других специалистов.

— Да ничего не трогай, — предостерег криминалист.

— А что дворник говорит? — прежде чем идти к прикрытому полой ковра трупу, спросил Демин.

— Говорит, что у него башка болит…

— Я — серьезно, — не принял шутки товарища Демин.

— А если серьезно, то говорит, что пришел, увидел и… дежурному по «02» сообщил. И все. Почти как Юлий Цезарь: «Пришел, увидел, победил»!

— Только не «победил», а наследил, — коротко хохотнул криминалист.

— Вот именно, — поддержал его участковый при упорном молчании следователя Воробьевой, не желавшей заниматься пустословием, трепом, — он наследил, а нам дерьмо разгребать!

— Понятно, — буркнул Демин неопределенно, так как в действительности, по большому счету, понятного, кроме разве грубого милицейского юмора, ничего не было — сплошные вопросительные знаки, и направился к трупу.

Убитой на вид было лет тридцать — тридцать пять. Коротко стриженные, под мальчишку, темные, почти черные волосы, продолговатое, остроносое лицо, чем-то напоминающее личико крутой кинозвезды Ирины Апексимовой. Чуть оттопыренные уши. Но лицо мертвого человека — это вам не лицо живого, оно всегда старит своего обладателя. А еще делается очень неузнаваемым. А тут и без медицинских познаний было вполне понятно, что данному лицу еще при жизни его обладательницы изрядно перепало. Оно распухло и покрылось гематомами. Впрочем, как и шея, и часть груди, видневшаяся через разорванную блузку. Кроме разорванной светлой блузки, короткой до неприличия темно-синей юбки да нижнего белья, другой одежды на трупе не было.

«Брюнетка, — еще раз внимательно оглядев фигуру, волосы и лицо погибшей, мысленно отметил Демин, условно «окрестив» ее этим словом. — И, кажется, где-то я уже тебя видел, брюнетка. Что-то знакомое в твоем облике, только вспомнить пока не могу. Но ничего, я подумаю…»

Упаковка трупа — ковер был обычный, фабричный, шерстяной, примерно два на три метра, с ярким орнаментом геометрических фигур. Не новый, но и не старый. Таких ковров, пожалуй, в каждой семье не менее одного-двух имеется. «Пустой номер, — осматривая ковер, мысленно отметил Демин, — владелец забыл на нем свой автограф оставить да адрес указать. А это что? — перевел он внимание на тускло блеснувший предмет, лежавший рядом с правой рукой трупа. И наклонился ниже, чтобы получше рассмотреть. — Кажется, отломившаяся часть алюминиевого крючка от вешалки. А вот это уже интересно… хороший вещдок… если он здесь не случайно оказался. И если не случайно, то остается только остальную часть вместе с вешалкой найти — и убивцы у нас в руках. Только как ее найти?.. Даже в этом микрорайоне одних домов около трех десятков будет, а квартир…»

— Ну, что, полюбовался красой ненаглядной? — встретил с сарказмом Морозов Демина, когда тот после осмотра трупа возвратился к коллегам.

— Полюбовался. И, знаешь, кажется, где-то ее уже ви-дел… Только вот не могу вспомнить… — не обратил внимания на сарказм коллеги Демин, так как и сам при случае мог отпустить шутку и погрубее этой. Оперская привычка за напускной грубостью скрывать эмоции и очень ранимые сердца.

— Да все они, «ночные бабочки», на одно лицо, — про-должил Морозов. — Я, конечно, по ним не спец, как наш коллега Каменев Шурик, который на этом деле уже собаку съел, но тоже ведь не слепой. — Говоря о спеце по «ночным бабочкам» Каменеве, Морозов имел в виду старшего лейтенанта милиции Каменева Александра, отвечавшего в отделении уголовного розыска за работу по борьбе с проституцией. — Возможно, где-то на улице или в каком-либо притоне и видел…

— Это точно, — поддержали его эксперт-криминалист и следователь, имея в виду, что все «ночные бабочки» не только манерами, но и внешностью, стилем одежды, очень похожи друг на друга, словно клонированные, как английская овечка Долли.

— Думаете, «простая утка»? — смягчил в присутствии женщины-следователя название профессиональной дея-тельности покойной брюнетки Демин.

— А тут и к бабкам не ходи, — вновь первым отозвался Морозов, — ясно, что «простая утка», а не «гусь лапчатый». Из какого-нибудь ближайшего притона, — уверенно, с убежденностью в своей правоте, констатировал он. И тут же перешел к более важному на данный момент вопросу: — Ты лучше думай, что делать станем, пока остальные прибудут. Как никак, а земля-то твоя. Тебе это дерьмо разгребать, пока не раскроешь, значит, и командовать тут тебе, пока других командиров нет. Нечего всем столбами стоять…

— А что тут думать, — пожал плечами Демин, соглашаясь с коллегой и без лишних слов беря на себя обязанности старшего группы. — Ты с криминалистом и следователем Воробьевой охраняйте место происшествия да ждите прокуроского следователя, судмедэксперта, кинолога и руководство, которое вот-вот должно нагрянуть. Заодно и доложите руководству — что да как… Руководство это любит. Только имейте в виду, что понаедет его, руководства этого самого, без счета, кому надо и кому не надо — лишь бы «за-светиться» на месте происшествия… так что только успевайте козырять да честь отдавать. А я с участковым займусь пока обходом квартир ближайших домов, может, что-нибудь выудим.

— Честь отдавать — это, как я думаю, все-таки по женской части, — стрельнув глазами в сторону Воробьевой, скаламбурил Морозов. — Им это привычней… Я лучше также займусь отработкой домов для пользы дела.

— Разговорчики в строю! — прикрикнула на опера следователь Воробьева, понявшая, в чей огород оперский «камешек» брошен. Впрочем, прикрикнула без обиды. Милицейские дамы и сами могли не хуже оперов «солененьким словцом» при случае побаловаться — издержки профессии. И Воробьева тут исключением не была. Так что прикрикнула более для проформы, да и ее молчание уже неприлично для женщины затянулось.

— Так это он сам боится, что начальство чести его ли-шит, за то, что допустил на вверенной ему зоне такое безобразие, — поддержал Воробьеву эксперт-криминалист, — поэтому и хочет удрать от него подальше… с честью. Но как всякий мало-мало уважающий себя опер находит отмазки, ибо не могут без этого, лапшеметатели…

— Ладно вам собачиться, — пресек трепотню коллег Демин. — Труп хоть и стынет, но к отмщению взывает, как кровь невинно убиенного библейского Авеля. Так что прекратим пустую болтовню и приступим к поиску Каина… или Каинов.

«Ближайших домов», зевы подъезды и оконные глазницы которых выходили в сторону мусорной свалки, было два. Это семейное общежитие по Дружбе, 13 и трехподъездный, четырехэтажный дом под номером 13-А. Третьим был дом номер 32 по улице Обоянской, который торцом выходил к месту происшествия и тоже требовал к себе пристального внимания.

«Сплошная чертова дюжина, — непроизвольно отметил про себя Демин, производя рекогносцировку местности, — сплошные неизвестные», — добавил мысленно к этому, а вслух, обращаясь к участковому, сказал:

— Начнем, пожалуй. Тебе — дом 13-А, Морозову, как проявившему инициативу, которая в нашей конторе всегда наказуема, — просто 13, общежитие; ну, а мне — дом 32 по Обоянской. Там, как мне помнится, и притончик один имелся. Вот и проверю заодно.

— Начнем, так начнем, — вяло согласился участковый Ветров. Он, как и опер Морозов, понимал, что в этот раз смениться им с суточного дежурства придется нескоро, поэтому без особого энтузиазма направился в сторону «своего» дома.

Начало проведению оперативно-розыскных мероприятий, называемых у профессионалом личным сыском, было положено. И хотя внутриведомственные инструкции по работе следственно-оперативных групп гласили, что всей работой на месте происшествия руководит и направляет следователь, но и без них каждый опер знал, чем он должен заниматься и что делать, чтобы не дать остыть еще «горячему следу». Знал эту непреложную истину и Демин, начавший проведении ОРМ (оперативно-розыскных мероприятий) или «гон следа», как говорили наши далекие предки в древности, до прибытия следователя прокуратуры.

Новелла четвертая

Как ни странно, но именно старшему оперуполномоченному Демину и повезло с установлением личности убитой брюнетки. Впрочем, может, и не странно, а закономерно, ведь говорится же, что «кто ищет, тот всегда найдет». А тут в пользу Демина «играло» сразу несколько факторов: он раньше был тут участковым уполномоченным и знал население, он уже имел опыт оперской работы, он находился на «своей земле» и он, как никто другой, был заинтересован в скорейшем раскрытии этого преступления. Вот и вел его милицейский ангел-хранитель туда, куда было надо.

Когда Демин, переговорив с жильцами трех коммунальных квартир ни слухом, ни духом не ведавшим о необычном сюрпризе в шерстяном ковре на санплощадке рядом с их домом, то зашел и в четвертую. В четвертой квартире как раз и был тот самый «притончик», о котором упоминал старший оперуполномоченный в беседе с товарищами. Когда он, требовательно постучавшись, разбудив хозяйку, вошел в комнату, то сама обстановка квартиры и ее хозяйка неожиданно подсказали, что именно тут, и нигде больше, он видел «брюнетку» ранее и живой.

— Чем обязана? — даже не пытаясь скрыть недовольства, встретила его Курочкина Альбина, женщина лет двадцати пяти, искусственно обландинившаяся при помощи перекиси водорода и прочей химии, с заспанным, помятым лицом. — Чем обязана, — повторила она, неспешно заправляя халат на груди, конечно узнав в раннем госте своего бывшего участкового, а теперь опера, — что ни свет, ни заря ты, опер врываешься к квартиру к порядочным гражданам, забыв, что квартира гражданина России неприкосно-венна?

— Ты еще, уважаемая, скажи, что на твои деньги, собираемые в качестве налогов, содержишь меня и всю милицию российскую, — умышленно поддел Курочкину Демин, вызывая на большие негативные эмоции, во время которых любой человек не так себя контролирует и в запале чувств своим поведением или же словами может дать нужную информацию. При этом старший оперуполномоченный наметанным взглядом обвел скромное жилище Курочкиной, но какого-либо беспорядка, указывающего на то, что в данной комнате была драка и убийство, не обнаружил. Даже един-ственный ковер, и тот был на месте. А вот каких-либо вешалок в комнате не было, а те, что были в общем коридоре и принадлежали всем жильцам, Демин осмотрел еще сразу по прибытию «на адрес», но ничего похожего на общность с увиденным им у трупа фрагментом не обнаружил.

— А то… — начала было Курочкина возмущенно, на новой волне «праведного» гнева, но опер ее оборвал:

— А то, уважаемая, что ты отродясь никаких налогов не платила, так как работать не любишь, зато выпить-погулять — за милую душу! Вчера, небось, опять гуляла?.. — забросил опер пробный камешек, надеясь выудить побольше информации, хотя из опроса соседей Курочкиной уже знал, что вчерашний день в комнате Альбины было на удивление тихо.

— Ну и что, — ерепенилась Альбина, наполняясь праведным гневом, — не за твои пью, гуляю. За свои! Честно заработанные!

— Да за какие такие свои, Альбина? — усмехнулся вновь опер откровенно язвительно. — Не смеши мои милицейские сапоги! А то у них от хохота подошвы отлетят. Ты только на свои ручонки шаловливые посмотри! — При последних словах он сноровисто схватил правую руку Альбины, — такие ручки… — посмотрел внимательно на обратную сторону ладони, на костяшки пальцев, потом на лицо Курочкиной, — за всю твою недолгую жизнь ничего тяжелее тюбика губной помады… да мужского прибора, которым не бреются, а детей делают, не поднимали, не держали.

— А что это ты, мент, меня, как цыган лошадь, рассматриваешь? — задала Альбина уже довольно спокойным тоном, хотя и с прежней наглецой уличной девицы, вопрос, наконец, сообразив, что не ради праздного любопытства старший опер разглядывает ее комнатушку да и ее саму столь пристально. — Часом, не жениться на мне вздумал? — пошутила вульгарно. — Так знай, что я с ментом на одном поле ср… не сяду, не то что замуж за него идти. Не люблю вашего брата.

Произведя визуальный осмотр помещения и самой хозяйки, не зря же он так внимательно ручку и личико Альбины разглядывал, пытаясь найти свежие ссадины и кровоподтеки, сопоставив информацию, полученную от соседей с поведением Курочкиной, опер убедился, что Курочкина, возможно, непосредственного отношения к смерти «брюнетки» не имеет. Следовательно, стоило менять тактику игры.

— У нас нелюбовь, Альбина, взаимная, — пресек Демин разглагольствования Курочкиной, — но только не о ней речь. Ты лучше мне ответь, как зовут твою короткостриженную подружку-брюнетку? Ну, эту самую, похожую на актрису… Помнится, как-то я ее у тебя видел… Еще говорили, что у вас с нею… это самое… взаимное влечение с розоватым оттенком.

— Лесбиянство что ли? — переспросила, уточняя Альбина и не дожидаясь ответа опера, ухмыльнувшись, добавила: — Врут. Никакие мы не лесбиянки с Леночкой, просто подруги. Просто подруги — повторила она с нажимом, словно желая убедить в этом не столько опера, как себя. — А тебе-то что до нее? Неужели запал, что в такую рань прискакал?.. Так знай, она ментов, как и я, на дух не переносит! Пустые хлопоты…

— Ты ее вчера видела? — не обращая внимания на зубоскальство Альбины, продолжил напирать опер, в котором проснулся азарт охотника, взявшего след.

— Видела, во второй половине дня… Но потом она куда-то ушла и больше не возвращалась. А что случилось? Зачем она тебе? Неужели что-то натворила?

— Возможно, и натворила — «подпуская» оперского тумана, неопределенно отозвался Демин. — Пока же, Альбина, тебе придется потеплее одеться да пройтись со мной недалече.

— Это еще зачем?

— Надо, Альбина, надо. Сама знаешь, милиция людей, даже таких как ты, напрасно не тревожит. Следовательно, нужда имеется, необходимость. Так что одевайся и пойдем! Время препираться да вести «светскую» болтовню прошло. Дело ждет. К тому же хоть когда-то, но должна же ты проявить свой гражданский долг и оказать помощь органам…

Курочкина поняла, что упираться не следует: не для простой болтовни в такую рань пришел к ней опер. Не пойдет добровольно, этот опер церемониться не станет, силой заставит делать то, что считает нужным. Поэтому, попросив опера отвернуться, быстро оделась и проследовала за Деминым.

Когда старший оперуполномоченный Демин и сопро-вождаемая им Альбина, завернули за угол дома, то он увидел, что обстановка на санплощадке изменилась коренным образом: от понаехавших сотрудников милиции и прокурорских работников, а также их автомобилей негде было яблоку упасть. Судмедэксперт и следователь прокуратуры что-то колдовали, склонившись, над трупом, криминалист то и дело щелкал затвором фотоаппарата, ослепляя окружающих яркими вспышками. Рядом с ними, переминаясь с ноги на ногу, мешковато стояли две женщины — понятые. У большинства ответственных товарищей, съехавшихся со всех концов города на место происшествия, не лица, а маски озабоченности и глубоких аналитических раздумий. Начальник отдела милиции майор Москалев Алексей Владимирович, начальник уголовного розыска Дремов, начальник криминальной милиции майор Куцевалов также были тут и что-то довольно эмоционально, судя по их жестикуляции, говорили собравшимся вокруг них стайкой отделовским операм и участковым, поднятым дежурным по тревоге. По-видимому, проводили краткий инструктаж личному составу, нацеливая его на поквартирный обход ближайших домов и территории. А попутно, уточняли адреса «контингента»: ранее судимых, притоносодержателей, пьяниц, наркоманов, семейных дебоширов и т. п. — которых следовало проверить в первую очередь. Вместе с тем немало было и всевозможных «ответственных лиц», согласно инструкциям, прибывшим на место происшествия и своим присутствием создававших ненужную суету и нервотрепку. Практической пользы от их присутствия было мало, а мнимой важности — хоть отбавляй: ходили с места на место со своими свитами, создавая иллюзорность бурной деятельности. На самом же деле довольно часто отрывали от работы тех, кто действительно что-то делал конкретное, пусть и не такое внешне эффектное, как их групповое блуждание на месте происшествия, после которого, как после стада бизонов, все следы на месте происшествия уничтожаются безвозвратно. Впрочем, наблюдая происходящее, сведущему человеку было бы понятно: милицейская машина стала набирать обороты.

— Это еще что за столпотворение? Что за милицейские учения? — спросила Курочкина почему-то осипшим голосом. — Ты зачем меня сюда ведешь?

«Ты куда меня ведешь, дамочку пиковую, — вспомни-лись вдруг ни к селу, ни к городу старшему оперу слова незамысловатой песенки о деревенской простушке, навеянные вопросом напуганной Курочкиной, на которые так и подмывало ответить: «К трупу, к трупу я веду, дуру бестолковую»! Однако приходилось говорить иное.

— Массовка большая, да героинь нет, — все же не удержался и съязвил он. — Через минуту сама все узнаешь… Возможно, даже героиней станешь… живой. Мертвая там уже есть. — И направился вместе с мгновенно притихшей и утерявшей весь свой приблатненный апломб Альбиной к непосредственному руководству, чтобы доложить о первых результатах личного сыска.

Когда с разрешения следователя прокуратуры Петрухина, проводившего осмотр места происшествия, Курочкина подошла к трупу на ковре и, взглянув на тело, заплакала, даже без слов всем стало понятно, что она опознала погибшую.

И сразу же на месте происшествия изменилась картина. Хаотическое броуновское движение милицейских чинов вдруг упорядочилось и обрело единый центр — все окружили Курочкину, на какое-то время сделав ее, как и обещал Демин, главной героиней оперативно-розыскного действа. Посыпалось одновременно множество всевозможных вопросов, на которые и в нормальной обстановке не так-то просто было ответить, а не тут, над трупом. Поэтому Ку-рочкина лишь часто-часто открывала рот, мыча что-то нечленораздельное, да хлопала глазками.

Поняв, что в ближайшее время ничего нового, кроме установления личности убитой, уже не «светит», один за другим, как по осени журавли, собираясь в клин, потянулись к себе в кабинеты «ответственные лица», чтобы хоть это доложить по телефону начальнику УВД области — да и скорее домой со спокойствием людей, честно исполнивших свой долг. А то, что сотрудникам уголовного розыска еще предстояло найти убийц, так это не их забота, а забота тех, кто работал на «земле», не достигнув начальствующих вершин. Им и карты в руки. Или ручку с записной книжкой опера. Каждому, как говорится, свое. Кому-то начальственные распоряжения отдавать, а кому-то с трупами в пыльных коврах на вонючих помойках разбираться.

Новелла пятая

Первая и немаловажная часть оперской работы была сделана, причем сделана довольно быстро — установлена личность убитой. Не каждый раз так везет. Случается, что при неочевидных преступлениях, к каким с полным основанием можно было отнести и это, уходило до двух-трех дней, а то и целая неделя. На этот же раз повезло: то ли просто посчастливилось, то ли оперская интуиция Демина помогла. Оставалась самая малость — установить лиц, совершивших это убийство, и провести их задержание. Впрочем, с момента установления личности погибшей проявлялся, словно при фотопроцессе, не только облик самой жертвы преступления, образ ее жизни, поведение, но и круг ее знакомых и родственников, уже представлявших опера-тивный интерес для сотрудников уголовного розыска и следствия.

Однако после установление личности убитой огромная милицейская машина начала давать пробуксовку. Дворник Похмелкин добавить что-либо новое к уже им сказанному не мог, даже стакан водки, налитый ему оперативниками для опохмелки и снятия головной боли, оказался бессилен. Похмелкин с радостью мог хоть тысячный раз рассказывать, как с больной головой он шел от одной санплощадки к другой, как нудно спорил с собственным внутренним голосом, как обнаружил ковер — и не поверил своим глазам, даже то, как хотел «приватизировать» этот ковер со всей находившейся в нем начинкой, как потом обнаружил труп и как звонил в милицию. И только. Иной информации от него было уже не дождаться.

Курочкина, прерывая свой рассказ короткими всхлипываниями, от чего ее лицо делалось брезгливо-отталкивающим, уже несколько раз повторила, что убитую зовут Еленой Ивановной Разгуляевой. Что Елене 25 лет, что в определенных кругах она известна по прозвищу «Ленки Быка», что проживала она на поселке КЗТЗ на улице Заводской, что была разведена и не раз, что не имела детей и определенного места работы. А еще о ней было известно, что могла заниматься как традиционной, так и не традиционной любовью, но не за деньги, как делают это проститутки, а ради интереса и удовлетворения собственной плоти; что была не дура выпить и погулять, что могла при случае слямзить то, что было плохо положено владельцами слямзенного. Словом, это была копия самой Курочкиной, только не блондинистого, а брюнеточного окраса и покроя.

Не дал ожидаемого результата глобальный поквартирный обход, продолжавшийся чуть ли не до полудня, в котором было задействовано до 30 человек личного состава ОМ-7, не считая временно «прикомандированных» по такому случаю из городского УВД. Угрохали уйму времени, опросили сотни и сотни людей — и все полный пшик! Никаких результатов. Это раздражало и руководство отдела, и оперов, в том числе Демина, с которого в любом случае будет спрос за раскрытие этого особо тяжкого преступления.

— Ну, что, господа сыщики, Шерлоки Холмсы, Пуаро и Пинкертоны курского разлива, — собрав в очередной раз у себя в кабинете на короткую оперативку сотрудников уголовного розыска, полусерьезно, полуиронично спросил начальник отдела милиции Москалев Алексей Владимирович приглашенных, — чем порадуете? — И видя, что подчиненные, а также опера из городского УВД не «спешат» радовать, продолжил: — Вижу, «кавалерийская атака» захлебнулась, не удалось с наскоку выйти на негодяев… Только руки опускать нельзя… Да и никто нам не позволит это сделать. Верно, Демин?

— Верно, — встал старший оперуполномоченный.

— Да ты сиди, сиди. Сиди и думай, что и как нам необходимо сделать, чтобы найти ключик к разгадке… или ниточку, за которую стоит потянуть, чтобы размотать весь клубок да и вытащить на свет божий нужных нам людишек. Впрочем, — обвел присутствующих он взглядом своих черных глаз, всегда таких добрых, но в данную минуту не только строгих, но даже колючих, жестких, — думать надо всем. Не только старшему оперу по данной зоне. Всем! — повторил со значением.

— Да ключик, товарищ майор, пожалуй, у нас имеется, — хоть и официально, однако с легкой усмешкой произнес начальник криминальной милиции Куцевалов Олег Вячеславович. — Остается найти только замок…

— Что ты имеешь в виду? — взглянул на него Москалев.

— А фрагмент алюминиевого крючка от вешалки…

— Ну, это не ключик, — перебив его, разочарованно произнес кто-то из городских оперов. — Это, на мой взгляд, досадное недоразумение, сбивающее нас со следа… Случайный, неизвестно откуда и каким образом взявшийся предмет. Думаю, что это «пустышка» и его не стоит принимать всерьез.

— А я вот так не думаю, — стал заводиться Куцевалов, которого задела безапелляционность опера городского УВД. — Это о-го-го! какой вещдок… при обнаружении квартиры.

— Квартиру-то еще обнаружить надо, — оставался при своем мнении городской опер из убойного отдела.

Куцевалов что-то собирался ему ответить, обернувшись в его сторону, но начальник отдела милиции пресек ненужное препирательство:

— Отставим спор. Лучше думайте, как раскрыть, а спорить будем потом. Есть ли у нас еще какие зацепки, ниточки кроме фрагмента крючка.

— Считаю, что надо продолжать работать с ниточкой — подругой погибшей, Курочкиной, — решил не отмалчиваться за «высоким» столом, где собрался штаб группы, занимающейся раскрытием преступления, старший опер Демин, не желавший упускать свой шан. — Считаю, что Курочкина нам еще не все рассказала… И не потому, что что-то утаивает, а, возможно, и сама не помнит. Но если ее «потеребить» как следует…

— …то что-то и снесет, — закончил за него Куцевалов с легкой ироничной ухмылкой — начальнику криминальной милиции сама должность не позволяла быть пессимистом; в любой ситуации, даже такой непростой, как данная; он мог сердиться, злиться, обижаться, но только не впадать в уныние и пессимизм. — Не зря же Курочкина. Должна же снести нам яичко золотое или же «рациональное зернышко» подбросить…

— А на мой взгляд, — вклинился до сей поры молчавший начальник уголовного розыска Дремов, — необходимо бросить главные силы на сотовых операторов. Там надо искать зацепку. Только там. Сейчас даже в фильмах об этом в каждой серии говорят. А уж нам сам Господь Бог велит тут поработать. Впрочем, и про ключики, и про ниточки забывать не стоит…

— Неплохая версия, — «одобрил» слова Дремова опер из убойного отдела городского УВД. — Неплохая, — повторил он, — но и о дворнике… как его…

— Похмелкин, — первым подсказал Демин.

— Вот именно, о Похмелкине также забывать не стоит. А еще считаю необходимым продолжать работу по проверке притонов и притонщиков. Придется все больше и больше увеличивать радиус поисков от места происшествия… По типу волн от брошенного в воду камня…

— Вижу, что с основными пунктами плана оперативно-розыскных мероприятий мы определились, — подвел итог «интеллектуальной атаки» Москалев. — Теперь распределим обязанности и фронт работ, чтобы всем не «топтаться» по одному и тому же следу.

— Я беру на себя компании сотовой связи, — заявил Дремов, по-прежнему считая данную версию наиболее перспективной. — Там у меня кой-какие связи имеются… Вот и задействую их.

— И я, — поддержал его начальник КМ. — Кроме того, на мне дальнейшая работа с Курочкиной и дворником, хотя последний, на мой взгляд, уже отработанный материал, и выжать из него что-то новое вряд ли удастся.

— Хорошо, — одобрил Москалев. — Действуйте.

— А мы продолжим кураторство над отработкой притонов и населения, — за всех сотрудников аппарата городского УВД высказался все тот же опер убойного отдела. И рассчитываем тут на помощь не только оперативного состава, но и на участковых. Верно, Евгений Николаевич? — обратился он к Протонину, представлявшему тут как службу участковых уполномоченных, так и вообще все подразделение МОБ отдела.

— Всегда рады помочь, — отозвался тот глухо, понимая, что все мероприятия, спланированные его подчиненными и утвержденные им, по работе на сегодняшний день, летят к чертям собачьим. — Наша служба всегда у всех на подхвате.

— Вот и подготовь для нас список известных притонов, да контингент начинайте сюда стаскивать. Да побольше. Не очень-то церемоньтесь. Надо так взболтать эту трясину, чтобы не только пузыри пошли вверх, но и нужная нам информация.

— Хорошо, — согласился Протонин без особого энтузиазма, вновь понимая, что «взбалтывать трясину» придется его участковым. Что это не самая приятная и благодарная часть милицейской работы, чреватая возможными инцидентами и трениями с прокуратурой, хотя и необходимая. Но, главное, что в случае появления положительных результатов, «пенки» достаются не тем, кто «контингент» собирал да доставлял в отдел, а тем, кто, сидя в кабинетах, с этим контингентом «занимался».

— А мне что делать? — спросил Демин начальника криминальной милиции, видя, как идет «дележ» сфер оперативно-розыскной деятельности.

— А ты со своими операми у нас вместо «войск быстрого реагирования» будешь, — пошутил Куцевалов. — Где возникнет необходимость, туда и поскачешь.

— Будешь к каждой бочке затычка, — без малейшего признака на улыбку, съязвил Дремов. — Одним словом, на подхвате.

— Что ж, — встал с кресла начальник отдела, — кажется, определились. На мне же остается общая координация всех наших действий. Тогда по коням, как говорится, и пусть нам сопутствует удача.

Задвигались, вставая, сотрудники, заскрипели о пол стулья, зашуршали шаги — переговариваясь, почти все участники совещания поспешили к выходу из кабинета начальника отдела.

Но если добиться чего-либо путного от дворника По-хмелкина было уже невозможно, то с Курочкиной нужно было работать и работать, заниматься и заниматься. Надежда на то, что она сможет вспомнить что-то существенное и важное по делу, имелась. Это понимал не только Демин, уже выполнивший часть своей работы, но и все руководители отдела милиции номер 7, а также наехавшие сотрудники городского отдела и областного управления уголовного розыска, своим присутствием отодвинувшие «опера с земли» на вторые, а то и третьи роли действа под названием раскрытие преступления. Мавр сделал свое дело, мавр может быть убит. Это напрягало Демина, быть на по-бегушках у кого-то: подай то, отнеси это, приведи того, отведи этого — не хотелось. Но что поделаешь, такова специфика милицейской работы — тон задают более именитые да опытные, а исполняют более молодые да «нравом лихие и зла не творящие».

Вот потому-то Курочкина, попав на «милицейский конвейер», побывала уже не только в кабинете старшего опера Демина и его коллег, но и в нескольких кабинетах руководителей уголовного розыска и отдела милиции. И, в конце концов, эта тактика возымела действие: при очередной беседе с Куцеваловым Альбина вдруг вспомнила, что перед тем как Елена покинула ее квартиру, ей кто-то позвонил на мобильник. И что звонила, видать, еще одна знакомая Елены, проживающая где-то поблизости от нее, так как Елена, уходя, обронила, что она идет домой, но по пути зайдет к Машке-зазывашке, так как та просила зайти. Это было уже что-то, это была уже ниточка, за которую стоило ухватиться и тянуть, тянуть, аккуратно и методично, постоянно держа в напряжении, но и не давая оборваться.

Кто такая Машка, Курочкина не знала. Все сведения Альбины о Машке или Марии заключались в том, что та жила где-то по соседству с Еленой, то ли в соседнем доме, то ли в доме напротив; возможно, что даже в одном доме, но в разных подъездах. Альбина никогда у Марии не была, ее фамилии и адреса не знала. А прозвище «зазывашка» впервые услышала только вчерашним днем. И было ли это слово прозвищем или Елена просто скаламбурила, неизвестно. Можно гадать, сколько угодно. Значит, предстояло связываться со своими коллегами из ОМ-6, просить помощи у сотрудников ЦОРИ, Курского адресного бюро (КАБ). И тут помощь прибывших сотрудников аппарата уголовного розыска города и области была бесценна и необходима. Ведь даже с их помощью с учетом всевозможного скрипа и сбоя бюрократической машины, быстро нужных справок не получить. Ведь каждое подразделение требовало официального запроса, отпечатанного на принтере, зарегистрированного в установленном порядке, заверенного печатью отдела и подписью начальника милиции. А это время, время, время…

Так как мобильного телефона при покойнице не было, а, значит, заглянуть в его дисплеевское электронное нутро также не представлялось возможным, то надо было связаться с десятком операторов сотовой связи, представляющих услуги населению Курска, чтобы найти того, услугами которого пользовалась до своей гибели покойница. А там существовали свои бюрократические заморочки, не менее занозистые, чем в родной милиции, хотя бы взять сроки исполнения до 10 дней. Пока получишь на законных основаниях с выдержкой всех норм по инструкциям нужную справку, можно не только из Курска до Владивостока доехать, но и в любое иностранное государство схилять. Вот тут-то и нужна была пробивная таранная сила начальника КМ Куцевалова Олега Вячеславовича да начальника ОУР Дремова Алексея Ивановича. Только они, хорошо зная руководителей компаний, используя на полную мощь силу личного авторитета, способны были в кратчайшие сроки добыть нужную информацию и распечатку телефонных переговоров, чтобы тем самым продвинуться еще на шаг или даже полшага в раскрытии убийства. А что Елена была убита, а не погибла в результате несчастного случая, после осмотра ее тела судмедэкспертом, было уже официальной очевидностью, позволившей следователю прокуратуры возбудить уголовное дело по статье 105 УК РФ. Кстати говоря, тело Елены было отправлено в морг, а ковер, как вещественное доказательство, уже лежал, вновь свернутый в тугой рулон и снабженный биркой следователя с указанием его нового процессуального статуса, в одном из кабинетов прокуратуры Сеймского административного округа, дожидаясь отправления на предстоящие ему экспертизы. Там же находился и другой вещдок — фрагмент алюминиевого крючка вешалки, также упакованный в прозрачный поли-этиленовый пакет и опечатанный печатью прокуратуры.

Новелла шестая

Уже вечерело, когда старший оперуполномоченный Демин и начальник ОУР Дремов, оставив служебный автомобиль за углом дома и расставив прибывших с ними оперов у входа в подъезд и под окнами квартиры Пьяных Марии, адрес которой все же был, наконец, установлен, настойчиво стучали в дверь, требуя открыть немедленно сотрудникам милиции.

На стук выходили жильцы подъезда, недовольные поднятым шумом, но, разобравшись в чем дело, уяснив, что это милиция пытается добиться аудиенции у Марии, или уходили к себе домой, или же толпились на лестничной площадке между первым и вторым этажами в ожидании развязки. При этом одни молчали, любуясь бесплатным зрелищем, вторые же говорили, что Машка-стерва дома и что давно уже пора Машку взять на цугундер. Были и такие, что предлагали сотрудникам милиции особо не церемониться, а выбить дверь, да вывести ее, заразу, под белые ручки на свет белый. Даже топор и ломик предлагали. Только не было тех, кто мог подтвердить подозрения оперативников, что именно у Машки была убита Елена. Как не пытался Дремов, проявив все свое природное обаяние, в паузах между стуком в дверь найти очевидцев хотя бы того, что видели Елену вчерашним днем у Пьяных в квартире, но таковых не находил. Даже демонстрация фотокарточек Елены, как еще живой, так и уже мертвой показывал, но нужного результата достичь не смог.

«Да мало ли к ней, к заразе, днем и ночью ходят, — пожимали плечами, полюбовавшись фотками осторожные соседи, — разве всех упомнишь, может и эта была тоже».

Возможно, кто-то и узнал в Елене вчерашнюю гостью Пьяных, да связываться с милицией, прокуратурой и судами не желал. «Себе, мол, такое счастье дороже обойдется — затаскают по судам. К тому же, раз за это дело взялась милиции, то пусть милиция им и занимается сама, а наша хата с краю — ничего не знаем».

— А что, может, и взаправду… — слыша поддержку народных масс, кивал головой на дверь квартиры Пьяных старший опер Демин, помня, что в сыске работают люди «нравом лихие да зла не творящие».

— Не спеши, — удерживал подчиненного начальник угро. — Время еще есть. — И вновь своим зычным басом требовал, чтобы Мария открыла дверь милиции. Да так требовал, что стекла в оконных проемах на лестничных площадках дрожали.

Дремову и самому хотелось так стукнуть ногой в дверь, чтобы она с петель слетела, да вот перспектива лишний раз встречаться с прокуратурой в случае непричастности Пьяных к убийству не радовала. И так еще туда «не заросла ментовская тропа» с прошлых лет, когда в МВД и Генпрокуратуре вдруг озаботились чисткой милицейских рядов. Приходилось в день не по одному разу туда ходить, в том числе и Дремову. Конечно, со временем прокурорская рьяность пошла на убыль, так зачем же ее вновь активизировать!

Наконец, когда к Дремовскому басу присоединились несколько женских альтов и сопрано с требованием открыть дверь, Пьяных сдалась.

— Ну, чего ломитесь, спать честным гражданам не даете, — нахраписто начала она, открыв дверь и держа перед собой, словно живой щит, десятилетнюю дочь, — чего ребенка пугаете?

Но, несмотря на ее нарочитый полублатной гонор, от оперативников не укрылось, как мелко-мелко дрожали ее руки, как тревожно и беспокойно бегали глазки: туда-сюда, туда-сюда. Словно пытались спрятаться, укрыться от холодно-пристальных взглядов оперов, да не находили место, где бы можно было это сделать.

«Чувствует кошка, чье сало умяла», — констатировал Демин поведение Пьяных и молча, одним плечом, оттер ее в глубь коридора.

— Чужие есть? Мужчины? — коротко поинтересовался Дремов, держа на всякий случай правую руки на рукояти пистолета в кармане куртки.

Вопрос был чисто риторический. Дремов уже знал, что Пьяных по данному адресу проживает только с ребенком. Но мало ли кто еще может находиться в шалмане. Хотя, если учесть… то не должно быть. Да мало ли что… ведь все существование таких как Пьяных вне логики здравого смысла. Однако же существуют. К тому же таких «пьяных» с каждым годом становится все больше и больше. И осторожность, проявляемая опытным оперативником, также имела право на существование. Еще «жив» был пример, в том числе и на памяти Дремова, как простой семейник» однажды чуть не зарубил топором наряд милиции, прибывший на его «умиротворение». Тогда, если бы не мгновенная реакция бывшего начальника милиции Амелина Виктора Петровича, пристрелившего буяна, то кто знает, скольким милицейским женам пришлось бы лить слезы, оплакивая своих супругов. А тут не семейный конфликт, тут убийство, а потому надо быть готовым ко всему.

— Нет! И не было, — с вызовом заявила Пьяных. — Дома только я да дочь. Отдыхали, спали, да вот вы ворвались, разбудили. Думаете, раз милиция, то все позволено… Думаете, что на вас, оборотни в погонах, управы не найти. Еще как найти!. Вот напишу завтра жалобу в прокуратуру, так погоны с вас и поснимают…

— Ладно, это будет завтра, — сдерживая себя, чтобы еще сильнее не напугать и так дрожащего мелкой дрожью ребенка, тихо, но жестко произнес Дремов. — А пока нам надо с тобой, госпожа Пьяных, потолковать откровенно. Тет-а-тет, как говорят французы. — И тоном, не допускающим чьего-либо возражения, потребовал чтобы девочка прошла с его сотрудником в свою комнату, а сам, взял для деликатности Пьяных под локоток, повел в другую, заглянув по пути в чрево пустой кухни.

Даже беглого взгляда хватило Дремову, чтобы определиться, что в коридоре, рядом с входной дверью под вешалкой с алюминиевыми крючками, один из которых был сломан, сиротливо стоит, прижавшись к стенке один ковер. А на давно не мытом полу возле него остался четкий след от второго ковра, также свернутого в рулон. «Видно, когда в спешке кто-то рванул тот ковер, то впопыхах и сломал крюк с вешалки, а тот, зацепившись за ворс ковра, так и остался в нем. Прав, прав был Куцевалов, когда предположил что-то подобное, — механически, но с внутренним удо-влетворением констатировал начальник розыска данный факт, не забыв отметить и интуицию начальника КМ. — Надо будет подсказать следователю, чтобы вешалку эту при проведении официального обыска изъял да направил на трассологическую экспертизу. Отличное доказательство для суда будет», — профессионально отметил он.

Зато в комнате над кроватью, где и должен был нахо-диться ковер, из стены сиротливо торчали вбитые в деревянные пробки гвоздики, а яркий прямоугольник не выгоревших от дневного света обоях даже при тусклом освещении электрической лапочки откровенно диссонировал с остальной частью стены. «А вот времени, чтобы после переезда повесить ковры на стены, Пьяных, в связи с ее пьянками да гулянками, не хватило», — вновь резюмировал Дремов, поддаваясь азарту охотника, взявшего верный след.

Настораживал и порядок на кухне, которую Дремов хоть и беглым взглядом, но осмотрел, отметив про себя отсутствие на столах бутылок, стаканов, стопок, рюмок, тарелок с остатками закуски — неотъемлемый атрибут любого притона или шалмана. Вывод напрашивался один — произведена тщательная уборка. И это в шалмане-то! Где даже перед самыми великими церковными праздниками никогда порядка не наводилось — всех устраивал привычный порядок вещей, когда грязь и антисанитария становились вполне традиционными. А тут, на тебе, чистота и порядок! Значит, дело нечисто.

Ходить вокруг да около было уже ни к чему, поэтому Дремов задал Пьяных вопросы в лоб:

— Кто убил Ленку Быка? Ты? Или только в ковер заворачивала?

— Никого я не убивала! — мгновенно отозвалась Пьяных, словно давно была готова к подобному вопросу. — Да и никакого Быка я не знаю, — чуть дрогнул ее голос, секунду до этого так переполненный праведного гнева. — Ты, мент, меня на понт не бери. Я и не таких видала, да до костей обглодала! Понял?! Если есть что ко мне конкретное — говори, да выметывайся. Мне спать пора… с дитем.

А вот вопрос начальника угро про ковер оставила без внимания, словно и не слышала такого. Впрочем, и вместо Лены Быка, женщины, произнесла это слово так, словно подразумевался мужчина по прозвищу Бык. Хитрила. И еще владела собой, не желая «колоться». И как не пыталась Мария воздействовать на оперативника нахрапом, только ведь не на того напала. Алексей Иванович и не таким нахрапистым «рога обламывал».

— Я вижу, гражданка Пьяных, «каши» с тобой не сва-ришь! Нормального разговора ты не понимаешь… Тогда одевайся, поедем к нам в отдел. Там мы тебе и прокурора предоставим и адвоката, и с полиграфом, или в просторечии детектором лжи, познакомим, — приказал начальник уголовного розыска под шум вваливавшихся в квартиру Пьяных сотрудников милиции, «оставивших» свои посты под окнами и на входе в подъезд. — Там ты, заверяю тебя, малоуважаемая, через час соловьем петь будешь. Даже похлестче курских, которые считаются самыми голосистыми во всей России. Одевайся, поедем. Мне больше некогда с тобой церемонии разводить. Но только помни, что свой шанс на явку с повинной ты уже упустила. А потому снис-хождения ни от нас, ни от суда не жди. На всю «катушку» получишь!

Пока Дремов безуспешно «колол» Пьяных Марию, старший оперуполномоченный Демин в другой комнате пытался разговорить испуганную девочку Надю. Однако и та, назвав сквозь всхлипывания свое имя, отвечать на другие вопросы явно не желала. «Достойная смена подрастает, — отметил с сожалением Демин, уже вволю насмотревшийся за время своей работы в милиции подобных чад. — Не зря же пословица говорит, что «яблоко от яблони недалеко падает». Отметить отметил, но голос на ребенка не поднял. Понимал, что пройдет совсем немного времени, девочка успокоится и сама обо всем расскажет. Сколько раз уж такое бывало. Так зачем же «гнать лошадей».

Когда милицейский «жигуленок», сверх своих возможностей, забитый пассажирами и управляемый Дремовым, аккуратно подкатил к крыльцу седьмого отдела милиции, то там уже стоял и автомобиль оперативников, ездивших за владельцем телефонного аппарата, с которого на номер абонента Разгуляевой был звонок во второй половине дня. Упорство начальника уголовного розыска и начальника криминальной милиции, с которым они атаковывали администрацию и владельцев компаний сотовой связи, не пропало даром. Хоть и не сразу, хоть и не так быстро, как хотелось бы, но вслед за утановлением абонементского номера Разгуляевой, был установлен и владелец телефона, с которого ей звонили. И когда группа оперов во главе с Дремовым отправлялась по адресу Пьяных, то вторая группа во главе с начальником КМ Куцеваловым спешила «познакомиться с Хламовым Александром, к которому у оперативников и следователя прокуратуры уже имелось несколько довольно непростых вопросов. И вот теперь у Дремова и Демина был один и тот же вопрос: удалось ли коллегам застать дома и доставить в отдел милиции Хламова.

— Как думаешь, наши коллеги с «уловом» или без? — скорее взглядом, чем голосом спросил своего начальника Демин, когда они, сопровождая Пьяных и ее дочь, поднимались по ступенькам крыльца.

— Скорее «да», чем «нет», — отозвался Дремов, — иначе бы они еще сюда не возвратились.

Дремов оказался прав: начальник КМ Куцевалов и выезжавшие с ним сотрудники городского аппарата уголовного розыска без лишних проволочек обнаружили и доставили в отдел милиции важного фигуранта по делу. Но вот в каком статусе ему быть, пока не определились, так как Хламов заявил, что сотовый он то ли потерял, то ли его у него украли. Поэтому сам звонить с него не мог ни вчера после обеда, ни вечером, ни ночью, ни сегодня днем.

— Хорошо, хорошо, — не спешили переубедить его в обратном оперативники. — Это мы еще проверим. А знаешь ли ты, уважаемый, девицу по имени Елена и по прозвищу Бык? Знаком ли с такой?

— Не знаю и не знаком ни с Еленой, ни с Быком, — не поднимая глаз на сотрудников милиции, твердил Хламов.

Твердить-то он твердил, да никакой убежденности в его голосе не слышалось. Наоборот, проскальзывали нотки напряженности и страха.

С момента доставления в отдел милиции всех пока что установленных фигурантов, на взгляд сотрудников милиции, имеющих хоть какое-то отношение к убитой, оперативно-розыскные мероприятия, проводимые по «горячим следам», приняли новый оборот. Заработал оперский конвейер по «прокачке» фигурантов, рассаженных по разным кабинетам, по стыковке, проверке и перепроверке получаемой от них в режиме «он лайн» информации.

Первому, кому «повезло» с получением необходимой информации, стал начальник КМ Куцевалов Олег Вячеславович, беседовавший с девочкой. Сумел Олег Вячеславович подобрать нужный ключик к Наде. Рассказала ему девочка, как к ее матери вчера во второй половине дня пришел дядя Саша, как пили они на кухне сначала вдвоем. Как чуть позже приехала к ним женщина по имени Лена.

— Эта? — показал Олег Вячеславович фотокарточку коротко подстриженной Разгуляевой Елены.

— Эта, — подтвердила Надя тихо.

Из дальнейшего ее рассказа, умело направляемого в нужное русло Олегом Вячеславовичем, стало известно то, что после прибытия к ним Елены, гулянка продолжилась то на кухне, то в комнате Марии. Потом Хламов уснул, а Елена куда-то ушла.

Когда же Хламов вечером проснулся, то не обнаружил своих денег. Стал ругаться с матерью Нади, обвиняя ее в воровстве денег.

— Хотел даже побить. Но маме удалось убедить дядю Сашу, что деньги у него она не брала, — всхлипнула девочка, вспомнив вчерашнюю сцену в их квартире. — Мама и дядя Саша догадались, что деньги украла Елена. И дядя сказал, что он убьет Елену, как только увидит.

— Ну, а дальше что происходило? — наливая ребенку очередную чашку сладкого чая и подталкивая к ней вазочку с печеньем и конфетами, мягко интересовался начальник КМ. — Ты, Надя, пей чай, не стесняйся. Да конфетки бери, ешь… И рассказывай.

— Потом Елена вновь пришла к нам, — выпив чай, про-должила Надя тяжелый, совсем не детский рассказ, — и дядя Саша стал ее бить руками и ногами, громко матерясь и требуя свои деньги. Мне стало страшно, — рассказывала девочка, — и я спряталась в своей кровати под одеяло, чтобы не слышать драки. Когда же все стихло, то я решила взглянуть, что там происходит. Заглянула тихонько в комнату матери и увидела, что Лена лежит на полу, а дядя Саша держится за свою голову обеими руками. Мама же ему тихо говорила, что он, сволочь пьяная, убил Лену и что надо что-то с ней делать.

— Бедный ребенок, бедный ребенок! — гладил начальник КМ важного свидетеля по головке ладонью своей жилистой руки. — Бедный ребенок! Сколько всего в таком возрасте приходится тебе переносить… Такое не всякому взрослому под силу… Тебе еще расти и расти… А кем вырастешь после всего виденного и слы-шанного…

Впрочем, это не мешало ему продолжать опрос девочки, чтобы полностью воссоздать картину убийства до момента обнаружения трупа в ковре на площадке с бытовыми отходами у дома номер 13 по улице Дружба. Из дальнейшей беседы выяснилось, что после того, как Пьяных заявила Хламову, что если тот не уберет труп из ее квартиры, то она вызовет милиции. Хламов стал звонить друзьям, прося у них помощи. И кто-то откликнулся на его зов и прибыл ночью на машине, на которой и был вывезен труп Елены, завернутый в один из ковров, принесенных из коридора.

— Был свернут в рулон, — уточнил Куцевалов, проверяя свою версию с фрагментом крючка, — и стоял на попа в коридоре, под вешалкой?

— А откуда вы узнали? — удивилась девочка. — Мама сказала или догадались?..

— Секрет, — улыбнулся начальник криминальной милиции.

Картина преступления не только «прорисовалась», но и сложилась окончательно. «Да, не оскудела земля Русская на «добрых» людей, — подумал Куцевалов с сарказмом, переваривая информацию о неизвестном еще «доброжелателе» Хламова Александра, вот так запросто, по одному звонку, откликнувшемуся на зов друга, чтобы «подчистить» место преступления и отвезти труп в другой конец города. — Настоящее дело сделать: прибрать газон, посадить деревце у дома — помощников днем с огнем не сыщешь. А вот труп спрятать или на мусорку отвезти — пожалуйста! За милую душу». — Он нажал кнопку связи с дежурной частью и попросил оперативного дежурного вызвать к нему в кабинет инспектора по делам несовершенно-летних, чтобы тот занялся дальнейшей судьбой девочки. А когда, постучавшись, в его кабинет вошла сотрудница ПДН, приказал ей или разыскать близких родственников Нади или же готовить документы для помещения последней в ЦВИН — центр временной изоляции несовершеннолетних.

— Желательно все же найти родственников, — сделал он последнее напутствие инспектору ПДН.

— Будет исполнено, — вместо отдания чести и краткого «Есть!» очаровательно улыбнулась сотрудница в форме старшего лейтенанта милиции и поспешила с девочкой в свой служебный кабинет. А Куцевалов уже вызывал к себе старшего оперуполномоченного Демина, чтобы поставить перед ним новую задачу: вместе с признанным «специали-стам» по связям с руководством компаний сотовой связи Дремовым Алексеем Ивановичем вычислить добровольного помощника Хламова Александра и доставить его в отдел.

… В этот день старший оперуполномоченный вновь возвратился домой с работы около двадцати четырех часов. Зато «ковровое» убойное дело было полностью раскрыто. Хламов, Пьяных и добровольный помощник Хламова по вывозу трупа студент СХА Нехороших Василий, прихвативший «ставший теперь бесхозным» сотовый телефон Елены, установленный и доставленный в отдел милиции, были полностью «расколоты». И теперь канючили у следователя прокуратуры предоставления им возможности о явке с повинной. Хоть и говорят, бравируя друг перед другом, старые зэки, что явка с повинной, как и чистосердечное раскаяние, от наказания не спасет, но срок добавит, однако большинство людей, попавших в первый раз в криминальную переделку, хватаются за нее, как утопающий за соломинку. И, кстати, она, эта явка с повинной, несмотря на весь скепсис, многим помогает значительно сократить срок, а кому-то и уйти на условную меру наказания.

Девочка Надя, после допроса ее следователем прокуратуры в присутствии педагога, была отвезена в родной бабушке, у которой ей, возможно, и предстояло прожить пару ближайших лет. При условии, если суд согласится с мнением прокуратуры и осудит Хламова по ст. 105 УК, то и Пьяных не избежать статьи 316 УК РФ — заранее не обещанное укрывательство преступления. Если же адвокат Хламова сумеет в суде перейти с умышленного убийства на убийство по неосторожности, то есть со ст. 105 на ст. 109 УК РФ, то Пьяных в очередной раз отделается легким испугом и вновь продолжит привычный для не образ жизни, подго-тавливая к этому пути и родную дочь. Примерно, то же самое ожидает и Нехороших Василия, которому, правда, еще грозит и ст. 158 УК РФ — кража чужого имущества за «прилипший к его рукам» сотовый телефон покойной Разгуляевой. Впрочем, тайна судебного решения, как и пути Господа, неисповедимы.

Супруга старшего оперуполномоченного Демина, вновь не дождавшись его с работы и спрятав уже не раз подогреваемый ужин в чрево холодильника, в очередной раз «заочно» отбранив мужа за глупость при переходе с должности участкового на должность опера, мирно посапывала в постели.

«Пора и мне, — раздевшись и погасив свет, подумал Демин, осторожно, чтобы не разбудить жену, забираясь под одеяло. — Ведь завтра надо встать пораньше — дела оперативного учета ждут. Не хочется, чтобы Дремов мне шею за них «мылил», а ему — товарищи проверяющие… за меня».

А вот о том, что весь день провел на голодный желудок, довольствуясь лишь дымом сигарет, как-то не думалось и не горевалось. Не думалось и о том, что в случае поощрения сотрудников, участвовавших в раскрытии этого преступления, за смекалку и оперативность, его, опера, отодвинут на задворки награждаемых, и дай Бог, чтобы вообще вспомнили и в приказе отметили. А то получится так, как будто его и вообще не было. Эх, милицейская молодость, милицейская молодость!.. Если о чем и сожалел опер, так это не о том, что будет вновь размолвка с женой, что спать приходится на голодный желудок, а о том, что это не он «разговорил» девочку, чтобы получить информацию, что не он обнаружил в квартире подозреваемой Пьяных существенное вещественное доказательство — вешалку с обломанным крючком. «Эх, учиться и учиться надо, набираться и набираться опыта…» — почти в соответствии с ленинским лозунгом подумал он, засыпая.

Приятных сновидений тебе, опер! И удачи!

КУЛЬБИТЫ ФЕМИДЫ

Начальник ОМ-7 УВД по г. Курску майор милиции Москалев Алексей Владимирович вставал рано, чтобы перед тем, как идти на работу, успеть сделать утреннюю гимнастику, чисто выбриться, принять душ и привести себя в идеальный вид, ибо внешний вид руководителя — пример для подчиненных. Однако на этот раз звонок оперативного дежурного застал его еще в постели.

— Что случилось? — хрипловатым со сна голосом спросил он, одновременно бросая взгляд на часы, стрелки которых отмечали 6 часов 50 минут.

— Только что звонила Ануфриева, ночной сторож детского сада № 91, это что на поселке КТК… сообщила, что обнаружила труп женщины, — взволнованным голосом стал докладывать дежурный Родионов Роман Ростиславич. — С признаками насилия, — тут же пояснил он, по-видимому, предупреждая встречный вопрос. — Я уже распорядился, чтобы следственно-оперативная группа, работавшая на Ма-гистральном проезде по ДТП, закруглялась там и направлялась для осмотра и охраны нового места происшествия…

— А не могла ли старушка-сторож, «божий одуванчик» ошибиться? Может, ей что-то померещилось спросонья-то?.. — задал Москалев, чертыхаясь про себя от столь «приятных» известий, на всякий случай почти традиционный вопрос, хотя в глубине души явно понимал, что ЧП уже случилось и надежды на какой-либо иной исход беспочвенны.

— Вряд ли, товарищ майор, — совсем по официальному и без раздумий отозвался дежурный. — На ложный вызов и розыгрыш это не похоже… Сторож Ануфриева нам хорошо известна: не раз по различным мелочам звонила… то ребятишки балуются, то любители спиртного пытаются кабачок там организовать. Известна Ануфриева нам… шутить не станет.

— Ясно, — глухо и коротко бросил в трубку Москалев. — А теперь пару слов о ДТП? Трупы есть? — автоматически переспросил он дежурного.

— Трупов нет, — поспешил хоть в этом случае успокоить «руководство» дежурный. — Какой-то лихач, возможно, на светлых «Жигулях» 5-ой модели, сбил двух поддатых пешеходов, мужчину и женщину… да и скрылся с места ДТП, — пояснил более пространно он. — Объявили перехват, но результатов пока нет… Потерпевшие же в 4-ой горбольнице… в «травме».

«Травмой» на милицейском жаргоне для сокращения словосочетаний назывались как «травмпункт», так и «отделения травматологии».

— Довольно об этом… потом разберемся, — вновь чертыхнувшись про себя, так как и это ДТП предвещало очередную «головную боль», возвратился Москалев к главной проблеме. — Следователя прокуратуры и судмедэксперта на труп вызвали?

— Еще нет, но сейчас позвоним и дежурку за ними пошлем. За вами кого-нибудь тоже направим… водителя вашего поднимем что ли…

— Обо мне не волнуйтесь, — перебил Москалев оперативного дежурного. — Сам доберусь. Вы уж лучше поднимайте оперов с этой зоны… Буколова Игоря в первую очередь…

Старший оперуполномоченный ОМ-7 УВД по г. Курску майор милиции Буколов Игорь Валентинович, когда-то начинавший свою милицейскую карьеру с должности следователя, а потом перешедший в уголовный розыск, был одним из опытнейших сыщиков отдела. За годы работы раскрыл не одно тяжкое и особо тяжкое преступление, в том числе и убийства. К тому же происшествие вновь произошло на территории его оперативного обслуживания, так что, как никому иному, ему сам Господь Бог велел бы быть первым на месте происшествия.

— Кроме оперов, еще участковых… да начальника криминальной милиции с начальником розыска, — на всякий случай напомнил дежурному Москалев, хотя знал, что дежурный и без напоминаний уже поднимает личный состав «по тревоге». — Нечего им дрыхнуть… сны в следующий раз досмотрят, — невесело пошутил он, понимая, что, возможно, спокойно спать и видеть сновидения ему и его подчиненным еще не скоро уда-стся.

— Уже поднимаем, — поступил ответ от дежурного, — помощник этим занимается…

Дежурный Родионов, не один год прослуживший в милиции, в том числе на должности оперативного дежурного, свои служебные обязанности знал четко и исполнял их быстро и без лишней суеты.

«Хоть с дежурным проблем нет, — подумал Москалев, — вполне грамотно поступает в сложившейся обстановке. Будь кто-нибудь иной, не такой расторопный и сообразительный — еще бы одной головной болью больше стало», — и стал собираться в отдел.

* * *

Звонок ночного сторожа детского сада № 91, расположенного между домами 6 и 4 по ул. Серегина, ложным не был. Сторож Ануфриева Наталья Власьевна, женщина шестидесяти пяти лет, несмотря на общее разгильдяйство в стране, была представителем еще старой, советской закалки, а потому к своим обязанностям ночного сторожа относилась со всей ответственностью. Не отбывала «повинность» ради получения жалких крох к виде зарплаты в дополнение к такой же крохотной пенсии, не спала всю ночь напролет, не покидая теплой комнатушки в помещении садика, а несла службу, как и положено, в бдении и систематических обходах вверенной территории. Поэтому, в очередной раз, обходя под утро территорию садика, действительно обнаружила возле силовой подстанции, приткнувшейся в углу территории садика, труп неизвестной молодой женщины, возраст которой на глаз можно было определить от 20 до 25 лет, с признаками насильственной смерти.

Отчетливо, даже для неспециалистов в области судебной медицины, просматривались ссадины и гематомы в области лица и его височной части, кровоподтеков в области левой груди и живота. А прибывший вскорости судмедэксперт Крылов Вячеслав Романович констатировал, что смерть наступила в результате асфиксии — удушения, причем, предположительно, колготками самой погибшей. Кроме того, судмедэксперт, хоть и с оговоркой на то, что точ-ную картину гибели женщины даст только вскрытие, предположил об изнасиловании погибшей и ее истязании.

В ходе осмотра места происшествия рядом с трупом были обнаружены и изъяты носильные вещи потерпевшей, зажигалка, ключи от квартиры, палка и осколки стекла с веществом бурого цвета на их поверхности, пластиковый стакан и бутылка емкостью 1,5 литра из-под пива «Пикур». «Поколдовав» над стаканом и бутылкой, отделовский дежурный специалист в области криминалистики Лагутин не очень-то уверенно сообщил, что на данных предметах имеются следы отпечатков пальцев, возможно, пригодных для идентификации личности. Его неуверенный тон больше его слов говорил членам следственно-оперативной группы, что обнаруженные криминалистом отпечатки пальцев как могут быть пригодны к сравнительному исследованию, так и с такой же долей вероятности могут быть и не пригодны. Однако и стакан, и бутылка из-под пива были изъяты, как вещественные доказательства по делу.

Удалось установить и личность погибшей — это была 24-летняя жительница поселка КТК Чернова Юлия Владимировна. И как стоило ожидать — уже вполне известная оперативникам и участковым милиционерам личность в связи с её «околокриминальным художествам». А потому довольно быстро и уверенно опознанная ими, в том числе и старшим оперуполномоченным Буколовым, прибывшим на место происшествия одним из первых, поднятых дежурным по «тревоге».

— Что скажешь о потерпевшей? — спросил Москалев Буколова не ради праздного любопытства, а чтобы прямо на месте происшествия организовать первоначальные оперативно-розыскные мероприятия по установлению лиц, причастных к убийству, так как опрос трясущейся от страха сторожихи детского сада Ануфриевой никаких зацепок не давал. — Каково ее окружение?

— Если трезвая, то вполне нормальная и адекватная, — пожал плечами старший опер, — если поддаст… то становилась вполне «безбашенной»… как большинство современной молодежи, этого поколения «пепси-колы», выпестованных голливудскими фильмами и отечественным телевидением…

— А если без оперских ребусов, — поморщился Москалев, — простым и ясным слогом…

— Если без ребусов, то в подпитии может не только к любой компании, даже незнакомой, пристать, чтобы просто поболтать или спиртного добавить, но и на язычок не очень-то сдержанна… была, — уточнил Буколов.

— Возможно, оно и так… — мрачно обвел взглядом место происшествия Москалев.

— Возможно, — согласился с ним его заместитель по криминальной милиции Куцевалов Олег Вячеславович, только что распределивший прибывших сотрудников на отработку ближайших домов в поисках очевидцев и лиц, причастных к этому тяжкому преступлению, — но серьезную проверку мы начнем с ее собственной квартиры и ее родственников.

Это был классический прием, но и самый действенный в работе по раскрытию неочевидных преступлений по горячим следам, позволявший в сжатые сроки добыть как можно больше всевозможной информации, чтобы затем на ее анализе уже выдвинуть более конкретные версии и спланировать мероприятия по их отработке.

Как водится, при совершении особо тяжких преступлений, на месте происшествия прибыли не только следственно-оперативная группа ОМ-7 УВД по г. Курску, опера, участковые уполномоченные, дежурный следователь прокуратуры Сеймского административного округа и судмедэксперт, не только начальник криминальной милиции ОМ–7 Куцевалов Олег Вячеславич и начальник розыска Дремов Алексей Иванович, но и почти все руководство УВД по г. Курску и УВД по Курской области. И начальнику отдела милиции Москалеву Алексею Владимировичу приходилось постоянно докладывать вновь прибывавшим товарищам, руководителям служб и подразделений, как о самом преступлении, так и о принимаемых им и его сотрудниками мерах по раскрытию.

Закончив осмотр места происшествия, следователь прокуратуры, тут же принял решение о возбуждении уголовное дело по части 2 статьи 105 УК РФ. «Состав преступлении, как говорится, налицо, — коротко резюмировал он свое решение. — Теперь бы нам еще раскрыть само преступление».

Через несколько часов интенсивной работы было установлено, что 23 марта погибшая, находясь в своей квартире, устроила праздничную вечеринку со своими родственниками и знакомыми. Примерно в 1 час 30 мин. она, уложив спать сожителя Александра, сестру Олесю и ее «бой фрэнда» Алексея, пошла проводить до троллейбусной остановки ООО «Сейм» еще одну пару гостей, Григорьеву Марию и Сорокина Сергея. Провожая эту ару, она посидела с ними в ночном павильоне за бутылкой пива еще с полчаса, а затем в 2 часа 15 минут, пошла домой. Пошли пешком домой и ее гости Григорьева и Сорокин, которые по странному стечению обстоятельств были сбиты неустановленным автомобилем на виадуке и попали в 4 горбольницу. Именно об этом ДТП докладывал оперативный дежурный Москалеву, когда сообщал о ЧП.

— Какая-то чертовщина получается, — делился своими размышлениями Буколов с коллегами. — Одно наслаивается на другое: хозяйка вечеринки убита, часть ее гостей в «травме» после ДТП. Что это — совпадение, стечение обстоятельств… или же какая-то связь с убийством?..

— Вот и займись разгадкой этого ребуса, — посоветовал Куцевалов, на плечи которого в случае нераскрытия данного убийства по «горячим следам» ложилась гора забот и хлопот, о которых и думать не хотелось. — Ты же опер — тебе и карты в руки. Да поторопись…

«Торопливость нужна при ловле блох», — мелькнула мысль у опера, но вслух он ничего не сказал, направляясь в больницу для беседы с Григорьевой и Сорокиным. Может быть там удастся найти зацепку.

Круг ближайшего окружения погибшей был установлен и опрошен, но положительных результатов не дал. Ничего не дали и допросы, проведенные следователем. Никакой полезной для следствия информации не удалось выудить из отработки жильцов ближайших домов. Дело застопорилось… Выдвигаемые версии отрабатывались и отпадали одна за другой, но следствие по большому счету топталось на месте… Следователь и оперативники понимали, что они работают в правильном направлении, что ищут совсем рядом… только зацепиться пока не могут, не имея этих маленьких зацепок…

* * *

Прошло около месяца, пока к старшему оперуполномоченному Буколову, «нацелившему» весь свой подсобный аппарат на установление лиц, совершивших убийство Черновой, не просочилась хлипенькая информация. Информация о том, что у одного из отрабатываемых жильцов близлежащих домов, Дениса, в период совершения преступления «гостила» одна девица не очень строгого поведения и моральных устоев, которая, возможно, была очевидцем убийства или же что-то знает о лицах, совершивших столь тяжкое преступление. Это была зацепка, это была «соломинка», за которую стоило ухватиться, но прежде, чем ухватиться, ее еще предстояла отыскать на просторах области, так как девица, гостившая у Дениса, зарегистрированной в Курске не была, а о её личности было известно лишь то, что звали её Юлией.

Информация была ни ахти какой, по-оперским меркам даже очень-очень мутной, вилами по воде писаной, но как говорится в народной мудрости: «На безрыбье и рак — рыба». Поэтому Буколов, которого из-за намечавшегося «глухаря» уже стали «доставать» не только руководители собственного отдела, но и «спецы» УВД по городу Курску, и УВД по Курской области, был рад и такой. Однако встала дилемма: докладывать ли об информации руководству или же молчком самому отрабатывать. Не доложишь — чертей схлопочешь, и доложишь — также можно схлопотать: почему, мол, прежде сам не проверил, чтобы время у других отнимать. Но, поразмыслив, пришел все-таки к выводу, что «поставить» руководство в кур дела стоит. По крайней мере, будут видеть, что опер не штаны в отделе понапрасну протирает, а работает «не смыкая глаз».

— Нормальная информация, — отреагировал начальник уголовного розыска Дремов с присущей ему прямотой, — хоть и тонка, как комариный э-э-э… нос, но работать с ней надо. Бывает и хуже. Крути.

— Так как у нас другой информации нет, то проверяй эту, — был краток начальник КМ Куцевалов, которого в свою очередь начали «доставать» руководители областного аппарата, требующие раскрытия «общественно значимого», резонансного преступления. — Да с проверкой не затягивай, а то это твоё нераскрытое убийство у меня уже в печёнке сидит, житья не даёт.

«Оно такое же моё, как и твоё», — мог бы ответить Буколов, да толк-то какой от этого ответа… никакого. Только ненужное раздражение.

Поделившись полученной информацией с руковод-ством отдела и заручившись его поддержкой в ее разработке, Буколов также рассказал о ней и «прикомандированному» сотруднику областного аппарата уголовного розыска. Для оказания «практической помощи» в раскрытии убийства на этот раз был прикомандирован подполковником милиции Ющенко Александр Александрович. Когда-то в далекие уже восьмидесятые годы канувшего в Лету двадцатого века молодой, кучерявый, со смоляными волосами Ющенко начинал свою оперскую деятельность в данном районе. И с тех пор продолжал трудиться на ниве сыска, имея рост как в званиях, так и в должностях. Но при этом он не «болел звездной болезнью», присущей карьеристам, оставаясь опером до мозга костей, о чем даже опера с «земли», откровенно недолюбливавшие управленцев, говорили с явной симпатией. И вот теперь он в очередной раз не отбывал для галочки командировку, как поступали большинство его «сотоварищей», а «пахал на земле» наравне с отделовскими оперативниками.

— Может, опять вся беготня будет псу под хвост, — завершая беседу с Ющенко, поделился сомнениями Буколов в ценности полученной им информации, — но отрабатывать надо. Вот дождусь кого-либо из своих оперов — и пойдем…

— А что ждать, — поднялся со стула Ющенко, привычно пригладив рукой свои по-прежнему кучерявые, но уже из-за пробивавшей паутины проседи не столь смоляными, волосам. — Я пойду с тобой по адресам.

— Да мне вас как-то неудобно эксплуатировать, — улыбнулся Буколов. — Все-таки руководство…

— Неудобно штаны через голову надевать да бабу на потолке пробовать удовлетворить — одеяло будет соскакивать, — отреагировал Ющенко, улыбнувшись одними глазами. — А оказать помощь коллеге — это дело чести каждого опера. Что же касается моего руководства, так это оно в моем служебном кабинете. Вот не раскроем, — пошутил он, — вызову к себе в кабинет… да так взгрею, что взвоешь почище Чеховской Каштанки.

— Так мы, вроде бы, вместе… не раскроем… — лукаво взглянул опер на «прикомандированного». — Тогда почему именно меня «взгревать», не всех вместе?

— А это по пословице: «Каждый сверчок знай свой шесток», или современная: «От каждого по способностям, но каждому по заслугам»! Понятно?

— Понятно — грустно улыбнулся собеседнику опер, возможно, вспомнив еще пару народных мудростей, что в России всегда «тот прав, у кого больше прав» и что «у сильного виноват бессильный».

В конце концов, поиски, проведенные Буколовыи Игорем Валентиновичем и Ющенко Александром Александровичем, пусть не сразу, пусть не в один день, но увенчались успехом. Настороженная, закрывшаяся наглухо в себе, словно черепаха, ярко раскрашенная Юлия, только что доставленная из Рыльского района, сидела в кабинете оперативников. И опять пришлось потратить немало сил и нервов, чтобы не только «разговорить» ее, но и «выудить» из ее сумбурных объяснений, недомолвок и умолчаний некую информацию, проливающую свет на события той страшной ночи. Не обошлось тут и без применения полиграфа — «детектора лжи», который, с одной стороны дал уверенность оперативникам в том, что они находятся на верном пути, и поэтому с фигуранткой можно работать более жестче, чем пока с ней работали; а с другой — заставил задуматься саму Юлию — та, наконец, осознала, что враньем она лишь усугубит свое положение.

Результатом терпеливой и кропотливой работы с Юлией стало то, что у оперативников появилось двое новых фигурантов-мужчин в возрасте до 25 лет и кличка одного из них — «Бес».

— Кажется, с «бесовщиной» мы теперь разберемся, — облегченно вздохнул Ющенко во время очередной оперативки при начальнике отдела милиции, оперское чутье которого подсказывало, что, в конце концом, после многих неудач они получили нужную зацепку. — Имея кличку, которая в большинстве своем всего лишь производная от имени или фамилии, установить самого владельца этой клички, дело техники и времени. Техники у нас достаточно, — бросил он взгляд черных цыганистых глаз на собственные руки и ноги, главную «техническую вооруженность» оперов, — а что до времени, то оно хоть и поджимает, но пока имеется…

— Что верно, то верно, — поддержали его чуть ли не в один голос начальник КМ Куцевалов и оперуполномоченный Буколов. И впервые за много дней и бессонных ночей позволили себе расслабленно улыбнуться: «Кажется дело пошло на лад, точнее, на раскрытие».

* * *

Первым был установлен и доставлен в отдел милиции № 7 обладатель столь символического прозвища — Беседин Альберт Анатольевич, молодой мужчина 33 лет, нигде не работающий, но уже дважды судимый (правда, условно) за кражи, который не только рассказал во всех подробностях совершенного преступления, но и назвал своего сообщника, некоего Цуканова Алексея.

Чтобы изловить Цуканова, данные о личности которого была установлены с помощью ЦОРИН — центра оперативно-розыскной информации — пришлось пару ночей просидеть в засаде как у подъезда дома его родителей, где он значился зарегистрированным, так и у подъезда его то ли сожительницы, то ли любовницы, где он появлялся время от времени. На этот раз повезло молодому оперативнику, лейтенанту милиции Шатунову, очередь дежурства которого выпала на данную ночь у дома сожительницы подозреваемого. До шести часов утра Шатунов вместе с водителем Борисычевым Александром мучались в тесной «семерочке», припаркованной недалеко от подъезда. В шесть, когда город начинал просыпаться, ознаменовав данный факт началом движения по тихим улицам одиноких прохожих, светом в окнах домов, они, продрогшие за ночь, поднялись на этаж выше квартиры, в которой мог находиться Цуканов. И сделали это вовремя. Не успели они выкурить по сигарете, как дверь квартиры распахнулась и оттуда вышел парень, лицо которого так было знакомо по фотографии.

«Берем!» — одними губами шепнул Шатунов напарнику, вынимая «ПМ» из кармана куртки. Тот молча кивнул, понимая и соглашаясь.

В три прыжка они настигли не успевшего что-либо понять и как-либо отреагировать на этот рывок подозреваемого. «Руки!» — коротко и зло бросил опер, забыв добавить сакраментальное: «Милиция». Однако черный зрачок пистолета лучше любых слов дал понять подозреваемому, что о сопротивлении ему лучше не думать, а отдаться на волю бога и оперативников. И он протянул перед собой руки, на которых тут же захлопнулись дужки наручников.

Находясь в отделе и зная, за что он задержан, Цуканов не стал молчать и отпираться. «Если бы она, дура, не сказала, что заявит на нас об изнасиловании, да еще таким спокойным тоном, — рассказывал он оперативникам, собравшимся ради такого случая в кабинете начальника отдела, — мы ее и убивать не собирались… Подумаешь, развлеклись маленько… побаловались… Можно подумать, что до этого она, сучка, девственницей была… небось, направо и налево подолом крутила. Так нет же, она пообещала сдать нас ментам, — вполне серьезно сетовал насильник и убийца на «такую несговорчивую» потерпевшую. — Вот и пришлось рубить концы».

«Что за мрази, — слушая исповеди насильников и убийц, думал Москалев, повидавший уже немало подобных подонков, и которому предстояло еще их немало повидать, — как их только земля носит. Конечно, и покойная Чернова не агнец божий, но ведь человек всё же. А эти негодяи, хоть и сознаются в содеянном, но не раскаиваются, а ищут себе и своему другу оправдание. Мол, она ничем не лучше нас». Но лицо начальника отдела по-прежнему оставалось каменно-непроницаемым, как и лица оперативников, ибо эмоции во время допросов им противопоказаны. Это потом, когда они останутся одни, без фигурантов уголовного дела, можно и душу отвести крепким словцом, и эмоции не сдерживать. А пока приходится — дело требует.

* * *

Убийцы были арестованы и до суда находились в СИЗО. Богиня порядка и справедливости Мента руками оперативных работников своё дело сделала — нашла виновных и определила их туда, откуда они уже не смогут угрожать обществу, а будут покорно ждать неотвратимое наказание за их деяние. Казалось, что теперь уже ничто не помешает богине правосудия Фемиде вынести им справедливое наказание по их заслугам.

Ан нет, присяжные вдруг ни с того ни с сего вынесли оправдательный вердикт: «Вина не доказана». Обалдеть!..

Отечественная Фемида, взращенная не только на идеях демократии, но и на рыночных отношениях, когда все продается и покупается, оказалась не только с повязкой на глазах, но еще и глухой, с пробками в ушах. А еще, возможно, и изнасилованной расторопными присяжными, обведшими вокруг пальца юту слепую покровительницу закона, справедливости и правосудия. Сами же присяжные, согласно оперативным данным, довольно шумно отпраздновали «свой успех» в одном из ресторанов города. Причем не одни, а вместе с «героями» дня и их адвокатами. Только судьи и не доставало за этим веселым столом.

В результате таких кульбитов отечественного правосудия убийцы оказались на свободе. И не просто оказались бы на свободе притихшие, испуганные, молящие бога о таком исходе их подлого дела. Так нет, они открыто бравировали своей безнаказанностью, хвастаясь в кругу собутыльников «подвигом», пока областная прокуратура опротестовывала решение Курского облсуда в Верховном суде РФ.

Но вот протест прокуратуры был удовлетворен, решение неправедного суда отменено, и надо было опять старшему оперуполномоченному Буколову и его товарищам-операм, отложив в сторону все текущие дела, срочно отлавливать уже однажды вычисленных им и изобличенных преступников.

— Да сколько же можно за одними и теми же козлами гоняться?!. — возмущался Буколов в кабинете начальника отдела милиции, когда узнал о поставленной перед ним задачей: найти и задержать.

— Сколько нужно — столько и будем, — спокойно и вполне буднично заметил Москалев, — ибо, как сказал когда-то Жеглов, «вор и убийца должен сидеть в тюрьме»! и тут уже не важно как долго и сколько раз мы будем его искать и ловить. Важно, чтобы воры и убийцы были изолированы от общества.

Старший оперуполномоченный, конечно же, справился с этой задачей: Беседин и Цуканов вновь были задержаны и помещены в СИЗО, где и пребывали в ожидании очередного решения суда. Только осадок еще одной порции горечи остался на душе опера, а сердце приобрело еще один кровоточащий и незаживающий рубец, укорачивая на энное количество лет жизнь опера. Впрочем, кого это интересует?!.

УЧАСТКОВЫЕ

На службу в органы милиции, в том числе и на долж-ность участковых милиционеров, люди приходят по раз-ным мотивам и соображениям. Кто-то в поисках романтики, кто-то по зову сердца, кто-то, продолжая династию, начатую его отцом, а то и дедом, а кто-то и из меркантильных соображений: поживиться за счет других, используя служебное положение. Одни — после окончания специальных учебных заведений МВД РФ, другие — после окончания гражданских вузов, третьи — после службы в армии, четвертые — после некоторых проб себя на других поприщах. Кто в довольно юном возрасте, а кто, уже имея некоторый жизненный опыт за плечами, т. е. вполне сформировавшейся личностью.

Как правило, те, кто пришел на работу в органы в поисках романтики, столкнувшись с повседневной, довольно рутинной и буднично-скучной работой, связанной не столько с изобличением преступников и прочих правонарушителей, с погонями и стрельбою, сколько с написанием десятков всевозможных планов, отчетов, справок, с хождениями по различным инстанциям, учреждениям, организациям, с общением с грязными и дурно пахнущими бомжами, с пьяными хулиганами и семейными дебоширами, быстро теряют к ней интерес и уходят в иные сферы человеческой деятельности. По большому счету, в работе милиции, особенно участковых уполномоченных, романтики-то нет, зато хватает ежедневного эмоционального, психологического, нравственного негатива; зато хватает стрессов, конфликтов, а, главное, собственной неудовлетворенности результатами деятельности. Вот токарь выточил деталь — и получил моральное удовлетворение: он хорошо или же отлично сделал конечный продукт. Написал художник картину — и его результата налицо, причем радует не только своего создателя, но и окружающих. Конечно, если картина написана талантливо. А участковый уполномоченный сколько бы не разбирал жалоб и заявлений, сколько бы не пресекал конфликтов в семье между супругами, между отцами и детьми, а также в быту между соседями, сколько бы не выявлял и не реагировал на правонарушения в сфере общественной безопасности, конечного результата, приносящего моральное удовлетворения, не увидит, так как эти конфликты и нарушения будут повторяться вновь и вновь. При этом, к сожалению, они не только не сокращаются, не уменьшаются «качественно» и количественно, но, наоборот, увеличиваются, как раковая опухоль, плохо поддающаяся медикаментозному лечению. Что свидетельствует о болезни нашего общества в плане духовности, нравственности, морали.

Не задерживаются и те, кто пришел на работу в органы, в том числе и в службу участковых уполномоченных милиции, из меркантильных соображений или в поисках личной выгоды. Таких не только система, выявив, тут же отторгает, но и собственный коллектив. Как бы там не говорили и не писали об «оборотнях в погонах», но основной костяк милиции по-прежнему составляют люди порядочные, добросовестные и ответственные. Впрочем, справед-ливости ради отметим, что милиция существует не в безвоздушном пространстве, а в том обществе, которое сложилось. И она, милиция, всего лишь слепок с этого общества. Не лучший, но и не худший слепок. Конечно, можно и зеркало бранить за то, что отражает что-то уродливое, но не лучше ли исправить уродливость в самом отражающемся объекте? Впрочем, все это философия. Фактом же остается то, что в органах милиции, в том числе и в службе участковых уполномоченных остаются только те, кто крепок духом и телом, кто в работе милиции нашел свое призвание. Таких не обескураживает отсутствие романтики, не пугают тяготы службы, не напрягает рутинность трудовых будней.

Кто хоть немного интересуется историей милиции в целом и историей Курской милиции в частности, тот знает, что организация милиции в Курской губернии относится на 1 августа 1918 года. А 17 ноября 1923 года, в соответствии с Приказом № 103 начальника Центрального Административного управления Народного Комиссариата Внутренних Дел РСФСР об объявлении «Инструкции участковому надзирателю», появилась и служба участковых, на которых возлагались обязанности по поддержанию общественного порядка на улицах городов и других населенных пунктов. С 1930 года сотрудники службы участковых милиционеров стали называться участковыми инспекторами. С начала 60-х годов ХХ века они стали именоваться участковыми уполномоченными. В 1969 году — вновь участковыми инспекторами. И последнее изменение в названии сотрудников службы участковых милиционеров произошла в 2000 году, когда вновь были введены должности участковых уполномоченных милиции.

Если мы заглянем в словарь русского языка, то увидим, что инспектор — это должностное лицо, занятое инспектированием (проверкой) чего-нибудь, а уполномоченный — это также официальное лицо, но уже действующее на основании определенных полномочий. Впрочем, от перемены мест слагаемых сумма, как известно, не меняется, как работал сотрудник данной службы с населением, так и продолжает работать. Как была в его деятельности приоритетной работа среди населения, так таковой и остается. Постоянное тесное общение с гражданами, решение самых разнообразных житейских проблем — все это по-прежнему является одной из основных функциональных обязанностей участкового уполномоченного. Это же определяет к участковому милиционеру высокие требования. А потому, как относится участковый уполномоченный к исполнению своих служебных обязанностей, как профессионален он в своих действиях, каково его личное поведение не только во время службы, но и в быту, люди судят о работе всей милиции. Не зря же участкового называют «лицом милиции». Кроме того, участковый уполномоченный на своем участке — это и оперативный работник, и дознаватель, и следователь, и даже мировой судья в одном лице, а участковый пункт милиции (прежний общественный пункт охраны по-рядка) — это «микроотдел милиции», наиболее приближенный к населению.

Подразделение участковых уполномоченных ОМ-7 УВД по г. Курску имеет историю значительно большую, чем история самого отдела милиции, так как она началась с того самого момента, как был образован Промышленный район в г. Курске, а на его территории — районный отдел внутренних дел Промышленного райисполкома. Случилось же это знаменательное событие в 1962 году. Вот с этого времени самая многочисленная служба офицерского состава территориального подразделения внутренних дел и ведет свою историю. Как официальную, зафиксированную в различных документах кадровиков и в приказах и распоряжениях начальника УВД, так и неофициальную, передаваемую от одного поколения участковых другому в устной форме. В конце 80-х годов прошлого века милиция вышла из административного подчинения местным властям, и районный отдел внутренних дел Промышленного райис-полкома был переименован просто в Промышленный РОВД города Курска.

1 марта 1994 г. приказом начальника УВД Курской области от 28 февраля 1994 года «Об утверждении штата УВД города Курска» и в соответствии с постановлением главы администрации города Курска от 4 февраля 1994 г. за № 78 «О реорганизации общей схемы управления г. Курска» упразднялись городские районные отделы милиции — Кировский, Ленинский и Промышленный, и образовывалось УВД г. Курска, состоящее из 10 территориальных отделов.

В связи с этой реорганизацией на территории бывшего Промышленного района города Курска, переименованного в соответствии с новыми политическими веяниями в Сеймский округ, стали действовать вначале 4 отдела милиции: ОМ-6 по обслуживанию поселка Магистральный и прилегающей к нему территории; ОМ-7 по обслуживанию поселков КТК, Ламоново и РТИ; ОМ-8 по обслуживанию микрорайона «Волокно» и «Аккумуляторный» и ОМ-9 по обслуживанию микрорайона КЗТЗ и ближайших к нему территорий. Но в 1997 г., после очередной реформы в системе органов внутренних дел города Курска, ОМ-6 был упразднен и вошел как территориально, так и личным составом в ОМ-7, ставший среди равных по значению отделов базовым и размещавшийся в здании Промышленного РОВД. А ОМ-9 был переименован в ОМ-6.

В силу сложившихся обстоятельств отдел милиции № 7 стал не только преемником Промышленного РОВД по административному зданию, но и преемником лучших традиций Промышленного РОВД в борьбе с преступностью и иными правонарушениями. Вот так и случилось, что под-разделения ОМ-7, в том числе и служба участковых уполномоченных (инспекторов), стали старше самого отдела милиции.

Если мы хоть кратко взглянем на историю Промышленного РОВД (и его естественного приемника отдела милиции № 7 УВД по городу Курску), то обратим внимание, что моральный климат и уровень профессиональной подготовки во всех его подразделениях и во все годы существования был высок. Не зря же пятеро бывших сотрудников милиции Промышленного РОВД дослужились до высоких должностей и генеральских званий. Правда, большинство из них (Дорогавцев В.Н., Руднев Н.И., Михалев В.В. и Озеров Ю.В.) это все больше работники следствия да ОБЭП (бывшее ОБХСС). Но вот нынешний начальник службы судебных приставов Министерства юстиции по Курской области Ничипуренко Александр Васильевич в 80-х годах ХХ века некоторое время работал в должности участкового инспектора Промышленного РОВД.

Кроме Ничипуренко А.Ф., многие из тех, кто начинал свою милицейскую карьеру со службы участковых Про-мышленного РОВД, дослужились до высоких должностей и звания полковника милиции. Например, заместитель начальника УВД по Курской области Цивадиц Иван Иванович, начинавший свою милицейскую деятельность в далеком уже 1972 году с должности участкового инспектора ОВД Промышленного райисполкома. Начальник УВД по г. Курску Миненков Николай Митрофанович также когда-то на личном опыте познавал сколь нелегок «хлеб» участкового инспектора. Со службы участковым уполномоченным начиналась карьера и начальника ИЦ УВД по Курской области Ивакина Александра Ивановича.

К этой же когорте принадлежат и полковники милиции в отставке Астахова М. И., побывавший в длительной командировке на территории Чеченской республики при проведении там операций по борьбе с террористической деятельности бандформирований, а также Ховалкина С. А. и Графова В. В., занимавших высокие посты в структуре УВД Курской области. Не понаслышке о службе участковых знали и ветераны Промышленного РОВД подполковники милиции в отставке Павлов А.Д., бывший начальник ОМ-6, и Конев И.И. — бывший начальник Промышленного РОВД.

Так что примеры достойного служения Отечеству и гражданам Российской Федерации в службе участковых уполномоченных имеются. Это стало традицией и для новых поколений участковых, несмотря на то, что в начале 90-х годов многие моменты прежней преемственности из-за частых реформирований как в службе, так и в целом в милиции, были утрачены. Так уж сложилось, что служба участковых уполномоченных Промышленного РОВД, а затем и его преемника ОМ-7 УВД по г. Курску стала своеобразной кузницей, выковывающей кадры как в подразделения собственного отдела милиции: уголовный розыск, отделение дознания, следствие, так и в линейные подразделения УВД города и области. С одной стороны это говорит о том, что здесь работают профессионалы своего дела, а с другой — что в службе на высоком уровне поставлена организационная работа, полностью зависящая от ее руководителей. Но, несмотря на высокую «текучесть» кадров, на постоянное размывание «костяка» службы, заложенные прежними поколениями традиции высоко нести честь отдела, сохранились. Служба участковых уполномоченных ОМ-7 не «оскудела» людьми долга и чести. И о некоторых представителях этой важнейшей из милицейских служб мы попытаемся рассказать в данном очерке.

С 1992 года сначала в Промышленном РОВД, а после его реорганизации и образования городских отделов милиции в ОМ-7 УВД по г. Курску служит Казаков Владимир Павлович. Начинал он лейтенантом, стажировался под руководством тогда еще майора милиции Астахова М.И., возглавлявшего в то время данное подразделение. Нельзя сказать, что на работу в органы милиции Казаков В.П. пришел в «зову» сердца, скорее так сложились жизненные обстоятельства. Перед тем как стать участковым милиционером Казаков отслужил в рядах ВС СССР, успешно окончил фа-культет механизации сельского хозяйства Курской сель-скохозяйственной академии (бывший СХИ), женился, около трех лет поработал главным инженером в одном из колхозов Щигровского района, затем около 2 лет преподавателем уроков трудового обучения в школе. То есть уже имел не только трудовой, но и жизненный опыт за плечами. Поэтому к новому виду своей трудовой деятельности — работе в милиции отнесся со всей ответственностью. Присматривался к тому, как работали опытные товарищи, прислушивался к совету наставников, не стеснялся и сам лишний раз спросить, если что-то поначалу было непонятно. С годами пришел опыт. А знание участка, населения, проживающего на нем, трудовых коллективов и их руководителей, умение находить язык с различными социальными слоями вызвало со своей стороны не только доверие контрагентов, но и стало постоянным источником информации так необходимой в работе участкового. Это в свою очередь позволило ему как своевременно пресекать различные правонарушения, так и в некоторых случаях предупреждать их, а также оказывать большую помощь своим коллегам из других служб, например, сотрудникам уголовного розыска в раскрытии тяжких и особо тяжких преступлений. Причем не только на зоне обслуживания, но и у соседей.

Так, в канун Нового года у дома № 34 по Маги-стральному проезду несколько неизвестных молодых парней, находясь в состоянии алкогольного опьянения, с целью завладения чужим имуществом напали на гр. Петрова И.И., шедшего из магазина с подарками для своих детей. Избив мужчину, причинив ему телесные повреждения, молодые негодяи (иного определения им трудно подобрать), забрали у потерпевшего деньги, мобильный телефон, документы, купленные детям подарки и скрылись. Работа «по горячим следам» следственно оперативной группы, в составе которой находился и старший участковый Казаков В.П., положительных результатов не дала. И хотя следова-телем на следующий было возбуждено уголовное дело по признакам ст. 161 УК РФ — т. е. по факту разбоя, и личного участия Владимира Павловича в расследовании данного дела уже не подразумевалось, так как преступление случилось не на его участке, и этим должны были заниматься уже другие лица, он не смог оставаться в стороне и спокойно наблюдать за развитием событий. Цинизм, с которым молодые негодяи накануне одного из любимых в стране праздников, совершили преступление, не только лишив неизвестных ему детишек радости получения подарков, но и причинив горе этой семье, не давал Казакову и самому быть в веселом настроении во время новогодних празднеств. Вновь и вновь перебирал он в памяти обстоятельства этого дела, приметы «налетчиков», делясь своими размышления с коллегами, обслуживающими территорию поселка Магистральный, где и произошло это преступление. Но и этого показалось ему мало, и он со своей «болью» идет «в народ» в надежде в доверительных беседах получить необходимую информацию — и получает ее. Люди в последние годы не очень-то откровенны с сотрудниками правоохранительных органов, но в данном случае, видя, как старший участковый, желая восстановить справедливость и торжество Закона над беззаконием, «бьется» за неизвестного ему «работягу», прониклись к нему уважением и помогли где советами, где информацией общего плана, где конкретными «зацепками». В итоге через три дня все участника раз-бойного нападения были установлены, задержаны, полностью изобличены во время предварительное следствия, а через некоторое время и осуждены Промышленным районным судом.

Впрочем, Казаков В.П. не только все эти дни был занят поисками преступников, но он еще «подбил» своих коллег «сброситься» и купить детишкам потерпевшего Петрова И.И. скромные новогодние подарки — пару пакетов с конфетами и фруктами. Ведь добро должно всегда торжествовать над злом.

Как и Казаков В.П., в 1992 году на работу в органы внутренних дел пришел и Токмаков Игорь Николаевич, за «плечами» которого была уже служба в рядах Советской Армии и обучение в Курском государственном политехническом институте (ныне КГТУ). В армии Токмаков И.Н. служил в пограничных войсках КГБ СССР (Даурский погранотряд), то есть защищал не только неприкосновенность границ Отечества, но и спокойствие сограждан, поэтому выбор главной гражданской профессии — защищать граждан уже в погонах офицера милиции был для него не слу-чайным. И если во время службы в армии он защищал сограждан от возможного внешнего недоброжелателя или врага, то, став участковым инспектором, а затем и уполномоченным Промышленного РОВД города Курска и ОМ-7 УВД по городу Курску, продолжил защищать их от внутренних врагов — хулиганов, насильников, воров, мошенников и прочей нечисти в человеческом обличии.

Как и у Казакова, у Токмакова И.Н. с первых его дней службы нашлись умелые наставники. Тот же Астахов Михаил Иванович, а также Миненков Николай Митрофанович. Где советами, где личным примером они помогали на первых порах Токмакову И.Н. овладеть азами работы участкового милиционера.

В апреле 2008 г. в Россию на собственном автомобиле приехал гражданин Германии и бывший наш соотечественник Петер Шлиман или просто Пётр, захотевший посетить свою «малую родину» — Оренбург. (По-видимому, чувство ностальгии присуще не только коренным русичам, но и обрусевшим немцам). В пути следования Шлимана к Курску, в Октябрьском районе, его остановила неизвестная девушка, которая попросила подвезти его до Курска. Ностальгирующий русский немец, помнивший российскую действительность двадцатилетней давности, когда на уровне государства пропагандировалась «братская» любовь друг к другу, чувства солидарности и взаимопомощи, и не знавший ее новой довольно криминальной действительности, без задней мысли посадил «красавицу» в салон своего авто. Ведь вдвоем за беседой и путь делается короче и время течет быстрее. И, действительно, до самого Курска де-вица, назвавшаяся Альбиной, своим веселым щебетаньем скрашивала однообразность курских асфальтных верст. Когда они находились в районе поселка энергетиков (микрорайон КТК), Альбина попросила «гер Петера» остановить автомобиль: «Вот я и приехала».

Шлиман остановил авто, пассажирка вышла, пожелав ему «счастливого пути», даже ручкой помахала, когда он тронулся дальше. А через некоторое время после ухода девушки ностальгирующий немец обнаружил пропажу некоторых документов и денег в сумме 500 евро. Пришлось прерывать путь в Оренбург и обращаться в милицию города Курска.

Мужики! — просил расстроенный Петер на чисто русском, — помогите, не дайте сорваться поездки на «малую родину»! Да и без документов как мне теперь домой возвращаться…

А ты, Пётр, оставайся тут, — шутили «мужики» в погонах. — Вспомни библейскую историю о возвращении блудного сына…

Шутить шутили, но уголовное дело возбудили, чтобы придать делу официальный статус. Понимая, что время «дорого» не только для потерпевшего Шлимана, но и для них, немедленно приступили к расследованию, подключив старшего участкового уполномоченного Токмакова И.Н., как наиболее опытного и хорошо знающего население в данном микрорайоне. Токмаков не только не поленился выслушать всю историю из уст потерпевшего, но и несколько раз уточнить приметы девицы, ее возраст, рост, тип лица, цвет глаз и волос, манеры поведения и движения, характерные обороты речи. И когда словесный портрет был составлен, то старший участковый пришел к заключению, что данное преступление могла совершить ранее судимая за незаконный оборот наркотиков Карменкова Юлия Вла-димировна, 1984 года рождения, зарегистрированная по адресу… Впрочем, по месту регистрации она уже длительное время не жила, занимаясь, по слухам, древнейшей женской деятельностью — проституцией то ли в самой Москве, то ли на автотрассе между Москвой и Курском. Это в значительной мере усложняло розыск и задержание подозреваемой. Оставалось проверить ее прежние связи.

Игорь Николаевич, поднапрягись пожалуйста, — просили коллеги-оперативники, проверив адреса родителей и известные им адреса старых знакомых Карменковой, — вспомни, у кого еще она могла найти себе приют?

Старший участковый «поднапрягся», перебирая в уме «спецконтигент» и назвал еще парочку адресов. При проверке их Карменкова была задержана, похищенные ею документы и деньги — обнаружены и изъяты. Радости «русского немца» Петера Шлимана, потерявшего всего лишь один день при раскрытии и расследовании данного преступления, не было пределов. Обещал чуть ли не во всех средствах массовой информации Европейского Союза об опера-тивной работе курской милиции рассказать, на «весь мир прославить», только ему вежливо так намекнули, что курская милиция славы в чужих землях не ищет, ей и в собственной достаточно.

Шутка шуткою, но оба старших участковых уполномоченных: и Казаков В.П. и Токмаков И.Н. — вниманием руководства отдела, УВД по городу Курску и УВД по Курской области действительно не обойдены. Оба не раз отмечались поощрительными приказами, грамотами, награждены нагрудными знаками «Отличник милиции», юбилейными медалями. А Казаков В.П. — еще и медалью «За верность долгу». Обоим приказом Министра внутренних дел РФ за образцовую работу по охране общественного порядка, за значительный вклад в дело борьбы с преступностью, за умелое взаимодействие с населением сверх «потолка» при-своено специальное звание «подполковник милиции».

Вот так и идут по служебной дорожке два старших участковых уполномоченных ОМ-7 УВД по городу Курску, два друга-соперника в хорошем смысле этого слова. И не просто идут, а ведут за собой свои небольшие коллективы участковых, передавая им все лучшее из своего опыта работы на этом важном участке правоохранительной деятельности органов милиции.

Если Казаков очень подвижен и общителен, то Токмаков более сдержан и внешне серьезен, и при этом оба отличные товарищи для коллег, заботливые родители и прекрасные семьянины. А иначе и быть не должно, ведь участковый милиционер действует среди населения не только словом и Законом, но и личным примером своего поведения в быту. Недаром же мудрые заметили, что если человек талантлив в каком-либо одном роде деятельности, то он также может быть талантлив и в других. В минуты досуга Казаков В.П. увлекается чтением художественной литературы, игрой в шахматы, а Токмаков И.Н. -спортом, тяжелой атлетикой. И не один раз выступал в соревнованиях, проводимых как руководством УВД города, так и УВД по Курской области, завоевывая призовые места.

Не один раз предлагалось руководством городского УВД Казакову В.П. и Токмакову И.Н. перейти на работу в другие подразделения, в том числе и на руководящие должности, но они корректно отклоняют заманчивые предложения, оставаясь верными ранее избранной профессии. Возможно, «прикипели» к ней душой…

Заканчивая этот небольшой очерк об участковых уполномоченных ОМ-7 УВД по городу Курску, хочется пожелать всем нам, чтобы во всех правоохранительных органах как можно больше было таких сотрудников, как Казаков и Токмаков, людей не только ответственных и переживающих за свой участок правоохранительной деятельности, но и имеющих отзывчивое сердце и добрую душу.

ДОКУКА

(Исторический рассказ)

Князь черниговский Святослав Ольгович только-только оттрапезничал в кругу семьи и ближайших бояр и теперь, будучи в домашней просторной и легкой одежде, не сковывавшей движений, уединился в своей опочивальне. Вместив огрузневшее с годами тело в просторное кресло с высокой, украшенной резьбой, спинкой и изогнутыми подлокотниками, лениво перелистывал плотные пергаментные листы «Изборника» деда Святослава Ярославича. В часы досуга Святослав читал и другие книги, взять хотя бы Евангелие или Псалтырь, «Слово» митрополита Илариона или «Хождение» игумена Даниила, но «Изборник» был любимой. Возможно, потому, что к его появлению в жизнь приложил руку собственный дед, что было особенно интересно и трогательно: ведь можем же!

Князю повернуло на шестьдесят шестое лето, и по его подсчетам он по воле Творца уже на пяток лет прожил больше отца, успев познать в полной мере и радость воинских побед, и горечь изгойства, шероховатые, занозистые стороны дружбы и медоточивость коварства. А потому, пережив в свои зрелые годы шестерых, а то и семерых великих князей, в том числе совсем недавно Юрия Суздальского, своего единственного друга и союзника, и достигнув, наконец, черниговского стола, мечтал уже не о полях брани и воинской славе, а о спокойствии и тихой семейной жизни с супругой Марией и младшими сыновьями. Святослав давно понял, что жизнь человеческая так коротка, что в погоне за воинскими подвигами и личной славой она сгорает очень быстро и незаметно, словно это была не жизнь, а всего лишь лучина, которой пользуются смерды для освещения своего убогого жилища. И любая слава тут же развеивается и улетучивается как дым этой лучины. Вот была — и нет… Да и о какой славе можно слово молвить, когда князья русские не с ворогом ратоборствуют не на жизнь, а на смерть за землю Русскую в поисках этой самой славы, а друг с другом, словно пораженные умственным недугом! Зато сыновья — это иная суть, это продолжение жизни, а потому надо думать о них. В них, возможно, всё то, что настоящей славой зовётся. Со старшим, Олегом, ясно — он занял уже курский стол, который несколько лет был и его, Святослава, столом. Олег — молодой орёл, вставший на крыло; и теперь только от него самого будет зависеть, как удастся ему высоко парить… А потому думки черниговского князя были о младших: о семилетнем Игоре, названном так в честь его покойного брата Игоря Ольговича, убиенного киевской чернью, и пятилетнем Всеволоде, получившем своё княжеское имя в честь другого брата — Всеволода Ольговича, великого киевского князя.

Июльский день обещал быть не только ясным и теплым, что было бы хорошо, но и знойным до изнеможения, чего никто не желал, да и избежать не мог. Поэтому все живое искало хоть какой-то тени, относительной прохлады, укромного местечка, отдушины от знойного пекла. Даже ко многому привычные бродячие городские псы, не упускавшие случай до хрипоты в голосе облаять чужака, и те, словно лисы, попрятались по норам и примолкли, скованные жарой и дремотой. Солнечные лучи, причудливо ломаясь в цветных узорах стрельчатых окон, разноцветными пятнами падали на пол и стены, создавая волшебный полумрак. Подобный тому, какой бывает только в лесу, когда солнечный свет пробивается сквозь кроны деревьев, становясь, в конце концов, радужным, искристым, изумрудно-золотистым, волшебно-неземным. Впрочем, света в княжеской опочивальне было достаточно, чтобы князь мог без труда разбирать заметно потёртые от частого употребления буквицы текста или же красочные рисунки, делавшими «Изборник» ещё притягательнее.

Однако город и детинец полнились жизнью. Время от времени через оконные проемы доносились приглушенные расстоянием и толстым стеклом окон голоса. Со стороны посада долетали отголоски работы кузнецов, привыкших к нестерпимой жаре и ковавших кому меч булатный для рати, а кому и сошник к сохе в поле орати1. А то нет-нет да и раздастся щебетанье птиц, укрывшихся в тени листвы ближайших деревьев. Домашняя же челядь, зная, что князь в эти часы любит тишину и покой, обходила княжескую опочивальню стороной, стараясь даже легким шумом не нарушить его уединения.

«Это же надо, — задержался Святослав взглядом слегка прищуренных глаз на рисунке-миниатюре семьи Святослава Ярославича, — как живые. А вот и мой покойный батюшка… — отыскал он на миниатюре родителя, — тогда еще отрок. Сколько не смотрю, а налюбоваться всё никак не могу. Лепо! Зело лепо!»2.

Рисунок был, скажем прямо, не ахти какой. Рассмотреть на нём лиц, кроме разве что самого князя и княгини, а тем более признать кого-либо, было трудно — так были они схожи. Но притягивала сочность ярких красок и иконность композиции. На переднем плане в полный рост был изображен Святослав Ярославич в праздничном княжеском одеянии, в том числе в корзно3 небесно-голубых оттенков и бархатной шапочке, отороченной мехом соболя, с книгой в руках. Одесно4 от него княгиня Ода — в алом парчовом платье с длинными широкими рукавами и светлом плате1, при-держивавшая десницей перед собой за плечи малое чадо Ярослава, достававшего ей маковкой своей главы лишь до пояса. На втором плане, позади князя и княгини располагались княжичи: Глеб, Олег, Давыд и Роман — все молоды и безбороды, в одинаковых высоких синего бархата шапках и цвета спелой вишни епанчицах2 с меховыми воротниками. Но кто был кто из них на рисунке — не определить. Однако иконописец, писавший эту миниатюру, нашел выход, указав имена княжичей золотыми буквицами поверх рисунка.

«Лепо!» — ещё раз мысленно оценил черниговский князь миниатюру Изборника и тут же не преминул отметить, что «тихоня Давыд» даже на рисунке «сумел» спрятать лик свой от обозрения: его лицо полностью загораживала голова княгини.

Святославу Ольговичу самому хотелось создать что-то подобное тому, что удалось его деду, но дальше составления погодичного списка да переписи уже готовых текстов дело не шло. То одно, то другое, вклиниваясь в благие намерения князя, мешало это сделать. Впрочем, он не терял надежды, что со временем задумку свою исполнит: «Дед, вон, смог, а я чем хуже…»

Не успел Святослав перейти ко второй миниатюре с изображением церкви и святого клира в ней, как в дубовую дверь опочивальни настойчиво постучали.

— Чего надо? — с раздражением в голосе — нарушался установленный им порядок и процесс созерцания, — спросил князь.

— Прости, княже, — поклонился, прошмыгнув в опочи-вальню, несмотря на свою грузность и осанистость, огнищанин3 Прошка, отвечающий за порядок в княжеских хоромах, — епископ пришёл, Антоний. Зело печален и хмур, словно туча чёрная…

— Что молвит?

— Да ничего. Крестится да тебя желает видеть. Я же, грешный, думаю, что митрополит Константин, киевский изгнанник и наш гость, преставился…

— Ишь ты, он думает, — усмехнулся Святослав и огладил начавшую покрываться сединой, как инеем, бороду. — Он думает… — повторил уже без раздражения и добавил: — Зови Антония в гридницу, нечего ему, словно холопу последнему, в сенях стоять. Я сейчас туда приду, лишь одежонку поприличней по такому случаю приодену — не стоит перед святителем в домашнем одеянии появляться.

В том, что мог преставиться изгнанный из Киева в Чернигов великим князем Ростиславом Мстиславичем с подачи его племянника Мстислава Изяславича Волынского митрополит Константин, ничего удивительного не было. Вот уже несколько месяцев, как бывший митрополит, найдя себе пристанище в палатах черниговского епископа Антония, был скорбен и телом и духом. Но то, что его смерть вдруг заставила самого епископа сообщать князю об этом, вызывало удивление — у Антония было предостаточно мелких служек, чтобы довести эту скорбную весть до князя и всего причта1.

«Интересно, интересно… — мысленно оценил неожиданное известие Святослав не очень-то мирволивший своему епископу-гречанину, сладкоречивому, с вечно елейной улыбкой на устах. По виду — вроде покладистому, а на деле — хитрому и скользкому как уж. — Что же такое заставило Антония, оставив хлопоты, сломя голову, если не врёт ог-нищанин… а он не врёт, бежать ко мне. Прав, прав Прошка — смерть даже бывшего митрополита ещё не повод тому… Тут что-то иное». — И поспешил с переодеванием.

В лето 6663 или в 1155 году по Рождеству Христову суздальский князь Юрий Владимирович, прозванный Долгоруким, в очередной раз овладевает Киевом и лишает митрополичьей кафедры бывшего ставленника Изяслава Мстиславича — Климента Смолятича, мужа вельми ученого, книжника и философа, изгнав его во Владимир-Волынский. На его же место прочит Константина, которого и посылает в Константинополь к патриарху за благословением. В следующее же лето митрополит Константин, получив благословение вселенского патриарха Константина IV Хлиарина, прибывает в Киев. И первое, что делает, заняв митрополичью кафедру, воздаёт хвалу князю Юрию, открыто хулит и обличает в самозванстве своего предшественника Клима Смолятича, но главное — предаёт анафеме уже покойного великого князя Изяслава Мстиславича. И хотя Изяслав Мстиславич был самым заклятым врагом Святослава (ведь именно он сначала лишил его брата Игоря великого киевского стола, а самого на долгие годы сделал изгоем; потом же своим посланием киевскому народу возмутил чернь, подтолкнув к смертной расправе над Игорем, уже принявшем к тому времени схиму) черниговский князь этого не одобрял. Не к чему тревожить имя и прах мертвых. Однако, когда сам Константин стал жертвой политических торгов и лишился митрополичьей кафедры, Святослав не воспротивился тому, чтобы бывший теперь митрополит жил в его стольном граде. Время от времени они даже встречались как на пирах у князя, так и в палатах епископа, но дружеских отношений между ними не возникло, а вскоре Кон-стантин стал тяжко скорбен духом и телом.

Когда черниговский князь уже в подобающей визиту одежде и голубой епанчице тяжелой походкой вошёл в услужливо распахнутые огнищанином двери гридницы, епископ Антоний торопливо, словно отрок-инок, вскочил с лавки. Черные, как крыло ворона, волосы спутанными куделями выбивались из-под съехавшей набок камилавки1. Не лучшим образом выглядела и его борода, окладисто-пышная, всегда опрятно расчесанная и для пущего блеска и запаха умасленная елеем2, на этот раз оказалась взлохмачена, словно забыв пообщаться с гребнем.

— Здрав будь, княже! — первым поприветствовал епи-скоп, осенив Святослава крестным знаменем.

— И тебе дай Бог здоровья и многие лета, святый отче, — отозвался Святослав. — Чем вызван столь неожиданный приход и видимое смятение чувств? Не конец ли света ожидается? — нашёл уместным пошутить он, разряжая напряженность и неловкость столь неожиданной встречи.

— Конец не конец, но дело зело чудное и до сей поры небывалое на Руси, — отозвался епископ, не скрывая озабоченности, явно сквозившей во всём его облике, особенно во взгляде черных, слегка на выкате глаз. Даже извечная маслянистость в них, которая так раздражала князя, пропала.

— Тогда, святый отче, поведай всё по порядку про диво дивное и чудо чудное, так тебя обеспокоившее, — предложил князь. — А чтобы реклось3 тебе легче, давай-ка присядем. — И указал на широкую лавку у стола, где собирались княжеские думцы думы думать или же пиры пировать.

— Дело в том, что преставился митрополит Констан-тин… — начал Антоний, мелко крестясь.

— Все мы в руках Божьих, — бросив быстрый взгляд на киот с иконами, освещаемый лампадкой, отозвался Святослав тихо, явственно осознавая бренность собственного бытия, и также осенил себя крестным знаменем. — Когда-то все призваны будем на суд Господний… каждый в свой срок.

— Это верно, — не дал до конца высказаться князю Антоний, нервно постукивая пастырским посохом по полу, — всё в руках Господа нашего и все мы когда-то оставим этот бренный мир. Но… — вздохнул он тяжко.

— Что «но»? — перебил теперь его Святослав, причем с откровенным нетерпением в голосе. — Ты уж, святый отче, говори толком, не тяни кота за хвост. Помощь ли какая нужна, либо злато-серебро?..

— А-а-а, — махнул рукой епископ в сердцах и, словно скоморох на торжище, выхватил откуда-то из складок своей летней легкой рясы свиток, перетянутый шёлковой алого цвета тесьмой. — На, читай! — Разворачивая, подал князю. — Духовная грамотка Константина… Вручена мне при крестном целовании на случай его смерти… — выдохнул он с облегчением, словно снял с себя тяжкий груз.

Святослав взял пергамент, повернулся с ним к оконцу, чтобы больше было света, и, прищурившись, стал читать.

«Не погребайте моего тела, — прочёл он, не веря соб-ственным глазам. — Да будет оно извлечено за ноги из града и брошено псам на растерзание. На этом заклинаю именем Бога нашего. Митрополит Константин».

Читая духовное завещание, Святослав почувствовал, как шея, лоб и проплешина на его некогда кудрявой голове покрываются липким потом. И не июльский зной тому виной — иная причина вызвала испарину. Чисто механически мотнул головой, словно пытаясь освободиться от наваждения. Однако текст с пергамента не исчезал, как не думал исчезать и пот, покрывший лицо. «Так вот что повергло владыку в смятение и уныние, — понял князь состояние епископа. — Да и как тут не поддаться оторопи», — вытер он рукавом рубахи лицо и шею. О плате для такого случая как-то не подумалось.

— Что будем делать? — нарушил затянувшееся молчание Антоний. — Это же сущее непотребство: первосвященника да за ноги и псам на съедение… Как быть?

— Да, докука такая, что сразу и не сообразишь… С одной стороны — воля митрополита священна и должна быть исполнена, а с другой — как её исполнить, чтобы извергами и варварами в мире не прослыть…

— Вот и я о том же…

— Такого на Святой Руси ещё не бывало…

— И в иных странах также не слыхать…

Помолчали, обдумывая создавшееся положение.

— А поступим следующим образом, — прервал молчание Святослав, найдя в размышлениях, на его взгляд, разумное зерно к разрешению проблемы, — твои иноки вынесут тело митрополита в тех же самых одеждах, в которых он почил, за городскую стену да оставят на земле, где почище, а мои отроки будут его охранять. Через день-другой же, омыв и обрядив в митрополичье обличье, со всеми полагающимися по его сану почестями предадим земле-матушке. Думаю, что таким образом мы и волю его исполним и честь соблю-дём…

— Соломоново решение, — повеселел Антоний, и его очи вновь ожили и стали наливаться маслянистой елейностью.

— Тогда по чарочке?.. За упокой души новопреставленного раба Божьего Константина, — предложил Святослав Ольгович, довольный быстрым разрешением столь необычной докуки.

— Можно и по чарочке… а то и по две не помешает после такой каверзы! — поддержал епископ, известный своей склонностью к сладкому питию и вкусной снеди.

— Что ж, можно и по две, — не стал возражать князь. — День ныне, чай, не постный.

— После пережитого и в постный Бог простит, — последовал ответ Антония.

…В этот день весь черниговский люд, от мала до велика, диву давался, видя как церковные служки, сопровождаемые вооруженными княжескими дружинниками, за руки и ноги несли через весь город тело покойника-митрополита. Кто-то тихонько плевался, видя такое непотребство, кто-то ухмылялся язвительно, но большинство крестилось да творило молитву: чудны дела твои, Господи! Следующим же днём дубовый гроб с телом митрополита Константина, обряженным в сверкающие золотом одежды, в сопровождении всего черниговского духовенства, возглавляемого епископом Антонием, князем Святославом Ольговичем и его боярами, при огромном стечении народа, под песнопения церковного причта и скорбный звон колоколов, был торжественно установлен в соборной церкви недалеко от гроба Игоря Ярославича, сына Ярослава Мудрого. Погребение опального митрополита, благодаря решительным действиям черниговского князя, нашедшего выход из столь щекотливого положения, состоялось. Причем по всем канонам Русской православной церкви.

И если над Черниговом в те дни в высоком и ясном небе сияло солнце, то в Киеве, как сообщали позднее очевидцы, была ужасная гроза. Небо вдруг стало чёрным, низким и страшным. Гремел гром, сверкали, разрывая небосвод на рваные куски, молнии, поразившие не менее семи человек в самом Киеве и спалившие шатёр великого князя Ростислава Мстиславича, стоявшего на ту пору в поле под Вышгородом. Словно неспокойный, мечущийся между небом и землей, не находя себе пристанища, дух митрополита Константина мстил киевлянам и великому князю за своё изгойство. И всё умиротворилось лишь после того, как тело митрополита было погребено.

Черниговский князь, занятый иными делами и заботами, вскоре забыл о той докуке, и только летописцы русские, ведя погодную летопись, не оставили сей необычный факт в туне и довели до последующих поколений, возможно, потомкам в назидание.

ДВЕ КНИГИ, ДВЕ ПОВЕСТИ

В конце 2008 г. в одной из телепередач, рассказывающих о событиях в нашем Курском крае, прошла информация, что, благодаря деятельности областного комитета по культуре, в течение прошедшего года в области различными издательствами, в том числе и ВУЗовскими, было изда-но более 500 книг всех жанров и направлений. Цифра, конечно, радует. Но вот роль комитета по культуре в данном процессе, на мой взгляд, явно преувеличена, так как в последние годы многие авторы свои книги (особенно, когда это лишь проба пера) издают на собственные средства и собственными силами. При этом никакой помощи от данного комитета, как, впрочем, и от иных родственных ему административно-распорядительных структур, не ищут и не получают. Да если бы и искали, то вряд ли бы получили. К сожалению, так уж устроено наше общество, что офици-альные структуры живут по своим законам и планам, а люди — по своим, и их пути за всю жизнь могут никогда не пересечься, словно происходит все в параллельных мирах. И при этом нельзя сказать, что в официозе ничего не делается. Делается, и очень много делается. Только всех и всего официозу не охватить и не объять, дай Бог, чтобы хоть местных «корифеев» от искусства, науки и политики не обойти вниманием, даже если и желание на то имеется. А если такого желания нет, а еще нет и финансовых возможностей?..

Я не знаю, вошли ли в тот перечень две книги, две повести, изданные авторами в 2008 г. и прочитанные мною в январе 2009 года. Это лирическая повесть Василия Гурьевича Воробьёва о первой любви «Зовет меня дорога…», названная автором «маленькой повестушкой», и повесть Виктора Васильевича Крюкова о средневековом Курске «Княжий воин», написанная в стиле «фэнтези», точнее, в стиле «исторического фэнтези». Но это не важно. Важно то, что они увидели свет и, как мне верится, обретут своего читателя; важно то, что и одна, и другая, как говорится, легли мне на сердце, затронули душу.

Казалось бы, что может объединять два этих произведения, написанных в столь разных жанрах, если не считать того, что оба автора трудятся в одном учреждении — в редакции газеты «Курские известия». Оказывается — многое. Во-первых, в одной и другой повестях авторы, ведя основную сюжетную линию, повествующую о перипетиях в жизни главных героев, рассказывают о нашем крае: В. Воробьев о Коренной и Воробьёвке с их окрестностями середины 50-х годов прошлого века, а В. Крюков о древнем Курске и его окрестностях середины 80-х годов 12 века. Во-вторых, знание материала и умение его передачи читателю не только в ярких красках и эмоциях, но и в тончайших де-талях жизни и быта населения рассматриваемого периода, картин природы и ландшафта, в умении использования в «нужных местах» местного фольклора или собственносочиненного фольклороподобного материала. В-третьих, это любовь к родному краю и желание поделиться не только своими знаниями и впечатлениями о «соловьиной сторонушке», но и этой любовью с читателями. В-четвёртых, временными рамками сюжетного действия повестей — около двух лет. В-пятых, главными героями книг являются молодые люди, подростки. Впрочем, при желании можно найти и другие схожие признаки.

Я не литературный критик, я — всего лишь читатель и человек, желающий как можно больше узнать об истории нашей малой родины — Курского края, а также сам пытающийся что-то написать в этом плане, поэтому я не стану «витийствовать» о художественных достоинствах данных произведений, которых, на мой взгляд, достаточно. Я лишь отмечу эмоциональную, историко-познавательную и общественно-нравственную стороны, которые мне близки и понятны.

Творчество В. Воробьёва (и рассматриваемая повесть «Зовёт меня дорога…», и рассказ «Обоянский самородок» о первом курском олимпийце Евгении Клевцове) подкупает своей искренностью. Автор не является приверженцем соцреализма, но то, как преподносится им картина сельской жизни советской послевоенной деревни, говорит не только о глубоком знании быта и жизни этого обижаемого во все времена социального слоя — крестьянства, но и в правдивом и достоверном их изложении. Читая повесть, невольно сравниваешь жизнь собственных родителей, а также и свой опыт с жизнью героев повести и непроизвольно отмечаешь: «Точно! Как точно… И тут верно… Правильно… — мама рассказывала… Мама ребенком познала ужасы войны и последующее сиротство: у неё отец, мой дед Константин, погиб на войне». И это вызывает как сопереживание с героями книги, так и чувство благодарности автору, сумевшему тронуть определённые струны души, «зазвучавшие» в унисон с повестью. Но вместе с этим В. Воробьев даже самые грустные, самые тревожные моменты в жизни героя книги описал светло, с юмором, с ироническим подшучиванием им над самим собой. А потому, на мой взгляд, светлой, даже солнечной — недаром же автор устами своего героя называет солнце «Ваша Светлость» — выглядит трогательная и неразделённая любовь второворобьёвского паренька Владимира, вокруг которой и построен реалистический сюжет повести.

Повесть В. Крюкова «Княжий воин» хоть и написана в стиле «фэнтези», как уже отмечалось выше, но она, опять же, на мой взгляд, вполне справедливо претендует на статус исторического произведения. А использование автором приёма хронотелепартации — фантастического перемещения героя из нашего времени в конец далёкого 12 века — всего лишь способ, художественный приём, чтобы поведать историю средневекового Курска и его обитателей. Это всего лишь орудие в руках автора, или, хотите, «волшебная палочка» его талантливого творчества, позволяющее ему без лишней околесицы объяснять те или иные события и явления, имевшие место в далёком прошлом, с точки зрения нашего времени. Это всего лишь механизм, позволяющий накладывать «кальку» прошлого на современность или же наоборот, в том числе в ландшафтах местности, в топонимике, а также в поступках и действиях героев повести. Историческая же фактура, на мой взгляд, представлена автором очень полно, объёмно, ярко и детализирована до мелочей. Так подробно о средне-вековом Курске, по-видимому, не писалось со времён Ю.А. Александрова-Липкинга и его «Далёкого прошлого соловьиного края». А уж о жизни и быте средневековых курян, причём в таких подробностях и «житейских мелочах», точно никем не излагалось как в художественно-публицистической, так и в научной литературе. Хотя тема конца 12 века, связанное с неудачным походом северских князей на половцев и отображённое в бессмертном произведении «Слово о полку Игореве», как отечественными писателями в целом, так и курскими, в частности, не раз поднималась. Вспомним хотя бы очерки курского писателя и педагога И.З. Баскевича.

Повесть «насыщена» редкоупотребляемыми словами, словами-архаизмами из древнеславянского языка и обихода, типа «бронь», «опричь», «гридень», «срезень» и тому подобными. Но инородными они в тексте не выглядят, наоборот, придают своеобразную пикантность и сочность повествования. Используемые же автором различные «сказания», «басни или побасенки», «были и небылицы», им же сочинённые и вложенные в уста героев книги, не только колоритны и чудесны, не только служат лирическими отступлениями от основной каймы повествования, но, на мой взгляд, являются вполне оконченными самостоятельными литературными произведениями. Не знаю, как другие, но я, читая такие места в повести, не раз «подлавливал» себя на том, что непроизвольно шепчу слова «прекрасно!» и «чудесно!» и называю незнакомого мне до той поры автора «молодцом».

Исторический период времени средневековой Курщины, изложенный В. Крюковым в повести, лично мне очень близок, так как и я, грешным делом, пытался о нём написать, поставив «во главу угла» образы курских князей: Святослава Олеговича и его сыновей — Святославичей: Олега, Игоря и Всеволода. Поэтому читал «Княжий воин» не только с интересом, но и как бы в сравнении с тем, о чём писал сам. Очень занимательно, когда обнаруживается что-то схожее, но и различия только усиливают картину восприятия нашего далёкого прошлого, расширяют знания о нём.

Заканчивая своеобразный читательский отзыв об этих двух книгах и двух повестях, я не думаю, что он «увидит свет» в СМИ, живущим по своим канонам. Ведь тут нет ни сенсаций, ни «жареных» фактов. Просто хочется сделать приятное авторам, пишущим не на абстрактные темы или о «героях современности» — олигархах, бандитах, проститутках или же деятелях шоу-бизнеса, а об истории нашего соловьиного края, возможно, морально поддержать их. Сказать им, что их кропотливый труд, их поиски и творческие мучения не пропали даром, а находят отклик у их современников. Кроме того, почему-то верится, что и другие поколения прочтут эти книги с интересом. Ведь, ведя разговор о нашем прошлом, мы не только прогнозируем наше будущее, но и в определённой мере планируем его. И хочется, чтобы наше будущее во всех его проявлениях было прекрасным, чтобы оно избавилось от негатива настоящего: убогой нравственности, откровенного и ничем не прикрытого цинизма, неуемной алчности, оромантизированного бандитизма и, вообще, криминала, все разрастающейся проституции телом и душой, а также от много другого, чем «богата» наша современность. И тут такие книги, как «Зовёт меня дорога…» и «Княжий воин» — не только «светлый луч в тёмном царстве», но и своеобразное лекарство от без-духовности и мерзости, от нашего беспамятства.

ЛЕГЕНДА

Село Жигаево — одно из многих сёл нашей области, находящееся в Конышевском районе. Сейчас оно, как и другие населённые пункты края, в связи с отрицательными демографическими процессами, к сожалению, переживает не самые лучшие времена: сократилось не только население, количество домов и подворий, но и сама территория села. Сжалась, съежилась, как шагреневая кожа. А в начале 60-х годов прошлого 20-го века оно было большим, многолюдным, крикливым, раскинувшимся на добрый десяток кило-метров вдоль русла речки с одноимённым названием (Жигаевка), по обоим ее берегам. Сколько населения было в то время в Жигаево, сказать не берусь, как-то не задавался такой проблемой. Но то, что в нём было три начальных школы, а во всех старших классах по два, а то и три параллельных класса, причем в каждом не менее 30 учеников — это факт. (Для сравнения скажем, что теперь порой из всего села в первый класс идут один-два ребёнка, а то и вообще ни одного) Вот и судите о населении села Жигаево того, на мой взгляд, золотого времени.

В 1967 г. в Жигаевскую (в те годы ещё восьмилетнюю) школу прибыла новая учительница истории Тихачёва В.Ф., выпускница исторического факультета Курского педагогического института, полная сил и энергии. Увлечённая историей Курского края, не раз участвовавшая в археологических экспедициях института вместе с выдающимся педагогом и археологом Ю.А. Липкингом, находясь под обаянием его рассказов и книг о древности края, она задумала воссоздать историю нашего села. И первым делом дала задание всем ученикам собрать через старожилов интересные факты из его «биографии». И вот тогда, я — её ученик, пытаясь выполнить задание преподавателя, стал донимать соседских стариков и старух всевозможными вопросами о прошлой жизни села. Многие отмахивались: мол, и без тебя забот, что чужой огород — всего с лихвой хватает. Однако не все. Нашлись и такие, кто вполне серьезно отнесся к моему «домашнему заданию». И, благодаря им, мне довелось услышать легенду о возникновении названия села Жигаево и одного из его окраинных мест, называемого в обиходе Погибелкой. Насколько эта легенда основана на фактических событиях, судить трудно, поэтому передам её такой, какой когда-то услышал сам.

В стародавние времена, когда на тех местах, где сейчас находится село, было всего лишь небольшое поселение, которое и названия-то не имело, жил один бедный дворянин, чьего имени уже никто и не помнит, да десятка полтора его крепостных мужиков со своими семьями: бабами да ребятишками. Был дворянин небогат, зато имел красавицу жену. И любил её больше своей жизни. В окрестностях же того безымянного поселения были дремучие леса, перемежающиеся с топями да болотами. Это сейчас вокруг села, куда не бросишь взгляд, до самого горизонта всё поля да поля, паханые и перепаханные, сгладившие курганы высокие да овраги и яруги глубокие. Лесочки же лишь кое-где у самого окоема малыми островочками чернеют… А тогда были леса непроходимые да топи непролазные, через которые и пролегала одна единственная тропка-дороженька, ведущая в сторону Льгова-городка, так как нашего райцентра, Коныщевки-то, и в помине не было. По этой тропке-дорожке время от времени лишь малочисленные всадники проскакивали да иногда, в сезонную пору, купеческие обозы, поскрипывая колёсами на колдобинах, передвигались: иного-то пути ведь не было.

Вот в этих лесах дремучих да непроходимых и завёлся как-то разбойничек по прозвищу Жиган. Какого он роду-племени, сын чьих отца-матери — то неведомо, хотя и поговаривали старички, что был он другом-побратимушкой знаменитого атамана Кудеяра, орудовавшего на Курщине в те незапамятные времена, но поссорился с ним из-за раздела награбленного злата-серебра да и ушёл в наши края заниматься прежним промыслом. Поселился же он недалече от того местечка, что ныне Погибелкой зовут, с такими же забубёнными головушками, не к вечеру будь они вспомянуты. Это сейчас Погибелка лощина лощиной, непроходима лишь в весеннюю распутицу: в снегах, набрякших водой, ни конному не проехать, ни пешему не пройти. А в те стародавние времена она и в вёдро было местом тёмным да пагубным, не говоря уже о ненастной поре, когда превращалась в исчадие адово.

Вот и стал жить в наших местах атаман Жиган да раз-бойничать, то коня у крестьян уведёт, то коровушку; поросёнком, барашком тоже не брезговал. Ведь другого добра, злата-серебра, они-то и не имели. Не пропускал он и купеческих обозов, обдирая гостей торговых, как медведь липку. Хорошо, коли самих купчиков с их дворовыми по-живу, по-здорову отпустит, а то хрясть кистенем по темечку молодца — да и в топь болотную. А там и поминай, как звали… Но усадебку дворянина не трогал. А всё потому, что влюбился он в красу-боярыню, жёнку дворянскую… то ли случай свёл полюбовничков, то ли сам лукавый тут постарался-позабавился, но было так, как было: сошлись да по-зналися. Дворянин же, влюбленный в жёнушку-красавицу, как тетерев во время весеннего тока, был слеп и глух, ни о чём не догадывался (да и то верно: муж завсегда узнаёт последним о проделках своей супружницы). Он полагал, что разбойничек его побаивается, как человека благородных кровей, потому, мол, и опасается на его добро зариться.

Между тем недобрая слава о разбойнике Жигане докатилась до разных приказных мест, и местечко то, где орудовал Жиган, для прочей ясности и удобства стало именоваться жиганским, а потом на бумагах, по-видимому, после ошибок писцов — жигаевским. Да так и закрепилось за этим местом-то.

Однажды же, то ли в летнюю, то ли в осеннюю пору, то ли из Курска, то ли ещё из какого-то волостного города, но прибыла в наши края команда служилых людей во главе с воинским начальником, чтобы Жигана с его бандой изловить да к царю на суд-расправу и отправить. И надо же было тому случиться, что остановились служивые на ночь в усадьбе дворянина (да и где же им было ещё останавливаться — не в крестьянских же халупах да овинах). За угощением воинского начальника жёнка дворянина и проведала, что нависла зла беда над её возлюбленным, и решила она, что жива не будет, но милого предупредит. Только не догадывалась длинноволосая (у баб волос долог, да ум короток), что воинский начальник уже что-то слышал про её шашни с разбойничком или же догадывался, поэтому специально и «проболтался» за хлебосольным столом о том, что на утренней зорьке и пойдут вязать шустрых молодцев. А сделал он это потому, чтобы, проследив за доброхотом татей, легче было стан разбойный обнаружить да и повязать всех разом, а не плутать в «потёмках» по незнакомому лесу. На это и его служилые были надоумлены (видно, не впервые им подобное делать приходилось). Им было приказано тайно следить за всеми отъезжающими или уходящими со дворянского двора.

Вот угостив при свечах да факелах (ведь ни электричества, ни даже ламп керосиновых в то время не было) служивых, засобиралась жёнка дворянина к себе в опочивальню, даже зевнула несколько раз для отвода глаз, чтобы её больше за столом не задерживали. Она-то зевнула, но воинский начальник-то не дремал, не зевал. Скумекав, что к чему, он тайком подмигнул своему помощнику, чтобы тот с ушлой бабы глаз не спускал. Только один хозяин, дворянин то есть, ни сном ни духом ни о чём не ведал, да чарку за чаркой медовуху в свою утробу опорожнивал, почти не закусывая, хотя стол, не в пример крестьянским, ломился от всякой вкусной снеди. Впрочем, какой русский мужик, будь он хоть родовитым боярином, хоть самым захудалым крестьянином, закусывает?.. Разве что рукавом рубахи…

Жёнка шмыг за ворота усадьбы (даже лошадку седлать не стала, чтобы не было лишней мороки — дорожка-то известная), служивые, таясь — за ней. Вскорости к ним и их начальник присоединился, оставив захмелевшего хозяина дремать за столом.

Долго сказка сказывается, да быстро дело делается. Под утро уже привела простодушная баба служивых к разбойничьему стану, но не успела она разбуженному атаману о беде-опасности сказать-предупредить, как наскочили коршунами служивые, стали сонных станичничков вязать, стали в полон их брать, а тех, кто пытался сопротивляться, казнили на месте безжалостно — такой уж приказ им сверху был дан.

«Это так ты, змея подколодная, за мою любовь и ласку отплатила, — вскричал страшным голосом ничего не понявший спросонья атаман Жиган, — так умри же, подлая! Проклинаю тебя!» И вонзил в сердце боярышни, не успевшей и слово вымолвить в своё оправдание, засапожный нож, с которым никогда не расставался, а затем схватил подвернувшуюся под руку дубину да и кинулся в самую гущу служивых, так как не хотел сдаваться живым. А, может, надеялся, что ещё удастся вырваться из окружения на волюшку. Свалил своей страшной дубиной атаман нескольких служивых, даже их начальника покалечил малость, но обмануть судьбу на этот раз ему было уже не суждено. Смертельно раненого повесили его по приказу старшого на одно из деревьев в окрестности того же самого гиблого места, где он сам производил расправу над попадающими в его руки бедолагами-купцами.

Так погибла изменившая мужу и не спасшая своего полюбовника баба-дворянка, оставшаяся безымянной, так был казнен атаман разбойничков Жиган. Но мало того, наложил на себя руки и обесчещенный дворянин, узнавший о гибели неверной супруги, которую он любил, как говорилось выше, больше жизни своей.

Селение же, в котором, благодаря случаю, хоть и не надолго, но без владельца-хозяина стали жить одни мужики, осталось, даже со временем разрослось. И за ним, а также за небольшой речкой, притоком Свапы, уже навсегда утвердилось название Жигаевки, то есть места, где когда-то разбойничал атаман Жиган. Позднее это поселение, получив по наличию в нём церкви статус села, стало именоваться уже Жигаево, а место, где погибли Жиган и его любовница, а также множество невинно убиенных Жиганом людей, стало называться Гиблым местом, а потом, для краткости, Погибелкой. При этом даже в совсем недавние времена, когда вокруг уже и лесов не стало, и окрестные топи да болота давно пересохли да в пашни превратились, в этом проклятом месте чуть ли не ежегодно гибли люди, и дурная слава его дожила до наших времён. Даже в ясный летний день в этой глубокой лощине, от которой до села-то всего с пяток километров, всегда бывает как-то не по себе любому одинокому путнику. А уж если доведётся там идти женщинам, то даже самые отъявленные атеистки мелко крестятся да спешно шепчут про себя обрывки полузабытых молитв или же плюются через левое плечо да повторяют как заезженные патефонные пластинки: «Чур, меня, чур!» — заручаются незримой поддержкой своих давно умерших предков.

Эта легенда, возможно, и не совсем в таком виде, но была пересказана мной сначала отцу, работавшему начальником отделения связи, человеку начитанному, интересовавшемуся как литературой, так и историей Отечества и даже время от времени печатавшему свои стихи и заметки в районной газете «Знамя колхозника»; человеку, уважаемому не только в семье, но и односельчанами. Авторитет отца для нас, его детей, был непререкаем, и потому, прежде чем идти с услышанной легендой к преподавателю истории, мне, пятикласснику, необходимо было поделиться ею с ним. Отец выслушал все без ироничной или снисходительной улыбки, чем часто грешат взрослыми по отношению к детям, после чего сказал, что он также не раз слышал эту легенду. А затем вполне серьёзно поделился своими сомнениями по поводу имени разбойника — Жиган, пояснив, что такое слово — это продукт более позднего периода социального развития русского общества, когда наше село, по-видимому, стояло уже не один век. Однако тут же добавил, что и в легенде есть доля истины, так как слово «жиган» или, по его мнению, «жигай», что более вероятно, производные от старинных русских слов «выжига», «прожжённый», которыми называли клеймённых ещё с допетровских времён людей. А в более поздний период — некоторых представителей социальных групп, то ли связанных с криминалом, то ли просто опытных, немало повидавших на своём жизненном пути. Кроме всего прочего, рядом с Жигаево есть и деревенька с названием Узник, довольно яв-ственно говорящем о не совсем радостном прошлом края.

Услышанная от пожилых односельчан легенда с комментариями к ней моего родителя была передана молодому преподавателю истории Тихачёвой В.Ф., однако вошла ли она в анналы истории села Жигаево, да и была ли написана сама эта история, к сожалению, я не знаю. В те годы школьникам как-то было не принято задавать лишние вопросы своим учителям, а затем пришло время покинуть село для дальнейшего обучения в городе. По крайней мере, в той литературе о топонимике края, которую мне удалось прочесть, о Жигаево говорится лишь то, что есть Верхнее Жигаево, Среднее и Нижнее, но само понятие слова Жигаево филологами не раскрывается. А теперь и спросить уже некого: нет более среди живых ни соседских стариков и старух, ни моего родителя, ни бывшей учительницы истории. Если бы я их не знал, не любил и не помнил, то и их жизнь можно было бы посчитать за легенду.

Как не грустно это осознавать, но нет уже и деревеньки с названием Узник — в середине 90-х была переименована в Рассвет. Только рассвет для нее так и не наступил — вымерла почти под корень. Не лучше обстоит дело и с родным Жигаевом — более полусотни опустевших домов взирают на мир черной пустотой окон-глазниц, часть которых перечеркнута крест на крест досками-горбылями, спешно и небрежно прибитыми их прежними обитателями. Разъехались по городам жигаевцы, поставив жирные кресты на отчих домах. И не станет ли само Жигаево, как и Узник, со временем легендой?..

Николай Евгеньевич Псурцев

Без злого умысла

Повесть

Все ключи, которые слесарь принес с собой, были уже опробованы, но массивные импортные замки держали дверь одноэтажного кирпичного домика намертво. Он бросил в сердцах ключи в маленький потертый чемоданчик, они звякнули жалобно и затихли. Слесарь нехотя вынул дрель, тяжело вздохнул, обернулся к стоявшим у изящной, кокетливой калитки людям, обвел их всех недобрым, укоризненным взглядом и сумрачно проговорил:

— Торопня до добра не доведет. Молодые вы, вот что. Могли бы хозяйку дождаться, она бы вам все ключиком и открыла бы. Жалко ж красоту такую буравить!

Мохов внимательно оглядел дверь. Для этих мест, для города, она выглядела, конечно, непривычно. Ладно сработанные изящные завитушки инкрустации будто ажурной вышивкой покрывали поверхность двери. Красиво, что верно, то верно. Но Мохову не хотелось, да и нельзя было объяснять слесарю, что хозяйку этапируют сейчас из Москвы и сюда, в далекий сибирский городок, она прибудет не раньше чем через четыре дня, а обыск надо провести немедленно. Поэтому он только пожал плечами и сказал устало и тихо:

— Делайте, пожалуйста, что вас просили. У нас времени в обрез.

Слесарь оскорбленно поджал губы и вонзил дрель сантиметрах в пяти выше первого замка. Работал он споро и зло. Кряхтел, ругался, а то вдруг ласковой скороговоркой заговаривал с замками, будто успокаивал неугомонного капризного ребенка. Наконец дверь распахнулась, и прежде чем Мохов, сотрудники и понятые перешагнули порог, слесарь изогнулся в шутовском поклоне и проговорил с издевкой в голосе:

— Проходите, гости дорогие.

Неожиданно для всех Мохов склонился к самому лицу малорослого слесаря и процедил сквозь зубы, глядя враз побелевшему мужчине в глаза:

— Попридержи язык, Сивый. Лишнее говоришь. Забыл, видать, беседы наши. Завтра зайдешь поутру! Шагай!

Слесарь мотнул головой, будто его душил тугой воротничок, ловко собрал чемоданчик и торопливо, не оглядываясь, засеменил к калитке.

— Ты его знаешь? — спросил Мохова следователь Варюхин, высокий, спортивный, с холеным белокожим лицом, в очках с тонкой круглой оправой — ни дать ни взять выпускник Кембриджа.

— Сажал его в семьдесят восьмом, как я только в розыск пришел, — кивнул Мохов. — Щипач он. Классный карманник был. Впрочем, слесарь из него тоже знатный вышел, ты сам видел. После последней ходки дал себе слово, что к карману больше ни-ни, и вроде держится. Но нашего брата он не жалует, — Мохов усмехнулся, — ишь как раскривлялся. Ничего, я его повоспитываю завтра.

Интерьер дома был роскошный, словно с картинки рекламного проспекта. Гарнитур в гостиной на гнутых ножках, белый, будто воздушный, предметов семь, не меньше. На ворсистом, упруго пружинящем ковре — разноцветные пуфики, низкие столики, на них вазы хрустальные, искрящиеся. Еще ваза огромная с искусственными камышами на полу. Мохов удивленно покачал головой. Да, чересчур, пожалуй, для простой парикмахерши.

Где и что искать в этом доме, Мохов знал уже два часа назад, когда заместитель начальника отдела по оперработе Латышев ознакомил его с телефонограммой, полученной из Москвы. Хозяйку дома парикмахершу Росницкую задержали с поличным в момент продажи соболиных шкурок группе лиц, которых уже «водили» работники МУРа. Росницкая призналась, что продавала шкурки в Москве не первый раз и имела там постоянный канал сбыта. Шкурки ей передавал ее сожитель, водитель отдела сельского хозяйства райисполкома Юрий Куксов. После получения телефонограммы решено было сразу же задержать Куксова, но в городе его не оказалось. Неделю назад он рассчитался на работе и отбыл в неизвестном направлении. Куксов был объявлен в розыск. Росницкая показала также, что у нее дома в тайнике в подвале спрятано еще полтора десятка ценных шкурок.

И поэтому всего лишь через несколько минут после начала обыска в кирпичной стене подвала Мохов обнаружил тайник. В глубокой черной нише стоял похожий на саркофаг массивный, подбитый металлическими уголками деревянный ящик, выкрашенный в зеленый цвет. Его притащили в комнату и вскрыли. Он был доверху набит шкурками.

— Выплыли наконец, — Варюхин торжествующе потер руки.

— Нет, правы древние, не бывает нераскрываемых преступлений. Четыре месяца эта кража со склада у меня висит, и вот, пожалуйста.

— Не обольщайся, — заметил Мохов, вороша ласкающий пальцы мех. — На шкурках, как и указывалось в шифротелеграмме, нет регистрационного штампа.

— Так что же? — охотно откликнулся Варюхин. — Я уже думал об этом. Во-первых, на складе могли ошибиться при описи похищенного. Это я еще раз перепроверю…

— Вряд ли, — отрицательно покачал головой Мохов.

— Во-вторых, — не обратив внимания на слова Мохова, продолжал следователь, — это мог быть неучтенный, левый товар. Тогда мы зададим задачку ОБХСС, пусть покопаются, а в-третьих, мы вышли еще на одну кражу или браконьеров — тоже неплохо. Так что как ни говори, а мне все это нравится. — Он запнулся на мгновение, виновато посмотрел на Мохова и объяснил: — Я имею в виду задержание Росницкой.

— Оптимист, — усмехнулся Мохов.

— Если бы в Москве ее не задержали, так и роскошествовала бы эта дрянь у нас под носом, — разглядывая обстановку комнаты, заметил оперуполномоченный Пикалов. На его крупном розовощеком лице застыло выражение неприязни. — Почему мы не имеем права спросить у таких вот, как она, на какие деньги сие добро приобретено, не на чаевые же в парикмахерской…

— А если ей бабушка оставила, возлюбленный подарил, дядюшка любимый завещал… — подал голос Варюхин. Он уже устроился за низеньким столиком с протоколом обыска.

— Выяснить, кто этот возлюбленный, чем занимался дядя, откуда у них такие доходы, — не унимался Пикалов.

— Стоп, Виктор Михайлович, — остановил его Мохов. — Давай сначала делом займемся. — Он обернулся к понятым и монотонно, словно проговаривая заученный текст, еще раз объяснил им их обязанности.

Пожилые муж и жена из соседнего дома молча кивнули и с нескрываемым интересом стали следить за действиями работников милиции.

Варюхин уже заканчивал протокол, когда Мохов спросил его:

— Карманы одежды в гардеробе обыскивали?

— Не успели, — ответил Варюхин, не отрываясь от бумаги.

Вещей в шкафу было много. Пестрели яркие модные платья из тонкой ткани, кожаные, замшевые, вельветовые жакетики, строгие изящные костюмы. «В день по три раза можно туалеты менять», — прикинул Мохов. Большинство карманов оказались пусты. Лишь в некоторых были надушенные кружевные платочки, какие-то таблетки, клочки ваты. Но вот в заднем кармане голубых летних джинсов пальцы наткнулись на скомканный листок белой бумаги. Мохов развернул его. Жирно и отчетливо отстукано было на машинке: «147.Ж.11 59. Сегодня вечером. Сожги». Подпись отсутствовала. Что ж, неплохо, это уже кое-что, какая-никакая, а зацепка. Надо будет попробовать установить машинку. Хотя, впрочем, записка эта, может, и не имеет никакого отношения к шкуркам, к Росницкой и к ее преступной деятельности. Но проверить надо. Сложно это будет невероятно, но надо. Таковы правила, таков закон, такова его, Мохова, работа. Он хотел было уже повернуться, окликнуть Варюхина, обрадовать его, но неожиданно для себя замер, едва шевельнув плечом. Вспомнил вдруг, что споткнулись его глаза на чем-то, когда читал записку, что-то знакомое почудилось ему в этих черных крупных буквах, вернее, в одной букве или в двух. Он знал, что зрительная память у него отменная, он помнил почерки всех своих знакомых; на занятиях по криминалистике порой повергал в изумление преподавателей уверенной без экспертиз, на глазок, идентификацией шрифтов: машинописных, газетных, издательских… Он просмотрел записку еще раз, просмотрел внимательно каждую букву, цифру, точку, каждый хвостик и завиток. Сдвинул брови, припоминая. И вдруг кровь отхлынула от лица. Ведь это же… Мохов с силой провел пальцами по лицу. Нет, не может быть. Он ошибся.

Букву «и» наискосок слева направо делила тонюсенькая, с волосок, полоска, а цифра «пять» походила скорее на шестерку. Шрифт, видимо, долго не прочищали, и нижняя дужка цифры соприкасалась с верхней вертикальной чертой… Подобные огрехи можно было встретить у любой, даже самой ухоженной машинки; подобные, но не именно такие.

— Нашел что-нибудь? — спросил Варюхин, хрустко потягиваясь. Он почти уже закончил протокол и был очень доволен этим.

Мохов вздрогнул.

— Нет, ничего особенного, — не оборачиваясь, с деланным равнодушием ответил он. И тут же изумился своим словам. Он произнес их невольно, не отдавая себе отчета, и лишь через мгновение понял ясно и четко — он сказал так, чтобы потянуть время, чтобы все как следует обдумать и решить. Решить, отдавать записку или незаметно сунуть ее в карман. Держа в кулаке правой руки такой маленький, невесомый и такой тяжелый бумажный комочек, он опять стал рыться в уже обысканных карманах. Опять надушенные платочки, таблетки… Нежный аромат французских духов теперь резко бил в ноздри и вызывал отвращение. Запаха новой одежды, показалось, как не бывало, горько пахнуло затхлостью и нафталином, яркие цветастые платья поблекли, потемнели, или это в глазах у него потемнело. Он тряхнул головой. Да что же это такое? Как он мог даже подумать о сокрытии записки. Он — человек, чье ремесло карать зло и восстанавливать справедливость. Затмение нашло, право слово. Теперь, слава богу, все в порядке. Он вздохнул, повернулся, шагнул к Варюхину, разжал кулак, бумажка бесшумно опустилась на бланк протокола. Все, совесть его чиста.

— Что это? — Варюхин поднял голову.

— Нашел в джинсах, голубых, в заднем кармане. — Чтобы не встретиться взглядом со следователем, Мохов сделал вид, будто наблюдает за быстрыми уверенными действиями Пикалова, который на всякий случай снял заднюю стенку с телевизора — бывало, что тайники устраивали и там.

Затем добавил, поясняя:

— Записка. Только кому и от кого? Будем проверять.

— Превосходно, — одобрительно закивал Варюхин, пристально вчитываясь в текст. — Превосходно. Я займусь этим сам. Свяжемся с кем надо. Попытаемся установить машинку, хотя дело это архитрудоемкое. Ну все, пора заканчивать.

Варюхин показал понятым, где им надо расписаться, и отпустил их. Потом поднял ящик со шкурками и понес его к выходу. Пикалов еще раз презрительным взглядом окинул комнату и, погасив свет, вышел.

— Больше всего в нашей работе я не люблю двух вещей, — откровенничал в машине Варюхин, пребывающий в хорошем настроении после успешно проведенного обыска, — это эксгумацию трупов и проведение обысков. Что касается первого, это всем понятно почему. А вот обыски… Неприятно, знаете ли, в чужих вещах рыться, будто в чужую жизнь сквозь замочную скважину подглядываешь.

— Ну ты даешь, — возмутился Пикалов. — Это же часть твоей работы. Чистоплюй! Паша, ты чего молчишь?

Мохов опять вздрогнул, и Пикалов заметил это.

— Что с тобой? — удивленно спросил он.

Павел выругался про себя — неужели после стольких лет работы в милиции он так и не научился владеть собой.

— Устал, — натянуто улыбнувшись, ответил он и в подтверждение своих слов прикрыл глаза.

Быстрый, теплый, но не по-летнему, а по-осеннему скорее, плотный и тяжелый ливень кончился, унялся непрерывный, монотонный его шум, и теперь только был слышен звонкий перестук капель, падающих с мокрых крыш, с исхлестанных тугими водяными струями деревьев. И можно, даже нужно было сейчас распахнуть окно настежь, чтобы влажный, ароматный от досыта напоенной дождем листвы воздух нетерпеливо вкатился в комнату, тронул разгоряченное лицо, помог сосредоточиться, привести мысли в порядок, успокоиться.

Несколько минут Мохов стоял, опершись на подоконник, и смотрел на город, на скупые огни его, на поблескивающие крыши домов, на горящие окна в зданиях и мелькающие точечки автомобильных фар, на прохожих, спешащих или шагающих не скоро, а размеренно, прогулочно. Он видел все это и не видел. Фиксировал глазами, и только, а мысли его были все еще там, в квартире Росницкой. Ошибся он или нет? Легко это было проверить. Протяни только руку, открой стол и вынь оттуда открытку с новогодними поздравлениями, и все сразу станет ясно. Протяни только руку и открой… Одно лишь движение, простое, привычное, а каким оно сейчас кажется тяжелым, будто не стол надо открыть, а двухсоткилограммовую штангу поднять. Что штангу! Трехосный МАЗ с места сдвинуть. Тряхнул головой, хлопнул ладонями по подоконнику, развернулся круто, шагнул к столу. «Какая чепуха, что за нелепица в голову лезет, воображение у тебя неуемное, сей момент, услужливо сотни вариантов нарисовало тебе, да таких, что можно за правду принять, поверить. А все ерунда, совпадение. А если и не совпадение, тоже ничего страшного, мало ли сколько неожиданных пересечений в жизни бывает». Теперь он уже смеялся над своими страхами и предположениями. Отругав себя за мнительность, выдвинул ящик, порылся в нем, достал помятую открытку, положил на стол ее картинкой кверху, потом извлек из кармана фотокопию найденной при обыске записки, огладил ладонью глянцевую поверхность снимка, словно таким образом хотел снять с него игривые блики от настольной лампы, и только тогда перевернул открытку. На обратной стороне ярко и контрастно было напечатано:

«Дорогие Лена и Павел! Поздравляю вас с наступающим Новым годом. Желаю вечной любви, тихого семейного счастья (чего при твоей работе, Паша, крайне трудно добиться, но все же), радости и побольше детей. Искренне любящий вас дядя Леня».

Характерный излом буквы «и» теперь бросался в глаза сразу, потому что на другие буквы Мохов и не смотрел, не было в этом нужды, он знал, что они обычные, без изъянов, похожие на миллионы других. Он перевел взгляд на правую сторону открытки, туда, где писался адрес. Вот цифра «пять». «Ул. Первопроходцев, д. 15, кв. 8» — это их с Леной адрес. Пятерка здесь тоже очень походила на цифру «шесть». Все сходится. Праздничные поздравления дядя Леня писал всегда на машинке. Объяснял он это всегда тем, что почерк у него до того неразборчив, что он и сам не понимает и половины того, что нацарапал. Своей машинки у него не было, не было ее и в гараже, которым дядя Леня заведовал. Интересно, где стоит та, с изломанной «и»? Мохов поставил локти на стол, сцепил пальцы в замок, потер ладонями переносицу, лоб, сильно потер, до боли. Ну, хорошо. Что же все-таки может быть общего у парикмахерши и дяди Лени? Амурные дела? Росницкая — женщина симпатичная. Так что не исключено. Хотя у дяди Лени есть женщина. Но, может быть, у них уже все закончилось. Тогда почему он ничего не сказал ему и Лене? Зачем ему скрывать? Он же холостой. Но причины могут быть самые различные: боится сглазить, например. Стоп! Бывший любовник Росницкой Куксов работал в гараже у дяди Лени. Есть ли связь между Куксовым, дядей Леней, запиской Росницкой и шкурками? Вряд ли! Чтобы дядя Леня занимался разными преступными махинациями? Нет, быть такого не может. А записка? Так это точно насчет свидания или просто случайно Росницкой в карман попала. Наверняка случайно попала. Записка могла быть и Куксову написана, Росницкая одежду его чистила или просто на полу нашла и машинально сунула в карман. Да, скорее всего. Так что нечего волны делать, подождем прибытия Росницкой.

Бесшумно отворилась дверь, полоса света, расширяясь и удлиняясь, пробежала по комнате, щелкнул выключатель, вспыхнула люстра под потолком. Опершись плечом на косяк двери, в проеме ее стояла высокая, стройная миловидная женщина. Поежившись, она сложила руки на груди, проконстатировала деловито, когда Мохов, не торопясь, повернулся:

— Холодно и темно, как в погребе. Вместо настольной лампы мог бы с тем же успехом свечу поставить, право слово. Купи, в конце концов, что-нибудь приличное.

— Это не светильник, Лена, это память, память о деде, — сказал Мохов, смахнув открытку и записку в стол. — Ты же знаешь, но почему-то…

— Знаю, конечно, извини, — мягко перебила жена и как можно ласковее улыбнулась; она заметила, что мужу разговор этот неприятен. Улыбка у нее была хорошая, располагающая, волнующая. Мохов с удовольствием полюбовался большим красивым ртом жены, мелкими ровными зернышками зубов, улыбнулся тоже.

Лена сделала несколько шагов по комнате. Ступала она пружинисто, бесшумно, по-кошачьи, хотя и была на высокой шпильке. Нога в легкой туфельке очень мило подрагивала, когда каблук соприкасался с полом. Тонкое платье, ниспадавшее от пояса широкими складками, раскачивалось из стороны в сторону. Мохов опять улыбнулся. С этой походки все и началось. Тогда в Омске, четыре года назад, увидел он вдруг в уличной толпе впереди себя стройную фигуру, не шагающую, не плывущую, а летящую, и пошел невольно за ней, боясь обогнать женщину, боясь разочароваться. Так и шли они по городу, долго шли. И вдруг она обернулась, будто почуяв неладное, просто так обернулась, придерживая разлетающиеся волосы руками. Он не успел отвести взгляда. Глаза их встретились. Что за глаза были у нее, что за губы… Она передернула худыми плечиками и, гордо вскинув головку, полетела дальше. Так и шли они по городу, пока не остановились вдруг, не рассмеялись, не назвали друг другу своих имен. Мохов считал, что ему необыкновенно повезло с женой. Она была добра, привлекательна, умна, сдержанна. Были и недостатки, конечно, но Мохов видел в них продолжение ее достоинств. Он любил ее. Четыре года супружеской жизни не только не развеяли его чувства, наоборот, укрепили.

Лена подошла к окну, опять поежилась, обхватив себя руками, обернулась к Мохову:

— Дяде Лене ты позвонил? — спросила она.

Мохов опустил глаза, непроизвольно, помимо желания. Он так и не научился скрывать перед женой своих эмоций, настроения.

— Не успел, — ответил он. — Завтра.

— Сегодня, Паша, пожалуйста. Неудобно. Сами просили и не можем позвонить. Кому это надо? Не ему же. Тебе надо, мне. Ты его знаешь, он первым звонить не будет, не любит навязываться. Ты же знаешь.

— Завтра, Лена, — умоляюще произнес Мохов.

— Уступи хоть раз. Позвони сегодня. Чем скорее, тем лучше. И не бойся, что все сорвется. Этот кадровик из областного управления — его друг детства. Они чуть ли не каждый день перезваниваются. Неужели ему трудно перевести тебя в областной центр. Там хоть большой город, Пашенька. Не могу я больше здесь. Я музыкант, профессионал, а превратилась в обыкновенную учительницу пения… И работа там интересней, и оклад выше. Неловко уже, пойми, все время от дядя Лени подарки принимать. Мы и сами заработать можем. А то гарнитур он нам купил, дубленку и сапожки мне купил. И к тому же, — Лена осторожно, ласкающе положила ладонь на свой живот, замерла на мгновение, будто прислушивалась к чему-то, потом, прищурившись, посмотрела на мужа и хвастливо, как пятилетний малыш, который гордится игрушкой и хочет о ней всем рассказать, произнесла: — Через семь, нет, шесть с половиной месяцев нас будет уже трое. Ты что, забыл?

Нет, конечно же, он не забыл, как можно такое забыть, он так хотел этого, так нетерпеливо ждал. Мохов взял двумя руками ладошку жены, приложил ее к своей щеке, потерся легонько. Лена с покровительственной материнской улыбкой смотрела на него сверху вниз.

— И родиться он должен там, — добавила она, — а не в этой… а не в этой большой деревне. Не откладывай, Паша, звони. Пожалуйста.

— Поздно уже, неудобно, — цеплялся Мохов за последнюю возможность.

— Удобно, — сказала Лена. — Он поздно ложится спать. И вообще мы можем звонить ему хоть ночью, хоть утром, когда угодно. Между мной и им, — она поправилась, — между нами и им нет понятий удобно — неудобно.

Родители у Лены умерли почти в один год, когда ей было пятнадцать. Осталась она сиротой и попала бы в детский дом, если бы не брат отца Леонид Владимирович. К тому времени он был разведен, жил один. Детей не имел — из-за этого, собственно, и развелся с женой — и взял Лену к себе. Вырастил ее, нежно, бережно, и отца ей заменил и мать. По его совету она в музыкальное училище пошла, очень он хотел, мечтал просто, чтобы Лена музыкантом стала, с его благословения за Мохова замуж вышла.

Мохов потянулся за сигаретами, поковырялся в пачке, сунул сигарету в рот. Лена поднесла ему зажженную спичку, потом поднялась, принесла из кухни телефон, поставила его на стол перед мужем, опять улыбнулась, чуть склонив голову набок. Она поняла, что добилась своего.

Он поднял трубку, хотел перехватить поудобней, но она выскользнула, как живая, брякнулась на стол, скатилась, повисла на пружинистом проводе, покачиваясь. Мохов скривил губы, усмехнулся, дернув подбородком.

— Медведь, — проворчала Лена, отставив телефон подальше от края стола. — Я сама наберу.

Услышав гудок, она быстро сунула трубку Мохову.

— Слушаю вас, — медленно, тягуче пророкотала трубка бархатным вкрадчивым баритоном.

Мохов поздоровался, справился о здоровье, отметил машинально, что говорит сейчас иначе, чем обычно, — не скоро и отрывисто, как привык, а подбирая слова, настороженно.

Полный, даже чересчур полный широколицый дядя Леня сидит сейчас, наверно, в своем любимом, обитом красным финским бархатом кресле и мелкими обжигающими глотками попивает крепкий, почти черный чай с двумя непременными кусочками лимона, и мясистое, всегда чуть ироничное, а изредка простецкое — когда терял вдруг контроль над собой на секунду — лицо его выражает беспечное удовольствие. Глаза полуприкрыты. Негромко мурлычет в углу телевизор… А может быть, он не один и рядом на просторном роскошном диване, по-девчоночьи поджав под себя ноги, уютно устроилась с вязаньем его подруга, невеста, как он называет ее, Светлана Григорьевна, не то чтобы красивая и примечательная, но очень милая, жизнерадостная.

Отчетливо, как наяву, видел Мохов сейчас эту картину. Вот дядя Леня сделал очередной глоток, продолжал после паузы:

— Молодец, что позвонил, будто почуял, что сейчас именно звонить надо, чтобы спать спокойно, без тревог и забот. Потому что тогда человек полно и крепко спит, когда на душе у него запевно. Верно, дружок? Ну радуйся, радуйся. Беседовал я тут сегодня с одним товарищем из областного управления, как ты и просил. Очень я хочу, чтобы у Леночки все хорошо было, чтобы жила как полагается, как у людей, чтоб все у нее было. Одна она у меня, я уже говорил тебе, что нет у меня на свете людей более близких, перед кем исповедаться можно, голову на колени положить, поплакаться, на судьбу-изменницу пожаловаться. Понимаешь, к чему клоню? Нет? А к тому, что любит она тебя. А раз так, значит, хорошо ей станет, когда у тебя все будет путем. Вот потому-то и унижаюсь я, прошу, телефоны обрываю. Ты парень-то неплохой, неглупый, я это вижу, знаю, одним словом, нравишься ты мне, иначе бы запретил Леночке за тебя замуж выходить… Так что, думаю, через недельку на переговоры в любимый свой город поедешь.

— Спасибо, — суховато поблагодарил Мохов и, увидев, как Лена стучит себя кулачком по лбу, мол, вежливей благодари, повторил мягче: — Большое спасибо.

Повесив трубку, Мохов отругал себя за столь сдержанное «спасибо», хотя чувствовал, что в нынешнем состоянии трудно ему было иначе. Но все же полюбезней мог, повеселей. Человек ведь искренне ему добра желает, не просто желает, действием свои слова подтверждает. Хотел бы Мохов, конечно, работать в области, там и размах и работа поинтересней. Оттуда можно и в академию поступить, а то засиделся он, конечно, здесь, и в городке этом засиделся, и на должности своей. Многие его однокурсники по Высшей омской школе милиции уже в областных и краевых аппаратах работают, в начальниках ходят.

Повесив трубку, некоторое время молча смотрел на улыбающуюся, довольную Лену, потом попросил чаю и, когда жена вышла, открыл стол, вытащил фотокопию, прочел ее в который раз и, болезненно дернув щекой, разорвал в клочья.

Нет, не будет он о своих догадках руководству докладывать. Не имеет дядя Леня к этому делу никакого отношения. Не может иметь. Он уверен в этом. А то, что записка и поздравительная открытка на одной и той же машинке отпечатаны, так совпадение это, самое обычное совпадение. А обидеть человека незаслуженными подозрениями не так уж сложно, только как Мохов потом, когда все прояснится, ему, человеку этому, да и Лене в глаза смотреть сможет?

Лето в этом году выдалось неожиданно жарким и сухим, и даже частые, короткие ливни, такие, как вчерашний, например, облегчения не приносили. В мгновение ока неутомимое солнце яростно истребляло влагу. Люди с непривычки изнывали от духоты, днем на улицу старались не выходить, спасаясь от обжигающего воздуха в продуваемых вентиляторами помещениях.

Мохов купил в киоске газеты. Киоскер — одноногий инвалид, с подвижным, красноватым лицом, похожим на скоморошьего носатого и ротастого Петрушку, приподнял мятую, мокрую от пота панаму, приветствуя Мохова.

— Сегодня к вечеру, пишут, похолодает. И дождь пойдет, — полушепотом, будто сообщая великую тайну, заметил он. — Молю бога, чтобы наши уважаемые синоптики не ошиблись. У моей сестры вчера был гипертонический криз. Вы представляете?

Мохов сочувственно кивнул, со звоном бросил медяшки на щербатую тарелочку и двинулся дальше.

Райотдел внутренних дел занимал современное типовое трехэтажное здание вблизи застроенного низкими деревянными домами центра. Еще два года назад сотрудники уголовного розыска, ОБХСС и следствия очень обрадовались этому просторному строению. Почти у каждого из них был отдельный кабинет. Но потом в райотдел поселили патрульно-постовую службу и ГАИ; трухлявый двухэтажный особнячок, который они занимали раньше, снесли. И инспектора теперь сидели по двое, а то и по трое в одном кабинете.

На пятиминутке начальник уголовного розыска попросил Мохова договориться с сотрудниками ОБХСС о проверке меховых складов. Надо было исключить наличие непроштампованных шкурок, и хищения, потому что начальник склонялся к версии браконьерства. То есть кто-то в тайге, — а она вот, совсем рядом, подпирает город со всех сторон, — может, тот же Куксов или его дружки били зверя, выделывали шкурки и сбывали их через Росницкую. Она, по имеющимся оперативным данным, не первый год занималась скупкой краденого. Несколько раз ее задерживали сотрудники розыска, но доказать скупку заведомо краденых вещей не смогли.

Раскрасневшийся, пышущий жаром, как после обильного чаепития, Пикалов явился минут через двадцать после окончания пятиминутки. Он долго обтирал рукавами белой рубашки потное лоснящееся лицо и, словно оправдываясь перед Моховым за свое бескультурье, пробормотал отдуваясь:

— Ей-богу, Паша, три платка с собой взял, а теперь их хоть выжимай.

Мохов посочувствовал:

— К вечеру, говорят, дождь будет.

Пикалов театрально воздел руки к небу и протянул:

— Дай силы дожить.

Потом пощупал пальцами лоб, щеки — они были сухими; сел за стол, стоявший впритык к моховскому, подставил лицо под вентилятор и, блаженно щурясь, проговорил:

— Я нашел Бордачева.

Мохов встрепенулся. Грабителя Бордачева они искали уже пятый месяц.

— Послезавтра буду знать адрес, где он ночует, — добавил Пикалов.

— Потянуло все же в родные места, — усмехнулся Мохов. Его сухощавое лицо приняло недоброе выражение.

В дверь тихо постучали. Мохов не успел ответить, как дверь уже открылась и на пороге появился слесарь, которого Мохов называл Сивый. Был он в драном тертом пиджаке, из отвислого кармана которого торчала скомканная кепка, на бедрах его обвисали непомерно длинные и широкие, мятые, заляпанные жирными пятнами брюки. Так и не вымытые со вчерашнего дня волосы торчали в разные стороны.

— Оставь нас, — попросил Мохов.

— Понял, — ответил Пикалов и поспешно вышел.

Мохов показал Сивому на стул. Тот скромно сел на самый край и застенчиво потупил обведенные темными кругами глаза — последствия выпивок или бессонных ночей?

— Не юродствуй, — поморщился Мохов. — Мы не первый год друг друга знаем, Юрков.

Юрков усмехнулся, глубже сел на стул, закинул ногу на ногу.

— Да это я так, по привычке, — усмешка опять тронула его губы.

— Послушай, Си… Юрков, скажи откровенно, — спросил Мохов, с интересом разглядывая этого смешного худосочного мужичонку. — Ты сейчас хорошо живешь?

— Разговор по душам, начальник? — осклабился Юрков.

— Я же сказал, не юродствуй, — повторил Мохов устало.

Ухмылка исчезла с лица Юркова, он пригладил волосы.

— Если честно, — сказал он после некоторой паузы, — никто не бывает доволен своей жизнью. Каждому побольше кусок хапнуть хочется. Разве не так?

Мохов промолчал. В пальцах его, едва слышно похрустывая сухим табаком, кувыркалась сигарета.

— Ну, что я, — Юрков изящно откинул тонкую крепкую ладонь с длинными худыми пальцами. Несмотря на дурацкий внешний вид, среди дружков он, наверное, слыл аристократом. — Конечно, сейчас мне, несомненно, лучше, чем было тогда, — он небрежно махнул куда-то за спину. — Несомненно. Я живу открыто, людей не сторонюсь. Риску, правда, маловато, пресно живу, не то что раньше бывало. Но зато в завтрашнем куске хлеба уверен, а это важнее всего, верно?

Мохов удивленно мотнул головой — как грамотно излагает.

— Ты у Росницкой часто бывал? — спросил он.

— Раз или два, когда она слесаря вызывала, она же на моем участке живет.

— К ней ходил кто-нибудь?

— Из хахалей, что ли? — уточнил Юрков.

Мохов кивнул поморщившись.

— Ходил, ходил, а как же, она девка знатная, — Юрков расслабился. Он был рад, что может ответить Мохову. — Водила один у нее был. Красивый малый. Еще один старый хрен за ней увивался, не так чтобы старый, лицо я его не видел, а по походке судя, по движениям, лет пятьдесят, толстый такой. В дом я его, правда, ни разу входящим не заприметил. А вот как он записочки в почтовый ящик бросал, это я углядел.

Мохов провел по щекам. Они горели. «Это от жары», — автоматически подумал он и тут же понял, что обманывает себя, старательно правду утаивает. И не от жары вовсе его лицо вспыхнуло… Только зачем правду-то утаивать? Не такая она уж и страшная. Допустим, это он записки бросал. И что? Ни о чем этот факт не говорит. Другое дело, что знать о нем никому не надо, раззвонят.

— Опиши его, — попросил он.

Юрков нарисовал в воздухе руками шар, затем еще один пониже.

— Толстый такой. Лица, как я говорил, не видел. — Юрков задумался. — Весной это было. В пальто он был и в кепке черной, если не ошибаюсь, да, в черной. Я помню, что где-то уже видел этого типа…

— Спасибо, — поблагодарил Мохов, не дослушав Юркова до конца. — Сам понимаешь, что разговор этот между нами.

Юрков пожал плечами. Это, вероятно, был его любимый жест. «Болтун он, — подумал Мохов, — не удержится ведь».

— А почему, начальник, протокол не пишете? — неожиданно осведомился Сивый.

У Мохова дрогнули брови — ну вот, начинается.

— Раньше, помню, все какие-то бумажки мне подписывать давали, а теперь так, вроде как дружки-приятели побеседовали.

Мохову даже показалось, что хитрый Юрков обо всем догадался. Но тут же отбросил эту мысль. Слишком нелепо. Так можно и свихнуться.

— Понадобится бумажки подписывать, вызову, — холодно ответил Павел. — Иди.

Неопределенно фыркнув, мол, дело ваше, мы люди маленькие, Юрков, покряхтывая, неспешно поднялся, аккуратно придвинул стул, на котором сидел, к моховскому столу и засеменил к двери, на ходу вынимая мятую кепку из кармана. У порога остановился. Помешкав немного, обернулся, левой рукой вновь запихал кепку в карман и только тогда поднял глаза.

— Что еще? — недовольно спросил Мохов и опять почувствовал, ему стало не по себе, неудобство почувствовал, даже едва заметно заерзал на стуле — слишком изучающим, слишком пристальным был взгляд у Юркова. На Мохова смотрели умные, внимательные, совсем не его, не Юркова, глаза.

— Непонятно, — пробормотал слесарь, — непонятно…

Потом вздохнул он, вяло махнул рукой и взялся за ручку двери.

— Погоди, — остановил его Мохов и, подобравшись весь, спросил быстро: — Что непонятно?

— Да это я так, — нехотя отозвался слесарь, — думаю вслух.

— Разговор тебе наш непонятен? — осторожно подсказал Мохов. — Да?

Юрков коротко усмехнулся.

— Жизнь мне моя непонятна, разговор непонятен, все непонятно, — торопливо проговорил слесарь и, решительно толкнув дверь, вышел.

После ухода Юркова Павел встал, несколько раз прошелся по кабинету, включил трансляцию — передавали симфоническую музыку, — выключил приемник, приоткрыл дверь, выглянул в коридор — он был пуст, — закрыл дверь на ключ, снял телефонную трубку, набрал номер.

— Аркадий Вениаминович, — вполголоса проговорил он. — Это Мохов, добрый день. Все движете вперед коммунальное хозяйство? Рад за вас, вы, как всегда, настроены оптимистично. Как там у вас Юрков? Нормально? И жалоб нет? Что? Два раза на вызовы не явился? Плохо. Плохо воспитываете, говорю. Почему спрашиваю? Да так, интересуюсь просто. Надо бы его работой загрузить. Работа для таких, как он, лучший доктор. Пусть вкалывает до седьмого пота. Не останется времени на другие дела. В командировку послать можно или еще чего там придумать. Поборами с жильцов не занимается? Трояки не сшибает? Нет сигналов? И то хорошо. Так что загрузите его, загрузите.

Мохов бросил трубку и долго неотрывно смотрел на нее. Засомневался вдруг, что опять не то что-то сделал. А впрочем, нет, все верно. Корить ему себя не за что. Поработать сверх меры никому не вредно. Подумал об этом и застыл вдруг недвижно, что-то опять беспокоило его. Но что, что? А не для того ли он начальника ЖЭКа просил Юркова загрузить, чтобы не осталось у слесаря времени для дум и воспоминаний? Он тяжело опустился на стул — с начальником конторы он разговаривал почему-то стоя. Некоторое время еще сидел без движений. Потом поднялся, отпер дверь. Пикалов явился минут через пять.

— Ну что, постращал своего херувимчика? — дурашливо спросил он с порога и очень похоже изобразил бездумный скорбный взгляд.

Веселиться Мохову не хотелось, но улыбку он все же старательно выдавил из себя.

Пикалов плюхнулся на стул, рукавом рубашки провел по лицу и снова виновато посмотрел на Мохова.

— Ко мне как-то корреспондент из районки приставал, — расслабленно откинувшись на спинку, сказал он. — Покажи да покажи такого, который после отсидки исправился, проще говоря, завязал намертво. Только чтоб рецидивист был. Рецидивистов я не нашел исправившихся, а вот с одной судимостью парня нашел. Инженером сейчас работает на деревообрабатывающем. Ты его знаешь. Так вот, забыл я о твоем херувимчике. А это как раз то, что нужно. Показательный тип. Три судимости, а гляди ты, честно работает, с дружками бывшими не знается и весьма неплохо себя чувствует, верно?

Мохов неопределенно покачал головой.

— Не все так просто, — начал он и запнулся на несколько мгновений. Слова дались ему с трудом. Чтобы не смотреть на Пикалова, он принялся суетливо рыться в столе. — Ты бы приглядел за ним.

— Жаль, — разочарованно протянул Пикалов. — А я уж хотел в районку звонить…

Местонахождение Бордачева Пикалов выяснил только на второй день. Мохов (нелепо, казалось бы) был рад предстоящему задержанию. Он чувствовал прилив злости, прилив сил. Ему хотелось, чтобы задержание было опасным, рискованным, чтобы Бордачев не просто поднял руки, увидев работников милиции, и с мольбой о пощаде повалился бы к ним в ноги, а сопротивлялся бы, изощренно и изобретательно, как он умел это делать, судя по рассказам старых работников. Нехорошие это были мысли, и желание драки было противоестественным и непрофессиональным. Понимал все это Мохов превосходно, но ничего с собой поделать не мог — все существо его просило действия, сильных эмоций, страха, в конце концов. Необходимо было заглушить, утихомирить, подавить то остро-тревожное, непривычное чувство неприязни к самому себе.

После того как Пикалов позвонил и сообщил, что он находится недалеко от дома, где скрывался Бордачев, Мохов собрал всех оперативников, которые находились в это время в отделе — набралось человек пять, — коротко проинструктировал их и вызвал из гаража две машины.

Как и предсказывали синоптики (Мохов отметил, что в это лето они почти не ошибались), последние два дня погода стояла пасмурная, изредка моросил тихий неназойливый дождь. Воздух был прозрачный, пронзительно пахло распаренной листвой. Зелени в городе было так много, что казалось, он вырос прямо посреди леса, будто невидимый великан набросал щедрой рукой среди деревьев современные пяти- и семиэтажные дома, а для разнообразия добавил к ним низенькие, на вид хрупкие, но на самом деле крепко сколоченные деревянные домишки.

Пикалов поджидал своих коллег на окраине города, возле будки одного из немногих здесь телефонов-автоматов.

— Машины лучше оставить тут, — посоветовал он. — Дом близко.

Оперативники прошли метров пятьдесят по просторной, светлой улице и свернули в едва заметный проулок. Дорога там была еще не мощенная асфальтом, но грунт настолько закаменел, что этого, пожалуй, и не требовалось. Дом, где скрывался Бордачев, оказался как раз из тех деревянных, низеньких.

«Хорошо, что место безлюдное», — машинально отметил Мохов. Он знал по опыту, что при задержании, особенно на улице или в таких вот небольших домах, всегда действуешь с оглядкой на прохожих. Совершенно случайно кто-то может вмешаться, преступник прикроется им как щитом или хуже того — ранит, убьет.

Оперативники остановились шагах в тридцати от избы, укрывшись за густыми деревьями.

— Знаю я этот дом, — вспомнил Мохов. — Ивана Григоренко владения. Но Иван вроде не из блатных, — он удивленно взглянул на Пикалова, — пьяница, правда, и дебошир, я с ним как-то даже душеспасительные беседы проводил. Но чтоб такого волка, как Бордачев, покрывать…

— Неисповедимы пути господни, — философски заметил Пикалов.

Мохов повернулся к оперативникам.

— Проверьте оружие, — вполголоса скомандовал он. — Четверо к окнам, двое с каждой стороны избы. Поосторожней, не наделайте шума.

Зловеще лязгнули затворы. Трое оперативников привычно сунули пистолеты за пояс, ловко перемахнули забор и скрылись в кустах. А четвертый, молоденький стройный парнишка с большими любопытными глазами, никак не мог вложить пистолет в висевшую на поясе кобуру. Руки его подрагивали, и пистолет, цепляясь скобой за край темно-коричневого кожаного футляра, упорно не желал ложиться в привычное свое место. Молодой сотрудник покраснел и боялся поднять глаза — что теперь о нем будут думать.

— Спрячь пистолет в карман, Хорев, — мягко посоветовал Мохов. Он хотел было положить оперативнику руку на плечо, чтобы успокоить, но передумал. Парень может решить, что его жалеют, а это очень обижает. — В пиджак положи. Это надежней. Я так всегда делаю.

Мохов вынул свой пистолет из укороченной кобуры, что висела у него под мышкой, и сунул его в карман.

Хорев сделал то же самое, поднял голову, благодарно посмотрел на Мохова, отступил к забору и неуклюже перелез через него.

— Волнуется, — глядя вслед оперативнику, заметил Пикалов.

— Первое задержание, — сказал Мохов и, вытащив пистолет из кармана, вложил его обратно в кобуру.

Чтобы не привлекать внимания — кто знает, может быть, Бордачев или Григоренко в этот момент наблюдают за улицей из окон или из щели в двери, — Мохов подошел сначала к калитке один. Подошел неспешной развинченной походкой, прикурил, с любопытством посмотрел на дом, поднял правую руку — это означало, что опасности нет и Пикалов со вторым оперативником могут подойти, и толкнул калитку.

Визгливый злобный собачий лай с пугающей внезапностью вклинился в тишину. Мохов вздрогнул от неожиданности и остановился на полушаге. Он не понял в первое мгновение, кто спугнул собаку, он или вошедшие раньше оперативники. Хотя, впрочем, сейчас это было уже неважно. Времени оставалось в обрез, и действовать надо было стремительно и без долгих раздумий. Собака заливалась где-то справа за штабелями дров. «На привязи», — автоматически отметил Мохов и приготовился со всех ног бежать к дому, чтобы как можно быстрее занять позицию сбоку от входной двери. Но в это мгновение из-за штабеля показалась долговязая фигура молоденького оперативника, того, который не мог справиться с кобурой. Оперативник беспорядочно размахивал руками, крутился волчком на одном месте, открывал перекошенный рот, но звуков слышно не было, он кричал про себя. К правой ноге его мертво прилипла огромная толстоногая дворняга со вздыбленной черной шерстью и круглой головой, похожей на чугунный горшок.

— Растяпа! — услышал Мохов за спиной негодующее шипение Пикалова.

Мохов, круто обернулся, глаза его недобро сверкнули.

— Растяпа ты! — рявкнул он. — Собака на твоей совести.

Молоденький оперативник судорожно дрыгал ногой, пытаясь освободиться от собаки и, сам того не осознавая, в горячке упорно выходил на середину двора, превращаясь тем самым в отличную мишень. Мохов бросился вперед, короткой подсечкой сбил оперативника с ног, одновременно крикнув ему: «Лежи!» — и в два прыжка одолел расстояние до двери. Он успел вовремя. Ладно сработанная из толстенных досок дверь скрипнула несмазанными петлями, и на крыльце в накинутом на майку пиджаке возник щурящийся от света Иван Григоренко. Мохов резво захлопнул дверь и оказался у Ивана за спиной. Тот тяжело в изумлении обернулся и, увидев в руке Мохова пистолет, наконец сообразил, в чем дело. Удивление сменилось испугом, челюсть у Ивана отвисла, узенькие заспанные глазки округлились и стали похожи на двухкопеечные монетки. Он ухватился рукой за перила и шумно выдохнул. Густо пахнуло перегаром. Мохов поморщился.

— Бордачев здесь? — вполголоса быстро спросил Павел.

Григоренко кивнул безучастно, как автомат.

— Где?

— В горнице.

— Один?!

Григоренко опять кивнул.

Мохов на всякий случай быстро и цепко оглядел двор, отметив автоматически, что Хорев все еще лежит на земле, а собака исчезла, учуяла, видимо, своим обостренным собачьим чутьем что-то неладное и удрала.

Подошел Пикалов с оперативником. Мохов указал оперативнику на Григоренко и, кивком приглашая за собой Пикалова, вошел в избу. Половицы отрывисто чмокнули. В доме пахло затхлостью, кислой капустой, махрой. Возле двери в горницу Мохов и Пикалов молча переглянулись. Мохов ногой распахнул ее и влетел в комнату, выставив вперед руку с пистолетом.

Бордачев безмятежно посапывал на кушетке, аккуратно, как в детском саду, положив руки поверх замызганного одеяла. Мохов провел рукой по лбу и рассмеялся. Пикалов опустился на стул и тоже заулыбался.

Павел открыл окно — мокрые листья близко посаженного кустарника нахально обсыпали подоконник искрящимися капельками — и позвал сотрудников. Бордачев перевернулся на правый бок и засопел пуще прежнего. Мохов сунул руку под подушку, там было пусто. Тогда он приподнял край одеяла, но, кроме тощих волосатых ног Бордачева, ничего там не увидел. Он потрепал спящего за плечо. Бордачев недовольно скривил тонкие посиневшие губы и открыл глаза.

— А, это вы, мои кредиторы, — ничуть не удивившись, сказал Бордачев. Он скинул одеяло, кряхтя, поднялся, сел, свесив голые ноги с кушетки, и хмуро уставился на Мохова. — И здесь нашли, — он выругался, и крупное костистое лицо его передернулось. — Уж куда надежней, думал, Ванька, пьяница, ничем серьезным не занимался, кто на него подумает. Ловко вы…

— Стараемся, — устало ответил Мохов.

— Я о вас слышал, начальник. — Бордачев принялся неторопливо одеваться. Предварительно Пикалов прощупал его одежду, чем вызвал у Бордачева презрительную усмешку. — И корешки о вас положительно отзываются. Вострый, говорят, вы. Никто не ждет, а вы, как чертик из коробочки, тут как тут. Рисковый к тому же, на пушку с улыбочкой идете. В большие начальники, видать, рветесь?

— Ты думаешь, мы только из-за чинов работаем? — негодующе оборвал Бордачева Пикалов. — Мы и за бесплатно вкалывать будем, чтобы таких, как ты, изъять из жизни нашей, ясно? — Он вопросительно взглянул на Мохова.

Тот молча кивнул. Бордачев стоял уже в новеньком изящном вельветовом костюме, модной голубой рубашке с распахнутым воротом и, хитро улыбаясь, в упор смотрел на Мохова. Павел отвел глаза.

— В большие начальники рветесь, — повторил Бордачев, обернувшись с порога.

Когда его увели, Мохов обессиленно опустился на стул и прикрыл глаза. Неужели и Бордачеву что-то известно? Да нет, чепуха, бред, этого просто не может быть, это элементарное совпадение. Надо взять себя в руки, иначе можно сорваться.

— Устал? — встревоженно спросил Пикалов.

— Есть немного, — ответил Мохов, открывая глаза. Он огляделся и попросил одного из оперативников, коренастого сильного брюнета: — Володя, приведи Григоренко. И узнай, как там наш дрессировщик. Его в больницу, наверное, надо.

— А черт его знает, может, и есть в словах Бордачева доля истины, — пожав плечами, сказал Пикалов, после того как инспектор вышел. — Вкалываешь, рискуешь. Ведь, ты заметь, обычная проверка документов может обернуться чем угодно, и ножом, и обрезом… и так ведь каждый день. А ты все опер, ну, старший опер.

— Ну, тебе, положим, рано об этом рассуждать, — сухо ответил Мохов. — Будешь квалифицированно работать, заметят, не сомневаюсь.

Павел говорил это совершенно искренне. Он был убежден, что это только ему не везет — в понедельник родился.

Григоренко приблизился подобострастно, на цыпочках, с виноватым выражением лица. Неопределенного цвета щетина старила его, а длинные волосы делали похожим на дьячка. Мятый огромный пиджак свисал почти до колен.

— Никак не думал я, Иван, что при таких обстоятельствах мы встретимся, — холодно начал Мохов. — Целый букет сейчас у тебя: и недонесение, и укрывательство, а может, и соучастие.

— Старый я уже, дурной стал, да еще водка, зараза треклятая, винтом меня вертит, — приложив руки к груди, испуганно зачастил Иван. Слюнявые губы его мелко тряслись. — Володька Сутяжин с лесосплава, дружок мой, попросил этого, ну того, кого вы взяли, до поры приютить. Жить, говорит, ему пока негде, а тебе от этого польза. Водки, мол, невпроворот. Я ж не знал, не знал ничего я… бес попутал… Това… гражданин Мохов. Прости, господи, мою душу грешную.

— Собирайся!

— Не губи, умоляю. — Григоренко рухнул на колени. Стремительно подскочивший Пикалов рывком поставил его на ноги.

— Ладно, — махнул рукой Павел, делая вид, что все это ему надоело, — не верещи. Дам я тебе шанс. Если вправду не знал, что это за человек, отпущу, но с одним условием.

— Каким? — успокоившись, поинтересовался Иван.

— Приедем в отдел, узнаешь, — отрезал Мохов и обратился к оперативникам: — Кому я постановление на обыск отдал, покажите его Григоренко, найдите понятых и приступайте.

В одной из машин Мохов с удивлением обнаружил Хорева. Брючина у того была задрана, обнажив туго перемотанную бинтами ногу.

— Почему не отвезли в больницу? — подавив закипающую злость, осведомился Мохов у шофера.

— Дык… — начал было он, оправдывающе выставив вперед ладони с растопыренными пальцами.

— Это я попросил, — перебил его Хорев. Тон у него был подавленный, а глаза сумрачно смотрели в пол. — Подумают, что струсил, какого-то укуса дурацкого испугался, — он обреченно покачал головой. — И так кругом виноват. Противопоказано мне, наверное, в органах работать.

— Скор ты на выводы, — Мохов ободряюще ткнул оперативника кулаком в плечо. — Даю слово, я из тебя настоящего сыщика сделаю.

Мохов произнес эти слова и мгновенно помрачнел. Всю дорогу до отдела он молчал.

В тот же день Бордачев, Григоренко и задержанный на сплаве Сутяжин были допрошены. Бордачев не признавался ни в одном грабеже, хотя по городу за ним было четыре эпизода. Но трое потерпевших опознали Бордачева по фотографиям. Однако следователь эти козыри пока держал при себе. Сутяжин признался, что попросил Григоренко приютить Бордачева. После допроса Сутяжина Мохов заперся с Григоренко и около часа беседовал с ним. Выйдя из кабинета, улыбающийся Иван долго тряс Мохову руку и, придав лицу выражение самой искренней любви, рассыпался в благодарностях и клятвенных заверениях в верности.

На оперативном совещании начальник уголовного розыска объявил Пикалову устный выговор за неквалифицированно проведенное задержание. И Мохову тоже досталось как старшему группы. А Пикалов минут пять на разные лады проклинал собаку и ее хозяина, из чего Мохов сделал вывод: «У плохих хозяев — плохие собаки».

На следующий день к вечеру была доставлена Росницкая. Варюхин решил тут же допросить ее. Он сообщил об этом Мохову и пригласил его к себе. Мохов заволновался. Неопределенность томила его. Ведь Росницкая, в конце концов, может и вспомнить того, кто передавал ей шкурки. Хорошо, если это будет совершенно посторонний человек. А если?..

Выглядела Росницкая эффектно. Тридцать три года — возраст расцвета для женщины. Неудобства, испытываемые при этапировании, нисколько не отразились на ее элегантном кремовом платье и бархатном пиджачке. Тяжелые черные волосы были тщательно расчесаны и уложены, в чуть удлиненных цыганских глазах не было ни тени усталости.

Варюхин даже не успел представиться задержанной и задать первые вопросы, как она заговорила сама — быстро, отрывисто, низким голосом, досадливо скривившись:

— Шустрые мальчики в Москве, на испуг взяли, я и прикинуть-то, что к чему, как следует не успела, как посыпалась. В конце концов, могла сказать, что нашла шкурки на улице, верно? Но потом решила, что правильно сделала. Вы бы рыть под меня стали и все равно чего-нибудь да откопали, верно? Так что согласна дать чистосердечные признания.

— Верное решение, — серьезно одобрил Варюхин. — Вы неглупая женщина.

— Но глупо попалась, — усмехнулась Росницкая.

— С кем не бывает, — пожал плечами Варюхин. — Рано или поздно. Особенно при вашей профессии.

— Но я парикмахер, — неуверенно возразила Росницкая.

Варюхин улыбнулся.

— Это ваше хобби, — мягко заметил он. — Я имею в виду стрижку волос. А настоящая ваша профессия — скупщик краденого.

Росницкая передернула плечиками.

— Уж попалась один раз, — обиженно проговорила она, — так сразу ярлыки вешать.

— Не один, к сожалению, — Варюхин подмигнул Мохову. Тот постарался в ответ весело ухмыльнуться, но не получилось — лишь дурацкая гримаска исказила лицо. Но Варюхин на сей раз ничего не заметил. — Мы против вас возбуждали уже однажды уголовное дело…

— Но ничего не доказали, — с вызовом перебила Росницкая.

— Два раза задерживали, — продолжал Варюхин, не обратив внимания на слова женщины. — Так что нет дыма без огня. Даже если подходить формально.

Росницкая отвернулась к окну.

— Дура я все-таки, дура, — горько усмехнувшись, процедила Росницкая. Лицо ее на мгновение стало некрасивым. — Лучше бы сказала, что нашла эти чемоданы в поезде, на рынке, на улице…

— Обиделись? — деланно изумился Варюхин. — Значит, ошибся я, говоря, что вы умны. Обижаются только дураки, как сказано в одной пьесе, умные люди делают выводы. А выводы такие. Если действительно расскажете все чистосердечно и поможете следствию, то суд учтет это, гарантирую, к тому же у вас первая судимость. Это тоже учитывается. Уверен, что санкция будет минимальная. Ваша красота еще не успеет поблекнуть.

Росницкая вздохнула, обвела взглядом кабинет — голые желтые стены, большой стол, за которым сидел Варюхин, двухкамерный сейф, несколько стульев, широкое окно, задернутое занавесками, — покривилась неодобрительно, сказала:

— Безрадостный у вас кабинет какой-то, мрачные мысли, наверное, здесь к вам приходят. — Проговорив это, она внимательно посмотрела на Мохова, тот невольно опустил глаза. Не отводя — взгляда, Росницкая спросила:

— Вы тоже считаете, что я уже конченая, Павел Андреевич?

Мохов ей нравился, внешне, во всяком случае. Это он еще в первый раз задерживал ее.

— Ничуть, — излишне быстро ответил Мохов, на долю секунды встретившись взглядом с женщиной. — Нисколько. Кто вам это сказал? У вас еще все впереди: и жизнь, и семья, и дети…

— Слова, слова, слова, — невесело улыбнулась Росницкая и решительно повернулась к Варюхину. — Спрашивайте.

— Вопросы самые простые, — сказал Варюхин. — Первый: откуда шкурки?

Росницкая поправила рукой волосы, откинулась на спинку стула, платье обтянуло большую упругую грудь, покачала головой.

— Поверьте, — начала она. — Я сейчас буду говорить только правду, но вы можете не поверить. Потому что эта правда больше смахивает на красивую выдумку.

Варюхин ободряюще кивнул.

— Был у меня… друг. Юрочка Куксов, — женщина горько усмехнулась. — Вот именно, был, хоть пару строчек черканул бы. Так вот, он работал водителем отдела сельского хозяйства, красивый такой, сильный. Вроде любила я его, скорее всего любила, иначе бы… Так вот, говорит он как-то: «Я слышал, у тебя канал есть, где шмотки классные сбыть можно». Я молчу. Помоги, просит. Мне, конечно, не по себе стало. И ты, думаю, тоже в этой грязи крутишься. Всю ночь, помню, плакала. Ладно я, а он зачем? В общем, отказать я ему не смогла. Первую партию шкурок привез он мне сам, через месяц я их реализовала в Москве. Юрочка был доволен. Но потом он исчез, сказал, что увольняется и уезжает. Обещал взять с собой. Заживем, говорил, как люди. Обманул, — невесело хмыкнув, Росницкая развела руками. — До отъезда проинструктировал. Ты будешь записки, говорит, получать, в почтовом ящике они будут, где и когда передать товар. Только записки эти сжигай сразу. Раза три строго так сказал, чтобы я их сжигала. Деньги будешь отдавать, как скажут, и не шути, убьют не раздумывая, люди горячие. Недели через две я получила первую записку. Там был номер и шифр ячейки в камере хранения на вокзале. Отпечатана записка была на машинке. Я взяла товар, реализовала, деньги передала тоже через камеру хранения. Комиссионные у меня были большие, так что недовольной мне быть причин не было.

— Личных встреч с кем-то из этих… — Варюхин щелкнул пальцами, подыскивая слово, — таинственных людей не было?..

— Я об этом и хочу рассказать, — кивнула Росницкая. — Однажды в записке было написано: «Приходите в городской парк к десяти часам, четвертая по счету скамейка на правой крайней аллее». Я тогда подумала, игра в Фантомаса какая-то. Решила не идти. Мало ли чего. Но потом передумала, а вдруг товара не будет, а значит, и денег. Да и вообще я не из трусливых. Короче, пришла. Темнотища — руку вытянутую не видно. Но лавочку нашла, села. Тут и голос за спиной, я аж вздрогнула. Тот, кто за спиной, мне говорит: «Не все деньги, дружочек, отдаешь. Прошлый раз на пять косых договаривались, ты только четыре с половиной оставила». Я отвечаю, что три шкурки бракованные были, так их и взяли со скидкой. На первый раз прощаю, говорит, но смотри, шутить не люблю. В случае чего долго твой труп искать будут. Я поняла, это он для профилактики меня позвал, припугнуть. Потом сказал он, чтобы я десять минут сидела, и ушел. Через неделю опять записка пришла.

— Голос его, характерные выражения помните? — спросил Варюхин.

Мохов напрягся.

Росницкая съежила лоб, припоминая.

— Да было что-то, — проговорила она, потирая пальцами виски. — Он называл, кажется, меня дружок, да, точно, все время дружок да дружок. Я даже сказочника, который по радио по утрам выступает, вспомнила.

Мохов сидел выпрямившись и отрешенно смотрел в узкую щель между занавесками на окне. Ему было не по себе. Будто студеный противный ком обвалился откуда-то из груди в желудок.

— Так, так, так, — вошел в азарт Варюхин. — А записки были все исключительно отпечатаны на машинке?

— Да, — кивнула Росницкая, — одну записку я даже, кажется, не сожгла, забыла и куда-то выбросила, там были указаны номер ячейки и шифр. Можно поискать в доме.

Напряжение вдруг спало, неожиданное спокойствие пришло к Мохову, им овладела апатия, полное безразличие ко всему происходящему. Он с силой провел ладонями по лицу, медленно, как во сне, поднялся, с трудом выдавил из себя: «Сейчас приду», — и вышел из кабинета. Он долго сидел на лавочке в сквере напротив райотдела, курил. Проходившие мимо сотрудники здоровались с ним, и он вежливо кивал им. Некоторые останавливались, справлялись о делах, делились новостями, «стреляли» сигаретку. Мохов что-то отвечал им, улыбался учтиво, давал прикурить, махал рукой на прощание. Но если бы через минуту его спросили, о чем он только что беседовал, допустим, с кинологом Бахтеевым, он бы не смог даже приблизительно передать содержание разговора. Наконец он растер на асфальте очередной окурок, с неохотой поднялся и побрел к зданию отдела. Отдавая честь, постовой невольно отпрянул, потому что, проходя мимо, всегда такой корректный и культурный капитан неожиданно пробормотал себе под нос весьма замысловатое словосочетание. Такое постовой слыхивал только в порту в день получки.

— …С мужем я разошлась, первым, — продолжала начатый без Павла разговор Росницкая. — Полюбить никого больше не полюбила. Мужчины были, но так, проходящие. Я сникла. Но потом взяла себя в руки, подумала, что со мной, я же молодая, красивая, оденусь, дом обставлю, машину куплю, поживу в полную силу. А на это деньги нужны были, много денег… Потом появился Юрочка… потом исчез…

Когда Росницкую увели, Варюхин изложил свои мысли. Во-первых, надо все подробно узнать о Куксове, его образе жизни, связях, родственниках, с кем дружил, были ли у него еще женщины, чем занимался в свободное время. Во-вторых, опросить соседей Росницкой, не обратил ли кто из них внимание на неизвестного отправителя лаконичных записок. В-третьих, изыскать способ как можно оперативней переговорить с егерями близлежащих таежных участков и через них пощупать браконьеров.

Мохов согласно покачивал головой, хотя не слышал и половины из того, что говорил Варюхин. Он никак не мог взять себя в руки. После разговора с Росницкой он был раздавлен.

Варюхин расхаживал взад-вперед по кабинету, без остановки говорил и потом умолкал на несколько мгновений, раздумывая, снова принимался рассуждать. То и дело он искоса поглядывал на Мохова и вдруг, обратив внимание на то, что тот долго молчит, остановился перед ним и тихим участливым голосом спросил:

— Ты не заболел?

— Что? — спохватился Павел. Ему было неприятно, что кто-то опять заметил его подавленное состояние. — Нет, что ты, — он бодренько улыбнулся и с удовлетворением отметил, что улыбка ему удалась. — Думаю. В последнее время я заимел привычку думать про себя, а не вслух, как раньше.

— Ага, — неопределенно сказал Варюхин. Он не поверил Мохову.

Павел вернулся к себе в кабинет, рассказал Пикалову о допросе, о том, что они решили со следователем, дал Пикалову задание, подробно, детально разложив все по полочкам, и отправил его в город.

Оставшись один, постоял посреди кабинета, сунув в карманы руки, раздумывая, подошел к окну, задернул шторы, чтобы сумрак в кабинете был и лучше думалось, обогнул столы, плюхнулся с размаху в огромное низкое кресло, протертое, прокуренное, с незапамятных времен кочующее вместе с сотрудниками райотдела из здания в здание. Пришло время, настал час, решать надо было что-то, и решать незамедлительно. Да, наворотил ты дел, парень, но без всякого умысла ведь злого наворотил, боялся человека хорошего очернить, опорочить, боялся подозрением его коснуться. Ну, доложил бы, допустим, руководству о своих догадках, о записке бы рассказал, о показаниях Юркова. Стали бы тогда дядю Леню проверять. Юркову на опознание показывать, еще бы ряд оперативных мероприятий провели. Допустим, машинку бы установили, на которой записка отпечатана, а как доказать, что именно дядя Леня именно эту записку писал? Да и в процессе проверки шумок бы пошел непременно, втихую такие вещи в этой большой деревне не сделаешь. А потом бы все блефом оказалось, мыльным пузырем, пустышкой. А о человеке уже мнение сложилось, раз подозревают, значит, что-то есть, нет дыма без огня. А то гляди и про непосредственное участие его, Мохова, прознали бы — город-то маленький, половина людей в добрых приятелях ходят. И отвернулся бы тогда дядя Леня от него, затаил бы зло в душе, неприязнь, и Лена бы отвернулась. Судов же самый близкий и родной ей человек. А Мохов действительно был уверен, что все это стечение обстоятельств, слепой случай коварную шутку сыграл. Не мог он поверить, что радушный, отзывчивый дядя Леня имеет малейшее, хоть самое крохотное отношение к преступлению, не мог поверить, чтобы человек, воспитавший его жену, отдавший ей самые лучшие свои годы, вдруг пал так низко. И вот теперь, после допроса Росницкой…

Скверно и муторно сейчас на душе было, ругал он себя нещадно, слепоту свою ругал, дурость свою, нет, не дурость, безответственность, разгильдяйство. Он же долг свой не исполнил, соучастником преступления стал. Он боялся опорочить хорошего человека, который в данную минуту виделся ему уже не добродушным и открытым, а хитрым, злобным, мерзко усмехающимся, а вышло так, что опорочил, очернил самого себя. Мохов готов был сейчас идти к начальству молить о прощении, доказать, что не все еще потеряно, что положение можно исправить. Он вскинулся уже было с кресла, шагнул к двери, но отчетливо вдруг представил себя рыдающим в ногах у Симонова и остановился, повернул обратно, сел за стол, достал чистый лист бумаги, торопливо вывел: «Рапорт», потом ударил кулаком по столу, так что дырокол и пепельница подпрыгнули со звоном, отбросил ручку и откинулся на спинку стула. Если он изложит в рапорте с начала до конца свои действия, то его, наверное, отстранят от дела. Нет, нельзя, чтобы так произошло. Он должен сам исправлять свою ошибку, он должен сам изобличить преступника. Это его дело! В таком случае… надо написать анонимку. Мол, такой-то и такой-то занимается тем-то и тем-то. Да, но о записке и показаниях Юркова он написать в анонимке не сможет. Что же остается? Наговор. Дядю Леню вызовут для приличия, побеседуют с ним и отпустят. И он затаится, обрубит все концы, и тогда к нему не подступиться. Если это все-таки он вступал в контакт с Росницкой. Не был еще Мохов до конца уверен в непричастности дяди Лени. Нет, не будет ни анонимок, ни рапорта. Он все сделает сам. Он решил. Мохов огляделся по сторонам с любопытством, с интересом, будто впервые видел свой кабинет. Заприметив зашторенные окна, поднялся, рывком раздвинул занавески. Было еще светло, но ясно ощущалось, что день кончился. Наступали сумерки. Деревья, машины, дома, люди — все словно обмакнулось в оранжевый отблеск заходящего солнца. Грустное время суток. Уже не день, и еще не ночь, так, серединка на половинку, оно продолжалось обычно летом всего час, а может, меньше. И почему-то тоскливо всегда становилось в этот час, просто так, без всякой причины, даже когда у тебя все хорошо. Но печаль эта не раздражала, наоборот, умиротворяла, успокаивала. Мохов, надолго замерев, стоял перед окном и пришел в себя, лишь когда в двери заворочался ключ — пришла уборщица.

Засыпая, он надеялся, что утром события последних дней покажутся не такими уж удручающими. Ведь сколько раз случалось, что горечь от произошедшего с тобой вчера или несколько дней назад в одно прекрасное солнечное утро рассеивалась, как робкий дымок от погасшего костра.

Проснувшись разом, словно от толчка, он некоторое время прислушивался к своим ощущениям и наконец понял, что это утро облегчения ему не принесет.

Хорошо, что жена ушла так рано, она уехала по делам в Красноярск, и не надо было хотя бы с утра искусственно улыбаться и старательно кивать, делая вид, что слушаешь ее. Сейчас необходимо собраться с силами и подготовиться к сегодняшнему дню. Пока эта чертовщина не закончится (хорошо или плохо — уже все равно, лишь бы кончилась поскорее), он будет теперь готовиться к каждому дню. Если раньше усилий для того, чтобы в хорошем настроении идти на работу, не требовалось, то теперь…

Зарядка, утомительная до пота, колкий, горячий душ, кофе, совсем немного, — он любит запах дымящегося кофе. Сигарета. Полминуты перед зеркалом. Улыбка. Плохо. Жалкая и неестественная. Так, еще раз. Уже лучше. Еще. Совсем хорошо. Теперь можно идти.

Сразу после пятиминутки Пикалов отправился в отдел сельского хозяйства. Надо было осторожно выяснить все возможное о Куксове. Как характеризовался по работе, с кем был наиболее близок, может быть, кто-то знал о его родственниках, друзьях. Хорева Мохов послал опросить соседей Куксова, любая мелочь могла пригодиться для его розыска.

После его ухода Мохов сложил бумаги, лежащие на столе, папки с аккуратными надписями «Уголовно-розыскное дело №…», решив, что поработает с ними попозже (два однотипных грабежа были совершены две недели назад в один день, Мохов знал примерно, кто это мог сделать, надо было теперь изучить старые архивные дела в поисках старых связей преступника. У кого-то из них он мог скрываться), а поднял эту шуршащую, не очень пока еще тяжелую кипу и, удерживая пальцами с боков, чтобы не слетели бумажки, не сдул их легкий ветерок из окна, отнес к сейфу, втиснул документы в холодное вместительное нутро его. А когда вернулся к столу, чертыхнулся — забыл какую-то бумагу на столе. Перевернул листок и крякнул досадливо, и будто хлестнули чем-то по спине, и вмиг настроение упало, помрачнел он, потемнел лицом. Вчерашний листок на столе лежал, забытый, неубранный, не замеченный утром. Одно коротенькое слово было выведено на нем: «Рапорт». Ведь уговорил он себя уже, успокоил. Скольких трудов ему это стоило, усилий скольких. И вчерашним вечером и утром полегче уже дышалось, посвободней, потому что решил. И вот на тебе, опять навалилось сомнение, десятки сомнений, миллионы сомнений. «Ну что, Мохов? — спросил он себя. — Будешь писать? Будешь, нет?!» Опять все сначала. Он расслабленно, безвольно, а потому грузно опустился в кресло и с ненавистью уставился на листок. Закрыл глаза и так сидел несколько минут, а потом сами они разжались и снова в листок уперлись. «Хватит», — с усилием приказал себе Павел, встряхнулся, встал твердо, открыл дверь, аккуратно и тщательно запер ее за собой и побрел по коридору. И исчезло вдруг желание заниматься делами, и уж совсем расхотелось идти в город. И каким-то тяжелым он себе показался, неповоротливым, неуклюжим, сонным. Может быть, отпроситься, пойти домой и скрыться в своей уютной квартирке, отоспаться, отдохнуть?

Кабинет Симонова — начальника уголовного розыска, вот он, рядом совсем. Отпроситься? Мохов остановился перед дверью. А станет ли легче, если он отоспится, отдохнет? Неужто оттого все это, что он переутомился? Мохов распрямился, отвел плечи назад, вздохнул глубоко, словно в ледяную воду готовился прыгнуть, занес руку и стукнул два раза костяшками пальцев по двери.

…А когда вышел из кабинета, легкости ожидаемой так и не ощутил, и успокоения не обрел, и не снял у него разговор зуда противненького под ложечкой… У Симонова народ был, оперативники из района… Доклад получился скомканный, сбивчивый еще и потому, что говорил он быстро, боялся, что остановится вдруг, не доскажет всего; в углу кабинета они говорили, чтоб никто не слышал. Симонов скривил в ответ сухое свое лицо, поглядел на Павла с шутливой жалостью, покрутил пальцами возле виска и сказал: «А ты не того, Павел Андреевич? Эдак полгорода подозревать можно. Я ведь иной раз к знакомым не иначе как „дружок“ обращаюсь, популярное это нынче словечко, и на машинке той мог печатать, я же во всех учреждениях города бываю… Так что, — он развел руками, — машинку-то мы установим, а там посмотрим. А ты иди работай». И все, и больше ничего. Хотя и верно, зацепки слабоваты, но ведь чувствует он, чувствует недоброе.

…Опять была жара, но не такая яростная, как несколько дней назад. Дышалось легко, и рубашка не прилипала к телу. За четыре года Мохов привык к этому городу, он даже стал ему нравиться. В первые дни, когда он, житель крупного индустриального центра, приехал в глубинку, город показался ему тихим, безрадостным и скучным невероятно. Неспешная размеренность жизни раздражала Мохова. Отсутствие суеты, столпотворения машин на улицах он считал первым признаком глухой провинции. Соседство еще крепких бревенчатых, очень темных, а поэтому чрезвычайно мрачных одноэтажных домов с однотипными, как правило, белыми многоэтажными блочными башнями выглядело противоестественным и безвкусным. И только присутствие детей, которых в городе было неимоверное количество — детсады строили каждый год, но их все равно катастрофически не хватало, — радовало глаз. Однако в последнее время, к своему удивлению, он стал замечать, что уже без раздражения бродит по затемненным безлюдным улочкам, с интересом, будто впервые, разглядывает старые избы и что, оказывается, они все разные, у каждой есть своя особенность и в проектировке, хотя первые хозяева этих домов, наверное, и не слыхали таких слов, и в украшениях окон, крылечек, ворот. Странное дело, но Мохов теперь и не так уж крепко, как раньше, огорчался, переживал, что его распределили именно сюда. Конечно, в глубине души ему очень хотелось домой, в областной центр, в большой город. Там его родина, и масштаб работы хотелось иметь побольше, и в академию неплохо было бы поступить, однако он знал, что если и уедет, то город этот не забудет никогда. И вдруг словно обожгло его, все поблекло вокруг, омертвело, и все его размышления приобрели иной смысл. «Никогда не забуду, — мрачно усмехнулся он, — это точно».

Светлый просторный магазин с огромными окнами от пола до потолка занимал первый этаж недавно отстроенного девятиэтажного дома. За стеклом мелькали покупатели, их было немного, в основном женщины и старики. Мохов обошел дом и не спеша прошелся мимо штабеля пустых ящиков. Возле черного провала служебного входа, откуда тянуло резким, но приятным запахом копченой рыбы, на импровизированных лавках — широкие доски уложены на два-три ящика — сидели мужики в черных мятых халатах. Их было трое. Двоих Мохов видел только со спины. Судя по их мощным широким плечам, обтянутым халатами, мужики были здоровые и сильные, как и подобает грузчикам. Напротив них, беззаботно покуривая, полулежал на ящиках тощий длинный субъект средних лет в надвинутой на лоб и скрывающей под полями пол-лица детской панамке. Мохов сразу и не узнал его из-за этой панамки. Иван Григоренко походил в ней на неуклюжего голенастого подростка, которого злые дяди сбили с истинного пути, заманив невинную душу в свои сети с помощью ванильного мороженого и бодрящего напитка под названием «водка».

— Тут она ко мне клеиться начала, — правдиво тараща глаза, говорил Иван.

— К тебе, к задохлику? — сипло хохотнул один из мужиков и дернул головой, так ему было смешно.

— Вот именно, ко мне, — нисколько не обидевшись, продолжал Иван. — Ее-то к Сережке Пятову привели. Ну там баба одна подружку свою приволокла. Ну вот, а она мне все пойдем да пойдем потанцуем. Ну, я че, я могу. Пойдем, говорю, краля. Ну, потанцевали, по стакану хлопнули, а она опять — пойдем да пойдем. Серега зубами скрежещет, мышцы под рубахой катает. Ну, я что, мое дело шестнадцатое, меня приглашают, я иду.

— Короче, — грубовато оборвал все тот же мужик.

— Ага, — согласно кивнул Иван, — короче, поднабрались все как следует. Девка эта на мне виснет, от себя никуда не отпускает. Все адресок мне на ухо шепчет. — По ходу рассказа Иван в лицах изображал себя и кралю, получалось забавно и весьма умело. — Ну, значит, разбегаться начали. Выходим мы с ней, идем так спокойненько, покачиваясь, по черным, можно сказать, переулкам. А она мне говорит, пошли ко мне. Ну а я, поверьте, мужики, никакой охоты не испытываю, мне бы сейчас в свою постельку и подрыхать минут шестьсот. А она настырная такая, пошли, говорит, и все. Не могу, говорю, не пойду сегодня. А она злобно так, с криком, или сегодня, говорит, или никогда. Ну че, говорю, спокойно так, значит, никогда. Она заглохла сразу, потом тихо так говорит, ладно, завтра приходи.

Окончил свой рассказ Иван с торжествующим видом. Однако ожидаемого эффекта концовка не произвела. Грузчики молчали.

— Ну а дальше что? — с недоумением спросил молчавший до этого мужик.

— Да все, — удивился Иван.

— Ну и что? — сказал мужик.

— Так смешно ведь, разве нет? — начал злиться Иван.

— Что? — спросил мужик.

— Ну, про бабу эту, — Иван медленно поднялся и исподлобья глядел на своих коллег.

Мужик помолчал немного, пожал плечами, поковырялся в ухе и спросил:

— Ну а дальше что?

Иван безнадежно всплеснул руками, поднял голову, посмотрел поверх мужиков, словно ища, кого б позвать себе на помощь, и тут увидел Мохова. Тот подмигнул ему и медленно пошел со двора. Иван все понял. Он и вида не подал, что увидел кого-то. Встал кряхтя.

— Дураки вы, дураки. И сидеть тут с вами больше не желаю, — беззлобно сказал он и неторопливо направился в ту сторону, куда пошел Мохов.

Тот ждал его шагах в двухстах от дома, на пустыре, посреди густых зарослей орешника.

Они поздоровались.

— Здорово рассказываешь, артист! — похвалил Мохов.

— Да чего там, — отмахнулся Иван, но похвала пришлась ему по душе. — Тупые они, дружки-то мои. Долго до них доходит, — словно оправдываясь, добавил он.

— Загуливают? — заметил Мохов.

— Так я тоже загуливаю, — удивился Иван.

— У тебя структура ума другая, — Мохов постучал себя по голове. — Тебе это во вред не идет в отличие от них. — И на полном серьезе заключил: — Таких, как ты, на земле вообще немного.

Григоренко недоверчиво покосился на Павла.

— А не врешь?

— Железно. Я людей знаю, судебную психиатрию изучил, психологию и вообще… Так что все точно.

Иван довольно заулыбался. «Как мало человеку надо», — подумал Мохов.

— Чего тебе, начальник? — поинтересовался Иван.

— Ты извини, что с вопросом таким к тебе обращаюсь. Но сам понимаешь, без помощи, как говорится, общественности нам не обойтись. Не слышал ли, никто шкурками не приторговывает, норковыми или соболиными?

— Теми, что со склада сперли?

— Нет, теми, что из леса.

— Значит, браконьерничают, гады? И, поди, прилично, раз спрашиваешь. Хотя давненько не слыхивал о крупном чем-то. Так, по мелочам, знаю, балуются. Но и этих, кто по мелочам, я, начальник, тоже не уважаю. Зачем свое же государство обеднять? Правильно я рассуждаю? Так что зря извиняешься, помогу, конечно. Ты еще раз прости меня, что бандюгу эту пригрел. Кабы знал, кто он, сам бы пришел заявил. Веришь, нет? У меня такая мысль — выпить негрешно, драться тоже негрешно — силу свою мужицкую показать, но за просто так хапать то, что люди потом своим зарабатывают… Это… это…

Иван не нашел больше слов, только скривился презрительно и сплюнул в сердцах. Изумился Мохов и решил было, что все это игра, снова лицедействует Иван, как минуту назад перед грузчиками. Когда шел сюда, уверен был, что Иван не откажет ему в помощи, хотя бы ради того, чтобы спокойно ему потом жить дали, не терзали потому, что преступника укрывал, хоть и по незнанию, но укрывал все же. А тут такая ненависть ярая к тем, к кому он, наоборот, казалось бы, должен если не с любовью, то, во всяком случае, без особого презрения относиться. Изумился Мохов, но виду не подал, лишь пристальнее взглянул на Григоренко, словно хотел проникнуть взглядом туда, в глубину, в душу к нему. И что-то было во всем облике Ивана, в словах его неподдельное, настоящее, поистине неистовое, злое, что Мохов поверил ему окончательно, без долгих раздумий. «Значит, не все потеряно, еще, значит, можно подраться за него», — подумал он.

— Если надо, я разнюхаю, — еще раз пообещал Григоренко.

— Да, будь добр, Иван. Слушай, а хочешь, я тебя в самодеятельность устрою, будешь на настоящей сцене в спектаклях играть.

Иван смущенно опустил глаза, переступил с ноги на ногу, сказал вполголоса:

— Да чего там, старый я уже для этого.

— Ну если вдруг надумаешь, скажи, — Мохов похлопал его по плечу. — Бывай.

Пикалов появился к обеду. Разузнать ему удалось немного. Но один факт заслуживал внимания. Мохов заставил оперативника еще раз со всеми подробностями рассказать об этом занятном эпизоде.

Хотя прохладный северный ветер и унес из города дурманящую духоту, Пикалов все равно обливался потом. Теперь он объяснял это излишней влажностью и, доставая очередной платок, каждый раз приговаривал: «Дождь, наверное, скоро, нутром чую».

Он уселся поближе к вентилятору и принялся рассказывать все заново.

— Как я уже говорил, в гараже к нему относились с уважением, и коллеги, и родственник твой. Женщины особенно его любили. Красивый он малый, ничего не скажешь. Правда, глаза глуповатые, но все остальное тип-топ, как говорят наши немецкие товарищи. И работал он достойно, выпивал только по праздникам, не более. Короче, справный хлопец, ни в одну, ни в другую сторону отклонений нет. Начал я пытать, почему он уехал. Знать об этом никто не знает. Одни догадки и предположения. Кто говорит, что за большим заработком в Хабаровск подался, кто говорит, что у него там родственники. А в Хабаровске, как мы знаем, ни на одном из предприятий города он не работает. Так что, может, он и не туда рванул. Верно? Ну, все, думаю, ничего интересного не узнал, придется несолоно хлебавши возвращаться…

Бесшумно вошел Хорев и скромно устроился в углу кабинета на стуле.

— …И тут, когда я уже метров на пятьсот отошел, подбегает ко мне мужичок, с которым я совсем недавно беседовал, из бухгалтерии, по фамилии Стручков, и говорит: «Я не хотел при всех рассказывать, посчитают еще за бог невесть кого, а я родной советской милиции хочу доброе дело сделать». Ну а я ему, давайте, говорю, делайте. Одним словом, видел, как Куксов в выходной день машину брал без путевки и уезжал в тайгу, в сторону Чугуева. Возвращался наутро, и в кузове он какой-то груз привозил, укрытый здоровым куском брезента. Стручков это случайно обнаружил. Рано утром вышел с собакой гулять, а тут Куксов едет. Остановился возле магазина хлеба купить. Ну, Стручков здесь в кузов и заглянул, но брезент приподнять не успел, его тут Куксов за шиворот схватил, неожиданно быстро он вернулся из магазина. Дня через три он заявление подал, а через неделю его и след простыл. Вот так.

— Теперь все понятно, — сказал Мохов, когда Пикалов замолк. — Стручков спугнул Куксова. Чтобы не нарваться на неприятности, он решил дать деру. Чуете, что из этого следует? Во-первых, что дело это серьезное, раз он в общем-то из-за ерунды, из-за бухгалтера, которому вряд ли кто и поверит, надумал бежать. Во-вторых, значит, он не основной, а на подхвате. Он с шефом посоветовался. А тот говорит, давай мотай отсюда, а то и меня под монастырь подведешь. Наверняка долю ему отдал и обещал пересылать энную сумму ежемесячно или раз в квартал. Кстати, Леша, — Мохов ткнул указательным пальцем в грудь Хореву, — проверь переводы на крупные суммы с того времени, как мотанул Куксов. И еще… — Мохов задумался на секунду. — Поспрашайте-ка, ребятки, в соседних районах о неопознанных трупах, поднимите телефонограммы.

— Ты думаешь… — начал было Пикалов.

— Не исключено, — прервал его Мохов. — Сам знаешь, как это бывает. Дело более чем выгодное. Ты посчитай, сколько они на каждой партии имели, более чем по пять тысяч, — Мохов повернулся к Хореву. — А что говорят соседи?

Хорев встал, одернул клетчатый пиджак, словно это был форменный китель, и затараторил громко и быстро:

— Анастасия Григорьева, квартира номер пять, тысяча девятьсот двадцать девятого года рождения. Знает Куксова два года, говорит, что человек порядочный, пьянок не устраивает, женщин не водит. Здоровается, по утрам на работу уходит, не то что бездельник из двенадцатой квартиры, интеллигент, из дому только в полдесятого выходит, а то и вовсе на улицу носа не кажет. Я установил его, им оказался кандидат технических наук Аскольд Ефремович Артик, конструктор.

Мохов осторожным жестом прервал Хорева.

— Ближе к делу, — мягко произнес он. Пикалов давился смехом. Мохов недовольно посмотрел на него, Пикалов вмиг состроил серьезную мину.

— Продолжать? — робко спросил Хорев и, увидев, что Мохов кивнул, заговорил дальше. — Людмила Арсеньевна Боровикова, квартира двадцать четыре, шестидесятого года рождения, но уже разведенная, имеет ребенка в возрасте одного года. Считает Куксова бабником, пошляком и вообще мерзким мужиком. Встречая ее, он делал ей разные грязные предложения, а однажды, напившись, чуть не изнасиловал ее…

— Красивая? — спросил Мохов.

— Красивая, — Хорев слегка смутился, отвел глаза, щеки его порозовели.

— Ну, бог оперативничков послал, — не выдержал Пикалов, — словно красны девицы. — И он произнес тоненьким голоском, передразнивая Хорева: — Кра-асива-а-я.

— Помолчи, — не оборачиваясь, цыкнул Мохов и махнул Хореву.

— При этом он повторял, — заметно сникнув, продолжал оперативник, — при попытке изнасилования, я имею в виду, что он ее озолотит и, если она хочет, скоро увезет ее на юг, он, мол, очень хочет на море Черное полюбоваться, а то все тайга, тайга…

— Стоп, — остановил Мохов и с легкой иронией в голосе обратился к Пикалову. — Ну, отважный оперативник, что ты сейчас должен делать?

Пожав плечами, Пикалов хмыкнул презрительно, мол, вот это уж элементарно:

— Мигом составляю телефонограмму в Крым, Одессу, Николаев и так далее с приложением фотографии Куксова, чтобы тамошние работники были ориентированы на его розыск.

— Верно, — согласился Мохов. — Для тебя это элементарно, для других еще постижение основ.

— Вас понял, — с нарочито виноватым видом вздохнул Пикалов.

— И последнее, ребята, — Мохов взглянул на часы и потянулся к телефону. — Срочно оповестите всех участковых о том, чтобы доложили состояние дел с браконьерством на участках, подробные характеристики подучетников и так далее, ну, они сами знают, что и как.

Мокрый асфальт блестел на солнце и напоминал огромное опрокинутое на землю кривое зеркало. И все в нем отражалось не так — чистенькие, аккуратные, умытые дождем дома походили на бесформенные угрюмые, плаксивые, покосившиеся хибары, а люди, вышедшие из укрытий, где они прятались от ливня и вовсе виделись в нем безногими скособоченными уродами. Машину Павел гнал резво, даже чересчур. Рывком, с повизгиванием тормозил, где надо, рывком, рассаживая лужи, срывался с места. Машина казалась тяжелой, неповоротливой, строптивой. Это с непривычки — давно за рулем не сидел, а водительское дело постоянного тренажа требует. Да к тому же это не податливый, невесомый «Жигуленок», а сварливый, утробно урчащий, лязгающий «газик». Давно пора на покой ему, а все еще бегает, ворчит протестующе, чихает, но в самые критические минуты не подводит, ни разу еще не было, чтоб подвел. «Газик» вторую неделю уже был без хозяина, водитель сержант Рыкжак сломал ногу, и машиной в отделе пользовались все, кто имел права на вождение. Когда Мохов вбежал под вечер в гараж и нырнул в пропахший бензином сумрак кабины, то подумал, хорошо, что один в машине будет, без посторонних, без шофера, есть время собраться с мыслями, успокоиться. Потому что после телефонного разговора с начальником ЖЭКа вышел из кабинета ощетинившийся, обозленный. Лизоблюд, перестраховщик, трус. Вот из-за таких паклиных все беды наши. Хуже нет инициативного дурака. Позвонив Паклину, Мохов осторожно, без нажима, как бы между прочим справился о Юркове. (Зачем ему нужен был Юрков, он и сам еще толком не знал. Запротоколировать ли его показания о толстом мужчине в сером пальто хотел? Конечно. И это тоже. Теперь надо было исправлять ошибки, хотя и сомневался он еще в правильности своих догадок — а может быть, все-таки опять чертово совпадение? Или же решение найти слесаря подсказало ему обостренное в последние дни чутье. Неладным чем-то повеяло вдруг, недобрым, нехорошим. Откуда повеяло, никак уловить не мог. Но ощущал тревогу явственно.) И прямо-таки обомлел, когда на вопрос, где сейчас можно отыскать слесаря, этот Паклин приглушенным, заговорщическим голосом — он даже, наверное, подмигивал при этом — сообщил: «Все сделали в лучшем виде, как вы и намекали, уволился он, не без моей помощи, конечно. Нет тени теперь на нашем порядочном коллективе». Мохов поначалу даже вымолвить ничего не сумел, сидел омертвело и только чувствовал, как неистовое негодование охватывает его. Через несколько секунд, едва сдерживаясь, сумел выдавить из себя: «Ждите, сейчас буду!»

Пока ехал — хоть и недолго, — успокоился, обрел привычную уверенность и машину в конце пути повел плавно, сноровисто. Четко притормозил у двухэтажного особнячка, крепенького, самодовольного, румяностенного; казалось, он словно подбоченясь стоит. Надавил на свежевыкрашенную в коричневое дверь, та отворилась легко, мягко, чуть пружиня, и закрылась почти бесшумно, с едва различимым вкрадчивым шепотком. Прошел по ровным дубовым паркетинам коридора, они не скрипнули даже, не пискнули, потому что новые были, умело уложенные, без зазоров. Мохов поежился: в доме было холодно. На дворе жара, чуть ли не испепеляющая, а здесь как в склепе. И ведь не прохладой веяло, а именно холодом, сыростью. И тишина висела непривычная, будто «тихий час» в ЖЭКе, как в санатории. В конце коридора — черная дверь, обитая дерматином, стеганая, с затейливыми кнопочками. Мохов давно здесь не был, года полтора. Когда нового начальника назначили, он тогда познакомился с ним тут, а потом изредка по телефону коротко беседовал. Он поднял было руку, чтобы постучать, но передумал, толкнул дверь, быстро переступил порог. Мужчина за столом напротив вскинул круглые сорочьи глаза, приподнялся от неожиданности, потом, узнав, кто пришел, залился тихим доброжелательным смехом, встал с готовностью, распахнул объятия, будто самого своего лучшего друга встретил — руки были длинные, с широкими лопатообразными ладонями. Он, наверное, мог этими руками обхватить весь свой тяжелый двухтумбовый стол, а Мохова и подавно.

Паклин шагнул навстречу с явным намерением обнять Павла, прижать к своей плоской груди, но, видимо, почуял что-то недоброе или просто на колючий его взгляд наткнулся, и лишь взмахнул руками, как дирижер перед оркестром, и совсем не к месту громко хлопнул ладонями.

— Браво, — самая искренняя улыбка разлилась по его тонким белесым губам, розоватое, как у младенца, безбровое лицо выражало восторг: — Ален Делон, Дин Рид… э… э-э… Василий Лановой. Взгляд не оторвешь… Женщины плачут по ночам, мужчины скрипят зубами и вынашивают планы мести. Если бы вы знали, как я жалею, что вы женаты. У меня дочь на выданье, вам бы отдал не глядя и был бы спокоен, с таким не пропадет. С кем ни говоришь, все: «Ах, Мохов, ах, Мохов» — и прицокивают языком. Умен, добр, надежен. А что в наше время больше всего ценится в мужчине? Правильно, надежность…

Не переставая говорить, Паклин усадил Мохова на мягкий широкий стул возле окна, сам устроился рядом на обычном тонконогом, без подлокотников и подушки, как бы подчеркивая тем самым — все самое лучшее для гостя. Выпуклые водянистые глаза смотрели преданно, без настороженности. Если и искали они что-то в лице оперуполномоченного, то не выдавая себя, исподволь, незаметно.

— Такой, как вы, Павел Андреевич, не подведет ни в большом, ни в малом. Деловитость и надежность видны издалека. И скромность, подчеркиваю, скромность. Великое человеческое качество. Зачем выставлять себя напоказ? Мол, я лучше других. Работаю, делаю свои дела, приношу пользу государству, людям и доволен, в душе доволен. Верно ведь?

От такого мощного напора Мохов слегка растерялся. Он хотел начать с претензий, с колкостей, хотел пристыдить Паклина, обвинить в недальновидности, в отсутствии совести, в конце концов. И был бы очень доволен, если бы тот встретил его неприветливо, или враждебно, или в крайнем случае сдержанно. А Паклин заливался беспечно, как соловей, — скромный трудяга, всем доступный добряк, свой парень. И не мог уже Мохов сейчас перебить его на полуслове, нахмурить брови и сквозь зубы бросить в лицо обидные слова. Ловок, дьявол, ох ловок!

— У нас с вами родственные профессии, Павел Андреевич, — беззаботно с простецкой улыбкой продолжал Паклин. — Все для людей, все для них, милых. Вы их охраняете, и я их охраняю. От неудобств, от холода, от жары, от отсутствия воды и от наводнений. Вы им помогаете, заботитесь, и я им помогаю. Кому плитку починить, кому крышу подлатать, кому электропроводку поправить и много там всякое. А поэтому профессия моя тоже серьезная, полезная, нужная, и делать ее надо добросовестно, квалифицированно и чистыми руками. Заметьте, как и у вас, чистыми…

«Ишь как подвел», — восхитился Мохов. Он понял, что обороняющейся стороной в этом разговоре будет он.

— …В исполкоме я на хорошем счету. Коллектив из передовых. Работаем чисто и аккуратно. К примеру, можем с конторы начать. Глядите, в этом домике у нас один этаж, а как опрятно и тихо, заметили? Это я добился, чтоб без шума, без гвалта, беготни, чтоб не врывались как ошалелые ко мне в кабинет. Да разве это кабинетом назвать можно, так, комнатенка. Все скромно должно быть, без вызова. Чешскую мебель предлагали. Отказался. Зачем? Стол, стулья, сейф. Все. Мне достаточно. Мы вперед не лезем, не высовываемся, не умничаем, не оригинальничаем. Такие, как мы, — опора, такие, как мы, — прочность и процветание государства. А посему зачем мне компрометировать свой коллектив? Скрепя сердце взял тогда по вашей просьбе этого Юркова. Ей-богу, без всякого желания. Но в исполкоме тоже попросили. Взял. Ну… работал он, прямо скажем, неплохо. И тут ваш звоночек. Мол, как он там, трояки не сшибает? Да еще просьба работой загрузить да в командировки отправить. Это, знаете ли…

— Что знаете ли? — в первый раз подал голос Мохов. Слова упали тяжело. Он не хотел быть в положении обороняющегося. Не привык.

— Сигнал, вот что, — наивная улыбочка сбежала с лица Паклина. Стертые студенистые глаза словно изморозью покрылись. — Сигнал. Раз из милиции звонят, раз интересуются, раз про неблаговидные дела спрашивают, значит, не все в порядке, значит, занимаются человечком. Я расценил это как намек, впрямую-то вы ведь такое не скажете. И зачем, думаю, мне потом шишки получать, когда его посадят?.. Одним словом, я здесь посоветовался со всеми начальниками контор, и они мне особо не возражали.

— Послушайте, вы, блюститель чистоты! — бледнея, начал Мохов. Он хотел сказать, что Паклин мерзавец и негодяй, что ради своего благополучия, ради теплого и довольно прибыльного местечка он готов выкинуть человека из жизни, за борт — так оно и есть, после «совета» с начальниками контор никто Юркова на работу не возьмет; что патриотические лозунги и высокие слова — это прикрытие, щит, за которым мелкая душонка, расчет, ненависть, зависть… Но сдержался, промолчал, остановил себя вовремя. Ни к чему это было. Слишком расплывчатые слова, слишком общие формулировки. Для таких, как Паклин, это дым, который с легкостью уносится ветерком. Он послушает, рассмеется тебе в глаза и ничего не поймет, не захочет понять. И ты же останешься в дураках. И еще Мохов с тоскливым сожалением подумал, что не в его положении такие речи высокие произносить. И он процедил только:

— Когда я найду Юркова, а я обязательно его найду, то первым делом попрошу письменно изложить все, что он слышал от вас, когда его увольняли, а во-вторых, помогу ему написать заявление в суд. И будьте уверены, его восстановят. А уж вам тогда придется плохо. Не завидую я вам тогда.

— Ах вот как! Угрозы? Мне? — Паклин дернулся лицом, побагровел, медленно поднялся и, трясясь от гнева, завис над сидящим Моховым. — Да я… да я… у меня друзья в исполкоме, между прочим… Меня в обиду не дадут. А я на вас тоже жалобу. Что угрожали, что нецензурной бранью выражались, что избить хотели, что с уголовниками дружбу ведете. Подозрительно это, между прочим. Может, навар какой с этого имеете? Вот так, ясно? Вот так.

Мохов резко встал. Паклин отшатнулся в испуге, закрывшись руками, попятился назад, наткнулся на угол стола, вскрикнул.

И Мохов вдруг успокоился, и не было больше раздражения, негодования, только брезгливость осталась, будто дотронулся до чего-то вязкого, холодного, дурно пахнущего. Он без всякого интереса посмотрел на тяжело сопящего Паклина и, покачивая головой, поспешно вышел из кабинета.

Грязно-зеленый, без опознавательных милицейских знаков, залатанный, скрипящий и пропыленный, но все еще сильный и самоуверенный автомобиль летел по городу; и хоть вскрикивали ему водители угрожающе вдогон, а дорогу уступали с невольным уважением. От сильных всегда уверенностью веет, а уверенность заражает, как инфекция, как болезнь, только добрая болезнь, полезная… На углу Байкальской и Космонавтов он круто притормозил, показалось, что увидел Юркова. Возле пестрых веселых автоматов с водой тот жадно всасывал газировку из стакана. Мохов, радостный, выскочил из машины, но, сделав два шага, понял, что обознался. Он досадливо крутанул головой и вернулся к машине. Теперь как можно быстрее вверх по улице Космонавтов, и он почти у цели. В одном из зданий в конце улицы Юрков снимал комнату — в общежитии он жить не хотел, в прежней квартире его после суда временно поселили молодоженов, но к приходу Юркова из заключения новую квартиру они так и не получили. Узнав об этом, Юрков, невесело усмехнувшись, пожал плечами и, благородно решив не биться за свои права, направился на поиски комнаты.

Дом был каменный, трехэтажный, из довоенных, безвкусно желтый, с частым рядком темных окошек. Второй этаж, квартира шесть. Звонок не работал, пришлось постучать. За дверью брякнулось что-то со звоном, лязгнуло, затем низкий женский голос произнес неразборчивый речитатив, и дверь распахнулась рывком. Возле порога вырисовывалась женская фигура, чуть размытая темнотой коридора. Лицо — как белое пятно, только две блестящие черные точки видны контрастно. И старушка не старушка, и шестидесяти уже не дашь.

Взгляд ее сначала выражал настороженность, потом любопытство, потом интерес, а потом она произнесла низко, хрипловато:

— Вы ко мне? — И в голосе была надежда и боязнь, что ответ будет отрицательным.

Мохов растянул губы в улыбке, обнажив строй белых зубов, кивнул. Не представился. Решил с удостоверением пока обождать.

— Признаться, не совсем к вам. К Сереже Юркову.

Мохов боялся, что женщина скрипнет зубами, обозлится, мол, дружки-пьяницы к квартиранту повадились, топнет ногой и закроет дверь. Но все произошло иначе.

Она печально покачала головой, провела пальцами по сухим щекам, по остренькому носику, потом пригладила короткие седые волосы и лишь тогда ответила:

— Опоздал, милый. Уехал он.

Мохов опешил.

— Куда?

— Да не сказал.

— Давно уехал?

— Утречком сегодня и съехал. Ох, дурачок он, ох, дурачок! Денег, говорит, нету за квартиру платить. Мол, задолжал везде и не может мне отдать. Возьмите, говорит, что наскреб, больше нету. Я ему — оставайся. Заработаешь — отдашь. А он странно как-то отвечает. Здесь не заработаю. Пока у дружков поживу или в сарае у кого на сенце, лето ведь, тепло, а потом мотану из города к чертовой матери, извините… Зря он так, я бы потерпела, пенсия имеется, а мне много не надо.

— А вещи как же?

— Какие там вещи у него, бедолаги, чемоданчик да авоська, и все вещички. А что мы стоим, заходите, не стесняйтесь.

Квартира поражала пустотой. В одной комнате Мохов разглядел железную кровать, два стула, шкаф, в другой, поменьше, там, видно, жил Юрков, такую же кровать, стол и стул, да еще картинку хитренькой щекастой девчушки на стене над кроватью. Женщина запахнула плотнее толстый штопаный, уныло-серый халат и прошла на кухню. Здесь картина была иная. На столике, на стареньком комоде, над раковиной, в раковине стояли, лежали, висели причудливые изделия из железа, проволоки — подставки для ложек и вилок, круглые подставки для кастрюль и сковородок, решетки для сушки посуды, миниатюрные ухваты, щипцы и еще какие-то предметы непонятного предназначения. Перехватив удивленный взгляд Мохова, женщина радостно улыбнулась и с оттенком гордости проговорила:

— Это Сережа все. Вечерком придет, железок со свалки натащит и скажет: «Ну, Ксения Григорьевна, какой такой прибор сегодня делать будем?» А я ему, ты уж сам, милый, думай, ты — голова. Он говорил все, что руки у него чешутся, что-то ему все время делать надо, а то боится он за себя. За что боишься-то, спрашиваю, а он сразу дергается весь, закипает и говорит страшно-страшно так: «Не троньте меня, не выспрашивайте, не троньте». А потом опять нормальный, добрый. А вы кто Сереже будете?

Мохов, заметив, что женщина сидит, присел тоже и радушно ответил:

— Дружки мы с Серегой, давно знаемся.

Женщина пристально посмотрела на Мохова.

И взгляд этот поразил его своей неожиданной остротой, внимательностью, цепкостью.

— Может, ты и правду говоришь, — наконец сказала женщина, неотрывно продолжая рассматривать Мохова. — Но сдается, что врешь. Не его ты племени, не Сережкиного.

Мохов слабо усмехнулся, согласно кивнул, вынул удостоверение, сказал:

— Я из милиции. Юрков мне очень нужен, — произнес он это, и, завидев, как всполошилась женщина, как вытянулась, напряглась шея, как испуганно блеснули глаза, быстрым движением успокаивающе выставил ладони вперед. — Ничего он не натворил, ничего не совершил противозаконного, не убил, не украл… Вот ведь оно как, — скорая усмешка слегка скривила его губы. — Раз милиция интересуется, значит, беда. Стереотипно мыслим, неправильно мыслим. Вот это вот и есть настоящая беда, что так мыслим. Мы же не только караем, — он хотел добавить, что и спасаем, но осекся, показалось вдруг, что фальшиво, неискренне прозвучат эти слова из его уст, промолчал с секунду, кашлянул, сказал: — Поговорить мне с ним надо, выяснить кое-что, вообще о жизни справиться, может, помочь в чем…

— Да-да, я понимаю, — закивала женщина, лицо ее просветлело, разгладилось, она с готовностью глядела на Мохова. — Чем пособить вам, даже не знаю, у кого он быть-то может, а то, гляди, и уехал уже.

— Возможно, а возможно, и нет. Друзья. Друзья у него были? Никого из них не знаете? С кем больше всего общался? Может, бывал кто здесь?

— Да-да, конечно, друзья. — Женщина рассеянно смахивала невидимые крошки со стола. — А за что он в тюрьме сидел?

Вопрос был неожиданный и на данный момент противоречил логике разговора. Так не очень опытный следователь внезапными, не по теме беседы вопросами старается заставить проговориться допрашиваемого. Но вряд ли Ксения Григорьевна сделала это осмысленно. Скорее манера эта была, привычка или вовсе рассеянность.

— С чего вы взяли? — спросил Мохов.

— Он говорил, что его три года в городе не было, на заработки, мол, ездил и каждый раз новое место называл, где работал, забывал, наверное, что в прошлый раз говорил, да и вообще он как волчонок затравленный. Да и выпивал странно как-то, как лекарство водку глотал и не хмелел совсем, а вроде как бы стервенел. У меня муж покойный, царство ему небесное тоже загуливал нередко, так и не пойму до сих пор, отчего загуливал, от мягкотелости своей, от застенчивости, от неудачливости, не знаю. Так тот добрел сразу, слова в охотку шли, глаза прикрывал как блаженный. И о литературе радостно-радостно так начинал говорить, о Толстом, о Гоголе, о Некрасове, о Пушкине. Пушкина любил невероятно. Учитель русского языка и литературы он был, пока… пока не попросили. Так вот, а у Сережи лицо каменело, замыкался он в себе, тяжелел. И не только поэтому я решила, что он… Однажды проговорился: «Раньше, Ксения Григорьевна, я не человеком был, зверем, и сейчас этот зверь еще во мне имеется, но приручился он уже, подобрел, но иной раз так и хочет на волю прыгнуть, а это гибель для меня. Понимаете, я не хочу жить как раньше. И не буду. И убью я зверя этого».

Мохов нахмурился. Он, оказывается, совсем другой был, Юрков, чем Павел представлял себе, лучше был, сильнее. Сколько раз беседовал, а вглядеться толком так и не сумел в него или не захотел. Думал, все они на одно лицо, и в душонках у всех пустота, вакуум. И не задумывался никогда, что же скрывается за этим не совсем эстетичным словом «завязал».

— Сидел он. Верно. За карманные кражи сидел, два раза. Мастерски он воровал, крупным был специалистом.

— А потом, наверное, людям в глаза стыдно смотреть стало, — задумчиво произнесла женщина. Она вздохнула, покачала головой, опросила, улыбнувшись, грустно: — Хотите чаю? — И вдруг, словно в испуге, вздернула руки к груди. — Вспомнила, был у него дружок. Сережа его самым верным своим корешом называл. Как про чай сказала, так и вспомнила. Он дружка этого как-то крепким чаем отпаивал, когда тот то ли отравился, то ли простудился, не помню. Витькой его зовут, фамилию не знаю, а работает он механиком в автобусном парке. Грузный такой, рябой.

Это уже кое-что. Мохов поднялся, извинился за вторжение, поблагодарив, отказался от вновь предложенного чая, пожал маленькую сухонькую руку женщины, взглянул на часы и торопливо шагнул к двери.

— Вы ему скажите, как увидите, — услышал он уже на лестнице, — пусть не боится, приходит. Не надо мне денег, пусть так живет…

Скаты недовольно вскрикивали на крутых поворотах, «газик» недружелюбно ворчал, но подчинялся, хоть и не так истово, как хотелось. Конец рабочего дня. Машин прибавилось, и людей на тротуарах прибавилось. И трудно было в этом многолюдье увидеть, заметить, различить знакомое лицо, знакомую фигуру. Но Мохов старательно вклинивался ищущим взглядом в толпу, забывая даже иной раз смотреть вперед, из-за чего едва не ткнулся как-то бампером в катящую перед ним машину. Но не заприметил он Юркова — тот по другим улицам, наверное, ходил, или вовсе из своего нового убежища носа не казал, а может, был уже где-нибудь за несколько сот километров отсюда.

Оставив машину возле металлических, на вид массивных и очень прочных ворот автобусного парка, нырнул в проходную, приготовив уже удостоверение, хотя не хотелось ему его показывать, но вахтер даже и не взглянул в его сторону, более того, даже не оторвал глаз от толстой и, видимо, увлекательной книжки. Двор на две трети пустовал. Все исправные машины были на маршрутах — сейчас для них самая работа, а те, что стояли здесь ровными рядками в дальнем углу у забора, видимо, нуждались в ремонте, или не было у них хозяев — кто заболел, кто уволился. Мохов двинулся к гаражу. Ворота были нараспашку. Лампочки внутри горели вполнакала, или так только казалось после улицы. Тускло-желтый с медноватым оттенком свет создавал внутри ощущение нереальности, призрачности. Омертвелые, бесцветные стояли автобусы над разинутыми пастями ремонтных ям, неясными молчаливыми тенями бродили кое-где люди, что-то изредка звякало, лязгало, дребезжало, замолкало на миг и звякало снова. Потом глаза привыкли — автобусы повеселели, люди обрели очертания, лица. У проходившего мимо потного, пропахшего бензином парня Мохов спросил, как ему найти Витю. Когда парень устало уточнил: «У нас их трое», сказал: «Рябого». Тогда парень махнул рукой в угол гаража: «Машина 25–16».

Отыскав автобус, Павел присел возле него, заглянул в яму, освещенную яркой ручной лампой, увидел здорового малого, ловко орудующего тяжелым гаечным ключом:

— Витя! — окликнул Мохов. — Можно вас на минутку?

Малый отвел лампу и направил свет на Мохова, прищурился, разглядывая его, спросил коротко, без интереса:

— Ты кто? — А потом отекшее, рыхлое, усеянное частыми розоватыми ямками лицо его очень быстро изменилось. От безучастности не осталось и следа, оно на мгновение застыло в легкой гримасе брезгливости, затем размякло, в глазах появилась усмешка. Витя отключил лампу, небрежно бросил на цементный пол ключ, зашаркал по лестнице. Валко шагая, подошел. Тело у него было могучее, бесформенное. Или это просторная рабочая роба делала механика похожим на огромный мешок. Мешок с головой, подвижной, непропорционально маленькой. В глаза Витя не смотрел, все внимание сосредоточив на концах, которыми вытирал руки. Окончив эту процедуру, швырнул концы в яму, расправил плечи и показался еще выше и мощней и только тогда спросил:

— Я вас слушаю, товарищ милиционер.

Мохов удивленно дернул бровями. Впрочем, немудрено — его в городе знают многие.

— Где Юрков, Витя? — буднично спросил он.

Механик неторопливо пожал плечами. В глаза опять не смотрел, блуждал тяжелым взором по сторонам.

— Вы вроде приятелями были?

— Знакомыми были, а не приятелями, — неприязненно приподняв верхнюю влажную губу, возразил механик, — здоровались, выпивали иногда, нечасто. И никакого отношения я к его делам не имею. У меня своих дел хватает.

— А что это вы так сразу-то, а? Вас же никто ни в чем не винит. Или на всякий случай?

— Знаем мы ваши ментовские штучки. Только скажи слово, так сразу привяжетесь.

— Откуда знаете?

— Бог с вами, — Витя с искренним страхом отмахнулся от Мохова, — Серега рассказывал. И про вас тоже рассказывал. Даже на улице вас показал.

— А вы говорите, не были приятелями. Юрков такие вещи вряд ли первому встречному поведал бы. Не тот характер.

— Да спьяну это он, спьяну. И не вяжите мне его в дружки. Ежели натворил чего, пусть сам и отвечает. Я и знать не знаю, где он.

— Как вы познакомились?

— Да как, просто, в пивной на Октябрьской. Юрков там любил заправляться. Я тогда крепко выпивши был, ну и разоткровенничался. Про жизнь рассказал свою, еще про чего-то, не помню, ну а он целоваться. Ты, говорит, настоящий, я тебя люблю. Давно, мол, со мной никто так открыто не говорил. Короче, потом привязался. То в гости звал, то выпить. Ну а мне чего задарма-то… — Витя умолк, сообразив, видимо, что сказал что-то не то, помолчал, тыльной стороной ладони смахнул со лба неожиданно появившийся пот, заговорил дальше: — Нет, я чего, у меня деньги есть, хватает, не обижен, работа добрая, умею я кой-чего. Я же ему даже в долг дал, точно. Сто рублей под расписку, как полагается.

Мохов насторожился.

— Он вам их вернул?

— А как же. Долг платежом красен. Я вот, когда беру, всегда в срок отдаю. И других так приучаю. Принес он мне их позавчера. Говорит, я могу сейчас отдать. У меня деньги есть, но если можно, повремени, подожди еще недельку, они мне, говорит, нужны. А мне, говорю, не нужны, да? У меня каждый рублик на счету. Раз обещал, видишь, что в расписке написано, давай. Знаем мы эти «через недельку»… — Витя опять оборвал себя, прикусил губу, переступил обеспокоенно с ноги на ногу.

И с такой острой жалостью подумал вдруг Мохов о Юркове. Вот ходит он сейчас где-то неприкаянный, бездомный, голодный — денег-то нет. Наверняка весь расчет на долги роздал. Захотелось не мешкая, сейчас же броситься на его поиски.

— Юрков говорил, зачем ему деньги? — нетерпеливо спросил он.

— Что-то там бормотал про неприятности какие-то, про работу. Я не слушал. Врал, наверное, лишь бы деньги выклянчить.

— После вы его не видели? — Вопрос этот Павел проговорил медленно, произнося четко каждую букву, потому что испугался вдруг, что на какой-то миг может потерять контроль над собой, не сдержаться может, и тогда горе механику Вите, не сдюжат его остренькие оттопыренные уши того, что мог и хотел, но не имел права сказать ему Мохов.

— Не-а.

— Если увидите невзначай, — жестко заметил Мохов, — скажите, чтобы позвонил. Уяснили?

— Лучше б не видеть. А чего натворил-то он?

Но Мохов уже повернулся и зашагал прочь. Мимо него пробежал запыхавшийся худосочный парень в мятой клетчатой рубашке. Через мгновение Мохов услышал за спиной невнятное бормотание, а потом злой мальчишеский голос:

— Побойся бога, Витька, за такой ерундовый ремонт четвертной просишь, Михалыч за это и то червонец берет.

Потом испуганно зашикали, и опять невнятное бормотание.

До Октябрьской недалеко, пять, от силы десять минут езды. Мохов вывернул из переулка на широкий проспект, и старенькую кряхтящую машину втянул гудящий поток автобусов, легковушек и грузовиков. Когда так много видел он машин, радовался, вспоминал родной город, словно воздухом его дышал, здесь, вдалеке. Тесно сегодня на дороге. В чем причина? Редко так бывает, в этом городе обычно жидковат автомобильный строй, а тут все словно разбогатели разом, понакупили «Жигулей» с «Москвичами» и в первый же вечер решили похвастаться ими, покрасоваться. И поэтому нагруженным грузовикам тяжко сегодня — они не в праздности пребывают, не развлекаются, а вкалывают, а значит, торопятся, побыстрей им дела свои завершить надо. А тут путаются частники под колесами, и шоферы злятся, хватко вертят баранку, вклинивают машины в мало-мальски широкие бреши. Мохов тоже спешил, он сегодня весь день себя погоняет, словно предчувствие какое-то его терзало — помедли он излишне, и случится непоправимое. Опять он озирался по сторонам, опять искал знакомую щуплую фигуру в мятом пиджаке. До Октябрьской потратил время по максимуму — за десять минут доехал. Вильнул в ближайший темный проулок, притормозил. Полсотни метров до пивного зала шел быстро, почти бежал. Кисло и терпко пахнуло застоявшимся пивом, табаком, подтухшей копчушкой. Разноголосым гомоном плеснуло в уши. Бросились в глаза серые осунувшиеся лица, потухшие, блуждающие взоры, нечесаные волосы. Чертыхнулся про себя, машинально подумал, что, будь его воля, прикрыл бы он подобного рода забегаловки — дух здесь добрый выветрен. Освоившись и приглядевшись, отметил, что несколько ошибся. Посеревших и потухших здесь все же меньшинство, в избытке людей на вид приличных, интеллигентных, преуспевающих. Это истинные поклонники пива, но несладко им здесь, подрагивают ноздри от не совсем приятных запахов. Но ничего не поделаешь — уютный, всегда отмытый, приветливый пивной бар в городе всего один, и после рабочего дня не всегда туда попадешь. Надо в исполкоме на этот счет справиться, когда они планируют прикрывать «ямы» и строить стоящие заведения. Ведь что-то было в проектах.

Кто-то толкнул его в плечо и удалился ворчливо. Здоровый краснолицый детина с зычным криком: «Посторонись!» бережно пронес мимо четыре доверху наполненные кружки, сгустки белой пены дружно шмякались об пол. Мохов поработал локтями, протиснулся к стойке, кто-то беззлобно выматерился ему вслед, двое подростков с невероятно знакомыми лицами, заприметив его, быстренько спрятались за спины толпящихся. Мохов вспомнил, что недавно вел с ними, первокурсниками из профтехучилища, душеспасительные беседы — парни терроризировали малышей возле школ, отнимали копейки, выданные родителями школьникам на обеды. Но сейчас не до них. Трое плечистых энергичных мужчин почтительно поздоровались с ним — это дружинники с деревообрабатывающего, веселые работящие ребята. Павел оперся руками на стойку, чуть подался вперед, встретился глазами с подавальщицей — усталой, поблекшей, некогда, наверное, миловидной Мариной. Та кивнула, мол, сейчас. Она поняла, что он пришел не за пивом. Несколько ловких, точных движений, и поднос уставлен янтарными кружками, почти не глядя, подсчитаны деньги, и Марина громко, привычно объявляет: «Все. Пять минут перерыв». Никто не возмутился. Это было, видимо, в порядке вещей. Мохов зашел за стойку и скрылся вслед за Мариной в подсобке. Возле стойки кто-то отпустил шутку, и несколько человек загоготали.

Марина со вздохом опустилась на стул, исцарапанный, подхрамывающий, прикрыла на мгновение чрезмерно накрашенные глаза, лицо ее расслабилось, под тонким слоем пудры четко прорисовались морщинки.

— Ох, устала от этих горлопанов, — выдохнула она, рассеянно улыбнувшись. — Пивка не хотите, Павел Андреевич?

— Нет, Марина, спасибо, — Мохов присел на стоявший рядом ящик.

— Нечастый вы у нас гость теперь, — Марина сняла марлевую наколку, тряхнула жесткими рыжеватыми кудряшками. — Раньше все сами у нас порядок наводили, а ныне дружинниками обходитесь.

— Должность уже не та, Марина, — шутливо подтянувшись, отозвался Мохов. — Да и у вас гораздо спокойней стало, тише.

— Тише-то тише, а по ночам все одно в ушах гул стоит. И рожи все какие-то грязные, страшные перед глазами мельтешат и мельтешат… Каждый вечер прихожу с работы и думаю, все, уволюсь к чертовой матери, а утром опять как автомат. Оделась, собралась и вперед…

— Так решились бы и ушли, если такое дело…

Марина легонько усмехнулась.

— Куда? У меня две девки на руках. Папашка-то нас бросил и укатил в неведомые края. Да вы знаете. А девчонки-то молодые, красавицы, им одеться хочется, чтоб все по «фирме» было. А чего, думаю, и правильно, красиво жить надо. Если уж у меня не сложилось, так пусть им счастье выпадет. Не так разве? Вот и мучаюсь, извожусь за стойкой, копейку сшибаю. Пивное дело богатое. И воровать не надо, а денежка вроде капает. Да и что я еще умею-то… Знаете, Павел Андреевич, я рисовать в юности любила. Если б вовремя учиться пошла, то уже известной художницей бы стала. — Глаза у Марины потеплели, залучились плохо скрытым восторгом. — Представляете? Известная художница Марина Кузяева. Звучит, а? Вот и девчонок своих заставляю, рисуйте, лапоньки, малюйте, может, чего и выйдет. Старшая школу кончает, экзамены сдает, хочу, чтоб она в область поехала в художественное училище.

Она вдруг поднялась легко, пружинисто, будто и не проторчала сегодня весь день на ногах:

— Хотите, картинки ее покажу?

И, не дожидаясь ответа, упорхнула куда-то за покосившийся штабель пустых ящиков, повозилась там, сопя тяжело, и появилась сияющая.

— Вот, — протянула она плотные листы бумаги. Мохов взял их осторожно, посмотрел. Не надо было быть специалистом, чтобы увидеть всю беспомощность, наивность этих городских и деревенских пейзажиков. Лишь слабые намеки на пропорцию, колорит, и никакой мысли, никакой оригинальности. Неважные это были картинки, серенькие, заурядные. Мохов боялся поднять глаза. А умиленная Марина стояла, склонившись над ним, и ждала ответа. Мохов одобрительно покачал головой, набрался смелости и взглянул в ее ждущие глаза, сказал как можно учтивее:

— Замечательно. Что-то в них есть, что-то есть несомненно.

— Правда? И вы тоже так считаете? Вот и ладно, вот и хорошо. — Она еще раз любовно взглянула на них, тысячу раз виденных, и как великую ценность положила листочки на стоящий неподалеку стол.

— Я вот зачем зашел. — Мохов решил, что сейчас самое время сменить тему разговора. — Сережка Юрков мне позарез нужен.

— Неужто опять? — нахмурилась Марина.

— Нет, не опять. Дело у меня к нему. А он уволился и исчез.

— То-то он такой дерганый был, — словно вспоминая что-то, медленно произнесла Марина.

— Когда?

— Позавчера. Он до этого долго не появлялся. Сказал как-то, что опротивела ему и пивная моя, и людишки местные. Все одно у них на уме выпивка да бабы. Хороший он малый, не такой, как все, не пустой, что ли. Мы с ним в добрых отношениях были. Нет, не подумайте ничего такого… просто, ну как друзья, наверное. Так вот, позавчера пришел, долг отдал и то не весь. Остальные, говорит, отдам позже, обязательно отдам… Он часто у меня занимал. Я давала всегда, жалко почему-то мне его было.

— Почему он все время в долгах? — спросил Мохов. — Пропивал много?

— Нет, — убежденно произнесла Марина, хотела еще добавить что-то, но замолкла, запнулась вмиг.

— Делишки какие? — Мохов сознательно так поставил вопрос, да еще с ехидцей спросил.

— Нет, — повторила женщина, постучала кулачками по коленям, будто решаясь на что-то, потом выпалила разом: — Начальник долю требовал.

— Какую долю? — не понял Мохов.

— Требовал, чтобы он трояки у жильцов сшибал и ему часть отдавал. А Серега не мог деньги брать, понимаете? Не мог, и все тут. Противно, говорил, это мне. Я за свой труд зарплату получаю. А тот требовал. Ну, Серега ему из зарплаты и отдавал, а потом ходил побирался. Только вы никому, Павел Андреевич, а то получается, что я это… предательница…

— Вот оно как, — протянул Мохов, невольно злобясь, и увидел перед собой гладенькое, сытое, угодливое лицо Паклина, ревнителя чистоты рядов, примерного работника, большого «друга» городских властей. Увидел и не удержался от брезгливой гримасы. «Но ничего, решу свои дела и займусь тобой вплотную. Если решу», — мелькнуло в подсознании.

— Где Юрков может быть?

— Даже представления не имею. И вряд ли эти горлопаны что знают. Он с ними уже давно не в контакте.

Снова город, снова улицы и переулки. Пустеют тротуары, редеют автомобильные ряды, пешеходы уже не дожидаются зеленого сигнала, смело ступают на мостовую. Многострадальный «газик» превосходит себя, гудит натруженно и утомленно, а рвется изо всех сил вперед, туда, куда велит хозяин. Теперь на вокзал. Мохов стремительно обходит зал ожидания, перроны. В комнате милиции просит дежурного обязать сотрудников внимательней приглядываться к пассажирам, сообщает приметы Юркова, оставляет свой телефон. Дальше путь лежит в речной порт, вернее, речной вокзал, там повторяется та же процедура. У реки, на набережной, Мохов дает себе отдых, стоит несколько минут, отстраненно разглядывая зеркальную, без единой рябушки гладь воды, темную полоску тайги на том берегу, розоватое небо над ней. Почему в том, что произошло с Юрковым, он винит всех: и Паклина, и Витю-механика, и алкашей из пивной, всех, но только не себя? А ведь больше всех виноват он. С него все началось, с этого злосчастного звонка. Нет, все началось еще раньше, с обыска у Росницкой, с записки… Мохов понуро идет к машине. Пора возвращаться в отдел.

Выехав на Красноармейскую, он решил сократить путь и проскочить к отделу симпатичным тенистым переулком. Деревья под тяжестью крон клонились к мостовой, образуя своеобразный тоннель. Было тихо и уютно, людей немного. Мохов сбросил газ, надоело все время гнать. Вдруг он подобрался, крепче сжал руль и через мгновение вовсе притормозил. По другой стороне улицы свободно и грациозно вышагивала Светлана Григорьевна Санина — возлюбленная, любовница, подруга, сожительница — даже не знаешь, как назвать, — дяди Лени. Мохов заметил ее сразу, как только она свернула с Красноармейской. Да и как не заметить ее яркое платье, легкое, с изыском скроенное, танцующую, фланирующую походку, будто спешить рыжеволосой обладательнице ее некуда, нет у нее ни дома, ни забот, и не знает она, куда вечер сегодняшний деть, чем развлечься.

Мохов вышел из машины, закурил и неторопливым шагом двинулся ей навстречу.

Она его еще не видела, потому что не разглядывала встречных, зачем они ей, она сама по себе; здороваюсь, с кем хочу, знакомлюсь, с кем приятно, иду себе напеваю, пренебрежительно фыркаю, разглядывая скромные витрины или натыкаясь на озабоченных женщин с сумками. Может быть, и не так совсем она думала, но вид говорил именно об этом.

— Боже, Паша, — неподдельная радость, широкая улыбка, озорные огоньки в глазах. Она откинула голову назад, прищурившись, смерила Мохова взглядом с ног до головы, всплеснула руками, не обращая внимания, что на нее уже смотрят прохожие, а может быть, радуясь этому, протянула одобрительно:

— Хорош, высок, строен, плечи широкие, худые. Завидую Ленке.

Мохов тоже самым искренним образом изумился столь неожиданной и приятной встрече.

— Мы не виделись почти три недели, — сурово сдвинув брови, с нарочитой строгостью объявил он. — Кто виноват? Леонид Владимирович? Вы?! Затаили обиду? Ревнуете? Отвечайте, или попрошу пойти со мной.

Женщина рассмеялась, взяла Мохова под руку, наклонившись к самому уху, спросила, интимно понизив голос:

— Проводишь?

— Подвезу, если желаете. Вы к дяде Лене?

— На сей раз нет, — вздохнув, сказала она. — Домой.

Что-то сломалось в ней в тот миг, как только Павел упомянул о дяде Лене.

— Что-нибудь случилось? — участливо спросил Мохов.

Женщина неопределенно пожала плечами.

— Давай немного пройдемся, — предложила она. — Погода дивная.

Некоторое время шли молча. Новости друг о друге они знали, видеться не виделись, а перезванивались часто.

Кое-как и, видимо, очень давно заасфальтированная откровенными недотепами мостовая, где вздыбливаясь, где исчезая вовсе, полого скатывалась вниз, и постаревшие, почерневшие, словно из прошлого века приземистые домики тоже, казалось, вот-вот посыплются, закувыркаются по склону. Но обманчивым было такое ощущение, потому что коренастые деревянные зданьица были еще крепкими, надежными и ладными, умело сработанные фундаменты их намертво вросли в землю.

— Ты спрашивал, не случилось ли что? — сказала Санина, усмехнулась вскользь. — Мне тридцать пять завтра, Паша…

— Я знаю.

— Подвожу итоги, Паша, пора. А итоги такие: ни семьи, ни счастья. Четыре года с Леней. Тяжело с ним, расписываться не хочет, детей не хочет, хватит, говорит, с меня одного, — кисловатая усмешка вновь тронула ее губы. — И ты не лучше любого дитяти. Все тебе дай да дай. А что я, много прошу? Раньше добрее был, щедрее. Изменился. Налево смотрит, чует сердце. Все равно узнаю, кого завел. Тогда плюну, брошу. Рожу от кого-нибудь, и шут с ними со всеми. Для ребеночка жить буду, для него одного.

— Мрачно, — нерешительно заметил Мохов. — Мне казалось, у вас все тип-топ. Ленка-то знает?

Санина покрутила головой.

— Никто не знает, ты первый.

— Поговорить с ним?

— Не смей, ни к чему, это мое дело.

У двухэтажного бревенчатого здания Санина неожиданно остановилась, прищурившись, заглянула в окна первого этажа. Только сейчас Мохов обратил внимание на скромную вывеску над входной дверью: «Меха».

— Заглянем? — Санина вопросительно посмотрела на Мохова. Павел не возражал.

Покупателей было немного: трое или четверо. Скорее не покупателей, а просто любопытных. О зиме еще не думали. Суматошные поиски шапок, дубленок, красивых дешевых шубок начнутся осенью. Мохов невнимательно перебрал висевшие на плечиках меховые курточки, накидки и недовольно фыркнул.

Санина вдруг коснулась его руки.

— Посмотри, — почему-то полушепотом произнесла она. В голосе ее сквозило восхищение. Позади прилавка, за которым отпускали товар, на специальной стойке-вешалке красовалась норковая шубка. Она казалась невесомой, нежный мех воздушным, эфемерным. Он радужно переливался от малейшего колебания воздуха. Санина завороженно, как ребенок, смотрела на вещь. Перегнувшись через прилавок, Мохов дунул на мех и, поймав укоризненный взгляд продавщицы, спросил:

— Сколько?

Продавщица оценивающе окинула его с ног до головы и ответила с готовностью:

— Шесть пятьсот.

Видимо, она решила, что этот в состоянии приобрести столь дорогую вещицу. Продавщица подошла ближе и ревниво разглядывала Санину.

Та, в свою очередь, тесно прижалась к Мохову плечом. Она хотела, чтобы эта худосочная девица видела, что они с Моховым не просто знакомые.

— Красиво, — сказал Мохов, полуобернувшись к Саниной и с усмешкой добавил: — Но кусается.

Продавщица, разочаровавшись, едва заметно дернула плечиками и, потеряв к нему всякий интерес, отошла к подруге, чтобы продолжить прерванный разговор.

— Пойдемте, — Мохов потянул женщину за руку. Но Санина не желала оставаться в проигравших, не в ее это было правилах. Она гордо вскинула голову и громко, с нарочитой небрежностью произнесла:

— Сегодня же сними с книжки деньги, Пашенька. Завтра я возьму эту кацавейку. На каждый день, думаю, сойдет.

Павел принял ее игру.

— Хорошо, дорогая, — с самым серьезным видом сказал он. — Если тебе так хочется.

Санина коротко улыбнулась ему и, не обращая внимания на изумленные взгляды продавщиц, грациозно продефилировала к двери. Сдерживая смех, Мохов шагнул за ней…

На улице они некоторое время, пока шли к машине, хранили на лицах непроницаемость, а потом, не выдержав, одновременно расхохотались.

— Ох, невеселый этот смех, Паша, — устроившись на переднем сиденье, Санина вмиг поскучнела. — Шубка эту я бы купила с удовольствием.

— А за чем дело стало? — Мохов по привычке резко тронул с места, многострадальный «газик» аж присел на задние колеса. — Намекните Судову. И повод есть. Юбилей.

— Куда там, — с горечью произнесла женщина. — И так, говорит, в роскоши купаешься. Сколько можно, ненасытная. Так и сказал, ненасытная. Просила я уже.

Мохов снова вывел машину на проспект и снова машинально принялся разглядывать людей на тротуарах. Где же может быть Юрков? Где?

Стемнело. Хоть и зажглись фонари и светили вроде бы ярко, но выискивать глазами знакомую фигуру, знакомое лицо было уже трудно, тем более на скорости, когда надо еще и вперед смотреть. Мохов мельком глянул на женщину и заметил, что та совсем помрачнела, потускнела, подурнела. Он хотел сказать ей что-то доброе, ободряющее, хотел пошутить весело. Но никак не мог найти подходящих слов. Тогда он решил пригласить ее в гости. Они посидят втроем, выпьют чаю, поболтают о том о сем. У них с Леной есть о чем поболтать. Однако отбросил эту мысль, подумал, что тяжело ему сейчас будет искренне и душевно проводить с ними время. Играть придется в беспечность, беззаботность, раскованность. А не получится у него этого сегодня, и завтра не получится, и вообще неизвестно, получится ли уже когда-нибудь. Мохов скривился в тоскливой усмешке. Вот попал в коловорот. Скорей бы уж все кончилось, все стало на свои места. И вдруг он встрепенулся, неожиданная идея пришла в голову.

— Погодите-ка, — медленно произнес он, словно вспоминая что-то. — А зачем вам покупать шубку, когда вы можете ее сшить?

— Это из чего же? — полюбопытствовала женщина. — Из воздуха?

— Из меха, самого натурального меха. — Мохов притормозил перед светофором и повернулся к женщине. — Дядя Лен… Судов как-то говорил мне, что на всякий случай когда-то запасся шкурками норковыми, соболиными. Вот и шуба.

Санина была ошарашена. Лицо ее удивленно вытянулось, потом изумление сменила злость, по губам пробежала недобрая улыбка.

— Так, — протянула она, покачивая головой, — значит, шкурки. Втайне от меня. Значит, для кого-то он их бережет. Так…

«Выходит, не знает она ни о чем, не видела и не слышала, — с легким удивлением подумал Мохов. — Ну что ж. Один выстрел вхолостую, зато второй может попасть в цель. Она ведь теперь обыщет квартиру Судова и его загородный домик лучше любого сыщика. — Он включил передачу и резко сорвал машину с места. — И будет иметь на это право в отличие от меня. И если найдет, тогда уж точно все станет на свои места. А может быть, все-таки дядя Леня здесь ни при чем? Не имеет он к шкуркам никакого отношения? Стечение обстоятельств, и только».

Как бы хотелось Мохову, чтоб это действительно было так.

— Ну зачем вы? — вслух осуждающе заметил он. — Может быть, и не втайне, а наоборот, готовит сюрприз.

— Если бы еще хотя бы год назад ты сказал о сюрпризе, я бы поверила, — насупившись, хмуро проговорила женщина. — Сейчас нет, не поверю. Другим он стал, чужим. Не поверю.

— Приехали, — сообщил Мохов, плавно притормаживая.

— Останови здесь! — спохватилась женщина. — К дому не надо.

Мохов так резко надавил на тормоз, что оба они подались вперед. Санина вздохнула, коснулась руки Павла, прощаясь, повозилась с дверцей и соскользнула с сиденья.

— Спасибо, — поблагодарила она, не глядя Мохову в глаза, осторожно прикрыла дверцу.

Павел кивнул, лихо развернулся и погнал к центру. Но не проехал и с полкилометра, как притер «газик» к тротуару и остановился. Закурил и расслабленно откинулся на спинку. Что-то он опять сделал не так. Неспокойно было на душе, нехорошо как-то. Вновь появилось ощущение неприязни, брезгливости к себе. Ни к чему было Санину в эту историю втягивать, или уж решиться и рассказать все откровенно, человек же она, не марионетка, которую, дергая за ниточки, можно беззаботно подчинять своей воле. Но рассказывать он не имел права, а значит, и не имел он права распоряжаться ее жизнью, ее судьбой, тем более скрытно, втемную. Когда он начал разговор о шкурках, то где-то в глубине сознания таилась у него мысль, что знает Санина о махинациях Судова или хотя бы догадывается. Но, судя по такому неподдельно искреннему изумлению, она была в полном неведении. И надо было закончить разговор, превратить все в шутку, а он импульсивно, по инерции продолжал болтать дальше, теперь уже задумав иной ход — вынудить ничего не подозревающую женщину искать у Судова шкурки. Гадко, нечистоплотно.

Мохов выкинул сигарету в окно, включил зажигание; со скрежетом — видимо, неполно отключил сцепление — врубил передачу, сноровисто перехватывая руль, развернулся и помчался назад, к дому Саниной.

Она не успела еще подойти к подъезду. Услышав шум за спиной, обернулась, замерла на месте. Когда разгоряченная машина застыла возле нее, невольно отпрянула. Потом, увидев, как открылась дверца и Мохов призывно махнул рукой, недоуменно пожала плечами и влезла в кабину.

— Что? — без энтузиазма спросила она.

Мохов постарался улыбнуться как можно обаятельней, потом в игривом полупоклоне опустил голову, проговорил распевно:

— Не вели казнить, царица, вели миловать. — Поднял голову, с нарочитым удрученней вздохнул и сокрушенно заговорил: — Разыграл я вас, Светлана Григорьевна, сдуру, не подумав. Видимо, понравилось, как мы там в магазине позабавились. Психологический, так сказать, практикум решил устроить. Как, думаю, прореагируете на беспочвенное сообщение о наличии шкурок у дяди Лени. Уверяю вас, это моя выдумка, чистой воды выдумка.

Санина, сузив глаза, недоверчиво смотрела на него. Мохов понимал, что ситуация пакостная и врал он сейчас неумело и примитивна, но иного выхода не видел.

— Темнишь, Паша, — пристально глядя ему в глаза, произнесла женщина. — Кто таким образом забавляется? Да еще сдуру, да еще не подумав. Темнишь. Давай-ка выкладывай, в чем дело.

Мохов неестественно рассмеялся, приложил руки к груди.

— Да ей-богу, Светлана Григорьевна, разыграл я вас.

Санина не отрывала от него взгляда.

— А вот я возьму и спрошу у Лени, — вполголоса сказала она. — Или поищу. Лучше поищу, и тогда посмотрим, разыгрывал ты меня или нет. Согласен?

Мохов, наверное, сильно изменился в лице, не смог совладать с собой, потому что Санина усмешливо покачала головой и сказала:

— Злишься, значит, не согласен. Значит, врешь не тогда, а сейчас. Зачем? — Она пожала плечами, клацнула дверной ручкой и хотела было выйти, но Мохов, стремительно протянув руку, удержал ее.

— Не торопитесь, я еще не закончил, — холодно и жестко заговорил Павел. — Слушайте внимательно. Вы ни словом, ни единым, понимаете, не обмолвитесь о сегодняшней моей шутке. Я не хочу причинять даже маленьких неприятностей своим родственникам. Забудьте об этом разговоре и о нашей сегодняшней встрече. В противном случае я расскажу Судову о нашем маленьком секрете. Не он один налево заглядывается…

— Дрянь, — не выдержала женщина. — Дрянь! А я-то тут перед тобой…

Мохов устало прикрыл глаза. Бог с ней, пусть кричит, пусть оскорбляет его, пусть затаит обиду, потом, когда все закончится, она сама поймет, что сегодня была не права. Главное, чтобы она не предпринимала поисков, главное, чтобы не проговорилась Судову. Ах, какой же ты болван, Мохов! Профессионал, лучший сыщик района, болван, а не сыщик. Решил, что ты самый умный и самый проницательный на свете, когда про шкурки разговор завел, а вот теперь расхлебывай. Хорошо, что хоть о том недавнем случае вспомнил, о «секрете». Не скажет она теперь ничего Судову, не должна.

…Ранним утром в один из весенних дней этого года Мохов возвращался с дежурства. Как обычно, он добирался до дома пешком. Из одноэтажного симпатичного кирпичного домика — такие домики на окраинах города стали совсем недавно строить по типовым проектам, предназначались они для одной семьи и стоили недорого — вышли двое: женщина и мужчина. Мохов опешил, потому что в женщине он узнал Санину, которая в это время должна была находиться у родственницы В деревне, в полусотне километров, так она объяснила дяде Лене свое отсутствие, а в мужчине — молодого стройного преподавателя физики из техникума (где Санина работала секретарем директора) со странной фамилией Горазд. Мохов знал его, потому что в свое время раскрывал кражу, совершенную в техникуме, и ему тогда пришлось познакомиться со всем преподавательским составом. Санина и Горазд некоторое время шли вместе, потом поцеловались — отнюдь не по-дружески, — укрывшись за деревьями, чтобы их не видели из соседних домов, и разошлись по разным улицам. Мохов хотел было юркнуть куда-нибудь, чтобы не встречаться с Саниной, но не успел. Они столкнулись чуть ли не нос к носу. Она сначала вроде заговорила, что только-только вернулась из деревни на попутке, так как на дорогах грязно, а в деревне скучно. Но потом догадалась, что он все видел, да и Мохов особо это и не скрывал. Санина отвела глаза и некоторое время молчала. Мохов рассмеялся и сказал, что действительно весной дороги плохие, а в деревне отнюдь не весело. Санина повеселела и сказала что-то вроде того, что она его должница, и упорхнула. Мохов потом на всякий случай навел справки. Оказалось, что Горазд недавно развелся и в этом доме живет с матерью, старой больной женщиной. Кое-кто рассказал ему по секрету, что с Саниной Горазда связывают интересные отношения.

…Санина сделала еще одну отчаянную попытку выйти, но Мохов снова удержал ее.

— Пустите меня! — скривившись, воскликнула женщина.

— Сейчас, вы только успокойтесь, — он говорил теперь мягко, дружелюбно. Он не хотел причинять ей зла. Она все потом поймет, все! — Я прошу извинения за резкость. Но вы сами вынудили меня. До свидания.

— Мне противны ваши извинения, прощайте! — Санина бежала от него как от чумного, с гримасой отвращения на лице, с затаенным испугом в глазах.

Мохов невесело улыбался, глядя ей вслед. Но теперь он, во всяком случае, уже не казался себе негодяем, как полчаса назад.

Тронулся с места плавно, будто и не выжимал акселератор, а только снял ручной тормоз, и машина покатилась сама по себе. Через несколько минут он уже подъезжал к центру, совсем теперь пустынному, тихому, с облегчением остывающему в вечерней прохладе от изнуряющего зноя долгого летнего дня. И Мохов понял, что он тоже поостыл, избавился от горячки, сумасшедшей сегодняшней гонки, понял, потому что поймал себя на том, что не спешит никуда, не высчитывает лихорадочно, за сколько он доберется до такого-то места, сколько времени продлится там разговор, не прикидывает, кому еще надо позвонить, с кем встретиться. И еще потому понял, что ощутил расслабленность, свободу движений, ощутил радость управления автомобилем; уловил, что не кряхтит теперь «газик» страдальчески, не ворчит угрюмо, а вроде бы даже радостно напевает, мурлычет довольно и бежит мягко, легко. И мысли Мохова текут также легко, свободно, словно не его это мысли, а кого-то постороннего, сидевшего рядом, а Павел, обретя на некоторое время чудесный дар, лишь без труда прочитывает их. Вел он себя сегодня в общем-то верно, держался достойно, говорил правильно. Может, за исключением только не совсем удачной беседы с Саниной, да и то сумел поправиться в нужный момент. Незачем, конечно, пока никому знать о его догадках и домыслах, не пришло еще время. А что касается Юркова, то Павел, конечно же, найдет его, перевернет вверх дном весь город, но найдет, он же работник милиции, профессионал. И только подумал об этом, как невольно надавил с силой на тормоз, навалился от резкого толчка грудью на руль и остался так сидеть, крепко обхватив баранку руками. Запульсировала кровь в висках, толчками, толчками, точно в такт тарахтящему мотору, налились тяжестью веки, и Мохов прикрыл глаза. Слишком неожиданной, недоброй была мысль, вдруг пришедшая в голову. Опять он находился в том противном состоянии, что и на обыске у Росницкой, когда нашел эту треклятую записку. Никак не думал, что вновь так отчетливо и красочно представится ему его дальнейшая жизнь, жизнь без дома, без жены. Никак не думал, что так чрезвычайно важна для него эта сторона его существования. За последние Дни он старательно вмял эти мысли далеко-далеко, в самую глубь сознания, и верил, что никогда они уже не выплывут, а если и выплывут, то не с такой остротой и болью. Зачем он встречался с Григоренко? Зачем ищет Юркова? А затем, чтобы изобличить дядю Леню, Судова. И таким образом, значит, собственными руками искалечить свою жизнь. Ведь без Лены ему будет худо, очень худо. Он знает об этом, уже был опыт, промаялся как-то без нее четыре месяца — поругались они в пух и прах однажды. Как тяжко, как сумрачно было у него тогда на душе! Надеялся — время пройдет, забудется все, затянутся раны, останутся воспоминания одни. Ан нет, не тут-то было. Мрачной, страшной, не оставляющей надежд на будущее тюрьмой казался ему белый свет… И сейчас может повториться такое, только теперь уже навсегда, и навсегда он уже двух людей потеряет, жену и ребенка своего — ведь Лена не сможет с ним жить так, как жила раньше, — она будет считать его палачом самого близкого своего человека. Может, наплевать на все? Игра стоит свеч, им еще жить да жить. А преступление дяди Лени, если он действительно преступник, не так уж и велико. Подумаешь, несколько десятков шкурок продал, некоторые по своей халатности порой больше вреда государству наносят. Мохов крепко сжал руками голову, откинулся на спинку сиденья. Он с ума сошел! О чем он думает? Да ведь они сами, мысли такие, уже преступны, а для него, работника милиции, преступны вдвойне. Истерик! Девица!

Мохов почувствовал, как кто-то коснулся его плеча. Он насторожился, но глаз не открыл. Теперь толкнули сильнее, требовательнее. Он подался чуть вправо и резко обернулся к открытому окну, различил в темноте лоснящееся лицо. Запах бензина в кабине вытеснил горьковатый перегар.

— Заснул, что ли, шеф? — слишком медленно и четко для трезвого выговорил непрошеный гость.

— Да нет, — поморщившись, машинально ответил Мохов.

— А чего тачку посреди дороги поставил? — недоуменно продолжал круглолицый.

Растерянность быстро прошла. Мохов освоился, пригляделся внимательней. В окне маячил молодой, лет тридцати парень с нагловатыми узкими глазками и нехорошей кривоватой улыбочкой.

— Чего тебе? — сдерживая раздражение, спросил Мохов.

— Подбрось до Белой Речки. — Парень подмигнул и качнулся.

Село Белая Речка находилось в пятидесяти километрах от города.

— Загулял. — Парень с показным смирением опустил голову. — Бабы, суки, голову заморочили, а ночевать не оставили. Подбрось.

— На вокзал иди, там переждешь, — сказал Мохов, кладя руку на рычаг переключения скоростей.

— Постой, — парень покопался в кармане, извлек большую горсть бумажных денег. — Четвертной даю.

— Отдыхай, — Мохов нетерпеливо газанул.

Круглолицый схватился рукой за руль. Лицо его затвердело, глаза сузились, и без того маленькие, они стали похожи на тоненькие щели.

— Я прошу, — процедил он с трудом, язык едва подчинялся. — Я заплачу. Денег у меня много. Я могу тебя с твоим автомобилем купить. Я всех вас могу купить. Все вы продажные, всем вам деньги нужны. Все из-за них удавитесь. Потому что деньги — это жизнь, это выпивка, это бабы, это жена послушная, потому что без денег вы в неспокойствии живете. А вы очень не любите в неспокойствии жить. Корячитесь, ползаете, из себя выворачиваетесь, лишь бы спокойненько жить. А я вот всем доволен. Вишь, сколько их у меня? На, возьми стольник. Где ты еще за одну ездку столько заработаешь? И хватит выкобениваться, вези, шоферюга!

Свободной рукой парень потянулся к голове Павла и уцепился бы за волосы, если бы тот вовремя не увернулся. Тогда Мохов ухватил парня за запястье, сильно ухватил, умело, тот вскрикнул даже; оторвал его руку от баранки и привычно, как на тренировке, надавил на кисть. Она покорно подогнулась, и круглолицый тонко вскрикнул. Первым побуждением Мохова было отвезти круглолицего в отдел, проверить его по адресу, по учетам. Может, в розыске парень, может, гастролирует, хотя не «законник» он — это точно и неприблатненный даже, однако якшался, видимо, с блатными, нахальства у них поднабрался, гонора, показной щедрости. Но не повез он его в отдел, потому что на удивление точно вспомнил вдруг его пьяную брезгливую тираду и передумал — что-то очень значительное для себя услышал он в словах парня, когда тот про спокойствие говорил. Усмехнулся и, в упор глядя на него, сморщившегося от боли, спросил:

— Где ж ты, милый, заработал столько? Украл?

Парень скривился.

— Пусти, — простонал он.

— Ты ответь сначала.

— Шабашим мы, шабашим в Белой Речке.

— Кто там предсельсовета?

— Тимофеев Василий Савич.

— А живешь у кого?

— У Паниных, у Паниных живу. Отпусти.

— Все верно сказал. Значит, отпущу. И последнее. А тебя как величать?

— Кондюрин Михаил…

Мохов отшвырнул от себя руку Кондюрина, отпихнул его самого от машины, с сожалением взглянул на парня, включил первую скорость и погнал в сторону отдела.

Не было теперь у Павла никаких сомнений, он подавил их в себе, заглушил на время или навсегда, пока неизвестно, но он знал, что выбрал правильное решение, единственно правильное.

Вернувшись в отдел, он попросил дежурного дать указание размножить фотографию Юркова и раздать ее сотрудникам.

Мохов не ожидал, что Григоренко позвонит так скоро. Тем не менее в трубке звучал именно его чуть сипловатый бас:

— Кажется, я узнал, что тебе надо.

— Кажется или точно? — нетерпеливо спросил Мохов.

— Как сказать, начальник, может быть, это не то, что ты ищешь, — Григоренко вдруг замялся. — Есть один малый на рынке, дня два как появился. Поделками из деревяшек приторговывает. Симпатичные такие зверушки. Но зверушки — это как бы маскировка. Людишкам разным он осторожненько предлагает товар, прямо так и говорит с такой улыбкой кошачьей: «Чудный товарчик имеется, не прогадашь, приятель…»

— Когда он появляется? — перебил Мохов.

— К вечеру. Сегодня часам к пяти обещался.

— Значит, так. Я к пяти подойду к главным воротам. Увидишь меня, покажешь того парня. Договорились?! И еще, не позже чем завтра позвони, а лучше зайди к директору Дома народного творчества Льву Яковлевичу Белому. Я его предупредил насчет тебя.

Он ждет.

— Как не… так сразу. — Иван растерялся. — Я же не умею ничего…

— Главное, у тебя божий дар есть, так мне кажется, во всяком случае, а там научат. Лев Яковлевич — человек достойный.

— Спасибо тебе, Павел Андреевич. — Если бы Иван мог, он прослезился бы. — Хочешь, слово дам, что — пить с сегодняшнего дня брошу?

— Хочу, — сказал Мохов.

Повесив трубку, он поднялся к начальнику уголовного розыска, сообщил о звонке и попросил выделить в его распоряжение нескольких оперативников, которые еще не успели примелькаться в городе. Мохов объяснил, что задерживать этого парня с рынка он сразу не хочет, надо посмотреть, где он прячет пушнину и как она к нему попадает. Начальник был с ним полностью согласен. Они обговорили детали, и Мохов вернулся к себе.

Первым делом он попробовал изменить внешность. Еще несколько лет назад в Омске, в магазине ВТО, он купил бутафорские усы, купил так просто, на всякий случай, но, когда приехал на место распределения, похвалил себя за дальновидность. В небольших городках работников милиции многие жители знали в лицо. И нередко бывало, что кто-то из сотрудников попадал в казусные или просто смешные ситуации. Потому что к нему обязательно подходили знакомые, здоровались, интересовались состоянием преступности на сегодняшний день, любопытствовали, нашлась ли утерянная собачка соседки.

Усы уже два раза выручали Мохова. Настало время, когда они могли понадобиться в третий раз. Усы он приладил быстро и изменил прическу, зачесав волосы на другую сторону. Пришедший через час Пикалов остолбенел, увидев за столом Мохова незнакомого усатого мужчину. Он даже хотел спросить: «Вы к кому, гражданин?» Но вовремя удержался и не попал в глупое положение. Потом бы шуткам по этому поводу в отделе не было бы конца. Пикалов шагнул к незнакомцу и пристально вгляделся в него. Тут Мохов не выдержал и расхохотался. Он был доволен: раз друзья его не узнают, то просто знакомые тем более пройдут мимо и не оглянутся. Натянув короткую бежевую спортивную курточку, он изменился еще больше. Узнав, куда направляется Мохов, Пикалов взмолился, чтобы тот взял его с собой, но горячие уговоры его не имели успеха.

Это был самый большой рынок в городе. Он не имел никакого официального наименования — Зеленогорский или Новогрельский. Его просто так и звали — рынок. Лет десять назад его оградили забором, а то бы он так и рос по площади и по разбегающимся от нее улочкам. К вечеру здесь всегда было шумно и многолюдно. А в воскресные дни горожане, принарядившись, приходили сюда семьями, как на ярмарку в стародавние времена. Возле главных ворот, на тротуаре и мостовой тоже толпились продавцы и покупатели. Те, у кого не было разрешения на торговлю в рядах, пытались сбыть свои поделки у самого входа. Торговали корзинками, игрушками, леденцами на палочках, примитивными статуэтками и разной другой всячиной.

Мохов, опустившись с Кедровой, увидел долговязую, слегка сгорбленную фигуру Григоренко сразу. Неторопливые неуклюжие движения Ивана контрастировали с суетливой, энергичной толпой.

Несмотря на то что Мохов предупредил его, что изменит свою внешность и будет в куртке и джинсах, Иван несколько раз пробегал по Павлу неузнающим взглядом и принимался смотреть совсем в другую сторону. Мохов подошел ближе, и, когда Иван снова не спеша повернулся, Павел подмигнул ему. Иван изумленно мотнул головой, и в глазах его Мохов прочел одобрение. Павел с интересом огляделся, наклонился к какому-то низенькому небритому мужичонке, потрогал деревянного оленя, справился о цене, услышав, поцокал языком, сделал попытку поторговаться, и, к его удивлению, мужичонка тут же уступил. Мохов посмеялся над такой сговорчивостью и хотел было уйти, но мужичонка удержал его и сказал, что отдаст олененка вообще за копейки. Мохов усмехнулся, но олененка купил. Тем временем Григоренко двинулся в глубь рынка. Павел сунул олененка в карман и неторопливо побрел вслед за ним. Он не оглядывался и не озирался по сторонам в поисках сотрудников, которых выделил ему начальник розыска. Он знал, что они рядом, в любой момент он мог связаться с ними по миниатюрной рации, спрятанной под рубашкой.

Посреди рынка ровными рядами расположились крытые прилавки. Всякий раз, когда Мохов бывал здесь, он не переставал удивляться пестроте и разношерстности стоявших за этими прилавками людей. Откуда, казалось бы, здесь могли взяться узбеки, грузины, азербайджанцы из Средней Азии и с Кавказа: до городка путь неблизкий. Да и городок-то сам маленький и незначительный. Новосибирск или Омск — это еще куда ни шло. Но тем не менее Желтели на прилавках похожие на мячи для регби огромные дыни, круглолицые, дочерна загорелые узбеки, коверкая русские слова, с жаром расхваливали свой товар: «Не хочэшь дыня, кушай виноград, вкуснай, сладкай», — выкрикивали и потрясали прозрачными гроздьями. Грузины, те были молчаливей и солидней, они не призывали покупателей; в отличие от узбеков они были уверены, что их товар — гранаты, хурма, маринованные черемша, перец и, конечно, цветы — не пропадет. Скрестив руки, они гордо взирали на шумную толпу.

Григоренко уже довольно долго ходил по рынку. Несколько раз он обернулся, и Мохов заметил, что лицо у него было растерянное. Из этого следовало, что парень, который предлагал пушнину, пока не появился. Мохов не расстраивался. Он знал, что в его работе терпение — один из компонентов успеха.

Парень пришел через час. К этому времени Мохову уже опостылело бродить по рынку, прицениваться, торговаться, незлобно переругиваться. Ему казалось, что кое-кто уже подозрительно на него посматривает, — а ведь и вправду, шьется парень меж прилавков без дела, ничего не покупает, только пробует продукт да о цене спрашивает. У любого неглупого и внимательного человека такое поведение может вызвать недоумение. И понятно поэтому, что Мохов несказанно обрадовался, когда Григоренко остановился возле бородатого крутоплечего малого и поднял руку, чтобы вытащить из глаза несуществующую соринку.

Как и было оговорено, после этого Иван сразу же ушел. Мохов между тем тоже прошел мимо парня, незаметно окинул его взглядом, запоминая внешность, отметил, что деревянные безделушки, которые он разложил на ящике перед собой, сработаны весьма умело и оригинально, и зашагал к выходу. На одной из соседних улиц его ждала машина — бежевая «Нива». Он устроился на переднем сиденье, кивнул водителю, мол, все в порядке, сунул руку в карман куртки и нажал тангенс рации:

— Я сто первый, я сто первый, как слышите меня? Отвечайте по порядку.

Приглушенно зашуршал крохотный динамик возле воротника рубахи. Сотрудники откликнулись быстро. Как и просил Мохов, они отвечали в порядке номеров позывных.

— Объект установлен, — продолжал Мохов. — Вы все его видели. Обозначим его незатейливо, без претензий — Борода. Теперь ждем. Конец связи.

С водителем «Нивы», молодым неторопливым полноватым парнем, Мохов уже работал один раз. Было это весной. Тогда по ориентировке из Новосибирска Мохов и его группа вели наблюдение за двумя особо опасными рецидивистами, совершившими несколько квартирных грабежей. Как звали водителя, Мохов уже забыл, помнил только его фамилию — Бычков. Этот на первый взгляд нерасторопный, медлительный парень с самого начала понравился Мохову. Автомобиль он водил отменно, держался уверенно, в сложных ситуациях не терялся, несколько раз подавал такие дельные советы, что Мохов позавидовал ему. В его возрасте он был менее сообразительным. С того времени они были на «ты».

— Сколько ждать-то будем, неизвестно? — осведомился Бычков.

Мохов пожал плечами.

— Ты меня разочаровываешь, — сказал он, открывая окно. — Вопрос непрофессиональный.

— Понял, — нисколько не обиделся Бычков. — Тогда перекусим.

Он извлек из-под сиденья сверток, развернул хрустящую бумагу. Содержимое свертка оказалось весьма аппетитным. Тут были и помидоры, и редиска, и яйца, и сыр, и сырокопченая колбаса, и даже отварная картошка.

Мохов изумился.

— Да здесь на всю бригаду хватит, — заметил он.

— Жена, понимаешь. — Бычков смущенно улыбнулся. — Все боится, что я голодный останусь. Когда мы с ней гуляли еще, я тогда только-только демобилизовался, то почему-то ел без передыху, как зверюга какая. Вот она и… Ты угощайся.

— Спасибо, — Мохов с удовольствием вонзил зубы в мясистый, кроваво-алый помидор.

— Что за бандит-то, которого водим? — с набитым ртом поинтересовался Бычков. — Интересное что-нибудь, если не секрет, конечно?

— Пока не знаю. А вообще в розыске все интересно. Нет желания в сыщики перейти?

— Вообще-то есть, но боюсь, сорваться я там могу.

Мохов удивленно взглянул на Бычкова.

— Непонятно? — с ледяной усмешкой спросил тот, и лицо его враз словно заиндевело, обвисли тяжело пухлые щеки, побелели, запьянели глаза, крутые плечи напряглись, прокатились шарами мышцы под рубашкой. Облик водителя в одно мгновение так разительно изменился, что Мохов оторопел. Не он это уже был, не Бычков, а совсем другой человек, которого Мохов не знал, человек, который внушал страх, животный, необъяснимый. Понизив голос, водитель выдавил сквозь зубы (даже незаметно было, что губы разомкнулись): — Ненавижу я их всех, всех, понимаешь?! Многое человеку дозволено, многое и из недозволенного он себе сам позволяет, но есть предел, черта есть, за которую переступать нельзя, понимаешь?! А если переступил, все равно как украл, избил — смердящий ты, зловонный, стереть тебя, стереть…

И так же внезапно, как и началась, вспышка угасла, исчезла. Обмякли плечи, заалели щеки, глаза подобрели, заблестели масленисто. Бычков дернул подбородком, будто удивлялся самому себе, сказал глухо, не поворачиваясь, разглядывая капот машины:

— Извини. Как вспомню… — Что он вспомнил, Бычков не договорил, лишь махнул рукой и продолжил: — Поэтому и в розыск боюсь идти. За баранкой спокойней. И свой вклад в борьбу с ними тоже вношу. Вот так.

Мохов некоторое время молчал, раздумывая, прикидывая, что к чему, потом заговорил негромко, словно обращался сам к себе, а не к Бычкову:

— Я заметил, что с ненавистью отношусь к этим подонкам до тех пор, пока преступление не раскрыто, пока я не задержал виновного. То есть когда я вижу в нем эдакого абстрактного носителя зла. Я могу мысленно проклинать его, потому что я еще помню горе тех, кого он обокрал, ограбил, помню лицо матери, у которой он сына отнял… Но вот он задержан. Я начинаю с ним работать, копаться в нем, еще в горячке, в злобе, может быть, и вдруг через некоторое время замечаю, что отношусь к нему по-другому, понимаю уже, что преступление — это несчастье не только для потерпевшего, но и для самого преступника. Ведь он делает себя тем самым человеком, лишенным всех радостей жизни, он уже вне людей, сколько бы дружков-приятелей у него ни было, он все равно один. Нет, я не жалею его. Просто ненависти я к нему уже не испытываю… — Мохов сделал паузу, усмехнулся. — Гораздо хуже для меня другое. Если сначала я знал кого-то как человека порядочного, доброго, отзывчивого, искреннего, неглупого, а потом оказывается, что все это оболочка, маска, прикрытие, а на самом деле душонка у него мерзкая, звериная, что за милой улыбкой он прячет подленький расчет, а за благодеяниями преступление.

Он хотел еще добавить, что лучше бы все преступники были бы отвратительными на вид, вместо улыбки гаденько бы ухмылялись и словарный запас их не превышал бы десятка слов, тогда не пришлось бы ни в ком разочаровываться, поражаться многоликости человеческой натуры. И вообще работать было бы легко и просто. Но не успел, потому что зашипела рация и из миниатюрного динамика прозвучал чуть искаженный эфиром голос одного из оперативников:

— Сто первый, сто первый, я сто четвертый, как слышите меня?

— Слышу хорошо, — ответил Мохов, непроизвольно повернув голову к микрофону, хотя на улице, конечно, никогда не позволил бы себе этого сделать, чересчур заметный и характерный жест. — Что случилось?

— Он уходит. С ним еще в белой рубахе, клетчатых брюках, кавказец.

— Через главные ворота?

— Да.

— Все, я их вижу. Пошли!

Бородатый шагал торопливо, слегка вразвалку, непомерно длинные руки его, как два совершенно чуждых телу отростка, болтались по бокам, будто какой-то гигант дал бородатому поносить их на время. Рядом шел высокий сутуловатый кавказец. Видимо, один из рыночников, хотя Мохов его за прилавком не видел. Когда эти двое отдалились метров на двести, Павел повернулся к Бычкову, сказал быстро:

— Ну вот, начинается работа. Трогай. Ребята поведут их. А мы будем в арьергарде.

Примерно через квартал Борода и его спутник свернули на улицу Хабарова. Бычков подогнал машину к перекрестку, притерся к тротуару.

— Я сто первый, я сто первый. Как дела?

— Я сто третий. Пока спокойно. Топают, как на прогулке.

Прошла минута, вторая…

— Я сто второй, я сто второй! Они сели на автобус третьего маршрута. С ними сто четвертый. Подберите меня у табачного киоска на Хабарова.

Оперуполномоченный Семин был щуплый, маленький, вихрастый и совсем походил бы на мальчишку, если бы не угрюмо-печальное выражение лица и внимательный, пристальный взгляд. Он плюхнулся на сиденье, отдуваясь.

— Жарко. Давно такого лета не было.

— Какой госзнак у автобуса? — спросил Мохов, протягивая оперативнику пачку сигарет.

— Двенадцать — двадцать четыре.

Они нагнали его быстро. Бычков не рискнул подъезжать вплотную, а приткнулся в хвост к красному «Москвичу», который шел за автобусом. Возле остановки, когда автобус стал притормаживать, Бычков вслед за «Москвичом» обогнал его, чтобы через некоторое время вновь пристроиться в нескольких метрах сзади. Но этого не понадобилось.

— Я сто четвертый, на остановке «Детский городок» они вышли.

— Ну все, я пошел, — сказал Семин, вздыхая. Он открыл дверцу и раздраженно заметил: — Просто Сахара какая-то.

Некоторое время «Нива» не двигалась с места. Мохов ждал очередного сообщения. Голос Семина ворвался неожиданно. Оперативник говорил зло и отрывисто:

— Я сто второй. Они перепроверяются, свол… Слышите меня? Вернее, не они, а Борода.

— Они вас заметили? — встревожился Мохов.

— Думаю, что нет, но работать тяжело, оглядываются на каждом шагу. Они идут к универмагу.

Универмаг выстроили недавно. Проектировали его молодые архитекторы из Новосибирска. С виду он напоминал огромный кубической формы аквариум, набитый мелкой рыбешкой, потому что уже издалека можно было различить за стеклами беспорядочно двигающихся по четырем этажам универмага покупателей. Горожане так и называли магазин — Аквариум. Мохов знал, что человеку опытному, знающему универмаг и прилегающие к нему улицы города, уйти в Аквариуме от наблюдения было не так трудно. Вечером универмаг всегда ломился от людей, в нем имелось много потайных уголков, где, переждав немного, преследуемый мог, затерявшись в толпе, уйти через один из четырех выходов. Если Борода заметил, что его «ведут», то его действия сейчас были вполне оправданными.

— Нет худа без добра, — ни к кому не обращаясь, заметил Мохов. — Раз он перепроверяется, значит, сомнений нет, мы попали в цвет. — Он усмехнулся. — Смотри-ка, стихами заговорил.

— Я сто второй. Они вошли в универмаг.

— Вас понял, — Мохов кивнул Бычкову. — Давай к Аквариуму.

— Я сто второй, он опять перепроверился и весьма примитивно, — в голосе Семина Мохов уловил усмешку. — Вошел в магазин и сразу вышел. Сейчас снова двинул обратно.

— Второй с ним?

— Как привязанный.

— Ты осторожно смотри.

— На том стоим.

День угасал. Небо порозовело. Стены, окна домов приобрели красноватый оттенок. Свежий ветер играючи уносил духоту.

Шли минуты, оперативники молчали. Но вот зашелестела рация.

— Ты видишь его? — Это был голос Семина. Оперативники переговаривались между собой.

— Нет, — Мохов уловил в голосе сто третьего растерянность.

— Потеряли?! — вмешался он.

— Я сто третий. Как в воду канул.

Мохов со злостью хлопнул по приборному щитку, словно он был в чем-то виноват.

— Осторожней, — буркнул Бычков.

— Ищите, ищите, — Мохов с трудом сдерживал себя.

— Кавказец пошел к выходу, почти бежит.

— Давай за ним, — приказал Мохов, — а сто четвертый пусть Ищет. Сто четвертый, слышишь меня?

— Слышу, — невесело отозвался инспектор.

— Где ты видел его последний раз?

— На первом этаже, возле бижутерии.

— Я сейчас подойду, а ты ищи его по залу, ищи!

Мохов открыл дверцу, бросил Бычкову уже с тротуара:

— Жди!

Чтобы не привлекать внимания, он старался идти медленно. Неспешный шаг удавался с трудом. Последние метры до магазина он почти бежал. Он втерся в толпу и с милой улыбкой, мягко расталкивая покупателей, направился к секции бижутерии. Две хорошенькие девушки-продавщицы едва успевали отвечать на вопросы, выдавать товар и выписывать чеки. Лица у них были посеревшие, измученные, но держались они хорошо.

Мохов протиснулся к прилавку, изобразил на лице самую свою обаятельную улыбку и окликнул одну из девушек. Она мазнула по нему взглядом, но ничего не ответила. Наверное, ей не нравились усатые. Мохов повторил попытку. Девушка вновь взглянула на него. И взгляд ее задержался. Густые немодные брови изумленно поползли вверх. Забыв о покупателях, она приблизилась к Мохову и почему-то шепотом произнесла:

— Что с вами?

Мохов обернулся, он не понял, к кому обращается продавщица.

— Ведь вы Мохов? — все так же шепотом спросила она.

Мохов машинально кивнул.

— Я вас знаю, — продолжала девушка. — Вы мужа моего на работу устраивали, Елкина. Только вы теперь с усами. Вам не идет.

Мохов улыбнулся облегченно. Бывшего вора Митю Елкина он действительно устраивал на работу. Вот что значит женский глаз. Несмотря на все маскировочные ухищрения, продавщица узнала его и даже оценила: «Вам не идет».

— Послушайте, — сказал Мохов, перегибаясь через прилавок. — Это очень важно. Здесь у вас крутился один парень с бородой, в кепке. Мне почему-то кажется, что он пошел вон туда, — Мохов указал на дверь, которая находилась за спиной у девушки. Там размещались подсобные помещения.

Мохов рассуждал просто. Борода не мог исчезнуть из поля зрения оперативника, если бы от галантереи, вновь направился в зал. Секция располагалась в углу, и покинуть ее незаметно было бы невозможно. Значит, он в зал не выходил.

— Был такой парень, — подтвердила продавщица. — Он попросил пройти к заведующей по личному вопросу. А что? — В глазах у девушки промелькнул испуг.

Но последних ее слов Мохов уже не слышал. Он отбежал в сторону, обогнул прилавок, и влетел в дверь. Комната, ещё комната, коридор. Лестница. Вход в подвал. Коридоры в подвале широкие, ярко освещенные. Можно на автокарах кататься. Почему здесь так пусто? И спросить не у кого, где этот чертов Борода. Ладно, вперед, к выходу! Он наверняка искал выход. Дверь, снова дверь. Потянуло свежим воздухом. Значит, выход близко. Так и есть, вот он. Возле двери скучал мужик с лицом лилипута. Мохов стремительно вынул удостоверение.

— Парень в кепке, с бородой не выходил?

Мужик почмокал губами и ничего не ответил. Мохов наклонился к самому его лицу и зловеще проговорил:

— Я тебя спрашиваю, приятель, спрашиваю вежливо и учтиво. Если не хочешь отвечать, пойдешь со мной.

— А чего эта, — мужик замахал руками, — я того, не понял, во… А то как, проходил, проходил. Из дворика нашего вышел и напрямки побежал.

Мохов выскочил во двор универмага, из двора в тихий темный переулок. Город он знал хорошо. И этот переулок тоже. К центру города Борода не пойдет. Глупо. Значит, к реке, а там в тайгу. Но вряд ли он знает проходные дворы. Через них к реке можно выйти в два раза быстрее. Мохов нырнул в узкий проход между домами. Маленький уютный дворик с песочницами. В песочницах копошатся дети, на лавочке неподалеку мамы и бабушки — они изумленно вытаращились на бегущего. Кто-то визгливо выкрикнул: «Не зашиби детей, хулиган!» От следующего переулка дворик отделен небольшим забором. Не беда. Мохов ловко перемахнул забор. Там еще один двор. Этот попроще, холодный и мрачный, как колодец. Дальше улица, длинная и в гору. Ничего, когда-то он неплохо бегал. Раз-два, раз-два, ах, черт, надо бросать курить, раз… Теперь налево. Еще двор, а за ним тот самый переулок, по которому должен идти Борода, он просто обязан по нему идти, иначе зачем столько усилий?

Он столкнулся с Бородой нос к носу. Выскочив из двора, даже задел его плечом и по инерции сделал еще несколько шагов. Бородатый сразу все понял. Он рванулся что есть силы по переулку. Но бегал он плохо и неумело. Через минуту Мохов был в десяти метрах от него. И тогда Борода обернулся, в руках у него был обрез. Как он достал и откуда, Мохов не видел. Грянул выстрел. Грохот его гулко пробежался по переулку. Мохов шарахнулся в сторону и с удивлением отметил, что даже не ранен. Он выдернул из кобуры пистолет и крикнул:

— Не шевелись, убью, — и выстрелил в воздух.

Борода ошалело посмотрел на него и медленно опустил обрез. Мохов перевел дыхание и отер пот со лба.

— Брось обрез, — вполголоса сказал он. — Ко мне, сюда, ближе!

Борода неохотно приподнял руку с оружием, чтобы якобы бросить подальше, и Мохов нутром, спинным мозгом ощутил, что он сейчас выстрелит из второго ствола. Он дернулся вбок и, падая, нажал курок. Два выстрела громыхнули почти одновременно. Только Мохов был невредим, а Борода перегнулся пополам и тяжело рухнул на бок. Мохов приподнялся и сплюнул, выругавшись.

Пуля пробила Бороде грудную клетку и застряла в легком. Но у него был железный организм, и он не умер. «Его здоровья хватило бы на полдесятка таких, как мы с вами, — сказал Мохову доктор в больнице. — Будем надеяться, что дня через три он придет в сознание».

Эксперт-криминалист, приехавший на место схватки, снял с пальцев Бороды отпечатки, составил дактоформулу и утром связался с зональным и союзным информационными центрами. Ответа ждали к обеду.

Грузин был тоже задержан и сразу же по приезде в отдел допрошен. Он признал, что Борода предлагал ему пушнину и весьма дешево.

После пятиминутки начальник уголовного розыска попросил Мохова задержаться. Приподнявшись было, Мохов снова опустился в кресло и закинул ногу на ногу. Симонов неодобрительно покосился на него. Мохов едва заметно усмехнулся, но ногу убрал. Симонов любил порядок и строгую дисциплину, будь его воля, он бы всех оперативников постриг бы под полубокс. Поэтому перед оперативкой или пятиминуткой сотрудники старательно приглаживали волосы, застегивали пиджаки на все пуговицы и перед входом в кабинет придавали лицам строгое, деловое выражение. Мохова все это забавляло, и иной раз он специально приходил на пятиминутку без галстука и, словно забывшись, разваливался на стуле или в кресле. Реакция Симонова была мгновенной. Он останавливался перед Моховым, в упор смотрел на него, и желваки злобно перекатывались на его скулах. Не потому Мохов выкидывал эти фортели, что ненавидел Симонова, наоборот, он и все сотрудники любили Симонова беззаветно, уважали его, как никого другого, потому что сыщиком он был превосходным, и другого начальника себе не желали. Просто Мохов хотел, чтобы Симонов понял, что порой он ведет себя просто карикатурно, и из-за этого над ним втихую посмеиваются.

Симонов сидел за столом прямо, аккуратно сложив руки, как первоклассник на первом уроке. Он молчал некоторое время; потом сказал, болезненно поморщившись:

— Перепиши рапорт более подробно, в деталях. Почему его чуть не упустили, почему ты перестрелку на улице устроил.

— Так куда подробнее?.. — удивился Мохов.

— Повторяю, перепиши рапорт. — Симонов упорно не глядел на Павла. — Посоветуйся с Семиным и Петуховым, как лучше это сделать. Все причины объясните аргументированно. — Начальник розыска откашлялся и добавил с деланным равнодушием: — Я-то вообще понимаю, что большой вины тут твоей нет, но в области недовольны, что в городе пальбу затеяли. Сейчас, слава богу, не двадцатые годы.

Мохов непонимающе уставился на Симонова.

— Получается, что я должен был себя под пули подставлять, — голос Мохова дрожал. — Стреляй, мол, мил человек, а я тебе тем временем приемы самбо показывать буду. Зачем же мне тогда пистолет доверили?

— Я тебе в третий раз говорю. В первом твоем рапорте — простая констатация фактов. Перепиши его более подробно, с железной аргументацией, что и почему. Неужели ты никак не поймешь?

— Хорошо. — Мохов невесело усмехнулся и дернул подбородком. — Разрешите идти?

— Иди.

Выйти Мохов не успел. В кабинет без стука влетел Пикалов. В руках он держал лист бумаги. Симонов зло посмотрел на него и хотел было уже что-то сказать, но сдержался.

— Ответ из информационного центра МВД пришел. — Пикалов торжествующе помахал бумагой. — Аристов Василий Миронович, сорок шестого года рождения, ранее судимый. В настоящее время разыскивается за крупную кражу из универмага. Я помню эту ориентировку. Мы тогда вместе с розыскниками из внутренних войск отрабатывали его связи в городе, потому что поиск по горячим следам ничего не дал…

— Чему ты радуешься? — оборвал Пикалова Симонов. Он был явно расстроен. — Час от часу не легче. У нас под носом бандит с обрезом ходит, а мы ни черта не знаем об этом. — Стиснув зубы, он неприязненно смотрел на оперативников. — Если за такое отношение к работе меня вместе с вами уволят из органов, это будет справедливо.

Мохов и Пикалов стояли, вытянувшись в струнку, как на строевом смотру.

— Я уверен, что в городе он совсем недавно, — осторожно заметил Мохов. — Иначе мы бы знали о нем. Не сомневаюсь, что он сам подтвердит это, когда придет в сознание.

Несколько минут тяжелая тишина висела в кабинете. Симонов сосредоточенно разглядывал потрескавшуюся полировку стола. Наконец сказал:

— Хорошо, будем разбираться. А ты, Мохов, в рапорте отметь, что рецидивист Аристов наверняка знаком с некоторыми методами работы уголовного розыска. Все, идите.

Мохов благодарно посмотрел на Симонова и вышел вслед за Пикаловым.

В коридоре, поравнявшись с ним, вдруг вспомнил, о чем еще с утра, выйдя из дома, хотел спросить его:

— Бычкова, водителя нашего, знаешь, конечно?

Пикалов кивнул.

— Хорошо знаешь?

— Хорошо, хорошо, — нетерпеливо подтвердил Пикалов.

— На твой взгляд, он нормальный?

Пикалов недоуменно покосился на Мохова:

— Вполне.

— А злобу в нем, раздражение, ненависть, я бы сказал, патологическую ненависть к жулью не замечал?

— А, ты об этом. Есть такое дело. Только не думай, психически он вполне здоров. Память детства. Когда ему десять лет было, его маму четверо парней изнасиловали. Почти на глазах у него.

— Вот оно как, — задумчиво протянул Мохов.

Придя к себе, Мохов вызвал Семина и Петухова и, ожидая, когда они появятся, сел писать рапорт.

Пикалов готовил к заслушиванию перед руководством уголовно-розыскного отдела справку по квартирной краже, совершенной месяц назад. Дело никак не могло сдвинуться с мертвой точки, и Пикалова склоняли на каждой оперативке. Он еще раз перечитал подробную справку и, оставшись доволен, отложил ее. Потом вынул из стола суточную сводку происшествий по области и городу и стал внимательно их изучать. Неожиданно он удивленно протянул: «Вот это да!»

Мохов поднял голову.

— Как фамилия той дамочки, с которой твой родственник сожительствует? — спросил Пикалов.

Мохов сразу не сообразил, о чем идет речь. Но, догадавшись, почувствовал, как заколотилось сердце.

— Санина… — ожидая чего-то очень неприятного, вполголоса ответил он, — Светлана Григорьевна.

— Все верно, — сказал Пикалов и протянул сводку. — Читай.

Нечетко пропечатанные машинописные строчки запрыгали перед глазами: «28 июня, около 23 часов, неустановленным грузовым автомобилем возле дома № 2 по улице Коммунаров была сбита женщина. Ею оказалась Санина Светлана Григорьевна, проживающая… Пострадавшая доставлена в городскую больницу. На место происшествия выезжали…»

Мохов откинулся назад, словно перед ним лежали не листы обычной меловой бумаги, а зловеще шипящая гадюка.

— Что с тобой? — встревоженно спросил Пикалов.

Павел покрутил головой, мол, все в порядке. «Это случайность, — сказал он себе, — самая обыкновенная случайность. Возвращалась поздно домой, задумалась… Ведь столько людей попадают под колеса автомобилей. Такой век». Однако успокоение не пришло. И не придет, пока он не узнает, как все произошло на самом деле. Он вскочил со стула, начал поспешно запихивать бумаги в стол, но они, словно живые, выскальзывали из рук и с недовольным шуршанием валились на пол. Мохов отшвырнул ногой стул, полез под стол, комкая листы, собрал их в охапку, поднимаясь с корточек, ударился затылком об угол стола, раздраженно чертыхнулся, выругался, выпрямился и снова стал утрамбовывать бумаги в столе.

— Позвони сначала, — осторожно подсказал Пикалов. Он первый раз видел своего приятеля в таком возбужденном состоянии и был чрезвычайно удивлен тем обстоятельством, что Мохову так дорога сожительница отчима его жены. Пикалов даже хмыкнул про себя, но лицо его оставалось внимательно-сочувствующим.

— Она была очень хорошая? — вполголоса скорбно спросил он.

Мохов вскинул голову и прострочил Пикалова уничтожающим взглядом.

— Укороти язык, — недобро процедил он и запер стол. — Почему была?!

— Прости, — искренно смутился Пикалов. — Сорвалось… Но ты позвони сначала, что зря ездить.

Но Мохов уже захлопнул за собой дверь.

Травматологическое отделение городской больницы помещалось в древнем трехэтажном доме. Богатый промышленник Сыряев в пятнадцатом году отстроил его для своего сына Иннокентия. Тот баловался охотой и мнил себя Ермаком. Приезжал сюда с Урала каждое лето в отличие от отца, который в это время года больше жаловал французскую Ривьеру. Но тайгу, говорят, любил искренне. Таких гигантских по тем временам строений в этих краях было не ахти как много, и первое время жители близлежащих деревушек приходили посмотреть на это чудо, посудачить, поцокать языками, вот, мол, живут богатеи. Тем более что архитектура его была непривычная — помесь французской и русской архитектуры XIX века, потому что Сыряев-старший с очень большим почтением относился к французской нации, хотя сам был из крестьян и по-французски, как ни пыжился, сумел заучить только два слова: «бонжур» и «фам».

Лет десять назад сыряевский дом окружили новые стеклобетонные корпуса больницы, а в нем самом оставили приемный покой и травматологическое отделение.

Заведующего отделением, приземистого крепкого большеголового мужчину, Мохов давно знал. Ни при каких обстоятельствах у него не менялось выражение лица. Оно всегда было унылым и каким-то безжизненным. Казалось, ничто и никто в жизни его не интересует и вообще все ему невероятно опостылело, и он ждет не дождется, когда заснет вечным сном. Но на самом деле это было не так. Раньше времени доктор Хромов помирать отнюдь не собирался, а что касается интересов, то их было столько, что и не счесть, а больше всего на свете он любил жену, работу и своего спаниеля Чиппи.

— Сегодня утром она пришла в сознание, — бесцветным голосом сообщил Хромов, когда Мохов пожал его вялую тонкую ладонь.

— Кто-нибудь знает об этом? — опасаясь услышать положительный ответ, спросил Мохов.

— Э-э… Судов… — Хромов потер переносицу.

— Что Судов? — выдохнул Мохов и тут же отругал себя за такое мальчишеское нетерпение.

— Ну, это, так сказать, твой родственник, а это в некотором роде его жена. Я правильно говорю? Ему позвонили ночью. Он приехал. Сутки тут плакал, убивался так. Грозился, что, если ее не спасут, он сделает так, что нас всех уволят, бездельников. Насилу успокоили. До утра пробыл здесь. Потом уехал. Через час после его ухода Санина пришла в себя.

Мохов отвел глаза, чтобы доктор не сумел прочесть в них облегчение. Он нахмурил брови и сказал:

— В интересах дела, Саша, ни слова никому, что она пришла в сознание и, возможно, будет жить, даже Судову. Он на радостях разболтать может. А языки, сам знаешь, у людей длинные.

— Ты думаешь, это преступление? — безучастно спросил Хромов.

Павел неопределенно пожал плечами и ничего не ответил.

Потом они шли большим коридором, высоченные потолки которого были украшены аляповатой лепниной, а дубового паркета полы тонко попискивали под ногами. Скользили мимо озабоченные девушки-медсестры, украдкой оценивающим взглядом окидывая Мохова, курили в сторонке больные: кто на костылях, кто с загипсованными руками, шеей, пронзительно пахло спиртом и йодом. Мохов поежился. В больницах он чувствовал себя неуютно.

Перед тяжелой, недавно, видимо, выкрашенной в белое дверью они остановились.

— Хочешь посмотреть на нее? — осведомился Хромов.

— И поговорить тоже.

Доктор протестующе выставил ладонь, однако Мохов решительно отвел его руку и открыл дверь. Хромов хотел было возмутиться, но потом безнадежно махнул рукой, понял, видимо, что это бесполезно. Павел шагнул в палату.

Навстречу встревоженно встала сиделка, опрятная миниатюрная старушка с темным сморщенным лицом. Она вопросительно посмотрела на Хромова и, успокоенная его взглядом, уселась на место. Санина лежала на огромной кровати с необычно длинными ножками. Окутанная бинтами голова с прорезями для глаз и рта покоилась на плоской подушке. Хитроумные приспособления с массой блоков, креплений, грузов, шарниров удерживали ее ноги в приподнятом состоянии. Мохов болезненно поморщился.

— Она может говорить? — глухо спросил он.

Доктор приблизился к кровати, наклонился к Саниной, намочил в ванночке, стоявшей на столе, небольшую тряпицу, провел женщине по сухим губам. Веки мелко затряслись, и женщина открыла глаза. В них была пустота, непривычная, пугающая. Они смотрели на доктора и в то же время мимо него.

— Светлана Григорьевна, — тихо позвал Хромов. — Вы можете говорить?

Вяло разомкнулись губы, и едва слышно прошелестело в тиши палаты:

— Могу…

Хромов выпрямился, обернулся к Мохову, сообщил негромко, поправляя сбившуюся шапочку:

— Она спала. Через две-три минуты адаптируется, гарантирую двадцать минут нормального самочувствия и здравых рассуждений.

— Теперь оставьте нас, — не отрывая глаз от женщины, проговорил Мохов.

Хромов нащупал у женщины пульс, несколько секунд глядел на часы, потом кивнул удовлетворенно, поправил одеяло на кровати, жестом позвал сиделку, и они бесшумно вышли из палаты.

— Светлана Григорьевна, — Мохов шагнул ближе к кровати, — это я, Павел Мохов.

— Здравствуй, Пашенька, — голос женщины стал тверже.

— Как все это произошло?

— Машина, машина, ее не было на дороге… неожиданно откуда-то выехала и на меня… без… фар, я ее плохо видела. Я кинулась в сторону… и машина туда же… пьяный был, наверное.

Он ждал этого, хотя и убеждал себя в обратном, пока ехал сюда, пока шел с доктором по мрачным тоскливым коридорам. Готовил себя, чтобы не выдало лицо, если услышит то, что так не хотел услышать.

— Мы его найдем, подлеца, — бодренько проговорил он и изобразил самоуверенную улыбку. — Сомнений быть не может. Но задача номер один сейчас — это ваше выздоровление, полнейшее и скорейшее… Вот, к вам пока не пускают. Это только меня, как сотрудника милиции, проводили сюда, и то с боем. Леонид Владимирович вам шлет самый горячий привет, Лена тоже…

— Павел, Павел, — невесомый хрипоток ее голоса заставил Мохова замолчать. — Не делай из меня убогую дурочку. Я все поняла. Это ты мне помог понять.

Блеснули матово глаза, покрылись прозрачной пеленой, и дрожащие слезинки взбухли в уголках.

Мохов выпрямился, прижался к спинке стула, сцепил пальцы в замок, чтобы не видно было, как они подрагивают.

— Вы нашли шкурки? — выдавил он с усилием.

— На даче, — женщина тяжело опустила веки. — Случайно, в гараже, в багажнике его машины, в чемодане. Я посмотрела одну, она без штампа артели… Он застал меня, он все время ходит за мной, когда я приезжаю туда. Ударил, шипел, как гадюка, хотел знать, кто меня послал. Потом бил. Если кому проболтаюсь, сказал, убьет… Потом успокоился, целоваться лез, извинялся, погорячился, мол. А шкурки эти приятеля его, он, мол, ему просто на хранение дал, и вообще ничего страшного нет, ничего преступного. За незаконную охоту статья не страшная, а он ведь даже этим не занимается. Просто попросил приятель некоторое время шкурки у себя подержать. А утром потребовал, чтобы я уехала месяца на два куда-нибудь. Так лучше будет. Я сказала, что не могу и вообще ухожу от него, и ушла. Он сказал, что я пожалею… А потом на следующий день машина эта…

Пока Санина рассказывала, Мохов сидел, ссутулившись, вжавшись в стул, и отрешенно покачивал головой, как китайский божок.

— Я же просил вас, — наконец вымученно протянул он.

— Ты ведь просил ничего не говорить. А шкурки… шкурки все-таки мне хотелось найти… — Санина болезненно скривила серо-синие иссохшие губы. — Я знаю, это он хотел убить меня…

— Вы ошибаетесь, скорее всего машина наехала на вас случайно, — неуверенно возразил Мохов. Как хотелось бы ему, чтобы это действительно было так. — Я сегодня же займусь этим делом.

Санина, казалось, не слышала его.

— Это он, я всегда боялась его, всегда, уйти боялась и быть с ним боялась, но с ним я могла позволить себе все, что не могли другие. Ты видел, как я одевалась, как жила, сколько золота у меня было, видел? Это все он. Дура, дура! Продажная дрянь! Надо было давно уйти, убежать. Все не решалась, боялась потерять блестящие побрякушки… Это он…

— Я думаю все-таки, что вы ошибаетесь, — повторил Мохов и отвернулся к открытому окну. На одном из балконов соседнего корпуса весело и безмятежно хохотали две толстушки в синих больничных халатах.

— Значит, шкурки были ворованные или что-то в этом роде. — В голосе женщины Мохов уловил горькую усмешку. — Верно? Можешь не отвечать, я сама знаю, что это так… Ты знаешь, я же никогда не догадывалась об этих делах его, хотя жила с ним почти пять лет, в одной квартире жила, в одной постели спала. Ни повода не было для подозрений, ни намека.

Мохов каменно смотрел в окно. Лицо его было непроницаемым. Сейчас он хотел одного — уйти отсюда. Однако не двигался с места. Не мог. Он словно прирос к стулу.

Прошла минута, а может быть, две, а может быть, и вовсе полминуты. Мохов не чувствовал сейчас времени, он словно перешел в другое измерение, туда, где одна секунда равна нашему столетию, или, наоборот, тамошнее столетие — это наша секунда. Какое-то странное, непривычное безмыслие жило сейчас в нем, он потерял способность думать, и память не подсказывала ему, как всегда, услужливо необходимые слова, нужные выражения, успокоительные жесты. Все-таки надо уйти и за порогом палаты, за порогом больницы пересилить себя, разобраться, что к чему, найти оптимальный выход и решить, как поступать дальше. Он медленно повернулся к Саниной, чтобы попрощаться. Глаза у женщины опять были закрыты. И могло показаться, что она уснула, если бы не сжимались то и дело веки, не вздрагивал краешек бледных безжизненных губ, если бы не тяжелое, с клекотом дыхание.

Мохов коснулся руки женщины и тут же отдернул пальцы — они словно дотронулись до трупа. Рука была окостенелая, ледяная. Веки с трудом приподнялись. Блеск и влага, казалось, отсутствовали в глазах, но они смотрели осмысленно, внимательно.

Выпорхнул свистящий слезливый шепоток:

— Я одна теперь, совсем одна… Никому не нужна, даже себе. Мне, наверное, лучше умереть, а? Паша?

Стиснув зубы, Мохов едва сдержал сдавленный стон, сунув руки меж колен, качнулся туда-обратно на стуле, проговорил тяжело:

— Чепуха, ерунда… Вас любят, — он лихорадочно соображал, что же сейчас нужно говорить. — У вас есть Лена…

— Она его дочь… не дочь, но все равно его…

— Нет, вы не правы, — веско сказал Мохов. — Он и она не одно и то же. Дочь за отца не отвечает, не должна отвечать. И зря вы так. Нехорошо. Она же вас любит.

— Да, да, ты верно говоришь, — шепоток перешел в подрагивающий приглушенный голос. — Это я так, не подумав. Пусть она придет, я хочу видеть ее. Скажи ей, Паша.

Мохов кивнул согласно. Так что же еще? Он ведь еще о чем-то хотел сказать Саниной. Забыл. Как раскалывается голова. Ведь: только мгновения назад, когда он говорил о Лене, какое-то неясное воспоминание колыхнулось в мозгу. Ах да…

— А тот ваш коллега из техникума, — негромко проговорил Мохов, — с которым я вас видел…

Санина дернула бровями, и лицо ее вдруг сделалось жалким, детским, казалось, вот-вот она заплачет.

— Он, он, он… трус… как и я, — выдохнула она, и из горла вырвался хрип вслед словам, губы затряслись, потом стиснулись конвульсивно, будто женщина хотела плюнуть, дыхание стало шумным, прерывистым, и голова безвольно откинулась в сторону.

Мохов вскинулся, рванулся к кровати, табуретка грохнулась за его спиной.

— Светлана Григорьевна! — позвал он и потом громче: — Вы слышите меня? — И, не отрывая взгляда от ее лица, крикнул: — Кто-нибудь, сюда!

Грузно отвалилась дверь, вбежала сиделка, за ней доктор с равнодушным лицом. Он привычно схватил запястье, нащупывая пульс, двумя пальцами приоткрыл женщине левый глаз, быстро вполголоса скомандовал:

— Кордиамин…

Не спеша повернулся к Мохову. Тот тяжело поднял глаза. Лицо у него было сумрачное и серое, не его это было лицо. Доктор покачал головой.

— Ей совсем нельзя нервничать, мозг не поврежден, но удар был жестокий. Я предупреждал тебя. Будем надеяться, что особо это на ней не отразится.

Опустив голову, Мохов вышел из палаты. Сунув руки в карманы, остановился посреди коридора, он забыл, где выход, хотя бывал здесь десятки раз. Покинувший палату вслед за ним доктор остановился в полуметре.

— Кстати, Павел, — сказал он, аккуратно поправляя на себе халат. — У меня в машине распредвал надо менять, ты не поможешь достать…

Мохов задержал на нем непонимающий взгляд. И когда дошли до него слова доктора, он опешил. Ему показалось, что перед ним сумасшедший. Хромов понял, что сделал что-то не так, смутился и виновато улыбнулся. Оказывается, лицо его могло выражать не только уныние.

Выйдя из больницы, Мохов пересек улицу, нашел маленький скверик, устроился на лавочке неподалеку от детской песочницы и пронзительно визжавших несмазанными петлями качелей. Надо было привести мысли в порядок.

Судов решился на убийство? На убийство! Слово-то какое колючее, как шип, в мозг вонзается. Из-за чего ему убивать? Из-за шкурок? Но ведь самое большее, что может быть за незаконную охоту, это год лишения свободы, да и то в редких случаях. Так что и никаких сомнений нет, что Санина попала под машину случайно, водитель был пьян, не справился с управлением, а ей показалось, что он специально на нее ехал. Водителя надо найти, и как можно скорей, иначе на душе будет неспокойно, плохо на душе будет… Сердце рванулось вниз, холодом ожгло где-то под желудком. Как же он забыл? Ведь он же считал, сколько денег привозила Росницкая из поездок после продажи шкурок. Канал в Москве был надежный, ребята из МУРа уверяли, что шкурки каким-то образом сбываются иностранцам. А за сезон в тайге сколько браконьеры зверьков отстреливают, и не всех ведь охотинспекция отлавливает. Такие есть подонки матерые, что по нескольку лет безнаказанно охотятся. И если имеются у Судова свои людишки в тайге, то доход от этого дела ему ого-го какой. И лишиться дохода этого было бы сейчас для него, наверное, смерти подобно. Значит, он и на убийство решиться мог… Нет, только не это. Не думать об этом. Ведь получается тогда, что это он сам Санину своими руками под колеса машины толкнул…

Он вспомнил лицо Саниной в последние минуты их разговора, туго и толсто обмотанное посеревшими, как подтаявший снег, бинтами, потухшее, поблекшее, потерянное; вспомнил глаза ее, чужие, остановившиеся, омертвелые. Как ей, наверное, плохо сейчас, и не только от боли плохо, эту боль она переживет, должна пережить. Ей другое сейчас душу рвет — одна она совсем, не нужная никому, не любимая никем…

Мохов сорвался со скамейки, припустился бегом через сквер, перескочил дорогу перед носом затормозившего грузовика, машинально подумал: «Вот если бы влетел бы сейчас под колеса, как нельзя проще все решилось», — на секунду остановившись на тротуаре, отыскал глазами телефонную будку. Пальцы срывались, когда номер набирал, диск урчал протестующе.

— Здравствуйте, Мохову, пожалуйста… вызовите с урока, быстрее, прошу вас.

Пока трубка молчала, вытащил сигарету, поломал две спички, чиркая подрагивающими руками о коробок, прикурил.

— Лена, это я. Ты не в курсе еще? Дядя Леня… Судов не звонил, не говорил ничего?

— Что случилось, господи? Никто ничего…

— Значит, так. Не волнуйся только, хорошо?.. Светлана Григорьевна попала в аварию, под машину попала…

— Жива? — выдохнула Лена.

— Жива, жива, к счастью. Ты знаешь что, ты собирайся, купи что-нибудь, не знаю, ну красивое что-нибудь, цветы, подарок какой, и к ней. Я уже был, теперь ты. Нельзя, чтобы одна она была. Надо, чтоб люди, свои люди вокруг были. Поговори с ней, — и тут он осекся, будто кольнуло его что-то, будто высверкнуло в мозгу, охолодел аж. — Вернее, говорить с ней нельзя, она без сознания. Но ты оставь цветы, подарки, записку напиши, теплую, ласковую, понимаешь. Найди доктора Хромова, спроси, может, достать что надо, лекарство, фрукты…

— Конечно, конечно, сейчас, я уже собираюсь, — в голосе Лены слышались растерянность и решительность одновременно. — Только дяде Лене позвоню… Почему он мне не сказал, не хотел волновать, наверное, позвоню ему, и мы вместе подъедем.

Мохов недовольно поморщился.

— Не надо, не звони ему. Езжай одна, прошу тебя.

— Почему не надо? — повысив голос, недоуменно спросила Лена. — Он тоже обязан быть там.

Мохов пожалел вдруг на мгновение, что вообще затеял этот разговор, хотя знал, что не мог иначе. Он был ему необходим, этот разговор, эта просьба к жене, необходимо было сознание того, что он не в бездействии, что он что-то делает стоящее, полезное.

— Ради меня, ты слышишь, Лена, ради меня. Сейчас не время для объяснений, ради меня не говори ничего ему, езжай одна.

И столько, наверное, в тоне его было и мольбы и твердости, что она не посмела возражать, проговорила только успокоительно:

— Хорошо, хорошо, Пашенька, я одна.

Повесив трубку, Павел похвалил себя, что сдержался, что остановился вовремя, не рассказал всего жене. Хоть Санина и пришла в сознание, но для всех она еще в забытьи. Так что Лена тоже пусть остается в неведении. Нет, не то чтобы Мохов не доверял жене — расскажет она дяде Лене, не расскажет, — попросил бы, она молчала бы наверняка, просто теперь после всего с ним происшедшего он стал с болезненной осторожностью относиться к своим словам, стал на три, на четыре хода вперед просчитывать их эффект, последствия. А если бы Санина выложила все Лене, если бы та, пораженная, не сдержалась — женщина все же — и решила в первом порыве, в импульсивном толчке потребовать у дяди Лени ответа, что тогда?..

Так. Теперь ему, наверное, следует писать рапорт о посещении Саниной, изложить подробно, как она нашла шкурки в багажнике судовской машины. И что ей показалось, хотя, может, так и было на самом деле, что полуторка сбила ее не случайно.

Но нет, он рапорт писать об этом не будет. Он все-таки должен сам, без чьей-либо помощи изобличить Судова. Это его, и только его дело. Сейчас надо вернуться в отдел, взять Пикалова и срочно ехать на дачу к Судову, осмотреть ее, а потом задержать и самого хозяина. Глупость! Постановление на обыск Варюхин ему не выпишет никогда — нет оснований. А следовательно, задержать он Судова не сможет. Да и шкурок-то наверняка у него уже нет, они сейчас в более надежном месте хранятся. Что же делать? Ах, какой же ты бездарь, глупец, да и мерзавец ко всему прочему. Ладно, хватит заниматься уничижением! Надо искать шофера полуторки и ждать, когда придет в себя Борода.

Прежде чем подняться к себе в кабинет, Мохов зашел в дежурку. Он хотел узнать, кто занимается делом о наезде на Санину. Там было пустынно и тихо. Пахло свежевымытыми полами, чистотой. Так было всегда по утрам. Сдающий дежурство инспектор за час до окончания смены приказывал двум своим помощникам вымыть дежурное помещение до блеска, как на корабле. Жаль, что эта чистота и свежесть сохранялись лишь несколько часов. К вечеру, когда появлялись первые задержанные: пьяницы, драчуны, мелкие спекулянты, милиционерам было уже не до уборки. И полы в комнате уже не так блестели, и множество не всегда приятных запахов вторгалось в комнату вместе с попадавшими сюда не по своей воле людьми, и к середине ночи воздух насквозь был пропитан винными парами, потом, затхлостью и табачным дымом (хотя в дежурке запрещалось курить, некоторые умельцы, пока выясняли их личности, до того ловко маскировались, что сразу невозможно было определить, кто это дымит). И дежурный инспектор по утрам бывал более благодушен и разговорчив, чем к вечеру. Он радовался любому посетителю, с охотой отвечал на вопросы. Если заходил кто из своих, настоятельно требовал поделиться новостями, ведь его не было целых двое суток. Каждый из инспекторов, а их в отделе было трое, начинал свое дежурство именно так.

Не был, конечно, исключением и старший лейтенант Куркин, или попросту среди своих Саня Курок, чрезмерно упитанный, по виду очень значительный и неприступный, с круглыми неласковыми глазами навыкате, а в общем-то очень добрый и приятный в общении парень. Он очень обрадовался приходу Мохова, отпустил шутку по поводу его потерянного вида, закончив ее выразительным жестом и словами: «Будем вызывать дежурного похметолога?» Но, увидев, что Мохов никак не отреагировал на эту не совсем удачную остроту, посерьезнел, умолк и искоса с любопытством поглядывал на оперативника, пока тот просматривал книгу происшествий. Он понял, что веселье сейчас неуместно. Он обладал природным тактом. Этот такт удержал его и от расспросов, хотя ему очень хотелось узнать, почему Мохов такой мрачный и суровый, на него это было не похоже. Мохов, в свою очередь, уловил ход мыслей Куркина и чертыхнулся про себя. Вот и Саня Курок без особого труда сообразил, что у него сегодня не все в порядке. Мохов старательно растянул губы в лучезарной улыбке и безмятежно проговорил:

— Я, Саня, в отличие от наших клиентов спиртной напиток потребляю крайне редко. Пора бы это знать. А что касается моего вида, так он не потерянный, как тебе показалось, а деловой и должен быть присущ каждому работнику милиции, и тебе тоже, впрочем.

Куркин кривенько ухмыльнулся и ничего не ответил. Мохов опять остался недоволен собой. Вышло немного резковато. Можно было подумать, что он обиделся и таким образом сводит счеты. Пора было идти к себе. Все, что нужно, он уже узнал. Уголовное дело по 211-й статье возбуждал следователь Струнин, значит, он и будет вести его.

Мохов уже шагнул к двери, когда она отворилась и в помещение быстро вошли трое мужчин, за ними следовала пожилая сухопарая женщина с растерянным, даже чуть испуганным лицом. Мужчин Мохов узнал сразу, всех троих. Двое симпатичных молодых пареньков из группы по борьбе с карманными кражами учтиво держали под руки бывшего вора-карманника, а ныне слесаря-универсала Сергея Юркова, которого по старой памяти друзья-приятели называли не совсем приличной кличкой Сивый. Вид у Юркова на сей раз был совсем не ангельский, кепчонку он в руках не мял, исчезли из глаз смирение и скорбь, и не отводил он их больше застенчиво в сторону. Наоборот, лицо его горело решительностью и энергией. Презрительная усмешка блуждала по губам.

Мохов распахнул было руки для объятий, но удержался и, лишь чуть разведя их в стороны, поспешно сунул в карманы, улыбнулся довольной улыбкой, впервые вдруг почувствовав хоть какой-то намек на облегчение за все эти треклятые дни. Он подмигнул оперативникам, сказал искренне:

— Спасибо, ребята, а я уж думал, не найду этого беглеца.

Перевел взгляд на Юркова:

— Доставил ты мне хлопот, приятель, искали тебя, как особо опасного рецидивиста не ищут…

И снова, обращаясь к оперативникам:

— Да отпустите вы его. Он же свидетель, а не преступник.

Один из оперативников, сутулый, рукастый парень, невесело ухмыльнулся, с легким оттенком сожаления взглянул на Мохова — так на несмышленых детей смотрят, когда те пытаются во взрослые игры играть, — и, поведя плечами, сказал:

— А он, Паша, и есть преступник, натуральный, круто замешенный…

Мохов улыбнулся вновь, но теперь растерянно, недоверчиво, и вмиг понял все, улыбка исчезла, лицо окостенело словно. Рукастый оперативник тем временем подошел к стойке, за которой сидел Куркин, и протянул пачку бумаг.

— Мы все оформили, — сказал он. — Здесь рапорт, заявление потерпевшей. Протокол личного обыска. В общем, все как полагается. В универмаге оформили, там же, где и задержали. Опять за старое принялся, — оперативник повернулся к Юркову, брезгливо мазнул по нему взглядом, добавил, кивнув к дежурному: — Вызывай следователя, мы торопимся.

Мохов столбом застыл посреди дежурки. Только теперь он явственно осознал, чего боялся, чего ждал подсознательно, когда будто в лихорадке носился по городу, отыскивая Юркова, когда у знакомых его выпытывал, что с ним, где он, какой он.

А тот привычно пошевелил носом, потряс затекшей рукой, осмотрелся, все так же презрительно поджав губы, покачал головой, и не выражал весь его вид ни раскаяния, ни сожаления, и не понурый он был, и не поникший. Независимость и пренебрежение были написаны на лице Юркова. Вот спокойные глаза его остановились на Мохове, и появилась вдруг в них тоска, но на мгновение появилась, на долю секунды, а потом снова насмешка в них заиграла. Юрков вскинул голову, прищурился, сказал с плохо скрытой горечью:

— Поздравляю, тов… нет, теперь уже гражданин начальник. Твои сотрудники поймали сегодня матерого преступника, рецидивиста с большим стажем, врага общества номер один… — в голосе его слышалась откровенная издевка, — отщепенца и ублюдка, недочеловека и вообще грязное животное. Нет ему места под этим солнцем. Уничтожить, стереть его с лица земли, и тогда, наверное, спокойней станет жить гражданам нашего почтенного города…

— Помолчи! — оборвал Юркова оперативник. — Шут!

Юрков развел руками, мол, сами видите, что я прав, и принялся с увлечением разглядывать потолок.

— Репецкий! — трубно прогрохотал Куркин.

И Мохов заметил, что оба оперативника вздрогнули от неожиданности, а потерпевшая в оцепенении даже поднялась со стула. За дверью раздался глухой перестук тяжелых шагов, и в проеме возник огромный милиционер с заспанным лицом.

— Отведи задержанного в камеру, Репецкий, — уже спокойно приказал Куркин. По лицу его скользнула легкая улыбка. Он тоже обратил внимание, как дернулись испуганные плечи у оперативников, когда он позвал любившего подремать милиционера.

Доброжелательно кивнув инспекторам, Юрков завел руки за спину, сцепил пальцы в замок и подался к двери, вслед за ним шагнул милиционер.

— Минуту, — остановил их Мохов.

Голос у него дрогнул. Он быстрым взглядом окинул присутствующих. Кажется, никто ничего не заметил. Юрков вопрошающе смотрел на Павла. Тот жестом отозвал задержанного в сторону.

— Желаете услышать, начальник, почему я вновь стал на неправедный путь? — едко и горько усмехнувшись, спросил Юрков. — Вы же столько участия приняли во мне: уговаривали, определяли мне жизненную цель, устраивали на работу. А я вот, — бац — и не оправдал вашего трогательного доверия. Так хотите услышать или нет?

Мохов коротко кивнул, хотя уже знал, какую историю сейчас расскажет Юрков. И горло вдруг перехватило, и тяжелый ком на мгновение сбил дыхание. Ему показалось, что лицо его вспыхнуло, побагровело. Он с силой потер ладонями щеки, выдавил жалкую улыбку, кивнул еще раз.

— У меня была работа, которая мне нравилась, и делал я ее неплохо, вы помните, — начал Юрков. В тоне его уже не было ни издевки, ни насмешки. Лицо сделалось непроницаемым, жестким. Он говорил быстро, словно боялся, что его прервут. — И деньги я зарабатывал неплохие. Верно? Тратил их почем зря, правда… Есть у меня слабость. Но противился я ей как мог. И вдруг, начальник, меня лишают этой работы. Просто так, без объяснения причин. Пиши, мол, по собственному, и баста. Что, чего, ничего слышать не хотим. Понял? Я мог пожаловаться, в суд подать. Но потом подумал, а-а-а, волокита, да еще три ходки за спиной у меня.

— А почему ко мне не пришел, слюнтяй? Не позвонил почему? — криком оборвал его Мохов, хотя и не хотел он так резко, но и жалостливого своего отношения тоже показывать не хотел, потому-то и вышло так чересчур грубо.

— Просить не люблю, унижаться не люблю, — неприязненно бросил Юрков. Дернул щекой, задышал часто. — Не надо мне помощи, я сам теперь свою жизнь строить должен, сам! Да и разговор-то у нас последний нескладный вышел, недобрый разговор, я же видел. Так что вряд ли бы ты мне помог тогда…

Мохов открыл было рот, чтобы возразить, чтобы сказать этому глупцу, что не прав он, но остановил себя, подумав вдруг: «А ведь так оно, наверное, и было». И он замялся и отвел взгляд.

— …Короче, неделю я по конторам разным ходил, везде отказ. Начальничек, видать, мой всех дружков обзвонил, мол, не брать такого. Городок-то у нас маленький. Вот и решил я, значит, податься отсюда к чертовой матери. А денежки уже тю-тю. Когда расчет получил, раздал деньги, попил, погулял, и ни рублика не осталось. Ну и… Ну чего, думаю, случится, если разок, один только, деньги на билет позаимствую. Потом, думаю, уеду, заработаю, а деньги на ваше имя вышлю. Дамочку специально такую, что постарше, выбрал, решил, что эта точно о краже или утере заявит. И внешность ее запомнил. Ей-богу, не вру, начальник. Ну в общем… А тут архангелы ваши налетели. Ловкие огольцы, хоть и молодые… Вот так.

Мохов был уверен, что все это правда, и деньги бы Юрков выслал, и дамочку бы описал со всеми подробностями. И от уверенности этой, от осознания того, что человек, твердо и навсегда захотевший порвать со своей отнюдь не целомудренной «профессией», вновь к ней, треклятой, вернулся и, может быть, с его, Мохова, помощью. От этого всего Павлу стало совсем худо. И не решился он больше посмотреть в лицо Юркову, вообще в его сторону смотреть не решился. Только хлопнул его легонько по плечу, не хлопнул даже, а просто провел ладонью, будто пыльцу стряхивал, развернулся круто и вышел прочь из дежурки.

Хотя день был в разгаре, тяжелый дымный сумрак царил в кабинете; пахло лежалой бумагой, пылью и еще чем-то незнакомым, горьковатым, неприятным. Мохов впервые так резко ощутил устоявшиеся с годами запахи своего кабинета. Он протиснулся к окну — кабинет был узкий, и столы мешали проходу, — с ожесточением рванул шторы в разные стороны. Прочь эти удушливые, мрачные заслонки. Дорогу свету. Шторы разъехались без сопротивления, покорно, позвякивая старомодными крепежными колечками. Он ковырнул щеколду, толкнул створки окна и будто плотно скомканные комочки ваты вынул из ушей — так стремительно и нахально ввалилась в кабинет какофония уличных звуков. Некоторое время он стоял у окна, будто заново разглядывая знакомую улицу, дома, деревья в сквере, машины у подъезда… Потом опустился на стул, сильной пятерней провел по лицу, потом еще — кто-то из преподавателей в Омской школе сказал ему, кажется, на втором курсе, что подобный массаж лица на время снимает усталость, — вытянул руки на столе и застыл, отрешенно глядя в одну точку. Когда зазвонил телефон, он вздрогнул, внимательно посмотрел на него, но снимать трубку не стал. Говорить ни с кем не хотелось, ничего не хотелось, совсем ничего…

Тенью прошмыгнувший в кабинет Пикалов был на удивление тихий и подавленный. Видимо, ему по всем статьям досталось на заслушивании, и причем весьма крепко. Потому что после обычного «снимания стружки» Пикалов возвращался всегда злой, дерганый, раскрасневшийся, но никоим образом не растерянный и печальный. Все это Мохов отметил автоматически, даже не отдавая себе отчета, о чем думает. «Если Пикалов сейчас начнет рассказывать о заслушивании, я огрею его чернильницей», — лениво шевельнулось у него в мозгу. Вопреки ожиданиям, Пикалов молчал, ничего не спрашивал и ни о чем не рассказывал. Он нервно разбирал бумаги на столе, изредка вопросительно поглядывал на Мохова. Пикалов был немного смущен отрешенным, безучастным видом Мохова и не знал, как себя вести. Но вот в руки ему попалась сводная справка рапортов участковых инспекторов лесной зоны района и со словами: «Ты просил, посмотри», — он протянул бумагу Мохову. Двое участковых сообщали, что в течение нескольких месяцев они никак не могут отловить двух браконьеров, которые действуют очень дерзко и умело. Участки большие, оправдывались инспектора, и за всем не уследишь. Один из инспекторов даже предлагал план операции по задержанию браконьеров, но он грешил неполным знанием здешней оперативной обстановки и каким-то юношеским романтическим пылом — участковый был, наверное, молод, из новеньких. Мохов не помнил его фамилии. Ну что ж, он и без рапортов уже мог достаточно четко описать путь шкурок к Росницкой и даже назвать фамилии людей, в чьих руках они бывали. А эти сообщения были лишь подтверждением его версии. Он покачал головой и отщелкнул от себя листочки. Пикалов изумленно вытаращился, осторожно потянул листочки к себе, не отрывая взгляда от Мохова, потом обиженно повел плечами, недовольно поджал губы, собрал бумаги со стола, в беспорядке вывалил их в сейф и так же бесшумно, как вошел, удалился из кабинета.

Усилием воли Мохов сбросил оцепенение. Встал, энергично прошелся по кабинету — тонко пропели в ответ широкие дубовые паркетины. Он ощущал немедленную потребность в действии. Надо было куда-то идти, все равно куда, лишь бы идти, и движение это выдавливало, выветривало, выжигало бы из головы мечущиеся в беспорядке нехорошие, пугающие мысли. Он машинально взглянул на часы — просто так, без дела, он просидел в кабинете почти три часа. Он смутно вспоминал, как звонил телефон, как приходили сотрудники. Прибегала секретарша начальника отдела Марина, худенькая, тонконогая, с острыми плечиками и хитреньким личиком. А кстати, зачем она приходила? Мохов наморщил лоб, но вспомнить так и не сумел. Зачем же она приходила? Кажется, что-то важное сообщила. А впрочем, плевать он хотел на это важное. Пусть катятся к чертям все срочные и неотложные дела. Он и знать о них не хочет. Не его это дела. Не имеет он права играть в эти игры. Он ступил в сторону двери и коснулся уже ручки, когда вспомнил, что надо предупредить об уходе, усмехнулся краешком губ, надо же, как въелся в кровь порядок, субординация. Но привычка к порядку — это совсем не одно и то же, что и порядочность. Привычка к порядку у него имеется, а вот порядочность… Ну ладно, хватит. Уйти скорее, уйти отсюда. Он сорвал трубку, четыре раза крутанул диск. Звонил он не своему непосредственному начальнику — Симонову объяснять, что и зачем, он сейчас был не в силах, — а Марине. С ней проще, сказал, что уехал до конца дня, и нет проблем.

Красное солнце хоть и припекало, но казалось холодным и совсем не ярким, не таким, как днем, когда оно жаром ударяло по глазам и радужные круги приплясывали под веками. Улица шумела назойливо, заканчивался рабочий день. Автомобильная трескотня давила на перепонки, присутствие людей действовало на нервы, на душе было худо. Он свернул в первый попавшийся переулок и, не разбирая дороги, через дворы, пустыри, многолюдные проезды вышел на окраину города. Кончились частные дома, потом почерневшие от времени, добротно сколоченные из толстенных досок сарайчики, разом оборвалась цепочка огородов.

Куда шел, сам не знал. Просто подальше от города, от шума, смертельно надоевших в одночасье людей, от суеты их бессмысленной. Но когда справа, метрах в двухстах от проселка, меж сосен и тяжелых кедров, разглядел ладный одноэтажный дом из серого кирпича и аккуратный в полроста забор вокруг него, удивился — совершенно бессознательно забрел он в то самое единственное место, куда все равно пришел бы рано или поздно, сегодня или завтра утром…

…Ему только удостоверение тогда выдали, жесткую красную книжицу, в которой каллиграфическим почерком было выведено: «Лейтенант милиции Мохов Павел Андреевич состоит на службе в…» И сердце обмирало от не изведанного еще чувства уважения к самому себе, когда он незаметно похлопывал по карману, где безмятежно грелся красный картонный прямоугольник. По городу он в те дни ступал важно, с легким превосходством поглядывая на окружающих, мол, вот вы бегаете себе по улицам и не знаете, что мимо вас, можно сказать, защитник проходит и вы в его сторону не глянете даже. Хотя, впрочем, это ему тогда приятно было, пусть его никто не знает, так даже романтичней и благородней. Первые дни он, естественно, только приглядывался к работе отдела, важных заданий ему не поручали. А однажды послали на окраину города в Заречье на танцах дежурить, там драки частенько случались, а местные милиционеры на другом мероприятии в тот день были задействованы. Он не оскорбился никоим образом и не расстроился. Настоящий сыщик должен многое знать. Танцы так танцы. Большая веранда с обшарпанным дощатым полом, яркие фонари на столбах, фонирующий магнитофон вместо оркестра. Сначала все было тихо, пристойно, даже, можно сказать, чинно. Пары то кружились плавно, то вдруг сотрясались самозабвенно под бешеные ритмы. Потом Павел почувствовал, как обстановка стала едва заметно накаляться. У парней глаза шальные сделались, порасстегивали они рубахи почти до пояса. Девчонок без всякого стеснения сильными руками к себе притискивали. Павел догадался, что ребята время от времени прикладываются где-то к спиртному. Подождем, посмотрим, решил он. В помощь ему выделили двух дружинников. Их и послал он выяснить, где это парни причащаются. И тут как раз в середине площадки завизжал кто-то — тонко, пискляво, безнадежно, — и разом метнулись все врассыпную. И остались на площадке двое: здоровый краснолицый малый и тонконогая девчонка в ярком модном сарафанчике. Она стояла, закрыв лицо руками, а парень держал ее пятерней за волосы и молотил огромным кулачищем по бокам. Павел рванул что есть сил вперед, перехватил занесенную руку, резко нажал на запястье. Парень гаркнул и невольно присел на одно колено. Пьяные чумные глаза его были вытаращены от удивления и злобы. Тут кто-то ударил Павла сбоку — сзади в ухо, коротко и аккуратно, он отшатнулся в сторону, но тут же выпрямился, вынул удостоверение из кармана и крикнул: «Всем стоять! Я из милиции!» Но слова эти ни на кого не подействовали. С таким же успехом он мог выкрикнуть, что он товаровед из обувного магазина. Здоровяк уже поднялся с колен, и теперь он и трое его дружков, тяжело дыша, двинулись на Павла. Тот повторил свое предупреждение. Трое замешкались на мгновение, но здоровяк был оскорблен, все видели его унижение, и к тому же опьянение достигло той стадии, когда страсти уже берут верх над разумом. Дрался Павел умело. Даром, что ли, четыре года в высшей школе занимался самбо. Он носился по площадке, как по рингу, стремительно нанося увесистые удары озверевшим парням. Один уже лежал без движения, но двое с упрямством баранов продолжали нападать. В один момент Павел не сумел уйти от удара, и огромный кулак впечатался ему прямо в нос. Павел рухнул беззвучно, машинально отметив: «Теперь забьют». Он пришел в себя через несколько секунд, открыл глаза и увидел парней на другом конце площадки, а перед ними стоял высокий стройный мужчина в сапогах, короткой брезентовой куртке с капюшоном. Мужчина резко и точно выбрасывал вперед свои длинные руки, и Павел отчетливо слышал, как его кулаки достигали цели. Он поднялся, сделал несколько вдохов, восстанавливая силы, и ринулся на помощь. Все было кончено через пять минут. Павел и его неожиданный помощник связали парней ремнями, вызвали машину из отделения. Кто-то из местных ребят подошел к ним и попросил не забирать драчунов в милицию. Павел покрутил головой: «Нет, урок вам на будущее, чтобы неповадно было, а то участковый ваш, как я вижу, добряк. Драки есть, говорит, в немалых количествах, а ни по одной из них уголовного дела возбуждено не было». Когда парень отошел, Павел недоуменно пожал плечами, сказал, обращаясь к своему неожиданному спасителю: «Одного понять не могу, почему удостоверение мое их не остановило? Что это?! Неуважение к милиции, неверие в ее силы, в ее права?» — «Скорее всего здесь другой фактор, — потирая ушибленную скулу, живо откликнулся тот, — зрительный. Вот если бы вы были в форме, они бы не шелохнулись. А человек в штатском, хотя и с удостоверением, для них не милиционер. Вы обратили внимание на такую забавную вещь? Милиционеров в форме пускают в кинотеатры без билетов. А попробуй пройти в штатском, предъявив удостоверение. Никто не пустит. Хотя вы тот же самый, но без формы. Парадокс, верно?» Павел с интересом посмотрел на мужчину, протянул руку.

— Павел Мохов. Извините, забыли познакомиться.

— Сергей Ступаков. Проходил вот мимо, гляжу, такое дело. Нехорошо, думаю, надо помочь. — Быстрая улыбка пробежала по его губам, добро осветила худое решительное загорелое лицо.

Они понравились друг другу сразу. Тонкая, но крепкая ниточка взаимопонимания протянулась между ними. Ступаков был на пятнадцать лет старше Павла, но это нисколько не мешало находить им общий язык по всем вопросам и проблемам. А когда Павел попал к Ступакову в дом, он был поражен просто. Ступаков работал столяром на деревообрабатывающем комбинате, и, исходя из собственного опыта, Павел ожидал увидеть скромный, чуточку мещанский быт своего нового приятеля. Но мебель была удобной, простой, в комнатах стояло только то, что необходимо, и везде, где можно, размещались книги, свернутые в трубочку холсты, фигурки из гипса. На стенах висели превосходные сибирские пейзажи, портреты.

Он был настоящий художник, Сергей Ступаков, по духу, по отношению к жизни, по одержимости. Так и лилась через край его энергия, неистовость какая-то неуемная, безудержное желание все знать, везде успеть, желание помочь нуждающимся, не всем, конечно, а тем, кому остро не хватает сочувствия, сострадания, добра, любви. И потому горд был Павел этой дружбой, дружбой с замечательным человеком. Он захлебывался от радости от того, что вот наконец он испытал то, о чем так часто говорят, пишут в книгах, показывают в кино, но далеко не всякому удается самому познать это — мужскую дружбу.

И еще одно его радовало — очередное и самое весомое подтверждение его мыслей о том, что он, Павел Мохов, может понравиться, прийтись по душе только хорошему, умному человеку, что только такой человек может понять, полюбить его. А если относится к нему кто-либо с предубеждением, враждебностью, значит, недобрый, плохой это человек, хотя, может быть, и выглядит внешне достойным, всеми любимым и всех любящим. С червоточинкой, значит, он, с крохотной, микроскопической, но мешает она ему быть искренним до конца, добрым без остатка, любящим без оглядки, да и вообще мешает, и все тут. И таких большинство, с червоточинкой этой самой, считал Павел. Почему так, он объяснить пока не мог, то ли от дефицита ласки и нежности в далеком детстве, то ли от дефицита уважения окружающих (ведь именно в этих случаях человек восполняет недостаток любви и уважения людского любовью и уважением к самому себе), то ли еще от чего-то, но таких людей действительно большинство, это он выяснил для себя определенно. Потому-то и встреча со Ступаковым была для него праздником. Казалось бы, на работе, в городе Павла уважали и к мнению его прислушивались, а иные даже в друзья набивались. Но чувствовал он, мешает что-то ему с этими людьми сойтись, неискренни, непроникновенны они, хотя и улыбаются душевно, и в мелочах угодить стараются, и все такое прочее. (Но иной раз задумывался: «Может быть, во мне дело, может, во мне тоже люди что-то не совсем им приятное чувствуют?» — но потом отбрасывал эту мысль как нелепую и фантастическую.) А вот Ступакова Павел принял разом, сердцем принял, умом, понял, ощутил вмиг, как только увидел, что нет в нем червоточинки, отсутствует она напрочь…

Подходя к дому, Мохов подумал: «Почему я раньше к нему не пришел? Может быть, все по-другому бы было».

Огромная овчарка Райт, гремя посверкивающей никелированной цепью, поднялась навстречу. Она узнала Мохова еще издалека и теперь, прижав острые ушки к затылку, подпрыгивая, спешила к другу. Мохов погладил тяжелую собачью голову, наклонился и пристально посмотрел в печальные благодарные глаза, хотя знал, что в упор смотреть не рекомендуется. Однако Райт, в пику специалистам-ученым, отнесся к этому взгляду совсем по-человечески, прижался к моховскому колену и радостно взвизгнул.

— Хозяин-то дома? — спросил Мохов ласково.

Собака встрепенулась, гавкнула негромко, повела головой в сторону калитки, опять гавкнула.

— Ушел? Умная собака, — похвалил Мохов. — И куда же? — Он невесело усмехнулся. — По-видимому, я двинул с ума. На полном серьезе допрашиваю овчарку.

Мохов ступил на крыльцо, подергал дверь, перевернул половичок, нисколько не надеясь найти там ключ. Перевернул просто так, машинально. Безнадежно вздохнул, огляделся, затем сел на ступеньку, вынул сигарету, закурил, глубоко втянув первый терпкий клубок дыма.

Это скверно, что Сергея нет дома, совсем скверно. Осторожно подошел пес, плюхнул морду Мохову на колени. А может быть, и не так уж плохо, что Сергея нет? Ну и рассказал бы Сереге он обо всем, а принесло ли бы ему это облегчение? Это верующим легко, исповедался в грехах, и баста, не болит уже больше душа о них, можно другие совершать. А получится ли у него так? Вряд ли. Значит, не стоит Сережке каяться, наизнанку себя выворачивать. Легче не станет от этого. Но можно тогда просто так у него посидеть, помолчать. А он, Сергей, умел молчать, и никто из них двоих от такого молчания неловкости не испытывал. Это, наверное, и есть настоящая мужская дружба, когда можно вот так, без слов, сидеть рядом и только сердцем ощущать искреннее сочувствие близкого тебе человека. Нет, конечно, было бы здорово, если бы Сергей сейчас вернулся. Интересно все же, куда он направился? Мохов щелчком отбросил подальше докуренную сигарету, энергично поднялся со ступенек, они коротко чмокнули под ногами, а Райт отпрянул обиженно. А может, Сергей еще с работы не приходил? Хотя нет, рабочий день у него заканчивается рано, в половине четвертого, тогда задержался где-нибудь, решил кружечку-другую пивка перехватить. А раз так, то велосипед его в сарае должен отсутствовать. Тяжелая дверь низкого крепкого сарая подалась легко, остро пахнуло свежими еловыми досками, сыростью. На отполированном крупном верстаке ни сориночки, короткие гладкие доски сложены в аккуратные штабеля до самого потолка. А вот и велосипед, чистенький, ухоженный, сверкающий никелем, притулился возле штабеля. Значит, приехал с работы и двинул пешком куда-то. Мохов вернулся к крыльцу, наклонился, осмотрел до асфальтовой крепости утрамбованную вокруг него землю. Да, здесь, конечно, следов не отыщешь. Он медленно, не отрывая глаз от земли, побрел к калитке. Ага, вот, кажется, отпечаток его ботинка, характерный, ребристый. Сергей любил эти тупоносые на толстой подошве туфли, он их, как правило, «на выход» надевал. Видимо, в гости к кому-то пошел.

А вон еще один отпечаток. Мохов потрогал след рукой. Свежий, следовательно, недавно Сергей со двора выходил. За калиткой он обнаружил еще два следа, а потом начиналась трава, так что искать дальше было бесполезно. Райт, настороженный, сидел неподалеку, недоуменно наблюдал за Моховым. Блестящая длинная цепь рассыпчато позванивала, когда овчарка изредка трясла головой. Мохов опустился перед собакой на корточки, погладил ее голову и неожиданно спросил:

— А может, ты, собачка, найдешь его, а? Ты же умница, все понимаешь…

Райт визгнул и мигом вскочил на ноги. Мохов взялся уже было за ошейник, чтобы разомкнуть карабин, и вдруг совершенно отчетливо представил, как забавно и глупо он будет выглядеть, когда запыхавшийся, решительный, с ощерившимся огромным псом на поводке незваным гостем ворвется в чей-нибудь тихий, уютный дом, где его друг вместе с хозяевами чинно сидит за столом и распивает чай. Плечи его затряслись, он засмеялся, сначала тихонько, потом громче, раскатистей. Хохот душил его, он давился им, масленистые слезинки выкатывались из уголков глаз и скоро бежали по щекам. Мохов безвольно рухнул на колени, постоял немного, сотрясаясь от смеха всем телом, а затем, обхватив руками живот, повалился на землю. Шершавый горячий собачий язык влажно прошелся по его лицу, потом еще и еще, а потом пес заскулил, жалобно и, как показалось Мохову, сочувственно. И неудержимое желание смеяться вдруг пропало разом, он грубо оттолкнул собачью морду: покачиваясь, поднялся, крепко сжал голову руками и выкрикнул, задыхаясь теперь уже не от смеха, а от негодования:

— Пошел вон! Я не нуждаюсь в жалости, даже в твоей собачьей жалости, понял?!

Райт испуганно отбежал на несколько метров в сторону, опустил голову и исподлобья уставился на Мохова. А тот вздохнул несколько раз, смахнул со лба волосы и шагнул к калитке. Бесшумно закрыв за собой легкую аккуратную дверку, прислонился к ней спиной, оперся расслабленно, вобрал голову в плечи, невидяще уставился в землю под ногами.

Теперь не хотелось одиночества, тишины. Почерневший в сумерках, всего какие-то часы назад такой ласковый и приветливый, лес казался угрюмым, враждебным, злым. Прихватило внезапной тоской под ложечкой, и все вмиг опостылело, все-все: и дом, и жена, и друзья, и работа, и вообще жизнь, и сам он себе опостылел, противен стал. И в завтрашнем дне уже не было никакой надежды. Этот день, показалось ему, будет таким же серым и нерадостным, как и предыдущие, как и те, что будут потом до самой его смерти. Теперь тянуло к людям. В людях — успокоение. Когда смотришь на них, суетящихся, озабоченных, смеющихся, ругающихся, исподволь ощущаешь, что продолжается жизнь и, значит, есть в ней какой-то смысл, удовольствие и надежда. Эта мысль неожиданно выплыла у него откуда-то из второго слоя сознания. Он еще не разобрался в ней, не оценил ее. Только нутром чуял, что сейчас надо к людям, просто смотреть на них, и все.

Мохов вышел к центру, на Красноармейскую. Здесь было веселей. И света больше, и людей, а значит, и шума. И машины здесь еще носились, но не так, как днем, стремительно и деловито, а не спеша, высокомерно и отчужденно. Сунув руки в карманы брюк, Мохов брел по тротуару, невольно стараясь держаться в тени, но все равно окаменевшее лицо его то и дело выхватывалось из темноты светом окон на первых этажах, и безмятежные лица прохожих на мгновение напрягались, когда взгляд их натыкался на Мохова. Он отрешенно скользил глазами по идущим ему навстречу сильным, здоровым, беззаботно улыбающимся людям, и казалось ему, что это только он один такой сейчас — потерявшийся, разрушенный до основания, отверженный и совсем никому не нужный, а они спокойные, уверенные в себе, ни в чем никогда не сомневающиеся, довольные жизнью, легко, просто, беззастенчиво, с громким смехом берущие от нее все, что только можно взять. Где-то рядом стеклянно звякнула, раскрываясь, дверь, выплеснулись на улицу звуки лихой песенки, возбужденные громкие голоса. Мохов повернулся и удивленно воззрился на слепящую неоновую вывеску над дверью: ресторан «Кедровник». Ах, вот куда его притянуло! Шел же просто так, дороги не разбирая, однако ж, смотри, в самое развеселое место в городе приплелся. Ресторан этот в отличие от других не загульный был, а именно веселый. Музыканты здесь выступали отличные, профессиональные, любую музыку от классики до последних легкомысленных новинок исполняли превосходно. А кухня просто пальчики оближешь. Сюда, как правило, народ не водку глотать приходил, а именно музыку послушать и лососины с медвежатиной отведать. Бывал Мохов здесь нечасто — приходил с друзьями, с женой, несколько раз по долгу службы заглядывал, два раза задерживал тут жуликов, однажды дело чуть до стрельбы не дошло, спасибо метрдотелю, рослому, крупному, похожему на тяжелоатлета на покое, Володе Цареву. В тот самый момент, когда преступник раздумывал, доставать ему оружие или нет, находившийся поблизости Царев треснул его огромной ручищей по голове. Да, вон там, наверное, за этими высокими, от земли и до второго этажа, окнами, занавешенными изнутри тяжелыми темными портьерами, за массивной стеклянно-деревянной дверью он найдет то, что ему не хватало сегодня весь этот долгий, невероятно долгий вечер. Мохов шагнул к двери, толкнул рукой. Но дверь не поддалась, осталась на месте, будто намертво приклеенная к косяку. Мохов хлопнул ладонью по стеклу, ощутив на мгновение его равнодушный холод на своей разгоряченной руке, затем надавил крепко. Откуда-то из недр помещения вынырнуло брезгливо-недовольное, до крайности обрюзгшее лицо швейцара. Рот его уже было ощерился, приготовился выплюнуть в лицо непонятливого гуляки что-то вроде: «Куда?! Не видишь, мест нет?!» — но тут же обмякло, помягчело. Щеколда громыхнула, Мохов переступил порог.

— Здравия желаем, товарищ начальник, — тонко и заученно пропел коротконогий потертый швейцар. — По делу или воспарить душой желаете? Алексей Матвеевич сегодня превзошел себя, бифштекс с кровью под грибами во рту так и тает…

Мохов не ответил, только кивнул неопределенно, сделал вид, что не заметил протянутой руки, и почему-то осторожно, с опаской вошел в фойе. Не по себе вдруг стало, чужим, инородным чем-то показалось ему это фойе, выложенное цветастой мозаикой, украшенное большими в витиеватых рамках зеркалами, заполненное гомонящими, по-праздничному одетыми людьми. Но не бежать же обратно на улицу, в самом деле. Из зала знакомо пахнуло продымленным мясом, застоявшимися винными парами, сладкими дорогими духами. Ничто не изменилось в зале с тех пор, как он был здесь последний раз, — месяца три назад. Только, пожалуй, света поубавилось и на столиках, что возле стен, появились крохотные настольные лампочки в симпатичных разноцветных абажурчиках. Уютней стало, глаз отдыхает.

Разглядывая зал, он ощутил вдруг то привычное, приятное чувство приподнятости, которое свойственно каждому знающему себе цену мужчине, когда он появляется среди нарядных хорошеньких женщин и их кавалеров и краем глаза ловит на себе оценивающие взгляды этих женщин и ревнивые, хмурые взгляды их спутников. Только сейчас он сообразил, что выглядит, наверное, помятым, взъерошенным и совсем не привлекательным. Весь вечер он и не вспоминал, не думал, как смотрится со стороны, ему было просто наплевать на это, а вот теперь…

Он вернулся в фойе, неторопливо подошел к зеркалу и со страхом взглянул на свое отражение. Но нет, как ни странно, все было как полагается: черные брюки, голубая рубашка с распахнутым воротом, отлично пригнанный серый твидовый пиджак, загорелое худое лицо с глубокими глазницами, плотно сжатые губы. Только вот вздувшиеся желваки на резких, сухих скулах и чуточку затравленный взгляд всегда спокойных внимательных глаз выдавали его состояние. А так все в порядке, хорошее лицо, без аномалий, уверенная, чуть небрежная манера держаться. Нет, действительно все в порядке. Мохов ухмыльнулся и подмигнул себе. Вот он сейчас, такой сильный, гибкий, самоуверенный, стоит перед зеркалом и с удовольствием разглядывает свое отражение. А за спиной искрятся мощные лампы в хрустале. Без стеснения, нарочито громко смеются довольные собой и жизнью красивые люди — улыбающийся человек всегда красив, — и завораживающе-ласковая мелодия льется из зала. И это явь, а сегодняшний день и вчерашний, и позавчерашний тоже, и этот, нынешний, вечер — сон, самый обычный, муторный, тягучий сон уставшего человека, сон, который нужно забыть тотчас, немедленно и твердо уверить себя, что не повторится он никогда больше. А действительно, неужели что-то произошло? Может быть, все дело в усталости, в издерганных нервах? И сочиняет он самые обыкновенные небылицы, и клянет себя без причины, а история-то выеденного яйца не стоит. И завтра утром прошедшие дни будут выглядеть совсем иначе, не так мрачно, как сейчас, и сам себе он покажется другим, нет, не другим, а тем же самым, каким и был до этого дурацкого обыска на квартире Росницкой. А сейчас прочь все мысли из головы, все до единой, пусть останутся только инстинкты, обычные инстинкты обычного человека… И он в одночасье почувствовал зверский голод, захотелось что-нибудь выпить освежающего, закусить вкусно, изысканно, потом откинуться на спинку удобного мягкого кресла, закурить и бездумно разглядывать веселящихся людей, а можно и станцевать при случае с какой-нибудь милой смешливой женщиной, нашептать ей на ухо разных глупых банальностей, улыбаясь при этом чуть насмешливо и самоуверенно, а потом, даже не спросив имени, проводить ее к столику и не смотреть больше весь вечер в ее сторону, интуитивно ощущая, как она ждет твоего приглашения каждый раз, как начинается новая мелодия.

Метрдотель сегодня был другой, не Царев, имени и фамилии его Мохов не помнил, но метрдотель Павла знал. Встал из-за служебного столика, как только завидел его, поспешил навстречу; на молодом простецком лице возникла гладкая привычная улыбка.

Протягивая руку, осведомился вежливо:

— По делам или отдохнуть?

— Когда-то надо забыть и о делах, — улыбнулся в ответ Мохов.

— Это верно, — одобрил метрдотель. — Их так много, что все не переделаешь. Прошу.

Эти ничего не значащие слова еще больше взбодрили Мохова. Ничего не изменилось, жизнь продолжается. Лавируя между столиками, он разглядывал публику. С каким-то непонятным волнением и удовольствием встречался со взглядами женщин — строгими, оценивающими, нередко призывными.

— Вот здесь, — метрдотель указал на свободный маленький столик у окна. — Для особо почетных гостей.

— Это ни к чему, — как можно мягче возразил Мохов. — Я совсем не почетный гость, я обычный гость. Будем исходить из этого, идет?

Метрдотель пожал плечами, оглядел зал, сухо сказал:

— Больше мест нет. Ну так что?

— Павел Андреевич.

Кто-то сзади коснулся плеча Мохова. Он обернулся. Перед ним стоял худющий и неуклюжий Хорев, раскрасневшийся, улыбающийся, в отутюженном поношенном костюмчике, в пестром немодном галстуке, туго стягивающем чуть великоватый до снежной белизны накрахмаленный воротник рубашки. Он был похож на школьника, которого родители насильно втиснули в первый в его жизни костюм.

Мохов был удивлен. Кого-кого, а увидеть в ресторане Хорева он никак не ожидал. Но удивления своего не показал — зачем? У этого парня и так еще много комплексов. Со временем они исчезнут, но пока в отношении с ним надо быть осторожным.

— Рад тебя видеть, Леша, — улыбаясь самой своей широкой улыбкой, сказал Мохов. Правда, особой радости от этой встречи он не ощутил. — Снимаем стрессы рабочей недели?

— Вот… жена говорит, не бываем нигде… пойдем хоть в ресторан, — с виноватой улыбкой сообщил Хорев. Он словно оправдывался, извинялся за то, что попал в такое неподходящее для приличного человека место. — Может быть, к нашему столику?

— Ну вот все и решилось, — поспешно сказал метрдотель. Его уже ждали другие дела.

— Я вас сразу увидел, хотел подойти, а жена говорит, не надо, будут потом в отделе рассказывать, мол, Хорев по ресторанам ходит… — объяснял Хорев, пока они добирались до его столика.

— Ну и глупо, — ответил Павел. — Это только ханжи и недоумки могут найти в этом что-то предосудительное. Слава богу, у нас таких нет.

Хорев повеселел.

— Вот и я жене то же самое сказал, а она расстроилась.

— Мы ее развеселим, — пообещал Мохов.

За столиком в углу сидела молодая женщина в легком бежевом платье. Со спины тонкая, хрупкая, с темными вьющимися волосами, раскиданными по изящным, уголками, плечикам. Затем Мохов увидел (вдруг ощутив необъяснимую нерешительность) ее профиль, узенькие брови, черные ресницы, аккуратный озорной носик, полуоткрытый рот, а потом и вовсе обомлел, когда представился, когда сел, когда она на него своими длинными карими глазами взглянула — без особого интереса взглянула, скользнула только взглядом — и улыбнулась вежливо.

— Наташа, очень приятно.

«Вот это да, — изумился Мохов, — у этого мальчишки такая жена!»

— Угощайтесь, Павел Андреевич, — засуетился Хорев. — Рыбка вот, ветчина, пьем мы только вино, но я могу заказать еще что-нибудь.

— Спасибо, Леша, я закажу сам.

— Вот это и есть старший моей группы, Наташа, — проговорил Хорев, когда официант, приняв заказ, исчез так же внезапно, как и появился.

Женщина некоторое время без стеснения рассматривала Мохова, ему даже стало как-то не по себе. Но интереса в ее глазах Павел так и не уловил, даже искорки любопытства не было. Это его задело. Хотя бы внешне он наверняка мог дать сто очков вперед ее суп-ругу.

— Я вас таким и представляла, — наконец сказала Наташа.

— Каким? — спросил Мохов.

— Да таким, какой вы есть. Высокий, с худыми широкими плечами, с небрежной походкой, самоуверенный, чуть циничный на вид…

— Наташа… — осторожно подал голос Хорев.

— Я же ничего плохого не говорю, Лешек, не беспокойся, — мягко отозвалась женщина, на мгновение повернувшись к мужу. — Только за самоуверенностью этой кроется совсем иное — мягкотелость, самокопание, мнительность, страх… не перед преступником, конечно, наслышана о ваших подвигах, страх перед проблемой выбора. Вы вечно сомневающийся и ранимый. Взгляните, у вас тонкие нервные кисти рук, пальцы, даже жилки видны…

— Наташа! — уже тверже сказал Хорев.

Мохов жестом остановил его. Разговор начинал ему нравиться, значит, им все-таки заинтересовались, если так с ходу…

— Дальше, — попросил он.

— Интересно? — Женщина вскинула голову, рукой небрежно поправила волосы.

— Весьма.

— А я, между прочим, сейчас сама себя проверяла, свою наблюдательность, — женщина цокнула языком, и серьезности как не бывало на ее лице, оно вдруг сделалось мягким, смущенным, неуверенная улыбка тронула губы. — И оказалось, что права. Все угадала. Хоть вы и профессиональный сыщик, а чувств своих скрывать не научились. В глазах настороженность.

— С вами страшно, — сказал Мохов.

Наташа рассмеялась весело, задорно, как девчонка.

Роль ясновидящей к ней не шла, она и была самой обыкновенной девчонкой. Потому и смеялась беззаботно и без оглядки. «Но проблем у тебя уже хватает, хотя ты еще и не увязла в них, как я», — вглядываясь в нее, подумал Мохов.

— Со мной страшно только первое время, — все еще улыбаясь, сказала она. — Потом я начинаю повторяться.

— Извините, Павел Андреевич, — Хорев поджал губы и с укором смотрел на жену. — Она всегда, такая, хочет удивить.

— И превосходно, я бы на твоем месте гордился такой женой. Тот, кто не хочет удивить, человек пропащий, во всяком случае, я так думаю. — Мохов подмигнул Хореву и повернулся к Наташе. — Все, что вы сказали, заслуживает внимания несомненно, но…

— Ах, это безликое «но», — с иронией произнесла Наташа.

— Почему безликое, наоборот. Вы читали гороскопы? Расписанные по месяцам, по знакам зодиака, еще бог знает по чему, не в этом суть. Читали, да? Так вот в них каждый, заметьте, каждый может найти свое, большую часть своих черт. Ну а если что не совпадает — ерунда, мелочи, в основном-то совпало, верно? Так же и мой тип охарактеризовать нетрудно. Я астеник, это видно по телосложению, движениям, манере говорить. Надо только знать основные черты, присущие астеникам, и все. Вот это и есть то самое небезликое «но». Вы изучали психологию. Правда, поверхностно, азы, верно?

— Верно. Я закончила философский факультет Новосибирского университета.

Вдруг стало тихо. Хотя ресторан жил, гудел, шумел, чокался, лобызался и хохотал, а было тихо. Через мгновение Павел сообразил, что это просто оркестр перестал играть и грохот его не давил теперь на перепонки. Они помолчали. В это время официант принес Мохову закуски, шампанское. Мохов разлил шипящую жидкость по бокалам.

— Вы пьете только шампанское? — поинтересовалась Наташа.

— Признаться, я вообще не пью, но раз так славно вышло…

Они выпили. Оркестр заиграл вновь. Мелодия была приятная, неспешная. Мохов встал, спросил у Хорева взглядом разрешения, протянул женщине руку.

Она была необычайно стройная, легкая, ладная. Когда он нежно и осторожно обхватил ее талию, горячее дыхание обожгло щеку. Он вздрогнул и улыбнулся.

— Теперь о вас, — сказал он. — Только не обижайтесь. Значит, так. Неуспокоенная душа, хочется поиска, действия, полезных дел хочется, а жизнь камерна, без событий. Работа. Надоевшие разговоры с неинтересными коллегами о делах житейских, будничных. Курение на лестничной площадке, потому что начальница, я почему-то уверен, что именно начальница, гоняет из комнаты. А вечером дом. Осточертевшие хлопоты. Муж — добрый, любящий, восхищающийся. И все-таки все не то, не того хотелось. Жизнь проходит мимо. Недовольство, раздражение. Изредка ссоры. Он молчит, соглашается, а это бесит вас, распаляет пуще…

— Не надо. Мы квиты, — остановила его женщина.

Он почувствовал, как напряглась ее спина.

— А я ведь говорю не конкретно о вас, а вообще о женщинах вашего типа. Может, и не совпадает в мелочах, но в основном…

Наташа подняла глаза, нахмурившись, посмотрела ему в лицо, проговорила неуверенно:

— А у вас боль какая-то на душе, ломота…

— Уже нет, — сказал Мохов. — Была. Остаточные явления.

— Опять угадала, — тихонько сказала, будто прошептала женщина, слабо улыбнулась, добавила так же тихо: — Я о вас все угадываю, словно знаю тысячу лет…

Он отстранил ее чуть от себя, мягко, нежно, потому что испугался вдруг, что не выдержит, обнимет ее сейчас, прижмет к груди крепко-крепко ее славную, такую милую и желанную головку и не отпустит ни за что, даже когда музыка кончится, даже когда все встанут из-за столов и уйдут, даже если разъяренный муж подлетит и начнет кулаками размахивать. Что за странности с ним такие происходят, что за превращения? И все в один день, в один вечер. А музыка все играла, мелодичная, воздушная, чарующая, и казалось, не будет ей конца, и чудесно бы было, если бы не было ей конца. Так он и держал женщину на крохотном, микроскопическом от себя расстоянии, но все же расстоянии и, едва дыша, переступал с ноги на ногу. И старался, упорно старался не смотреть на нее, с деланным равнодушием озирался по сторонам, но тепло ее чувствовал, дыхание, всю ее разом чувствовал. И не сумел управиться с собой, безвольно опустил голову, взглянул в глаза пристально. Она не отвела взгляда, влажными своими бездонными, темными глазами смело и чуть встревоженно смотрела на него, и он понял, что увидела она все, что с ним происходит, почувствовала, без слов все уловила. И склонись он сейчас к ее губам, прижмись к ним в поцелуе, она бы не шелохнулась, не отшатнулась бы в возмущении, она бы ответила…

Кончилась музыка, и остановилось все вокруг, замерло. И миг этот, сладкий, неизведанный ранее, отлетел, как сон. Он улыбнулся, болезненно дернув щекой; взял ее маленькую горячую ладонь и повел к столику. Он шел медленно и тяжело, ему совсем не хотелось возвращаться, пить, закусывать, натянуто улыбаться Хореву и сдерживать себя, чтобы не посмотреть в ее сторону. Уйти надо было, расплатиться, извиниться и уйти. Но тем не менее он подвел Наташу к столику, с развязной почему-то ухмылкой усадил ее на место и неторопливо уселся сам.

С блуждающей на припухлых детских губах наигранно-беспечной улыбочкой Хорев обвел их одним долгим внимательным взглядом, будто догадался о чем-то, будто почуял, что появились между ними тремя какие-то новые токи: бледнея (или так Мохову только показалось), согнал с лица улыбку, накрыл напрягшуюся сразу Наташину ладошку своей, спросил вполголоса, обращаясь только к ней:

— Красивая мелодия была, правда? Ты помнишь? Мы ее на свадьбе весь вечер крутили. Помнишь?

Женщина мягко высвободила руку, нежно, едва касаясь, огладила пальцы мужа, подняла голову, уверенно посмотрела в его ждущие ответа глаза, сказала просто:

— Конечно, помню, Лешек.

Скользнула отстраненным взглядом по Мохову; поджав губы, едва заметно качнула головой и, взяв вилку с ножом, осторожно отрезала маленький кусочек бифштекса. Хорев сразу расслабился, оттаял, порозовел и тоже с удовольствием принялся за бифштекс. Мохов невесело усмехнулся про себя. Конечно, все правильно. Так и должно быть, а он-то, недоумок, без всяких на то оснований что-то там нафантазировал себе в мгновение ока. Мечтатель! Нет, разумеется, он не позволил бы ничего такого. И спору быть не может — чужая жена, он и права-то ни на что не имеет. Просто он впервые за всю свою семейную жизнь так сразу и всем существом своим принял женщину, без остатка, без сомнений, без страхов. Он вмиг ощутил — как током ударило — в первые минуты неосознанно, а потом в танце, как озарение нашло, что вот она, та самая, которую хотелось стиснуть в объятиях, как стискивал в детстве любимого плюшевого мишку, и не отпускать долго-долго, никогда не отпускать; та самая, для которой и ради которой… Бред! А жена? С ней что, не так было? Мохов, откинувшись на спинку кресла, рассеянно разглядывал зал, курил, не замечая вкуса табака.

С женой было не так. Он знал, что любит ее, не чувствовал, а именно знал, знал, что с ней будет хорошо, знал, что она сильная, уверенная в себе, знал, что она все может: достать, купить, уговорить кого надо, договориться с кем угодно, знал, что она неглупая и красивая, не сомневался, что она будет хорошей матерью его детям… И все?

Мохов оборвал свои мысли и невесело усмехнулся. Что произошло здесь, за ресторанным столиком?! Почему он вдруг начал анализировать свою семейную жизнь? Раньше ведь и в голову такое не приходило. Он с силой втер окурок в пепельницу. Взял бутылку шампанского, потом отставил раздраженно, налил в фужер минеральной, выпил одним глотком. Молчание затягивалось. Надо было что-то сказать, но он совершенно не знал что.

— Да, совсем забыл, Павел Андреевич, — Хорев вдруг радостно хлопнул себя по лбу. Он был доволен, что нашел тему для разговора. — Когда вы ушли, ребята из ГАИ сообщили, что машину нашли, ту самую, которая знакомую вашу сшибла. Пикалов просил передать. Угнана она была из лесхоза. На ней следы есть, вмятина и всякие другие. А на месте происшествия гаишники установили, что машина петляла и даже на тротуар въехала, словно гналась за потерпевшей. Похоже, покушение на убийство…

Мохов ничего не ответил, только кивнул благодарно или ему только показалось, что благодарно, потому что и Хорев, и его жена как-то странно посмотрели на него. Невольно сжались у Павла кулаки, и ногти, больно вдавились в ладонь. Но он сильный, он сейчас возьмет себя в руки, это пара пустяков, он же Мохов. Господи, за что ему все это?!

— Пойдемте потанцуем, — услышал он тихий Наташин голос.

Он встретился с ее глазами. Во взгляде была жалость, и только, и больше ничего. Он решил, что ошибся, что был невнимателен, не рассмотрел в ее глазах еще что-то, хотя бы намек на это «что-то», но, как ни пытался, не увидел ничего другого. Одна лишь жалость. Значит, и ей он показался жалким. Ну что ж, тогда… Мохов усмехнулся.

— Пойдемте, конечно.

На площадке он с силой прижал ее к себе. Наташа осторожно высвободилась. Мохов хмыкнул.

— У вас глаза хорошие, сочувствующие и красивые, — с наигранным восхищением сказал он. — Такое сочетание редко встретишь. И непривычные какие-то, не устаешь смотреть, не надоедает…

— Вы всем малознакомым женщинам так говорите? — холодно осведомилась она.

Он рассмеялся:

— Сегодня только вам.

— А вчера?

— Тоже вам, только в мечтах.

— У вас, говорят, красивая жена?

— Красивая, очень.

— Любите?

— Люблю, безусловно.

— Вот и я своего Лешека люблю.

Мохов отрицательно покрутил головой.

— Не поняла.

— Не любите, совсем не любите. Замуж пошли просто так, чтобы в девках не засидеться. Теперь жалеете, а деваться некуда. Да и вообще любить, оно, знаете ли…

Глаза женщины полыхнули такой ненавистью, что Мохов замолк.

— Ну, договаривайте! Что же вы остановились?! — Наташа смотрела на него в упор.

— Да он на мужчину-то не похож…

Злые желваки забегали на скулах женщины.

— Он самый лучший, самый умный, самый сильный, а вы… отвратительный!

Мохов сжал ее руку, усмехнулся:

— Ах вот как. Идемте.

Хорев ожидал их с радостной, довольной улыбкой на лице.

— Ну как, Лексей, зажил укус? — насмешливо спросил Мохов, усаживаясь в кресло.

Хорев напрягся. Глаза сверкнули испугом.

— Какой укус? — дрогнувшим голосом спросил он, умоляюще глядя на Мохова.

— Ты что, забыл? — Мохов деланно изумился. — На задержании тебя собака за ногу прихватила, и ты волчком по двору крутился. Ты что, не рассказывал жене?.. Очень смешно было.

Хорев несколько раз провел руками по скатерти, разглаживая ее, вытягивая к углам, затем вскинул голову и молча посмотрел на Мохова, в насмешливые его глаза. Так посмотрел, что Мохов сжался невольно, словно воздух из него выпустили, как проколотый гвоздем мячик сжался. Несколько секунд еще держал взгляд, а затем будто случайно перевел его куда-то в сторону, не смог смотреть, любой взгляд выдерживал, а сейчас не смог; сильно оттолкнувшись ладонями от стола, поднялся, глядя вниз, под себя, порылся в кармане, вытащил десятку, потом пятерку, бросил их на стол и быстро пошел к выходу.

Угодливый швейцар, ухмыльнувшись всем своим ватным лицом, с легким поклоном открыл дверь, и Мохов очутился на улице. Парочек поубавилось, и машины будто испарились. Было совсем тихо, и тишина эта опять нагнала тоску, муторную, щемящую. Еще двум людям больно сделал. Не простит он себе этого, никогда не простит. Даже если и забудет Хорев об этом вечере, даже если и улыбаться ему по-прежнему широко и дружелюбно будет, даже если со всей искренностью и пониманием скажет, мол, да ладно, чего там, с кем не бывает, погорячился, эмоций не сдержал; все равно и тогда не простит себе. А какую женщину обидел, чудесную, единственную. Или ему только показалось, что единственную, может быть, сегодня просто день такой, когда все в ином свете видится, когда произошедшее с тобой неповторимым кажется, и не вспомнит он о ней завтра, и затеряется ее образ среди десятков других, виденных сегодня? Но нет, не затеряется, не забудется, в этом он убежден твердо, одна она такая, одна во всем мире. Так как же быть? Встретить, умолить о прощении? Но… а кто он ей? Никто, посторонний человек, начальник мужа. А теперь еще и враг на веки вечные. Неужели так и не поняла она, что не со зла он, что просто на душе у него до того скверно… Ну все, хватит! Не думать о ней, не думать! Потом разберемся, потом, потом, все потом…

Что теперь? Домой? Домой… К жене. А с ней-то как быть? Ведь с ней тоже все наперекосяк. Пока-то все нормально, она ничего не знает и не догадывается, а долго ли осталось! Так, значит, домой? Мохов взглянул на часы — половина одиннадцатого. Рано. Она еще не спит. Надо прийти, когда она заснет.

И снова он брел по городу, теперь совсем уж неприветливому, темному, холодному. Здесь рано ложатся спать, потому светящиеся окна попадались редко, а уличные фонари светили тускло, вполнакала — экономили электроэнергию. А ведь и верно, зачем столько света в такое время?

Шагал вяло, с трудом, потому что скованность непонятную в ногах ощущал, тяжесть — не от выпитого, нет, что для него два глотка шампанского, просто руки, ноги, плечи, шею стягивала сила какая-то невидимая, незнакомая доселе. И вдруг ожгло студено пальцы рук, а в лицо, наоборот, жар ударил, и под ложечкой засаднило, заныло противно, потому что осознал разом, с ужасающей ясностью, что теперь всю жизнь эта сила невидимая будет сдавливать его, покоя не давать. Всю жизнь! А зачем тогда такая жизнь нужна? И он этой жизни зачем нужен? Не проще ли?.. Нет! Нет! Прочь эти мысли из головы! С ума сошел, как до того додуматься-то мог? Ведь только два часа назад в ресторане, в фойе, он нашел в себе что-то такое, что помогло унять, утихомирить назойливое неспокойствие свое. Значит, и сейчас найдет, непременно найдет. Он остановился, приложил к лицу ледяные ладони. Пальцы постепенно оттаяли, и кожа на лице приятно похолодела. Он вздохнул несколько раз, как всегда, когда хотел успокоиться, расправил плечи, помассировал одеревенелую шею, еще вздохнул, и слабая улыбка раздвинула с трудом его губы. Он осмотрелся: направо, вниз по Октябрьской, — домой, налево — к Васильевскому парку. Мохов взглянул на часы и решительно направился налево.

К великому его удивлению, в парке было необычайно светло и людно, и даже музыка где-то за деревьями играла. Хотя удивляться было нечему, он вспомнил, что недавно был на заседании горисполкома, где решался вопрос о дополнительном освещении парка и о разнообразии культурно-массовых мероприятий. Деревья, кусты, лавочки, травы, столбы фонарные казались на таком ярком неестественном свету ненастоящими, нереальными, словно это были декорации на сцене. Мохов не хотел к людям и на свет не хотел, решил лавочку найти где-нибудь в глухом уголке, куда забыли освещение провести, посидеть там с часок и тогда уж домой отправиться. Повернул уже вбок, побрел вдоль ограды — вразвалку, бездумно. Но тут же остановился, прислушиваясь, потому что запели знакомо милицейские свистки, вдалеке где-то запели, в глубине парка. Павел насторожился, замер, угадывая место, где свистели, постоял немного и решительно направился на звук. Пошел не по дорожке, а напролом, сквозь черноту зарослей, отрывисто хрустя валежником, не обращая внимания на хлещущие по глазам ветки. Первые метры просто шел быстро, а потом побежал. Может, и не обратил бы особого внимания он на свистки эти в какой другой день, решил бы — сами разберутся, а сейчас будто толкнул его туда кто-то. Бежал свободно, легко и с каждым шагом чувствовал, как наливается тело силой, как заряжается сам он неведомо откуда взявшейся энергией. Он даже повеселел — будоражившие его мысли ушли в сторону, начиналась работа. Свистки приближались. Он различал уже голоса, потом отчетливо услышал требовательную, отрывистую команду: «Стой! Стой, тебе говорят! Хуже будет!» Знакомый, низкий, надсадный голос. Это кто-то из сержантов, обслуживающих парк. Еще десяток шагов, и Павел выскочил на освещенную асфальтовую дорожку. Заметил, что несколько парочек застыли как в стоп-кадре и головы их повернуты в одну сторону. Промелькнул в той стороне кто-то в белой рубашке и метнулся стремительно в спасительную тень деревьев. «Он», — понял Мохов. Опять вскрикнул свисток, и метрах в двухстах от себя, на дорожке, Павел увидел бегущего человека в фуражке. Издалека можно было разглядеть ее поблескивающий козырек. Не сбавляя темпа, чуть пригнувшись, Павел кинулся вслед за белой рубахой. Опять всхрустывает валежник, опять ветки секут по лицу. Белая рубаха совсем близко, полтора десятка метров, не больше. И теперь Павел, в свою очередь, крикнул зло: «Стой! Милиция!» А белую рубаху слова эти подстегнули словно, прибавил он ходу, запетлял, выискивая заросли погуще. Мохов не ощущал азарта погони, он был уверен в ее исходе, но это состязание в ловкости и скорости в глубине души все же радовало его и приносило хотя бы временное облегчение. Мощный рывок, еще один, и Мохов уже чувствует запах разгоряченного тела, запах пота. Так, теперь прыжок, и Мохов вместе с белой рубахой валится на густую влажную траву. Павел автоматически перехватил руку задержанного и хотел завести ее за спину, но через мгновение понял, что этого не требуется, — белая рубаха не сопротивлялся. Обмякший, он лежал, уткнувшись лицом в землю, и судорожно вздрагивал плечами. Он плакал. Мохов приподнялся, отпустил руку парня и уселся рядом на траву. И почему-то ему вдруг не по себе стало оттого, что крикнул он, догоняя белую рубаху: «Стой, я из милиции». Имел ли он право, внутреннее, человеческое право, призывать на помощь положение свое, должность свою? Может ли он называться работником милиции после того, что произошло за эти несколько прошедших дней? Луч фонарика ударил по глазам. Павел зажмурился и инстинктивно защитился растопыренной ладонью.

В темноте изумленно вскрикнули:

— Павел Андреевич! Вот те на! Вы-то как здесь? Чудеса!

— Мимо шел, — нехотя отозвался Мохов.

Разом навалилась усталость. Голова отяжелела, показалось, что задеревенели ноги. Он даже не стал спрашивать, зачем гнались за парнем, — раз гнались, значит, надо.

Переводя дыхание, милиционер присел на корточки рядом, положил на землю фонарь — он высветил неестественно согнутую руку белой рубахи, — снял фуражку, отер пот со лба, провел пятерней по волосам, спросил буднично:

— Не сопротивлялся?

Мохов отрицательно покрутил головой.

— И то хорошо, — одобрил милиционер и, поднимаясь, добавил: — Пошли, что ли…

Парень, покачиваясь, шел между ними и изредка приглушенно всхлипывал. А милиционер добродушно, будто и не было несколько минут назад никакой погони, говорил ему:

— О чем вот ты думал, интересно, когда под ноги людям эту пакость бросал? А может, у кого сердце больное. Хлоп — и инфаркт, хлоп — и умер. Знаешь, сколько бы ты за это дело годков получил? А? Не знаешь?.. Да и вообще, разве можно так? А если бы там мать твоя была или отец, тоже бросил бы?

Милиционер повернулся к Мохову. В темноте было видно только, что лицо у него скуластое, а глаза узкие, раскосые:

— Вы представляете, Павел Андреевич? Этот пакостник, посреди парка, на «пятачке», где всегда народ толпится, хлопушку какую-то бросил. Шарахнуло так, что все врассыпную. Хорошо, что никого удар не хватил. Сколько лет-то тебе? — Милиционер опять обратился к парню. — Восемнадцать есть?

Тот кивнул.

— Ну-у-у, — протянул милиционер. — Пиши пропала молодость. Поедешь годика на два в теплые места отдыхать.

На аллее их уже поджидал красно-синий милицейский «Москвич». Водитель — молоденький, курносый, но уже серьезный и преисполненный собственного достоинства — стоял, опершись спиной на машину. Увидев парня, он недобро усмехнулся и, ни слова не говоря, открыл заднюю дверцу. Но белая рубаха садиться не спешил, он беспокойно вертел головой по сторонам. Скуластый милиционер заметил это и спросил, хитро поблескивая узкими глазками:

— Дружков выискиваешь? Значит, не один был? Говори, кто еще с тобой хулиганил?

Мохов только сейчас обратил внимание на внешность парня. В темноте как-то и не приглядывался. Был тот длинноволос, худ, строен. Лицо как у девчонки, нежное, наивное. Парень не ответил на вопрос милиционера и опять огляделся. Мохов тоже посмотрел по сторонам. Он почему-то сразу догадался, что парень ищет не дружков, а подругу, девчонку свою ищет… Она стояла в сотне метров от них, на краю дорожки, в тени большого дерева. Павел перевел взгляд на парня. Тот тоже увидел ее, и не было у него сил отвернуться, он все смотрел и смотрел в глубь аллеи. Молоденький милиционер грубовато подтолкнул его. Но Мохов положил милиционеру руку на плечо:

— Погоди.

Потом закурил и не спеша двинулся по аллее. Девчонка чутьем уловила, наверное, что это за ней, и медленно попятилась. Павел прибавил шагу, девчонка повернулась и быстро пошла прочь.

— Послушайте, девушка! — крикнул Мохов. — Неужели вы бросите своего кавалера в беде? Это только первое испытание, а сколько их еще будет, и каждый раз вы будете предавать друзей?

Прохожие оглядывались на Мохова, но он не обращал на них внимания. Девчонка остановилась, но оборачиваться не стала. Стояла съежившись, словно ожидая удара. Павел подошел, коснулся ее плеча. Она вздрогнула и резко повернулась к нему. Совсем детское, пухлое лицо ее нервно подергивалось, большие испуганные глаза насытила влага.

— Это я виновата! — выкрикнула она, сжав маленькие кулачки. — Это из-за меня все…

— Я догадался, — сказал Мохов.

— Он все доказать хотел, что любит меня, что для меня горы свернуть может. Романов начитался, дурачок. Настоящие мужчины, говорит, всегда свою любовь доказывают. Хочешь, говорит, в честь тебя фейерверк в парке устрою… А я… согласилась. Интересно все-таки, и из-за тебя ведь…

Она потерла кулачками глаза, как двухлетний малыш после крепкого сна.

— Он очень хороший, — тихо добавила девушка. — Он многое умеет делать, у него руки золотые.

— Пойдем, — позвал Мохов. — Поедешь с ним в милицию и все напишешь, как было.

Опустив голову, она покорно двинулась за Моховым.

Молоденький милиционер, ухмыльнувшись, потер руки:

— Вот и соучастница.

Мохов коротко взглянул на него, и тот мгновенно принял невинный вид.

Парень глядел куда-то поверх машины и старательно мял ладони, а потом впервые за все это время подал голос:

— Не надо ее… Зачем ее… Она ни при чем…

Павел изучающе посмотрел в лицо парню, потом перевел взгляд на его грубоватые темные руки с длинными нервными пальцами. И вспомнил Юркова. У него были точно такие же руки, ухватистые, верткие, ловкие. Сначала воровать лишь умевшие, а потом, когда хозяин их нашел в себе силы, смог-таки в нормальную жизнь, к нормальным людям вернуться, научившиеся работать. Да так, что всем на зависть… Только вот теперь таким рукам никто завидовать не будет, страшно им теперь завидовать. Он, Мохов, нашел им другое применение. Ну если не он именно, то его участие в этом тоже немалое. Выходит, что и этим молодым рукам туда же дорожка? Ну уж нет, не пойдет такое дело.

— Она поедет с тобой, — сказал Мохов. — Вы же друзья, а друзья должны помогать друг другу…

Он отвел в сторону скуластого милиционера.

— Послушай, ты там поосторожней, поаккуратней. Ведь так одним махом можно судьбу парню поломать. Верно, а? Оформи его по мелкому хулиганству, если свидетели возражать не будут. Хорошо?

Милиционер улыбнулся, кивнул согласно и пошел к машине.

В трех окнах его квартиры свет не горел. Значит, жена спит. Это его успокоило, а то шел и боялся, вдруг в углу одного из проемов будет слабо высвечивать укрытая темно-красным абажуром настольная лампа. Тогда опять нужно было бы приклеивать на лицо дежурную улыбку, изображать усталость и беззаботность. А лицедействовать сейчас было совсем невмоготу. Не спеша, стараясь ступать как можно тише, он поднялся на свой этаж, несколько секунд прислушивался к тишине и только затем два раза клацнул ключом, отмыкая дверь.

Он зашел на кухню, машинально заглянул в кастрюли, открыл холодильник, задумчиво постоял перед ним, открытым, и только тогда понял, что есть он совсем не хочет, а действия его неосознанные, автоматические, отработанные с годами. Дверца холодильника, чавкнув, приклеилась к корпусу. Мохов круто повернулся и, снимая на ходу пиджак, пошел в ванную. Увидев себя в зеркале, изумился той перемене, которая произошла с ним за какие-то два часа, с тех пор, как он разглядывал себя в фойе ресторана. Загар будто сошел, уступая место какому-то странному серо-желтому цвету. Под глазами явственно проступили синяки, да и сами-то глаза поблекли, потускнели, приобрели несвойственное им выражение меланхолической, давней печали. Былая печаль — он где-то слышал это выражение, и оно ему понравилось, он иногда встречал людей с такими глазами и про себя посмеивался над ними, а теперь вот может посмеиваться над собой.

Уже раздетый, на цыпочках, погасив предварительно везде свет, он прошел в спальню. Кровать была пуста. Так вот почему, наверное, неуютной и неприветливой показалась ему квартира. Без жены всегда так, дом будто сиротеет. Где она, интересно? Мохов, правда, не волновался, иногда Лена готовила музыкальные вечера в городском Доме культуры и, бывало, задерживалась допоздна. И, как правило, она предупреждала об этом. Но на сей раз, наверное, не смогла дозвониться. А звонила наверняка, должна же была она рассказать, как побывала в больнице у Саниной. Мохов зажег настольную лампу, затем забрался под одеяло, натянул его до подбородка. Решил подождать около часа, а потом начать поиски по телефону. Он закрыл глаза, и завертелись перед ним в беспорядке картины сегодняшнего вечера… Большеголовый Райт, швейцар со смазанным лицом, задымленный полуосвещенный ресторанный зал, угловатый улыбающийся Хорев… Наташа… Сжалось что-то внутри, перехватило горло на миг, когда вновь увидел лицо ее, такое близкое и чужое одновременно, а потом прошло все разом, улетучилась взволнованность и мимолетная радость от воспоминания, осталось только теплое, приятное, расслабляющее. И он не удивился, а принял эту перемену настроения как должное. Такое случается, наверное, когда возбужден, когда издерган, когда веру потерял, жизненный стимул потерял. Стремительный взлет, и кажется, это пик, это то, о чем мечтал всю жизнь, а потом словно трезвеешь, другими глазами на все смотришь, и вот уже ты снова на земле, и пик опять затерялся в голубоватой дымке… И вновь чередуются события прошедших часов… — Дыхание Мохова стало размеренным, нечастым. Он уснул.

Сначала какие-то кружочки, квадратики и ромбики мельтешили перед глазами. Разбегались в разные стороны, потом сбивались в кучу, как в детском калейдоскопе.

Потом он увидел себя в комнате, совершенно пустой, неуютной. Вернее, ему только показалось, что увидел, что будто со стороны себя оглядывал — это так нередко бывает во сне, — на самом деле он просто знал, что это вот он, Павел Мохов, сидит на чем-то, скорее всего на стуле, посреди огромной, холодной, мрачной комнаты, где-то вдалеке слабо, серовато высвечивалось оконце, всего лишь одно маленькое крохотное оконце, и, комнату оно почти не освещало, мерцало себе равнодушно, и все, как мерцает долгожданный выход из душного бездонного тоннеля. И скупой, так неохотно отдаваемый оконцем свет этот был сейчас для него единственным предметом, похожим на что-то знакомое, привычное, реальное в этой нереальной, пронизанной ужасом комнате. Страх давил на него со всех сторон, он витал в воздухе плотным, но невидимым облаком, и если бы он сумел поднять руку, то смог бы, наверное, его пощупать, страх был и внутри его, липкий, леденящий. Страх перед смертью, перед небытием, перед той вечной пустотой, которую отказывается представить человеческое воображение. Он знал, что, когда совсем исчезнет свет в оконце, он умрет. Не будет ни болей, ни мучений, он просто перестанет существовать, будто и не было его вовсе. Кто и когда сказал ему об этом, он не помнил, но знал, что так оно и будет. Бившая его поначалу мелкая противная дрожь вдруг исчезла, исчезла и звенящая пустота в голове. Только страх не отпустил, но он стал привычным, чем-то самим собой разумеющимся. Значит, скоро, совсем скоро все кончится. Но как же так, почему это случится с ним, а не с кем-то другим? За что, за какие такие тяжкие прегрешения у него отнимут эту непередаваемую фантастическую радость, которая зовется жизнью? А была ли его жизнь радостью, его радостью, радостью для других?.. Раз так вышло и ничегошеньки уже нельзя изменить, то, может быть, все оставшиеся силы надо отдать сейчас для того, чтобы подготовиться к ней… к смерти? Уверить себя, что это должно было случиться именно с ним и именно сейчас.

В комнате стало еще темнее, свет в оконце поблек. Холодный, скользкий комок, крадучись, подполз к горлу. Теперь осталось совсем немного. Мысли стали путаться, заметались беспорядочно, потеряли стройность… Друзья, были ли друзья у него, преданные, отзывчивые, добрые? Были, наверное, во всяком случае, казалось ему так. Во всяком случае, двое, как он считал, настоящие. Иногда встречались, ходили в гости друг к другу, чаще перезванивались, потом переписывались. Один еще со школы был, дружба, годами проверенная. Он счастлив был, считал, что ему неслыханно повезло. Однажды как-то он этого друга своего попросил отца в клинику к известному профессору устроить — друг мог это сделать, у него были связи в Новосибирске — тот пообещал сначала, а потом без сожаления в голосе отказал, не получается, мол. И Мохов тогда понял, что тот даже и не звонил никуда. Он не обиделся, они все равно продолжали поддерживать добрые отношения, как и прежде. Есть ли у него настоящие друзья? Есть, Сергей… Но разве он знает его, испытала ли судьба их отношения?

А потом он вдруг увидел отца, совсем как наяву, крепкого, жилистого, уверенного, с выражением тоски на жестком узком красивом лице. Именно таким оно было у него, когда Павел уезжал из дома последний раз почти два года назад… «Не пущу в дом, два года не было тебя здесь и еще столько не будет, — глухо говорил отец, вытягивая в сторону Павла огромный, почему-то синий узловатый палец. — Одумайся сначала, жизнь познай, — лицо его свирепо наливалось свинцом, а палец все рос и рос. — Я тебя вырастил, выучил, я за тебя четыре года пулям кланялся, страна моя оценила, награды дала, люди меня уважают, слушаются, любую команду мою… только ты…» — «Да не понял ты меня тогда, не в обиду тебе я это сделал, не против тебя лично, отец!» — хотел крикнуть Павел, но смог лишь воздух ухватить губами, и только…

А палец набухал, дергаясь, делался огромным, стремительно превращался в тугой тяжелый синий шар… Отец совсем уже скрылся за этим шаром, а потом и исчез вовсе. «Не понял ты меня тогда, отец, — шептал Павел. — Я же из-за той знакомой твоей концерт устроил, а мать любит тебя… Вон как оно вышло, и она тоже со мной теперь без тепла»… Бах! И лопнул шар, и вновь он в черной комнате с крохотной яркой точечкой у потолка.

Оконце пугающе быстро затягивалось темно-серой пеленой. Ему казалось, что он любил свою работу, но только теперь понял, что это не совсем так. Он был созерцателем, ему нравилось наблюдать работу розыска со стороны, и настолько тяжело и безрадостно было делать ему эту работу самому. Господи, неужели это так на самом деле? Ведь так часто после мастерски завершенного дела он чувствовал себя беспредельно удовлетворенным и счастливым… Ну, хорошо, оставим это. Он остервенело, до боли в скулах сдавил зубы, однако глухой тихий стон все же вырвался из-за крепко сомкнутых губ.

И вдруг он почувствовал тепло на своей груди и мгновенно осознал, что спит и что ему снится и что, когда он проснется, весь этот ужас исчезнет, он сделал слабую попытку проснуться. Но сон крепко держал его в своих тисках. В странном состоянии он находился — спал и в то же время понимал, что пришла жена, что не решилась будить его, что легла рядом и положила ему на грудь руку. А он лежал не шелохнувшись, и боялся убрать с себя ее руку, а убрать хотелось. Голова тяжелела, и он снова проваливался в холодную, жуткую пустоту. Что же еще у него имеется? Лена… Здесь, вот она, рядом, милая, желанная, сейчас он обнимет ее, притянет к груди, он хочет поднять руки, но они непослушны, вялы, налиты свинцом, он никак не может справиться с ними. А Лена отступает от него, отдаляется и вдруг с ужасающей быстротой начинает становиться непомерно высокой. И вот уже она глядит на него сверху вниз, холодно, не моргая. И он чувствует себя маленьким, незащищенным, скомканным, как Гулливер в стране великанов. И ему хочется упасть перед ней, распластаться у ног и просить прощения, неизвестно за что, но умолять ее, упрашивать. А тело одеревенело, голова чужая, неподъемная, и он не в силах даже упасть. Он только жалобно смотрит ей в глаза, и все. Постепенно осознает, что Лена что-то говорит, до него долетает голос, он начинает разбирать слова, чеканные, отрывистые, звенящие:

— Я не хочу, не желаю прозябать в этой забытой богом дыре. Мне нужна интеллектуальная жизнь, интересные люди, театры. Мне красота вокруг нужна. Я же профессиональный музыкант, мне порыв необходим, вдохновение, публика, а здесь я превратилась в заурядную учительницу пения. Если ты такой слабак, что не можешь пробить себе дорогу, то оставайся, а я уезжаю, уезжаю…

Облик ее бледнеет, затуманивается, ломается, как в треснутом зеркале, какое-то мгновение еще видно ее отрешенное лицо, и затем она растворяется, исчезает в наплывающем полумраке.

Чернота поглотила комнату, света больше не было. Он был совершенно спокоен и даже улыбался. И тут густая чернота исчезла вмиг, горячий солнечный свет ударил в глаза, и Мохов очутился в своем кабинете. Ничего там не изменилось: столы, стулья, сейфы стояли на своих местах, со стены все так же строго смотрел Дзержинский, окно было распахнуто, и свежий утренний ветерок осторожно трогал шторы. Он жив? Ничего не произошло? Обман? Розыгрыш? Зачем? С какой целью? Стены кабинета стали вдруг расплываться, терять очертания, потом, пропали совсем, и оказалось, что Мохов вновь сидит в той же самой пустой, неуютной комнате, только теперь она светилась большим окном. Он встал со стула, подошел к окну, выглянул, увидел много спешащих по улицам людей, много зелени и солнца. День начинался с яркого безмятежного утра. Но ни утро, ни солнце, ни люди не радовали его. Ему все казалось угрюмым и серым. Ему уже не хотелось жить, незачем…

Проснулся разом, как от удара. Неторопливо оторвался от теплой постели, свесил ноги на мягкий, ласкающий ковер. Поморщился, с силой потер виски, но бесполезно — сон еще жил в нем, не исчез, не забылся, как обычно. Опять он видел темную холодную комнату, себя на стуле посередине, маленькое оконце, только чувство страха ушло, остался горький, тошнотворный осадок.

Мохов встал, хрустко потянулся, оглядел комнату. Жена ушла, на ее половине постели гордо пузырилась аккуратно взбитая подушка. Она очень любила такие вот взбитые, пухлые подушки, так в деревнях взбивают, чтобы украсить кровать. Откуда это у нее? Мохов шагнул к окну, распахнул створки, с шумом втянул в себя свежий, прохладный воздух, на мгновение залюбовался ласковым солнечным утром, а потом враз вдруг все перевернулось, и утро показалось мрачным и солнце холодным, неприветливым, враждебным, опять поплыли картинки сна. Наваждение, бред. Он спал всегда без снов, а если и снилось что-то, то по утрам напрочь исчезало из памяти. А этот сон он помнил до мельчайших подробностей. Самый отвратительный сон за всю его жизнь, и он помнил его. Прохладный душ, бивший по телу упругими, колкими струями, на некоторое время успокоил его, помог отогнать прочь назойливые воспоминания. Но в комнате вид открытого окна опять сбил настроение.

Выходит, что пустота его теперь ждет, там, впереди, в будущей жизни, если не прервется она, жизнь эта, если он сам не прервет ее. Он опять, как и вчера вечером, в один миг похолодел от такой мысли, нелепой, ненужной, чужой, не его мысли. Хотя, впрочем, может, и впрямь правду сон поведал, ту самую, которую он так тщательно скрывает от себя, оберегая душевный покой, комфорт? И совсем он один, и никому он не нужен, если и уважаем, то постольку, поскольку человек все же, не таракан, не букашка какая. И больше от него вреда людям, чем пользы, зла больше. И ничего достойного он в этой жизни не совершил, разве что несколько десятков отщепенцев за решетку пересажал, так это и без него сделают, найдутся те, кто это будет делать лучше. Так что и получается, что за бортом он, вне игры. И незачем суетиться, казниться, терзаться, приставил ствол к виску — и готово…

Мохов рывком захлопнул створки окна, ожесточенным ударом вогнал щеколду в паз, склонился над широким подоконником, потряс остервенело головой, сдерживая стон, хлопнул что есть силы по подоконнику ладонями, выпрямившись, отвернулся от яркого стеклянного прямоугольника — не мог он смотреть в окно, снова сон возвращался — и шагнул вон из комнаты. На кухне ухватил с плиты пузатый массивный чайник, поднес носик ко рту, чертыхнувшись, с грохотом отбросил его обратно — кипяток обжег губы. Глотая воздух, повернулся к кухонному столу, увидел посередине квадратный листок бумаги, раздраженно схватил его, прочел:

«Прости, что не разбудила. Не решилась говорить с тобой, лучше напишу. Когда прочтешь, тогда поговорим. Я все знаю. Я говорила со Светланой Григорьевной. Как ты и просил, я нашла доктора Хромова. Передала записку, цветы. Потом попросила, чтобы он разрешил мне посмотреть на нее. Он отказал. Я настаивала, упрашивала, грозила. Он стоял на своем. Нельзя, не положено. Она без сознания. Но мне надо было ее видеть. Я тогда еще не осознавала, почему мне так упорно хочется ее видеть. Может быть, твои слова так подействовали. Может быть, что-то давило из-под сознания, не знаю. Я опять стала требовать. Но Хромов был неумолим. Отчаявшись, я вышла из больницы. Лихорадочно соображала, что делать. Потом придумала. В регистратуре поликлиники работает мама моей ученицы Женечки Зотовой. Я пришла к ней, попросила белый халат, и опять в травматологию. Никто не обратил на меня внимания, Хромов по пути не попался. Номер палаты я знала. Сиделка кинулась навстречу как фурия. Но тут Светлана Григорьевна совершенно твердым голосом спросила, кто это там. Я оттолкнула сиделку и бросилась к ней.

Она рассказала мне все. Она просто не смогла сдержаться. Мы плакали, как две дуры. Сиделка тем временем сбегала за Хромовым, и он выставил меня за дверь чуть ли не за шиворот. Я не виню тебя, Паша, что ты ни о чем мне не говорил, нисколько не виню. Ты правильно делал, ты иначе не мог. Я понимаю, как тебе сейчас тяжело. Но постарайся представить, каково мне. Десять лет я считала его самым добрым, самым хорошим, самым прекрасным. Он ведь любил меня, любит и сейчас, я это чувствую. Но, наверное, только меня и только себя. И никого больше, всех остальных ненавидит. Почему так, не знаю. Я не хочу верить этому, понимаешь? Мне все время кажется, что произошла чудовищная ошибка, что это сон. Я даже позвонила ему. Не пугайся, ничего я недозволенного не сказала. Просто спросила, как он себя чувствует. Он стал говорить о Светлане Григорьевне, говорить слезливо, жалобно, но я ощущала, что притворяется он, лицемерит, играет, как плохой актер на провинциальной сцене. Мне очень плохо, Паша, очень-очень. Давай поможем друг другу. Ты же любишь меня, правда? И я люблю тебя. Мы поддержим друг друга. Мы же с тобой единое целое, правда? И что бы ни случилось, слышишь, что бы ни случилось, я с тобой.

Лена».

Мохов обессиленно опустился на табурет, машинально убрал волосы со лба и вдруг засмеялся тихонько, затем затих, бережно держа квадратный листочек, перечитал записку еще раз.

Спасибо, Ленка, милая! За записку эту спасибо, за то, что ты есть, спасибо. И прости, если можешь, что несправедлив я вчера к тебе был, что думал неверно, плохо думал. И за женщину, которую ты не знаешь, прости. Я забуду о ней, честное слово, забуду, чего бы мне это ни стоило. С корнями из памяти выкорчую, и останешься ты у меня одна-единственная, навсегда. Навсегда. Мохов расслабленно откинулся к прохладной стене. Навсегда. Он все-таки еще думает о будущем, значит, не совсем похоронил себя. Так что ж теперь? А теперь дело до конца доводить надо. Раз уж начал сам, так давай расхлебывай, исправляй, что еще можно исправить, плати по полному счету. А если не исправишь, если не расплатишься, вот тогда и…

Он решил, и решение принесло облегчение. Впервые за эти дни голова была ясной и чистой, думалось легко, свободно. Он накинул пиджак, аккуратно, осторожно, как драгоценность какую, сложил записку, сунул ее в карман, щелкнул замками входной двери и вышел из квартиры.

Еще низкое, но уже поднабравшее силу солнце жарко било в огромные окна, раскаляло остывшие, отдохнувшие за ночь стекла, выгревало стены, пестро выкрашенный дощатый пол. И казалось, спортзал светился изнутри, радовался этому новому ясному дню. Открыв маленькую дверцу и переступив порог, Мохов невольно остановился, так завораживающе уютно и хорошо было в зале. Он хранил еще вчерашние запахи пота, разогретой резины, кожи мячей, но они уже потеряли остроту, смешались с ароматом чистоты свежевымытых полов.

Зал не пустовал. В дальнем углу, на матах, накрепко вцепившись друг в друга, пружинисто переступали с ноги на ногу несколько пар мальчишек в самбистских курточках. Спиной к Мохову стоял мужчина в адидасовской майке и оранжевых спортивных брюках, высокий, стройный, с идеально узкими бедрами и идеально широкими плечами. Он то и дело пригибался, приседал, внимательно наблюдая за мальчишками, и время от времени выкрикивал низким резким голосом:

— Злее, злее, парни! Сейчас перед вами соперник и только соперник, и вы должны его победить здесь, сейчас, немедленно! Это дело вашей жизни и смерти! Все сантименты до и после схватки, а сейчас — бой, бой!

И Мохов видел, как сосредоточивались лица ребят, становились совсем не мальчишескими, жесткими, чужими. И вот первый бросок — яростный, быстрый, но неумелый еще, неоттренированный. Двое мальчишек из тех, кто постарше и повыше, грузно завалились на маты и, кряхтя, продолжали ломать друг друга.

Мужчина всплеснул руками, явно недовольный, шагнул ближе, приказал отрывисто:

— Встать! Вы не в песочнице. Родин, отойди в сторону и смотри внимательно.

Черноволосый сутуловатый парень смущенно опустил голову и, переводя дыхание, сошел с матов. Мужчина подошел к его партнеру и вмиг преобразился. В движениях появилась кошачья плавность, легкость — уверенная легкость. Он упруго полуприсел, встряхнул руками; будто дразня противника, тихонько толкнул его в грудь, коснулся плеча и, стремительно ухватившись за ворот, одновременно развернувшись к нему спиной, без усилий взвалил парня на бедро, круто ушел под него и, сдавленно крякнув, рванул на себя. Мгновение — взметнулись кверху ноги и тело с глухим стуком обвалилось на маты. Противник еще летел, а мужчина, уже выпрямившись, ступил на дощатый пол.

— Вот так, — усмехнувшись, сказал он.

Парень поднимался с трудом, потирая ушибленное плечо.

— Больно, — угрюмо и зло бросил он.

— Это ничего, — ответил мужчина, — боль пройдет, а останется сила и радость борьбы. — Он повернулся к Родину. — Понял, как надо? Работайте!

Он отвернулся от ребят и с расслабленной неторопливостью направился к лавочке, где белело полотенце, стояла оранжевая спортивная сумка, высверкивала на солнце початая бутылка с минеральной водой. Видимо, почувствовав взгляд, уже подойдя к скамейке, уже потянувшись за полотенцем, он медленно повернул голову в сторону Мохова, не спеша выпрямился, выждал секунду и шагнул ему навстречу.

— Горазд Владимир Сергеевич? — с доброжелательной улыбкой уточнил Мохов.

— Он самый, — подтвердил Горазд, вопросительно глядя на гостя.

— Мохов, если помните. — Павел протянул руку.

— Да, да, конечно. — Горазд ответил на рукопожатие. — Встречались.

«Хорошее лицо у него, — отметил Мохов, — открытое, чуть тяжеловатое, умное. Мужское лицо».

— Извините, если помешал. — Мохов был предельно учтив.

— Да, ничего. — В глазах Горазда все еще читалось плохо скрытое недоумение.

Мохов заметил, что мальчишки перестали возиться и с любопытством поглядывали в их сторону.

— Надо бы поговорить, — сказал он и едва заметно кивнул на ребят. Горазд понял его.

— Пройдемте ко мне, — предложил он и попытался радушно улыбнуться, но не получилось, губы только дернулись кривовато. «Он растерян, нервничает, — подумал Мохов. — А впрочем, это и понятно, кому приятно лишний раз встречаться с работником милиции».

В тренерской комнатке обстановка была скромной и унылой; допотопный стол, два стула, шкаф без одной дверки. Тускло серебрились на полках два кубка, лежали неровные стопки пожелтевшей бумаги.

— Рано вы начинаете, — заметил Мохов, усаживаясь. — Я, признаться, наугад шел. И не надеялся вас застать.

— Не хватает времени, — пояснил Горазд. — Я единственный пока в техникуме преподаватель физкультуры. Мой коллега недавно уволился. Приходится работать за двоих. А мальчишки хотят еще и самбо заниматься. Я мастер спорта. Вот и предложил им, давайте с утра пораньше. Тем более это и полезно. Я считаю, вставать надо рано. День увеличивается…

Он не выглядел теперь сильным, решительным, собранным, каким казался всего несколько минут назад. Движения стали вялыми, речь тягучей. Он словно подтаял. И в глазах его все еще таилась настороженность. Мохов был слегка удивлен такой перемене, поэтому решил было немного повременить с разговором, потрепаться о пустяках, понаблюдать за Гораздом, постараться составить о нем более или менее определенное мнение. Но потом передумал, не за этим он сюда шел, цель его разговора совершенно иная. И он начал без предисловий:

— Вы в курсе, что сотрудница вашего техникума секретарь директора Светлана Григорьевна Санина попала в катастрофу и сейчас находится в больнице?

Горазд не ответил, он только кивнул нерешительно, простучав пальцами дробь по столу. Стул под ним скрипнул. Он, видимо, сильнее вжался в него. Мохов решил все-таки предоставить Горазду возможность ответить и поэтому тоже молчал. Наконец тот заговорил тихо, невнятно:

— Мы… деньги собрали, и местком матпомощь выписал… хотим купить этих, гостинцев… ну и отнести ей. — Он не выдержал, стиснул виски пальцами, кривясь лицом, проговорил: — Господи, несчастье-то какое…

— Она пока без сознания, — сказал Мохов, сделав вид, что не обратил внимания на реакцию собеседника. — Но опасность, как говорят врачи, уже миновала. Когда очнется, думаю, надо будет навестить ее.

— Да-да, безусловно, — поспешно согласился Горазд. Он отнял руки от лица, на мгновение встретился взглядом с Моховым и тут же отвел глаза. — Коллеги соберутся и навестят ее, это наша обязанность.

— Вот именно, — сказал Мохов, — обязанность.

— Я не понимаю, — вдруг встрепенулся тренер. — Почему вы пришли именно ко мне? Ваша заинтересованность мне ясна. Вы со Светланой Григорьевной в какой-то мере близкие люди. Но почему ко мне, а не к директору, не председателю месткома? Я рядовой преподаватель. И мы с ней просто коллеги. Ко всему прочему у нее есть человек, кому она дорога, почти муж, — при этих словах тренер едва заметно усмехнулся, — уважаемый, влиятельный, — он махнул рукой. — Все не о том я…

Он вздохнул, провел пальцами по лицу, откинулся на спинку стула, отстраненно уперся взглядом в шкаф.

Павел накрыл рукой вздрагивающие пальцы тренера и сказал мягко:

— Зайдите к ней непременно сами. Светлане Григорьевне будет приятно, очень ей будет приятно. Вы слышите меня? Тяжело ей сейчас, как никогда. Поймите правильно, не могу я вам всего пока сказать, не имею права, но вы должны быть там, если… Одним словом, должны. Несмотря ни на что и ни на кого.

Горазд впервые за все время беседы без опаски, без настороженности посмотрел Мохову в глаза. И смотрел долго, выискивая ответ на свой немой вопрос и, видимо, нашел, что искал. Размяк как-то сразу, улыбнулся слабо, но уже естественно, спокойно.

— Спасибо вам, честное слово, спасибо, — искренне сказал он. — Я все время чего-то боялся, боялся, что не так поймут, что неприятностей он мне доставит массу. Вы догадываетесь, о ком я. Трудно в это поверить, правда? Такой сильный, здоровый и боится. А ведь было. Я ведь всю жизнь хотел жить нормально, без нервотрепки. Спорт и я, я и спорт, и все. А вот не вышло и не выходит. Значит, нельзя так, значит, противопоказано так. Я сейчас ничего не боюсь. В конце концов мне тридцать пять и я нашел то, что искал. Я пойду к ней, сейчас же пойду и буду все время около нее, каждый день, каждый час. Я ничего не боюсь…

К началу пятиминутки он немного опоздал. Сотрудники розыска собирались без пятнадцати девять в кабинете начальника отделения, но, к счастью, самого Симонова еще не было, видимо, затянулась оперативка у начальника отдела. Все ребята были в сборе. Мохов поздоровался, кое-как отшутился на едкие замечания по поводу его долгого сна, сел на свое место в углу старинного кожаного дивана — это уже традиция, каждый сотрудник на пятиминутке занимал только свое, в первое его появление отведенное ему в кабинете начальника место. Обычно приветливый, улыбчивый, Хорев был хмур, в сторону Мохова не глядел, старательно вчитывался в неразборчивые каракули в своем блокноте («Он гений, — как-то заметил, увидев записки Хорева, Пикалов. — У всех гениев отвратительный почерк»).

Мохов коротко взглянул на Хорева, но тут же отвел глаза. Ему показалось, тот вздрогнул, ощутив на себе взгляд. «И ведь точно, вздрогнул, — подумал Мохов. — Он сейчас настроен только на меня». Ему захотелось вдруг встать сейчас, подойти к этому нескладному, но очень симпатичному мальчишке, попросить прощения и крепко обнять его, наговорить ему на ухо каких-нибудь покаянных слов, а потом рассмеяться вместе с ним, открыто, от души. Еще мгновение, и он бы решился, не стесняясь, при всех…

Симонов вошел быстрым шагом.

— Товарищи офицеры! — отрывисто скомандовал Мохов.

Все дружно поднялись.

— Так, — негромко произнес Симонов, по привычке навалившись грудью на стол. — Прежде, чем начнем. — С полированной глади стола он перевел взгляд на Мохова. — Радуйся, Паша, двойная радость у тебя сегодня. Аристов пришел в сознание, с ним можно говорить.

Мохов непроизвольно приподнялся, это была действительно радость.

— Минуту, — остановил его Симонов. — Второе, утром беседовал с заместителем начальника областного управления по поводу твоей стрельбы. Он полностью на нашей стороне и считает, что твои действия более чем правомерны.

Мохов пожал плечами с видом, мол, я в этом и не сомневался.

Симонов усмехнулся, махнул рукой, сказал, уже вчитываясь в суточную сводку происшествий:

— Времени не теряй, иди в больницу, звони, если что.

Аристов встретил Мохова очень недоброй кривой усмешкой. И это закономерно, гораздо неестественней было бы, если бы он вдруг с криком радости кинулся Мохову на шею, мол, спасибо, что не убил. Лицо Аристова пугающе высохло, загар бесследно исчез, щеки, лоб, нос и переносица приобрели белесо-желтый оттенок. Клокастая черная борода теперь, казалось, закрывала три четверти лица. Однако в глазах не было страдания или усталости. Мохов представился. Спросил имя, отчество, фамилию раненого.

— Шуров Михаил Матвеевич, — тихим, но твердым голосом ответил Аристов.

Мохов слабо усмехнулся.

— Послушайте-ка, — сказал он. — Вы взрослый человек, немало повидали в жизни, с моими коллегами не раз дела имели, а ведете себя как первоклассник. Зачем? — Мохов пожал плечами. — Пока вы были без сознания, мы сняли ваши пальцы. Неужели трудно было догадаться? Так как же ваши фамилия, имя, отчество?

Аристов закрыл глаза, ухмылка медленно сползла с его губ. Мохов не торопил, ладонями он огладил и без того ровный бланк протокола допроса, лежащий на белой больничной тумбочке, автоматически отметил, что повсеместный белый цвет в больницах все-таки крепко угнетает даже здорового человека. Аристов так и не ответил, он, казалось, заснул. Но Мохов ясно видел, как подрагивают ресницы у раненого, как стремительно перекатываются глазные яблоки под веками.

— Хорошо, — сказал Мохов. — Можете не отвечать. Тогда слушайте меня, внимательно слушайте. Вы — Аристов Василий Миронович, сорок шестого года рождения, уроженец города Воронежа. Первый раз были осуждены в Свердловске за квартирную кражу, статья сто сорок четыре, часть два; второй в Новосибирске, опять квартирная кража. Сразу после выхода из заключения, то есть шесть месяцев назад, вы вновь совершили кражу, только теперь из крупного универмага, но на сей раз сумели скрыться. Вам повезло. Поиски были безрезультатными, что бывает крайне редко, но я повторяю, вам повезло, как везло и дальше. Примерно через три недели вас, одичавшего, голодного, уже неспособного двигаться, подобрал в тайге один человек. Он устроил вас в одном из своих таежных тайников, отпоил, откормил. Потом как-то за бутылкой сказал, что вам придется поработать на него, к тому же лучше хорониться здесь, мол, тут искать не станут. Решат, что вы скорее всего уже за тысячи верст отсюда. Если будете хорохориться, сказал он, он вас отдаст. Тем более что ему в случае чего ничего не угрожает, мало ли кто в тайге бродит, так уж сразу все и беглые. И вы стали ловить соболей силками, капканами; ружьем он вам пользоваться запретил. Через некоторое время к вам присоединился еще один бедолага…

Мохов рисковал. Он не знал, работал ли Аристов на Судова или браконьерствовал сам по себе, что, правда, маловероятно, но чутье розыскника, опыт, приобретенный за четыре года работы в этих местах, весь ход событий, наконец, подсказывали ему, что все-таки Аристов каким-то боком связан с Судовым. Мохов рисковал, потому что, отступи он хоть чуточку сейчас от правды, Аристов не будет уже с ним откровенен. Он импровизировал, но импровизировал умело, основываясь на знании людей, здешних условий, на природной своей способности из разрозненных мелких фактиков выстроить стройную логическую цепочку умозаключений.

— …Вы стали работать вдвоем. В тайге опасно, звери ходят, люди подозрительные иной раз появляются. Вы попросили у своего покровителя ружье, дав ему слово, что воспользуетесь им только в крайнем случае. И сделали из ружья обрез. На всякий случай, чтобы удобней было носить. Прошло время, и вам такая жизнь надоела. Все это очень смахивало на зону. К тому же вы догадались, что вас обделяют, мало платят за шкурки. Однажды ваш покровитель, приехав за очередной партией товара, сказал, что ему надо уехать. И ваш напарник сам должен будет отвозить шкурки в условленное место и брать там деньги. Теперь денег почему-то вам стали платить еще меньше. А у вас же были планы, вы хотели подкопить кой-чего, да и рвануть подальше. Тогда вы рискнули сами попытаться сдать шкурки на базаре. Вот здесь я могу ошибиться, я же в конце концов не бог, а всего лишь оперуполномоченный, я не знаю, кто состряпал вам липовую справку об освобождении, которую обнаружили в кармане ваших брюк. Ну, не в этом суть. Первые два раза вы сумели продать шкурки и за довольно приличную цену, но на третий раз нарвались на меня, испугались, в горячке — срыв, и последствие — нажатый курок, так?

Мохов перевел дыхание и откинулся на спинку стула. Ничто не изменилось в позе Аристова, и глаз он так и не открыл. Только на лбу Мохов заметил маленькие бусинки пота — испарина. «Зачем я ему все это рассказываю? — вдруг подумал Мохов. — Надо было просто спросить напрямую, с кем он был связан и где его напарник. Он бы ответил, точно ответил бы. А если нет, а может, еще что за ним есть, а может, его запугали, мол, расскажешь, из-под земли достанем, в тюрьме достанем, у нас руки длинные. Это, кстати, дядя Леня умеет. Нет, правильно я все делаю».

— Кстати, вы были правы, — сказал Мохов. — Вам платили мизер.

Мохов с удовлетворением отметил, что Аристов едва заметно вздрогнул.

— И теперь мне хотелось бы знать, где мне найти вашего напарника и знаете ли вы того, кто в последнее время забирал у вас шкурки и расплачивался?

К великому удивлению Мохова, Аристов молчал. Не сдержавшись, Мохов досадливо мотнул головой.

— Ну что ж, давайте поговорим иначе, — не меняя спокойного тона, продолжил он. — У вас уже есть две судимости, вооруженное сопротивление работнику милиции, свое вы все равно получите, будете вы искренни или нет. И спрашивать я вас больше ни о чем не буду. Только хочу предостеречь и посоветовать. Дело со шкурками пахнет большими деньгами, похищенными у государства, короче, преступление крупное, незаурядное, и вы принимали в нем непосредственное участие, а признаваться вот не хотите. Его мы раскроем, так или иначе, и довольно скоро. Но вам тогда несдобровать, боюсь, что остаток жизни придется провести в заключении, а может, и того хуже, речь ведь идет о крупных хищениях. К тому же суд вас признает особо опасным рецидивистом.

Аристов наконец открыл глаза. В них были слезы.

— Но я же… — тихим сиплым голосом начал он, — я же… никто, мелкая сошка, исполнитель… я ни при чем.

Мохов мысленно поздравил себя, все-таки он не ошибся. Напряжение спало, он сел посвободней, закинул ногу на ногу.

— Это уже будет решать суд, — сказал он, — мелкая вы сошка или крупная. Да вот еще что, если желаете взглянуть на своего покровителя, ну того, который вас подобрал, прошу.

Мохов извлек из кармана фотографию Куксова и протянул ее раненому.

— Его розыск — дело нескольких дней, — продолжал Мохов. — Так, теперь что касается совета. Если вы поможете нам ускорить раскрытие этого преступления, суд примет это во внимание, уверяю вас, не вы первый, не вы последний.

— Хорошо, — сказал Аристов, взгляд его стал тверже, уверенней. Видно было, что он решился. — Вы гарантируете мне безопасность?

— От кого? — удивился Мохов.

— От того, что на фото, и от другого, Семена, он говорил, что его Семеном зовут. Тот, что на фото, называл его Дядей. Рассказывал, что связи, мол, колоссальные и сам он человек солидный.

Мохов усмехнулся.

— Я думал, вы умней, Аристов. Неужели можно поверить такому бреду?

— Это не бред, — возразил Аристов. — На зоне мне рассказывали, что есть у нас такие и немало их.

— На зоне еще и не такие страсти рассказывают. Послушаешь и подивишься, как мы вообще еще в живых-то ходим. Мыслить надо, с умными людьми общаться. Как найти напарника?

— У него квартира в городе, Сосновая, пять, квартира двенадцать. Гришей зовут…

«Парадокс, право слово, — думал Мохов, выходя из больницы. — При всей своей, казалось бы, искушенности в делах человеческих, грязных, правда, делах, большинство преступников наивны, как дети». Не первый раз он сталкивался с матерыми, прошедшими огни и воду рецидивистами, которых до дрожи в коленках запугал некто неизвестный, способный якобы вытащить его из тюрьмы, если будет он себя хорошо вести, или в противном случае изувечить, а может быть, даже и убить в той же самой тюрьме. Где предел человеческой глупости?

Гришу с Сосновой Мохов установил быстро, тем более что адрес и имя показались ему знакомыми. Когда в адресном бюро ему назвали фамилию, он сразу же вспомнил рыжеволосого парня с длинным унылым лицом. Лямин приходил в отдел регистрироваться, когда вернулся в город после отбытия наказания два года назад. Судили его за хулиганство, по 206-й статье, он избил старика возле пивной, угрожал ножом, но в ход его не пустил. Мохов быстро поднял и просмотрел уголовно-розыскное дело, торопливо выписал адреса возможных связей Лямина и поднялся к Симонову согласовать вопрос о задержании подозреваемого. Получив «добро», позвонил Варюхину, чтобы тот заготовил постановление на арест и обыск, затем попросил Пикалова найти еще двух оперативников (хотел было назвать Хорева, но передумал), надо было выезжать на задержание. Проделал он все это автоматически, не отдавая отчета своим действиям. Привычная, знакомая, отточенная с годами схема мероприятий. Работал он уверенно и спокойно. Мысли попритихли, потеряли остроту, назойливость. Он словно отплакался, как в детстве, на мгновение даже почувствовал в глазах зуд, будто они воспалились, покраснели от слез. Сейчас ему казалось, что все произошедшее к нему никакого отношения не имеет, что кто-то другой за него эти дни прожил, кто-то близкий ему, очень хорошо знакомый, но не он. Голова была чистой и ясной, думалось легко. Сегодня он ладил с собой. Он знал, осталось недолго, скоро все кончится.

Пикалов привел с собой Хорева и Братчикова. Увидев вошедших, Мохов опустил глаза и слабо усмехнулся, он почему-то был уверен, что с Пикаловым придет именно Хорев.

Варюхин ждал оперативников у входа в райотдел. Вид у него был хмурый и неприветливый. Начальство торопило с делом о краже со склада, которое никак не хотело сдвинуться с места, а тут еще приходилось заниматься с этими браконьерскими шкурками.

Машину оставили в двух кварталах от нужного дома, дальше пошли пешком. По дороге Мохов коротко проинструктировал сотрудников — действовать как обычно: один оперативник остается внизу, другой поднимается на один лестничный пролет выше пятого этажа, чтобы в случае чего перекрыть пути отхода, а сам Мохов с Пикаловым звонит в квартиру.

Однако дверь им не открыли. Мохов, не понадеявшись на робкое треньканье звонка, стукнул несколько раз по филенке кулаком. Безрезультатно. Он досадливо передернул плечами, скрывая раздражение, бросил Пикалову:

— Он точно сегодня не работает?

— Как на духу, Паш. Марина, секретарша Симонова, к нему на работу звонила. Тревожным таким голосочком сказала, что у нее к Грише срочное дело. Ответили, ищите дома, на работе он будет только послезавтра, он сутки работает — трое отдыхает.

Мохов постоял с полминуты, раздумывая, потом шагнул к противоположной квартире. Дверь открыли сразу, будто ждали кого или слышали, что на лестнице кто-то есть. На пороге стоял пожилой мужчина, крупный, большеголовый, с решительным морщинистым лицом. Был он в старомодной, чуть потертой пижаме. В левой руке держал очки, которые, увидев сотрудников, неторопливо поднес к глазам. Ни удивления, ни испуга, ни вопроса не было в этих глазах. «Офицер в отставке, — подумал Мохов. — Старая школа, держится уверенно, подтянут. Это к лучшему!» Он молча протянул удостоверение. Мужчина мельком взглянул на красную книжицу, жестом пригласил в дом. Мохов и Варюхин вошли. Оперативники остались на лестнице.

— Извините за вторжение, — вежливо улыбнувшись, начал Павел. — Но дело безотлагательное. Соседа с противоположной квартиры вы знаете?

— Здороваемся, — ответил мужчина. Голос был низкий, приятный.

— Что вы можете о нем сказать?

Мужчина пожал плечами.

— Не приглядывался. А скороспелых суждений боюсь.

— Давно здесь живете?

— Четыре года, как в отставку вышел.

— Полковник?

— Полковник.

— Значит, как офицер офицера мы поймем друг друга, — опять улыбнулся Мохов.

— Давайте попробуем, — суховато сказал хозяин квартиры.

— Надо нам знать, когда ваш сосед ушел и когда может вернуться. Посоветуйте хотя бы, кто такую информацию нам может дать.

— Валя, Валя! — мужчина полуобернулся в сторону кухни. — Пока жена идет, я представлюсь. Рогожников Павел Сергеевич.

— Мы с вами тезки.

— Я обратил внимание, Павел Андреевич.

— Ого, — удивился Мохов. — Вы удостоверение-то толком не видели.

Рогожников в первый раз улыбнулся.

— Я пограничник.

— Тогда тем более мы поймем друг друга. — Мохов не расставался с улыбкой.

Со стороны кухни появилась худенькая женщина в аккуратном передничке. Халат и руки ее выше локтей были испачканы чем-то белым. «Мука́», — догадался Мохов. Учтивая улыбка на узком, костистом лице казалась приклеенной. Узнав, в чем дело, Рогожникова нахмурилась и вполголоса заговорила:

— Ушел утром, я слышала. Дома в выходные его не бывает, приходит поздно, а то и вовсе утром. Он же не женат, дело молодое. Может быть, к женщине ходит, но точно сказать не могу. В доме ни с кем не общается, дружков не водит, да и не пьет вроде. Но все время затравленный какой-то, глазами шырк-шырк. Вот… и все, пожалуй.

Мохов задумчиво покачал головой. Ничего нового, ничего конкретного. Да, впрочем, и вряд ли стоило ожидать.

— Вы живете одни? — спросил он Рогожникова.

— Да, дети разлетелись, один в Москве, дочь в Новосибирске.

— Тогда к вам у нас была бы огромная просьба, — Мохов смущенно потер подбородок. — Я понимаю, что это не совсем удобно, но случай исключительный. Мы могли бы дождаться прихода вашего соседа здесь, в квартире? Один из нас наблюдал бы у неплотно прикрытой двери, а два других наших товарища останутся на улице.

— Извольте, — просто ответил Рогожников. — Квартира в вашем распоряжении.

Мохов приоткрыл дверь, позвал Пикалова, дал ему адреса и велел срочно проверить их, возможно, Лямин находится сейчас у кого-то из своих друзей. Потом скороговоркой попросил Хорева съездить в отдел сообщить о принятом решении Симонову и возвратиться обратно.

Все еще хмурый Варюхин вызвался первым дежурить у двери. А Мохова Рогожников повел в гостиную. Комната была чистенькая, опрятная; сервант, не из дорогих, стол большой, овальный посередине, к окну спинкой приткнут диван — сейчас так модно, наверное, дочь ставила, — в углу два кресла, симпатичный столик с инкрустацией; видимо, самодельный торшер. На стене Мохов увидел портрет Рогожникова в форме, правую часть кителя украшали ордена Ленина, два Красной Звезды, орден Отечественной войны.

— За войну? — он кивнул на портрет.

— За нее, — усмехнулся Рогожников.

— Богато. У нас в городе не так много фронтовиков, почти всех наперечет знаем, а о вас слышу впервые.

Рогожников пожал плечами:

— Не люблю, знаете ли, быть на виду. — Он жестом пригласил Мохова сесть.

Тот удобно устроился в кресле. Оно втянуло его, приласкало, настроило на мирный лад, на долгий неторопливый разговор. Острые клинья разрезанного крестообразной рамой солнечного света высверкивали на лакировке пола, на стеклах серванта, приятно пригревали покоившиеся на подлокотниках ладони. Рогожников тоже сел в кресло и тоже примостился так, чтобы золотистые горячие лучики касались его рук, расслабленно вытянутых ног. Он молчал некоторое время, изредка цепкими глазами поглядывая на Мохова, потом неуверенно кашлянул, потер лоб и, словно решившись на что-то очень важное, спросил твердо:

— Хотите откровенно?

Мохов осторожно кивнул.

Рогожников чуть наклонился вперед и заговорил быстро, возбужденно, будто накопилось между ними сейчас вот, за эти несколько минут, доверие, настоящее, искреннее, будто он только и ждал такого вот собеседника, все понимающего, такого же, как и он, офицера, хотя и молодого, но много повидавшего, понюхавшего пороха, знавшего смерть, опасность, страх не понаслышке, чувствующего все кривинки души человеческой.

— Так вот, мне даже пайки ветеранские неловко получать, ей-богу. Я солдат, я выполнял свой долг, даже не думая, подвиг ли совершал или просто добросовестно делал свою работу, ведь война — это работа, трудная, опасная, но работа, как Симонов сказал, верно? А питаться вдосталь сейчас молодым надо, они будущее делают.

Он умолк, поднялся рывком, минуту стоял у стола, сложив за спиной руки и слегка вскинув голову, словно что-то на стене рассматривал. Затем заговорил снова, тише, но жестче:

— То, что было со мной на войне, — это мое, оно живет во мне и умрет со мной. Писать в газеты? И так написано более чем достаточно. Мемуары? Не таким уж я был выдающимся полководцем. Выступать перед школьниками? Зовут, все время зовут. Но, право, я говорить совсем не умею перед аудиторией, а тем более перед детьми, теряюсь, да и позабывал уже многое, а выдумывать, приукрашивать, как иные делают, не хочу. Другое дело, когда вот лет пять назад из одного пограничного училища прислал письмо начальник его, попросил поделиться тактическим опытом ведения уличного боя с примерами, конечно, с именами — об этом я писал с радостью и удовольствием. Это опять была работа.

— Я понимаю вас, — тихо сказал Мохов. — Вы очень похожи на моего отца. Он тоже воевал и, говорят, мастерски и рассуждает точь-в-точь как вы.

— Передайте привет, как увидите, — улыбнулся Рогожников.

— Спасибо, обязательно передам.

Через час Мохов сменил Варюхина. За этот час он успел съесть огромный кусок пирога с капустой, выпить два стакана чаю, рассказать Рогожникову несколько интересных историй из своей милицейской практики. Немного позднее приехал Хорев, Пикалов прибыл к вечеру. Лямина нигде не было. Около девяти вечера Мохов взял у Варюхина постановления на обыск и арест Лямина и сказал, чтобы тот шел домой — не дело следователю сидеть в засаде. Варюхин повозражал для приличия, но, явно довольный, уехал. А к одиннадцати появился Лямин.

Дверь он открыть не успел, только вставил ключ и повернул его на один оборот. Мохов, а вслед за ним Пикалов и Хорев быстро вышли из квартиры Рогожникова.

— Не шевелись, Лямин, милиция! — негромко сказал Мохов.

Но Лямину показалось, что голос, раздавшийся за спиной, грохотом прокатился по всем этажам. Он даже не обернулся, так и остался стоять лицом к двери, совершенно не к месту отметив, что дверь старенькая, обшарпанная, запачканная какими-то желтыми пятнами, что нужно ее обить дерматином или поменять вовсе. Потом перед глазами его промелькнула красная книжечка. Это Мохов левой рукой ухватил его за пиджак на локтевом сгибе, а правой показал задержанному удостоверение.

Оглядев комнату, Мохов повернулся к ее хозяину. Лямин сидел на краешке стула, положив стиснутые замком руки меж колен, и отрешенно разглядывал моховские ботинки. Мохов машинально тоже взглянул на ботинки, но, не найдя в них никаких изъянов, усмехнувшись, спросил:

— Догадываешься, Гриша, по какому делу мы сюда пришли?

Не поднимая глаз, Лямин отрицательно покачал головой.

— Пришел в сознание твой дружок. — Мохов уселся на угол стола, потому что больше стульев в комнате не было. — Аристов, надеюсь, ты знаешь, что мы его задержали. Город маленький, всем все известно. Много интересного он нам рассказал и очень часто вспоминал тебя. Догадываешься, в какой связи?

Лямин скривил губы и, откинув голову чуть вбок, медленно пожал плечами. Рыжий, вихрастый, с длинным тяжелым лицом, с круглыми водянистыми глазами, он был похож сейчас на встревоженного пеликана.

Мохов извлек из кармана постановление на обыск, развернул его, поднес к глазам Лямина.

— Ознакомься.

Тот, зыркнув, отвернулся и сказал коротко:

— Произвол.

— Это не произвол, — усмехнулся Мохов. — Это обыск. — Он полуобернулся к сотрудникам. — Позовите понятых и приступайте, ребята.

— Думай, Гриша, думай, — Мохов наклонился, стараясь заглянуть Лямину в глаза. — Думай, пока не поздно.

Вошли Рогожниковы, Мохов улыбнулся им и вдруг подумал: «А ведь Рогожников так и не спросил, за что мы собираемся задерживать Лямина. Действительно, школа!»

— Не надумал? — Он опять повернулся к Лямину. — Ладно, Аристов рассказывал о том, что вы вместе ловили соболей капканами, силками, иногда винтарем баловались.

— Наговор, — отозвался Лямин.

С моховских ботинок он перевел взгляд на окно. Глаза были мутные, пустые.

— Вижу, Гриша, что ты зла себе желаешь. — Мохов закурил. Запахло табаком. Робкий, жидкий дымок потек по комнате, стало уютней. — Вчера звонили ребята из областного розыска, сообщили, что вышли на хату, где Куксов отдыхает, сегодня-завтра возьмут. Он ведь, себя спасая, тебя с потрохами отдаст. Верно? Это первое. Второе. А если мы чего у тебя здесь найдем, принадлежности кой-какие?

— Это ничего не доказывает, что хочу дома, то и держу. — В первый раз за все это время Лямин поднял руку и протер и без того сухие губы.

Мохов заметил, что пальцы у него мелко подрагивают.

— Да, да, конечно, — поспешно согласился Мохов. — Ничего не доказывает. Но как косвенная улика для суда сойдет. Говорю тебе как юрист.

Лямин опять поднес руку к губам. Видимо, это характерный для него жест. Многие люди, когда волнуются, всегда время от времени повторяют свойственный только им жест.

— Хорошо, — после небольшой паузы выдохнул он. — Было, виноват, сознаюсь, готов дать показания.

— Слова не мальчика, но мужа, — одобрил Мохов. — Все запишем, все запротоколируем. А теперь скажи-ка мне: кому ты отдавал шкурки?

Между тем Пикалов сноровисто и умело осматривал комнату, иногда приглашая понятых подойти ближе. Подходил только Рогожников, его жена оставалась на месте у двери и испуганно наблюдала за мужем. Хорев был на кухне.

— Шкурки-то? Куксову, кому же еще, — осторожно, словно ожидая подвоха, ответил Лямин.

— А после его отъезда?

— Оставлял в условном месте и забирал там же деньги.

— Ты все-таки подумай, Гриша. Не хочу давить на тебя, хочу, чтобы ты сам все рассказал. Наш суд принимает это во внимание. Ты знаешь, уже ведь судился раз.

— Мне нечего думать, — Лямин поежился, правая рука опять поползла к губам. — Как сказал, так и было.

— Ну что ты будешь делать! — Мохов с нарочитой досадой всплеснул руками. — Желаешь ты себе зла все-таки, желаешь. Ну посуди сам. Если сейчас все расскажешь откровенно, суд, как говорится, это учтет. Ну а если молчать будешь… Когда мы эту группу накроем, а это дело нескольких дней, пойдешь как соучастник того, которому ты шкурки эти отдавал. А это дело уже государственной важности, десятками тысяч пахнет, чуешь? Особо крупные размеры. Тем более что эксперты наши установили, шкурки, переправляемые твоим покровителем, не из одного нашего района, значит, дело очень серьезное. Так что для тебя оно может пятью-шестью годами обернуться.

Лямин тряхнул головой.

— Почему не верите, почему?! — Голос у него сорвался, перешел на визг. — Судимому веры нет, да?

Мохов вздрогнул на мгновение, ему показалось, что на месте Лямина сидит Юрков.

— Не мели чепухи! — зло бросил он. — Насмотрелся дилетантских детективов. У нас всем людям вера есть. А вот в данном, конкретном случае тебе нет. Чего ты боишься? Он что, запугал тебя? Убьет, сказал, если чего вякнешь? И в тюрьме достанет? Что же вы, как бабы-то, все угроз дурацких боитесь?! Аристов, тот тоже трясся, а потом нашел мужество, все по-честному сказал. Сказал, что даже видел раз этого вашего всемогущего и даже узнать сможет. Соображаешь, так что поверь на слово, достанется тебе на суде…

И вдруг Мохов напрягся, внезапная догадка выплыла откуда-то из-под сознания.

— А я знаю, Гриша, чего ты сейчас больше всего боишься, — усмехнулся он. — Боишься, что этот твой всемогущий покажет, как ты на угнанном автомобиле женщину задавил…

— Не-е-е-ет! — вдруг хрипло и тонко закричал Лямин.

Он закрыл ладонями уши и рухнул ничком на пол. Рогожникова вздернула руки к лицу и отвернулась. Мохов жестом показал Рогожникову, чтобы тот увел жену.

Лямин на коленях подполз к ногам Мохова и, ухватившись за штанину, быстро-быстро заговорил. В голосе были слезы.

— Он, он меня заставил, я не хотел, отказывался, хотел заявить, но он меня напугал, он, он, все он. Он страшный. Его все боятся. Он может все, поймайте его, поймайте. Я помогу. Но я не сам эту… женщину… Он напоил, заставил, он меня всегда под страхом держал. Я расскажу, я все расскажу.

Мохов на мгновение закрыл глаза. Вот и все, дождался.

Он взял Лямина за ворот и подтянул к себе.

— Имя, его имя, — глядя в упор на задержанного, почти выкрикнул он.

— Судов… Судов Леонид Владимирович.

Мохов отпустил Лямина, вздохнул и, невесело усмехнувшись, полез за сигаретами. Пикалов и прибежавший с кухни Хорев с изумлением смотрели на него. На секунду в комнате повисла тяжелая, давящая с непривычки тишина.

— Ну что вы разглядываете меня, будто первый раз видите? — Мохов кивнул оперативникам, глубоко затянулся, слез со стола и, растирая затекшую ногу, сделал несколько шагов по комнате. — Да, это дядя моей жены. И что? Я от этого хуже стал? Не молчите только!

Пикалов неестественно улыбнулся, покрутил головой, одновременно оправдывающе развел руками.

— Ты ничего такого не думай, Паш, — торопливо сказал он. — Просто как-то все неожиданно. Ты знал об этом?

Мохов промолчал. Сунув руки в карманы брюк, он стоял спиной к оперативникам и методично перекатывался с мыска на пятку и обратно.

— Завтра обо всем узнаете, — сказал он уже тихо.

— Ага, — Пикалов качнул головой, согнал с лица дурацкую улыбку, повернулся к Хореву. — Ты что стоишь? Работай, работай!

Сам он подошел к кровати, опустился перед ней на колени и, кряхтя, сунул под кровать голову.

Мохов вернулся к лежащему все еще Лямину, потряс его за плечо.

— Вставай, ты же мужик, в конце концов.

Всхлипывая и отворачивая лицо, Лямин поднялся, сел на стул, пытаясь унять мелкую знобкую дрожь, обхватил себя руками.

— На чем он тебя зацепил? — спросил Мохов, снова устраиваясь на столе.

— Когда вернулся, познакомился с Куксовым в пивном баре на Красноармейской, — после некоторой паузы заговорил Лямин. — Побалакали о том, о сем, понравились вроде друг другу. На следующий день у него дома он познакомил меня с Судовым. Тот, как родной отец, со мной говорил, про детство расспрашивал, про маму, папу, что люблю, что не люблю. Мировым мужиком показался, все понимающим, добрым. На работу, сказал, не устраивайся, повремени, отдохни маленько, я, мол, с милицией все улажу, она, говорит, у меня вся здесь, да и родственник один там работает, это вы, значит. Одел меня, обул, джинсы подарил, куртку кожаную, трусы даже финские подарил. Пять сотен дал, поезжай, говорит, на юга, винца попей, с девочками погуляй, а там видно будет. Я, конечно, первым делом в Сочи, косточки погрел, покупался, все так здорово было. Когда приехал, он меня на работу устроил, работа плевая, сутки вкалываешь, трое отдыхаешь. Что касаемо денег, сказал так, когда будут, тогда и отдашь. Жил я, гулял, горя не знал. Потом как-то он меня встретил и спокойненько так заявил: ну что ж, Гриша, погулял ты вволюшку, пора и делом заниматься. Будешь, говорит, в тайге пушнину добывать, там же выделывать будете. Короче, полный комбинат. Я, конечно, в отказку, не хочу, говорю, опять небо в клетку разглядывать. А он жмет, нехорошо, говорит, старого человека обижать, я вот, мол, сколько тебе хорошего сделал, да и опасности никакой, в крайнем случае штрафом отделаешься. Помогу, говорит, ты же знаешь, какие у меня связи. Вот так стали мы с Шуровым, то есть с Аристовым… это… браконьерничать. Работали мы так…

— Детали потом, — прервал его Мохов.

— Ну да. Платил он мне исправно и прилично, как мне казалось. Но тяжко мне было, два раза чуть не поймали: раз вертолетчик, другой раз участковый километров пять за мной гнался. Короче, устал я, от страха устал. Я ж в конце концов не супермен какой, да и машина моя примелькалась. Для этих дел Судов мне доверенность выписал на «Запорожец» старенький. Сказал ему об этом. Тот говорит, ну что ж, отдохни. Позвал однажды меня в гости к себе. А там девчонка у него сидела, красивая, как смертный грех. Выпили мы, конечно, потанцевали. Я девчонку обнимаю, она отвечает, я, конечно, вне себя от радости, сроду такой не было. Выпили еще. А Судов мне шепчет, давай, мол, веди ее в другую комнату. Я уже совсем захмелел, а пьяный дурной я. Одним словом, привел ее в комнату. Раздевать начал, а она как к родному, а когда раздел уже, она вдруг отбиваться, а я ошалел, руки ей выкручиваю, она кусаться, да больно так, я ей по щекам дал, наверное, сильно, она как заорет. Тут Судов вбегает. Ай-я-яй, говорит. Изнасиловать хотел, иди, Маша, заявляй в милицию. Не терпится мальчишке вновь в зоне побывать. И, приговаривает, посадят тебя, Гриша, посадят. Вон сколько следов на девочке оставил, да и сам весь искусанный, долго разбираться не будут. Ну, я в слезы, на колени, не губите, мол… — Лямин зажмурился и с силой помотал головой. — Даже вспоминать гадко. А он отвечает, ладно, но учти, как чуть что не так, Маня сразу в милицию, а я как свидетель пойду. Что ты меня продашь, не боюсь. Поди докажи, что я к шкуркам отношение имею… Так он меня в полный оборот и взял.

— И ты поддался на эту ловушку? — не удержался Мохов.

— А что мне оставалось, ведь все так правдоподобно было. А потом опять как ни в чем не бывало, все такой же добренький, ласковый. Извинился даже однажды за этот спектакль, сказал, сам пойми, Гриша, это работа, надо же как-то тебя на приколе держать. Я, говорит, человек поумней, посильнее всех вас, мартышек, но мне много не надо, во властелины не рвусь. Живу припеваючи, все у меня имеется, дом, квартира, машина, племянница любимая. Знаете, он все время к месту и не к месту о племяннице говорил, с такой лаской говорил, я прямо думал, вот-вот разрыдается, сю-сю-сю да сю-сю-сю, единственная, мол, моя кровинушка, все для нее одной, все для нее, родненькой. Прямо как примерный папаша, чтоб он сдох!.. И показалось мне, что и вправду он ее любит, на самом деле, а?

— Дальше, — бросил Мохов, а сам подумал: «Любит, без сомнения, и только ее, и только себя, и больше никого. Те, которые в сорок первом к нам заявились, тоже детишек своих любили, вихрастые головки гладили, в голубые глазки целовали, горшочки выносили, сказки на ночь про Рюбецаля и Барбароссу рассказывали, и собачек любили, и кошечек. Однако эта любовь не мешала им тысячи людей в печку отправлять, да и самим иной раз пистолетиками да автоматиками баловаться… Недочеловеки ведь, нелюди… что их жалеть-то… Не то что детишки мои».

— И любовница у меня есть, говорил, верная, — продолжал Лямин. — Когда неверна будет, в порошок сотру, и вами помыкаю как хочу. Радостно мне от того, что все могу. Потом махнул рукой и говорит, да что тебе объяснять, все равно не поймешь. — Лямин помолчал. — Ну вот, а недавно вызывает меня, говорит: помнишь разговор про любовницу? Так вот, неверная она мне оказалась, надо ее проучить. Угонишь машину, я тебе покажу, где она ходит по вечерам, живет она на окраине, там людей мало. Так вот, на машине ты ее и собьешь. А потом я документы тебе справлю, и денька через два исчезнешь из города. Спешить пока некуда. Шуров… в смысле Аристов… не жилец уже, не продаст тебя. А после этого дела, что я по-дружески, по отечески прошу тебя выполнить, отсидеться тебе надо будет на всякий случай, пока поутихнет. Я в истерику, не буду, говорю, не буду. А он снимает трубку и заявляет: ну что, звоню Мане, там срок поболее будет. Одним словом, проинструктировал он меня, выбрал удобный день, водки налил ну и…

— Об этом тоже потом, — сказал Мохов. — Почему Куксов с ним работал?

— У Куксова, как мне думается, уже система со шкурками была отлажена, откуда-то они приходили к нему, не знаю откуда. Видимо, Судов прознал про это и тоже на чем-то взял Куксова, я не могу точно сказать, на чем, но чувствовал, что Куксов ему обязан. А может быть, взял точно так же, как и меня, на девчонке или на левых поездках.

Пока Лямин рассказывал, цвет лица у него менялся. Кожа то бледнела, то розовела, а теперь лицо покрылось крупными красными пятнами. Он опять обхватил голову руками и, всхлипывая, стал раскачиваться. «Истерик, — подумал Мохов, — самый натуральный истерик».

На антресолях Хорев обнаружил капканы, а Пикалов в чемодане под кроватью силки. Находки были занесены в протокол. Пикалов разложил их на столе и позвал Рогожниковых. Мохов тем временем, раздумывая, отошел в глубь комнаты. И это было ошибкой. Потому что едва он отдалился от Лямина на несколько шагов, как тот стремительно сорвался со стула и кинулся к окну. С треском распахнулась рама, звонко, переливисто посыпалось разбитое стекло, Лямин сделал уже шаг в пустоту, когда Мохов в два прыжка преодолел расстояние до окна и ухватил падающего за ногу. Но центр тяжести тела задержанного находился уже за окном, и он, охнув, обвалился вниз. Распластавшись поперек подоконника и карниза, Мохов цепко удерживал ногу, но оказалось, что щуплый на вид Лямин весил весьма прилично и он понемногу стал увлекать Павла за собой. Первым опомнился Хорев. Он рванулся к Мохову, схватил его поперек туловища и, приговаривая вмиг осевшим голосом: «Пашенька, милый, да как же это, Пашенька, держись, держись, пожалуйста», потянул его что есть силы к себе. Вслед за ним метнулся Пикалов, и через несколько секунд они втащили в комнату Мохова и потерявшего сознание Лямина.

Пока Мохов приходил в себя, Хорев суетился вокруг с мокрым полотенцем, а Когда прикладывал его ко лбу, что-то ласково приговаривал. Наконец Мохов заулыбался, взял крепко Хорева за шею и притянул его к себе. И так застыли они, полуобнявшись, на несколько секунд, думая каждый об одном, только им ведомом.

У Рогожниковой от потрясения задергались губы, муж опять отвел ее домой и скоро вернулся.

Через несколько минут Лямин пришел в себя.

Подойдя к нему, Мохов спросил устало:

— Зачем ты так, дурачок?

— Лучше умереть, чем оставшуюся жизнь срок мотать, — кривясь лицом, неохотно отозвался тот.

— Слизняк ты, Лямин! — раздался вдруг глуховатый голос в стороне. — Трусливый слизняк!

Мохов вскинул голову, повернулся резко. Лицо у Рогожникова заострилось, натянутая на скулах кожа побелела. Широко расставив ноги, как на корабле при качке, он стоял неподалеку от Мохова, у двери, и с неприязнью разглядывал задержанного.

— Расплачиваться-то оно, конечно, труднее, страшнее расплачиваться-то, — снова заговорил он. Видно было, что полковник с трудом сдерживает себя. — По себе знаю. Я тоже хотел вот так же с жизнью рассчитаться, когда… В общем, было. Это проще. Ни за что отвечать не надо. Хлоп, и готово. Темно и пусто. И людям в глаза смотреть не надо, и совеститься не надо, и мучиться, и казнить себя не надо. Да еще в последнюю минуту думаешь, ах, какой я смелый. Не смелость это, слышишь, все наоборот совсем… А, чего там… — Рогожников махнул рукой и сразу обмяк как-то, отяжелел, сгорбился, грузно развернулся, шагнул к двери, уже на пороге остановился, спросил через плечо:

— Нам там расписаться где-то надо. Давайте.

Пикалов прихватил протокол обыска и вышел вместе с Рогожниковым.

Лямин плакал, беззвучно, жалко, неестественно скрючившись на кровати. Мохов сидел рядом, глядел на него безучастно и никак не мог сосредоточиться, только повторял про себя: «И ни за что отвечать не надо. Хлоп, и готово, темно и пусто. И ни за что отвечать не надо…» Долго сидел до тех пор, пока встревоженный Хорев не коснулся его плеча:

— Павел Андреевич, Паша… Что ты?

Мохов невидяще уставился на него, сказал, покачивая головой:

— И все это правда, так оно и есть, так и будет всегда… Только так!

— Что будет, что правда? — не понял Хорев.

— Это я так, про себя, — смутился Мохов. — Все нормально, все хорошо.

Он бесцеремонно растолкал Лямина, усадил его, повернул за подбородок к себе мокрое, мятое его лицо, быстро спросил:

— Вы весь товар передали Судову, без остатка?

— Нет, почему весь? Остались еще шкурки, в тайнике, в тайге. Я могу показать место.

— Как обычно происходила передача?

— Я звонил, мы встречались километрах в десяти от города, и я передавал. Все очень просто.

— Значит, так, — сказал Мохов. — Если ты действием поможешь изобличить Судова, это будет еще одним смягчающим вину обстоятельством. Соображаешь?

— Не совсем.

— Ты возьмешь эти шкурки и передашь ему, а мы будем рядом. Теперь соображаешь?

Лямин молчал. Лицо его напряглось, энергично заиграли желваки на скулах.

— Никто не знает, что ты задержан, — видя, что тот не отвечает, продолжал Мохов, — кроме соседей, но мы их предупредим. Ну как?

— Вы думаете, суд это примет во внимание? — наконец спросил Лямин.

Лена встретила его в передней. Сначала она тревожно разглядывала мужа, потом провела рукой по колючей щеке, слабо улыбнулась и осторожно, словно боясь что-то разрушить, положила голову ему на грудь.

— Что бы ни произошло, — тихо сказала она, — я с тобой, слышишь?

Утром пришло сообщение, что в Иркутске задержан Куксов. Мохов прочитал телефонограмму, не выразив при этом ни радости, ни удивления, поднялся к себе в кабинет, вытащил чистый лист бумаги и крупно написал: «Рапорт».

Анатолий Ромов

Ротмистр авиации

1

Над вечерним Гатчинским аэродромом летел тополиный пух. Среди травы редко серебрились военные аэропланы. Сейчас, в июне 1911 гола, здесь оставалось семь «Антуанетт», один «Блерио» и два «Фармана», остальные улетели в Ригу, на смотр, который проводил великий князь.

Губарев следил, как Зубин, ловко перебрав мотор, осторожно надвигает кожух. Подумал: интересно, для чего же нас поселили вместе. Руки Зубина — умелые, сильные, они не торопятся: кожух встал на свое место мягко, плотно, как влитой. Быстро затянув болты, Зубин вытер замасленные пальцы ветошью, подмигнул:

— Слушай, Губарев, искупаемся?

Мелькнуло: а ведь он за эти два месяца успел привязаться к Зубину. И дело даже не в том, что Зубин отличный инженер, что с ним всегда легко, что работа у него спорится. Хотя— это тоже имеет значение. Но сейчас, незаметно разглядывая веснушчатое лицо авиаинженера, Губарев вдруг понял: с Зубиным его начинает связывать некая внутренняя близость, он понимает Зубина, а Зубин — его, и тут же ощутил жгучий стыд: знал бы Зубин, какая подоплека их свела. Впрочем, может быть, он и так догадался? Насчет же купания мысль отличная, жарко…

— Давай. А охрана?

— Дворцовая-то? Да плевать. Мы потихоньку, на нашем месте.

Зубин — неблагонадежный, именно такая формулировка применяется в подобных случаях. Но какое ему, Губареву, до этого дело? Ведь его задача — охранять военные секреты.

Зубин отбросил ветошь, провел рукой по ребру крыла:

— Губарев, давай еще раз повторим? Напоследок, Я буду говорить, а ты проверяй.

— Ну ты и зануда!

— Это почему же я зануда? — Зубин подбоченился.

— Инженер-то у нас ты, что я могу проверить? Мое дело — вооружение, а конструкция и прочие ваши премудрости меня не касаются, — Губарев кривил душой, но сейчас он действительно устал и мечтал искупаться.

— Саша, я тебя очень прошу, пожалуйста, — невысокий черноволосый Зубин хлопнул по крылу биплана. В его глазах, светлых, широко расставленных, сейчас всплывала и мгновенно угасала усмешка. Вдруг, вплотную приблизившись к Губареву, встал на цыпочки. От того, что Зубин был на голову ниже, это выглядело смешно. Прошипел:

— Ленишься? Пропеллер вынесем впереди главной несущей поверхности, руль высоты — назад, рули направления — вверх. Остов и нервюры несущих изготовлены из ясеня, шасси — из стальных труб. Площадь крыльев — двенадцать квадратных метров. — Сделав испуганное лицо, Зубин отпрянул, — Все, Саша. Все. Идем купаться.

Оставив аэроплан, они пошли через поле. У сараев начался развод караула, слышалось: «Р-р-райсь! И-и-иррна! Пер-р-ой-айсь!» Миновали ограду, но аллее мимо гуляющей публики пошли к потайному месту у Приотратского замка. Под сенью подпорной стены, в кустарнике, разделись и, нырнув в парную воду, наскоро искупались в узком черном озере. Потом, прыгая на одной ноге, пытаясь с ходу попасть ногой в брючину, Зубин сказал:

— Саша, мы с тобой уже целых два месяца вместе живем, ка одной квартире. Питаемся у одной хозяйки. А я про твою частную жизнь, в сущности, ничего не знаю. Как я понимаю, ты не женат?

Расправляя рубашку, Губарев вспомнил то, что возникло в его жизни сразу после войны и что он тогда считал любовью. Он был Георгиевским кавалером, героем войны, она — дочерью богатых родителей. Сначала все шло прекрасно: ожидание встреч, вера, что он вытащил счастливый билет, чистота, трепетность, преданность. Но что-то случилось, произошла перемена, почему — он не понял. Просто вдруг не оказалось рядом трепетной и нежной, осталась чужая, уходящая от него. Потом все прояснялось: родители стали наводить о нем справки, чтобы узнать — ровня ли он? Это было не легко, он считался «закрытым», но нашлись соответствующие каналы. Оказалось, что он не ровня… Сейчас все это вспоминается сравнительно легко, но тогда была боль, невыносимая, саднящая боль.

Губарев надел рубашку на мокрое тело, ответил вопросом:

— А ты?

— Я! — Зубин затянул ремень, — Мне еще рано, двадцать семь стукнет только в этом году.

— Ну, а мне двадцать шесть.

Если его догадка насчет Зубина близка к истине — противно. Конечно. он, Губарев, еще с войны побывал во всяких переделках, да и сейчас фактически на войне — тайной. И все-таки он боевой офицер контрразведки, а не дешевый осведомитель. Он давно пытается разобраться, почему это слово «осведомитель» сидит в нем как заноза. Сидит — с тех пор, как после войны его перевели в Министерство внутренних дел, откомандировав потом в контрразведывательное производство штаба округа. Автоматически превратившись в штабс-ротмистра из штабс-капитана{Корпус жандармерии Министерства внутренних дел царской России имел свой табель чинов, такой же, как в кавалерии, поэтому переведенному в жандармерию присваивался соответствующий жандармский (кавалерийский) чин.}, он продолжал убеждать себя, что будет теперь с еще большей пользой служить России. Да, он стал жандармом, потому что этого требовали интересы Родины. Но сейчас? Сейчас ему могут приказать следить за Зубиным, потому что тот — неблагонадежный. Но вообще, что значит — «неблагонадежный»? Революционер? Это Зубин-то революционер? Не похоже, слишком умен, он может быть просто недовольным, не более того. Но даже если Зубин и революционер, это еще не значит, что он шпионит в пользу Германии. Проклятье…

Рисунки С. Сухова

Пошли сквозь парк «Сильвия» к коттеджу, который снимали на равных паях.

— Между прочим, — сказал Зубин, — в тебе я нахожу ярко выраженный тип кадрового русского офицера.

— Интересно. Что же это за тип?

— Из тех, что идут в атаку насвистывая. И с папироской в зубах.

Я в атаку не ходил, подумал Губарев, ходил в разведку. Там, между прочим, не покуришь и не посвистишь…

И вообще, знал бы этот голубок, в какой грязи приходилось валяться. Три дня он спал среди нечистот в свином хлеву, когда был айном{Айны — этнически отличающиеся от японцев коренные жители острова Хоккайдо, национальное меньшинство.} и прислуживал повару японской военно-полевой кухни… Приходилось окунаться в дерьмо и похуже, в грязь контрразведки, отмыться от которой труднее, чем от свиных нечистот…

— Однако настоящая храбрость, — продолжал сбою мысль Зубин, — в моем представлении, совсем другое.

— Что же?

— В двух словах не объяснишь.

Губарев незаметно разглядывал беспечно вышагивающего рядом Зубина… Храбрость. (Иного ты понимаешь в храбрости. О том, что это такое, лучше всего размышлять в темноте около вражеских окопов.

— Надеюсь, когда-нибудь объяснишь?

— Постараюсь. И не криви губы. Догадываюсь, что ты не робкого десятка.

— Спасибо… — начал было Губарев и тут же оборвал себя, свернув на боковую тропку.

Татарин, дворник. Снова со своей метлой у сарая змейкового сектора. Медом ему это место намазано, что ли?

Две недели назад Губарев впервые увидел дворника, тот кланялся кому-то из проходивших офицеров, Губарев даже не понял сразу — что ему не понравилось в кланяющемся дворнике. Потом сообразил; движения. Что-то знакомое было в поклоне, знакомое и неприятное. Он мучился, вспоминая, и наконец разобрался— движения похожи на смазанный ритуальный японский поклон «рэй-го». Он сам когда-то месяцами отрабатывал этот поклон. Три дня назад он отметил для себя, как этот мусульманин, для которого «алля-бисмилля» должно быть привычно, произносит звук «л». Так его могут произносить только японцы. С тех пор, с поклона, он старался не показываться дворнику на глаза — на всякий случай.

2

Для нас, имеющих возможность заглянуть в архивы, эта история началась годом раньше, в марте 1910-го, на заседании Межведомственной комиссии Российской империи по организации контрразведывательной службы. Вот что говорилось в ее протоколе:

«…Межведомственная комиссии Военного министерства. Морского министерства и Министерства внутренних дел Российской империи, заслушав доклады и предложения соответствующих ведомств, выводит:

Дело организации органов контрразведки, в том числе установление негласного надзора за путями тайной разведки иностранных государств против Российской империи, до сих пор должным образом не налажено. Функции контрразведывательных органов в настоящее время исполняются разрозненно, отчасти чинами корпуса жандармов, отчасти Главным управлением Генерального штаба, отчасти Морским генеральным штабом, а также — разведывательными отделениями штабов округов. В связи с %тнм. с целью усиления мер борьбы с военным н военно-морским шпионажем против Российской империи, введения единоначалия и повышения эффективности органов контрразведки, межведомственная комиссия предлагает соответствующим министерствам и главным штабам этих министерств приступить к разработке и созданию единого органа, который взял бы на сеоя единолично функцию контрразведки. охраны военных секретов и безопасности Российской империи.

За Военного министра

— Помощник министра, ген. — лейтенант А. Л. Поливанов

За Морского министра

— Начальник Морского, Генерального штаба, вице-адм., св, князь А. А. Ливен.

За Министра внутренних дел

— Товарищ министра, командир отдельного корпуса жандармов, шталмейстер, ген. — лейтенант П. Г. Курлов.

28 марта 1910 г. Санкт-Петербург».

По-настоящему же судьба Александра Губарева повернулась через год, 5 июня 1911 года, во время дерби на трибунах Е. И. В.{«Его императорского величества»} Петербургского ипподрома. Ждали розыгрыша главных призов: «Приза государыни императрицы» стоимостью 18 100 рублей и «Гербелевского гандикапа» в 15 400 рублей. Программки оповещали: в скачках заявлены лучшие лошади, в «Призе государыни императрицы» участвуют Флориал, Мадрас, Лила, в «Гербелевском гандикапе» — Антреприза, Газель, Перу Фатуб, Ящурка. Сверялись номера, перелистывались программки. Многие, натыкаясь на строчку № 5 в «Гербелевском гандикапе»: «Газель, т. гн. коб. 4-х лет от Гай-К ид а и Зебры, частн. влад. гр. В. А. Курново», поворачивали головы в сторону владельца Газели, полковника Владимира Алексеевича Курново, господина средних лет в идеально сшитом английском костюме, плотного, широколицего, с небольшим породистым носом и оловянно-серыми, ничего не выражающими глазами. Полковник сидел в ложе у самого барьера; сзади, на второй скамейке, расположились несколько дам и дети. Повод говорить о нем был: помимо того, что скакала его лошадь, посвященные знали, что Курново вот-вот утвердят начальником спешно комплектуемого ведомства — ПКРБ (Петербургского контрразведывательного бюро). Сам же граф Курново прислушивался к разговору за спиной. Он знал, что болтающая сейчас с его женой графиня Вендорф никогда не питала к ней дружеских чувств. Конечно, лестно, что в твоей ложе запросто беседует с супругой племянница великого князя, но все-таки… Наверняка Вендорф пришла в ложу не зря.

Да, так и есть: как только жокеи пустили лошадей в разминку, Вендорф пересела к нему:

— Простите, — графиня приложила к глазам лорнет, разглядывая лошадей. — Владимир Алексеевич, если не ошибаюсь, вон та, темно-гнедая, номер пять, ваша? Прекрасная лошадь. Прелесть, просто прелесть. Я на нее поставлю.

Курново промолчал. Вендорф, не отрываясь от лорнета, сказала:

— Владимир Алексеевич, я слышала о вашем новом назначении…

Он мог бы еще отказать Вендорф, племяннице великого князя, но Вендорф, любимице императрицы и кандидатке в камер-фрейлины, — никак. Это уже восьмая протекция, которую он вынужден будет удовлетворить.

— Графиня, все говорят о моем назначении. Но ведь нет еще подписи.

— Полноте, Владимир Алексеевич, подпись будет днями.

Последние две протекции стоили ему отличных офицеров, Иванова и Голоземова. Придется выкидывать третьего. Кого? Полковник сейчас совершенно не представлял, кого можно исключить из приготовленного списка.

— Золотой вы мой Владимир Алексеевич, я хотела попросить за кузена. Не своего, мужнего. Впрочем, вы его знаете. Он адъютант помощника министра и ротмистр.

Курново понял, о ком идет речь: барон Вендорф. Щеголь, околачивающийся на светских раутах и ничего не понимающий в контрразведке. Еще одно пустое место. Тем не менее полковник улыбнулся.

— Графиня, я сделаю все, что в моих силах. Обещаю.

Вендорф тронула его за руку.

— Спасибо, — улыбнувшись, пересела ка заднюю скамейку.

Гул ипподрома стих, лошади заходили на старт. Кого же принести в жертву, подумал Курново. Придется пройтись по агентуре. Да, единственный выход — по агентуре.

Ровно через неделю, 11 июня 1911 года, Военный министр, генерал от кавалерии Владимир Андреевич Сухомлинов подписал «Положение о контрразведывательных отделениях военных округов».

— Значит, меня просто-напросто выкидывают? — Губарев посмотрел Николину в глаза. Ротмистр, не выдержав взгляда, сказал тихо:

— Саша, я бы вообще тебе об этом не говорил. Если бы мы не воевали вместе.

— Прости, Петр. Спасибо.

— Но… Просто я подумал — тебе лучше подготовиться.

— Да, да, Петр. Спасибо, я понимаю.

— И потом, это ведь еще не точно.

— Ты отлично знаешь, что точно.

Губарев подошел к окну. Отсюда, из квартиры резидента контрразведки в Гатчине ротмистра Николина, открывалась панорама Белого озера. Затейливыми пятнами среди утренней зелени выделялись мосты, павильоны, беседки. Над озером светлел Чесменский обелиск, рядом вытянулась вверх Орловская колонна. Значит, с ним, ротмистром контрразведки Губаревым, покончено, и он будет вычеркнут из списков агентуры? Что же с ним будет? Если не подаст в отставку — его переведут в армию, где он в конце концов осядет в каком-нибудь дальнем гарнизоне. Да, вот уж не думал, не гадал! Рассчитывал на карьеру, на очередное звание, теперь же все к черту! Он знает, что создан для этой работы, только для этой, ни для какой другой, и вот сейчас, когда именно эта работа начинает разворачиваться по-настоящему, его выкидывают, Губарев почувствовал, как Николин подошел сзади, обнял за плечи, сказал негромко:

— Может быть, у тебя есть к кому обратиться? Понимаешь, иногда достаточно одного слова.

Одного слова… К кому я могу обратиться, горько подумал Губарев. К кому? Черт возьми, какая ерунда — обратиться. Там уже обращались — без него. Им было нужно только его место, только вакансия — и они ее получили. Губарев вздохнул.

— К кому, Петр? Курново я почти не знаю, видел один раз. Да с Курново и разговаривать бесполезно.

— Но надо же что-то делать.

Губарев улыбнулся. С этой улыбкой повернулся к Николину.

— Не волнуйся, Петруня. Подам в отставку, открою частное агентство, как идея? — Мелькнула мысль проверить ротмистра: — Скажи, мой сожитель — Зубин, у него что, синяя карточка{В охранном отделении МВД царской России на каждого, кто попадал в категорию «неблагонадежных», за водились досье на карточках разного цвета — в зависимости от принадлежности к той или иной партии. Личные дела членов РСДРП наносились на синие карточки.}?

Николин отвел глаза.

— Саша, на этот счет у меня пока нет инструкций.

Значит, все верно, он, Губарев, уже вне списков контрразведки. Ему не доверяют, причем не доверяет бывший товарищ. Ясно также, что Зубин — неблагонадежный.

— Понятно, Меня это мало волнует, это я так, к слову, — Губарев иронически отсалютовал двумя пальцами. — Спасибо, Друг ты мой ситный. Пойду.

Николин развел руками.

— Счастливо. Не взыщи.

Выйдя ка дорожку парка и двинувшись к коттеджу, Губарев постарался успокоиться — и не смог.

В коттедже сразу же зашел к себе в комнату. Чуть позже заглянул Зубин, округлив голубые глаза.

— Саша, извини, понимаю, у тебя свои планы. Тем более сегодня суббота. Но, может, есть настроение повозиться с аппаратом?

По крайней мере, к нему, Губареву, этот парень относится по-человечески. Интересно — как относится к Зубину он сам, Губарев? Да никак. Готов доносить на него. Интересно — предал бы его Зубин, окажись он сам в такой ситуации? Нет. Никогда.

— Что-то случилось? Что молчишь, Саш?

Губарев подошел к окну, выглянул. В коттедже тихо. Хозяйка наверху. Здесь, на нижней половине, никого. Он осторожно прикрыл створку, улыбнулся:

— Андрей, я хотел сказать: нам с тобой уже не придется возиться с аппаратом.

— Как понять?

— Авиатора из меня не получилось.

— Не получилось? Что ты мелешь?

— Да, Андрей, и вот еще что…

Губарев еще раз взвесил, прежде чем сказать то, что он именно сейчас хотел объявить Зубину.

— Вот что, Андрей. Хочу тебя предупредить, ты на плохом счету.

Зубин почесал в затылке.

— На плохом счету? То есть как?

— Настолько на плохом счету, что за тобой следят.

Он не ошибся. Инженер выдал себя — на мгновение, на долю секунды, но выдал. В глазах Зубина что-то мелькнуло — и тут же он взял себя в руки.

— О чем ты говоришь, Саша? Кто следит?

Зрачки Зубина сейчас спокойно-невинные, бирюзово-прозрачные, в них можно прочесть только удивление и ничего больше. Молодец, выдержка есть, но ему, Губареву, все ясно. Он отвернулся, сказал тихо:

— Андрей, мне кажется, ты все понимаешь. Не буду ничего объяснять, но вполне возможно — следить за тобой должен был я.

Он не видел Зубина, только слышал его дыхание.

— Спасибо, Саша.

— Не за что.

— Прости, я могу для тебя что-то сделать?

Добрая душа. Что он может сделать для него, Губарева? Он, Зубин, неблагонадежный, занесенный в досье охранки на одну из цветных карточек? Поймав себя на забавной мысли, Губарев усмехнулся.

— Андрей, вряд ли ты сможешь чем-то меня выручить. Разве что…

А почему, собственно, не сообщить Зубину о подозрении? Ведь он, Губарев, пока единственный заметил это, проверил возникшее сомнение, утвердился в нем. Но при теперешней ситуации зачем были все его труды? Кому они нужны? Сообщить Зубину об Ахмете — в этом никакого криминала нет.

— Саша? Ты сказал «разве что»?

Губарев повернулся.

— Андрей, ты ведь знаешь нашего нового дворника? Татарина Ахмета?

— Знаю, а что?

— Видишь ли, мне кажется, это японский шпион.

Зубин обошел вокруг стола. Остановился.

— Японский шпион? Дворник?

— Да.

— Саша, я что-то не понимаю.

Что ж, если говорить, то до конца.

— Это лишь моя догадка. Ты заметил, я старался не попадаться ему на глаза? Так вот, чтобы мою догадку подтвердить, необходимо осмотреть дворницкую каморку. В одном из сараев змейкового сектора. Сделать это нужно незаметно. Так, чтобы дворник не понял, кто из состава аэродрома мог у него побывать. У меня мелькнула мысль — что, если поручить это тебе? Сможешь?

— Я?

— Ты. Для того, чтобы понять, что Ахмет не тот, за кого себя выдает, достаточно лишь обнаружить в дворницкой что-то, что никак не соответствует положению дворника. Для примера, просто листок бумаги. Ручку, чернила. Понимаешь?

— Яснее ясного. Давай — попробую.

Молодец. Смотрит прямо и искренне. Кажется, действительно готов. Но явно для такого не подготовлен.

— Ладно, Андрей, я пошутил. Ты представь только, что моя догадка верна.

— Ну, представил.

— Плохо представил. Ты не знаешь, что такое профессиональный разведчик. Обычный человек против него ягненок… Так что, считай, разговора не было…

Губарев проводил инженера до двери, аккуратно притворил за вышедшим створку, повернул ключ и вернулся к столу. Взял чистый лист бумаги, ручку. Нет, долг есть долг. То, что он только что сказал Зубину, личное дело его, Губарева. К тому же он уверен, Зубин будет молчать. Об Ахмете же он должен сообщить. Непременно. И пусть его скоро уволят, пусть переведут в армию, пусть заставят уйти в отставку — он, Александр Губарез, пока русский офицер, и этим все сказано.

Губарев достал шифр, аккуратно вывел первую строчку, вторую, третью. Расшифрованные, эти строчки значили:

«Его высокоблагородию, начальнику ПКРБ полковнику Курново. Совершенно секретно. Сообщаю: мною замечено, что работающий вторую неделю на Е. И. В. Гатчинском военном аэродроме дворник татарин Ахметшин…» Подумав, Губарев коротко изложил свои основные подозрения, зашифровал донесение до конца, поставил подпись. Вложил листок в конверт. Еще минуту посидел за столом — взвешивая все в последний раз. Запечатал конверт, шифром написал адрес, надел фуражку, ребром ладони проверил, как сидит кокарда, и понес донесение к Николину.

Пройдя через всю Гатчину, поднялся по знакомой витой лестнице на антресоли, постучал в дверь. Услышав «Войдите!» — зашел, вытянулся, отдал честь:

— Господин ротмистр, разрешите? Сообщение особой важности. Лично полковнику Курново.

Николин взял конверт, осмотрел, будто понимая, чем вызван официальный тон товарища. Спрятал донесение в стол, сказал, глядя куда-то в стену:

— Хорошо, господин ротмистр, я передам срочно. Вы свободны.

Подходя к своему коттеджу, Губарев увидел бегущего по дорожке плотного вахмистра Плисюка. На рукаве светлела сине-белая повязка помощника дежурного. Подбежав, вахмистр вытянулся, приложил руку к козырьку.

— Ваше благородие, с инженером Зубиным несчастье! Просил позвать!

— Что случилось?

— Упал, сломал ногу, у Змейкового сектора! — Плисюк перевел дух. — Я фельдшера вызвал!

Губарев бросился к аэродрому; вахмистр, отдуваясь, бежал за ним. У сараев Змейкового сектора их встретили фельдшер и дневальный; иг земле, морщась и держась за ногу, боком, неловко лежал Зубин. Губарев присел, взял инженера за плечи.

— Андрей, что случилось?

По бессмысленно-стеклянному взгляду Зубина понял: случилось именно то самое. Заметил, как инженер двигает губами, пытаясь скрыть смысл фразы, с трудом разобрал: «Скажи им, чтобы отошли». Махнул рукой, стоящие сзади отодвинулись. Пригнулся. Видно было, Зубин с трудом сдерживает боль.

— Что, Андрей? Что?

— Ты был прав. Татарин. Я… зашел… Не успел даже заглянуть в стол — он сзади… Глаза бешеные… На ногу наступил, толкнул.» Я и опомниться не успел… Боль адская… Все… Больше ничего не помню…

Губарев махнул фельдшеру.

— Займитесь, окажите первую помощь! Вахмистр, обыскать всю Гатчину, найти дворника! Поднимайте отделение!

— Слушш-ашшш-родь! — Вахмистр бросился к дежурке.

Зубин тихо стонал. Так, дверь дворницкой открыта. Кажется, сейчас там никого нет, и все-таки надо быть осторожным. Войдя в каморку, прижался к стене. Никого. Постель не тронута, всюду явные следы поспешного бегства. Ни одной личной вещи. Ветошь, тряпки. Присел, заглянул в тумбочку — пуста, хоть шаром покати. Посмотрел на часы: пять минут первого. Только что от гатчинского перрона отошел поезд на Петербург. Вернулся к Зубину — сидит на земле с закатанной брючиной, фельдшер обматывает переломанную стопу бинтом. Рядом взмыленный Плисюк.

— Ваше благородие, никак не нашли. Ефрейтор Соколов спросил дежурного по станции, тот говорит: «Уехал ваш татарин. На петербургском».

Значит, Ахмет от него ушел. Но донесение Курново отправлено… Черт, мерзость какая, неужели нет выхода?..

Губарев с досадой посмотрел на сморщенное от боли лицо Зубина. Стоп. А ведь выход есть, ну, конечно, ведь Зубина надо срочно везти в госпиталь. Он ранен, да еще на военном аэродроме.

— Вахмистр, быстро сюда штабной автомобиль! Быстро, вы поняли? Доложите, падение во время летных испытаний, несколько переломов. Ясно? Выполняйте, и чтоб в пять секунд!

— Слушаюсь! — вахмистр кинулся к штабу.

Через двадцать минут новый «Фордзон», остановившись ненадолго у коттеджа Губарева, где он успел переодеться, мчался вместе с ротмистром и Зубиным по Варшавскому шоссе в сторону Петербурга. Спрыгнув у Обводного и приказав шоферу отвезти Зубина в гарнизонный госпиталь, Губарев незаметно занял место на Варшавском вокзале, у выхода.

3

Дворник. На нем синий зипун, островерхая татарская шапка, грязноватого цвета онучи. За спиной латаная котомка. Губарев, вжавшись в будку городового, еле удержался, чтобы не закрыть глаза и не зашептать истово: господи, пронеси! Кажется, все-таки пронесло. Дворник, минуя зал ожидания, зашагал к Обводному каналу. Выждав, Губарев пошел за ним, в ту же сторону, стараясь ничем не выделяться среди идущих рядом. Синий зипун с серым пятном котомки медленно двигался к каналу.

Дойдя до земляных, поросших лопухами откосов, не оглядываясь и не меняя уныло-мерного шага, чуть пришаркивая, дворник вступил на Варшавский мост. Полагаясь на собственную зоркость, Губарев нарочно отпустил синее пятно подальше: сейчас ему было важно понять, чувствует ли Ахмет слежку. По характеру движения, по ритму шага — дворник как будто ничего не замечал, а может быть, просто умело скрывал привычную настороженность.

За мостом синий зипун все так же не спеша двинулся по Измайловскому проспекту, минуя по очереди все семь именовавшихся «ротами» переулков. Сначала Губареву казалось, что дворник вот-вот куда-нибудь свернет. Оглядывая подворотни и подъезды, он был готов к этому, но нет — дворник шел прямо, легким шаркающим шагом, выражая позой почтительность к встречным, изредка плечом поправляя котомку.

Так Ахмет прошел мимо Финляндского экипажа и Троицкой площади, оставил за собой казармы лейб-гвардии Второй артиллерийской бригады — и скоро вышел к Измайловскому мосту. За мостом начинался Вознесенский проспект, ведущий к Адмиралтейству. Здесь Ахмет вдруг на несколько секунд остановился. И Губарев, отойдя к стене, приготовился. Может быть, дворнику нужно именно это место? Нет, все так же почтительно обходя прохожих и привычно семеня, Ахмет двинулся дальше. Перед самым Измайловским мостом синее пятно снова остановилось; заметив это, Губарев тут же прикрылся прохожим. Кажется, он сделал это вовремя: дернулись сгорбленные плечи, серый мешок с пестрыми заплатами пополз вверх; полуобернувшись, Ахмет не спеша переложил котомку, вздохнул, поправил островерхую шапку с рваными краями и двинулся к мосту, ведущему на Вознесенский проспект. Да, сделано все умело, не придерешься.

Наверняка, обернувшись, дворник увидел всех, кто шел за его спиной. Правда, была надежда, что за идущей по центру тротуара дамой с зонтиком он не разглядел лица Губарева. Ротмистр почувствовал, что давно уже взмок; следить за дворником с каждым шагом становилось все трудней… Похоже, Ахмет направляется на Сенной рынок. Если так, плохо. Потеряться в самый разгар дня среди рыночной толпы ничего не стоит, особенно для опытного человека, а Ахмет, судя по всему, достаточно опытен.

Вместо того, чтобы пройти Измайловский мост и войти на Вознесенский проспект, дворник свернул влево — и по набережной Фонтанки дошел до Египетского моста. Перешел его все так же не спеша и, постояв около Усачева переулка, подался левее. С этого момента, как показалось Губареву, Ахмет начал умышленно петлять по переулкам:-свернул в Могилевскую улицу, с нее налево, в Прядильную, тут же нырнул в Климов переулок. Снова привычным жестом поправил котомку, по Английскому проспекту прошел на Покровскую площадь и повернул направо, мимо Канонерской улицы к Екатерининскому каналу. Только Губарев подумал, что здесь, на открытом месте, дворник может его заметить — как Ахмет остановился у вывески: «Васильев и К°. Трактир. Горячие и холодные блюда». Постояв и наверняка снова проверив, нет ли слежки, дворник снял котомку с плеча и вошел в трактир. Кажется, Ахмет его обманул, причем обманул легко, играючи. Губарев никогда не был в этом трактире и не знал, есть ли там черный ход.

Но даже если есть, куда он выходит? Что делать, ждать на улице? А если дворник выйдет с черного хода? Зайти в трактир? Нет, нельзя — Ахмет сразу же его запомнит и заметит.

Из трактира Ахмет вышел через полчаса, опустил котомку на тротуар и надолго остановился. Он стоял, изредка поковыривая в зубах мизинцем, сыто и безразлично оглядывая прохожих. Губарев следил за ним сквозь щель в парадном — сейчас лицо дворника ничего не выражало. Лицо татарина как будто окаменело. Наконец Ахмет вытер рукавом зипуна губы, поправил шапку, взвалил котомку на плечи и двинулся дальше.

И снова, прикрываясь прохожими и изредка прячась в подъездах, Губарев шел следом. Теперь, неотступно следуя за дворником, он вдруг почувствовал сомнение: что, если он ошибся? Сейчас, на петербургских улицах, ему казалось — Ахметшин никакой не японский шпион, а самый обычный туркестанец, калмык или кайсак, прибывший в столицу на заработки. Находясь несколько часов в поле зрения Губарева, дворник вел себя естественно, его движения были лишены какого бы то ни было опасения, и, если судить только по поведению, все подозрения давно должны были рассеяться. Единственное, что сейчас смущало, — Зубин. Даже не сам Зубин, а то недоумение, которое стояло у него в глазах, когда он лежал на земле.

Остановившись к вечеру у ночлежного дома, в который зашел дворник, Губарев уже не понимал, почему продолжает слежку; может быть, теперь он делал это из чистого упрямства — всего лишь.

Ночлежный дом, в двери которого около девяти вошел Ахмет, находился в одном из тихих переулков около Сеииого рынка на Петроградской стороне. Ротмистр подошел к обшарпанной, покрытой коростой старой краски двери. Колотить в дверь пришлось долго; наконец одна из створок открылась, выглянуло неприветливое лицо.

— Что надо? Мест нет.

— К тебе татарин в синем зипуне заходил?

Внимательно изучив Губарева, хозяин почесал в затылке.

— В синем зипуне? С бородкой?

— С бородкой, с бородкой. Где он? Спит?

Хозяин ухмыльнулся. Губарев спросил строго:

— Что улыбаешься?

— А ничего. Нет. твоего татарина.

— Как нет?

— Так. Был да сплыл.

Губарев ласково взял хозяина за ворот; тот попробовал вырваться, но, почувствовав хватку, закрестился.

— Стой! Ты что, мил человек? Хрястом-богом клянусь, нет его, ушедши уже! — Глаза хозяина вертелись испуганно, но судя по виду — он не врал.

— Ушедши? А почему я его не видел?

— Ну вот, не видел… Он с того хода ушедши, дал двадцать копеек, а потом с того хода во двор, и не видать его больше. Я выглянул, смотрю — пусто. Позвал — не отвечает. Я уж и койку-то его отдал, на ней другой.

— Извозчика поблизости можно взять?

— А как же? Почему не взять? Стоянка вон она, на углу Каменноостровского. Да и трактир на углу, «Дибуны», возчики толкутся всю ночь.

На всякий случай он все-таки осмотрел ночлежку. Потом, зайдя в ночной трактир на Каменноостровском и перекусив, подсел к угловому столику, к компании распивающих чай извозчиков. Народ был тертый, бывалый, люди за столом то и дело менялись, кто-то, закончив чаепитие, выходил, кто-то входил с улицы. Губарев пил чай и, не гнушаясь, терпеливо расспрашивал каждого, не подсаживался ли к кому человек, похожий на Ахметшнна.

Примерно в середине ночи один из вошедших, высокий извозчик с гулким голосом и окладистой бородой, услышав вопрос Губарева о татарине, кивнул:

— А как же, было. Часа три примерно назад подвозил талого. На Васильевский. Чаевые, подлец, обещал, а дал всего ничего. Татарва, одно слово…

— Где сошел?

— На Первой линии. Магазин Кималайнена знаешь? Прямо у него. Деньги дал и во двор, больше я его не видел, — возница покосился. — С тебя, мил человек, за рассказ.

— Будет, только на то же место отвези, прямо сейчас.

— Отвезем, такое наше дело.

На Васильевский остров, к галантерейному магазину «Братья Кималайнен» возчик отвез Губарева быстро. Остановил мерина, кивнул:

— Вот здесь он и сошел, в точности. Прямо у магазина.

Записав номер возчика и дождавшись, пока стихнет стук копыт, Губарев внимательно изучил место. Сразу же за галантерейным магазином шли проходные дворы, выводящие на соседнюю Вторую линию. Дойдя до конца, Губарев увидел: последний двор примыкает точно к задней части большого трехэтажного дома в стиле «петербургского барокко». Он хорошо знал этот дом, сине-белый, с затейливыми, окаймляющими окна и карнизы украшениями, — в этом здании уже давно снимали квартиры японские дипломаты.

4

Поздним июньским утром 1911 года полковник корпуса жандармов Курново, только что назначенный начальником Петербургского контрразведывательного бюро, вошел в свой кабинет. Оглядев стол и найдя, что на нем все в порядке, от чернильницы в виде бронзового оленя до аккуратно сложенной стопки чистой бумаги, Курново сел, закурил сигару и подтянул к себе папку с делами. Начальнику ПКРБ исполнилось сорок лет, он любил хорошо поесть, в меру выпить — но не слишком, гак как во всем ценил умеренность. Даже дым сигары касался сейчас только его нёба — не больше. У полковника была образцовая семья, он умел одеваться, интересовался искусством, держал собственных скаковых лошадей. Вообще же Владимир Алексеевич старался быть честным человеком. Естественно, этого своего стремления он не скрывал ни от знакомых, ни от начальства. Вот почему, после того как по приказу Военного министра Сухомлинова было разработано и утверждено «Положение о контрразведывательных отделениях военных округов» и учреждены «Контрразведывательные бюро», как-то само собой всеми было решено, что начальником Петербургского бюро лучше всего назначить именно графа Курново.

Не вынимая изо рта сигары, Курново раскрыл папку и стал лениво перебирать бумаги. Он знал по опыту, что ни одна из этих бумаг, даже теоретически, не может представлять интереса хотя бы для поверхностного изучения. В основном это были приготовленные на подпись приказы о назначениях, перемещениях и отпусках. Среди них лежал и листок с пометкой: «бар. Вендорф — рот. Губарев». Пометка означала, что в штат ПКРБ следует ввести барона Вендорфа, уволив соответственно из этого штата ротмистра Губарева. Лично полковник ничего не имел против Губарева, судя по досье, проявившего себя до этой поры весьма добросовестно. Но поскольку отказать графине Вендорф он не мог, то воспринимал это увольнение как неизбежное зло.

Черкнув на листке адъютанту: «В приказ», Курново хотел было уже закрыть папку, но тут его внимание задержалось на слове «Донесение». Это слово стояло рядом с грифом «Совершенно секретно». Курново вынул листок и пробежал текст. В нем значилось:

«Его высокоблагородию начальнику ПКРБ полковнику Курново. Совершенно секретно. Сообщаю: много замечено, что работающий вторую неделю на Е. И. В. Гатчинском военном аэродроме дворник татарин Ахметшин уже несколько раз, отдавая дань уважения вышестоящим лицам, делал движения, напоминающие японский ритуальный поклон «рэй-го». По опыту работы во время войны я хорошо изучил движения этого поклона. По своей последовательности они неповторимы и вырабатываются у японцев автоматически, так что нарочно подделать их невозможно. Посему прошу принять эти факты к сведению, а также прошу Вашего разрешения на особое наблюдение за вышеозначенным Ахметшиным. К сему — агент по особым поручениям ротмистр Губарев».

Курново повертел листок. Первое, что пришло ему в голову — ротмистр узнал об увольнении и «проявил бдительность», чтобы отвести угрозу. Однако, поразмыслив, полковник все-таки решил: вряд ли, такими вещами не шутят. Полковник знал, что внедрение Губарева в командный состав Гатчинского военного аэродрома произведено еще до образования ПКРБ, но инициативе штаба округа. Впрочем, в строгом смысле слова это нельзя было даже назвать внедрением. В воздухоплавательные части, которые на 1911 год состояли из двух батальонов и одиннадцати рот, откомандировывали, оставляя чин предыдущего состояния, и ротмистр Губарев был зачислен в состав Гатчинского аэродрома как спец по вооружению, которым он и являлся до перевода в жандармерию. Единственным прикрытием агента по особым поручениям было то, что в состав Гатчинского воздухоплавательного формирования он был записан офицером кавалерии.

Придя к выводу, что сигнал Губарева навеян действительными подозрениями, Курново попытался разобраться в существе дела. С одной стороны, донесение выглядело несколько легкомысленно, если не сказать — смехотворно. Татарин, дворник, японский поклон «рэй-го». Беллетристика да и только. С другой, все-таки речь идет о военной авиации.

Здесь следует объяснить, что авиация или, как тогда было принято говорить, воздухоплавание в 1911 году становилось ведущей отраслью в техническом перевооружении армии. В этом году на развитие авиации правительством была отпущена огромная по тем временам сумма — 180 миллионов рублей. Сведущий в военном деле и широко информированный человек, Курново знал, что самолеты, дирижабли и иные летательные аппараты, примененные ведущими державами в боевых действиях, показали себя как грозное оружие, а в армиях Англии, Франции, Германии, Италии, США, Японии были созданы первые воздухоплавательные формирования, зачатки будущих ВВС. Знал полковник, конечно, и то, что в силу этих обстоятельств развитию авиации в России придается сейчас первостепенное значение. После краткого размышления, нажав кнопку, Курново попросил адъютанта, штабс-ротмистра Николаевского, принести дело на агента по особым поручениям Губарева: ему хотелось освежить сведения о ротмистре.

Адъютант быстро принес папку, вышел, и Курново, вздохнув, начал просматривать дело. Послужной список открывала фотография. С казенного фотоотпечатка на полковника смотрело открытое и несколько, пожалуй, — стереотипное лицо молодого человека: темные брови, темные, чуть шире обычного расставленные глаза, пос правильной формы, лихо закрученные вверх усики, ямочка на подбородке. Вглядевшись, полковник убедился, что в лице ротмистра есть что-то азиатское. Впрочем, подумал он, таких среди русских много.

Губарев Александр Ионович, родился в 1885 году в Екатеринбурге, двадцать шесть лет. Православный, из разночинцев. Холост. Санкт-Петербургское Михайловское юнкерское училище окончил в 1904 году, перед самой войной, служил в артиллерии. С началом боевых действий отправлен на русско-японский фронт в чине подпоручика, в связи со знанием японского языка назначен в разведку. В 1904 году, после того как под видом повара-айна был заброшен в японский тыл и собрал важные сведения, награжден Георгиевским крестом. Интересовался техникой, в чем проявил старание и усердие, а также иностранными языками. Мать и отец, учителя, уроженцы Екатеринбурга, занимались с сыном специально, поэтому ротмистр свободно изъясняется на английском, немецком, японском, знает французский и итальянский — «для разговора без словаря». После войны откомандирован в жандармерию. С 1907 года, когда впервые воздухоплаванию и летательным аппаратам начинает придаваться серьезное военное значение, штабс-ротмистр Губарев, как прошедший специальную техническую подготовку, специализируется по контршпионажу в воздухоплавании. В силу этих обстоятельств, а также учитывая особое старание и отличное знание авиационной техники Губарев и был рекомендован для внедрения агентом по особым поручениям на один из важнейших объектов воздухоплавания — Гатчинский военный аэродром.

Курново отложил папку. По досье — офицер серьезный и знающий. Путь блестящий, в двадцать шесть лет ротмистр без всякой протекции. Подумав, полковник взял листок «бар. Вендорф — рот. Губарев», зачеркнул слова «В приказ» и написал: «Повременить», После этого нажал кнопку и, как только появился адъютант, сказал бархатным голосом:

— Вот что, голубчик, Станислав Николаевич. Тут есть донесеньице, посмотрите — Губарев, Учтите, это авиация. Ави-аци-я!

Адъютант был высоким и сухим человеком, он работал с Курново не первый год, по его указанию всегда ходил в цивильной одежде. Лицо адъютанта стало серьезным, он взял листок:

— Прикажете вызвать, Владимир Алексеевич?

— Да, Станислав Николаевич, прошу вас.

Адъютант замялся; дело с назначением барона касалось и его, он получил от семейства Вендорф щедрую взятку. Курново это было известно.

— Владимир Алексеевич, насколько я помню, фамилия Губарева значилась «в приказ»?

Курново отлично понял адъютанта.

— Ничего не меняется, Станислав Николаевич. И все-таки, будьте добры, вызовите-ка мне Губарева.

5

Зубина поместили на первом этаже госпиталя, в самом дальнем конце большой палаты, у окна. Найти его было легко: заглянув, Губарев сразу же заметил подтянутую и растянутую на турникете ногу. Примостив под голову, кроме подушки, еще и свернутый халат, инженер лежал неподвижно, рассматривая видневшиеся за раскрытым окном пыльные кусты. В палате густо пахло несвежей пищей, мочой, грязным солдатским бельем. Как знаком был Губареву этот запах, еще с войны! Он осторожно двинулся между койками, сопровождаемый любопытными взглядами. Это тоже было ему хорошо знакомо: появление нового человека и палате — всегда развлечение. Бородатый мужик в грязной рубахе, сидящий на соседней с Зубиным койке, тронул инженера за плечо.

— Эй, студент… Никак к тебе.

Зубин обернулся. Всмотревшись, узнал Губарева, замотал головой. Отодвинулся, разгладил скомканное одеяло.

— Саша… Пришел все-таки. Садись. Давай сюда, прямо на одеяло.

Губарев сел, положил на тумбочку яблоки. Пока он и сам не понимал до конца, почему решил навестить Зубина. Просто знал, что надо зайти — и все. Конечно, было чувство вины: ведь в несчастье Зубина косвенно виноват и он. Но было и другое, и именно в этом другом Губарев пытался сейчас разобраться.

— Андрей, я ненадолго. Сегодня должен вернуться в Гатчину.

— Да хоть на сколько, — Зубин, улыбаясь, разглядывал Губарева, — Ты даже не представляешь, как я рад, что ты пришел. Я тут с тоски помираю.

— Ну, ну. Не помирай…

Вот в чем дело. В повороте отношений. Конечно. Раньше Зубин был для Губарева просто хорошим и свойским парнем, с которым ему все эти два месяца было легко. Сейчас же… Губарев вдруг ощутил, что их объединяет нечто большее, чем взаимная приязнь. У них много общего. По рассказам Зубина — его родители живут где-то под Орлом, он у них один, они скучают по сыну. Он тоже один у матери, она сейчас в Екатеринбурге, одна, и, конечно, тоже скучает. Кажется, в Петербурге инженер одинок — так же, как и он сам. Вполне может быть, — мальчишкой Зубин испытывал то же, что и он…

Зубин, все еще блаженно улыбающийся, закусил губу, вздохнул.

— Спасибо, Саша.

— За что?

— За то, что пришел.

— Наоборот, тебе спасибо.

— Мне-то за что?

— Ты мне помог, а сам… — Их взгляды встретились. Зубин некоторое время изучал его, хмыкнул:

— Ерунда, Будем считать то, что со мной случилось, — просто несчастный случай.

— Не ерунда. Я знаю, что такое перелом стопы. Не понимаю только, зачем ты к нему полез? Я же тебя предупреждал.

Молчит.

— Андрей?

— Если честно, я тебе тогда не поверил. Решил, что… по долгу службы тебе всюду мерещатся шпионы…

На этот раз промолчал Губарев. Признание Зубина укололо. Но что поделать — сам напросился.

— Почему тебя поместили сюда? — меняя тему, спросил Губарев. — Эта палата — для нижних чинов, а ты все-таки инженер.

— Видишь ли, сопровождающий знал только этот госпиталь, сам здесь валялся с дизентерией. В приемном покое спросили: кадровый? Раз не кадровый, кладут в эти палаты, так заведено.

— Сейчас переговорю с кем следует, тебя переведут… — Губарев привстал, Зубин тут же тронул его за рукав.

— Подожди, Саша, не нужно. Во-первых, я уже притерпелся, во-вторых, с этой подвеской… — Зубин скривился, разглядывая ногу.

Сидящий на кровати напротив мужик потянулся, запахнул халат и ушел в коридор. Теперь их никто не мог слышать, самое время для откровенного разговора.

— Андрей, извини, что лезу в душу…

— Да?

— Я давно хотел спросить — почему тобой интересуется полиция?

Инженер отвернулся. Вдруг Губарев понял: он смеется. Удивился:

— Ты что?

Зубин замолчал. Повернулся, приподнялся на локтях. Глаза серьезны.

— Знаешь, я о тебе много думал.

— Что же придумал?

— Придумал, что тебе можно верить. И вот сейчас это подтвердилось. Провокатор бы так не спросил.

— Подожди, может, мне еще придется на тебя подавать рапорт.

— Как ни странно — не боюсь.

— Спасибо, но речь не обо мне.

Кто-то придет на мое место — он тебя не пожалеет. Андрюша, родной ты мой — с кем ты связан? С анархистами? С эсерами? Эсдек?

— Зачем тебе это?

— Хочу понять, на кого ты работаешь.

— Не бойся, я не немецкий шпион. Если уж отвечать, скажу — стараюсь служить народу.

— В этом смысле мы все хотим служить народу, отечеству. Это не ответ. Я хотел бы услышать ответ.

Зубин закрыл глаза.

— Ответ… Раз уж мы пытаемся говорить начистоту, скажу — обернись! Обернись и посмотри, что происходит вокруг! Просто посмотри!..

То, о чем сейчас говорил Зубин, очень близко касается его. Дорого бы он дал, чтобы понять, можно ли Зубину верить…

Прощаясь, они снова вернулись к истории с татарином-японцем.

— Скажи, как записали в истории болезни, отчего перелом?

— Как и было.

— То есть?

— С самолетом рухнул.

Этим ответом Зубин дает понять, что все, что произошло, останется между ними. Может быть, когда-нибудь они друг другу и поверят. Губарев привстал.

— Андрей, пойду. Может, еще за, бегу, если буду в Петербурге.

— А будешь?

— Мне кажется, буду.

И все-таки Губареву сейчас нужна уверенность. Он опустил глаза, сказал беззвучно:

— Андрюша, значит, ты никому ничего не говоришь?

Зубин усмехнулся, ответил так же беззвучно:

— Конечно. Надеюсь, ты тоже никому ничего?

Губарев пожал плечами.

— Безусловно.

Кивнул — и вышел из, палаты.

Через три часа ротмистр был в Гатчине.

6

Адъютант Курново пытался, как мог, оттянуть вызов Губарева. Действовал он продуманно. Позвонив в Гатчину и узнав, что Губарев, похоже, в самовольной отлучке — придержал эту новость, а заодно и доклад шефу. Однако память у полковника была отличной, номер не прошел — Курново напомнил о вызове спец-агента сам. Так как напоминание было сделано елейным голосом, это прозвучало как выговор. Адъютант с видом отчаянного сожаления вздохнул.

— Владимир Алексеевич, вызов Губарева значительно осложнился. Он и раньше замечался в непозволительном поведении, и вот — новая эскапада. Не далее как позавчера, никого не предупредив, исчез из расположения части. Судя по всему, сейчас ротмистр объявлен в розыск.

Курново внимательно посмотрел на адъютанта. Если это ничтожество обманывает его хоть на йоту — он его гфосто уничтожит. Выгонит вон с волчьим билетом.

— Голубчик, Станислав Николаевич, вы понимаете, что говорите?

Курново нехорошо улыбнулся.

Адъютант побледнел, он понял: отрабатывая взятку, можно лишиться гораздо большего.

— Владимир Алексеевич, клянусь богом!..

— Я вторые сутки вынужден ждать доклада о Губареве. А вы сообщаете мне такие новости.

— Владимир Алексеевич, честное слово, клянусь — вы можете проверить по телефону!

— Я и проверю. А пока подготовьте машину. Я еду в Гатчину.

Начальник ПКРБ срочно отправился в Гатчину. На аэродроме Курново поинтересовался, здесь ли ротмистр Губарев. Резидент контрразведки в Гатчине ротмистр Николин сообщил, что Губарев действительно почти двое суток был в отлучке, но самовольной в общем-то ее считать нельзя — ротмистр сопровождал в госпиталь инженера, раненного во время летных испытаний. Курново потребовал для рассмотрения подробные списки личного состава Гатчинского военного аэродрома — как военнослужащих, так и вольнонаемных. Тщательно изучив списки, полковник попробовал найти фамилию дворника Ахметшина — в реестре ее не было. Николин тут же позвонил в дежурную часть: дежурный сообщил, что с позавчерашнего дня дворник Ахметшин исчез, даже не взяв расчета. По срокам донесение Губарева и последовавшее за ним исчезновение Ахметшина совпадали. Курново понял, что агент Губарев, направляя ему донесение, находился на верном пути. Уже всерьез заинтересовавшись «делом Ахметшина», полковник попросил Николина вызвать Губарева н оставить их с ротмистром в квартире резидента одних.

Губарев, скрыв подоплеку происшедшего с Зубиным, подробно рассказал о слежке и о том, как след Ахметшина привел его к дому, в котором живут японские дипломаты. Курново довольно долго обдумывал услышанное. Он понимал: если Губарев не ошибся, ПКРБ сразу же, через месяц после создания, удастся выйти и а след японской агентуры. Решив, что делом нужно заняться, причем — самым серьезным образом, полковник спросил:

— Что все-таки нужно было Ахметшину в Гатчине? Почему он устроился именно сюда, на Гатчинский аэродром?

— Для того, чтобы понять это, Владимир Алексеевич, нам не мешало бы прогуляться.

— Далеко ли?

— Недалеко, на наш аэродром.

Курново посмотрел на поручика; то, как ведет себя этот агент, ему положительно нравилось.

— Что ж, извольте. Я готов.

День был солнечный, Гатчину переполняли дачники и приезжие. Курново и Губарев, обгоняемые нарядными экипажами, минуя праздных: гуляющих, вышли к аэродрому. Остановились у дальнего конца летного поля; здесь, за ангаром для дирижаблей, высились два выкрашенных в зеленую краску дощатых сарая. На каждом красовался огромный белый круг; в центре круга синели буквы: «З. С». Именно здесь, в одном из сараев Змейкового сектора, жил лже-дворник; здесь же, в угловой комнате с единственным окном, он сломал стопу Зубину. Естественно, Губарев об этом не сказал ни слова. Двери сараев были открыты, рядом, на утоптанной площадке, около десятка нижних чинов составляли щиты змейкового поезда. Сделанные из алюминиевых реек и обтянутые брезентом, щиты вырывались из рук, шатались, дергались под напором ветр^. Поодаль, у прикрепленной тросами к головному змею гондолы, готовился к посадке наблюдатель в летном шлеме и больших очках. Составлением поезда руководил немолодой усатый фельдфебель в фуражке с опущенным ремнем.

Курново повернулся.

— Кажется, тут нет ничего интересного?

— Именно это интересно, Владимир Алексеевич.

— Почему?

— Дворник все две недели крутился гут, наблюдая за испытаниями змейкового поезда подполковника Ульянина{С. А. Ульянин — русский летчик и конструктор, изобретатель змейкового поезда.}.

— Да? — Курново снова стал следить за запуском змея. В вопросах воздухоплавания полковник был не силен, о змейковых же поездах вообще знал понаслышке. Наконец, совладав с ветром, солдаты собрали щиты, прицепили гондолу к тросам; фельдфебель дал свисток, с автомобиля «Даймлер», стоящего в центре ноля, дали ответный.

Сигнальщик поднял флажок, тут же последовал ответный взмах, буксирный трос натянулся. Змейковый поезд напоминал огромную гусеницу. Казалось, гусеница силится превратиться в бабочку, осторожно, по членикам ввинчивая в воздух хрупкое тело.

— От щитов! — заорал фельдфебель. Солдаты отбежали; скрипнули крепления, поезд мягко пошел вверх, дергая и поднимая гондолу. Конструкцию то прижимало к земле, то рывками тянуло в небо. Наконец сильный порыв ветра подхватил цепочку змеев, тросы натянулись, гондола стала уходить вверх — пока не повисла метрах в ста над лётным полем. Курново некоторое время следил за ней. Повернулся.

— Значит, Ахметшина интересовала именно эта штука?

— Эта. А вот почему — не знаю.

— Разве этот факт должен удивлять?

— Еще как.

— Любопытно, — Курново привстал на цыпочках. Вздохнул. — Мне хотелось бы услышать объяснения.

— Я готов.

— Ну что ж, тогда погуляем? И по пути обсудим…

Губарев и Курново двинулись вдоль летного поля.

— Итак, насколько я понял, вам кажется странным интерес Ахметшина к работам подполковника Ульянина?

— Владимир Алекссвич, воздушные змеи — вчерашний день воздухоплавания. Это знают даже неспециалисты. И тем не менее никакие другие объекты Ахметшина здесь не интересовали. Почему?

— Вот именно, Александр Ионович, почему? Для начала неплохо бы объяснить мне принцип змейкового поезда.

Губарев замолчал, вышагивая по газону; пожал плечами.

— Это как раз просто. Змейковый поезд состоит из двенадцати параллельно скрепленных металлических прямоугольных рам. Далее — чуть ниже головного змея на четырех металлических тросах крепится гондола. Запуск может производиться как людьми, вручную, так с помощью вспомогательных средств. Допустим, конной упряжки, автомобиля.

Запущенный в воздух, змейковый поезд обладает большой тяговой силой. Как видите, он поднимает гондолу с наблюдателем на высоту до ста восьмидесяти метров, — достаточную, чтобы во время боя передавать на командный пункт данные о дислокации неприятеля.

Курново еще раз взглянул на висящую наверху гондолу.

— Прекрасно. Стало быть, это серьезная боевая техника. Почему вас смущает интерес к ней японцев?

Некоторое время оба шли молча. Губарев делал вид, что изучает газон; наконец, Курново напомнил:

— Что же все-таки вас смущает, Александр Ионович?

— Какие могут быть змеи, когда наступает век аэропланов?!

Курново шел молча. Губарев посмотрел на него, сказал потерянно:

— Нет, Владимир Алексевич, тут что-то не то. Уверяю, японцы не так глупы.

— В чем же дело? Все-таки, что-то ведь заставило их заинтересоваться именно змеями?

— Вот я и ломаю голову — что?

Они остановились. Поезд плавал где-то совсем уже высоко; гондола казалась маленькой, у края, около крохотной головы наблюдателя, тускло вспыхивал сигнальный фонарь. Губарев кашлянул.

— Владимир Алексеевич, у меня есть некоторые соображения.

Курново рассеянно оглядывал летное поле. Сказал, не поворачиваясь:

— Слушаю, Александр Ионович.

— Во-первых, стоит запросить наших агентов на других аэродромах. Не исключено, что Ахметшин появлялся и там.

— Мысль толковая. Во-вторых?

— Во-вторых, недалеко от дома, где живут японцы, есть извозчичья стоянка. Мне в детстве приходилось возиться с лошадьми, — Губарев помялся. — Я мог бы ненадолго переквалифицироваться в извозчика.

Курново вс по ми и л личное дело поручика — его он изучил досконально.

— Ну да, я забыл, у вас ведь актерские способности. По-моему, вас даже к японцам внедряли? Под видом айна?

— Дело не в этом. Ясно, что Ахметшин изменил внешность. Так вот, как бы он сейчас ни выглядел, узнать его смогу только я. Ведь исходить нужно из этого, Владимир Алексеевич?

— Хорошо, — решился, наконец, Курново, — Сегодня будет оформлен приказ о вашем переводе в Петербург.

7

Хмурый конюх подвел Губарева к дальнему концу конюшни, хлопнул по крупу неподвижно стоящего в деннике вороного жеребца. Жеребец обернулся, дернул ушами. Конюх вздохнул.

— Эх, братец, Альтик ты мой, Альтик… Альт, видишь, хозяин у тебя будет новый? — Глянул в кормушку, почесал шею — овса не было — Отец у него призы брал, на ходу наш Альтик — у-у! — Отгреб ногой в сторону грязную солому и ушел.

Губарев достал приготовленную морковку, протянул; жеребец осторожно взял лакомство губами. Захрустел, глядя в сторону; по изрядно сточенным зубам Губарев определил: жеребцу лет восемь. Для извозного промысла в самый раз, очень даже неплохо. Достал из кармана крохотное зеркальце, поправил картуз, огладил бороду. Борода небольшая, аккуратная, по настоянию Губарева была сработана одним из лучших пастижеров Петербурга — и выглядела сейчас вполне натурально, пригнанная, волосок к волоску, к естественной щетине. Накинул на жеребца недоуздок, вывел из денника и повел к закладному сараю.

С маскировкой Губарев справился неплохо: в бородатом извозчике, с утра занявшем место среди других экипажей на 2-й линии Васильевского острова, никто не узнал бы ротмистра контрразведки. Стоять здесь приходилось подолгу, клиентов, как правило, не находилось. Губарев запомнил, как в первый день вечером из дома вышел узколицый коренастый японец в морской форме с погонами капитана второго ранга. В этом звании в Петербурге мог быть только один человек — морской атташе Танака Хироси. Подождав, пока вышедший следом слуга-японец поставит в пролетку корзину с цветами, капитан второго ранга поднялся на сиденье, небрежно бросил по-русски, слегка раскатывая непривычное для японца «л»:

— Го-лубчик, будь л-л-любезен, в «Аквариум», после отвезешь на Морскую.

Губарев послушно отвез японца на Каменноостровский, 10, в лучшее варьете Петербурга, где по вечерам собиралась светская молодежь, высшие офицеры, высокопоставленные иностранцы. В те дни в «Аквариуме» каждую ночь давались большие «гала-концерты», на сцене выступал тщательно подобранный кордебалет. Из солистов изумляла зрителей «неподражаемая акробатическая пара братьев Карди», сверкали эксцентрические субретки Нора Вест и Нина Веррон, а цыганские романсы пели такие звезды, как Михаил Вавич и Варя Панина.

Как и предполагал Губарев, цветы предназначались скорее всего для одной из актрис — у «Аквариума» японец отдал корзину швейцару. Вернувшись, капитан второго ранга повторил приказание — отвезти его на Морскую, к японскому посольству.

За два дня своих дежурств Губарев среди многочисленных посетителей «японского дома» не встретил никого, кто хотя бы отдаленно напоминал сгорбленного человека с жидкой бородкой, которого он последний раз видел входящим в ночлежку у Сенного рынка. Поэтому, когда в третий вечер из подъезда вышел незнакомый ему стройный самурай в безукоризненной фрачной паре и, сев в пролетку, сказал: «Пожалуйста, «Аквариум», — Губарев, тронув вожжи, вздрогнул. Это был его старый знакомый, «дворник Ахметшин». Но если человек, работавший на Гатчинском аэродроме, выглядел лет на сорок — сорок пять, был сгорбленным, пришибленным, от него нехорошо пахло, а поза и глаза неизменно выражали подобострастие, то японцу, севшему сейчас в пролетку, было никак не больше тридцати, и даже на расстоянии Губарев ощутил запах дорогого одеколона. Однако слух у ротмистра был острым, голос выдал лже-дворника безошибочно.

Сойдя у «Аквариума», японец расплатился, оставив, как и положено, крупные чаевые, и исчез в дверях варьете.

Губарев некоторое время сидел на облучке, пытаясь унять волнение. Наконец сообразив, что сейчас лучше всего отъехать, шевельнул вожжами, чмокнул — и не спеша развернул Альта в сторону Кронверкской улицы. Под медленный стук копыт, не удержавшись, усмехнулся в бороду: «Ахметшина» он все-таки выследил. Кажется, японец его не узнал. Но в любом случае ясно, что это опытный разведчик.

Губарев обязан теперь попасть в «Аквариум», иного пути выяснить, кто такой лже-дворник, нет. Обязан — но как? Не пойдет же он в зал в поддевке и картузе. Губарев натянул вожжи; Альт дернул шеей, остановился в тени дома. Здесь, на Кронверкской, тихо, движения почти нет, прохожие появляются редко. Что же делать? Губарев отлично знал, что такое «Аквариум». Так называемый фонарь [ «Фонарь» — полицейский жаргонизм. Место, искусственно созданное для привлечения контрабандистов, шпионов, других преступников.]. Он понимал, что среди швейцаров, официантов и поваров варьете, как минимум, десяток — тайные осведомители. Наверняка есть такие и среди артистов, но никого из сотрудников ПКРБ, внедренных сюда, он не знает. Завтра утром, конечно, он свяжется с Курново, но что делать сейчас? Может быть, зайти с черного хода и попросить швейцара вынести небольшой заказ? Сказать, для богатого клиента? Не годится, примитивно, главное же, это ничего не даст. Он должен заглянуть в зал, увидеть стол, за которым сидит лже-дворник, людей за этим столом, на худой конец — обслуживающего стол официанта. «Ахметшин» вполне может быть частым гостем «Аквариума», но это тоже можно выяснить, лишь поговорив с прислугой в зале. Гложет быть, просто спросить об «Ахметшине» у швейцара, дав приличные чаевые? Не годится и это — неизвестно, на кого работает швейцар; такое место, как «Аквариум», наверняка набито чужой агентурой. Нужна осторожность, иначе он все провалит.

Еще около двадцати минут Губарев перебирал возможности. Наконец что-то появилось. Да, как будто придумал; безопасней всего сыграть любопытного. Неопытного любопытного возчика, недавно приехавшего в столицу к мечтающего взглянуть на господскую жизнь. Не бог весть какой вариант, но другого сейчас нет. Но крайней мере, это не должно вызвать подозрений.

Подъехав к черному ходу, оставив Альта и переговорив с грузчиками, Губарев в конце концов добрался до осанистого, немолодого старшего официанта. Согнулся в поклоне.

— Силантий Фомич вы будете?

Официант глянул мельком, просипел:

— Деньги.

Губарев полез в карман.

— Деньги-то я дам, дам деньги-то, а вы покажте. Танцорок там, господ.

Официант усмехнулся.

— «Покажте…» Говорить выучись, — получив из рук Губарева трешку, аккуратно спрятал ее в бумажник, кивнул.

— Следуй за мной, чучело. И смотри, делай, что говорю.

Они прошли через кухню, мимо дымящихся котлов и распаренных поваров; в официантском простенке Силантий Фомич остановился.

— Паря, если тебя заметят, влетит мне, не кому другому. Официантов, которые в белом, не боксь, свои. Но ежели в черном заметишь кого, брысь сразу, чтоб духу твоего не было!

— Понял, Силантий Фомич. Где смотреть-то?

Официант подвел его к выходу в зал, толкнул за штору.

— Стой. Шторой прикройся и зырь. Другим глазом в коридор, чтобы чуть что… Понял? Все, меня нет, я тебя не видел.

— Спасибо, Силантий Фомич.

Официант скрылся в зале. Помедлив, Губарев осторожно, на сантиметр, отодвинул штору — самый краешек. Здесь, в «Аквариуме®, он бывал не раз; зал, хорошо знакомый контрразведке, был изучен им вдоль и поперек. Окинув беглым взглядом ближние столы в центре — их, как правило, занимали военные, — по смотрел налево. Четыре столика в углу, у самой эстрады, откуда каждую подробность можно увидеть без бинокля, всегда оставляются для посольств. Сейчас за этими столиками, украшенными цветами, обильно уставленными бутылками, полно людей. Вгляделся: ни одной дамы, только мужчины. Ничего удивительного, так и должно быть; жен сюда водить незачем, к кордебалету же и певицам прилито ходить за кулисы. Японцев можно сразу узнать, вот они, за вторым столиком; в отличие от европейцев, сидят неподвижно, лишь изредка перебрасываются короткими фразами. Вот его знакомый, Танака, сидит вполоборота к сцене; рядом еще три японца. Двоих он видит в первый раз, третий же, сидящий боком и сейчас некстати прикрытый ведерком с шампанским, очень напоминает «Ахметшина». Значит, внимание на него. На пустую эстраду вышел конферансье. В зале вяло захлопали. Оглядев по-свойски столики, кому-то подмигнув, кому-то сделав знак бровями, конферансье поднял руки:

— Господа! Прошу тишины! Как вы уже догадываетесь, сейчас перед вами выступит всеобщая любимица, шансонная субретка, мадемуазель Ставрова! Аплодисменты!

Зал ответил овацией, раздались крики:

— Полина, виват! Браво! «В холодном Париже»!

На эстраду вышла молодая женщина в длинном платье с буфами на плечах и разрезом, открывающем стройные ноги. На аплодисменты она ответила улыбкой и воздушными поцелуями, посылаемыми сразу двумя руками. Разобрать черты лица было трудно. Из-за шторы Губареву показалось: в ней нет ничего особенного. Сильно подведенные синие глаза, вздернутый нос, стандартные губы бантиком. Конферансье, дурачась, изогнулся, что-то спросил, девушка ответила — и он, прикрыв рот ладонью, сказал раскатистым шепотом:

— Господа, по секрету: «В холодном Париже»!

Рассыпалась трель аккомпанемента, снова захлопали, закричали. Песня была известной, ее слова гуляли по Петербургу, сообщая о «холодном Париже, который скучает по жаркой Москве». Аккомпанировало лишь фортепиано; Губарев отметил, что в голосе певицы чувствуется настроение, да и вообще мадемуазель Ставрова поет неплохо, если не считать специально наигранного жеманства.

Он следил за японцами и сейчас был почти уверен: тот, кого загораживает шампанское, — «Ахметшин». Песня закончилась, аплодисментов, криков и свистов не жалели. Впрочем, японцы, как он и предполагал, не шевельнулись — самурайская сдержанность. Стоп. Вот это уже интересно. Пока Ставрова раскланивалась, Танака жестом подозвал официанта, невысокого, тучного, с прилизанным пробором и нитевидными усикам»; тот поймал чуть заметный знак в сторону эстрады, взял из рук атташе конверт — и исчез за кулисами. Похоже, конверт предназначен для Полины. Пусть даже вет, но случай стоит запомнить.

Три раза выйдя на вызовы, Ставрова исчезла; сразу же грянула развеселая мелодия, в зал полетели конфетти, выбежал кордебалет. Губарев закрыл щель: здесь, за шторой, ему больше делать нечего, теперь главное — переговорить с тучным официантом. Он выглянул в простенок: толстяк, помахивая салфеткой, стоит в ожидании вызова. Нужно подойти к нему, не привлекая внимания официантов и метрдотеля. Когда Губарев кашлянул, официант повернулся; лоснящееся жиром лицо ничего не выразило. Фраза нашлась легко:

— Слушай, друг, заработать не хочешь?

Толстяк вздохнул.

— Деревня. Друг я ему. Кому друг, а кому Никанор Евсеич, — он махнул салфеткой по коленям. — Какие с тебя, вахлак, заработки? А?

— Простите, Никанор Евсеич, я хотел спросить — можа, клиентов мне подкинете?

Толстяк некоторое время соображал.

— Клиентов?

— Да. Я б с кажного, уж не обидел бы, а? Никанор Евсеич? С кажного, уж не обидел бы.

— Новенький, что ли?

— Да нет, Никанор Евсеич, месяц уж как в Питере. Мне б вона этих, англичанок, во-она фасонистые сидят.

— Во-она… Дурень, это не мой стол.

— А ваш какой?

— Соседний. Японцы, видишь?

Губарев изобразил высшую степень досады.

— Ой нет, боюся я их… Жалобень какая. Да и потом с японцев, что с них взять?

Лицо толстяка дернулось, он сплюнул.

— Болван неотесанный. Знаешь, кто это?

— Кто-о? — он округлил глаза. Толстяк, передразнивая, скривился.

— Тьфу, говорить не хочется. Этот, видишь, лицом к нам? Сам господин Танака, морской атташе. Понял? Небось, слова такого не слышал — «атташе»?

— О-о-о, — Губарев закачал годовой. — Простите, Никанор Евсеич. Етих не надо. Рядом, наверныть, тоже важные?

— Наверныть… О, господи! Понимал бы хоть что в важных господах. Рядом, видишь?

— Это который спиной? У ведерка?

— У ведерка… Этот господин Юдзура, представитель японской фирмы, — толстяк стал осторожно промокать салфеткой вспотевший лоб. Губарев попытался сообразить: Юдзура — представитель фирмы. Какой? Название выяснять сейчас не стоит — толстяк может насторожиться. Да и вообще, кто его знает, что это за толстяк. Возможно, фамилия «господина Юдзуры» отыщется в справочной книге. Нащупал в кармане рублевку.

— Спасибо, Никанор Евсеич, все ж японцев сегодня не нужно, боюсь я их. А насчет клиентов я уж буду знать, подойду? Не побрезгуйте рублишком, а с заработка еще отблагодарю.

— Ну ты и экземпляр, — толстяк взял рубль, небрежно сунул в карман. Губарев пригнулся.

— Нумер мой сто сорок четыре, третья извозная конюшня Оводкова{Петербургская контора наемных экипажей Оводкова.}.

— Хорошо, хорошо, тогда подойдешь, — увидев движение за столиком, официант цыкнул, — Адзынь, вызывают!

Не замечая больше Губарева, устремился в зал. Губарев осторожно двинулся назад, к черному ходу. Выбравшись мимо мешков, ящиков и бочек на улицу, огляделся. Никого — только Альт покорно стоит на том же месте. Забравшись на облучок, развернул жеребца, выехал на Кронверкскую, подумал: может быть, подождать разъезда гостей? «Ахметшина», положим, брать не стоит, не нужно быть назойливым. Но в «Аквариуме» есть еще Ставрова. Вспомнил о конверте и жесте Танаки — и направил Альта к парадным дверям варьете.

Здесь он простоял долго, до половины третьего ночи, пока не послышались крики, ругань извозчиков, хрип лошадей. «Эй, голубчик, нам в Петергоф?», «А ну, осади, куда прешь!», «В Петергоф далеко, барин, дорого будет», «Болван, я ж тебе не говорю, сколько будет… Прошу, господа, садитесь!», «Куда с мостовой лезешь?», «Господа, зачем извозчик, едем в моем!», «Любезный, пятерку хочешь заработать? Стой здесь, подойду с дамами», «Все понял-с».

Гости разъезжались: на тротуаре и мостовых было тесно от извозчичьих пролеток, возчики наезжали друг на друга, наиболее ухватистые вытесняли конкурентов. Все знали, если удача, за одну ночь здесь можно заработать больше, чем в городе за неделю.

Губарев остановил Альта чуть не доезжая выхода, в хвосте вереницы пролеток. По его расчетам, Ставрова должна уехать вместе с Танакой. Или, если атташе маскирует эту связь, на смежном с японцем экипаже. Но нет, японцы вышли одни и разъехались по парам: сначала двое незнакомых Губареву, чуть погодя — Танака и Юдзура-Ахметшин. Он хорошо запомнил приметы этой пролетки: караковая лошадь, немолодой извозчик с простецким лицом, по номеру — вторая извозная конюшня фирмы «Виктория», с Выборгской стороны.

Он продолжал ждать, пропуская подъезжающие пустые экипажи. Сейчас ему нужна Ставрова — знак Танаки официанту в сторону эстрады ведь что-то означает? Завтра в ПКРБ он проверит досье на певицу, но сейчас глупо упускать момент.

Как назло, Ставрова долго не выходила. Погасли фонари и огни у дверей, у выхода из варьете стояла только его пролетка, когда наконец в четыре утра он услышал стук хлопнувшей двери и увидел «шансонную субретку». Быстрыми шагами она шла к нему, опустив голову и кутаясь в наброшенную на плечи шаль. Губарев чуть подал Альта — и тут же услышал сзади цокот копыт. Частный экипаж с кучером, одетым в форму, запряженный породистой лошадью, объехал его пролетку и остановился. Из крытой двуколки вышел невысокий солидный господин во фраке и котелке, чуть отвисшими щеками и находящим на узкие губы носом. Господин двинулся к Ставровой, делая знаки, но вместо того чтобы подойти к нему, Полина ускорила шаг и почти подбежала к губаревской пролетке. Он вдруг увидел ее глаза: серые, с большими вздрагивающими ресницами. Не лицо, а только глаза.

— Извозчик, пожалуйста, быстро на Ростанную!

Тут же услышал шипение:

— На тебе, любезнейший, на, и в сторону, в сторону… — Господин толкает в бок с другой стороны, пытается сунуть в руку рубль, шипит: — Голубчик, отъезжай, ну? Да держи… Дурень, что, тебе мало? На трешку… Держи же…

Оттолкнул его руку; Ставрова продолжает умоляюще шептать:

— Извозчик; пожалуйста, на Ростанную… Ну, пожалуйста… Я заплачу, не волнуйтесь…

Снова увидел ее глаза, растерянные, со вздрагивающими ресницами. Ого, господин схватил за рукав, пытается стащить. Он уперся ногой. Этот человек наверняка устроит скандал, но Ставрову надо взять в любом случае. Поймал умоляющий взгляд, кивнул:

— Садитесь… Быстро!

Как она села, он уже не слышал, почувствовал только легкий крен, и тут же, резко оттолкнув господина, послал лошадь в карьер. Господин, охнув, упал. Альт вылетел на середину мостовой. Разворачиваясь к Дворянской, в лабиринт переулков, пришлось взять вожжи на себя и оглянуться. Господин пока не встал, кучер только поднимает хозяина. Рысак у него зверь, на ходу они достанут Альта в два счета. Значит, чем скорее они затаятся где-нибудь, тем лучше. Надо прятаться, пока нет погони.

Низкая арка, проходной двор; ладно, была не была.

Губарев дернул вожжу, Альт свернул, легко цокая копытами, пошел по брусчатке двора. Хорошо бы найти высокую дверь. Теперь они еле ползут. Решившись, Губарев резко натянул вожжи. Альт встал. Тихо. Он спрыгнул, подошел к двери ближнего подъезда, открыл одну из створок — парадное достаточно объемистое, места должно хватить. Присел, уперся пальцем в паз, вытянул запор второй створки. Распахнул дверной проем, вернулся, взял Альта под уздцы. Ставрова смотрит, ничего не понимая. Цокот копыт — ровный, легкий, пока он где-то далеко, за домами. Да, глаза у нее испуганные. Улыбнулся.

— Держись, барынька!

— Сама не понимаю, чего боюсь. Мы же не убийцы?

— Не убийцы, — он похлопал Альта по шее, примерился. Осторожно ввел лошадь в парадное. Только бы поместились задние колеса. Копыта гулко стучат, разъезжаясь по кафелю. Он подвел жеребца к лестнице на второй этаж, оглянулся — дверь не закрыть, торчат обода. Огладил теплую шею, чмокнул, потянул за уздечку:

— Альтушка, давай на лестницу, а? Подними ногу?

Жеребец напрягся, неловко, одну за одной, поднял ноги, захватив четыре ступени.

— Еще, Альт? Ну?

Дернувшись, Альт поднялся еще выше, опять захватив четыре ступени. Кажется, хватит. Вернулся к двери, легко закрыл створки. Ставрова улыбается. Сейчас эта кутающаяся в шаль женщина кажется простой, она совсем не похожа на мадемуазель Ставрову, которую он недавно видел на сцене. Смотрит, будто прислушиваясь к кафельной тишине парадного:

— Вы знаете, что вы меня спасли?

— Тсс, — он давно уже слышит два голоса и звук шагов. Они, больше некому. Шаги во дворе звучат близко, почти вплотную к двери. Вот чье-то дыхание. Шаги остановились, голос сказал негромко:

— Здесь их нет.

Губарев оглаживал Альта — только бы не заржал. Это кучер, у господина голос другой. Вот и сам хозяин:

— Так что они, проехали?

— Должно проехали.

Снова стук копыт. Кажется, пронесло. Подождав, пока легкое цоканье угаснет, исчезнет, славленное домами, Губарев обернулся — певица беззвучно смеется. Просто зашлась от смеха.

— Вы что?

— Ум-мора… Ой, п-подождите… Дайте отсмеюсь… Вы даже не представляете, что вы для меня сделали. Как вас зовут?

— Сашей кличут. Извините, я по-простому, а вас как?

— Полиной, — оглянулась. — Вдруг жильцы проснутся?

— Не проснутся.

— На Ростанную отвезете?

— Взялся, отвезу. Только посидеть придется малость, пусть те отъедут… Кто он вам, муж? Иль кто другой?

Поправила шаль, ресницы опустились.

— Никто. Мерзавец. И вот что, Саша, я вам очень благодарна, но давайте теперь помолчим. Хорошо?

— Хорошо.

Выждав минут десять, вывел Альта на улицу — и быстро доехал до Ростанной. Жеребца остановил у самого подъезда, обернулся. Певица внимательно смотрит на него; сейчас без грима, у Ставровой никакого шансонного лоска. Совсем простое лицо, в этом лице как будто ничего особенного, но только теперь он понимает, как она хороша. Протянула кошелек, он отодвинулся.

— Берите. Все, что там, ваше. Вы заслужили.

Странно, однако в ее глазах сейчас неловкость. Хорошо хоть неловкость, и на том спасибо. Серая, бездонная неловкость… Так и втюриться можно, ротмистр, и зря; сто процентов, что эта милая девица — любовница Танаки. Впрочем, он просто обязан взять кошелек, чтобы не нарушать образ. Обязан. Нет, к черту, он его не возьмет.

— Одно условие, барынька. Не говорите никому. Ни про меня, ни про номер, ни про лошадь. Городовые расчухают — беда. Не скажете?

— Не скажу.

— А кошелек свой спрячьте. Он вам еще пригодится, — чмокнул Альту. — Бывайте, покедова. Свечку поставьте.

Через полчаса, вернувшись в конюшню, распряг жеребца, постучал в оконце. Заспанный конюх, сунув в карман положенные чаевые, зверски зевнул и повел Альта в денник.

8

Около девяти вечера Зубин сидел на уединенной скамейке в дальнем углу госпитального сада и ждал представителя Петербургского совета РСДРП Павла Белкова. Дежурная сестра впервые разрешила ему выйти из палаты; с трудом доковыляв до одинокой скамейки, инженер примостился с края, приладив костыли и поглядывая на вход в сад. Увидев идущего по дорожке полного сутулого Белкова, положил ногу на приставленный к лавке костыль, огляделся. Павлу Белкову было далеко за сорок, он давно перешел на профессиональную партийную работу и вряд ли притащил бы за собой шпика, но все-таки Зубин был настороже. Подошедший сел, поздоровался молча, движением изъеденной типографской краской щеки. Им не нужно было ничего объяснять друг другу, оба отлично знали, что означает не только каждое слово, но и каждый жест.

— Как дела, Паша? — Зубин имел в виду хвост.

— Чисто.

— А в остальном?

Белков вздохнул.

— Солодовникова могут взять со дня на день, он обложен со всех сторон.

— Плохо.

— Его нужно срочно вывезти за границу.

Зубин отлично понял, что подразумевает Белков под словом «нужно». Охранное отделение гонялось за Алексеем Солодовниковым не зря — он был опытным партийным журналистом. Но если бы Солодовникова удалось вывезти из России, он продолжал бы сотрудничать с органом Петербургского совета «Звездой» — большевистской легальной газетой — из-за границы. Зубин и Белков занимались в Петербургском совете РСДРП вопросами печати; Зубин был членом фракции большевиков с 1904 года, в 1905-м входил в состав редакции газеты «Новая жизнь», тогда же со 2-го на 3 декабря был арестован за участие в издании «Финансового манифеста». Бежал, помогал выпускать нелегальную газету Петербургской военной организации РСДРП «Казарму». Сейчас, в 1911-м, когда обстановка заставляла работать только в подполье и за границей, этот опыт оказался кстати, Зубин не чувствовал себя новичком, Белков же к этому времени стал специалистом конспирации.

Зубин надавил двумя пальцами на глаза, будто они болели, встряхнул головой.

— Неужели Солодовникова не с кем отправить?

В летнем воздухе где-то за пределами госпиталя отчетливо слышался звук патефона. Играли танго. Некоторое время Белков молчал, прислушиваясь к слабым звукам мелодии. Раздраженно вздохнул.

— С кем? Вот ты сам скажи, с кем?

— Допустим, с Кокоревым?

— Кокорев сам под наблюдением.

— С Шехтелем?

— Ты имеешь в виду студента? Это мальчишка, ему нет двадцати, отцу же его доверия нет. Учти, полковника Мясоедова из Вержблова выгнали [С. Н, Мясоедов, жандармский полковник, в 1915 году был повешен как германский шпион. В 1907 году С. Н. Мясоедов был начальником пограничного жандармского отделения ж.-д. станции Вержблово на границе с Германией, где прославился особым рвением в выявлении пытавшихся выехать из России революционеров.], но охранка там свирепствует по-прежнему. Для того, чтобы вывезти Алексея, нужны документы. Чистые, не вызывающие подозрений. В идеале — еще и опытный сопровождающий. Где все это взять?

— Да, действительно… — Зубин забарабанил пальцами по скамейке, — Понимаешь, Паша, есть один человек, будто созданный для этого. Я давно уже к нему присматриваюсь. Этот человек мог бы вывезти Алексея, при доле везения, конечно.

— Что ж ты молчал?

— Главное, этот человек наверняка сможет достать документы.

— Где он работает?

— Никогда не поверишь. В контрразведке.

Хмыкнув, Белков поднял камешек. Повертел, будто изучая, подбросил.

— Шутка?

— Какая шутка, говорю самым серьезным образом. Профессиональный контрразведчик, из ПКРБ. Что, Паша, заманчиво?

Белков осторожно бросил камень в кусты.

— Заманчиво, но ведь это — лезть черту в пасть, ПКРБ… Серьезная организация. А что за человек?

— Из армейских, воевал с японцами. ПКРБ — не охранка.

— Все равно это прихвостни режима.

— Паша, я этого человека… как бы тебе объяснить — чувствую. Потом — он прекрасно знаком с системой сыска и слежки, тренирован, профессиональный конспиратор.

— Конспиратор, вскормленный монархией.

— Конечно. Но я много говорил с ним. По-моему, этот человек сам — гонимый. Он потерян, не нашел себя.

Его должны, если я не ошибаюсь, вот-вот уволить из контрразведки.

Оба замолчали. Сквозь притихшую листву в светлых сумерках слабо желтели окна госпиталя. С площадки в центре сада, от скамейки, где курили больные, слышался смех.

— Андрей, я хотел бы быть таким же оптимистом. Согласен, такой человек может быть нам полезен. Но ведь мы должны ему верить.

— По-твоему, пусть Солодовникова берут? — Так как Белков молчал, Зубин добавил: — Хорошо, я знаю твою осторожность. Если хочешь, давай его проверим.

— На чем?

— Ну, способов тысяча. Завтра зайдет Таисия Афанасьевна, посоветуемся с ней. Ты ведь знаешь, какой у нее глаз. С Таисией Афанасьевной могла бы пройти подставная квартира.

9

Войдя в кабинет Курново, Губарев остановился у двери. Полковник хмыкнул, осторожно положил сигару на край пепельницы.

— Доброе утро, Александр Ионович. Что-нибудь случилось?

Лицо Курново ничего хорошего не предвещало, он не любил, когда к нему врывались без доклада. Пусть, подумал Губарев, сейчас задача одна — предупредить последствия ночных событий.

— Доброе утро, Владимир Алексеевич. Кое-что действительно случилось. Мне требуется ваше содействие.

Полковник некоторое время изучал его. Решив изменить тон, кивнул:

— Прошу, Александр Ионович, садитесь, — подождал, пока Губарев сядет. — В чем содействие?

— Не буду опережать события, но мне кажется, я напал на след. Он привел к варьете «Аквариум». В дальнейшем, при попытке изучить заинтересовавший меня объект, произошло осложнение. Во время посадки седока я был вынужден столкнуть на землю неизвестного.

— Только и всего?

— Мне кажется, неизвестный — человек достаточно важный. Он может поднять шум. Чтобы не рисковать, я решил сразу доложить. Для сведения: ему лет пятьдесят, чуть ниже среднего роста, русский, имеет собственный экипаж, личного кучера и дорогую лошадь. Все.

— Что значит «дорогую лошадь»?

— Чистокровного рысака.

— Он что, этот неизвестный, сидел в «Аквариуме»?

— Нет, подъехал в четыре утра.

— Кого-то пытался взять?

— Одну из артисток, мадемуазель Ставрову. Именно ее я хотел подвезти.

— Это в есть ваш объект, Ставрова?

— Нет, но подозреваю, что она как-то связана с объектом.

Ротмистру показалось, что во взгляде Курново наконец появилась осмысленность. Некоторое время шеф ПКРБ сидел, прикидывая. Вздохнул, нажал кнопку, сказал появившемуся адъютанту.

— Станислав Николаевич, будьте добры, соедините с Гороховой.

— С кем именно, Владимир Алексеевич?

— Давайте с Левисоном{На ул. Гороховой размещалось Управление полиции Петербурга; В. В. Левисон — штаб-офицер градоначальника Петербурга генерала Д. В. Драчевского.}.

— Слушаюсь, — адъютант исчез, через минуту звякнул телефон, полковник взял трубку.

— Вернер Вернерович? Добрый день, это Курново. У меня просьба — вы не могли бы выяснить об одном извозчике? Да, именно извозчике? Конкретно — не было ли каких-то сигналов? Минутку, — посмотрел на Губарева, тот показал номер. — Фамилия не обязательна, номер сто сорок четыре, третья извозная конюшня Оводкова. Выглядит: около тридцати лет, выше среднего роста, глаза карие, волосы и борода русые. Пожалуйста, будьте любезны. Хорошо, жду у телефона. — Положил трубку, вздохнул. — Александр Ионович, может быть, расскажете подробней?

Губарев коротко рассказал, как ему удалось выследить «господина Юдзуру», а также — о предполагаемой связи морского атташе Танаки со Ставровой. Выслушав. Курново нажал кнопку, сказал адъютанту:

— Станислав Николаевич, кто занимается у нас японским посольством? Ефимов?

— Совершенно верно, ротмистр Ефимов.

— «Аквариумом»?

— Полуэктов.

— Ко мне обоих.

— Слушаюсь, Владимир Алексеевич.

— Запишите: по японскому посольству Танака и некто господин Юдзура, имеющий отношение к торгпредству. По «Аквариуму» меня интересует мадемуазель Ставрова. Пусть захватят также списки агентуры.

Адъютант кивнул, почти тут же звякнул телефон, полковник снял трубку.

— Слушает Курново. Так, — посмотрел на Губарева, сокрушенно покачал головой. — Ай-яй-яй. Неужели? Ясно. Так. Минуточку подождите, подполковник, я запишу. Десницкий… Действительный статский советник. Товарищ председателя земельного банка. Хорошо. Нет, нейтрализовывать сыск не нужно. Это не наш человек, но у нас есть подозрения. Хорошо.

Закончив, уставился на Губарева.

— Поздравляю, ротмистр. Вы что, действительно хотели убить этого Десницкого? Что вы молчите? Вас ищут по всему Петербургу. У конюшни поставлена засада. Ваша извозчичья фамилия ведь Яковлев?

— Яковлев.

— Так вот, эта фамилия, а также ваш словесный портрет переданы во все сыскные отделения. Понимаете?

— Я хотел бы знать фамилию этого господина. Десницкий?

Полковник мельком глянул на исписанный листок.

— Десницкий. Федор Федорович Десницкий, дэ-эс-эс{[ «Д. с. с» — действительный статский советник, классный чин, соответствующий генеральскому званию.}, товарищ председателя {«Товарищ председателя» — соответствует рангу первого заместителя.} земельного банка. В шесть утра он явился в полицию и подал заявление о покушении на убийство.

— Вы думаете, он говорит правду?

— Надеюсь, врет, потому что об участии в деле Ставровой не упомянул ни словом. Но нам от этого не легче.

— Как он заявил?

— Заявил, что возчик номер сто сорок четыре совершил на него неспровоцированное нападение и нанес тяжелые увечья.

— Сволочь.

Около минуты Курново, постукивая пальцем по столу, смотрел в окно.

— Любопытное замечание. Тем не менее боюсь, на вашей извозчичьей карьере придется поставить крест…

Странно, Губарев сейчас думал только об одном — чиста ли Ставрова? А если нет, с кем связана: с ПКРБ? С японцами?

— Владимир Алексеевич, я могу сменить грим, взять другой номер.

— Я забыл, вы ведь упорный человек. И все-таки, дорогой Александр Ионович, лучше не рисковать. Придется внедрять вас в «Аквариум».

Раздался стук в дверь, полковник бросил:

— Войдите!

Вошедшие в кабинет чиновники, ротмистр Ефимов и штабс-ротмистр Полуэктов, агентурой и осведомителями занимались еще в жандармском корпусе, откуда были откомандированы в ПКРБ. Ефимов был тщедушен, с жалким зачесом на гладкой лысине и провисшем на шее мешочком; Полуэктов, хоть и был высок, из-за тучности напоминал щурящегося хомячка. Полковник кивнул.

— Садитесь, господа, прошу. Кто начнет? Давайте вы, Константин Ильич. Выяснили, кто господин Юдзура?

— Выяснил.

— Так давайте.

— Владимир Алексеевич, человек, о котором идет речь — господин Киёмура Юдзуру, представитель фирмы «Ицуми». Фирма занимается транспортными механизмами, измерительными приборами, судостроением.

— Давно этот Киёмура в Петербурге?

— Больше тринадцати месяцев. С мая прошлого года.

— Где живет?

— Его квартира на Второй линии Васильевского острова. Кроме того, на Садовой у него собственное бюро с секретаршей.

— Я вижу, у вас фото?

— Да, — ротмистр протянул Курново фотографию. Вглядевшись, полковник передал отпечаток Губареву. Без всякого сомнения — на фото изображен Ахметшин-Юдзуру. Курново снова взял карточку.

— Это он, Александр Ионович?

— Без всякого сомнения — он.

Полковник язвительно посмотрел на Ефимова.

— Слушаю вас, Константин Ильич. Что у нас на Танаку и Киёмуру?

Ротмистр, чувствуя разнос, насторожился.

— К сожалению, материал на Танаку скуден. Вы же знаете, Владимир Алексеевич…

— Что «знаете»?

Под «знаете» Ефимов подразумевал обширные связи Танаки при дворе. Но вместо этого сказал:

— Танака под моим контролем еще с МВД.

— Не разводите воду. Коротко.

— Возможно, он и занимается шпионажем, но ничего предосудительного…

— Факты, Константин Ильич, факты.

Видно было, что Курново теряет терпение. Ефимов опустил глаза и, стараясь отвести грозу, сказал почти беззвучно:

— Владимир Алексеевич, ведь вы все знаете. Донесения по поводу Танаки я подшиваю в дело регулярно. Досье огромно, но реальных компрометирующих материалов пока нет.

— Совсем нет?

— Реальных — увы.

Те, кто знал Курново, поняли бы, что он сейчас взбешен.

— А Киёмура?

— Его деловые контакты вне подозрений.

Курново притворно вздохнул.

— Ротмистр, я ведь прошу факты. У вас же одни слова. Когда Киёмура был в отъезде последний раз?

Так как ротмистр медлил, он рявкнул:

— Когда?

— Сейчас, — Ефимов открыл папку. — Вот, шесть дней назад.

— Что — шесть дней назад?

— Шесть дней тому назад Киёмура вернулся из Москвы.

— Из Москвы? Вы уверены?

— Да, уверен. Он был там около двух недель.

Все вынуждены были замолчать. Курново сделал вид, что разглядывает что-то в окне. Наконец спросил:

— Каким образом это установлено?

— Он отметился в консульстве.

— И все? Да не молчите вы, черт вас возьми! Я спрашиваю — в консульстве, и все?

— Да, все, Владимир Алексеевич.

Полковник взглянул на Губарева, усмехнулся:

— Ну и ну. Ротмистр, вообще какие у вас источники на Киёмуру?

Ефимов замялся, и Курново стукнул по столу.

— Да не бойтесь вы, черт вас возьми! При нем можно говорить! Источники?

— Простите, Владимир Алексеевич. Во-первых, о Киёмуре нам сообщает его секретарша. Из конторы. Во-вторых, швейцар в жилом доме, занятом японцами.

— Дневной швейцар?

— Да, дневной.

— Хорошо, дальше.

— Прислуга, убирающая в квартире.

— Все?

Ефимов покосился на Полуэктова. Курново повторил:

— Я спрашиваю — все?

— Идут данные от Михаила Игнатьевича.

— Вы хотите сказать — из «Аквариума»? Он часто там бывает? Штабс-ротмистр?

Полуэктов от волнения побагровел.

— Довольно часто. Вот материал.

— Что скажете вы, ротмистр? Как часто этот Киёмура бывает в «Аквариуме»?

Ефимов поцарапал папку, будто в ней было спасение.

— Когда в Петербурге, почти ежедневно.

— С кем?

— Как правило, с сотрудниками посольства.

— Ротмистр, вы знаете, что такое служебное несоответствие? — Курново холодно улыбнулся.

— Ваше высокоблагородие…

— Как часто он отлучался из Петербурга? Отвечайте!

— Владимир Алексеевич, у него совершенно официальные деловые контакты. Он уезжал в Москву, Нижний, Самару.

— В Москву, Нижний, Самару? Вы это проверили? Нет? Послушайте, кто вам дал право так работать! Молчать!.. Идите, вы свободны.

— Владимир Алексеевич…

— Я сказал — идите.

Ротмистр, взяв папку и двигаясь боком, вышел из кабинета. Полуэктов побагровел еще больше. Курново, не глядя на него, достал из верхнего кармана батистовый платок. Вздохнул, приложил платок к носу, понюхал и спрятал в карман.

— Михаил Игнатьевич, давайте посмотрим, что в «Аквариуме».

— С удовольствием, — Полуэктов раскрыл папку, сверху лежали личные дела. Штабс-ротмистр сейчас явно не спешил, стараясь выиграть время. — Как будем, выборочно или по списку?

— Все равно. Главное, чтоб были фото. Есть?

— А как же. Фото у меня на каждого. С кого начнем? С прислуги?

— Давайте с прислуги. И показывайте фото Александру Ионовичу.

— Слушаюсь.

Продолжая выигрывать время, Полуэктов отобрал несколько дел, протянул Губареву.

— Смотрите, Александр Ионович, среди официантов — Киреев, Развалов, Лонщаков. Это, так сказать, давняя агентура.

Губарев бегло просмотрел фото: со второго досье на него глянуло круглое лицо с нитевидными усиками. «Развалов Никанор Евсеевич, 1880 г, р. Православный. Женат. Член «С. р. н.»{«С. р. н.» — «Союз русского народа», монархическая организация, входившая в состав так называемой «Черной сотни».} Рекоменд. к агентурной работе — жанд. крп. МВД». Полуэктов пояснил:

— Это агенты среднего звена. Кроме того, метрдотель и шеф-повар. Александр Ионович, надеюсь, вы понимаете, имеются в виду только наши агенты. Люди охранного отделения делятся с нами, если попросим. Но их больше интересует уголовный элемент и контрабанда. С артистами так: их у нас шестеро. Иллюзионист Зауэр, певица Тарновская, четыре девицы из кордебалета: Негина, Ринк, Оссовская, Зарембская.

— У японцев есть отношения с артистками?

— В частности?

— Меня интересует Танака или Киёмура.

— По нашей инициативе в связь с японцами девицы не вступали.

Губарев вернул фото штабс-ротмистру.

— Спасибо. Вам ничего не говорит фамилия «Ставрова»?

— Шансонная субретка, сезонный ангажемент, как же. Очень хорошо знаю. Нет, на нас Ставрова не работает.

— На охранное отделение?

— Вряд ли, она им не нужна.

— А иностранцы?

— Если вы имеете в виду Танаку, скажу — есть сведения, что Танака делает Ставровой презенты в солидной сумме. Но считать, что Ставрова сотрудничает с японцами, пока нет ни оснований, ни материала. Как вам это объяснить… Вопрос несколько деликатный. Это театральный мир, у них свои законы: деньгами, которые ей дает Танака, Ставрова делится с труппой. На их языке это называется парное. Что же касается связи… Она может с ним, простите, спать, но насчет сбора шпионских данных — вряд ли.

Полуэктов ухмыльнулся. Губарев посмотрел на Курново: у меня, мол, все. Полковник кивнул.

— Спасибо, Михаил Игнатьевич. Я вас сегодня еще вызову.

Полуэктов вышел. Курново повернулся, каким-то особенно тягучим шагом подошел к столу, привстал на носках.

— Киёмура — лицо достаточно известное в Петербурге, — потеряться теперь он не может. Думаю, это опытный разведчик, если нам ничего не может сообщить даже его секретарша.

Губарев хмыкнул.

— Слишком опытный.

— Что вы имеете в виду?

— Боюсь, секретарша перекуплена.

Курново взял с края пепельницы недокуренную сигару, прикурил, сделал затяжку. Положил сигару на прежнее место.

— Проверим, вполне может быть. Но это только подтверждает нашу общую мысль — он опытен. Внедрять вас в «Аквариум» обычным, банальным способом глупо, с каждым из нашей агентуры могло случиться то же, в чем вы подозреваете секретаршу Киёмуры. В «Аквариуме» полно богатых бездельников, всевозможных незаконных греческих принцев, побочных детей бухарского эмира, наследников румынских миллионеров и так далее. Они сидят в варьете, пьют, путаются с артистками, непрерывно играют е бильярд и в карты. Я предлагаю вам стать одним из них, но этого мало. Нашей агентуре, а также людям охранки мы поручим следить за вами, как за предполагаемым германским шпионом. Именно германским, потому что в данном случае немцы нас не интересуют. Пусть себе проверяют свои списки, нам важно, чтобы эту новость узнали японцы. Бюджет ПКРБ ограничен, для того, чтобы по вечерам вы сидели в варьете, средств хватит, но в карты и бильярд — извольте выигрывать. Думаю, вам подойдет амплуа сына владельца крупного имения, лучше всего с какой-нибудь германской фамилией. Квартиру снимете на Петроградской стороне, ознакомьтесь с вариантами — прямо сейчас, в хозчасти. Там же получите деньги и документы. «Аптекаря» предупрежу, дам ему все необходимые указания. Встречи со мной строго на конспиративной основе, запомните адрес: Кронверкская, пять, квартира три, условная фраза — вызов в банк. Самовольно явки в мой кабинет типа нынешней — запрещаю. Запомнили?

— Запомнил, Владимир. Алексеевич.

— Тогда приступайте. С богом.

После ухода Губарева Курново попросил секретаря собрать ему весь возможный материал на Десницкого. В тот же вечер полковник позвонил графине Вендорф и скучным голосом сообщил, что с определением барона в ПКРБ придется подождать.

10

Прежде чем зайти в хозчасть к «Аптекарю», Губарев решил навестить Зубина.

В палате, как и в прошлый раз, невыносимо воняло мочой, щами и портянками, и, когда Губарев оказался в дверях, его встретили такие же жадно-тоскливые взгляды. Но была и перемена — Зубин теперь сидел на кровати, положив на колени костыли. Губарева, ставшего безусым блондином, инженер не узнал, скользнул равнодушным взглядом и отвернулся. Пришлось позвать:

— Господин Зубин, к вам можно?

Зубин вгляделся, но только уловив знакомое движение глаз, ожил, замахал рукой, торопливо опустил костыли, крикнул:

— Стой там, Саша, не заходи! Я уже передвигаюсь!

Улыбаясь, заковылял по проходу. Подойдя, вытолкнул Губарева в дверь:

— Ну и ну. Да ты… Я бы тебя не узнал!

— Тсс! — Губарев оглянулся. — Без эмоций. Патентованная краска для волос — «Холлендер», как тебе?

— Потрясающе. А усы?

— Сбрил. Что, нельзя?

— Ради бога… Слушай, а я думал, ты уже не придешь… Да что мы здесь топчемся, пошли в сад!

В саду Зубин провел Губарева в уединенный уголок. Оглядевшись, остановился около присыпанной листьями скамейки, долго пристраивал костыль. Уселся, положил на костыль ногу в гипсе, подождал, пока сядет Губарев. Сказал, прищурив глаз и склонив голову:

— Красавица.

Ротмистр не сразу понял, что он имеет в виду ногу. Зубин добавил:

— Пальцы торчат, могу даже шевелить. Шемаханская царица.

Да, ему с инженером трудно — и в то же время легко и просто. Зубин с видимым удовольствием задвигал большим пальцем.

— Знаешь, Саш, сначала был уверен — останусь калекой. В худшем случае ампутируют, в лучшем — всю жизнь на костылях.

— А теперь?

Зубин подмигнул неизвестно кому, присвистнул.

— Теперь… Теперь, господа, шалите, не отдам ногу! Отнюдь! И жизнь не отдам! Уж очень хороша жизнь, а, Губарев? Просто думать о жизни — и то хорошо! А все остальное? — откинувшись, Зубин долго сидел с закрытыми глазами. — Чертов татарин… Кстати, как он? Ты его нашел?

— Нашел.

— Интересно. Кто же он в самом деле?

— Японский шпион.

— Ты говоришь так, будто тебя что-то смущает.

— Меня действительно что-то смущает.

Собственно, что он сейчас хочет сказать Зубину? Да все. Он хотел понять, что нужно было в Гатчине Киёмуре, и инженер действительно мог бы здесь помочь. Но дело не только в этом, а прежде всего — в их отношениях.

— Саша, так что тебя смущает?

Его смущает очень простая вещь:

имеет ли он право обращаться к Зубину за помощью.

— Многое… Мы не мальчики, и мне важно знать, кто ты? Эсдэк{Эсдэк — принятое в 1911 году обозначение члгков РСДРП.}?

— Сразу видно, контрразведка. Нужна точность?

— Лично мне, Андрей. Мне лично, понимаешь?

Зубин начертил костылем несколько палочек. Перечеркнул частокол.

— Хорошо, раз тебе… Будем говорить — эсдэк. Еще точней: сочувствую газете «Звезда». Доволен?

— Дело не в том, доволен ли я… Спасибо, что сказал. «Звезда» — значит, с Лениным и Плехановым?

— Осведомлен.

— Приходилось проглядывать литературу.

— С грифом «Для внутреннего пользования»?

— С ним… Не думай, я не слепец, вижу продажность начальства, жадность барахольщиков, забитость народа… Все это я вижу.

— Добавь: народа, до которого никому нет дела.

— Пусть так, но пойми, за словом «Россия» для меня стоит кое-что еще. И это кое-что я так просто не отдам… Это кое-что может понять только тот, кто месил эту грязь. Кто ходил по этим улицам. Вдыхал этот воздух. Тот… Это нельзя объяснить, Андрей. Нельзя определить словами, разжевать. Это Россия и… Зрящий да узрит. Это слишком дорого… Вы же… Если идти до конца и отбросить фразы, вы хотите разрушить Россию…

Зубин следил за вздрагивающими, будто пытающимися запрыгать по дорожке листьями. Вздохнул.

— Саша, ты опутан предрассудками, не буду пока их трогать… Хорошо, ту Россию, которая есть, мы действительно хотим разрушить, — отогнул халат, показал на груди шрам от пулевого ранения. — Не думай, что только ты ходил в атаку. Мне тоже приходилось считать дырки, и это не одна, есть еще… На ящиках с динамитом спать приходилось, кровью харкать после побоев, — усмехнулся, стал вдруг совершенно спокойным, — Саша, я тебе открылся, поэтому мне терять нечего… Скажи, теоретически — ты мог бы достать чистый паспорт?

— Чистый паспорт?

— Да?

— Тебе?

— Повторяю, мой вопрос пока лишь теоретический.

— Н-ну… Наверное, мог бы.

Некоторое время они сидели молча.

— Ладно, — Зубин улыбнулся. — Будем считать, этого разговора не было.

— Хорошо. Как прикажешь.

— Вернемся к татарину.

— К японцу.

— Прости, к японцу. Ты говоришь, он шпион?

Что ж, подумал Губарев, теперь легче, по крайней мере они объяснились. Насчет же паспорта — все ясно…

— Шпион, но я ничего не могу понять. На нашем аэродроме Ахмета интересовало одно: воздушные змеи системы Ульянина. Если рассуждать Здраво, змеи системы Ульянина не могут интересовать иностранную разведку.

— Ты прав, агрегат не ахти.

— Ахмет же интересовался только змейковым сектором.

— Может, только показывал, что интересуется?

— Чем же тогда?

— Мало ли. Новой техникой.

— Нет. Я проверял.

— Забавный японец. Где он сейчас? Вообще, кто он?

— Представитель фирмы «Ицуми». Уже год живет в Петербурге.

— «Ицуми»? По-моему, эта фирма не имеет никакого отношения к воздухоплаванию.

Зубин сделал вид, что трогает костылем листья, и Губарев вдруг понял: то, что он рассказывает сейчас инженеру, очень походит на легенду — разработанную, чтобы снова войти в доверие, Зубин ему не верит. Обидно.

— Она и не должа иметь отношение к воздухоплаванию. Иначе была бы плохой «крышей».

Зубин начертил на песке костылем крышу, зачеркнул крест-накрест.

— Я знаю, что такое «крыша», мы ведь с тобой полностью объяснились… Значит, японец — и змеи… Подожди, по-моему, на Одесской выставке… Да, в прошлом году, кажется, Ульянину присудили в Одессе золотую медаль. Именно за змейковый поезд, за разработку системы. Не ошибаюсь?

— Да, золотую медаль, ну и что? Сколько таких медалей кануло в Лету?

— Ты прав… — Зубин некоторое время сосредоточенно разглядывал землю. — Как я понимаю, ты хочешь, чтобы я тебе помог?

— Ничего не имел бы против.

— Ладно, подумаю над твоим японцем, времени у меня сейчас много. Если что новое появится о нем, сообщишь?

— Сообщу.

Зубин снял ногу с костыля, попросил взглядом: помоги встать.

Двинулся, с силой втыкая костыли в песок. Губареву, чтобы успеть за ним, пришлось поднажать. Остановившись у входа в госпиталь, инженер сказал глухо:

— Я вот все думаю, кто же ты такой? Верный слуга режима, последняя, самая надежная опора?… Но есть во всем этом какая-то щербинка. Понимаешь, вдруг среди всеобщей мерзости, по-другому и назвать нельзя, непостижимым образом ты ухитряешься остаться честным. В чем дело, объясни? Это не щербинка даже, просто феномен какой-то?

— Ну-ну. Сейчас я сам перед собой сниму шляпу.

— Я ведь до последней минуты был в сомнении, не подстроена ли вся эта история?

— Какая?

— С японцем… Саша, не делай круглых глаз, не на такого напал. Именно подстроена, чтобы взять меня на крючок, — глаза у Зубина смеются.

Да, с улыбкой выслушать это легче…

— Навестишь еще?

— Куда ж я от тебя денусь?

— Ладно. Буду ждать, — повернулся, не оглядываясь, захромал к палате.

11

Из госпиталя Губарев отправился в хорошо знакомое ему место, так называемую хозчасть, специальное отделение контрразведки, обеспечивающее агентов необходимым инвентарем и документами. Непосредственно в хозчасть, которой заведовал опытный специалист, отставной штабс-капитан Трухнов, носивший кличку «Аптекарь», допускались не все, лишь особо доверенные. К этим лицам относился и Губарев. Сама по себе хозчасть была небольшой квартирой на Владимирском проспекте; позвонив и увидев открывшего дверь низенького, с пышной седой бородой «АпТекаря», Губарев дружески улыбнулся:

— Здравствуйте, Севастьян Силыч. К вам, не прогоните?

«Аптекарь» усмехнулся.

— Как можно, Александр Ионович, жду, предупрежден, проходите, — пропустив Губарева и плотно прикрыв дверь, хозяин двинулся в глубь квартиры. Губарев уверенно пошел за ним; здесь, в небольшой комнатушке, он уже не раз получал то, без чего немыслима деятельность агента: добротно сработанные фальшивые документы, специально сшитую, снабженную тайниками одежду и обувь, средства для тайнописи, прочий инвентарь. Поинтересовался:

— Цель моего задания известна?

— Владимир Алексеевич меня уведомил. Вот… — хозяин квартиры показал на разложенные на столе пустые бланки. — Как я понял, вы должны стать русским с немецкой фамилией?

— К тому же связанным с германской разведкой.

— Именно. Фамилию и имя я пока не проставил… Может быть, у вас есть какие-то соображения?

— Я хотел бы фамилию немецкую, но такую, чтобы можно было при случае выдать ее за княжескую.

— Это обязательно?

— Место моего внедрения особое — «Аквариум». Сами понимаете, с титулом там работать легче.

«Аптекарь» задумался.

— Вообще-то русские немцы с княжескими фамилиями крайне редки, — подтянул к себе генеалогическую книгу, полистал. — Давайте-ка дадим вам австрийскую фамилию. Австрийцы те же немцы, зато почти любая австрийская фамилия может сойти за княжескую.

— Я не против.

«Аптекарь» отчеркнул ногтем одну из строчек.

— Ну, например, Нейштадт?

— Только не Нейштадт, у меня был приятель Нейштадт.

— Ну, голубчик… Тогда выбирайте сами.

Губарев перекинул страницу.

— Вот хорошая фамилия; Остерман.

— Отлично, есть херсонские Остерманы, из австрийцев, — «Аптекарь» подтянул к себе пустой бланк паспорта.

— Может быть, имя оставим мое, я к нему привык?

— Прекрасно, только теперь не мешайте, я заполню бланк…

Губарев следил, как «Аптекарь» четким, хорошо поставленным почерком заполняет пустой паспорт. Когда работа была закончена, вздохнул — чуть громче, чем следовало. Хозяин квартиры покосился.

— Что-нибудь смущает?

— Если иметь в виду качество вашей работы — ничего. Но у меня есть некоторые соображения.

— Слушаю?

— Вы сами знаете, как нелегко в чем-то убедить людей, приходящих в «Аквариум». А они, как вам известно, должны считать, что я работаю на германскую разведку.

— Понимаю.

— Так вот, я хотел бы подсунуть тем, кто будет мной интересоваться, некоторые доказательства этой моей работы на немцев. Причем доказательства достаточно убедительные. Снабдите меня нужными аксессуарами, а я позабочусь, чтобы их «обнаружили».

— Что же вам дать? Может быть, средства для тайнописи?

— Неплохо, Севастьян Силыч, но не забудьте — на них не написано, что они немецкие. Думаю, были бы кстати бланки немецких документов.

— Документов?

— Да. Естественно, незаполненных.

Помедлив, «Аптекарь» подошел к шкафу, открыл один из ящиков.

— Что ж, у меня есть паспорта. Но учтите, это довольно ценный материал.

— Это и хорошо. Ценный материал, как известно, наиболее убедителен.

«Аптекарь» достал несколько незаполненных паспортов.

— Сколько вам дать? Два хватит?

— Можно два, но на всякий случай лучше три.

«Почему три? — спросил сам у себя. — Для ровного счета?»

— Надеюсь, они сработаны не здесь?

— Что вы, Александр Ионович… натуральные…

Отобрав три новых германских паспорта, хозяин квартиры передал их Губареву, вручил ключ от его новой квартиры, деньги и одежду. Спрятав все полученное от «Аптекаря» в саквояж, Губарев расписался в получении и спешно отправился к новому месту жительства. Он должен был подготовиться к вечеру.

В «Аквариуме» ротмистр был, как и полагается завсегдатаю, к середине гала-концерта.

12

Сидящий за столиком черноволосый красавец не первой молодости осклабился:

— Иероним Стэнгулеску. Граф Стэнгулеску.

Красив, ничего не скажешь. Правда, великоват нос, глаза чуть бычьи и похож на жулика, но красив.

— Меня зовут Александр Остерман.

— Просто Остерман?

— Нет, князь Остерман.

Губарев хотел позвать официанта, но Стэнгулеску почти лег на него, зашептал:

— Вы, я вижу, тут новичок, князь, а я рад… Наконец хоть один приличный человек рядом… Если позволите? — знака официанту Губарев не уловил, тот уже был рядом и разливал шампанское. Выпрямившись, граф поднял бокал.

— Прошу, не отказывайтесь! Живем один раз, кордебалет ленится, вокала нет, программа надоела, но все равно, это лучшее место в Петербурге! Выпьем! Прозит!

Стэнгулеску пригубил. После третьего бокала общих тем нашлось масса: граф сообщил, что часто бывал в родной князю Остерману Херсонской губернии, там у него родственники, рядом же, в милых сердцу молдавских садах, собственное поместье. Обожает австрийцев, бильярд, бридж и покер, готов хоть сейчас составить партию и найти клиентов. Что до зала, знает всех, дипломатам же просто брат родной. К началу первого выступления Став-ровой, в половине одиннадцатого, Стэнгулеску был уже пьян и запросто звал Губарева Алексом, попросив себя называть Джерри. После объявления номера сделал страшные глаза.

— Мадемуазель «В холодном Париже!», Алекс, па-атрясающая дама! Поля Ставрова! С виду стерва, глаза холодные, но поет, доложу — а-абалдеешь! — Нахмурился. — Дружище, ползала ходит сюда из-за нее, и я тоже.

Ставрова запела. Стэнгулеску добавил шепотом:

— Хочешь, после выступления — за кулисы? Опасно, у нее два любовника, один финансист, другой дипломат, видишь, страшила у сцены, япошка? Но я знаком и с тем, и с тем… Клянусь, Алекс, для тебя это сделаю! Весь кордебалет — мои подруги, на любовников — п-плевать! Да мы под невинным предлогом… — заговорщицки пошевелив бровями, Стэнгулеску сделал знак метрдотелю. — Цветы от меня и Алекса Став-ровой, понял?

Нужна ли ему Ставрова, подумал Губарев. Нужна, убеждал он себя. Во-первых, возможная связь с Танакой, во-вторых, укрепление репутации князя Остермана. Но наблюдая за исполнением модной песни, а затем за Танакой, вновь пославшим конверт, вынужден был признать: его интересует еще и она сама.

Стэнгулеску не обманул: официант отнес за кулисы ящик бордо, вернувшись, шепнул: «Ждут-с». И они прошли в общую для кордебалета и дебютанток грим-уборную. Молдаванин, изредка целуя в щеки девушек, подошел к трюмо Ставровой. Она кивнула, не повернувшись. Губарев отметил: четыре корзины с цветами, одна из них — от него. Многие голоса похожи, да и тогда была другая обстановка, вряд ли она запомнила его голос. Певица осторожно снимала грим. Стэнгулеску подсел, сказал бархатно:

— Конечно, мы здесь вторые, а может, и третьи, но, Полиночка, — на секунду! Мой друг князь Остерман, Александр Остерман, жалуй его — он от тебя в восторге!

Глядя на Губарева, граф поднял брови. Пришлось заговорить, хотя он хотел бы сделать это позже:

— Мадемуазель, я действительно в восторге. Это прекрасно. Все, что я скажу, прозвучит банально, но ваш голос выше всяких похвал.

Вполне сносная чушь, как раз то, что нужно. Ставрова обернулась лишь на миг.

— Благодарю, князь.» Садитесь… Простите, артистический беспорядок, через час номер… Садитесь, расскажите что-нибудь… Джерри, усади друга…

Все скороговоркой, мимоходом, одной рукой снимая грим, другой придерживая шаль. Сейчас она совсем другая, особая, лживо-свойская, артистическая, не похожая на ту, смеющуюся в подъезде, когда они удирали от Десницкого. Но все-таки ему было приятно, когда на прощанье, еще с одним поворотом на полсекунды и дежурной улыбкой, он услышал:

— Спасибо, князь, вы милы. Розы обворожительны.

13.

Он выдержал битву с Курново, но в конце концов доказал, что от услуг штатных филеров надо отказаться. Пусть Киёмура выпадет на какое-то время из их поля зрения, пусть ему удастся что-то скрыть — лишь бы он ничего не заподозрил. Лучше найти хоть что-то, чем потерять все.

Господин Юдзуру снимал большую квартиру в доме, где жил японский торговый атташе, на Второй линии Васильевского острова. В этом же доме жил и Танака. Контора «Ицуми» находилась далеко, на Садовой, около Гостиногб двора, но Киёмура приезжал или приходил туда пешком ежедневно, ровно к десяти. Кроме того, он бывал на предприятиях, с которыми «Ицуми» поддерживала торговые связи. В первые же два дня, попавшие под контроль Губарева, японец посетил представительство завода «Гаррис» на Кирочной, контору «Мастерских ротативных двигателей «Гном» в Солдатском переулке и техническую контору фабрики «Эльмет» на Нижегородской. Эти три адреса были почти сразу проверены агентами ПКРБ; выяснилось, что никакими секретными заказами предприятия не занимаются, и деятельность Киёмуры во всех трех фирмах законна и оговорена в соответствующих инстанциях.

Времени у Губарева было мало, он знал — отчет перед Курново висит дамокловым мечом. Сейчас — после многократных посещений «Аквариума» — он был почти убежден: Танака и Киёмура ведут какие-то общие дела, но пока он не выяснит, что нужно Киёмуре, именно Киёмуре, связь представителя «Ицуми» с морским атташе ни о чем ему не расскажет.

В последующие пять дней Губарев всерьез пожалел, что отказался от услуг филеров. Он практически изучил все маршруты представителя «Ицуми», расписание его завтраков и обедов, мог издали узнать все детали туалета — от шляпы до портфеля. Киёмура редко пользовался авто или пролетками, больше — пешком. Чтобы не попасться японцу на глаза, приходилось проявлять изворотливость. Губарев проявлял, но награда была скудной, за все дни выявилось лишь два новых адреса: контора акционерного общества «Российский мотор» на Шпалерной и мастерские «Климов и сыновья» на Литейном. ПКРБ снова проверило оба предприятия и снова не обнаружило ничего, что говорило бы о шпионаже.

За пять дней торговый агент «Ицуми» посетил «Аквариум» три раза. Как всегда, он сидел за одним столиком с Танакой, а уезжая, как и раньше, садился в одну пролетку с атташе. Получалось, или Танака не отпускает Киёмуру от себя, или, наоборот, Киёмура не может обойтись без Танаки.

Стэнгулеску обещал познакомить Губарева с Танакой, как только представится случай. Губарев терпеливо ждал. В «Аквариуме» он по-прежнему сидел каждый вечер, но к Ставровой пока решил не заходить, лишь отсылал розы. У Зубина в госпитале был два раза; нога у инженера почти не болела, он уже обходился одним костылем. В последний приход Губарева они говорили о Киёмуре, и Зубин снова предположил: интерес «Ахмета» к змейковому сектору скорее всего — прикрытие чего-то более важного.

14.

Как и ожидалось, шеф земельного банка Десницкий оказался завсегдатаем варьете; чуть ли не каждый вечер он занимал один и тот же столик, в центре, недалеко от эстрады. Обычно Десницкий являлся к канкану перед выступлением Ставровой, слушал «В холодном Париже» и исчезал, чтобы уже не вернуться. По словам приглядывавшего за ним Развалова, за кулисы Десницкий зашел за все время только два раза, и то «на айн секунд, шобы отмазку схлопотать».

В один из вечеров, запасшись букетом роз, Губарев встал за кулисы, прикрывшись складкой занавеса. Пока Ставрова пела, ему хорошо была видна сцена и часть зала — та, в которой сидел Десницкий. Как только песня кончилась, Десницкий оставил на столе деньги и ушел, не дожидаясь повторных выходов. Губарев ждал, прикрывшись занавесом. После третьего вызова Ставрова прошла мимо к грим-уборной. Прошелестело платье с буфами и разрезом, мелькнуло лицо — в густо наложенном гриме, сбросившее маску жеманства, усталое, безразличное. Мимо на сцену пробежали хористки. Выждав, он повернулся — Ставрова стоит у двери в фойе. Вдруг вернулась к занавесу, остановилась совсем рядом, прикрылась складкой — он видел теперь часть ее плеча. Только он подумал, что она от кого-то скрывается, и очень похоже — от Десницкого, как Ставрова повернулась.

— Господи, князь. Вы меня напугали.

Пытается понять, видел ли он ее возвращение.

— Мадемуазель, я проклинаю себя. Сейчас исчезну.

Улыбнулась.

— Наоборот, останьтесь. Вы кого-то ждете?

— Давно, с трепетом и, надеюсь, не нужно объяснять, кого.

Протянул цветы, она рассеянно взяла букет.

— Спасибо. Князь, я хотела вас попросить… — делая вид, что нюхает розы, обернулась к двери. — Вас не затруднит проводить меня?

— Вы еще спрашиваете… Всегда к вашим услугам, мадемуазель.

Кивнула, он пошел за ней. В грим-уборной пусто, все девушки на канкане. Прошел следом, подождал, пока она сядет к трюмо. Улыбнулась — все так же напряженно; он поклонился:

— Мне вас оставить?

— Нет, нет, побудьте со мной. Устраивайтесь. — Подождав, пока он сядет, взяла пуховку, тронула переносицу. — Вообще я хочу сделать ваш выговор.

— За что?

— С тех пор, как вы появились с графом Стэнгулеску, вы так ни разу и не зашли. Спасибо за розы, но совершенно не исключено, что я хотела вас видеть.

— Я не решился быть назойливым.

— Полно… Конечно, у вас свои заботы, своя жизнь, но все-таки можно было вспомнить.

— Вы отлично понимаете, я хотел бы зайти…

Повернулась, изучая что-то в нем и в то же время прислушиваясь к тишине в коридоре.

— Почему же не зашли?

— Я действительно хотел вас видеть.

Шаги. Точно, кто-то идет по коридору. Почти тут же постучали. Ставрова взглянула в зеркало.

— Князь, пожалуйста… Если стучат ко мне, я никого не принимаю.

— Вы уверены, что этот человек вам не нужен?

— Уверена. Вы поможете мне?

— Извольте.

Он встал, подошел к двери, открыл и столкнулся лицом к лицу с Десницким. Финансист на секунду отступил. Тут же, заметив сидящую у трюмо Ставрову, подался вперед. Так как Губарев держал руку на косяке — невольно ткнулся в нее грудью. Оба смотрели друг на друга в упор, Десницкий чуть надавил, пришлось выпрямить локоть. Кажется, шеф земельного банка разозлился.

— Разрешите пройти, милостивый государь, — прошипел он.

Губарев улыбнулся.

— Не разрешу.

То есть как не разрешите?

— Так. Не напирайте, милейший, не напирайте.

Отлично, этот толстяк сейчас сгорит от ненависти.

— Вы… Вы.„Что вы себе позволяете?

— Милейший, я всегда позволяю себе то, что позволю.

— Я вам не милейший! Вы ведете себя непристойно!

— Тише. Лучше будет, если вы удалитесь, — легко вытеснил Десницкого в коридор, прикрыл дверь. — Я предупредил вас, теперь же вы меня всерьез рассердили. Поговорим спокойнее?

Изучая пляшущие глаза, вдруг услышал шорох. Кто-то стоит за поворотом к сцене. Кто? Надо проверить. Он цепко ухватил финансиста под локоть, почти волоком подтащил к сцене, глянул мельком — никого. Десницкий почти рычал:

— Вы за это ответите! Отпустите, черт вас возьми! Я позову полицию!

Развернул Десницкого спиной к коридору.

— Не нужно полицию. Настоятельно советую: никогда больше не появляться в этом коридоре.

Финансист готов разорвать, просто глаза лезут из орбит.

— Мальчишка! Хам!

Со сцены выбежал закончивший выступление кордебалет, и Губарев коротко и хлестко дал пощечину, С шумом, толкая и оттесняя их друг от друга, девицы спешили к себе; через чьи-то обнаженные плечи и воздушные прически Губарев, все еще улыбаясь, бросил:

— Любезнейший, если вы собираетесь вызвать меня на дуэль, я бываю здесь каждый вечер. Вы поняли?

Кордебалет исчез. Десницкий поправил лацкан, достал платок.

— Я обещаю вам, вы пожалеете об этом.

Вышел, нарочито тихо прикрыв дверь в фойе.

Вернувшись, Губарев прошел к трюмо, сел рядом со Ставровой. Он понимал, сейчас не нужно ничего объяснять. Судя по шушуканью за спиной, здесь уже обсуждали историю с пощечиной. Ставрова так и не повернулась, лишь сказала тихо:

— Когда б вы ни пришли, я буду вас ждать. Вы слышите?

— Спасибо.

Встав и поклонившись, вернулся в зал. За столиком Стэнгулеску пригнулся, зашептал, дыша перегаром:

— Что там у Ставровой? Я просто извелся.

— Джерри, ты о чем?

— Как «о чем»? Надеюсь, ты был у Ставровой?

— Нет, а что?

— Врешь, Алекс, но это меня не касается… — Стэнгулеску хохотнул. — Смотрю, вы все исчезли… Следом за Десницким— Танака. Ладно, не изображай голубка… Милая компашка составилась, не находишь?

— Джерри, компашка действительно милая, но поверь, я был не там.

— Понимаю. Ля дискресьон дю месьей э ленор дэ ля дам{«Честь дамы зависит от сдержанности кавалера» (фр.)}. Алекс, ты ведешь себя как настоящий мужчина, поздр-р-равляю!

15.

Склонившись над столом, адъютант Курново осторожно положил бумаги.

— Владимир Алексеевич, простите, здесь материалы по Десницкому. Пока все, что удалось собрать.

— Вы ознакомились?

— Владимир Алексеевич, внимательно. По нашим каналам выявлены законспирированные счета Десницкого в двух немецких банках. Кроме того, зарегистрировано несколько неясных по содержанию встреч. Вот, посмотрите… — адъютант тронул листок с фамилиями. Курново всмотрелся.

— Люди, связанные с немецким посольством… Короче, не исключено, что он работает на немцев?

— Думаю, не исключено.

Изучив содержимое папки, полковник подумал, стоит ли ему связываться с Десницким. В любом случае нужно сначала узнать, кто за ним стоит.

— Станислав Николаевич, поручите Полуэктову заняться Десницким плотней. Да, и… Поставьте в известность о нем Губарева. Только прошу, не делайте это через агентуру. Достаточно телефонного звонка. И вот еще что… — Курново хотел попросить Николаевского поинтересоваться деятельностью фирмы «Ицуми», но вовремя решил: доверять это адъютанту рискованно. — Впрочем, все, вы свободны.

Прислушиваясь к резкому скрежету колес на поворотах, покачиваясь в такт хода трамвая, Губарев еще раз прикинул, что можно извлечь из только что полученного сообщения. Десницкий работает на немцев… Теперь легко объясняется интерес Танаки к их встрече. Сам факт, что Десницкий может работать на немцев, отлично действует — как прикрытие. Вдруг понял: сейчас его занимает только одно: собственное отношение к Полине Ставровой. Что бы он о ней не думал, эго та самая женщина, в которую он мог бы безнадежно влюбиться В то же самое время Ставрова сейчас в «Аквариуме» — единственный наверняка ни с кем не связанный человек. Получается — он просто обязан ее обольстить. Немедленно, как только представится случай. Глупость, нелепица, но это так…

Трамвай повернул к госпиталю, он спрыгнул на ходу, не дожидаясь остановки, — его ждал Зубин.

Пройдя по больничной аллее, Губарев увидел: рядом с инженером на скамейке лежали газета и журналы. Зубин кивнул: «садись», подождал, пока он сядет, взял сверток.

— Саша, не совершишь ли ради меня подвиг? Нужно отнести вот эти журнальчики, отдать их моей старой знакомой. Журнальчики забавные, «Аполлон», два последних номера, читал их от скуки, теперь надо вернуть. Глянь, если хочешь. — Протянул журналы, Губарев взял один из номеров, перелистал.

— Проверка?

— Мы друг друга уже проверили, — Зубин взял журналы, аккуратно завернул в газеты. — Впрочем, может быть, ты прав, в наше время все проверка. В любом случае прошу как о милости. Отнесешь?

— Конечно. Куда?

— Запоминай: Старо-Невский, сто тридцать один, вход с улицы, третий этаж, квартира восемнадцать, Таисия Афанасьевна… Запомнил? Если сейчас отнесешь, замечательно. Эта Таисия Афанасьевна… Понимаешь, милая пожилая дама, ангел во плоти, а добираться сюда ей трудновато, молила слезно вернуть чтиво…

— Что, только отдать журналы и все?

Посмотрел в упор.

— Нет. Пусть Таисия Афанасьевна передаст Анечке, что со мной все в порядке. Скажи, никаких передач не нужно, кормят не ахти, но терпимо… Еще… Еще, если будет удобно, поинтересуйся, как там Анечка…

— Хорошо.

— Видишь ли, это моя… Невеста, не невеста… Ну, что объяснять, скажешь, и все.

— Все сделаю, не волнуйся.

— Еще одно: когда выйдешь от Таисии Афанасьевны, позвони сюда, ладно? Дежурной в коридор. Скажешь — меня, Зубина, из двенадцатой…

Таисия Афанасьевна оказалась сухонькой старушкой с буклями, в изрядно ношенном опрятном шифоновом платье. Открыв дверь, она сощурилась, даже пригнулась, разглядывая Губарева, — на лестнице было темно.

— Кто это? Извините, что-то не помню.

— Таисия Афанасьевна, я от Зубина. От Андрея Григорьевича Зубина.

Сжала ладони, потерла их друг о друга, словно согревая.

— Господи, от Андрюши, — руки двигались мягко и ласково. — Что же вы стоите, миленький? Что стоите? Заходите, как вам не стыдно, заходите, не стойте. — Сухая ладошка потянулась к его плечу, обняла, вовлекая в прихожую. — Проходите, у меня тут темно, не обращайте внимания. — Ему показалось, она попыталась открыть дверь, которая была закрыта, и тут же взялась за соседнюю. — Темно, да? Как вас зовут? Да проходите, это просто окна во двор, там светлей… Как вас все-таки зовут?

— Александром.

Посмотрела отстраненно, вслушиваясь в звук имени.

— Живете в Петербурге?

— В Петербурге.

— И родители в Петербурге?

— Нет. Мама в Екатеринбурге.

Губарев незаметно осмотрелся:

комната большая, с высокими лепными потолками. Четыре окна, над каждым — тяжелые, собранные в большие складки портьеры. Старушка обошла вокруг стола, поправила вазу с яблоками, вернулась. Ведет она себя совершенно естественно, но в ее движениях есть что-то особое, не от хозяйки.

— Саша. Сашенька, — решительно повернула его к свету. — Дайте поглядеть на вас… Ну, просто… Просто добрый молодец. Наверняка хотите есть?

— Таисия Афанасьевна, спасибо, я сыт. Я и зашел на минутку, просто передать журналы. Вот.

Губарев не знал, что в эту минуту за одной из портьер стоит Алексей Солодовников — высокий, худой, с несколько тяжеловатым, будто рубленым лицом, пенсне на этом лице выглядело бы совершенно чужой деталью, если бы не глаза — внимательные, ничего не упускающие. Прижавшись к стене, Солодовников прислушивался к разговору — от того, решится ли он довериться этому человеку, зависело все. В какое-то время, угадав, что Таисия Афанасьевна развернула гостя спиной, Солодовников осторожно откинулся, открыв себе обзор и наблюдая за гостем.

Взяв сверток, Таисия Афанасьевна не спеша осмотрела его, развернула, нащупала на столе очки, надела. Бережно раскрыла один из журналов, вгляделась. Сняла пальцем сбившийся на висок длинный волос.

— «Аполлон» прислал, как вам это нравится, а? И из-за этого он вас гонял?

Губарев улыбнулся.

— Ну что вы, Таисия Афанасьевна. Мне было не трудно.

— Вы не сердитесь на меня? Назойливая старуха, пристает?

— Это совсем не так.

— Так, так… Вы ведь Анечку знаете?

— Нет, не знаю.

— Славная девушка, — помолчала. — У них есть отношения, и, по-моему, это достаточно серьезно… Скажите Андрюше, что Анечка по нему скучает, часто звонит, иногда два раза в день. Вчера забегала… Он просил ей что-то передать?

Абсолютно прозрачная проверка, ярко выраженные условные фразы. И в то же время не верится, что эта доброжелательная сухонькая старушка самым спокойным образом проверяет его.

— Да, Андрей просил передать, пусть Анечка не волнуется. Чувствует он себя хорошо, кормят тоже хорошо, так что передачи носить не нужно.

Сняла очки, аккуратно сложила, поправила скатерть. Недоверчиво прищурилась.

— Разве там могут хорошо кормить?

Эта Таисия Афанасьевна большая дока, расхождение поймала сразу. Кажется, квартира все-таки чужая. Проверка, хорошо продуманная Зубиным. Если допустить, что он, Губарев, провокатор, то, наведя на след этой бросовой квартиры, он сразу себя выдаст. У этой Таисии Афанасьевны приятная улыбка — мягкая, спокойная.

— Если быть точным, он сказал: кормят не ахти, но терпеть можно.

— Вот это уже ближе к истине. Сашенька, я видела, что там творится, это же для нижних чинов, ужас просто! Скажу Анечке, пусть все несет — творог, сметану, яички… Вы куда-то спешите, Саша?..

— Таисия Афанасьевна, мне действительно нужно спешить.

— Посидели бы? Я чай поставлю.

— Спасибо, — он встал.

— Ну, ну, ну… Не за шиворот же вас держать, — засеменила с ним к двери, тронула за плечо мягкой ладошкой.

— Передайте Андрюшеньке поклон, — улыбнулась хитро. — Скажите: «Я старухе понравился». Даже нет: «Она от меня без ума».

Выйдя, Губарев позвонил в госпиталь Зубину, передав все, что услышал. Таисия Афанасьевна, проводив гостя, подошла к Солодовникову, заглянула в глаза, спросила:

— Алеша, ну как?

— А вам как?

— Мне кажется, этот человек… — Таисия Афанасьевна задумалась. — Этот человек именно таков, каким обрисовал его Андрей.

— Хотелось бы верить.

— Алешенька, понимаю вас. Но весь ужас в том, что мы можем только верить, сейчас у нас нет другого выхода.

16.

На следующий день Стэнгулеску свел Губарева и Танаку в бильярдной «Аквариума» за партией в пирамиду. Когда это случилось, когда Стэнгулеску, паясничая, представил их и они молча поклонились друг другу, Губарев поздравил себя. Похоже, знакомства с ним искал и японец. Так как Губарев понимал подоплеку этого интереса и сам с помощью Курново подготовил сближение, это была хоть и маленькая, но победа.

По ударам, дыханию, взглядам он видел — Танака настоящий игрок, игрок по крови, из тех, кто не любит проигрывать и проигрыша не прощает. Тем лучше, усмехнулся про себя Губарев, есть ради чего рисковать. Партия шла очко в очко. Так как залог отдали Стэнгулеску, граф нервничал, понимая, что оба бьются всерьез и неизвестно, чем все кончится. Когда на столе осталось три шара, Губареву не хватало пяти пунктов, Танаке — семи. Бил атташе. Он целился долго, но то ли сорвал кисть, то ли глаз подвел — так или иначе, после удара в угол десятка откатилась в центр. Присев, Губарев всмотрелся: образовалось что-то вроде подставки в среднюю лузу. Да, он точно видел, десятка падает, важно, чтобы не дрогнула рука. Стало тихо. Танака, показывая, что спокоен, опустил веки, начал осторожно мелить кий. Губарев не спешил, даже спиной ощущая напряженность японца. Нарочно подлив масла в огонь, улыбнулся.

— Господин атташе, я готов ответную. Может быть, поставим?

Танака глянул мельком, взгляд для понимающего человека — страшный. Атташе понятия не имеет, что Губарев изучал синтоизм. Иначе он бы так не посмотрел, для японца этот взгляд означает смерть. Вот, будто что-то переборов в себе, отставил кий. Уголки глаз дернулись.

— Приятно удивлен, я уже забыл, когда проигрывал. Бейте, князь, прошу.

— Извольте, — пригнувшись и почти не целясь, Губарев сильным ударом вогнал шар в лузу. — Реванш?

— Пожалуйста, в любой день. Надеюсь, предупредите? Имею честь.

Танака чуть заметно поклонился и вышел. Губарев облегченно вздохнул: такой уход был залогом, что они еще встретятся.

После, в варьете, Стэнгулеску без конца обсуждал партию и собственные переживания. Перед самым разъездом, когда граф окончательно напился и бессмысленно таращился на бутылки, официант положил перед Губаревым записку. Шепнул: «Велено передать-с», — и тут же исчез. На бланке с вензелем неровно и наискось было написано: «Удивлена. Может быть, хоть сегодня вы меня проводите? П. С.».

Повертел бланк, подумал мрачно: кажется, это судьба. Именно сегодня он хотел наконец-то в подходящей обстановке поговорить со Ставровой и, если разговор повернется в нужную сторону, попросить ее о помощи. Помощь ему нужна сейчас позарез.

17.

Выйдя в три, около получаса он простоял среди колонн у выхода. Ставрова, как всегда, вышла в половине четвертого. Гости уже разъехались, у тротуара, как обычно, скучал одинокий экипаж. Увидела Губарева, нервно кивнула, взяла под руку. Подошла с ним к пролетке, он помог ей сесть, опустился рядом. Ставрова подняла глаза.

— Вы заставляете очень долго ждать.

Возможно, это игра, но нарочно посмотреть так, как она сейчас смотрит, нельзя. В глазах горечь, настоящая горечь.

— Как раз сегодня я хотел с вами поговорить. И поговорить серьезно.

— Разве со мной можно говорить серьезно?

Оставил вопрос без ответа, покачал головой.

— Наверно, мы куда-то поедем? К вам или ко мне?

— Давайте ко мне, если хотите.

— Извозчик, будь любезен, Ростанная, двадцать семь.

— Слушаюсь, барин… Н-но, пошла!

Кобыла легко взяла пролетку, зацокала по брусчатке.

— Откуда вы знаете мой адрес? — серые глаза смотрят настороженно.

— А|не уже приходилось вас подвозить. Когда мы вместе удирали от Десницкого.

Цоканье копыт, вздрагивание пролетки… Улыбнулась растерянно.

— От Десницкого? Не понимаю.

— Пролетка, лихой кучер, его звали Саша. Неужели не помните?

Смотрит в упор, ничего не понимая. Губарев улыбнулся:

— Без бороды человек всегда выглядит по-другому, так ведь? Неужели вы не помните голос? У вас ведь хороший слух?

— Значит, сейчас вы тоже не тот, за кого себя выдаете?

— Тоже.

— Как я понимаю, это и есть серьезный разговор?

— Это и есть… В одном я вас не обманул.

— В чем?

— Я действительно Саша. И тогда был Саша, и сейчас Саша, и всегда буду Саша. Единственное, что я хотел бы получить — надежду, что вы мне когда-нибудь поможете.

— Не понимаю.

— Просто мне действительно может очень понадобиться ваша помощь.

Они свернули на Ростанную. Отвернулась, спросила тихо:

Это все, что вы хотели мне сказать?

— Не все. Еще одно: я не могу без вас.

Нагнулась, он почувствовал щекой ее волосы, плечом — легкий подбородок. Показалось: они вдвоем медленно плывут сейчас в блеклое петербургское утро, будут плыть бесконечно, остальное не важно.

К себе на Большую Дворянскую он вернулся к семи. Кое-как снял одежду, упал на кровать — и тут же заснул, впервые за долгое время почувствовав себя счастливым.

Выспаться не пришлось. Около восьми задребезжал телефон, он снял трубку:

— Да, слушаю.

— Квартира господина Остермана?

— Да, квартира Остермана.

— Будьте любезны, сегодня в двенадцать вас ждут в банке.

— Хорошо, приду.

Условная фраза: к двенадцати Курново ждет его на конспиративной квартире.

18.

Дверь после звонка открыл сам Курново; молча кивнул, и Губарев прошел в комнату. Квартира казалась нежилой, хотя было ясно, что ее регулярно убирают. Казенный уют, полы натерты до блеска, на них аккуратно постелены половики, на диванах чистые чехлы.

Курново долго ходил вдоль шкафа, рассматривая книжные корешки. Переставил бронзовую девушку на полке. Подошел к окну, понюхал герань.

— Александр Ионович, у меня вопрос. Надеюсь, ответите?.. Да, садитесь, садитесь, Александр Ионович.

Губарев сел на диван, Курново опустился в кресло. Оловянные глаза смотрят в упор, ничего хорошего ждать нельзя.

— У вас есть основания жаловаться?

Разнос? Что? ж, надо выдержать.

— Владимир Алексеевич, я не могу жаловаться.

— Еще бы вам жаловаться. Вас внедрили в «Аквариум», вам выделили необходимые средства, наконец, пошли на ваши условия, в том числе на совершенно абсурдные, как я считаю, — отказ от наружного наблюдения. И что же?

— Владимир Алексеевич, простите — требуется время.

— Не нужно мне объяснять, что такое время, ротмистр.

— Но ведь в самом деле требуется время.

Курново дернул подбородком.

— Времени у вас было достаточно. Дорогой мой, прошло больше месяца. И то лишь с момента, когда вы устроили инцидент с Десницким. Разве не так?

— У меня есть сдвиги.

— Какие же? Или вы считаете сдвигом знакомство со Ставровой?

Быстро до Курново доходят сведения.

— Считаете или нет?

— Нет, не считаю.

— Тогда в чем сдвиги? Вы выяснили, кто такой Киёмура Юдзуру?

— Нет, но я познакомился с Танакой.

— Вы познакомились с Танакой? И что же, Александр Ионович?

Смотрит в упор. Неясно, что сейчас лучше, промолчать или ответить. Хорошо, он ответит.

— Пока ничего.

— Правильно. Учтите, Танака официальное лицо, тут нужно трижды подумать, прежде чем что-то предпринимать. У него масса связей, в том числе и при дворе. Вы понимаете?

— Понимаю.

— Пока не вижу. Если он что-то не выкинет совсем из ряда вон — а он не выкинет, — нас из-за него сотрут в порошок. Хоть это представляете себе?

— Да, Владимир Алексеевич, отлично представляю.

— Какие соображения по поводу Десницкого?

— По-моему, единственное — его можно использовать как прикрытие.

— Правильно, — Курново подошел к окну, посмотрел на плечо, щелчком сбил пылинку. — Вы помните, я разослал агентуре указание — немедленно сообщать любые данные о человеке, сколько-нибудь напоминающем Киёмуру Юдзуру?

Еще бы не помнил, подумал Губарев. Я сам и предложил разослать эти указания.

— Да, Владимир Алексеевич. Есть какие-то данные?

Курново порылся в кармане, достал сложенную вчетверо бумажку. Но разворачивать не стал.

— Есть. Только что получено сообщение от спецагента из Курска. Офицер, которому я вполне доверяю, видел человека, похожего на Киё-*1УРУ»— протянул листок. — Ознакомьтесь сами.

Губарев прочел:

«Его высокоблагородию нач-ку ПКРБ полковнику Курново. Согласно Вашему запросу сообщаю: человек, по всем приметам отвечающий высланному Вами описанию «татарина Ахметшина», а также фотографии, служил с марта по апрель с. г. на Курском аэродроме в частном услужении у авиатора-изобретателя А. Г. Уфимцева. Этот человек был нанят в состав группы г-на Уфимцева под фамилией Шарипов и выполнял вместе с двумя другими рабочими вспомогательные операции по подготовке к запуску в воздух «Сфероплана» г-на Уфимцева. В апреле с. г. Шарипов из группы г-на Уфимцева уволился. Поскольку деятельность вышеуказанного Шарипова может быть противозаконной, сообщаю некоторые данные о «Сфероплане» А. Г. Уфимцева. Сфероплан представляет собой летательный аппарат тяжелее воздуха оригинальной конструкции с мотором, созданным по собственному проекту А. Г. Уфимцева. Отдавая должное смелости технической мысли изобретателя, замечу, что при испытательных полетах сколько-нибудь обнадеживающих результатов сфероплан не показал, и извлечь практическую пользу из этого проекта вряд ли возможно. Сфероплан представляет собой несущую поверхность, которая является одновременно его корпусом и представляет собой сферу, напоминающую лепесток цветка или крыло насекомого — отсюда и название «Сфероплан». Оригинальна и конструкция двигателя… Общий вес аппарата — 11 пудов, поддерживающая поверхность, включая оперение, — 40 кв. м. Шарипов уволился накануне сезона полетов «Сфероплана». К сему — агент по особым поручениям шт. — рот. Будылев».

Губарев прочитал донесение несколько раз и знал уже текст наизусть, почти не вдумываясь в смысл, только ощущая радость. Молодец Будылев! ЗИго подтверждение; пусть пока неизвестно чего, но подтверждение. Японцы что-то ищут. Что — он пока не выяснил, но ведь должен же он когда-то найти ответ… Должен…

Впрочем, когда первая радость прошла, он подумал: что здесь конкретного? О чем все это говорит?

Он хорошо знает Уфимцева. Этого человека знают все, кто причастен к авиации. Конструктор, авиатор, летчик отчаянной храбрости, без раздумий ухнувший все состояние на сфероплан. Этот Уфимцев не раз бывал со своим аппаратом у них на Гатчинском аэродроме. Человек странный — хмурый, неразговорчивый, иногда даже неприятный. Все время проводит около аппарата, непрерывно что-то усовершенствует. Спецагент Будылев прав: реально у изобретения Уфимцева никаких перспектив. Конечно же, сфероплан утопия, будущее не за этой странной конструкцией, а за показавшими отличные летные качества бипланами. Но что-то ведь заставило Киёмуру заинтересоваться именно сферопланом Уфимцева? Что? Совершенно не понятно. Если говорить прямо — сфероплан никчемное изобретение. Но ведь и змеи никчемное изобретение. Просто дьявольщина какая-то. Вот когда нужен Зубин.

Полковник смотрит настороженно, встал, сделал несколько шагов, остановился, делая вид, что изучает паркет.

— Что вы на все это скажете? Кстати, Александр Ионович, надеюсь, вы не в обиде на преамбулу? Как человек военный, вы должны понять, я обязан был все это высказать.

— Что вы, Владимир Алексеевич. Какие могут быть обиды.

Курново ногтем осторожно выцарапал из бумажника крохотную вырезку.

— Вот, прочтите еще. Сообщение газеты «Петербургская хроника» недельной давности.

Вырезка набрана мелким шрифтом, ясно — последняя страница, раздел «Новости».

«Сфероплан А. Г. Уфимцева в Курске вновь разбит бурею, теперь уже окончательно. Починка его совершенно невозможна. Однако, по сообщениям нашего корреспондента, изобретатель не оставляет надежды повторить опыт и, собрав необходимые средства, приступить к постройке еще одного сфероплана».

Ничего удивительного и в этом сообщении нет, летчики сейчас бьются ежедневно. Грохаются «Фарманы», «Антуанетты», в последнее время даже «Блерио-2 бис», что там сфероплан. Информация лишь подтверждает несуразность выбора Киёмуры. Интересоваться аппаратом, заведомо обреченным на аварию, — зачем? Ответа пока нет, но в поисках японца проглядывает закономерность.

— Владимир Алексеевич, лично я ничего удивительного в гибели сфероплана не вижу. Будылев совершенно прав, изобретение Уфимцева не имеет никакой перспективы.

— Никакой перспективы… Но агент фирмы «Ицуми», тайком проникая на наши аэродромы, почему-то интересуется именно этими объектами. Почему?

— Не знаю. Мы столкнулись в некотором роде с парадоксом.

— Вы знаете не хуже меня, ротмистр: парадоксы контрразведку не интересуют. Нужен реальный материал. Вы понимаете — реальный?

А ведь дело сдвинулось, он это ясно чувствует. Знакомство с Танакой — раз, письмо Будылева — два, в дальнейшем можно рассчитывать на знакомство с Киёмурой. Ничего, еще повоюем.

— Александр Ионович, я жду ответа!

— Владимир Алексеевич, думаю, ждать придется недолго.

19.

Сидя на их излюбленной уединенной скамейке, Зубин перечитывал документы. Обе бумажки, донесение Будылева и вырезку из «Петербургской хроники», он держал в разных руках, поочередно поглядывая то на одну, то на другую. Казалось, он тщательно сверяет тексты. Наконец, вздохнув, сложил листки, отдал Губареву.

— Жаль Уфимцева, талантливый человек.

— Мне кажется, он немного не от мира сего.

— Правильно, к тому же неудачник. А Киёмура ведет себя странно. Какой-то патологический интерес к неудачным конструкциям. Не имеющим перспективы, абсолютно никакой. — Зубин некоторое время следил, как по гипсовой ноге ползет муравей, сбил его легким щелчком, усмехнулся, — Абсурд, наполненный неким смыслом, вроде этого мураша, да?.. Размышляя на досуге, я представил — в России сделано какое-то интересное открытие в области авиации. И японцы за ним сейчас охотятся.

— Что за открытие?

— Не знаю. Оно или скрыто так, что о нем не подозреваем даже мы, или здесь, в России, ему пока не придают серьезного значения. Ты знаешь — такова судьба многих великих изобретений. Не будучи признаны на родине, они с успехом использовались другими.

— Как не знать… Но если об этом изобретении неизвестно нам — откуда о нем пронюхали японцы?

— Положим, пронюхать что-то, тем более для японцев, да при нашей охране — раз плюнуть. Они именно пронюхали, но что это конкретно, не знают. Поэтому и перебирают варианты — один за другим. Попробовали изучить сфероплан, не нашли ничего; взялись за змейковый поезд, — Зубин встал, — Сейчас начнут раздавать обед. Проводишь?

Когда они остановились у входа, Губарев спросил:

— Слушай, Зубин, открой мне еще одну тайну. Ты же сам объяснил: вы хотите разрушить Россию, эту Россию. Но, помогая мне, объективно укрепляешь царскую армию.

Зубин покрутил костыль.

— Саша, ты затронул сложный вопрос. С одной стороны, я вместе с тобой защищаю сейчас интересы царской авиации… — усмехнулся. — Но если посмотреть с другой стороны, может быть, наоборот — сейчас ты, агент ПКРБ Губарев, сам того не желая, работаешь на будущую Россию? Свободную.

20.

Знакомство с Киёмурой стоило Губареву пятидесяти рублей — он проиграл контровую Танаке. Но зато — получил приглашение разделить ужин с японцами.

За столом Танака представил его Киёмуре Юдзуру. Юдзуру-сан выглядел простолюдином: широкое плоское лицо, закругленный нос, оттопыренные уши. Но, так же как и у Танаки, его манеры были безупречны, он бегло говорил по-русски и по-французски, почти не спотыкаясь на звуке «л», лишь чуть усиливая его. Весь вечер шла беседа на европейский манер, обо всем и ни о чем, с шутками, забавными историями и замечаниями в адрес женщин. В конце застолья, перед тем, как проститься, Танака поднял бокал:

— Князь, спасибо, вечер был замечательный! И все-таки вы страшный человек!

— Вы имеете в виду…

— Я имею в виду тот оборотный в угол в самом начале партии, помните?

— А ваш прямой в конце?

— А первая партия? Кого обыграть? Меня! Меня, Танаку Хироси!

— Боюсь, барон, вы мне просто поддались. Было? Из традиционной японской вежливости.

— Давайте выпьем за вашу русскую вежливость! Прозит!

Губарев поднялся вслед за Киёмурой.

— Прозит! — Он так и не понял, узнал ли его Юдзуру-сан. Надежда на то, что не узнал, была — на Гатчинском аэродроме они почти не встречались.

21

Должно же было ему когда-нибудь повезти, должно было прийти вознаграждение за бесконечную слежку, за усилия, которые, как ему казалось, он тратит совершенно впустую.

Был день, он шел за Киёмурой по оживленной части Невского проспекта. Пройдя Елисеевский магазин, заметил, как японец скрылся в одном из подъездов. Слившись с пешеходами, прошел мимо; этот дом, серый, шестиэтажный, стоял как раз напротив Александринки. На стене вывеска, таких на Невском десятки, мелькнуло: «Патентная контора».

Читать дальше не стал, прошел, не задерживаясь, перешел на другую сторону Невского и стал ждать.

Примерно через сорок минут японец вышел. Вел он себя, как обычно, спокойно, уверенно. Некоторое время Губарев шел за ним, когда тот остановил извозчика, подождал — и сел в стоящую у тротуара свободную пролетку. Экипаж с японцем остановился на Вознесенском проспекте, у дома № 28. Этот адрес Губарев знал отлично, здесь размещалась редакция журнала «Вестник воздухоплавания». Дождавшись, пока Киёмура войдет, велел кучеру развернуть пролетку и ждать. Через полчаса японец вышел и сел в трамвай. Губарев еле успел расплатиться и догнать вагон. Две остановки пришлось ехать сзади, на битком набитой площадке. Сойдя на Васильевском, он проторчал около часа в укрытии около «японского дома». Убедившись, что Киёмура не выходит, поспешил на Невский, к дому напротив Александринки. Прочитал табличку у подъезда полностью:

«Патентная контора. Исходатайствование привилегии на изобретения в России. Юридическая защита промышленной собственности. Разработка изобретений в области воздухоплавания. Инж. Д. М. Левенштейн. (Сущ. с 1900 г.)».

Сопоставив эти два адреса — журнала, освещающего вопросы авиационной науки, и патентной конторы, — Губарев почувствовал, что, может быть, впервые за долгие дни напал на верный след. Понял еще одно: промедление смерти подобно. Не мудрствуя лукаво, вызвал городового, вошел с ним сначала в контору, потом в редакцию и, быстро проверив сотрудников на перекрестных вопросах, выяснил истину. Оказалось, Киёмура приходил по этим адресам для покупки технических материалов. С представителем «Ицуми» уже около года имели дело два человека: делопроизводитель патентного бюро Левенштейна г-жа Скульская и технический секретарь журнала «Вестник воздухоплавания» г-н Полбин.

22

Рядом с инженером на Скамейке лежала целая кипа технических журналов, газет, вырезок, фотографий, сам же Зубин смотрел на Губарева торжествующе.

— Саша, хочешь новость?

— Хочу.

— Видишь? — Зубин отстранился от костыля.

— Не совсем.

Зубин вздохнул, положил костыль на скамейку.

— Теперь видишь? Ну, Саша? Стою. Нет, как вам это нравится? Я стою, даже делаю шаг, а он что? Он молчит!

Глядя на обиженное лицо инженера, Губарев засмеялся, подумал: «Замечательно, что есть такой человек».

— Да нет, я в восторге, просто не заметил сразу.

— Ладно, это мои радости… Я вот тут, — тронул кипу, — изучил все, что есть в технической периодике последних месяцев.

Губарев посмотрел заголовки: «Научное обозрение», «Вестник воздухоплавания», «Коммерческая энциклопедия», «Морской сборник», подборка вырезок…

— Есть что-то новое?

— Нового нет, но моя идея, что японцы пронюхали про какое-то серьезное изобретение и охотятся за ним, находит подтверждение. При всем желании иметь сильную авиацию наше правительство все время промахивается. Тут — целый роман с дирижаблем Костовича. Сначала Костович предложил проект изобретения нашей армии, проект отвергли. И англичане, узнав об этом, быстренько провели переговоры. Твои коллеги из контрразведки донесли Столыпину, он, испугавшись, вызвал Костовича к себе и вроде уговорил. Тот отказал англичанам. Но что ты думаешь? Главное инженерное управление Костовичу снова отказало, а англичане заложили проект на стапель и почти уже его закончили… Далее — проект летательного аппарата Чанецкого, интереснейшая идея. Но комиссия во главе с генералами Кирпичевым и Величко без тени сомнения ее зарубила…

Зубин прав, теоретически японцы могут охотиться за каким-то важным изобретением, но слишком много вопросов остаются без ответа. Главное — то, что он узнал в патентном бюро и редакции журнала. Достал из кармана кипу пробитых дыроколом копий — улов, снятый в конторе Левенштейна и «Вестнике», выбрал две бумажки, протянул:

— Прочти.

Зубня взял листки, расправил.

— Что это?

— Прочти, прочти. Поймешь.

Стал следить, как Зубин, по привычке покусывая губу, читает текст; сам он эти письма давно уже выучил.

«Милостивый государь господин редактор, мне попал ваш журнал библиотека воздухоплавания, вот это и заставило меня к вам обратиться. Я мастеровой человек по профессии слесарь, на что имею аттестат, около трех лет работал над летательным аппаратом и наконец последняя модель вышла очень удачна. Для постройки модели я пользовался токарным станком, который построил сам специально для этой цели. Модель моего аэроплана только расположением плоскостей напоминает моноплан антуанет, но механизм вовсе непохож не на один современный аппарат.

Мой аппарат имеет два мотора и два постоянно действующих пропеллера и один запасной пропеллер неизвестной никому формы. Моя последняя модель разбилась во время розьбега когда я производил опыт.

Я сын бедного крестьянина и считаю себя несчастным, что и на мою долю выпало быть изобретателем, но недостигнуть цели. Днем я обыкновенно работаю как и другие мастеровые, а ночью занимаюсь с летательными аппаратами через чего часто сваливаюсь в постель и лишаюсь заработка что для меня очень дорого.

Господин редактор, в вашем журнале принимают участья лица имеющие высокое образование и имеющие доступ всех воздухоплавательных кружках.

Я прошу дать мне рекомендации в какое-нибудь общество, где производится постройка или починка аэропланов. Лица желающие развить воздухоплаванья не в коим случае недолжны отказать.

С почтением А. Николаев. Адрес Хвалынск Саратовская губ.

Отделение почтовой станции Старая Лебежанка село Еремкино

Федору Николаеву передать Алексею Николаеву».

Дочитав письмо до конца, Зубин посмотрел на Губарева невидящими глазами. Взялся за второе. Губарев знал, это второе письмо читать легче, оно написано грамотным человеком.

«Я С. В. Гризодубов, живу в Харькове. По образованию техник, человек я небогатый, живу только на те средства, которые дает мне моя профессия. Заработок мой невелик, да еще с семьей, поэтому из-за такой дорогой «затеи», как постройка аэроплана, мне приходится во многом себе отказывать. Уже к концу 1907 года у меня были готовы чертежи и разработан проект моего летательного аппарата. Мой биплан мне приходилось конструировать по схематическим рисункам и немногим снимкам, т. к. у нас литература по воздухоплаванию очень скудна, и человеку, не знакомому с иностранными языками, приходится ограничиваться очень немногим. В начале 1908 года я приступил к постройке. Все части аэроплана, за исключением цепей для пропеллеров, вала, цилиндров, я изготовил в собственной мастерской. В хвостовой части я установил стабилизатор, на который имею приоритет, так как я разработал это устройство впервые в мире в 1907 году, до бр. Райт, и зафиксировал свое изобретение в Южном авиационно-техническом обществе. На аэроплане я установил мотор в 40 НР собственной конструкции с карбюратором «Зенит» и водяным охлаждением. Весит мотор 7 пудов 30 ф. Все деревянные части, так же как и расчет пропеллера, поддерживающих поверхностей и т. д., я делал в своей мастерской. Данные аэроплана: длина 10,5 м, ширина 12.5 м, расстояние между поддерживающими плоскостями — 1,8 м, ширина главных поддерживающих плоскостей — 2 м, задний стабилизатор — 2 кв. м., руль глубины — 6.5 кв. м., вес аппарата — 29 пудов.

В октябре 1910 года мой аэроплан был почти готов, не хватало только колес, но вместе с тем не осталось совершенно денег. Для приобретения колес я сейчас хочу устроить платную выставку, в пропаганде которой и прошу редакцию мне помочь. В случае удачи выставки будут приобретены колеса и тогда же будет приступлено к пробным полетам.

О себе. Мне 26 лет, в 1904 году я окончил Харьковское техническое училище».

Закончив читать, Зубин поправил спадающую со здоровой ноги тапку, вздохнул:

— Потрясающе!

За листвой деревьев желтела часть госпиталя с редкими кирпичными проплешинами — там, где отвалилась штукатурка. По дорожкам госпитального сада, наслаждаясь свободой и предвкушая обед, бродили больные в халатах. У кухни истопник в сапогах и рваной рубахе, надетой на докрасна загорелое тело, рубил дрова. Жилистый торс равномерно поднимался и опускался, чурки, легко отскакивая, издавали слабый щелкающий звук. Показалась дергающаяся лошадиная шея, за ней сама лошадь. Плоская телега с котлами вздрагивала, двигалась рывками — в палаты везли обед. Зубин прошелестел бумажками.

— Я не знаю, где ты все это достал, как эти две бумаги связаны с Киёмурой и с этой историей — но какие два документа.

Телега завернула к приемному покою, кобыла, остановившись, затрясла головой, пытаясь отогнать слепней, и затихла. Облепленные мухами язвы кровоточили; судя по движениям губ и неподвижно опущенной шее, лошадь к этому привыкла.

— Потрясающие человеческие документы. А? Судьбы какие. Да за ними, за этими судьбами, за Николаевыми м Гризодубовыми, — вся Россия!

Зубин поднял бумажки, будто разглядывая на свет.

— Где ты их достал? Я гляжу, у тебя их много.

— Да, тут не только они, — перелистал кипу. — Мне удалось выяснить, что Киёмура после приезда в Россию начал поддерживать не совсем обычные контакты… Пока я откопал два. Делопроизводителя патентного бюро Скульскую и секретаря журнала «Вестник воздухоплавания» Полбина. Знаешь, что от них было нужно японцу? Не поверишь… За небольшие суммы он скупал у них все, что отсеивается от производства. Непринятые предложения, письма, короче — отходы.

Зубин вытянул загипсованную ногу.

— Интересно. Как интересно! То есть он скупал все, что не принято или не опубликовано… Может быть, тут все дело в Гризодубове? Фактически это изобретатель стабилизатора. Что, его письмо так и провалялось у них?

— Оригинал в архиве, копию купил Киёмура — за три рубля.

— Вполне возможно, что он успел съездить в Харьков. Нет, какие мерзавцы… — Зубин замолчал. — За это время братья Райт успели додуматься до стабилизатора сами. Гризодубов пишет, он взял патент?

— Взял, но этот документ недействителен. Я консультировался с Левенштейном. Привилегия, которую выдало Гризодубову самодеятельное Южное авиационное общество, в международном праве не признается.

— Может быть, я прав, они охотятся за стабилизатором?

— Андрей, при всем моем уважении к тебе… а почему, скажем, не за пропеллером «не известной никому фирмы» Николаева? Пока у меня много наблюдений, но нет серьезных улик. Если японцы действительно за чем-то охотятся — мне нужно выяснить, за чем. Для этого я должен получить хотя бы крохотный намек, что это… Чисто работают. Просто не знаю, что делать. Зачем военной разведке отсеянные идеи? Это… — помедлил, — с чем же можно сравнить? — Кивнул на небо. — Видишь облака? Это все равно, что похищать облака.

— Любопытно. Хорошо сказано — «похищать облака».

— Меня это не утешает. Нужно идти к начальству, а с чем?

Зубин бесцельно перелистывал журнал. Повернулся.

— А ты уверен, что в вашем ведомстве не знают, за чем охотятся японцы? Сдается мне, что Курново какую-то информацию от тебя утаивает.

— Что ж, мне включить в свою схему еще и полковника? Я и так устал от него.

— Боюсь, еще не так устанешь… И вот что. Тут с нашим братом шибко не церемонятся, меня, кажется, скоро выпишут, долечиваться буду дома… Нам нужно не потеряться в этом городе. Запиши, пожалуйста, телефон, по которому меня можно найти.

23

Губарев понимал, что рано или поздно то, что возникло между ним и Полиной Ставровой, кончится, но думать об этом не хотел. Сейчас у него в «Аквариуме» был человек, которому он мог до конца доверять. Такой человек ему нужен, пусть даже он сам не знает, чем кончится игра, в которую он ее втянул.

История Полины Ставровой была проста.

Родилась и выросла в Кисловодске, родители были достаточно состоятельны, и ей с сестрой с пяти лет давались уроки музыки. Потом у младшей, Полины, обнаружился голос и артистические данные — и она стала брать уроки пения. Дальше — больше: увлеклась театром, играла в любительских спектаклях, в семнадцать против воли родителей уехала в Петербург — в надежде на артистическую карьеру. Увы, путь был обычен: в театральную студию Полина не попала, поступила в «Первую в России спецшколу шансонеток, цыганского пения и фантастических танцев». Весь курс длился пятнадцать дней. После школы стала пробоваться в музыкальные театры — не прошла по конкурсу. Пела в ресторанах, подрабатывала на званых вечерах. Наконец как будто повезло — получила сезонный ангажемент в «Аквариуме».

Однажды, когда она ждала его в пустой грим-уборной, он решился на объяснение.

— Поля, ты могла бы мне рассказать до конца о своих отношениях с Десницким и Танакой?

Застыла у зеркала. Усмехнулась.

— Почему ты спросил об этом?

— Потому что хочу знать о тебе все. Все до конца.

— Несмотря на то, что я о тебе всего до конца не знаю?

— Когда-нибудь узнаешь, обещаю.

— Дай бог… Не буду убеждать тебя, что родилась только сейчас. Но… если бы… Если бы ты знал все унижения, сквозь которые приходилось идти. Если бы знал… Вот, например, у нас». У нас, шансонных субреток, есть слово «раскрутить». Это значит: получить много, дав взамен мало. Лучше — ничего. Понимаешь?

— Я слышал это выражение.

— Тем лучше… Иногда приходится кого-то раскручивать. Без этого просто не проживешь, сама не выкрутишься, — тронула обеими руками щеки, сцепила пальцы. — Ты ведь знаешь, Танака присылает деньги на мое имя.

— Знаю, но не хочу знать.

— Я не хотела с тобой говорить об этом. Но раз уж начали… Подразумевается, эти деньги даются всей труппе, дебютанткам и кордебалету. Ну и, естественно, за это надо как-то отблагодарить. В любовницах Танаки Ходили сначала Тарновская, потом Ринк, потом кто-то еще. Я тоже жду, когда-нибудь придет моя очередь… Извини, от этого никуда не деться. Тогда…

— Что — тогда?

— Тогда — прощай заработки. Придется уйти.

Он почувствовал, она говорит правду — и испытал легкость.

— Ас Десницким… С ним было именно то самое, мне пришлось его раскрутить. Он сходил с ума, каждый день присылал подарки. Я отсылала назад, не принимала. А один раз… Он прислал очень дорогую вещь. Ну вот. А у меня именно в этот момент было ужасное положение. Я эту вещь взяла. А потом… Потом ты все видел сам.

Осторожно сжал ее щеки, заглянул в глаза. Моргнула.

— Ты что?

— Ничего. Запомни: я люблю тебя. И повторяй это ежедневно, слышишь?

24

Справка по фирме «Ицуми» лежала на столе Курново. В нее вошли данные и сообщения, полученные от разных агентов. Данные были разрозненны, но контуры деятельности фирмы просматривались довольно определенно. Полковник еще раз похвалил себя за сметку — в этом стоило разобраться. Но сейчас его на конспиративной квартире ждал Губарев.

…На Кронверкской все было как обычно. Губарев подробно рассказал о своих находках в патентной конторе и редакции журнала «Вестник воздухоплавания», положил перед Курново письма. Полковник внимательно просмотрел их, вернул.

— Киёмура за эти документы платил?

— Платил. И не только за эти документы.

— Разъясните.

— Не считая других мест, только в двух названных точках он приобрел около четырех десятков сообщений такого рода. Я имею в виду описания, схемы, фотографии и так далее.

— Любопытно. Тексты, конечно, забавные, но в чем тут дело? Давайте уточним: он интересовался изобретениями? — взгляд у Курново добродушный, он готов посоветоваться и подсказать. — У вас есть подтверждения, что он интересовался изобретениями?

— Видите ли, это не совсем обычные изобретения… Но я подумал: может быть, вы что-то подскажете?

— Что я могу подсказать?

— Ведь вы обладаете более обширной информацией. Может быть, стоит покопаться в том, на что сначала мы не обратили внимания? Проанализировать то, что покупал Киёмура? Попробовать выяснить истинную ценность некоторых открытий?

— Насколько я понял, у этих «изобретений» нет ценности, они никому не нужны. Правильно? Это отходы, ведь так? Убежден, что серьезная разведка такой чепухой заниматься не будет. Простите, ротмистр, но мы с вами гоняемся за собственной тенью. Пытаемся выяснить, что нужно было Киёмуре — и не можем. Вы же опытнейший, профессионально мыслящий человек! Никогда не поверю, что у вас не созрела какая-то определенная версия. Есть она у вас?

— Возможно, что японцы охотятся за важным изобретением, подозревая его во всех не привлекающих внимание проектах?

Курново достал из кармана платок, осторожно тронул лоб и шею.

— Что ж, мысль любопытная. Но ни я, ни вы, ни кто-нибудь другой о таком изобретении пока не знает. В наши задачи входит одно: определить, представляет ли деятельность Киёмуры угрозу безопасности государства и армии.

— Уверен, представляет.

— А я не уверен. Поймать «Ахметшина» или «Шарипова» на месте преступления на Курском или Гатчинском аэродромах нам не удалось. Впрочем, и там его преступления были лишь относительными. Что же осталось?

— Тайная деятельность в столица дружественного государства.

— Сомнительно.

— Но ведь фактически — это самая настоящая кража потенциальных военных секретов.

Курново подошел к окну. Выходит, все заканчивается. Да, ясно по его позе.

— Потенциальных… Юриспруденция такого слова не знает. И потом, голубчик, если мы попробуем привлечь Киёмуру к ответственности только на этом основании… Мы, безусловно, наткнемся на крупный дипломатический скандал.

— Выходит, надо все им спустить?

— Вы сами понимаете, такой скандал будет сейчас крайне нежелателен для России. И уж во всяком случае нас с вами за него по головке не погладят. И еще одно: на кого, спрошу я вас, работает Киёмура? На свое военное ведомство?

— Почему бы и нет? Он — кадровый разведчик!

— Это нужно доказать.

— Я докажу.

— Докажете, будем говорить. Поставим вопрос о высылке.

— Кроме того, я убежден, Киёмура действует в тесном контакте с морским атташе Танакой. Это уже официальное лицо.

Курново побарабанил пальцем по стеклу, сказал:

— Осторожней с Танакой, ротмистр. Я уже высказал мнение по этому поводу. Запомните: без веских оснований предъявить Танаке обвинение в шпионаже мы не можем.

— Основания будут.

— Кто их представит?

— Я. Мне хотелось бы использовать еще один шанс.

— Хвалю за упорство. Что-то конкретное?

— Я имею возможность видеться каждый вечер с Танакой и Киёмурой. Для них я пока не раскрыт.

Курново все-таки заинтересован, чтобы расследование, начатое ПКРБ, завершилось успешно. Отвернулся, сказал тихо:

— Хорошо, ротмистр, попробуйте, я не против. Но в случае неудачи — я вынужден буду сделать выводы.

25.

Вернувшись к себе, Курново еще раз раскрыл дело, на первой странице которого значилось одно слово: «Ицуми». При всем своем поверхностном знании технических и научных вопросов полковник понял: судя по собранным в папке документам, японцы в последнее время активно изучают промышленные технологии во многих странах. Везде, где речь идет о такой деятельности, фигурирует фирма «Ицуми». Это было крайне существенно. Курново усмехнулся. Кажется, он начинал понимать, что привлекает «Ицуми» здесь, в России. В Гатчине и Курске Киёмуру занимали змеи и сфероплан — типичные неудачные идеи, то есть отходы. Отходы в патентных бюро, отходы в редакциях журналов. Ловить рыбку в мутной воде, вот как это называется… Губарев, конечно, идет по ложному следу, не какое-то важное открытие интересует в данном случае японцев, а вот эта мелочь, возможность найти большие нереализованные идеи в массе мелких неудач…

Не исключено, что в конце концов Губарев до этого докопается. Губарев… Курново на некоторое время задумался, машинально перелистывая справки. Без всякого сомнения, это талантливый офицер. Не просто талантливый — упорный, способный, отлично подготовленный. Знает языки, прекрасно подкован технически, обладает определенным даром к перевоплощению. Но, к сожалению, ротмистр не понимает главного. Увы, этот способный контрразведчик далек от верной оценки той сложной сути отношений, которая складывается сейчас в верхах. И прежде всего при дворе. Все эти неудачные идеи, охота за промышленными секретами — мелочь. Решает совсем другое: сложная дипломатическая игра, взаимоотношение придворных партий, полная незаметных выпадов борьба фаворитов. Губарев этого не понимает.

Японцы же… Конечно, сволочи, стервецы, мародеры. Но, подумав об этом, Курново сразу же оставил эмоции. Россия от такого воровства не много потеряет, страна обильная. Он же может найти. Курново довольно долго сидел, обдумывая ход, который он может сделать в этой игре, наконец усмехнулся. Японцы на этом будут иметь немалые деньги, так вот он, честный русский офицер, использует это. Использует!

Еще раз просчитав все, откинулся на стуле. Мечта каждого контрразведчика — заставить вражескую агентуру работать на себя. Так вот — он заставит работать на себя японцев. Пусть не целиком, пусть… Но какой-то частью своей информации они с ним поделятся. Если все получится так, как задумал он… Если… Мысль неплохая, загвоздка в одном: все должно быть разработано достаточно тонко. Он прикинется, что хочет получить с японцев мзду — за негласное разрешение действовать свободно и добывать «отходы» для фирмы «Ицуми». Когда же японцы попадутся на ату удочку, он уличит их в попытке дать взятку официальному лицу.. Тогда-то Танака и Киёмура будут вынуждены сообщить ему некоторые данные, скажем, о тех же немцах. Данные эти у них, без сомнения, есть. Что же касается Губарева — пусть занимается своей версией. Он может в конце концов выяснить истинные цели японцев, но пока, к сожалению, контрразведка здесь бессильна: не делают тут японцы ничего противозаконного, нет таких правил — охранять неудачные изобретения.

Полковник убрал бумаги в стол и вызвал к себе адъютанта.

26.

Губарев стоял у окна в своей квартире. Полина должна прийти примерно через полчаса. Он сложил вместе все, без чего, как считал, нельзя обойтись: пузырек с клеем, кисточки, две поддевки разного цвета, картуз, сапоги. Раскрыл пузатый чиновничий портфель — должно войти. Вошло; щелкнул застежкой. Помедлил, подошел к окну, остановился, разглядывая редких прохожих на Большой Дворянской. Еще одна временная квартира; в каких только местах и сколько у него их было, сколько еще будет.

План, который он разработал, неплох. Он решил идти до конца и выявить, зачем Киёмура скупает отходы. И он выявит — с этим планом. Кое-что зависит от Полины: ему нужно время, чтобы, не уходя из варьете, успеть превратиться из князя Остермана в извозчика. Это можно сделать только в ее грим-уборной. Надо надеяться, она согласится. Расчет прост: возвращаясь домой, Танака и Киёмура не будут молчать, чем-то обязательно поделятся. Если они это сделают, то сделают на родном языке, в пролетке другой ни к чему. Материал будет, как не быть, единственное — он должен достичь известной изощренности в гриме. Никто не должен догадаться, что каждую ночь японцев подвозит один и тот же извозчик.

Кошка перебежала мостовую… Мысль, которая все время возникает и которую он все время отбрасывает: Зубин прав. От того, что он выяснит цели Киёмуры, ровным счетом ничего не изменится. Тогда для чего он все затевает? Из-за упрямства? Не совсем. Глубоко обидно, что по-хитрому обворовывают родную землю. Светлые технические мысли сограждан. Но что бы он, Губарев, ни сделал, каких бы агентов ни выявил, дивидендов у Курново это ему не принесет. Полковника интересует только собственная карьера. Чиновный истукан, аристократ вшивый. Играет в заинтересованность, но ведь интересует его только одно: как он будет выглядеть в глазах начальства, это во-первых… Во-вторых… Впрочем, тайны особой здесь нет — ясно, Курново хочет как-то заработать на японцах. Он же, Губарев, останется мальчиком на побегушках, обреченным таскать каштаны из огня для других, в том числе для полковника. Но ведь то, что он вынужден работать на других, он знал и раньше? Да, знал. Знал, черт возьми, но, по крайней мере, раньше он был убежден, что таскает каштаны еще и для России. Смешно, для России. Кто — Россия? Курново? Да тем, на кого Губарев работает и будет всю жизнь работать, на Россию наплевать. Что же тогда делать? Если не служить в контрразведке, куда деться? Некуда, просто некуда. Из контрразведки в отставку не уходят, это не армия. Уйдешь без разрешения — получишь или яд, или пулю в спину.

Услышал звонок. Полина. Открыл дверь.

Стоит у порога, молча смотрит на него. Кажется, сейчас она ищет в его взгляде ответ — и не находит. Что-то наверняка случилось, он это чувствует.

— Задержалась, извини. Можно?

— Что-то случилось?

Вошла, глянула в зеркало, поправила волосы.

— Ничего особенного, если не считать, что я ухожу из «Аквариума».

Сняла шляпу, перчатки, прошла в комнату. Пошел за ней, подумав на ходу: он ничего не имеет против, все, что она делает в «Аквариуме», действует ему на нервы. Единственное — для его плана лучше, чтобы она ушла не сейчас.

— Может быть, объяснишь?

Села на тахту, перевернула подушку.

— Саша, во-первых, «Аквариум» и все, что я в нем вижу,— вот! — приподняла ладонью подбородок.— Все это стоит у меня вот здесь. Видишь?

— Вижу. Во-вторых?

Отвернулась. Усмешка, адресованная не ему, окну. Открыла сумочку, протянула, визитку. На одной стороне иероглифы и французский текст; на другой стороне крохотными буковками выведено: «М-ль Став-рова, хотелось бы встретиться с Вами в ближайшее время. Бар. Танака».

— Это было вложено в конверт вместе с деньгами. Вчера.

Повертел карточку. Что ж, эта визитка все облегчает. Все, в том числе и его план. Он не может предложить Полине ничего, кроме ожидающей его неизвестности, и все-таки он сейчас расскажет. Сел рядом, накрыл ладонью ее руку.

— Поля. Я хочу серьезно поговорить с тобой. Этот разговор назрел и от него не уйти. Начну с главного — я хочу всегда быть с тобой. Остальное уже второстепенно, понимаешь?

— Есть что-то еще?

— Да, есть. Думаю, ты догадалась, в «Аквариуме», я не просто так. Я слежу за двумя людьми, эти люди — Танака и его соотечественник, ты его знаешь, Киёмура. Сначала я следил за ними по заданию государства, теперь же… Боюсь, теперь это занимает только меня одного.

— Не понимаю…

— Сам не понимаю, просто теперь уже ничего не поделаешь, так сложились обстоятельства. Я должен довести эту историю до конца, я не могу ее бросить —и я доведу ее.

— А потом?

— Потом, наверное, у меня будет единственный выход — бежать куда-то… Видишь, кроме неопределенности ничего не могу тебе предложить. А теперь… Теперь речь пойдет о серьезных вещах.

Она догадалась. Сказала:

— Я могу тебе как-то помочь?

— Можешь… Нужно на некоторое время задержаться в «Аквариуме» и добиться отдельной гримуборной.

Открыл ящик.

— Вот деньги. Бери, но с этого дня ты должна перейти в отдельную гримуборную.

27.

Губарев ясно и отчетливо услышал слово «ошибка».

Копыта стучат по мостовой, облучок вздрагивает; спокойный предутренний воздух покрывает белесым отсветом набережные, сфинксов, рябь волны за парапетом. Стук копыт и вздрагивание облучка; на всем пути от «Аквариума» он ощущал только это. Но у Ростральных колонн, разворачиваясь по пустынной брусчатке к Васильевскому, вдруг внятно услышал сказанное Танакой слово «ошибка». Проклятие, именно сейчас, когда они заговорили по-японски, он ничего не слышит. Мешают стук копыт и скрип пролетки. Все-таки, продравшись сквозь паузы и междометия, ему каким-то образом удалось ухватить обрывки фраз. Даже по этим обрывкам, полусловам-полуслогам, он понял: впервые за четыре дня в разговоре на пути домой возникло нечто важное.

— Киёмура-сан, я хотел все-таки…—Несколько фраз неразборчиво.— …Допустили серьезную ошибку и должны ее исправить.

— Танака-сан, нижайше прошу простить…— Поворот на мост, несколько фраз пропало.— Понимаю, что пренебрег прямыми обязанностями… Но теперь, когда нижайше предложил вам сотрудничество… Много станет гораздо, проще… если вы согласитесь…

— Киёмура-сан, я согласен…— Обрывки слов без всякого смысла.— И все-таки не думайте, что мне так же легко нарушить кодекс.

— Танака-сан, это с большим трудом можно назвать нарушением кодекса… В конце концов…— Снова поворот, снова несколько фраз пропало… — …Это тоже принесет пользу родине... Вознаграждение, которое мы с вами получим…

— Киёмура-сан, хочу еще раз напомнить, я не решил…

Снова стук копыт, вздрагивание облучка. Вот оно, наконец-то! После того как он четыре дня подряд на разных лошадях подъезжает к половине второго к выходу из варьете — впервые что-то серьезное. Пока молчат, надо запомнить обрывки сказанного. Вознаграждение. Пбльза родине. Ошибка, которую нужно исправить. Что-то, чего Танака «еще не решил».

Четыре вечера подряд он выскальзывал черным ходом к подготовленному экипажу, уже почти не веря в удачу. И вот сейчас — надежда. Снова стук копыт, чертова брусчатка, просто барабан какой-то. Пустить жеребца шагом? Нет, это может насторожить седоков.

— Хорошо, Киёмура-сан… Подготовьте документы… И отдайте мне…

— Благодарю, Танака-сан…— Щелканье копыт по брусчатке.— Завтра к вечеру я зайду с бумагами…

— В посольство не нужно, слишком щекотливый вопрос… Бумаги передадите в варьете…

Сейчас слышно хорошо.

— Простите, но в варьете тоже небезопасно…

— Безопасней, чем в посольстве… Вы представляете, что будет? Кроме того, заниматься этим в посольстве…

— Понимаю, Танака-сан…

— Согласитесь, иногда это выглядит не совсем достойно…

— Да, Танака-сан, я этого не учел… Спасибо…

Тишина. Замолчали, не слышно ни звука. Кажется, разговор закончен. Из того, что он услышал, ясно только, что они говорили о чем-то важном. Поворот на Васильевский, Кадетская, Первая линия, магазин «Кималайнен», торгпредство.

Танака хлопнул Губарева по плечу, он сразу натянул вожжи, жеребец встал.

Полуобернулся с облучка, склонившись, чтобы не увидели глаза, протянул руку, забормотал, пряча деньги:

— Благодарим покорно, господа… Дай бог, спасибо…

Сошли! Он услышал за спиной шаги, звонок, стук двери. Выпрямился, тронул вожжи. Кажется, Рыжий почувствовал, что едут в конюшню, фыркнул, пошел легко, звонко. Губарев свернул в боковой переулок, выбрался на набережную, прибавил ходу. Можно сказать, ему повезло. С абсолютной уверенностью твердо знает: завтра в варьете Киёмура должен передать Танаке какие-то документы. Трудно понять, что это за документы, а главное, почему их нежелательно передавать в резиденции посольства. Что значит «не совсем достойно»? Возможно, атташе имел в виду что-то связанное с самурайским кодексом?

Пока Губарев ничего не понимает. Поймет, лишь увидев сами документы.

28.

Стэнгулеску поглядел на него пьяными глазами, поднял бокал:

— Алекс, я пью за нас с тобой! За нашу мужскую дружбу!

— Хорошо, Джерри. Но я пока воздержусь.

В зале тишина. На полуосвещенную сцену вышла Варя Панина. Японцы, как обычно, за своим столиком, Киёмура с портфелем. Это еще ничего не значит, но вообще с портфелем в варьете японец приходит крайне редко. С японцами Губарев поздоровался, но присаживаться не стал. Легче будет уйти. Едва Панина запела, за столиками восторженно захлопали. Романс «Шавалэ» — лучший в ее репертуаре.

Как медленно тянется время. Стэнгулеску пьян, уселся боком, откинувшись на стуле. Кажется, пора: как правило, японцы уходят к половине второго, сейчас двенадцать. Записка Полины должна попасть к Танаке вовремя, сам же он должен успеть вернуться в зал и, если удастся, проверить реакцию атташе. Потом загримироваться — к трем, если все будет в порядке. Он рассчитал точно: сегодня в половине второго из варьете должен уйти один Киёмура. Танака, при условии, что ему действительно нравится мадемуазель «В холодном Париже», задержится до трех… Кончился романс, самое время уходить.

Выскользнул из-за стола, прошел за кулисы; входя в грим-убор-ную, на секунду обернулся — коридор пуст. Полина за трюмо, сказала, не поворачиваясь:

— Я ждала, но ты что-то рано… Саша,— повернулась.— Что случилось?

— Ничего, если не считать: пришла пора уходить из «Аквариума».

Повернул ключ, Полина нахмурилась.

— Мне собираться? Саша, это действительно все?

— Выслушай внимательно: сейчас ты напишешь записку Танаке. Напиши, что после программы свободна и можешь с ним встретиться. Сегодня вы обязательно должны уехать вместе. Ты и Танака. Понимаешь? Обязательно.

Как легко ему с ней, он мог бы не говорить всего этого, она поняла бы по глазам.

— Понимаю.

— Когда подойдете к извозчикам, моя пролетка будет запряжена серой кобылой, на мне будет полосатая поддевка. Вы с Танакой должны сесть на эту пролетку. Именно на эту, ни на какую другую.

— Попробую.

— Потом мы отъедем, я остановлю пролетку и прикажу выйти. Ты должна сделать вид, что испугалась, и — подчиниться. Вот ключ от моей квартиры, адрес не знает никто, кроме ПКРБ и тебя. Пройдешь дворами ко мне, жди там. Я приду.

— И все?

— Все.

— А ты?

— Я недолго поговорю с Танакой.

Взяла ключи, спрятала в сумочку.

— Прости за дурацкий вопрос — это опасно? То, что тебе предстоит?

— Опасность в другом: если Танака откажется сегодня ехать с тобой. Для меня это будет катастрофой.

Полина усмехнулась:

— Он не откажется.

29.

Сменщик из конюшни «Виктория» в пролетке, запряженной серой кобылой, как они и договорились, ждал у черного хода. Получив пять рублей, подмигнул, спрыгнул, передал вожжи — и ушел. Губарев припрятал сверток с цивильной одеждой, сел на козлы, не спеша развернулся по Кронверкской. То и дело почмокивая и осаживая кобылу, подъехал к выходу из «Аквариума». Остановился у тротуара, осмотрелся.

Пока все хорошо, у тротуара впереди один, свободный экипаж. Возчика он не знает; вороной жеребец ослабил переднюю ногу, изредка вяло поводит копытом. По времени — Танака и Полина должны выйти минут через двадцать. Опустил локоть, еще раз проверил прижатый поясом, револьвер. Оружие держится легко, он достанет его в полсекунды. За двадцать минут кто-то должен выйти и занять переднюю пролетку, если же никто не выйдет, Полина до4жна сесть к нему. Естественно. Без всякого напряжения, так, чтобы Танака ничего не почувствовал. Кажется, кроме них, никого не будет, да, вот хлопнула дверь, покосился — они. Идут сюда, вся надежда на Полину. Танака чуть впереди. Полина отстала. Вот запахнула шаль, прибавила шаг. В руках Танаки портфель — плоский, из крокодильей кожи, с вензелем. Чей — Танаки? Киёмуры? Портфель облегчает дело, впрочем, в любом случае Танаку следует обыскать. Полина пошла быстрей, хочет сесть в пролетку как бы не разбирая, с ходу. Вот села, пролетка качнулась. Он слабо тронул вожжи, разогревая кобылу. Танака прыгнул следом, спросил негромко:

— Мадемуазель, к вам?

Поля молодец, играет прекрасно. Прошептала тихо:

— Ко мне.

— Куда?

— На Малую Посадскую.

Танака бросил:

— Голубчик, на Малую Посадскую.

Дернул вожжи, кобыла пошла легко. Улица совершенно пуста. Пока все ему на руку. Разворачиваясь у трамвайных путей, заметил: портфель лежит на сиденье. С полверсты они трусили по Каменноостровскому, потом свернули в переулки; за третьим поворотом Губарев остановил кобылу, быстро спрыгнул.

К Танаке он повернулся уже с револьвером в руке. В самообладании японцу не откажешь, лицо каменное:

— Что это значит?

— Руки вверх, господин атташе!

Черт с ним, с самообладанием, главное — руки. Следить за его руками, не выпускать их из виду. Темные глаза в щелках век смотрят в упор, не мигая, понять по этим глазам ничего нельзя. Ничего и не нужно понимать, оружие у него наверняка есть.

— Руки вверх, быстро!

— Все-таки что это значит?

Правая рука Танаки незаметно поползла к борту фрака — Губарев тут же поднял ствол.

— Спокойно! Господин атташе, не сомневайтесь, я выстрелю! Руки вверх!

— Это произвол. Кто вы?

— Стреляю…— Он стал осторожно нажимать курок. Танака поднял руки, портфель остался на сиденье. Губарев быстро обшарил фрак атташе, достал из внутреннего кармана браунинг, сунул к себе за поддевку. Полина дрожит от страха, молодец. Главное, не дать ему опомниться.

— Сойти обоим, быстро! Ну! Барышня!

Когда Полина сходила, Танака хотел подать ей руку, но Губарев взмахнул револьвером:

— Ни с места! Барышня, уходите отсюда! Уходите, быстро!

Полина отходила, пятясь, будто нехотя; потом охнула, повернулась, побежала.

Танака потянулся было за портфелем — Губарев снова предупредил его, ткнув стволом в живот.

— Руки! Стреляю!

Японец понял по глазам: выстрелит. Спрыгнул на мостовую.

— Господин Остерман, я узнал вас. Мне отлично известно, кого вы представляете…

— Тише, господин атташе…— приставив к груди Танаки револьвер, стал ощупывать фрак, рубашку, брюки атташе, понимая, что это дело второе, главное, конечно, портфель.— Я никого не представляю, только себя. Держите руки поднятыми. Потерпите, я обыщу вас, и можете уходить.

Танака усмехнулся. Наигрывает спокойствие.

— Что вам нужно? Повторяю, я узнал вас. Вы делаете сейчас роковую ошибку…

— Это мои заботы. Прошу — без лишних движений, и с вами ничего не случится.— В карманах ничего, кроме денег»— Отойдите от пролетки!

— Я должен взять портфель. Думаю, мы поймем друг друга и сможем договориться…

— Я сказал: отойдите от пролетки!

Танака покосился на револьвер. Что ж, если он хочет его обезоружить, пусть попробует.

— Повторяю, господин Остерман: я должен взять портфель.

Берите деньги и все остальное, но портфель мне нужен. В нем важные дипломатические документы, они вряд ли вас заинтересуют.

— В последний раз предлагаю вам отойти в сторону.

— Князь, ваши труды напрасны. Все равно я вытребую портфель назад. Говорите ваши условия?

— Считаю до трех! Раз! Два!..

— Хорошо, я отойду. Но учтите, этот случай пагубнейшим образом отразится на вашей деятельности в России. Во-первых, вы нарушаете договоренность между нашими странами, во-вторых, я просто провалю вас.

— Я учту это, господин барон.

А теперь, прошу вас, отойдите. И руки не опускайте.

Губарев вскочил на козлы. Держа Танаку под прицелом, нащупал рукой повод, не оборачиваясь, дернул — серая пошла шагом. Чмокнул, дернул сильней — перешла на рысь. Танака долго смотрел вслед.

30.

На пустыре у Финляндского вокзала он ввел кобылу во двор, огляделся — и открыл портфель.

Там лежала пачка листов, соединенных металлической скрепкой и испещренных иероглифами. Текст был несложным. Губарев прочитал то, что было сверху:

«Господину Танаке Хироси от недостойного Киёмуры Юдзуру. Сим препровождаю список, собранный по заданию фирмы «Ицуми». Нижайше прошу быть полноправным хозяином этого списка — вместе с недостойным подателем сего».

Далее шел аккуратный список технических предложений, описаний, писем. Здесь были уже знакомые Губареву змейковый поезд Ульянина, пропеллер Николаева, стабилизатор Гризодубова и еще несколько десятков проектов и приспособлений подобного рода. Всего упоминалось 134 названия.

Теперь, рассматривая список, Губарев понял, в чем дело. Для серьезной промышленной фирмы такой реестр — бесценный клад. Кем-то забракованные предложения, по-чему-либо нереализованные изобретения, отчего-то отвергнутые идеи… Составитель был аккуратен: в каждой графе коротко указывалось существо, предложения, источник получения, адрес автора, а также — особо — имеются ли подробные описания, технические данные,схемы и фотографии.

В конце списка стояла подпись: «Киёмура Юдзуру» — без указания даты и места.

Прочитав список, Губарев сунул было бумаги назад, в портфель, но внутри, в уголке, заметил сложенный вчетверо листок.

Это оказалась написанная по-русски записка. Губарев пробежал ее несколько раз — и узнал каллиграфически ровный почерк. Это был почерк Курново. В записке значилось: «Милостивый государь г-н Танака! Нам необходимо встретиться в конце недели для обсуждения известного вам вопроса. Будьте любезны, позвоните, мне в субботу, по тел. 50-879». Так вот почему Танака не хотел отдавать портфель. Телефон скорей всего одной из конспиративных квартир. Подписи Кур-ново не поставил, он осторожен, да и содержание записки ни о чем не говорит —если не знать сути дела. Но доказать, что эта записка принадлежит начальнику ПКРБ, ничего не стоит. Если это так, значит, обнаружив записку в портфеле Киёмуры, он, Губарев, подписал самому себе смертный приговор. Конечно, только в том случае, если Курново об этом узнает. Узнает об этом наверняка — после того, как Танака позвонит ему по телефону и они встретятся. Сегодня понедельник, произойдет это не раньше субботы. У него в запасе пять дней. Срок не такой уж маленький.

Спрятав записку во внутренний карман, Губарев вложил список в портфель. До конюшни он ехал окольными путями, размышляя, какую роль должны играть обнаруженные им документы во взаимоотношениях Танаки и Киёмуры. Да, конечно, это список технических неудач, но, собранные вместе, технические неудачи становятся для крупного предприятия ценным материалом. Ясно еще одно: Киёмура собирал эти данные не для военной разведки, а для фирмы «Ицуми». Не бесплатно, конечно. Фирма такого размаха могла назначить за работу Киёмуры солидное вознаграждение. Танака узнал, каким превратным промыслом занимается Киёмура, и как старший резидент потребовал своей доли. Наверняка все так и было.

После этого становится понятным смысл фразы: «Не совсем достойно…» Вступая в сговор и получая пай, Танака нарушал кодекс аристократа. Для него было крайне важно, чтобы детали сделки остались между ним и Киёмурой. Губарев усмехнулся про себя, разглядывая летящие мимо утренние дома. Такого он еще не слышал: промышленная фирма интересуется отходами технических идей. Не только интересуется, но и скупает их. Что-то новое в истории шпионажа! Да и можно ли вообще это назвать шпионажем? Впрочем, до названия ему нет никакого дела. Это может называться как угодно — важно, что он хотел распутать эту историю, и он ее распутал. Прием, которым был получен портфель, можно назвать сомнительным, но, черт возьми, он же действовал в собственной стране, защищая интересы своей страны!

Не доезжая до конюшни, он прихватил портфель и сверток с одеждой, спрыгнул на углу — и хлестнул серую. Некоторое время следил, как кобыла трусит по мостовой к конюшенным воротам. Вошел в ближайший, подъезд, отклеил бороду, тщательно переоделся, засунул кучерскую экипировку под лестницу. Домой добрался,на извозчике. Открыл дверь.

Полина стоит в прихожей. Глаза спокойны, только чуть дрожат губы. Беззвучно повернул ключ, положил портфель на столик. Она подошла, осторожно прижалась подбородком к его плечу, затихла, будто вслушиваясь.

— Господи, как я боялась! Если бы ты знал, как я боялась.

— Понимаю. Но сейчас все позади.

— А Танака? — посмотрела в глаза, проверяя.

— Не беспокойся. С ним все в порядке. Но вот что — здесь тебе оставаться небезопасно. К вечеру я что-нибудь придумаю, а пока лучше перебраться в другое место. У тебя есть знакомые?

— Есть подруга. Она живет на Лиговке. Лиговка, семь, квартира сорок один. Там даже есть телефон: пятьдесят два — семьсот пятнадцать.

— Отлично,— он забросал на листке цифры.— Вот номер, по которому будут знать обо мне. Спросишь Зубина, это мой товарищ. Ну, иди,— поцеловал ее, она выскользнула в дверь. Вызвал по телефону Зубина, услышал хриплый голос:

— Да? Кто это?

— Андрей, извини, что разбудил. Это я, Губарев.

— Саша… Что случилось?

— Объясню потом. Мне очень нужно с тобой встретиться.

— Хорошо. Приезжай.

— Нет, лучше ты подойди. Скажем, часа в четыре дня к памятнику Петра?

— Хорошо.

— До встречи.

31.

Войдя к Курново, Губарев сразу же понял: полковник не в духе. Вытянулся.

— Разрешите, Владимир Алексеевич?

Шеф ПКРБ скользнул по Губареву безразличным взглядом, на портфеле, который он держал в руке, даже не задержался. Пришлось повторись:

— Разрешите?

— Проходите, ротмистр. Но я ведь вас, кажется, просил не появляться здесь без моего вызова.

Он уже знает о портфеле. А вот о записке —вряд ли. Губарев подошел, положил портфель на стол. Курново покосился.

— Что это?

— Владимир Алексеевич, мне удалось выяснить истинные цели господина Киёмуры. Он же Ахметшин, он же Шарипов.

Курново смерил его взглядом, поднялся, сделал несколько шагов по кабинету. Остановился у карты Российской империи, изучая район Сахалина. Повернулся.

— Наслышан, наслышан. Вы использовали мадемуазель Ставрову, она заманила Танаку, и вы силой отобрали у него личный портфель.

— Простите, это не его портфель.

— Не его? Чей же?

— Это портфель господина Киёмуры. Он передал его господину Танаке. Именно это обстоятельство убедило меня в том, что там содержатся важные компрометирующие материалы.

— Убедило, говорите? — Курново подошел к столу, придвинул к краю лист бумаги.— Полюбуйтесь.

«Представление посла Японии в России бар. Мотоно Ичиро градоначальнику Санкт-Петербурга свиты Е. В. ген.-майору Д. В. Драчевскому». Копия, помеченная сегодняшним числом.

— Это представление Мотоно сделал утром. В нем посольство обвиняет русское правительство, а заодно и контрразведку в вопиющем нарушении норм охраны дипломатического статуса, пренебрежении долгом, обязывающим пресечь разгул германского терроризма, и черт знает в чем еще. И главное, заслуженно! — Курново хлопнул ладонью по копии,— Об этом совершенно справедливо мне только что напомнил Даниил Васильевич. В~ личном разговоре, по телефону. Вы знаете, кто у нас будет заниматься «германским терроризмом»?

— Но в этом портфеле неопровержимые документы…

— Если там такие же документы, как те, что вы мне как-то показывали, берегитесь, ротмистр! Как видите, я оказался пророком: нам грозит скандал, и не только дипломатический… А главные действующие лица этого скандала — мы с вами. Вернее, я, потому что в глазах начальства выгляжу инициатором акции, а вы — лишь исполнителем.

— Разве Киёмура не собирал важнейшие данные, Владимир Алексеевич?

— Вы опять о том же! Ответьте честно: это разведданные? Секретные какие-нибудь сведения?

— Нет, но…

— Ваше «но» никого не интересует! Да неужели японцы решились бы сделать представление градоначальнику, если бы в портфеле находились действительно компрометирующие их документы?

— Там находится список, составленный Киёмурой и переданный им морскому атташе Танаке Хироси. Этот документ выявляет обоих как резидентов разведки и показывает: отправляясь в Россию, Киёмура обязался скупать для промышленной фирмы «Ицуми» патентные отходы. Список сопровожден предложением Танаки разделить премию, которую обещает фирма Киёмуре. Вот перевод, сделанный мною. Ознакомьтесь — и вы увидите, что я прав.

Курново надел очки, пробежал глазами текст перевода.

— Ну и что? Если так называемые отходы нужны фирме «Ицуми», ради бога, пусть их покупает. То же самое касается и взаимоотношений японцев между собой и фирмой. Это их сугубо личное дело. Детали соблюдения самурайского кодекса не могут волновать контрразведку.

— Меня в данном случае волновал не сам кодекс. Взятые отдельно, эти изобретения могут считаться отходами, но собранные вместе…

— Да хоть вместе, хоть порознь! Бумаги, представленные вами, не составляют компрометирующего материла, это ясно каждому. По какой инструкции мы обязаны предъявить претензии? Выход в сложившейся ситуации у нас, а вернее, у вас только один: немедленно вернуть портфель господину Танаке. Вернуть и извиниться перед ним. Придумайте какое-нибудь объяснение, скажите, что действовали как частное лицо, решайте сами, как выпутаться, но портфель верните! И не медлите с этим! Это приказ, и надеюсь, он будет выполнен. Вы поняли, Александр Ионович?

— Да, понял, Владимир Алексеевич. Будет выполнено.

И еще одно. Прошу не считать это сведением счетов, хотя у меня есть все основания быть вами недовольным. Надеюсь, вы поймете меня правильно. После случившегося ваше пребывание в ПКРБ представляется нежелательным. Учитывая вашу безусловную старательность, я подумаю о том, чтобы перевести вас в пристойное место.

Кажется, о записке Курново пока не знает. Значит,, до субботы… Хотя у полковника могут быть другие каналы связи с Танакой. Нет, вряд ли. Иначе бы не существовало и самой записки.

— Вы поняли, ротмистр?

— Да. Разрешите идти?

— Выполняйте.

32.

Сойдя у Исаакия, Губарев ровно в четыре подошел к памятнику Петру и огляделся. Как всегда летом, у Медного всадника было людно, толпились приезжие, гуляли няни с детьми. Он медленно обошел постамент, остановился, по привычке оглянулся — нет ли хвоста. Снова двинулся, разглядывая извивающуюся под копытом змею, вдруг услышал знакомый голос:

— Не волнуйся, Саша, все чисто.

Зубин. Хромая, обогнул его, сказал, морщась от усилий:

— Ты сейчас в опасности? Это так? Что смотришь? Видишь, вышел. И даже хожу. Хотя врачи говорят, останусь хромым. Отойдем?

Заковылял в сторону Невы, Губарев догнал его, пошел рядом:

— Помочь?

— Лучше сам, надо же учиться… Надеюсь, нога разработается.— На мостовой все-таки уцепился за его локоть.— Я знаю, ты хотел довести дело с Киемурой до конца. Довел? — Остановился у парапета, кивнул на протянутый портфель.— Что это?

Губарев открыл портфель, достал текст и перевод.

— Прочти.

Зубин долго читал, двигая подбородком вверх-вниз. Свистнул — как зашипел:

— Однако. Просто кладбище какое-то, свалка неосуществленных идей и бредовых проектов… Дальновиднейшая фирма. Еще одна страница жизни, очень по-капиталистически. Шпионаж, только в промышленных целях. Все ради прибыли. Ладно…— повернулся, разглядывая здание университета на том берегу, чадящий дымом катер.— Чертовщина какая-то. Исторический парадокс, иначе не назовешь. Все хотят быть русскими патриотами, но само слово «русское» в любой технической отрасли считается чуть ли не позорным клеймом. Только и слышно о братьях Райт, Блерио, Фармане. Все средства тратятся на закупку иностранных аппаратов, но ведь у нас есть свои конструкторы, не хуже, а может быть, и лучше! Костович, Лебедев, Сикорский, сколько еще имен! Да вот хотя бы этот список! Сколько бы сделали эти изобретатели, получив хоть крупицу помощи… Хоть крупицу…— посмотрел на Губарева.— Что будет с тобой? Тебя наградят?

— Как бы не так. Портфель приказано вернуть с извинениями. В контрразведке я не останусь.

— Ладно, Саша, словами делу не поможешь. Будем бороться.

— Боюсь, мне теперь бороться будет трудно. После истории с портфелем я лишний. Вообще лишний. И в контрразведке, и в России, и в собственной жизни. Мне остается выбор — или исчезнуть куда-то, или… употребить пистолет по назначению.

Зубин оперся о парапет, разглядывая дергающиеся на волне щепки.

— Насчет пистолета ты зря, а вообще в сегодняшней России все лишние,— поднял голову.— Саша, помнишь, я спрашивал тебя о чистом паспорте?

— Помню… Он что — нужен и сейчас?

— Нужен не только паспорт. Думаю, понадобишься и ты.

— Зачем?

— Помочь перевезти за границу одного человека. Сам понимаешь, с твоими документами…— Зубин посмотрел Губареву в глаза.— Поможешь нам?

Губарев подумал о Полине — оставить ее он не может.

— Помогу, но вся сложность в том, что я не один, со мной девушка. Она помогла мне, рискуя всем, ей сейчас тоже некуда деться.

Зубин улыбнулся.

— Но чтобы вас там приняли без хлопот, нужны деньги.

— Сколько?

— Бухгалтер из меня плохой. Я не знаю твоих возможностей.

— Тысячи полторы на переезд и первое устройство хватит?

— Смеешься.

— Накинем пятьсот для верности. Две тысячи?

— У тебя появился счет?

— Появится… Но твои люди должны понимать, что теперь за мною будут охотиться более рьяно, пожалуй, чем за вами. Из контрразведки так просто не отпускают, особенно если владеешь компрометирующим начальство материалом.

— Охота уже началась?

— Вряд ли. Но дня через три-четыре…

— Ясно… Думаю, что успеем… Вообще, если доверяешь, мы позаботимся о тебе.

— Так получилось, что другого выхода не вижу.

33.

Расставшись с Зубиным, Губарев двинулся к центру. Список Киёмуры не в единственном числе, цепляться за него не имеет смысла, достаточно оставить себе копию… Что ж, портфель Танаке он отдаст. Но будет небольшое дополнение.

На почте в телефонном справочнике он разыскал телефон морского атташе Танаки Хироси. Купил у цветочницы букет гвоздик, свернул на Невский. Увидел подъезд, на стене, у которого расположился целый атлас вывесок: «Прокатная контора «Аполлон», «Зубной врач Г. Г. Бергер», «Хирософ-хиромант м-ме Айк. Прием от 9 утра». В подъезде за первой же дверью оказалось то, что он искал: девушка за столиком, над ней на стене — телефон. Ресницы рад вежливыми голубыми глазами вздернулись.

— Вы к нам? Пожалуйста. Слушаю вас?

Осторожно положил на стол гвоздики.

— Милая барышня, мильон извинений, экстренный случай. Могу я воспользоваться вашим аппаратом? Звонок деловому партнеру. Умоляю и буду вечный должник.

Девушка бросила взгляд на цветы, оценила гвоздики, вздохнула.

— Прошу вас. Я пока поставлю цветы в воду.

Она ушла, и он, вызвав телефонистку, назвал номер Танаки. В трубке зазвенел приятный женский голос:

— Хаи? Сумимасен. Аната но онамае ва?{Да? Простите. Кто это? (яп.)}

Губарев ответил По-русски:

— Это квартира морского атташе господина Танаки?

— Хаи? — Тишина.— Аната но онамае ва?

Домашние господина Танаки разбираются в тонкостях: это проверка.

— Простите, говорит князь Остерман. Мне нужен господин Танака.

Секундная пауза, неразборчивый шепот. Голосок звякнул:

— Мошимоши, чотто омачи кудасаи.{Подождите секундочку (яп.)}

Тут же он услышал голос Танаки:

— Танака у телефона. Слушаю вас, господин Остерман.

— Во-первых, я говорю с вами как частное лицо. Не будем впутывать в наши отношения государства.

Вы понимаете?

— Понимаю. Во-вторых?

— Во-вторых, я хочу возвратить портфель, если, конечно, вы заинтересованы в этом.

— Заинтересован.

— Готов сделать это, но при определенных условиях. Видите ли, я не богат.

— Понимаю. Условия меня устраивают.

— Отлично. Остальное на месте. Мы можем встретиться, скажем, завтра в десять утра. Один на один, без свидетелей. Вы поняли?

— Не волнуйтёсь. Я сам в этом заинтересован.

— Предупреждаю: я вооружен и в случае чего применю оружие не задумываясь.

— Можете быть спокойны.

— Итак, завтра в десять утра.

Вы должны подойти к Ростральным колоннам. Уточняю: к парапету между колоннами. Я вас найду сам. Все понятно?

— Вполне. Завтра в десять у Ростральных колонн. Я подхожу первым, потом бы.

Повесил трубку — как раз к моменту, когда вошла девушка с цветами.

34.

Утром Губарев занял место неподалеку от биржи. Здесь торговали лоточники, и он встал так, чтобы его прикрыла окружающая лотки толпа.

Танака подошел к Ростральным колоннам ровно в десять — одетый по-утреннему, с портфелем в руке. Никаких следов засады или сопровождения не заметно. Впрочем, по всем расчетам Губарева,— их и не должно быть.

Он следил, как японец прогуливается вдоль парапета. Вот оглянулся, посмотрел на часы, переложил из руки в руку портфель. Снова повернулся к Неве. Кажется, подвоха нет, к тому же место здесь открытое. Губарев двинулся к Ростральным колоннам. Атташе заметил его еще издали. Они остановились рядом, изучая друг друга. Танака усмехнулся:

— Доброе утро, князь.

— Доброе утро, барон.— Губарев встал боком.

Танака тут же сказал:

— Можете не опасаться, я соблюдаю наши условия. Бумаги в портфеле?

— Да, они здесь. Деньги, надеюсь, с вами?

Вежливая улыбка.

— Со мной. Скажите, кто видел бумаги — кроме вас?

— Никто. Я же сказал, что действую как частное лицо.

— Что вы хотите за них?

— Посол Мотоно должен немедленно уведомить власти, что инцидент исчерпан.

— Это несложно. Какую сумму вы просите?

— Мало, ничтожно мало. Две тысячи рублей.

— Простите, князь, нам обоим известна цель, ради которой собиралась вся эта информация. Если иметь в виду цель, то документы, лежащие в портфеле, мне вообще не нужны, заказчик удовлетворится копиями. Считаю, товар не стоит таких денег.

— Сожалею, господин, барон. Значит, наша сделка не состоялась. До свиданья.

— Подождите.

Молчит. Кажется, он все понял.

— Я жду.

— Зачем вам эти бумаги?

— Что ж. Не далее чем сегодня германская фирма «Симменс-Галльске» по моей просьбе сама отправит их руководству «Ицуми» с уведомлением, что японские коллеги могут не беспокоиться. Лично же я постараюсь немедленно известить об этом письме вашего посла барона Мотоно. Думаю, его превосходительству будет неприятно узнать, что вы еще и нарушили кодекс. Стоит продолжать?

В глазах Танаки ненависть. Сказал очень тихо:

— Не нужно. Достаточно. Я даю вам две тысячи. Но я должен быть уверен, что все останется между нами.

— Отвечу вашими же словами: я сам в этом заинтересован. Больше вы обо мне не услышите.

— Хорошо. Я вам верю, хотя и рискую. Как вы хотите — чеком или ассигнациями?

— Ассигнациями и прямо сейчас. Барон, сожалею, но это не все. Будет справедливо получить еще, тысячу рублей за счет господина Киёмуры.

— За счет Киёмуры?

— Да, как компенсацию за сломанную ногу моего близкого друга. Он может остаться хромым на всю жизнь.

Медлит. Что ж, проверим, у кого лучше выдержка.

— Не раздумывайте, барон, а то мне покажется, тысяча — слишком маленькая компенсация. Киёмура вам эту тысячу возместит. Я же присовокуплю к бумагам еще и эту записку,— Губарев медленно достал из кармана записку Курново, развернул. Губы Танаки раздвинулись в улыбке.

— Пожалуй, вы правы. Увечье серьезное. Итак, оставляю три тысячи в своем портфеле и забираю тот, что у вас, с бумагами. Надеюсь, там все в порядке?

— Абсолютно,— Губарев положил записку в портфель.

Танака бегло проглядел бумаги, кивнул.

— Прекрасно. Я перекладываю в этот злополучный портфель остаток денег… Проверьте, у вас шесть пачек по сто купюр пятирублевыми ассигнациями.

Поклонились друг другу. Разошлись боком, лицом к Неве, осторожно передвигаясь вдоль парапета — каждый со своим портфелем.

35.

Немецкий таможенник открыл дверь купе в вагоне первого класса экспресса Санкт-Петербург — Берлин.

Здесь, на небольшой станции между Россией и Германией, пассажиров первого класса из спальных вагонов старались не тревожить. Проверка вещей и документов как с русской, так и с германской стороны проводилась быстро. Чиновник взял паспорта.

«Хайнц Риттер, год рождения 1879, немец, место постоянного жительства Берлин, женат, жена фрау Магда Риттер, детей нет». Второй паспорт: «Фрау Магда Риттер, год рождения 1889, немка, место постоянного жительства Берлин, замужем, муж герр Хайнц Риттер, детей нет». Третий паспорт: «Манфред Люббке, год рождения 1868, немец, место постоянного жительства Гамбург, женат, жена фрау Эвелин Люббке, дети — Отто Люббке, Алиса Люббке». Определил наметанно: первые двое — обычная немецкая пара, молоды, одеты скромно, хорошо воспитаны. Судя по купе первого класса, деньги у них есть. Значит, есть и надежда получить чаевые. Третий господин уж наверняка с деньгами, он выглядит гораздо солиднее. На полках четыре чемодана, русские уже проверили, он же… Он же знает, чем можно заработать — вежливостью и тактом.

— С возвращением на родину, господа. Надеюсь, поездка была удачной?

Герр Риттер улыбнулся.

— Весьма, весьма удачной.

Чиновник перевел взгляд на солидного господина Люббке и сидящую рядом фрау Риттер — они сдержанно кивнули. Заметил, еще раз перелистывая паспорт герра Риттера: между обложкой и последней страницей вложена десятимарочная купюра. Спрятал ее в карман, вернул паспорта:

— Благодарю! Приятного путешествия!

После того как дверь захлопнулась, Солодовников достал платок, вытер вспотевший лоб. Посмотрел на Полину и Губарева — оба устало улыбнулись. Начало удачное.

Назад поплыли станционное здание, семафор, водокачка, шлагбаум.

Ростовцев Эдуард

Плата по старым долгам

ИЗ ПРОТОКОЛА СУДЕБНОГО ЗАСЕДАНИЯ

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ СУДА: Свидетель, из материалов уголовного дела, прекращенного одиннадцать лет назад, не усматривается, что тогда вы давали показания о характере груза, перевозимого на участке Сосновск - Госграница 17 сентября 1981 года. Как это соотнести с вашими нынешними утверждениями?

СВИДЕТЕЛЬ: На первом допросе я говорил то же, что и сейчас. Но потом изменил свои показания, и первоначальный протокол допроса был изъят следователем.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Следователь понудил вас изменить показания?

СВИДЕТЕЛЬ: Он предложил мне сделку, на которую я согласился. В результате я был освобожден из-под стражи, а дело прекращено.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: На чем еще, помимо визуального наблюдения, основан ваш вывод, что этот груз перевозился нелегально и что это было так называемое золото КПСС?

СВИДЕТЕЛЬ: Сам факт передвижения спецтранспорта на этом участке сохранялся в строжайшей тайне. Об этом не была уведомлена даже госавтоинспекция, что привело к трагедии на четырнадцатом километре Городокского шоссе.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Имеете в виду гибель капитана Тысячного и ваше ранение?

СВИДЕТЕЛЬ: Себя я в расчет не беру. Но спустя одиннадцать лет, та же тайна повлекла за собой еще три смерти. И я не уверен, что это ее последние жертвы...

1

В канун дня победы 8 мая 1992 года Олегу Cавицкому исполнилось тридцать пять, а через месяц решением правления компании "Скиф-Холдинг" он, до того возглавлявший службу маркетинга, был назначен вице-президентом этой компании. Его кандидатуру предложил сам Шумский, правой рукой которого отныне он становился. Новое назначение не было неожиданным для Олега: три года назад, когда он начал работать в только что созданной компании, ее президент Юрий Сергеевич Шумский поставил перед ним - юристом по образованию - задачу не только изучить нормы зарождающегося на Украине бизнеса, но и овладеть теорией и практикой менеджмента с тем, чтобы со временем стать опорой президента и правления компании. Шумский редко ошибался в людях, а в Олеге Савицком просто не мог ошибиться, поскольку знал его сызмальства, знал о нем даже то, что Олег считал за лучшее не рекламировать.

До 1989 года Юрий Сергеевич занимал ответственный пост в Союзном Внешторге, а когда-то работал в Советском торговом представительстве в Швейцарии под началом отца Олега - Николая Егоровича. В те уже далекие годы, Шумский часто бывал в гостеприимном доме торгпреда: играл с ним в шахматы, обсуждал перспективы сотрудничества с той или иной фирмой, ситуацию на биржах; рассказывал забавные истории из жизни совдипломатов; полушутя-полусерьезно ухаживал за хозяйкой Галиной Павловной, аккомпанировал ей на рояле - у матери Олега было недурственное сопрано; гонял голенастого хозяйского сына до седьмого пота на теннисных кортах - в теннис Юрий Сергеевич играл мастерски, и его уроки пошли Олегу впрок.

Но потом их жизненные пути разошлись: Олег с родителями еще жил в Берне, когда Шумского отозвали в Москву. И только спустя много лет, когда Николая Егоровича уже не было в живых - он погиб в авиационной катастрофе, а голенастый Олежка успел превратиться в рослого спортивного склада мужчину, окончить университет, бесславно повоевать в Афганистане, сменить с полдюжины профессий от милицейского следователя до гида-переводчика "Интуриста", они встретились в Ялте, где Юрий Сергеевич отдыхал в санатории, а Олег гостил у матери, которая работала врачом того же санатория.

Кончался бурлящий политическими страстями, митингами, забастовками 1989 год, а впереди прозорливые люди угадывали того пуще - разрушительные штормы и бури, и бестрепетно готовились к ним. Шумский оставил службу в доживающем последние месяцы Союзном Внешторге, вернулся в родной Киев, где создал одну из первых на Украине коммерческих компаний, нацеленную на финансирование и организацию работ по конверсии предприятий военно-промышленного комплекса. Свою деятельность компания вела в сотрудничестве с иностранными фирмами, банками, и юристу со знаниями трех иностранных языков было к чему приложить там руки и голову. Однако предложение перебраться в Киев, испытать силы на новом поприще Олег встретил без особого энтузиазма. Это был не его выбор. К тому же он знал жесткий, требовательный характер Шумского, завуалированный улыбчивой сдержанностью, дипломатическим тактом, а Олег уже привык к беспечной безалаберной жизни интуристовского гида и содрогался при мысли, что придется изо дня в день к девяти часам приходить в одну и ту же контору, садиться за канцелярский стол и до восемнадцати часов, с перерывом на обед, читать, писать нагоняющие тоску бумаги, отвечать на телефонные звонки, самому звонить кому-то по каким-то рутинным вопросам, тыкать пальцем в клавиши пишущей машинки, бегать в туалет на перекуры, в перерывах жевать бутерброды, назначать свидания смазливой сотруднице, обмениваться с сотрудниками впечатлениями о субботней рыбалке, вчерашнем футбольном матче, очередном парламентском скандале, у кого-то занимать или кому-то одалживать десятку-другую до получки.

Однако Шумскому с помощью Галины Павловны удалось уговорить его, о чем до сих пор не жалели ни Олег, ни Шумский. А Галина Павловна была просто счастлива - наконец-то ее невезучий сын перестал мыкаться по белу свету, ютиться по чужим углам и обрел достойное его место под солнцем. Второй раз замуж она не вышла, несмотря на свою моложавость и привлекательность, других детей Бог не дал, и Олегу не с кем было делить ее любовь.

Когда по возвращении из Швейцарии, он несколько лет прожил в Сосновске в семье дяди Петра Егоровича, по существу став членом этой приветливой дружной семьи, Галина Павловна ревновала его, хотя старалась не показывать этого, к Петру Егоровичу, его жене - Ольге Васильевне, их дочерям - кузинам Олега, особенно к младшей Полине. Материнским чутьем угадывала, что покровительственно-дружеское отношение сына к этой грациозной уже в подростковом возрасте девчонке с миндалевидными глазами и надменно вздернутым носиком, до добра ее Олежку не доведет. И, хотя это было не совсем так - к приключившейся впоследствии с Олегом беде, что круто изменила его жизнь, Полина прямого отношения не имела, но она не сумела его понять, а его решение поступить на военную службу и уехать из Сосновска, восприняла как нанесенное ей оскорбление. Надежды Олега на то, что она, поостыв, все-таки примет его доводы или, хотя бы ответит на письма, не оправдались - не прошло и двух месяцев после его отъезда, как Полина вышла замуж за Леонида, чем повергла в смятение общих родственников, уверенных, что ее муж будет, если уже не стал, Олег.

Рада этому была только Галина Павловна, на духу не переносившая избалованную, своенравную племянницу. Но ее радость оказалась преждевременной: еще много лет сын носил в потрепанном бумажнике запаянную в прозрачный пластик фотографию миловидной девушки со вздернутым носиком и пышной, переброшенной на грудь косой. И только после того, как он перебрался в Киев, потрепанный бумажник исчез вместе с фотографией Полины.

Это обнадежило Галину Павловну, не первый год мечтавшую о внуках. Время от времени она приезжала или прилетала в Киев то с одной, то с другой молодой приятельницей, или коллегой, так, во всяком случае, представляла их, останавливалась у сына вместе со своей спутницей, на ночь выпроваживала его в крытую лоджию, где стоял топчан. Зато днем Галина Павловна оставляла приятельницу на попечение Олега и отправлялась на многочасовой шопинг - обход киевских магазинов, с нескрываемой надеждой, что за время ее отсутствия молодые люди найдут о чем поговорить и чем заняться в свое удовольствие. Но ее надежды не оправдывались: у сына находилась масса неотложных дел, и претенденткам на его внимание не оставалось ничего другого, как самостоятельно знакомиться с достопримечательностями столицы Украины.

Галина Павловна дулась на него, тем не менее в каждый свой приезд наводила порядок в квартире, гардеробе, холодильнике, с пристрастием допрашивала сына, кто стирает его рубашки, платки и почему от некоторых из них пахнет духами. Оставаясь на выходные дни, она готовила воскресные обеды с неизменным украинским борщом, пампушками, разномастными варениками. На обед, как правило, приглашала Юрия Сергеевича, что делала без каких-либо затаенных мыслей, поскольку Шумский приходил с женой, а его расположения к Олегу вне работы не отражалось на их деловых отношениях. Напротив, он спрашивал с руководителя службы маркетинга, а затем своего заместителя, строже, чем с других сотрудников, что Олег находил в порядке вещей - такие же отношения в свое время были у его отца с Шумским.

Как ни странно, но Олег сразу почувствовал вкус к новой работе, без особого напряжения вписался в пестрый коллектив компании - от бывших совпартработников, до вчерашних теневиков с далеко небезупречными биографиями, за сравнительно короткий срок освоил теорию и практику менеджмента, обзавелся необходимыми связями в деловых кругах. Очевидно, сказались отцовские гены, знания, полученные в бернском лицее и Сосновском университете, опыт следственной работы и даже недоброй памяти война "за речкой" в горах Гиндукуша, где шансов остаться в живых было больше у того, кто умел рисковать с умом и холодным расчетом.

2

Вечером 14 сентября Олег вернулся из Гамбурга, где вел трудные переговоры с главой судостроительной компании "Нордзее" Альтманом, завершившиеся после пяти дней словесных перепалок, взаимных колкостей и упреков подписанием многомиллионного контракта. Олег был доволен собой: ему удалось то, чего не смог добиться Шумский - убедить толстяка Альтмана в перспективности перепрофилирования Михайловской верфи, до недавнего времени числящейся за военно-морским ведомством.

Рабочий день окончился, но по пути из аэропорта Олег завернул в офис компании, чтобы узнать у дежурного последние новости и заодно забросить в свой кабинет сумку с ворохом документов, не тащить же их домой. Полагал, что кроме дежурного в офисе никого уже нет, однако в приемной застал Оксану Борисовну - прямую как жердь даму неопределенного возраста. Оксана Борисовна была неплохим секретарем: скрупулезно вела делопроизводство, виртуозно печатала на машинке, свободно переводила английские тексты, не обижалась когда сотрудники обращались к ней только за этим - у нее было высшее образование, и по штатному расписанию она значилась референтом президента компании, что в какой-то мере мирило ее с такой ролью.

Вежливо, но сдержано поздоровавшись с вице-президентом, Оксана Борисовна, предупреждая его вопрос, объяснила, почему за ним не прислали машину - одна находится на профилактике, а у другой отказал двигатель, а на "Волге" Юрий Сергеевич уехал в Харьков. Как должное приняла сувенир косметический набор, сказала, что из Ялты звонила Галина Павловна справлялась о сыне, а затем вручила Олегу распухшую от бумаг красную папку, в которой Шумский передавал своему заместителю подлежащие безотлагательному исполнению документы.

- Юрий Сергеевич вернется шестнадцатого. Не дожидаясь его, вы должны выехать в Сосновск, связаться с Винницким и возглавить переговоры с руководством объединения "Транзистр". Юрий Сергеевич просил обратить ваше внимание, что на сегодняшний день это задача номер один.

Ее безапелляционный тон, строго поблескивающие за толстыми линзами очков глаза исключали какие-либо возражения. Несмотря на это, Олег выругался, что случалось с ним крайне редко. Дело было не только в том, что ему, едва вернувшись из нелегкой командировки, надлежало без передышки выехать в очередную, еще более тяжелую, но главным образом в том, что эта командировка была неприемлема для него по тысяче и одной причине. Когда он оформлялся на работу в компанию, единственным условием, поставленным им Шумскому, было неподключение его к делам, так или иначе связанным с Сосновском. И Шумский принял его условия. Но теперь, видимо, посчитав, что за давностью срока это условие утратило силу.

Оксана Борисовна сняла очки, удивленно-осуждающе вскинула выщипанные в ниточку брови.

- Олег Николаевич от вас, признаться, не ожидала, - тоном классной руководительницы, выговаривающей родителю провинившегося ученика, произнесла она. - Я не претендую на ваше особое внимание, но напоминаю, что я все-таки женщина.

Олег поспешил принести извинение, а поскольку референт продолжала хмуриться, прибег к последнему средству - приложился к ее руке. Однако эффект был противоположный ожидаемому - Оксана Борисовна решительно отняла руку, отступила на шаг, словно опасаясь, что за этим галантным действом последуют другие, еще более галантные, но затем отвернулась, смахнула со щеки слезу.

- Необязательно целовать руки, достаточно уважать меня. Мне надоело быть громоотводом тех бурь, что рождаются в ваших кабинетах. Последнее время даже Юрий Сергеевич срывает на мне свои стрессы. А во вторник из Цюриха прилетела ваша приятельница, мадам Бегон, и устроила здесь настоящий погром: опрокидывала стулья, швыряла телефоны, ругалась одновременно на четырех языках. Как я поняла, мы задолжали банку изрядную сумму. Хотя Юрий Сергеевич считает, что она взорвалась только из-за того, что не застала вас в Киеве.

Оксана Борисовна вопросительно посмотрела на Олега, видимо ожидая, что он опровергнет это предложение. Но Олег опровергать не стал, только неопределенно развел руками, а затем невольно улыбнулся, представив президента и совладелицу цюрихского инвестиционного банка "Бегон" Даниель Бегон - во гневе, к которому ему было не привыкать. Но затем погасил улыбку - новое поручение было для него намного неприятнее гнева Даниель.

Попросив дежурного охранника отпустить такси, он пошел в свой кабинет и не меньше получаса обзванивал добрый десяток харьковских абонентов, разыскивая президента компании. Отыскав, стал докладывать о результатах гамбургских переговоров, но Шумский перебил его:

- Олег, Оксана Борисовна передала тебе переписку с "Транзистром"? Вникни во все детали и без промедления вылетай в Сосновск, связывайся с Винницким и вместе с ним наезжай на Закалюка... Не перебивай! О твоих взаимоотношениях с Закалюком мне известно. Поверь, я не специально собирал эту информацию, она поступила ко мне не по служебным каналам, и ты, верно, догадываешься от кого. Не обижайся на маму - та твоя история стоила ей немало седых волос. Но возвращаюсь к сути. Во-первых, прошло много лет, во-вторых, тебе не обязательно на сей раз встречаться с его женой, а в третьих - и это основное - надо спасать контракт, под который истрачены миллионы. Мы поставили на грань краха поверившие нам банки. Если до первого ноября мы не уплатим хотя бы проценты за кредиты, банк "Бегон" пойдет с молотка. Приезжала Даниель и грозила оторвать мне голову, а тебе кое-что другое. И я могу ее понять.

Шумский был прав, и у Олега не нашлось сколь-нибудь убедительных доводов, чтобы упорствовать дальше.

В общих чертах ему были известны взаимоотношения компании с Сосновским производственным объединением "Транзистр". Еще в начале прошлого года Шумский и бывший генеральный директор объединения Матвеев заключили контракт о совместной деятельности по реконструкции и перепрофилированию входящих в состав объединения подразделений - Головного предприятия, Октябрьского производственного комплекса и Дулибского филиала. Ранее эти подразделения выпускали оборонную продукцию, но затем были включены в общегосударственную программу конверсии. Компания своевременно выполнила свои обязательства: были заказаны и выполнены проекты перепрофилирования всех трех объектов, заказано в Германии и уже получено соответствующее оборудование для филиала, заключены договора с фирмами-подрядчиками, взяты кредиты в банках. Однако уже в январе нынешнего года руководство объединения отказалось от услуг инофирм-подрядчиков, перепрофилирование Головного предприятия провело своими силами, по другим объектам работы были прекращены, расчет за поставленное Дулибскому филиалу оборудование не произведен. Эти противоречащие контракту решения новый генеральный директор объединения Закалюк принял в одностороннем порядке, о своих действиях компанию "Скиф-Холдинг" не уведомил, представителя компании - старого опытного инженера Винницкого игнорировал, от контактов с Шумским уклонялся.

Было бы опрометчиво полагать, что Закалюк пошел на эти нарушения из самодурства, желания показать с первых шагов своего директорства, что на программу конверсии он имеет свой взгляд. Дураком Леонида Закалюка никак нельзя было назвать, а свои решения он всегда согласовывал с теми лицами, от коих зависела его карьера и на чью поддержку он мог рассчитывать. Олег знал его с семьдесят четвертого года, одно время они даже приятельствовали, хотя Леонид был старше его на пять лет, что определяло дистанцию, отделяющую юношу от уже сформировавшегося мужчины. Но и впоследствии, когда возрастная разница стала не столь заметна, Леонид продолжал относиться к товарищу со снисходительностью старшего, что подчас задевало самолюбие Олега, но он мирился, каждый раз убеждая себя, что Леонид желает ему добра.

И только много позже понял, что Леонид не так-то прост и не столь добродушен, весьма расчетлив и неискренен. Наиболее ярко эти его качества проявились, когда между ними стала Полина, поначалу не баловавшая Леонида своим расположением. Но сейчас Олег не хотел вспоминать об этом и потому, что это было уже в прошлом, и потому, что он сам повел себя не лучшим образом после того, как Полина стала женой Леонида... Затолкав в дорожный чемодан красную папку, он вышел в приемную, где на месте референта уже расположился дежурный охранник Костя - крепкий жилистый парень, мастер спорта по самбо, с которым Олег не раз мерялся силами на ковре в ближайшем спортзале. Костя играл в шахматы с Василием Брыкайло, возглавлявшим службу безопасности компании.

В свое время Брыкайло, как и Олег, воевал "за речкой", а затем успел побывать в Анголе и Никарагуа в составе какой-то особой группы, о деятельности которой не любил распространяться. В компанию Василий пришел почти одновременно с Олегом, якобы демобилизовавшись по ранению в звании майора. Олег не брал под сомнение ни его ранение, ни звание, но в отношении увольнения из соответствующего ведомства не был уверен. Уж слишком легко и быстро решал Брыкайло вопросы выездных виз, допуска к секретной документации, да и конфиденциальную информацию о деятельности иных нечистоплотных коммерческих структур у него всегда можно было получить.

Олег полюбопытствовал, чем вызвана задержка на работе руководителя службы безопасности - не ожидается ли "наезд" рэкетиров или того хуже налоговой инспекции? Василий, поглощенный шахматной партией, в которой его позиция оставляла желать лучшего, буркнул что-то невразумительное, и только, когда Костя поймал на вилку его ферзя, досадливо хмыкнул, положил своего короля в горизонтальное положение, повернулся к Олегу, протянул ему руку.

Брыкайло уже был осведомлен о результатах гамбургских переговоров, поздравил вице-президента с их успешным завершением, полюбопытствовал, как ему удалось переубедить упрямца Альтмана?

- Я играл в теннис с Рольфом Гауфом и после каждой партии мы заходили в бар.

- Кто такой Рольф?

- Сын старика Гауфа, злейшего конкурента "Нордзее".

- И Альтман узнал об этом?

- Его агенты не спускали с меня глаз. А эти ребята даром хлеб не едят.

- Коварный ты человек, Олег Николаевич.

- С волками жить, по-волчьи выть, - рассмеялся Олег.

Брыкайло спросил, как он намерен добираться домой. Олег сам думал над этим: такси, на котором он приехал пришлось отпустить, а ловить сейчас в центре города проходящую машину, было безнадежным делом.

- Я сегодня тоже без колес, - сказал Брыкайло и обратился к дежурному: - Костя, будь другом, выгляни на улицу, там стоят какие-то тачки, подряди одну из них подбросить Олега Николаевича в Дарницу.

Когда дежурный вышел, он предложил Олегу сигарету, закурил сам, присел на край стола, что предвещало доверительный разговор.

- Утром лечу в Одессу, есть срочное дело, так что завтра не увидимся. У меня просьба: ты едешь в Сосновск, где у тебя, насколько мне известно, немало знакомых. Если не затруднит, порасспрашивай надежных людей - надо проявить один местный объект, выяснить, откуда у него растут ноги.

- Что за объект?

- Совместное украинско-австрийское предприятие "Атлант".

- Это все, что известно?

- Почти. Этот древний грек ничего не производит, но имеет солидные вклады в западных банках. Настолько солидные, что трудно понять откуда такие доходы. А понять хочется.

- Из любопытства?

- Излишним любопытством не страдаю, это вредит здоровью.

- Поэтому подставляешь меня?

- Упаси Бог! Никаких подставок. Твоя миссия предполагает сверку расчетов с нашим деловым партнером, а потому твой интерес к его банковским счетам никого не насторожит.

- У партнера имеются расчеты с "Атлантом"?

- Есть такое предположение.

- А какие западные банки тебя интересуют?

- Любые, чьими услугами пользуется этот грек, да и пожалуй наш партнер. Но если что-то услышишь о торговом банке "Радебергер" в Вене, удвой внимание. Не люблю громких слов о государственных интересах, считай это моей личной просьбой. В долгу не останусь.

С такой просьбой Брыкайло обращался впервые. И хотя Олег заподозрил, что Василий что-то не договаривает, и безотлагательная командировка в Сосновск вице-президента решена Шумским не без подсказки службы безопасности, отказать Брыкайло он не мог.

Вернулся Костя, стал перед Олегом "на вытяжку".

- Мон женераль, фер авансе ля ватюр, - исчерпав на этом запас французских слов, добавил уже на родном языке: - "Гангстер" вас подбросит, я договорился. Поначалу фыркнул, но когда я назвал вас, соизволил кивнуть. Ждет на стоянке в своем новом "мерседесе".

"Гангстером" сотрудники компании прозвали председателя разместившегося этажом ниже торгово-посреднического кооператива "Гермес" Алексея Саенко - разбитного, пронырливого парня, по слухам еще недавно занимавшегося не то фарцовкой, не то рэкетом.

Небрежно кивнув Олегу и не выпуская изо рта сигареты, Алексей лихо, почти на месте, развернул "мерседес", в считанные мгновенья набрал предельно допустимую скорость, включил магнитофон, из стереодинамиков которого полилась довольно терпимая музыка, и только после этого осведомился:

- В кабак? К девочкам? Или как?

- Или как! - усмехнулся Олег. - Домой. Чертовски устал, поверь на слово, Леша.

- Домой, так домой, - не стал спорить Саенко. - Даже невооруженным глазом видно, что перетрудился ты, Олег Николаевич, изрядно, и, как догадываюсь, в основном с гамбургскими фрейлинами. Как они там в смысле секса? Поделись свежими впечатлениями... Никаких впечатлений? Так и знал: эти немочки ничего не умеют. То ли дело швейцарки французского происхождения, которые бросаются телефонами. Вот это темперамент! Я правильно вычислил твою любимую женщину?.. А я все о блондинке-негритянке мечтаю. Попадались тебе такие? Не юли, Олег Николаевич! Как-то засек я тебя в "Днепре" с рыжеватенькой африканочкой. Ничего девочка, впечатляет. Только ножки на три с минусом - чуть потолще спичек. Но ноги для меня не принципиально. Так может передашь по акту?.. Переводчица "Интуриста", говоришь, да еще Машей зовут? Отзываю свое предложение. Хоть и черная, а все ровно наша - совковая, значит техники никакой... Рекламная пауза. Есть сахар, пиловочник, цветные колготки, компьютеры по двести тридцать штук за штуку. Компьютеры тайваньские, поэтому цена щадящая... Сколько надо, столько будет. Что еще интересует?.. Перпетуум мобиле? Нет проблем, сделаем...

3

В квартире было чисто прибрано, на тахте лежала стопка свежевыстиранного и выглаженного белья, полотенец, рубашек, на журнальном столике - пачка газет, полученных за последнюю неделю. Соседка-пенсионерка, которой Олег оставлял ключи от квартиры, когда уезжал в командировки, оказывала ему такие услуги за умеренную плату.

Олег открыл окна в комнате, крытой лоджии, на кухне - в квартире стоял затхлый воздух, наполнил водой и поставил на газовую плиту чайник, завел будильник, закурил, уселся за телефон.

Позвонил в Ялту матери, доложил о благополучном прибытии, хорошем самочувствии, что не совсем соответствовало действительности, а также о том, что выполнил заказ - привез из Гамбурга набор игл для акупунктуры, которой занимается приятель и коллега Галины Павловны - Эдуард Александрович; стетофонендоскоп и манометр для самой Галины Павловны, шерстяные чулки для Дарьи Павловны - сестры матери и тетки Олега. Галина Павловна поблагодарила сына за внимание, но тут же отчитала за то, что он не приехал, как обещал, на юбилей Эдуарда Александровича, чем обидел его и должен в ближайшее время загладить свою вину - приехать к ним хотя бы на пару дней. Судя по тому, что она уже не отделяла себя от своего шестидесятипятилетнего друга, надо было полагать, что у Олега появился отчим. Эту новость он воспринял без особого восторга, мать могла найти мужа помоложе, но и без огорчения - Эдуард Александрович был порядочным человеком и хорошим врачом. А затем Галина Павловна озадачила сына: попросила встретить внучку ее соседки Клеопатры Самсоновны - Зиночку, которая приедет в Киев завтра утренним поездом.

- Зиночка, очень умная и толковая девушка, - уточнила Галина Павловна. - Она твоя коллега - юрист, но только начинающий. У нее какое-то сложное дело в арбитраже. Очевидно, ей понадобится твой совет, а возможно и помощь. Удели ей внимание. Но учти, Зиночка воспитана Клеопатрой Самсоновной в строгих правилах, и если ей придется переночевать у тебя, будь джентльменом. Ты понимаешь, о чем я?

Олег давно понял маму. Все ее молодые приятельницы, с которыми она приезжала, а теперь вот уже без сопровождения присылала в Киев, были милыми, толковыми, все придерживались строгих правил. Непонятно было только почему они, обладающие столь высокими достоинствами, оставались в девицах, хотя не считали для себя зазорным ночевать в квартире далеко не старого холостяка, подчас как бы ненароком показываться тому же холостяку в кокетливом неглиже, притворно-стыдливо ахать при этом и тут же бросать на него отнюдь не смущенные взгляды. Некоторые были и в самом деле миловидные, даже хорошенькие, но все они с благословения Галины Павловны предлагали ему нешуточную игру в жениха и невесту, а он, однажды обжегшись, чурался таких игр. Его стоицизм объяснялся еще и тем, что в одну из своих последних поездок в качестве интуристовского гида он встретил в вагоне-ресторане международного поезда подругу детских и юношеских лет, с которой не виделся со дня своего отъезда из Берна и которая, как вскоре выяснилось, приобрела за эти годы дурную манеру запускать в обидчиков телефонные аппараты...

Олег пообещал встретить Зину, определить ее в гостиницу, но не больше, поскольку завтра будет занят, а послезавтра убывает в командировку. Он не уточнил куда убывает, дабы не волновать Галину Павловну, она по-прежнему относилась с предубеждением к сосновским родственникам.

Второй звонок был автомеханику Федосеичу, у которого Олег перед отъездом оставил свою машину - надо было отрихтовать и покрасить помятое две недели назад крыло, сменить масло в двигателе, подзарядить аккумулятор. Федосеич заверил его, что все привел в полный ажур, и с Олега причитается пятьдесят "зеленых". Как же не содрать с делового человека свободно конвертируемую! Олег обещал рассчитаться "зелеными", если Федосеич завтра к семи утра подгонит отремонтированный "жигуль" к его дому.

Потом позвонил в Михайловск директору судостроительного завода Шерстюку, с которым был на переговорах в Гамбурге, но тот вернулся раньше - на завод прибыла правительственная комиссия и потребовала директора. Шерстюка Олег отыскал дома, соблюдая правила приличия, поинтересовался причиной и следствием пребывания на заводе высокой комиссии, поздравил с тем, что все окончилось благополучно, обрадовал его исходом гамбургских переговоров, в успех которых Шерстюк уже не верил. Шерстюк сказал, что с него причитается коньяк. Олег ответил, что коньяк его проблем не решит, но он рассчитывает получить от делового партнера в счет доли в совместной деятельности десять миллионов долларов.

- Это шутка? - спросил Шерстюк.

- Я предупреждаю, когда шучу. Выручай, Анатолий Игнатьевич. За нами не пропадет.

- Таких денег я и во сне не видел, - стал прибедняться судостроительный директор.

- Анатолий Игнатьевич, это личная просьба. Компания горит синим пламенем, а меня персонально пригрозили оставить без наследства.

- Серьезный аргумент, но больше двух не наберу, - начал сдаваться Шерстюк. - А потом надо какое-то основание.

- Семь, и ни цента меньше - тоже пошел на уступку Олег. - Основание с альтмановским контрактом передам завтра по факсу.

- Четыре - это все, что у меня есть.

Договорились о пяти.

На душе у Олега немного полегчало - пять миллионов не спасали положения, но на какое-то время могли стабилизировать его. Хотел тут же позвонить в Цюрих, обнадежить Даниель и заодно условиться о встрече в Марселе или Лионе, где ему предстояло быть по служебным делам в конце месяца. Но потом решил это сделать после того, как Шерстюк выполнит свое обещание.

Переговорив с Шерстюком, пошел в ванную, принял горячий душ, под которым стоял с четверть часа - снова, очевидно, на непогоду, разболелась старая рана в плече. Боль, как обычно, была острой, ломящей, и горячая вода утихомиривала ее. Врачи не раз уговаривали его на операцию: надо было сломать и снова, но уже как следует, срастить когда-то перебитую, а затем плохо сросшуюся ключицу. Олег не то чтобы боялся этой в общем-то непростой операции, но все как-то не находил времени.

Выйдя из ванной, разложил по полкам платяного шкафа принесенное соседкой белье, рубашки, бегло просмотрел газеты, стал заваривать кофе. Поймал себя на том, что лукавит с самим собой - занимается делами, которые могут подождать, только потому, что душа не лежит к главному, неотложному.

Снова, как накануне в офисе, выругался, уже не опуская скабрезных слов - дурная привычка, приставшая как смола за три года пребывания в составе "ограниченного контингента" советских войск в Афганистане. Решительно шагнул к чемодану, извлек из него красную папку, положил на журнальный столик, придвинул и включил торшер - за окном уже сгущались сумерки, сел в кресло, углубился в документы.

Генеральный контракт о совместной деятельности по реконструкции и перепрофилированию Головного предприятия, Октябрьского производственного комплекса и Дулибского филиала был составлен из рук вон плохо. Мало того, что компания "Скиф-Холдинг" взяла на себя финансирование всех работ, поставку импортного оборудования, комплектующих изделий, она обязалась заключить соответствующие договора с иностранными фирмами-подрядчиками, поставщиками и таким образом приняла на себя ответственность за ненадлежащее исполнение этих договоров. А фактический исполнитель со стороны заказчика - производственное объединение "Транзистр" оказалось как бы в стороне, что развязывало руки ее руководителям и что Закалюк безусловно учитывал. Правда, по генеральному контракту объединение обязывалось возмещать компании все убытки в случае срыва сроков реконструкции, несвоевременной оплаты счетов. Но попробуй получи это возмещение с предприятия, у которого на сегодняшний день, если верить справке банка, нет средств даже на зарплату своим рабочим. Образно говоря, компанию "Скиф-Холдинг" крупно подставили и начинать сражение с Закалюком с таких позиций будет архитрудно...

Закрыв красную папку, Олег подошел к бару, взял початую бутылку коньяку, в холодильнике отыскал начавший уже желтеть плавленый сырок, кисть винограда из последней переданной матерью с оказией посылки и не столько поужинал, сколько выпил, чтобы заглушить давно уже не посещавшую его тоску. Он не хотел встречаться с Леонидом не только потому, что роман с младшей кузиной у него продолжался и после ее замужества, что не было ни для кого секретом, но еще и потому, что в свое время инженер Закалюк был причастен к истории, с которой начались все беды Олега Савицкого...

Выкурив очередную сигарету и прихватив с собой всю пачку, пошел в крытую лоджию, открыл пошире окно и, не снимая свитера, чтобы не застудить все еще ломившее плечо, лег на топчан, укрылся одеялом, и воспоминания не заставили себя ждать...

Возвращение семнадцатилетнего парня в родной город, о котором у него сохранились лишь отрывочные воспоминания детства. Двухэтажный особняк семейства Савицких, на улице Листопада, построенный дедом - дорожным мастером Егором Матвеевичем и перестроенный затем на свой лад дядей Петром Егоровичем - инженером-строителем, ко времени приезда швейцарского племянника, ставшего мэром Сосновска. Приветливая, прячущаяся в обвислых желтоватых усах улыбка старого путейца. "А ну, кажись, наследник. Вроде бы на Николая похож. Но крепость тела чувствуется моя. Значит в мужских делах сбоя не будет... Чего краснеешь, глаза тупишь, как девица на выданьи? За Савицкими робость никогда не значилась. Какой же из тебя - стеснительного - продолжатель нашего рода получится?" Ободряющее подмигивание Петра Егоровича, дескать, не принимай слова деда всерьез - такие у него шуточки. В этом доме шутит не только старый путеец. Насмешливая скороговорка старшей дочери Петра Егоровича - поджарой черноглазой Натали. "Ах, кузен, вы такой весь иностранный. Как прикажете вас величать: месье, герр, синьор? Вы как раз поспели к обеду. Но говорят, сыновья дипломатов приучены к деликатесам и ничего, кроме омаров, да устриц не едят. А у нас, вы уж не обессудьте, из водоплавающих только мороженый хек имеется. Придется привыкать, месье Савицкий..." Восхищенные миндалевидные с поволокой глаза младшей кузины - пятиклассницы Полины: "Олег, не слушай Наташку. В нашем доме никакого хека не было и нет. На обед сегодня рассольник, жаркое, компот. Ничего, если я спрошу, какой иностранный язык ты изучал? Я тоже французский учу, но только два раза в неделю. Позанимаешься со мной?.. Крепкое, до хруста суставов рукопожатие ладно скроенного парня, назвавшегося Леонидом, студента Политехнического института. "Сегодня же освобожу вашу комнату... Ну что вы, Олег, мне неловко вас стеснять. Я нахожусь здесь в основном как квартирант и лишь в какой-то мере как подопечный Петра Егоровича. Вы же вернулись в родную обитель. Так что все нормально. Обо мне не беспокойтесь: месяц-другой где-нибудь перекантуюсь, а там - защита диплома и, как говорится: "Коммунисты - вперед!"

...Вот уже год они живут в одной комнате, ничуть не стесняя друг друга. Олег рассказывает Леониду о Швейцарии, совершенствует его и упражняет свой не совсем безукоризненный английский. Леонид натаскивает его по истории КПСС - предмету неизвестному бернским лицеистам, но крайне необходимому студентам советского вуза. Леонид уже работает инженером на номерном заводе, получает приличную зарплату, не скупясь водит Олега и Натали по молодежным кафе, барам; Натали угощает коктейлями и пирожными, а Олега пивом. Берет Олега с собой в бассейн "Динамо", на теннисные корты. В бассейне Олег не может тягаться с ним - пловцом-перворазрядником, зато на теннисных кортах Леонид пасует перед Олегом. Он не обижается на неизменные проигрыши, но однажды у него вырывается, что, дескать, ему, парню, выросшему в простой крестьянской семье, никогда не дастся эта игра аристократов. То ли выплеснулась тайная зависть, то ли ляпнул, не подумав. Не может Олег понять и другого - отношения Леонида к Натали. Казалось бы, они нравятся друг другу, да и пара во всех отношениях подходящая. Но что-то не ладится у них и не по вине Натали, которая в общении с квартирантом каждый раз идет едва ли не на подвиг - придерживает свой язвительный язычок, дабы не задеть его самолюбия. Но однажды в порыве откровенности она признается Олегу: "Он какой-то ни рыба, ни мясо. За пять лет, что живет в нашем доме, ни разу не поцеловал меня, о большем уже не говорю. Знаешь почему? Боится, что я маме расскажу, и ему придется сделать мне предложение или покинуть наш дом. А он не хочет ни того, ни другого. Я - к нему? Откровенно говоря, питала когда-то. Но сейчас ни за какие коврижки! Уж лучше за этого амбала с вашего заочного, который приходит к тебе за конспектами, выйду. Вот мужчина без комплексов - только раз взглянул, и я уже беременной себя почувствовала... Сержант милиции? Но это превосходно! Представляешь, Натали Савицкая - первая мисс филфака, дочь мэра Сосновска выходит за мента? У мамы, конечно, будет инфаркт. Но этот инженеришка наконец-то уберется из нашего дома..."

Как странно порой складываются людские судьбы. Никто не думал, что Натали действительно выйдет за старшего сержанта милиции Романа Корзуна, а спустя восемнадцать лет тот же Роман, уволенный из милиции в подполковничьем звании придет на поклон к некогда поверженному им сопернику с нижайшей просьбой о трудоустройстве, и генеральный директор производственного объединения "Транзистр" Леонид Максимович Закалюк снизойдет к его просьбе - возьмет в свое объединение, да еще поставит руководить кадрами.

...Конец сентября 1981 года. Арестантская палата госпиталя МВД, где лежит недавно прооперированный после тяжелого ранения, отстраненный от должности и взятый под стражу следователь городского управления внутренних дел Олег Савицкий. Единственный человек, который общается с ним, не считая медперсонала и охраны - следователь по особо важным делам Петренко. Петренко неглупый и, в общем-то, порядочный человек, он искренне сочувствует попавшему в беду коллеге, в меру своих возможностей старается облегчить его участь. Но что-то настораживает Олега в позиции следователя, а того не устраивает позиция подозреваемого, подчас они перестают понимать друг друга. И вот первый вольный посетитель - Леонид Закалюк. Пока только ему разрешено навещать подозреваемого, хотя тот не просил об этом следователя. Но уже вскоре Олег начинает понимать, почему Петренко сделал такое исключение для Леонида...

4

Федосеич не подвел - в семь утра вымытый до зеркального блеска "жигуль" стоял у подъезда. Правое переднее крыло было мастерски отрихтовано, покрашено под общий цвет машины - не отличишь; мотор и ходовая часть работали исправно, и Олег без сожаления расстался с пятьюдесятью долларами.

В семь тридцать он был уже на железнодорожном вокзале. Поезд пришел без опозданий, но Галина Павловна неправильно назвала номер вагона, и Олег безуспешно пытался отыскать в растущей на глазах толпе приезжих и встречающих невысокого роста миловидную девушку лет двадцати в синем плаще. Зина сама нашла его, сказала, что сразу узнала - есть у нее такая способность узнавать нужных ей людей. И, не давая ему опомниться, заявила, что он производит приятное впечатление и даже интереснее, чем об этом ей говорили общие знакомые, но, к сожалению, не в ее вкусе - слишком высок и чересчур сдержан, а ей нравятся коренастые, разбитные. Это было сказано без тени смущения, с подкупающей непосредственностью девочки-болтушки. Она была прехорошенькой миниатюрной брюнеткой с живыми брызжущими веселым лукавством глазами и чем-то напоминала Полину в возрасте шестнадцати-семнадцати лет. Зине перевалило уже за двадцать, но выглядела она моложе - девчонка, да и только, что заставило Олега усомниться в ее профессиональной подготовленности. Но Зина заверила его, что ей не впервой участвовать в заседаниях арбитража, она уже год работает юристконсультом общества с ограниченной ответственностью, которое возглавляет ее мать, в недавнем прошлом заведующая оптово-розничной базой. Она - Зина, окончила правовой техникум и хотя еще не очень "сечет" в хозяйственном праве, но соображает неплохо и ориентируется мгновенно. Последнее качество во многом объясняется тем, что от бабушки Клеопатры Самсоновны - ворожеи и кудесницы, которая ее воспитала, она унаследовала способность угадывать чужие мысли, что немаловажно в деловых отношениях. В других отношениях она этим не злоупотребляет, но если Олег Николаевич хочет убедиться, она может угадать, о чем он сейчас думает. Олег изъявил такое желание девочка-болтушка стала забавлять его. Зина попросила не отводить взгляд и с полминуты пристально смотрела ему в глаза.

- Вы думаете о каком-то неприятном деле, которым не хотите, но должны заниматься.

Олег удивился, но тут же подумал, что угадать это было нетрудно настроение у него не из лучших. Тем не менее подтвердил догадку, что Зина восприняла как должное. Когда он сказал, что забронировал ей отдельный номер в гостинице "Украина" (тут же невольно подумав, что, остановись эта забавная девчушка у него дома, все могло бы статься), Зина понимающе улыбнулась:

- К себе не приглашаете, чтобы не поддаться искушению? - Но затем погасила улыбку, сказала серьезно: - Правильно решили. Вы только подумали об этом, как и во мне что-то всколыхнулось. Не иначе, как физиология заговорила. Впервые в жизни! А это нехорошо, до добра это не доведет.

На какой-то миг Олег растерялся - она и в самом деле угадывала его мысли. Он не знал, что и подумать об этой слишком бойкой и слишком уж откровенной девице. Не исключено, что это своеобразное кокетство, хотя Зина не производила впечатление развязной особы: в ее манере держаться, говорить была подкупающая искренность и, пожалуй, беззащитность.

В гостиничном номере, куда он занес ее увесистую сумку, Зина передала ему посылку от Галины Павловны, а затем стала готовить завтрак для двоих. Олег начал было отказываться от угощения, но девушка сказала, что привезла такие вкусные вещи, которые грех не отведать. Она не преувеличила: "вещи" действительно были соблазнительными: копченый лещ, балык, салат из баклажанов, бутылка крымского муската. Но еще больше Олега соблазняли ее стройные, в меру полные ножки, что явили себя во всей красе после того, как Зина сняла плащ, под которым оказалось коротенькое платьице. Перехватив его взгляд, девушка порозовела, затем нахмурилась, погрозила пальчиком, но потом подошла к нему, заглянула в глаза, сказала просительно:

- Перестаньте об этом думать. Ну пожалуйста. Меня это нервирует. Я еще девушка. Невероятно, но факт. Такое воспитание.

И вдруг она обняла его, прильнула к его губам розовым бантиком своих губ. Олег успел ответить на ее поцелуй, а его ладони, скользнув по соблазнительным ножкам, ощутили маленькие пружинящие полушария, когда Зина резко отстранилась, одернула платьице, метнулась на другую сторону стола.

- Нет! Вы не посмеете, потому что это будет ужасно. Не подумайте, что я ломаюсь или боюсь этого. Я не этого - себя боюсь. Нам нельзя быть вместе, не вы предназначены мне. И, случись у нас это, вы имели бы потом со мной большую беду. А у вас в жизни уже было так. Зачем же вам новая беда? Но не огорчайтесь: вы еще встретите ту, которая предназначена вам судьбой. Недели не пройдет, как встретите. Верьте мне: я не только телепат, но и чуточку кудесница.

И хотя Олег не поверил ее предсказанию, он благодарно приложился к ее шелковистой ручке - Зина правильно решила: скоропалительный роман ни к чему хорошему не привел бы их, а потому не следовало больше оставаться наедине с ней.

В офис Олег приехал в начале десятого. Его уже ожидали посетители, сотрудники с документами на подпись, в его кабинете разрывались телефоны. Олег переключил телефоны на коммутатор референта, предупредил Оксану Борисовну, чтобы до обеда ни с кем его не соединяла, принял одного посетителя, которого нельзя было не принять, другого направил к коммерческому директору, подписал несколько, не терпящих отлагательства, документов. Затем пригласил к себе главного бухгалтера, своего преемника по службе маркетинга Диму Бубело, старшего юристконсульта Елену Аполлинарьевну и дал им задание до конца дня собрать какие только можно сведения о сосновском объединении "Транзистр", его финансовом положении, производственных связях, руководящем составе - к предстоящей схватке с Закалюком надо было подготовиться поосновательней. Он еще озадачивал подчиненных, когда по селектору Оксана Борисовна сообщила, что звонили из Министерства экономики и пригласили вице-президента компании на межведомственное совещание. Компания "Скиф-Холдинг" была независимой коммерческой структурой, но Шумский увязывал ее деятельность с государственными программами, что не всегда положительно сказывалось на доходах компании, но обеспечивало ей поддержку в правительственных кругах.

Олег не любил бывать в высоких кабинетах, присутствовать на многочисленных совещаниях, где говорилось обо всем, а конкретно ни о чем. Однако уклоняться было нельзя, и он поехал в Институт экономики на совещание.

5

Как Олег и предвидел, два часа были потеряны напрасно. Но после совещания, в буфете, куда Олег заскочил, чтобы выпить кофе и что-нибудь пожевать - на обед уже не оставалось времени, он встретил партнера по теннису - ответственного работника министерства Атаманчука, который подсел к нему за столик, спросил не сможет ли Олег посодействовать одной из опекаемых им, Атаманчуком, фирм в приобретении сотни-другой импортных компьютеров, но не за СКВ - за "деревянные"? Олег вспомнил предложение Алексея Саенко и обнадежил Атаманчука. Пользуясь случаем, поинтересовался перспективой конверсии Сосновского "Транзистра" - Атаманчук курировал оборонную промышленность и мог быть в курсе. Атаманчук многозначительно улыбнулся, дескать, твой интерес мне понятен, сказал, что в правительственных кругах вернулись к этому вопросу по просьбе Главы Сосновской областной администрации Мельника, но задний ход вряд ли будет дан: объем производства оборонной продукции в целом по стране сокращается из месяца в месяц, многие предприятия ВПК оказались на грани банкротства, а у "Транзистра" есть возможность перепрофилироваться без ощутимых потерь.

- Закалюк этого не понимает? - спросил Олег. - Ведь он неглупый человек.

- Неглупый, - согласился Атаманчук. - Но понимать одно, а принимать другое. Закалюк не хочет лишних хлопот, головоломок - с госзаказом легче жить - и пускается во все тяжкие. Мельник поддерживает его по старой дружбе - в свое время они возглавляли комитет комсомола Сосновского Политеха. Из двадцати трех тысяч студентов, девятнадцать тысяч комсомольцев было. Армия! И они командовали этой армией в лучших традициях ВЛКСМ: стройотряды - в десант; дружины - в рейд; все как один на первомайскую демонстрацию, на уборку картошки, свеклы; но на конференции, семинары - уже только надежных, а на тайные вечери с отрезвлением поутру в сауне - исключительно приближенных.

Атаманчук улыбнулся в ухоженные усы, потеребил коротко подстриженную бородку, что делала его похожим на разночинца конца девятнадцатого века.

- Говорю это не с чьих-то слов - я учился в том же Политехе, был секретарем факультетского бюро и имел честь быть приближенным к особе Гены Мельника. Гена был первым, вторых не признавал, и Леня Закалюк ходил у него как бы в адъютантах.

Он погасил улыбку, очевидно посчитав, что чересчур увлекся воспоминаниями молодости, добавил уже с осуждением:

- Но времена меняются, а люди, к сожалению, не всегда это понимают.

Ничего конкретного он не обещал, но как бы вскользь упомянул, что не далее как три дня назад Шумский обращался к министру по тому же вопросу, и министр дал понять, что поддерживает компанию "Скиф-Холдинг".

- Так что дерзайте, цивилизованные бизнесмены!

Атаманчук покровительственно похлопал Олега по плечу.

Вторая половина дня прошла в такой круговерти, что к вечеру Олег уже не помнил где был, с кем и по каким поводам встречался, разговаривал, спорил; кому звонил и кто звонил ему. В конце дня снова разболелось плечо, он принял таблетку анальгина, но это не помогло. Без четверти шесть к нему зашел Костя-самбист, открыл свой "дипломат", достал и положил на стол новенькую "беретту" с запасной обоймой и разрешением на право ношения пистолета.

Олег был неравнодушен к оружию. Но уже много лет относился с опаской к пистолетам, на что имелись причины. Недоуменно посмотрел на Костю.

- Я просил?

- Василий Тимофеевич сказал, что вы просили.

Олег потер лоб, стараясь припомнить обращался ли он с такой просьбой к руководителю службы безопасности? Возможно, когда-то, по какому-то случаю, что-то в этом роде говорил, но должно быть не очень настаивал. Обратил внимание, что разрешение датировано вчерашним числом и тут же связал это с просьбой Брыкайло. Снова, на этот раз строго, посмотрел на Костю.

- Это что же в подкрепление поручения твоего шефа?

- Ствол там не помешает, - дипломатично заметил Костя.

- А что в Сосновске война идет?

- Война - не война, но крутые там озверели, дня без разборок не проходит. На прошлой неделе одного хлопца вовсе не хлипкого, там завалили.

- Напрочь завалили?

- В реанимации в Одессе лежит.

- Подстрелили, говоришь, в Сосновске, а госпитализировали в Одессе?

- В Сосновске его нельзя было оставлять.

- Очень любопытно. Ваш хлопец?

- Контачил с нами, но работает в другой фирме.

- В той, где стволы с разрешением на них выдают? - прищурился Олег.

Костя потупился, стал разглядывать носки своих туфель.

- Кто же его так? - не отступал Олег.

- Местные бойцы на подряде.

- А чего они окрысились? Физиономия его не понравилась?

- Физиономия у него в порядке. Он одним объектом интересовался, а они прикрывали этот объект.

- У этого объекта не греческое ли имя?

- Я не силен в греческом.

- Зато в трепе ты силен, как и твой шеф! - повысил голос Олег. Забери ствол и эту ксиву.

- Отказываетесь? - недоуменно посмотрел на него Костя.

- В компетенцию вице-президента компании "Скиф-Холдинг" не входят перестрелки с провинциальными мафиози. Это ваша задача обеспечить его безопасность где бы то ни было. За это вам деньги платят, притом немалые. Компрунэ ву па?

- Компрунэ-то компрунэ. Но что передать Василию Тимофеевичу?

- Что слышал, то и передай!

Еще вчера чутье подсказало Олегу, что просьба Василия Брыкайло о выяснении теневых связей сосновского "Атланта" вовсе не безобидна. И вот теперь не оставалось уж сомнений, что ко всем проблемам, ожидавшим его в Сосновске, прибавилась еще и эта.

Выезжая из паркинга, он едва не столкнулся с новеньким "вольво", владелец которого обругал Олега последними словами. Олег не остался в долгу, но настроение было окончательно испорчено.

Уже поставил машину в гараж, когда вспомнил, что в доме нет ни крошки, а сегодня он не обедал - что-то где-то перехватывал на ходу. Голода не ощущал, но было только начало восьмого, да и о завтрашнем дне надо подумать. Тащиться за три квартала в ближайший гастроном, толкаться в очередях не хотелось. Решил ограничиться фруктами, что передала мать.

Посылка была довольно тяжелой, так что голодная смерть ему не грозила, хотя фрукты не прельщали его, не мужская это еда.

Был приятно удивлен, когда открыл посылку и обнаружил поверх прикрытых вощеной бумагой винограда, слив, груш, целлофановый пакет, а в нем палку копченой колбасы, кусок белужьего балыка, сыр и бутылку муската "Красный камень". То, что этот пакет укомплектовала и вложила в посылку Зина, не было сомнений. Но как она ухитрилась это сделать незаметно у него на глазах, Олег понять не мог. Должно быть, она и в самом деле кудесница. Удивление сменилось чувством радости, умиления, что теплом хлынуло в сердце, на какой-то миг переполнило его. Донимавшие весь день неприятные мысли как-то разом угомонились, уступив место одной импульсивной, захватывающей. А что если сейчас рвануть к ней в гостиницу и, не слушая никаких отговорок, подхватить на руки ее - маленькую, хрупкую, невесомую, вынести на улицу, усадить в "жигуль", привезти сюда и уговорить, умолить остаться с ним навсегда? Не она предназначена ему судьбой? Да чепуха это! Откуда знать этой милой, доброй девочке, кто кому предназначен? Правда она не лишена экстрасенсорных способностей: угадала его мысли, и то, что его мимолетный роман с младшей кузиной ничего хорошего ему не принес. Однако, последнее не надо относить за счет ее проницательности: Зина живет по-соседству с его матерью, тетей Дашей, которым хорошо известны все перипетии его безрадостного романа с Полиной, о чем они, должно быть, не раз судачили в присутствии девочки-соседки. А девочка держала ушки на макушке.

И вот от этого не отмахнешься: Зина знает о нем все и это будет всегда стоять между ними. Он не сумеет, как бы ни старался, отрешиться от своего прошлого: оно, как старая рана, дает знать о семье в самое неподходящее время. Три года назад, когда стало уже невмоготу и он окончательно порвал с Полиной, ему казалось, что на прошлом поставлен крест и он сможет начать с ноля. Не смог! И вот прошлое позвало его...

Откупорил бутылку презентованного Зиной муската, налил полный бокал, выпил залпом. Ужинать не стал, разделся, лег. Действие муската сказалось незамедлительно - Олег сразу уснул.

Ему приснился сумбурный гнетущий сон, казалось бы ничем не связанный с владевшими им накануне мыслями, чувствами, но как бы возвращавший его в прошлое - в те передряги, драматические ситуации, что ему довелось пережить в разное время по разным поводам.

...Посеребренное лунным светом Городокское шоссе за знаком четырнадцатого километра. Тревожный шелест листьев в тянущейся вдоль дороги лесопосадке. Поросший густой травой неглубокий кювет. Осторожные, прячущиеся в рукава курток огоньки сигарет сидящих неподалеку парней из группы захвата. Ободряющий полушепот старшего оперативного уполномоченного городского уголовного розыска Романа Корзуна:

"Не дрейфь, следователь. Возьмем злодеев живьем, да еще с вещдоками под мышками. Ты только не суйся, без тебя справимся".

...Пронзительный скрип тормозов автофургона, едва не врезавшегося в преградивший ему дорогу самосвал. О чем-то надсадно кричащий мужчина в светлой куртке. Почти ириальный, непрерывно стреляющий пистолет в его руке. Безжалостный, словно каленым железом, удар в левое плечо.

...Растущая на глазах снежная лавина, что сорвалась с крутосклона горы и стремительно несется вниз на оцепеневшую от ужаса группу подростков, возомнивших себя опытными альпинистами. Властный, срывающийся на фальцет, голос Шарля Бегона - чемпиона лицея едва ли не по всем видам спорта: "Вспрыгивать на гребень! Не падать! Только не падать!" Намертво вцепившиеся в куртку Олега руки тринадцатилетней Даниель, ее вибрирующий на немыслимо высокой ноте голосок: "Не хочу умирать! Сделай так, чтобы я жила...", тут же поглощенный ужасающим грохотом лавины, сравнимым только с близким разрывом "стингера".

...Рвущие барабанные перепонки, опаляющие лицо, слепящие глаза разрывы "стингеров", нервный захлебывающийся треск "калашниковых", ухание ручных гранат, бросаемых наугад в невидимого, слившегося с камнями противника, нелепый до идиотизма бой в глухом неразведанном ущелье. Хрипящий голос смертельно раненного комроты Брагина: "Старший лейтенант Савицкий, Олег, выводи ребят из-под огня. За каждого спрошу с тебя, если не на этом, то на том свете".

...И снова Городокское шоссе. Тот же мужчина в светлой куртке, теперь уже лежащий ничком на пыльном асфальте, по которому густым маслянистым пятном расплывается кровь... Понурившийся Роман, который не знает, куда девать руки, словно они стали ему помехой...

Похожий на университетского профессора, - степенный осанистый следователь по особо важным делам Петренко, укоризненно смотрящий на Олега: "Берете на себя лишнее, Олег Николаевич. Понимаю: стараетесь выручить товарища и подставляетесь вместо него. Как человек преклоняюсь перед таким самопожертвованием, но как юрист должен возразить вам капитан Тысячный убит не из вашего пистолета, я располагаю заключением экспертов-баллистов. Тем не менее ваша версия может быть принята за основу, а заключение оставлено без внимания, но при одном непременном условии..."

...Невысокая худенькая женщина с лицом рано повзрослевшей девочки. Черная наброшенная на голову косынка, погасший взгляд, тихий безнадежный голос: "Я не виню вас, Олег Николаевич, видно так судил ему Бог. Но вы не сказали всей правды. Не мне она нужна - дочери, которая уже все понимает и хочет знать, почему погиб ее отец..."

Дочь капитана Тысячного. Олег никогда не видел ее, но в его сны она являлась не раз. Такая же невысокая, худенькая, как мать, с горящими ненавистью глазами и хриплым мужским голосом. Чаще всего она ругала его, а потом стреляла в него из автомата "калашникова", по-десантному строча навскидку прерывистыми частыми очередями и зло цедя сквозь зубы: "Получай, гад!" Но случалось, что она не ругала его, спрашивала тихим уставшим голосом, почему и за что он убил ее отца. Олег рассказывал то, что ему было позволено говорить, но запинался и краснел, как школьник, невыучивший урока, поскольку говорил неправду. И девочка понимала это, укоризненно качала головой...

6

В Сосновском аэропорту Олега и старшего юрисконсульта компании Елену Аполлинарьевну - эффектную блондинку средних лет, роста и упитанности, встречали заместитель генерального директора Шестопал - плотный, лобастый, приторно улыбающийся мужчина в возрасте от сорока до пятидесяти, юркий очкарик по фамилии Бут, представившийся членом профкома и редактором многотиражки, и Роман Корзун. О Шестопале Олег имел предварительную информацию: в прошлом плановик-производственник, затем профкомовец, непродолжительное время занимался снабженческими делами, а с воцарения нового генерального директора стал его заместителем. Значит, этот человек Закалюка и пущен им как бы на разведку. Роль юркого очкарика тоже понятна - наводить тень на плетень, а заодно давить на психику приезжих общественной значимостью своей персоны. А вот амплуа Романа предстояло еще выяснить: дружба дружбой, но в такой ситуации и с другом не мешает держать ухо востро.

Олег отметил, что Роман смущен, а может быть уязвлен второстепенностью доставшейся ему роли - он неуверенно топтался позади Шестопала, не запротестовал, когда шустрый редактор оттеснил его стокилограммовую фигуру и, вслед за заместителем генерального, тиснул руку вице-президенту компании. И только после того Роман позволил себе неловко поклониться Елене Аполлинарьевне, а Олегу отрапортовать, как на инспекторской проверке:

- Начальник кадров объединения Корзун Роман Семенович.

За два года, что они не виделись, Роман заметно подался: располнел, полысел, обрюзг. Олегу до боли в сердце стало жаль его - когда-то могучего, разбитного, бесшабашного. Поставил "кейс" на тротуар, шагнул к свояку, обхватил его грузные плечи, привлек к себе.

- Здравствуй, Рома, дорогой! Рад видеть тебя. Значит, кадрами нынче командуешь? Нелегкий кусок хлеба. Что ж, как говорится, Бог в помощь.

А что еще скажешь при посторонних?

Но Роман уже оттаял, подхватил улыбку.

- И мы с Наташкой чертовски рады за тебя. Давно надо было кончать бродяжничать. С твоей-то головой! Вон как круто у тебя пошло. Вице-президент!

Последнее слово он произнес с нескрываемой гордостью за старого товарища...

Шестопал, который уже активно любезничал с Еленой Аполлинарьевной, удивленно-вопросительно посмотрел на Романа.

- Старые знакомые? - то ли констатируя очевидное, то ли ожидая разъяснений, спросил он.

- Больше, чем знакомые - друзья, - опередил Романа Олег.

Хотел добавить, что они к тому же свояки, но потом решил, что такое уточнение будет лишним.

- Позволь, я понесу, - подхватил "кейс" Олега Роман и, показывая свободной рукой на противоположную сторону привокзальной площади, уточнил: - Там наша машина.

Шестопал завладел дорожной сумкой Елены Аполлинарьевны и заодно ее полной ухоженной рукой, которую спутница Олега пыталась вызволить без обострения отношений. Пользуясь моментом, Олег хотел расспросить Романа о его житье-бытье, причинам, по которым тот в прошлом году уволился из милиции, не дотянув до полной пенсии за выслугу лет, но редактор-очкарик лишил его такой возможности. Пристроившись возле Олега, он начал без околичностей:

- Господин вице-президент, пользуясь случаем, хочу задать несколько вопросов, что, скажу прямо, беспокоят нашу общественность.

Олег едва сдержал улыбку - правильно он вычислил этого типа.

- Слушаю вас, господин Брут.

- Моя фамилия Бут.

- Простите - господин Бут. Я готов ответить на ваши вопросы.

- Цель вашего приезда?

- Переговоры с руководством объединения.

- Речь идет о конверсии Октябрьского комплекса?

- Очевидно. Повестка дня еще не согласована.

- Но этот вопрос, насколько мне известно, уже решен на самом верху и решен не в вашу пользу.

- Мне это неизвестно.

- Будете настаивать на перепрофилировании комплекса?

- Буду настаивать на выполнении объединением своих обязательств.

- Реконструкция Дулибского филиала уже повлекла за собой массовые увольнения.

- Реконструкция филиала произведена вопреки проекту и без согласования с нами. Так, что упрек не по адресу.

- Находящийся здесь представитель компании Марк Абрамович Винницкий не оправдал ваших надежд?

- Правление компании высоко ценит компетентность и добросовестность инженера Винницкого, и я рассчитываю на его помощь.

- Но у Марка Абрамовича нет и, по понятным причинам, не может быть надлежащего контакта с руководством объединения.

- Контакты я беру на себя. А в причинах, которые понятны вам, но еще не понятны мне, постараюсь разобраться.

- Вы демократ, господин Савицкий?

- Сейчас все демократы. И первый среди них король Испании.

- И все-таки?

- Цивилизованный бизнесмен, скажем так, - скупо улыбнулся Олег, вспомнив слова Атаманчука из Минэкономики.

- Но это не политическая платформа.

- Я так не считаю.

- Вы богатый человек?

- Получаю хорошую зарплату, других доходов не имею.

- Считаете справедливым получать больше, чем квалифицированный рабочий?

- Безусловно. Если труд руководителя не оплачивается должным образом, на том же уровне оказывается само руководство, что печальным образом отражается на заработках тех, о ком вы печетесь.

- Можно задам неприятный вопрос?

- Я не ощутил особой приятности от предыдущих. Задавайте, что с вами поделаешь!

- Говорят, вы доводитесь родственником нашему генеральному.

- В настоящее время мы деловые партнеры. Но, поскольку и это интересует вашу общественность, можете сообщить в разделе светской хроники, если таковой имеется в многотиражке, что Леонид Максимович женат на моей двоюродной сестре...

Обшарпанный рафик, который ожидал их на автостоянке, всем своим видом давал понять приезжим, что принимать их будут не по первому разряду. Это отметил Олег, но не Елена Аполлинарьевна. Сохраняя вежливую улыбку, она ловким финтом выскользнула из полуобъятий Шестопала, пытавшегося поместить ее подле себя, и уселась на заднем сидении рядом с Олегом.

- Нас начинают обхаживать и довольно плотно, - шепнула она.

- Не обобщайте, у меня другое ощущение, - возразил Олег.

- Противный, - надулась Елена Аполлинарьевна. - Не думала, что вы такой противный.

То ли пыталась оправдаться, то ли обиделась - попробуй угадать.

Вот еще одна проблема: он впервые в командировке с Еленой Аполлинарьевной, которая всего лишь несколько месяцев работает в компании. До этого она обслуживала кооператив "Гермес", но не его председателя "гангстера" Лешу, из-за чего им пришлось расстаться. Так утверждает Василь Брыкайло, в задачу которого входит знать все о сотрудниках компании. Впрочем, и на Олега эффектная, но держащаяся с достоинством коллега не производит впечатление легкомысленной особы. Профессорская жена, неплохой юрист-хозяйственник, Елена Аполлинарьевна знает себе цену. Не забывает и о том, что она привлекательная женщина. Недостаток? Отнюдь. И все-таки не мешает дать ей понять, что к вице-президенту компании следует относиться более почтительно.

- Нас собираются поместить в загородный пансионат, где готовится основательная пьянка, - смотрясь в зеркальце и снимая со щеки невидимую пушинку, все тем же шепотком сообщила Елена Аполлинарьевна.

Что-то в этом роде Олег предугадывал, но и юрисконсульт оказалась на высоте - стало быть не зря позволила Шестопалу пожимать ей ручки.

- Не нравятся мне эти транзисторы, - продолжала шептать Елена Аполлинарьевна. - Один клейкий, как мухомор, другой назойлив, как попрошайка, а ваш приятель, прошу прощения, будто кирпичом стукнутый.

- О чем это вы секретничаете? - с настороженной улыбкой повернулся к помощнице Олега Шестопал.

- Выясняю вопрос, который вы задали: не еврей ли Олег Николаевич? мгновенно нашлась юрисконсульт.

Впрочем, это не просто находчивость, Елена Аполлинарьевна отдавала отчет своим словам; Шестопал побагровел.

- Я не задавал такой вопрос! Вы что-то путаете, Елена Аполлинарьевна.

- Возможно, - ничуть не смутилась она, пряча зеркальце в сумку. - Но на всякий случай, уточнила: он - украинец. А вдруг и этим заинтересуется ваша общественность.

- Ерунда! - пришел на выручку растерявшемуся Шестопалу редактор Бут. - В нашем объединении работают представители двадцати трех национальностей. И такие вопросы у нас не задают даже при приеме на работу. Не так ли, Роман Семенович? - обратился он к начальнику кадров.

- В анкетах еще предусматривается, - невпопад ответил Роман.

Олег прикусил губу, чтобы не расхохотаться - молодчина эта Леночка Аполлинарьевна, оконфузила индюков. Но веселость погасила мысль, что причина ее подначки вовсе не смешна - антисемитский душок он почувствовал и в вопросах редактора.

Хорошенькую же команду подобрал себе Леня Закалюк!

На Суходольской рогатке Олег попросил остановить автобус у газетного киоска, вышел, отыскал взглядом на противоположной стороне улицы одноэтажный дом, отступивший в глубину палисада. Когда-то с этого дома, нынче стиснутого со всех сторон громадами многоэтажек, начинался город, в котором родился он - Олег Савицкий, но который так и не стал для него родным. Город был приветлив к мальчику, а затем к подростку, ежегодно приезжавшему сюда погостить; посвящал его в таинство средневековых улочек, крепостных стен, площадей перед громадами соборов, церквей, очаровывал красотой старых парков, скверов; пленял разностильем - от барокко до модерна - домов, общественных зданий на магистральных улицах; восхищал театрами, музеями, кондитерскими. Город был снисходителен к юноше, вернувшемуся из чужих палестин с твердой решимостью приобщиться к его жизни, завоевать его расположение. Только одно условие ставил город претендентам на его внимание: быть как все и не сотрясать устои. И в этом была мудрость города, на протяжении многих веков сохранившего свой неповторимый облик, свои реликвии, традиции.

Семь лет Олег неукоснительно соблюдал это условие, и город благоволил к нему: здесь юноша стал мужчиной, юристом, офицером; здесь он обрел друзей, познал любовь. И должно быть символично, что с этого неказистого дома под жестяной крышей, с которого когда-то начинался город, однажды на рассвете погожего майского дня началась и карьера милицейского следователя Олега Савицкого. Его первое самостоятельное дело - неопознанный труп пожилого мужчины, что хозяева дома обнаружили в палисаде на исходе ночи. Двое суток без сна: осмотры, допросы, обыски, выемки, работа с экспертами и в результате - изобличение убийцы-грабителя, многие месяцы выдававшего себя за стража правопорядка. Бесспорный успех молодого следователя, чувство удовлетворенности собой, сознание, что ты чего-то стоишь в этом мире...

Солнечные лучи отражались в жестяной крыше веселыми перемежающимися бликами. И Олегу показалось, что старый знакомец доброжелательно подмигивает ему...

Чтобы оправдать свою отлучку, купил в киоске несколько газет.

Когда вернулся в автобус, Шестопал пригласил его сесть рядом, изложил программу приема: сейчас они поедут в пансионат, где имеется корпус для гостей с отдельными комнатами-номерами, оборудованными не хуже гостиничных, и где их ждет обед...

Приемчик не из новых: как следует угостить представителей ершистого партнера сначала за обедом, потом за ужином, а утром не давать похмелиться, пока они не подпишут то, что требуется хозяевам или, по меньшей мере, не пойдут на уступки. Конечно, это общая схема, от которой возможны отступления, но принцип таков.

И хотя Олег, предвидя подобное, еще вчера позвонил Винницкому в гостиницу, где тот жил, и попросил забронировать два номера, сейчас он разозлился на Шестопала. А когда к уговорам заместителя генерального присоединился Роман, зыркнул на него так, что свояк мгновенно сник.

- Мы едем в гостиницу. Марк Абрамович заказал нам номера и уже ждет нас, - тоном, не терпящим возражений заявил Олег.

- Но обед! - выдвинул последний аргумент Шестопал.

- Там и пообедаем, - отвел и этот аргумент Олег. А чтобы расставить все точки, уточнил, - на немецкий счет.

Винницкий ждал их в гостиничном вестибюле. Он приложился к руке Елены Аполлинарьевны, пожал руку Олегу, а транзистровцам лишь холодно кивнул, что свидетельствовало само за себя. Помог оформить поселенческие листки, показал прибывшим их номера, но от обеда в ресторане отказался, сославшись на какие-то неотложные дела. Уклонился от совместной трапезы и редактор Бут, в связи с чем Елена Аполлинарьевна шепнула Олегу, что редактор понял слова вице-президента о немецком счете и опасается за свой. Олегу стало весело - с такой помощницей не соскучишься. Но больше поводов для веселья не было.

За обедом приезжие больше скучали, чем говорили. Помалкивал и Роман, то ли обидясь на Олега, то ли опасаясь сказать что-то невпопад. Зато Шестопал говорил безостановочно, очевидно полагая, что все, о чем он говорит, не может не интересовать слушателей. Сказывался и опыт профсоюзной работы: свою речь он насыщал цитатами из предусмотрительно прихваченных с собой местных газет, у редакций которых, если внимать Шестопалу, не было иных забот, чем освещать проблемы объединения "Транзистр". Несколько раз он обращался к очерку М.Хвыли "Когда в товарищах согласья нет", в котором журналистка достаточно образно рисовала непростую обстановку в многотысячном коллективе объединения. Однако, как заподозрил Олег, Шестопал цитировал только те места очерка, что подкрепляли его позицию. Сама же позиция заключалась в следующем. Утверждение о том, что объединение целиком и полностью работает на оборону, неверно. Головное предприятие уже второй год выпускает гражданскую продукцию, а Дулибский филиал находится в стадии перепрофилирования. Что касается Октябрьского комплекса, в десяти цехах которого занята большая часть рабочих объединения, то комплекс действительно ориентирован на "оборонку". И это правильно, поскольку всеобщий мир и благоденствие пока не наступили, и укрепление обороноспособности страны - задача первостепенной важности, не говоря уже о том, что перепрофилирование производства повлекло бы за собой массовые увольнения. Этого не произошло благодаря инициативе и настойчивости нового генерального директора, который не только добился госзаказа на оборонную продукцию, но и сумел "выбить" лицензию на реализацию этой продукции иностранным заказчикам.

Что за заказчики - коммерческая тайна, но достаточно отметить, что в настоящее время Леонид Максимович находится в столице одной ближневосточной страны, где ведет успешные переговоры о заключении выгодного для объединения контракта.

То, что Шестопал не просто передергивал факты, но и беспардонно врал, Олегу было ясно. Начать с того, что вопрос о конверсии Октябрьского комплекса включен в Государственную программу, а кончить тем, что ни госзаказа на "оборонку", ни лицензии на ее реализацию за границей объединение не получило, о чем Олегу достоверно известно.

- Жарковато еще в Тегеране, - наугад обронил он, как только Шестопал приумолк. - К тому же иранцы, знаю по опыту, народ прижимистый. Так что Леониду Максимовичу придется попотеть во всех отношениях.

Наживка была нехитрой, но Шестопал заглотнул ее. Правда, поначалу захлопал белесыми ресницами, очевидно не зная как реагировать на реплику, но затем многозначительно улыбнулся - дескать, вы неплохо информированы, господин вице-президент.

Елена Аполлинарьевна недоуменно посмотрела на Олега, не понимая откуда у него такие сведения, а вот Роман разгадал его уловку, о чем Олег догадался по быстро брошенному и тут же опущенному взгляду свояка.

Это разозлило Олега: "Сукин ты сын, - едва не вырвалось у него, - на два фронта работаешь: и мне не перечишь, и своему хозяину не поддакиваешь". Но затем подумал, что напрасно сердится. Роман не более, чем статист в разыгрываемом спектакле. Да и Шестопал понапрасну пыжиться надо быть очень наивным человеком, чтобы принимать всерьез все, о чем он говорит, равно как и его самого.

Предложение встретиться в конце дня с ведущими специалистами объединения для уточнения позиций, Олег отклонил.

- Позиции предельно ясны: нашу вам неоднократно излагал Марк Абрамович, вашу мы услышали сейчас. Так вот, обсуждать мы намерены только вопросы, представляющие взаимный интерес. Ваши проблемы - ваши трудности, наши - соответственно. Тратить время на обоюдные сочувствия не будем.

- Так мы не найдем общий язык, - насупился Шестопал.

Олег хотел сказать, что не намерен заниматься с ним такими поисками, но сдержался, спросил:

- Это ваше мнение?

- Я советовался с Леонидом Максимовичем, - несколько помедлив, буркнул Шестопал.

- Перед тем, как он вылетел в Тегеран? - не выдержал Олег, однако заметив, что его собеседник начинает багроветь, добавил уже без насмешки, но достаточно твердо. - Я имею полномочия принимать все, включая самые жесткие решения, что вытекают из ненадлежащего исполнения объединением своих обязательств. Надеюсь, вы понимаете, что речь идет о многомиллионных санкциях. Я не исключаю компромисс, но опять-таки на основе взаимных - и только взаимных - уступок. Вы готовы вести такие переговоры?

- Леонид Максимович должен вернуться на следующей неделе, растерялся Шестопал.

- Очень жаль. Я пробуду здесь только до воскресенья. Если Леонид Максимович вернется раньше, пусть свяжется со мной.

На Шестопала было уже жалко смотреть: его шишковатый лоб покрылся испариной, а руки, теребящие свернутые трубочкой газеты, подрагивали. Олег смягчился и попросил у него газеты, дабы, как он выразился, глубже вникнуть в проблемы, волнующие коллектив объединения. Шестопал натянуто улыбнулся, передал ему газеты, что по какой-то причине не понравилось Роману, и тот сердито зыркнул на своего шефа. Однако, прощаясь со старым другом, взял с того слово, что вечером Олег непременно посетит хорошо известный ему дом на улице Листопада, где его ждут с нетерпением.

7

В целом ситуация была ясна Олегу, а после того, как Винницкий и Елена Аполлинарьевна, которых он пригласил в свой номер, высказали свои соображения, он уже смог определить линию поведения на предстоящих переговорах. Позиция должна быль наступательной и только наступательной: на компромиссы можно пойти только если решится вопрос с Октябрьским комплексом. А в том, что Закалюк даст о себе знать еще до воскресенья и переговоры состоятся, у Олега не было никаких сомнений. При всей приверженности Леонида к лавированию, маневрам, на окончательный разрыв с компанией он не пойдет.

Винницкий сказал, что за последнее время позиции "оборонцев" в объединении заметно пошатнулись, они уже не находят поддержки в областном и городском Советах; даже приятельствующий с Закалюком глава областной администрации Мельник, еще недавно безоговорочно поддерживающий генерального директора "Транзистра", стал склоняться к идее перепрофилирования Октябрьского комплекса, о чем недавно обмолвился на пресс-конференции. Однако, настраиваться на благодушный лад не следует: за Шестопалом стоят многие руководители объединения, которые пускаются во все тяжкие, чтобы доказать своекорыстие компании "Скиф-Холдинг", и Закалюк прислушивается к ним. Пытаясь скомпрометировать идею конверсии, Шестопал и главный инженер Хома повсюду трубят о том, что поставленное компанией для Дулибского филиала импортное оборудование некомплектно и к тому же морально устарело, что не соответствует действительности...

Елена Аполлинарьевна подтвердила, что рекламаций о некачественности оборудования объединение не заявляло ни компании, ни инофирме-поставщику, и ссылки на эти ничем не подтвержденные заявления - не более как попытка оттянуть расчеты за оборудование, стоимость которого составляет кругленькую сумму в тридцать миллионов долларов.

- По данным нашей маркетинговой службы на момент поставки этого оборудования объединение располагало достаточными средствами для расчета с нами, - продолжала Елена Аполлинарьевна. - Но эти деньги как бы испарились и сейчас банковские счета объединения обесточены. Исключение составляет спецсчет Головного предприятия, с которого производятся платежи за комплектующие изделия и на который, надо полагать, поступают деньги за реализованную продукцию. Предлагаю, в случае отклонения наших требований по основным позициям, помимо штрафных санкций, прекратить поставку комплектующих изделий Головному предприятию. Такое право у нас есть.

- Это удар ниже пояса, - возразил Олег. - И не по корпусу руководства объединения, а по карманам рабочих Головного предприятия, что без комплектующих будет остановлено.

- Об этом должен беспокоиться Закалюк, - поддержал юрисконсульта Винницкий. - И на вашем месте, Олег Николаевич, я не отказывался бы от такого козыря. Игра конечно нечестная, но нам ее навязали и укорять в этом плутующих партнеров бессмысленно.

В этом был определенный резон, и хотя у Олега не лежала душа прибегать к крайним мерам, но и деликатничать с Закалюком он не собирался.

Поручив Винницкому письменно изложить все нарушения условий генерального контракта, допущенные руководством объединения, а Елене Аполлинарьевне рассчитать не только суммы штрафов, но и размер убытков, понесенных компанией по вине объединения, Олег отпустил сотрудников.

Оставшись один, набросил на плечи куртку, закурил, вышел на балкон.

С балкона открывался вид на Старый парк, за буйным разливом зелени которого виднелся стеклянный купол актового зала университета.

Несколько минут неторопливой ходьбы по тенистой аллее и, миновав уютный ресторанчик, куда бывало Олег заглядывал с приятелями, киоск, где когда-то продавали изумительно вкусные стаканчики с пломбиром, фонтан с гипсовыми лебедями, возле которого он однажды задал изрядную трепку двум распоясавшимся хлыщам с истфака, можно выйти к величественно-строгому зданию с классическими колоннами и аллегорическими скульптурами на фронтоне, зданию, в котором Олег Савицкий провел не худшие годы своей жизни.

Но, увы, сейчас у него нет этих нескольких минут: надо позвонить Шумскому, доложить обстановку, согласовать план первоочередных действий и ждать дальнейшего развития событий. Это, пожалуй, самое трудное - ждать, когда ты уверен в своей правоте, готов к бою, но еще не знаешь, что предпримет противник. А в том, что транзистровцы не исчерпали своих уловок и сейчас в спешном порядке пересматривают тактику, Олег не сомневался. Но не это пугало его: в Афинах, Лионе, Гамбурге его испытывали на "слабину" люди поопытнее транзистровцев, однако он не попадался на их удочки. И если Леня Закалюк по-прежнему считает его желторотым юнцом, то тем хуже для генерального директора "Транзистра".

Олег уже хотел вернуться в комнату, когда в просвете между парковыми деревьями увидел садовую скамейку, полукругом огибавшую могучий дуб, а на ней целующуюся парочку. Сердце екнуло, а затем съежилось до боли - много лет тому назад на этой скамейке он впервые поцеловал Полину, по-мужски - в губы, еще не представляя, что за этим последует.

Он уже несколько лет жил в ее семье, где был принят как родной, их отношения старшего и младшей казалось бы сложились - он считал ее сестрой и только сестрой, был к ней внимателен, заботлив - натаскивал в иностранных языках, научил играть в теннис, ходить на лыжах, но не спускал ей озорства, не потакал ее капризам. Одно время она даже побаивалась его, и он полагал, что так будет всегда. Но Полина рассудила иначе и, как только оформилась в привлекательную грациозную девушку, не раз пыталась смутить его лукавыми взглядами, безукоризненно стройными ногами, округлыми холмиками груди, что обрисовывали ее блузки, кофточки, свитера. Он старался не замечать игривых взглядов, девичьих соблазнов, убеждая себя в том, что она кокетничает не только с ним, что это у нее возрастное и со временем пройдет. Но однажды он пригласил Полину - к тому времени уже студентку, на встречу Нового года в компанию юристов, инженеров, спортсменов - она сама напросилась, накануне поссорившись со своим парнем. Олег тоже был свободен, но у него и в мыслях не было пользоваться случаем, увлекать, а уж тем более соблазнять кузину. Он даже предупредил ее, что будет уделять внимание студентке Инфизкульта, очаровательной девушке-узбечке Зульфие, с которой его познакомил Леонид. Полина восприняла его предупреждение казалось бы с пониманием и, в свою очередь, попросила познакомить ее с Володей-боксером. Но Володя пришел со своей новой женой, Зульфия, подвыпив, призналась Олегу, что влюблена в Леонида, а Леонид танцевал только с Полиной. После шумного застолья, веселых розыгрышей, танцев в тесной, жарко натопленной квартире, Полина, Зульфия, Олег и Леонид решили проветриться: набросив на себя шубки, пальто, они прибежали в этот засыпанный тогда пушистым снегом парк, смеясь и дурачась бросали снежки, валили один другого в сугробы. Девушки визжали, хохотали и не очень упорно отбивались от мужчин, которые целовали их в раскрасневшиеся от мороза щечки. Потом кавалеры плюхнулись в снежную перину, что покрывала эту скамейку, а девушки сели к ним на колени и сами поцеловали мужчин. Это было продолжением той же веселой и казалось бы ни к чему не обязывающей игры, которой на правах старшего руководил Леонид. Он рассчитывал, что Полина изберет его и даже предупредил Олега, что имеет в отношении его кузины самые серьезные намерения, к чему она относится весьма благосклонно. Но он заблуждался. Опередив Зульфию, Полина с задорным криком: "Ага, попался, который кусался!" прыгнула на колени Олега, обняла его, приблизила к его лицу венчик алых губ. Он решил, что она поступает так из свойственного ей духа противоречия, озорства и, только чтобы не конфузить ее, коснулся губами ее губ. Но Полина ответила таким пылким поцелуем, что он едва не задохнулся. И тут же, не давая ему опомниться, заявила во всеуслышание, что любит его едва ли не с пеленок, и он не может пренебречь такой любовью, поэтому она объявляет его своим женихом, а себя его невестой. И то была не шутка расшалившейся девицы: за короткий срок она сумела влюбить в себя кузена, не прилагая к этому особых усилий, сообщила родителям, что выйдет замуж за Олега, когда ей исполнится девятнадцать лет. Такой срок она установила сама. И хотя до этого срока было еще десять месяцев, Олег чувствовал себя счастливым. Его любовь к младшей кузине зрела не один день, и стоило ей проявить инициативу, как это чувство вырвалось из теней самозапрета, завладело им. Его еще смущали ее категоричность, своенравие, с чем в роли жениха он не решался спорить, невольно потакая ее капризам, вздорам. Твердость проявил только однажды и... потерял невесту. Впрочем, он сам распорядился тогда своей судьбой. А Полина была не из тех женщин, кто во все времена шли, ехали, летели вслед за сужеными в Тьму-Таракань, Сибирь, на край света. Но при всем том, ей не мешало бы соблюсти приличия: подождать хотя бы с полгодика, написать, объяснить жениху, что он уже не жених, а она выходит замуж за другого потому, что так получилось.

Полина объяснила это только спустя три года, когда он вернулся из Афганистана. Она узнала, что он гостит у матери и так же, как вышла замуж - опрометью, примчалась к нему в Ялту, умоляла простить ее, сказала, что Леонид воспользовался неким моментом (она забеременела, мама не позволила сделать аборт, и ей не оставалось ничего другого, как выйти за нелюбимого).

Так это было или иначе, Полина могла и присочинить, но несомненно, что Леонид не смирился со своим поражением, не оставил надежды породниться с мэром Сосновска и не упустил свой шанс...

Когда-то Олег сет за сетом выигрывал у него все партии на теннисных кортах, но проигрывал ему во всем остальном. Леонид обладал удивительной способностью не игнорировать интересы другого, но использовать их с максимальной выгодой для себя. Так было, когда он предложил свою дружбу вернувшемуся из Швейцарии семнадцатилетнему парню и еще на год остался в хлебосольном доме Савицких; так было в злополучной для обоих истории с блекло-серым металлом, когда он, казалось бы заботясь об Олеге, отвратил от себя крупную неприятность; так было, когда он исподволь привел приятеля к мысли о поступлении на военную службу, а в итоге избавился от соперника...

8

В комнату Олега вернул звонок телефона. Игривый женский голос предложил ему отвлечься от суетных дел и пообщаться с молодой интересной особой, лишенной предрассудков и в данный момент скучающей неподалеку в двухкомнатном гостиничном номере. Предложение насторожило Олега: "молодая интересная особа" говорила явно измененным, неестественно высоким голосом. А если к тому же учесть, что элитные путаны сами не предлагают свои услуги - для этого имеются сводники, а самодеятельные потаскушки не снимают в первоклассных гостиницах двухкомнатные номера, то это мог быть либо розыгрыш, либо, что скорее всего, провокация. Мягко, но решительно отклонив предложение игривой особы, Олег положил трубку. Позвонил в Киев. Оксана Борисовна сказала, что Шумский вернулся из Харькова, но в офисе еще не появлялся и тут же спросила, где остановился вице-президент и как с ним связаться, если возникнет надобность. Только положил трубку, как телефон снова зазвонил.

- Господин Савицкий?.. Вас приветствует адвокат Кривошапко. Помните такого?

Еще бы! Пять лет учились в одной группе. Пашка Кривошапко был непревзойденный шпаргалочник, преферансист и трепач. Став адвокатом, снискал сомнительную известность крючкотвора, способность запутать самое простое дело.

- Что-то припоминаю. Не тот ли это Кривошапко, который выменял у меня швейцарские часы на неисправный транзисторный приемник?

- Клевета! - заорал Пашка. - Приемник работал не хуже твоих задрипанных часов. Не шей мне лишнего, начальник! И вообще какие могут быть претензии по истечении давности срока?

Кривошапко мог говорить безостановочно часами, и Олег прервал его.

- Паша, извини, мой рабочий день еще не кончился. Созвонимся вечером.

- Олег, убедительная просьба: удели мне десять минут. Есть безотлагательный и интересный для тебя разговор.

Вот так: не виделись одиннадцать лет и сразу интересный, да еще безотлагательный разговор. А когда на таком разговоре настаивает такой Кривошапко, можно представить суть этого разговора...

- Ты один? - не отступал Пашка.

- Вопрос некорректный, - уклонился от ответа Олег, еще не решив что лучше: послать настырного адвоката подальше или встретиться с ним из любопытства.

- В таком случае, извинись перед дамой и спускайся в гостиничный бар, я уже здесь. Надолго не задержу, десять минут от силы. Заодно выпьем по пятьдесят граммов, я ставлю.

Наглости ему, конечно, не занимать, но выяснить, что за этим стоит, не мешает. И Олег согласился.

Пашка полысел, раздобрел, но был по-прежнему невыносимо говорлив. Они выпили по рюмке коньяку, и Кривошапко обрушил на Олега поток комплиментов. Если верить ему, в деловых кругах Сосновска понаслышаны об Олеге Савицком как об одном из талантливых и удачливых менеджеров большого бизнеса, и, по мнению тех же кругов, Савицкий перерос занимаемую им ныне должность вице-президента полугосударственной и уже в силу этого неперспективной компании. Как бы к слову спросил сколько Олег зарабатывает. Олег не стал скрывать.

- Ха! - пренебрежительно хмыкнул Пашка - я жене на расходы больше даю. А даю ей, как сам понимаешь, не все. И потом, какое может быть сравнение: провинциальный адвокат и менеджер такого класса!

- Прибедняешься, Пашенька: адвокат, располагающий столь оперативной информацией, оплачивается недурно.

- Я бы этого не сказал. Но речь не обо мне. Как смотришь на должность генерального директора коммерческого предприятия с миллиардным оборотом?

- А как я должен смотреть на это?

- Как на свою ближайшую перспективу. Оклад пять тысяч баксов, офис из шести комнат в центре города, очаровашка-секретарша, персональный "мерседес" с персональным шофером, телохранитель-каратист. Не слабо?

- Не слабо, - согласился Олег. - Но кому я обязан таким лестным предложением?

- Пока не могу назвать своего доверителя. Но как только дашь принципиальное согласие, я сведу вас.

- Согласие на что? - испытывающе посмотрел на него Олег.

Было ясно, что Кривошапко темнит, и разговор о генеральном директорстве не более как дымовая завеса, за которой кроется какой-то сиюминутный интерес Пашкиного доверителя.

- Старик, я уже объяснил. Хотя есть предварительное условие. Нужна твоя помощь в экспертной оценке коммерческих перспектив одного приватизируемого предприятия. Собственно, это даже не условие - просьба. Но просьба оплачиваемая.

Кривошапко поднял с пола и положил себе на колени новенький "кейс".

- Хорошо оплачиваемая? - прищурился Олег.

- В размере полугодового оклада генерального директора.

Олег едва сдержал усмешку: вице-президента компании "Скиф-Холдинг" просто хотят купить. Приемчик избитый, а потому нет смысла возмущаться, негодовать, взятками сейчас никого не удивишь. Любопытно только, кто подрядил Пашку? Вряд ли это Шестопал - вчерашний профкомовец самостоятельно такое решение не принял бы, а Леонида нет в городе. И все-таки за этим стоят люди, так или иначе заинтересованные в провале миссии вице-президента компании "Скиф-Холдинг" - иначе столь оперативный визит адвоката-проныры не объяснишь.

Вспомнил, что Пашка некогда был женат на дочери бывшего заместителя начальника городского управления внутренних дел Сероштана, который впоследствии, когда Олег уже покинул Сосновск, возглавил то ли городское, то ли областное управление того же ведомства. Когда-то Олег был хорошо знаком с Сероштаном, одно время даже работал под его началом и составил о нем не самое лучшее мнение...

- Паша, как поживает Владимир Антонович?

- Спасибо, неплохо. Могу передать ему твой привет, - ухмыльнулся Кривошапко. - Но ты не угадал: из милицейских начальников солидные бизнесмены не получаются, уровень мышления не тот. К тому же генерал Сероштан уже не у дел, вышел в отставку. Сейчас здесь другие раскладки, другие люди. Даже те, кого ты знавал когда-то, другими стали. Селяви, как говорят знакомые тебе французы.

- Знакомые мне французы, которые стали другими? Любопытный ребус.

- Не пытайся его разгадать: в любом случае попадешь пальцем в небо. Наилучший вариант: следовать предложенной мною схеме.

Кривошапко недвусмысленно заиграл замками своего "кейса".

- Намек понят, - кивнул Олег. - Всю сумму принес?

- Какую сумму?

- Ту, что за помощь в приватизации.

- Ну, старик, ты даешь! - неестественно хихикнул Пашка.

- Давать, как понимаю, поручено тебе. Тридцать тысяч "зеленых" говоришь?

- Какие тридцать тысяч? - лицо Кривошапко приняло выражение крайнего удивления.

- Паша, по-моему, у тебя напряженка с арифметикой. Поработай извилинами и умножь пять тысяч на число месяцев в полугодии.

Кривошапко беспокойно оглянулся по сторонам, в баре они были одни.

- Прости за нескромный вопрос: она ушла?

- Кто? - не сразу сообразил Олег.

- Дама, которая едва не помешала нашей встрече.

- Ушла, - с легким сердцем соврал Олег.

Но тут же подумал о Елене Аполлинарьевне, которая и в самом деле недавно была в его номере.

- Так может уединимся в твоем номере? - предложил Пашка. Заключительная часть нашей встречи не требует свидетелей.

Олег помедлил с ответом, не сводя глаз с бывшего сокурсника. Прошла минута, другая. Кривошапко заерзал на стуле.

- Старик, можешь не сомневаться: все будет честь по чести. Ты же меня знаешь.

Олег хотел сказать, что именно поэтому не верит ни одному его слову. Но не сказал этого.

- Если до шестнадцати часов ты не дашь ответ, сумма вознаграждения уменьшится, - попытался нажать Кривошапко.

- Припекло видно твоего доверителя, - усмехнулся Олег. Но должен огорчить его и тебя, я не беру взяток.

- Ты что-то не то говоришь!

- То, Пашенька, то. Тридцать тысяч долларов вперед платят не за работу, а за отказ от кому-то неугодной работы. Не считай меня наивным мальчиком. В нашей компании мальчиков не держат, предателей - тем паче.

- Олег, ты совершаешь глобальную ошибку!

- Нет, Паша, глобальную ошибку я сделал одиннадцать лет назад. Но больше в этом городе я не намерен ошибаться.

Когда Кривошапко ушел, Олег подумал, что это могла быть провокация, недаром Пашка рвался в его номер, где при определенной сноровке недолго оставить конверт с загодя переписанными номерами банкнот...

Вернувшись в номер, он снова позвонил в Киев. На этот раз застал Шумского, доложил о первых, пока не обнадеживающих контактах с транзистровцами, намеченной линии поведения. Линию Шумский одобрил переговоры вести только с Закалюком и вести наступательно, но не разгромно.

- Контракт взрывать нельзя. Иначе мы потеряем лицо в глазах зарубежных партнеров, - заключил Шумский. - Я имею в виду не только банк "Бегон", которому я уже перечислил полученные от Шерстюка деньги. При нашей бедности жест красивый, и надеюсь мадам Даниель его оценит. Но до конца года надо уплатить все проценты. И не только банку "Бегон". Поэтому выжимай из Закалюка все, что сумеешь. Но главное - Октябрьский комплекс и расчет за поставленное филиалу оборудование, тут не отступай ни на шаг. Закалюк сейчас в Киеве, оббивает пороги высоких инстанций в надежде получить госзаказ на "оборонку". Пробился на прием к премьеру. Но это не должно тебя смущать, его усилия тщетны. Очевидно уже сегодня он вернется домой, и вернется ни с чем.

После такого сообщения не грех добавить еще сто граммов к тем пятидесяти, что выпиты в компании Кривошапко. Олег прихватил из дома бутылку шотландского виски, но ее надо было сберечь для Романа, а снова спускаться в бар не хотелось.

Все складывалось как нельзя лучше. При том, что Олег был далек от мысли считать противника поверженным. Он слишком хорошо знал Закалюка и не тешил себя мыслью, что тот сдастся без боя. Маневры Шестопала и визит адвоката Кривошапко скорее всего задуманы одним и тем же режиссером как разведка, цель которой проверить "на слабину" вице-президента компании - в этом качестве Закалюк еще не знал своего многолетнего соперника. Но было бы опрометчиво тешить себя мыслью, что он полностью разгадал эти подходы Леонид не из тех, что пасует при первой же неудаче, теряется при проигрыше. Даже в безнадежных на первый взгляд ситуациях он умеет находить самые неожиданные решения.

Достаточно вспомнить их встречу весной восемьдесят восьмого года здесь - в Сосновске. Это произошло спустя несколько дней после похорон Петра Егоровича, на которые Олег не мог не приехать. Смерть отца не погасила пылких чувств Полины - не прошло и трех дней, как она сочла возможным утолить свою печаль в объятиях кузена-любовника. Свидание было назначено поздним вечером на семейной даче в Русановке. Полина заверила возлюбленного, что все предусмотрено и им никто не помешает. Но у Олега было недоброе предчувствие, и оно оказалось не напрасным - Леонид появился в самый неподходящий момент. Полина зарделась, натянула одеяло до подбородка, но не запаниковала, стала кричать, чтобы Леонид убирался ко всем чертям, это не его дача, а она - Полина, уже не его жена, завтра же подаст на развод. Ее угроза не произвела на Леонида никакого впечатления; он поздоровался с Олегом, извинился за беспокойство, объяснил, что минувшим вечером не уехал в командировку, поскольку опоздал на поезд, но сегодня непременно уедет, попросил Полину забрать из химчистки его брюки, а у Олега попросил сигарету, подошел к тумбочке, положил ключ от квартиры, взял сигарету и только затем откланялся. У Олега было такое чувство, словно его вываляли в грязи, чего нельзя было сказать о Полине, которая быстро успокоилась и уже на следующий день, провожая Олега в аэропорт, предложила встретиться летом на юге, снять комнату неподалеку от моря и заняться любовью поосновательней. О разводе она уже не вспоминала, но как бы невзначай обронила, что не вправе оставлять сына без отца, однако это никоим образом не отразится на ее отношениях с возлюбленным.

И это было началом конца их любви - спать с женщиной с дозволения ее мужа Олег посчитал унизительным для себя. Это была очередная победа Леонида, еще не полная, но уже предрешенная...

Он всегда и все просчитывал заранее, и не торопил событий, но исподволь направлял их в нужное ему русло. Такой же тактики Леонид придерживался и в деловых отношениях, в чем Олег уже убедился, и это следовало иметь в виду в дальнейшем. Но для начала нужно запастись терпением.

9

Олег прилег на диван, стал просматривать одолженные Шестопалом газеты, в тенденциозности подбора которых не сомневался. Тем не менее очерк литсотрудницы многотиражки М.Хвыли "Когда в товарищах согласья нет" привлек его внимание. Как и следовало ожидать, за обедом Шестопал цитировал только те места очерка, которые лили воду на его мельницу. Автор же не скрывала, что в объединении не все разделяют позицию "оборонцев". Большая группа рабочих и специалистов понимает неизбежность перепрофилирования Октябрьского комплекса, который уже второй год загружен меньше чем на треть производственных мощностей. Но затем журналистка приводила неудачный опыт реконструкции Дулибского филиала, повлекший за собой увольнение сотен рабочих. При этом Хвыля умалчивала о причинах неудачи реконструкции филиала, а возможно не знала о них - в такие обстоятельства журналистов не посвящают. Но как бы то ни было, в этой части очерк подыгрывал "оборонцам". Угадывались и симпатии журналистки к новому генеральному директору, которому, по ее мнению, приходится выдерживать давление, как со стороны "оборонцев", так и со стороны "конверсантов". В нескольких местах автор подчеркивала, что Закалюк хорошо знает не только производство, но и нужды, чаяния трудового коллектива, поскольку вырос в этом коллективе, пройдя путь от инженера-технолога третьего цеха Октябрьского комплекса до генерального директора объединения...

Олег отложил газету. Какое-то неясное беспокойство овладело им. Он попытался отыскать причину. Беспокойство было вызвано очерком, хотя прямого отношения к излагаемой теме не имело. Какой-то фразой, что послужила журналистке подспорьем для обоснования своих мыслей, она возбудила его подсознание. Несомненно и то, что подсознание не прореагировало бы столь остро на бегло прочитанную и пока что невыявленную фразу, когда бы не недавние события и порожденные ими мысли, что опять-таки каким-то еще неосознанным образом перекликались с той же фразой. Стало быть, надо еще раз проследить эти события, сгруппировать их, отбросив случайные и сосредоточить внимание на тех, что имеют внутреннюю связь.

Встреча в аэропорту... Странное поведение Романа... Дурацкое интервью... Попытка завлечь приезжих в пансионат, втянуть в пьянку... Неуклюжие маневры Шестопала... Визит адвоката Кривошапко...

Сценарий не из оригинальных, но при другом составе исполнителей имевший шансы на успех. Что в нем лишнее? Попытка вручить вице-президенту компании взятку? Но это не лишний, скорее, резервный эпизод. А что в сценарии не состыковывается с очерком М.Хвыли? Позиция оборонца Шестопала? Но здесь и там она видна, как говаривает "гангстер" Леша, невооруженным глазом...

Потуги представить генерального директора "Транзистра" как центриста, учитывающего интересы всех? Но так его рисует М.Хвыля, а вот Шестопал считает Закалюка своим и только своим. И это первая несостыковка. Идем дальше. Если допустить, что интервью у вице-президента компании взял бы не редактор Бут, а литсотрудник той же многотиражки М.Хвыля, вопросы были бы те же? Вряд ли М.Хвыля стала бы докапываться до родственных связей генерального директора, проявление которых в такой ситуации не прибавило бы авторитета Леониду Максимовичу Закалюку в стане "оборонцев". В отличие от своего редактора, М.Хвыля обходит острые углы, на которые может напороться ее герой. И это вторая несостыковка, при том существенная.

Олег еще раз прочитал очерк, анализируя каждую фразу. Прямо-таки панегирик Закалюку! Все, что плохо в объединении, - наследие бездарных предшественников; все, что хорошо - плоды усилий нового генерального. Не везде об этом говорится прямо, но всюду подразумевается. Реконструкция и перепрофилирование Головного предприятия - заслуга? Очевидно. Раньше изготовляли аппаратуру связи для армии, теперь выпускают аналогичную для гражданских нужд. Не ахти какая техническая революция, но все же... Поборник справедливости - восстановил ранее уволенных рабочих Дулибского филиала. Правда, тут же отправил их в долгосрочный отпуск без сохранения зарплаты, - филиал как был остановлен, так и стоит по сей день... Опытный производственник - в объединении работает без малого двадцать лет; прошел от мастера третьего цеха Октябрьского комплекса до...

Стоп, Олег Николаевич! Вот эта фраза, что исподволь взбудоражила твое подсознание - начинал инженером-технологом третьего цеха Октябрьского комплекса... Той злополучной для тебя осенью восемьдесят первого года такого комплекса еще не было. Но в Октябрьском поселке был засекреченный Сорок седьмой завод, где Леонид Закалюк к тому времени работал начальником цеха. Совпадение маловероятно: Сорок седьмой завод и Октябрьский комплекс скорее всего идентичны, а стало быть, это тот же цех. Значит, подсознание не напрасно ударило в набат. Первые признаки беспокойства ты ощутил еще в Киеве, когда познакомился с документами из красной папки, где было упоминание об этом комплексе - подсознание сработало быстрее рассудка. И не случайно прошлой ночью тебе приснились Городокское шоссе за знаком четырнадцатого километра, события, что произошли там одиннадцать лет назад, следователь по особо важным делам Петренко, худенькая женщина в траурной косынке. Этот сон, почти с кинематографической точностью воспроизведший былую явь, ты видел не раз: когда-то он преследовал, донимал тебя, как навождение; ты бежал от него "за речку", на перевалы Гиндукуша, под пули моджахедов, разрывы "стингеров": другого способа избавиться от этого навождения, от этой памяти ты не нашел. И вот спустя много лет тот же сон вновь приснился тебе. Он не терзал, не мучил как когда-то, но словно о чем-то предупреждал. Теперь уже ясно о чем.

...17 сентября 1981 года. Поздний вечер. Городокское шоссе за отметкой четырнадцатого километра. Милицейская засада, в составе которой следователю, строго говоря, быть не положено. Но дело об угоне автофургона, загруженного полусотней новеньких телевизоров, находится в его производстве и ему - двадцатичетырехлетнему следователю городского управления внутренних дел - лейтенанту милиции Олегу Савицкому вовсе не безразлично, как произойдет задержание преступников, изъятие похищенного ими...

Идущий на большой скорости со стороны Октябрьского поселка автофургон не останавливается по сигналу инспектора ГАИ и едва не сбивает его с ног... Тяжелый самосвал, преградивший дорогу фургону... Пронзительный скрип тормозов... Залихватский свист руководителя засады - старшего оперуполномоченного Романа Корзуна... Бегущие со всех сторон к машине оперативники... О чем-то надсадно кричащий мужчина в светлой куртке, который выпрыгивает из кабины фургона. Почти ирреальный, непрерывно стреляющий пистолет в его руке. Обжигающий удар в левое плечо - твоя первая рана... Ответный выстрел Романа... Темное маслянистое пятно крови на пыльном асфальте у головы убитого.

...Опломбированная дверь грузового отделения фургона. Невзирая на острую боль в плече и безжизненно повисшую руку, ты пытаешься другой рукой сорвать пломбу, открыть дверь. На помощь приходит сержант Корж. Невыносимо долго возится с дверным запором. Наконец открыл, зажег фонарь. Но что это? Вместо ожидаемых картонных коробов с телевизорами - какие-то оцинкованные ящики, а в них - что за ерунда - тяжелые металлические бруски блекло-серого цвета.

...Истошный вой сирен двух оперативных "Волг" - черной и белой, что одновременно прибывают на место происшествия. Бледный от волнения толстяк с маленькими испуганными глазами - заместитель начальника городского управления внутренних дел подполковник Сероштан. Рослый осанистый мужчина лет сорока с депутатским значком в петлице добротного пиджака, назвавшийся полковником госбезопасности, и тут же разразившийся отборнейшим матом: "Ты... моржовый! Старший опер Корзун, к тебе обращаюсь! Немедля отведи своих придурков от спецтранспорта и освободи водителя... А ты кто такой?.. Ах, следователь!.. Какие к... матери накладные! Это секретный груз, отправленный номерным заводом. А куда и кому - не дело милицейского следователя!.. Лучше садитесь в машину, товарищ Савицкий, и езжайте в госпиталь - вы ранены. А когда придете в себя, подумайте о том, кто будет отвечать за убийство капитана Тысячного, сопровождавшего спецгруз".

...Госпиталь МВД. Арестантская палата на одну койку. Первый, с дозволения следователя, вольный посетитель. Полиэтиленовые пакеты с апельсинами, лимонами, виноградом, медом. Ободряющая улыбка Леонида. Первые общие фразы, приветы, пожелания, наставления от родных, друзей, коллег, большущее письмо Полины, записочки матери, Ольги Васильевны, Натали, Романа.

И вот главный разговор. Оказывается автофургон, который милицейские оперативники приняли за угнанную машину с телевизорами, был загружен продукцией третьего цеха Сорок седьмого завода. В последний момент на территорию цеха прибыла другая машина, из которой по указанию сотрудника госбезопасности Тысячного его люди стали перегружать в фургон оцинкованные ящики - места хватало. Что находилось в этих ящиках Леонид, отвечавший за погрузку и отправление фургона, не знает. Тысячный курировал третий цех, а с КГБ не спорят. Он только сказал, что ящики отправляются в тот же адрес, что и продукция цеха - в одну из частей советской группы войск в ГДР, но отмечать это в сопроводительных документах не следует. А сопроводительные документы подписывал он - начальник цеха Закалюк. Его вина в том, что он поверил на слово Игорю Тысячному, с которым его связывали не только служебные, но и приятельские отношения...

- Олег, пойми правильно. Я не знаю, какие инструкции и почему нарушил Игорь - у мертвого не спросишь, а его шефы с улицы Дзержинского не намерены объясняться со мной по этому поводу. И я не хочу, чтобы мы с тобой оказались крайними, платили за чужие ошибки. До того, как Игоря направили к нам, он работал в подразделении по борьбе с контрабандой и не успел вникнуть во все детали нашей специфики, очевидно что-то не учел, или напутал. А в результате мы с тобой попали как кур во щи. Надо как-то выкручиваться. И лучше, если мы будем делать это сообща... Что требуется от тебя? Забудь об этих клятых ящиках. Я не знаю, что в них было, и тебе не следует этого знать. Как говорил Экклезиаст, "во многом знании много печали". В конце концов ты был ранен, и тебе было не до осмотра груза. Это прозвучит убедительно. Я говорил в таком плане с Петренко и поручился за тебя. Он заинтересован, чтобы упоминание об этих ящиках исчезло из твоих показаний. При таком условии он согласен принять твою версию и спустить дело на тормозах...

Тогда это устроило всех: Петренко, его шефов с улицы Дзержинского, Романа Корзуна, Леонида Закалюка. Грех на душу взял только Олег Савицкий, исключив из своих первоначальных показаний упоминание об оцинкованных ящиках с блекло-серым металлом, а также о том полуистерическом крике, с которым выпрыгнул из фургона мужчина в светлой куртке. Уголовное дело было прекращено за отсутствием состава преступления, поскольку действия лейтенанта милиции Савицкого были квалифицированы как необходимая оборона - получивший пулю, имеет право на ответный выстрел...

Сделка со следователем, сделка с совестью какое-то время компенсировалась сознанием того, что только так он мог отвести от товарищей беду, а мертвому уже все равно. Но неправда остается неправдой, даже если она преподносится из лучших побуждений. К тому же, цена, которую Олегу Савицкому пришлось заплатить за то, чтобы ложь во спасение была принята за истину, только поначалу казалась незначительной. Его объяснением, тщательно откорректированным Петренко, мало кто поверил, хотя его ранение казалось бы свидетельствовало за себя. Но именно поэтому одни считали, что он говорит только часть правды, дабы не дискредитировать комитетчиков, которые самонадеянно вмешались не в свое дело и все напутали; другие были убеждены, что Савицкий уличил Тысячного в тяжком злодеянии, и тот попытался убить слишком рьяного следователя, который был вынужден оборонятся; третьи вообще плели несусветное о роковой женщине, из-за которой господа офицеры стрелялись по всем дуэльным правилам. А он не мог возразить ни одним, ни другим, ни третьим. Даже Полине был не вправе рассказать, что и как произошло на самом деле. Как-то выведенный из себя ее настойчивостью, повторением глупой сплетни, впервые накричал на нее, и назвал ее дурой. А встреча с женой Тысячного и вовсе доконала его. И он понял, что должен спасаться от своей же неправды, любопытствующих взглядов, дурацких вопросов, должен бежать из этого города...

Но к чему он вспомнил об этом сейчас? Стоит ли по прошествии стольких лет ворошить былое, отболевшее только потому, что случай предоставил ему шанс, если не докопаться до истоков с его же помощью запутанной истории, то хотя бы понять, почему ему было велено молчать о тех ящиках?

10

Еще с полчаса Олег лежал на диване, взвешивая все "за" и "против" и уже стал склоняться к мысли, что ему есть о чем думать, чем заниматься сейчас и без этой давней, всеми забытой истории. Но затем, вопреки этой, казалось бы, вполне разумной мысли, сорвался с дивана, бросился к телефону, позвонил Винницкому.

- Марк Абрамович, вы не заняты? Пожалуйста, зайдите ко мне.

Не успел Винницкий переступить порог, как Олег уже задал первый вопрос:

- Октябрьский комплекс когда-либо был самостоятельным предприятием?

- До восемьдесят шестого года Сорок седьмой завод - Миноборонпрома. Когда-то я там работал.

- Вы работали на Сорок седьмом?

- Сразу после окончания института: бригадиром, потом мастером, а потом меня посадили.

- Куда? - не понял Олег.

- Вначале в следственный изолятор. Спросите - за что? Я тоже спрашивал об этом следователя, прокурора.

- И что они ответили?

- Вы смеетесь, а мне тогда было не до смеха. Они сказали, что я изменник и агент израильской разведки. В те годы на земле обетованной жила моя тетя, Рива, которую, поверьте, я никогда не видел. Поэтому не писал о ней в анкетах. Но в семидесятом, как снег на голову, пришло от нее письмо. Да на мой домашний адрес, откуда-то она узнала его. И я имел глупость ответить ей. Никаких секретов, клянусь, не выдавал, но я работал на номерном заводе, и этого оказалось достаточно. Впрочем, вру - при обыске у меня нашли еще самиздатовского Солженицына.

- Много дали?

- Пустяки - каких-то три года. Тогда за это много уже не давали. Правда, еще год ходил без работы - никуда не принимали с судимостью по пятьдесят шестой статье, не говоря уже о пятой графе в паспорте... Да что вспоминать! Хорошее помнится долго, а такое постараешься поскорее забыть. Но, извините, я отвлекся, что вас интересует?

- Какую продукцию выпускал Сорок седьмой завод?

- Ту же, что выпускает сейчас Октябрьский комплекс, с учетом последующих модернизаций - электронные начинки к ракетам.

- В том числе третий цех?

- До конца шестидесятых годов - в том числе. Но потом, еще при мне, третий перепрофилировали на выпуск измерительных приборов. Уже тогда было принято разглагольствовать о миротворчестве и, наряду с оборонкой, на тех же заводах производить ширпотреб. В соотношении один к одному, скажем: один танк - одна сковорода.

- Марк Абрамович, вы разбираетесь в металлах?

- Я инженер, обязан разбираться.

- Какие металлы используются для изготовления измерительных приборов?

- Вся периодическая система Менделеева.

- Даю вводную: тяжелый металл блекло-серого цвета с тусклым отблеском. Впрочем, в отблеске не уверен - видел его мельком, к тому же ночью. Был отлит в бруски килограммов до тридцати в каждом. Затарен в оцинкованные ящики.

- Таллий, телур, висмут, свинец. Не исключается серебро. Много было металла?

- Тонны две-три. Погружен в автофургон. Отправляется за границу под маркой другого груза.

- Контрабанда?

- Строго говоря, да. В сопроводительных документах значились приборы. Но были ли в фургоне приборы или нет, проверить не удалось. Вмешались комитетчики и дали проверяющим от ворот поворот.

- Рекрутируете меня в разоблачители чекистских тайн?

- Все еще боитесь?

- Как вам сказать? Пятьдесят три года боялся и, как вы теперь знаете, не без основания.

- Тогда считайте, что этого разговора не было.

- Не горячитесь. При вашей должности это непозволительно. Я сказал, что боялся пятьдесят три года, а сейчас мне, слава Богу, пятьдесят шесть. Груз был отправлен Сорок седьмым заводом?

- Погружен на этом заводе, точнее - в третьем цехе.

- Как давно это было?

- В середине сентября восемьдесят первого года. Не исключено, что в фургон была загружена и продукция цеха - измерительные приборы. Но приборы меня интересуют только в связи с названным металлом.

- Назвали вы его, должен заметить, не очень точно. Но постараюсь вам помочь. Кое-какие знакомства с тех пор у меня сохранились. Это терпит до завтра?

Олег кивнул. Вспомнив о поручении Брыкайло, спросил известно ли Винницкому совместное предприятие "Атлант"? - Еще недавно это был кооператив при экспериментальном цехе объединения, который изготовлял микрокалькуляторы и еще кое-что по мелочам. Но поговаривали, что под этой вывеской там вершились какие-то махинации. Кооператив является детищем бывшего генерального директора Матвеева, и как только Закалюк вытеснил его с этой должности, Матвеев отделил кооператив от объединения, реорганизовал его в совместное украинско-австрийское предприятие, которое возглавил.

- Закалюк не возражал?

- Какой-то скандал был, но потом их помирили.

- Кто?

- Чего не знаю, того не знаю. Но очевидно авторитетный человек, поскольку характер их взаимоотношений изменился в лучшую сторону. Друзьями они не стали, но работают сейчас в тесном контакте. Что-то связанное с реализацией за рубеж продукции Головного предприятия. Если это важно, постараюсь уточнить.

- Непременно уточните.

Проводив Винницкого, Олег спустился в гостиничный вестибюль, где были кабины с телефонами междугородной связи - звонить из номера поостерегся, связался с Брыкайло, сообщил, что узнал от Винницкого о предприятии "Атлант" и его взаимоотношениях с производственным объединением "Транзистр".

- Так я и думал, - удовлетворенно хмыкнул Брыкайло. - Но этого недостаточно - нужны факты: какая продукция, в каком количестве, в какую страну, по какой цене?

- Василь, имей совесть! У меня своих забот полон рот.

- Может статься, что заботы общими окажутся. Это серьезно, Олег Николаевич. Очень серьезно.

Олег спорить не стал, там будет видно.

Вернувшись в номер, снова лег на диван, мысленно вернулся к разговору с Винницким и событиями одиннадцатилетней давности. Вроде бы ничего нового не узнал. А может и узнавать нечего? Тогда почему его не оставляют эти мысли. Что дает им пищу? Очерк М.Хвыли, натолкнувший на догадку, что Октябрьский комплекс идентичен Сорок седьмому заводу? Сон, приснившийся еще в Киеве? Фраза Винницкого о чекистских тайнах? Чепуха! И вообще, какое ему дело до того металла, будь он хоть трижды засекречен? В свое время ему заткнули рот и, очевидно, правильно сделали - не суйся, куда не следует. И все же не мешает выявить причину беспокойства и таким образом избавиться от него, как это рекомендуют психоаналитики.

Быть может, встреча с Закалюком смущает тебя не из-за твоих былых отношений с его женой - былое уже в былом, а потому, что вы оба были причастны к той печальной истории, в финале которой лейтенант милиции Савицкий оградил начальника Третьего цеха Закалюка от серьезных неприятностей? Но эта память должна смущать Леонида, не тебя. Впрочем, не исключено, что и его совесть чиста: Винницкий подтвердил, что Третий цех выпускал измерительные приборы и, стало быть, начальник этого цеха ничего, кроме своей продукции, погрузить в тот злополучный фургон не мог. Следовательно, одиннадцать лет назад в арестантской палате госпиталя МВД Леонид не кривил душой, когда говорил, что ящики с металлическими брусками были погружены без согласования с ним, по указанию офицера госбезопасности...

Стоп, Олег Николаевич! Какие отношения имели комитетчики к военному заводу? Режим секретности на таких заводах обеспечивала военная контрразведка. А капитан Тысячный и обматеривший тебя на Городокском шоссе полковник были сотрудниками КГБ. Значит, что-то здесь не так. И Петренко не случайно разрешил Леониду навещать тебя в госпитале. Скорее всего, ты и без его уговоров пошел бы на сделку со следователем, ибо только так мог отвести беду от близких тебе людей. Однако беседы с инженером Закалюком сыграли свою роль. Но опять-таки, эти не очень-то искренние беседы были делом не твоей - его совести. Не твоей? А ты вспомни худенькую женщину в траурной косынке, которая считала тебя убийцей ее мужа. Она не проклинала тебя, не плевала тебе в лицо, только просила сказать правду, опровергнуть ходившие по городу слухи, подтвердить, что отец ее дочери не был ни маньяком, ни злодеем. Но ты не мог, тебе не разрешили подтвердить даже это. И женщина, уходя, сказала: "Бог вам судья, Олег Николаевич".

Бог... Каждому воздам за дела его...

Так вот, чего ты боялся, когда одиннадцать лет назад бежал из этого города и потом, когда выдумывал тысячу причин, чтобы не возвращаться сюда. А причина была одна: ты боялся, что тебе воздастся за твою ложь, за сделку с Петренко, боялся снова встретиться с этой женщиной, ее дочерью, которая тоже вправе спросить с тебя...

Ну, вот, кажется докопался до истоков своего беспокойства. Легче стало? Мысли и взбудоражившее их подсознание вроде бы угомонились, да и нервы перестали звенеть, как до отказа натянутые струны. Вот только нет сил даже пошевелиться, словно по тебе прошелся многотонный каток...

11

Его разбудил настойчивый звонок телефона. Было без четверти семь. Значит, он спал больше двух часов, что само по себе примечательно. Он редко отдыхал днем, а если уж очень уставал, пятнадцатиминутной дремоты вполне хватало, чтобы прийти в норму. Но этот двухчасовой сон был не лишним - усталость, как рукой сняло.

Подходя к телефону, Олег почти не сомневался, что это звонит Шестопал, или кто-то по его поручению. Настроился на официальный лад, но услышав в трубке хорошо знакомый голос, расслабился:

- Месье Савицкий? Надеюсь не оторвала вас от важных дел? А может помешала вашему общению с помощницей? Говорят, она интересная женщина?

- Натали, ты во сто крат интереснее!

- Черт возьми, почему ты не сказал мне об этом девятнадцать лет назад? Я бы вышла за тебя, а не за твоего дружка-бухарика. Впрочем, с тобой имела бы другую мороку, если бы вообще выдержала твои козлиные разрядочки.

- Не понял? - насторожился Олег, уловив в голосе кузины нотки обиды.

- Придешь, объясню со словарем, если ты стал таким непонятливым, чуть ли не с угрозой сказала Натали, но тут же смягчилась. - Не бойся, бить не стану. Можешь даже рассчитывать на ужин. Долго еще тебя ждать?

- Сейчас побреюсь и еду к вам.

- Петя за тобой заедет на нашем драндулете.

Старенький "Москвич" Корзунов Олег заметил сразу - среди припаркованных у гостиницы "лад", "волг", "вольво" он выделялся своей неказистостью и цветом вылинявшей канарейки. А вот племянника едва узнал, хотя они виделись год назад, когда Петя проездом был в Киеве. Племянник уже догнал его в росте, раздался в плечах, хипповскую прическу сменил на более приличную, зато отпустил жиденькие усы и завивающиеся в колечки баки.

В "Москвич" Олег сел не без опаски, не очень доверяя водительскому мастерству племянника. Однако опасение оказалось напрасным - машину Петя вел профессионально и объяснялось это тем, что уже несколько месяцев Корзун-младший работал водителем "пикапа" в том же объединении "Транзистр". От предложенной сигареты Петя отказался, заявив, что не курит, поскольку всерьез занимается спортом - играет в основном составе баскетбольной команды объединения и уже имеет первый разряд. С учебой хуже: срезался на вступительных экзаменах в Политех, но на следующий год надеется поступить, поскольку будет иметь необходимый производственный стаж. А в остальном дела у него в норме: помимо спорта, занимается английским, есть у него друзья и девушка по имени Диана - тоже баскетболистка и соседка Корзунов, с которой у него уже нет проблем. Дядя должен ее помнить: в прошлом году Петя с ней и еще одной парой - его приятелями, застряли в Киеве на вокзале, и дядя приехал их выручать: помог с билетами, а потом накормил обедом в ресторане. Девушку по имени Диана Олег помнил смутно, но отметил, что Петя достаточно откровеннен с ним, а также то обстоятельство, что племянник работает в объединении, куда трудоустроен, очевидно, отцом или самим генеральным директором, который доводится ему, так же как и он - Олег, дядей.

Спросил наугад - Петя мог не знать - вернулся ли Закалюк? Племянник понимающе улыбнулся - видимо о миссии Олега и тех маневрах, что велись вокруг нее, ему было известно. Он не только подтвердил информацию Шумского, но и уточнил, что генеральный директор вернулся из Киева спецрейсом в шестнадцать тридцать и сразу поехал в заводоуправление.

- Не в настроении прилетел, - несколько помедлив, добавил Петя. - В аэропорту его встречали, да не просто так - с цветами, жена и любовница, но он отмахнулся от обеих, сел не в "мерседес", на котором эти красавицы прикатили - в служебную "Волгу", поехал в заводоуправление, созвал руководящий состав. До сих пор совещаются.

- Откуда такие подробности? - заинтересовался Олег.

- Водилам все известно, - ухмыльнулся Петя. - А встречу в аэропорту я лично наблюдал. С Леонидом Максимовичем прилетел начальник техотдела Кулик - какую-то фиговину из Киева приволок - не то агрегатик, не то экспонат килограммов на сто, не меньше. В "Волгу" фиговину не затолкнешь, вот я и прикатил за ней на "пикапе".

Олег был доволен, что племянник делится с ним информацией о последних событиях в объединении, а также тем, что в стане противника, судя по всему, началась легкая паника - совещание руководящего состава в срочном порядке генеральный созвал неспроста. Спросил без особого любопытства, уклонись Петя от ответа, не стал бы настаивать, что, мол, за любовница у Леонида Максимовича, которая позволяет себе встречать его разом с законной супругой?

- Позволяет! - хмыкнул Петя. - Это он ей позволяет везде и всюду нос совать. Удивительно, что она вас не встречала. Все высокое начальство из Киева, гостей из-за бугра встречает, да еще командует, кого в какую машину сажать. Деятельница! Без году неделя, как в многотиражке работает, а уже все сплетни собрала и распространяет их в газетах. И Леонид Максимович ей - ни слова. Еще и втыки раздает тем, кто против нее возникает.

- Не М.Хвыля ли это? - предположил Олег.

- Хвыля! - снова хмыкнул Петя. - Хвыли она задом своим круглым делает, когда мужиков на прицел берет. Мирослава она, но я ее Славкой зову.

- И она отзывается? - усомнился Олег.

- Запросто. И меня она Петюней называет, а когда сердится Питекантропом.

Олег вздрогнул - так, сердясь, называла его когда-то Полина.

- Славка не намного старше меня, - продолжал развивать Петя очевидно небезразличную для него тему. - Ей не то двадцать, не то двадцать один. Двадцать один, точно! Второго июля стукнуло. Она как раз университет окончила. Это событие, и ее именины заодно, Закалюки на даче в Русановке отмечали. Разворот дали на сто восемьдесят градусов. Леонид Максимович, когда требуется, умеет делать такие развороты. Сам он, надо сказать, мало пьет, но гостей любит накачивать по самую завязку. И Славочка разошлась, не остановишь - две бутылки шампанского выдула и на столе в одних бикини танцевала. Не верите? Вот вам крест! - Петя неумело перекрестился. Поспорила на слабо с Валом, это ее постоянный кадр и - пожалуйста. Мужики ну просто на ушах стояли. И только Леониду Максимовичу это не понравилось: он ее сдернул со стола, как следует врезал по заднице, заставил одеться.

- Сам видел? - усомнился Олег.

- Если бы не видел, не говорил. Славка меня еще за неделю до этого пригласила. Я не хотел идти, - не моя это компания, но Полина попросила привезти минералки, пива, помочь расставить в саду столы. Вот я и остался.

- Эта Мирослава, что же, у Закалюков живет? - наконец-то сообразил Олег.

- Так я об этом и толкую. Она у них уже лет десять как прописана. С родителями у нее какой-то непорядок: то ли развелись, то ли умерли, и Закалюки ее к себе как бы на воспитание взяли. Только ее уже поздно было воспитывать!

Олег удивился: после того, как покинул Сосновск, он не раз встречался с Полиной, виделся и с Леонидом, но ни она, ни он никогда не говорили о своей воспитаннице, что было по меньшей мере странно. А вот нескрываемые симпатии литсотрудницы многотиражки М.Хвыли к генеральному директору объединения теперь понятны.

- Разве не знаете ее? - покосился на него Петя.

- Откуда мне ее знать?

- Мало ли откуда! Может она к вам в Киев приезжала.

- Что-то не припомню таких гостей. Но почему ты решил, что она любовница Леонида?

- Так это всем известно! И она, между прочим, не скрывает.

- Но ты сказал, что у нее есть кавалер.

- Это Вал-то? Он у нее просто так, для прикрытия. Она с ним, как кошка с собакой, только и знают, что цапаются. А перед Леонидом Максимовичем Славочка скатертью стелется. Пылинки с него сдувает. Кофе, по особому заваренный, каждый день для него готовит, в служебный кабинет приносит. У него одних секретарш целый взвод, но кофе он только от Славочки принимает. Или, к примеру, сегодня, чего спрашивается приперлась встречать его, да еще с цветами? А Леонид Максимович любит, когда перед ним стелятся. И в долгу не остается. Ну то, что он в многотиражку ее, желторотую, взял, ладно. Но свой новый "мерседес", что из Австрии пригнал, ей доверил. Полину даже в своем присутствии за баранку не пускает, а Славочке - пожалуйста: бери супертачку, когда угодно, кати, куда хочешь. И она уже по всему городу на этом "мерседесе" гоняет. Чего еще доказывать?

На улице Котляревского Петя остановил машину около хлебного магазина, сказал, путая французский с немецким:

- Пардон, майн онкль. Айн момент, - и, прихватив полиэтиленовую сумку, побежал в магазин.

Это весьма кстати, поскольку поток информации, что он обрушил на дядю, не позволял тому сосредоточиться. А сосредоточиться было на чем. Только сейчас Олег вспомнил, как четыре года назад на похоронах Петра Егоровича он обратил внимание на рослую, хорошо сложенную девушку лет семнадцати, которая поддерживала под руку горевавшую Полину. Известие о смерти дяди застало Олега в Самарканде, где он пребывал с группой интуристов, и он едва успел добраться на этот печальный церемониал - прямо с аэродрома поехал на Старое кладбище, где к тому времени уже не хоронили простых смертных и где среди сонма людей, частокола венков, оркестровых труб, милицейских нарядов трудно было угадать, кто и какое отношение имеет к усопшему. Он обратил внимание на эту девушку еще потому, что на ней было знакомое ему темно-серое в клетку платье, которое Полина купила незадолго до этого в Москве, куда приезжала на очередное свидание с возлюбленным. И то, что она уступила это отнюдь не дешевенькое платье молодой приятельнице свидетельствовало о близости их отношений. А еще ему запомнились глаза девушки: большие, строгие, вопрошающие. На кладбище и потом на многолюдных поминках в доме Савицких он несколько раз ловил на себе взгляд этих то ли темно-голубых, то ли синих глаз. Но тогда ему было не до едва оперившихся девиц - с лихвой хватало Полины, ее эмоций.

Вспомнив девушку, Олег подумал, что должно быть это была Мирослава...

Вернулся Петя с набитой батонами сумкой, бросил ее на заднее сидение, включил зажигание, посмотрел на часы, а затем на Олега.

- Без четверти восемь. Мать уже заждалась. Газуем?

- Не спеши.

- Понятно, - кивнул Петя, трогая машину с места. - Так на чем я остановился?

- У меня вопрос. Какие отношения у Полины с Мирославой?

- На людях едва не целуются: такие подружки, водой не разольешь. Вы же знаете: у Полины гонора хоть отбавляй. Как же показать, что кто-то лучше ее? А со стороны-то видней. Правда, она и сейчас еще ничего, смотрится, но толстеть начала, а это, согласитесь, не тот уже класс. И еще такой факт: Полина в институте преподает, недавно диссертацию защитила, каким-то Фондом руководит. И если бы Славка не помогала по хозяйству, полный развал в доме произошел бы.

В этом Олег не усомнился: Полина всегда чуралась домашнего хозяйства, как черт ладана. И то, что этот нелегкий труд она переложила на плечи воспитанницы, свидетельствовало не в ее пользу.

- В этом смысле Славка там не лишняя, - словно угадав его мысли, продолжал Петя. - С одним Стаськой, закалюковским сыном, мороки не оберешься. Такой шелопутный парень, неслух - спаса нет. Только Славка на него воздействовать может: она, как Кашпировский, установку ему даст, и пацан стихает, ходит за ней, как привязанный. Теперь с другой стороны посмотрите, идти в разнос Полине не резон потому, что другого мужа с таким положением ей уже не сыскать. Значит и дергаться нечего. А мужики с положением непременно любовниц заводят, это им как бы по должности причитается. Но ведь бывает на таких стерв нарываются, что потом локти свои вместо завтрака кусают. А тут, что ни говори, все-таки свой человек.

- Оригинальное суждение, - усмехнулся Олег.

Но тут же подумал, что Петино суждение не такое уж оригинальное аналогичной позиции порой придерживаются не только обманутые жены, но и иные мужья, и что так называемые друзья и подруги дома появились еще при царе Горохе и не являются реликтами в наши дни. Такой же, по-существу, позиции долгое время придерживался сам Леонид, когда его жена с упорством, достойным лучшего применения, наставляла ему рога со своим кузеном...

12

Улица Листопада, дом под номером 23. Те же до боли знакомые решетчатая ограда, калитка с замком дистанционного управления, ухоженный палисадник, кусты сирени. А вот и сам дом - двухэтажный, без особых претензий, но с мансардой под остроконечной крышей. Дом, где ты родился, куда мальчишкой, подростком приезжал с родителями во время их отпусков и где, уже взрослым парнем, а затем молодым человеком прожил, пожалуй, самые счастливые годы. Дом трех поколений Савицких. Теперь есть и четвертое поколение, но уже не Савицких - Корзунов-Савицких, а чистокровный Савицкий - единственный продолжатель рода, здесь уже не более чем гость...

Натали, ничуть не изменившаяся за время, что они не виделись минувшей зимой она приезжала в Киев на какой-то семинар, такая же крепко сбитая, поджарая, копия бабушки Стефании Владиславовны и ничего общего с младшей сестрой - та в мать, встречает Олега у калитки. Но вопреки своему обыкновению, не издает радостно-оглушающего вопля, не бросается ему на шею. Сдержанно улыбается, подставляет щеку для поцелуя.

- Отлично выглядишь, вице-президент! Как всегда элегантен и сногсшибательно интересен. Бабы, небось, проходу не дают.

Ироническая задиристость всегда была свойственна Натали, но на этот раз Олег уловил неприязненные нотки в ее голосе. Уже в разговоре она дала понять, что обижена на него. Олег терялся в догадках - чем он ее обидел? Зимой, когда она приезжала на семинар и останавливалась у него, он изо всех сил старался угодить, развлечь кузину, с которой его связывали дружественные отношения без малейшей примеси эротики, должно быть потому, что они еще детьми вместе играли, проказничали, ссорились, мирились, делились подарками, впечатлениями. Но ломать голову над причинами ее сердитости не стал - Натали не из тех, кто держит обиды при себе, не пройдет и получаса и она выложит все, что думает о нем.

Соблюдая приличия, Натали первым делом повела его к Ольге Васильевне. Олег не видел тетю четыре года и, хотя знал, что она болеет, был неприятно удивлен, увидев ее в инвалидной коляске - постаревшую, морщинистую.

Ольга Васильевна протянула к нему руки, он наклонился к ней, поцеловал, но с трудом нашел слова ободрения, поспешил вручить подарок. Тетя обрадовалась теплой кофте, которую стала примерять с помощью Натали, потребовала зеркало, расческу, стала прихорашиваться. Затем прослезилась и снова потянулась к племяннику и он снова поцеловал ее дряблую морщинистую щеку.

- Олеженька, дорогой, родной мой, - ухватив его за рукав модной куртки, заговорила Ольга Васильевна. - Спасибо, что не забыл, уважил. Сколько лет не виделись? Безобразник! Не можешь хотя бы раз в год навестить больную тетю. Далеко ехать? Ночь поездом, час самолетом... Не оправдывайся, я все знаю. Так вот, не жалей. Все равно жизнь у вас не сладилась бы. Больно уж оба красивы и разбалованы: она мужчинами, ты женщинами.

- Тетя...

- Молчи, я знаю, о чем говорю. Моя дочь - не кокотка, но требует постоянных восторгов, комплиментов, поклонения. А это не для тебя. Ты сам такой.

- Тетя, помилуйте!

- Все, больше не ругаю. Сейчас будем ужинать... Натали, посмотри, Галина приготовила салаты?

Дочь заверила ее, что к ужину все готово, за исключением салатов, приготовлением которых занята Диана, поскольку Галина ушла на дежурство. Однако с ужином придется подождать пока вернется Роман.

Для сведения Олега сообщила, что Галина - ее приятельница, фельдшер по профессии, вот уже второй год со своей дочерью Дианой живет в их доме, в свободное от работы время помогает по хозяйству, ухаживает за Ольгой Васильевной. Разговор об этом Натали, надо думать, завела не случайно: два года назад, после того как Олег приобрел кооперативную квартиру, он обещал побывавшим у него на новоселье Натали и Роману уступить принадлежавшую ему часть домовладения в родовом гнезде Савицких их отпрыску - своему племяннику. И сейчас, едва Натали намекнула на это, подтвердил свое обещание, сказал, что как только управится с делами, пойдет с Петей к нотариусу и оформит необходимые документы.

Натали провела его по всем комнатам, ожидая одобрения недавно произведенному ремонту, обновленной мебели, и Олег оправдал ее ожидания. В мансарде они застали Диану, которая была занята вовсе не приготовлением салатов, а поцелуями с Петей. Высокий рост, спортивная осанка, развитые сильные бедра, что лишь на пару сантиметров прикрывало мини-платье, выдавали в ней спортсменку. Но круглое, не тронутое косметикой, как впрочем и застенчивостью, лицо, откровенно любопытствующий взгляд, две торчащие в разные стороны косички, позволяли усомниться в ее взрослости.

Молодые люди ничуть не смутились, хотя сочли за лучшее разъединиться, но сделали это не очень поспешно, тем самым как бы подчеркивая, что смущаться должны те, кто им помешал. Это не вызвало у Натали никаких нареканий, она лишь прикрикнула на сына за то, что он до сих пор не поехал за отцом, а у Дианы осведомилась готовы ли салаты?

Этот эпизод возможно не остался бы в памяти Олега, если бы Натали не вернулась к нему, когда они спустились в гостиную. А понадобился он ей только для того, чтобы начать уже давно готовящуюся атаку. Начала с того, что Олег слишком пристально обозревал бедра Дианы, чем смутил девушку, которой нет и семнадцати лет, и что вообще он старый развратник - любитель пышных женских форм.

- В свое время удивлялась, почему ты не тискал меня, даже когда учил плавать - тараторила Натали. - Не то, чтобы хотела этого, но удивлялась. Но потом поняла: Бог не дал мне того, что прельщает тебя: толстых ляжек и больших сисек.

- Но это не так, - пытался возразить Олег.

Однако Натали вошла в раж и не принимала никаких возражений.

- Хочешь сказать, что и у Полины не было таких достоинств? Но исключение только подтверждает правило. К тому же, сейчас она достигла прельщающих тебя кондиций, так что можешь повторить плохо усвоенное пройденное. Но как я понимаю, тебя больше устраивает ее приживалка, у которой этого добра хоть отбавляй. Только имей в виду: не ты один пользуешься этой ходячей периной: помимо сонма ее любовников, которых она меняет как перчатки, у тебя возникнут серьезные осложнения с Леонидом. Впрочем, вам не впервой делить одну чувиху на двоих.

- Не понимаю, о чем ты? - нахмурился Олег.

- А я, представь, все понимаю. Могу даже понять, что мужику трудно отказаться от такой девки, тем более, когда она сама навязывается. Но и в постели надо соображать, кому и что говоришь!

- Стоп, сестренка, так не пойдет. Давай разбираться, иначе я уйду, всему есть предел. Я догадываюсь, кого ты имеешь в виду, Петя кое-что поведал мне об этой Мирославе, но я видел ее только однажды, да и то мельком - четыре года назад.

- В конце июля она ездила в Киев. Перед отъездом взяла у Петьки твой адрес.

- Мне об этом неизвестно.

- Хочешь сказать, что она не была у тебя?

- Я уже сказал.

- И она не звонила, не обращалась к тебе, - недоверчиво прищурилась Натали.

- За чем?

- За компроматом на Романа. Эта стерва копает под него.

- Ты сошла с ума! - возмутился Олег. - Подумай, что мелешь. Какой компромат? Даже, если бы она обратилась ко мне, я не стал бы обсуждать с ней моих друзей. Тебе должно быть известно, что я не только не предавал товарищей, но и случалось брал на себя их немалую вину. Я не ставлю себе это в заслугу и напоминаю об этом только потому, что ты оскорбляешь меня.

- Так ты не общался с ней? - сбавила тон Натали.

- Я уже сказал - нет! И доказывать, клясться на кресте не стану.

Очевидно, что-то в его голосе было убедительней слов, потому что Натали растерянно посмотрела на кузена.

- Откуда же она узнала о том, что было известно только тебе и Роману?

- Мне надоели твои загадки! - повысил голос Олег. - Что произошло? Можешь толком объяснить?

Обиженно поджав губы, Натали вышла из комнаты. Олег подумал, что она не желает продолжать разговор, поскольку уверена в своей правоте, но Натали вскоре вернулась, молча протянула ему уже не первой свежести газету. Газета была сложена так, что в глаза бросалась статья под хлестким заголовком "Беспредел". Едва прочитав первый абзац, Олег по стилю угадал автора. Ну, конечно, - та же М.Хвыля! Газета была полуторамесячной давности, а в статье речь шла об увольнении рабочих Дулибского филиала. Как и в очерке "Когда в товарищах согласья нет", журналистка не касалась причин остановки филиала, повлекших увольнения, а, не жалея красок, рисовала сам, безусловно, неприглядный процесс увольнения трехсот рабочих и специалистов, у большинства из которых не было других средств к существованию, кроме работы, которой их лишили.

Как и следовало ожидать, свой гнев Хвыля обрушила не на генерального директора, о котором в статье даже не упоминалось, а на руководителя Дулибского филиала Шклярука, председателя объединенного профкома Сулиму, начальника отдела кадров объединения Корзуна.

Больше других досталось Роману. Не довольствуясь перечислением нарушений трудового законодательства, фактов бюрократического, а подчас и хамского отношения к людям, журналистка связывала эти безусловно не красящие начальника кадров поступки с его характером, мировоззрением, сложившимся за многие годы работы в милиции.

Уже это место статьи и вызвало у Олега протест - такие экскурсы в прошлое даже в чем-то провинившихся людей, по меньшей мере не корректны. А потом не поверил глазам. И только после того, как еще дважды прочитал предпоследний абзац, сознание восприняло смысл прочитанного.

С непозволительной легкостью, как бы между прочим, журналистка сообщила читателям, что в свое время, будучи сотрудником уголовного розыска, Р.С.Корзун убил на Городокском шоссе ни в чем не повинного человека и сумел уйти от ответственности, оболгав своего товарища и коллегу, которого с его подачи разжаловали и отправили на неправедную войну в Афганистан, где этот товарищ едва не погиб...

Олег почувствовал, как кровь отхлынула от лица, а горло сдавил спазм. Он так побледнел, что Натали испугалась, побежала за карвалолом. Но Олег отказался от лекарства, попросил полотенце, пошел в ванную, разделся, стал под душ - надо было прийти в себя, собраться с мыслями.

Первым осознанным чувством было негодование на эту развязную, бесцеремонную девчонку - журналистку, любительницу жареных фактов, которая в погоне за дешевыми сенсациями превзошла своего редактора - очкарика Бута. И неудивительно, что она голой танцует на столе, спит со своими покровителями, позорит воспитавшую ее женщину - никаких нравственных критериев, никаких запретов! Петя прав - у нее все напоказ: и отношения с Закалюком, и бравада высоким покровительством - что хочу, то пишу, и разудалая хлесткость очерков, статей, в которых нет ни глубины, ни тем более объективности. Надо напрочь потерять чувство меры, да что там меры, надо просто не иметь совести, чтобы эдак небрежно, походя, не спросив согласия людей, которых это касается, выплеснуть на газетную полосу, как воду из ушата, трагедию, причины которой неясны до сих пор даже причастным к ней лицам.

Очевидно, где-то, что-то краем уха услышала и, не проверив фактов, не вникнув в их суть и, конечно же не поинтересовавшись мотивами, которыми руководствовался "разжалованный и отправленный на неправедную войну товарищ", она, ничтоже сумняшеся, схватила перо и за один присест настрочила свой опус...

Теперь он понимает гнев Натали. А каково Роману? Дело о гибели капитана Тысячного вряд ли будет возобновлено, прошли давностные сроки. Но морально такое обвинение убийственно для начальника объединения. Не говоря уже о прочем, он должен объяснять любопытствующим, а таких наберется немало, почему столько лет прятался за чужой спиной. И никто не поверит, что эта самая спина прикрыла тогда старшего опера Корзуна по собственной инициативе, исходя из своих, а не из его - опера - соображений. И в любом случае автор такой полуправдивой (что хуже, чем ложь), залихватской и явно тенденциозной статьи заслуживает, по меньшей мере, порки. Он никогда не поднимал руку на женщин, но эту беспардонную, наглую девчонку-журналистку высек бы без угрызений совести.

Но - странное дело: душ, под которым он все еще стоял, как бы смывал с него одну за другой эти сердитые мысли. А вместе с ними уходила, таяла тяжесть, что многие годы давила его плечи...

13

Роман еще не вернулся, но за ним уже поехал Петя. Притихшая Натали сидела в кресле и виновато поглядывала на Олега.

- Я не ожидала, что ты так остро прореагируешь. Теперь понимаю: и тебе это неприятно.

- Мне неприятно, когда меня обвиняют в предательстве, - вяло огрызнулся Олег.

- Побей меня, я виновата, - шмыгнула носом Натали. - Только не передавай, умоляю, наш разговор Роману. Эта тварь своей подзаборной статейкой отняла у него десять лет жизни. Ты не представляешь, как он переживал. И если бы только это!

Натали протяжно всхлипнула и, как бы оправдываясь за свой неправедный наскок, стала делиться семейными невзгодами.

После того, как Романа уволили из милиции, не дав дослужить до полной пенсии, он полгода не мог найти работу и запил. Даже сейчас, когда он уже неплохо устроен, время от времени срывается - идет в запой на два-три дня. И ругай его, не ругай - все без толку...

В техникуме, где она преподает, вот уже второй год царит форменный бардак - учебную программу меняют едва ли не каждую неделю, часы то сокращают, то увеличивают, одни группы укрупняют, другие разукрупняют. О зарплате и говорить нечего...

Петька после окончания школы, два года проваливался на вступительных экзаменах в Политехнический, водился со шпаной. Правда, за последнее время взялся за ум: стал работать, занялся спортом, расстался с приблатненной компанией. Но - другая беда: влюбился в эту длинномерную малолетку, а она - в него и теперь их тягачами не растащишь. Очевидно она - Натали - в скором времени станет бабушкой. А это как раз то, что ей не хватает сейчас до полного счастья...

Ольга Васильевна, ты сам видел, беспомощна: все ей подай, убери, посади, уложи. И ко всему тому водочку стала попивать. Уму непостижимо, как и на какие шиши она ее добывает. И все эти заботы лежат на плечах старшей дочери. Младшая навещает мать только по выходным дням - Полина Петровна, видите ли, стала великосветской дамой: председательствует в каком-то фонде, устраивает приемы, банкеты...

- Кстати, позвони ей. Она уже справлялась о тебе, - неожиданным переходом завершила свои излияния Натали. - Что смотришь на меня, как на НЛО? Я о Полине говорю. Не волнуйся: ни сегодня, ни завтра она свидания тебе не назначит. Сегодня день рождения Леонида, и они собираются в Городок к его родителям - не столько для того, чтобы отметить это торжество, сколько затем, чтобы подбросить старикам Стаську - в его школе объявлен карантин. А завтра - попридержи дыхание, состоится презентация фонда Полины Петровны и, как сам понимаешь, ей будет не до тебя. Но позвонить надо - долг вежливости. Как-никак семь лет под одной крышей прожили: ты учил ее французскому, она тебя высокому искусству вышивки крестом и плетения рогожек. Об эротике вспоминать не обязательно - мало ли что и с кем когда-то было. Как говорится, это еще не повод для знакомства. Но тут, кузина, никуда, не денешься.

- Перестань! - рассердился Олег.

Но рассердился не столько на Натали, сколько на себя - он и в самом деле не мог решиться - звонить или не звонить Закалюкам. Дело было не только в Полине - разговор с Леонидом, подними он трубку, будет не проще. А уж если к телефону подойдет эта разудалая журналистка, безымянный герой ее залихватской статьи "Беспредел" должен будет либо горячо поблагодарить М.Хвылю за нежданную реабилитацию, либо - что ему сейчас больше по душе выругать ее, не стесняясь в выражениях.

В последний момент, когда уже крутил диск телефона, подумал, что все-таки надо отдать должное М.Хвыле - смелости ей не занимать. Своей статьей она, безусловно, нажила немало врагов среди руководителей объединения, а предпоследний абзац ее статьи должен был вызвать переполох не только в семье Корзунов: еще живы люди, для которых переоценка обстоятельств давней трагедии нежелательна. И вряд ли в этой части Мирослава советовалась с Леонидом, скорее с Полиной, от которой узнала о невеселой одиссее ее бывшего жениха. К тому же, перед тем как опубликовать статью, она собиралась приехать в Киев, должно быть для того, чтобы расспросить его - Олега - о подробностях этой истории, но что-то помешало ей.

Что же до ее отношений с Леонидом, то это их дело. Но справедливости ради, надо отметить, что Петино суждение о предосудительности этих отношений во многом носит субъективный характер. Тот факт, что Леонид доверяет своей воспитаннице новую машину свидетельствует лишь о том, что журналистикой не исчерпываются таланты Мирославы, и Леонид приобрел в ее лице личного шофера. Она и в аэропорту встречала его на том же "мерседесе". И цветы, с которыми она встречала Леонида, объясняются простой житейской причиной - сегодня ее воспитателю исполнилось ровным счетом сорок лет. Рубеж - не рубеж, но дата примечательная. Поэтому не надо судить о Мирославе с чужих слов, прислушиваться к тому, что судачат о ней обиженные люди. Безобидный журналист - не журналист, хотя и журналистам не противопоказано чувство меры. Но это уже другой разговор. Встречи с ней не избежать, а поэтому не следует настраиваться на негативный лад...

Не зря принял такое решение - трубку подняла Мирослава. Он понял что это она по голосу - звонкому, но неторопливому, уверенному. Она ответила не сразу, и он решил, что она не расслышала и еще раз назвал себя.

- Я поняла, - наконец отозвалась Мирослава. - Добрый вечер, Олег Николаевич. Слушаю вас... Леонид Максимович прилетел, но еще не вернулся с работы. Скоро должен быть. Что ему передать?.. Сейчас приглашу Полину Петровну.

Очень вежлива, ни одного лишнего слова, ни тени кокетства, как хорошо вышколенный секретарь. Вот тебе и разудалая девица! Впрочем, вначале она кажется волновалась - не сразу ответила, а потом взвешивала каждое свое слово. И это можно понять: нежданно объявился герой ее статьи, с которым предстоит объясниться - никуда теперь не денешься, а такая перспектива очевидно не радует ее. Но как бы то ни было, Олег был доволен, что Мирослава подошла к телефону, что услышал ее сдержанный и в то же время на удивление приятный голос.

А вот разговор с Полиной выстроился не сразу. Начали со взаимных приветствий, дежурных вопросов: "Как дела?", "Все ли у тебя в порядке?", ответы на которые предугадывались и потому пропускались мимо ушей. Они хорошо знали, о чем не надо спрашивать, и лихорадочно искали нейтральные темы, представляющие какой-то интерес для собеседника.

Полина нашлась первой и заговорила безостановочно, не давая Олегу возможности вставить хотя бы словечко.

И о том, что она успешно защитила кандидатскую диссертацию по прикладному искусству и ей уже предложили должность доцента в ее институте... И о том, что в прошлом году она переболела моноклюозом, после чего ужасно располнела, и хотя вот уже третий месяц сидит на голодной диете, никак не может похудеть. Это она к тому, чтобы он не испугался, когда увидит ее... И о том, что коллектив объединения "Транзистр" выдвинул своего генерального директора кандидатом в депутаты, и Леонид не знает как быть. Совмещать работу в парламенте и руководство таким крупным производственным объединением - значит загубить себя. Но и отказаться неудобно - люди обидятся... И о том, что у нее сейчас запарка - готовится к презентации фонда региональной культуры, одним из сопредседателей которого она является... И о том, что в субботу они отмечают сорокалетие Леонида, и Олег непременно должен прийти - от имени и по поручению мужа она приглашает его...

На этом разговор, казалось бы, исчерпал себя. Но Полина не спешила прощаться, сказала: "Минутку!", а затем Олег услышал ее отдалившийся голос: "Поговори сама с ним... Не усматриваю никакой навязчивости... Удивительно, что робеешь, на тебя это непохоже..."

А затем снова в трубку:

- Олег, с тобой хочет поговорить моя воспитанница и подруга. Сочетание не совсем обычное, но это один и тот же человек. И человек, поверь, очень хороший. Она журналист, и ее интерес к тебе чисто профессиональный. Выслушай ее и не обижай. Я тебя очень прошу...

- Твоя просьба для меня закон, - поспешил заверить ее Олег, поймав себя на том, что начинает волноваться: предстоял непростой разговор, к которому он еще не был готов.

Покосился в сторону Натали, которая прислушивалась к тому, что он говорит. Встретив его взгляд, старшая кузина иронически усмехнулась, затем вышла из комнаты.

- Олег Николаевич, мы с вами уже разговаривали, но я не представилась, - услышал он неторопливый голос. - Меня зовут Мирослава, но лучше - Слава. Как вам сообщила Полина Петровна, я журналист, подписываюсь псевдонимом - М.Хвыля. Это, чтобы вы ориентировались, если натолкнетесь на мою писанину. У меня к вам несколько вопросов профессионального характера... Вы слушаете меня?

- Я - весь внимание.

- Не иронизируйте, это серьезный разговор.

- Вы неправильно поняли, Слава, - живо возразил Олег. - Я действительно очень внимательно слушаю вас. И у меня есть на то причины: я ознакомился с двумя вашими статьями, которые, не скрою, произвели на меня неоднозначное впечатление. Но, очевидно, это не телефонный разговор.

- Когда и где мы можем встретиться? - оставляя без внимания упоминание о ее статьях, осведомилась девушка.

Олег еще не знал, как завтра распорядится своим временем, многое зависело не от него. Назвал номер своего гостиничного телефона, договорились, что завтра Мирослава позвонит ему в конце рабочего дня, и они согласуют время и место встречи.

Он еще разговаривал с Мирославой, когда в комнату вошел Роман, улыбаясь и потирая руки, очевидно, в предвкушении предстоящего ужина.

В доме началась суматоха: Натали, Диана, Петя принялись накрывать стол в гостиной, чем не преминул воспользоваться хозяин дома. Он повел Олега в сад, где извлек из-под куртки бутылку коньяка, а из карманов металлические стопки, одну из которых передал гостю.

- В доме сухой закон, - заговорщически подмигивая свояку и ловко наполнив стопки, пояснил Роман. - Но на эту территорию он не распространяется. Так что, со свиданьицем, Олег Николаевич!

Они выпили, и Олег вопросительно посмотрел на свояка, ожидая, что тот объяснит причину столь позднего возвращения с работы. Но Роман заговорил о другом: стал изливать обиду на бывшего начальника областного управления внутренних дел Сероштана, с которым у него были неприязненные отношения, и который, едва заняв высокое кресло, уволил из подведомственных подразделений всех неугодных ему сотрудников и, в первую очередь, начальника городского уголовного розыска Корзуна.

- Липовальщик, бездарь, взяточник, - цедил сквозь зубы Роман. - После августовского путча переметнулся к демократам-горлохватам, стал подвывать им в унисон и добился вожделенного кресла. Только не долго царствовал: даже горлохваты поняли, что это за дерьмо, и его на пенсию отправили. Но на полную - генеральскую - успел, прохвост, лампасы получить! И работенку непыльную себе уже нашел - директор динамовского бассейна. Спортсмен! Брюхо до колен висит.

Как бы к слову, Олег спросил о дочери Сероштана - Светлане и ее муже, адвокате Кривошапко: не распался ли этот изначально непрочный брак?

- Так ведь Пашка не на ней - на ее папочке женился, - хмыкнул Роман. - Ты что, Светку не помнишь? Она же страшней войны. Но приданое там было в порядке. К тому же, папочка подкидывал зятьку крутых клиентов, а Пашка отстегивал ему от своих гонораров.

- Они и сейчас в таком тандеме работают?

- Сейчас уже не то. Старика отпихнули от кормушки, и к тому же кто-то дачу его спалил. А там не дача - дворец был.

Роман хотел еще что-то сказать, но их позвали к столу.

За ужином, к которому в порядке исключения была подана самодельная наливка, царило оживление - говорили все разом и каждый в отдельности. Вспоминали детские, юношеские годы, молодость, забавные истории, близких людей, общих знакомых, пили за здравие одних и за упокой других. Наливка была слабенькой - сколько ни пей, не опьянеешь, но тем не менее Натали то и дело одергивала мать и мужа, конфузя первую и вызывая наигранные протесты второго. Петя держал вилку в правой руке, нож в левой, брал соль пальцами, за что получал втыки от матери. Доставалось и прислуживающей за столом Диане, которая старалась всем угодить, то и дело бегала на кухню и лишь изредка присаживалась рядом с Олегом. К обеду она переоделась, сменив мини-платье на эластичные брюки, что обрисовывали уже не только бедра. Это обстоятельство, а также избранное девушкой соседство за столом вызвали недовольство Натали, которое она не в самой деликатной форме высказывала Диане. Кончилось тем, что глаза девушки наполнились слезами, Роман громыхнул кулаком по столу, Натали притихла, но обиженно надула губы.

Обстановку разрядили подарки, что Олег вручил Натали и Пете. Даже для Дианы в его "кейсе" нашелся презент - флакончик немецких духов. Утаил только припасенную для Романа бутылку шотландского виски, из опасения, что она будет тут же конфискована хозяйкой дома.

14

После ужина мужчины снова вышли в сад, где Олег передал свояку виски, что привело того в восторг. Он потащил Олега в беседку, где припрятал початую бутылку коньяка, металлические стопки, миску, наполненную малосольными огурчиками, помидорами, румяными ломтиками ветчины.

- Вот сейчас отужинаем по-человечески, - вожделенно потирая руки, стал излагать свою программу Роман. - Продегустируем заморское зелье, запьем его армянским коньяком, а потом на полчасика заскочим к милым девочкам. Сделаем так: ты скажешься уставшим, я вроде бы отвезу тебя в гостиницу, но по пути, уже без "вроде", заедем в очень уютную сауну, где нас ждут две телочки. И все будет без затей - просто и доходчиво. Что ни говори, надо периодически разряжаться. Иначе с этой сволочной работой и домашним бедламом в дурдом попадешь.

Олег мысленно согласился с ним - разрядки порой необходимы, особенно ему - холостяку. А если принять во внимание, что тот же холостяк вот уже второй месяц вынужден поститься, то предложением Романа, казалось бы, не следовало пренебрегать. Но "разряжаться" наскоро, с кем попало, было не по душе Олегу, да и не до девочек сейчас - предстоял серьезный мужской разговор.

От коньяка не отказался, а затем полюбопытствовал, что за совещание было в заводоуправлении. Роман отделался общими фразами, что рассердило Олега, и он спросил напрямик - вернулся ли Закалюк?

Вопрос был проверочный, поскольку о возвращении генерального директора ему уже было известно.

- Вроде бы вернулся, - снова попытался уклониться от ответа Роман.

- Из Тегерана? - иронически усмехнулся Олег.

Роман нахмурился.

- Иди к черту, дипломат великий! Сам знаешь, откуда он вернулся. И давай условимся на дальнейшее: мы - друзья, но сейчас играем в разных командах и не надо за бутылкой пинать друг друга ногами.

По-своему Роман был прав, и Олег счел за лучшее оставить эту тему, спросил о другом, что волновало его не меньше, чем предстоящая встреча с Закалюком - о статье "Беспредел". Несмотря на то, что обещал Натали не затрагивать эту тему в разговоре с Романом, он не мог не задать этот вопрос.

- Сейчас принято мазать дерьмом чиновников, - скривил губы Роман. Говорят, даже правило такое установлено: чем больше чиновников обкакает репортер в газете или, допустим, на телевидении, тем выше его рейтинг...

Ответ удивил Олега тем, что Роман не связывал порочащую его статью с личностью журналистки и даже как бы оправдывал ее. За этим что-то стояло особой деликатностью Роман никогда не отличался. Решил не раздражать его наводящими вопросами, но от темы не отошел, а лишь сменил ее направление, в надежде, что, разговорившись, свояк так или иначе объяснит причину своего снисхождения к М.Хвыле.

- На генеральных директоров это дерьмовое правило не распространяется?

- Смотря кто в генеральных ходит. Леонид в фаворе у новой власти, что газетчики учитывают. Они только разглагольствуют о своей независимости, но тут же оглядываются на тех, кто у руля стоит. А Леонид, имей в виду, не последнюю свою высоту взял - в парламент уже баллотируется. И он пройдет, помянешь мое слово.

- Несмотря на свое обкомовское прошлое?

- Сколько он в том обкоме работал! Пару лет, не больше. Главное вовремя в объединение вернулся, одним из первых из партии вышел, новой власти присягнул. Но без шума-гама, не возводя хулу на своих бывших покровителей. Он со всеми ладить умеет.

- А ты стало быть не поладил?

- Когда требуется козел отпущения, его находят.

- Надо ли понимать, что Леонид подставил тебя?

- Понимай как хочешь. Должность у меня нынче такая, вроде мальчика для битья.

- Не нравится должность?

- Должность - не девка, чтобы нравилась. Когда тебя пинком под зад выставляют из фирмы, где ты почти четверть века трубил на страх уголовному миру, а кушать тебе по-прежнему хочется, соглашаешься на все... Думаешь просто за месяц уволить триста человек - ветеранов, женщин, у которых малые дети, а мужья свою зарплату только до ближайшей забегаловки доносят? Думаешь легко смотреть этим людям в глаза?

- Что за срочность была с увольнениями?

- Спроси об этом Шестопала, он тогда обязанности генерального исполнял. А Ленечка, тем временем, в круизе на Средиземном море прохлаждался и остался в стороне. И это надо уметь! - Роман насупился, а затем проворчал сердито: - Ну все, хватит о делах! Давай-ка лучше за виски примемся.

И снова Олег подумал, что по какой-то причине Роман уходит от характеристики явно не симпатизирующей ему М.Хвыли, хотя достаточно откровенно высказался по затронутой ею теме. Спросил напрямик:

- Это правда, что Мирослава любовница Леонида?

- Наташка насплетничала?! - неожиданно для Олега возмутился Роман. Ох, уж мне эти бабы - кого не взлюбят, не успокоятся, пока со света не сживут. Брехня! Конечно, Славка - девчонка бесшабашная и сексом не пренебрегает. Есть у нее хахаль - журналист и, по имеющимся сведениям, она им не ограничивается. Но не нам с тобой морализовать на этот счет. Только не с Леонидом она. При всех ее выбрыках такую подлость Полине она не сделала бы. Полина ей, если не мать, то старшую сестру определенно заменила. А Славка не из тех, кто добро забывает.

- Постой, что-то не пойму тебя, - растерялся Олег. - Говоришь так, словно не в обиде на М.Хвылю?

Роман ответил не сразу: снова наполнил стопку, выпил одним глотком и лишь затем буркнул, не глядя на Олега:

- Нет у меня права обижаться на дочь капитана Тысячного. На кого угодно, только не на нее.

Позже Олег не раз думал, почему так спокойно воспринял эту, казалось бы, ошеломляющую новость: не закричал, не побежал под душ, даже не очень удивился, должно быть подсознательно был готов к этому, интуитивно угадывал, что другого объяснения просто не может быть. Переспросил машинально:

- Мирослава - дочь Тысячного?

- Ты не знал? - в свою очередь удивился Роман. - Хвыля - псевдоним, а фамилия у нее отцовская - Тысячная.

- Откуда мне было знать? Одиннадцать лет не живу здесь. Мне и в голову не приходило...

Сказал и тут же мысленно ругнул себя - голова-то как раз и подкачала: достаточно было пораскинуть мозгами, чтобы догадаться. Ведь он знал, что Леонид был приятелем Игоря Тысячного, а Мирослава - сирота, еще подростком взятая Леонидом на воспитание, что Хвыля не фамилия - журналистский псевдоним и, что, наконец, не случайно Полина и Леонид все эти годы при встречах с ним ни разу не упоминали о своей воспитаннице, то ли щадя его самолюбие, то ли остерегаясь возвращаться к истории, с которой и у них были связаны не самые светлые воспоминания. Но он не подумал об этом, не удосужился сопоставить факты и потому возмутился, прочитав статью "Беспредел", обвинив молодую журналистку - еще хорошо, что только мысленно - едва ли не во всех смертных грехах. А согрешил сам уже тем, что дал волю эмоциям, не сумев понять, что не безответственность и жажда сенсации водила рукой Мирославы, но выстраданное право сказать хоть какую-то правду о своем отце. Но знает ли она всю правду? Вот вопрос не безразличный и для бывшего следователя Олега Савицкого. Роман знает больше, чем говорит: за годы, минувшие с той памятной ночи, они неоднократно встречались в Киеве, Ялте, Москве, но всякий раз Роман уходил от разговора о той истории, о судьбе жены и дочери капитана Тысячного, что не могло быть случайным...

Последовав примеру свояка, Олег наполнил и осушил свою стопку, закурил сигарету, встал, отошел к опорному брусу беседки, прислонился к нему спиной.

- Выкладывай, Рома, все. И не вздумай темнить. Стемнишь хоть на йоту, конец дружбе. Мне надо знать все. И будет лучше, если это все я узнаю от тебя.

- Не собираюсь темнить, - не слишком уверенно сказал Роман. - Но знаю не намного больше тебя. Игорь Тысячный и Леонид были земляками, оба из Городка, учились в одной школе, сидели за одной партой, приятельствовали, а спустя много лет встретились на Сорок седьмом заводе, где Леонид к тому времени был уже начальником цеха, а Тысячного закрепили за этим цехом по комитетской линии.

- Стоп! Военный завод и КГБ. Не состыковывается. Военные секреты в те годы охраняла военная контрразведка.

- А людей просвечивать? На военных заводах работали, да и сейчас работают, в основном гражданские, среди которых немало приезжих из сельской местности, где контрразведчиков и в помине нет. И кому, как не комитетчикам, просвечивать этих людей до селезенок, дознаваться есть ли, допустим, у них родственники за ближайшим бугром, а если есть, то почему?

- Ясно. Давай дальше.

- Нечего особо уже давать. Встретились они в начале того же восемьдесят первого, снова приятельствовать стали, вплоть до семнадцатого сентября. А что сталось семнадцатого ты не хуже меня знаешь. Мирослава еще девчонкой была. Ее мать - Тамара - не долго горевала: года не прошло, как снова вышла замуж, да неудачно - муж алкашом оказался. И ее споил. Леонид опекал Славу, а как только женился, взял ее в свой дом. Полина тоже привязалась к ней. Одно время они ее с собой повсюду таскали. Когда был жив Петр Егорович, бывали с ней и у нас. Петр Егорович жалел, баловал девчонку. А вот Наташка сразу невзлюбила ее.

- Почему?

- Об этом ее спроси. Видно опасалась, что рано или поздно Славка узнает правду и в отместку за отца нам какую-нибудь пакость сделает. Она и сейчас бесшабашная, а девчонкой была - оторви, да брось. Петька еще мальцом был, но она заводила его до упора - дом вверх дном переворачивали. Наташку это нервировало. Да и мне, откровенно говоря, не по себе в ее присутствии становилось. Но по другой причине. Это ведь как живой укор девочка-сирота. И сирота по моей вине.

- Считалась, что в Тысячного стрелял я.

- Но я-то знал, что это не так.

- И Леонид об этом знал?

- Возможно. Только на эту тему со мной он никогда не говорил.

В это трудно было поверить. О том, что начальнику третьего цеха Сорок седьмого завода Закалюку обстоятельства гибели капитана Тысячного были доподлинно известны, Олег никогда не сомневался. Можно допустить, что Леонид не любил вспоминать об этом, поскольку сам причастен к той давней трагедии. Однако, после появления статьи "Беспредел" генеральный директор объединения должен был так или иначе объясниться со своим кадровиком.

- А вообще когда-либо вы вспоминали ту историю? - не отступал Олег. Помнишь, я как-то просил выяснить, что известно о водителе фургона? Не из заводских ли он?

- Не из заводских - комитетчик, - быстрее, чем можно было ожидать, ответил Роман. - Но не местный: то ли из Киева, то ли из Москвы. Только об этом я не от Леонида узнал.

- От кого?

- Уже не помню.

- Но хорошо помнишь, что то ли из Киева, то ли из Москвы.

- Олег, мне нравится твой тон! - нахмурился Роман.

- А мне не нравится, когда меня за дурака принимают! - завелся Олег.

- Я действительно запамятовал, - начал сдавать Роман. - Это важно для тебя?

- Для меня важно все, что касается той истории.

- Погоди, сейчас вспомню... Да, вот - просветлело. Года два спустя, была у нас с комитетчиками совместная операция, в которой участвовал один хлопец, из тех, кто сопровождал тогда спецтранспорт и проморгал его на переезде. Признал он меня, разговорились, вспомнили тот случай, и он проболтался.

- А того полковника, который вместе с ним проморгал объект сопровождения, не вспоминали?

- При чем тот полковник? - встрепенулся Роман.

- Если мне не изменяет память, он сильно обидел тебя тогда.

- Кто на начальство обижается, жизнь себе укорачивает.

- Это не ответ.

- Не вспоминали, - отвел глаза Роман.

- И впоследствии ты не встречал этого полковника?

- Не встречал.

- Хорошо. Оставим это, - не стал упорствовать Олег. - А как думаешь, от кого Мирослава узнала о действительных обстоятельствах гибели отца?

- Очевидно от тех же комитетчиков. Что не знаешь этих железных хранителей государственных тайн? Пока им платили большие зарплаты, они молчали, но как только их уровняли с простыми смертными, стали трепаться на всех перекрестках о том, что было и чего не было.

- После опубликования статьи "Беспредел" эти трепачи не вызывали тебя?

- Эти уже не у дел. Другие вызывали. Извинились за беспокойство и объясненьице попросили написать. Очень вежливо попросили, такими деликатными стали, хоть куда.

- Показывали старое следственное дело?

- Кому охота в архивах копаться, пыль глотать? Им, абы отписаться. А я не забыл какие показания давал следователю: они стреляли, мы ответили, а кто в кого попал - то уже дело десятое. На войне, как на войне!

- Эсбистов устроило такое объяснение?

- Их-то устроило. Только теперь каждый шмок в объединении мне в морду эту статейку тычет. А перед каждым не оправдаешься. Вот и получается, что ты снова в герои вышел, а я подонком оказался.

- Не перекручивай, Рома! Ты прекрасно знаешь, что если бы не твой выстрел, меня, скорее всего, не было бы в живых. Как не было там ни героев, ни подонков - нас всех тогда подставили: Тысячного, тебя, меня.

- Подставили? - снова встрепенулся Роман, - не выдумывай. Никто нас специально не подставлял. Все было проще и глупее, чем сейчас это кажется. С одним только могу согласиться - виноваты были все: комитетчики не предупредили автоинспекцию о пути следования спецтранспорта, "Волга" с охраной отстала на железнодорожном переезде, Тысячный этого не заметил и не придержал водителя, на фургоне не было специальных опознавательных знаков. Да и мы, надо признать, дали маху: не пытались установить словесный контакт с экипажем фургона, обозлились на водителя, что он едва не задавил гаишника, сразу пошли в атаку. Мы ведь считали, что это те самые злодеи, которых ждем, за которыми гонялись уже вторую неделю и за кого начальство ежедневно давало нам накачку. Ко всему тому, экипаж фургона первым открыл огонь.

- На поражение стрелял только Тысячный.

- Я и говорю: накладка за накладкой произошли. И у них, и у нас. Вот и сорвался парень. По некоторым сведениям, он перед поездкой основательный втык от своего начальства получил. А нервы-то у человека одни.

- За что Тысячный получил втык?

- Не знаю. Но как догадываюсь, кто-то из его шефов перегнул палку любителей распекать зазря у нас всегда хватало. А результат известен. Местное кагебистское начальство тогда здорово трухнуло. Ты в госпитале лежал, когда из Киева, Москвы их генералы скопом нагрянули. Большого шороху наделали! Только в их облуправлении одного зама и двух начотделов досрочно на пенсию отправили. Так что не на тебе одном тогда отыгрались...

В том, что говорил Роман, была своя логика, своя правда. Но Олег чувствовал - это не вся правда, о чем-то Роман умалчивает...

15

В гостиницу Олега отвез Петя. О том, чтобы за баранку канареечного "москвича" сел Роман, не могло быть и речи - в накале нелицеприятного разговора свояки осушили обе бутылки, и если Олег не чувствовал себя пьяным - так, немного выпившим, то Романа пришлось уложить в кровать, до которой он не смог добраться самостоятельно. Натали готова была убить их обоих, и Олег поспешил откланяться. По дороге Петя поинтересовался, какое впечатление на дядю произвела Диана и, польщенный благожелательным отзывом, признался, что решил жениться на ней через два месяца, когда Диане исполнится семнадцать. Но тут же спросил совета.

- Зачем тебе совет, если уже решил? - усмехнулся Олег. - И потом, старый холостяк - не советчик в таких делах.

- А чего вы не женитесь?

- Не встретил еще ту, которая мне предназначена, - вспомнил Олег пророчество маленькой кудесницы.

- Но как узнать, какая предназначена тебе? - не унимался Петя.

- А это, Петюня, познается методом проб и ошибок. Другого пока не придумали.

Олег попытался улыбнуться, но улыбки не получилось.

В холле четвертого этажа дежурная, вместе с ключом от номера, передала ему записку Елены Аполлинарьевны. Юрисконсульт компании просила вице-президента связаться с ней по важному вопросу, когда бы тот не вернулся. Олег недовольно поморщился - вопросов ему хватало и без Елены Аполлинарьевны. Сунув записку в карман, он уже направился к себе, но затем, по какому-то наитию, изменил направление, поднялся на пятый этаж, отыскал номер, который занимала юрисконсульт, негромко постучал. Решил, что если Елена Аполлинарьевна спит, то его стук не разбудит ее, а сильнее стучать он не станет. Но она услышала.

Несмотря на поздний час, Елена Аполлинарьевна была при полном параде: причесанная, напомаженная, в нарядном халате с поясом, завязанным пышным бантом, и непослушной полой, которую она придерживала рукой. Однако выражение ее лица и тон были деловыми, а ее сообщение заслуживало внимания.

Около девяти вечера приходил Шестопал, объяснил, что не мог дозвониться вице-президенту компании, а с Винницким он конфликтует, поэтому обратился к юрисконсульту с просьбой - передать Олегу Николаевичу, что вернулся генеральный директор объединения Леонид Максимович Закалюк, который назначает вице-президенту встречу завтра в девять утра, а к восьми тридцати пришлет за ним машину. Елену Аполлинарьевну Шестопал просил связаться с юристами объединения и уточнить взаимные претензии. При этом намекнул, что ежели она найдет общий язык с объединенческими коллегами, то окажут ей содействие в приобретении за весьма умеренную цену итальянских сапожек из товаров, полученных объединением по бартеру.

- Я беседовала с ним в холле, - не преминула отметить Елена Аполлинарьевна. - Он порывался зайти ко мне в номер, недвусмысленно позвякивая бутылками в портфеле. Но я не потакала его намерениям. В этой части у меня мужской характер: не люблю, когда мне навязываются, предпочитаю выбирать сама.

Она выжидательно посмотрела на Олега. Взгляд был так же недвусмыслен, как и сопровождающий его намек, но Олег сделал вид, что не понял ни того, ни другого. Только сейчас он сообразил, что Елена Аполлинарьевна занимает двухкомнатный номер, а в ее голосе пробиваются узнаваемые игривые нотки, что не столько смутили, сколько насторожили его еще днем в разговоре по телефону с "молодой интересной особой". Мысль о своей сверхбдительности позабавила его. Но тут же подумал и о том, что если бы не ее записка, он не рискнул бы прийти сюда, и что это не его - ее решение.

Елена Аполлинарьевна взяла испещренный цифрами лист и, называя исчисленные ею суммы санкций, повернулась к вице-президенту в фас, как бы позабыв о непослушных полах халата. Оставшись без присмотра, они одновременно разметались в стороны, оголив соблазнительные бедра. Это был неприкрытый, в буквальном смысле вызов, и Олег уже не мог не принять его. Подошел, дернул бант, распахнул остальную часть халата, под которой оказались весьма условные покровы. Елена Аполлинарьевна, казалось бы, не заметила этого, продолжала говорить о санкциях, но как бы ненароком попятилась в спальню. И только, когда он опрокинул ее, воскликнула нарочито возмущенно, хотя не очень громко: "Олег Николаевич, что вы себе позволяете? Прерываете даму на полуслове. - Но тут же хохотнула, перешла на игривый полушепот. - Сумасшедший, трусики порвете! Я за них пятьдесят зеленых уплатила..."

Разрядка была бурной, но не продолжительной. Не иначе, как сам черт дернул Елену Аполлинарьевну за язык - когда в спальню донесся полночный перезвон городских курантов, она не нашла другой темы, как заговорить о своей "горящей" путевке.

- Вот уже и семнадцатое! У меня путевка в Ливадию с сегодняшнего числа...

Она говорила еще о чем-то, но Олег не слушал ее.

Семнадцатое сентября! Годовщина трагедии на Городокском шоссе. До того, как Елена Аполлинарьевна назвала эту дату, Олег не то, чтобы потерял счет дням, но не сопоставлял время своего приезда в Сосновск с этой злополучной датой. Видимо потому, что с этого дня лишь начался отсчет его бедам, растянувшимся во времени не на один год. А вот для капитана Тысячного эта дата была последней. Как же он не подумал об этом, не сопоставил даты? И что это - случайное совпадение или воля судьбы? Он не мистик, но надо признать, что накануне этой печальной годовщины бывший следователь Савицкий оказался вовлеченным в события, которые вряд ли можно назвать случайными.

Безотлагательная командировка... Поручение Василя Брыкайло... Закулисные маневры Леонида Закалюка... Статья в газете... Загадка блекло-серого металла... Фраза Винницкого о чекистских тайнах, обмолвка Романа о водителе из Центра...

А не притягивает ли он, что называется, за уши разные вещи, ничем не связанные между собой события, только потому, что они одновременно завладели его вниманием, взволновали его воображение? Нет, не притягивает. Он интуитивно угадывает какую-то связь между всем этим. И должен, коль так уж складывается, проявить эту связь...

- О чем задумались, Олег Николаевич? - стала снова ластиться к нему Елена Аполлинарьевна.

- Что так официально, Леночка? - оторвался от своих мыслей Олег.

- Чтобы не забывать потом, в другой обстановке, - рассмеялась она. Вы, небось, думаете о последствиях своего порыва. Не переживайте: я женщина ненавязчивая и, представьте себе, порядочная. Вот только пошалить иногда люблю. Но, если уж шалить, так шалить!

И дебелое, колыщущееся, как желе, тело с неожиданной прытью покрыло собой Олега...

Утром он чувствовал себя прескверно. Не помогли ни зарядка, ни холодный до дрожи в спине душ - голова трещала, как хорошо вызревший арбуз, ломило поясницу, ныло раненое плечо, а на сердце было муторно. Олег уже жалел, что поддался соблазнам дебелой Леночки, пошел у нее на поводу: служебный роман - не лучший из романов.

В семь тридцать к нему зашел Винницкий, предложил бутылку кислого молока, что купил в гостиничном буфете. Кислое молоко было как нельзя кстати, Олег предложил стакан и Винницкому.

- Пейте все, - отодвинул стакан тот, сейчас вам это, как понимаю, не лишнее. А я уже позавтракал.

Олег воспользовался угощением, и треск в голове стал понемногу стихать.

Винницкий рассказал, что минувшим вечером напросился в гости к старым знакомым, у которых старается бывать пореже из-за традиционных для этой семьи застолий, сопровождающихся обильными возлияниями. Но вчера пожертвовал здоровьем, чтобы по просьбе Олега разузнать о деятельности совместного украинско-австрийского предприятия "Атлант". Дело в том, что директор "Атланта" Матвеев - сосед этой семьи и закадычный друг хозяина дома, ни одно застолье без него не обходится. Вчерашний вечер не был исключением. Подвыпив, Матвеев похвастал, что совершил недавно очень выгодную сделку с одной африканской фирмой и сейчас располагает достаточными средствами, чтобы купить одно из приватизируемых государственных предприятий.

Олег насторожился: адвокат Кривошапко соблазнял его взяткой за содействие в приватизации какого-то предприятия.

- Что за предприятие?

- Матвеев не уточнил, но, думаю, имеется в виду Дулибский филиал. Это его детище: еще работая генеральным директором объединения, Матвеев подгонял филиал под свои планы.

- Не с этим ли связаны маневры, что и поныне ведутся вокруг филиала?

- Маневрами там занимаются все, кому не лень, начиная от "оборонцев" и кончая чиновниками областной администрации.

- Закалюк в команде чиновников?

- Он лавирует. И в то же время подыгрывает Матвееву: они уже накрепко связаны. Взять хотя бы африканскую сделку. Как догадываюсь, в ее основе лежала поставка аппаратуры, изготовленной Головным предприятием. Значит без Закалюка не обошлось.

- Хорошее умозаключение. Что ж, спасибо за помощь, Марк Абрамович.

- Если воспользуетесь моей помощью, прошу не ссылаться на Матвеева. Вчера он выпил больше, чем следовало и говорил лишнее. А он, в сущности, не плохой человек.

- Считайте, что вы не называли его.

- Тогда, надеюсь, договоримся и о другом, - Винницкий испытывающе посмотрел на Олега. - Следующую информацию вы примете к сведению и на этом успокоитесь.

- Вы о чем?

- О нашем вчерашнем неслужебном разговоре.

- Блекло-серый металл? - Олег даже привстал от волнения. - Что-то узнали?

- Кое-что узнал, но в основном сообразил. В числе других приборов, что изготовлял третий цех, были приборы для измерения высоких промышленных температур. До начала интересующего вас периода - второй половины восемьдесят первого года - объем выпуска этих приборов был невелик, что соответствовало потребностям заказчика. Но где-то в середине года план выпуска термоизмерителей резко увеличили. Вам это о чем-то говорит?

- Абсолютно ни о чем.

- Конечно, у вас гуманитарное образование, и вы не обязаны знать, что основная деталь такого прибора изготавливается из платины.

- Не понял?

- Тяжелый металл блекло-серого цвета с тусклым отблеском, отлитый в тридцатикилограммовые бруски. Металл, который не был указан в сопроводительных документах, но который экскортировали товарищи из Госстраха.

- Из Госстраха? - не сразу сообразил Олег, но затем нерешительно улыбнулся. - Да страху эти товарищи нагнали тогда предостаточно. И сами были напуганы не меньше. Ведь платина, если не ошибаюсь, относится к категории стратегических материалов.

- Вывод непростительный даже для гуманитария, - укоризненно покачал головой Винницкий. - С учетом всех обстоятельств, та платина должна была рассматриваться в другом своем качестве - как валюта, что на мировом рынке всегда ценилась выше золота. Но дальнейшие выводы, пожалуйста, делайте без меня.

Олег был взволнован тем, что услышал. И хотя предположение Винницкого нуждалось в тщательном осмыслении, уже при первом наложении его на события одиннадцатилетней давности, позволяло увидеть многие обстоятельства в другом свете. Однако торопиться с выводами не следовало. Это было слишком серьезно. К тому же, Олега сейчас одолевали не менее беспокойные и более насущные мысли, заботы. Информация о тандеме Закалюк-Матвеев, африканской сделке, закулисных маневрах вокруг Дулибского филиала безусловно заинтересует Василя Брыкайло, да и руководству компании не мешает об этом знать.

Олег спустился в гостиничный вестибюль, по таксофону позвонил Брыкайло домой.

- Наш контрагент, говоришь, в одной упряжке с греком? - переспросил Брыкайло, имея в виду Закалюка и Матвеева. - По идее так и должно быть. Но в лидерстве контрагента сомневаюсь. По моим прикидкам не тянет он на коренника - слишком осторожен. А старший грек вообще чисто декоративная фигура. Но кормушка под его крышей и фураж в нее поступает не только от посреднических сделок, имеются и другие источники. "Какие?" - первый вопрос. Второй, не менее важный: "Кто правит этой упряжкой?". На официальные должности не ориентируйся, у них свой табель о рангах. А вот какой, очень хотелось бы знать. Но любопытствуй аккуратненько и из гостиничного вестибюля мне больше не звони.

16

Было начало девятого. Поднявшись в свой номер, Олег позвонил Винницкому и Елене Аполлинарьевне, велел, чтобы они спускались вниз - в половине девятого придет машина, на которой они поедут на встречу с Закалюком.

Винницкий сказал, что уже выходит, а Елена Аполлинарьевна фыркнула:

- Меня не приглашали к Закалюку!

- Я вас приглашаю! - вспылил Олег и тут же счел нужным смягчиться. Мне понадобятся ваши консультации, Елена Аполлинарьевна.

Трубку на аппарат не положил - бросил. Начались капризы! Раньше она не позволяла себе фыркать в разговоре с вице-президентом. Он уже укладывал в "кейс" необходимые документы и прихваченную из Киева видеокассету с фильмом, рекламирующим работы по перепрофилированию военных заводов в Польше, Чехословакии, когда с переговорного пункта позвонила телефонистка и сказала, что соединяет его с Цюрихом.

Несмотря на ранний час - в Цюрихе было только начало седьмого Даниель дома не оказалось. Трубку подняла ее домоуправительница мадам Пенсон - говорливая толстуха, которая была в курсе амурных дел своей хозяйки.

Узнав Олега, мадам Пенсон заохала, заахала: "Ох, месье Олег! Ах, месье Олег! Наконец-то позвонили... Как приятно... Вы совсем забыли нас... Мадам Даниель уже беспокоится - не приключилась ли с вами, упаси господи, какая беда... К сожалению, ее нет дома - вчера поехала в Берн на концерт молодого, но уже популярного шансонье Огюста Дюбьева и еще не вернулась. Огюст - милый мальчик, он многим обязан мадам, она его спонсор, и он всегда старается уделить ей максимум внимания... О да, конечно, я скажу мадам об этом банковском платеже. Но будет лучше, если месье Олег сам сообщит ей об этом... Во второй половине дня мадам вернется..."

На этот раз Олег не бросил трубку, а осторожно, словно та была из стекла, положил на аппарат. Невесело усмехнулся. Поделом ему - уже больше месяца он не виделся с Даниель, не звонил ей - не лежала душа, в который раз, извиняться за неаккуратность в расчетах с ее банком. И то, что старая язва Пенсон уколола его мальчишкой-шансонье, было неслучайным, Даниель не прощает невнимания к своей особе. Но тут же подумал о том, что президента и совладелицу банка "Бегон", видимо, не очень беспокоит угроза банкротства, коль скоро она позволяет себе тратиться на какого-то шалопая...

Когда-то хорошая пловчиха и проницательный человек Зульфия Шарафиддинова весьма точно охарактеризовала Леонида Закалюка:

- Он - идолопоклонник, из тех, кто творит кумира из самого себя. Обрати внимание, он бывает доволен только своим костюмом, своим выбором, своим результатом. Это не бросается в глаза, он достаточно умен, чтобы не подчеркивать самопоклонения. Но если когда-нибудь он будет вынужден похвалить тебя, или - упаси Аллах! - признать твое превосходство в чем бы то ни было, этого он тебе никогда не простит...

Олег не раз убеждался в справедливости этой характеристики и, входя в помпезный, похожий на зал для торжественных приемов кабинет генерального директора объединения "Транзистр", настроился соответственно.

Леонид почти не изменился со времени их последней встречи - полтора года назад они виделись на конгрессе промышленников в Днепропетровске разве что седина на висках появилась, но по-прежнему подтянут, безукоризненно одет, выбрит, причесан. Закалюк легко поднялся из-за массивного, красного дерева, стола, пружинистой походкой пошел навстречу Олегу, полуобнял его. При этом слегка пожал его правое плечо и локоть левой руки, тем самым давая понять, что помнит о его ранении.

Олег поздравил его с прошедшим днем рождения, сказал, что хотел это сделать своевременно и вчера звонил ему на квартиру, но, к сожалению, не застал, передал свои пожелания через Полину. За столь пространным объяснением крылась попытка оправдать вчерашний разговор с Полиной, о содержании которого Леонид был вправе думать что угодно. Поймав себя на этой мысли, Олег рассердился: "Какого черта он должен оправдываться! Если сверять взаимные претензии, то еще неизвестно, кто кому остался должен".

- Полина передала твои поздравления, - словно угадав его мысли, но без какого-либо подтекста, с подкупающей улыбкой, сказал Леонид. - Мне приятно, что ты помнишь. В субботу будем рады видеть тебя у нас. Сорок не юбилей, но отметим эту дату как положено у православных.

Олег вручил ему авторучку в подарочном футляре.

- А это напрасно! - Закалюк сделал вид, что смущен, но авторучку взял, открыл футляр. - Никак Паркер! Такие подарки даже боязно принимать. Как бы не обвинили потом во взяточничестве.

Это могло быть сказано без всякой задней мысли, но Олег слишком хорошо знал Леонида, чтобы не уловить намека. Очевидно, он был в курсе неудачного визита адвоката Кривошапко к вице-президенту компании и сейчас пытался выяснить не связывает ли Олег этот визит с ним - Леонидом? Он ничем не рисковал - у Олега не было оснований бросить ему такое обвинение, а значит вице-президенту не оставалось ничего другого, как сделать вид, что он не понял намека и тем самым подчеркнуть, что все прекрасно понял, но вынужден молчать. Однако такая позиция не устраивала Олега.

Подхватив тон и улыбку хозяина кабинета, Олег заверил его, что ежели Леониду Максимовичу Закалюку будет предъявлено такое обвинение, то Олег Николаевич Савицкий, по своему обыкновению, даст такие показания, которые устроят и обвиняемого, и следователя. Контрнамек был не из корректных Олег недвусмысленно напомнил Леониду их беседу одиннадцатилетней давности в арестантской палате госпиталя и те последствия, что имел этот разговор.

Закалюк помрачнел, бросил на него сердитый взгляд, вернулся за массивный письменный стол, жестом указал Олегу на стул в почтительном отдалении от себя, предупредил, что в кабинете не курят.

Важных посетителей об этом не предупреждают и не беседуют с ними из-за баррикады из красного дерева - Олегу давали понять, что его не считают важной персоной.

Леонид, несомненно, подготовился к их встрече и припас нечто такое, что должно было, если не сразить, то по меньшей мере сбить спесь с новоиспеченного вице-президента. И Олег не ошибся.

Придвинув к себе добротную папку из тисненой кожи, Закалюк извлек из нее платежное поручение:

- Мы не забываем о своих долгах и возвращаем их при первой возможности.

В поручении стоял штамп банка, подтверждающий перечисление на счет компании "Скиф-Холдинг" тридцати миллионов долларов США за поставленное Дулибскому филиалу импортное оборудование. Если бы не разговор с Винницким и Брыкайло, Олег был бы приятно удивлен такой неожиданностью. Впрочем, и без этих разговоров, он, верно, задумался бы, чем вызвано такое решение генерального директора не очень благополучного в финансовом отношении объединения, которому есть куда в первую очередь расходовать не часто получаемую валюту. Уже возвращая документ, Олег обратил внимание, что плательщиком значится тот же Дулибский филиал, который почти год находится в стадии реконструкции, а стало быть не имеет никаких доходов. Объяснение могло быть только одно: деньги пропущены через банковский счет филиала транзитом, с тем, чтобы скрыть истинного плательщика.

- Что тебя смущает? - испытывающе посмотрел на него Леонид.

- Два обстоятельства. За несвоевременную оплату вы должны нам еще штраф в сумме до двадцати миллионов, абсолютную цифру я уточню.

- Скажи спасибо, что заплатили это. Второе обстоятельство?

- Платеж со счета неработающего филиала.

- А это уж позволь нам решать, с какого счета и кому платить, насупился Закалюк. Однако тут же спохватился, изменил тон, добавил, как бы оправдываясь. - Нормальные расчеты ведутся при нормальном состоянии экономики. Но когда тебе перекрывают кислород то здесь, то там, поневоле станешь нарушать любые правила. Экономика слишком серьезная вещь, чтобы допускать к ней политиков. А сейчас политики только этим и занимаются, курам на смех, производственникам на беду. Какие еще вопросы?

- Первостепенный вопрос один - перепрофилирование Октябрьского комплекса.

- На сегодняшний день это нереально.

- Но реальны санкции, что мы предъявим за нарушение вами условий генерального контракта. По самым скромным подсчетам они втрое превысят сумму, перечисленную за оборудование.

- Вопрос о санкциях я урегулирую с Шумским.

Это было сказано таким небрежным тоном, что Олег едва сдержался.

- Не урегулируешь, Леонид Максимович! За ваши художества только по Октябрьскому комплексу мы уплатили иностранным фирмам огромные неустойки и списывать их на вашу бедность не намерены. Это одно. Теперь другое. Если вопрос о перепрофилировании комплекса не будет решен, компания расторгнет договор о поставках комплектующих изделий Головному предприятию.

- Не много ли на себя берешь? - впервые за все годы их знакомства вспылил Леонид.

- В пределах предоставленных мне полномочий.

Олег передал Закалюку целевую доверенность, выданную Правлением компании вице-президенту, что предоставляла ему полномочия, Шумский предусмотрел и это. Леонид ознакомился с доверенностью, но не вернул ее, положил перед собой.

- Высоко взлетел! - сердито буркнул он.

- Было с кого пример брать, - парировал Олег.

- Сравнил! Двадцать лет я вкалывал, как каторжный, прежде чем стал генеральным.

- А я тем временем прохлаждался в милиции, Афганистане, реанимационных отделениях госпиталей. Это хочешь сказать?

- Я не заставлял тебя ехать в Афганистан.

- Меня никто не заставлял. Но ты знаешь, как и почему я там оказался.

Поймал себя на том, что позволил Леониду взвинтить себя, отвлечь от главного разговора, и сбавил тон.

- Однако полагаю, что сейчас не время перелопачивать прошлое, сводить старые счеты, даже если таковые остались.

Леонид удивленно, словно впервые увидел его, посмотрел на Олега, а затем усмехнулся.

- Какие там счеты! Это же надо: завелись, как мальчишки по схеме сам дурак. Нашли что вспоминать. Чепуха все это!

Олег был ошеломлен. Неужто Леонид в самом деле считает их былые отношения нормальными, а те, мягко говоря, недоразумения, что возникали между ними не раз, не заслуживающими памяти? Впрочем, не исключено, что это своеобразный маневр, начатый с искусно разыгранной несдержанности, что должна была вызвать у собеседника ответную реакцию, изменить ход его мыслей, отвлечь от мелькнувших догадок; а завершился маневр после того, как цель была достигнута, таким вот сглаживающим острые углы финтом. Это похоже на Леонида, он великолепный тактик и психолог неплохой. Но и он, Олег, тоже не лыком шит, и мысли, связанные с транзитным платежом через банковский счет филиала, не будут им забыты.

Закалюк подошел к Олегу, положил руку на его плечо, сказал полуизвиняющимся тоном:

- Хорошо, будь по-твоему. Сейчас приглашу причастных руководителей и коллегиально обсудим все вопросы.

Олег настоял на участии в обсуждении своих помощников.

Перед тем, как собрались приглашенные, Леонид посетовал на то, что в вопросе конверсии Октябрьского комплекса он находится как бы между молотом и наковальней: "Оборонцы" имеются не только в объединении, но и среди руководителей областной администрации, членов парламента, высших правительственных чиновников, которые во всеуслышание говорят одно, а в доверительных беседах с ним - генеральным директором - рекомендуют диаметрально противоположное.

И хотя это было еще не отступление, но вице-президенту давалось понять, что позиция генерального директора не однозначна и при определенных условиях может быть изменена. Оставалось только выяснить, что это за условия и от кого зависит их наступление. Но Закалюк не был бы Закалюком, если бы прямо ответил на эти вопросы. И Олегу не оставалось ничего другого, как запастись терпением.

Помимо Олега и Леонида, в переговорах участвовали Шестопал, главный инженер Хома, руководитель Октябрьского комплекса Барсук, председатель объединенного профкома Сулима, а также Винницкий и Елена Аполлинарьевна. Как и следовало ожидать, переговоры начались с взаимных упреков, обвинений, каждый был уверен в своей правоте и не принимал доводы другого.

Олег счел за лучшее до времени помалкивать. Шестопал и Хома были ярыми "оборонцами" и не соглашались ни на какие уступки. Барсук склонялся к компромиссу, но поглядывал на Закалюка, который, подобно Олегу, предпочитал не вмешиваться в словесную перепалку. И только Сулима прислушивался к тому, что говорили Винницкий и Елена Аполлинарьевна и делал какие-то пометки в своем блокноте. Как догадался Олег, условия контракта в части предусматривающей социальные гарантии коллективу объединения, были известны председателю профкома не в полном объеме, что надо было иметь в виду.

Как только речь зашла об этих гарантиях, Шестопал попытался перевести разговор в другое русло. Хома поддержал его, заявив, что это не более, как дымовая завеса, пущенная компанией для обмана доверчивых людей. Елена Аполлинарьевна, вспыхнув, назвала Хому демагогом, а Хома ее ни в чем не разбирающейся болтуньей. Закалюк прекратил перепалку ударом кулака по столу и двумя брошенными взглядами - на Хому строго осаживающим, на Елену Аполлинарьевну - укоризненным с оттенком симпатии. Олег счел момент подходящим и, не вступая в спор, предложил посмотреть видеофильм, запечатлевший процесс и конечный результат перепрофилирования аналогичных предприятий в Польше, Чехословакии.

- Это рекламный фильм, сделанный по заказу фирмы-подрядчика, с которой компания заключила договор о перепрофилировании Октябрьского комплекса, включая строительство объектов соцбыта.

Он умышленно назвал фильм рекламным, что вызвало пренебрежительную усмешку Шестопала, но упоминание об объектах соцбыта заинтересовало Сулиму, и тот вопросительно посмотрел на Закалюка.

- Что ж, посмотрим кино, - согласился Закалюк.

- А как насчет широкой общественности? - как бы невзначай обронил Олег.

- Что вы хотите этим сказать? - насторожился Шестопал.

- Это вы все время ссылаетесь на общественность, - мгновенно парировал Олег. - Вот я и подумал, а почему бы и ее представителям не посмотреть этот вовсе небезразличный для трудового коллектива фильм?

- В самом деле, Леонид Максимович, может пригласим членов профкома? поддержал его Сулима. - У нас люди грамотные и отличат показуху от стоящих моментов.

Закалюк как-то странно посмотрел на Олега - то ли удивленно, то ли подозрительно, но ответил Сулиме:

- Всех приглашать, дело нескорое. Но тех профкомовцев, которые неподалеку - афганцев, зеленых, женсовет - приглашай в конференц-зал на одиннадцать часов.

- Может руководителей служб и Бута пригласить? - засуетился Шестопал.

- Бута? - переспросил Закалюк. - Журналисты не помешают. Я сам приглашу. - Он включил переговорное устройство, сказал секретарю: - Вера Ивановна, на одиннадцать часов пригласите в конференц-зал начальников служб и... - Он сделал паузу, а затем добавил чуть громче и пожалуй, четче, чем говорил до этого, - ...и литсотрудника многотиражки Мирославу Игоревну Тысячную. И хотя он не смотрел на Олега, тот воспринял это как выпад. Леонид не случайно назвал не только ее фамилию, но имя и отчество. Своему секретарю он мог бы не объяснять, кто такая Тысячная. Стало быть это объяснение, и не без умысла, адресовалось бывшему следователю Савицкому. Но это было странно: он успел познакомиться с Мирославой, правда, пока по телефону, но контакт установлен. Хотя, возможно, ни Мирослава, ни Полина не сообщили об этом Леониду, и тот считает, что встреча с дочерью капитана Тысячного будет для Олега неожиданной и малоприятной, что смутит его, выбьет из колеи. Мысль была острой, настраивающей на противостояние, и Олег постарался отмахнуться от нее. Не исключено, что никакой это не выпад и все объясняется просто: М.Хвыля, несмотря на молодость, толковее очкарика Бута, а ее преданность генеральному директору не вызывает сомнений, что немаловажно в конфликтной ситуации, в какую сторону не повернет сегодня Леонид Максимович, М.Хвыля пойдет за ним. А своему секретарю Леонид назвал Мирославу так официально потому, что разговоры об особых отношениях генерального директора со своей воспитанницей очевидно ведут не только Петя и Натали.

17

И все-таки Леонид, хотел того он или нет, на какое-то время смутил Олега.

За кофе, который подали в директорский кабинет и к которому, помимо холдинговцев, были приглашены Шестопал и Сулима, велась, казалось бы, уже непринужденная беседа на нейтральные темы. Но Олег не воспринимал сути разговора. Когда все направились в конференц-зал по извилистому коридору заводоуправления, Винницкий, поотстав, придержал его за локоть и, понизив голос, спросил:

- Что с вами происходит, Олег Николаевич? Возьмите себя в руки. Этот фильм - палка о двух концах. Он слишком красив, что вызовет недоверие, не говоря уже о вопросах, на которые надо будет давать вразумительные ответы. Иначе нас забросают гнилыми помидорами.

Олег рассмеялся, хотя смешного в словах Винницкого было мало, но тут же пожал ему руку.

- Спасибо, Марк Абрамович. Я уже в порядке, и помидоры нам не грозят.

Фильм и в самом деле был слишком красивым. Словно по мановению волшебного жезла, вырастали просторные светлые цеха, сложное оборудование, которое играючи монтировали пригожие молодцы. Подъемники, кары, кран-балки и прочие механизмы работали с четкостью швейцарских часов, а стройплощадки поражали порядком и стерильной чистотой. И это вызывало недоверие. Но было и другое - отлично спроектированные и построенные многоквартирные дома, столовые, спортзалы, санбытблоки, детясли.

Пояснительный текст был на немецком языке, и Олег переводил только основное, чтобы не бубнить вслед за диктором. А поскольку старался ухватить это основное, смотрел на экран монитора. Тем не менее краем глаза косился в зал, пытаясь, если не узнать, то хотя бы угадать Мирославу Тысячную. Но в зале было многолюдно, и его попытки не увенчались успехом. Неподалеку от Шестопала заметил Романа, доброжелательно улыбнулся, кивнув ему.

После просмотра, Олегу пришлось отвечать на вопросы, реплики, среди которых было немало демагогических, а то и просто дурацких, типа: "Что вы нам мозги пудрите этими картинками?", "Где снималась эта сказка? В павильонах Голливуда?", "Вы показали нам капиталистический рай. А где их преисподняя?" Олег не терялся: на шутку отвечал шуткой, решительно, но корректно осаживал грубиянов, на толковые вопросы отвечал толково, что вызывало одобрительный гул, а у Шестопала и сидящих рядом с ним единомышленников, кислые гримасы. Но вот был задан вопрос, который Олег ждал. Парень с пшеничными усами и орденскими планками на пятнистой куртке, по которым Олег признал афганца, спросил предусматривает ли проект жилищное строительство? Чтобы не быть голословным, Олег открыл лежащий перед ним контракт и процитировал раздел, предусматривающий строительство в Октябрьском поселке трех многоквартирных домов, поликлиники, детского сада, что вызвало в зале оживление - очевидно, большинству это условие не было известно. Закалюк не то чтобы смутился, но отвел глаза. А вот Шестопал заерзал в кресле. Олег был доволен. Однако на том не остановился, повторил то, о чем предупреждал Шестопала и Закалюка - о многомиллионных санкциях, что компания взыщет с объединения, если руководство и впредь будет уклоняться от выполнения договорных обязательств.

- Это угроза? - деланно-возмущенно выкрикнул с места Шестопал.

- Последнее предупреждение, скажем так, - спокойно возразил Олег. Только за отказ от услуг инофирм-подрядчиков компания уплатила неустойки на общую сумму свыше шестидесяти миллионов долларов, и прощать вам эти миллионы мы не намерены. Кроме того, если не придем к общему знаменателю, прекратим поставку комплектующих изделий Головному предприятию.

- Хотите выбросить на улицу полторы тысячи рабочих? - вскочила с места в третьем ряду рослая девушка в джинсовом костюме.

От резкого движения пышная копна каштановых волос упала ей на лоб, переносицу, и только, когда она отбросила волосы, Олег увидел ее глаза большие, синие, строгие. Он сразу узнал Мирославу. Хотя за минувшие четыре года она очень изменилась: повзрослела, стала крепче и в то же время женственнее. И тут же подумал, что Натали несправедлива к ней: никаких эдаких форм у девушки не наблюдается. Хорошо сложена, грациозна и только. Впрочем, есть в ней нечто такое, что задерживает взгляд. Когда он впервые увидел ее на похоронах Петра Егоровича, она была не столь привлекательна. И ничего, абсолютно ничего общего с матерью, чьи черты он до этого мысленно переносил на дочь.

- Вы поняли вопрос? - сердито сдвигая к переносице темные брови, поторопила его Мирослава.

Олег кивнул. Но ему понадобилось еще с полминуты, чтобы собраться с мыслями.

- То, что я хочу и на чем настаивает компания, вы видели на экране. Слишком красиво? А может хватит ориентироваться на некрасивое, на то, что сделано подешевле, но кое-как? Мы умеем считать деньги, и если идем на такие траты, то знаем почему и во имя чего это делаем. Мы не посредники-долевики и нам небезразлично, каким будет объединение через год, два, пять лет. Теперь о людях. Октябрьский комплекс будет не только перепрофилирован, но и расширен, что предусмотрено проектом. Таким образом, число рабочих мест не сократится.

- Через пять лет? - не отступала Мирослава. - А все это время рабочие будут кормиться вашими обещаниями?

- Не пять - два года. За реконструкцию берутся фирмы, для которых долгострой просто невыгоден. Часть рабочих будет привлечена к строительно-монтажным работам, остальным гарантируется выплата шестидесяти процентов зарплаты на весь период реконструкции.

- Это неправда! - выкрикнул кто-то из окружения Шестопала.

- Я отвечаю за свои слова, что и вам советую, - сердито парировал Олег.

Он покосился на Закалюка и ему показалось, что тот доволен таким поворотом обсуждения. А вот Шестопал был уже багровым - то, о чем говорил Олег, он не мог опровергнуть, и это бесило заместителя генерального. И Олег не стал щадить его.

- А на улицу людей выбрасывают те руководители, которые мыслят по принципу: чем хуже, тем лучше, если это вообще можно назвать мышлением.

- Кого вы имеете в виду? - снова вскочила с места Мирослава, обжигая вице-президента компании негодующим взглядом.

- Очевидно меня, - усмехнулся Закалюк.

- Не берите на себя лишнее, Леонид Максимович, - сам не зная почему, возразил Олег. - Работников филиала уволили в ваше отсутствие при активном участии отдела кадров объединения. Так я понял из выступлений местной прессы.

Он обращался к Закалюку, но боковым зрением не выпускал из виду Мирославу. При упоминании о местной прессе девушка вспыхнула, порываясь что-то сказать, но, видимо, не нашла нужных слов. Ей на выручку поспешил Шестопал.

- Реконструкцию филиала затеял бывший генеральный директор Матвеев, что и повлекло увольнения, - поднявшись с места и подкрепляя свои слова рубящими взмахами руки, нарочито громко забасил он. - Матвеев пошел на поводу у компании и, в угоду вам, пытался ускорить события. Он знал, что не останется генеральным и уже готовил себе теплое местечко в торгашеской структуре, подобно вашей.

- Андрей Федотович, вы не о том говорите! - попытался урезонить его Закалюк.

Но Шестопала уже нельзя было остановить.

- Я говорю о том, что думает большинство присутствующих. Матвеев напортачил с перепрофилированием потому, что хотел угодить и нашим, и вашим. Хуже того, во имя своих личных интересов, он еще в прошлом году ввел в заблуждение главк и отказался от госзаказа.

- Вы плохо информированы, Андрей Федотович, - счел нужным вмешаться Олег. - Госзаказ на "оборонку" был уменьшен объединению по инициативе вашего Главка. Иначе мы не стали бы вступать с вами в договорные отношения, тратиться на проектные, подготовительные работы. А нынче вам вообще отказано в госзаказе. Леонид Максимович, так решился вопрос в Киеве?

Олег повернулся к сидящему рядом Закалюку. Тот неопределенно улыбнулся, а затем развел руками.

- Не совсем так. Окончательное решение еще не принято.

- В таком случае мы напрасно теряем время! - вспылил Олег.

Он захлопнул папку, решительно поднялся, сделал знак своим помощниками и вместе с ними покинул загудевший, как растревоженный улей, зал.

В приемную генерального зашел только за тем, чтобы взять свой "кейс" и плащ Елены Аполлинарьевны. Заодно позвонил администратору гостиничного ресторана, заказал обед на три персоны.

У заводской проходной его догнал Роман.

- Олег Николаевич, можно вас на минутку? - Отведя его в сторону, Роман добавил полушепотом: - Леонид просит тебя вернуться. Ему неприятно, что так получилось.

- Да пошел он...! - взорвался Олег. Но тут же осекся, услышав за спиной чье-то предостерегающее похмыкивание. Оглянулся и, к немалому удивлению, встретился взглядом с остановившейся неподалеку Мирославой. Девушка укоризненно покачала головой, но глаза ее смотрели нестрого. Олегу даже показалось, что в них мелькнули веселые светлячки. Изменил тон на более сдержанный, но сказал твердо:

- Мы проголодались и едем обедать. Потом я займусь личными делами, есть у меня такие дела в этом городе. Но к шести часам буду у себя в гостиничном номере, где имеется телефон, на звонки которого я, как правило, отвечаю.

Он говорил это Роману, но краем глаза не выпускал из вида Мирославу, которая делала вид, что ищет что-то в своей сумочке, хотя, несомненно, прислушивалась к их разговору. Поймал себя на том, что все сказанное предназначается и ей, быть может, в первую очередь - ей...

За обедом обсуждали начавшиеся переговоры и события в конференц-зале. Олег высказал мнение, что Закалюк ведет тройную игру: лавируя между "оборонцами" и "конверсаторами", он одновременно подыгрывает какой-то коммерческой структуре, скорее всего матвеевскому "Атланту". Но при этом не хочет окончательно порывать с компанией. Винницкий согласился с ним, добавив, что закулисная возня идет, в основном, вокруг филиала, и деньги за оборудование, судя по всему, перечислил Матвеев со своих валютных счетов.

Елена Аполлинарьевна предложила использовать требования о санкциях и возмещении убытков как рычаг давления на обязательства по Октябрьскому комплексу. Но это было сказано как бы между прочим, а в основном она расточала комплименты Олегу, назвала его маневр с рекламным фильмом гениальным, а последующую затем стихийную пресс-конференцию победной. Хотя тут же заметила, что в финале Олег Николаевич погорячился - не следовало хлопать дверьми, поскольку Закалюк уже склонялся к компромиссу и надо было не упускать момент.

Винницкий возразил, что момент не упущен, но Олег Николаевич не должен переоценивать свой маневр с фильмом: его просмотр и последующее обсуждение стало возможным только потому, что это было на руку Закалюку.

- Закалюка сейчас больше беспокоят выборы в парламент по Октябрьскому округу, где зарегистрирована его кандидатура, чем проблема комплекса. И в этом смысле вы, Олег Николаевич, помогли ему.

- Чем? - удивился Олег.

- Ваша убежденность произвела благоприятное впечатление на аудиторию, а ваш имидж привлек к вам симпатии заводской интеллигенции, афганцев, зеленых и женсовета.

- Но почему женсовета?

- Это вам лучше объяснит Елена Аполлинарьевна, - улыбнулся Винницкий. - А вот Шестопал, по своей природной глупости, распустил слух, что вы с Закалюком родственники и закадычные друзья. Кстати, это правда?

- В какой-то мере. Но какая корысть от этого Закалюку?

- Сразу видно, что вы не политик. Скажи мне, кто твой друг - и я скажу, кто ты.

После обеда Елена Аполлинарьевна попросила Олега помочь ей обосновать убытки компании в связи со срывом сроков реконструкции, а когда Винницкий дипломатично отошел к газетному киоску, добавила игриво:

- Заодно объясню, чем вы привлекли симпатии женсовета.

Олег почувствовал, что краснеет - вот плоды романа с сотрудницей! Сказал, что собирается на кладбище навестить могилы родственников, другого времени не будет. Елена Аполлинарьевна смутилась, но от своего не отступила.

- Тогда вечером.

Она многообещающе улыбнулась и направилась к лифту. Олег хмуро посмотрел ей в след, а подошедшему Винницкому сказал:

- Марк Абрамович, думаю, Елена Аполлинарьевна больше не понадобится нам. У нее с сегодняшнего дня горит санаторная путевка. Помогите ей приобрести билет на самолет.

- Правильное решение, - одобрил Винницкий. - Я все устрою, не беспокойтесь.

Олег сказал, что поедет на кладбище, вернется часа через два. Винницкий вышел с ним на улицу.

- К нашему разговору о тяжелом металле, - казалось бы ни с того ни с сего, заговорил он о том, к чему сам же советовал не возвращаться. Рискну подбросить одну мысль, не претендуя на авторство, мне ее подсказали.

- Кто?

- Этот человек не тщеславен, и просил не называть его. Замечу только, что он много лет проработал прорабом в третьем цехе. Мысль заключается в том, что этого металла, в названном вами количестве, хватило бы цеху на пятилетку. Это при условии не снижения объема выпуска промышленных термоизмерителей. А в таком количестве эти приборы не требовались.

- Что из этого следует?

- Интересующий вас металл был завезен на завод не для производственных нужд, но списан на эти самые нужды. И не только на заводе, но и там, откуда его привезли. Это я к тому, что инициатива заводчан исключается. Не их это возможности, не их масштаб.

- Но как можно было списать такое количество металла за сравнительно короткое время?

- А вы вспомните расхожий лозунг доперестроечной эпохи: "Нет таких преград, которые не преодолели бы коммунисты!"

- Золото партии?! - вырвалось у Олега.

- Мы говорим о другом металле, - нахмурился Винницкий. - Но как я уже предлагал: выводы делайте сами. А еще лучше, если вы оставите свои изыскания в области металловедения. Это занятие не для любителей...

18

Олег попросил водителя такси остановить машину у цветочного базара, вышел, не торгуясь, купил полтора десятка гвоздик, несколько роз.

На улице Пекарской, не доезжая трех кварталов до Старого кладбища, такси остановил патруль ГАИ. Сержант-автоинспектор с мальчишеским веснушчатым лицом и деланно-строгим взглядом потребовал у водителя права, но не столько изучал их, сколько косился на пассажира, а затем потребовал документы и у Олега. Олег предъявил служебный паспорт с многочисленными визами ОВИРа, что смягчило сержанта. Возвращая паспорт, он даже извинился за беспокойство. Это был уже второй патрульный, который останавливал их машину, что вызвало озабоченность таксиста - пожилого толстяка с круглым добродушным лицом.

- Должно быть, что-то произошло, - не удержался он от комментария. То ли убили кого, то ли большое начальство грабанули. Когда простых людей грабят, милиция не очень-то беспокоится.

Он хотел еще что-то сказать, но, взглянув в смотровое зеркальце, нахмурился, а затем что-то буркнул под нос. Но у кладбища, когда Олег рассчитывался с ним, не выдержал:

- Серая "шестерка" с наружной антенной от самой гостиницы следовала за нами. Вот только сейчас отвязалась, в переулок свернула.

Олег и сам заметил следовавшую за ними светлую "шестерку", но значения этому, так же как и двукратным остановкам такси по требованию автоинспекторов, не придал - у вице-президента компании "Скиф-Холдинг" не было причин беспокоиться из-за внимания к его особе сосновской милиции. Скорее всего, в городе действительно произошло какое-то ЧП, и гаишники приняли его за кого-то другого, что подчас случается в оперативной работе...

Старому кладбищу было две сотни лет. В печальных сооружениях часовнях, склепах, надгробьях - был запечатлен своеобразный облик Сосновска минувших эпох - административного, торгового, культурного центра, поочередно входившего в составы Австро-Венгерской империи, Западно-Украинской республики, буржуазной Польши, Советской, а затем независимой Украины. В центральных кладбищенских кварталах под сенью вековых сосен, дубов, плакучих ив возвышались помпезные усыпальницы городской знати: воевод, магнатов, иерархов. В средних кварталах склепы, памятники, надгробья были скромней, но и здесь покоились не рядовые граждане: именитые писатели, артисты, профессора, адвокаты. И только на дальних участках, поднимающихся к подножию Высокого Холма, тесно сгрудились кресты, деревянные, металлические пирамидки, бетонные пеналы, холмики, обложенные дерном, - могилы прочих горожан.

Левая часть центральной аллеи, некогда представляющая собой площадь для стоянки катафалков, карет, уже на памяти Олега стала заполняться однообразными широченными надгробьями из черного мрамора на могилах уже советской знати, даже после смерти претендовавшей на места в первом ряду. Но и здесь существовал табель о рангах, и гранитная башенка, в которой была замурована урна с прахом торгпреда Николая Егоровича Савицкого, притулилась у самой ограды под плакучей ивой.

Олег положил на выступ башенки гвоздики и несколько минут постоял со склоненной головой.

Николай Егорович был удивительным человеком. Экономист, дипломат, свободно изъясняющийся на четырех европейских языках, он слыл завзятым меломаном - водил дружбу с музыкантами, оперными знаменитостями, сам прекрасно играл на виолончели, увлекался шахматами, плавал, ходил на лыжах, был нежным мужем, заботливым отцом. Это при том, что работа торгпреда занимала большую часть его времени. Но он умудрялся все совмещать, с поразительной легкостью переключаясь с одного на другое, и никогда не ссылался на занятость, усталость.

Олег вспомнил отца, каким видел его последний раз осенью семьдесят шестого года, когда Николай Егорович был проездом в Сосновске. Выглядел он отлично: был, как всегда, энергичен, жизнерадостен, моложав - ему только минуло сорок пять и ни у него, ни у Олега не было предчувствия, что они видятся последний раз. Олег подумал о своей невольной вине, но как ни напрягал память, ничего такого не мог вспомнить - он никогда не огорчал отца.

Зато у массивного надгробья из черного мрамора на могиле Петра Егоровича он должен был повиниться во многом, хотя совесть не понуждала его к этому. Да, в отличие от Ленички Закалюка, он не оправдал надежд Петра Егоровича - не стал ни его зятем, ни помощником в многотрудных административно-управленческих делах, что особенно огорчило дядю. Хуже того: в начале восемьдесят второго племянник обманул его, уговорив Петра Егоровича использовать свои связи с тем, чтобы отстраненного от должности следователя Олега Савицкого взяли в армию, приняв во внимание полученную им в университете военную подготовку и закрыв глаза на перебитое плечо. Имелась в виду двухгодичная служба при крупном войсковом штабе, где армейский лейтенант с дипломом юриста и знаниями иностранных языков не будет лишним. За это время его неприятная история забудется, и он вернется под дядюшкино крыло. Но он не вернулся, а крупному штабу предпочел десантный полк в составе "ограниченного контингента" советских войск в Афганистане, где очень скоро расстался со многими иллюзиями и едва не расстался с жизнью. Но в этом он был виноват только перед собой...

И у двух скромных могилок в среднем квартале, на которые Олег положил гвоздики и розы, ему было в чем повиниться. Ни дедушка Егор Макарович, ни бабушка Стефания Владиславовна, будь они живы, не простили бы ему единственному внуку - забвения их наказа о продолжении рода Савицких.

Мысли, владевшие Олегом, были невеселыми, но не тяжкими - то, что пережито однажды не гнетет в дальнейшем. Подумал лишь о том, что в самом деле хватит валять дурака - пора обзаводиться семьей. Но как только эти мысли улеглись, снова навалились те, что донимали его накануне.

Могилу капитана Тысячного отыскал с трудом в дальнем кладбищенском квартале. Четыре года назад, после похорон Петра Егоровича, Роман водил его к этой могиле, и Олег запомнил две молодые березки подле нее. Но в дальних кварталах было немало березок, и Олег уже отчаялся найти могилу Тысячного, когда словно по волшебству, увидел ее перед собой. Надгробье было стандартным - из гранитной крошки с небольшой свежевымытой плитой из молочно-белого с коричневыми прожилками мрамора. Если ему не изменяла память, четыре года назад этой плиты не было, на гранитном пенале в изголовье была укреплена металлическая табличка с фамилией, инициалами, датами рождения и смерти. Теперь эти сведения значились на мраморной плите, у нижнего края которой была высечена какая-то эпитафия.

Олег подошел ближе, чтобы разобрать витееватые позолоченные буквы, а когда разобрал, невольно поежился.

"Мы все виноваты перед тобой. Прости нас..."

Подписи не было, и каждый, прочитавший эпитафию, должен был согласиться или отмежеваться от нее. Олег отмежеваться не мог - он был повинен в том, что произошло, уже после того, как тело Игоря Тысячного было предано земле, но его имя стало предметом досужих пересудов, бесчестного торга...

- Я знала, что вы придете, - раздался за его спиной негромкий голос.

Олег оглянулся и увидел Мирославу. Она успела переодеться, очевидно, заезжала домой - на ней было свободного покроя платье с напуском на перехватывающий талию пояс. Голова повязана черной косынкой. В одной руке девушка держала полиэтиленовое ведерце с водой, в другой - мокрую тряпку. Она показалась Олегу другой, чем была в конференц-зале. Ничего вызывающего, настырного ни во взгляде, ни в манере держаться, даже ростом будто стала ниже.

- Подождите меня у ворот, - не глядя на него сказала Мирослава. Закончу уборку, это уже недолго, и догоню вас.

Он ждал минут пять, не больше, но успел выкурить две сигареты.

Когда Мирослава подошла, сказал как можно неопределеннее:

- Кажется, раньше был другой памятник?

- Памятник тот же, - снимая с головы косынку и встряхивая густой копной волос, возразила девушка. - Только положена мраморная плита и сделана надпись.

Она изучающе посмотрела на Олега, словно хотела понять к чему это он спросил, а затем добавила, казалось бы, без особой заинтересованности:

- Если у вас есть еще вопросы, перейдемте через дорогу, напротив инфекционной клиники есть скверик, а в нем скамейки, вы угостите меня сигаретой, а я постараюсь удовлетворить ваше любопытство.

19

В сквере, напротив решетчатой ограды клиники, они присели на свободную скамейку. Олег угостил Мирославу сигаретой, предупредительно щелкнул зажигалкой, собирался и сам закурить, но девушка решительно отобрала у него сигарету.

- С вас хватит! У ворот, пока ждали меня, верно полпачки выкурили, от вас табачной фабрикой пахнет.

- Всего две.

- И достаточно. Поберегите здоровье, вы уже не мальчик.

Это было сказано без тени вызова, тоном уверенного в своем житейском опыте человека, равно как в праве поучать других.

Олег растерялся - разговор начался не так, как он ожидал. Возможно, Мирослава еще не определила своего отношения к нему. Вчерашний разговор по телефону велся в сдержанном тоне, в конференц-зале она не отметила его своим расположением, хотя тут надо учесть, что он противостоял ее кумиру. А вот у заводской проходной ее предупреждающее хмыкание удержало респектабельного вице-президента от некорректного выпада. Это отнюдь неосуждающее предупреждение и сверкнувшие веселыми искорками глаза, казалось бы, говорили: "Да ты, оказывается, свой человек". Однако переоценивать этот мимолетный эпизод не следовало. И сейчас Олег не знал, что подумать. Отметил только, что Мирослава не производит впечатление кокетки, легкомысленной особы - минимум косметики, из украшений только сережки, соблазны тела скрыты мешковатым платьем. Хотя при желании, можно их угадать. Но такого желания он не испытывал.

- Я слушаю вас, Олег Николаевич, - безуспешно пытаясь пускать дым колечками, прервала молчание Мирослава.

У Олега было, о чем спросить ее, но он не знал, как и с чего начать очень уж деликатной была тема, потому сказал выжидательно:

- Мне надо еще кое-что обдумать. Может, поступим так: вначале я отвечу на ваши вопросы, как мы договорились вчера.

- Хитренький, - искоса посмотрела на него девушка, - мне инициативу передаете. Хотите, чтобы я сразу явила свою дурость?

- Почему же дурость?

- Потому что самый идиотский ответ можно оправдать заданным вопросом. Так вот, должна огорчить вас: свои вопросы я уже задала в конференц-зале, не претендуя на оригинальность! Не я, так другие спросили бы о том же.

- Ответы удовлетворили вас?

- У проходной вы были более убедительны.

Чувства юмора ей было не занимать. Но именно поэтому не следовало расслабляться, особой доброжелательности к себе Олег пока не чувствовал.

- Вам импонирует грубость?

- Мне импонирует искренность, и в этой части можете рассчитывать на взаимность. Но это не значит, что я разделяю вашу позицию.

- С чем вы не согласны?

- С вашим главным тезисом: вы пытаетесь убедить высококвалифицированных рабочих, что их мастерство никому уже не надо и самое большее, на что они еще могут рассчитывать, - это клепание музыкальных шарманок.

- А вас не смущает, что ракеты с вашими высококвалифицированными начинками рвутся в так называемых горячих точках по всему миру?

- Пусть это смущает тех, кто продает их кому не следует. Оружие и армии придуманы не вчера. И мы с вами, при всем желании, не упраздним их.

- А у вас есть такое желание?

- Я не фантазерка и свои желания соотношу с реалиями. А реалии таковы, что объединение производило и будет производить необходимую стране продукцию.

Это были не ее слова, точно так же сказал бы Леонид.

- У Правительства на этот счет другое мнение.

- Вам сказал об этом премьер-министр? - усмехнулась Мирослава.

- Я знаю о чем говорю: госзаказ на оборонку объединение уже не получит.

- Леонид Максимович добьется своего.

- Сомневаюсь. Леонид живет представлениями вчерашнего дня.

- Я живу тем же! А вчерашний день или завтрашний не торопитесь судить. Но о том, что вы говорили в конференц-зале, я сообщу читателям газеты без каких-либо комментариев.

- Вам поручили написать такую статью?

- У журналиста одно поручение: писать о том, что интересует читателей. Это будет не статья, но достаточно объемная информация.

- Надеетесь, что в таком виде ваша информация будет напечатана?

- Не надеюсь, знаю. Будет напечатана. В нашей многотиражке и в одной из областных газет.

- Даже в областной?

- Даже!

- Вы уверены?

- Бьюсь об заклад.

Ее самоуверенность стала раздражать Олега.

- Заклад на что?

- На себя! Против вашего извинения.

- В каком смысле на себя? - опешил Олег.

- В нормальном и в соответствующей этому обстановке, - ухмыльнулась она. - Условие устраивает?

- И часто вы заключаете подобные пари? - только и нашел что спросить Олег.

Мирослава сердито посмотрела на него.

- Когда меня заводят до упора такие типы как вы!

Олег понял, что надо срочно менять тему, иначе их разговор на этом окончится. Его неприятно удивили ее резкость, бравада сексуальной раскрепощенностью, уверенность в своей неотразимости. Но счел за лучшее оставить неодобрение при себе.

- Простите, я увлекся и допустил бестактность. Забыл о своем возрасте, а вернее о разнице в наших возрастах.

- Вы - питекантроп! - вырвалось у нее. Но тут же порозовела, отвела взгляд, пробормотала смущенно: - И вы простите меня, я тоже забылась. Хотя питекантроп - не совсем ругательство.

- Я знаю, что не совсем - невесело усмехнулся Олег. - И принимаю ваше извинение, а инцидент предлагаю считать исчерпанным.

Но тут же мысленно дал себе слово впредь быть поосмотрительней с воспитанницей Полины, которая переняла у нее, не только это "не совсем ругательство", но и категоричность суждений.

- Я знала, что вы так ответите, - неожиданно улыбнулась Мирослава. Улыбка была мягкой, доброжелательной. - Чувствуется хорошее воспитание: швейцарский лицеист, сын дипломата, юрист, цивилизованный бизнесмен не мог ответить иначе. Видите, как много знаю о вас. Я вообще считала, что знаю о вас все. Но сегодня усомнилась в этом.

- Разочаровались?

Девушка настороженно посмотрела на него.

- Привыкли, чтобы вами очаровывались?

- Вовсе нет. Просто к слову пришлось.

- Я тоже - к слову. Когда-то, еще девчонкой, хотела убить вас. Высмотрела у Леонида Максимовича пистолет, узнала, где он его хранит, и если бы в восемьдесят втором повстречала вас, наверняка застрелила бы.

- Почему только в восемьдесят втором?

- Я еще не жила у Закалюков, только приходила к Леониду Максимовичу, а на Полину смотрела зверенышем, знала, что она ваша двоюродная сестра и несостоявшаяся невеста.

- Считали меня виновным в гибели отца?

- Считала. Но уже не считаю.

- Да, я читал вашу статью. От кого вы узнали о действительных обстоятельствах гибели капитана Тысячного?

- Это не имеет значения.

- Мне представляется, что я вправе знать.

- Мне сказал об этом подполковник Петренко.

- Следователь по особо важным делам?! - Олег невольно придвинулся к ней.

- Бывший следователь, - с некоторым запозданием отодвинулась от него Мирослава. - Он был уже на пенсии, тяжело болел и умер чуть больше двух месяцев назад. Незадолго до смерти велел сыну разыскать меня, привести к нему. Но разговор наш длился недолго, Петренко было уже очень худо.

- Что он рассказал вам? - нетерпеливо спросил Олег.

- Рассказал, как тогда получилось. Транспорт со спецгрузом должен был сопровождать другой офицер, но в последние минуты что-то произошло - то ли этот офицер заболел, то ли его по какой-то причине отстранили - и сопровождающим назначили отца. Отец впервые участвовал в таком деле и, очевидно, не сориентировался.

- Что еще рассказал Петренко?

- Что в отца стреляли не вы. Но я уже догадывалась об этом. А мама с самого начала была уверена, что вы не могли.

- Увы, Мирослава Игоревна, мог, - после непродолжительной паузы, твердо сказал Олег. Девушка недоуменно посмотрела на него.

- Я просила называть меня Славой.

- После того, что я скажу, вы вряд ли позволите обращаться к вам столь фамильярно.

- Ой, оставьте этот высокий штиль! - недовольно поморщилась она. Вряд ли позволите... Столь фамильярно... Уши вянут! Изъясняйтесь нормальным языком. И говорите что угодно, я не обижусь. Больше чем вы обидели меня однажды, не обидете. А свое полное имя я терпеть не могу слишком претенциозно. Ну, говорите, я слушаю!

- Вы сделали поспешный и потому неправильный вывод об истинном виновнике гибели вашего отца. В том, что произошло тогда, были повинны многие люди. Свою лепту в общую вину внес и я, когда умолчал о том, что стало мне известно уже после гибели капитана Тысячного. Хуже того, я дал подписку не разглашать эти сведения.

- И об этом мне сказал Петренко. Он признался, что принудил вас дать такую подписку.

- Он сказал вам не всю правду. Я принял его условие только после того, как он принял мое. К тому же, Петренко не мог сказать вам то, что скажу я. Роман Семенович лишь предупредил мой выстрел. Промедли он секунду, и в капитана Тысячного выстрелил бы я. Разумеется, не зная, что он офицер госбезопасности.

- Не выдумывайте, - замотала головой девушка. - Вы были ранены и не могли стрелять.

- Так сказал Петренко?

- Об этом я знала без Петренко! А вы снова пытаетесь прикрыть собой родственничка-забулдыгу. По-моему, у вас это переросло в комплекс самопожертвования, как у камикадзе.

Олег расстегнул куртку и ворот рубашки, оттянул их, обнажив изуродованное шрамом плечо.

- Вот, можете убедиться. Я был ранен в левое плечо, а пистолет держал в правой руке.

Мирослава встала, наклонилась к нему, осторожно кончиками пальцев коснулась неровных рубцов шрама. В какой-то миг Олегу показалось, что она ласкает его плечо. Но затем девушка бесцеремонно расстегнула еще две пуговицы его рубашки, ткнула пальцем в шрамы на груди.

- А это кто вас?

- Моджахеды под Кандагаром.

- Значит, первую пулю получили от своего, а эти от врагов?

- Я давно не считаю моджахедов врагами. Они защищали свое право решать свои проблемы самостоятельно.

Мирослава выпрямилась, посмотрела на него в упор.

- А мой отец выполнял свой долг!

- Когда человек убежден, что исполняет долг, он не теряет самообладания, - выдерживая неприязнь ее взгляда, возразил Олег. Простите, что говорю об этом, но вы не только дочь капитана Тысячного, вы еще и журналист. Стало быть, должны знать всю, а не только приемлемую для вас часть правды. Трагедия на Городокском шоссе - не следствие чьих-то ошибок, недоразумений, хотя ошибки, недоразумения имели место. Но все было гораздо сложнее и бесчестнее, чем это вам представляется.

Мирослава потупилась, но затем вскинула голову, передернула плечами.

- Это мне уже объяснили: виноваты были коммуняки, Брежнев, Андропов и иже с ними.

Олег неодобрительно покачал головой, хотел этим ограничиться, но не сдержался.

- Коммунистами были не только Брежнев, Андропов, но еще восемнадцать миллионов человек, большинство из которых искренне верили в светлое будущее, также как другие верят во второе пришествие, а третьи - в переселение душ. Верующие и апологеты веры не равнозначны. Первые за веру шли на костер, вторые наживались на ней, торгуя индульгенциями. Так было и так будет всегда. И не надо путать грешное с праведным.

- Я имела в виду, что сейчас на коммунистов списывают все, смутилась Мирослава.

- Вот именно, что списывают! Но это не тот случай, который надо списывать.

- Что вы хотите этим сказать?

- Всех обстоятельств и я не знаю, могу только догадываться. Но догадки - категория коварная и лучше держать их при себе. Скажу одно: эта история еще ждет тщательного и беспристрастного расследования и преподносить ее как сенсацию, да к тому же, между прочим, в связи с другими, пусть тоже немаловажными, но другими событиями - безответственно.

С полминуты Мирослава смотрела на него потемневшими до густой синевы глазами, словно пыталась загипнотизировать, но затем отвела взгляд, сказала требовательно:

- Давайте еще сигарету! И приведите себя в порядок, вон рубашка до пупа расстегнута. А чтобы вас не смущать, я пройдусь. Заодно соберусь с мыслями. В вашем присутствии они разбегаются.

20

Мысли Олега тоже требовали упорядочения, их было слишком много, и тех, что донимали его на протяжении одиннадцати лет и тех, что появились полчаса, минуту назад в нелегком разговоре с дочерью капитана Тысячного. Он поверил в ее искренность, порядочность, которую она почему-то прятала за напускной грубоватостью, не красящим ее цинизмом. Ей был свойственен максимализм, очевидно заимствованный у своей воспитательницы, но, в отличие от Полины, она умела выслушивать собеседника, думать над услышанным, что свидетельствовало в ее пользу. Сложнее было с ее отношением к Леониду, тут с порога отбрасывалась любая критика. Олег поймал себя на том, что хочет чтобы Мирослава поверила - он не желает зла ее кумиру, но вправе требовать от него честной игры...

Мирослава вернулась минут через десять. Она сняла пояс, убрав напуск, и платье удлинилось, прикрыв икры, которые Олег не успел разглядеть, оценить - не до того было. Девушка села на прежнее место, заложив ногу за ногу и обхватив руками прикрытое подолом колено.

- Не в порядке оправдания, но во имя истины, - продолжала она прерванный разговор, - перед тем, как предложить статью редакции, я хотела встретиться с вами, чтобы уточнить детали. Даже билет на киевский поезд приобрела, взяла у Пети ваш адрес, номера телефонов. Дважды звонила в ваш офис, но не могла дозвониться. В третий раз нарвалась на секретаршу, или кто она у вас там, спросила, когда можно застать вас. Но эта мегера учинила мне такой допрос, что я бросила трубку.

- Только из-за мегеры не поехали?

Мирослава неопределенно повела плечами.

- Была еще одна причина, но о ней вам не надо знать. Так что давайте мне дальше по мозгам. За эту статью мне уже набили одно место, которое для того и предназначено. А вы сразу по мозгам и без жалости. Да, уж Бог с вами, как-нибудь стерплю. Значит, по-вашему, я искажаю факты, тасую их с учетом личных симпатий и антипатий. И вообще я подлючка, девка, которая переспала со всем городом.

- Этого я не говорил.

- Но так думаете. Ведь вас соответственно подготовили к встрече со мной ваши родственнички. Будете отрицать?

- Не буду. Но о людях, а тем более небезразличных мне, предпочитаю судить на основе личных наблюдений.

- Приятно слышать, - Мирослава недоверчиво улыбнулась, а затем скорчила жеманную гримаску. - Так что же вы наблюдаете сейчас в небезразличном вам человеке?

- Пока ничего из ряда вон выходящего.

- Но это обидно для меня! Я не считаю себя рядовой, усредненной. И мои поклонники так не считают.

- Слава, понимаю - вам неприятен этот разговор, но без него нам не обойтись. И давайте исчерпаем эту тему, чтобы больше не возвращаться к ней. Почему основной удар вы нанесли Роману Семеновичу? Не он был инициатором увольнений рабочих филиала. И вы это прекрасно знаете.

- Потому, что он - сволочь! - неожиданно выкрикнула Мирослава. - Тех, кто стоит ниже его, за людей не считает. А вышестоящим товарищам, прошу прощения, задницы лижет.

Но тут же спохватилась, очевидно сообразив, что к вышестоящим товарищам не в последнюю очередь относится и ее кумир, добавила поспешно:

- Леонид Максимович не хотел ставить его на кадры, но у вашего родственника большие связи среди сильных мира сего - дали понять, что это их человек и что так надо.

- Но это еще... - попытался возразить Олег, но Мирослава вспылила.

- Да, это еще не все! Еще он девчонок-работниц трахает. Ни одну смазливую мордашку не пропустит. И сразу вопрос ребром: или давай, или уволю по сокращению.

- Откуда это известно? - растерялся Олег.

О том, что Роман неравнодушен к девицам, он разумеется знал, но не думал, что тот может опуститься до такого.

- Непроверенной информацией не оперирую! - Мирослава тряхнула челкой, тут же упавшей на лоб, прикрыв глаза.

Она подняла волосы, закрепила их заколкой.

- Было бы еще полбеды, если бы он только теми, кому уже нечего терять, ограничивался. Но он обламывает девчонок - вчерашних школьниц, которые еще не потеряли веру в доброе, светлое, чистое. Мне уже не одна со слезами на глазах жаловалась.

- Вот об этом и написали бы, - не очень уверенно заметил Олег.

- Вы что с луны свалились? Какой редактор пропустит такое в номер? Да и девчонки этого не подтвердят. И стыдно, и страшно. Развяжи они языки, их тут же наизнанку вывернут. Бандер Рома - так его прозвали - не только для себя старается: своим покровителям, важным гостям по первому требованию таких уже обработанных милашек поставляет. Да еще следит потом, чтобы девочки не болтали лишнего. Не сам, понятно, за каждой ходит, есть у него кадры и для этого. Так что вздумай какая-нибудь глупышка жаловаться во всеуслышание, как ей мигом язык оторвут.

Олег вспомнил, как вчера Роман приглашал его пообщаться с какими-то девицами, и почувствовал, что краснеет. Возможно, Мирослава преувеличивает, сгущает краски, но то, что она не выдумывает и Роман занимается таким непотребством, уже очевидно.

- Что же не защищаете своего родственничка? - испытывающе покосилась на него Мирослава.

- И то начальство, для которого он старается? - невесело усмехнулся Олег. - Я не намерен защищать такое начальство, а тем более Романа Семеновича. Но, критикуя его за одно, а имея в виду совершенно другое, вы, по меньшей мере, слукавили. И это еще не все. Стараясь, как можно сильнее досадить ему, вы подняли на поверхность небезразличную и мне историю. Так вот, не кажется ли вам, что следовало предварительно поинтересоваться моим мнением на этот счет? Хотя бы поинтересоваться, невзирая на мегер. Достаточно было позвонить мне домой, даже в мое отсутствие - в моем телефоне имеется автоответчик, которому вы могли бы сообщить суть вашего интереса и оставить свои координаты. Написать мне, в конце концов. Адрес-то Петя вам дал.

Мирослава скривила губы.

- У меня складывается впечатление, что бывшего следователя Савицкого по какой-то причине устраивало быть без вины виноватым. Вы что же, тешились этим?

Олег вскочил, словно обжегшись.

- Слава, вы... - он не находил слов.

- Провокатор? - ухмыльнулась она. - Это у меня профессиональное. Вы, верно, обратили внимание на конструкцию вопросов, что задают иные репортеры тем, у кого берут интервью? Иначе чем провокационными их вопросики не назовешь. Вот и перенимаю опыт старших коллег. А если серьезно, то не понимаю, хоть убейте, ваш мазохизм. Вы - человек совести, это ясно, но нельзя же терзать ее бесконечно. Впрочем, это дело вкуса, и если считаете, что я без спросу лезу к вам в душу и хотите обматерить, не стесняйтесь, мне не привыкать.

Олег опустился на скамейку.

- Простите, Слава, я не хотел. Не это имел в виду. У меня и в мыслях не было. Поверьте.

Девушка закрыла лицо руками и так сидела некоторое время.

- Олег Николаевич, с какой планеты вы прилетели? Вы не землянин, таких землян не бывает. До встречи с вами я не верила многому из того, что говорили о вас. Даже сегодня, в конференц-зале не верила ни вашим словам, ни вашим улыбочкам, думала - хороший артист, умеет работать на публику. А вы не артист - вы с другой планеты. И Полина это давно поняла. Ведь ей от вас ничего уже не надо, кроме одного - знать, что вы живы и, быть может, еще встретитесь с ней.

- Не надо об этом, Слава. Прошу вас.

- Нет, надо! - повысила она голос. - Вы не женились на ней только из-за этой истории. И под пули моджахедов пошли, умирали в госпиталях, а потом мыкались по всему свету тоже из-за этого. Думаете она не рассказывала, не плакалась мне в жилетку?

Олег снова потянулся за сигаретами, но Мирослава выхватила у него всю пачку, швырнула в кусты.

- Я запрещаю вам курить! Вы уже пожелтели от табака, хрипите, как старый дед.

Она так сердито посмотрела на него, что Олег опешил, но затем нерешительно улыбнулся.

- Тогда договоримся на основе взаимных обязательств - и вы бросите курить.

Девушка плотно сжала губы, исподлобья посмотрела на него, но потом согласно кивнула.

- Заметано!

- Что еще сказал вам Петренко? - выдержав приличествующую паузу, вернулся Олег к главной теме.

- Что истину по этому делу невозможно было установить: в том не были заинтересованы ни его начальники, ни подозреваемый, то бишь - вы, ни свидетели, многие из которых, всплыви эта самая истина, угодили бы на скамью подсудимых. Но хуже всех вел себя Роман Семенович, который каждый раз менял свои показания, подстраивая их под очередную версию начальства.

- Что были за версии и почему они менялись?

- Петренко не изложил их мне, но обронил такую фразу: "Для того, чтобы убедительно соврать, надо обладать хоть каким-то интеллектом, а таковым сочинители этих версий не обладали". Но все сходились на том, что надо искать крайних с обеих сторон и лучше всего в невысоких званиях. С милицейской стороны все решилось само собой: лейтенант Савицкий подставился на добровольных началах. Но вешать на него всех собак было рискованно, и без того он взял на себя лишнее. Поэтому требовался еще один крайний, на которого можно было бы списать все просчеты другой стороны. И лучшей кандидатуры, чем мертвый капитан Тысячный, не нашли. На это ума хватило.

- Так сказал Петренко?

- Так я поняла его. А сказал он, что все эти годы его мучила совесть. На основании его заключения, отца, уже мертвого, обвинили в нарушении какой-то инструкции, и маме отказали в положенной по такому случаю пенсии.

- Совсем не дали пенсии?

- Платили какие-то гроши. Мама медсестрой в детсадике работала, зарплата там, сами знаете, на один, да и то небольшой роток рассчитана. А тут дочь-кобылка подрастает с изрядным аппетитом и претензиями быть одетой не хуже подруг. Да и мама еще молодой была, когда вещи, что на мужнину зарплату приобрела, износила до дыр. Ее и отца родители сами едва концы с концами сводили. Так что хоть на панель иди. И уж лучше она пошла бы, чем свою жизнь с подонком-алкашом связывать. Этот гад издевался над ней как хотел; последние ее и мои шмотки уносил, пропивал. Ее спаивал, избивал. Однажды так измочалил, что у нее горлом кровь пошла. Но отвязаться от него никак не могла. Только в прошлом году подох, сволочуга, от белой горячки! А она до сих пор не может в себя прийти. И со стакана не слазит. Да еще меня винит, что я, видите ли, не так относилась к этой мрази. Не может забыть, как однажды табурет о его голову разломала. За нее же вступалась, а она... - Мирослава сокрушенно махнула рукой. - Да что там говорить! Этого никто не поймет.

Олег ощутил неприятный холодок в спине; стало трудно дышать, словно ему сжали горло. Пытаясь мысленно оправдаться, вспомнил, что осенью восемьдесят первого, как только выписался из госпиталя, снял со сберкнижки все свои сбережения, что-то около тысячи рублей - тогда это были немалые деньги, и через Леонида передал их жене Тысячного. Но что такое тысяча рублей для вдовы с мизерной пенсией на дочку и нищенской зарплатой медсестры? На полгода, быть может, только и хватило. А он тешил себя мыслью, что сделал все, что повелевали ему долг и совесть человека, попавшего в такой переплет...

Хотел закурить, стал шарить по карманам в поиске сигарет, но, вспомнив, что Мирослава отобрала всю пачку, невольно оглянулся на кусты, куда она забросила ее. Это не укрылось от девушки. Она взяла его руку, спрятала кисть в своих ладонях, что сразу смягчились, стали теплеть.

- Не принимайте близко к сердцу. Мне было необходимо поплакаться в чью-то жилетку. Со мной такое редко случается, а тут что-то нашло. Но это не смертельно. И спасибо за сочувствие. Только не люблю, когда меня долго жалеют. А потом все уже перекипело, это был лишь остаток пара. И хватит об этом! Вы прочитали, что написано на памятнике? Так хотела мама. Я долго возражала, но теперь согласна - все мы перед ним виноваты.

- Ваша-то вина в чем?

- Что искала виноватых.

- И уже раскаиваетесь в этом?

Мирослава не ответила, но отпустила его руку, а затем отодвинулась. И Олег сказал то, что сам понял только сейчас, что еще не осмыслил до конца и поэтому решил пока держать при себе. Решил, да не сдержался.

- Слава, хочу чтобы вы знали. Вам это надо знать. Спецтранспорт, который сопровождал ваш отец, был загружен в третьем цехе Сорок седьмого завода, ныне это Октябрьский комплекс. По некоторым соображениям, я еще не могу назвать, какой именно груз был погружен, скажу только, что следовал он за границу и это была контрабанда. А контрабандистами являлись высокие чины из Москвы и Киева. Когда капитан Тысячный узнал о характере груза и пункте его назначения, он стал отказываться от сопровождения, поскольку не желал участвовать в авантюре, что была противна его убеждениям, его офицерской чести. Но его принудили, сломали - в той конторе, где он работал, это делали профессионально. И капитан Тысячный был доведен до стресса, что сказалось потом в критической ситуации.

- Откуда вам это известно? - недоверчиво посмотрела на него Мирослава.

Какой-то миг Олег колебался, но молчание было не в его пользу.

- Я видел, в каком состоянии находился ваш отец в последнюю минуту своей жизни. Удалось мне осмотреть и часть груза, что он сопровождал. Именно об этом - о необычном состоянии капитана Тысячного в тот момент и о характере груза - вынудил молчать меня и других свидетелей Петренко.

Мирослава насупилась и какое-то время смотрела прямо перед собой, а затем спросила, не поднимая глаз:

- Начальником третьего цеха был Леонид Максимович?

- Да.

- Это его вы подразумеваете под другими свидетелями?

- Леонид Максимович не проходил свидетелем по этому делу, хотя упомянутый груз был погружен в фургон с его ведома, о чем следователь знал не хуже меня.

- Вы не смеете так говорить о Леониде Максимовиче! - вспыхнула девушка. - Это ваше предположение, не больше. А потому не вправе обвинять его.

- Я не обвиняю.

- Обвиняете! Не прямо, но даете понять.

- Ничего подобного!

- А у меня ближе его и Полины никого нет, - не унималась Мирослава. Вы не представляете сколько хорошего, доброго сделал для меня Леонид Максимович. А вы... Вы не можете простить ему Полину.

- Чепуха! - разволновался Олег. - Полина тут ни при чем. Я никогда ни с кем не сводил счеты из-за женщин. Это, по меньшей мере, глупо.

- Не выкручивайтесь! Для того, чтобы бросить человеку такое обвинение, надо располагать бесспорными фактами. А таких фактов у вас нет, только домыслы.

Олег понял, что она не верит ему, поскольку успела поведать об исповеди Петренко своему кумиру, который дал этой исповеди выгодное ему толкование. Но вместе с тем, девушка, должно быть, уловила какую-то неискренность в его объяснении и статью "Беспредел" написала и сдала в редакцию, не посоветовавшись с ним, за что получила нагоняй. Вряд ли Леонид ругал ее за критику начальника кадров, которого сам же подставил под удар, скорее всего, его недовольство было вызвано предпоследним абзацем статьи, где по-иному излагались обстоятельства гибели Игоря Тысячного.

- Есть один бесспорный факт, а вернее своеобразная оценка этого факта. За статью "Беспредел", вы, как сами признались, получили по мягкому месту. Но согласитесь, что это не довод в споре.

В синих глазах вспыхнули искорки гнева.

- Вы... вы... - Мирослава не находила нужных слов.

И только, когда встала и посмотрела на него, еще сидящего на скамье, в упор, выпалила на одном дыхании:

- Вы хуже, чем питекантроп, вы - ископаемый крокодил!

Она круто повернулась и быстро пошла прочь.

21

Другой реакции нельзя было ожидать. Но не сказать этого Олег не мог. За его спиной пересматривалась давняя, но вовсе не безразличная ему и сейчас история. И если Мирослава, при всей скоропалительности и, надо прямо сказать, непродуманности предпринятых ею разоблачений, старалась быть объективной, то этого нельзя сказать о реакции ее кумира на статью "Беспредел". Чем руководствовался при этом Леонид остается только гадать, но Олег должен был обратить на это внимание молодой журналистки. Он надеялся на ее рассудительность, на то, что, поостыв, Мирослава правильно поймет его и не отнесет к числу своих недругов. Однако полной уверенности в этом не было.

У него защемило сердце, когда смотрел ей вслед. Только сейчас он понял, как хороша эта женщина. Да, она была уже женщиной на все сто, а быть может и на сто пятьдесят процентов - волнующей, манящей и сейчас не скрывала этого: шла, держалась, зная свою привлекательность. Ее платье, что еще минуту назад казалось мешковатым, словно ожив, потакало ей в этом, обрисовывая все линии, округлости ее стройного, крепкого и вместе с тем трепещущего едва ли не каждой своей клеточкой тела. Сейчас, когда она горела негодованием, это было особенно заметно, бросалось в глаза. Сидящий на противоположной скамейке замшелый старичок в дамской вязаной кофте и надвинутым на лоб вылинявшем берете провожал ее долгим взглядом, рискуя свернуть себе шею. Двое мужчин, оживленно беседующих у входа в сквер, разом умолкли и, как завороженные, уставились на нее. Попавшийся ей навстречу патлатый парень непритворно-удивленно ахнул, пытался заговорить с ней, но тут же отпрянул словно ошпаренный, хотя Мирослава не сбавила шага и даже не повернула голову в его сторону.

Олег невольно улыбнулся, но уже в следующее мгновение ему стало не по себе. Открытие, что ему предложили сделать, было неожиданным и неприятным. В Цюрихе, Берне, Гамбурге он, верно, не придал бы этому значения и во всяком случае не прореагировал так остро. Но открытие было сделано в постсовковом Сосновске, где человек приобретший даже подержанный "Запорожец" вызывал зависть соседей. А тут роскошный даже по западным меркам "мерседес" последней модели, как две капли воды похожий на "тачку" гангстера Леши. Этот "мерседес", припаркованный у ограды инфекционной клиники, Олег заметил еще час назад, когда с Мирославой направлялся в сквер. Тогда он оставил без внимания, что девушка проходя мимо машины, как бы ненароком смахнула несколько листьев, упавших с ближайшего дерева на ее капот. И сейчас он не просто с удивлением - с неприятным чувством, в природе которого еще предстояло разобраться, наблюдал как Мирослава подошла к "мерседесу", по-хозяйски привычно открыла дверцу водителя, села за руль, завела мотор, лихо - почти на месте развернула машину и так же лихо, испугав пронзительно-поющим сигналом встречный "Москвич", в нарушение правил, пересекла ему путь, заняла нужную ей полосу дороги и умчалась, словно не бывала.

Со слов Пети, он знал, что Леонид доверяет своей воспитаннице "мерседес", но только сейчас воочию убедившись в этом, равно как в демонстративной лихости, с которой Мирослава обращалась с этой престижной среди дельцов и мафиозных боссов машиной, он испытал горькое чувство разочарования. Словно вместо восхитившей его картины знаменитого мастера, вдруг обнаружил, что ему подсунули изощренную подделку. Он как бы увидел Мирославу в другом ракурсе, открывшем ее истинную сущность. И уже по-иному надо было оценивать ее кажущуюся независимость, раскованность, пренебрежение нравственными нормами.

Подумал, что Леонид, которому следовало отдать должное за заботу о дочери покойного друга, явно переусердствовал и избаловал свою воспитанницу донельзя. Машина, стоимостью в десятки тысяч долларов, это уже не забота о девочке-сиротке, а потакание непомерным амбициям сумасбродной девицы. Недаром их считают любовниками. Не лучшим образом должно быть влияет на нее и Полина, сама не знавшая никогда ни в чем отказа. Скажи, кто воспитал тебя и я скажу - кто ты...

А он - чудак, в какой-то миг подумал, что вот и сбылось предсказание маленькой кудесницы - он встретил ту, которая предназначена ему судьбой. Увы, вертящая задом самовлюбленная красотка - не его идеал. Переспать с ней - другое дело и очевидно это будет несложно даже без пари, которое она предложила. Только не этого он ждал от дочери капитана Тысячного...

От невеселых мыслей его отвлек старичок в дамской кофте. Олег обратил на него внимание, когда тот уже подошел, остановился в двух шагах, опираясь на старомодную трость.

- Прошу прощения, что вмешиваюсь не в свое дело, - проскрипел старик. - Я был невольным свидетелем вашей ссоры с женой. Не подумайте, что прислушивался к вашему разговору, но он был настолько выразителен, что о его характере нетрудно догадаться.

- Что вам угодно? - Олег неприязненно посмотрел на него.

- Не сердитесь, молодой человек. Вначале я любовался вами - такая красивая пара. И вдруг, выяснение отношений. А это было уже некрасиво. И бессмысленно. Поверьте: выяснять отношения с женщиной - напрасная трата времени и слов. Что бы вы не говорили ей, она останется при своем мнении, а вы можете остаться без нее.

- Но как быть, если отношения надо выяснить? - уже с интересом посмотрел на него Олег.

- Вы должны чувствовать, а не выяснять, как женщина относится к вам. А в серьезные дела не посвящайте ее: перекладывать на женские плечи свои заботы, не приличествует мужчине. К ее же заботам будьте сочувственны, но не больше. Все равно она поступит по-своему.

Олег поблагодарил его за совет, которым, при всем желании, не мог воспользоваться. Но в одном старик был прав - в пылу полемики он поступил не по-мужски: предложив девушке непростую и весьма болезненную для нее задачу. А это была его и только его задача, его право и долг - найти ответ на вопрос, который одиннадцать лет назад ему задала мать Мирославы и который сейчас он задает самому себе. Кто в действительности был повинен в гибели Игоря Тысячного? Кто подвел его к той роковой черте, за которой уже нет и не может быть виноватых? И не молодая журналистка, а он - зрелый мужчина, юрист, человек с изрядным жизненным опытом и, скажем прямо, с немалыми возможностями, должен найти ответ на этот вопрос.

За последние дни ему стало известно много больше, чем он знал одиннадцать лет назад. Но дело не только в этом: он должен раскрепостить сознание, снять внутренний запрет с того, о чем не позволял себе думать многие годы. Объяснялось это не только когда-то данной им подпиской о неразглашении тайны следствия, но и его особыми отношениями с одним из закулисных участников давнишней драмы - Леонидом Закалюком, о котором он долгое время не хотел думать слишком плохо. И этот самозапрет, скованность мыслей надо отбросить в первую очередь.

А начать, очевидно, следует с того, что в свое время третий цех Сорок седьмого завода вполне легально получал некоторое количество платины для производственных нужд. Этим воспользовались высокопоставленные контрабандисты. Кому-то из них пришла мысль использовать третий цех и его производственную специфику для фиктивного списывания большой партии платины, а заодно как перевалочную базу. Режим секретности, наличие зарубежных партнеров, близость границы делали третий цех идеальным для осуществления задуманной акции. И начальник цеха Леонид Закалюк, конечно, не мог не знать об этом. Следовательно, одиннадцать лет назад в арестантской палате госпиталя МВД он беспардонно врал, уверяя Олега Савицкого, что оцинкованные ящики были доставлены в цех капитаном Тысячным и его подчиненными. Теперь уже ясно, что Тысячный не мог этого сделать. Платина, как и другие драгоценные металлы, доставляются на места из государственных хранилищ в сопровождении фельдъегерей, которые сдают их с рук на руки особо доверенным лицам. Фельдъегерь отчитывается перед своим начальством за каждый миллиграмм доставленного на место металла, но не его дело как потом будет использован этот металл. А вот у особо доверенного лица в данном случае было немало хлопот: он должен был принять под свою ответственность всю партию драгметалла, отделить "правый" от "левого", списать последний с учета и отправить его дальше уже по нелегальному каналу. Совершенно очевидно, что таким лицом капитан Тысячный быть не мог. Скорее всего, он даже не знал, какой груз будет сопровождать. Его задача была строго ограничена: сопровождать груз и водителя "из Центра" до границы, а в случае чрезвычайных обстоятельств защищать спецтранспорт и его водителя, как говорится, не щадя живота своего. О том, что водитель "из Центра" был важной персоной свидетельствовало то, что прибывший на место происшествия высокопоставленный представитель КГБ первым делом побеспокоился не о Тысячном, и даже не о спецгрузе, а об этом водителе. Случайность же заключалась в том, что Тысячному стало известно о характере груза, тогда как знать об этом ему не полагалось. Скорее всего, об этом ему сказал в последний момент Леонид. Надо полагать, что особо доверенным лицом начальник третьего цеха стал незадолго до этого и в такой акции участвовал впервые. Несомненно и то, что Леонид волновался, переживал человек неглупый и осторожный, он не мог не понимать, какая ответственность ложится на него и, очевидно, поделился снедавшей его тревогой с приятелем, полагая, что куратор цеха - капитан госбезопасности - должен быть в курсе.

Вот теперь даже зримо можно представить состояние Игоря Тысячного, незадолго до этого сотрудника подразделения по борьбе с контрабандой. Ему предстояло не только сопровождать водителя "из Центра" до границы, но и проталкивать его с ошеломляющей по своим масштабам контрабандой через пункты пограничного и таможенного контроля, смотреть в глаза людям, которых еще недавно сам контролировал, распекал, привлекал к ответственности за малейшие послабления к нарушителям таможенных, пограничных правил.

Учитывал ли это Леонид? Вряд ли. Скорее всего, искал сочувствия. Разумеется, он не мог предвидеть последствий своего откровения. Когда же эти последствия обернулись трагедией, Леонид, должно быть, пережил немало. И не только из жалости к вдове погибшего друга, к девочке-сиротке, но, главным образом, из сознания своей невольной вины, за ее искупления взял на себя заботы о Мирославе, к которой впоследствии искренне привязался. Но почему он скрывает от нее правду? До августовского путча это еще можно было понять. Но он молчит до сих пор. И не просто молчит - других одергивает. Иначе не объяснишь нагоняй, заданный М.Хвыле только за один абзац ее статьи...

Неудержимо хотелось курить. Олег встал, обогнул скамейку, на которой сидел, оглянулся по сторонам - не наблюдает ли за ним кто, подошел к кусту, куда Мирослава забросила сигареты. Обрадовался, как ребенок любимой игрушке, когда, исколов пальцы и исцарапав кисти рук о колючки, отыскал среди веток красно-белую пачку "Мальборо", в которой оставалось еще несколько сигарет. Привычно сунув в угол рта сигарету, он уже потянулся за зажигалкой, но рука замерла у кармана, словно ее перехватили. Ведь он обещал Мирославе бросить курить. И она обещала бросить. Уговор был нешуточный, а значит надо его соблюдать.

Еще какое-то мгновение Олег боролся с собой, но затем выдернул изо рта, смял и отбросил сигарету. Поймал себя на том, что повторил движение Мирославы, каким она в начале их разговора отобрала у него сигарету. Он не счел ее поступок бесцеремонным, хотя не представлял, кто из знакомых ему женщин мог бы позволить себе такое. И вот результат - он бросает курить. Надолго ли, трудно сказать, но факт налицо. Интересно, бросит ли Мирослава? Сигарета в зубах не красит ее. Должна бросить, коли дала слово - характер ей не занимать. Как и прямоты: что думает, то и говорит, не уходит от неприятных тем, не увиливает от острых вопросов. И напрасно он окрысился на нее. Мирослава не кривила душой, не старалась казаться лучше, чем есть. Какого же дьявола он придрался к ней, да еще задним числом? Защищает Леонида? Но это можно и понять... Держится независимо, не лезет за словом в карман? Но так и должно быть: журналистика - профессия не для робких... Лихо водит машину? Но можно сказать по-другому - уверенно, хорошо водит... Нескромное платье? Но нынче девушки, молодые женщины носят наряды и пооткровеннее. И не его это дело, не его забота - просто или не просто переспать с ней. Он не вправе помышлять как бы задрать платье, опрокинуть в кровать девушку, которая когда-то считала его убийцей своего отца и хотела отомстить, но потом, казалось бы вопреки всему, сделала то, что за одиннадцать минувших лет не отважились сделать причастные к этой истории мужчины - сняла с него тяжелый груз чужой вины. И уже за это он должен быть обязан ей до конца своих дней...

- Слышь, мужик, дай закурить.

Перед Олегом стоял неопрятный скособочившийся мужичок с испитым отечным лицом. От него разило сивухой, как из бродильного чана.

- Не курю, бросил.

- Как же бросил, если из рук не выпускаешь? - хмыкнул мужичок.

Олег смутился: он был настолько поглощен своими мыслями, что позабыл о найденной пачке "Мальборо".

- Видишь, как трудно решиться, - натянуто улыбнулся Олег. - Но считай, что уже решился.

Он протянул мужичку сигареты.

- А две можно?

- Бери все.

- Ух ты! Значит и вправду завязываешь?

- Вправду.

- Ишь ты, импортные. Сколько платишь за пачку?

- Триста двадцать "деревянных".

- Ешь твою качель! Это же на бутылку с четвертинкой хватит. Богатый ты видно, мужик, если такое себе позволяешь.

- Каждый позволяет себе, что может позволить.

Отвязавшись от алкаша, он пошел в сторону перекрестка в надежде поймать какую-нибудь машину.

Мысль, что пришла ему затем, была из ряда тех же неприятных мыслей, что беспокоили его со вчерашнего дня. А что позволяет себе Леня Закалюк? "Мерседес" последней модели... Спецрейс из Киева при отсутствии у объединения средств на зарплату рабочим... Круиз по Средиземноморью... Возврат многомиллионного долга кредитору, не ожидавшему такой покладистости...

А не путает ли он грешное с праведным? Одно дело - "мерседес", другое - расчет за оборудование. Нет, не путает! В обоих случаях траты не по средствам. Не на директорскую зарплату совершены средиземноморские круизы, вояж в Австрию, приобретен дорогостоящий автомобиль, как не случайно в канун решающих переговоров с компанией-кредитором проделан трюк с транзитным платежом через банковский счет Дулибского филиала. Притом, что Леонид достаточно осторожен, чтобы не привлекать стороннее внимание бросающимися в глаза тратами. Тем не менее делает их одну за другой. А если к этому присовокупить предложенную вице-президенту компании крупную взятку, то можно прийти к выводу, что решения об этих тратах принимались не Закалюком, а человеком, которого он не смеет ослушаться. Недаром Василь Брыкайло не считает Закалюка главной фигурой в криминальных операциях "Атланта". Не является там первым лицом и Матвеев. Значит, за ними кто-то стоит. Но запрячь в одну упряжку двух генеральных директоров и править ими по своему усмотрению не каждый сумеет.

На что обратил бы внимание сторонний человек, знакомясь с биографией Леонида Максимовича Закалюка? Крутой виток карьеры за последние три года. Своевременно ушел из обкома партии, вернулся в родное объединение, но не в качестве блудного сына - сразу был назначен главным инженером, а спустя два года пересел в кресло генерального директора. И вот уже кто-то проталкивает его в парламент, а его супругу в общественные деятельницы регионального масштаба. Кто-то покровительствует сомнительному бизнесу посреднического предприятия "Атлант", финансовой поддержкой которого генеральный директор "Транзистра" пользуется. Кто-то сквозь пальцы смотрит на закулисные махинации с Дулибским филиалом. По пьяной лавочке Матвеев проговорился о крупных валютных операциях с иностранными фирмами и не будет слишком смелым предположить, что СП "Атлант" имеет анонимные счета в иностранных банках. А не в эти ли банки одиннадцать лет назад была депонирована левая платина "сэкономленная" третьим цехом Сорок седьмого завода? Вопрос правомерен уже потому, что авантюра с платиной и валютные махинации СП "Атлант" имеют ярко выраженный криминальный характер. А еще потому, что к этим разделенным во времени добрым десятком лет нелегальным операциям так или иначе был причастен Леонид Закалюк.

Вот она связь, которую он - Олег, предугадывал, связь между событиями одиннадцатилетней давности и неафишируемыми делами сегодняшних дней. Не Леонид вершит этими делами, он не более как исполнитель. Но уже очевидно, что сейчас, как и одиннадцать лет назад, им руководит один и тот же человек, который знает, что на Леонида Максимовича можно положиться в столь деликатных делах.

Кто этот человек? Мельник? Слишком заметная фигура, не говоря уже о том, что его прошлое просвечивалось теми, кто рекомендовал его на нынешний высокий пост. Правда, не очень скрупулезно просвечивали: "тайные вечери" с последующими отрезвлениями в саунах не были замечены исследователями или, что скорее всего, признаны несущественными. Нет, это должен быть человек другого склада. Неприметный скромный бухгалтер типа ильф-петровского подпольного миллионера Корейко? Тоже не годится. Не те времена, не те нравы. Тот, кто столь решительно распоряжается миллионами, кто позволяет своим присным разъезжать на "мерседесах", летать спецрейсами, развлекаться в круизах, вряд ли отказывает себе в радостях земных. У него должны быть хороший камуфляж, надежная "крыша", под которой он может и выпить, и закусить, и поразвлечься с теми же милашками, иначе его тайная власть теряет всякий смысл.

Но кто он? Кто покровительствовал Лене Закалюку на заре его карьеры? Фронтовой товарищ его отца, председатель Сосновского горисполкома Петр Егорович Савицкий. Благодаря ему Ленечка после окончания института остался в Сосновске, получил назначение на престижный в те годы Сорок седьмой завод, где уже вскоре стал старшим технологом, членом парткома, был избран депутатом горсовета. Но на должность начальника третьего цеха и особо доверенного лица спецслужб Леонида Максимовича рекомендовал уже другой, не менее могущественный, но находящийся в тени покровитель. Это он, не лейтенант милиции Савицкий, как тот наивно полагал все эти годы, покрыл начальника третьего цеха Закалюка в скандальной истории с блекло-серым металлом. Это он заставил следователя по особо важным делам Петренко пойти на сделку с подозреваемым, заткнуть рты свидетелям. И, наконец, это он, обеспечивавший секретную транспортировку блекло-серого металла через вверенную ему территорию, заставил капитана Тысячного поступиться совестью, а затем и жизнью.

Рослый, представительный мужчина с депутатским значком в петлице добротного пиджака, назвавшийся полковником госбезопасности, но упустивший при этом свою фамилию. Олег видел его лишь однажды - поздним вечером семнадцатого сентября восемьдесят первого года на Городокском шоссе и до сих пор не знает, кто он такой. Даже Петр Егорович тогда не смог, хотя скорее всего не пожелал, удовлетворить вовсе не праздное любопытство племянника.

Засекреченный полковник... Были ли сексоты в столь высоком звании? Вероятно. Официально этот человек мог числиться руководителем какого-нибудь научно-исследовательского института с труднопроизносимым названием, об истинной деятельности которого не положено было знать даже мэру города. Он был хорошо засекречен этот полковник, ибо до сих пор не "засветился", а значит не отошел от тайных дел. О том, что он по-прежнему держит в узде своих подопечных свидетельствует многолетнее молчание Леонида Закалюка, его нервозная реакция на статью "Беспредел", а также более чем странное поведение Романа Корзуна. Трудно поверить, что профессиональный сыщик, все эти годы остававшийся в Сосновске, не проявил хотя бы из любопытства такую одиозную фигуру, как этот засекреченный полковник. Тогда на шоссе Роман изрядно струсил, что еще можно понять угроза предать суду старшего опера Корзуна была вполне реальной. Но почему Роман и по сей день не решается назвать высокопоставленного сексота? А не тот ли это покровитель, по настоянию которого генеральный директор "Транзистра" Закалюк, выражаясь словами Мирославы, "поставил на кадры" бывшего подполковника милиции Корзуна? Спрашивать об этом Романа бесполезно. Леонид и подавно не скажет. Но есть человек, который не сможет отрицать свое знакомство с этим таинственным субъектом.

Олег понимал, что может нарваться на крупную неприятность, но и медлить он не имел права. Судя по всему, та история не осталась в былом, и появление в городе бывшего следователя Савицкого обеспокоило кое-кого не меньше, чем миссия вице-президента холдинговой компании Савицкого обеспокоила руководителей объединения "Транзистр". А еще похоже, что оба этих беспокойства испытывают одни и те же люди...

22

Когда-то заместитель начальника Сосновского городского управления внутренних дел Владимир Антонович Сероштан покровительствовал следователю того же управления Олегу Савицкому, чей дядя, в свою очередь, покровительствовал Владимиру Антоновичу.

Молодого следователя вначале смущало, а со временем стало раздражать нескрываемое расположение заместителя начальника управления, в котором он не очень-то нуждался. При малейшей возможности Олег уклонялся от приглашений Сероштана съездить с ним на рыбалку, охоту, принять участие в проверках подведомственных подразделений, уже зная по опыту, что и рыбалки, и охоты, и проверки неизменно завершались пьянками, которые готовились и оплачивались подчиненными. Неприятен ему был и сам Сероштан, уже в те годы немолодой тучный человек с глазами-буравчиками на обрюзгшем лице, мастак разглагольствовать о чести и достоинстве работников советской милиции и в то же время без зазрения совести взимающий дань с проштрафившихся или рассчитывающих на его покровительство подчиненных. После трагедии на Городокском шоссе, Сероштан повел себя по отношению к Олегу неоднозначно: вначале, как доходили до Олега слухи, настаивал на немедленном увольнении проштрафившегося следователя, склонял и спрягал его имя на всех совещаниях, но после того как Петренко прекратил уголовное дело, Владимир Антонович изменил свое мнение - стал сочувственно поговаривать уже на других совещаниях о том, что такое, дескать, может случиться с каждым - все под Богом ходим, и нельзя отворачиваться от попавшего в беду товарища. Как-то даже навестил Олега в госпитале, принес яблоки, груши из своего сада, приободрил, сказал, что наказание - без того нельзя - будет смягчено: лейтенанта Савицкого понизят в участковые, но через непродолжительное время, когда улягутся страсти, возвратят в госуправление, где ему будет предоставлена нехлопотливая, но перспективная должность. Однако все решилось иначе. С тех пор Олег не встречался с Сероштаном...

Спортивный бассейн "Динамо" был таким же, каким его помнил Олег большущий куб из давно немытого стекла, выщербленного бетона с гулким резонансом внутри, что разносил по всему зданию команды, наставления, свистки тренеров, выкрики болельщиков, всплески воды, рассекаемые телами пловцов, гомон детворы, барахтающейся в "лягушатнике".

А вот спортивно-тренировочный зал был уменьшен наполовину, за счет чего появился новый директорский кабинет и приемная.

Черноволосая восточного типа женщина в тренировочном костюме стояла в приемной у одного из письменных столов, разговаривала по телефону. Что-то в ее осанке, голосе показалось Олегу знакомым, но, только когда она окончила разговор, повернулась к нему и удивленно вскинула густые, сходившиеся на переносице брови, узнал ее.

- Зульфия! Вы ли это?

Они не виделись много лет, а их старое знакомство было не таким уж близким и продолжительным, чтобы сейчас обращаться друг к другу на "ты". Зульфия расплылась в улыбке, шагнула навстречу, протянула узкую длиннопалую руку, крепко, по-мужски, пожала кисть Олега.

- Что, не узнаешь? Такая страшная стала?

- Что вы, Зульфия! Отлично выглядите. Разве что повзрослели немного.

Она рассмеялась, показывая безукоризненно белые, ровные зубы.

- Болтун! Я уже бабушка... Когда успела? Это моя доченька постаралась. Впрочем, у нее был заразительный пример: я произвела ее на свет в те же семнадцать лет. Не знали, что я мама со стажем? Признаюсь, в свое время скрывала этот довесок от ухажеров, чтобы не отпугивать их. Но напрасно: замуж так и не вышла. А вы как, где, что? Рассказывайте.

Они еще обменивались вопросами-ответами, когда из директорского кабинета вышел Сероштан. Роман ненамного преувеличил размеры его живота, что выступал арьергардом по отношению к другим, тоже достаточно массивным, частям тела. Маленькими у него были только глубоко посаженные глаза. Но глядели они по-прежнему неприятно-пристально, вонзаясь в лицо собеседника сверлящими буравчиками.

- Это кто тут кадрит моего боевого зама? - раздвигая в гримасе-улыбке прочерченные склеротическими жилками барханы щек, пробасил он. - Батюшки мои, кого я вижу! Никак Савицкий. Тот самый Савицкий-младший, который когда-то смущал всех девиц горуправления МВД, но так и не осчастливил ни одну из них. Ну, здравствуй, Олег... если память мне не изменяет Николаевич. Слышал, что стал ты крупным бизнесменом, большими капиталами ворочаешь. Молодец! И вид у тебя отличный... Ты ко мне? Я так и понял. Зульфия Рашидовна не назначает здесь свиданий мужчинам со стороны, только своим.

Зульфия бросила на него сердитый взгляд, но тут же презрительно скривила губы, давая понять, что считает ниже своего достоинства отвечать на хамство. А Олег отметил, что его визит не удивил отставного генерала, хотя тот пытался разыграть удивление.

В директорском кабинете, где вдоль стен стояли шкафы с открытыми полками, уставленными разнокалиберными призовыми кубками, вазами, бронзовыми и чугунными фигурками спортсменов и спортсменок, Сероштан усадил Олега в глубокое кресло, обтянутое лоснящейся кожей, сам утонул в другом, предложил гостю фанту, попросил налить стакан и себе.

Попивая из толстостенного хрустального стакана приторную тепловатую воду, Олег сказал, что в городе находится второй день, от общих знакомых узнал, что Владимир Антонович оставил свою высокую, но хлопотливую должность и перебрался сюда, где работа намного спокойнее, а сотрудники симпатичные. Затравка была рассчитана верно, и Сероштан стал жаловаться на главу областной администрации Мельника, еще недавно ничего из себя не представляющего доцента Политехнического института, в прошлом году выдвинутого на высокий пост демократической партией. Оказавшись в губернаторском кресле, Мельник возомнил, что он уже Царь и Бог, стал разгонять старых опытных руководителей, тащить под свое крыло дружков. Минувшей осенью, придравшись к сущему пустяку, настоял на освобождении от должности генерала Сероштана, которого отправил на пенсию.

По словам Владимира Антоновича, новоиспеченный губернатор сам не без греха: несколько лет назад едва не угодил на скамью подсудимых за спекуляцию автомобилями иностранных марок, что теперь ставит себе в заслугу, представляясь бескорыстным пионером рыночных отношений, которого травили коммунисты.

- Что он за пионер и каково его бескорыстие проиллюстрирую только одним примером, - жестом велев Олегу снова наполнить его стакан, продолжал Сероштан. - Не прошло и года, как он из грязи выбился в князи, организовал, понимаешь, себе и своему спонсору командировку в Австрию. А чтобы в дороге не скучать, они с собой двух дамочек прихватили. Но это еще не криминал - секретуток казна и раньше оплачивала. А вот назад прикатили, как говорят циркачи ву-а-ля, на двух "мерседесах". В славный город Вену поехали на зачуханной "Волге", выпуска одна тысяча девятьсот затертого года, а назад, понимаешь, прикатили с шиком на "мерседесах".

Сероштан бросил на собеседника хитроватый взгляд, приложился к стакану, стал неторопливо прихлебывать фанту.

Олег понял, кого он имеет в виду под спонсором Мельника, чему не удивился - этого надо было ожидать. Не совсем понятно другое: почему Сероштан уверен, что информация, которой он располагает, заинтересует вице-президента компании "Скиф-Холдинг". Хотя и это можно объяснить: Пашка Кривошапко поделился своими заботами с тестем, а тот решил использовать ситуацию в своих интересах. И хотя Олег не ожидал, что отставной милицейский генерал затронет эту тему, выслушать его не мешало.

- А мне этот сукин сын поставил в вину дачу, которую я вот этими руками на свои трудовые пять лет строил в поте лица своего, - опорожнив стакан, продолжал жаловаться хозяин кабинета. - Злодея, понимаешь, нашел! И вот теперь генерал Сероштан лягушатами в бассейне командует. А им помыкает небезызвестная тебе среднеазиатская русалка, которая считает, что не она мне, а я ей - великой пловчихе, должен подчиняться, и что вообще, если бы не она, я остался бы без куска хлеба. Мания величия, свойственная бывшим чемпионкам и невостребованным в постоянное пользование красоткам. Ну да хрен с ней! К слову, она это по-прежнему любит, так что имей в виду... Вот такие у нас пироги, Олег Николаевич. А тебя какая нужда привела ко мне? Если скажешь, что заглянул просто так, поглядеть на старика, не поверю.

Легенда у Олега была готова. Бывшего лейтенанта милиции Савицкого многие годы угнетало сознание, что в родном городе его считают пусть невольным, но все-таки убийцей капитана Тысячного. Поэтому он вынужден был уехать из Сосновска и долгое время не возвращался сюда. Но недавно ему на глаза попалась местная газета, где упоминалась печальная история на Городокском шоссе и содержалось утверждение о его невиновности. Однако фамилия в газетной статье не приводилась, да и сама статья еще не оправдание. Вот он и пришел к умудренному жизненным опытом человеку, которому известны все обстоятельства той истории, чтобы посоветоваться: стоит ли требовать пересмотра прекращенного одиннадцать лет назад уголовного дела? Его смущает одно обстоятельство: добиваясь моральной реабилитации, он тем самым подставит бывшего старшего оперуполномоченного городского уголовного розыска Романа Корзуна, который доводится ему свояком и отношения с которым он не хотел бы портить.

- Не хотел бы портить! - подхватил последнюю фразу Сероштан. - Смотрю я на тебя, Олег Николаевич, и диву даюсь, вон седина на висках уже пробивается, а рассуждаешь все еще, как мальчик в коротких штанишках. Да твой свояк, а я его получше твоего знаю, всегда был и остался сукиным сыном. Много говорить не буду, могу показаться необъективным, возьму только твой пример. Хочешь знать, почему тогда все сикось-накось получилось?

Если верить Сероштану, после того, как было решено организовать засады на Киевском и Городокском шоссе и туда отправились оперативные группы, к одной из которых примкнул следователь Савицкий, его - Сероштана, предупредили, что по Городокскому шоссе в сторону госграницы вскоре проследует транспорт с грузом особой важности. Конечно, подобные предупреждения делаются не в последние минуты, полагается заранее все обсудить, разработать и принять меры к недопущению инцидентов, обеспечить беспрепятственное продвижение спецтранспорта. Но это не было сделано и не по вине руководства Городокского управления внутренних дел. Тем не менее Сероштан, исполнявший в то время обязанности начальника управления, пытался связаться по рации с руководителем засады на Городокском шоссе старшим оперуполномоченным Корзуном, а когда это не удалось - Корзун не вышел на связь, лично выехал на место. Но было уже поздно. В районе железнодорожного переезда он догнал отставшую от спецтранспорта "Волгу" с группой прикрытия из четырех человек, которые - вот лопухи зеленые! - не удосужились заранее связаться с железнодорожниками и позволили длинносоставному товарняку отсечь свою машину от объекта сопровождения. А пока пропускали товарняк, случилось то, что случилось.

- При всем том, этого можно было избежать, если бы Роман ответил на мой вызов, - увлекшись воспоминаниями, стал грозить кому-то пальцем Сероштан. - Но он забыл переносную рацию в "уазике", что оставил за добрую версту от места засады, а водителя взял с собой. Такую глупость и нарочно не придумаешь. А произошло это потому, что твой Романчик был пьян. Не вдрызг, конечно, но, как обычно, основательно поддатый. Только случай-то необычный был. И когда мы с Григорием Михайловичем, по прибытии на место, растолковали этому негодяю, что он натворил, старший опер Корзун мигом отрезвел. Тебя в госпиталь уже отправили и ты не видел, как этот мерзавец в ногах у меня и Гриши валялся, молил спасти его от тюрьмы. Пожалели, помогли, выручили. Думаешь отблагодарил? Держи карман шире - сто граммов даже не поставил. Зато подводил меня потом, и не раз. А как при поддержке тестя - твоего дяди, пусть земля ему будет пухом, в начальники угро выбился, вообще через верхнюю губу стал разговаривать. И это еще полбеды. Но вот с конца прошлого года наветы на меня во все инстанции рассылает. Обиделся, понимаешь, что подсек я его на одном деле и на пенсию досрочно отправил. А его - сукиного сына, только за одно это дело по этапу на Колыму без суда надо было гнать...

Он испытывающе посмотрел на Олега, видимо ожидая, что тот заинтересуется грехами свояка. Но грехи Романа не интересовали Олега. Он был доволен, что разговорил старого прохвоста и тот, увлекшись воспоминаниями, обмолвился о засекреченном полковнике. Теперь Олег знал, что бывшего высокопоставленного сексота зовут Григорием Михайловичем, что Сероштан с ним на короткой ноге - Гришей называет, а также, что этот полковник не был профессионалом - допускал непростительные ляпы даже в таком серьезном деле, как обеспечение продвижения спецтранспорта с грузом особой важности. Но эти сведения еще не позволяли проявить фигуру Григория Михайловича, определить его нынешнее положение. И Олег решился на фронтальную атаку, уже зная, как и где прорвать оборону.

Вернувшись к своим обстоятельствам, он вновь попросил совета - как поступить.

- Выбрось из головы, целее будет, - махнул рукой Сероштан. - Никто не станет поднимать это дело. Сейчас не до старых дел, новые захлестывают выше макушки. Что, не знаешь обстановку, не видишь, что вокруг творится? В наше время тоже не райская жизнь была, но мы поводий из рук не выпускали. А нынче додемократились до того, что криминал правит бал.

Он ухмыльнулся своему каламбуру, но затем добавил серьезно:

- Я ничем не смогу помочь тебе.

- А Григорий Михайлович сможет? - как бы невзначай спросил Олег.

- Если захочет, то вряд ли, - хмыкнул Сероштан, но тут же стер усмешку, впился в лицо Олега глазами-буравчиками. - Ты знаком с ним?

- Тогда на Городокском шоссе познакомились.

- И он что же, представился тебе?

- Нет, - выдержал сверлящий взгляд Олег.

- Роман подсказал?

- Роман поостерегся. Вы его назвали, Владимир Антонович. Пяти минут не прошло, как назвали. И что он лопух изрядный дали понять.

- Лопух? - Сероштан попытался выбраться из кресла, но самостоятельно этого сделать не смог, протянул Олегу руку, не попросил - потребовал: "Помоги!"

Олег помог ему выбраться. По-утиному переваливаясь на широко расставленных ногах-тумбах, Сероштан проковылял к одному из шкафов, из-за призовой вазы извлек плоскую бутылку с отвинчивающейся пробкой, открыл, приложился к горлышку, сделал два булькающих глотка, крякнул, вытер рот тыльной стороной ладони.

- Лекарство от склероза. Потому не предлагаю, тебе еще рано, - пряча бутылку, хмыкнул он.

Вернувшись к своему креслу, он уже не сел - оперся руками об его спинку.

- Хитрый ты стал, Олег Николаевич. Хитрый и ушлый. Подсек старую щуку на блесну. А я-то почти поверил, что ты за советом пришел.

- И за советом тоже.

- А что помимо совета требуется?

- Сведения.

- Только и всего? - иронически усмехнулся Сероштан.

- Ценные сведения, - уточнил Олег.

- Это в том смысле, что готов заплатить?

- Информация - тот же товар, а за товар надо платить.

- Интересный разговор у нас получается. Ты что же, генерала милиции хочешь купить?

Сероштан изобразил на лице почти естественное негодование. Но Олег не принял его гнев всерьез. Достал бумажник, извлек из него пятисотдолларовую банкноту, положил на журнальный столик.

- Владимир Антонович, я ограничен во времени. Перейдем к существу.

- Деловой ты стал. Ох и деловой! - не сводя глаз с банкноты, изменил тон Сероштан. Хотел еще что-то сказать, но вид новенькой банкноты мешал сосредоточиться и он не выдержал: сгреб ее, спрятал в нагрудный карман рубашки и только после этого ухмыльнулся.

- Что еще хочешь услышать о нашем губернаторе и своем родственнике? Могу предложить за дополнительное вознаграждение копии любопытных документов из прекращенного три года назад уголовного дела о спекуляции машинами. Между прочим, дело было прекращено не без нажима со стороны обкома, к чему твой родственник - в ту пору инструктор обкома, обе руки приложил.

- Об этом деле вы уже рассказали, а копии меня не интересуют уже потому, что это копии, - как можно безразличнее сказал Олег. - Но вот о Григории Михайловиче я, пожалуй, послушаю.

Сероштан недоуменно посмотрел на него, но затем хитровато прищурился.

- И это все за пятьсот грюнов? Нашел, понимаешь, по дешевке артиста разговорного жанра!

Торговаться не имело смысла и Олег выложил на столик еще одну пятисотку.

- Я - весь внимание, Владимир Антонович.

- Мало что о нем знаю, - пряча вторую банкноту, как бы в раздумии, сказал Сероштан.

- Что знаете, то и расскажите.

- Добро. Только никаких записей. Воспринимай на слух. И карманы покажи, чтобы убедить меня в отсутствии магнитофона... Убедил. Садись... Значит так. Фамилия его Кошарный. Возраст - пятьдесят один. Образование неясное, но в финансах разбирается неплохо. Одно время по этой части в обкоме партии работал. Потом его на учебу в ВПШ направили. После ВПШ года два ошивался в ЦК. А сюда вернулся уже пятым тузом в колоде - была такая должность в закрытых штатах обкома и комитета одновременно. Но подчинялся он напрямую Москве. Так что - сам понимаешь. С ним обкомовские секретари за ручку здоровались, без доклада в любое время принимали. Когда же эту должность сократили и в обкоме неуютно стало, занялся Гриша коммерцией. И круто занялся. Есть такое мутное коммерческое предприятие "Атлант", где он кем-то числится. Должность со стороны неприметная, популярности Гриша всегда избегал, но контролирует он большие деньги. Не ворочает контролирует. Улавливаешь разницу? А в контролерах у него ходят серьезные хлопчики: головы откручивают запросто и в момент. Не взирая, так сказать, на лица. Мирона Коржа помнишь?

- Младшего опера Шевченковского угро?

- Он уже майором ОБХСС был. Не без Гришиного содействия, между прочим, в гору пошел. Но потом они что-то не поделили: то ли навар с какого-то дела, то ли бабу, подробностей не знаю, врать не стану. Только Мирон возомнил себя большим начальником и прицепился к Грише по официальной части, а там было к чему прицепиться, и дернул его, понимаешь, не посоветовавшись со мной. Двое суток держал, на психику давил. Но психика у Гриши железная, и пришлось Мирону его отпустить. И вот не прошло недели, как нашли Мирона с проломанной головой в подъезде его дома. Профессионально было сработано, никаких следов. Пришлось списать на несчастный случай. Вот такие пироги теперь Гриша печет. И твой свояк очень хорошо знает, кого и почему он остерегается...

23

Стеклянный куб бассейна Олег покинул в половине шестого. К шести он должен был поспеть в гостиницу. Зульфия, у которой окончился рабочий день, обещала отвезти его на своей машине. Но заставила себя ждать. Олег уже нетерпеливо поглядывал на часы, когда около него затормозила синяя "таврия". Сидящая за рулем Зульфия предложила ему занять место рядом с собой.

- Задержалась из-за вас, - сказала она, когда они отъехали от бассейна. - Скажу откровенно: ваш визит к старому борову не понравился мне, порядочные люди к нему не ходят. Грешным делом подумала, что хотите приобрести абонемент в нашу сауну, где по вечерам посетителям оказывают разнообразные услуги недозрелые девицы. Но когда-то я была о вас лучшего мнения и, поразмыслив, осталась при нем.

- Это опрометчиво, Зульфия. Люди меняются и за более короткий срок.

- Вы не принадлежите к их числу. У вас глаза такие же, как были: не прячутся, не бегают, не впиваются в человека. И лицо не оплыло от пьянок, не осунулось от сексуальных излишеств.

- Зульфия, вы заставляете меня краснеть.

- Это не от влюбленности, всего лишь мое любопытство. Признаюсь, отдельные фрагменты вашего разговора с боровом я подслушала, есть у меня такая возможность. Мало что поняла, но то, что вы не из его шайки сообразила. Как только вы ушли, он позвонил какому-то Грише, сообщил о вашем визите. Что ему отвечал Гриша, я не могла слышать, но, судя по репликам борова, ваш визит и те вопросы, что вас интересовали, не понравились этому Грише. Даже боров обеспокоился, просил его не слишком обижать вас.

Олегу стало не по себе. Не то чтобы испугался, но был неприятно удивлен вероломством Сероштана.

- Я не из пугливых, - все же счел нужным заметить он.

- Не храбритесь. Здесь и не таких обламывали. На роль супердевочки и я никогда не претендовала, хотя считала, что могу постоять за себя. Но переоценила свои возможности и как-то пыталась скандалить по поводу тех непотребств, что происходят в нашей сауне. По вечерам сауну арендует какое-то коммерческое предприятие, в эти часы ее посещают очень неприятные типы и кое-кого из наших девочек-пловчих туда завлекают. Мне посоветовали не вмешиваться, но я не унималась. И однажды меня подкараулили в раздевалке, закатали в ковер, приволокли в сауну и макнули в бассейн для охлаждения распаренных тел. Но мне охлаждали только голову. Недолго охлаждали - минуты две, однако я ухитрилась захлебнуться. Меня откачали и предупредили, что в следующий раз откачивать не станут.

- Когда это было?

- Полгода назад. Боров еще не работал здесь. Так что не его это проделка.

- А чья?

- Того, кому боров обязан своей нынешней должностью.

- Кошарный?

- Олег, и без того я рассказала вам больше, чем следовало.

- Зульфия, я у вас в неоплатном долгу!

- Женитесь на мне и будем в расчете, - невесело рассмеялась она. Шучу, конечно. Вы еще слишком молоды, чтобы жениться на бабушке, даже если она ваша ровесница. Да и жена из меня вряд ли уже получится. Но вот мой телефон, если появится желание поболтать, звоните. После шести я всегда дома, вожусь с внучонком.

Она дала свою визитную карточку. Олег попросил высадить его у переговорного пункта, тепло попрощался с Зульфией, обещал звонить ей.

Из переговорной позвонил в Киев. Повезло - Василь оказался на месте. Выслушав сообщение, Брыкайло переспросил о вояже Мельника и Закалюка в Австрию, заинтересовался транзитным платежом через банковский счет Дулибского филиала, напомнил о венском банке "Радебергер", дескать, постарайся узнать, не в этом ли банке держит Матвеев валютные средства "Атланта". Но особый интерес Брыкайло вызвала фигура Кошарного.

- Кое-что о нем я знал, но не связывал с греком. Теперь картина во многом проясняется. Молодец, что проявил.

Он помолчал, а затем спросил озабоченно:

- Не растревожил ли ты своей любознательностью этот гадючник? - а поскольку Олег медлил с ответом, досадливо хмыкнул. - Все, кончай разведку и отходи огородами... Что значит, не можешь? У тебя в запасе еще одна жизнь? Ах, дела! Серьезный довод. Но боюсь, что наш супротивник не примет его во внимание. Сколько времени потребуется на завершение твоих дел? Ну, афганец, задал же ты мне работенку! Ладно, так и быть - учту твой довод. Родственную мне структуру от супротивника отключу немедля, он еще имеет там поддержку. Но окончательно репутацию ему смогу испортить не раньше чем через неделю. А потому сроку тебе на все про все даю не более суток. Запомни адрес: Топольная двадцать один, квартира пять, передашь от меня привет... Не задавай детских вопросов! Отходи только через этот пункт, но добирайся туда с оглядкой. Теперь ясно? И вот что прими к сведению, может пригодиться: с сегодняшнего дня кислород греку перекрыт во всех банках Украины...

Олег не испытывал чувства удовлетворения собой, хотя узнал что хотел, что интересовало его не меньше Брыкайло. Но это была не более, чем удачно проведенная разведка. А вот Закалюк с Матвеевым не сидели сложа руки использовали валюту "Атланта" и по существу выкупили Дулибский филиал. Правда, тут можно зацепиться - санкции за несвоевременную оплату оборудования составят довольно приличную сумму, погасить которую Закалюк уже не сумеет. Стало быть, есть чем его прижать. Вот только времени в обрез - с Кошарным шутки плохи.

Но Олег не жалел, что проявил засекреченного полковника. Теперь он знал, кому предъявить счет за гибель капитана Тысячного и свои многолетние мытарства. Надо было лишь определить, в какой форме и когда предъявить этот счет.

В гостиницу вернулся в начале седьмого.

Вначале он не придал значения, казалось бы, случайному хотя и неприятному эпизоду в лифте. Два великовозрастных оболтуса, которые устремились в кабину следом за ним, не позволив войти туда другим постояльцам, пытались порезвиться за его счет. Один из них с наполовину обритой головой и петушиным гребнем на темени наступил массивным башмаком на ногу Олегу, а второй с носом-бананом рванул замок на его модной куртке. То, что они не на того напали - хулиганы поняли с запозданием и не без ущерба для себя. Петуха с полубритой головой - тот стоял сбоку, Олег ударил локтем под дых, да так, что тот согнулся пополам, а затем рухнул на пол. Наглеца же, пытавшегося снять с него куртку, ухватил зажимом двух пальцев за нос-банан, сжал что было сил и спросил, не повышая голоса:

- Сломать?

- Пусти!

- К старшим обращаются на "вы".

- Пустите, дядя. Мы пошутили. Больше не будем, - загундосил наглец.

Парню было не меньше двадцати лет, и его мальчишеское хмыкание развеселило Олега.

Дежурная по этажу передала ему просьбу Винницкого зайти к нему в номер, что Олег не замедлил сделать.

Были обнадеживающие новости. Звонил Шумский, сообщил, что глава областной администрации Мельник ходатайствует перед Правительством о выделении из состава объединения и передаче в ведение областного фонда коммунального имущества Дулибского филиала. Смысл понятен: как только филиал перейдет в ведение муниципальных властей, он будет тут же приватизирован, а иными словами продан.

- Шумский встретился с Атаманчуком из Минэкономики, которому поручено разобраться с этим делом, и предупредил его, что у нас имеются серьезные претензии по филиалу. Договорились, что пока Закалюк не удовлетворит все наши требования, ходатайство Сосновского губернатора не будет рассматриваться. Заодно Атаманчук сообщил, что в госзаказе на "оборонку" объединению отказано наотрез.

- Закалюка не обрадует эта новость, - удовлетворенно кивнул Олег.

- Думаю, он уже в курсе. Вскоре после того, как вы уехали, ко мне приходил Матвеев, просил склонить вас к отказу от требований по филиалу. Сказал, что взамен Закалюк пойдет на уступки по Октябрьскому комплексу, который в ближайшее время будет акционирован в составе всего объединения. Дал понять, что, нажми мы посильней, и Закалюк уступит нам контрольный пакет акций.

- Матвеев приходил по поручению Закалюка?

- У меня сложилось такое впечатление.

- Стало быть Матвеев не скрывает, что заинтересован в филиале?

- По-моему и Закалюк уже не будет этого скрывать. Отказ в госзаказе приговор ему как генеральному директору. А филиал он еще в состоянии переварить: Матвеев и здесь уступит ему кресло - старику пора на покой. Но он хочет обеспечить себе этот покой.

- Прохиндеи! - возмутился Олег. - Только под себя гребут. А Головное предприятие, комплекс с молотка пускают.

- Идея акционирования не так уж плоха, - возразил Винницкий. - И вряд ли она принадлежит Закалюку, но он вынужден ее реализовывать. Поэтому не стоит вставлять ему палки в колеса, компания только выиграет при акционировании. Контрольный пакет, конечно, блеф, но поторговаться стоит. Сейчас Закалюк заинтересован в нас больше, чем мы в нем, его секретарша уже дважды справлялась о вас, а за несколько минут до вашего прихода звонил Корзун, просил чтобы вы, как только появитесь, связались с ним.

Олег был доволен: обстоятельства складывались как нельзя лучше. Но звонить Роману не спешил: если Закалюку припекло - пусть немного посуетится, порастрясет спесь. Спросил Винницкого о другом - отправил ли тот Елену Аполлинарьевну?

- Если бы вы знали чего это мне стоило! - всплеснул руками старый инженер.

- Вы о билете на самолет?

- Я считал вас более остроумным. Это стоило мне прединфарктного состояния. Она не хотела уезжать. В гостиничном баре к ней пристал элегантный супермен, говорящий с иностранным акцентом, соблазнял поездкой на Багамские острова. И она хотела, чтобы вы знали об этом.

- Багамские острова не хуже Ливадии, а я не конкурент супермену.

- Вы смеетесь, а мне едва удалось убедить ее, что этого типа подослал Шестопал с целью заманить ее вовсе не в курортную зону.

- И она поверила?

- Даже я поверил. Этого супермена я как-то видел в бильярдной клуба "Транзистра", он играл на интерес с маркером Степаном, был одет намного проще и говорил без акцента.

- Выходит вы спасли Елену Аполлинарьевну от шестопаловского гарема?

- В гареме не уверен, но то, что люди, подрядившие этого и ему подобных типов, интересуются не только нашим юристом, но и вами - убежден. Вы обратили внимание в холле нашего этажа на стриженного под ежик мордоворота, который делает вид, что читает газету?

- Внимания не обратил, но читателя заметил.

- Он читает эту газету уже третий час. Было начало пятого, когда я пошел проводить Елену Аполлинарьевну, и он уже сидел там. А спустя полчаса, когда я вернулся, увидел, как он, вслед за горничной, выходил из вашего номера.

- Может быть... - начал Олег, но Винницкий перебил его.

- Не может быть! Завидев меня, мордоворот принялся интенсивно тискать горничную, что, если мне не изменяет память, делают до, а не после. К тому же горничной это не нравилось, но она не смела возражать.

- Вывод делать самому?

- Не надо так плохо думать обо мне, - обиделся Винницкий. - Я сделал не только вывод, но и кое-какие звонки. В этом городе у меня неплохие связи. Не все еще выяснил, но кое-что уже обрисовалось: пасет вас не милиция, какие-то наймиты. Мне обещали разобраться с ними. Но пока этого не произошло, прошу ставить меня в известность о всех своих передвижениях.

В том, что Винницкий не страдал излишней подозрительностью, Олег убедился, когда пошел в свой номер: в холле четвертого этажа, прикрывшись газетой, все еще сидел "мордоворот". И в своем номере Олег обнаружил следы чьего-то беспардонного любопытства - "кейс" был открыт, а находящиеся в нем документы, вещи небрежно переворошены. Не оставлены в покое ящики письменного стола, шкаф, даже постель. Ничего не пропало, но в том, что это было не просто любопытство, а обыск, постояльцу предоставили возможность убедиться воочию. Вызвать дежурного администратора, поднять шум Олег посчитал неразумным. Если Винницкий не ошибся, и это проделка наймитов, то под шумок "мордоворот" исчезнет, убедившись что цель нагнать страх на постояльца, достигнута. Ту же цель преследовали в лифте Петух и Банан, а возможно и светлая "шестерка" на улице Пекарской. Все это было взаимосвязано и безусловно координировалось одним и тем же человеком, на роль которого бывший сексот Кошарный подходил, как нельзя лучше. О том, что вызвало такую активность с его стороны, тоже можно догадаться. Оставалось только определить, кто предупредил Кошарного об интересе к его особе Олега Савицкого? "Мордоворот" появился в гостинице около шестнадцати часов, еще до того, как Олег встретился с директором бассейна "Динамо". Значит, не Сероштан первым забил тревогу... Олег не хотел плохо думать о Мирославе, но в такой ситуации ее нельзя было сбрасывать со счетов. Они расстались около четырех и уже через несколько минут она могла позвонить Леониду, сообщить о разговоре в сквере, тот незамедлительно проинформировал Кошарного, который направил в гостиницу "мордоворота", Петуха и Банана. Нет, по времени и это не получается... Можно предположить, что Кошарный является доверителем адвоката Кривошапко, который пожаловался своему клиенту на несговорчивость вице-президента компании "Скиф-Холдинг". Сомнительно! Строптивых контрагентов обламывают по-другому. К тому же конфликт компании с объединением "Транзистр" получил широкую огласку и, случись с вице-президентом компании беда, причастные к этому лица проявятся поневоле. Закалюк не может не понимать этого, а потому на крайние меры не пойдет.

Стало быть, нервозность Кошарного объясняется другим - интересом к его особе бывшего следователя Савицкого. А сообщить ему об этом, помимо Сероштана, мог только Роман. После того, как Мирослава обмолвилась о сильных мира сего, по требованию которых генеральный директор "Транзистра" "поставил на кадры" отставного подполковника милиции, а тот начал заниматься непотребными делами в угоду своим покровителям, его связь с Кошарным можно вычислить без особого труда. И не случайно вчера Роман так настойчиво приглашал свояка в сауну позабавиться с девицами. Эта сауна очень напоминает ту, о которой рассказала Зульфия. Поэтому не исключено, что, помимо девиц-резвушек, Олега Савицкого там поджидали весьма серьезные люди. Должно быть, это очень неприятно, когда тебя, завернутого в ковер, опускают вниз головой в воду. Хорошо, что отклонил приглашение. Но горько сознавать, что старый приятель предал тебя. Впрочем, не мешает убедиться в этом.

Олег уже собирался звонить Роману, но тот опередил его.

- Олег Николаевич, куда ты запропастился? - забубнил в телефонной трубке голос Романа. - Я полдня тебя разыскиваю. Леонид Максимович хочет встретиться с тобой. Будешь на месте? Он заедет к тебе... Одну минуту, сейчас уточню.

Пока он уточнял, Олег отметил полуофициальное обращение свояка. Так говорят в присутствии посторонних с товарищем, занимающим более высокое положение, чтобы подчеркнуть, как свое близкое отношение к этому товарищу, так и уважение к его чину.

Когда Роман снова взял трубку и сказал, что Леонид сейчас выезжает, его тон стал раскованней, из чего можно было заключить, что посторонний, а судя по всему это был сам Леонид, покинул его кабинет. Роман упрекнул Олега за демарш в конференц-зале, сказал, что со стороны это выглядело мальчишеством и породило различные кривотолки, что не будет способствовать достижению согласия с руководством объединения.

- В таком случае непонятно, зачем Леонид ищет встречи со мной?

- Ему неприятно, что так получилось, - выкрутился Роман. А затем спросил, казалось бы, ни с того ни с сего:

- После того, как вы уехали, ты виделся с Мирославой?

- Почему спрашиваешь? - насторожился Олег.

- Насколько разбираюсь в таких вещах, она положила на тебя глаз.

- Допустим виделся.

- Что ты с ней сделал?

- Ничего особенного, - удивился вопросу Олег, но тут же попытался контратаковать: - Во всяком случае в динамовскую сауну ее не приглашал.

- При чем тут сауна? - в свою очередь удивился Роман. - Я не в том смысле. Час назад она явилась ко мне впервые без крика, шума и я не поверил своим ушам - извинилась за ту статью. Ты что-то рассказал ей?

- Рассказал. Тебя интересует, что именно я рассказал?

- Нет, просто так спросил. Уж очень необычно она повела себя.

- А вот я хочу спросить не просто так, с интересом, - завелся Олег.

- Слушаю.

- Оперативная светлая "шестерка" с наружной антенной числится за розыскниками или за гаишниками?

- При мне за розыском такая машина не значилась.

- Сегодня во второй половине дня в городе было какое-нибудь ЧП?

- Такими сведениями не располагаю.

- А теперь вопрос, относящийся к нашему вчерашнему разговору. Тогда на шоссе в составе группы захвата был младший опер Шевченковского угро Мирон Корж. Где он сейчас?

- Мирон Корж, - словно припоминая кто это такой, но скорее всего выигрывая время, чтобы сообразить, что стоит за этим вопросом, переспросил Роман. - Как же, помню Мирона. Вскоре после этого случая он перешел в ОБХСС, потом окончил высшую школу милиции...

- А потом? - поторопил Олег.

- Потерял его из виду. Как тебе известно, с ОБХСС мы не очень-то контачили.

- Даже, когда им проламывали головы в подъездах? Но мне известно, что такие происшествия не оставались без ведома уголовного розыска. Впрочем, у начальника розыска в данном случае могли быть особые соображения.

- Что-то не пойму тебя, Олег Николаевич, - разом осипшим голосом прохрипел Роман.

- Зато я понял тебя, Роман Семенович. Очень хорошо понял! Так вот, передай Григорию Михайловичу и сам прими к сведению, что номер в подъезде со мной не пройдет. А в лифте уже не прошел, что могут подтвердить Петух и Банан. И еще: своих шпиков-мордоворотов замените на более респектабельных, все-таки интуристовская гостиница, не базарный шалман... - После чего положил трубку.

Пользуясь терминологией Мирославы, можно было сказать, что удар по мозгам нанесен. Оставалось ждать результата. В том, что бывший начальник уголовного розыска является не последней фигурой в команде Закалюка и Матвеева уже не приходилось сомневаться, так же как в том, что этот разговор будет доведен Романом для сведения и соответствующего реагирования своим шефам. Теперь все зависело от того, кто в этой команде принимает ответственные решения. Если Кошарный может поступать по своему усмотрению, не считаясь с мнением сообщников, надо быть готовым к самому худшему. Однако поступить по-другому Олег не мог - тактика выжидания исчерпала себя и надо было заставить противника раскрыться. Ни Роману, ни тем более Кошарному в голову не придет, что Олег Савицкий действует на свой страх и риск.

24

До прихода Закалюка успел связаться с Шумским, сообщил о предложении Матвеева, согласовал позиции по филиалу, условия участия компании в акционировании. Шумский был несказанно рад уплате тридцатимиллионного долга, высказал соображения по филиалу, вопросам акционирования...

Леонид пришел без четверти семь. Вел себя как ни в чем не бывало. Но если для Закалюка роль невозмутимого, стоящего над событиями человека была привычной, то Олегу понадобилось немалое усилие, чтобы не уступать ему. Многое зависело от того, известно ли Леониду о его визите к Сероштану, нелицеприятном объяснении с Романом, непростом разговоре с Мирославой. Но определить это сразу Олегу не удалось - генеральный директор был озабочен только судьбой Дулибского филиала.

Начал с того, что ему, дескать, неприятен инцидент в конференц-зале, в чем повинны "оборонцы" - во главе с Шестопалом. Он не поддерживал вице-президента компании только из тактических соображений, и Олег должен понять его - руководителя многотысячного коллектива неоднозначно мыслящих людей, чьи судьбы накрепко связаны с объединением, а головы забиты заклинаниями демагогов всех мастей. Олег сказал, что понимает его и сожалеет о своей несдержанности. Сожаление было не совсем искренним, о своей горячности Олег не очень жалел. Но Леонид был удовлетворен и не удержался от сентенции, суть которой сводилась к тому, что настоящая победа это та, при которой выигрывают обе стороны. Олег согласился с ним. Но когда Закалюк заговорил о выходе филиала из состава объединения, не стал хитрить, сказал, что ему известны условия передачи филиала в фонд коммунального имущества и напомнил о числящихся за филиалом неустойках. Леонид был неприятно удивлен его осведомленностью, но быстро сориентировался и предложил засчитать причитающийся компании долг при акционировании объединения. Олег не стал спорить, дал понять, что такой компромисс возможен, если компанию устроят условия ее участия в акционировании, притом, что оба эти вопроса должны решаться одновременно. Леонид сделал вид, что обиделся: "Я даю слово. Ты что не веришь мне?" Но Олег стоял на своем, и Закалюку пришлось согласиться.

Как бы оправдывая свои маневры, Леонид посетовал на то, что вокруг филиала во всех инстанциях идет кулуарная возня, в которой участвуют люди, необремененные высокой нравственностью.

Это было сказано таким осуждающим тоном, что Олег не выдержал:

- Я убедился в этом, когда мне предложили взятку в тридцать тысяч долларов.

- За что? - почти естественно удивился Закалюк.

- За содействие в приватизации некого госпредприятия. После того как филиал будет передан коммунальному фонду, его приватизируют, не так ли?

- Возможно.

- Вот я и подумал, что речь идет о Дулибском филиале.

- Надеюсь, не заподозрил, что идея взятки принадлежит мне?

Если бы он не задал этот вопрос, у Олега возможно еще оставались какие-то сомнения, но сейчас все было ясно. Обострять отношения он не хотел, но и оставлять без внимания такой выпад не собирался.

- Разумеется, нет. Ты предложил бы больше.

Закалюк обиженно поджал губы, но затем рассмеялся.

- А ты стал колючим, Савицкий! Это не упрек - констатация факта. Понимаю: жизнь пошла такая, что только успевай отбрыкиваться, иначе сомнут, а то и затопчут. И ты стал, как все. А жаль. Ты был, пожалуй, единственным романтиком из всех моих знакомых. Думал, таким и останешься. Увы!

Олег подумал, что в какой-то мере Леонид прав, но промолчал.

Об условиях компании в акционировании спорили недолго: с учетом дополнительных инвестиций компания получала тридцать семь процентов акций.

Олег был доволен - Шумский позволил ему отступать до тридцати пяти.

- Но ты должен поддержать меня перед Мельником, - неожиданно попросил Леонид. - Окончательно вопрос акционирования будет решать министерство, но мнение главы областной администрации при этом учитывается не в последнюю очередь. Мельник понаслышан о тебе, и ваша беседа в непринужденной обстановке будет нам полезна.

Олег отметил доверительное - нам, но тут же подумал, что Леонид по какой-то причине умалчивает о своих тесных отношениях с сосновским губернатором, стало быть, не раскрывает своих карт.

Характеризуя Мельника, Леонид был осторожен. Сказал, что тот человек неглупый, образованный - кандидат технических наук, владеет двумя иностранными языками, в свое время был представителем "Союзтрансавто" в Австрии, потом заведовал одной из кафедр Политехнического института. Однако в производственных вопросах разбирается слабо, не очень силен в экономике.

- Этим пользуются подхалимы из его окружения, нередко склоняя губернатора к выгодным для них решениям. А Мельник упрям: если что-то решил, переубедить его нелегко.

Олег полюбопытствовал, что подразумевается под непринужденной обстановкой, в которой будет протекать беседа с губернатором.

- Презентация фонда региональной культуры в клубе объединения. Сопредседатель фонда Полина Петровна лично приглашает тебя.

Он вручил Олегу красочно оформленный пригласительный билет. Но Олег усомнился, что инициатива приглашения исходит от Полины. На презентации, надо полагать, будет немало общих знакомых, для которых ее былые отношения со своим кузеном не являются секретом, и вряд ли респектабельной даме, каковой нынче стала Полина Петровна, нужна такая демонстрация. К тому же, во вчерашнем разговоре по телефону, она недвусмысленно дала понять, что они увидятся только в субботу. Значит не ей это нужно. А вот Леониду после инцидента в конференц-зале, в финале которого он выглядел не лучшим образом, очевидно важно появиться на людях с вице-президентом компании и тем самым дать всем понять, что конфликт улажен без ущерба для авторитета генерального директора. Доброе имя своей супруги он при этом в расчет не принимает. Но не Олегу упрекать его в этом...

- После официальной части намечается банкет, в ходе которого мы выдернем Мельника в отдельный апартамент, где за рюмкой водки решим все вопросы. До двадцати ноль-ноль он будет занят, поэтому начало презентации отложено на половину девятого и у нас еще есть время.

Казалось бы, никакого подвоха в этом не было, но что-то насторожило Олега. Следовало посоветоваться с Винницким, однако такой возможности не было. Смущало и несоответствие своего костюма такому событию - он приехал в слишком легкомысленной для официального приема замшевой куртке. Но Леонид брался устранить это препятствие.

- Заедем ко мне домой, дам тебе подобающий такому случаю пиджак. Рубашка, брюки, туфли твои в порядке. Галстук слишком пестрый, найдем поскромнее. Переоденешься, прихватим дам и еще успеем до начала выпить по бокалу шампанского.

- Каких дам?

Леонид недоуменно посмотрел на него.

- Полину и Славу. Ты ведь познакомился со Славой. И как я понял, нашел с ней обоюдоинтересную тему.

Олег почувствовал, как кровь хлынула в голову.

- Мы исчерпали тему, представляющую взаимный интерес, - сквозь зубы процедил он. - Но с тобой я готов продолжить разговор на ту же тему.

- По-моему, ты уже чокнулся на этом, - недовольно поморщился Леонид. - Сколько лет прошло... Не знаю как у тебя, а у меня за эти годы было предостаточно драм и если бы с каждой я носился, как с писаной торбой, давно бы отдал концы. Слава уже сняла с меня довольно крупную стружку и возможно она права: я не рассказывал ей всего, щадя ее память об отце. Но оправдываться не стал - повинился. Она умная девочка и все поняла. А ее правдоискательство не более как дань моде. Трагедия нашего с тобой поколения в том, что мы - дети эпохи развитого социализма и уже за это от нас требуют покаяния. Но посмотри, кто требует. Те, кто до восемьдесят пятого фрондерствовали с оглядкой на постового милиционера, кто сотрясал устои в кухонных словопрениях, держал фигу в кармане, читал под одеялом самиздатовских борзописцев. И в то же время эти ниспровергатели с аппетитом жрали копеечный социалистический хлеб, упивались дешевой социалистической бормотухой, требовали и получали бесплатные квартиры, санаторные путевки, вставные зубы. И плюнь тому в глаза, кто скажет, что не пользовался соцблагами: не халтурил, не левачил, не бюллетенил после пьянок, не тащил с завода, с колхозного поля все, что плохо там лежало. А взамен от них, да и от нас с тобой, требовалась не работа в поте лица своего, и даже не соблюдение приличий, а знать свое место и не высовываться без особого на то приглашения. И будем откровенны: эти правила устраивали если не всех, то как говорится на собраниях, подавляющее большинство присутствующих...

За многие годы их знакомства Олег не впервые отметил удивительную способность Леонида не уходить от неприятных разговоров, но придавать им безопасное для себя направление. А еще подумал, что Кошарный по какой-то причине не счел нужным поделиться с Закалюком своей тревогой, а Роман еще не успел доложить шефу о нелицеприятном разговоре по телефону. Иначе бы Леонид повел себя по-другому...

Когда подходили к темно-зеленому "мерседесу", что стоял в паркинге возле гостиницы, у Олега екнуло сердце - показалось, что на месте водителя сидит Мирослава. Но в машине никого не было, за баранку сел Леонид.

Олег вспомнил рассказ Сероштана о вояже Мельника со своим спонсором в Австрию, откуда они вернулись на двух "мерседесах", и должен был признать, что отказывается что-либо понимать. Музыку заказывает тот, кто платит. И коль скоро спонсор Закалюк делает такие подношения сосновскому губернатору, то по меньшей мере странно, что спонсор нуждается в поддержке стороннего человека перед тем же губернатором. Что-то тут не так...

Машину Леонид вел осторожно, с заметным напряжением.

- Быстро скорость набирает, не привык еще, - резко затормозив на перекрестке, стал оправдываться он. - А вот Слава будто родилась с ней: мчит на пределе и ни одной царапины. Это у нее в крови, ее отец водил машину с закрытыми глазами. Гонщиком был. Славе это с генами передалось: еще девчонкой на мотоцикле гоняла, страшно было смотреть. И вообще до семнадцати лет держалась, вела себя как мальчишка. Но потом женское начало все-же взяло свое: появились наряды, помады, кавалеры, женихи, от которых по сей день нет отбоя.

Он умолк, видимо ожидал расспросов, а поскольку Олег от таковых воздержался, спросил уже напрямик: какое впечатление на него произвела его - Леонида воспитанница? На этот вопрос Олег еще не мог определенно ответить даже себе. Отделался обтекаемой фразой: дескать, хороша собой, неглупа, эрудированна, но резковата, что не красит ее.

- Это у нее осталось, - почему-то улыбнулся Леонид. - Поклонники томно-нежных жеманниц шарахаются от нее, как черт от ладана.

Это было сказано как бы безотносительно к слушателю, но Олег понял, что это не так: Леонид хотел во что бы то ни стало выяснить его отношение к Мирославе и должно быть к Полине, которую всегда считал томной жеманницей. В последнем Олег мог бы возразить ему: Полина даже в девичестве не очень-то томилась, а став замужней дамой, не слишком жеманилась, со своим возлюбленным во всяком случае. Но должно быть с законным супругом она вела себя иначе. Однако спорить с ним на эту тему было бы, по меньшей мере, не корректно. Что же до Мирославы, то и здесь надо было соблюдать осторожность - Олег вовремя почувствовал, что интерес Леонида к тому, какое впечатление его воспитанница произвела на вице-президента компании, не праздный. И потому посчитал за лучшее отмолчаться...

Дом был построен в конце семидесятых годов по индивидуальному проекту на аккуратной тихой улочке неподалеку от центрального парка. Он выгодно отличался от других новостроек тех лет как внешним видом, так и внутренней планировкой, отделкой, чисто прибранными подъездами, исправно работающими лифтами, широкими лестничными пролетами, высокими потолками, массивными дверями, ведущими в четырех-пятикомнатные квартиры с просторными прихожими, большими кухнями, выложенными цветным кафелем ванными. И не случайно этот дом, построенный для совпартработников, горожане в свое время прозвали "дворянским гнездом".

Когда-то Олег с Полиной бывал в одной из квартир этого дома у ее однокашницы Екатерины Ткачук, или просто Катьки - субтильной манерной девицы с претензиями на аристократизм, которую Полина называла не иначе как "моя заклятая подруга". Катька была патологической сплетницей и интриганкой: она обзаводилась приятельницами и приятелями с единственной целью перессорить их друг с другом. После того, как Олег стал женихом своей кузины, Катька воспылала к обоим горячей симпатией, но уже вскоре стала намекать Олегу, что его невеста сожительствует попеременно то с Леонидом, то с Володей-боксером, а Полине говорила, что Олег упорно добивается ее - Катькиного расположения. К чести Полины надо сказать, что она оставляла без внимания эти наговоры, а отношения с Катькой поддерживала не без нажима со стороны Петра Егоровича - что ни говори, дочь первого секретаря горкома партии. И расчет оправдал себя - вскоре после того, как Полина вышла за Леонида, они получили квартиру в этом же доме, не без содействия, надо полагать, всемогущего Катькиного отца.

Припомнив это, Олег спросил Леонида об их общей знакомой.

- Цветет и пахнет, - хмыкнул Леонид. - В субботу будешь иметь удовольствие пообщаться с ней и ее мужем-академиком на моем дне рождения. Пришлось пригласить - академик поддерживает меня в избирательной компании, а Екатерина Ивановна нынче советница нашего губернатора по делам культуры. Живет в той же квартире, своих родителей переселила в кооперативную на окраине города. Отреклась от отца-коммуниста, но не от его методов. В областной администрации за полгода ухитрилась перессорить всех сановных дам. По-соседски не обделяет вниманием и нашу семью: старается убедить меня, что Стаська - не мой сын, а у Полины и Мирославы противоестественные отношения.

Он рассмеялся, словно это была забавная шутка. Олега покоробило: повторять сплетни о своей жене способен только глупый или циничный человек. Дураком Леонида никак не назовешь, а его цинизм всегда был строго дозирован. Стало быть, это попытка вызвать протест собеседника и таким образом навязать ему разговор, от которого он уклонялся.

Олег не пошел у него на поводу, ограничился пренебрежительной гримасой.

25

Дверь им открыла Мирослава, и снова Олег едва узнал ее: высокая пышная прическа, каким-то чудом державшаяся на темени, делала ее лицо не то чтобы старше, но строже. Этого нельзя было сказать о вызывающе-нарядном платье, откровенные вырезы которого лишь слегка прикрывал меховой палантин. Однако держалась она не кокетливо - независимо, а по отношению к Олегу подчеркнуто холодно. Мирослава подставила Леониду щеку для поцелуя, а затем отстранилась, вопросительно посмотрела на него, ожидая одобрения своему наряду, прическе. Ответный взгляд из-под сердито насупленных бровей одобрительным никак нельзя было назвать. Но это не смутило девушку: отступив на несколько шагов, она сбросила с оголенных плеч палантин, а с лица маску холодности, озорно улыбнулась и с пластичностью завзятой манекенщицы крутанулась на триста шестьдесят градусов, продемонстрировав, помимо прочего, обтянутое колготками бедро в нежданно открывшемся разрезе платья. Однако, перехватив взгляды мужчин, порозовела, сдвинула брови, поспешила оправить и укротить застежкой игривый подол, прикрыла плечи и грудь палантином.

- Что за маскарад! - рассердился Леонид. - И в таком виде ты собираешься на презентацию?

- А почему бы и нет? - преодолев смущение, подчеркнуто небрежно хмыкнула Мирослава. - Вечернее платье от Кардена для того и предназначено, чтобы показываться в нем избранной публике.

Леонид побагровел.

- Сейчас же переоденься! Совсем с ума сошла. В заводской клуб идешь. Соображать хоть что-то надо!

- Не смею ослушаться вас, монсиньор, - в грациозном реверансе присела Мирослава.

И как девчонка довольная своей проказой, шмыгнула за одну из дверей, выходящих в просторный коридор.

- Это для тебя предназначалось, - натянуто улыбнулся Олегу Леонид. Она пожаловалась Полине, что ты не воспринимаешь ее как женщину. Еще недавно сетовала на чрезмерное внимание мужчин, а сейчас - наоборот. Сумасбродная девчонка. Это платье Полине к ее тридцатилетию пошила супермодная портниха, но оно оказалось тесноватым и перешло к Славе. Впервые надела. И только для того, чтобы сразить тебя.

Объяснение было слишком пространным и маловразумительным, до тридцатилетия Полины было еще полтора месяца. Похоже, что Леонид оправдывал не столько свою воспитанницу, сколько платье. Как-то в Цюрихе Даниель затащила Олега в один из выставочных салонов, где демонстрировались вечерние туалеты, и он видел подобное на одной из манекенщиц. Помнится, Даниель сказала, что такие платья шьют в единственном экземпляре и стоят они многие тысячи - роскошь позволительная лишь английским принцессам, звездам Голливуда и наложницам ближневосточных шейхов. Стало быть сомнительно, что продемонстрированное Мирославой платье и меховой палантин к нему пошиты местной портнихой. Да и Мирослава прямо сказала, что платье от Кардена. И сказала, очевидно, не случайно, что вывело Леонида из себя. В самом деле, не слишком ли роскошествует директор отнюдь не процветающего предприятия, преподнося супруге такой наряд, а затем не возражая против передачи его воспитаннице? Носи, деточка, платьице стоимостью в десятки тысяч долларов, поражай мужчин всех возрастов и сословий роскошным нарядом, что открывает для обозрения не менее роскошные формы. Но к чему она сказала об избранной публике и сказала с сарказмом?

Однако долго размышлять над этим Олегу не пришлось - в гостиную, куда его пригласил Леонид, донесся настойчивый телефонный звонок, и хозяин поспешил в соседнюю комнату, плотно притворив за собой дверь. Олегу стало не по себе, подумал, что должно быть это звонит Кошарный или Роман. Но взял себя в руки, как когда-то, когда его рота десантировалась с вертолетов на горный перевал, где из-за каждого камня в любой миг можно было ожидать пулеметной очереди, ракеты, выстрела снайпера. Реагировать по обстановке - другого не оставалось.

Но обошлось и на этот раз: как объяснил Леонид, звонил сам Мельник, предупредил, что задержится еще на час-полтора и просил начинать презентацию без него.

- Может не приедет? - предположил Олег.

- Приедет, - почему-то насупился Леонид. - Сказал, что обязательно приедет. Какие-то важные персоны из Киева голову ему морочат вот уже второй день. Отвяжется от них и явится.

Хотел еще что-то сказать, но вовремя спохватился. Олег подумал, что Леонида по какой-то причине не радует встреча с губернатором, и тот звонил сейчас не только затем, чтобы предупредить о своей задержке, - судя по испортившемуся настроению хозяина дома разговор был для него не из приятных.

Леонид вышел из гостиной, но уже вскоре вернулся, принес два хорошо сшитых пиджака - темно-синий и серый, несколько галстуков на выбор. Олег был одного роста и почти одной комплекции с ним, и оба пиджака пришлись ему впору. Он выбрал темно-синий.

- Строго и элегантно, - одобрил Леонид. - Это стиль Геннадия Трофимовича. И не только в одежде.

- Кто такой Геннадий Трофимович?

Леонид недоуменно посмотрел на него.

- Мельник.

Подчеркнуто уважительный тон, каким он говорил о главе областной администрации, можно было отнести за счет въевшегося в плоть и кровь чинопочтения, но Олег нашел другое объяснение: Закалюк давал понять вице-президенту компании, что, несмотря на обещанную непринужденную обстановку, держаться с губернатором надобно почтительно, ибо губернатор есть губернатор. О своих неформальных отношениях с Мельником, он по-прежнему умалчивал, что тоже было неслучайно.

- Надо отгладить рукава, - осмотрев выбранный Олегом пиджак, заметил Леонид. - Попрошу Славу, она поухаживает за тобой. А я пойду отгоню машину в гараж. В клуб поедем на служебной "Волге". На официальных приемах надлежит быть официальным во всем.

Не успел Олег поразмыслить над его словами, как хозяин дома задал ему новую задачу: выйдя в соседнюю комнату и оставив за собой непритворенную дверь, Леонид заглянул за другую дверь в глубине комнаты, окликнул жену:

- Полиночка, у нас гость. Займи его, пожалуйста. Я ненадолго отлучусь.

Это было в духе Леонида: оставлять их наедине, не избавляя при этом от своего незримого присутствия. Олег всегда это чувствовал, чего нельзя было сказать о Полине. Даже после того унизительного эпизода на даче, она не долго мучилась угрызениями совести: не прошло и трех месяцев, как вызвала возлюбленного в Сочи, где отдыхала с мужем и сыном. Попытка Олега убедить ее в недопустимости таких свиданий ни к чему не привела, кроме слез и упреков в том, что он разлюбил ее. Она знала, как смягчить, разжалобить его, а затем, одурманить игрой взглядов, улыбок, лукавых слов. Олег поддался ей и тогда. Но всему есть предел, что в конце концов поняла и Полина. И сейчас маневр Леонида вызвал у него лишь невеселую усмешку.

И все-таки он ощутил волнение, когда в гостиную вошла и остановилась поотдаль Полина. За три года, что они не виделись, она заметно располнела, но толстой ее нельзя было назвать. Широкий пояс юбки плотно охватывал все еще стройную талию, что как бы невзначай демонстрировала неутраченную гибкость; белая, искусно расшитая национальным узором блузка не скрывала мраморной шеи, обрисовывала грудь, а сафьяновые с низкими голенищами сапожки подчеркивали красоту ее икр. И были все те же миндалевидные русалочьи глаза, пухлые, едва тронутые блеклой помадой губы капризной девчонки. А вместе с тем, в ее взгляде угадывалась настороженность. Какое-то время они смотрели друг на друга так, словно не были знакомы и сомневались в необходимости знакомства, не решаясь ни улыбнуться, ни поздороваться потому, что это к чему-то обязывало и вслед за этим надлежало что-то сказать, а им уже нечего было сказать друг другу, - все нейтральные темы были исчерпаны во вчерашнем разговоре по телефону. Но вот уголки ее губ дрогнули, обиженно опустились, как когда-то, когда она бывало дулась на него, но, позволяла целовать себя, ухитряясь твердить при этом, что он не любит ее, или любит не так, как следует, как он должен любить.

Олег невольно шагнул к ней, привлек к себе. На какой-то миг она поддалась, приблизила губы к его губам, приоткрыла как когда-то, чтобы он целовал их поочередно, но затем вздрогнула, отстранилась, испуганно прошептала:

- Что ты. Не надо...

И оглянулась через плечо. В дверях, ведущих в коридор, стояла Мирослава и недоуменно смотрела на Полину, то ли не веря в искренность ее протеста, то ли удивляясь ее испугу. А на Олега девушка посмотрела с нескрываемым снисхождением, словно хотела сказать: "Меня не стесняйтесь, продолжайте в том же духе".

- Олег, извини, я еще не завершила свой туалет, - попятилась к дверям Полина. - Славочка, будь добра, возьми у Олега Николаевича куртку, повесь в шкаф.

Мирослава успела изменить прическу на менее претенциозную и переодеться. На ней было платье намного скромнее карденовского, но и оно не скрывало ее привлекательность. Перехватив его взгляд, девушка нахмурилась, что Олег счел нелогичным: не хочешь, чтобы любовались твоими прелестями, не выставляй их напоказ. Однако сказал, что это платье ей больше к лицу. Мирослава не прореагировала на его замечание, которое можно было расценить как деликатное осуждение ее недавней выходки.

Она взяла его куртку, пиджаки и уже направилась в коридор, но в дверях задержалась, полуобернулась, сказала, глядя куда-то мимо Олега:

- Информация для размышления: я передала Леониду Максимовичу содержание нашего разговора. Кое-что он подтвердил, но ваше предположение о контрабанде отверг. И я верю ему. А потому прошу больше не возвращаться к этому.

Олег облегченно вздохнул - Мирослава шла на примирение. Но тут же подумал, что допустил непростительную ошибку, пытаясь привлечь ее на свою сторону в назревающем опасном конфликте. Хорошо, что она воспротивилась. Однако похоже, что Леонид переубедил ее не во всем и оставшиеся сомнения беспокоят ее, порождают неосознанный протест против того, с чем она еще не решается спорить. В результате ею овладел мятежный дух, что готов излиться, вот только еще непонятно на кого. Пока несомненно одно: показавшаяся ему озорной выходка с вечерним платьем от Кардена имела какой-то вовсе небезобидный смысл. Хотя подоплека тут могла быть иной. Не исключено, что Леонид пригласил свою воспитанницу на презентацию для придания встречи с губернатором той самой непринужденной обстановки, под которой с учетом обещанного застолья в уединенном апартаменте можно подразумевать что угодно. На память пришли слова Атаманчука о "тайных вечерях" комсомольских вожаков Политеха и перекликающийся с ними рассказ Пети об эротических танцах воспитанницы Закалюка. Не к тому ли готовилась она, примерив вполне подходящий для такого действа наряд? Но почему рассердился Леонид? Это действо не предназначалось для глаз Олега Савицкого? Скорее всего...

Вернулась Мирослава. Не надо было обладать особой проницательностью, чтобы заметить, что настроение девушки изменилось не в лучшую сторону. Плотно сжатые губы, сердитый взгляд из-под насупленных бровей казалось бы не сулили Олегу ничего хорошего. Однако вскоре он понял, что ее сердитость вызвана чем-то другим.

- Приглашение на презентацию было для вас неожиданным? - казалось бы ни с того, ни с сего спросила она.

Олег подтвердил ее догадку. Мирослава чему-то усмехнулась, но больше любопытствовать не стала.

Она принесла не темно-синий, а серый пиджак, который не надо было утюжить. Олег подумал, что девушка не захотела возиться с глажкой, но ошибся.

- Я немного погладила рукава, а в остальном он в порядке, - вешая пиджак на спинку стула, сказала Мирослава. - И больше подойдет вам, чем темно-синий. Темные пиджаки обязательны только для официантов, а мы приглашены в весьма изысканное общество, где вас - нового человека, будут разглядывать и оценивать со всех сторон.

Олегу не оставалось ничего другого, как согласиться.

- Вашим отношением ко мне тоже заинтересуются, - несколько помедлив, продолжала девушка. - Поэтому советую назваться моим женихом, во избежание зачисления в бесконечную гряду моих любовников. Согласитесь, что быть одним из многих не приличествует вице-президенту солидной компании.

- И вы не будете возражать, если я назовусь так? - растерялся Олег.

- Мне все равно.

Говоря это, Мирослава перебирала принесенные Леонидом галстуки, и Олег не мог заглянуть ей в глаза, понять насколько она серьезна сейчас.

- Буду рад воспользоваться вашим предложением, - все-таки счел необходимым сказать он.

Мирослава казалось не услышала, хотя уголки ее губ дрогнули, намереваясь то ли расплыться в улыбке, то ли искривиться в усмешке. Выбрав два галстука, она придирчиво осмотрела их.

- За неимением лучших сойдет один из этих, какой вам больше понравится. Завяжу оба. Не беспокойтесь, не на вашей - на своей шее. Я знаю только двух мужчин, которые умеют как следует завязывать галстуки. Вы к ним не относитесь. Это не смертельно, но все-таки.

Олег улыбнулся, но тут же подумал, что галстуки только предлог, чтобы задержаться в гостиной, начать какой-то важный для нее разговор, к которому она еще не знала как подступиться.

Девушка подошла к серванту и, смотрясь в его стекла, словно в доме не было зеркал, стала завязывать на себе первый галстук.

- Как я показалась вам в венском платье? - неожиданно выпалила она.

Вопрос был с каким-то подтекстом, который предлагалось угадать.

- Вы сказали, что платье от Кардена, - сделал выжидательный ход Олег.

- Но куплено оно в Вене. И не далее как месяц назад.

А это была уже целенаправленная информация, что не только опровергало объяснение Леонида, но и связывало суперплатье с поездкой Мельника и Закалюка в Австрию. Девушка недвусмысленно давала понять, что была одной из их спутниц. Информация была любопытна сама по себе, однако не следовало показывать заинтересованность в ней, и Олег сказал как можно равнодушнее.

- Полгода назад я видел подобное в одном из демонстрационных залов в Цюрихе. Моя швейцарская приятельница, довольно состоятельная женщина, сказала, что не может позволить себе купить его - слишком дорого.

- Сколько стоило то платье? - оглянулась через плечо Мирослава.

- Не меньше стоимости двух "мерседесов", - решился на пробный выпад Олег.

Девушка удивленно вскинула брови, но затем усмехнулась.

- А вы неплохо соображаете, Олег Николаевич.

Она немного помолчала, а затем выпалила на одном дыхании:

- Это платье преподнесенный, но еще не принятый мною подарок поклонника. Что скажете на это?

- Что вы шутите. Леонид Максимович сказал, что платье было пошито для Полины.

- Это он пошутил и довольно глупо! - фыркнула Мирослава. - Я выше Полины на десять сантиметров, так что декольте пришлось бы ей до аппендицита. К тому же, Леонид Максимович не покупает ей наряды заглазно.

- Платье куплено заглазно? - спросил Олег только для того, чтобы справиться с волнением, причин для которого было предостаточно.

- Представьте себе! Когда я с Закалюком и этим человеком - моим поклонником, была в Вене, в одном супермаркете мне приглянулось это платье, о чем я имела неосторожность сказать в его присутствии. Ни на что не намекала, просто так ляпнула, не подумав. Он промолчал, но недавно прислал его мне. Оказывается, он купил его еще тогда в Вене. И купил для меня. Ну, как вам мой поклонник?

Ее безудержная откровенность была неприятна Олегу, хотя он понимал, что это не пустое хвастовство. Оставалось лишь набраться терпения, чтобы понять, к чему ведет Мирослава. А вместе с тем, ему не хотелось думать, что она говорит правду, что ее можно купить, пусть за очень дорогое платье, но все же купить, и она считает это в порядке вещей.

- Слов нет! Очевидно, ваш поклонник один из ближневосточных шейхов, купающихся в нефтедолларах.

Сравнение было не случайным - он уже догадался, кого она имеет в виду. И Мирослава, подхватила это сравнение, не оставляя ему надежды на ошибку.

- Угадали: он почти шейх и правит неподалеку. В чем купается, не знаю, но каждое утро плавает в бассейне "Динамо". Брассом и кролем. На уровне второго разряда.

- Что из этого следует? - напрямик спросил Олег.

- Полина сказала, что на презентации вы должны встретиться с ним. Но я этого не хочу.

- Почему? - снова растерялся Олег.

Он ожидал чего угодно, только не этого.

- Наш губернатор не любит, когда ему переходят дорогу, и становится на дыбы. А когда это происходит, даже меня берет оторопь.

- Полагаете, он приревнует меня к вам?

- Не полагаю - знаю! Два месяца назад, я сделала большую глупость, поделившись с ним тем, что мне стало известно от Петренко, а также намерением встретиться с вами. Откровения Петренко не заинтересовали его, но вас он невзлюбил.

- Я не намерен добиваться его любви.

- Вы ничего от него не добьетесь, кроме выволочки! - негодующе топнула ногой девушка. - Неужели непонятно? Он настроен против вас.

- Кем?

- Мною! Я излишне восторгалась вами в его присутствии, еще не зная, что вы за тип. В результате вместо Киева я оказалась в Вене.

- Должен заметить, что у вас довольно своеобразная реакция на негодование вашего поклонника.

- Должен заметить! - передразнила Мирослава. - Поздно заметили то, что надо было заметить еще четыре года назад.

- Не понял?

- Тем хуже для вас! А то, что вы ухитрились за неполных два дня взбаламутить половину города, вам понятно? Понятно, что шейхи не прощают такое никому? В Багдаде должно быть все спокойно.

- Чем же я возмутил спокойствие вашего Багдада?

- Он еще спрашивает! Едва ступив на эту землю, вы обняли не того, кого следует; дали понять двум дуракам, что они дураки, не позволили списать на свой прием коньяки, шампанское, черную икру. Да, да и черную икру! А растлевающий сознание трудящихся видеофильм, что вы имели дерзость показать в конференц-зале? А ваши возмутительные умные ответы на идиотские вопросы?

- Слава, поверьте, сейчас мне не до шуток.

- А я не шучу. В нашем городе еще не привыкли к цивилизованным бизнесменам, а к тем из них, кто к тому же показывает свой норов и привыкать не собираются. Неужели не чувствуете свою чужеродность окружающей среде? Неужели не понимаете, что каждый ваш шаг, каждое слово берутся на заметку, да еще перевираются потом в курилках, забегаловках, супружеских и несупружеских постелях?

- Что же, по-вашему, я должен предпринять, чтобы соответствовать окружающей среде?

- Не сражаться с ветряными мельницами! В наше время это уже не смешно - глупо и опасно.

- Вас это очень волнует?

- Не очень, но волнует. В сквере вы сказали, что я небезразлична вам. Так вот, вы тоже небезразличны мне... в какой-то мере.

- Несмотря на мою чужеродность?

- Приберегите свое остроумие для более подходящего случая! Все гораздо серьезнее, чем вам это представляется. Я знаю о чем говорю добром для вас встреча с Мельником не кончится.

- На презентацию меня пригласила Полина.

- Презентация - еще не Мельник. Помаячьте там немного, чтобы не обидеть Полину, а потом напейтесь в буфете, или напоите меня. Будет предлог, чтобы испариться.

- Но этой встречи хочет Леонид Максимович.

- Леонид Максимович хочет только то, чего желают Геннадий Трофимович.

- А это как понимать?

- Так и понимайте!

И Олег понял: она не может сказать, что ей известно о роли Мельника в делах Закалюка и Матвеева, роли, которую он до сих пор недооценивал. Очевидно сосновский губернатор кровно заинтересован в тех махинациях, что исподволь вершатся вокруг распадающегося на глазах объединения. Можно предположить, что Мельник пригласил Закалюка, чтобы устроить тому выволочку за какие-то несогласованные с ним действия, а Леонид воспользовался случаем, чтобы подставить вице-президента компании "Скиф-Холдинг" и таким образом отвести удар от себя. Мирослава что-то знает, или, по меньшей мере, догадывается, но прямо об этом не говорит потому, что близка и к Закалюку, и к Мельнику. А вместе с тем, она симпатизирует ему - Олегу, и не хочет, чтобы он был унижен высокопоставленным самодуром.

Уже только за это он должен быть благодарен ей. Но желания Олега Савицкого и вице-президента компании "Скиф-Холдинг" в данном случае не совпадают: если последний не может уклониться от встречи с сосновским губернатором, то первый был бы рад повстречаться с Геннадием Мельником разве что в темном переулке и, разумеется, без свидетелей. Это при том, что он не тешит себя мыслью о благоприятном исходе беседы с главой областной администрации. Но он должен встретиться с Мельником, хотя бы для того, чтобы дать ему понять, что губернатор - не последняя инстанция в подлунном мире, и руководство компании найдет управу на сановника, берущего взятки "мерседесами". Шантаж? А это уж извините: как говорится, чья бы корова мычала...

Но Мирослава не примет эти "ума холодного рассуждения". Она руководствуется эмоциями, и только эмоциями, а ее несдержанность, острый язык в такой обстановке могут спровоцировать скандал, что было бы нежелательно. Выход один - снова поссориться.

Решения было не из лучших, но ничего другого Олег придумать не мог.

- Так что вы решили? - неторопливо спросила девушка.

- Обдумываю ваш совет.

- Думайте поскорее. А пока объясните вот что. Вы не любите Леонида Максимовича, я чувствую, а вместе с тем изображаете из себя его лучшего друга. Как это понять?

Если бы даже Олег не искал повода для ссоры, такая постановка вопроса в доме человека, о котором шла речь, возмутила бы его:

- Можно хотя бы на этот раз обойтись без провокаций, Мирослава Игоревна?

- Ах вот как вы заговорили! Нашли к чему придраться. Знакомый приемчик, - она повернулась к нему и он увидел в ее глазах сердитые искорки. - Только меня этим не собьешь. И вы ответите на мой вопрос, если хотите, чтобы я отвечала на ваши.

- У меня уже нет к вам вопросов.

Какой-то миг девушка сердито смотрела на него, но затем погасила негодующие огоньки, скорчила жеманную гримаску, выразительно повела бедрами.

- Никаких вопросов нет?

- Абсолютно никаких.

- Какого же лешего вы избрали меня своей дамой на сегодняшний вечер?! - закричала Мирослава, уже не сдерживая возмущения.

- Так решил Леонид Максимович, и мне было неловко перечить ему.

26

Он добился своего: Мирослава сорвала с себя и бросила на пол недовязанный галстук, выбежала из комнаты, а затем из квартиры, громко хлопнув дверью.

Обеспокоенные Полина и Леонид, который как оказалось уже вернулся, появились в гостиной одновременно. Не вдаваясь в подробности, Олег объяснил, что Мирослава неправильно поняла его, обиделась и убежала. И хотя это было не совсем так, он пытался убедить себя, что не слишком отступил от истины. Однако после того, как Леонид устремился за своей воспитанницей, Олег почувствовал себя не лучшим образом. Но тут же со вновь вспыхнувшей неприязнью подумал, что присутствие Мирославы на встрече с Мельником необходимо Леониду, чтобы смягчить недовольство губернатора, и Леонид в своем раболепстве перед всемогущим приятелем опустился до роли сводника.

Полина стала допытывать его, что произошло и чем он обидел ее воспитанницу.

- Она неправильно поняла меня. Я не хотел ее обидеть, - начал оправдываться Олег. - Не в моих правилах обижать женщин.

- Это уж положим! - вспыхнула Полина. - Что в твоих правилах и как ты можешь обидеть женщину, я хорошо знаю.

Она намекала на их последнюю и не самую радостную встречу в одной из ялтинских гостиниц три года назад, когда в их отношениях были расставлены уже все точки. Однако, видя что он нахмурился, порывисто схватила его руку.

- Извини, не то сказала! Я была тогда неправа. Но надеялась, что ты простишь меня, как прощал не раз.

- Не надо об этом, Полюшка.

Он назвал ее так, как называл когда-то, когда они были близки, когда любили друг друга. На глаза ее навернулись слезы, но она быстро справилась с волнением.

- Ты прав: мы стали другими и вспоминать о том, что было когда-то бессмысленно. Я убедила себя, что это был сон. Прекрасный, но все-таки сон. А ты понял это гораздо раньше. И не спорь! Но ради всего святого, не называй больше меня Полюшкой. Это будет ранить не только меня, но и ее.

- Кого? - не понял Олег.

- Славу. Она знает о нас все, я ничего не скрывала. Слава мне больше чем воспитанница, она мне друг. Я рассказала ей о тебе, наших отношениях так подробно, что вначале она была предубеждена против тебя. Но, стремясь развеять ее предубеждение, я переусердствовала, в какой-то момент упустив из виду, что она тоже женщина.

- В каком смысле? - растерялся Олег.

- В прямом, - скупо улыбнулась Полина. - У сестер, близких подруг так бывает: одна невольно заражает своим чувством другую. И когда поняла это, ужаснулась - что я наделала! Но сейчас уже не жалею. Слава немного взбалмошная, бывает несдержанной, резкой. Но это не более, как самозащита. Так сложилась ее жизнь, что в самом ранимом возрасте она оказалась незащищенной и должна была рассчитывать лишь на себя. Но она не озлобилась: колючесть у нее только внешняя. Она умеет быть благодарной, отзывчивой, ласковой. А руки у нее просто золотые, она все умеет. И детей любит.

- Ты что сватаешь ее мне? - разволновался Олег.

- Не вижу ничего ужасного в этом. Я знаю тебя, знаю ее и могу судить.

- Ничего не понимаю! Раньше ты никогда не говорила об этом, о ней.

- Потому и не говорила. Не говорила тебе, перестала говорить ей о тебе. Думала ее увлечение пройдет. Но недавно поняла - не прошло. Не скажу, что обрадовалась, но сейчас уже знаю, так угодно Богу. Пойми, я люблю Славу, без нее мне будет плохо. Но ей нужен не просто мужчина надежный друг. А потом ей необходимо, как можно скорее уехать из нашего города. Здесь ее угнетает все: могила отца, несчастная мать, глупые сплетни, грязные домогательства. Последнее время я стала бояться за нее.

- Что так?

- Не знаю. Вот уже второй месяц она ходит, как неприкаянная. Раньше делилась со мной всем, а с некоторых пор замкнулась, ушла в себя. Но я чувствую - что-то давит, гнетет ее. Недавно позвонил какой-то ужасный субъект, я подняла трубку, он принял меня за нее и наговорил, да что там наговорил - зарычал такое, что у меня волосы дыбом встали. Я не передала ей и половины из того, что он нарычал, чем угрожал, но то, что передала было достаточно - ее затрясло, как в лихорадке. Тогда я стала молить Бога, чтобы ты приехал. И он услышал меня...

Вернулся Леонид. На вопрос Полины, догнал ли он Мирославу, неопределенно проворчал.

- Твое воспитание! Двадцать второй год пошел, а ведет себя, как девчонка.

Олег старался убедить себя, что не мог поступить иначе: назревали события, от которых Мирославе с ее импульсивностью лучше держаться подальше, но все же чувствовал себя прескверно. Обрадовался, да так, что едва не подпрыгнул, когда вместе с Закалюком вышел к ожидавшей их "Волге" и возле машины увидел Мирославу.

Только сейчас позволил себе признаться, что влюблен в эту девушку. Еще вчера между ними стояли казалось бы непреодолимые преграды, но они потянулись друг к другу и преграды рухнули в одночасье, как карточный домик. Однако не следовало обольщаться: оставались еще Мельник и платье, от Кардена, Леонид и "мерседес", ее привязанности и увлечения, друзья и подруги, расстаться с которыми ей предстоит потому, что Полина права - ее воспитанницу надо увезти из этого города, а Мирослава может заупрямиться. Так что прыгать от радости преждевременно.

Предупреждая вопросы, Мирослава сказала, хмуря ровные, шелковистые брови:

- Мне дали понять, что я не более как обслуживающий персонал. Поэтому сяду рядом с водителем, как и положено обслуге. А вас, мадам и монсиньоры, прошу сюда.

Она демонстративно-предупредительно распахнула заднюю дверцу "Волги". Полина укоризненно покачала головой, Леонид погрозил ей пальцем, а Олег уже не смог сдержать улыбки, что расплылась едва ли не до ушей. Мирослава недоуменно посмотрела на него, а затем скорчила гримаску. Завершилась пантомима сердитым взглядом и показом языка.

Олег шагнул к ней, и прежде чем она успела воспротивиться, поцеловал ее руку.

- Я был неправ. Обещаю больше никогда не обижать вас, Слава.

Она растерянно захлопала ресницами, потом неопределенно повела плечами, сказала, стараясь придать своему голосу насмешливое звучание:

- Поживем - увидим, - но тут же зарделась, отвела глаза, пробормотала: - Не думайте, я не в том смысле. И вообще не смейте так думать обо мне.

И поспешила сесть в машину.

Настроение Олега улучшилось на целый порядок. Назревающие события уже не рисовались ему в мрачном свете.

Маневры и махинации упряжки Закалюк-Матвеев вряд ли связаны с событиями одиннадцатилетней давности. В той авантюре Леониду досталась роль рядового исполнителя и очень сомнительно, что спустя столько лет ему позволили пользоваться ее плодами. Его и Матвеева махинации объясняются тривиально: экономика, финансы страны трещат по всем швам, переход к рыночным отношениям пока что привел к базару, где правит беспредел. И если ты не принял правил новой игры, не сумел понять, что от тебя требуется, мечешься из стороны в сторону, не видя дальше кончика собственного носа и помышляя только о сиюминутной выгоде, тебя непременно подхватит грязный поток, в котором тщетно заботиться о чистоте своих воротничков. Но делать из этого трагедии не стоит: таких Закалюков сейчас тысячи, поэтому в общении с ними надо исходить из сложившихся реалий и не морализовать попусту.

Хуже, что Мельник домогается благосклонности Мирославы, чему она дала повод, но сейчас уже жалеет об этом и не знает, как избавиться от высокопоставленного ухажера. Хотя не исключено другое - она не хочет порывать со столь щедрым поклонником, но ей неловко перед Олегом, в чьих глазах старается не ронять себя. Впрочем, ее не всегда можно понять. Она и себя, верно, не всегда понимает - слишком сильны, трудно укротимы ее эмоции, что нередко хлещут через край. Но с этим ничего не поделаешь, к этому следует как-то приноровиться.

Надо надеяться, что у Мельника хватит ума не затрагивать эту тему в беседе с вице-президентом компании, даже если Мирослава не преувеличила значимости их отношений. Властолюбцы, как правило, не жертвуют своими деловыми интересами во имя любовных интрижек. А интересы Мельника в делах Закалюка и Матвеева немалые. Не зря так суетится, вибрирует к Леночке Закалюк накануне этой встречи, на которой придется ему держать ответ за какие-то погрешения перед всемогущим боссом... Стоп, Олег Николаевич! Кажется, приехали. А не Мельник ли тот человек, который по образному выражению Василя Брыкайло, правит упряжкой Закалюка и Матвеева? Губернатор - "крестный отец" мафии? А почему бы и нет? Добропорядочные чиновники не дарят своим пассиям платья от Кардена, не берут взятки "мерседесами", компроматами на них не торгуют отставные милицейские генералы, они не посещают облюбованные мафиозными структурами спортивные бассейны. Конечно, в задачу вице-президента холдинговой компании не входит изобличение "крестного отца" местного мафиозного клана - выражаясь словами Винницкого, это занятие не для любителя. Но выводы для себя сделать не мешает. И первый из них заключается в том, что теперь фигура Кошарного предстает уже не в столь зловещем свете. При всем тумане, напущенном вокруг него Сероштаном, Зульфией, Романом и отчасти Брыкайло, бывший сексот, очевидно, не более, чем бригадир рэкетиров или руководитель службы безопасности СП "Атлант", что в общем-то одно и то же. Следовательно, если Олег поладит с Мельником, то с его помощью можно будет припереть Кошарного к стенке...

До клуба добирались около получаса - центр города и магистральный Городокский проспект были запружены машинами, пробки образовались у каждого светофора. За всю дорогу не было произнесено ни слова, каждый думал о своем. Леонид курил, чему Олег подивился. За многие годы их знакомства он видел Леонида с сигаретой считанные разы, в основном после праздничных, дружеских застолий, когда за компанию балуются табачком и не курящие. А тут сигарета без видимой причины, да еще в до отказа заполненном салоне автомобиля. Полина недовольно морщилась, рукой отгоняла дым, украдкой косясь на сидящего по другую ее руку Олега - не замечает ли ее недовольство? Олег делал вид, что не замечает, смотрел в окно на разноцветие огней вечерних улиц, но думал о том, что Леонид и Полина никогда не считались друг с другом, а лишь заботились, чтобы их союз выглядел внешне пристойно.

Леонид не скупился на ее туалеты, дорогие украшения, а Полина безропотно устраивала приемы, банкеты для нужных Леониду и неприятных ей людей, мирилась со сплетнями, что о ней распространяли, огорчалась, но не протестовала, когда эти люди совращали ее воспитанницу. Зато без зазрения совести наставляла мужу рога, да и он, очевидно, не оставался у нее в долгу. Вряд ли они объяснялись по этому поводу: ни он, ни она не привыкли каяться, свои поступки всегда считали единственно правильными, не подлежащими критике, что не могло способствовать взаимопониманию, доверительности. Этим, должно быть, объясняется их отношение к Мирославе, которую они удерживают при себе не только потому, что привязались к ней, но главным образом потому, что ее присутствие заставляет сдерживаться, сглаживает острые углы, что все же лучше бесконечных ссор, мелочных разборок, непонятных и неприятных обид.

27

Клуб объединения подавлял своими размерами, обилием мрамора, хрустальных люстр, просторами вестибюлей, залов, невесть для чего предназначенных - в них терялись организованные Фондом выставки работ местных художников, ваятелей, резчиков по дереву, чеканщиков, а люди чувствовали себя неуютно. Приглашенная публика отличалась степенностью, возрастом более близким к пожилому, чем к среднему, строгостью костюмов, платьев, причесок у одних и умеренной экстравагантностью у других - в основном людей творческих профессий. Устроители угадывались по озабоченным лицам, нервозности - начало презентации непозволительно затягивалось.

Леонида и Полину окружила толпа взволнованных людей, которые заговорили разом, перебивая друг друга, а затем, подхватив под руки, увлекли их в разные стороны. Олег остался с Мирославой и в который раз подивился ее неузнаваемости: притихшая, казалось бы умиротворенная, она с неопределенной и как бы предназначенной всем улыбкой разглядывала зал, томящуюся в ожидании публику, снующих распорядителей, ни на ком не задерживая взгляда. Но вот обернулась к Олегу, улыбнулась мягче, и как-то очень просто, словно делала это не раз, взяла его под руку, сказала полувопросительно:

- Идемте, посмотрим работы вышивальщиц.

Они пересекли зал, затем вышли в коридор, который привел их еще в один зал. Мирослава то и дело здоровалась со знакомыми, обменивалась иными из них короткими репликами, но не останавливалась ни с кем, как бы подчеркивая, что занята своим кавалером, которого не может оставить ни на миг. Олег тоже встретил знакомых - полную даму в летах с легкомысленно взбитыми кудряшками крашенных волос, которая когда-то работала ответственным секретарем общества "Знание", и худосочную женщину с птичьим лицом - в прошлом, а может быть и в настоящем, директора этнографического музея. Обе дамы приветливо улыбнулись ему: толстуха во весь рот, а директриса только уголками губ. Олег любезно раскланялся с обеими.

На него и Мирославу обращали внимание все, их провожали любопытными взглядами, а кое-кто даже перешептывался им вслед. Мирослава, казалось, не замечала этих взглядов, полушепота и не спешила уйти с глаз любопытствующих. Олег подумал, что она демонстрирует себя в паре с ним в расчете то ли досадить кому-то, то ли заявить таким образом о своей независимости, праве на выбор.

- Не обращайте на них внимания, - словно угадав его мысли, сказала девушка. - Им скучно, а тут хоть какое-то развлечение. Пусть почешут языки на наш счет.

- Неужто мы производим предосудительное впечатление?

- Такое впечатление произвожу я. В приличном обществе должна быть, как минимум, одна неприличная особа, которая своим присутствием возвышала бы членов этого общества в собственных глазах. Величина, как известно, познается в сравнении.

- Считаете себя неприличной?

- Так считают они. Уже мой статус великовозрастной воспитанницы довольно молодых воспитателей вызывает многозначительные ухмылки. Еще недавно я танцевала в эстрадном ансамбле и не всегда в самых скромных нарядах, что также не требует комментариев. Не считаю зазорным появляться в общественных местах с мужчинами, о характере отношений с которыми можно думать что угодно. До середины сегодняшнего дня курила. Люблю и пью шампанское... Вы следите за ходом их мыслей?

- Так это их мысли? Разумеется, слежу, но не разделяю ни одну из них.

- Приятно слышать. Но не спешите с выводами, вы еще многого не знаете. Все, о чем я сказала, мне, возможно, простили бы - свобода нравов приживается и в нашем городе. Но вот то, что поступаю, как считаю нужным, а не так, как по их мнению следует поступать, не скрываю своих симпатий и антипатий, говорю и пишу, что думаю, с их точки зрения крайне неприлично, более того - непростительно.

Олег рассмеялся. Мирослава вопросительно посмотрела на него.

- Вы ведь тоже считаете, что я зарываюсь.

- Я был неправ. И сейчас могу сказать одно: я рад, что встретил вас. И поверьте, это не дежурный комплимент, я действительно рад, что встретил вас, Слава.

Хотел добавить, что их встреча была предопределена маленькой кудесницей, а значит - самой судьбой. Но Мирослава не дала ему такой возможности, поспешила переменить тему, стала расхваливать искусство мастериц-вышивальщиц. Она привела его в комнату, где были выставлены их работы, познакомила с двумя вышивальщицами, а затем со знанием предмета, стала объяснять символику узора, искусство выбора орнамента, цветов, их сочетаний. Олег старался слушать ее, но не воспринимал смысла сказанного: следил за движением ее губ, бровей, меняющихся оттенками цвета глаз от темно-синего до светло-голубого, и думал, что произошло невероятное: дочь капитана Тысячного, девочка, которая снилась ему не в лучших его снах, встречи с которой он опасался многие годы, по непостижимой прихоти судьбы вдруг за один день стала для него едва ли не самым дорогим человеком.

Два или три раза Мирослава встречалась с ним глазами, нерешительно улыбалась, но затем хмурилась, отводила взгляд. В какой-то миг Олег подумал, что он действительно многого еще не знает, но несмотря на это уже не отступится от этой девушки.

Мирослава обратила его внимание на один из экспонатов - искусно расшитую женскую блузу, сказала, что это работа одной из присутствующих здесь мастериц - пани Марты, а затем, понизив голос, добавила, что пани Марта - самобытный и увлеченный своим творчеством человек, трудилась над эти узором несколько месяцев, отказываясь от выгодных заказов на стереотипные поделки, и в результате оказалась в затруднительном материальном положении.

- Купите эту блузку своей швейцарской приятельнице. Она оценит ваш вкус. Две сотни долларов для вас небольшой расход, а Марту они здорово выручат.

- Блузка великолепна, спору нет. Но она будет велика Даниель. А вот вам, придется впору. Нравится?

- Очень!

- Купите. - Олег достал бумажник, отсчитал и протянул Мирославе деньги.

Девушка вспыхнула. - Вы не оригинальны, Олег Николаевич! Меня соблазняли и более дорогими подарками, но я, представьте, возвращала их. А те, что еще не успела вернуть - верну.

Она недвусмысленно намекала на платье от Кардена.

- Это не подарок, беспроцентный заем, - мигом сориентировался Олег. Вернете, когда сможете.

Мирослава недоверчиво посмотрела на него.

- А вы хитренький, ужасно хитренький. Не вышло с одной стороны, с другой подкатываетесь. Ну, да Бог с вами, давайте ваши баксы! Я не столько для себя, сколько для Марты. И не беспокойтесь, через месяц, от силы через два, верну. Как раз подвернулась одна халтура - написать репризу для цирковой программы. Обещают рассчитаться зелеными...

С пани Мартой договорились, что та пришлет Мирославе блузку после завершения выставки. Они вышли в коридор. На этот раз Мирослава не взяла Олега под руку, даже отстранилась, как бы подчеркивая, что происшедшее не сблизило их.

Но уже через полминуты спросила как бы невзначай:

- А какие подарки вы делаете своей Даниель?

- Возвращаю кредиты, в последний момент спасая ее банк от разорения.

- Она работник банка?

- Она президент и совладелица инвестиционного банка в Цюрихе.

- Ого! А у вас губа - не дура: иметь приятельницей банкиршу. Надеюсь, она не очень стара?

- Не очень. С ее старшим братом, Шарлем, я учился в лицее.

- И вы смеете говорить, что она не очень стара? Употребляете слово старость? На себя посмотрите!.. Минутку! Шарль? Это не тот, который погиб потом в Альпах? Полина рассказывала мне и даже показывала фотографию, на которой вы сняты с Шарлем, незадолго до этой трагедии. Вы тоже были с ним в горах, на вас обрушилась лавина. Шарль погиб, а вас спасли. Ничего не напутала?

- Все верно - спасли двоих: Даниель и меня. Но я отделался испугом, а у Даниель был сломан позвоночник. Она до сих пор носит металлический корсет.

- О, простите! Я не знала. Бедняжка. Когда-то я сломала ногу, думала останусь хромой. А тут позвоночник. Ужас! Она может передвигаться самостоятельно?

- Если не выпьет больше, чем следует.

- Как вам не стыдно говорить такое о женщине!

- Даниель - отличный парень и понимает шутки. Я непременно познакомлю вас, она часто бывает в Киеве. Вы понравитесь друг другу, у вас много общего.

- Представите меня как парня, который не понимает шуток?

- А это как вам будет угодно.

Мирослава перехватила его руку в предплечье и сжала с такой силой, что Олег подумал - на руке останутся синяки.

- Это чтобы вы не сомневались, что я могу быть парнем и наказывать тех, кто плохо говорит о женщинах. Что мне угодно еще не знаю, но скоро буду знать. А пока приглашаю на шампанское. С меня причитается!

Она завелась, и Олег ломал голову над тем, как бы поделикатнее утихомирить ее - стоимость шампанского в буфете была равна ее полумесячному заработку, а платить ему она не позволит.

Выручил Петя, который появился весьма кстати, преградил им дорогу. Мирославе бросил коротко: "Привет, журналистам!", а Олега потянул в сторону: "Дядя, на пару слов".

Отведя его к окну, Петя сообщил, что отец простудился и не сможет приехать в клуб, но велел передать свояку, что напряжение снято. Что подразумевал под этим Корзун-старший Петя не знает, ему велено передать то, что он передал. Олег готов был расцеловать племянника, но сдержался и только ласково взлохматил его кудри.

- Скажи отцу, что другого я не ожидал.

И хотя это было не так, Олег уже задним числом постарался убедить себя, что не допускал мысли, будто Роман может его предать.

Пользуясь случаем, пригласил Петю в буфет, сунул в его карман деньги, шепнул, чтобы племянник, как только они сядут за столик, заказал на всех кофе с ликером и пирожные. Указание Петя исполнил в точности, чем смутил Мирославу, она уже не настаивала на шампанском.

В буфете их отыскала Полина, пригласила в зрительный зал - было решено начать презентацию, не дожидаясь высокого начальства. Пропустив вперед молодых людей, она задержала Олега, спросила, не желает ли вице-президент компании "Скиф-Холдинг" пожертвовать Фонду региональной культуры, в порядке спонсорства сумму, приличествующую такой известной компании? Олег был готов к этому - деловых людей на презентацию просто так не приглашают - и передал Полине загодя выписанный чек на десять тысяч долларов - предельную сумму, которой он мог распорядиться без согласования с Шумским. Полина поблагодарила, но сдержанно, очевидно сумма пожертвования была меньше ожидаемой. Спрятав чек, она заторопилась по своим делам. Однако успела посоветовать Олегу быть снисходительней к Мирославе, которая по ряду причин пребывает сейчас в смятении чувств. Совет был лишним: Олег был далек от мысли осуждать воспитанницу Полины он понимал ее состояние, равно как и причины, повергшие ее в смятение.

Молодых людей он догнал в Большом зале, а у входа в зрительный зал им повстречалась Диана, которая перехватила Петю, при этом мило улыбнулась Олегу, а Мирославу наградила откровенно неприязненным взглядом.

- Видит во мне соперницу, - усмехнулась Мирослава. - Когда-то Петюня был безнадежно влюблен в меня, а она обнадежила его и уже не отпускает от себя ни на шаг.

- Вас это огорчает?

- Ужасно! - рассмеялась она. - Теперь Наталия Петровна лишена такого доказательства моей аморальности как совращение ее сына. Можно подумать, что эта телевышка в ничего не прикрывающем мини только в ладушки с Петюней играет.

Официальная часть презентации протекала вяло: устроители сетовали на бедственное положение библиотек, музеев, домов культуры, осторожно поругивали новую администрацию, урезавшую и без того мизерные ассигнования на нужды культуры; долго, чтобы никого не обидеть, перечисляли энтузиастов Фонда, взывали к щедрости руководителей коммерческих структур, благодарили уже раскошелившихся спонсоров. Присутствующих в зале спонсоров пригласили на сцену, вручили им букетики цветов, недорогие сувениры с символикой Фонда, наградили аплодисментами. Удостоился этой чести и Олег.

Один из спонсоров - неприметной внешности мужчина средних лет в темном, плохо отглаженном костюме, но безукоризненно белой рубашке и модном галстуке показался Олегу знакомым. Но только, когда Полина назвала его, вспомнил - нынешний председатель правления коммерческого банка "Восток-Запад" Герман Терлецкий. Лет двенадцать назад звался Герой, плохо играл в теннис, был студентом медицинского института и промышлял валютой, что попадало под действие статьи восьмидесятой Уголовного Кодекса Украины.

Решив, что их былое знакомство не оставило у Терлецкого приятных воспоминаний, Олег посчитал за лучшее не узнавать его. Однако Терлецкий думал иначе. По окончании официальной части, когда спонсоры покинули сцену и вслед за остальной публикой устремились в фойе и буфет, он пошел рядом с Олегом.

- Не делайте вид, что не узнаете меня, Олег. Это не в вашу пользу. Люди без памяти неполноценны. Уж поверьте мне, как психиатру.

- Вы еще и психиатр?

- Я еще и банкир, это вернее, - добродушно улыбнулся Терлецкий. Правда, уже второй год как оставил врачебную практику, но клиенты нашего банка не дают мне забыть медицинскую профессию.

- Много шизофреников?

- Нормальные люди в нашей стране коммерцией не занимаются.

- Но вы возглавляете коммерческий банк.

- И сумасшедшим домом кто-то должен руководить.

- Это выгодно?

- Это интересно. А когда интересно, жизнь воспринимаешь не в самом худшем свете. Но что привело в бизнес вас? Вы человек другого склада.

- Мне тоже интересно.

- В странное время мы живем, вы не находите?

- Мы жили в странное время.

- Возможно, вы правы. Знаете, Олег, я часто вспоминал наши беседы в следственном изоляторе. Помните, вы убеждали меня, что счастье не в деньгах?

- Что-то припоминаю.

- И сейчас так думаете?

- В основном.

- А я тогда не смеялся над вами только потому, что вы были мне симпатичны. Но потом понял: вы абсолютно правы. Да, я умею делать деньги, такой у меня талант, однако реализовать его в полной мере сумел лишь, когда принял ваш довод: нельзя терять самообладание, а тем более голову, при виде больших денег. - Он сделал паузу, бросил на собеседника быстрый взгляд, а затем добавил как бы невзначай, - и этим я отличаюсь от того, с кем вам предстоит встретиться сегодня.

- Откуда такая осведомленность? - удивился и одновременно насторожился Олег.

- Плохо информированный банкир - кандидат в банкроты. А слухами земля полнится. Говорят, вас пригласили сюда не только для того, чтобы облегчить ваш бумажник на десять штук зеленых.

- Очень любопытно. Так зачем меня пригласили сюда?

- Слух этого не уточняет. Но я могу предположить. Объект, на который ваша компания имеет не меньше прав, чем те, кто жаждет прикарманить его, оценен много ниже фактической стоимости. Кстати, вам не предлагали приличное вознаграждение за подписание рекламации о некачественности поставленного на этот объект оборудования?

- Мне предлагали подъемные, если я соглашусь занять пост директора некоего коммерческого предприятия.

- Ваше директорство длилось бы ровно столько, сколько времени потребовалось бы на подписание рекламации.

- Вы в этом уверены?

- Так же как в том, что когда-то меня звали Герой и я плохо играл в теннис.

- Кто за этим стоит?

- Вы должно быть помните, имен я не называю. Но предвижу, что как только ваша компания выйдет из игры, Дулибский филиал будет перепродан за очень большие деньги.

- Какое отношение к этому имеет тот, с кем я должен встретиться?

- Он в доле с оценщиками. Но они хотят надуть и его. Сумма, что перечислена вашей компании за оборудование, по бухгалтерскому учету уменьшена на один ноль.

- Смысл?

- Элементарный: занизить официальную стоимость объекта в целом, но продать его за настоящую цену. Разницу получить наличными.

- Я должен сказать об этом губернатору?

- На ваше усмотрение. Замечу только, что ему будет очень неприятно узнать об этом. Но оценщикам будет неприятней втройне.

- Имеете на них зуб?

- Я имел виды на филиал и меня обнадежили, но потом обманули. А я не люблю, когда мня обманывают.

У Олега не было причин не верить Терлецкому, и он решил спросить вездесущего банкира о том, что его интересовало не меньше Василя Брыкайло.

- Гера, у вас не вызывает никаких ассоциаций упоминание о торговом банке "Радебергер" в Вене?

Терлецкий с нескрываемым интересом посмотрел на него, а затем как-то странно улыбнулся.

- Вы хорошо подготовились к предстоящей встрече. Но в более широком плане не слишком обольщайтесь. То, что вы узрели, только вершина айсберга. Это все, что я могу сказать.

28

Расставшись с Терлецким, Олег пошел разыскивать Мирославу. Ни в фойе, ни в зрительном зале, где уже начался концерт, ее не было. Ощущая нарастающую неловкость - бросил даму на произвол судьбы - Олег заглянул в Большой и Малый залы, буфет, но и там Мирославы не оказалось. Спустился в вестибюль и облегченно вздохнул: она стояла у одной из колонн, разговаривала с Леонидом. Подходя к ним, Олег услышал, как Мирослава сказала с нескрываемым раздражением:

- Вы заверили меня, что он не приедет.

- Я сказал, что, возможно, не приедет, - возразил Леонид.

- Не помешаю? - вмешался Олег.

- Помешаешь, - сердито буркнул Леонид.

- Только не мне, - запротестовала Мирослава. - Олег Николаевич, вы согласны, чтобы ваша дама развлекала высокого гостя?

- Категорически возражаю!

- Олег, не вмешивайся в разговор, - рассердился Леонид.

- К нему меня пригласила Слава.

- И не только к разговору, - подхватила девушка, беря Олега под руку. - Вы не разучились драться, Олег Николаевич? Полина рассказывала, что когда-то вы здорово дрались.

- Слава, ну что за чушь ты несешь! - всплеснул руками Леонид.

- Олег Николавевич, вы не ответили на мой вопрос, - стояла на своем Мирослава.

- Кого бить? - улыбнулся Олег, стараясь обратить разговор в шутку.

- Когда понадобится, я скажу кого - не приняла шутку девушка.

Она хотела еще что-то добавить, но бросив взгляд в сторону входных дверей, отстранилась от Олега, вскинула голову, расправила плечи, словно готовясь к схватке. Олег проследил за ее взглядом. К ним направлялся рослый худощавый бородач лет тридцати в строгом, но не лишенном элегантности костюме. В петлице его пиджака красовался значок Союза журналистов. Но и без того Олег уже догадался, что это тот самый Вал, с которым Мирослава, если верить Пете, только и знает, что ссорится.

- А вот и передовой гонец, - с нескрываемой иронией сказала девушка. - Сейчас узнаем волнующие подробности о прибытии их светлости.

Бородач оставил без внимания ее выпад, пожал руку Леониду, доверительно сообщил:

- Геннадий Трофимович скоро будет. Поехал в аэропорт провожать киевлян. Оттуда - прямо сюда.

- Правительственное сообщение передано, - хмыкнула Мирослава. - Может теперь поздороваешься?

Бородач фамильярно потрепал ее по плечу.

- Привет, хвыленок! Ты, как всегда, неотразима. Это не комплимент факт, не требующий доказательств.

Мирослава не то, чтобы смутилась, но ироническая усмешка сошла с ее лица, да и тон изменился на более мягкий.

- Привет, Вал. И ты неплохо выглядишь сегодня. Бороду только постриги, а то уже на попа стал походить.

- Не груби, деточка, своему шефу, - не убирая руки с ее плеча, поглаживая его и одновременно испытывающе поглядывая на Олега, сказал бородач. - С понедельника поступаешь под мое чуткое, но требовательное руководство. Распоряжение уже подписано: Мирослава Тысячная - сотрудник пресс-службы областной администрации. Звучит?

- Звучит. Не руководи преждевременно, еще не понедельник, - снимая его руку с плеча, без особой обиды сказала Мирослава. И только затем, спохватившись, представила его Олегу: - Вольдемар Завгородний, пресс-секретарь областной администрации и мой наставник в журналистике.

Завгородний, не скрывая любопытства, уставился на Олега.

- А это, - Мирослава снова взяла Олега под руку, - мой жених, Олег Николаевич Савицкий, вице-президент компании "Скиф-Холдинг". Прошу любить и жаловать.

Ее заявление ошеломило всех. Олег не был исключением, хотя нечто подобное ожидал: мятежный дух, владевший Мирославой с начала вечера, должен был как-то излиться. Первым пришел в себя Завгородний, и хотя на его лбу выступили желтые пятна, сумел пересилить себя, протянул руку Олегу.

- Наслышан о вас, Олег Николаевич. В нашем городе вы почти легенда. И неудивительно, что местные красавицы всех возрастов влюбляются в вас наперебой. Поздравляю с удачным выбором. Ваша невеста прекрасна, и не вздумайте когда-либо усомниться в этом - прощения не будет. Восхищайтесь ею денно и нощно, но особенно по утрам, ей это льстит.

За подобные намеки бьют физиономию, но Олег усомнился в своем праве на это. Леонид растерялся - к числу местных красавиц, которые... и так далее, надо было отнести и его жену. Но посчитал благоразумным не акцентировать на этом внимания, ограничился замечанием общего порядка.

- Вольдемар, не забывайтесь!

А вот Мирослава, казалось, только этого ждала.

- Пусть поговорит, - небрежно усмехнулась она. - Его жаба душит, что не за него выхожу. Вот и делится утраченным опытом. Ничего другого ему не осталось. Давай, Вольдемарчик, поведай еще что-нибудь эдакое обо мне. И о себе в связи со мною. Все-таки два года встречались, есть что вспомнить. Расскажи как спаивал, заводил до упора, как и в каком виде демонстрировал меня на потеху пьяным мужикам, и как однажды, испугавшись поддатых недорослей, убежал, оставив меня среди ночи на их усмотрение. И обязательно расскажи, как отступился от своей подружки за предоставленную тебе высокую должность. Что молчишь? Рассказывай, я разрешаю.

Пятна на лбу Завгороднего стали оранжевыми - он не ожидал такого отпора, но постарался сохранить самообладание.

- Леонид Максимович, вы не так поняли меня.

- Перед Леонидом Максимовичем извиняется! - фыркнула Мирослава. Обмазал дегтем женщину, а извиняется перед приятелем начальника. Рыцарь конца двадцатого века!

- Что ты выдумала, хвыленок, - стал сдавать Завгородний. - Я не то имел ввиду.

- А я-то! - заорала Мирослава. - Размечтался стать моим шефом, руками-водителем. Забудь об этом! И тому, кто распоряжение подписал, то же самое передай.

Неизвестно, чем окончилась бы их перепалка, если бы не Полина, которая поспешила на шум голосов. Быстро оценив обстановку, она обворожительно улыбнулась Завгороднему.

- Вал, вы мне нужны, как воздух. Славочка, ты тоже. Есть великолепный, просто потрясающий материал для прессы. Олег, извини, я ненадолго отвлеку твою даму.

Леонид облегченно вздохнул, когда Полина увела журналистов.

- Славу будто подменили. Не пойму, что с ней происходит, - не то оправдывая, не то осуждая свою воспитанницу, сказал он.

- Завгородний вел себя по-хамски, - заметил Олег.

- У него были на то причины.

- Что ты имеешь в виду?

- То, что она представила тебя своим женихом. Дурацкая шутка!

- Это была не шутка, - возразил Олег, хотя не был уверен, что свое заявление Мирослава сделала всерьез.

У Закалюка отвисла челюсть, ему понадобилось не меньше минуты, чтобы совладать с собой.

- Понимаешь, что говоришь?

- Я еще не пьян.

- Удивительно, - пробормотал Леонид. - Как и когда вы успели? Утром познакомились, днем поссорились, вечером поругались, а сейчас уже под венец.

- Находишь это безнравственным?

- При чем тут безнравственность? Соображать хоть что-то надо - тебе уже не семнадцать лет! Она дурью мается, а ты все за чистую монету принимаешь. Думаешь Завгородний случайно нахамил ей? Она ему два года голову морочила: то сходилась, то расходилась с ним. А недавно за Геннадия принялась, - даром, что он ей в отцы годится. Влюбила в себя так, что он с женой разводиться собрался. И вот пожалуйста - новый фортель. Вертихвостка!

- А тебе не кажется, что ты порочишь ее не меньше Завгороднего?

- Она сама себя порочит! Вообразила себя неотразимой женщиной и считает, что все мужчины от пионера до пенсионера должны быть у ее ног. Тебя устраивает такая перспектива?

- Я сам это решу. Не пойму только, почему это не устраивает тебя?

- Меня? - снова растерялся Леонид. - Она мне не чужая.

- Она взрослый человек.

- Я бы этого не сказал... Впрочем, дело - ваше. Об одном только прошу: если Геннадий начнет оказывать ей знаки внимания, не возникай. - Он замялся, а затем сказал, как бы оправдываясь. - Я не думал, что у тебя с ней так получится. Ты не предупредил.

- Считай, что уже предупредил. И в моем присутствии Мельник не будет ухаживать за Мирославой. Так что, во избежание скандала в благородном собрании, интимную обстановку организовывай без нее или без меня.

- Нет, нет, - заволновался Леонид. - Это не соизмеримо! Ты обязательно должен встретиться с Геннадием.

- Зачем?

- Мы уже говорили об этом. Кто-то настроил его против акционирования, дело это для нас новое и он хочет знать твое мнение. Но, возможно, его заинтересуют расчеты по филиалу. Если разговор зайдет об этом, убедительная просьба: подтверди, что компания не имеет претензий к нам.

- Но это не так.

- Олег, мы обо всем договорились: причитающиеся вам неустойки будут учтены при акционировании. В общем, если он спросит, скажи, что по филиалу я рассчитался полностью. Цифры не называй.

- Почему?

- Есть один нюанс, в который я не хочу его посвящать.

- И меня не хочешь посвящать?

- Это ни в коей мере не затрагивает интересы компании. Стаськой клянусь!

Леонид расстегивал и тут же застегивал пуговицу пиджака, что выдавало крайнюю степень взволнованности. Олег с трудом сдержал негодование. То, о чем говорил Терлецкий, подтверждалось со всей очевидностью: Закалюк запутался в своих махинациях и уже не знает как выкрутиться. Он унижался перед тем, кого сам когда-то унижал, превосходство над кем всегда подчеркивал, но сейчас вряд ли отдавал себе в этом отчет. Им владела одна мысль, одно желание - выкрутиться любой ценой.

И гнев уступил место жалости: Олегу стало жалко этого человека, который всегда отличался выдержкой, целеустремленностью, но предпочитал идти за лидером, тем самым снимая с себя ответственность за выбор направления. Но на этот раз Леня Закалюк что-то не учел, а быть может зарвался и сейчас не знает, что предпринять. Олег не желал ему зла еще и потому, что оно непременно ударило бы рикошетом по двум далеко не безразличным ему женщинам.

Он ничего не обещал, но ободряюще похлопал Леонида по плечу, как-то так само собой получилось...

Мельник прибыл в половине одиннадцатого. Это был крепкий жилистый мужчина лет сорока пяти с резкими чертами волевого лица, тщательно зачесанной шевелюрой черных с эффектной проседью волос. Прямая осанка, уверенная пружинистая походка свидетельствовали, что сосновский губернатор не пренебрегает спортом, или, по меньшей мере, ежедневной физзарядкой. Олег даже нашел в нем сходство с Жаном Марэ.

Мельника сопровождали трое мужчин: в таких же строгих, как у шефа, костюмах, и женщина в очках и претенциозном платье с кружевным жабо. Это платье, прическа от парикмахера и сладкая улыбочка, с которой сановная дама то и дело обращалась к губернатору, делали ее почти карикатурной, тем не менее, Олег сразу узнал Катьку Ткачук.

Высокое начальство встретили у входа устроители презентации и Закалюк, который бесцеремонно отстранил от главы областной администрации советницу в кружевном жабо, пошел с ним рядом, подобно Катьке подобострастно улыбаясь и что-то оживленно говоря.

Еще продолжался концерт, но высокого гостя и его свиту повели не в зрительный - в Большой зал, наскоро познакомили с выставленными там экспонатами, двумя художниками и одним резчиком по дереву, а затем пригласили на третий этаж, где уже были накрыты банкетные столы.

Однако Мельник - надо отдать ему должное - не устремился к столам с обильной закуской, выпивкой, а остановился в холле с одним из сопредседателей Фонда - благообразным стариком в чопорном смокинге, угостил его сигаретой, закурил сам. Примеру губернатора тотчас последовали сопровождающие его мужчины, а вот женщины - Полина и Катька - были озадачены непредусмотренной остановкой. Мельник отмахнулся от обеих, мужчины свиты не проявили интереса к ним, и дамам от культуры не оставалось ничего другого, как подойти к висевшей в холле единственной картине, сделать вид, что заинтересовались ею.

Олег оказался в холле третьего этажа не по своей воле, его пригласил Леонид, чтобы представить Мельнику, но пока это не удавалось. Олег не без интереса наблюдал за сановными дамами, которые с трудом переносили друг друга, но изо всех сил старались показать, что это не так. Особенно усердствовала в этом Катька, прямо-таки излучавшая на Полину свою доброжелательность. Несколько раз она исподволь бросала выжидательные взгляды на старого знакомого, но Олег старался не замечать их - вступать даже в мимолетный контакт с этой сплетницей и дурой он не хотел.

Леонид куда-то исчез, Мельник увлекся беседой со стариком в смокинге, свита губернатора игнорировала вице-президента компании, и Олег чувствовал себя не в своей тарелке.

К нему подошел Завгородний, спросил не видел ли он Мирославу.

- Я хотел спросить вас о том же, - удивился его вопросу Олег.

- Мы были за кулисами, брали интервью у руководителя детского хора, а потом Слава ушла. Я подумал, что к вам, но спустя некоторое время заглянул в буфет и увидел ее там в обществе племянника Полины Петровны. Кажется, его Петей зовут.

- Вот как! - только и нашел что сказать Олег.

- Он - не соперник вам. Не говоря уже о прочем, с ними была юная великанша, которая контролировала каждое Петино движение. Молодые люди пили шампанское - напиток, выдам секрет, противопоказанный Славе: после второго бокала она теряет самоконтроль и начинает искать приключения. Я подсел к ним с единственной целью удержать ее на достигнутом. Но мне было отказано в их компании.

Это было странно. Мирослава и Диана явно не симпатизировали друг другу. А потом, какой был смысл тратиться на дорогое шампанское, когда предстоял банкет с дармовой выпивкой?

- Быть и поступать как все, не в Славиных правилах, - усмехнулся Завгородний. - Что касается неразумных трат, то она охотно позволяет это делать своим поклонникам. Неподалеку сидел ее давнишний знакомый, который, как я понял, выставил им шампанское и готов был выставить еще столько, чтобы Славу потянуло на приключения, в ходе которых она уже не взирает на лица.

- Вал, уходите, - чувствуя как кисти рук сами сжимаются в кулаки, сквозь зубы процедил Олег. - Иначе я набью вам морду.

Завгородний ответил недоуменно-испуганным взглядом и поспешил ретироваться.

Окончился концерт. Публику пригласили в банкетный зал. Никто не отказался, и вскоре к столам с выпивкой, закусками уже трудно было подступиться. За центральным, оберегаемым официантами столом, появились Мельник, Закалюк, старик в смокинге, Полина, Катька. Официанты наполнили их бокалы, и Мельник обратился к устроителям и гостям с вполне терпимым как по продолжительности, так и по содержанию тостом-приветствием. У него был хорошо поставленный голос, скупые отрепетированные жесты, рассчитанные движения. Однако Олег уже не находил в нем сходства с известным киноактером - сосновский губернатор не отличался особым изяществом: он был излишне медлителен, чересчур самоуверен, слишком категоричен.

- Ему бы еще усы и трубку - вылитый отец народов, - вполголоса съязвил кто-то за спиной Олега.

Олег нашел замечание верным лишь отчасти: при всей кажущейся самоуверенности, губернатор держался скованно. А когда стоящая рядом советница в кружевном жабо что-то шепнула ему и затем кивком показала в сторону вице-президента компании "Скиф-Холдинг", глаза Мельника беспокойно забегали по лицам гостей. Олег догадался, что Катька нашептала своему шефу что-то о нем и вряд ли это нечто было хвалебным, но встретившись глазами с губернатором, невольно поежился - такого недоброго взгляда он давно не встречал. Правда, Мельник тут же отвел глаза, но хорошего это не предвещало, и Олег подумал, что Мирослава не преувеличила, когда сказала, что Мельник настроен против него. А еще подумал, что люди с необузданными страстями, оказавшись у власти, переносят личную неприязнь на деловые отношения, зачастую не думая о последствиях. Но такое объяснение показалось ему неполным. Возможно потому, что Мельник слишком быстро отвел взгляд, словно чего-то испугался и поспешил обратиться к Полине, подчеркнуто доброжелательно улыбнулся ей. Он старался сгладить впечатление от своей нервозности, которую вряд ли кто заметил, кроме Олега.

И вдруг Олега, словно ударило током: он готов был поклясться, что когда-то уже встречал этот недобрый, быстро ускользающий взгляд, но где и когда - вспомнить не мог...

Его отыскала пани Марта, сказала, что Мирослава уехала домой и просила передать пану Олегу, чтобы он не беспокоился и не сердился: она уехала потому, что плохо себя почувствовала, однако не настолько, чтобы не подойти к телефону, если он позвонит ей.

Позвонить Мирославе Олег не успел - Леонид пригласил его на беседу с Мельником.

В небольшой уютной комнате, неподалеку от банкетного зала, был накрыт стол на четверых. Олег решил, что четвертый прибор предназначен Полине, которая взяла на себя роль хозяйки, тем самым как бы подчеркивая интимный характер ужина. Однако за стол не села, сославшись на необходимость вернуться в банкетный зал к гостям. В ее присутствии Мельник был любезен, галантен, называл ее Полиночкой, но держался достаточно сдержанно. После того как она ушла, он не сразу изменил тон и даже предложил Олегу выпить за знакомство.

Они выпили, и Мельник стал рассказывать о положении в области, трудностях, с которыми сталкивается руководимая им администрация, катастрофическом состоянии местного бюджета, низком профессиональном уровне новой поросли чиновников. Говорил складно, толково, но Олег понял, что это дежурная тема, об этом он говорит везде и всем. Леонид пытался перевести разговор в деловое русло, но Мельник оставлял без внимания его попытки. После третьей рюмки, Мельник спросил, почему дамы игнорируют их общество, при этом уточнил, что имеет в виду не Полину, чьи заботы ему понятны. Леонид виновато развел руками, сказал, что в помощь Полине должна подоспеть Мирослава, но она куда-то запропастилась.

- Она плохо себя почувствовала и уехала домой, - счел нужным объяснить Олег.

- Очередной каприз, - возразил Леонид.

- Капризы - не то качество, которым должна обладать сотрудница моей пресс-службы, - строго посмотрел на него Мельник. - Мы уже говорили об этом, когда ты просил о ее трудоустройстве. Я сдержал свое слово распоряжение о ее назначении подписано, держи и ты свое. Она мне нужна. Поезжай и привези ее. И чтобы никаких капризов!

Он в упор смотрел на Закалюка. Но Олег понимал, что все, о чем говорит Мельник, предназначается ему - Олегу Савицкому, осмелившемуся перейти дорогу всемогущему губернатору.

Леонид не посчитал для себя унизительным такое поручение, сказал, что постарается отыскать и привезти свою воспитанницу. С тем и удалился.

И вдруг Олег подумал, что все это не более, как спектакль, в котором ему отведена роль то ли простака, то ли мальчика для битья - какая именно, режиссер-постановщик еще не решил, оставив простор для импровизации.

Мельник самодовольно усмехнулся, а затем, уже не скрывая неприязни, посмотрел на Олега в упор. Теперь, когда его глаза не бегали, смотрели пристально, Олег вспомнил, где и когда встречал этого человека, хотя видел его только однажды, да и то мельком. Но все, что было связано с той злополучной встречей, врезалось в память навсегда. И, очевидно, дело не только во взгляде и даже не в том, что ему стало известно об этом человеке от Атаманчука, Сероштана, Мирославы, Терлецкого, но и в самой логике событий, что только поначалу казались разрозненными, разделенными во времени, а вот сейчас состыковались, обнаружив взаимосвязь, предопределенность. Открытие не ошеломило Олега, подсознательно он был готов к этому. И все-таки ему понадобилось несколько минут, чтобы справиться с волнением, собраться с мыслями.

29

Мельник воспринял это молчание, как замешательство, посчитал себя хозяином положения и не стал дальше ломать комедию.

Категорично и резко он изложил свою позицию по всем интересующим его вопросам:

Компания "Скиф-Холдинг" пытается прибрать к своим рукам государственное объединение "Транзистор", чего он - Мельник - не допустит. Самое большее, на что могут рассчитывать руководители компании - десять процентов акций, да и то при условии бесперебойной поставки Головному предприятию комплектующих изделий;

следствием своекорыстных действий компании явилась остановка Дулибского филиала, которому поставлено морально устаревшее и некачественное оборудование, что будет предметом разбирательства прокуратуры;

действиям вице-президента компании по дезинформации трудового коллектива объединения и сбору компромата на ничем не запятнавших себя людей, также будет дана надлежащая оценка.

- И, наконец, частный совет, - Мельник выдержал эффектную паузу, вытащил из пачки сигарету, неторопливо закурил. - Оставьте в покое девушку, к гибели отца которой вы имели отношение. То обстоятельство, что не ваша пуля оборвала его жизнь, существа не меняет, вы были с теми, кто убил его. Слава - человек настроения и то, что она простила сегодня, завтра будет поставлено вам в укор. Я не затронул бы эту тему, если бы речь шла о мимолетном флирте, но мне сказали, что у вас серьезные намерения. Так вот, подумайте трезво: можно ли связывать свою жизнь с женщиной, чей характер никак не назовешь ангельским и перед которой вы всегда будете чувствовать себя виноватым?

Причины, побудившие его заговорить об этом, были предельно ясны. Да и в логике ему нельзя было отказать. Олег подивился другому - обосновывая свои доводы, Мельник затронул небезопасную для себя тему, то ли полагая себя непричастным в давней трагедии, то ли уверенный, что бывший следователь не признает в сосновском губернаторе "водителя из Центра".

Олег взял свою рюмку, стал разглядывать на свет.

- Это не хрусталь. Хорошее стекло, но не хрусталь.

Мельник недоуменно посмотрел на него.

- Вы все поняли, Олег Николаевич?

- За исключением одного, - ставя рюмку на прежнее место, неторопливо, как бы раздумывая, произнес Олег. - Вы требуете, чтобы я отступился от девушки, которую полюбил, только потому, что когда-то по нелепой случайности оказался причастным к очень непростой гибели ее отца. Но в этом смысле мы с вами находимся в равном положении. Однако себе такое требование вы почему-то не предъявляете.

Мельник грозно сверкнул очами.

- Вы понимаете, что говорите, Савицкий?

- В полной мере. И пытаюсь понять вас, Геннадий Трофимович. Вы, должно быть, очень смелый человек, если пожелали встретиться со мной, да еще в памятный нам обоим день. Не думаю, что вы забыли этот день, а точнее - поздний вечер семнадцатого сентября восемьдесят первого года на четырнадцатом километре Городокского шоссе.

Лицо Мельника потемнело, словно на него упала густая тень.

- Вы меня с кем-то путаете!

- Нет, Геннадий Трофимович, не путаю. Если бы даже не узнал вас, то вычислил бы. Водитель из Центра не мог быть рядовым шофером - слишком серьезная и, скажем прямо, опасная миссия была возложена на него. Он должен был иметь неафишируемый, но известный узкому кругу лиц достаточно высокий чин, надежное прикрытие, отлаженные контакты с доверенными людьми на местах, опыт пересечения границ, не говоря уже о знании иностранных языков. Все это к восемьдесят первому году у вас было. В прошлом комсомольский вожак Политеха, вы, безусловно, входили в соответствующую номенклатуру, были проверены, как говорится, до селезенки, имели всевозможные допуски; ваше знание иностранных языков и диплом инженера-механика и сейчас при вас; в то время вы работали в представительстве "Союзтрансавто" в Вене и не раз пересекали границы. Нелишне отметить, что вы превосходно ориентировались в Сосновске и его окрестностях, а доверенное лицо на Сорок седьмом заводе - инженер Закалюк был вашим сподвижником еще по комсомольской работе.

Мельник был поражен, но быстро совладал собой и попытался разыграть сцену негодования.

- Это ваши доводы! Инсинуации!

- Я юрист и отвечаю за свои слова, решил не отступать Олег. Но в какой-то миг подумал, что губернатор уже распалил себя и сейчас вызовет охрану, которая в лучшем случае вышвырнет вице-президента компании из клуба.

- Но в мои намерения не входит сбор компромата на вас, - ослабил напор Олег, - то, о чем я сказал, не более как довод в споре. Если бы я хотел скомпрометировать вас, то не раскрывал бы всех карт, а вашим доброжелателям посоветовал бы отыскать в архивах печально памятного ведомства досье на водителя из Центра и одновременно поднять прекращенное три года назад уголовное дело о спекуляциях автомобилями иностранных марок.

У Мельника задергалась щека.

- Шантажируете?

- Не я начал этот разговор.

Мельник встал, взволнованно заходил по комнате.

- А если бы не этот разговор, узнали бы меня?

- Не было бы необходимости узнавать.

Олег поймал себя на том, что стремясь снизить накал разговора, слишком далеко отступил и постарался укрепить свои позиции.

- Но поскольку этот разговор все-таки начат, хочу спросить, вы должны знать. Кто приказал капитану Тысячному сопровождать вас до границы? Первоначально намечалось дать вам в сопровождающие другого офицера, но в последний момент его заменили Тысячным. Не так ли?

Мельник ответил не сразу, но затем буркнул, не глядя на Олега.

- Тысячный не был моим подчиненным. Мне его представили незадолго до отправления транспорта.

- Кто представил? Не хотите называть этого человека? В таком случае поступим так: я назову фамилию, только одну и, если ошибусь, вы скажете, что я ошибся... Кошарный.

Мельник не возразил, только неопределенно хмыкнул. Немного погодя, придвинул свой стул ближе к Олегу, сел, наполнил коньяком обе рюмки.

- Интересный вы человек, Олег Николаевич. Признаться, представлял вас другим - эдаким баловнем судьбы и женщин. А вы оказывается, и боец опытный... Ваше последнее воинское звание?

- Капитан воздушно-десантных войск.

- Голубые береты... Афган... Да, мне говорили. А я до подполковника дослужился. И, хотя форму не носил, штаны в кабинетах не просиживал и порох нюхал не только на Городокском шоссе... Поговорим как офицеры начистоту?

- Поговорим.

- Но сначала выпьем еще по одной.

- Выпьем, - согласился Олег.

Они выпили, и Мельник снова закурил.

- Я и Тысячный выполняли один и тот же приказ, но в разных его частях, что формировались разными начальниками в зависимости от их умственных способностей.

- Это о Кошарном?

- О нем тоже. Но беда была не только и не столько в Кошарном. В первозданном виде этот приказ исходил с самого верха, но дробился затем на отдельные задания, исходя из принципа: лучше пере..., чем недо... Понимаете, о чем я?

- Догадываюсь. Призрак коммунизма, что бродил в те годы по Европам, нуждался в материальной подпитке, каковая осуществлялась из страны развитого социализма по нелегальным каналам.

Мельник коротко хохотнул, но затем покачал головой.

- Это вывод вице-президента холдинговой компании, а милицейский лейтенант Савицкий, согласитесь, не смел и подумать об этом. Не мог себе позволить такого вольнодумства и подполковник Мельник.

- Вы считаете это нормальным?

- То, что я считаю сейчас, значения не имеет. Во внимание надо принимать только то, что я считал тогда. Офицер, как и солдат, не вправе обсуждать приказ, философствовать на тему плох он или хорош. Иначе это уже не офицер и не солдат, а дерьмо.

Сравнение покоробило Олега. Но тут же подумал, что когда-то сам рассуждал так. Не столь цинично, но в общем-то так. А вот Игорь Тысячный, очевидно, думал иначе...

Мельник облокотился о стол и так сидел некоторое время, сплетя пальцы и глядя прямо перед собой.

- Вы верите в судьбу? - неожиданно спросил он.

- Начинаю верить.

- А я не верил и наказан за это. Уже тем наказан, что она снова свела нас на узкой дорожке.

- Но здесь нет самосвала, - улыбнулся Олег.

Но Мельник не принял шутку.

- Странно, что не заметили. Хотя должно быть ваша интеллигентность не позволяет сравнивать женщину с самосвалом. А я позволю, и потому, что не претендую на высокую интеллигентность, и потому, что знаю, о ком говорю.

- А чтобы я воочию убедился в этом, вы послали за Мирославой? нахмурился Олег.

- Не угадали. Я дал Леониду невыполнимое задание - он не уговорит Славу вернуться. Когда она заводится, на нее не действуют никакие уговоры. А то, что она завелась, мне известно. Но я предвидел, что разговор с вами будет не из легких и счел за лучшее отослать Леонида. А заговорил об этом потому, что, не буду скрывать, люблю Славу. Это не мимолетное увлечение. Такую женщину я ждал всю жизнь, не подозревая, что она рядом. Когда же случай открыл мне глаза, я сделал много глупостей с точки зрения здравого смысла, чтобы она снизошла ко мне. И я не уступлю ее вам, Савицкий.

- Она - не вещь, чтобы уступать или не уступать ее, - спокойно, сам удивляясь своему спокойствию, возразил Олег. - Пусть сама решает, как ей быть.

- Думал скажете: чего суешься к девушке со своей любовью, старый хрыч?

- Вы не намного старше меня.

- К сожалению, намного, скоро пятьдесят... Это правда, что вы сделали ей предложение?

- Еще не сделал, но непременно сделаю.

- И в этом ваше преимущество.

- Мне сказали, что вы разводитесь с женой.

- Вас ввели в заблуждение. Но это ничего не меняет. Я люблю Славу и надеюсь, что она, взвесив все, не оставит меня своим расположением. Если, конечно, вы не потащите ее в ЗАГС.

- Считаете, что только этим я смогу склонить чашу весов в свою пользу?

- Отвечу ее любимой фразой: не считаю - знаю. Полина Петровна сумела внушить Славе, что она созрела для замужества и лучшего мужа, чем вы, ей не сыскать. Но я сомневаюсь и в том, и в другом. Слава относится к тем женщинам, которые, осознав свое естество, должны, грубо говоря, перебеситься, а у нее этот этап еще не прошел. Что же до мнения Полины Петровны о вас, то оно слишком субъективно.

Олег почувствовал, что краснеет - намек на его былые отношения с Полиной был слишком прозрачен.

- Вы - человек не робкого десятка, в чем я имел возможность убедиться - продолжал Мельник. - Но то ли в силу своего воспитания, то ли характера вы чересчур деликатны с женщинами. А это не тот случай, когда требуется деликатность. Славу надо еще укрощать и укрощать, что вам не удастся. К тому же она способный журналист, в чем видит свое призвание. Здесь ей открыты все двери, а в Киеве она не реализует себя. Киев есть Киев, и ваши возможности помочь ей там, как мне представляется, невелики. Подумайте и об этом. Сейчас вы увлечены друг другом, но увлечение - категория преходящая и ломать себе жизнь из-за этого, не очень-то серьезного чувства, неразумно.

Олег не нашел, что возразить.

- Дайте ей поостыть, - очевидно почувствовав, что его доводы не оставлены без внимания, усилил нажим Мельник. - Слава достаточно рассудительна, чтобы в спокойной обстановке обдумать и взвесить все. Вот и представьте ей такую возможность. Завтра первым же утренним рейсом возвращайтесь в Киев. Билет на самолет вам будет заказан. С Закалюком, как он мне доложил, вы договорились обо всем, следовательно, у вас нет необходимости задерживаться здесь. Не звоните и не пишите ей. Через месяц она сама вам позвонит или напишет при любом исходе. Это я гарантирую. Вы сами сказали, что доверяете ее выбору.

Логика у него была железная, а предложение казалось честным. Но Олег усомнился в его искренности: на себя Мельник не брал никаких обязательств. И вряд ли он оставит Мирославу в покое: он знает ее много лучше - знает как укротить и как ублажить ее. Достаточно вспомнить вояж в Австрию и платье от Кардена, не говоря уже о заманчивом для молодой журналистки месте в пресс-службе областной администрации. И это не предел возможностей сосновского губернатора, что Мирослава безусловно учитывает.

Мысль была горькой, но здравой и Олег сказал то, что лучше было бы не говорить:

- Надо ли понимать, что принимая ваше условие, я могу быть спокоен за свою договоренность с Закалюком?

Хотел уязвить Мельника, но тут же сообразил, что унизил себя. Хорошо, что Мельник не понял ни того, ни другого и согласно кивнул.

- И за свою безопасность, - уточнил он. - Не примите это как угрозу, я не сторонник устрашений. Но должен заметить, что вы обладаете поразительной способностью наживать себе врагов даже там, где вполне можно обойтись без них. Я уже не говорю о Буте и Завгороднем, хотя с газетчиками в наше время лучше не задираться. Шестопал - не велика фигура, но подлости ему не занимать, а сейчас он готов утопить вас в ложке воды. Но, как говорит Слава, это еще не смертельно. Хуже, что вы потревожили человека, которого даже я укрощаю с трудом.

- Он поделился с вами своей тревогой?

- Ирония в данном случае неуместна: Кошарный - злопамятный человек.

- Я тоже не страдаю забывчивостью.

- Какие у вас претензии к нему?

Вопрос был задан, казалось бы, без особого интереса, но именно поэтому Олег почувствовал, что его ответ не безразличен Мельнику.

- Он был одним из главных виновников гибели Игоря Тысячного.

- Он был таким же исполнителем, как и другие участники этой акции.

- Он был слишком рьяным исполнителем. И вы это знаете не хуже меня.

- Что вам надо от него?

- Чтобы он дал показания, а еще лучше рассказал журналистам об истинных причинах трагедии на Городокском шоссе.

Олег не кривил душой, и хотя эта мысль пришла ему в голову только сейчас, ее нельзя было назвать необдуманной. Другое дело, что фигура Кошарного интересовала его не только в связи с давней историей, но признаваться в этом Мельнику было бы опрометчиво.

- Дураком его считаете?

- Не посчитаю, если он поймет, что лучше об этом рассказать ему, нежели мне. Вашу фамилию можно не упоминать.

- Чем я обязан такой снисходительностью?

- На шоссе вы стояли рядом с Тысячным. Вам просто повезло, что остались живы.

- Что ж, справедливо. Но какой смысл мутить давно отстоявшуюся воду? Вы советовались со Славой?

- Своей статьей она развязала мне руки. Но посвящать ее в свои планы я не намерен. Это дело моей совести.

- Тысячный был вашим другом?

- Он был честным человеком. И я буду настаивать на реабилитации его имени.

- Боюсь, что Кошарный не поможет вам.

- В таком случае интервью журналистам центральных газет дам я.

И хотя это была импровизация, Олег решил, что именно так и поступит.

Мельник задумался, поскреб подбородок, затем усмехнулся каким-то своим мыслям:

- У нашего общего приятеля есть любимая поговорка: "Во многом знании - много печали". Хотя, кажется, это не поговорка - изречение какого-то мудреца. Не помните имени?

Не дожидаясь ответа, он встал, подошел к столику в углу комнаты, на котором стоял красный телефон, снял трубку, стал набирать номер. Но неожиданно положил трубку.

- Занято. Впрочем, успеется. Есть и другая поговорка: "Поспешишь людей насмешишь".

Вернувшись к столу, Мельник сел уже не рядом с Олегом - напротив, поддел вилкой ломтик ветчины, но не донес до рта, отложил вилку.

- Представляете реакцию Кошарного?

- Меня это не остановит.

- Что ж, попробую убедить его, хотя за результат не ручаюсь.

На этом сопутствующие темы, казалось бы, исчерпали себя, и Олег счел необходимым вернуться к основному разговору. Он еще думал о том, как это сделать - острых углов хватало и без того, когда Мельник пришел ему на помощь.

- Как получилось с поставкой Дулибскому филиалу бракованного оборудования? Вопрос не в пику вам, мне это надо знать.

- Не было и нет никакого брака. Вас неправильно информировали. Бракованное оборудование не перекупают опытные производственники с тем, чтобы уже через три-четыре месяца задействовать его.

Мельник недоверчиво посмотрел на Олега.

- Вы уверены, что поставленное филиалу оборудование можно задействовать?

- Наши специалисты не сомневаются в этом. К тому же Закалюк и не заплатил бы за брак.

Сказал и тут же пожалел об этом - по лицу губернатора пробежала тень.

- Он рассчитался с вами за оборудование?

- Нам еще причитается неустойка за несвоевременную оплату, - Олег попытался перевести разговор в другую плоскость. - Мы договорились, что этот долг будет учтен при акционировании объединения.

- И об этом вы уже договорились? - недобро усмехнулся Мельник. Какую часть акций он обещает вашей компании?

- Сошлись на тридцати семи процентах.

- Аферист! - в сердцах хлопнул ладонью по столу губернатор. - Не примите это на свой счет. Но больше десяти процентов компания не получит. А причитающиеся вам долги будут уплачены сполна. И не далее как завтра!

Олег был готов к такому повороту и выложил свой главный козырь.

- Не уплатят, Геннадий Трофимович. У объединения нет средств даже на зарплату. А банковские счета матвеевского СП заблокированы с сегодняшнего дня по требованию, как когда-то говорилось, компетентных органов.

Мельник ошеломленно посмотрел на него.

- Кто вам сказал?

- Плохо информированный бизнесмен - кандидат в банкроты, - почти дословно повторил Олег постулат Геры Терлецкого. - Что же до источника, то, прошу прощения, это коммерческая тайна.

Какое-то время Мельник не сводил с него глаз, очевидно пытаясь понять не блефует ли вице-президент, но потом отвел взгляд, спросил, как бы между прочим:

- Матвеевское СП? А это что за лавочка?

- Не надо, Геннадий Трофимович, - недовольно поморщился Олег. - Мы говорим начистоту и не надо портить этот разговор.

- Я доверял Закалюку и не вникал в детали, - стал оправдываться Мельник. - Сейчас припоминаю: как-то мне докладывали, что он замешан в нечистоплотных комбинациях с какой-то посреднической фирмой. Но факты не подтвердились. Возможно плохо проверяли...

Он осекся, видимо поймав себя на том, что сплоховал, растерялся и тем самым выдал себя. Не нашел лучшего, как ринуться в контратаку.

- Напрасно выгораживаете Закалюка. То, что я давно знаком с ним, ничего не значит. Личные отношения никогда не переносил на служебные. Поэтому выкладывайте все. Не в ваших интересах выгораживать Леонида: поменяйся вы местами, он тут же слопает вас с потрохами, оглянуться не успеете. Оставьте свое благородство для дам и не считайте меня своим врагом. Напрасно держите камень за пазухой. Я не боюсь ударов, но вы ошиблись в выборе цели.

Конечно, Мельник выкручивался, но одновременно старался выведать, что доподлинно известно собеседнику о махинациях Закалюка и Матвеева. Информация вице-президента компании о его неафишируемом прошлом, как и о состоянии банковских счетов СП "Атлант", не могла быть получена Олегом Савицким из частных источников. Следовательно, за ним стоят хорошо осведомленные люди, которые могут доставить серьезные неприятности Главе областной администрации. Так, или приблизительно так, рассуждал Мельник. Но Олег подивился другому: той легкости, с какой сосновский губернатор отмежевался от своего ближайшего сообщника и приятеля. Так не поступают даже воры, у которых, что ни говори, есть какие-то принципы. У Мельника ж только один принцип: чур не меня! И вдруг Олег понял, что все гораздо сложнее чем это представлялось ему до сих пор. В своих предположениях, догадках, выводах он отправлялся только от двух разделенных во времени фактах, которые пытался связать напрямик. Но прямой связи тут скорее всего не было. И прав был Гера Терлецкий, когда обронил фразу об айсберге, основная масса которого, как известно, скрыта под водой.

Номенклатура ЦК и КГБ, что безраздельно и преступно правила огромной страной три четверти века, уже в начале восьмидесятых годов меньше всего помышляла о помощи "братским" партиям. Имперская политика, безудержная гонка вооружений, безответственные экономические эксперименты завели страну в тупик, из которого уже не было выхода. И если престарелые вожди до самого своего конца так и не поняли, что произошло, то молодые энергичные номенклатурщики вовремя сориентировались. Под разными предлогами они распихали многомиллиардный партийный "общак" по подставным кооперативам, ассоциациям, фондам, иностранным банкам, как для далеко идущих групповых интересов, так и для личного пользования. И в этой "когорте" бывших номенклатурщиков, наскоро переодевшихся в демократические тоги, сосновский губернатор Геннадий Мельник был не последней фигурой. Не был он пешкой и одиннадцать лет назад, когда не только перевозил за кордон "левую" платину, но и депонировал ее на анонимных счетах в западных банках. А его попытка изобразить сейчас того Мельника, как не размышляющего над приказами солдафона, не более чем лукавство.

Впрочем, лукавит он во всем, не исключая объяснения своего, якобы рокового чувства к Мирославе. Он полагается на свой многолетний опыт лицедейства, перевоплощения и не сомневается, что капитан запаса Савицкий, для которого честь офицера все еще не пустой звук, поверит на слово отставному подполковнику госбезопасности Мельнику.

И Олег не смог побороть искушение развеять его заблуждение.

- Держать камни за пазухой не в моих правилах. Другое дело, что я говорю не все, что думаю. Но если хотите знать и это - извольте. Я думаю сейчас об одном анонимном счете в венском торговом банке "Радебергер", с которого не так давно были сняты деньги для покупки двух "мерседесов" и вечернего платья от Кардена.

Это была не более чем догадка, но Олег не ошибся - лицо Мельника потемнело. Прошло не меньше минуты, пока он сумел выдавить из себя:

- А вы опасный человек, Олег Николаевич. Но опасность, имейте в виду, - палка о двух концах: она может ударить и того, кто за нее взялся.

- В свое время меня научили обращению с палками. Но я прибегаю к ним только, когда меня к этому вынуждают.

- Я это учту, - поднялся Мельник, давая понять, что аудиенция окончена. - Не скажу, что знакомство с вами доставило мне большое удовольствие, но будем считать, что объяснились.

- Надеюсь, теперь вы не станете ревизовать мою договоренность с Закалюком? - тоже поднялся Олег.

- Теперь? - криво усмехнулся Мельник. - Надейтесь!

- Я хотел бы получить более определенный ответ.

- Не стану! - заорал Мельник. Но тут же взял себя в руки, натянуто улыбнулся. - Шантажист вы, эдакий!

На том и расстались. Руки Мельник не подал.

30

Леонид перехватил Олега в вестибюле. На вопрос, ездил ли он за Мирославой и как она себя чувствует, не ответил, и, в свою очередь, спросил, чем окончилась беседа с Мельником.

Он волновался пуще прежнего: крутил пуговицы уже не только своего, но и Олегова пиджака, что, впрочем, тоже был его. Олег не счел нужным распространяться о всех аспектах разговора с главой областной администрации, сказал только, что Мельник одобрил их договоренность. Но Леонид хотел знать, за счет чего Мельник пошел на уступки.

- За филиал беспокоишься? - рассердился Олег. - Я сказал, что ты рассчитался за оборудование, которое твои замы во всеуслышание объявили бракованным.

- Ты подвел меня!

- Чем?

- Я просил не называть цифр.

- Цифры я не называл.

- Но ты сказал, что за оборудование уплачено, и он поймет.

- Поймет, что вы забили ему баки, повесили лапшу на уши? Но, прости, это даже не вранье - детский лепет. Умнее вы с Матвеевым ничего не могли придумать?

- Почему ты связываешь меня с Матвеевым?

- Леня, не считай меня идиотом! Фокус с транзитным платежом через дохлый счет филиала рассчитан на дураков. Ты хотя бы не засвечивал после этого Матвеева, не присылал его в качестве посредника. Об адвокате Кривошапко я уже не говорю. Тебе, что, больше некому довериться? Если так, не завидую - в одной упряжке с Матвеевым и Кошарным ты далеко не уедешь.

- Кошарный? - совсем растерялся Закалюк. - А он тут при чем?

Это было уже слишком, и Олег не выдержал:

- Все при том же, Леонид Максимович! Кошарный это не только СП "Атлант" и счета в иностранных банках, но и третий цех Сорок седьмого завода, левая платина, спецтранспорт за бугор, Городокское шоссе, гибель Игоря Тысячного и еще многое другое. Извини, что говорю о неприятном тебе, но об этом пора уже сказать.

В гостиницу Олега отвез Петя. По дороге племянник подтвердил слова пани Марты о том, что Мирослава почувствовала себя плохо. Однако уточнил, что в такое состояние она пришла не от шампанского, поскольку в буфете выпила самую малость - полбокала, а еще до этого жаловалась на недомогание.

- Вообще-то она неплохая девчонка, - испытывающе поглядывая на Олега, сказал Петя. - Немного шебутная, но товарищ хороший и без хитростей. В буфете за всех заплатила, да еще французскую помаду Диане подарила. Немного помолчав, добавил: - А Валу она отставку дала. Полную. Диана это сразу усекла, она такие вещи безошибочно определяет.

Олег отметил, что его интерес к Мирославе не остался без внимания Пети и тот поспешил внести существенные коррективы в свое недавнее суждение о воспитаннице Закалюков. И тут же подумал, что несмотря на поставленное Мельником условие больше не общаться со Славой, он все же позвонит ей, как только приедет в гостиницу. Объясняться не станет, пусть сама распутывает ею же закрученный клубок. В этом отношении Мельник прав: из такой ситуации на одних эмоциях выходить нельзя, она должна взвесить все. Так что еще вопрос: захочет ли она столь резко менять свою жизнь, отказываться от вполне реальных перспектив и вовсе не эфемерных соблазнов. Но как бы то ни было, он должен поблагодарить ее за внимание, доброжелательность, справиться о самочувствии и объяснить свой скоропалительный отъезд. Ему нельзя больше оставаться в этом городе. Дело не только в требовании Мельника и назревающем конфликте с Кошарным, но и в том, что Олег Савицкий вольно или невольно снова потряс устои, нарушил размеренное течение жизни многих людей, выбил их из колеи, заставил вспомнить то, о чем они хотели бы забыть, и тем самым явил, по меткому выражению Мирославы, свою чужеродность этим людям, этому городу...

Несмотря на поздний час, в холле четвертого этажа был включен телевизор и несколько постояльцев смотрели очередную серию итальянского детектива с плохо читаемыми субтитрами. Заметив Винницкого, Олег подошел к нему. Старый инженер встретил его упреком.

- Я не понимаю по-итальянски, но еще меньше понимаю ваше поведение. Где вы пропадали?

Олег в общих чертах рассказал о переговорах с Закалюком, беседе с Мельником.

- Не удивляюсь, что вы сумели расположить к себе губернатора, говорят, он разумный человек. Но сговорчивость Закалюка меня пугает. Нет ли здесь новой уловки? От него всего можно ожидать.

Олег не стал объяснять, как и почему Генеральный директор объединения пошел на уступки компании, заметил только, что деваться Закалюку уже некуда, а затем сообщил, что завтра возвращается в Киев и Винницкому предстоит завершить переговоры в формальной их части. Поручение не обрадовало Винницкого, но вслух недовольства он не высказал и в свою очередь сообщил, что звонил Брыкайло, который интересовался обстановкой. В половине восьмого гостиницу покинул "мордоворот" - соглядатай, а его место заняли два крутоплечих парня, задача которых прямо противоположна. Он глазами показал на двух борцовского вида молодых людей в кожаных куртках, которые сидели несколько поодаль и делали вид, что увлечены фильмом.

- Напрасно подняли тревогу, - начал было Олег, но Винницкий строго перебил его:

- У Василия Трофимовича на этот счет другое мнение, и я разделяю его. А ваша беспечность меня удивляет. - Немного помолчав, сказал как бы между прочим: - Да, вот еще: в моем номере вас ожидает Мирослава Игоревна. Она явилась сюда полчаса назад, и не застав вас, намеревалась расположиться здесь. Но учитывая ее состояние, я посчитал за лучшее отвести ее в свой номер.

К номеру Винницкого Олег рванулся как на стометровку и только у самой двери попридержал свой пыл. Это было невероятно, но это было так: у окна, в кресле, откинувшись на его спинку, спала Мирослава. Она была в наглухо застегнутом темно-голубом плаще, у ее ног стояла внушительных размеров дорожная сумка, а на коленях лежала куртка Олега, что он оставил у Закалюков.

Олег наклонился к ней и уловил запах спиртного. И хотя этого надо было ожидать, он впервые почувствовал неприязнь к этой, не знающей ни в чем удержу, девице.

Мирослава открыла глаза, сказала недовольно:

- Наконец-то явились. Мне уже надоело ждать. С кем это вы развлекались? Так увлеклись, что не нашли время позвонить? Можете не отвечать, мне это уже неинтересно. Спросила просто так, к слову. Надеюсь, не приняли всерьез, что я представила вас своим женихом?

- Это была восхитительная шутка.

- Ничего не поняли! Мне надо было поставить на место двух зарвавшихся типов. И вы помогли в этом.

- Рад был оказать вам такую услугу.

- Рад был оказать, - передразнила Мирослава. - Питекантроп!.. Ой, извините: я забыла о разнице в наших возрастах. Немного выпила и не то говорю. Вот принесла вашу куртку, чтобы потом не было претензий.

Олег едва сдержал улыбку: она была не так пьяна, как старалась казаться.

- А сумку зачем прихватили?

- Я ушла от Закалюков. Ничего особенного не произошло, просто мы с Леонидом Максимовичем на этот раз не поняли друг друга. Но это не смертельно. Переночую у подруги, а там будет видно... Проводите меня.

Последние слова она произнесла заплетающимся языком и Олег решил, что его вывод притворства был поспешным. Ее попытка самостоятельно выбраться из кресла не увенчалась успехом.

Винницкий отозвал Олега в сторону.

- В таком состоянии ей лучше оставаться здесь. Я перейду в ваш номер, а вы уговорите ее лечь.

Но Олег решил по-другому. Он помог Мирославе встать, и поддерживая ее за локоть одной рукой, а другой подхватив ее сумку, повел в свой номер.

- Куда вы меня ведете? - пыталась протестовать Мирослава.

- В приватный вытрезвитель, в государственном с вами обойдутся не столь деликатно.

- Очень смешно! - фыркнула она, но спорить не стала.

Олег завел ее в ванную, пустил и отрегулировал душ, снял с девушки плащ.

- Дальше сами разденетесь или вам помочь?

Мирослава испуганно отшатнулась.

- Не прикасайтесь ко мне!

- Вы неверно поняли меня.

- Ну да, вы - сама святость. Затащили пьяную среди ночи в свой номер и сразу раздевать.

Это было уже слишком, и Олег рассердился.

- Слава, мне надоели ваши фокусы! Отрезвляйтесь, или не отрезвляйтесь, как угодно. Но в таком виде я вас отсюда не выпущу.

- Ладно уж, - согласилась она. - Как-нибудь сама управлюсь. Выходите и не смейте подглядывать.

Безнадежно махнув рукой, Олег вышел из ванной.

Пока Мирослава отрезвлялась под душем, он достал из "кейса" дорожный кипятильник, два пакетика растворимого кофе, налил в толстостенный стакан воды из графина, поставил кипятить. Потом позвонил на квартиру Шумскому, доложил о результатах переговоров с Закалюком, встрече и беседе с Мельником. Рассказал только то, что представляло интерес для президента компании. Но Шумский усомнился, что успех был полным, он хорошо знал Закалюка и не представлял, что тот пошел на значительные уступки без выгоды для себя.

- Он прикарманил Дулибский филиал, что не так уже мало, - возразил Олег.

- А как на это смотрит Мельник?

- Сердито посмотрел. Закалюк пытался обставить и его, а здешний губернатор не любит, когда его обставляют.

- Ты знал раньше Мельника?

- Оказалось, что знал. Довелось как-то повстречаться на узкой дорожке.

- Судя по твоему тону, встреча была не из приятных.

- Из очень неприятных! Это старая и довольно гнусная история. Когда-нибудь расскажу... Вернусь завтра первым рейсом, так складываются обстоятельства. Формальности завершит Винницкий... Да, кое-что произошло. Но об этом не по телефону... Спокойной ночи...

31

Положив трубку, Олег начал заваривать кофе - вода уже вскипела, когда почувствовал, что кто-то стоит за его спиной. Оглянулся. В дверях, обернувшись купальным полотенцем, стояла Мирослава. Настороженный взгляд, сдвинутые к переносице брови, плотно сжатые губы свидетельствовали, что если накануне она была пьяна, в чем Олег снова усомнился, то сейчас отрезвела и подслушала его разговор с Шумским. Ее любопытство было столь велико, что она выскочила из ванной, прихватив с собой только полотенце, которым сейчас безуспешно пыталась прикрыться.

- Вы уезжаете? Что случилось?

- Ничего из ряда вон выходящего, но так складываются обстоятельства, - как можно неопределеннее сказал Олег, стараясь не опускать взгляда ниже ее плеч.

- И не посчитали нужным сообщить об этом небезразличному вам человеку?

- Вы так неожиданно покинули клуб... Я собирался звонить вам, - стал оправдываться Олег.

- Неправда! Я чувствую: что-то произошло. С кем вы сейчас разговаривали?

- Со своим шефом - Шумским.

- А кто этот человек, о котором говорили? Мельник?

- Допустим.

- Я же запретила вам встречаться с ним! - негодующе топнула босой ногой Мирослава. - Какой же вы осел! Полезли к черту на рога.

- Черт оказался не таким уж страшным.

- Вот как! Значит нашли общий язык?

- Договорились, скажем так.

- И конечно за мой счет!

- Ваш счет не пострадал, - смутился Олег, потому что в какой-то мере она была права, и тут же предложил: - Хотите кофе?

- Терпеть не могу кофе, так же как и вранье! - фыркнула Мирослава. Он вас дожал, я его знаю. И вы решили отступиться от меня во имя своих делишек. Так вот, не выйдет! Ни у него, ни у вас. Я все уже решила сама... А что это за гнусная история, в которой он был замешан?

- Вы как следователь - вопрос за вопросом, - растерялся Олег, не зная как реагировать на ее многозначительное, но пока еще не совсем понятное заявление, что она уже все решила.

- С кем поведешься, от того и наберешься! - не снижала напора Мирослава. - Днем в сквере вы допрашивали меня, теперь моя очередь. Так что не виляйте, колитесь. Я должна знать все, прежде чем лягу с вами в постель.

- Я не приглашал вас в постель, - вконец опешил Олег.

Мирослава порозовела, но сказала упрямо:

- Приглашение не требуется. Я проиграла пари: информацию о вашей встрече с общественностью не взяла ни одна газета.

- Когда вы успели? - искренне удивился Олег.

- В том-то и дело, что не успела, меня опередили с материалом, по-другому освещающим это эпохальное событие. Короче, я была слишком самонадеянна, за что надо платить. Не люблю ходить в должницах!

Она отбросила полотенце и, уже не глядя на Олега, но не опуская головы, расправив плечи и прижав к бокам локти, словно на смотру, подошла к кровати, сдернула покрывало, легла навзничь, забросила руки за голову, устремила взгляд в потолок и, казалось, окаменела.

Олег хотел возмутиться ее очередной, на этот раз преступающей все границы выходкой. Подумал, что должно быть она ведет себя так и с Завгородним, и с Мельником, а быть может даже с Леонидом - люди не зря болтают, и это для нее так же просто, как выпить бокал столь любимого ею шампанского. Но потом заметил, как густеет, разливается по ее щекам, подступает к мочкам ушей пылающий румянец стыда. И понял, что ей не просто дался этот шаг. Но почему она поступила так, не брался судить, уже не в силах отвести взгляд от простертого на гостиничной кровати ослепительно красивого женского тела, что манило, притягивало к себе и в то же время настораживало своей покорностью, едва ли не жертвенностью. Словно угадав его мысли, Мирослава повернулась ничком, зарылась лицом в подушку, заведенными за спину руками пытаясь прикрыть тугую, обтянутую золотистой кожей грудь - ее решимости хватило ненадолго. Эти запоздалые движения стыда, как ни странно, подхлестнули Олега. Уже ни о чем не думая, он подступил к девушке, опустился на колени, стал ласкать, целовать ее шею, плечи, спину, грудь. Он не торопил события, чувствуя напряженность ее тела и довольствуясь льнущим к его ладоням, губам бархатом кожи, и только когда она расслабилась, а затем обратила к нему лицо, позволила заглянуть в потеплевшую синь глаз, лег рядом, привлек ее к себе. Мирослава отдалась доверчиво, но не страстно, смежив веки и шепча: "Не смотри на меня. Я тебя очень прошу..."

А потом спрятала лицо у него на груди и так лежала какое-то время, притихшая, умиротворенная. И вдруг рассмеялась:

- А здорово я сыграла алкашку?

- Здорово, я почти поверил.

- И в то, что пришла рассчитываться поверил? - оборвала она смех.

- Нет, конечно.

- А что подумал. Только честно.

Она отстранилась, заглянула ему в глаза.

- Что же я мог подумать? - растерялся Олег.

Он и в самом деле не знал, что подумать, устыдившись неприятных мыслей, что нахлынули на него, когда она, отбросив полотенце, нагая пошла к кровати. Он еще плохо знал ее, и хотя успел убедиться в ее искренности, доброжелательности, но убедился также в ее импульсивности, непредсказуемости. Надеялся, что ее поступок продиктован не сиюминутным порывом, однако полной уверенности не было.

- Ну, к примеру, что я путана.

- Не говори глупостей.

- Почему же глупости? Я девушка бедная, приживалка, и дополнительный заработок мне не помешает.

- Я должен спросить сколько?

- Если спросишь, получишь по физиономии.

- Потрясающе! Чисто женская логика.

- А твоя мужская не допускает, что не все измеряется баксами, шмотками, что чувство оплачивают чувством и что, быть может, я люблю тебя?

- Не смел даже подумать, - снова растерялся Олег. - Ты не давала повода.

- Нет, ты определенно питекантроп! Не давала повода. А чем по-твоему, я занималась сегодня весь день? И если бы только сегодня! Я начала влюбляться в тебя еще девчонкой, после того, как перешла жить к Закалюкам.

- При чем тут Закалюки?

- В их доме ты присутствовал незримо. Я имею в виду не только Полину, но и Леонида Максимовича. Но, если с Полиной все было ясно, то его отношение к тебе долго оставалось для меня загадкой. Мне казалось, что он чувствует себя виноватым перед тобой. Но потом поняла - он завидует тебе.

- Чему он мог завидовать? - усомнился Олег.

- Что ты отважился взять на себя чужую вину, воевал в Афганистане, что знаешь иностранные языки, хорошо играешь в теннис, нравишься женщинам. И Полининому чувству к тебе завидовал: не ее ревновал - тебе завидовал. А вот меня ревновал и ревнует к тебе. Причем люто!

- Почему ты так решила?

- Не решила - знаю. Когда впервые увидела тебя на похоронах Петра Егоровича, сразу влюбилась по уши. Если до этого по-девчоночьи - заочно увлекалась, то как увидела живьем, будто в бездонную пропасть свалилась. Даже сейчас, как вспоминаю, оторопь берет. На поминках глаз с тебя не спускала, подмигивала со значением, как уличная девка, - ничего уже не соображала.

- Не представляю, как я мог этого не заметить.

- Тебе Полина тогда глаза застилала. А вот Леонид Максимович сразу все усек и уже не отпускал меня от себя ни на шаг. Но я перехитрила его: за день до твоего отъезда под каким-то предлогом осталась ночевать у Савицких, и когда все уснули, прокралась к тебе в мансарду. Привет! Той ночью ты с Полиной и тоже втихаря подался в Русановку. Потом она рассказывала, как Леонид Максимович застукал вас там. Но он искал не ее меня. И если бы застал с тобой, убил бы обоих. Думаешь сочиняю?

- Нет. Но признаться, не пойму его.

- Как тебе объяснить? Понимаешь, он считал меня как бы своей собственностью. И в отличие от Полины, я не давала ему повода усомниться в том. Хотя это вранье, что я спала с ним. Такого не было и быть не могло. К тому же, тогда я была еще девицей. Но той ночью, когда поняла с кем и зачем ты ушел, взъярилась так, что побежала к влюбленному в меня мальчишке, изнасиловала его и себя. Тебе назло! Ведь ты сейчас злишься, что не первый у меня.

- Ничего подобного. Ты была уже взрослой, и это можно понять.

- Ничего не понял! Тот мальчишка был безразличен мне. Когда опомнилась, чуть сама себя не убила. Я ведь не теряла надежду, что ты снова приедешь и все-таки обратишь на меня внимание. Но ты не приезжал. И уже на четвертом курсе нашла себе любовничка поосновательней. Правда, без знаний иностранных языков, высокого штиля, хороших манер - обыкновенного, вполне земного хамлюгу, который обращался со мной, как с уличной девкой. В клубе ты был свидетель тому. Почему терпела? Лучшего не нашла. А потом, надо быть справедливой: он хороший журналист и я многому научилась у него. Но если откровенно: то боялась, что если от него уйду, по рукам пойду. Вот уже больше двух лет меня кадрят чуть ли не на каждом шагу. Отчасти сама виновата, отчасти ты.

- Я? - удивился Олег. - В чем же моя вина?

- Все в том же - не обратил внимания. И я подумала, что не сумела подать себя. Вроде бы все при мне, но как-то не смотрелась. Потому что такой феминисткой была - дальше некуда. И походка, как у солдата, и одевалась, стриглась как стройотрядовка, сигареты изо рта не выпускала, бренчала на гитаре, хрипела под Высоцкого. Не представляешь меня такой?

- С трудом.

- Вот и я уже не представляю. Короче, решила в темпе перестроиться: отпустила волосы, стала на шпильки, с полгодика позанималась аэробикой, а потом пошла танцевать в самодеятельный ансамбль. Научилась волчком вертеться, коленками плечи доставать, попой как на шарнирах вертеть, большего не требовалось. Но потом группа в эротику ударилась - дань моде, и я сдуру выступила несколько раз. Не то, чтобы в чем мама родила, но близко к этому. Успех был сверх ожидаемого. И пошло-поехало: секс-бомба, да и только! Опомнилась, бежала без оглядки. Но реклама была уже сделана. А в таком городе, как наш, это навсегда... Ты меня слушаешь?

- Я - весь внимание, - поспешил заверить ее Олег.

Он действительно слушал ее, но уловив в ее голосе надрыв, стал успокаивающе поглаживать ее плечо.

- Внимай без рук, меня это отвлекает, - не то, чтобы сердито, но достаточно серьезно, сказала Мирослава. - В общем, дошло до того, что крутые на учет меня взяли, горы золотые сулили за стриптиз для избранной публики. А когда я послала их подальше, пригрозили шпану наускать. Я не придала этому значения, но они сдержали слово. Мы с Валом в одном доме встречались, что за встречи, сам понимаешь. Подонки выследили нас, стали в двери ломиться. Мы через окно во двор вылезли, благо первый этаж. А они засекли, догнали, схватили меня, назад поволокли. А этот герой убежал. Правда, сообразил позвонить из автомата Мельнику. Тот примчался со своими волкодавами, устроил "Сталинградскую битву". Короче, выручил в последний момент. Хотя, возможно, они разыграли этот спектакль, уж больно цацкались со мной подонки, да и Мельник слишком быстро примчался. Но как бы то ни было, пришлось потом благодарить спасителя... Ты спрашивал почему не приехала к тебе в Киев. А это как раз тогда произошло. И я решила, что незачем уже ехать, незачем звонить тебе.

Мирослава умолкла, но немного погодя сказала, как бы подводя итог:

- Вот и вся моя секс-биография. Если думаешь, что поскромничала, приуменьшила свои достижения в этой области - думай.

- Не хочу и не стану думать об этом. Уедем и ты забудешь.

- Ценю твою деликатность. Но не надо делать мне неудобные для тебя одолжения. Ты мне ничего не должен. У меня одна просьба: помоги выбраться отсюда и где-нибудь определиться с жильем, работой. На многое не претендую: могу быть секретарем, водителем, кухаркой.

- Для тебя у меня есть только одна должность - жены.

- Ты серьезно?

- Вполне.

- А тебя не смущает моя репутация?

- Если тебя не смущает моя.

- Но это вовсе не обязательно так вот сразу. Не думай, я не напрашиваюсь.

- Это я напрашиваюсь. В женихах мне фатально не везет.

- Ну, если так настаиваешь, - после недолгой паузы неестественно хихикнула она, но затем обняла, сказала без притворства: - Я и так уже твоя. Твоя и больше ничья, можешь не сомневаться. Но признайся, это Полина тебя надоумила?

- Судьба, - зажигая над головой ночник и погружаясь в бездонную синь ее глаз, сказал Олег. - Это она привела меня к тебе. Я упирался, отбрыкивался, а она тащила за шиворот. И теперь я благодарен ей. Я полюбил тебя с той минуты, когда услышал твой голос в телефонной трубке, хотя не сразу осознал это.

- А когда осознал?

- Когда увидел твои глаза и ты позволила утонуть в них.

Мирослава сжала объятия с такой силой, что он едва не задохнулся.

- Я буду тебе хорошей женой, вот увидишь, - размыкая кольцо своих рук и снова кладя голову ему на грудь, сказала она. - Когда-то хотела быть мотогонщицей, потом эстрадной дивой, тележурналистом. Но теперь хочу быть только твоей женой, матерью твоих детей. А то, что было до тебя, ты прав надо забыть. И я забуду. Уже забыла. Но и ты укроти свою память. Ты ни в чем не был виноват. А другим ты не судья. Не бери на себя лишнее. Не терзай свою душу. Теперь она слита с моей. И твоя боль передается мне.

Олега захлестнуло чувство благодарности, нежности, что уже вскоре переросло в страсть столь неуемную, что он сдерживал себя, чтобы не обидеть любимую нетерпением, своей, - не ее жаждой обладания. И только, когда Мирослава, отвечая на ласки, стала целовать шрамы на его груди, плече, а затем прильнула к нему, дал волю этому неуемному чувству...

32

Городские куранты пробили половину четвертого, когда Мирослава уснула, не размыкая объятий. Олег не решался потревожить ее, безуспешно пытаясь задремать в непривычной для себя позе - он никогда не засыпал на спине, только на боку. Но он не сетовал на это, готовый лежать так, пока она не проснется, не заглянет ему в глаза, не улыбнется только ему предназначенной улыбкой...

Звонок телефона был подобен ушату холодной воды, которой кто-то окатил его то ли из глупого озорства, то ли из зависти к его счастью. Олег мысленно чертыхнулся, не представляя, кому взбрело в голову беспокоить его среди ночи. Телефон не умолкал, и ругнувшись уже вслух шепотком, он осторожно разомкнул руки Мирославы, приподнял ее голову, положил на подушку и только после этого встал и подошел к телефону.

- Слушаю.

Ответа не последовало, но он уловил, как на другом конце провода кто-то напряженно дышит в трубку.

- Слушаю вас, говорите, - прикрыв рот ладонью, повысил голос Олег.

Послышался характерный щелчок, а затем частые гудки - тот, кто звонил, повесил трубку. Это могла быть ошибка - неправильный набор номера, неверное соединение, но Олега охватило чувство тревоги. Он был уверен, что звонок неслучаен, кому-то понадобилось убедиться, что он на месте.

Он не был трусом, что доказывал неоднократно и другим, и самому себе, но именно потому, что не раз бывал в переделках, у него выработалось чувство опасности, ни разу не подводившее его. Мысленно выругал себя за то, что поверил Роману, заверениям Мельника, парням Василя Брыкайло и позволил себе расслабиться. Хуже того - он взмыл под облака в самое неподходящее для этого время, напрочь утратив чувство реальности. А реальность была такова, что в завершающей схватке, которая только по форме подходила на беседу в непринужденной обстановке, а по существу была самой что ни на есть настоящей схваткой, он переоценил свои возможности, стал импровизировать и где-то в чем-то переборщил, позволил себе лишнее.

Но сейчас было не время анализировать ошибки, надо что-то срочно предпринять. Думал не столько о себе, сколько о Мирославе, которую должен во что бы то ни стало оградить от неприятностей, скандала. Но как это сделать в четыре часа ночи, в гостинице, где ей не положено находиться, Олег еще не знал. Он не был уверен, что она всерьез поссорилась с Леонидом и бесповоротно ушла от Закалюков. При всей ее искренности, прямодушии она могла выдумать это, чтобы оправдать свое появление в гостинице, хотя потом уже не скрывала, почему пришла. Но как бы то ни было, звонить сейчас Леониду, посвящать его во все обстоятельства и просить приехать, забрать свою воспитанницу, было бы неразумно и конечно не по-мужски.

Олег быстро оделся, открыл "кейс", достал и рассовал по карманам наиболее важные документы, принес из ванной одежду Мирославы и уже собирался будить ее, когда снова зазвонил телефон.

- Олег Николаевич, извините, что разбудил, - раздался в трубке голос Винницкого. - Надо срочно повидаться? Можно зайти?

- Заходите. Я уже встал.

Разговаривали в прихожей. Винницкий был встревожен, всклокочен, то и дело подтягивал сползающие с бедер пижамные брюки. Заметив дорожную сумку Мирославы, глазами показал в сторону комнаты.

- Мирослава Игоревна там?

Олег молча кивнул.

- Происходит что-то нехорошее, - понизил голос Винницкий. - Только что из автомата мне позвонил Валера, это один из тех парней, которых вы видели в холле. Василий Трофимович заверил меня, что они надежные ребята и имеют поддержку у местных эсбистов. Но минут пятнадцать назад явились милиционеры в офицерских погонах и выпроводили их из гостиницы, хотя у ребят имеется документ, подтверждающий право на приватную охрану. А их места заняли два мордоворота. Уже двое. Чувствуете разницу? Но больше того, мне не нравится вмешательство милиции. Может есть смысл позвонить Закалюку? Впрочем, как догадываюсь, именно ему не надо звонить.

- Я знаю, кому позвонить, - попытался успокоить его Олег. - Но было бы неплохо, если бы Мирослава Игоревна перешла в ваш номер.

- Я того же мнения, - подхватил Винницкий. - Она уже в порядке?

- Вы о чем? Ах, да - в полном порядке. Но еще спит. Сейчас разбужу ее, она оденется и перейдет к вам. И еще такая просьба, - Олег замялся, подыскивая удобные слова и лишь затем сказал: - Если в ближайшее время я не смогу встретиться с Брыкайло, непременно повидайтесь с ним и передайте, что Мельник пользуется услугами того банка, который интересует Василия Трофимовича. Заодно расскажите о наших совместных изысканиях в области металловедения. Полагаю, что это связано.

Винницкий нахмурился, задвигал губами, видимо собираясь что-то возразить, но затем сунул руку в карман пижамной блузы, достал и передал Олегу пистолет "вальтер".

- Это на крайний случай. Надеюсь, понимаете, что стрелять в человека - последнее дело.

Олег не сразу поверил глазам. Оружие! Это было то, о чем он не смел даже подумать, чтобы не терзаться раскаянием в самонадеянности, с которой в Киеве отказался от предложенной "беретты" с двумя обоймами золотистых патронов.

- Валера еще вчера передал для вас, - пояснил Винницкий. - Он при мне разговаривал с Василием Трофимовичем и тот велел вооружить вас. Я взял на себя посредничество, но воздержался от передачи, поскольку вчера вы были "под шафе" и к тому же, как я понял, собирались заняться более приятным делом, чем стрельба.

Олег заверил Винницкого, что без крайней необходимости не пустит в ход пистолет и что в любом случае не подведет ни его, ни Валеру-охранника, а затем порывисто обнял старого инженера.

- Спасибо, Марк Абрамович. Этого я никогда не забуду!

Проводив Винницкого, он вернулся в комнату. В изголовье кровати был зажжен ночник. Мирослава сидела на постели, пождав под себя ноги и прикрывшись одеялом.

- Кто приходил? Почему ты одет?

- Вставай и тоже одевайся. Перейдешь в номер Винницкого.

- Зачем?

- Так будет спокойнее тебе и мне.

- Что произошло? Можешь объяснить?

- Сам еще не знаю. Но похоже, что за меня принялись всерьез.

- Кто?

- Кошарный. Эта фамилия о чем-то говорит тебе?

Мирослава нахмурилась, и ни о чем не спрашивая встала, стала одеваться.

Она уже натягивала кофту, когда из коридора донесся шум: чья-то ругань, выкрики, грохот падающих предметов, то ли кресел, то ли тел. Олег вышел в прихожую, прислушался. Где-то в районе холла зазвенело разбитое стекло, а затем послышался удаляющийся топот ног, хлопанье дверью.

Он уже хотел вернуться в комнату, когда в дверь номера постучали. Олег выхватил пистолет, передвинул затвор, досылая патрон в патронник. Стук повторился. Негромкий, дробный, словно кто-то отбивал морзянку. Олег узнал этот стук: когда-то так стучал в дверь комнаты свояка вернувшийся за полночь навеселе Роман.

- Убери пушку, - входя в прихожую, сердито буркнул Роман. - Пока не требуется. Тут двое ошивались. Я им врезал и они скатились вниз. Больше не сунутся, они меня хорошо знают. Но Гриша сейчас всю свору с поводков спустит. Так что времени у нас в обрез.

Он осекся и удивленно-неодобрительно посмотрел через плечо Олега. В дверях, ведущих в комнату, стояла Мирослава.

- Здравствуйте, Роман Семенович. Что происходит? Олег ничего не говорит мне.

- Явление в коробочке, - проворчал Роман. - Только тебя здесь не хватало.

- Слава - моя жена, - поспешил объяснить Олег.

- Час от часу не легче! Нашли время, - Роман потупился, а затем сказал глухо: - Леонид застрелился.

Мирослава ахнула, обеими руками схватилась за лицо, а затем, пошатнувшись, прислонилась к дверной притолоке.

- Когда это случилось? - только и нашел что спросить Олег.

- Полчаса назад нам позвонила Полина. Рыдала, сказала, что он пришел домой в два часа ночи, не ложился, сидел в кабинете, что-то писал. А в три сорок раздался выстрел. Когда она прибежала, он был уже мертв. Сейчас Наташка помчалась к ней, а я рванул сюда. Исчезать тебе, Олег, из города надо. И не медля.

- Я-то при чем?

- Не валяй дурака! Ты вычислил их кодло и подключил Киев. Леонид это понял и сломался. И без того он вибрировал с этим филиалом, акционированием, валютными счетами, а тут еще ты. Полина сказала, что перед тем как застрелиться он звонил в Киев какому-то высокопоставленному приятелю, но тот не пожелал разговаривать с ним. Но Сосновск - не Киев: и сейчас уже не только Кошарный, но и Мельник пойдет в разнос, им уже нечего терять. Так что ноги в руки и ходу! А ты, - Роман повернулся к Мирославе, - отправляйся домой. Тебя они не тронут.

Мирослава ответила не сразу, казалось, даже не поняла что он говорит, но потом оторвалась от притолоки, выпрямилась, мотнула головой.

- Нет! Я с Олегом. Что будет с ним, то и со мной.

- Не соображаешь, что говоришь, - повысил голос Роман. - Нам с боем прорываться придется.

- Я соображаю не хуже вас, Роман Семенович. И не надо меня пугать. Олег, если уйдешь без меня, выброшусь в окно. Мне назад дороги нет.

- Пошли! - подхватил ее сумку Олег.

Было без четверти пять, когда они покинули номер. Олег хотел предупредить Винницкого, что Мирослава уходит с ними, но Роман сердито шикнул на него, дескать, обойдется твой Винницкий, каждая секунда дорога. Он велел Олегу и Мирославе затаиться за поворотом коридора, а сам направился в сторону холла на разведку.

Мирослава зябко куталась в плащ, хотя надела под него теплую кофту. Олег понимал ее состояние, но не был уверен, что она поступает правильно. Какие бы причины не заставили ее уйти из дому, сейчас, когда случилось непоправимое, она должна отбросить все обиды и бежать туда, хотя бы для того, чтобы быть рядом с Полиной. Но сказать об этом он не мог - это было ее и только ее право решать, как поступить.

Свое отношение к происшедшему он определил сразу: Леонид хотел подставить его, а заодно компанию "Скиф-Холдинг", и сожалеть о том, что он не позволил ему этого сделать, было бы лицемерием. Конечно, он не ожидал такого исхода, не думал, что Леонид сломается, тот всегда оставлял пути для маневра, отступления. Но очевидно на этот раз он сыграл не в свою игру, судьба отвернулась от него и последний ход он сделал пистолетом. Что ни говори, а это был поступок мужчины. Олег не сожалел о своем последнем разговоре с Леонидом, он щадил его достаточно долго и щадил нередко за свой счет. Но всему есть предел. По-настоящему, до боли в сердце, было жалко Полину - в свои тридцать лет она все еще оставалась избалованной, неприспособленной к жизни девочкой. И другого такого мужа, Петя прав, она уже не найдет. А тут еще Слава ушла из дома...

И вдруг обожгла мысль, от которой стало не по себе: Леонид все-таки отомстил ему - между ним и Мирославой легла еще одна смерть. И это, как ни объясняй, как ни оправдывай потом, останется навсегда, через это им уже не переступить. А еще подумал, что маленькая кудесница ошиблась только в одном: он приносит беду не себе, но тем, кого любит...

Вернулся Роман, увлек их в сторону, противоположную холлу. За очередным поворотом коридора они уперлись в тупик. Однако Роман не смутился: ловко орудуя отмычкой, открыл неприметную дверь, за которой зияла темнота. Когда они вошли, он включил карманный фонарик, осветил вонзившуюся штопором в потолок винтовую лестницу, сказал тоном экскурсовода:

- Поднимемся на шестой этаж. Там есть переход в старое здание. Оттуда спустимся вниз, через кафе попадем в хоздвор, дальше будет проще. Волкодавы уже в гостинице. При мне звонили дежурной четвертого этажа, велели проверить на месте ли вы. С дежурной я поладил - запер ее в бытовке. Пока они сообразят что к чему, нам надо успеть выбраться.

Только сейчас Олег по достоинству оценил поступок Романа: тот не просто поспешил на выручку другу, но пошел против тех, от кого зависел, кому без веры и правды служил все эти годы и кто сурово карал за измену. За свои сорок два года Роман Корзун немало грешил по чужой и по своей воле, умел договариваться с совестью. Но, очевидно, была какая-то грань, за которую он не мог ступить, не теряя уважения к себе. А такую цену он не хотел платить...

Им повезло - в холле шестого этажа не было дежурной, и они, миновав погруженный в предутренний сон лабиринт гостиничных коридоров, перешли в старое, еще довоенной постройки здание, спустились на второй этаж, где помещалось кафе. Роман открыл дверь кафе, через зал, кухню, подсобку вывел беглецов в хозяйственный двор. Их встретили моросящий холодный дождь, непроглядная тьма, настороженная тишина. Когда переходили в старое здание, где-то в районе четвертого этажа главного корпуса разнесся по коридорам возбужденный гул голосов, хлопанье дверей - очевидно, молодчики Кошарного обнаружили номер вице-президента компании пустым и бросились искать беглецов. Но в отстоящий на почтительном расстоянии хозяйственный двор этот шум не доносился.

- Значит так, - полушепотом сказал Роман. - В двух кварталах отсюда стоит мой "Москвич". Когда доберемся до него, будем считать, что оторвались. Надо только определить, куда ехать. Если Мельник объявит тревогу по городу, положение осложнится - мою тачку вся милиция знает. Но что-нибудь придумаем. Остается решить, куда ехать. Ко мне нельзя Кошарный своих волкодавов в первую очередь на Листопада пошлет. К моим старикам не следует по той же причине. Друзей-приятелей, к которым можно было бы завалиться среди ночи всей компанией, не осталось...

Олег назвал адрес, сообщенный Брыкайло.

- Годится, - обрадовался Роман. - Это неподалеку. Если пешком через двор Политеха, минут за двадцать можно дотопать. Но лучше на машине. Только сначала я выгляну на улицу.

Как только он отошел, Мирослава, до того не проронившая ни слова, разрыдалась.

Олег обнял ее за плечи.

- Возьми себя в руки. Мы непременно выберемся и все утрясется. Все станет по своим местам. Вот увидишь.

Хотел утешить, но она отмахнулась.

- Не трогай меня! Я дрянь, сволочь, проститутка. Он из-за меня застрелился. Я нахамила ему. Перед тем, как уйти, нахамила.

- Не говори глупостей. Ты ни при чем. Он запутался в своих махинациях, аферах, к которым ты не имела никакого отношения.

- Нет, - замотала головой Мирослава. - Если бы я не нахамила, не ушла, он не сделал бы этого. Он любил меня. У меня с ним ничего не было, но я знаю - он любил только меня. Полина, сын, родители были для него ничто, пустое место. Если бы не ушла... Он на коленях стоял, умолял...

- Чтобы ты голышом танцевала перед Мельником? - невольно вырвалось у Олега.

- Не смей так говорить! Он хотел бросить все и уехать. Но только со мной.

- Надо было согласиться.

Мирослава ахнула, попятилась, стала растворяться в темноте.

Опомнившись, Олег рванул следом, догнал, обнял, стал целовать ее мокрое от дождя и слез лицо.

- Я сказал глупость. Прости. Ну, пожалуйста. Очень прошу.

- Ты ничего не понял, - снова заплакала Мирослава. - Я не о себе - о нем. Он всегда и во всем добивался своего. Только не любви. А человек не может прожить жизнь, никого не любя. И я виновата, что не ушла из дома, как только поняла какое чувство он питает ко мне. Обманывала себя, убеждала, что ошибаюсь...

- Я уже все понял, - утешал ее Олег. - Ты была ему многим обязана, но он требовал непомерной платы. И ты все правильно сделала.

Но, утешая ее, он думал, что Мирослава напрасно терзается угрызениями совести: по-настоящему, безраздельно, всю жизнь Леонид любил только себя, для других этого чувства не оставалось. И вряд ли ссора с воспитанницей могла серьезно повлиять на его последнее решение. Скорее всего, его коленопреклонное объяснение было попыткой удержать ее в сфере своего влияния, в надежде, что она, успокоившись, смирится со своим положением наложницы всемогущего губернатора, а это даст ее воспитателю шанс на его снисхождение. Уже после того, как Мирослава ушла из дома, он - Олег, виделся с ним в клубе объединения и сейчас готов заявить под присягой, что вовсе не размолвка со своей воспитанницей занимала в тот час мысли и чувства Леонида Закалюка...

Мирослава перестала всхлипывать, обняла Олега, приникла к нему.

- И ты прости меня. Мне не надо было рассказывать об этом. Но я хотела, чтобы ты знал все.

Из темноты вынырнул Роман.

- Кончайте миловаться, молодожены. Пошли!

Они вышли на плохо освещенную Садовую улицу, параллельную той, на которую выходил фасад центрального гостиничного корпуса, и соблюдая меры осторожности, оглядываясь по сторонам и прижимаясь к стенам домов, добрались до угла, перебежали дорогу, свернули в переулок, где Роман оставил свой "Москвич".

В переулке было тихо и так же темно, как в хозяйственном дворе. Только гонимый встречным ветром дождь шел сильнее. Холодными колкими дробинками он бил в лица, заставляя щуриться. В глубине переулка горел единственный уличный фонарь. Тусклый расширяющийся книзу конус его лучей выхватывал из темноты радиатор и часть кабины канареечного "Москвича". Других машин в переулке не было, что обнадежило беглецов.

Идущий впереди Роман неожиданно остановился, досадливо крякнул, схватился за ногу.

- Судорогой свело, - громко сказал он бросившемуся к нему Олегу, а когда тот приблизился, ухватил его за плечо, быстро зашептал: Волкодавы... Засекли мою тачку... Сзади первая подворотня - проходняк. Хватай Мирославу и туда. Я задержу их.

Олег распрямился, стараясь не смотреть в ту сторону, где стоял "Москвич", спросил у Мирославы булавку и тут же шагнул к ней, взял за руку, крепко сжал, сказал едва размыкая губы:

- Спокойно. Брось сумку. И быстро назад.

Пятясь, Мирослава, как завороженная, смотрела туда, где их ждала засада. До спасительной подворотни оставалось уже несколько шагов, когда слепя глаза, вспыхнули фары "Москвича". Мирослава вздрогнула, испуганно простонала:

- Кошарный! Это конец...

Олег оглянулся. Из глубины переулка, растянувшись цепью во всю ширь, на них надвигалась группа людей. Впереди, просунув руки в карманы модного долгополого плаща, шел рослый плечистый мужчина с непокрытой головой.

- Вот и повстречались, голуби мои, - еще издали басил он.

- Ходу! - крикнул Роман товарищу.

Волкодавы Кошарного не оправдали своего устрашающего имени. Во всяком случае тем двум амбалам, которые выскочили из-за трансформаторной будки, рванулись наперерез беглецам, этого не следовало делать. Ловко уклонившись от увесистого кулака, Олег молниеносно нанес нападавшему ответные удары: ногой по голени, ребром ладони по горлу, напрочь вырубив самонадеянного боевика. Второго, который успел схватить Мирославу за волосы, ударил замком сплетенных рук по шее. Не издав ни звука, тот свалился рядом со своим напарником.

Олег увлек Мирославу в тоннель подворотни.

Они были уже в проходном дворе, когда с улицы донесся хриплый голос Романа:

- На том свете разберутся, кто кого предал.

Тишину ночи разорвал гулкий пистолетный выстрел, продолженный стонущим вскриком: "Падла милицейская!", но тут же оборванный вторым выстрелом. А в ответ торопливо, взахлеб, словно оправдываясь за непозволительную задержку, ударили разом несколько автоматных очередей.

- Роман Семенович! - сдержав бег, ахнула Мирослава. - Как же так?

- Он рассчитался за твоего отца, а я сейчас за него, - выхватывая пистолет, сквозь зубы процедил Олег. - Уходи!

Он рванулся назад, но Мирослава камнем повисла на нем.

- Не смей! Ты знаешь, чем платят потом за такие расчеты. Бежим. Без тебя и шага не сделаю...

Вениамин Семенович Рудов

Тусклое золото

I

До прибытия поезда из Берлина оставались считанные минуты, а на пограничной станции все еще царила сонная тишина, лишь нарушаемая гудками маневровых паровозов. Разморенные зноем, в киосках томились продавщицы книг и газет, сувениров, всяческой снеди. Одни устало позевывали, другие перебрасывались ничего не значащими фразами, а некоторые, помоложе, нет-нет да и поглядывали на статного парня с повязкой дружинника, стоявшего возле газетной витрины.

Парень был крепко сбитый, с короткой прической, придававшей его смуглому лицу излишнюю серьезность.Широкие, вразлет, черные брови еще больше подчеркивали ее.

Из киоска с газированной водой за дружинником наблюдала и молоденькая девушка в кружевной наколке на высокой прическе. К ней то и дело подходили станционные рабочие и служащие, с торопливой жадностью проглатывали студеную воду, и девушка снова поглядывала на парня. Так подошел к киоску и стрелочник в тесной, замасленной робе. Подошел, бросил на стойку копеечную монету и хрипло буркнул:

- Налей… Чистой…

Продавщица насмешливо повела бровью:

- Хоть бы разок купили с сиропом. Или трех копеек жалко? Ну и скупой же вы, дядя Макар!

Стрелочник скривил губы:

- С сиропом… Как же! Денег не напасешься на твои сиропы.

- Ой, до чего же вы обеднели, дядя Макар! Жалко мне вас…

- Будет зубы-то скалить, Клавка,- чуть примирительнее проворчал стрелочник.- Тебе смешки-пересмешки, а у меня семья.

Проводив недобрым взглядом скуповатого покупателя, Клава посмотрела в сторону газетной витрины. Дружинник там был теперь не один, рядом с ним стоял низенький, щуплый парнишка в очках.

- Хорошо, Антон, сделаю,- послышались Клаве его слова.- Будь спокоен.

И паренек ушел.

Антон взглянул на часы, и довольная улыбка тронула его губы: берлинский прибывал точно по расписанию. Густо припудренный серой пылью экспресс вынырнул из-за поворота и, чуть слышно постукивая на стыках рельс, медленно подкатил к перрону. Паровоз пыхнул облачком сизого пара, будто вздохнул после утомительного бега, и замер, тихо посапывая. На горячий асфальт, как но команде, сошли проводники в форменных белых кителях.

Многие пассажиры прильнули к окнам вагонов, с любопытством вглядываясь в серую громаду вокзала. Разные люди были среди них: и те, кто возвращался домой из отпусков и заграничных командировок, и зарубежные гости, впервые пересекавшие границу. Последним все здесь казалось новым и интересным: подтянутые пограничники, утопающая в зелени, ярко освещенная солнцем панорама первого советского города, пирамидальные тополя, что выстроились, как часовые, вдоль нешироких, мощенных брусчаткой улиц. Всем одинаково не терпелось как можно скорее покинуть душные вагоны, размяться, пройтись по свежему воздуху.

Пограничные формальности закончились быстро, и разноязыкая толпа хлынула из дверей вагонов. В русскую речь вплелся звонкий и певучий говор итальянцев, грассирующий, с прононсом французский, сухие немецкие фразы. Два негра с ослепительно-белыми зубами пытались прочесть надписи:«Касса», «Ресторан», «Почта». Смешно выговаривая незнакомые слона, они громко хохотали вместе с обступившей их группой польских туристов. Несколько юношей и девушек в синих рубашках Союза Свободной молодежи старательно объяснялись с переводчицами по-русски, а те им так же старательно отвечали на немецком.

Лишь возле предпоследнего вагона с равнодушным видом, заметно припадая на правую ногу, одиноко проклинался пожилой пассажир в цветастой пижаме и синих шортах с бесчисленными «молниями» на карманах. Казалось, его не интересуют ни вывески, ни тележки с прохладительными напитками, вокруг которых топится люди. Во всей его плечистой фигуре, в самом выражении глаз на чисто выбритом лице читалась беспредельная скука. Он продолжал не спеша прохаживаться вдоль вагона, тяжело опираясь на толстую трость, и время от времени посматривал на шумный людской водоворот, как бы подчеркивая скептическое свое отношение ко всей этой бессмысленной суете.

Скользнув взглядом по скучающему пассажиру, Антон направился к киоску выпить воды. Солнце стояло высоко, и от жары даже во рту пересохло. Возле киоска его окликнул сосед по квартире, Виктор Рябченко:

- Ант, приветик!

- Здорово,- буркнул Антон.

- На вахте?

- Сам видишь,- ответ прозвучал холодно, и Виктор, не задерживаясь, прошел дальше.

Антон недовольно посмотрел ему вслед: здоровый парень, хоть воду на нем вози, а околачивается без дела…

С тех пор как, отслужив в армии, Антон Бирюля возвратился домой, его не покидало чувство особой приподнятости. На сухощавом лице парня постоянно светилась улыбка, когда, направляясь на работу в вагонное депо, он проходил мимо новых жилых кварталов, выросших там, где горбатились некогда деревянные, почти вросшие в землю хибарки, или любовался молодыми, еще не окрепшими деревцами, тоже высаженными в его отсутствие. А вот такие Викторы, будь они неладны, омрачают и отравляют всю эту радость.

Но думать о Викторе не хотелось, тем более, когда тебе из-за прилавка застенчиво улыбается Клава. Он подошел к ней, тоже чуточку смущенный:

- С сиропом, душечка. Как живем?

- Лучше, чем в вашем депо,- девушка капризно дернула плечом, взглянула на парня с вызовом: - Напоила и иди себе на все четыре, никакого начальства.

- Ну, ну, тебе виднее.

Напившись, Антон отошел от киоска и опять увидел того же тучного пассажира в смешных мальчишеских штанишках.

«Вот это типчик! - хмыкнул парень.- Чистое пугало!»

И только хотел было отправиться дальше, как вдруг пассажир, заметно оживившись, подался в сторону мальчугана в полосатой матросской тельняшке. Мальчик вьюном вынырнул из толпы пассажиров, юркнул мимо нагруженного поклажей носильщика и, легко перепрыгнув через горку чемоданов, побежал вдоль состава.

А пассажир, явно обеспокоенный чем-то, все еще не спускал с мальчишки глаз.

«Что это с ним?» - подумал Антон и отошел за угол склада, откуда принялся наблюдать за странным поведением пассажира. Тот вдруг заторопился навстречу пареньку, оглянулся по сторонам и быстро сунул ему п руки крохотный сверток, почти такой же получив взамен.

«Э-э, здесь в самом деле что-то нечисто»,- понял Антон и заспешил вслед за мальчиком. В конце перрона настиг его, схватил за локоть.

Погоди-ка, дружок…

От испуга и неожиданности мальчишка присел, рванулся раз, другой и громко закричал:

- Дяденька, пустите меня! - Синими, полными страха глазенками он умоляюще смотрел на дружин-11 и ка и вот-вот готов был расплакаться.

Очень неловко чувствовал себя Антон, конвоируя десятилетнего «злоумышленника» Но отпустить его не решался: пусть пограничники с ним разберутся.

- Не волнуйся,- строго промолвил он. Нот поговорим с тобою и отпустим. А сейчас не проси.- И добавил несколько мягче:- Ну, пойдем, милый, пойдем. Тебя не обидят.

Майор Дудин долго не мог успокоить парнишку. Размазывая слезы по темному от грязи и загара лицу, тот плакал навзрыд:

- Я больше не бу-уду…

- Что не будешь?

- Не бу-ду-у,- тянул мальчуган, с испугом поглядывая на высокого пограничника.

- Эх ты, рева, весь пол слезами залил,- насмешливо проговорил майор.- А еще тельняшку надел. Какой же ты моряк? Плакса, вот ты кто!

Мальчик с удивлением уставился на офицера:

- Моряк? Вовсе я не моряк. Пограничником буду! - выпалил он.

Дудин иронически усмехнулся:

- Ну, это ты брось. Пограничники слез не льют. Да и тельняшка… Кстати, давай-ка знакомиться. Разговоры с тобой ведем, а друг друга не знаем. Меня зовут Александром Михайловичем. Тебя как?

- Генка.

- Понятно. Значит, Геннадий бесфамильный…

От обиды малец приподнялся со стула:

- У меня есть фамилия: Геннадий Концевич… Все люди имеют фамилии… А пограничником все равно буду, вот увидите! - Видно, первый испуг прошел, и мальчик осмелел. Крепенький, как орешек, он пригнулся к майору, свел над переносицей белесые бровки и тоже насмешливо обронил:-Бесфамильный… Выдумали… Моя мамка проводницей работает.

- Ты присядь, Геннадий,- вернул его на место майор, притронувшись рукою к тельняшке. И как бы между прочим обронил: - Говоришь, что хочешь стать пограничником, а носишь матросскую форму. Эх ты…

И до чего непонятливыми бывают взрослые! Даже смешно становится. Генкины глазенки гордо блеснули:

- Тельняшка - что? И не моя она вовсе, если хотите знать. Очень она мне нужна!

- Тогда зачем ты ее надел?

По лицу мальчишки пробежала легкая тень. Он молчал, опустив глаза. Видать, нелегко ему было ответить на, казалось бы, безобидный вопрос.

- Вот что, Геннадий,- пришел ему на помощь Дудин.- Коль ты в самом деле намереваешься идти в пограничники, то давай начистоту разговаривать. Как мужчина с мужчиной. Раз уж пришел к нам и познакомились мы с тобой, то с самого начала договоримся быть откровенными друг перед другом. Идет?

Спокойный, дружеский тон майора вернул Генке мальчишечью непосредственность. Он поднял глаза, чуть-чуть улыбнулся уголками обветренных губ.

- Понимаете, дядя, я роль играл,- сказал он серьезно.

- Роль? Ты что же, в театре работаешь?

На лице Гены мелькнула досада:

- Я еще не играю. Меня один артист проверял, сумею ли.

Еще раньше, как только Гену ввели в кабинет и развернули сверток, в котором оказалось пятьсот золотых рублей, Дудин понял, что мальчик втянут в грязную историю. И вот эти темные дельцы остались пока в стороне.

Ты бы хоть рассказал, какой он, этот твой артист,- попросил майор, пригладим рукой " путанные вихры своего юного собеседника.

Гена сверкнул глазенками:

- Ух, и дядька мировой! Одет как! Костюмчик, туфельки, шляпа. Он из Москвы сам. И кино снимается.

- И тельняшку он тебе дал?

- Он. Я же роль играл, а он проверял, получится ли из меня артист. Ведь пограничник все должен уметь, правда?

- Да, конечно,- согласился майор.- Пограничник все должен уметь.- А про себя подумал: время упущено. Из долголетнего опыта знал, что «артист» ускользнул. Однако на всякий случай поручил своему помощнику, старшему лейтенанту Шарикову, поискать «артиста» в районе вокзала.

Теперь во что бы то ни стало нужно было уточнить приметы этого дельца, узнать, где он договорился встретиться с мальчиком, и уж тогда только приступать к обширному розыску.

- Где ты должен был встретиться с москвичом? - спросил майор.- Ты помнишь его?

Из путаного рассказа мальчика Дудин узнал, что встреча назначалась в летнем саду после отправления берлинского на Москву.

Майор взглянул на часы и понял: там, в саду, тоже не окажется «артиста». Не станет он дожидаться, когда за ним прибегут пограничники. И надо думать, он видел, как задержали мальчика.

- Где же мы найдем твоего друга? Пакет-то ему нужно отдать.

Гена беспомощно пожал плечами, нахмурил выгоревшие брови:

- Не знаю,- растерянно ответил он,- ведь дядя может подумать, что я не хочу вернуть ему монетки.

Почувствовав, что мальчик готов снова расплакаться, майор успокаивающе сказал:

- Ладно, Гена, не горюй. Так или иначе мы найдем твоего друга. Только,- доверительно добавил он,- при одном условии: ты никому ни слова о нашем с тобой разговоре.

- Честное пионерское! - Гена привычно взметнул кверху загорелую руку.

Дудин с трудом сдержал добрую улыбку. Он с большим удовольствием обнял бы сейчас этого мальчугана, повел к буфету и угостил мороженым. Но служба есть служба.

- Это боевое задание пограничников! - подчеркнул он.- Проверим, умеешь ли тайну хранить. А сейчас бегом домой, к маме.

К вечеру удалось выяснить, что человек по известным уже приметам еще днем уехал с харьковским поездом. Докладывая об этом, старший лейтенант Шариков не преминул высказать мысль, что, видно, упущен матерый валютчик, если он так легко махнул рукой на пятьсот золотых рублей.

Майор Дудин согласился с таким предположением, но вместе с тем был уверен: вернется, обязательно вернется «артист». Такие ради наживы готовы на любой риск. Начался интенсивный розыск. Включились в него п пограничники и добровольные помощники их - народные дружинники.

Осмысливая случившееся, Дудин перебирал в памяти известных ему темных дельцов, прикидывал в уме, кто из них мог использовать доверчивого мальчишку, на которого не падет и тень подозрения. Одна другой появлялись в блокноте фамилии, но он тут же вычеркивал их. Он уж было намеревался чиркнуть карандашом по фамилии Голодко в самом конце короткого перечня, но вместо того чтобы и ее исключить, поставил рядышком вопросительный знак. И верилось и не верилось, что недалекий по умишку мелкий фарцовщик способен на хитроумный маневр. «Проверить» - появилась надпись против фамилии стрелочника Голодко.

II

Проводив мать, Николай разлегся на кушетке и начал лениво перелистывать страницы учебника. Вот уже скоро два месяца, как окончил он десятилетку. Большинство одноклассников успели поступить на работу, и только он один, по настоянию матери, готовится в институт.

- Еще наработаешься, успеешь! - всякий раз отвечает она, как только сын заводит разговор о поступлении в депо, куда устроились многие парни из его класса.- Ты пойдешь только в вуз!- И стоит ей заговорить об институте, как строгое выражение на ее лице сменяется полушутливой торжественностью: - Доктор технических наук Николай Васильевич Малевич! Звучит? А чей это сын? - И чуточку нараспев отвечает: - Сын простой работницы прилавка.

До смерти надоели Николаю- честолюбивые мамины планы. Но спорить с нею, что-либо доказывать - бесполезно, того и гляди расплачется, начнет упрекать в неблагодарности. Он и сегодня не стал спорить, когда мать с молчаливого согласия отца укатила в Минск хлопотать об устройстве сына. И даже рукой махнул: выгорит - хорошо, а нет - придется ей смириться с его работой. Да и отец в конце концов поддержит…

Было душно, и читать не хотелось. От тригонометрических функций рябило в глазах. С улицы доносил-| и шум, веселый говор. Совсем близко прошла полипом пая машина, и в открытое окно повеяло свежестью. Она то, ободряющая эта свежесть, и заставила Николая вспомнить, что лето в разгаре, что на реке полным-полно людей.

А я рыжий, что ли? - спросил он вслух.- Скажи, Тришка, рыжий я?

Вопрос был обращен к коту, что мирно дремал под фикусом.

- Молчишь? Ну и черт с тобою, котище! Я и сам совершеннолетний.- Николай швырнул книгу в угол комнаты с такой силой, что Тришка, поджав хвост, испуганно юркнул под кровать.

Полуденное солнце палило немилосердно. Даже листва на деревьях привяла. Только что политый асфальт успел высохнуть, и ноги липли к нему, оставляя четкие отпечатки каблуков.

Не успел Николай перейти улицу, как услышал за своей спиной:

- Колька! Малевич!

Николай обернулся. К нему, не торопясь, приближался Виктор Рябченко, бывший одноклассник. В синей тенниске и такого же цвета шортах, с загоревшим лицом, он походил на курортника, только что возвратившегося с юга.

- Еле догнал,- выдохнул Виктор. И разморенно махнул ладошкой: -Приветик!

Николай улыбнулся, вспомнив, что Виктора в школе все звали «приветик». Но Рябченко и внимания не обратил на улыбку.

Николай в ответ молча показал рукой в сторону реки, куда направлялась вереница людей.

Вот чудненько! Вместе пойдем,- обрадовался

Рябченко и затараторил: - Знатный денек, только и делать, что купаться. Я к одному дружку зашел, к другому, а они, черти, как сговорились, все на работе. Чудаки люди! Разве в такое время стоит себя морить.- И как бы между прочим осведомился: - А ты еще нигде не пристроился?

- Нет.- В коротком ответе Николая прозвучала нескрываемая досада.

- Есть о чем горевать! - воскликнул Виктор.- Просто чудненько. В наше космическое время нужен высокий полет,- высокомерно проговорил он. И не досказал: показался пляж, шумный и пестрый, полный людей.

- Красота-то какая! - Николай не сдержал восторга и, на бегу раздеваясь, помчался вперед.

Они долго лежали на горячем песке, болтая о всякой всячине. Больше говорил Виктор, Николай же думал о своем. Потом предложил:

- Давай искупаемся. Перемахнем на ту сторону.

Виктор возразил:

- Погоди малость, я еще не остыл. Может прохватить. Потом, знаешь, я с одним приятелем договорился здесь встретиться. Присмотри за моей одежонкой, а я сбегаю поищу его. Не скучай, я мигом.

Виктор вернулся через час.

- Ну и мужик, скажу я тебе! Вот это класс! - И, укладываясь рядом с Николаем, стал рассказывать о приятеле. Он так торопился нахваливать друга, словно опасался, что его не дослушают до конца. Чего только не наговорил он, должно быть возбужденный. недавней беседой с приятелем! И мастер тот на все руки, и жить умеет - позавидуешь, и умен, как профессор… А спортсмен - поискать нужно.

- Любопытно.

Да вот и сам он, смотри! - нарочито громко выкрикнул Виктор.

На возглас обернулся высокий, начинающий полнеть, человек в темно-вишневых плавках с белой полоской. Круглая, словно мяч, голова на могучей шее, широкие плечи, ноги с толстыми икрами - все это сразу бросилось в глаза Николаю. Человек прошел мимо парней слегка шаркающей походкой, дружелюбно кивнул им и красивым броском нырнул и поду.

- Что скажешь! - восхищенно проговорил Виктор.- Высший класс! Экстра-люкс! Любого за пояс заткнет. Верно?

Николай проследил за пловцом и ничего особенного не увидел. Плывет обычным «кролем», сильно, уверенно рассекает речную гладь. Николай явно не завидовал приятелю Виктора. И под выжидающим взглядом скупо промолвил:

- На троечку с плюсом. Ему до мастера, как мне до Поля Робсона.

Оба взглядом проводили пловца, уже переплывшего на ту сторону и выбиравшегося на противоположный, в кустах ивняка, крутой берег реки.

- Много ты понимаешь,- пренебрежительно хмыкнул Виктор. Но тут же миролюбиво добавил: - Просто человека не знаешь… Хочешь, я тебя с ним познакомлю?

Возразить было нечего.

- Давай.

- Чудненько! - радостно произнес Виктор и, одеваясь с излишней поспешностью, продолжал: - Не пожалеешь. Еще благодарить меня будешь… Ты куда? - вдруг прервал он поток красноречия.

- Искупаюсь.

- Тоже дело нашел! Пойдем лучше пива выпьем. Холодненького. А потом уж купаться…

Николай не дослушал и с разбегу бросился в воду, поплыл. На мелководье барахтались мальчишки. Несколько поодаль перебрасывала мяч компания ребят и девушек. Он несколько времени следил за игрой, потом отплыл на середину реки и нырнул в холодную и мутную толщу воды. По телу пробежала неприятная дрожь. Будто обожгло. Он тут же вынырнул, немного проплыл и снова окунулся. Так он повторил несколько раз, пока окончательно не озяб. Выйдя на берег, сразу бросился на горячий песок, стуча зубами от холода.

Виктор, уже одетый, зло взглянул на него:

- Это свинский поступок. Битый час жду тебя и жарюсь на солнце. И ты тоже хорош,- усмехнулся он толстогубым ртом.- Прямо тебе ощипанный гусь, ей-богу. Одевайся!

- Дай отогреюсь,- заартачился Николай. После холодной купели горячий песок притягивал, словно магнит.- Куда ты спешишь? Денек-то какой!

- Пошли,- упрямо настаивал Виктор.- Я тебя вон сколько ждал! Это нечестно.

Николай быстро оделся. Он и впрямь чувствовал себя неловко, что так долго заставил товарища ждать.

В летнем ресторане за пивом образовалась длинная очередь. Но Виктор, вероятно, здесь был своим человеком. Не успел Николай осмотреться, как Виктор уже звал его к столику, на котором за минуту до этого была дощечка с надписью «служебный».

- По бутылочке холодненького,- сказал Виктор подошедшему официанту.- А может, по махонькой? - подмигнул он приятелю.

- Вроде бы не ко времени,- вмешался официант.- Вечерком оно еще куда ни шло… В общем, пивка. А закусить?

Николай сидел пунцовый от смущения. В кармане была единственная трешка, оставленная мамой перед отъездом. Он тихо пробормотал, что недавно обедал и есть не хочет.

Официант ушел и тут же вернулся с двумя бутылками пива. Собственно говоря, Николаю и пива не хотелось. Куда с большим удовольствием он съел бы мороженого. Не будь рядом Виктора, так бы и поступил.

Перед тем как разойтись, ребята договорились вечером встретиться на бульваре, чтобы вместе отправиться к знакомому Виктора.

- Смотри же, не подведи,- предупредил Виктор, прощаясь.

- Будь спокоен. Приду точно.

Вечером Николай пришел на бульвар. Виктор, развалясь, сидел на скамейке под тенью каштана. Он поднялся навстречу дружку и похвалил его за точность.

Они зашагали по слабо освещенному бульвару. По улице, печатая шаг, с песней прошла колонна солдат. Из репродукторов лилась веселая музыка. Виктор приумолк. В его поведении Николаю почудилась скрытая настороженность. За бульваром потянулся безлюдный пустырь, за ним начиналась слободка.

У крайнего, белевшего шиферной крышей домика, в глубине сада, Виктор остановился.

- Обожди меня здесь,- бросил он и, приоткрыв скрипнувшую калитку, исчез за ней.

Он и в самом деле не заставил себя долго ждать. Правда, вернулся не один, с девушкой. Она молча кивнула Николаю.

- Пойдемте,- пригласила девушка и сама легко пошла впереди. У калитки остановилась, пропустила вперед парней, затем прошла сама.

Едва переступив порог дома, Николай увидел большой круглый стол, весь уставленный бутылками с вином и водкой, закусками.

Теперь, при электрическом освещении, он смог хорошо рассмотреть незнакомку, которая проводила его сюда, и другую девушку, поднявшуюся ему навстречу с дивана.

- Людмила,- представилась она и улыбнулась густо накрашенным ртом. Затем, нарочито пришепетывая, пригласила тоном хозяйки: - Прошу. Садитесь, мальчики, угощайтесь,- и стала наполнять рюмки…

Утром Николай с трудом вспоминал подробности минувшей ночи.

Что же происходило там, в гостях у Людмилы? Кривляющийся Виктор, нелепые танцы, две раскрашенные девицы, слюнявые поцелуи… Память туго восстанавливала детали пирушки, одна другой противнее… До чего неприятно все!

Впрочем, одна из девушек, Клава, не лезла с поцелуями и почти не танцевала. Весь вечер она угрюмо поглядывала на Николая. И еще сохранилось в памяти, как Виктор без конца подливал в рюмки, а он, Николай, пил до полной одури, затем кружился с Людмилой, пытаясь подражать ее выкрутасам. И совсем ясно помнится, что очень поздно пришел приятель Виктора. Высокий и плечистый, с бегающими глазами. Людмила и Виктор заюлили перед ним, пытаясь угадать его желание. Он молча отстранил обоих, залпом осушил две рюмки водки и потянул Николая к дивану.

- Садись, дружок, давай знакомиться…

Очень хорошо запомнились его серые и холодные глаза. Они словно притягивали к себе, заставляли говорить. Витькин дружок, кажется, себя не назвал. Он о чем-то рассказывал своим осипшим голосом, уговаривал, доказывал. Под конец, окинув Николая оценивающим взглядом, сказал:

- Чудик ты зеленый! Это совсем не опасно, если с головой делать. Мы ведь тоже не лыком шиты. Не первый год замужем. Но засыплешься, сам и выкручивайся. Ты меня не знаешь, я тебя не видел! Дошло?

Потом незнакомец ушел, оставив компанию. Разошлись под утро.

«Эх, Колька, Колька,- мысленно укоряет себя Николай.- Кажется, влип ты в историю! Засыплешься… А что это значит? На чем можно засыпаться? Фу ты, ерунда какая!»-И подумал: надо разыскать Виктора и сказать, что он знаться больше не хочет ни с ним, ни с Людмилой, ни с самим чертом.

А в голове стучит, стучит. Духота невероятная. Или в дверь стучатся?

Николай с трудом повернулся на другой бок и снова погрузился в тяжелый, тревожный сон.

III

Майор Дудин рассчитывал быстро провести совещание, но помимо его воли оно затянулось. В общих чертах он передал помощникам содержание разговора с Геннадием, затем высказал и свои мысли:

- Главное, мне думается, заключается в том, чтобы поскорее выяснить личность «артиста», иначе он нам много хлопот наделает. Я не убежден, что он - залетная птица. Вероятнее всего, это местный «деятель», но куда умнее и изворотливее Голодко и некоторых других. Да, кстати, должен вам напомнить, товарищ

Шариков, что расследование по делу Голодко вы слишком затянули.

Старший лейтенант Шариков, немолодой уже человек с болезненно худым, бледным лицом, поднялся из-за стола.

- Не так-то просто, товарищ майор,- смущенно возразил он.

- Если бы просто, нам с вами здесь нечего было бы делать,- заметил в ответ Дудин, и по худощавому его лицу пробежала гримаса недовольства.- О Голодко поговорим после.

Короткая вспышка обычно сдержанного начальника смутила старшего лейтенанта. Он слегка покраснел, пожал худыми плечами и сел.

Расследование по делу Голодко действительно затянулось. Вот уже больше года, как устроился он стрелочником на Центральном узле и использует скромную должность для прикрытия своих контрабандных махинаций. В последнее время он широко стал скупать валюту. В неброской железнодорожной форме, неприметный с виду, Голодко чувствует себя как рыба в воде. Много ли времени требуется для сделки? Пять-семь минут, и стрелочник продолжает осмотр своего участка дороги…

Мысли эти быстро пронеслись в голове Шарикова, и он подумал, что зря майор сделал ему замечание,- в ближайшие дни Голодко ответит за все свои темные делишки. И тут большая надежда на помощь ребят из вагонного депо.

Поглощенный своими планами, старший лейтенант услышал лишь заключительные слова начальника:

- Итак, товарищи, за дело! - Дудин пригладил рукой густую свою шевелюру.- «Артистом» я сам займусь. Остальное вам ясно.

Когда все разошлись, майор мысленно определил круг вопросов, которые нужно сегодня разрешить. Прежде всего он навестит Геннадия, поговорит с его матерью и посоветует ей не оставлять сына одного без присмотра. Затем подумал, что неплохо бы определить мальчика куда-нибудь в пионерский лагерь. Кроме этого, предстояло поехать в штаб народной дружины н договориться о комсомольских постах в тех пунктах, где всего вероятнее появление «артиста» или его пособников. Потом…

Телефонный звонок нарушил ход мыслей: докладывал дежурный, что к майору просится какой-то паренек.

Геннадий вбежал в кабинет и сразу возбужденно выпалил:

- Дядя, скорее! Я только что на нашей улице видел «артиста». Честное пионерское, видел!

Пока подошла машина, майор оглядел Гену с головы до ног. В коротких штанишках, выутюженных так же тщательно, как и белая рубашка, мальчик выглядел очень нарядным. Дудин понимающе улыбнулся:

- Мама вернулась из рейса?

Геннадий переступил с ноги на ногу, ответил нетерпеливо :

- Вернулась, вернулась. Поедемте скорее и отдадим тому дяденьке его монеты. Ведь пограничник должен быть честным, правда?

Больше часа они проездили по улицам города н снова безрезультатно. Генка пригорюнился и, нахохлившись, как воробышек, молча сидел на заднем сиденье машины.

- Ладно, Гена, не горюй,-успокаивал Дудин.- Никуда твой знакомый не денется. Мы его обязательно разыщем. А сейчас поедем-ка лучше к тебе домой.

- Зачем? - удивленно спросил мальчик.

- Как это зачем? Должен же я знать, где ты живешь. Ты теперь мой главный помощник. Или раздумал?

- Ну, вот еще! Ничего я не раздумал.

- Тогда едем.

Насчет «главного помощника» Гена, конечно, усомнился. Но быть и просто помощником - хорошо. Ох и завидовать же будут ребята! Сидя рядом с майором, Геннадий представлял себя уже в форме пограничника и, как полагается, с пистолетом на боку. Зеленая фуражка с кокардой. Впрочем, он тут же согласился и на простую солдатскую звездочку… Лопнут мальцы от зависти. Очень это нужно, играть в диверсантов и стрелять из деревянных «наганов». У него настоящий будет. Держись теперь, шпионы! Ни один не уйдет!

Но вместо воображаемого диверсанта, нарисованного буйной детской фантазией, Гена возле калитки своего дома, густо увитого плющом, увидел маму и услышал ее сердитый голос:

- Где ты пропадаешь, супостат? Третий раз завтрак разогреваю.

«Супостат» юркнул за спину майора и плутовато выглядывал оттуда. Быть бы ему поротым…

Но женщина умолкла на полуслове, сразу узнав пришедшего вместе с сыном офицера. Она не раз его видела на вокзале, встречалась в депо и теперь невольно испугалась: уж не натворил ли чего сын?

И Дудин не раз видел проводницу резерва проводников, знал, нелегко ей живется одной. Он тепло поздоровался с нею.

После первых же приветливых слов майора она успокоилась, пригласила его в дом.

- Беда мне с ним,- жаловалась она, усадив гостя.- Один у меня. Уеду в рейс - и доглядеть некому, кроме соседки. А у нее своих трое.- И, повернувшись к сыну, сказала: - Поешь иди. Твое счастье, что Александр Михайлович здесь.

Геннадий не заставил себя долго уговаривать. Он быстро разделался с завтраком, прошмыгнул мимо матери и уже в дверях сеней крикнул:

- Мам, я погулять пошел.

Мать проводила его затуманенным взглядом.

- Безотцовщина. Ему и горя мало,- вздохнула она.- Пока мой жив был… Эх, да что говорить. С малого и взятки гладки.

Дудин хорошо понимал женщину, он сам рано осиротел, знал, как тяжело доставалось матери, вечно занятой на работе.

- Ничего, Мария Ивановна,- проговорил он сочувственно.- Подрастет, поумнеет. Мал еще.- Затем после паузы добавил: - Хорошо бы Гену определить в пионерский лагерь. Пожалуй, сумею помочь вам. Пусть побудет там несколько недель, отдохнет. Да и вам спокойнее. Думаю, согласитесь?

- Что вы, Александр Михайлович! Только спасибо скажу. От всего сердца спасибо!

- Вот и чудесно,- поднялся Дудин, прощаясь.- Хороший у вас сын растет.

Он ушел, твердо решив про себя не выпускать Геннадия из виду. Долго ли мальчишке попасть под влияние привокзальных проходимцев…

IV

Николаю снилось, будто гуляет по берегу Веснянки с какой-то девушкой. Солнце озаряет ее лицо, золотит волосы. Девушка жмурится, теплая улыбка блуждает на ее свежих губах, а Николай никак не может догадаться, кто же она, как ее зовут. Вера Холендро? Нет, Вера уехала на все лето к тетушке на Украину. Или Света из девятого «Б»? И не она. Может быть, Клава? Ну да, конечно же она! Таких красивых волос Николай ни у одной девчонки не видел.

А Клава тормошит его, щелкает пальцами по носу. Становится больно, но Николай терпит. Ради нее можно перенести и боль поострее. Губы растягиваются в блаженной улыбке: пусть забавляется, если нравится ей! И вдруг Клава совсем не девичьим голосом кричит в самое ухо:

- Проснись, рыцарь печального образа! Хватит разлеживаться.

Николай испуганно дернулся, открыл глаза и увидел Виктора, опять нацелившегося было щелкнуть его по носу.

- Ты? - Николай удивленно протер глаза.

- Представь себе - я! - ухмыльнулся Виктор.- Я, собственной персоной.

- Зачем ты пришел?

- В любви объясниться,- промолвил Виктор с издевкой.- Ты что же, только водочку лакать за чужие деньги горазд, а как до дела дошло, так «зачем пришел»? Ну-ка, вставай.

- Какого дела?

- Ах, тебе и память отшибло? Всю ночь балабонил: «я», «я»! А теперь в кусты.

Николай сразу сник, вспомнив и вчерашний вечер, и дружка Виктора, и какие-то свои обещания. А Виктор продолжал наседать:

- Хватит вертеть хвостом! Поднимайся и с Клавой пойдешь в одно место. Тут, недалеко. Проводишь ее до третьей столовой. Хотя…- что-то соображая или при-поминая, Виктор наморщил высокий, с ранними залысинами лоб.- Нет, не до столовой. Сегодня придется… Словом, Клава знает куда. И только без фокусов. Раз идешь, то смотри в оба, хвост не потяни за собой,- заключил он тоном приказа и уселся на подоконник.

Что-то страшное уловил Николай в многозначительном предупреждении Виктора. А тот, опершись о степу, дымил сигаретой и щурил глаза, точь-в-точь, как его вчерашний приятель. Будь это в иной обстановке, хотя бы в школе, где вместе учились, кривлянья «приветика» только бы вызвали ироническую улыбку. Но сейчас было не до смеха. «Отказаться, что ли? - подумал Николай, поспешно одеваясь. Он и сам не понимал, почему так торопится.- Вот прогоню его сейчас к чертовой бабушке. Подумаешь, командир нашелся! Только рассчитаюсь за вчерашнюю попойку». От мысли этой даже легче стало. Рука полезла в карман, но там лишь глухо звякнуло несколько монет.

- Давай-ка в темпе! - строго сказал Виктор.- Чего копаешься? Вечер скоро, и Клава вот-вот подойдет.

- А ты не очень командуй,- огрызнулся Николай.- Мог бы и сам пойти.

- Уж это мое дело. Я по счету плачу чистоганом. Не то что некоторые…- Виктор поморщился и ловким щелчком выбросил окурок через окно.

Почему-то этот пренебрежительный жест Виктора, подчеркивающий его превосходство куда больше, чем оскорбительные слова, вызвал в Николае бурный протест.

- А ну-ка выматывайся отсюда, друг ситцевый! - Он шагнул к Виктору со сжатыми кулаками. И сам удивился тому, с какой холодной сдержанностью прозвучал собственный голос.- Давай, давай, не задерживайся,

Вот уж чего самоуверенный Виктор меньше всего ожидал! Вид у него сразу стал глупый, даже несколько жалкий. Он и голову в плечи втянул.

- Ты что? Я пошутил…

- Ты все сказал! Хватит!

- Коленька,- заговорил Виктор примирительным тоном.- Зря обиделся. Если я сказал лишнее - извини. Но, понимаешь, дело не во мне. Деньги - что? Наплевать. Не в них дело… Клаве нужно помочь. Она сегодня прибежала ко мне и очень пробила, чтобы ты ее проводил в одно место. Сама просила. Да и ты вчера обещал ей.

- Я? Обещал?

- Конечно. Клянусь тебе! Я собственными ушами слышал.

Николай молча нахлобучил на голову кепку:

- Пойдем.

Сгущались летние сумерки. Солнце, опускаясь за реку, окрасило пурпуром и притихшую водную гладь, и прибрежные кусты, и дома.

Вместе вышли на улицу. Николай был зол на себя и не очень внимательно слушал напутствия «приветика». У кинотеатра Виктор завернул за угол, скрылся.

Николай немного постоял в тревожной нерешительности и отправился к остановке автобуса. Клава поджидала его. Он смущенно ей улыбнулся:

- Здравствуйте.

Девушка ответила сдержанным кивком головы и, не вступая в разговоры, села в подошедший автобус. Николай прошел вслед за нею. Машина была переполнена, а сзади все поджимали и поджимали. Осипшая кондукторша без конца просила пассажиров продвинуться вперед.

Сжатый со всех сторон, Николай видел перед собой

Клавин затылок. Даже не затылок, а густую копну отливавших медью волос. Они щекотали ему лицо, льнули к губам. От близости этой, от теплой Клавиной спины у парня голова кружилась. Казалось ему, что тик бы ехал не одну, не две остановки, а всю ночь напролет.

У кирпичного завода они вышли. Было совсем темни. Краешек луны только-только выплывал из-за горизонта. Стройная фигурка девушки едва угадывалась впереди. Клава шла не оглядываясь, и Николай удивился веселой легкости ее походки.

Но он ошибался: отнюдь не веселые думы одолевали Клаву. Что-то располагающее находила она в Николае, в этом увальне, как мысленно она окрестила его. Парень ничем не напоминал нахального и развязного Виктора, помощника Иннокентия, вечно бахвалившегося показной галантностью. Но стоило ей вспомнить об Иннокентии, как она содрогнулась и нахмурилась.

«Видно, тоже хорош,- подумала о Николае,- если водится с такими.- От этой мысли, пришедшей внезапно, и Николай стал сразу противен.- Прикидывается тихоней, интеллигентным, а сам не лучше их». Она еще могла простить дружбу с Виктором - как-никак они вместе в школе учились. Но с Иннокентием, исковеркавшим жизнь ей и матери,- никогда. В тот лень, когда Иннокентий переступил порог их квартиры, все пошло кувырком. Поначалу тихий, богобоязненный, какой-то даже пришибленный, жалкий, он уже месяц спустя заставил маму бросить работу, превратил ее из жизнерадостной женщины в рабски покорную исполнительницу всех его приказов…

Клава ускорила шаг, и, не поспеши Николай за нею, потерял бы ее из виду.

То ли темнота вдруг подействовала, то ли отчужденность девушки, но Николаю невольно захотелось плюнуть на все и вернуться домой. Должно быть, так бы и поступил, но неожиданно Клава остановилась, подозвала к себе.

- Видишь тот дом? - шепотом спросила она.

В стороне от дороги виднелись два тускло освещенных окна. Дом был тих, словно все в нем уснули или замерли, притаившись. Слабый свет, пробивавшийся сквозь окна на улицу, как бы подчеркивал гнетущую обстановку.

- Вижу,- также тихо ответил Николай, немного поколебавшись.

- Оставайся здесь и жди, а я зайду. Если увидишь, что кто-нибудь пойдет в тот же дом, крикни: «Саша, автобус уходит!» Только погромче. Сумеешь?

Какой ни странной была ситуация, Николай улыбнулся.

- Видимо, смогу.

- Тогда хорошо,- бросила Клава и побежала к дому.

Николай тут же потерял ее из виду. Потом она на миг показалась в открывшейся двери, а минуту спустя во дворе послышались крики:

- Стой! Стой!

- Дима, вот она, держи!..

Одновременно вспыхнули лучи нескольких карманных фонариков. В их свете Николай заметил фигуры людей, кусок забора и открытую настежь калитку. Он не знал, что случилось, но понял: Клаве грозит опасность, и бросился на шум голосов. Не успел он пробежать и десяти метров, как едва не столкнулся с девушкой, стремглав выбежавшей на улицу, услышал приглушенный голос:

- Колька, беги! - Клава промчалась мимо.

Повторного оклика он не стал дожидаться. Страх в голосе девушки мгновенно передался Николаю. Он тоже сорвался с места, побежал вслед за нею, через канаву и кусты, по направлению к кладбищу.

«Только бы не попасться! Только бы не посадили за решетку! - сверлила мысль.- К черту рыцарство! Ни за какие блага не стану больше впутываться в такие истории».

Они остановились перевести дыхание лишь тогда, когда достигли противоположной стороны кладбища, среди густых зарослей. Клава поправила волосы, платье, затем не спеша направилась к автостраде. Выждала, пока подошел Николай, спросила:

- Испугался? - и, взглянув на растерянное, поглупевшее лицо парня, негромко рассмеялась.

- Ты чего? - обиделся Николай, откинув с потного лба прядь волос.- Мне-то чего пугаться! - И вдруг совершенно непроизвольно с языка сорвалось: - Дура! Я за тебя переживал.

Он думал, Клава сейчас рассердится за «дуру», и готов был извиниться.

По кто их разберет, этих девчонок! Клава стала еще пуще прежнего хохотать. От смеха даже слезинки выступили.

Николай удивленно глядел на девушку.

- Что ты на меня смотришь? - спросила Клава, внезапно успокоившись.- Глупый ты, глупый. Да мы медь чуть было не влипли! Понимаешь, чудачок-рыбачок?

Видимо, вид у Николая действительно был глупый-преглупый: в глазах девушки снова вспыхнули смешливые искорки. В свои восемнадцать лет парень оставался стеснительным и до того робким, что не раз вызывал насмешки со стороны одноклассников. Он и сейчас не знал, как поступить: и обида заговорила в нем, и желание не показаться чудаком в глазах нравившейся ему девушки заставляло сдерживаться. Он лишь буркнул, покраснев густо:

- Ничего смешного не вижу.

Они стояли друг против друга в неярком освещении полной луны. Лицо Клавы казалось мертвенно-бледным и оттого еще более красивым. Тоненькая и стройная, как тростинка, она выглядела подростком. Легкий ветерок колыхал подол платья, слабо шумел в листве придорожных посадок.

- Чудак,- сказала Клава. Ничего не добавив больше, повернулась и торопливо зашагала по обочине автострады.

«Хорош финал,- подумал Николай огорченно.- Ни с того ни с сего и «глупый» и «чудак». Пойми их, этих девчонок…» Он немного постоял, глядя в спину удаляющейся девушки. И вдруг, будто подхлестнули его, побежал вдогонку.

V

Сконфуженные неудачей дружинники сгрудились вокруг Шарикова и старшины Кубладзе. Старшина молчал, по привычке покуривая в кулак. На скуластом его лице трудно было прочесть что-либо. Он равнодушно слушал «разнос» старшего лейтенанта.

- Разве вам можно доверить серьезное дело? - выговаривал дружинникам Шариков.- Позор! Что же вы, товарищи! Куда смотрели? Ведь я предупреждал: в дом пропускать всех, из дома - никого…

Пятеро ребят виновато молчали. Да и что возразишь, если прошляпили? Но старший группы дружинников Антон Бирюля не сдержался:

- Вы же сами запретили догонять девчонку! А ведь ее без труда можно было задержать.

Не в ней дело,- уже мягче и тише проговорил старший лейтенант.- Если бы сразу не дали уйти, тогда п разговор другой. Сейчас поздно.

- Ничего не поздно,- горячо зашептал Дима Колчин, секретарь комсомольской организации вагонного депо.- Разрешите, товарищ Шариков, я мигом ее доставлю. Можно?

- А вы знакомы с ней?

- Конечно! Глухареву все ребята знают. Мы ее не-давно из комсомола исключили. Помнишь, Антон?

В темноте Колчин не заметил, как Антон недовольно поморщился. Уж кто-кто, а он и сейчас иногда вспоминает то собрание…

- Что же будем делать, товарищ старший лейтенант? - спросил Бирюля, не ответив Диме.- Может, в самом деле привести сюда Глухареву?

- Поздно, ребята. Да и ни к чему это сейчас. Она ведь может сказать, что, мол, ни сном, ни духом вас не видела и преспокойно спала в кровати. Докажи потом. Вот так-то.- Шариков усмехнулся и уже деловым тоном распорядился: -По местам, товарищи! И чтобы ни звука. Будем ждать Голодко.

Парни бесшумно разошлись по своим местам.

Обнесенный высоким забором дом Голодко скрывался в глубине сада. Теперь таиться незачем было, и Шариков велел хозяйке погасить свет в окнах. Шел двенадцатый час ночи. Растревоженные недавним шумом, хрюкали свиньи в хлеву. Дима Колчин лежал рядом со старшиной у самого хлева, где была запасная калитка на огород. Где-то рядом тяжело вздохнула корова. Потом послышалось, как она поднялась, оступившись на осклизлом полу.

Дима весь превратился в слух. Каждый нерв у него напрягся. С озера потянуло свежестью, стало прохладно. Прошелестел ветер и замер в деревьях. Изредка в тишину поздней ночи врывались паровозные гудки. И опять убаюкивающая тишина августовской ночи. Голодко не появлялся. Незаметно Дима начал дремать, но часто спохватывался, по-птичьи вертя головой.

Старшина первым заметил слабый свет велосипедной фары.

- Видишь? - толкнул он Колчина локтем.

- Кто? Где? - Колчин резко поднял голову. Остро блеснули его очки.

- Тише! - предостерегающе прошептал Кубладзе и весь сжался, готовый к прыжку.

Велосипедист приближался. Вскоре послышался знакомый мотив «Катюши». Хриплый тенорок Голодко беззаботно и фальшиво звучал в ночной тишине.

- Сейчас ты у меня запоешь! - невольно сорвалось у Колчина.

Но велосипедист вдруг неожиданно, на полуслове, оборвал песню, круто развернул машину и стал усиленно нажимать на педали.

Одним махом Антон перескочил через забор и, прежде чем Голодко успел повернуть за угол, одной рукой вцепился в руль велосипеда, другой - в ворот.

- Слезай, «Катюша», приехали!

- Кара-а-ул! Гра-а-бят! - Голодко истошно заверещал и, ловко извернувшись, наотмашь ударил Антона в лицо.

Антон на миг опешил, закрылся руками, но в ту же минуту подбежали остальные ребята. Рассерженные, они набросились на обидчика.

- Отставить! - прикрикнул Шариков на парней.

Как ни зол был он на осточертевшего ему контрабандиста, но допустить расправу над ним не мог.

- А он имеет право кулаки в ход пускать? - возмутился один из дружинников.- Ух ты…- выдохнул ом с ненавистью.

- Прекратить разговорчики! - Шариков поискал глазами старшину.- Кубладзе, где вы?

- Здесь я,- откликнулся старшина.- А, старый знакомый,- протянул он, подойдя вплотную к задержанному и осветив его фонариком.

- Обыскать! - приказал старший лейтенант.- А вы, ребята, посветите как следует.

Голодко рванулся в сторону, опрокинув велосипед. Пять острых лучей скрестились на нем.

- Эй, дядя, полегче! - предупредил Антон.- Так и упасть можно.

- Не имеете права обыскивать рабочего человека! Это вам не панский режим.- Злые глаза Голодко жмурились от яркого света.- Хватать по ночам честных людей. Ответите за насильство над передовиком! Ответите!

На какое-то мгновение Кубладзе усомнился в правильности приказа: вспомнил, что в городском парке на Доске почета действительно видел портрет Голодко.

- Ну, довольно,- сказал он спокойно.- Поговорили, высказались…- И тут же начал ощупывать одежду задержанного.

Обыск ничего не дал. Дружинники тем временем осмотрели велосипед. Дима Колчин даже переусердствовал - выпустил воздух из камер. И непонятно для чего склонился к ниппелю, прислушиваясь к тоненькому свисту воздуха.

- Ты еще понюхай или языком лизни,- ухмыльнулся Голодко.

- Вас не спросим,- огрызнулся Дима.- Лучше помалкивайте.

- Помалкивайте? - взвизгнул Голодко. Сбросил с себя пиджак, рванул ворот рубахи. Он вскипел в неподдельном гневе.- Мне рот заткнете! Ты, старший лейтенант, ответишь за это! Думаешь, управы не найду на тебя? Найду, будь уверен! И вы, молодчики, меня попомните.

Диму явно обескуражил безрезультатный обыск, и он попытался было успокоить разбушевавшегося Голодко :

- Зря ругаетесь, дядя Макар.

- Волк в Беловежской пуще твой дядя. Понял?

- Вот вы какой,- все так же примирительно продолжал Колчин.- Ну извинимся, если вышла ошибка.

- На кой ляд мне твое извинение? Шубу я из него пошью? Шантрапа несчастная.

Пока Дима препирался с Голодко, Антон с трудом сдерживал негодование. Его так и подмывало расквитаться за синяк под глазом. И тут он не стерпел: эта мокрица смеет обзывать шантрапою лучших ребят депо! Но помешал старшина:

- Спокойно, не волноваться! - сказал он Антону.- Давай-ка еще раз велосипед посмотрим. Извиняться будем потом.

Голодко почему-то сразу притих.

Кубладзе склонился над велосипедом, потом для удобства стал на колени, вытащил из кармана плоскогубцы. Опытные руки бывшего слесаря без особого труда отделили одну за другой полые трубки рамы. Руль снялся легко. Не торопясь, словно он находился в сборочном цехе завода, старшина аккуратно складывал детали. А ребятам казалось, что делает он пустую работу, только время теряет. Но вот и последняя де-таль - короткая трубка. Старшина приподнял ее на уровень глаз, повертел и встряхнул. Внутри что-то приглушенно звякнуло.

- Вот теперь некоторым можно извиняться! - насмешливо проронил Кубладзе.- И жаловаться можешь, кацо.

Парни сгрудились вокруг старшины, посыпались вопросы:

- Что там?

- Покажите…

- Вот это да! - воскликнул Колчин, разглядывая золотые десятки. - Сорок семь… сорок восемь…- И когда счет дошел до семидесяти, вспомнил о Голодко : - Жаловаться он будет…- И осекся.

Ребят настолько поразила находка, что на время они забыли о главном виновнике тревожной ночи. И вспомнили о нем, когда услышали голос старшего лейтенанта:

- Слушайте, Голодко, не дурите. Сейчас же возвращайтесь обратно. Не стану же я с вами драться…

- Сказал - не пойду, и не приставай! Хотите мне дело пришить? Не выйдет, начальник!

Не дожидаясь, пока старший лейтенант позовет, Антон, а за ним и Дима побежали на голоса. И только сейчас оба поняли, что, не будь Шариков настороже, контрабандиста и след бы простыл. Голодко успел отбежать довольно далеко.

Окруженный возбужденными дружинниками, Голодко понуро плелся к машине. Парни шутили, смеялись, а Дима даже завидовал огромному синяку под глазом Антона.

- Все равно не попутаешь,- бубнил Голодко.- Никакого золота не видел, не знаю.- И вдруг, осклабившись, добавил насмешливо:-Если хочешь знать, и машина не моя. Прихватил ее возле станции. За это и в ответе буду.

- Надо же так! - подхватил старшина, подлаживаясь под тон Голодко.- Подвела человека машина. Подвела и подвезла.

Перехватив недовольный взгляд старшего лейтенанта, Кубладзе умолк. Зато без конца говорили дружинники. Им впервые пришлось столкнуться с таким серьезным делом. Как можно не радоваться успеху! А Шарикову было не до восторга. Не радовал его результат операции…

VI

Клава повернула голову, чуть замедлила шаг.

- А ты и в самом деле свихнулся. Чокнутый какой-то.

Николай вяло усмехнулся:

- Умора.

- Сам ты умора,- незлобливо ответила девушка.

От остывшей земли тянуло холодком. В низинах стелился туман. Клава поежилась в своем легком, без рукавов платьице, пошла быстрее.

- Слушай, Клава,- догнал ее Николай.- Давай поступать в институт вместе. Вот бы здорово! Верно? Махнули б потом в Сибирь. Или на целину. Красота, честное слово! Думаешь, только в книгах так? В жизни еще лучше.

Клава остановилась, обернулась к нему, и Николай близко-близко увидел глаза, налитые тоской.

- Зачем ты все это говоришь мне? - процедила она. И неожиданно громко и зло выкрикнула: - Врешь! Врешь! Нет никакой красивой жизни. И голову мне не морочь, уходи к черту…

Ответить Николай не успел и смотрел недоуменно вслед убегающей девушке. Едва освещенная призрачным светом луны, она удалялась от ошарашенного парня, словно хотела скрыться от громких слов и от длинной тени своей, неотступно бежавшей позади, за спиной…

Домой Клава вернулась поздно, усталая, издерганная. У двери остановилась, прислушалась к доносившимся изнутри голосам. Глухой бас Иннокентия рокотал зло и требовательно, и Клава отчетливо представляла себе плотного пресвитера в их комнате, заполненной молящимися «братьями» и «сестрами». Как все это надоело ей! Как опротивели злые, заплывшие глазки Иннокентия, следящие за каждым движением молящихся, словно буравчиками сверлящие их. Тут же и мама с рабски-покорным выражением на бледном лице, послушно выполняющая все, что прикажет ее повелитель. Клава знает, что за несколько последних месяцев Иннокентий сумел внушить матери такой страх к себе, что вели он ей броситься под машину, убить кого, самую себя исполосовать - все выполнит беспрекословно. Таков устав общины.

А перебранка в квартире стала еще слышнее. Что-то выкрикнул Иннокентий, мать ответила громче обычного, и Клава, сама не своя от страха, вбежала в дом.

Никого - только мама и он, мучитель.

Мать лежала на полу лицом кверху. Клава бросилась к ней и тут же услышала за спиной рокочущий голос пресвитера:

- Явилось чадушко. Мы с матерью извелись, ожидаючи. Видишь, даже захворала, сердешная. Шутка ли, пять часов, как ты ушла! - голос Иннокентия зазвучал вкрадчиво, ласково.- Поднимись, сестра, будет тебе убиваться. Господь бог милостив.

Мать с трудом поднялась, в изнеможении опустилась на сундук. На правой щеке ее алел след от пощечины. Худое болезненное тело била нервная дрожь. Во всем облике женщины, в некогда красивых синих глазах застыл ужас.

В комнате наступила тяжелая тишина. Клава ощущала на себе притворно-ласковый взгляд пресвитера, но не смела поднять голову. Иннокентий выжидательно молчал. Короткопалые, сильные руки его, поросшие рыжими волосками, покоились на толстых коленях.

- Ну, поведай, как дело святое выполнила, доченька. Все ли сделано?

Помимо воли Клава подняла голову и встретилась с ласковыми и в то же время настороженными глазами Иннокентия. Голос у него был блаженный, мягкий, вроде бы с оттенком страха.

Это было так несвойственно всегда уверенному в себе, жестокому, хитрому пресвитеру, что мать недоуменно взглянула на дочь. Клаву же вдруг охватило чувство мстительной радости.

- От моего рассказа вам веселее не станет,- твердо ответила она.- Там была засада… Чуть не поймали меня.

Пресвитер смешно подпрыгнул на стуле, выставил перед собою руки:

- Чего мелешь? Какая засада?

Кажется, полжизни отдала бы девушка, только бы продлить эту сцену, низвергавшую Иннокентия с высоты его могущества. Не столько для себя, сколько для матери хотелось унизить его, растоптать.

- Обыкновенная. Вам лучше знать, какие они бывают,- ответила Клава с вызовом.

В другое время за подобную дерзость крепко досталось бы от матери. Да и пресвитер отвесил бы от щедрот своих.

- Что-то плутуешь,- прохрипел Иннокентий, сдерживая в себе бушевавшую злость.- Не балуй, дочка, не балуй. Дело серьезное. Не ко времени развеселилась. Гляди, барышня, плакать не пришлось бы!

Клава еще больше осмелела, подошла ближе, остановилась между матерью и пресвитером. А тот, вытянув шею, приготовился слушать. С трудом ему давалось спокойствие. На лбу вздулась широкая вена. Чуть пониже, на виске, быстро-быстро пульсировала синяя жилка.

«А все-таки боишься,- радовалась про себя Клава.- И «господи помилуй» не помогает».

- Ну, говори же,- торопил Иннокентий.

- Чего сердитесь? Я не виновата. Не нужно было посылать. Сами бы пошли.

- Не о том спрашиваю. Про засаду расскажи. Кого видела, кто был там? Узнала ли кого? Тебя ли узнали? - скороговоркой выпалил Иннокентий.

- Не представлялись,- отрезала Клава.- И я с ними не знакомилась… Только зашла в калитку, а там сразу шум поднялся, стали ловить меня, но я убежала. Вот и все. Или еще…

Пресвитера разом взорвало. Он дико замахал кулаками перед самым Клавиным носом:

- Дрянь! Потаскуха! Хвост привела к самому дому? Отвечай, привела?

- Мне откуда знать? Вы в таких делах опытнее.

- Молчать!

Клава едва успела увернуться от огромного кулака. Иннокентий рванулся к сундуку, зацепился по дороге за табуретку, отшвырнул ее в сторону. Табуретка ударилась о шкафчик с посудой. Со звоном на пол

полетела кастрюля. Мать в испуге отшатнулась, и тут же цепкие руки столкнули ее с сундука.

- Не путайся под ногами, давай ключ! - С лихорадочной поспешностью пресвитер отпер сундук, погрузил в него руки и стал рассовывать по карманам пачки денег, то и дело бросая на Клаву подозрительные взгляды, будто та готовила ему новую неприятность.

Потом он захлопнул крышку, надел картуз, кивком головы подозвал к себе мать и отступил с нею в сторону. Он что-то шептал ей на ухо, кося взглядом на дверь. Мать покорно и молча кивала в ответ головой. Клава расслышала только обрывок фразы: «…пусть к старику приходит…»

И когда он ушел, Клава впервые за всю суматошную ночь свободно вздохнула. Взглянула на мать, та тоже вроде бы посветлела лицом и, кажется, чуточку улыбнулась уголком рта.

- Поешь, Кланя,- ласково предложила мама.

- Что-то не хочется. Совсем отбил аппетит твой праведник.

Мать в испуге замахала руками:

- Опомнись, доченька! Разве такое дозволено?

А Клава еще пуще развеселилась, запрыгала, точно маленькая:

- Дозволено, дозволено.- И звонко рассмеялась.

VII

Шариков ожидал неприятного разговора с начальником. Скептически оценивая свои действия при задержании Голодко, он убеждал себя, что поступил как неопытный, ничего не смыслящий новичок. «А за плечами как-никак пятнадцать лет службы на границе,- думал он, досадуя на себя.- Следовало предвидеть возможные осложнения. Одно дело - бумага, на которой изложен план действий, пусть даже самый подробный, другое - действительность… Вот и опростоволосился ты, парень. Поторопился, не выяснил до конца всех деталей. Разве не знал, что такие, как Голодко, никогда не действуют в одиночку. Он ведь не увлекающийся нумизмат, а контрабандист! Хитрый, алчный, изворотливый. А ты бил растопыренными пальцами…»

И еще вспомнил старший лейтенант дельный совет старшины: не торопиться с арестом Голодко. Зря не прислушался. Кубладзе - очень опытный пограничник. Он оказался прав…

Недавний ливень освежил город. Улицы, чисто вымытые дождем, блестели под ярким солнцем. Легкий ветерок с Веснянки шелестел в посвежевшей листве тополей, приятно холодил тело. На газонах по-весеннему ярко пестрели цветы. Но старшего лейтенанта не радовала красота летнего утра, не веселил оживленный гомон людей, торопившихся на работу. Он быстро шагал по тротуару, погруженный в свои невеселые думы. У входа в штаб Шариков молча откозырял дежурному и, переступая через ступеньку, быстро поднялся на второй этаж. Перед дверью майора Дудина остановился, несколько раз глубоко вздохнул и негромко постучался.

- Здравствуйте,- поднялся навстречу майор, дружелюбно протянул загорелую руку.- Садитесь, Валентин Иванович. Признаться, я ждал вас часам к двенадцати,- сказал он, присаживаясь на диван.- Вы и выспаться не успели толком. Надо было отдохнуть.

Шариков насторожился: что это, скрытая ирония?

Майор словно не замечал состояния старшего лейтенанта. Или не хотел замечать. Он потянулся рукой к лежавшему на столе портсигару, взял папиросу.

- Вы, кажется, не балуетесь этим снадобьем? - спросил Дудин.- И не нужно, Валентин Иванович. Знаю по собственному опыту. Могу предложить конфету взамен. Хотите?

«И чего он тянет? - подумал Шариков.- Папироску, конфетку! Говорил бы прямо. А то, как кошка с мышкой…» Но решил не возражать.

- Спасибо, не курю. И конфетами тоже не балуюсь. Зубы берегу.

- Вольному воля.

Дудин энергично встал с дивана, притушил папиросу, лукаво взглянул на Шарикова и бросил в рот леденец. Он упрямо не хотел замечать состояния своего помощника,- так казалось Шарикову.

- Вы чем-то огорчены? - осторожно спросил Дудин.

- Вроде нечему радоваться.

- Почему? - искренне удивился Дудин.- Чем недовольны?

И в этом вопросе старшему лейтенанту почудился подвох: «Сначала трогательная забота, потом все сантименты в сторону…»

Он ошибся.

Майор присел к столу, открыл папку с бумагами, пробежал глазами по мелко исписанной страничке и улыбнулся каким-то своим мыслям. Потом оторвал глаза от бумаги:

- Если имеете в виду дело Голодко, то не усматриваю особых причин для огорчений. И так получилось неплохо. Пока вы отдыхали, я успел с ним поговорить. Предварительно. Так сказать, по горячим следам. Почитайте мои заметки.- Майор протянул через стол папку.

Шариков читал, а о себе думал: «Экое я нагородил… Майор и в мыслях ничего не имел…» Даже стыдно стало.

- Вы меня извините, товарищ майор,- заговорил он.- Мне казалось, что…

- Не нужно,- остановил Дудин.- Вам ли не знать, что в нашей работе не всегда все предусмотришь! Важен финал, к нему и пойдем вместе.

По мере того как майор говорил, глаза Шарикова теплели.

- Разрешите папиросу,- попросил он и стал неумело раскуривать.

Дудин оставил на время помощника и через несколько минут возвратился вместе с Голодко.

Угрюмый, невыспавшийся Голодко был жалок. Он присел на краешек стула и, не ожидая вопросов, заговорил просительно:

- Так как, гражданин начальник? Отпустите? Ведь я все сказал… Да разве ж я пошел на такое, кабы не нужда?.. Ну вот, опять смеетесь, не верите. От чистого сердца говорю: жизнь у меня незаметная, маленькая…

Дудин действительно улыбался, собрав у глаз сетку морщинок. Откровенная ирония сквозила в его усмешке. Да и сдерживать ее незачем было.

- Слушайте, Макар Пантелеевич, мы ведь договорились… Ну зачем вы, ей-богу, опять за свое: «нужда заставила», «пожалейте»… Какая нужда вас заставила? Зачем околесицу несете? Ничего себе нужда: полгектара сада, четырехкомнатный дом, полным-полно всякой живности… Все у вас «маленькое»: маленький садик, маленький домик, маленький огородик, маленькие поросята… С каких доходов?

- Так я…

- Оставьте, - перебил майор. - Слышал уже.

Лучше выкладывайте начистоту все как есть. Так лучше, поверьте моему слову. Ну день, ну два поморочите голову нам и… себе. А дальше? Неужели на простачков весь расчет? Вы ведь и сам не простак. Верно?

Впервые в течение этого разговора Голодко поднял голову, посмотрел в лицо майору. Пристально, хитро.

- Мягко стелешь, начальник,- хрипло проговорил он.- А спать как доведется? На нарах? - В его вопросе слышалась скрытая надежда. И выжидающе смотрел.

- Сочи не обещаю. Спать будете, на чем заслужили. А вот долго ли, суд скажет.

Голодко опять опустил голову:

- Значит, суд все-таки?

- Да, все-таки суд.

- Может, без него обойдемся? Как-нибудь сговоримся без адвоката?

Шариков ожидал, что начальник сейчас разозлится, накричит на обнаглевшего контрабандиста. Что это - неприкрытая взятка? Ну и ну! Всякое довелось видеть. Но такое…

Майор реагировал иначе, даже бровью не повел.

- Ай, ай,- тряхнул головой Дудин.- Думал я, вы умнее, Макар Пантелеевич.- И вдруг, приподнявшись над столом, спросил в упор: -Сколько?

- Что «сколько»?-прикинулся Голодко ничего не понимающим.

- За сколько, говорю, договориться хотите со мной?

Голодко нервозно отодвинулся вместе со стулом, криво улыбнулся:

- Так пошутил я, гражданин начальник, а вы всурьез приняли. То ж шутка. Я и сам понимаю, что влип.- Приподнятые кверху уголки губ его опустились, и сразу же слетела наигранная бодрость.- Спрашивайте, гражданин начальник. Будем кончать, раз такое дело. Отгулялся я, значится.

Конечно, такой быстрый переход от упрямства к раскаянию, от прозрачных намеков на взятку к смирению не могли обмануть ни Дудина, ни Шарикова.

- Спросим,- многообещающе ответил майор. - Обо всем и за все… Впрочем, пока меня интересует только один вопрос: кому вы сбывали золото? Только честно, иначе разговора у нас не получится.

Шарикову почудилось, что в глазах контрабандиста промелькнул испуг.

- Я, значится, золотом особо не промышлял,- медленно заговорил Голодко, не поднимая глаз.- Барахлишко кое-какое, это верно - брал. Товар ходкий. Моя баба его на толкучке сбывала… Признаюсь, раз десять, а то и больше покупал. Ну и насчет золота - тоже. У каких-то туристов брал. Только, гражданин начальник, я их никого не знаю. Деньги отдал, монеты забрал, а там и знакомству конец…

- Как по-писаному,- не сдержался Шариков.- Вас же не о том спрашивают. Не про барахлишко, как вы говорите. О золоте идет разговор.

- О золоте и говорю,- сверкнул Голодко глазами.- Разве не о нем… Честно признался, покупал. Что ж вы, начальник, не слышали разве? - И опять недобрый огонек зажегся в его глазах.- Стало быть, на казенный харч переведете? На паечек нежирный. Ешь, мол, пей, Макар Пантелеевич, казна богатая… Что ж, оно, может, и лучше, нежели…- Он умолк, не договорив до конца.

Дудин, внимательно слушавший диалог между помощником и задержанным, подошел к Голодко:

- Решили поиграть еще? Но ведь терпеливый я.

И он тоже.- Майор кивнул головой в сторону старшего лейтенанта.- А не лучше ли бросить ловчить?

- Так мне, начальник, торопиться тоже некуда,- с вызовом ответил Голодко.- Меня изловили, обо мне речь. А то: «где покупал?», «кому продавал?». Все одно пропадать… Не упомню всех покупателей. По мелочишке брали. На зубы, на колечко. Оно, золотишко, завсегда пригодится. Особо, кто толк в нем понимает.

Офицеры не удивлялись упрямству этого озлобленного сейчас человека. Первый испуг прошел, и теперь Голодко долго будет плести небылицы, играть, переигрывать, просить и грубить и снова взывать к жалости… Такое не ново. Но у обоих почти одновременно мелькнула мысль: Голодко боится назвать скупщика. Именно боится.

Шариков полагал, что майор тут же станет настойчиво добиваться ответа, обязательно постарается выяснить фамилию скупщика, с которым связан задержанный, но ошибся. Решение майора крайне удивило старшего лейтенанта.

- Закончим на этом,- сказал Дудин, обратись к обоим.- Славно поговорили, Макар Пантелеевич. Отлично.

- Куда уж лучше,- буркнул Голодко.- По-свойски, значится.- И уже в дверях, провожаемый Шариковым, он обернулся, ссутулив плечи: - Значится, на казенный харч?

Майор ему не ответил.

VIII

Над городом уже занималась заря, когда Иннокентий наконец решился уйти от Глухаревой. Озираясь, он вышел во двор, стал в тени раскидистой груши, осмотрелся. День обещал быть погожим. Легкие облака, подсвеченные восходящим солнцем, высоко парили в бледно-синем небе. Голосили петухи на слободке. И вокруг - никого…

Постояв, Иннокентий успокоился и направился в город. Ровно на девять была назначена встреча с Виктором в железнодорожной столовой, недалеко от вокзала, где обедают рабочие депо.

До встречи времени оставалось много, и Иннокентий решил пройтись по бульвару, в эту пору довольно безлюдному. Дворники подметали аллеи, приводили в порядок цветы на клумбах.

Иннокентий брел, погруженный в свои думы. Размышлял о том, что игра в «святые» становится опасной, хотя и служит хорошим прикрытием другим, не менее опасным, но прибыльным делам. В каком еще облике, как не в роли пресвитера баптистской общины, обретал он такое спокойствие.

А власть, какой он пользовался среди «сестер» и «братьев»! Взять хоть бы ту же Надежду Глухареву,- все сделает! Велел - и Клава обходит кино и клуб десятой дорогой. Приказал - и мать запретила Клаве посещать школу.

Вспомнив о Клаве, Иннокентий скрипнул зубами. До чего негодная девчонка! А как вела себя с ним! Одно утешало: рано или поздно прижмет ее так, что не пикнет. Вот тогда…

В столовую Иннокентий зашел около девяти часов и сразу за крайним столиком, у пальмы, заслонявшей половину окна, увидел Виктора. На столе перед ним стояла тарелка с едой и несколько бутылок пива.

Возле буфетной стойки теснились посетители. Худая, с угрюмым, больным лицом буфетчица качала пиво из бочки. Под ее тощими руками насос тяжко вздыхал и всхлипывал. Между столиками, ловко балансируя поднятыми над головой подносами, сновали официантки. Пахло жареной рыбой и луком. Запах пищи напомнил Иннокентию, что он со вчерашнего обеда ничего не ел. Он жадно сглотнул набежавшую слюну и подсел к Виктору, молча ему кивнул. Тот ответил подобострастной улыбкой.

При всем своем властолюбии Иннокентий не терпел в помощнике этой улыбки. Не верил ей. Порой ехидная и многозначительная, она его раздражала.

- Чего скалишься?

- Я? Ничего не скалюсь. Кушайте, Иннокентий Петрович. Вот колбаса, помидорчики.

- Сам возьму, руки имею,- прервал Иннокентий не в меру услужливого помощника.- Что суетишься без толку. Полфедора прихватил?

Виктор снова заулыбался, вытащил из кармана бутылку водки.

- А как же! Сейчас, Петрович, подогреем моторчик.- Он опрокинул бутылку донышком кверху, занес ладонь для удара, но Иннокентий глазами повел:

- Дай сюда!

Водку пресвитер налил только себе. Виктору указал на бутылку с пивом, и когда тот покраснел от обиды, резко бросил:

- Ешь, что стоит перед носом. Не умрешь до вечера без сивухи.- Он залпом выпил стакан водки, закусил колбасой.- Дело важное есть. Так что воздержись,- добавил он уже миролюбиво.- Вечерком подброшу пару монет на разговенье… Теперь рассказывай. И короче!

Витька перегнулся через стол, зачастил:

- Макарку замели этой ночью!

- Какого такого Макарку?- спросил Иннокентий, выкатив глаза.

- Голодко. Сам видел…

- Знаю. Дальше?

- Клавка на засаду…

- Тоже знаю… Ты что мне бабские сплетни пришел сюда рассказывать? - И без того красное лицо Иннокентия стало пунцовым.- О деле говори. Твердые все забрал?

- Полный порядок,- хвастливо ответил Виктор.- Тютелька в тютельку. Разве мне впервые. Витька не подведет. У меня железно!

- Заткнись! - почему-то озлился Иннокентий и метнул на парня свирепый взгляд.- Растарахтелся… При тебе выручка?

- Со мною.

- Пошли! - Иннокентий, расплатившись с официанткой, грузно поднялся из-за стола.- Пойдешь хвостом,- бросил он Виктору.

Из столовой он вышел первым. За ним, метрах в двухстах, с видом ленивого бездельника плелся Виктор. У стоянки такси Иннокентий пропустил парня вперед, будто невзначай оглянулся, перешел на противоположную сторону улицы и остановился перед зеркальной витриной ателье. Ему хорошо была видна вся панорама улицы, машины и Виктор, зашедший в ворота городского парка.

Старинный парк примыкал к такому же древнему кладбищу, густо заросшему кустарником. Мрачные склепы, где покоятся останки шляхетской знати. Обелиски с еще сохранившимися надписями полных титулов именитых покойников. Могучие дубы и клены. Пахло прошлогодней листвой… В кустах Иннокентий остановил Виктора.

- Выкладывай!

Виктор снял модную туфлю и вынул стельку. Иннокентий взял туфлю, перевернул, и из нее с глухим звоном посыпались золотые монеты. Пересчитав их и небрежно сунув в брючный карман, коротко приказал:

- Остальные!

Виктор торопливо снял вторую туфлю, вытряхнул ее содержимое себе на руку.

- Можешь не проверять,- бросил он и отвернул глаза в сторону.- Полный ажур.

Иннокентий хмыкнул, растянул толстые губы в ехидной усмешке:

- Ажур, говоришь? - переспросил и сделал шаг к парню.

- А что? Что? - отшатнулся Виктор. Лицо у него побледнело, покрылось испариной.

- Считай, считай,- выкрикнул Иннокентий, прижал Виктора к дереву и легонько хлопнул его по затылку тяжелой ладонью.- С кем играть вздумал? Щенок!

Удар был слабый, но Виктор упал и уронил монеты в траву. Ползая на четвереньках, стал собирать их и несколько штук незаметно опустил в свой карман. Ему показалось, что незаметно: «хозяин» все видел и ухмылялся наивным манипуляциям парня.

- Вставай, простудишься, - насмешливо сказал он, потешаясь над этим щенком.

И когда Виктор о наигранной обидой возвратил ему золото, он спрятал его, даже не пересчитывая.

- Дать бы тебе как следует, да руки о дерьмо неохота марать, сосунок ты немытый! Сядь! - сурово велел он.- Не трону.

Глазами, полными страха, Виктор уставился на мучителя. Должно быть, не от удара, а от страха из глаз у него выкатились слезинки. Он продолжал стоять, жалкий, беспомощный.

- Сядь! - вторично приказал Иннокентий и волосатой рукой надавил на плечо Виктора.- Утрись, сопляк. Ишь, распустил слезы. Тебе бы, щенку, нужно все зубы выкрошить за такие фокусы! С кем играть вздумал?..

Виктор захныкал:

- Так я ж ошибся. А вы сразу драться.

Иннокентий присел рядом и заговорил почти добродушно:

- Ладно, забудем это… И больше не ошибаться. Я и сам тебе отвалю не жалеючи. На вот.- Две золотые монеты перекочевали в карман Виктора.- Мне, думаешь, жаль? Не жадный я. За чей счет живешь? Батька из тюрьмы, что ли, эти туфли тебе прислал? Аль одежку, что носишь? Я купил… Я и раздену! - добавил он с: угрозой.- До костей обдеру, ежели второй раз замечу.- Толстый Иннокентиев палец чиркнул по горлу.- А теперь о другом…

Разговаривая, пресвитер снял с себя черный полушерстяной пиджак, вывернул его наизнанку, и глазам Виктора представились длинные - от груди до обреза полы - туго набитые карманы. Одну за другой Иннокентий передал ему несколько пачек долларов, крест-накрест перевязанных бечевкой.

- Старику отнесешь,- сказал пресвитер, надевая пиджак и косо поглядывая на Виктора.- Глаза мне твои, парень, не нравятся. Жаден, ох до чего жаден ты! - И длинно выругался.

Виктор пришел в себя, осмелел:

- А вы не жадный?

- Поживи с мое, сосунок. Научись раньше, потом цену узнаешь.- Иннокентий осмотрел парня с головы до ног.- Деду скажешь, чтобы завтра пришел на старое место. Николая с собой прихвати. Для него дело имеется. Не забудь только. И помни: в долгу не останусь.- Вставая, добавил: - Кольку раньше ко мне приведешь. Знаешь, куда?

Виктор кивнул головой:

- Знаю.

- Значит, договорились,- заключил Иннокентий и, не подав руки на прощание, ушел через кладбище.

IX

Солнце клонилось к закату, слепящим светом заливая кабинет. Дудин подошел к окну, приспустил штору. По блестящим на солнце железнодорожным путям сновали паровозы. Воздух оглашали непрерывные гудки. Мощные «победы» давали знать о себе густым, солидным басом. Вторя им, посвистывали юркие маневровые «овечки». Гудки их звучали тоненько и задиристо, будто с озорством предупреждали всех: «берегись», «берегись».

Привычный шум не мешал работе. Тонкое, тронутое оспой лицо майора было задумчивым, хмурым. Поиски «артиста» пока не дали никаких результатов. Ничем не порадовал и старший лейтенант Шариков. «Да, пожалуй, не следовало торопиться с арестом Голодко… Хотя не в поспешности дело,- оправдывал Дудин свое решение.- Плохо, что не задержали Глухареву…»

Телефонный звонок прервал мысли майора. Он поднял трубку и, узнав голос сотрудника управления государственной безопасности Захарова, сразу повеселел:

- Еду незамедлительно,- бодро ответил он.

Захаров еще что-то сказал, но под окном загудел паровоз, и последних слов Дудин не расслышал.

Минут через десять майор уже поднимался на третий этаж управления. Захаров встретил его дружеской улыбкой, предложил сесть.

- Рассказывайте, пожалуйста,- попросил Дудин.

- Очень немного могу сообщить,- как всегда скупо ответил Захаров.- Но думаю, что и эти сведения не безынтересны для вас. И для нас - тоже. Посмотрите-ка на эти вот штуки.- Он выложил на стол десятка два брошюрок в черной коленкоровой обложке.- Знакомо, конечно? Эту «продукцию» не впервые нам подбрасывают христолюбивые «друзья» из-за океана.

- Чего-чего, а на такое они не скупятся,- заметил майор, наскоро просматривая изданные в Америке «божественные послания».- В прошлом месяце мы их штук двести подобрали.

Захаров продолжал:

- Самое интересное, что мы, наконец, точно установили: на сей раз эту макулатуру подбросил нам тот самый «турист», который вашему пареньку золото передал.

- Да, интересно! - оживился Дудин.- Теперь и мне кое-что становится более ясным. Жаль только, что мы не прихватили на месте преступления этого туриста. Очень жаль…

Захаров убрал со стола брошюры, поднялся.

- Вот и все, чем могу вас порадовать,- сказал он, прощаясь.- А то, что не прихватили этого гнилого патера, жалеть не стоит. Надо думать, святоша попадется на более серьезном.

К себе майор возвращался не торопясь. Собственно, можно было идти прямо домой, но что-то удерживало, хотелось побыть одному, поразмыслить над сообщением Захарова, которое хоть и не содержало сведений, прямо относящихся к делу «артиста», но позволяло сделать некоторые выводы.

Нагретый за день асфальт и кирпичные здания дышали зноем. В такую жару хорошо поваляться на теплом песке у реки, искупаться и снова беззаботно глядеть в бездонное небо. Или же найти укромное местечко на одном из многочисленных островов, забросить лесу и так же бездумно следить за поплавком… Майора словно кто-то подтолкнул в спину,- он вспомнил о своем обещании сыну и заторопился, смахнув со лба капельки пота.

Сын уже поджидал его у ворот штаба:

- И как тебе не стыдно, папка! Обещал пораньше домой прийти, а сейчас опять скажешь «завтра»? Пошли на речку! - требовательно попросил малыш.- Я и удочки взял. Пошли, папа!

Под укоризненным взглядом сына майору стало не по себе,- редко уделял он ему внимание, занятый службой.

- Сейчас, сынок. Не нужно хмуриться, забегу только к дежурному.

В комнате дежурного Дудин застал Шарикова. Старший лейтенант был в гражданском и выглядел моложе, бодрее.

- Собрались гулять? - поинтересовался Дудин.- Может, вместе на рыбалку сходим?

- В другой раз. Надо с Голодко поговорить. Авось передумал и скажет.

- Вряд ли,- отозвался майор с добродушной усмешкой.

Шариков запротестовал с необычной горячностью.

- Почему вряд ли? Откуда такие выводы? Вы уж извините меня, Александр Михайлович, но я на своем настаиваю. Да, настаиваю! - подтвердил он, хотя ему не возражали.- Могу же я в конце концов поступить так, как мне кажется правильным?

Дудин нахмурился. Должно быть, горячность помощника, так шумно выраженная в присутствии дежурного офицера, покоробила его.

- Дело ваше. Смотрите, может и будет толк.

Короткая размолвка с Шариковым испортила Дудину настроение, но он, словно отгоняя неприятные мысли, взял сына за руку:

- Пошли, рыбак, ершей ловить.

- Вот хорошо,- обрадовался мальчик, вырвал руку и побежал вперед.- Догоняй, папка! - крикнул он, обернувшись.

Отец помчался за сыном и, пробежав несколько метров, опять пошел шагом. До речки было не больше километра. Длинная вереница людей торопилась к Веснянке. Шли с удочками, со спиннингами и авоськами со снедью. Шли молодые и старые. Всех одинаково манила тихая гладь реки, что искрилась в поросших ивняком берегах.

Дудин быстро забыл о разговоре с помощником, догнал ушедшего далеко вперед сынишку и стал с ним советоваться, где им получше выбрать местечко. И вдруг, к недоумению сына, отец остановился и громко воскликнул:

- Вот те ерш!

Сын встрепенулся, взглянул с удивлением на отца:

- Где, папа? Где ерш?

Навстречу вразвалку брел Иннокентий Каленник, старый знакомый! Среди тысячи других Дудин узнал бы вихляющую походку Лорда - как звали Каленника дружки.

Иннокентий тоже заметил майора, но уклониться от встречи уже не мог - некуда…

- Ба, ба! Кого я вижу! Вы ли это, Иннокентий Петрович?

Пресвитер остановился, вежливо кивнул головой:

- Здравствуйте, гражданин начальник. Мое вам почтение.- Он сдернул с головы старую фуражку и тотчас опять надел ее на бритую голову.- Никак на рыбалку собрались? Хорошее дело… у кого делов не больно много.

- Точно! - словно обрадовался майор.- Угадали. Дел у нас - никаких. Только и хлопот, что рыбкой побаловаться. Может, и вы с нами? По старому знакомству посидим, покалякаем.

Иннокентий насторожился.

- О чем калякать, гражданин начальник? Вроде и говорить по-пустому не любите… Нет уж,- заупрямился Иннокентий.- Пути-дороги у нас с вами разные. Свое я отбыл. Чего языком молоть зазря. После тех курортов, что вы мне удружили, навек закаялся старые дела ворошить.

- Стало быть, на пользу пошло? - усмехнулся майор.

- Так, я нынче в мирские дела уже не суюсь. Да и годы…

Со стороны казалось, что стоят и мирно беседуют два старых знакомых. На них никто и внимания не обращал, кроме мальчика, с обидой глядевшего на отца.

А тот удивленно вскинул брови:

- Не в духовный ли сан постриглись? - Мысль, что Иннокентий Каленник, старый контрабандист, когда-то кутивший напропалую, вдруг стал святошей, действительно показалась совсем нелепой.- Не может быть! - воскликнул Дудин.

Бычья шея Иннокентия покраснела:

- Советская власть никому веровать не возбраняет. Я в тюрьме свою совесть обрел. Вот как! И слава богу. А засим до свиданьица, гражданин начальник.- И пошел, поплыл вразвалочку, привычно глядя себе под ноги.

Майор проводил его долгим взглядом. Потом, сидя на берегу, вспомнил прежнего Лорда, каким знал его до ареста. Никак не вязался настоящий его вид с тем, прежним. Перед глазами медленно проплыла вся история Иннокентия Каленника, Лорда, почти забывшаяся до неожиданной встречи с ним.

…Вот он стоит перед ним в кабинете, только что задержанный при переходе через границу,- красивый, самоуверенный, элегантный Лорд. «Да, переходил границу»,- отвечает ровным, спокойным голосом. «Почему нарушили границу?» - «Случайно, товарищ майор, совершенно случайно. Был пьян и вместо поезда на Минск оказался в берлинском… Странно? Разве таких случаев не бывало в практике? Вам ли, опытному в таких делах пограничнику, доказывать, что виной всему «перебор». Коль уж так случилось, готов и штраф заплатить…»

Долго Лорд изворачивался. Не помогло. При тщательном обыске в его пиджаке было обнаружено несколько пластин платины, а в полых каблуках модных туфель - золотые десятки.

- Твоя взяла, начальник,- без тени смущения заявил Лорд. И казалось, он вовсе не обескуражен перспективой тюремной отсидки…

«Неужто Лорд отказался от старого?»-размышлял Дудин, представив теперешнего Каленника. Заношенные брюки, невзрачный и тоже не новый пиджак, стоптанные башмаки - все это никак не вязалось с тем, прежним Лордом…

Правильная мысль иногда приходит неожиданно, и обидно становится, что вопрос, над которым так долго и тщетно ломаешь голову, решается проще простого. Нечто подобное испытал майор и сейчас. Он почувствовал, что нашел ключ к разгадке. И чем глубже анализировал свое предположение, тем больше укреплялся в нем.

Правда, мелькнуло сомнение: «Не слишком ли увлекаешься, друг? Поостынь малость, подумай». И тут же ответил сам себе: «Нет, ошибки быть не должно».

Дудин стал поспешно сматывать удочки. Сын поднял на него удивленные глаза:

- Папка, ты что?

- Пойдем, родной,- серьезно, как взрослому, ответил отец.- Дел много. Понимаешь, нельзя откладывать.

- Хоть полчасика.

- Нельзя, сынок, сегодня никак нельзя.

И снова рыбалка не состоялась.

X

Мать возвратилась из Минска совершенно неожиданно. Николай еще лежал в постели, когда она отворила дверь в спальню, осмотрелась вокруг, бросила на диван сумочку и гневно, со свойственной ей нервозностью крикнула:

- Это еще что за мода? Вставай! Сию же минуту вставай!

Не снимая плаща, она продолжала стоять в дверях, нервно теребя носовой платок. По усталому и недовольному виду легко было догадаться, в чем причина ее гнева. «Значит, не выгорело»,- с безотчетной радостью подумал Николай.

- Встаю, мама, встаю,- весело ответил он и соскочил на пол. И чтобы проверить себя, спросил: - Ничего не вышло?

Мать промолчала.

- Вот хорошо! - воскликнул Николай, не скрывая радости.

Наталья Кондратьевна в изнеможении опустилась на кровать и горько заплакала. Шляпка соскользнула с головы, скатилась на пол.

- Ему весело… Смешно…- всхлипывая, она подняла заплаканное лицо.- Я работаю как черный вол… А он смеется.- И снова заплакала.

Николаю вдруг стало смешно от маминых слов «как черный вол». Тихий смешок сорвался с его губ, и этого было достаточно, чтобы мать пришла в неистовство.

- Неблагодарный! - крикнула она и так резко поднялась с кровати, что сбросила с тумбочки графин. Вода забрызгала стену, потекла по ковровой дорожке. Казалось, большей потери, чем этот простой стеклянный графин, в жизни Натальи Кондратьевны никогда не случалось. Она громко зарыдала и опять опустилась на кровать.

Николай бережно обнял мать за плечи и долго не мог ее успокоить.

Когда же Наталья Кондратьевна пришла в себя, она рассказала, почему такая расстроенная вернулась домой. Напрасно обещала она в Минске отблагодарить всех, кто поможет сыну поступить в институт. Одни ее вежливо выпроваживали, другие гневались. А доцент один… Наталья Кондратьевна снова разнервничалась:

- Хам невоспитанный, а еще ученый человек! Милицией меня пугал, прокуратурой! Меня, можешь себе представить? А за что? Я свое единственное дитя хотела к науке пристроить…

Нет, такого Николай представить себе не мог. Неужели мама предлагала взятку?

- Не верю. Ты… просто выдумываешь!

- Я выдумываю? - Наталья Кондратьевна зло оттолкнула руку сына.- Значит, мать лжет? - закричала она истерически.- Да что ты смыслишь в жизни, недоросль!

- Хорошо, хорошо,- поморщился Николай,- я ничего не понимаю… А вот ты, понимающая, как ты могла предлагать деньги?

По-мальчишески угловатый, высокий и бледный, он с серьезным видом смотрел куда-то поверх головы матери.

- Как ты смеешь так разговаривать со мною!

Николай сделал протестующее движение, но мать резко оборвала его:

- Молчи, когда с тобой старшие разговаривают! - И Наталья Кондратьевна топнула ногой.

- Ну, молчу.- Сын в упор посмотрел на мать и тотчас отвел глаза в сторону.- Не нужно мне никаких институтов… за деньги! - И покраснел до корней волос.

Что-то дрогнуло на лице Натальи Кондратьевны, но ни крика, ни новых слез не последовало.

- Глупенький ты, деньги все любят, никто от них не отказывается.

- Перестань! Ведь сама говорила, что в Минске и разговаривать с тобою не стали. Меряешь всех на свой аршин.- Николай произнес эти слова и испугался, что мать опять набросится на него. Но в ответ она иронически улыбнулась:

- А я ведь не беру взяток…

- Перестань, мама! Какая разница?.. Гнусно мерить совесть человека на деньги!

Кто знает, сколько бы еще продолжалась перепалка, но в дверях, сияя улыбкой, появился Виктор. Должно быть, он слышал беседу матери с сыном, но не показал виду.

- Здравствуйте, Наталья Кондратьевна. С приездом из столицы.- Виктор поклонился.- Я оказался невольным свидетелем вашего разговора. Вы не сердитесь на Колю. Ничего он не смыслит в жизни. Откуда ему знать, что только монета решает все? - заявил он безапелляционно.

Николай отвернулся, а Наталья Кондратьевна, хоть и впервые увидела Виктора, сразу прониклась к нему симпатией:

- Вот видишь! Даже такой молодой человек, как…

- Виктор,- представился гость.

- …как Витенька, и тот знает, что к чему! А ты?

- Мама, ну довольно. Достаточно! - И чтобы прекратить неприятный разговор, спросил у Виктора: - Ты за мной?

- Да, если мама не возражает. Можно, Наталья Кондратьевна, мы пойдем погуляем? - учтиво спросил Виктор.

- Конечно. Сходите, мальчики.

Николай торопливо умылся, позавтракал всухомятку, а когда оба вышли на улицу. Виктор взял дружка под руку:

- Зачем споришь? Предки все такие. Ты слушай, соглашайся, а делай по-своему. Мой милейший фатер был не лучше. А сейчас мы сами с усами,- горделиво добавил он и пальцем пригладил узенькую, едва заметную полоску рыжеватых усов.- Это же совершенно бесполезное дело переубеждать предков. Анахронизм. Отживающий мир. А мы с тобою - цвет века! То-то, парень!

Николай молча шел рядом, всем своим видом подчеркивая, что ему безразлична и вся эта кутерьма с институтом, и болтовня товарища. А тот, почувствовав его настроение, заговорил о другом:

- Ты как думаешь сегодня убить денек?

- Сам не знаю.

Виктор приостановился, многозначительно нахмурил брови, словно обдумывал важное дело.

- Слушай,- сказал он,- а не устроить ли нам маленький пикничок? Вот бы чудненько, верно? Клавку пригласим, Люсю.

- Очень мне нужна твоя Клавка,..

- Не поладили? - Виктор посмотрел недоверчиво.- Да она же…

Николай вырвал руку:

- Брось! Это тебя не касается… Клаву не трогай.

- Ого! Как в романе, рыцарь печального образа наденет доспехи, и его грозная шпага пронзит сердце презренного… Ну, ладно, ладно, я пошутил. Клава - девочка хорошая. Можешь с нею гулять сколько хочешь. Так как насчет пикничка?

У Николая еще не остыла обида, и он резко бросил:

- Иди ты со своими пикничками!..

Виктор помнил строгий наказ Иннокентия - во что бы то ни стало привести Николая - и сейчас всячески избегал ссоры, которая могла расстроить все его планы, и так едва не лопнувшие в связи с неожиданным возвращением Натальи Кондратьевны. Он снова взял Николая под руку и сказал примирительно:

- Зачем нам ссориться? Брось, не сердись. Если насчет деньжат беспокоишься, то за ними дело не станет. Мы ведь друзья: сегодня я тебе одолжу, в другой раз ты меня выручишь. Лады?

Николай молчал. Проучившись с Виктором в одном классе пять лет, он хорошо изучил однокашника, знал, как свободно и легко тот переходил от грубости к лести, от трусости к самым дерзким выходкам, как умел быть наглым, когда убеждался в безнаказанности, и хитрым, если хотел чего-нибудь добиться.

- Слушай, Витька,- Николай опять решительно освободил локоть.- С какой стати ты собираешься на меня расходоваться? И потом, где я денег достану, чтобы отдать?

Виктор наигранно хохотнул:

- Чудак! Какие могут быть счеты между друзьями! Подумаешь, деньги! Они повсюду… Ох, зелень ты, зелень! Учить вас нужно, маминых сынков.

- Никуда я не пойду! - отрезал неожиданно Николай.

Виктор словно поперхнулся:

- Как не пойдешь?

- Очень просто. Не пойду и все тут.

- А обещание…

- Чего, чего? Какое обещание?

Виктор тут же понял, что сказал лишнее. Он вспомнил о задании Иннокентия и испугался, что не выполнит его.

- Ты меня не понял, Колька. Я имел в виду, что ты согласился погулять вместе, а теперь, вижу, хочешь сматываться. Это не по-товарищески.

И все же Николай насторожился. Не нравилась ему щедрость Виктора.

- Не хочется… Не пойду я. Да, да, не пойду,- решительно произнес Николай и, повернувшись спиной к удивленному Виктору, быстро стал удаляться.

Виктор огляделся по сторонам, задержал взгляд на случайном прохожем и, словно очнувшись, побежал за Николаем. Явный испуг отпечатался на его лице. Он и представить себе не мог, как один явится к Иннокентию. Запыхавшись, наконец догнал Николая.

- Ну, чего еще? - бросил Николай, раздосадованный окликом.

- Обиделся? - спросил Виктор, заправляя тенниску в брюки.- Разве я тебе что-нибудь плохое сказал? С отцом моим случилось несчастье - посадили. Теперь вы все от меня отвернулись.- Голос Виктора звучал заискивающе и фальшиво.- А ведь жить-то мне нужно.

- Я-то при чем?

- Боюсь, опять рассердишься, если скажу.- Виктор замялся и низко опустил голову.

- Говори, чего там? - смягчился Николай. - Только не понимаю, при чем тут отец твой. И… я тебе зачем? I

Виктор в нерешительности молчал, затем, словно отважившись, промолвил:

- Запутался я, Колька. Не знаю, что и делать. Совсем запутался…

- Где?

- Да с дружком своим, с Иннокентием этим. Задолжал ему, и пока не рассчитаюсь… Понимаешь, отработать нужно, а потом плюну я на него. А сейчас помог бы ты мне. Ты же мне друг.

«Чем я могу ему помочь? - размышлял Николай.- В школе шпаргалку подсунуть, подсказать… Даже контрольную за него написать… А здесь?» Он совершенно не представлял себя в роли какого-то спасителя, хотя в эту минуту ему стало Виктора жаль. А тот выжидающе молчал.

- Сколько ты ему должен? - спросил Николай и в уме прикинул, что попросит денег у матери, расскажет ей, что товарищ попал в беду. Мама в таком случае не откажет. Не должна отказать.

Лицо у Виктора посветлело, глаза радостно засияли. Он крепко сжал Николаю руку.

- Я знал, Колька, что ты настоящий друг и товарищ. Спасибо тебе, большое спасибо! - И снова пожал потной ладошкой руку товарища.- Только денег не нужно. И матери ничего не говори. Поможешь мне выкрутиться, и баста. Больше к Иннокентию - ни шагу. Хватит. Он думает, нашел дурачка… Так придешь?

Радость Виктора была такой бурной, что у Николая не хватило духу отказать…

Вечером Николай зашел в указанный Виктором дом. И опять водка, опять малопонятные разговоры о «твердых» и «хрустящих». За столом прислуживала немолодая, изможденная женщина. Она подавала закуски, убирала пустые тарелки. Все делала молча, пугливо озираясь по сторонам. Виктор выглядел именинником. Хорошо одетый и изрядно подвыпивший, он без умолку болтал, как и в прошлый раз, у Люси.

Николай быстро захмелел и с каждой выпитой рюмкой становился говорливее.

- Что мне пограничники, милиция! Подумаешь, страсти какие! Не таких видывали! - нес околесицу парень.- Пр-рр-авильно я говорю, Витька?

- Чудненько!

Иннокентий поощрительно кивнул головой, вытащил из кармана пачку денег, помусолил пальцами, отсчитал:

- Держи, сынок. Задаток держи. Парень ты - что надо! - похвалил пресвитер и передал Николаю деньги. Одними глазами приказал Виктору убрать водку.- Ты спрячь эти тугрики. Пригодятся…

Николай сунул деньги в карман брюк, затем на какой-то миг трезво взглянул на Виктора и быстрым движением вытащил купюры из кармана:

- На, Витька, тебе даю. Тебе, как др-рругу. Рррассчитайся с ним.- И громко захихикал в лицо Иннокентию.

Пресвитер ехидно улыбался. Из-за стола поднялся невысокий, крепкий старик, молча подхватил Николая под руки и потащил его к водопроводной раковине.

Николай громко отплевывался, вырывался, вертел головой под холодной струей, бившей из крана, забрызгал все стены. Цепкие руки старика словно железными клещами прихватили обмякшее тело парня. Потом он уснул, обессиленный и мокрый. Часов в одиннадцать вечера его разбудили. Виктора не было. В доме остались женщина и старичок, приводивший его в чувство.

- Головушка небось трещит,- сокрушался он.- Ай, миленький, хорошенький мой. Оно безо всякой полезности так наливаться зельем. Грех один от него. Ну, ничего, ничего. Сейчас тебя выходим. Домой пойдешь, поспишь маленечко, отдохнешь, а завтра ко мне с Витюшкой заглянешь.

Оставив Николая, старичок стал колдовать над чайником, что-то засыпал в него, позванивая ложечкой.

- На, выпей, сынок, сразу полегчает. Дедушка знает одну травку. Дедушка сразу вылечит.

Николаю и в самом деле стало легче после стакана чаю. Затем старик проводил его до угла забора, ласково погладил по спине и простился.

XI

Домой Антон возвратился часа за три до начала смены. Ботинки снял в прихожей и, тихо ступая, чтобы не разбудить отца, хотел незамеченным прошмыгнуть в свою комнату. Отец, однако, услышал и проворчал:

- Опять до рассвета. Что тебе, больше всех нужно?

- Да, батя, очень нужно,-добродушно ответил Антон, не задерживаясь, прошел к себе, быстро разобрал постель и юркнул под одеяло.

Возбуждение от пережитого все еще не улеглось. Поначалу укорял себя за промах. Уж очень обидно было, что упустили девчонку. Хоть старший лейтенант не больно-то и ругался, но Антон понимал, что задержи они ее, и дело повернулось бы по-другому.

Теперь, думал Антон, ребятам в глаза смотреть будет стыдно. Тоже, скажут, гвардии сержант, заместитель командира дружины. И будут правы, если назовут его растяпой…

Хотелось немедленно бежать на слободку, разыскать Клаву и такое ей сказать, чтобы на всю жизнь запомнила! Не верилось, что Клава имеет какое-то отношение к контрабандистам. Просто в голове не укладывалось, что эта девчушка, такая застенчивая и молчаливая, не случайная гостья Голодко.

Лежа в постели, Антон вспомнил первое, после демобилизации, комсомольское собрание «на гражданке». Он тогда только поступил в депо, не успел и форму военную снять. Так и пришел на собрание в гимнастерке, туго подпоясанный солдатским ремнем, в сапогах. Даже как-то неловко чувствовал себя среди гражданских ребят.

Собрание вел Дима Колчин. Парень лет девятнадцати, может быть двадцати, ста пытался выглядеть солиднее, старше, то и дело хмурил белесые брови, часто без надобности постукивал карандашом по пустому графину, неизвестно зачем принесенному в цех.

Дима торопливо перечислил вопросы повестки дни. Их было четыре.

- Много! Давай покороче! - сказал кто-то.

- Одного хватит! - выкрикнул другой.

- Первых два, остальные на другой раз!

Только что окончилась смена, и ребята торопились домой. Секретарь был неумолим, и повестку дня приняли. Дима очень важно, с судейской строгостью сообщил, что первым будет слушаться вопрос об исключении из комсомола «злостной сектантки Клавдии Глухаревой». С особым ударением он произнес слово «злостной» и, выдержав паузу, зачастил, забыв о солидности:

- Бюро рассматривало персональное дело Глухаревой. Ты здесь, Клава? А, пришла наконец… Впервые за четыре месяца. Ну, товарищи, бюро решило, раз она от комсомола отказалась, от школы - тоже, в квартире у нее собираются сектанты и всякое прочее… В общем, решили исключить. Кто за такое предложение?

Дима первый поднял руку, строгими глазами обвел собрание. Одни перешептывались, другие сочувственно поглядывали на «злостную», что забилась в дальний угол. Чья-то рука несмело поднялась за рукой Колчина, за ней другая… Дима поправил очки, еще выше поднял руку.

- Кто за исключение? - повторил он вопрос.

И тут собрание зашумело, заволновалось. Ребята забыли, что минутой раньше они торопились домой. Послышались выкрики:

- Пожара нет. Куда спешить?

- И скажи толком, что это за «всякое прочее»…

Звонкий девичий голос перекрыл поднявшийся шум:

- Так нельзя, товарищи! Пусть Клава скажет. Выступи, Клава, не стесняйся.

Выкрики только ненадолго смутили Колчина. Он заморгал глазами, смешно наморщил нос, но тут же опомнился, зазвенел по графину:

- Тихо, товарищи! Вы что, о бдительности забыли? А еще комсомольцы!

Пока секретарь торопливо докладывал «персональное дело», у Антона росло раздражение. Он выждал, когда Дима кончит, поправил прическу рукой и, поднявшись во весь свой огромный рост, пробасил:

- Разрешите, я скажу.

- Давай,- неохотно согласился Дима и для чего-то сдернул с носа очки.

Без них секретарь показался Антону простым, немного наивным пареньком, стремящимся казаться строже и старше, чем он есть. В близоруких глазах Колчина даже мелькнула растерянность. И, видимо, от этого у Антона отпало желание наговорить ему резких слов, отчитать за горячность.

- Ребята,- сказал Антон,- давайте разберемся в этом деле без шума и спешки. К тебе, секретарь, у меня вопрос такой: за что ты предлагаешь исключить Клаву?

- Как «за что»? - Дима выпятил тощую грудь, опять блеснул очками.- Я уже докладывал,- произнес он, чеканя каждое слово,- за то, что от комсомола сама отказалась. Это - раз. За то, что школу бросила. Это - два. И потом, мать у нее сектантка. Всякие сборища у них собираются. Настоящая комсомолка не позволила бы… Э, да что говорить! Тут и церемониться нечего. Исключить и точка! - закончил Дима. И вдруг, как бы вспомнив, добавил: - Ты, товарищ Бирюля, у нас новый член организации, только на учет принят и многого не знаешь.

Антон заупрямился:

- Пусть Глухарева выступит, сама расскажет.

Дима снисходительно улыбнулся:

- Пожалуйста! - И строго Клаве: - Доложи,

Глухарева. Отсюда доложи. С трибуны. Нечего по углам прятаться.

Нетвердыми шагами Клава подошла к столу. Лицо ее зарделось, тонкие пальцы теребили концы цветастой косынки. Потупив взор, она не знала, с чего начинать.

Дима не вытерпел:

- Долго будешь волынить? Говори!

Клава совсем стушевалась, еще ниже опустила голову. Скажи Дима как-нибудь иначе, мягче, и не раздались бы сразу недовольные голоса:

- Брось ты из себя прокурора строить!

- Тоже судья нашелся…

И кто-то подбадривающе, по-дружески сказал Клаве:

- Не обращай внимания, Клаша, расскажи.

Дима так и взвился:

- То есть как это «не обращай внимания»?!

- А вот так,- снова вмешался Антон. Дима начинал его раздражать.- Разве не видишь, в каком она состоянии… Тебя бы на ее место.

Клава расплакалась, заговорила сбивчиво:

- В чем я виновата? Или учиться не хотела?.. Мама не разрешает. Больная она… А я… я…- и умолкла.

Да и что объяснять, если все, о чем говорил Дима, сущая правда. И школу оставила, и работу в депо бросила, пошла продавщицей в киоск. На собрания ходила тайком от матери, да и то от случая к случаю. Но только ли она виновата во всем? Просила же Колчина помочь устроиться в общежитие, а он рассмеялся и слушать не стал. Какое, мол, общежитие, если квартира имеется! Жаловалась девчонкам, а те не поддержали, сочли за блажь странное желание уйти из дому.

Крупные, как горошины, слезы текли по лицу девушки. Она их не вытирала.

- Не исключайте,- перехваченным рыданиями голосом попросила она и сошла с трибуны, опустив голову.

Все же ее исключили. Настоял Дима: как смела поменять депо на водичку с сиропом!

…Вот такою сейчас и вспомнилась Клава Антону после случайной встречи с нею во дворе контрабандиста. «Неужели смешной этот Димка, «заводящийся с пол-оборота», был прав? Или чего-то недосмотрели, недодумали до конца? А что, если сами же толкнули девчонку в болото?»

Уснуть не удалось. Раннее утро заглянуло в окно, заиграло на стене веселыми солнечными бликами, дохнуло угасающим запахом маттиол, что одуряюще пахли лишь ночью. Антон вскочил с постели, умылся под краном, оделся в рабочую робу.

За завтраком отец понимающе усмехнулся в усы:

- Не иначе, закружила тебя какая-то красавица. Что ж, оно и пора.

Антон не стал разубеждать старика - ни к чему, все равно не поверит…

Мысли о Клаве не оставляли и днем, во время работы. Нет-нет да и вспоминал о ней Антон, и сомнения опять начинали одолевать. Он попытался думать о другом и даже сердился на себя: «Да что, мне больше всех нужно?»

Станок работал на больших скоростях, зевать нельзя было, того и гляди запорешь деталь. Резец вгрызался в болванку, аккуратная стружка падала к ногам.

«Поменьше думай, - мысленно уговаривал себя Антон. Но как ни старался, девушка не выходила из головы.- Тебе не нужно, другому… А кому же нужно? Диме Колчину? Или хлюпику Виктору, что неизвестно с каких доходов гуляет напропалую?»

К концу смены Антон твердо решил разыскать Клаву, поговорить и с нею, и с матерью. От такого решения стало легче, и внимание целиком сосредоточилось на станке. Антон настолько увлекся работой, что и гудка не услышал.

- Сверхурочные зарабатываешь? - шутливо раздалось за спиной.

Антон обернулся на возглас, увидел Диму.

То ли Колчин немного стеснялся бывшего сержанта, то ли в привычку вошло говорить о делах организации официальным тоном, но он строго сказал:

- Ты мне сегодня нужен, товарищ Бирюля.

- Во-первых, здравствуй. Во-вторых, вечером я занят,- ответил Антон и подал руку.

Дима протянул узкую ладошку, взвизгнул от боли и вырвал побелевшие пальцы:

- Медведь!

Антон смутился:

- Прости, дружок. Забыл.

- Ладно,- примирительно сказал Колчин.- Чепуха. Ты мне вечером позарез нужен. Есть дело.

- Какое?

- Узнаешь вечером.

- Поручи другому. Я вечером занят.

Дима нахмурил брови:

- Что значит «занят», если есть важное поручение? И потом кому-кому, а тебе стыдно нарушать дисциплину, товарищ Бирюля.

Они вышли на привокзальную площадь. Только что подошел поезд. Толпа пассажиров устремилась к такси, у автобусных остановок образовались длинные очереди.

Парни пристроились к одной из них, поджидавшей машину на Южный городок. Дима упрямо повторил :

- Жду. Не придешь, поставлю вопрос на бюро!

«До чего настырный паренек»,- подумалось Антону. Забавляла притворная строгость молодого секретаря, который, по всему видно, был хорошим малым.

- Димочка, дружище, не могу, понимаешь?

- Товарищ Бирюля…

Колчин принялся было читать нотацию, но подошел автобус, и люди, тесня друг друга, засуетились, пробираясь к машине. Кто-то Диму толкнул, и у него слетели очки. Автобус отправился. Дима стоял беспомощный, огорченный. Смотрел близорукими, немного навыкате, серыми глазами. На асфальте блестели осколки стекла и растоптанная оправа.

Антон искренне посочувствовал приунывшему парню, в душе пожалел, что и сам огорчил его отказом.

- Фу ты, беда какая,- произнес он и нагнулся за оправой. Поднял искореженные дужки и бросил в сторону.

- Да ладно уж. Другие куплю.- Дима еще раз посмотрел на осколки стекла и повернул к Антону лицо: - А ты приходи вечером. Очки - сами по себе, а дело - тоже.

Антон ничего не ответил.

А в это время в кабинете у Дудина продолжалась напряженная работа.

Два толстых тома следственного дела с еще не успевшими пожелтеть листами были прочитаны внимательным образом. Дудин пробежал глазами последний лист, захлопнул папку. В деле на Каленника не было и намека на то, что хоть в какой-то мере подтверждало бы версию. Ровным счетом - ничего! Одно и то же, дав-но известное, подтвержденное свидетельскими показаниями, уликами и признаниями самого Иннокентия.

Майор был явно разочарован. Всю ночь напролет посвятил он не только изучению следственных дел, но и оперативному обеспечению своего вывода. Предпринял ряд неотложных мер, чтобы действовать наверняка, если этот вывод окажется правильным. И все зря.

Иной раз можно прибегнуть к так называемому «следственному эксперименту», если возникают сомнения в правильности построенной версии. Сейчас же и речи не могло быть об экспериментировании. На чем? На какой основе и как?

За ночь на столе выросла горка окурков. От табака першило в горле, ощущалась противная горечь во рту. Да и усталость давала себя знать. Но он большим усилием воли заставлял себя вновь и вновь возвращаться к анализу. Он имел право оперировать только фактами. «Но где доказательства, что Лорд принялся за старые дела? "

- Опять интуиция…- промолвил майор вслух и скептически усмехнулся: -Сколько раз она подводила, эта самая интуиция! Может случиться, что и сейчас ошибка, а тогда расхлебывай собственный смехотворный домысел. Да, именно домысел, построенный на песке.

Дудин облегченно вздохнул, когда в кабинет вошел Шариков. Как всегда, старший лейтенант был аккуратно одет, чисто выбрит. Но не это удивило майора. Удивило другое: на лице старшего лейтенанта, обычно серьезном и хмуром, сейчас сияла улыбка.

- Здравия желаю, товарищ майор! - Шариков энергично и сильно пожал руку начальнику, снял фуражку. , .

«Он и впрямь будто помолодел. С чего бы это?» Дудин широким жестом руки пригласил помощника сесть и заметил:

- Всю ночь провел в бесплодных бдениях, будь они неладны. Почудилось мне, будто Иннокентий в какой-то степени причастен к делу «артиста». Вот и проковырялся всю ночь впустую в старом хламье. Думал, найду там что-либо.

- Вполне возможно,- улыбаясь, кивнул старший лейтенант.- И такое может быть.

Только сейчас Дудин обратил внимание на тонкую папку с надписью «На доклад», которую Шариков держал в руке, и вспомнил, как неохотно разрешил ему допрос Голодко.

- Работали? - спросил он помощника.

- Да, часа три с лишним.

- И как? Наверное, по-прежнему развлекал сказочками.- Дудин потянулся за новой сигаретой, помял ее в пальцах, зажег, но с первой же затяжки закашлялся и притушил.

Шариков выждал, пока начальник отдышится, затем раскрыл папку, достал листы протокола допроса, всего три странички, исписанных размашистым почерком.

- Разрешите доложить?

- Докладывайте.

Как ни скептически был настроен Дудин, он приготовился внимательно выслушать старшего лейтенанта. К этому его обязывало положение начальника.

Шариков, вместо того чтобы читать свои записи, захлопнул папку, отодвинул ее на угол стола и сказал без видимой поначалу связи с допросом:

- Я тоже думаю, товарищ майор, что ваше заключение не лишено оснований. Больше того, убежден, что

Каленник и «артист» - одно лицо! - иг протянул папку : - Прочтите сами.

Дудин бегло пробежал первую страничку, несколько дольше задержался на второй. Уже на третьей лицо его оживилось, рука привычно потянулась за сигаретой, но он отложил ее и взял карандаш. Короткую запись в каких-нибудь пятнадцать-двадцать строчек он прочел дважды, затем опять вернулся к началу. «…Два раза я покупал золото у незнакомых мне иностранцев,- читал Дудин вслух,- и в обоих случаях продавал его Иннокентию Каленнику, который недавно возвратился из заключения. Валюту, отобранную у меня при обыске, я должен был отдать ему, так как получил от него в качестве задатка семьсот рублей. Совершить сделку помешал мой арест…»

Усталости на лице Дудина как не бывало.

- То, что нужно! - воскликнул он.- Слушайте, Валентин Иванович, вы же молодец! Честное слово, молодец! - В порыве благодарности он крепко пожал руку старшему лейтенанту.- Как это вам удалось так быстро?

Шариков не скрывал радости:

- Больше часа Голодко продолжал меня убеждать, что ни с кем он не связан, покупал у случайных людей и продавал - тоже случайным, совсем незнакомым людям. Я подробно записывал все. А он увлекся настолько, что запутался в собственных противоречиях.

Мне осталось лишь убедительно доказать ему, что к фактам следует относиться с уважением. И, прямо скажем, Голодко нашел в себе достаточно здравого смысла, чтобы больше не отпираться.- Шариков на минуту умолк и после паузы заключил: - Но он еще не все сказал. Ну что ж, пусть поразмыслит, я его не торопил.

- И правильно поступили,- согласился Дудин.- Главное было узнать у него фамилию «хозяина». Однако самое тяжелое впереди. Кстати, еще один вопрос: какова во всем этом роль дочери Глухаревой? Интересовались?

Старший лейтенант почувствовал неловкость.

- Честно признаться, не успел выяснить все как следует. Но Голодко утверждает, что ни разу ее не видел. Там мать основную скрипку играет. Знаю, она сектантка, когда-то была неплохой работницей на узле. Надо думать, а по всей вероятности так и окажется при детальном расследовании, что Каленник пользуется фанатичностью Глухаревой и только. Вряд ли он делится с нею доходами.

Дудин устало потянулся, откинулся на спинку стула, прикрыл глаза:

- Жаль девчонку,- сказал он.- Сбилась с пути… Однако попытаемся ее вытащить из омута. Не забудьте мне напомнить о ней завтра.

- Слушаюсь,- ответил Шариков и сделал пометку в блокноте.

До полудня офицеры работали над планом дальнейших мероприятий. Предстояла нелегкая работа, которая могла потребовать дополнительных и, возможно, еще более напряженных усилий. Они понимали, что чекист сродни саперу,- ошибаться он не имеет права.

XII

Едва Иннокентий осмыслил случайно оброненную фразу о том, что отошел от «мирских» дел, как понял, что допустил непростительный промах: в руки майору дана очень серьезная улика, которою тот не преминет воспользоваться.

«Дурак! Болтун! - мысленно бичевал себя Лорд.- Чем ты думал? Язык бы тебе из глотки вырвать!»

Он так растерялся, что первым желанием было немедленно бежать из города. Бежать куда угодно, хоть на край света! Благо, на всякий случай припасен лишний паспорт.

На каждом шагу мерещились преследователи, в любом случайном прохожем подозревал чекиста. Казалось, квартиры «братьев» и «сестер», прежде настежь и гостеприимно раскрытые перед ним, сейчас наглухо заперты. Ситуация - аккурат как в известной басне о волке на псарне… Теперь и пастве своей не верил: любой из них ни за что продаст. «Даже к Глухаревой боязно идти. Там Клава,- думал со страхом Иннокентий, перебирая в памяти всех близких знакомых.- Может, к Виктору податься? Живет вдвоем с матерью. Нет, и этого волчонка нужно остерегаться сейчас: пронюхает что-нибудь, несдобровать…» Пресвитер заскрежетал зубами.

Давно стемнело, а Иннокентий все еще ходил по окраинам города. Вышел к реке, устало присел на валун. Берег давно опустел, ушли рыболовы. Тихо журчала вода, изредка всплескивалась рыбешка. Над городом полыхало зарево электрических огней, из репродукторов лилась легкая музыка.

Он отчетливо представил себе ярко освещенный зал ресторана, танцующие пары, официантов в строгих черных костюмах, дразнящий запах вкусной еды…

И до горечи стало обидно, что всего этого он лишился по собственной глупости, из-за какой-то фразы, сорвавшейся с языка при встрече с майором!

«Лишился! Значит, ставить точку? Нет, гражданин майор, не выйдет! Хотите меня заставить работать, набить мозоли? Тоже не выйдет! Посмотрим, чья возьмет!» - Подстегнув себя яростью, Иннокентий решительно направился к городу.

Пройдя несколько кварталов, пресвитер немного поостыл. Злоба улеглась, и на смену ей пришли трезвые размышления. Стоит ли рисковать? Он и раньше не очень охотно рисковал собою,- всегда находились желающие урвать и себе кусок. Так было проще и безопаснее. За известную мзду брался выполнять его поручения и Виктор. Вот, кажется, приручен и Николай. И нужно ли сейчас поднимать панику, на самого себя нагонять страх?

Взвешивая все «за» и «против», Иннокентий уверенно шагал к дому Глухаревой. Пока что ей одной он полностью доверял. Дальше видно будет. Сейчас она ему приготовит ужин, угостит водкой. А завтра? Будет день, будет пища.

То ли показалось, то ли в самом деле увидел Иннокентий мужчину, вошедшего в дом Глухаревой. Даже в пот бросило. Чтобы проверить свои подозрения и заглянуть в окно - смелости не хватило. Иннокентий круто повернул в сторону, зашагал прочь. И тут он вспомнил об одном знакомом, который вместе с ним отбывал наказание в лагере за самогоноварение. Кажется, Алексеем звали.

Было около двенадцати ночи, когда Иннокентий с трудом разыскал нужный дом. Алексей вышел заспанный, поначалу не узнал позднего гостя, а узнав, обрадовался:

- Здорово, Кеша, заходи, дружище.

- Здравствуйте в вашем доме,- степенно поклонился Иннокентий, зайдя в кухню.

- Сколько лет, сколько зим! Да тебя и не узнать,- радушно приговаривал хозяин, усаживая гостя.- Где ты сейчас? Как живешь?

- Живу помаленьку. Как видишь, живу. А ты как?

- Не тужим,- весело откликнулся Алексей. В одной майке и в трусах, он возился у плиты, собирая еду.- Подкрепишься?

- Не мешает,- согласился пресвитер, разглядывая маленькую кухню и слушая безобидную болтовню хозяина.

Из коротких, ни к чему не обязывающих вопросов Алексея Иннокентий заключил, что тот о его делах не осведомлен. Просто обрадовался лагерному дружку.

«Ну и пусть так,- решил про себя пресвитер.- Переночую, а там будь здоров».

Алексей угощал гостя и любовался завидным его аппетитом. Сам он не ел.

- Ох, забыл на радостях,- вдруг спохватился он.- За встречу по махонькой ведь полагается? Ты как?

- Не откажусь.

Алексей поставил на стол графинчик, налил две рюмки.

- Ну, будем,- сказал он и выпил.

Иннокентий поднес рюмку к свету, спросил:

- Собственная?

- Что ты? - Алексей правильно понял гостя и рассмеялся.- Нет, брат, теперь ни за какие коврижки! Сплю спокойно, ем спокойно. Дурак я тогда был, позарился на дешевые деньги. Ты пей, друг, не сомневайся. Теперь - ни в жисть.

Иннокентий выпил, закусил. От второй отказался:

- Не балуюсь. Оно по нашему по крестьянскому положению не больно-то по карману.- И как бы вскользь осведомился: - Работаешь?

- Как же! И я, и женка. Она у меня баба строгая,- добавил он шепотом.- Упаси бог, заметит чего, перепадет от нее на орехи. Ну, а ты как поживаешь?

- Живу помаленьку. В колхозе. Паспорт пришел менять, да поздновато. Велели завтра прийти. Переночевать позволишь?

Алексей без запинки ответил:

- Что за вопрос! Ночуй, дружище, хоть две, хоть три ночи.- И поторопился постлать.- Ложись, Кеша, спи, как у себя дома… Хорошо, когда спится спокойно. Какие мы с тобой дураки были, на легкий фарт зарились. Ну, спи.- Гася свет, он не заметил уничтожающего, полного презрения взгляда.

XIII

В пионерский лагерь Гена попал впервые.

Палаточный городок ровными рядами вытянулся среди старых сосен. Между палатками усыпанные песком дорожки, сразу за изгородью обрывистый берег реки. За рекой желтое поле, а дальше - лес и лес. Конца ему не видать.

- Нравится? - спросила мать.

Гена промолчал, разглядывая строгих часовых в красных галстуках. Почти его ровесники, они придирчиво посмотрели на Гену, справились у мамы, куда ей нужно.

- К начальнику,- ответила мама.

- Пойдемте, провожу вас,- степенно пригласил один из них.

«Вот еще воображалы!» -подумал Геннадий. При маме он держался независимо. Но когда она уходила, вдруг стало тоскливо, захотелось догнать ее и вместе вернуться домой. Мама остановилась у ворот, махнула на прощание рукой. Гена остался один.

А чао спустя он перезнакомился со всеми ребятами, забыл о маме и о строгих часовых у ворот. Кого только не было среди новых приятелей! Будущие машинисты, слесари, летчики и моряки, агрономы и токари… Даже один будущий космонавт нашелся. Зато ни одного настоящего пограничника. Гена с сожалением думал о ребятах: «Эх вы, жмурики». Что скрывалось за этим словечком, Генка не знал, но, однажды услышав его от «артиста», забыть не мог.

Жаль, что он не знает, где сейчас Гена, а то бы наверняка заглянул к нему. И вспомнилось мальчику первое знакомство с «артистом»…

Мама тогда уехала в рейс. День близился к вечеру, и Гена, порядком набегавшись и накупавшись, пришел домой. Дверь оказалась запертой. Соседка, у которой мать оставляла ключ от квартиры, тоже куда-то ушла. Что оставалось делать? Сидеть на крылечке и ожидать, пока вернется соседка. Очень хотелось есть. Гена нырнул в сад, сорвал несколько недозрелых яблок, укусил,- такие кислые, что и рот перекосило.

Парень совсем пригорюнился: что делать?

В эту минуту и появился незнакомец.

- Что, жмурик, скучаешь? - спросил, улыбаясь, и подмигнул Гене.- Небось голодный сидишь. И мамы нет дома. Правильно я говорю?

Гена был изумлен осведомленностью веселого дяди и буркнул:

- Угу.

А незнакомец продолжал, скорчив постную мину:

- И денег ни копейки. Мамка не оставляет, чтобы на мороженое не истратил… Пошли, жмурик, покушаем, а то мне одному в вашем городе совсем скучно.- Он решительно взял мальчика за руку и направился к железнодорожной столовой. По пути шутил, мимоходом расспрашивая о маме, о соседке и приятелях.

- Какие у меня приятели,- солидно ответил Гена.- Одна мелюзга. Очень они мне нужны.

- Правильно, парнище, сразу видно: ты - человек серьезный.

Похвала явно польстила самолюбию Гены. Еще бы, ведь взрослый говорит. Гена осмелел:

- А вы, дядя, откуда? Где работаете?

- Я? Угадаешь - скажу,- и улыбнулся.

- Инженер?

- Нет.

- Писатель?

- Не то, не то…

- Артист?

- Прямо в точку! Артист, из Москвы я. Вот не думал, что ты такой догадливый. Прямо тебе Шилак Холмса,- не переставал он удивляться.

Гена не стал поправлять артиста, может он просто перепутал фамилию знаменитого сыщика. Недалеко от столовой артист остановился.

- Слушай, Геннадий, скажи честно, ты хотел бы стать артистом?

На вопрос этот сразу трудно было ответить. В мечтах Гена видел себя пограничником. Заманчиво, конечно, но…

- Хочешь, проверю, сможешь ли… Потом все и устроим,- пообещал москвич.- От тебя будет зависеть. Согласен?

- Не знаю.

- А я знаю,- продолжал настаивать новый знакомый.- Я вот когда маленьким был, как ты, кидался из стороны в сторону. И, гляди, в артисты выбился. Живу - во! Попробуй давай.

- Ладно. Попробовать можно.

В столовой они плотно пообедали. Гена ощущал неловкость, что москвич, почти незнакомый человек, расходует на него столько денег. Даже кулек конфет купил на прощание. Остаток дня они провели вместе. Артист был так добр и щедр, а Гена вдруг оказался обманщиком. Так и не отдал ему сверток с монетками. Что он теперь думает? Ведь не поверит, что Гена не виноват. Ни за что не поверит! «Эх, жмурик! - скажет при встрече.- Фармазон, вот ты кто!»

Хорошо, что дядя Дудин сможет подтвердить Генкину невиновность,- он вовсе не собирался зажилить эти монеты. Главное - разыскать артиста. А может быть, дядя Саша уже нашел его…

И будто сама судьба решила исполнить желание мальчика: в ту минуту, когда Гена сидел, пригорюнившись, и лениво выстругивал пистолет из дощечки, прибежал дежурный:

- Беги к воротам, там тебя какой-то дяденька ожидает,- сообщил он.

Гена стремглав побежал на выход по усыпанной золотистым песком главной аллее. В коротких штанишках, в майке и тапочках, пулей пролетел мимо часовых и вытянулся, замер перед Дудиным.

- Здравствуйте, дядя Саша.

Майор погладил коротко остриженную голову мальчика, как равному подал руку:

- Привет, пограничник. Как поживаешь?

- Отлично, товарищ майор!

- Молодец! Вот теперь ты похож на воина, отвечаешь по-уставному. Освоился здесь?

- Конечно! Чего тут осваиваться, все свои.- Единственно, о чем сейчас сожалел Геннадий, это о том, что дядя Саша приехал в штатской одежде, а не в форме.

Пускай бы зазнайки у ворот посмотрели, с кем Гена дружит! Но что поделаешь… Все равно дядя Саша - пограничник.

Майора волновало другое: что скажет мальчик, опознает ли он в Иннокентии своего «артиста»? От этого зависело многое. Направляясь сюда, майор взял с десяток фотографий. С них смотрели старые и молодые, безусые и усатые, лысые и пышноволосые. Среди них и фотография Иннокентия.

- Я к тебе по делу, Геннадий,- серьезно, как к равному, обратился майор.- Присядем давай. Взгляни-ка на эти карточки,- сказал он, усаживаясь под разлапистой елью.

У Гены даже дух захватило: дядя Саша советуется с ним, доверяет. Любопытные глазенки Гены следили за каждым движением майора, пока тот, не торопясь, извлекал фотокарточки из конверта, раскладывал их рядышком на траве.

- Вот теперь послушай, что от тебя требуется.

Мальчик с сожалением оторвался от фотографий.

От нетерпения глубоко вздохнул.

- Уговор наш помнишь? - майор заглянул в лицо юному помощнику.

- Какой?

- Хранить тайну. То, о чем я с тобой говорю, и вот ;›ти фотографии - тоже тайна. Секрет. Договорились?

- Честное пионерское! - Рука мальчика взлетела кверху и опустилась.

- Теперь смотри.

Парнишка одну за другой равнодушно перебирал фотографии. Фотокарточка Иннокентия лежала шестой по счету. Дойдя до нее, Гена оживился. От удивления раскрыл рот.

- Вот вы какой, дядя Саша! - Мальчик лукаво взглянул на майора.- Вы тоже меня проверяете? Думаете, не понял?

У Дудина не оставалось сомнений. И все же, еще раз проверяя парнишку, спросил как можно спокойнее:

- Узнал?

- Кого? - почти прошептал Гена.

- «Артиста» своего.

- А чего его узнавать? - повел Гена плечами.- Маленький я, что ли? С первого раза узнал.- И, не скрывая своей радости, воскликнул: - Нашли, значит?.. Теперь мы ему все монеты отдадим, а то подумает, что я вор какой-нибудь. Отдадим, дядя Саша, верно? Вы скажите ему, что я здесь, в лагере. Я ему все объясню.

Не подумав над словами Гены, Дудин закивал головой :

- Ладно, скажу.

И только спрятав фотографии в карман, поймал себя на мысли: «А вдруг Каленник действительно нагрянет сюда?! Мальчишка весьма важный свидетель против него… Всякое может случиться…» Хотелось тут же рассказать Геннадию всю правду, предостеречь его. Но подавил в себе это желание и строго наказал:

- Один из лагеря никуда не отлучайся, ни в коем случае. Даешь слово?

- Честное пионерское! - И не сдержал любопытства : - Почему, дядя Саша?

- Так нужно. Я тебе потом все объясню. Волков, конечно, нет, ты и сам понимаешь. Но нужно, дорогой, очень нужно! Ты ведь пограничником хочешь стать. Хочешь?

- Спрашиваете!

- Ну, коли так, то не задавай лишних вопросов. И слово свое сдержи.

Проводив Гену до ворот, майор заглянул к начальнику лагеря, переговорил с ним и успокоенный возвратился к себе.

XIV

Собиралась гроза. Сквозь кроны деревьев проглядывали низко нависшие темные тучи. В лесу было сыро и душно. Пахло смолой, богульником, давнишней прелью. Непрестанно звенели комары. Мириады насекомых лезли в нос, в уши, слепили глаза.

Виктор без конца шлепал себя ладонью по лицу и затылку.

- Проклятые твари! - шипел Виктор. Он заметно трусил, и волнение его передавалось Николаю, лежавшему рядом.

- Да скоро он придет? - нетерпеливо спросил Николай.- Два часа ждем.- Сейчас он особенно жалел, что поддался минутной слабости, ничем не оправданному чувству товарищества.

- А черт его знает! - огрызнулся Виктор.- Что я, поп, что ли… Иннокентий небось сидит дома и псалмы распевает. На чужом горбу в рай хочет въехать. Боком, боком. Думает, дурака нашел. Ну, нет… Точка. Последний раз на него работаю. Хватит, пусть сам руки тычет в огонь. Мне свои пригодятся.

Слушая друга, Николай задумался над своей неприглядной ролью в этой истории, в которую он случайно оказался втянутым. На душе стало тошно.

- Довольно тебе! - резко бросил Николай.- Без этого хватает.

Виктор покорно умолк, но ненадолго. Взглянул на циферблат своих часов с черной сердцевиной, обрамленной золотыми цифрами. Часы были заграничные.

- Это вещь! - произнес Виктор многозначительно и, оттянув, щелкнул пружиной золотой браслетки.- Тебе и не снилось, сколько их через мои руки прошло,- добавил он хвастливо.- Хочешь, организую?

- Свои есть,- буркнул Николай.- Отцовский подарок ко дню рождения.

Виктор оживился:

- Покажи, покажи.- И, взглянув на часы, процедил пренебрежительно: - «Старт». Эскимо на палочке. Им двух камней не хватает - одного снизу, другого сверху… Ты прямо скажи, хочешь такие, как у меня?

Соблазн получить вместо «Старта» красивые часы был велик:

- Как организуешь?

- За денежки, конечно.

- Сколько за свои отдал?

- Полтора куска,- ответил Виктор, подумав.

- Не понимаю…

- Ну, полторы сотни, не понимаешь, что ли?

- Полторы сотни? Что я, миллионер!

Виктор в свою очередь удивился:

- Много? Вот чудак, я за свою цену отдаю, а он еще брыкается. Столько получил, а трясешься над копейкой.

Николай пристально заглянул в прищуренные глаза Виктора:

- У кого я получил? Уж не Иннокентий ли твой дал? - О деньгах, которые сунул ему Иннокентий, а потом незаметно отобрал, он и не помнил.

Виктор наигранно рассмеялся, приподнялся на локтях:

- Даром на него ишачишь?

- А тебе он зарплату платит? - парировал Николай.

- Бог мой, какой ты глупец!

Николай обиженно замолчал. В лесу воцарилась тишина, птицы умолкли, исчезли комары. Полоснула молния, раскатисто ударил гром, и зашумел, загудел в листве грозовой ливень.

Виктор набросил на себя пиджак, съежился. Николай подставил дождю разгоряченное лицо. Лес тяжко стонал, но недолго. Опять острая, как меч, молния расколола свинцовую толщу, над самой головой громыхнуло раз, другой, и вскоре гроза стала отдаляться. В воздухе сразу стало свежее, чище.

- Хорошо! - восторженно воскликнул Николай, вздохнул глубоко и жадно.

Виктор сбросил пиджак, стряхнул с него опавшие листья, взглянул на часы и засуетился:

- Пойду поищу старика. Ты здесь сиди, дожидайся. Черт его знает, куда он запропастился. Тебе еще на поезд нужно успеть.

Николай недоуменно поднял брови: о каком еще поезде Виктор толкует? Хотел спросить, а тот вдруг присел на корточки, притих. Николай невольно последовал его примеру.

По тропинке, вразвалку, к ним приближался старик. Под зонтиком, похожий на пенсионера-учителя. Благообразное лицо, полуседая бородка клинышком. В руках плетеный кузовок для грибов. А подошел поближе, и Николай узнал вчерашнего лекаря своего. Только глаза у него сейчас смотрели более пристально, колюче.

- Здравствуйте, отроки непоротые,- проскрипел «грибник», не подавая руки.- Как дошли-доехали, страннички божьи?

- Все хорошо, как всегда,- заверил Виктор.

Старичок погрозил узловатым пальцем:

- Все хорошо, а галдеж за версту слыхать. Как дошли, спрашиваю?

- Сказано: хорошо. Чего еще там…- буркнул Виктор.

Старик поставил кузовок, вытер лицо платком. На вспышку Виктора не обратил внимания, а у Николая спросил:

- А ты как? Тебя ли кто видел, ай ты кого?

- Вроде нет.

Дед назидательно поднял над головой узловатый свой палец, опять погрозил им:

- В нашем деле «вроде» не годится. Аккуратность требуется, ласковый мой. Клубочек цел, покудова кончик не отлип. А отлип - и повело, потянуло. Вот как, парень.

Непонятное смущение овладело Николаем, а старик тем временем, покряхтывая, нагнулся к корзинке, извлек несколько запечатанных конвертов и отдельно листок исписанной бумаги, подал Николаю:

- Возьми-ко, сладенький мой, послания эти. Адресочки надпишешь и бросишь в почтовый ящик. Адресочки вот они, здесь, на бумажке. С нее и пиши.- Дед расстегнул Николаю ворот рубашки, опустил конверты за пазуху.- Не потеряй, смотри!

Только теперь Николай осмелился спросить: что в них, в конвертах.

Клинышек дедовой бородки взлетел кверху, глазки-щелочки стали еще меньше:

- Делай, что сказывают, дружочек мой. За работу заплачено сполна. Вот они, твои денежки. Дедушка вчера приберег их, пока ты пьяненький был. На! - Он сунул Николаю в ладонь несколько ассигнаций и согнул ему пальцы.- Только не вздумай, упаси Христос, свероломничать. Бог все видит. Пусть слово божье идет к добрым людям. Ну, иди, мой золотой. Иди.- Сухоньким кулачком дед ткнул Николая в спину.- Иди прямо на станцию, домой поездом поедешь. Негоже вам с Виктором вдвоем возвращаться.

…Ошеломленный, толком не осмыслив странного поручения, Николай не шел, а бежал к полустанку, словно его подгоняли колючие глаза старика. В ладони лежали ассигнации. Оскальзываясь, он поднялся на дощатый перрон, почти пустой в эту пору. До прихода пригородного осталось полчаса. Минут десять он прослонялся взад-вперед, затем подошел к кассе.

Молоденькая кассирша тряхнула завитыми кудряшками :

- Вам в город?

- Да, один.

- Вы новенький? Недавно здесь? Работаете в городе? - Обрадовавшись возможности рассеять дремотную скуку, кассирша так и сыпала вопросами: - Вы на узле работаете? В депо? Или в вагоноремонтной?

- В депо,- буркнул Николай и, забрав билет и сдачу, быстро отошел от кассы, снедаемый жгучим стыдом: «О работе спрашивает… А где я работаю?..»

К перрону подошли два железнодорожника, один с жестяным сундучком, с каким обычно машинисты отправляются в рейс, в руках у второго было несколько кондукторских фонарей. Вслед за железнодорожниками появилась группа пограничников со старшиной во главе.

На тихом полустанке становилось оживленно, шумно. Старшина прошел по перрону, вернулся к своим. А Николай внутренне обмер: «Неужели за мной? Вон как поглядывают в мою сторону. Прикидку делают. Сейчас подойдут и - цоп, следуйте за нами!»

От страха Николай покрылся испариной, рубашка прилипла к телу, обозначились острые углы конвертов. Они жалили, жгли, словно пиявки впились в живое тело. Парню казалось, что к нему устремлены десятки осуждающих глаз, что все смотрят и понимают, какой у него груз под рубашкой…

Но вот подкатил пригородный, и пассажиры направились к дверям. Николай облегченно вздохнул, поднялся на ступеньку вагона.

В вагоне было полно людей. Николай забился в самый угол и опустил голову, боясь встретиться с чьим-нибудь осуждающим взглядом. Люди в замасленных робах, но с чистой совестью, со спокойной душой едут на работу. А он куда?.. Только сейчас дошел до сознания смысл этой постыдной роли. Сквозь страх и стыд будто наяву послышалось елейное: «Слово божье к добрым людям…»

Другой голос, голос старшины-пограничника с заметным кавказским акцентом, заставил очнуться. Во-" круг сухощавого и подвижного старшины толпились железнодорожники. Пограничник что-то рассказывал им, то и дело вызывая веселый хохот.

Вошел контролер, немного постоял возле старшины, помотал головой: «Вот, мол, дает пограничник!»- и стал проверять билеты.

Николай сунул руку в карман, пошарил - нет билета. Не нашел и в другом.

- Я сейчас, сейчас,- виновато пробормотал он.- Честное слово, покупал… Куда запропастился?

Контролер не поверил:

- Здоровый парень, а ездишь зайцем! Эх ты! - он махнул рукой и пошел дальше.

А Николаю после этих слов и вовсе муторно стало. И злость, и обида, и горечь - все вместе нахлынуло. Оставаться здесь дальше было невмоготу. Как только поезд замедлил ход на подъеме, он спрыгнул на насыпь, кубарем покатился вниз. Поднялся на ноги и первым долгом рванул рубашку из брюк. На траву посыпались конверты, список и злополучный, так нелепо затерявшийся билет. Наболевшее, выстраданное вырвалось наружу в громком возгласе:

- К черту! Все к черту. И слово божье - туда.- Поднял голову - и окаменел: по насыпи прямо к нему торопливо шагал старшина. В первую минуту Николай чуть было не бросился прочь.

Пограничник подошел, внимательно посмотрел насмешливыми глазами и строго спросил:

- Не убился, прыгун? Цел? Зачем прыгал?

- Билет потерял.

Старшина усмехнулся:

- Чудак! Стоило из-за билета на ходу бросаться под откос. Заплатил бы штраф и точка. А я, понимаешь, испугался: вдруг, думаю, парень себе шею сломал? Пришлось и мне прыгать, не оставлять же тебя одного…

Он вдруг нагнулся и поднял что-то с земли:

- Постой, генацвале, вот твой билет! Зачем прыгал?

Лихорадочно заметались мысли: что ответить, чем объяснить свой поступок. И хоть врать не умел, ухватился за спасительное предположение, только что высказанное пограничником - испугался, как бы не сдали в милицию за безбилетный проезд. Узнают, мол, на работе, не оберешься стыда.

Старшина сочувственно кивнул головой:

- Правильно говоришь, кацо. Кому приятно? Значит, на работу спешишь?

- На работу.

- Ну, спеши, не задерживайся.

Николай поплелся медленным шагом, сбивая головки ромашек. А самому хотелось бежать во весь дух, прочь от этого места, от конвертов, от старшины. Он боялся оглянуться, чтобы не встретиться с пограничником, который, наверное, следит за каждым его движением. И вдруг:

- Эй, генацвале, минутку!

«Кончен спектакль,- обожгла мысль.- Поиграл, теперь все…» Николай остановился, опустил голову.

- Возьми,- сказал старшина.

Еще не видя, что ему предлагают, Николай вскрикнул:

- Это не мои конверты! Ничего не знаю…- и осекся: на ладони пограничника лежал перочинный нож, подаренный отцом ко дню рождения.

- Не твои? А ножик твой? Почему он лежал вместе с конвертами?

Вопрос пограничника застал врасплох. Надо была что-то придумать, а что?

- Понимаете, нашел… Они валялись. Но я их не взял… бросил.

- Ничего не понимаю! Давай-ка сядем, кацо.- Кубладзе - это был он - взглянул на часы.- У тебя когда смена?

- В час.

Старшина свел черные брови над переносицей. Смена в час, а теперь без четверти шесть.

- Где ты работаешь? - теперь уже строго спросил он.

- На этом самом… Как же его…- окончательно запутавшись, юноша посмотрел прямо в глаза: - Нигде не работаю… Врал, все врал…- Говорить он больше не мог и расплакался, как ребенок, вздрагивая всем телом.

Старшина не успокаивал, не утешал. Он дал Николаю выплакаться, не выражая сочувствия и не коря его и» минутную слабость. Терпеливо докурил папиросу, потом дружеским тоном сказал:

- Давай, брат, в город поедем.- И легонько похлопал по ссутулившейся спине.- А плакать, генацвале, не стоит. Будь мужчиной.

Николай немного успокоился, но поднять глаза стыдился,- он узнал старшину, с которым в городе все были хорошо знакомы. Портрет сухощавого грузина не единожды появлялся в газетах. Заслуженный пограничник был известен своим бесстрашием и смекалкой.

- Ну, пошли, товарищ. Время не ждет,- сказал Кубладзе и добавил: -По дорогам ходи, кацо. На лесных тропках петлять не нужно. Выйдем на дорогу.

Шел Николай рядом со старшиной и со страхом думал, на какую дорогу его выведет пограничник.

XV

Антон был парень с характером: решил во что бы то ни стало своего добиться. Но у двери остановился в замешательстве. Из комнаты Глухаревых доносились громкие женские голоса. В приглушенных и коротких репликах узнал знакомый голос Клавы. Второй, видно, был ее матери. Визгливый и злой, часто срывающийся на крик. По всему судя, мать и дочь ссорились. «А я зачем здесь?» - вдруг пришла мысль. И все же резко толкнул дверь.

- Можно? - спросил он, войдя.

Женщины замолчали, возбуждение на их лицах не успело улечься.

Старшая, с растрепанными волосами, спросила недружелюбно :

- Вы к кому?

- К ней,- ответил Антон, кивнув головой в сторону Клавы.- К тебе. Узнаешь?

Девушка скользнула по нему довольно равнодушным взглядом:

- Что-то не помню.

- Забыла, значит. Ты вспомни собрание, когда тебя из комсомола…

Лучше б не ворошил он прошлого.

- Что тебе нужно? - резко бросила Клава. Красивое ее лицо сразу стало злым.

- Изыди, сатана! - закричала мать.- Сгинь из нашего дома, еретик!

Крики произвели на Антона обратное действие. Он тоже повысил голос:

- Сам пришел. Незваный.- Прикрыл дверь, уселся на сундук у окна, словно бы находился в собственном доме.- «А-ла-ла-ла»,- передразнил неумолкавших хозяек.- Поорите еще немножечко. Хоть капелечку. Здорово у вас дуэт получается,- и выставил вперед ухо, будто приготовился слушать приятный концерт.

Клава не сдержалась, прыснула в кулак. Мать опешила, открыла рот.

- Давайте, давайте,- хохотнул Антон поощрительно и прислонился к стене, разглядывая убогое убранство комнаты.

Расшатанный стол без скатерти лоснился от засохшего жира - видно, его ни разу толком не убирали. Над остатками еды кружился рой мух. Незастланная кровать, пара стульев и табурет да пошарпанный чемодан - вот и все богатство хозяев.

Клаве понравился веселый этот парень. Высокий, с открытым лицом, он привлекал внимание не только внешностью, но и грубоватой, бесхитростной простотой, с которой разговаривал с ней и в депо на собрании, и на вокзале у киоска, и сейчас.

И все же Клава с нарочитой серьезностью спросила :

- Зачем ты пришел? Агитировать? Я ведь не комсомолка сейчас.

- Поговорить нужно.

Мать так и дернулась, шагнула к нему:

- Не о чем тебе толковать с нею. Мы в мирские дела не вмешиваемся. Иди с богом!

Может быть, Клава и поддержала бы, не прибегни мать к ненавистной поговорочке Иннокентия, которой тот каждый раз прикрывался.

- Он не к тебе пришел,- оборвала она поток материнских визгливых слов. И визгливый тон ее был ей неприятен.- Пойдем во двор,- позвала Антона.- Там поговорим.

- Порядок,- согласился парень, идя вслед за девушкой. А когда они вышли в палисадник, совсем дружелюбно добавил: - Як тебе неспроста. Давай-ка присядем, поговорим толком. А то уж больно мамаша твоя того…

- Что ж, говори.- Клава показала на узенькую скамейку, но сама не присела. Остался стоять и Антон.

Легко ей сказать «говори», а как начать? С чего? В цеху, да и по дороге сюда все казалось простым и ясным: придет и без обиняков скажет, что видел ее в тот вечер у Голодко, постыдит… Дальнейшее представлялось еще более легким. Клава помнит, что он поддержал ее тогда, на собрании, а коль так, то должна она по-честному рассказать обо всем, чтобы и в цех вернуться, и в комсомол. Да, так и думал, а на деле получается далеко не просто…

…В темноте угадывается силуэт девушки. Она стоит и молчит выжидательно, а Антон, хоть убей, не может найти слов для откровенного разговора. И до того ему обидно, - ведь с добром пришел, с самыми чистыми помыслами.

Так и не найдя нужных слов, парень начал с того, что пришло в голову:

- А я тебя видел…

- Где?

- Ты здорово убегала! - И сам подумал: «Не то, не то». В темноте не заметил, как девушка вздрогнула, болезненно поморщилась.

- Нигде ты меня не видел.

- Как так «не видел»? - изумился Антон.- Ты сядь, сядь.

Клава подозрительно покосилась:

- Еще что скажешь?

И тут Антона прорвало:

- Нашла компанию! Всякая нечисть к тебе в дом ходит, с контрабандистами путаешься… А еще в девятом училась, комсомолкой была…

- Тебе какое дело, с кем я путаюсь? Кто ты мне - отец, брат? Зачем пришел?

Антон приблизился к ней, положил руку на плечо:

- Ведь я по-хорошему… Мы все хотим тебе добра, глупенькая. Сама себе жизнь портишь. Брось всю эту кутерьму, мы поможем…

- Уже помогли… Спасибо,- горько промолвила девушка.- Уходи, слышишь? Пожалуйста, уходи,- и, не оглядываясь, опустив голову, пошла к дверям.

Антон не сразу ушел. В ушах все еще стоял ее голос. Должно быть, и глаза у нее сейчас были такими же, как тогда, на собрании, когда она прошептала одними губами: «Не исключайте»… Он медленно пошел со двора, ругая себя в душе за неуклюжесть, за неумение разговаривать по-человечески просто. И упрямо подумал: «Все равно не оставлю ее вот так одну. Пропадет, совсем пропадет, если бросить».

Пока Антон разговаривал с Клавой, мать погасила свет и вышла в сени, откуда слышала весь разговор между ними. Несколько раз она порывалась вытолкать настырного парня на улицу, наговорить ему бог весть чего. Удерживало непонятное чувство. Как ни фанатична была эта женщина, но теплое материнское чувство, окончательно не убитое в ней Иннокентием, пробудилось. Волна жалости к дочери захлестнула, сдавила горло. Бросилась к плачущей Клаве:

- Доченька, родненькая…

Девушка давно не слышала от матери доброго слона. Порывисто обернулась к ней, обхватила руками за шею:

- Мамочка, милая, уедем отсюда! Прошу тебя, уедем. Он никого не любит - ни людей, ни бога. Почту ты такая слепая? Разве не видишь, что лжет он, обманывает тебя, меня… Всех, всех.- Горячие слезы падали на материнскую грудь, огнем жгли измученное тело.

Успокойся, Клаша. Подумай, что говоришь…

Мать не вспылила, не закричала. Она и сама разуверилась в набожности пресвитера, узнала о нем такое, что подчас и самой становилось страшно. Но где скроешься от этого страшного человека?

Некуда ехать… Некуда, кровинушка ты моя.- II тоже не сдержала слез.

Обо но расслышали, как открылась дверь и в темную комнату кто-то вошел.

- Есть здесь кто? Али господь-бог всех прибрал? И почему света нет? - Тихий, елейный голос пресвитера заставил мать вздрогнуть.

- Здесь мы, здесь. Сумерничаем с дочкой.

Клаве до того противно и тяжело стало от маминой

рабской покорности, что хотелось наговорить ей кучу резких слов.

Иннокентий повернул выключатель, осмотрелся:

- Да вы никак плакали? С чего бы это? Почто, сестра, в мокроту ударилась, ай с горя? Не помер я, жив. Мы еще поживем, сестра. Верно?

Мать съежилась:

- Верно, Кешенька, верно. Нам чего не жить? С богом в душе все снесешь… А вот Клаше…- и всхлипнула робко.

- Глупости,- изрек Иннокентий и уселся на стул, не обращая внимания на полные ненависти глаза Клавы.- Глупости,- повторил он.- Ей-то чего не хватает? Не босая и не голая. Даю, не жалею. Или в школу опять захотела? Отвечай!

- Захочу, вас не спрошу! - с вызовом бросила Клава.- Вы мне не указ.

Мать вскинула испуганные глаза:

- Доченька! Опомнись…

- Не лезь! Сами разберемся.- И ласково Клаве: - Ты моим словам супротивишься. Вижу, не по душе тебе. Вроде глупости говорю. А скажи-ка мне, чему тебя в той школе научат? Чему?

- Чему всех учат, тому и меня!

- Во, во. Чему всех… Материализму, а? Мол, из тучки падает дождик, кони едят сено… Важнецкая наука, что и говорить!

Упрямый бес вселился в Клаву, куда и страх девался:

- А что кобылы едят, знаете?

Иннокентий глаза выкатил. И до того смешон стал он в необычной растерянности, что даже мать втихомолку улыбнулась. Клава осталась серьезной, взяла в руки веник:

- Давай приберемся, мама. Скоро ребята придут.

- Какие?

- Антон. Ну, тот, что сейчас только был. Обещал прийти с товарищами. Давай, мама.

Иннокентий вскочил со стула, изучающе посмотрел на женщин, надел на голову кепку.

- Куда же вы, Иннокентий Петрович, заторопились? Посидите. С интересными людьми познакомитесь.- Клава с презрением повернулась к ненавистному человеку, наслаждаясь его растерянностью.

- Недосуг мне. В другой раз приду,- буркнул пресвитер и захлопнул за собою дверь.

Улыбка так и осталась на губах матери. Милая улыбка, давно позабытая и такая желанная! И глаза ее по-иному засветились. В них исчезла прежняя робость и до боли обидная покорность.

Чувство большой дочерней любви захлестнуло Клану. Как долго ждала она такой минуты! И пришла она. Только родной и близкий мог понять наступившую перемену.

- Давай, мамуля, наведем порядок. Чтобы и духом его поганым не пахло.

- Давай, дочка. Пусть по-твоему будет.

XVI

Широкая лента асфальта, голубоватая в отсвете полной луны, уводила Иннокентия из города. Далеко позади остались яркие электрические огни. А вместе с ними оставалось и все остальное, чем манил, звал к себе город.

Дорога шла лесом. По обе ее стороны мерно покачивали кронами высокие стройные сосны. Воздух был напоен терпким запахом смолы и трав. Но Иннокентию было не до красоты этой. Еле передвигая уставшие ноги, он то и дело сворачивал в сторону от дороги, по которой и сейчас, в позднюю пору, бежали и бежали машины. Хотелось прилечь, растянуться на влажной траве: которую уже ночь приходится спать вполглаза.

За несколько последних дней, полных томительного ожидания, Лорд стал совсем как выжатый лимон: щеки обвисли, посерели от щетины, зубы и те выпятились…

Пути оставалось немного - около километра по шоссе, потом по лесной тропинке, а там и хутор отца.

Позади послышался рокот автомобильного мотора, и Иннокентий отскочил за куст, притаился пугливо. Вынужденные остановки раздражали безмерно, но рисковать было боязно. Мигнув фарами, машина остановилась неподалеку. У Иннокентия холодок пробежал под сердцем: «За мною!»

Из кабины на дорогу вышел шофер, покопался в моторе, подлил масла и - дальше.

Выждав с минуту, и пресвитер пошел.

По лицу, по спине струились ручейки пота, учащенно билось сердце. Как добрался до хутора, и сам не помнил. Запыхавшись, остановился возле ворот, потряс их, но, как и всегда, они оказались запертыми. Пришлось перелезать через ограду, и сразу, едва спустился во двор, загремел цепью кобель, зарычал, залился в неистовом лае.

Слепые окна поблескивали мертвенной желтизной лунного света. За ними было темно и тихо. В саду пахло дозревающими яблоками. От их запаха засосало под ложечкой. Иннокентий потянулся к дереву, сорвал первое попавшее под руку яблоко, надкусил и выплюнул кислый комок. Потом приник к окну, заглянул в комнату. Отцовская кровать пустовала. Над нею в углу чернели образа…

«На кухне дрыхнет, старый черт»,- подумал он и забарабанил пальцами по стеклу:

- Передохли все, что ли?

Похожий на привидение, слегка сутулясь, из глубины сада вышел отец в одном нательном белье и сандалиях на босу ногу. Остановился в нескольких шагах, проворчал сонно:

- Гремишь, что пустая бочка. Чего принесла нелегкая?

- По тебе соскучился,- съязвил Иннокентий.

Старик промолчал, не спеша направился к крыльцу, шлепая сандалиями по кирпичной дорожке. В комнате предусмотрительно завесил окно и, засветив лампу, ухмыльнулся:

- Красив! Прямо тебе Михаил Архангел с того свету. Ни дать ни взять - Архангел.- И мелко-мелко захихикал. Глаза оставались сердитыми, цепкими, точь-в-точь как у сына.- Зачем пожаловал, спрашиваю? Дня тебе мало?

Иннокентий уселся на стул, устало вытянул ноги. Сказал, словно сплюнул:

- По тебе, говорю, соскучился. Ай не слышал? Ради тебя с того свету примчался, родимый.

Старик гневно стукнул по крышке стола сухоньким кулачком:

Не юродствуй! И шутки мне не шути. Говори, зачем принесло?

- Ты не поп, чтобы перед тобой исповедоваться,- громыхнул Иннокентий басом своим.- Сиди и помалкивай в тряпочку, праведник.- И опрометью бросился на чердак.

Сквозь открытый лаз старик слышал, как сын возился там среди разной рухляди, сложенной с давних времен, матерился отчаянно. Потом спустился вниз, перепачканный пылью и паутиной, с ненавистью посмотрел в подслеповатые глаза отца:

- Куда перепрятал?

Старый Каленник недоумевающе поднял седые брови:

- Об чем спрашиваешь?

- Ты мне баки не забивай - «об чем». Сам знаешь.

Старик подпрыгнул на тонких ногах, сжал кулаки и похож стал на одряхлевшую хищную птицу:

- Не дам! Для тебя, что ли, добро наживалось? Будя, отгулялся! Пора и про черный день подумать, пьянчуга. Ты меня кормить будешь?

Вытянув руки со скрюченными пальцами, старик шагнул вперед к сыну.

Иннокентий побагровел, с невиданной прытью бросился навстречу, схватил отца за грудь:

- Где золото? Где, спрашиваю?

Седая голова Каленника мотнулась, точно подсолнух на ветру.

- Убивец!

- Говори, где золото? Порешу…

Разбуженная шумом, в комнату вбежала мать, бросилась к дерущимся, заголосила, вцепившись в сына:

- Взбесился, ирод! Родного отца за грудки! Волк, бешеный волк, вот те Христос.

Иннокентий отступил. Старик потер ушибленную грудь, надрывно закашлялся.

- Золото ему потребовалось,- прошипел, отдышавшись. Внутри у него клокотало, хрипело. Под расстегнутым воротом тяжело дышала старческая хилая грудь.- Золотишко, видишь ли, ему до зарезу потребовалось… А зачем оно тебе? Может, скажешь?

- Нужно, коли пришел.

- В таком разе - нету его.- Старик тяжелой походкой пошел к кровати.

Желваки перекатывались по лицу Иннокентия. Но он хорошо знал характер отца: не даст, пока не расскажешь. И как ни зол был, как ни душила ярость, пришлось поведать о своих злоключениях.

- Теперь понимаешь, что к чему? - заключил он.- Выход один, смотаться, покуда не поздно.- С опаской посмотрел в окно, перевел взгляд на отца, па мать, продолжавшую стоять рядом.

Старуха в разговор не вмешивалась, так была приучена мужем с давних времен. По морщинистому и равнодушному с виду лицу ее трудно было определить отношение к несчастью, обрушившемуся на единственного сына. Из-под слезящихся век она молча глядела на него, и ни одной живой искорки, казалось, не было в потухших глазах. Постояв, старуха тяжко вздохнула и поплелась к себе.

Старик проводил взглядом жену, и когда за нею закрылась дверь, облокотился руками на стол, отодвинул лампу, чтобы свет не мешал глазам.

- Погляжу на тебя, ну и дурак же ты вырос,- сказал он почти благодушно.- Большой, а дурак. И не пойму, чего икру мечешь. А, промежду прочим, не мешало бы тебе знать законы Советской власти.

Иннокентий нетерпеливо перебил:

- Мне твоя проповедь, как чирей на заднем месте! Дело говори. Скоро светать будет.

Старик отмахнулся:

- Помалкивай и слушай, коли своего ума мало. Чего зубы скалишь? Ежели пораскинуть мозгой, то по закону к тебе не придерется никто. Вот он, новый-то уголовный кодекс.- Старик любовно похлопал рукой по книжечке в серой обложке.- Небось и в руки не брал?

- А на кой она мне? Кому нужно, тот нехай и читает.

- И опять же дурак! - отрезал старший Кален-ник, сплюнул в сердцах.- Словами бросаешься, что пустобрех какой. А книженция эта умная. Дай бог, тебе бы сотую долю знать, что в ней разъясняется.

Недаром Иннокентий был сыном своего отца: смекалкой его природа не обделила, понял, что старик заходит издалека, клонит к чему-то. Но куда - не дошло пока. Спросил:

- На кой мне сказки твои?

Отцовские глазки хитро блеснули:

- То-то и оно, что не смыслишь ни шута. Против тебя кто свидетель есть? Скажи.

- Свидетель?

Редкая бородка Каленника торжествующе взметнулась кверху, а скрюченный палец нацелился сыну в наморщенный лоб:

- Дошло?

Иннокентий пожал плечами:

- Развел турусы на колесах…

Тоненький смешок отца заставил умолкнуть.

- То-то же, что нет никого! Уразумел теперь, что один мальчишка супротив тебя, да и тот толком не знает, кто ты и что ты? Об этом подумал? Видать, нет.

А полные штаны наклал… Отца за грудки хватать, лишь на то и хватило умишка…

Лицо Иннокентия прояснилось,- прав старик, тысячу раз прав! И как только самому не пришла в голову такая простая истина!

Но, видно, отел думал иначе:

- Ничего тебе не ясно. Мальчишка, хоть и неважный свидетель, а все ж… Всякий сверчок нагадить может, ежели его вовремя не того… Вошка и та кашляет.

Иннокентий свел брови в узел, вместе со стулом придвинулся к столу:

- Опять не пойму, о чем толкуешь. Загадки мне не закручивай, устал я от них. Толком скажи, что нужно делать.

Старик поднялся, ощерил в зевке рот, еще полный крепких зубов:

- Пойду досыпать. Да и тебе пора убираться, пока не рассвело.- И направился к выходу.

Иннокентий вскочил, загородил дверь:

- Постой, батя. Раз начал, до конца скажи: убирать сопляка?.. За это, в случае чего, шлепка полагается! Куда ж толкаешь меня?

Старик поморщился, недовольный возвратился на место. За окном серел рассвет. Голосили петухи. Над левадой низко стлался туман. С явной неохотой старик отвернулся от окна.

- Хошь не хошь, придется тебе оставаться. Уходить поздно - светает. Утром обо всем потолкуем. Сейчас давай, что принес.- Он ткнул пальцем в живот Иннокентия.- Неплохо смастерил. Ишь, поясочек какой придумал! Не всякий догадается, где золотишко искать.

Отцовская похвала не тронула:

- Не дам. И это зажилишь.

Старик снисходительно усмехнулся:

- Опять же дурак! Боишься, что в могилу с собой унесу? Все твое будет.- Зевнув, добавил: -Подкинь маленько Виктору, и делу конец. Вот весь мой сказ.

- За какие такие заслуги я должен ему подкидывать? - Иннокентий подозрительно посмотрел в прищуренные глаза отца.

А тот лишь укоризненно покачал головой, нехотя обронил:

- Трясешься, как жмот. С мальчонкой сам, что ли, будешь возиться? Умник…

- Ну и ну! - впервые осклабился Иннокентий.- Тебе, батя, в министрах ходить, ей-богу!

XVII

По мере приближения к штабу пограничников Николай терял последние остатки спокойствия. Всякие страхи мерещились. Вот сейчас, как только войдет в эту зеленую калитку, начнется допрос! Само слово «допрос» вызывало в душе такое, что даже бросало в дрожь. Медленно, очень медленно шел он за старшиной, как можно дальше оттягивая предстоящие, нарисованные воображением страсти.

Вот и калитка. За нею часовой в зеленой фуражке, строгий, подтянутый, молчаливый. Под натяжением пружины калитка громко хлопнула, и Николай вздрогнул. Даже коленки задрожали. Николай остановился, умоляюще взглянул на своего провожатого:

- Товарищ старшина…

Кубладзе, как умел, успокаивал растерявшегося юношу:

- Не бойся, понимаешь? Ничего не бойся. Расскажи майору все до копеечки: про золото, про конверты. Я тебя учить не стану. Выкладывай сам.

Только по-честному. На допросе не крути. Самому после станет легче.

Легче… Снова слово «допрос» хлестнуло по взбудораженному сознанию. Вспомнились слова Иннокентия:

- Им только попадись, душу наизнанку вывернут! Это они умеют…

И подумалось: «Сейчас начнут». Как это будет происходить, представлялось туманно. Было ощущение глухого беспокойства, опустошенности. Шаг, еще шаг. Одна ступенька, другая, третья. Николай сбился со счета, плетясь вслед за старшиной наверх. «Ну и пусть,- успокаивал он себя,- пусть допрашивают. Что я такое сделал? Выпивал дважды… Клаву провожал… Вот сейчас с конвертами этими…» Им овладело одно желание: чтобы скорее закончился допрос.

- Обожди здесь минутку,- сказал старшина перед дверью и, постучав, вошел.

Николаю и на ум не пришло удивиться, почему старшина совершенно спокойно оставил его одного. С трудом дождался его возвращения.

- Держи голову выше,- ободряюще шепнул Кубладзе и подмигнул черным глазом.- Иди вперед. Смелее.

В комнате находились майор Дудин, старший лейтенант Шариков и два гражданских парня. Один высокий, широкоплечий, второй низенький, в очках. Парни, видно, заканчивали разговор с офицерами. Старший по-военному четко сказал, прощаясь:

- Есть, все понятно! - И, не глядя на Николая, пошел к выходу. За ним вышел и второй.

Только теперь майор и старший лейтенант, сидевшие рядышком на диване, поднялись. Дудин пересел к письменному столу, Шариков - на стул, стоявший у приставного столика.

- Садись, орел,- майор указал Николаю на стул.

Чтобы не смотреть офицерам в глаза, Николай уставился в угол. «Вот сейчас»,- с новой силой обожгла мысль. В нагретой за день комнате было душно, а Николай зябко передернул плечами. Хотелось крикнуть:

«Да начинайте же!»

- Ну, рассказывай,- негромко сказал Дудин.

Николай угрюмо промолчал, все еще не смея поднять глаз. Наступила неловкая пауза. Майор, словно не замечая ее, занялся сигаретой, помял ее в пальцах, раскурил. Старший лейтенант чинил карандаш.

Закурив, Дудин вышел из-за стола, придвинул свой стул к Николаю.

- Сколько тебе лет? - неожиданно спросил он, словно забыв о первом своем вопросе.

- Восемнадцать,- невнятно пролепетал Николай.

- Мы с ним в восемнадцать уже воевали,- проронил майор и кивнул в сторону старшины.- Хорошо, когда тебе восемнадцать,- добавил он с легкой завистью.- Ты, наверно, и десятилетку окончил?

- Да.

- А мне в тридцать пять лет пришлось доучиваться. Вот как, дружок. А он,- снова кивок в сторону старшины,- сейчас в девятый ходит. Ну, это к делу не относится. Давай, рассказывай.

- О чем? - Николай беспомощно оглянулся на старшину, как бы ища у него совета.

Кубладзе в ответ ободряюще подмигнул.

Николай уставился в угол и не очень-то связно заговорил. Офицеры внимательно слушали и - не странно ли! - не пытались ни кричать, ни есть «проникающими насквозь глазами». Перескакивая с одного на другое, парень про себя думал, что это, видимо, только начало и что самое главное впереди. Но теперь почему-то не было страшно. Будь что будет, а он обо всем без утайки расскажет. Даже если душу вывернут наизнанку, как о том предупреждал Иннокентий. Пускай выворачивают!..

Но с ним просто беседовали, даже не вели протокола. Иногда только переспрашивали, уточняя ту или иную подробность.

Скованность постепенно рассеивалась. Исчезло чувство противного страха. Только лицо полыхало да пальцы без конца теребили ворот промокшей рубашки.

- Вот и все,- облегченно сказал Николай.- Что знал, рассказал. Я не лгу. Честное слово, не лгу!

Дудин устало улыбнулся, впервые за время их разговора посмотрел парню прямо в глаза.

- Главное, себе не лги,- просто, с оттенком дружелюбия сказал он.- Это, брат, чрезвычайно сложная штука - самого себя не обманывать, когда тебе восемнадцать! В общем, не успел ты еще свихнуться по-настоящему. Верю, что не кривишь душой. Так? - почти весело спросил он.

- Так! - Николай захлебнулся от радости.- Конечно так! - И все же, еще не до конца веря им, спросил, потупясь: - Вы меня отпустите? Или…

- А ты сам как думаешь? - строго спросил старший лейтенант.

- Не знаю…

Неподдельная растерянность вдруг опять отразилась на лице юноши.

Майор поспешил успокоить:

- Конечно, отпустим. Иди. Только впредь будь осторожнее в выборе друзей.

Николай поднялся, шагнул к выходу, но у дверей его окликнул старший лейтенант.

- Зачем? - удивился Дудин.

- Хочу ему сказать кое-что. Присядь на минуту, Малевич. Я тебя ненадолго задержу.

Николай понуро сел.

Шариков подошел к нему, положил на плечо руку:

- Я вот о чем хотел спросить: ты-то сам как считаешь, есть твоя вина во всей этой истории? Я, например, убежден, что есть. Так ведь?

- Так,- уныло прозвучало в ответ.

- Хорошо,- продолжал Шариков.- Хорошо, что сам понимаешь. А вывод какой? Мне кажется, ты дол-жен помочь нам распутать до конца этот узел, и не только рассказом, но и своим участием. Как ты на это смотришь?

Николай просиял:

- Я готов! Хоть сейчас. Иннокентия мы найдем, обязательно найдем!

Очень гордо и горячо прозвучало страстное «мы». Куда весомее, чем все, сказанное до сих пор. Других доказательств душевной чистоты молодого человека, попавшего по неопытности в грязные руки контрабандиста, пограничникам и не требовалось. И как бы подытоживая разговор, Шариков протянул руку:

- Будь дома,- сказал он.- Вечером встречусь с тобой. Кстати, и матери своей передай, что хочу побеседовать с нею. Пусть тоже присутствует при нашем разговоре. Да ты не смущайся,- добавил он.- От родных скрывать нечего…

Когда парень вышел, Дудин с удивлением посмотрел на своего помощника:

- Что вам вдруг вздумалось включить парнишку в предстоящую операцию? Я не убежден, что это правильный шаг.

Шариков задумчиво повел бровью:

- Можно отменить, если вы, конечно, настаиваете.

Но мне кажется, что для его же пользы не мешало бы взглянуть на своих бывших дружков в другой обстановке. Пусть своими глазами убедится, из какой грязи ему помогли выбраться. Это лучше всяких словесных доказательств.

- Быть по-вашему,- согласился Дудин.- И коль так,- поднялся он на ноги, разминая затекшую спину,- познакомьте его сегодня же с Димой Колчиным и Бирюлей. Жаль, что не подсказали вы эту мысль, пока оба они и Малевич здесь были.

- Ничего, это я сделаю вечерком,- несколько торопливей обычного заверил Шариков.- Теперь и я ученый.- И хоть сказано это было почти веселым тоном, в словах прозвучало смущение. Он надел фуражку, готовясь уйти, но, подумав, сказал: - Я Малевича сейчас и повезу к ним. Да, правильно. Мы с вами хорошо знаем Иннокентия. Он трусоват, но может решиться на крайний шаг. Не один Гена свидетель. Малевич не менее важный обвинитель! Что, если…

Майор не дослушал:

- Правильно, Валентин Иванович. Мысль верная. Не мешкайте. Поезжайте сначала в лагерь, лично удостоверьтесь, что Геннадий хорошо обеспечен. Остальное я подготовлю к вашему возвращению.

XVIII

До полудня в усадьбе Каленников царила дремотная тишина. Никто из ее обитателей во дворе не показывался. Дом стоял на отшибе, поблескивая на солнце цинковой крышей. Высокий дощатый забор надежно охранял хозяев от любопытных глаз посторонних. С давних пор Каленники жили замкнуто, обособленно. Соседи все переселились со своих хуторов в ближайшее село, и лишь одна эта мрачная в своем одиночестве и безмолвии усадьба напоминала о давно позабытой «столыпинщине». Хмурым и неприветливым выглядел дом, окруженный с трех сторон стеной леса.

С самой ночи Николай Малевич и Дима Колчин удобно пристроились на раскидистом дубе. От Шарикова они знали и как вести себя, и что делать, и как с ними будут поддерживаться контакты, если изменится обстановка. С высоты хорошо просматривался дом и прилегающий к нему обширный двор, сплошь застроенный какими-то сараюшками, хлевами, будками. У колодца в луже барахтались утки. Лупоглазый теленок лениво нюхал воду в корытце…

Беззвучно, как тени, подошли старшина и Антон Бирюля. Они о чем-то пошептались с Димой и, маскируясь в густом ельнике, скрылись за углом высокого забора.

Часам к двум усадьба ожила. Через двор проковыляла старуха, скрылась в сарае и снова появилась с лопатой в руках, направилась в сад.

Потом просеменил старик. Николай даже зубами скрипнул: на старике тот же чесучовый пиджачишко, в руках тяжелая палка. Опираясь на нее, он обошел вокруг дома, подошел к крыльцу.

- Хватит дрыхнуть! - крикнул он в открытую дверь. И постучал палкой о крыльцо.- На том свете отоспишься.

Заспанный, с опухшим лицом, в дверях появился Иннокентий. Одутловатое, измятое лицо, заношенная одежда. Настоящая образина! От неожиданно нахлынувшей злости у Николая сжались кулаки. Сонливости как не бывало.

- Вон твой дружок выполз,- тихонько шепнул Дима.

Николай промолчал. Все внимание его было приковано к ненавистному человеку. В голову пришла до нелепости дикая мысль - броситься на Иннокентия, заломить руки за спину и бить, бить, пока не рухнет он на землю. В порыве нахлынувшей ярости не хотелось думать, что пресвитер одним ударом может умерить юношеский пыл. Удержал приказ майора: не обнаруживать себя, наблюдать молча, фиксировать в памяти все происходящее в доме Каленников.

Отец с сыном перебросились несколькими словами, и старик подался со двора, что-то мурлыча себе в усы. Пресвитер выждал, пока отец скрылся в лесу, подошел к колодцу, нагнулся над срубом.

Из сада вышла старуха со свертком в руке, передала его Иннокентию.

- Гляди, прячет,- скороговоркой зашептал Дима, заглядывая через плечо Николая.- Что это?

- Будто не знаешь,- выдохнул Николай, провожая глазами сверток, который пресвитер опустил в колодец на длинной веревке.

Дима сгорал от любопытства:

- А что? Что?

- Золото, вот что! И не говори больше, услышат.

Колчин притих.

Со двора донеслись громкие голоса,- Иннокентий что-то зло крикнул старухе, махнул здоровенной ручищей и, по-бычьи пригнув голову, направился к дому. Женщина противилась, то цеплялась за его руку, то забегала вперед и визгливо кричала:

- Не дам, изверг! Не дам!

- Не твоего ума дело! - заорал Иннокентий.- Варежку заткни! - оттолкнул старуху, прыгнул к крыльцу, одним усилием оторвал доску, что-то сунул за пазуху.

Дима снова не сдержался:

- Видишь?

- Конечно, вижу!

Приладив доску на место, Иннокентий вытер рукавом потное лицо, вошел в дом и, возвратившись обратно, сел на крыльце с ломтем хлеба в одной руке и куском колбасы в другой. Мать что-то ему выговаривала, размахивала перед самым лицом костлявыми руками…

- Чудненькая семейка! - чуть слышно рассмеялся Дима.

…А в это время Дудин нервничал у себя в кабинете. Ночь прошла в хлопотах. Вдвоем с Шариковым они выставили посты вокруг усадьбы Каленников. Немалых трудов стоило бесшумно пробраться к ней. Инструктаж дружинников, задержание Виктора Рябченко, ряд других мелких, но крайне необходимых мер - на все это ушла ночь. Тело, налитое свинцом, просило отдыха. Но не о нем сейчас думал майор…

Перед ним сидел прыщеватый юнец, то замкнутый, то не в меру словоохотливый.

До задержания Виктор долго ходил по городу. Наведался в один дом, в другой. Для чего-то прокатился на вокзал, походил по перрону, заглянул в буфет. Изрядно выпил и оттуда уехал домой на такси. Дома его и взяли.

Майор нервничал. Допрос длился третий час. При других обстоятельствах можно было не торопиться, дать парню поразмыслить над своим положением. Сейчас некогда было. Дорога была каждая минута.

Слушая разглагольствования парня, Дудин то и дело мысленно возвращался к хутору Каленника: «Справятся ли ребята с задачей?» В том, что пресвитеру не избежать ареста, майор убежден был. Куда важнее - найти и изъять контрабандное золото, а также «дары» иностранного миссионера. Несколько успокаивало присутствие в лесу Кубладзе. «Старшина маху по даст. Его не обведешь вокруг пальца».

На письменном столе лежала пачка долларов, поре вязанная крест-накрест зеленой ленточкой. Виктор то и дело порывался взять ее в руки:

- Нашел я нх, случайно нашел,- уже который раз твердил он.- Иду, смотрю - лежат. Кто бы но поднял? Вот и я нагнулся…

- И, конечно, хотел отвезти в милицию.

- Куда же еще?

- Где нашел?

- На вокзале. Вы же знаете, я был там. Сами говорили.

Все эти уловки были не новы, но Дудин терпеливо вел допрос.

- Значит, нашел и хотел в милицию сдать? - как бы подытоживая, спросил майор.

Виктор руками всплеснул:

- Ну вот же… Нашел и хотел сдать… Пятый раз повторяю одно и то же. На кой они мне нужны? Кто их возьмет? Не понимаю я вас, товарищ майор.- Виктор с готовностью улыбнулся.- Если бы советские,- сказал он с деланной серьезностью,- тогда бы, может, колебался. Нет,- высокий с залысинами лоб в раздумье наморщился.- И то бы не присвоил! - И, стараясь говорить как можно убедительнее, бросил с обидой : - Думаете, раз отец мой в тюрьме, то и я такой… Но дети за родителей не отвечают. Верно?

- Совершенно точно,- согласился майор и добавил: - Нужно, чтобы родители за детей были в ответе… Слушай-ка, Рябченко, в котором часу ты нашел доллары?

К ответу Виктор не был готов:

- Утром.

- Так и запишем: нашел утром, в… лесу!

Рябченко в испуге дернулся:

- Что вы там пишете! В каком лесу?

Делая вид, что не расслышал, Дудин поднял голову:

- Так, значит, старик уронил, а ты подобрал? Богатый дед, ничего не скажешь. По пятьсот долларов теряет…

Откровенная ирония звучала в голосе пограничника. Усталые, покрасневшие от бессонницы глаза его смотрели насмешливо.

И Виктор, наконец, понял, что дальше играть бессмысленно: пограничникам все известно. Из покорного, чуть настороженного он вдруг превратился в ожесточенного зверька. Он так взвизгнул, что заставил Ду-дина невольно поморщиться.

- Продам! Всех продам!.. Лорд думает за так отделаться? Не выйдет! Дудки! - На губах Виктора пузырилась пена, глаза горели злым блеском.- Всем достанется. И старику, и Лорду. Я им всю малину засыплю. Кончено! Пишите, товарищ майор. Не думайте, что я пропащий. Я вам пригожусь, увидите…

Не перебивая, Дудин позволил Виктору излить душу. И странно,- успешный допрос не вызвал удовлетворения. Рябченко «выкладывал» все. Рассказал, что за короткий срок он по указаниям Иннокентия обменял на доллары и передал ему около пуда золота, нелегально ввезенного из-за границы, назвал его связи в городе и за пределами. Виктор всячески старался обелить себя и все грехи взвалить на других.

Нет, майор не ощущал радости, наоборот, чувство гадливости вызывал трусливый и беспринципный юнец…

Допрос был окончен.

Виктор смиренно опустил руки, которыми жестикулировал без конца, и заискивающе спросил:

- Нужный я человек, как вы думаете?

Дудин молчал, с трудом сдерживая себя.

И Виктор Рябченко правильно понял его молчание:

- Понятно, значит, сын за отца…

- Нет, сам за себя!..

XIX

Парни изнемогали от жажды и голода. Теперь оба жалели, что не послушали доброго совета старшины,- по молодости и неопытности отказались от предложенных бутербродов и фляги с водой. Дима храбрился, украдкой облизывая пересохшие губы, также украдкой пытался жевать горьковатые дубовые листья. Во рту жгло, лицо перекосилось в гримасе.

Николай завистливо обернулся, попросил тихо:

- Дай и мне.

Дима выплюнул зеленую кашицу, протянул парню пучок листьев.

Вдруг издали послышались шаги. Силясь разглядеть, кто идет, Дима смешно завертел головой. Близорукость делала его совершенно беспомощным.

- Да вот он! - прошептал Николай, пригнувшись к товарищу.- Не туда смотришь. Левее.

Из леса вприпрыжку выбежал мальчик в черных коротких штанишках и безрукавке. Беловолосая голова мальчугана с коротким чубиком мелькала среди зеленых кустов. Мальчик подбежал к запертой калитке, нетерпеливо постучался в нее кулачком.

Наблюдатели забыли о жажде и голоде: о возможном появлении мальчишки их не предупредили.

Из сада вышла старуха, приковыляла к калитке:

- Кто там еще?

- Я, Гена.

Выглянул Иннокентий. В ответ на безмолвный вопрос матери утвердительно кивнул головой, и та открыла калитку.

Гена вошел, боязливо осмотрелся. Старуха тоже недоверчиво оглядела его подслеповатыми глазами. В грязной одежде со множеством разномастных заплат, костлявая, иссохшая, она показалась Геннадию настоящей бабой-ягой. Еще бы клюку ей в руки. Он окончательно оробел и пролепетал робко:

- К дяденьке я. К артисту, что из Москвы.

- Чего? Чего? К какому такому артисту?

Тут-то и выступил наперед Иннокентий:

- Ты как сюда попал, жмурик?

Гена обрадовался, доверчиво прильнул к нему:

- Меня дедушка к вам прислал. Он тоже сюда идет.

«Спятил с ума, старый черт! - в испуге подумал Лорд.- Неужто в своей усадьбе решил?.. Меня, значит, под монастырь, а себе золотишко?»

А Гена воспрянул духом. Даже старуха и та уже не пугала его: вот он, артист, рядом, значит, все в порядке, все будет хорошо!

- Вы к новой роли готовитесь? - спросил он.

- Почему к новой? - не понял Иннокентий.

- Будто не вижу. Вон как оделись! И не узнать…

Иннокентий криво усмехнулся, потрепал чубик Гены грязной пятерней:

- В ящик с тобою сыграю, хочешь? Или лучше молока дать?

Пить очень хотелось, и Геннадий с готовностью согласился:

- Молока? Давайте!

- Пошли в погреб, налью.

Из своего укрытия Дима и Николай хорошо видели, что происходит в усадьбе. Вот Иннокентий и мальчик идут к погребу. И вдруг остановились…

- Смотри! - Николай взволнованно сжал плечо Колчина.- Никак старик пришел?

И верно, Каленник не по годам стремительно проскользнул в калитку, окликнул сына. И не успели наблюдатели глазом моргнуть, как рядом с калиткой приник к забору старший лейтенант Шариков.

Каленник бросился к Иннокентию:

- Связываешься с сопливыми… Взяли твоего варнака нонче: добра-то сколько коту под хвост!

- Виктора?

- А кого же!

- Быть того не может. Не верю…

- Спасайся скорее… Потом поздно будет.

Лорд ошалело заметался по двору, от колодца к сараю, потом в сад. Схватил лопату и опять бросился к колодцу. Загоготав в испуге, кинулись врассыпную утки. Одинокая, до этого тихая усадьба наполнилась шумом и криком.

- Дурак! Чистый дурак! - подхлестнул Иннокентия голос отца.- Воду, что ли, выгребать будешь? Беги, дурья твоя голова.

Иннокентий метнулся в глубину двора, сбил по пути мальчика с ног. С удивительной прытью вскочил на забор и отшатнулся в испуге - по ту сторону стояли люди в зеленых фуражках…

Бросился к калитке, рванул ее на себя и замер, едва не столкнувшись со старшим лейтенантом Шариковым. А из глубины сада уже появился майор Дуди и и Антон Бирюля.

- Далеко собрались, Иннокентий Петрович? - вежливо осведомился Дудин и опустил руку на плечо подбежавшего к нему Геннадия.

Пресвитер тяжело дышал, будто только что завершил марафон. На вопрос не ответил и только усмехнулся ехидно:

- С охраной пришел, начальничек? - хрипло выдохнул он.- Один побоялся…

- Совершенно верно,- кивнул Дудин.- Такую персону, как ваша, непременно следует охранять. Не правда ли? - И Антону: - Присмотрите за ним, товарищ Бирюля. Как бы конфуза не вышло.

- Будьте спокойны! - ответил Антон.- Не убежит… Пойдем помаленьку, проповедничек божий.

Только теперь майор по-настоящему испугался:

- Ах, Генка, Генка! Что ты натворил, чертенок! Ведь обещал никуда не отлучаться из лагеря. Понимаешь, в какую беду мог попасть?

Мальчик еще теснее прижался, опустил виноватые глазенки…

Неистово лаял пес, захлебываясь от ярости. Пограничники и дружинники окружили Каленников. Старуха казалась безучастной, словно ее ничто не касалось. А у отца и сына глаза от ненависти налились кровью: точь-в-точь как у кобеля, что бесновался на цепи.

Вместе с другими в охране стоял Николай. Он с немым удивлением наблюдал, как из колодца вытащили один увесистый сверток, из-под крыльца - другой. Множество золотых монет блестело в лучах заходящего солнца. А Кубладзе принес из сада еще один пакет с золотом и приобщил его к остальным.

Только на мот встретился старшина с удивленным взглядом Николая Малевича, и Николай словно отрезвел от этого взгляда. И показалось ему, что и солнце светит ярче обычного, и птицы в лесу, по соседству с усадьбой, поют так, как не пели еще никогда. И что началась его настоящая жизнь совсем недавно, в ту минуту, когда подошел к нему на железнодорожной насыпи вот этот молчаливый и добрый старшина-пограничник.

Показалось? А может быть, так и есть?..

Северский Георгий

Второй вариант

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Закрывшись в просторном, переоборудованном под кабинет номере феодосийской гостиницы «Астория», Деникин никого не принимал. Бдительные адъютанты ревностно стерегли его одиночество. Верховный главнокомандующий составлял важный документ.

В который уже раз он нервно комкал едва тронутые чернилами листы и опять писал, подбирая слова, которые могли бы с наибольшей точностью выразить мысль. Но слова, ложившиеся на бумагу, казались ему или слишком казенными, не передающими его душевное состояние и величие духа, — а именно это должен был вынести из его письма генерал Драгомиров, — пли поражали беспомощностью слога и неприкрытой горечью, а уж об этом Драгомирову не следовало догадываться вовсе.

Тогда он взялся за приказ, который нужно было приложить к письму: военный стиль документа скрывал в себе все, что не относилось к делу.

Драгомирову, старейшему из находившихся в Крыму генералов, Деникин приказывал созвать в Севастополе военный совет для избрания достойного преемника главнокомандующего вооруженными силами Юга России.

Явившийся на вызов старший адъютант смотрел на него печально, будто соблюдая траур. Главковерх распорядился перепечатать в срочном порядке приказ и невесело усмехнулся: где-то в глубине души у самого возникло ощущение, словно присутствует на собственных похоронах.

Адъютант, офицер-первопроходник, не уходил: с Деникиным, которому передал верховное командование сам Корнилов, они начинали «ледяной поход».

— Ваше высокопревосходительство, судьба армии, судьба отечества…

Деникин устало махнул рукой:

— Идите. Судьбу России отныне будет решать военный совет.

Оставшись один, верховный подошел к окну. На феодосийском рейде против окон «Астории» стояли военные корабли. Деникин усмехнулся: «Военный совет?» Мысленно выстроив перед глазами генералов, претендующих на его место, он не без удовольствия подумал: «А ведь трудненько придется вам на совете. Обвинять главковерха во всех тяжких несложно, господа. Но вот вам возможность — посмотрите друг на друга и скажите, есть ли среди вас более достойный?»

Деникин вернулся к столу и быстро, слово к слову, строку за строкой, написал письмо генералу Драго-мирову:

«Милостивый государь. Абрам Михайлович!

Три года российской смуты я вел борьбу, отдавая все свои силы и неся власть, как тяжкий крест, ниспосланный судьбой. Бог не благословил успехом войск, мною предводимых. И хотя вера в жизнеспособность армии и ее историческое значение мною не потеряна, но внутренняя связь между вождем и армией порвана, и я не в силах более нести ее. Предлагаю Военному Совету избрать достойного, которому я передам преемственно власть и командование.

Искренне уважающий Вас

А. Деникин».

Верховный лицемерил: власть передавать он не хотел никому, был уверен, что избранником будет по- прежнему он, надеялся, что уцелевшие после новороссийской катастрофы, укрывшиеся в Крыму войска Добровольческой армии он переформирует и вновь поведет за собой. Пусть только военный совет подтвердит, что не виноват он в тех поражениях, которые нанесла ему Красная Армия, пусть выразит полное, обновленное доверие своему главнокомандующему, и тогда замолчат те, кто чернит его имя. Клеветников и завистников много, и первый из них, мечтающий о верховной власти еще со времени своего командования царицынским фронтом, — Врангель. Отстраненный от дел и высланный в Константинополь, он и оттуда в своих памфлетах поносит верховного, всенародно объявив его бездарным полководцем.

Интригует, по слухам, и Слащев. Жесткий, смелый генерал удержал Крым. Под Перекопом сам водил в контратаку цепи юнкеров Алексеевского училища, расстреливал отступающих солдат, вынес смертные приговоры десятку боевых офицеров, но Крым отстоял. Умница, и тоже рвется к верховной власти…

Верховный опять подошел к окну. Над бухтой повисли низкие штормовые тучи. Застучали по стеклам тяжелые капли дождя. С дождями и ветрами шел по земле месяц март трудного двадцатого года.

Обильные дожди сделали свое дело — вместе с ними на фронт под Перекопом пришло затишье. В клейкой грязи застревали обозы. Захлебывались в мутной воде окопы. Проклинали лихую судьбу солдаты.

Притих теряющийся в мокрой дымке одноэтажный Джанкой; унылые станционные постройки, на которые глядели окна вагонов личного поезда генерала Слащева, навевали своим обреченным видом тоску.

Настойчивый шепот дождя преследовал Слащева. Он почти не оставлял жарко натопленного салон-вагона, и все же ощущение тупой промозглой сырости не покидало его.

Избрав Джанкой местом для своего штаба, он иногда чувствовал, как поднимается в нем ненависть к этому грязному, запущенному, раздавленному страхом городишку. Сколько же придется сидеть здесь? Он тоже участвовал в походе на Москву. Два года шел к ней — желанной, недоступной, великой. Верил: под малиновый звон колоколов и торжественное пение труб войдут белые полки в древнюю столицу государства Российского. Не вошли! Но разве и тогда, при всеобщем бегстве войск Деникина, он, Слащев, не оказался более стойким и умелым, чем все другие генералы?

Шиллинг должен был удержать Одессу, Май-Маев- скин — Харьков, Кутепов и Романовский — Новорос-сийск… Что они удержали? Что отстояли? Все отдали большевикам. Только он, Слащев, отстоял Крым. А что теперь? Сбежавшие сюда генералы во главе с Деникиным тщатся сохранить хорошую мину, а игра-то уже и не игра — катастрофа…

Слащев окинул взглядом салон-вагон, вид которого вызвал у него не меньшее отвращение, чем безликий городок за окном. Повсюду разбросаны военные Карты, одежда, оружие, на столе пустые бутылки, остатки еды, документы. Он поискал глазами своих любимцев: черного ворона по кличке Граф и такой же угольной масти кота — Барона. Так и есть, каждый на излюбленном своем месте: Граф на обширном киоте в углу вагона, а разомлевший от жары Барон — на высоком бронированном сейфе. Кот зевнул, потянулся и прямо с сейфа прыгнул на стол — за едой.

«Хватит! — твердо сказал себе Слащев. — Так и свихнуться можно». И еще подумал: «Порядок, порядок нужен! Во всем. Сегодня же отдать распоряжение: выскоблить салон-вагон, вычистить. Навести порядок в мыслях! О, господи, если бы все зависело от меня…»

Нынче, когда Крым стал последним плацдармом, события могли повернуться в самую неожиданную сторону. Событиями хотелось управлять — иначе придется подчиняться им, но многое теперь неподвластно Слащеву. Зная, что Деникин находится в Феодосии, генерал искал встречи с ним. Ему было о чем поговорить с главнокомандующим, но верховный молчал, и Слащев вынужден был ждать.

Вошедший в салон адъютант прервал его размышления:

— Срочный пакет от его превосходительства генерала Драгомирова из Севастополя!

Не без разочарования Слащев взял пакет из рук адъютанта, сорвал щедро налепленные сургучные печати. Первые же строки едва не оглушили его, он отказывался верить своим глазам: сообщал генерал-полковник Драгомиров, что надлежит Слащеву прибыть двадцать первого марта сего года в Севастополь на военный совет, которому предстоит избрать нового верховного главнокомандующего. Это трудно было осмыслить. Это было невероятно. Избрать! Словно комиссара в Совдепии… Вот как дал знать о себе его высокопревосходительство генерал Деникин… Чудовищно, и не укладывается в сознании само слово — «избрать»!

Толчком распахнув дверь, нашел взглядом примостившегося в углу адъютантского купе поручика — он торопливо пил горячий чай.

Забыв, что идет дождь, Слащев вышел из вагона, едва ли не побежал к станционному зданию — на теле-граф. Адъютант догнал его, накинул на плечи шинель. Несколько человек личного конвоя опередили Слащева и адъютанта, вклинились в толпу, расчищая путь.

Стучали под ногами доски деревянного перрона, брызги летели на шинель, лицо сразу стало мокрым, но Слащев этого не замечал. Он думал сейчас о том, что просто обязан помешать созыву совещания в Севастополе: ведь даже представить себе трудно, какое впечатление произведет на армию весть о том, что главнокомандующего ныне «избирают». Да и кого же можно избрать?

Слащеву казалось, что спасти положение может лишь его немедленное свидание с Деникиным…

В небольшой комнате табачный дым затянул потолок, окутывал туманными облаками узкий длинный стол с двумя телеграфными аппаратами. Увидев генерала, молодой телеграфист испуганно вскочил.

— Закройте дверь, поручик, — сказал Слащев стоявшему за спиной адъютанту, — и позаботьтесь, чтобы мне не мешали. — Повернувшись к телеграфисту, кивнул:

— Пишите. Пишите так: «Феодосия. Его высокопревосходительству генералу Деникину». — Пальцы телеграфиста забегали по клавишам буквопечатающего «Бодэ», аппарат мягко застучал. — Пишите дальше: «Прошу принять меня по срочному вопросу. Надеюсь на личную встречу до того, как состоится совещание в Севастополе… — Задумавшись, не заметил, что телеграфист уже отстучал текст и теперь почтительно смотрит на него, ожидая продолжения. — Пишите, — глухо продолжал Слащев: —…которое явится для русской армии случаем беспрецедентным. Генерал-лейтенант Слащев». Добавьте, что жду ответа у аппарата.

Ждать пришлось долго. Все сильнее раздражаясь, Слащев поглядывал на молчащий аппарат, словно торопил его, и вдруг обнаружил, что его нетерпение передалось телеграфисту — тот сидел за столом бледный, опустив руки вдоль напряженного туловища. Сейчас этот человек в черной форменной тужурке напоминал ему испуганную птицу.

«Да ведь он боится меня…» — Вспомнив, что в последнее время он все чаще и чаще примечает страх на лицах людей, поморщился…

Стук ожившего аппарата заставил Слащева шагнуть к столу. Он нетерпеливо подхватил бумажную ленту.

«Джанкой. Слащеву. Полагаю, что приказы старших надлежит не обсуждать, а исполнять неукоснительно. Деникин».

Рука сжалась в кулак, Слащев с силой дернул ленту, сунул ее в карман.

Назад к своему вагону генерал шел, старательно глядя под ноги, точно боялся оступиться, лицо у него горело, словно от пощечины — подобной обиды он не испытывал давно.

Медленно, с видимой натугой переползая от полустанка к полустанку, шел из Симферополя на север полуострова поезд. Был он довольно длинным и пестрым: несколько обшарпанных теплушек, товарные вагоны и среди них — один классный, пассажирский, с занавесками на окнах. На полустанках было малолюдно. Пассажирами поезда в основном были крестьяне, привозившие на базар продукты. Везли солдат. Возвращались домой просители.

… В одном из купе классного вагона сидели две молоденькие девушки, которых в Симферополе никто не провожал, что казалось необычным даже по тем сломанным временам. Впрочем, отыскать нужный вагон девушкам помогал молодой, щеголеватый офицер, сейчас картинно стоявший в дверях.

На первый взгляд, девушки были похожи — обе большеглазые, светловолосые, смуглые, с той милой припухлостью губ, которая свойственна девичьим лицам на пороге юности, обе в длинных юбках и шерстяных жакетах с присборенными, приподнятыми над плечами рукавами. Однако, присмотревшись, можно было увидеть и несхожесть: девушка, сидевшая у окна, была строже своей соседки, ее темно-серые глаза смотрели прямо и пытливо, в линиях красивого лица чувствовалась скрытая энергия и серьезность.

Лицо ее подруги отличалось мягкостью, доброй улыбчивостью — на такие лица обычно смотрят с удовольствием, но вскоре же и забывают. Она оживленно разговаривала с молодым поручиком.

— О, господин Юрьев, как удачно, что вы тоже едете! Мы так благодарны вам за помощь!

Поручик склонил голову:

— Что вы, Елизавета Львовна, я почел за честь быть хоть чем-то полезен вам и вашей подруге.

— А почему вы давно не были? — продолжала кокетливо улыбаться Лиза. — Совсем забыли нас… Знаете, в эти времена теряешь друзей. Вот и с Верой мы сидели за одной партой, а теперь так редко видимся. — И Лнза полуобняла подругу, как бы приглашая принять участие в разговоре.

Вера коротко взглянула на нее — оживление Лизы угасло, теперь она едва отвечала Юрьеву. Он откланялся и ушел, пообещав зайти попозже.

Лиза виновато посмотрела на подругу, придвинулась ближе.

— Вера, ну, не печалься так! Вот увидишь, мы сделаем что-то для Коли. Яков Александрович мне не откажет… Ну, Верочка, душенька, не будь такой, ну, пожалуйста!..

Вера лишь молча кивнула и снова отвернулась к окну.

Она вспоминала то, что случилось вчера за полночь.

В окно постучали — и Вера тотчас проснулась. В последнее время она постоянно ожидала, что в окно постучат — размеренно, с одинаковыми интервалами, как было условлено. И хотя постучали иначе, нетерпеливо подбежала к окну, отвела занавеску и отпрянула: к стеклу прижималось чужое, незнакомое бородатое лицо.

Вера постояла мгновение в нерешительности, тревожно оглянулась — как бы не услышал отец, — встала на подоконник, открыла форточку и спросила громким шепотом:

— Ко вы? Что нужно?

— Вы, стало быть, барышня Дерюгина? — простуженно спросил бородач, запрокинув голову.

— Ну я, — откликнулась Вера. — Что случилось?

— Записку велено передать. От братца вашего…

— От Коли? — Вера громко ахнула, забыв, как чуток сон отца. — Но как же?.. Подождите… Идите на крыльцо, я сейчас открою.

— Не, барышня, — ответил бородач, шаря рукой у себя за пазухой. — Велено только передать. — Дотянувшись до форточки, вложил ей в руку клочок бумаги. — Ну, все. Я, значит, пошел! — Оглянувшись, шагнул в темень и тотчас растворился в ней.

— Постойте, — вскрикнула вслед Вера. — Куда же вы?..

Никто не ответил, будто и не было никого.

… Единственный Верин брат Николай Дерюгин год тому назад ушел с частями Красной Армии, покидавшей полуостров. Вестей от него не было все это время, но Вера, очень любившая брата, уверяла себя, что он жив и все у него хорошо. И вдруг эта записка…

Вера торопливо зажгла лампу. На помятом клочке бумаги было всего несколько слов: «Вера, я в плену у белых. В джанкойском лагере. Если сможешь…» — Дальше слова стерлись и разобрать можно было только подпись: «Николай». Да, это Колина рука, его почерк. Но… Какие-то мгновения Вера не могла осознать прочитанного: плен, лагерь в Джанкое… Что же это?.. Потом ее внимание сосредоточилось на двух словах: «Если сможешь…»

Коля в плену, просит помощи. Вера прислушалась. Все в доме было тихо. Она села на постель, держа перед собой записку. «Если сможешь, если сможешь…» А что она могла?

Если бы посоветоваться с отцом! Но давно миновали те времена, когда отец был опорой, защитой и высшим авторитетом, когда к нему можно было прийти с любой заботой и знать, что он обязательно поможет. После смерти матери отец серьезно заболел и старался жить теперь в абсолютном покое.

Так что же делать? Ясно одно: надо ехать в Джан-кой. Ну а там? Как найти лагерь? Косо просить о свидании? Удастся ли повидаться с братом? С кем же посоветоваться, с кем?

И тут же вспомнила: Митя! Ну, конечно, Митя Афонин, ее давний друг, товарищ по подпольной молодежной группе. Кстати, Митя не раз бывал в Джан-кое — у него там не то дальние родственники, не то знакомые. У них можно будет переночевать, ведь за один день ей не управиться.

Было еще очень рано, когда Вера вышла из дому. Нехотя поднимаясь над крышами, в глубине длинной Фонтанной улицы клубился туман. Обычно оживленные Салгирная и Екатерининская были пустынными. Никого не было и в самом центре возле кафедрального собора, только пожилая женщина в черном, широко размахивая тряпкой, мыла каменные щербинистые ступени паперти. Заслышав Верины шаги, она распрямилась и проводила девушку укоризненным взглядом: ну и молодежь пошла, лба не перекрестит на храм божий, бежит неизвестно куда в такую рань и глаз не поднимает!..

Вера спустилась на Архивную. Митя жил в самом конце улицы, в доме своей тетки, вдовы акцизного чиновника.

Узкий двор был пустынен, но в застекленной веранде домика горел свет. Вера постучала и тут же спохватилась: если откроет Митина тетка, особа крайне любопытная и подозрительная, надо будет как-то объяснить столь ранний приход.

Но дверь открыл сам Митя. Увидев ее, явно обрадовался — на его худощавом, смуглом лице появилась улыбка, черные глаза потеплели:

— Вера! Вот здорово! Проходи! — И тут, поняв, что неспроста Вера пришла в такую рань, посерьезнел, спросил тревожно: — Ты что, Вера? Да проходи, проходи, — он провел девушку в маленькую, тщательно прибранную комнату. — Садись, рассказывай. Что-нибудь с отцом?

— Нет, не с папой. Вот… — Она вынула из кармана и протянула Мите записку. — Это от Коли…

Мгновенно схватив взглядом содержание записки, Митя спросил:

— Что ты решила?

— Мне надо ехать в Джанкой, я должна… я обязана что-то делать!

— Да, конечно, — согласился Митя. — Но что ты сделаешь одна? Допустим, я поеду с тобой. Но и я… Вот если бы кто помог, похлопотал!..

— Мне бы увидеть Колю, поговорить!..

— Успокойся Вера, и давай подумаем вместе. В Джанкой поехать проще всего. А дальше что? — Митя замолк, напряженно что-то обдумывая, потом заговорил опять: — Вот что, Вера. Тебе надо к Лизе сходить, к Оболенской. Ты же дружила с ней.

— При чем здесь Лиза? — отмахнулась Вера. — Что она может?!

Митя упрямо тряхнул головой.

— Оболенские могут многое, если захотят. А главное, у них живет жена Слащева, ты же сама говорила…

Вера взглянула на него. А ведь правда! Коля в плену у Слащева… Вера даже улыбнулась сквозь слезы — появилась надежда. Выслушав Митины советы, как в данном случае следует вести себя в доме Оболенских, Вера побежала домой переодеться.

Двухэтажный белый особняк бывшего губернского предводителя дворянства Оболенского стоял на углу Долгоруковской, окнами к каменному обелиску, воздвигнутому в честь освобождения Крыма от турок. Вера очень любила этот памятник, шпиль которого так высоко, строго и властно поднимался в небо. Он и сейчас как бы приподнимал низко опущенные облака.

Лиза Оболенская встретила Веру восторженно, сразу же увела в свою комнату, затормошила, засыпала вопросами, упреками: почему так долго не заходила?

Вера сослалась на болезнь отца и сразу заговорила о брате. Лиза ахнула: Коля в лагере! Славный, милый Коля, который — она это точно знает — был даже когда-то чуть-чуть влюблен в нее.

— Конечно, конечно, Верочка, — горячо заговорила Лиза, — это хорошо, что ты к нам пришла. Мама уехала в Ялту на несколько дней, но это даже лучше. Я сейчас же поднимусь к Анастасии Михайловне, попрошу ее, — она добрая, она мне не откажет, — а Яков Александрович ее слушается. Ты знаешь, он все может! Ты поедешь с отцом? — Она на секунду запнулась. — Но ведь Павел Евгеньевич болен, как же ты?.

— Я поеду одна.

— Нет, мы поедем вдвоем! — глядя на Веру, Лиза рассмеялась: она была довольна, что так ловко придумала. — Мы поедем вместе и привезем Колю!

Вера невольно улыбнулась:

— Боюсь, Лиза, что это не так просто…

— Ты мне не веришь? — Лиза с досады даже притопнула каблучком. — А вот увидишь! Сейчас увидишь, — и выбежала из комнаты.

Она вернулась быстро — раскрасневшаяся, довольная. Протянула Вере записку, торжествующе выпалила:

— Вот!

Вера осторожно взяла отливающий глянцем листок.

Крупным почерком через весь лист было написано: «Яков, помоги девочкам. Анастас».

— Это кто же — Анастас? — не поняла Вера.

— Да Анастасия Михайловна же! Так ее Яков Александрович называет. — Анастас! Она необыкновенная, знаешь! — Глаза Оболенской восторженно блестели. — Она была адъютантом у Якова Александровича. Понимаешь, вместе с ним на фронте. Вот романтично, да? Любит его ужасно! — Лиза перешла на шепот. — Она ждет ребеночка, потому у нас и живет. Они с моей мамон дружат, в Смольном учились…

… Поезд подходил к Джанкою, и в купе опять вошел Юрьев.

— Через несколько минут будем на месте, — сказал он. — Может быть, нужна моя помощь?

— Благодарю, — отозвалась Лиза. — Пожалуйста, проводите нас к поезду Якова Александровича.

Слащев принял Лизу и Веру сразу после доклада адъютанта.

В салон-вагоне навстречу девушкам из-за стола поднялся человек в генеральской мягкой тужурке, лет тридцати пяти, выше среднего роста, подтянутый, коротко стриженный, с лицом матово-бледным, тонкогубым, слегка тронутым оспой. Он отдал какое-то распоряжение адъютанту. И вид и тон его говорили о том, что человек этот привык повелевать.

Слащев не скрыл удивления при виде Лизы. Поздоровался. Предложив сесть, отрывисто спросил:

— Что привело вас сюда, Елизавета Львовна? Что дома? Случилось что-нибудь?

— Дома все благополучно, Яков Александрович, — довольно уверенно заговорила Лиза. — Мы совсем по другому поводу. Это моя подруга Вера Дерюгина. Мы приехали просить за ее брата. У нас записка от Анастасии Михайловны.

— Что же она пишет? — нахмурился Слащев.

Вера молча протянула записку.

Слащев прочитал ее и тяжелым взглядом окинул Веру.

— Ваш брат, мадемуазель?..

— В плену. Здесь в лагере, — быстро сказала Вера.

— Ваш брат был в Красной Армии?

— Да.

— Он дворянин?

— Нет.

Лиза, растерянная и недоумевающая, смотрела то на Веру, то на Слащева. Видимо, почувствовав, что пора вмешаться, сказала:

— Яков Александрович, брат Верочки из интеллигентной семьи, сын преподавателя гимназии…

Слащев, не глядя на нее, бросил Вере:

— Ваш брат преступник! Да, да. Преступник! Изменник России! — По его лицу прошла судорога.

Он круто повернулся и шагнул к окну. Сдавило вдруг виски — слегка, мягко, едва ощутимо, но Слащев насторожился, замер, он знал: так приходит к нему ярость — сначала тихая, но с каждым мгновением нарастающая, захватывающая, способная, подобно лавине, поглотить все. Он понимал, что бывает несправедлив, жесток и страшен в такие минуты. Но если ярость приходила, он ничего уже сделать не мог, да и не пытался: ему казалось, что любая попытка обуздать взрыв может убить его самого. Приступы ярости часто толкали его на поступки, которые вспоминались потом долго, кошмарами приходили во сне.

Подумал о ненависти — о чужой и своей — обруч сдавил голову крепче, обретая тяжелую палаческую силу, и Слащев вздрогнул, предчувствуя неизбежное, страшное — сейчас…

И вдруг краешком незамутненного еще сознания вспомнил, что за его спиной — молоденькие девушки.

Против обыкновения заставил себя успокоиться, вернулся к столу и, обращаясь к Лизе, глухо проговорил:

— Вам, мадемуазель, должно быть стыдно! Вы поддались бездумному легкомыслию. Подумайте, что было бы с вами, урожденной Оболенской, ворвись сюда красные! Как бы они поступили с вашей маман, с вами? — Слащев увидел в широко распахнутых глазах Лизы отчаяние. В глазах ее подруги была ненависть.

«Недоумение, ненависть, страх — не все ли равно», — устало подумал Слащев, — никто не понимает… не поймет…

— Но, Яков Александрович… — слабо прозвучал Лизин голос.

— Вы немедленно вернетесь домой, мадемуазель. Немедленно! — Вызвал адъютанта, приказал: — Усадите мадемуазель в мой автомобиль и отправьте в Симферополь.

В углу салона, на божнице, взмахнул крыльями и громко каркнул ворон, будто соглашаясь с решением генерала.

… Лиза плакала.

— Вера, Верунечка, прости меня…

— Перестань, Лиза, — сдавленно проговорила Вера. — При чем здесь ты?

— Пожалуйста, барышни, — шофер предупредительно открыл дверцу машины.

Лиза растерянно огляделась.

— Садись, — Вера подтолкнула ее. — Садись же. Тебе надо ехать. Я остаюсь.

— Как же так?.. — заметалась Лиза, но Вера уже уходила, словно боясь, что решимость в последний момент покинет ее.

Лиза растерянно посмотрела на стоявшего рядом офицера. Он пожал плечами и помог девушке сесть в автомобиль.

Когда в Севастополе началось совещание военного совета, Деникин приказал его не беспокоить. Он ждал сообщений из Севастополя.

Верховный в общем-то был почти уверен в исходе совещания: главный завистник — барон Врангель — находится в Турции, другие генералы противопоставить себя ему, Деникину, не могут. Происходящее в Севастополе должно было лишь показать всем: генерал Деникин не цепляется за власть, но покорно исполнит долг, если призовут его армия и отечество. И все же где-то в глубине души оставался страх: а вдруг?..

Неспокойно было и в Чесменском дворце, где под председательством престарелого генерал-полковника Драгомирова проходил военный совет.

Вначале выяснилось, что у каждого из генералов есть свои претензии к верховному, и отставка его казалась вполне своевременной. Когда же стали обсуждать кандидатуры на пост главнокомандующего, единодушие членов совета бесследно исчезло. От Врангеля отказались почти все: к чему думать об опальном генерале, когда среди присутствующих достаточно лиц, не уступающих барону ни званием, ни заслугами. Но кто же? Оказалось, что не только к Деникину имеют свой счет генералы — в неменьшей степени недовольны они были и друг другом.

К исходу дня двадцать пятого марта в Чесменском дворце уже больше молчали, чем совещались. Председательствующий Драгомиров жаловался на нездоровье. Бывший главноначальствующий Одессы Шиллинг пытался рассказывать свои известные фривольностью историйки. Атаман войска Донского Богаевский спал в мягком кресле: испуганно всхрапывая, открывал глаза и, смущенно покашляв, засыпал опять. Представительный, гвардейской стати Александр Павлович Кутепов, уже свыкшийся с мыслью, что не быть ему главковерхом, задумчиво курил папиросу за папиросой. Генералы Романовский и Май-Маевский тихо о чем-то беседовали.

Тяжко вздыхал приглашенный на совет епископ таврический Вениамин: «О господи, просвети и направь нас на путь истинный», — крестился он.

Неожиданно поднялся бледный Слащев.

— Бога надо почитать, но зачем впутывать его в политику?! — Громко стуча сапогами, он направился к двери. — Неотложные дела призывают меня в штаб. Честь имею, господа!

Драгомиров грустно посмотрел ему вслед. Вздохнул и повторил уже в который раз:

— Мы обязаны прийти к определенному решению, господа.

Избегая смотреть друг на друга, генералы молчали.

И вдруг встал Кутепов:

— Господа! Предлагаю выразить нашему испытанному предводителю, генералу Деникину, неограниченное доверие! Предлагаю просить Антона Ивановича оставаться и впредь нашим верховным главнокомандующим!

В мертвой тишине опешившие члены военного совета смотрели на Кутепова: что угодно могли ожидать от него, но не этого.

Кутепов! Не он ли несколько месяцев подряд добивался поста главнокомандующего? Не он ли всего неделю назад заявил Деникину о том, что после новороссийской катастрофы армия ему не верит? Не он ли шельмовал, как мог, Антона Ивановича уже здесь?

Не сразу поняли, что Кутепов не так прост, как на первый взгляд могло показаться: раньше других вспомнил, что все происходящее на совещании будет известно Деникину, и опередил всех…

Тут уже Шиллинг, вскочив с кресла, выкрикнул:

— В честь нашего главнокомандующего Антона Ивановича Деникина — ура! Ур-р-ра, господа!

Провозгласили «ура», и каждый почувствовал облегчение: коль не ему суждено возглавить армию, так пусть уже лучше остается власть у Деникина!

Решили послать главковерху поздравительную телеграмму. Особенно тронули присутствующих последние ее слова: «Оставление Вами своих верных войск грозит несомненной гибелью нашего общего дела и поведет к полному распаду армии».

Получив телеграмму, Деникин перекрестился и весело прищурился: «Все, господа, теперь вам не скоро захочется критиковать своего главнокомандующего!» С ответом не спешил: «Один бог знает, что претерпел за время ожидания вашего решения генерал Деникин, так помучайтесь теперь ожиданием и вы…»

Если бы главковерх подошел в это время к одному из окон своих апартаментов, смотревших на море, то он несомненно увидел бы, что в феодосийскую бухту входит приземистый и стремительный миноносец под английским флагом. Впрочем, даже тогда Деникин вряд ли подумал бы о том, что миноносцу этому суждено войти в его судьбу самым неожиданным образом.

Одетый в броню корабль его величества короля Великобритании нес на своем борту единственного пассажира, который должен был вручить его высокопревосходительству генералу Деникину срочное послание британского правительства.

Еще час назад и главковерх, и его генералы были уверены, что сами творят российскую историю. Оказывается, считать так было заблуждением. Прочитав послание, Деникин понял — это приговор. Союзники предпочли ему Врангеля…

Он стоял посреди кабинета бледный и сгорбленный. С трудом, будто держал в руке груз неимоверной тяжести, поднес к глазам бумагу, прочитал еще раз: «… Британское правительство, оказавшее в прошлом генералу Деникину бескорыстную поддержку, которая помогала вести борьбу с большевиками до настоящего времени, полагает, что оно имеет право надеяться на то, что означенное предложение о передаче Верховного командования барону Врангелю будет принято. Однако если бы генерал Деникин почел бы уместным его отклонить, британское правительство сочло бы для себя уместным отказаться от какой бы то ни было ответственности за это, прекращая в будущем всякую поддержку генералу Деникину».

Деникин с трудом дочитал послание. Англичане любезно писали еще и о том, что ему следует теперь же ехать в Лондон, где он может рассчитывать на гостеприимство его величества короля Великобритании Георга V. Это, по сути дела, было приказом. Союзники опасались, что, оставаясь в России, он будет мешать Врангелю. И Деникин почувствовал — нет больше сил противиться. В Турцию, во Францию, в Англию… Не все ли равно теперь?..

Он сел за стол, долго смотрел перед собой неподвижным тяжелым взглядом, но в какой-то момент вдруг понял, что машинально перечитывает телеграмму из Севастополя, доставившую ему столь непродолжительную радость. Вспомнил: ответа его члены военного совета все еще ждут.

Можно было бы не отвечать: сесть на этот проклятый миноносец, командир которого ждет его решения, и пусть останется все за спиной… Но он был приучен доводить любое дело до логического конца. Сейчас долг требовал от него последнего усилия: он сам должен отказаться от высокого своего предназначения. Деникин сел за стол, пододвинул бумагу, заметил, как трясутся у него пальцы… Намертво сдавив теплое дерево ручки, он писал и думал о том, что это его последний приказ.

«Генерал-лейтенант барон Врангель назначается мною главнокомандующим вооруженных сил Юга России.

Всем шедшим со мною в тяжкой борьбе — низкий поклон.

Господи, дай победу армии и спаси Россию!

Генерал Деникин».

Подстегнутые громким перезвоном колоколов, взмыли в синюю высь голуби. Кресты Владимирского собора празднично сияли на солнце. Море лиц захлестнуло площадь перед собором. Его высокопревосходительство генерал-лейтенант Врангель приступал, как писали потом газеты, к «священной обязанности, возложенной на него богом, русским народом и Отечеством».

Горели свечи, и солнце заливало собор. Службу правил епископ таврический Вениамин. Лучезарные лики святых взирали на пего со стен. Блеск золотых иконных окладов и риз сливался с блеском золота погон, озаряя лица единым и нерушимым сиянием.

Молодое чернобородое лицо епископа, обычно поражавшее отрешенной от земных сует суровостью, было сегодня необычайно просветленным. Подняв золотой крест, Вениамин провозглашал с амвона:

— Дерзай, вождь! Ты победишь, ибо ты есть Петр, что означает камень, твердость, опора. Ты победишь, ибо все мы с тобой! Мы верим, что как некогда Иван Калита собирал Русь, так и ты соберешь нашу православную матушку Россию воедино…

«Господи помилуй, господи помилуй…» — пел хор.

Взоры всех были обращены к Врангелю. Прямой и торжественно строгий, он подошел под благословение, опустился на одно колено и склонил голову.

«Спаси и сохрани, господи, люди твоя и благослови…» — неслось с клироса.

Умиленно смотрели на коленопреклоненного командующего, крестились… Истово, жадно крестились бывшие губернаторы, бывшие царские министры, бывшие фрейлины бывшего двора, бывшие заводчики, бывшие предводители дворянства, бывшие… бывшие… Им было о чем молиться. Вера их в милосердие божье и в счастливую звезду Петра Николаевича Врангеля была неподдельна — ничего другого им не оставалось.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Напряженно и трудно жил в те весенние дни Харьков, столица Советской Украины. Кончилась короткая передышка, которую отвоевала себе республика, разгромив Деникина. С запада в самое сердце Украины целились белополяки. На юге готовился ударить Врангель.

Время близилось к полуночи, когда в один из кабинетов трехэтажного харьковского особняка на улице Совнаркомовской вошел молодой неброско одетый человек.

Хозяин кабинета встретил его улыбкой, на мгновение осветившей озабоченное суховатое лицо с бородкой- клинышком. Усадив посетителя, он — высокий, в неизменной гимнастерке, туго затянутой широким ремнем, в галифе и сапогах — прошелся по кабинету. Ничего грозного, а тем более страшного не было в его облике, но именно на долю этого человека выпало наибольшее число угроз и проклятий врагов революции. И не удивительно — человек этот создал и возглавил Всероссийскую Чрезвычайную Комиссию — ВЧК.

В эти дни его штаб был в Харькове: штаб Председателя ВЧК, народного комиссара внутренних дел, члена Реввоенсовета Юго-Западного фронта и начальника войск внутренней охраны тыла — все эти должности совмещал в своем лице Феликс Эдмундович Дзержинский.

Волнуясь, смотрел на него молодой чекист — Николай Журба. Еще час назад он не знал, что Дзержинский примет его и будет говорить с ним. И оттого, что вот так, один на один, сидел он в кабинете Феликса Эдмундовича, оттого, что впереди было у него важное задание, Николай волновался. Он был уверен, что Председатель ВЧК вызвал его лишь затем, чтобы проверить, готов ли он, Журба, выполнить порученное задание. Но Дзержинский пока ни о чем не спрашивал. Остановившись у распахнутого окна, вдохнул полной грудью свежий ночной воздух и сказал негромким, глуховатым голосом:

— Люблю весну: воздух чист, и легко дышать… — Повернулся к Николаю и добавил: — Как мало времени у нас, чтобы пользоваться тем, что дает природа…

И сразу волнение Николая улеглось. Лицо расплылось в невольной улыбке, которую, однако, он тут же прогнал — меньше всего хотелось ему показаться сейчас человеком легкомысленным. Журба опасался, что Дзержинский, узнав о его возрасте, возьмет под сомнение и чекистское его умение. Деловито нахмурив густые черные брови, Николай придал лицу озабоченное выражение — так, по его мнению, он выглядел солидней.

В это время Дзержинский, стоя у окна, рассмотрел Журбу. Среднего роста. Широкие плечи. Темные коротко подстриженные волосы, большой смуглый лоб, лохматые угольно-черные брови и под ними светлые глаза с мягким прищуром.

Вернувшись к столу, Дзержинский взял папиросу, размял ее, но прикуривать не стал. Упершись руками о край стола, он замер на мгновение, потом заговорил: об обстановке, сложившейся в стране, тяжелой была она…

Ощетинился штыками английских винтовок и колючей французской проволокой Перекоп, готовилась вырваться на оперативный простор из «крымской бутылки» армия Врангеля.

Один за другим шли к берегам Крыма английские, французские, американские корабли с военными грузами. С помощью союзников армия Врангеля оснащалась так, как ни одна из предшествующих армий. Нет, не случайно будет предупреждать Владимир Ильич Ленин: из всех опасностей текущего момента самая большая опасность — Врангель.

— В условиях полной изоляции Крымского полуострова от Советской Украины и России любая информация о состоянии и планах врангелевской армии обретает особую ценность, — говорил Дзержинский, — но слишком мало у нас такой информации. А ведь хорошо знать врага — значит наполовину победить его. — Он внимательно посмотрел на Журбу, как бы проверяя, понимает ли Николай значение сказанного, и продолжал: — У Врангеля хорошо организованная контрразведка. Возглавляют ее генерал Климович и полковник Туманов. Им удалось выследить и разгромить в Крыму многие подпольные организации. Провалы продолжаются и по сей день, видимо, не без помощи засланных в подполье провокаторов. Вот почему мы решили переправить вас в Крым не эстафетой, которой пользуются подпольщики, а автономным маршрутом. Вам рассказали об этом?

Журба поспешно ответил:

— Да, Феликс Эдмундович. Товарищ Поляков меня подробно проинструктировал.

— Это хорошо, — кивнул Дзержинский. — Но есть еще одно очень важное обстоятельство, которое вы должны знать. — Дзержинский сел за стол, только теперь, вспомнив о папиросе, прикурил. — Выполняя задачи сегодняшнего дня, мы обязаны уже теперь думать о дне завтрашнем. В конечном итоге наша победа в этой войне несомненна. Однако уже сейчас мы должны готовиться к схватке с врагом грозным, безжалостным — с разрухой. — Феликс Эдмундович помолчал, задумчиво глядя перед собой покрасневшими от усталости глазами, сказал с болью: — Везде одно и то же: стоят заводы и фабрики, ржавеют в тупиках паровозы, а в затонах — пароходы. Не надо быть провидцем, чтобы понимать: с разрухой мы справимся лишь при условии, если сумеем в кратчайшие сроки наладить работу транспорта. К сожалению, понимают это и наши враги. Французское правительство не скрывает, что в случае поражения армии Врангеля, оно намерено реквизировать в счет погашения долгов суда Черноморского флота. А тем временем врангелевские высшие чины затевают колоссальную авантюру: в тайне от союзников они ведут переговоры с частными фирмами о продаже им судов флота, портового имущества и землечерпательных ка-раванов. В Севастополь сейчас зачастили дельцы со всей Европы. А для нас в мирных условиях будут иметь огромное значение каждый спасенный пароход, каждый буксир, каждая землечерпалка! — Глядя на Журбу, Феликс Эдмундович добавил: — Долг чекистов — сделать все возможное для того, чтобы сохранить имущество флота и суда, вернуть их единственно законному владельцу — народу. Человек, помощником которого вы станете в Крыму, знает об этом, я хотел, чтобы знали и вы, — Феликс Эдмундович погасил в пепельнице папиросу, посмотрел на часы и уже другим, озабоченным тоном спросил: — Пароль и адреса явок хорошо запомнили?

— Как молитву! — вырвалось у Журбы. Он подумал, что выразился на редкость неудачно, покраснел.

Дзержинский, заметив это, усмехнулся, глаза его потеплели:

— Что ж, суть ответа правильная. В молодости, работая в подполье, мы тоже зубрили наизусть, как «Отче наш», адреса своих явок, пароли, «легенды». Вот опыта у вас маловато, не скрою, это меня беспокоит.

Журба упрямо тряхнул головой:

— Товарищ Дзержинский, я уже работал в тылу белых — в Одессе, с товарищем Поляковым! — Ему хотелось сказать еще о многом, но Дзержинский жестом остановил его.

— Знаю, что в Одессе вы проявили себя с лучшей стороны, — сказал он. — Потому-то именно вас и рекомендовал Поляков. Кроме того, вы знаете Крым. — Однако я не договорил, — Дзержинский улыбнулся. — Видел, как хотелось вам казаться старше чем есть. Не надо. Не бойтесь молодости: этот недостаток проходит сам по себе и — увы! — слишком быстро. Набирайтесь опыта, у вас будет у кого поучиться, — Дзержинский сделал паузу и спросил: — Что вы знаете о человеке, с которым будете работать в Крыму?

— Пока лишь одно, что его конспиративное прозвище Петрович.

— Лично познакомившись с Петровичем, — сказал Дзержинский, — вы убедитесь, какой это опытный раз-ведчик. А пока поверьте мне на слово — это замечательный человек. Я знаю его немало лет н многому, очень многому у него научился.

Журба удивленно посмотрел на Дзержинского: не ослышался ли он?!

Как и большинство молодых чекистов, Николай Журба искренне считал, что нет и не может быть человека в их деле более опытного, чем Дзержинский. Феликс Эдмундович был для него непререкаемым авторитетом, и неудивительно. Четверть жизни на каторге и в ссылках, три побега. Суровая школа подпольной борьбы, где каждый шаг — смертельный риск, и школа мужества самых страшных царских тюрем: орловского централа и варшавской цитадели… А в декабре семнадцатого Феликс Эдмундович собственноручно прибил к дубовой двери бывшего губернаторского особняка на Гороховой улице в Питере кусок фанеры, на котором вывел: «Всероссийская Чрезвычайная Комиссия». Это была первая строка в героической летописи истории ВЧК…

Если бы Дзержинский, говоря о Петровиче, употребил самые лестные эпитеты, характеризуя его как разведчика и человека, Журбе, наверное, не удалось бы до конца избавиться от доли скептицизма — молодость все подвергает сомнению и проверке. Но Дзержинский сказал: «Я у него многому научился…», и Журба почувствовал, что он уже теперь испытывает огромное уважение к человеку, у которого учился сам Дзержинский. И ему не терпелось поскорее узнать, кто же он, Пет-рович?

… Когда Журба вышел от Дзержинского, стояла глубокая ночь, но в доме на Совнаркомовской все еще горел свет и было людно: здесь работали круглые сутки.

Спустившись по широкой лестнице и предъявив часовому пропуск, Журба шагнул на улицу. И сразу, словно подстерегала, со всех сторон плотно обступила его густая, шелестящая дождем темнота.

Город спал, но сон этот не был спокойным. Ночи опускались на город тревожные, с перестрелками на окраинах, со строгими окриками патрулей и чеканным шагом уходящих на фронт красноармейских отрядов.

Один из таких отрядов встретился Журбе, когда он свернул с Совнаркомовской на ведущую к вокзалу Казанскую: сквозь пелену дождя и тьмы возникли шеренги людей с винтовками — единая поступь, единое дыхание…

«Ночь и это движение, — подумал Журба, — так и просятся на полотно настоящего художника. Я бы не смог!»

К рисованию Журба потянулся еще подростком, но хотя не раз слышал добрые отзывы о своих рисунках, больших способностей за собой не признавал. Однако во многом именно этому обстоятельству обязан был тем, что стал чекистом.

….. В тот мартовский день девятнадцатого года приехавший на механический завод Греттера чекист в кожаной куртке выступал перед рабочими. Он говорил о борьбе с заговорами и бандитизмом, которые бьют в спину революции. И вдруг Журба услышал свою фамилию.

Чекист зачитал приказ председателя Харьковской губЧК, в котором говорилось, что за боевое участие в операции по разоружению банды на «Холодной горе» группе комсомольцев-чоновцев завода, в том числе и ему — Николаю Журбе, объявляется благодарность.

Чекист, в котором Николай узнал человека, возглавлявшего эту операцию, рассказал, что главарю банды удалось вначале скрыться, но его быстро нашли, пользуясь карандашным наброском, сделанным по памяти Журбой.

После выступления чекист подозвал Журбу, сказал:

— Ты вот что, Николай, зайди-ка завтра к нам! Спросишь Полякова.

Журба пришел, и Поляков долго с ним говорил, расспрашивал, потом сказал:

— На заводе о тебе хорошо отзываются. Рекомен-дуют. Пойдешь к нам, в ЧК?

— А получится у меня? — засомневался Журба.

— Научишься, — ответил Поляков. — Главное — революционная сознательность. Глаз у тебя острый, приметливый. Смелости не занимать. И биография подходящая.

… Едва ступив, в подъезд дома, где он снимал комнату, Журба услышал скрипуче-пронзительный голос своей квартирной хозяйки Серафимы Павловны.

Быстро поднялся по лестнице. Серафима Павловна, выставив перед собой керосиновую лампу, стояла на пороге квартиры. Рядом на площадке — трое: моряк в бушлате и двое рабочих в туго перетянутых ремнями пиджаках — патруль.

— Что случилось, Серафима Павловна? — сухо спросил Журба. — Вас даже на улице слышно!

— Проверка документов, — сказал моряк. — Ваши документы тоже попрошу.

Пока коренастый, крепколицый рабочий читал мандат, поднеся его к лампе, Журба всматривался в лица патрульных.

— Что, браток, знакомый кто почудился? — улыбнулся моряк. — Может, и встречались. По одной дороге ходим. Ну, бывай…

— Врываться среди ночи! — негодовала Серафима Павловна, закладывая дверь засовом. — Ну и время настало!

— Отличное время, — миролюбиво отозвался Жур-ба. Обычно хозяйка старалась сдерживаться в его присутствии. Но сейчас она была, видимо, слишком раздражена.

— Против вас я ничего не имею. Но когда эта голытьба распоряжается…

— Между прочим, я тоже из голытьбы, — резко оборвал ее Журба.

— Ну и что? — все еще пытаясь отстоять свои позиции, возразила хозяйка. Вы… Вы человек с понятиями, образованный.

— Мне это образование как милостыню швырнули. Была у отца такая мечта: вытащить сына из нищей жизни. Так тех унижений, что ему выпали, пока он меня в гимназию определял на казенный кошт, десятерым хватило бы.

Хозяйка молчала, поглядывая испуганно, и Журба подумал: «Кому толкую — не поймет! Из нее старье всякое еще выгребать и выгребать». Он направился в свою комнату, обронив на ходу:

— Завтра я уезжаю.

Сухое, увядшее лицо хозяйки выразило откровенное сожаление: квартирант был для нее хоть каким-то заслоном от того непонятного, что происходило за стенами ее дома.

— Вы надолго? — упавшим голосом спросила она.

Журба неопределенно пожал плечами.

— Но комната останется за вами… — засеменила за ним хозяйка. — Я присмотрю за вещами. Все будет в полном порядке.

— Ну какие там у меня вещи… Книги разве. Книги вы сохраните.

Солнце стояло в зените, когда от северного причала Константинопольской пристани Топ-Хане отошел пассажирский двухпалубный пароход «Кирасон».

Удалялся берег, скрадывались очертания города с его пышными дворцами и прославленными мечетями. Еще блестели дневными маяками византийские купола- полушария, среди которых гордо возвышалась знаменитая Айя-София, но дома, амфитеатром спускающиеся к морю, уже растворились в солнечном мареве. Пассажиры кают люкс и первого класса не расходились с верхней палубы, любуясь голубыми водами Босфора, по которым сновали лодки, медленно скользили суда.

А в это время в ходовой рубке «Кирасона» капитан читал радиодепешу из конторы пароходства: «Сбавьте ход до малого. Примите с катера опоздавшего пассажира».

Чертыхаясь на помеси турецкого с греческим, ка-питан приказал:

— Ход до самого малого!

И пока пассажиры недоумевали о причинах этой неожиданной остановки, вдали показался быстро идущий к пароходу катер.

— Трап по левому борту! — послышалась команда.

Рулевой плохо рассчитал, и катер ударился о борт, раздалась дружная ругань матросов, треск корабельной обшивки. Наконец катер подтянули к пароходу, и опоздавший пассажир в сопровождении матросов с чемоданами невозмутимо поднялся на борт. Это был склонный к полноте человек лет сорока, в крылатке, в сверкающих модных полуботинках с острыми носами. Пассажиры верхней, первого класса, палубы пытались отгадать: кто же он, человек, заставляющий пароходы ждать себя в открытом море? Одни «узнавали» в нем важного сановника, другие — не менее важного генерала в штатском.

— Это французский дипломат, — уверенно сказала немолодая дама.

Хмурый пожилой полковник досадливо поморщился, подозвал проходившего мимо стюарда.

— Кто этот… с катера? Француз?

— В книге пассажиров записан как русский, господин полковник.

Полковник кивком головы отпустил стюарда и зашагал по палубе тем твердым и уверенным шагом, каким ходят пожилые военные всех стран.

«Кирасон» вышел в открытое море и взял курс на Севастополь.

Короткие сумерки сменила ночь. В высоком небе зажглись звезды. Пароход, с плеском рассекая мелкие волны, оставлял за собой широкую серебристую ленту. На верхней палубе было полутемно и тихо. Несколько пассажиров сидели в плетеных креслах у борта. Ничто не мешало им думать, каждому о своем. Зато в пароходном ресторане было людно и шумно. Слышалась английская, французская речь. Разговоры на русском, украинском… Собравшихся здесь объединяло одно: возможность платить. Но непонятно было, зачем эти респектабельные дамы и господа и какие-то типы неопределенного сословия, явно не умеющие носить свои дорогие костюмы, плывут к берегам Тавриды, объятым гражданской войной.

Вошел в ресторан и опоздавший на пароход пас-сажир.

— Я заказал стол! — бросил он метрдотелю.

— Пожалуйста, господин…

— Астахов.

— Сюда прошу, — метрдотель, торжественно проследовав вперед, провел Астахова мимо небольшой эстрады к заказанному столику.

Астахов сел, рассеянно оглядел зал. Взгляд его несколько оживился, когда он увидел пожилого полковника, нерешительно стоявшего в дверях ресторана —, свободных столов уже не было. Кивнул мертдотелю:

— Пригласите за мой стол полковника. Если он пожелает.

Когда полковник подошел к столу, Астахов привстал:

— Прошу, господин полковник. Я один.

Полковник поблагодарил и сел к столу.

Астахов посмотрел на метрдотеля, сказал:

— Съел бы я тепчихану, если есть хорошая баранина…

— У нас сегодня отличная баранина.

— Но прежде осетрины отварной с хреном, икры черной, паштет печеночный, если очень свежий. Не забудьте маслины.

Метрдотель почтительно склонил голову:

— Вино какое прикажете?

— Под закуску смирновской водки. К баранине предпочитаю бордо.

Полковник прислушивался к тому, что говорил его сосед по столу. Он понимал толк в хорошей кухне и считал это признаком хорошего тона.

Официанты принесли и начали расставлять заказанные блюда.

Астахов взял графин.

— Господин полковник, разрешите? — не дожидаясь ответа, он наполнил две рюмки. — Ваше здоровье!

Полковник посмотрел на Астахова. Ему не понравилась некоторая развязность соседа, но не следовало, пожалуй, придавать значение этим пустякам.

— Будьте здоровы!

Некоторое время они молча закусывали.

— В Севастополе живете? — спросил полковник.

— Нет. — Астахов вновь налил рюмки. — По делам следую.

— По торговым, конечно? — неприязненно уточнил полковник.

Астахов добродушно рассмеялся:

— Господин полковник, я еду в Севастополь не для того, чтобы скупать в местных конфекционах шубы с чужого плеча. Я коммерсант и банкир, а не лавочник. Занятие свое считаю нужным и полезным. Можно по- разному служить России — с оружием в руках на поле брани, на дипломатическом поприще, но и коммерцией тоже. Для содержания армии нужны немалые деньги. И в твердой валюте… Да, господин полковник, я — коммерсант! — он протянул собеседнику визитную карточку с золотым тиснением: «Астахов Василий Степанович. Совладелец банкирского дома «Борис Жданов и К^0».

— Полковник Дубяго Виктор Петрович! Рад знакомству! — хмурое лицо полковника несколько разгладилось.

Они снова выпили и принялись за еду. Полковник потихоньку наблюдал за Астаховым. Крепкое лицо с большими умными глазами выглядело добродушным, но вместе с тем нетрудно было заключить, что властность также присуща Астахову. Полковник отметил, что он внимательно следит за модой и, пожалуй, слишком большое значение придает своей внешности. Лацканы пиджака узкие, в ярком галстуке-бабочке бриллиантовая булавка. Такие же бриллиантовые запонки в манжетах белоснежной рубашки. Волосы тщательно зачесаны назад.

— С кем думаете вести переговоры в Севастополе? — спросил полковник.

— Еще не знаю. У меня рекомендательное письмо к генералу Вильчевскому.

— Павлу Антоновичу?

— Вы его знаете?

— Мне ли его не знать! Павел Антонович начальник управления снабжений при штабе барона Врангеля.

— Что это за человек? Он не служил у господина Деникина?

— Служил, как же. А до этого в Петрограде, по интендантскому ведомству был. Старый служака. Медлителен несколько, знаете ли, по нынешним быстрым временам, зато основателен и надежен. В общем, человек с устоявшейся репутацией, вполне порядочный. И родством не обижен…

— Я встречал шурина его, господина Извольского. Он — секретарь русского посольства в Лондоне. Весьма достойный человек.

— Не знаком, не знаю, — сказал Дубяго. — А вот с супругой генерала, Марией Николаевной, имел честь не единожды общаться. Скажу вам, умнейшая женщина. И очень влиятельная — принята была при дворе… Генерал боготворит ее. Да и судьба к ним милостива: не разлучены в эти смутные времена; и положение Павел Антонович занимает достойное и вполне по заслугам, вполне. В общем, полагаю, с Павлом Антоновичем вы найдете общий язык. Но… — полковник замялся было, однако договорил: — Судя по вашим словам, вы ведете дела достаточно масштабные. В таком случае вам не миновать генерала Артифексова Леонида Александровича.

— Артифексова… — припоминающе повторил Аста-хов. — Если не ошибаюсь, доверенное лицо барона Врангеля?

— Так точно. Самый молодой генерал в армии, — полковник усмехнулся, и тень досады прошла по его лицу. — Произведен бароном Петром Николаевичем Врангелем совсем недавно. Вот так-с, — и замолчал, опять нахмурившись.

— А вот покойный государь император, — заметил Астахов, — всю жизнь был полковником. Даже когда возложил на себя бремя верховного главнокомандующего.

Его слова достигли своей цели. Полковник оживился.

— Да, судьба обошлась с императором довольно сурово. Кто мог знать, что батюшка его, Александр III, внезапно умрет, не успев произвести наследника престола в генералы… — Помолчав, Дубяго продолжал:

— Вам, как человеку сугубо штатскому, быть может, и неизвестно то, о чем я сейчас скажу. В армии есть офицеры, которые предпочитают остаться в тех званиях, которые были присвоены им государем. И, обратите внимание, мы гордимся этим. Но, с другой стороны, я готов понять и Леонида Александровича. Помилуйте, такой соблазн, кто же устоит в его годы?

Полковник пригубил темно-красное поблескивающее в бокале вино.

— Наше, массандровское. Крымское бордо всем отличимо: солнце и море в нем чувствуются….. Будете в Джанкое, заходите. Хранится у меня несколько бутылок коллекционного саперави, прекрасное вино!

— В Джанкое?

— Да, я начальник штаба корпуса, которым командует генерал Яков Александрович Слащев. Размещаемся сейчас в Джаикое.

Играла музыка, в зале стало дымно и душно: раздраенные иллюминаторы помогали мало. Дубяго все чаще прикладывал ко лбу платок, вытирая пот. Наконец не выдержал:

— Господин Астахов, я вынужден покинуть вас — здесь слишком душно, у меня, знаете ли, астма.

— Я тоже собираюсь уходить. — Астахов поднял руку, и всевидящий метрдотель поспешно направился к ним. — Счет! — и обратился к Дубяге: — Господин полковник, позвольте мне считать вас своим гостем?

Они вышли из ресторана на палубу. Парусиновые шезлонги у бортов уже опустели, лишь в кормовой части палубы виднелись силуэты двух прогуливающихся жен-щин. Полковник вздохнул полной грудью:

— Хорошо-то как… — Помолчав, добавил: — Раздражает меня многолюдие. И никуда от этого не денешься: в Крыму у нас суматошно, народ — со всех сторон матушки России, но в Константинополе, скажу я вам!..

— Да, перенаселен, — согласился Астахов. — Последнее время я, признаться, устал в Константинополе. Впрочем, недавно был в Лондоне и, представьте, тоже неуютно там себя чувствовал… — Он задумчиво посмотрел на плывшую у самого горизонта луну, вздохнул:

— Но думаю, что не Константинополь или Лондон виноваты, а русская наша натура — без России тоска везде одинаковая…

— Мои тоже жалуются, — поделился полковник. — Приехал навестить семью, а жена, дети — в один голос: домой… Какой дом! Сам на казарменном положении.

— Ваша семья в Константинополе? — удивился Астахов. — Давно?

— Да с конца прошлого года…

Они медленно шли по палубе. Поравнявшись с идущими навстречу женщинами, полковник Дубяго поклонился:

— Добрый вечер, Наталья Васильевна!

Женщины остановились. Миловидная блондинка, кутаясь в легкую накидку, ответила с улыбкой:

— Добрый вечер, Виктор Петрович! Вы тоже решили подышать перед сном? Красота какая! О, я не познакомила вас с моей спутницей!

Стройная шатенка, на молодом и красивом лице которой особенно выделялись большие темные глаза, протянула руку:

— Грабовская Елена.

Полковник представил Астахова.

— Вас всегда ждут пароходы в открытом море? — смеясь, спросила Грабовская.

— Надеюсь, заставил вас ждать не слишком долго? — улыбнулся Астахов и уже серьезно добавил: — Всему виной мой автомобиль — он сломался в центре города. Пока добрался до пристани, «Кирасон» ушел, Пришлось поднять на ноги пароходство…

— Кто бы мог подумать, что турки способны быть столь любезными, — заметил полковник.

— Эта любезность оплачена твердой валютой, — опять улыбнулся Астахов.

Женщины рассмеялись. Взяв Грабовскую под руку, Наталья Васильевна сказала:

— А все же спать пора, господа…

Глядя вслед женщинам, полковник спросил:

— Как вы ее находите?

— Хороша-а… — протянул Астахов.

— Нелегкой судьбы женщина!

— Да? — удивился Астахов. — И так молода!

Полковник с недоумением посмотрел на него.

— Вы, собственно, о ком? — и вдруг рассмеялся: — Я говорю о Наталье Васильевне. Обычно ее узнают. Наталья Васильевна Плевицкая — гордость России. Не знаю другой певицы, которая так тонко чувствует душу русской песни…

— Господи, Плевицкая! — воскликнул Астахов. Я ее слушал в Киеве, но, представьте, не узнал.

— Из крестьян… — задумчиво сказал полков-ник. — Теперь уже невозможно представить без нее русскую песню. Но не обрати на нее внимания никому не ведомый купчишка, не определи он ее учиться — знали бы мы сегодня эту божественную певицу? Говорят, что, слушая ее, плакал сам государь!

Помолчали.

Искры летели из пароходной трубы к звездам. Где-то в глубине парохода гудела машина, мелко дрожала иод ногами палуба.

— Пора и нам, Виктор Петрович, — устало проговорил Астахов.

— Пожалуй, — согласился полковник.

— А что с Плевицкой познакомили — весьма вам признателен.

— А Елена Грабовская?

— Мила… И тоже рад знакомству.

Они молча раскланялись и разошлись, чувствуя расположение друг к другу.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В Чесменском дворце — резиденции Врангеля — внешне жизнь протекала четким, заведенным, казалось бы навсегда, порядком: к подъезду лихо подкатывали фаэтоны и автомобили, в коридорах бесшумными тенями скользили по паркету адъютанты, в приемных толпились просители разных сословий и ожидающие назначений офицеры. И только лица, особо приближенные к Врангелю, знали, что в Ставке верховного назревает крупный скандал.

Генерал Артифексов, пригласив к себе в кабинет начальника севастопольской объединенной морской и сухопутной контрразведки полковника Туманова и начальника снабжения генерала Вильчевского, говорил без той обычной уважительной мягкости, которую злые языки недоброжелателей истолковывали на свой лад: дескать, стремительное вознесение по служебной лестнице не оставило генералу времени применить иной тон в общении с теми, кому недавно он обязан был повиноваться. Как и все на свете злословия, это не строилось на совершенно пустом месте: еще два года назад Арти-фексов был всего лишь казачьим сотником. Правда, даже самые ярые недоброжелатели не могли не отдать должное уму и зоркости молодого офицера. Штабная работа на царицынском фронте сблизила Артифексова с Врангелем. В дальнейшем Артифексов по своей воле последовал за бароном в Константинополь и делил с ним горечь изгнания. Теперь Артифексов — генерал для поручений, для особо важных и ответственных поручений, — при главноначальствующем.

Однако блистательная карьера и столь тесная близость к Врангелю не вскружили голову генералу. Арти-фексов был человеком неизменно уравновешенным, и должно было произойти нечто исключительное, чтобы говорил он с такой резкостью. А произошло именно исключительное. Еще бы! Под угрозу ставилось не только его положение, но и — трудно в это поверить — доброе имя самого барона.

На имя главнокомандующего пришло из Константинополя письмо. Представитель верховного генерал Лукомский сообщал:

«Глубокоуважаемый Петр Николаевич!

Случилось то, чего я больше всего опасался и о чем предостерегал Вас предыдущим письмом: Сергеев оказался человеком в высшей степени недостойным. Здесь, в Константинополе, он показывал некоторым лицам свой проект приобретения судов флота и землечерпательных караванов, на котором Ваша резолюция: «Принципиально согласен… ПРОВЕСТИ НАДО СРОЧНО, ДАБЫ СОЮЗНИКИ НЕ НАЛОЖИЛИ РУК НА НАШ ФЛОТ».

Далее Лукомский писал: «Если это узнают те, коим знать не надлежит, может получиться скверная история…»

Уж куда сквернее! В свое бремя они спохватились, да было поздно — уже не в Крыму, а в Константинополе оказался Сергеев. Именем верховного требовал тогда Артифексов от начальника контрразведки вернуть живого или мертвого авантюриста назад, в Севастополь, вместе с документами. Но даже для Туманова это оказалось задачей непосильной. Было от чего схватиться за голову: не дай бог, дойдет до союзников злосчастный проект с резолюцией Врангеля, уже и хвататься будет не за что — не погоны, головы полетят!

Распродажа судов русского флота началась еще при Деникине. Белогвардейское командование трепетало при мысли, что корабли могут попасть в руки Советов, так же, впрочем, как и в руки союзников, которые непременно реквизируют флот в счет погашения долгов. Тогда и возник план распродажи военных и коммерческих судов флота. Официально план этот именовался как «Проект ликвидации судов, не нужных флоту». В списки ликвидируемых, помимо транспортных, вошли и боевые корабли, имеющие разные степени повреждений. Многие из них могли быть отремонтированы и нести свою службу, однако гораздо более волновало другое — валюта. Казне нужна валюта, говорили приближенные Врангеля, но за этими утверждениями стояли личные интересы: при таких сделках есть на чем погреть руки…

Тогда-то в Севастополе и появился некто Сергеев. Отрекомендовался крупным золотопромышленником, основателем акционерного общества «Коммерческий флот» и начал действовать. Очень скоро, заручившись необходимыми связями среди высших врангелевских чинов, он заключил договор на покупку ряда судов.

Однако выяснилось, что Сергеев всего лишь ловкий аферист. В Константинополе он стал предлагать различным фирмам право на реализацию договора за огромные комиссионные. Дело начало принимать скандальную огласку.

— Я сейчас от его высокопревосходительства, он взволнован, — раздраженно говорил Артифексов сидящему против него за столом Туманову. — И простите, Александр Густавович, но что за олухов вы посылали в Константинополь? Как могло случиться, что не разыскали этого проходимца?

Туманов пожал плечами:

— Ездил Савин. Он был лучшим сыщиком России, но ни ему, ни моей константинопольской агентуре так и не удалось выйти на след Сергеева. Куда-то исчез, но надеюсь, не вечно же будет скрываться, всплывет!

— Боюсь, что будет поздно, — хмуро сказал Арти-фексов. — Да, Александр Густавович, неловко получилось. Учитывая важность дела, могли бы и сами побывать в Константинополе.

Туманов сохранил всегдашнее невозмутимо-ироничное выражение холеного, гладкого лица, только в глазах его мелькнул опасный огонек, но он тут же притушил его, не дал разгореться.

Впрочем, Артифексов уже не смотрел на него: он повернулся к Вильчевскому:

— А вы что скажете, Павел Антонович? Почему вы устраняетесь, словно и вовсе не причастны к этим неприятностям?

Резкость Артифексова обескуражила генерала, и он лишь пробормотал неуверенно:

— Но ведь я действительно… Я только выполнял распоряжения…

— Нет, извините, вы были инициатором всего этого дела, — растерянность генерала окончательно разозлила Артифексова. — Позвольте освежить вашу память, — и он двинул по столу плотный лист бумаги. — Узнаете?

Еще бы Вильчевскому не помнить этого письма! Он составлял его лично и немало покорпел над формулировками. На официальном бланке начальника управления снабжения при главнокомандующем вооруженными силами на Юге России было написано:

«Секретно. 19-го апреля 1920 г. № 3707.

гор. Севастополь. Начальнику морского управления

и Командующему флотом.

За последнее время на имя главнокомандующего поступает от отдельных лиц и компаний целый ряд предложений о продаже им или их доверителям старых кораблей военного флота, торговых судов и транспортов, а также всевозможного технического имущества, могущего служить материалом при постройке или ремонте коммерческих судов.

Сообщая об изложенном, прошу Вас сообщить мне в срочном порядке перечень кораблей, судов, транспортов и проч. имущества, которое представляется для нас ненужным и может быть использовано на международном рынке.

Генерал-лейтенант

Вильчевский».

Да, от этого документа никуда не денешься. Но ведь есть еще и ответ командующего Черноморским флотом адмирала Саблина, в котором перечисляются «суда, не нужные флоту». В нем шла речь и о землечерпательных караванах, подчеркивалась целесообразность незамедлительной эвакуации их из портов Крымского побережья.

Под «эвакуацией» подразумевалась распродажа, Это прекрасно знали и Саблин, и Вильчевский, и Арти-фексов, и сам Врангель. Все было одобрено, согласовано. Однако попробуй докажи теперь. Одобрения, согласования… Все это разговоры. А на столе лежит документ, им подписанный. О резолюции Врангеля на другом документе нельзя и заикаться, чтобы не усугубить дрянное свое положение.

Массивное лицо Вильчевского вспотело. Генерал суетливо приложил к лицу платок. Рука его подрагивала.

— Вот так-то, господа, — уже мягче, ровнее проговорил Артифексов. — Положение — сквернее не придумаешь. Теперь вся надежда на генерала Лукомского! Он сообщает, что из Константинополя на пароходе «Кирасон» отбыл в Севастополь некто господин Астахов с весьма серьезным и приемлемым для нас предложением, способным поправить дело. Даи-то бог, чтобы так и было!

Для Вильчевского эти слова прозвучали как помилование, однако ему еще предстояло пережить неприятные минуты. Артифексов снова обратился к нему:

— Переговоры с господином Астаховым будете вести вы, Павел Антонович. Прошу вас, без согласования никаких решений не принимать. Ошибка не должна повториться. Необходима предельная осторожность, вы вынуждаете меня повторять это. Осмотрительность и проверка, проверка. — Он посмотрел на Туманова. — Надеюсь, Александр Густавович, на этот раз и вы не оплошаете. И узнайте, пожалуйста, когда придет «Кирасон».

— Он уже пришел. — Легкая усмешка тронула губы Туманова. — А господин Астахов остановился в гостинице «Кист», в номере двадцать седьмом — люкс на втором этаже.

— Что же вы молчали?

— Леонид Александрович, откуда же я мог знать, что вы ждете этого человека?

На Мелитопольщине деревни в большинстве своем назывались по имени основателя: Акимовка, Марфовка, Ефремовна, Кирилловна…

В Мелитополе, в штабе тринадцатой армии, куда прибыл Журба и куда уже вызвали комполка, обеспечивающего охрану восточного участка Азовского побережья, шел разговор. Начальник особого отдела — высокий, худой, пожилой человек с маузером на боку, говорил командиру полка:

— Вот тебе, товарищ Коротков, задание. Знакомься. Товарищ Журба — чекист. Большего нам с тобой знать о нем не следует. Вместе с ним поедешь к себе в Ефремовну, а послезавтра — это значит в ночь на субботу, доставишь его в бухту Песчаную; будем с твоего участка отправлять товарища Журбу в Крым. Ясна задача?

— Так точно! — отчеканил в ответ Коротков, молодцеватый, в галифе, весь затянутый скрипящими ремнями портупеи.

— Тогда выполняй приказ!

В Ефремовку, где находился штаб Короткова, их доставили на штабном автомобиле.

В деревне чистые, белые хаты едва просматривались сквозь густую листву черешневых садов. Журбе отвели для постоя комнату в доме деревенского лавочника — внизу была лавка, а наверху жилые помещения. С наслаждением помывшись возле колодца и отряхнув дорожную пыль, Журба пошел на окраину деревни, в штаб.

Коротков прохаживался по горнице, диктуя своему помощнику приказ по полку:

«Пользуясь затишьем на вверенном мне участке, — звенел его отточенный командирский голос, — приказываю во всех ротах проводить учебу по военному делу, необходимую для успешной победы как над оставшимися, так и над будущими врагами нашего рабоче-крестьянского государства…»

— А-а, товарищ Журба! Проходи, гостем будешь! — комполка закончил диктовать, сказал помощнику: — Давай подпишу, и доводи до сведения!

В дверь заглянул вестовой Короткова.

— Товарищ командир… — он замолчал, нерешительно переступая с ноги на ногу. — Там вас крестьяне требуют, бойца нашего привели…

— Что за чертовщина?

Комполка, а вслед за ним и Журба вышли во двор. Приблизились к гудящей толпе мужиков, в центре которой стоял молодой, щуплый красноармеец с испуганным лицом.

— Вот, арестовали, ваше высокородие товарищ командир, — по-военному доложил могучий дед с бородой, начинавшейся от самых глаз.

— Отпустить! — рыкнул Коротков. — Как смеет гражданское население арестовывать красных бойцов?

Дед испуганно вытянулся, прижал к бокам черные, похожие на корневища векового дуба руки, но голос его оставался твердым:

— Арестовали, как хлопец этот вроде вора будет…

— Все деревья обломали!.. — послышались голоса из толпы. — Спасу от них нет…

— Довольно базара! — приказал Коротков. И сразу же все замолчали. — Говори ты, дед.

— Поймал я счас в саду на черешне вот этого, спрашиваю: зачем, мол, берешь чужое? А он… Вот пусть сам скажет.

— Ну, говори! — грозно притопнул Коротков начищенным, в аккуратных латочках сапогом. Красноармеец не понял, что это относится к нему, и Коротков притопнул еще раз: — Чего молчишь!

— Дак что ж, товарищ командир, — жалобно сказал красноармеец. — У них этого добра много. Как у нас брюквы! А у нас на Вятчине так уж заведено: захочешь брюквы — бери. Я думал, что у них с ягодой так же…

— Видите, сам признался, что вор! — радостно сказал старик.

— Ты, дед, помолчи пока! — строго проговорил Ко-ротков и опять прикрикнул на красноармейца: — Кто у тебя взводный?

— Омельченко…

— Скажи Омельченко, что я приказал всыпать тебе три наряда вне очереди! Иди, выполняй приказ!

С облегчением переводя дыхание, красноармеец рванулся из круга.

— Ну а вы, товарищи крестьяне? Чего стоите? — комполка спрашивал сдержанно, но лицо его побледнело. Журба видел, как напряженно пульсирует на виске его жилка.

— Да ведь как нам теперь считать, ваше высокородие товарищ командир? — помявшись, спросил ста-рик. — Что ж нам, хозяевам, надеяться, что не будет больше воровства, или как?

— Хо-зя-ева! — с нескрываемой злостью произнес комполка. — Разорил он тебя? — Шагнул к старику. — Хо-зя-ева! — повторил. — Да он же на морозе лютом вырос. На щах пустых! Он, может, раз в жизни и попробовал ваши паршивые ягоды! Жалко вам стало? А когда он в бой пойдет? Когда его кишки на колючую проволоку намотаются и он умирать за вашу трудовую свободу будет, вы его молодую жизнь пожалеете? Ни хрена вы, кроме добра своего, не жалеете! Хозяева! Пойдем, товарищ Журба!

Уже в штабе Коротков сказал:

— Я, конечно, с командирами проведу работу — пусть подтянут дисциплину в ротах: мне этих людей в бой вести. — Зло пообещал: — И поведу! Знаешь, как зовут нас белые? «Ванёк» — вот как они нас зовут. Да уж погодите, покажет еще вам Ванёк, где раки зимуют! Вот обучу пополнение всему, что положено знать полнокровному пролетарскому бойцу, и разнесут они вдрызг офицерье! — Неожиданно спросил: — Сам ты, извини, из каких будешь, товарищ Журба?

— Я, в общем-то, недоучившийся гимназист, — сдержанно ответил Журба.

— Ну, тогда ты даже в военспецы не годишься! — снисходительно сказал Коротков. — А я, божьей милостью, всю империалистическую прошел, три Георгия получил. Награды эти хоть и отменены за принадлежность к старому режиму, да только зря их не давали — это тебе всякий, кто окопы те нюхал, скажет. В прапорщики меня произвели. Говорят вот: курица не птица — прапорщик не офицер, но опять же каждому зерну своя борозда. В окопах без прапорщика ни один полковой командир не обходился. В военном деле что к чему понимаю. — Коротков достал кисет с махоркой, стал сворачивать «козью ножку». — Такой армии, как у нас, доложу я тебе, нет ни у кого, и неизвестно будет ли. — И перевел разговор на другое. — Значит так, в Песчаную мы едем завтра. Ты отдыхай пока, мне тут надо делами кой-какими по штабу заняться, потом придешь поговорим — растолкую, как с Песчаной переправлять тебя на ту сторону будем. Лады?

Журба вышел на улицу. Сразу за единственным в деревне кирпичным домом, в котором разместился штаб, пролегала дорога, она- и повела Журбу мимо околицы к небольшой роще.

Светило солнце. Пели птицы в упругой от молодости листве. Земля, поросшая сочной, густой травой, дышала теплом, манила, обещая безмятежный покой. Журбе захотелось лечь в траву, ощутить спиной, затылком, раскинутыми руками ласковую теплоту, чувствовать, как она расковывает, освобождает от напряжения каждую клетку, долго и бездумно смотреть в небо.

Он уже шагнул с дороги, но тут в тишину озорной частушкой ворвались девичьи голоса.

Журба обернулся. Из села по дороге шли девушки с мотыгами. Увидев его, зашептались, подталкивая друг друга, потом вспыхнул дружный смех. Так и прошли мимо с пересмешливым шепотком, обжигая любопытными взглядами из-под низко повязанных косынок.

Одна из девушек, поотстав от подруг, остановилась возле Журбы, сказала улыбаясь:

— Идемте с нами. — Была она ладная, стройная и розовощекая и — не в пример остальным — нарядная, в пестром, ярком платье.

«Дочь лавочника», — узнал Журба. Утром, когда он мылся у колодца, девушка несколько раз пробежала по двору, поглядывая в его сторону.

— Пойдемте, у нас весело, — девушка в упор разглядывала Журбу, и в красивых глазах ее не было ничего девичьего. Он вдруг смутился, как будто подсмотрел что-то недозволенное, ему не предназначенное.

— Как вас зовут? — спросила девушка.

Он сказал.

— А меня Любой… Любовь, значит, — подчеркнула она со значением, не отводя от Журбы взгляда. — Вот и познакомились…

— Эй, подружка, — обернувшись, позвала одна из девушек. — Не трожь постояльца, а то его Коротков заругает. Он, Коротков-то, страсть как строг…

— А он над ним не начальник, — громко сказала Люба. — Он сам по себе. Так не пойдете с нами? Тогда вечером увидимся, — рассмеялась и побежала догонять подруг.

Смолкла в роще звонкая перекличка девичьих го-лосов. Вокруг было тихо и безлюдно. Журба лег на траву. В высоком небе ровной чередой текли облака. «В Крым, — подумал Журба, — туда плывут…»

Еще недавно он и предположить не мог, что его пошлют в тыл белых одного с таким ответственным заданием. Когда пришел в ЧК, ожидал, что с первых же дней начнется для него жизнь, полная риска, и думал только о том, чтобы справиться, не подкачать. Но вначале задания он получал простые, будничные: доставить по назначению секретный пакет, профильтровать мешочников на вокзале. А то отсылали в архив за справками, окончательная ценность которых оставалась для него совершенно неизвестной.

Но почти каждый вечер Поляков урывал хоть час, хоть полчаса для разговора с ним, обучал «азам» чекистской работы и, кажется, был доволен своим учени-ком. Товарищи относились к Журбе тепло, вскоре же закрепилась за ним кличка «художник» — рисовал он каждую свободную минуту, просто не мог без этого обойтись. Вокруг были люди удивительных биографий: профессиональные революционеры, прошедшие тюрьмы, ссылки, закаленные в схватках с царской охранкой, в открытых революционных боях. Рядом с ними он чувствовал себя совсем мальчишкой.

А потом было первое серьезное задание — в оккупированной интервентами Одессе, где Журба узнал, что такое настоящая чекистская работа. Именно в Одессе он понял, как наивны и даже смешны были недавние его представления об этой работе. Так, риск, о котором он раньше лишь догадывался, стал повседневной неизбежностью. Пришлось привыкать и к постоянному риску, и ко многому-многому другому. Он научился видеть и слышать то, чего не видят и не слышат другие, научился помнить, что никто не поправит допущенной им ошибки, научился смеяться, когда хотелось плакать, быть любезным с врагами и сдержанным с товарищами…

К одному не мог привыкнуть Журба, с одним не мог смириться — с тем горьким ощущением беспомощности, которую способна породить лишь трагическая неудача.

Оперативно-чекистская группа, руководимая Поля-ковым, занималась не только разведкой. Им предстояло вызволить посланного в Одессу на подпольную работу и арестованного оккупантами московского чекиста Делафара.

Мишель Делафар, по происхождению француз, доставил много хлопот оккупантам. За ним охотились две контрразведки — французская и белогвардейская — и целая куча провокаторов, но долго он был не уловим. Однажды напали на его след, окружили дом, в котором он скрылся, но Делафар, яростно отстреливаясь, сумел прорваться и исчезнуть. А спустя немного времени был ранен в перестрелке, его схватили. До суда Делафара поместили в крепостной лазарет. Вот тогда и возник план его освобождения. Но чекисты не успели. Оккупанты что-то почуяли. Не дожидаясь выздоровления Делафара, его судил французский военный суд. Дела-фар произнес блестящую обвинительную речь, в которой клеймил оккупантов. В ту же ночь Делафара расстреляли на одесском рейде на барже смертников.

— Как жить теперь? — спросил тогда Николай у Полякова. — Как жить, если мы товарища своего не спасли?!

— Так, как и жили, — сурово ответил Поляков, — Надо жить и воевать до полной победы революции. Только теперь надо помнить еще и о том, что все не сделанное Делафаром, должны сделать мы. Надо жить и бороться, Николай — и за себя, и за каждого погибшего товарища! — И, помолчав, Поляков добавил:

— Потери на нашем пути неизбежны, ты должен помнить еще и об этом. Каждому из нас надо быть готовым умереть, зная, что перед смертью мы не услышим дружеского слова, не пожмем товарищу руку. Такая у нас работа, Николай. Такая судьба. Но разве мы выбрали ее не сами?..

Не однажды потом вспоминал Журба и потрясшую его неудачу в попытке спасти Делафара, и слова Полякова. И если сначала логика старшего товарища показалась ему едва ли не жестокой, то потом он понял: Поляков сказал то, что было тогда единственно возможным и правильным.

На отведенную ему квартиру Журба пришел поздно вечером. Он с удовольствием подумал, что впервые после того, как выехал из Харькова, сможет выспаться, раздевшись. Разобрав кровать, аккуратно разложил возле себя одежду, потушил лампу и лег.

На рассвете его разбудил громкий стук в дверь.

— Посыльный это, — крикнули за дверью. — Вас в штаб срочно требуют!

В штабе Журбу встретил взъерошенный, невыспавшийся Коротков.

— Все, — выдохнул он. — Накрылась секретная наша переправа. Засекли ее беляки. В Песчаную не поедем!

— Что же будет? — тревожно спросил Журба.

— А ничего! В особом отделе уже знают о ЧП на переправе. Уже был звонок, что высылают за тобой автомобиль, — он хитровато посмотрел на Журбу. — Большой ты начальник, а, товарищ Журба? Всполошил всех! Значит, есть у тебя чем изнутри Врангеля подорвать!

— Его будут бить такие полки, как твой, товарищ Коротков, — хмуро ответил Журба, ему было не до шуток.

— Будут! — посерьезнел Коротков, — еще как будут! — Он тронул Журбу за рукав. — Скоро приедут за тобой, идем завтракать.

— Теперь могу сказать, товарищ Журба, сюрприз тебя ожидает, — проговорил худой, с нервным лицом особист, едва только машина выехала за окраину Ефремовки.

— Какой? — сдержанно спросил Журба. Его раздражала обнаженная, грубая настороженность этого человека. Подкатив на автомобиле к штабу и предъявив мандат, он предложил Журбе немедленно собираться. На бесхитростный вопрос Короткова, куда они поедут, особист ответил, что каждому надлежит заниматься своими делами, а не тем, что их совершенно не касается. Коротков вспылил, но особист, не обратив на это внимания, тут же увел Журбу. И вот теперь заговорил:

— Сюрприз — это неожиданность. — В глазах особиста мелькнула улыбка. — Но, так и быть, скажу. Принято решение, товарищ Журба, переправить тебя в Крым на аэроплане.

Чего угодно мог ожидать Журба, только не этого. В тыл белых на аэроплане! В памяти всплыло давнее.

… Севастополь. Тусклый ноябрьский денек. Толпа народа вокруг Куликова поля — открывается первая в России школа военных летчиков. Он, тогда десятилетний мальчишка, с замиранием сердца ждет чуда — полетов человека.

На летном поле невиданные аппараты, построенные из деревянных реек, обшитых полотном. Возле них группа людей в кожаных куртках. «Ефимов, Ефимов», — слышится в толпе. Это имя в те дни не сходило со страниц газет: Ефимов был первым русским летчиком, совершившим полет на аэроплане.

Один за другим бегут аэропланы по летному полю, отрываются от земли. Пронзает жгучее желание: вот бы и мне! Дерзкая, недостижимая мечта!

— Ну как тебе сюрприз, а? — прервал воспоминания голос особиста.

— Осваиваю…, Действительно, неожиданность. — Журба взглянул на особиста. — А вы, товарищ Васильев, тоже имеете отношение к авиации?

— Прикомандированный я, — вздохнул Васильев. — Прикомандирован особым отделом к авиагруппе тринадцатой армии. Но в авиации мало чего смыслю, не обучен, не довелось. — Он немного помолчал. — Да и нет среди нас обученных этому делу людей. Сам понимаешь, в летные школы, за малым исключением, брали офицеров… Вот и в нашей авиагруппе почти все бывшие офицеры.

— Мы сейчас в авиагруппу значит?

— Нет. Авиагруппа в Аскании-Нова, а мы в Григорьевку. Оттуда полетишь. На «ньюпоре» — самая надежная машина. И летчик уже выделен, Каминский его фамилия. Тоже, между прочим, в прошлом офицер. — Если и не осуждение, то какая-то тень недовольства была в этих словах. — Правда, командир авиаотряда характеризует этого летчика исключительно хорошо. Говорит, точно и быстро доставит. Только, я думаю, а кто знает, чем эта быстрота обернется? На земле, как бы ни сложилось, ты сам себе голова, многое от тебя за-висит. А там, — он кивнул вверх, — будешь болтаться кукла куклой! — Помолчал, вздохнул. — Но что делать, если нету сейчас в Крым иной дороги? Понимаешь, нету…

Васильев знал, что говорил. С приходом Врангеля действительно все пути в белогвардейский Крым были перерезаны, заперты намертво — не пробьешься.

Перекоп и Арабатская стрелка забиты войсками, по берегам Сиваша и Каркинитского залива, на Бакальской косе, вдоль всего побережья — заслоны, дозоры, боевое охранение. А потаенные, известные лишь немногим тропы по коварным сивашским бродам, через бакальские плавни перекрыты, превращены белой контрразведкой в ловушки.

Журбе предлагается новый, никем еще не пройденный, не разведанный путь. Будет ли он удачным? Этого Николай, разумеется, не знал. Он знал одно: ему необходимо быть в Крыму.

Солнце уже спускалось к горизонту, когда въехали в Григорьевку. Замелькали белые хаты под черепицей и крепкие дома, крытые железом, сады и палисадники, церковь, вывеска школы. Рядом с машиной по пыльной дороге бежали, неистово крича, белоголовые мальчишки в длинных полотняных рубахах.

Проскочили село, и вскоре перед ними открылся скошенный луг. У края его, как большая диковинная птица, стоял аэроплан, рядом приткнулся грузовой автомобиль с железными бочками в кузове.

Журба захотел рассмотреть аэроплан, но особист уже направился к белевшему вдали хутору. На ходу отрывисто бросил:

— Давай быстрей. Ждут нас!

В маленькой, низкой комнатке навстречу им поднялись двое.

— Александр Афанасьевич Ласкин, — указал особист на высокого бритоголового человека в тесноватом кителе.

— Военлет Каминский, — сам представился человек лет тридцати, в кожаной куртке с бархатным воротником.

Отличная выправка, четкость движений — все выдавало в нем военного. Был Каминский выше среднего роста, хорошо сложен, с тонким, умным, спокойным лицом. Чувствовалось, что он уверен в себе, — это свойственно людям, хорошо знающим свое дело.

— Рассаживайтесь, товарищи, — сказал Ласкин. — Не будем терять времени, обсудим что и как.

— Прежде всего уточним маршрут. — Каминский вынул из планшета карту-десятиверстку, разложил на столе. Все склонились над ней. — Пойдем через Утлюцкий лиман и Сиваш строго на юг, — быстро, уверенно говорил Каминский. — Вот здесь, — он показал на карте, — между Шубино и станцией Ислам-Терек нет населенных пунктов и — равнина. Здесь и сядем, так?

Журба посмотрел, подумал.

— А перелететь линию железной дороги нельзя? Вот эту, Джанкой-Феодосия.

Каминский, усмехнувшись, тут же и ответил:

— А что? Если взять с собой достаточно бензина… — Все опять склонились над картой. — Вот, смотрите. Через Шубино пойдем по прямой к предгорью, к немецкой колонии Цюрихталь. Здесь в треугольнике Цюрихталь-Будановка-Малый Бурундук, конечно, найду клочок земли для посадки. Тут от Шубино по прямой верст шестьдесят. Устроит?

Журба кивнул.

— Значит, так, — подытожил Ласкин. — Делай прокладку на Цюрихталь. И готовь с мотористом аэроплан. Вылет на рассвете.

Каминский вышел. Поднялся было и Ласкин.

— Ты погоди, Александр Афанасьевич, — остановил его Васильев. — Как хочешь, но не дает мне покоя одна мыслишка…

— Ну, выкладывай, — устало сказал Ласкин.

Впечатление было такое, будто предстоящий разговор он знал наперед, считал его неинтересным и ненужным.

— Вот, думаю я, может, все же Стаховича лучше послать?

— Эх, и упрям ты, товарищ Васильев, — досада прорвалась в голосе Ласкина. — Я говорил уже… Стахович только-только из мотористов переучился, опыта еще нет никакого. Ты пойми, тут одного пролетарского происхождения мало, летное мастерство нужно. Тем более, что ситуация необычная. Мои летчики летают в Крым на разведку или бомбы сбросить. С посадкой туда никто не летал… А после вынужденных — никто еще не возвращался.

— Вынужденных!.. — злая хрипотца перехватила голос особиста. — Истратьев без всякого вынуждения у врангелевцев сел, доставил им почти новый «хэвиленд».

— Да, было такое, — подтвердил Ласкин, повернувшись к Николаю. — Среди многих, кто к нам по-настоящему прикипел, затесалась одна сволочь. — И, обращаясь уже к Васильеву, продолжал: — Ты этот случай помнишь, мы — тоже. Но и другого не забываем. Того, как бывших офицеров Свиридова и Петрова белые захватили и как изрезали их, измучили, а они слова не сказали! И как бывший поручик Миша Хвалынский раненый, па одном честном слове до аэродрома дотянул, данные разведки доставил. И как тот же Камин-ский бой с двумя «хэвилендами» вел, мало разве? Он делом свою преданность доказал, и я его на это задание без колебаний определил, понял? И вы это должны знать, — Ласкин опять повернулся к Журбе. — Вам лететь. Решайте.

— Решено уже, — негромко сказал Журба. — Мне Каминский понравился. Я ему поверил. И хватит разговоров на эту тему.

… Рассвет был тихий и теплый. Свежескошенная луговая трава пахла чабрецом — печаль, как всегда, была в этом запахе.

Журба забрался в «ньюпор», на сиденье за спину Каминского. Застегивая на нем привязные ремни, Лас-кин говорил:

— Ни в коем случае не расстегивайтесь. Небо — тоже стихия, бывает, не только пассажира — летчика из кабины выбрасывает…

Каминский занял свое место, посмотрел в чистое, без единого облачка небо, улыбнулся Журбе:

— Погода сегодня за нас. Готовы, товарищ Жур-ба? — и поднял руку. Моторист провернул винт. — Контакт! — Каминский, потянув сектор газа, крикнул: — От винта!

Мотор взревел, и аэроплан, подпрыгивая на неровном лугу, побежал все быстрее и быстрей. Потом Журба ощутил несколько толчков и тут же пустоту вокруг себя — такого он никогда еще не испытывал. Невольно ухватился за ручки сиденья, посмотрел вниз. Стремительно отдалялись и маленькие фигуры, и луг, и хуторок возле него.

Ревел мотор, крылья «ньюпора» упруго вздрагивали под порывистым напором ветра, а земля внизу становилась все ровней, спокойней, неразличимей.

Одет Журба был тепло — в плотную брезентовую куртку поверх пиджака, однако прохватывало холодком, всего сковывало странным онемением.

Обернулся Каминский, что-то спросил, слов Журба не разобрал, но понял — интересуется самочувствием.

Поднял руку — успокаивающе помахал.

… Казалось, это длилось бесконечно: грохот мотора, свист ветра в расчалках.

Опять обернулся Каминский, по слогам прокричал:

— Си-ваш!

Журба услышал. Перегнулся через борт. Внизу взблескивала на солнце совершенно недвижная гладь с рваными зигзагами по краям, будто приложили к земле причудливо вырезанную аппликацию.

Несколько раз аэроплан проваливался в воздушные ямы, и Журбу словно приподнимало над сиденьем, ноги теряли опору, голова кружилась…

Каминский, теперь молча, показал рукой вперед. Журба глянул с надеждой: внизу земля с крошечными кубиками-домишками, проблески озер, чистая зелень равнин. Впереди, на горизонте, сквозь марево стали различаться горы.

И вдруг работавший мотор умолк — как обрезало его. И стало тихо. Аэроплан резко пошел на снижение.

«Садимся? Но почему? Почему здесь?» — ничего не понимая, подумал Журба.

Впереди показалась деревня — кривые улочки, церковь и рядом с ней площадь, заполненная солдатами. Задрав головы, они смотрели вверх.

«Неужели… неужели Васильев был прав?»

Огибая деревню, «ньюпор» лег в широкий вираж. Странно опрокинувшись, навстречу стремительно летела земля. Мелькнули редкие окраинные домики, впереди протянулось поле.

Чувствовалось, как напряжена спина Каминского, он смотрел за борт, вцеиившись в ручку управления.

«Ньюпор» коснулся земли, его подбросило. Потом новый удар, слабее, еще толчок, и, пробежав немного по полю, аэроплан остановился.

— Мотор! — крикнул Каминский. Лицо у него было посеревшее, застывшее, как маска. Спрыгнув с сиденья, он бросился к мотору. Журба, отстегнув привязные ремни, поспешил за ним.

Огляделся. Вокруг ровная степь. Скрыться негде. А из деревни, размахивая винтовками, уже бежали солдаты.

Упрямо стиснув зубы, Каминский с лихорадочной быстротой ощупывал мотор,

Журба вытащил пистолет.

— Магнето! — крикнул Каминский. — Отсоединился провод! Быстрей к пропеллеру, запускайте мотор! — Он кинулся в кабину.

Журба подбежал к винту и, отдавая рукам всю свою силу, крутанул его. Мотор загудел, набирая мощь.

Солдаты были уже совсем близко. Бежавшие впереди вскинули винтовки. Твердо ударило в борт аэроплана — раз, другой. Журба вскочил на свое сиденье.

— Держитесь! — крикнул ему Каминский, и аэроплан, развернувшись почти на месте, стремительно понесся по полю навстречу солдатам. Ошеломленные, они бросились в разные стороны.

Толчок, еще один, еще, и «ньюпор» оторвался от земли. Набирая высоту, он круто развернулся над деревней и пошел обратно.

«Зачем? — подумал Журба. — Ведь подбить могут». — Но в это время Каминский нагнулся и с видимым усилием вытащил из-под ног продолговатый свер-ток. Аэроплан летел прямо на солдат. Каминский сбросил сверток за борт — и десятка два железных стрел понеслись к земле… Солдаты в панике разбегались по полю. А «ньюпор» лег на курс к горам.

… Спустя час аэроплан приземлился в предгорье на небольшой поляне, заросшей по краям кустарником.

Не выключая мотора, Каминский вылез из кабины и жадно закурил. Журба заметил, что руки у летчика вздрагивают.

— Давно летаю, в каких переплетах ни бывал, но, кажется, так туго не зажимало еще, — перехватив его взгляд, заметил Каминский. — Признаться, думал все, конец… Да так оно и было бы, случись неисправность серьезней. Кто-то из нас в рубашке родился. А реакция у вас хорошая — летная. Ну, будем прощаться. Задерживаться мне здесь никак не следует.

… Превратился в точку, а потом растаял аэроплан. Тихо стало на поляне, лишь какая-то птица вскрикивала громко и беспокойно.

В Симферополе стоял один из первых, по-настоящему теплых весенних дней. Улицы заливало солнце.

Но в низких небольших комнатах домика Дерюгиных царил полумрак и было прохладно.

Дверь оказалась не запертой, значит, Вера должна быть дома. Но на оклик Лизы никто не отозвался, и она через небольшой коридорчик прошла в комнату.

Ну конечно, Вера была здесь, сжалась в уголке дивана, видимо, задремала.

— Вера, Верочка, очнись, — заговорила Лиза, усаживаясь на диван рядом с подругой. — Я тебе сейчас такое расскажу!..

— Здравствуй, — пробормотала Вера. Ей не хотелось видеть Лизу, но она постаралась не показать этого — ведь Лиза не виновата в том, что произошло тогда в Джанкое, искренне хотела помочь.

— Вера, ты не отчаивайся, все будет хорошо, — Лиза говорила быстро, оживленно. — Мне Анастасия Михайловна обещала… Нет, не только обещала. Она… Вера… Я не помню, как приехала домой. Со мной такое было… Анастасия Михайловна даже перепугалась. Ну, я все ей сказала. Я была так убита, так возмущена…

— Так что же госпожа Слащева? — перебила Вера.

— Прости… Болтаю, а нужно о главном. Анастасия Михайловна разгневалась на генерала. «Пусть только приедет, говорит, я ему покажу. Солдафон, говорит, бурбон». Ох, я опять. В общем, Анастасия Михайловна все сама сделала.

— Что же могла она сделать?

— Она такая решительная! Представляешь, заехал к нам по дороге в Джанкой полковник Дубяго, ну, в общем, ты не знаешь его, он начальником штаба у Якова Александровича. Так вот, она ему ничего не объясняла, просто сказала, что есть, дескать, там у вас среди пленных Николай Дерюгин, а она, то есть Слащева, интересуется, в каком он положении и прочее. Потребовала, чуть не приказала полковнику навести справки. И вот сегодня, прямо сейчас, он позвонил.

Вера вскочила с дивана.

— Ну и что?

— Жив-здоров Николай, — торжествующе объявила Лиза. — Жив и здоров твой брат, Вера. Полковник обещал, что все будет в порядке. Колю пока поместят в лазарет, а потом видно будет.

— В лазарет? Почему в лазарет? Он болен, ранен?.. Ты скрываешь?.

— Да здоров, здоров, — Лиза засмеялась радостно. — Просто в лазарете лучше — и питание, и вообще условия. Ах, Веруня, я так рада! Прямо извелась за тебя, за Колю.

— Вера, — послышался из соседней комнаты слабый голос. — Кто у нас, Вера?

— Это Лиза, папа, — громко сказала Вера. — Лиза Оболенская ко мне зашла. — И Лизе очень тихо: — Папа ничего не знает о Николае.

— Я понимаю… Как он, Павел Евгеньевич?

— Слаб очень. Ты извини, я сейчас. — Вера вышла и вскоре же вернулась. — Папа кланяется тебе и Ольге Викентьевне. Просит извинить, что не может выйти… Вот что, Лиза, надо передать Коле хотя бы письмо.

— Передадим, Вера. Я сегодня же спрошу Анастасию Михайловну и опять прибегу к тебе.

— Спасибо тебе, Лиза…

… Проводив Оболенскую, Вера заглянула к отцу — он дремал. Вера прикинула, что можно будет послать брату…

Опять подступили воспоминания о поездке в Джан-кой… Не только встреча со Слащевым, разговор с ним потрясли ее. Было и еще страшное, там, в Джанкое, о чем Вера не могла никому рассказать, что давило и жгло невыносимо.

После того, как Лиза уехала, Вера пошла в город, решив хотя бы что-то узнать о брате. Долго бродила по улицам, пока нашла Митиных знакомых, адрес которых он ей дал. Но на дверях маленького домика висел замок.

И снова Вера шла по грязным и тесным улочкам. Вечерело. Моросил мелкий дождь. Задувал холодный ветер. Редкие прохожие неожиданно появлялись из вязкого густого тумана и опять ныряли в него. Мглистая пелена, казалось, отделила Веру от всего мира, такого чувства одиночества она никогда не испытывала.

«Где же найти ночлег, к кому обратиться», — думала она.

В окнах домов, мимо которых шла Вера, зажигались огоньки, от этого на улице становилось еще холодней и бесприютней.

Единственно возможным местом ночлега был вок-зал. Туда и направилась, может быть, удастся перебыть до утра.

И тут ее окликнули. Она вгляделась — Юрьев, недавний их с Лизой попутчик.

Он удивился, увидев Веру, спросил, чем закончились ее хлопоты о брате. В его голосе Вере слышалось сочувствие, теплота, и она сказала, что пока ей ничего сделать не удалось, потому и осталась в Джанкое. И тогда Юрьев предложил свою помощь: она переночует у его знакомых, а завтра он поможет ей повидать брата. Большего обещать не может, но это — определенно.

Повидать Колю… Что ж, хотя бы это. Дальше будет видно. Юрьев был ее единственным знакомым в этом совершенно чужом, темном, продуваемом ветром городке, и он вызвался ей помочь… Поборов сомнения, она решилась ему довериться…

Ей сразу не понравился дом, в который они пришли. В полупустых, кое-как убранных комнатах чувствовалось что-то неустроенное, спешное, свойственное временному жилью. Не понравилась и пожилая хозяйка, которая осмотрела ее с кривой, двусмысленной улыбкой.

Уйти? Да, нужно уйти немедленно. Но Юрьев уже шумно усаживал ее на диван, предлагал снять ботинки и жакет, — ведь она совсем промокла, она простудится, — что-то ставил на стол. А Вера, попав в тепло, почувствовала, как продрогла, как голодна… Уйти… Куда? Представились темные, иссеченные дождем пустые улицы, забитый солдатами вокзал…

Вера медлила, а Юрьев между тем уже звал ее к столу, подождал, пока она сядет, придвинул тарелку с крупно нарезанными кусками рыбы, плеснув из бутылки в стакан, стал уговаривать выпить. Она отказывалась, он настаивал: это как лекарство, ей сейчас необходимо. Вера глотнула, закашлялась, задохнулась… Юрьев смеялся. Сам он опрокинул полный стакан, не поморщившись, сразу налил себе еще.

То, что было потом, Вере хотелось вычеркнуть из памяти — насовсем.

Юрьев пил, становился все развязней. Близко придвинувшись к Вере, он возбужденно, уже несколько бессвязно говорил о том, что все вокруг сместилось, подхвачено ураганом, куда-то мчится, возможно, к гибели, а они словно на маленьком теплом островке, они — вдвоем. Схватил вдруг Верину руку своей — сухой, горячей. Вера отстранилась. «Уйти, уйти, куда угодно, но прочь из этого дома!» Встала. И тут Юрьев обнял ее. Она увидела совсем близко страшные своей пустотой глаза, омерзительно запахло табаком, крепким одеколоном, сивухой. Она захлебнулась отвращением, рванулась, крикнула: «Пустите сейчас же…» Но Юрьев, продолжая бормотать что-то, прижимал ее к себе все крепче и крепче. Руки его заползли под блузку, это было мерзко, это было как смерть.

И тут рука ее нащупала край стола, потом бутылку с остатками самогона. Она ударила Юрьева бутылкой и бросилась к двери. Через мгновение она уже бежала по мокрым, холодным, ветреным улицам городка. Потом задохнувшаяся, смертельно уставшая стояла под дождем, среди темени, захлебываясь рыданиями.

… Остаток ночи она провела на вокзале и рано, в шестом часу, села в поезд. Все вспоминалось отрывками, как бы толчками: рассвет, пассажирский поезд возле платформы… И снова залитые дождем пустые поля за окном.

Потом, дома, когда нужно было разговаривать с отцом, Вера взяла себя в руки, но пережитое не уходило, не отступало. «Звери», — то и дело мысленно восклицала она, чувствуя, как вспыхивает в ней слепящий гнев.

Приход Лизы воскресил в ней надежду что-то сделать для брата. Но если бы не было той ужасной ночи в Джанкое…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Гостиница «Кист», построенная разбогатевшим баварским немцем Кистом, удобно располагалась в центре Севастополя, на Екатерининской площади, как раз напротив Графской пристани. Из окон второго и третьего этажей гостиницы открывался великолепный вид на море и залив, а в первом размещался ресторан, кухня которого считалась лучшей в городе.

Астахов в летнем, хорошего покроя костюме и светлой шляпе, не спеша спустился в вестибюль гостиницы. Швейцар в бежево-красной ливрее, шевеля от усердия губами, распахнул перед ним дверь.

У подъезда стоял заказанный экипаж. Астахов, с усмешкой посмотрев на рысака, на возницу татарина в круглой барашковой шапке, уселся в фаэтон.

— На Чесменскую, — приказал он.

Рысак промчал по Екатерининской мимо домов с традиционными ажурными балконами, обогнал открытый всем ветрам трамвайный вагончик без стенок, с деревянной ступенью во всю длину вагона и свернул на Петропавловскую. Мимо массивных колонн Петропавловского собора, поднявшись по Таврической, рысак примчал экипаж на самую зеленую в городе улицу — Чесменскую. Астахов вышел из экипажа и некоторое время постоял на тротуаре, оглядывая дворец.

Светлое, с большими стрельчатыми окнами здание дворца, окаймленное чугунной узорчатой оградой, стояло в тени огромных платанов. У входа застыли часовые- два юнкера с винтовками. Над ними свисало трехцветное знамя, то самое, под сенью которого в октябре семнадцатого Колчак перед тем, как навсегда покинуть дворец, сломал свою адмиральскую шпагу.

В обширном холле было людно.

— С кем имею честь? — дежурный офицер с шевроном на рукаве склонился над визитной карточкой Астахова, потом заглянул в журнал посетителей.

— Вахмистр! Проводить господина!

По мраморной лестнице, застеленной пушистым ковром, Астахов поднялся в бельэтаж дворца. В приемной, большой комнате с лепным потолком, Астахова почтительно встретил адъютант.

— Его превосходительство вас ждет! — Он распахнул дверь кабинета.

Навстречу Астахову поднялся высокий, грузный генерал с мясистым, тяжелым лицом, в котором все черты были крупны и несколько неуклюжи, как бы вылеплены небрежно, наспех, без должного тщания и шлифовки.

Последовало рукопожатие, и генерал Вильчевский пригласил Астахова сесть в одно из кожаных кресел, стоявших возле письменного стола. Уселся сам, поглядывая на Астахова не без любопытства и с оттенком настороженности, которую старался скрыть.

Степенное спокойствие во всем облике, уверенность в себе, внимательный и чуть ироничный прищур глаз говорили о том, что человек, сидящий против него в кресле, цену себе знает.

— Я понимаю, как вы заняты, господин генерал, — заговорил Астахов. — И поэтому, с вашего разрешения, начну сразу о делах. Надеюсь, генерал Лукомский уведомил о моем приезде?

— Да, от Михаила Юрьевича пришло письмо.

— Прошу прочитать еще одно, — Астахов достал запечатанный конверт. — Это письмо вашего шурина, господина Извольского.

Вильчевский удивленно вскинул голову:

— Вы видели Александра Дмитриевича? Где?

— Полмесяца тому назад в Лондоне. А вообще мы знакомы давно.

Вильчевский вскрыл конверт и углубился в убористо исписанные страницы. Прочитав, улыбаясь, сказал:

— Шурин и моя сестра рекомендуют вас отменно.

Астахов склонил голову.

— Они пишут, что вы оказали им поддержку… Финансовую.

— Да. Господин Извольский был в чрезвычайно затруднительном положении, но все обошлось, сейчас он имеет на своем банковском счете небольшой капиталец.

— Но позвольте… Каким же образом? — с нескрываемым любопытством спросил Вильчевский.

— Вспомните, что было несколько месяцев назад. Паническое отступление Деникина от Москвы, новороссийская трагедия, крушение всех надежд и, как следствие, откровенная паника на мировой бирже. Все русские ценные бумаги, акции, закладные, векселя, купчие, — все, решительно все, стремительно обесценивалось. Именно тогда ваш шурин стал обладателем пакета акции бакинской нефтяной компании. Он действовал по моим рекомендациям.

Вильчевский слушал, боялся проронить слово.

— Вскоре после этого стало известно, что Польша готовится к войне с большевиками, что Добровольческая армия по-прежнему представляет грозную опасность для Советской России, а это могло означать лишь одно — ведущие мировые державы не смирились с создавшимся положением. Биржа чутко реагирует на политические нюансы: русские акции резко поднялись. Извольский продает свой пакет — и разница в курсе приносит ему довольно солидную сумму.

— Да, но чем питалась ваша уверенность именно в таком исходе дела? — опять-таки с неприкрытой заинтересованностью воскликнул Вильчевский.

— Наш банкирский дом знал, что крупнейший в мире концерн «Ройяль Дэтч Шелл» вложил огромные деньги в кавказскую нефть. Кроме того, и это, пожалуй, самое главное, нам стало известно, что глава концерна «Дэтч Шелл» сэр Генри Детердинг вел в эти дни конфиденциальные переговоры с Ллойд Джорджем… Музыку заказывает тот, кто платит… — Астахов усмехнулся. — Несколько грубовато, но зато верно выражает суть.

Вильчевский постарался скрыть озадаченность. То, что он сейчас услышал, потрясло масштабностью.

Человек, получающий информацию о переговорах между первыми людьми Британской империи, безусловно, заслуживает доверия.

— Генерал Лукомский, видимо, посвятил вас в суть истории, в которую мы попали по милости некоего Сергеева?

— Да, я детально ознакомился с этим делом, — спокойно подтвердил Астахов, — и, признаться, крайне удивлен, как можно было пойти на такую сомнительную сделку… Ну что ж, я готов помочь. Но сначала выслушайте меня. — Астахов уселся поудобней. — Услуга за услугу, Павел Антонович. Банкирский дом, совладельцем которого я состою, хотел бы вложить кой-какой капитал в торговлю с правительством вооруженных сил Юга России. Поле деятельности у нас широкое — мы хотели бы закупить ненужное флоту имущество: старые пароходы, транспорты, портовые механизмы. Представляют для нас интерес и землечерпательные караваны

Платить будем, конечно, в твердой валюте. Ну а что касается злополучного документа, который вас волнует, то он будет вручен вам сразу после того, как банкирский дом получит договоры.

— А где же Сергеев? — не удержался Вильчевский.

— Он обезврежен и ничем больше не напомнит о себе… — В глазах Астахова мелькнула холодная усмешка.

«Не удивлюсь, если вслед за этим он скажет, что вместе с злополучным документом положил в свой банковский сейф и самого Сергеева», — подумал Вильчевский.

Астахов продолжал:

— Мы гарантируем строжайшее соблюдение тайны при ведении переговоров, в нашем банкирском доме существует свой строгий и неукоснительный кодекс. Иначе нельзя! И последнее. Мы предлагаем вам, Павел Антонович, быть нашим советником и экспертом при заключении торговых контрактов. Не надо это расценивать как нечто, затрагивающее вашу щепетильность. В конечном итоге вся наша совместная деятельность принесет пользу армии. Но дело есть дело, и вы, как эксперт, получите совершенно законные проценты ко-миссионных…

— Ну зачем вы об этом, — отмахнулся Вильчев-ский, думая о том, что дай-то бог выпутаться из этой истории — и то хорошо. Конечно, Астахов, по всему видно, человек надежный, опыт давнего хозяйственника подсказывал Вильчевскому, что это именно так, а кроме того, гарантийность отношений с ним подтверждена людьми, которым можно верить. Но… Вильчевский помнил предупреждение Артифексова, лишающее его возможности совершать какие бы то ни было самостоятельные действия.

«Оно и к лучшему, — утешил себя генерал. — Осторожность всегда оплачивается вернее, чем поспешность. Особенно в таком крупном и каверзном деле».

Условились о встрече через два дня.

Проводив Астахова, Вильчевский тотчас же стал собираться на доклад к Артифексову.

В кабинет заглянул адъютант:

— Ваше превосходительство, звонила Мария Николаевна. Вы были заняты.

Вильченская никогда не звонила прямо в кабинет мужа, обязательно осведомлялась у адьютанта, не занят ли чем-нибудь важным генерал, демонстрируя тем самым уважительную отстраненность от его служебных дел. На самом деле Мария Николаевна пребывала постоянно в курсе этих дел, к ее советам генерал прислушивался и неукоснительно им следовал.

Вильчевский хотел было тут же позвонить домой, но передумал. Он подробно поведает обо всем Марии Николаевне за обедом. Надо будет представить Марии Николаевне Астахова, — безусловно, ей будет интересно познакомиться с этим человеком. Она любит встречаться с умными, незаурядными людьми. Астахов был безоговорочно отнесен Вильчевским в разряд таковых.

Епархиальная канцелярия епископа таврического Вениамина размещалась в белом особняке на углу Нахимовского проспекта и Большой Морской улицы. В прохладных, полутемных коридорах с высокими потолками бесшумными черными тенями сновали послушники, смущенно озираясь по сторонам, проходили приехавшие из крымских уездов благочинные, деловито прохаживались уверенные в себе полковые священники. На втором этаже особняка, в просторной приемной, молодой секретарь в шелковой надушенной рясе на все вопросы о епископе отвечал с одинаковой твердостью;

— Владыка сегодня не принимает!

Вчера на даче главнокомандующего собрался особо доверенный круг лиц. Врангель был в отличном расположении духа. «Господа, — сказал он, — на плечи каждого из нас легла такая ответственность, что потомки не простили бы нам бездеятельности. И я, господа, рад, что вы, ближайшие мои сподвижники, с честью исполняете свой долг. В ближайшее время нам предстоят большие испытания. — Врангель пригласил гостей в зал, к накрытому столу. Взял под руку епископа Венкамина: — В молитвах мы черпаем силу для борьбы за веру православную, — сказал верховный. — Но и земными благами поощрять воинов-героев надо. Я принимаю ваше предложение об учреждении нового ордена — ордена Святого Николая Чудотворца и прошу подготовить его статут для отдачи в приказе».

И теперь епископ таврический Вениамин набрасывал положение о новом ордене.

«В воздание отменных воинских подвигов, храбрости и мужества и беззаветного самоотвержения, проявленных в боях за освобождение родины от врагов ее, учреждается орден Святого Николая Чудотворца, как постоянного молебника о земле русской.

Девиз ордена: верой спасается Россия. По положению, орден Святого Николая Чудотворца приравнивается к Георгиевской награде…»

Написав это, преосвященный Вениамин задумался: как же обосновать необходимость учреждения ордена?

Врангель заменил название армии — теперь она именовалась не Добровольческой, а Русской. Заменил для того, чтобы покончить с разладом, разъедавшим армию изнутри: корниловцы, дроздовцы, марковцы, алексеевцы, красновцы, положившие начало Добровольческой армии «ледяным походом», относились с высокомерием к недобровольцам. Отныне все войска составляют единую армию — Русскую. Вениамин потрогал в петлице шелковой рясы маленький крест, свидетельствующий о том, что епископ защитил диссертацию и является магистром богословских наук.

Пожалуй, так следует дальше сказать: «Боевые награды во все времена и у всех народов являлись одним из стимулов, побуждающих воинов к подвигам. В вооруженных силах Юга России вопрос этот решен принятием принципа о невозможности награждения старыми русскими орденами за отличие в боях русских против русских. А посему приказываю…» — ну а приказывать будет верховный. Вениамин откинулся на спинку кресла, облегченно вздохнул и вызвал секретаря,

— Распорядитесь, — попросил епископ. — Стаканчик чайку — крепкого, горяченького, с лимоном.

Исполнив просьбу Вениамина, секретарь не уходил, епископ с удивлением взглянул на него:

— Вы что-то хотите сказать?

— Я бы не решился тревожить ваше преосвященство, — тихо произнес секретарь, — но если позволите…

— Чай-то получился отменный! — благодушно кивнул епископ. — Слушаю вас.

— В приемной уже больше часа сидит молодая женщина. Она говорит, что ей совершенно необходимо видеть вас… — Увидел, как епископ, недоумевая, пожал плечами, и торопливо добавил: — Она утверждает, будто вы уведомлены о ее приезде…

— Молодая женщина? — Вениамин опять пожал плечами.

— Да, — подтвердил секретарь, — представилась как пани Грабовская…

Епископ молча допил чай, испытующе поглядел на почтительно склонившего голову секретаря:

— Вам это имя ничего не говорит?

— Эту женщину я вижу впервые, ваше преосвященство.

— Ох дела, дела наши тяжкие, — епископ пригладил холеную черную бороду, сказал:

— Просите. И пока будем беседовать, меня в канцелярии нет. Ни для кого!

Изумление промелькнуло на бледном лице секретаря.

Елена Грабовская поразила епископа: он не ожидал, что посетительница окажется столь молодой. Ему сразу бросилось в глаза изящество молодой девушки, ее элегантный наряд: модный костюм, отделанный мехом горностая, и такая же горностаевая шапочка. Вениамин приосанился.

— Прошу… Садитесь.

Елена села перед большим письменным столом епископа, смело улыбнулась:

— Пан епископ, я не задержу вас. Разговор совершенно конфиденциальный. Я должна передать пану епископу просьбу ясновельможного пана митрополита графа Шептицкого. Ну а там, — она оглянулась на плотно закрытую дверь, — там пусть думают, что к вам пришла поклонница. Ведь такое случается, не правда ли?

Вениамин смутился. Чтобы скрыть свое замешательство, спросил, опуская глаза:

— Что граф? Надеюсь, он здоров?

— Граф добже здоров, — Грабовская опять улыбнулась. — Он поручил передать вам следующее. На днях начнется решительное наступление польской армии я войск Петлюры на Киев. Возможно, барону Врангелю небезынтересно своевременно это знать.

Вениамин сидел внешне невозмутимый. Но подумал: «Барону, конечно же, интересно будет знать это. Но как он отреагирует на то, что подобные вести получает от католической церкви? Врангель — это "единая и неделимая", а Ватикан мечтает с помощью Петлюры превратить Украину в вассала Полыни, а со временем — в польскую провинцию. Вениамин вспомнил, какие "метал громы" барон, читая недавно французскую газету "Матен", где, в частности, писалось: "… Великая Польша, распространяющая при помощи Украины свое влияние от Риги до Одессы, — такова основная цель, вокруг которой вертится вся восточная политика Ватикана"».

— Что еще передавал граф? — спросил Ве-ниамин.

— В Варшаве получена секретная легитимация: если на Украине и в Белоруссии польская армия добьется успеха, Франция и Англия признают права Польши на границы 1772 года.

— Граф считает, что подобное возможно не только на бумаге? — сдержанно спросил епископ.

— Так будет! — сверкнула глазами Елена.

Беспокоили глубокие миндалевидные глаза Грабовской: заглянув в них, епископ так и не сумел определить, чего же больше в глазах — тревоги или фанатизма. Про себя подумал: вот такие, как она, мечтают о границах Речи Посполитой 1772 года. Это значит: Украина, Белоруссия, Литва, часть Латвии должны отойти Польше. Епископ внутренне усмехнулся: и в этом полякам помогают союзники, те самые, которые помогают и Врангелю в его борьбе за «единую и неделимую»! Спросил Елену:

— Вы сказали, что у графа есть ко мне просьба. Какая?

— Она касается меня… Вы не откажетесь помочь мне? — Елена вызывающе улыбнулась.

Она опять поражала: деловитость и кокетство сочетались в ней самым неожиданным образом. И епископ с досадой подумал, что он, считавший себя хорошим знатоком человеческой души, все еще не может до конца разобраться в своей посетительнице.

— Слушаю вас, — как можно учтивей сказал он.

— Меня нужно переправить к большевикам… В Харьков… И не только переправить, но и организовать в Харькове «крышу».

— Позвольте, позвольте, — огорошенный Вениамин встал. Совсем сбитый с толку, он отошел к книжному шкафу и оттуда смотрел на Грабовскую. «Переправить в Харьков? Организовать "крышу“? Так называют убежище для нелегального проживания», — вспомнил он. — «Что у них, больше некому заниматься шпионажем?» — думал епископ.

Грабовская, понимая, о чем он сейчас может размышлять, сказала:

— Езус-Мария! Это не для разведки. В Харьков приехал изменник польской нации Дзержинский. Он расстрелял наших боевиков и среди них моего друга. Наш «Союз» вынес ему смертный приговор, я должна привести его в исполнение.

«Час от часу не легче. В какую историю ввязывает митрополит! Вот тебе и святая католическая церковь!» — думал ошеломленный Вениамин, но отказать в просьбе не мог, они уже давно — к взаимной выгоде — оказывали друг другу секретные услуги. Епископ взглянул на Елену. Она сидела с какой-то неопределенной улыбкой на губах. Вениамин скользнул взглядом по се девичьей талии и, опустив глаза, сухо сказал:

— Пани Елена, из того, что вы говорили, я ничего не слышал. С вами свяжутся люди полковника Тума-нова. Запомните эту фамилию. Расскажете все, что считаете нужным, и они вам помогут.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Река Салгир делила Симферополь на две части. Когда-то на высоком левом берегу Салгира находился ретрашемент[4] Суворова, теперь это был почти центр города, а на правом, низинном, берегу привольно раскинулось сплетение «липовых», «луговых», «полевых» улиц так называемого нового города, особняки его прятались за каменными заборами, буйно цвели сады, овевая все вокруг пряным, вяжущим ароматом.

С возницей Журба расстался, как только проехали мост через Салгир. Щедро расплатился и пошел по теневой стороне Салгирной улицы, разглядывая старые дома со сплошными вывесками: «Ресторан Ланжерон», «Вина подвалов Христофорова», «Мануфактура братьев Мазлумовых», «Бакалея Сушкова».

За синагогой — гостиница «Большая Московская». К ней подъезжали нарядные экипажи, пожилой генерал помогал сойти даме в пестром шелковом пальто и широкополой шляпе, у подъезда чему-то смеялись две кокетливо одетые девушки, а напротив у зеркальных витрин торгового дома Цеткина друг за другом стояли пролетки извозчиков.

Сложное чувство испытывал Журба в эти первые минуты в Симферополе. Город он знал хорошо — не раз бывал здесь с отцом. Внешне Симферополь не изменился. Те же улицы, дома, вывески, и все же он попал как будто в иной город, только похожий на тот, памятный с детства, провинциально тихий, неторопливый. Журба тут же и понял, чем вызвано это странное неузнавание: город — не только улицы и дома, но прежде всего люди, их поведение, облик. По знакомой улице текла пестрая, шумная, чуждая ему жизнь.

Вот в эту жизнь ему предстояло войти, слиться с ней, здесь для него начнется главное, для чего он проделал длинный и опасный путь.

Ближе к большому, шумному базару, с которым сливалась Салгирная, потянулись лавчонки и кустарные мастерские матрасников, сапожников, шорников, тут же бойко торговали закусочные, чебуречные, шашлычные, из распахнутых окон и дверей несло кисловатым запахом дешевого вина, горелого бараньего жира и лука.

Журба присмотрел кофейню, где на его взгляд, можно было спокойно посидеть. В киоске рядом он купил газеты, все, какие были, и вошел в заведение. Выбрав место в сторонке и заказав еду и кофе, он углубился в чтение.

В Крыму в это время издавалось множество газет: симферопольские «Южные ведомости», «Таврический голос», «Заря России», «Курьер», севастопольские «Крымский вестник» и «Юг России», выходил официоз штаба Врангеля «Великая Россия»; выпускались газеты в Керчи и Феодосии, и даже в маленькой Ялте была своя газета «Наш путь».

Но Журбу интересовала одна: «Таврический голос». И даже не сама газета, а лишь отдел объявлений. Они были самые разнообразные. Броско рекламировала свою продукцию автомобильная фирма братьев Шлапаковых и посудный магазин Киблера, заезжий хиромант заявлял: «Я знаю тайну вашей жизни!», зазывал «только взрослых» кабачок «Летучая мышь», предлагали свой услуги врачи, акушеры, массажистки, репетиторы.

Журба внимательно прочитал всю эту пестрятину. Того объявления, которое предупреждало бы, что на нужную квартиру идти нельзя, не было. Бегло просмотрел другие газеты. Официальной информации в них было сравнительно мало, гораздо больше внимания уделялось всевозможной «хронике», то есть слегка подправленным и облагороженным сплетням, всякого рода пророчествам, наскоро обновленным анекдотам. Взахлеб восхвалялся новый правитель и новые порядки и, конечно же, в изобилии преподносились описания ужасов «большевистского ада».

Выйдя из кофейни, Журба пошел через базар. Здесь царило крикливое многоголосье. За длинными деревянными стойками замысловато расхваливали свой товар «дамы рынка». Сновали с большими графинами на голове продавцы пенной бузы и просто подслащенной, подкрашенной воды. В пестрый гул вливались выкрики точильщиков и стекольщиков, монотонные причитания нищих, разбойничий посвист беспризорников.

Базар с примыкавшим к нему «толчком» упирался в поросший кустарником откос, на котором высилась кладбищенская церковь. Журба поднялся на кладбище, похожее на огромный разросшийся парк. В зелени чернели мраморные кресты, холодно шелестели мертвыми листьями жестяные венки. Машинально читая надписи на памятниках, Журба прошел в глубь кладбища, в старую, уже заброшенную его часть. Было пустынно и тихо среди заросших травой могил и обветшалых надгробий.

Журба внимательно осматривал их. В основании одного из памятников зияла большая дыра. Оглядевшись, Журба тщательно свернул свою брезентовую куртку, вложил в отверстие и привалил лежавшей у подножия памятника плитой. Еще раз огляделся, примечая место.

Возвращаясь к церкви, он вдруг где-то совсем близко услышал голоса — детские, хрипловатые, сорванные.

«Что это?» — удивился Журба. Впереди открылась большая выложенная из темно-серого камня часовня с массивной чугунной дверью, с мраморным ангелом, печально опустившим крылья. Возле часовни за невысокой оградой расселись невероятно оборванные, замурзанные, худые мальчишки, старшему из них на вид было не больше двенадцати. Он сосредоточенно раскладывал на клочках бумаги по кучкам какую-то снедь, остальные не спускали глаз с его быстро шевелящихся пальцев.

Увидев Журбу, беспризорники, похватав еду, клубком поспешно вкатились в часовню. С глухим стуком захлопнулась за ними тяжелая дверь.

Журба повернулся, пошел к выходу. Было и у него такое: полуголодная жизнь с ночлегом где придется, — жизнь неустроенная, временная, без будущего. Было — но недолго.

И теперь он вдруг ощутил укол вины: ничего не может он сделать для этих мальчишек. Сейчас, немедленно не может…

С кладбища через пустырь Журба прошел на Пушкинскую улицу, пересекавшую весь город.

Пушкинская жила рядом с Салгирной тоже в деловом, суматошном ритме, однако более сдержанно, респектабельно — на Пушкинской и возле нее располагались самые солидные учреждения: городская управа, общество взаимного кредита и отделение международного банка, дворянское и офицерское собрания. Среди нарядных домов выделялись своей подчеркнутой парадностью дворянский театр и несколько легкомысленной вычурностью — варьете «Ша-Нуар». Сияли рекламой витрины кинотеатров «Баян», «Лотос», «Ампир».

Торговые заведения на Пушкинской располагались самые изысканные и дорогие: кондитерская Абрикосова, гастрономический магазин братьев Шишман и кафе знаменитого на Юге России Фанкони.

Все это осталось. Но и Пушкинская изменилась. Раньше днем она была малолюдной и тихой, только веселое треньканье трамвайчика, который заворачивал сюда с Екатерининской, а потом бежал к базару, нарушало покой богатых особняков.

Теперь же и днем царило тут оживление. Возле театра с огромной афиши, страдальчески заломив брови, простирал руки неестественно бледный человек в костюме Пьерро — кратковременные, всего трехдневные гастроли знаменитого артиста, изысканный его плач по уходящей России собирал множество желающих повспоминать, порыдать, попроклинать и понадеяться вместе с ним.

Людно было и возле синематографа, тоже обставленного афишами. Напротив, возле кафе Фанкони, прохаживались крикливо накрашенные женщины, тут же крутились пестро одетые молодые люди с испитыми, порочными лицами. Проплывали нарядные дамы и изысканно одетые господа.

И опять Журбе почудилось что-то ненатуральное, показное в этом оживлении, в людях, собравшихся сюда, в этот южный город, со всей России, в людях, которым так хотелось вернуть безвозвратно ушедшее прошлое.

Через Гимназический переулок, мимо почтово-телеграфной конторы, Журба прошел в городской сад. Остановился возле высокого пьедестала, на котором возвышалась чугунная Екатерина со скипетром в одной руке и картой полуострова в другой. Сквозь ветви деревьев просматривались крыши домов идущей на подъем Лазаревской. Нужный ему дом был наверху, по левой стороне.

При выходе из сада Журба задержался около киоска. Бутылку бузы пил медленно — осматривал улицу. Потом не спеша пошел вверх.

Здесь, на возвышенности, чувствовался ветер — он нес красноватую пыль с Петровских скал, где под слоем земли многовековым сном спал другой город — Неаполь скифский, еще не открытый археологами.

Ветер негромко постукивал плохо прикрытой форточкой одного из окон домика, стоявшего на правой стороне улицы. Два окна изнутри полуприкрыты ставнями.

Но… Журба даже сразу не понял, почему шевельнулось в нем чувство тревоги. А если оно появилось, то должна быть и причина.

Он прошел в самый конец Лазаревской, постоял над обрывом, по которому вилась каменная лестница с разбитыми ступенями, и повернул обратно. Шел медленно, рассеянно оглядывая крылечки, окошки, обвел взглядом окно с незакрытой форточкой. Поблескивал» промытые стекла, пламенела герань в горшке. Все говорило о том, что там, за окном, нет ничего, кроме сонной тишины и пригретого солнцем покоя.

Был уже поздний вечер, когда Журба, поднявшись на крыльцо небольшого домика, дернул ручку звонка. Послышались медленные пришаркивающие шаги, хрипловатый голос спросил:

— Кто там?

Журба проговорил пароль.

Дверь открылась, и он вошел в полумрак — свет едва сочился из глубины тесного, узкого коридора, заставленного какими-то вещами.

Совсем не рассмотреть было лица впустившего его человека, который, покашливая, запирал, закладывал засовом дверь. Журба определил только, что хозяин квартиры высок, сутуловат и очень не молод.

— Проходите… Впрочем, давайте я вперед… У меня тут тесновато.

Вошли в комнату, освещенную висячей керосиновой лампой под абажуром.

— Что ж, будем знакомы. Зовут меня Виктор Степанович.

Журба назвался.

— Значит, товарищ Николай, — произнес хозяин, вглядываясь в Журбу. И Журба теперь хорошо рассмотрел его.

Виктор Степанович был действительно не молод: худое, изрезанное морщинами лицо, глубоко запавшие глаза, обведенные болезненными тенями, и неожиданно густая, темная, лишь с редкой проседью шапка волос. Фигура, несмотря на сутулость, крепкая, костистая. В общем, таким он и представлялся по описанию По-лякова.

— Что я должен сделать для вас? — спросил Виктор Степанович.

— Мне необходимо встретиться с Петровичем.

— Вам придется подождать. День, а может, и больше… Да вы присаживайтесь. Сейчас будем чай пить.

— Мне товарищ Поляков рассказывал, как вы в Сибири на заимке чаи гоняли, — Журба улыбнулся. — Просил вам напомнить.

— Было, было… — растроганно произнес Виктор Степанович. — Бежали мы с ним вместе с каторги, жили некоторое время на глухой заимке. Между прочим, побег-то нам организовал Петрович, вот как все сходится… Значит, помнит товарищ Поляков? Как он?

— Да, в общем, в порядке.

— Ну да, ну да… Так я сейчас.

Он вышел. Журба огляделся повнимательней. Комната невелика, обставлена самым необходимым: у стены диван, шкаф — у другой, этажерка с кипой газет. Кроме двух закрытых ставнями окон, выходящих на улицу, сбоку еще одно. Оно приоткрыто, слегка вздувается занавеска. Журба подошел к окну, отведя занавеску, осторожно выглянул. Под окном росли кусты. Дальше виднелся каменный забор, около него темнело какое-то строение, по-видимому, сарай.

Послышались шаги, звякнула посуда. Журба обернулся. Виктор Степанович ставил на стол чайник, чашки. Посмотрел на Журбу, понимающе улыбнулся:

— Вообще-то у меня тихо. Но на всякий случай я вам сейчас покажу… Пойдемте.

Через маленький коридорчик прошли в кухню. Виктор Степанович отодвинул столик. Под ним оказалась крышка люка.

— Был небольшой подпол, но я прорыл лаз. Завтра по свету все вам покажу подробно. А теперь пошли, чай стынет.

Чай был очень вкусный — крепкий, ароматный.

— Хорош? — Виктор Степанович был явно доволен, — Особая заварка… А теперь рассказывайте. Как в Харькове, что на фронте? Пожалуйста, голубчик, поподробнее. Живу, знаете, как в лесу. Здешние газеты всякую чушь печатают.

Журба стал рассказывать…

— Да, сложная обстановка, — Виктор Степанович встал, прошелся по комнате. — Поляки и Врангель… Врангель ждет момента, чтобы ударить.

— Я сегодня в газете читал интервью Врангеля…

— Знаю, знаю, — подхватил сердито Виктор Степа-нович. — Говорит, что не собирается «освобождать» Россию триумфальным шествием на Москву. Только не станет он сидеть в «крымской бутылке», постарается вырваться.

Ну а пока порядки наводит. Сформировал правительство, во главе — бывший царский министр, ярый монархист Кривошеин. Петр Струве-министр иностранных дел, «легальный марксист», по сути — один из самых неистовых врагов революции. Бывший шеф департамента полиции Климович назначен министром внутренних дел…

Чего же ждать? Однако приходится Врангелю и в демократию играть: создал комитет, который разрабатывает закон о земле, чтобы привлечь крестьян. Это понятно — кто воевать-то станет? Вот и будет обещать золотые горы.

На словах, здесь, в Крыму, чуть ли не рай земной, а на деле жесточайший террор. Аресты, казни.

Климович и контрразведка стараются вовсю: в подполье серьезные провалы. Вот такие дела…

Видите, сколько я вам сразу наговорил! Признаться, устал от одиночества — не с кем слова сказать. Ну, у нас будет еще время на разговоры… А сейчас, наверное, пора отдыхать. Поздно уже, а вы с дороги…

В маленькой комнатке, отведенной Журбе, было слышно через стенку покашливание и возня Виктора Степановича, но вскоре он затих, а к Журбе сон сначала не шел. Чередой летели мысли. Он вспоминал дорогу сюда, думал о предстоящей встрече с Петровичем… Потом незаметно заснул.

С постели его поднял громкий стук. Сильно, настойчиво стучали в дверь.

В соседней комнате зашевелился Виктор Степанович, тревожно сказал Журбе:

— Ума не приложу, кто это может быть. На всякий случай идите на кухню. — Прошаркали его шаги.

Быстро одеваясь, Журба услышал, как на вопрос хозяина, ответили:

— Откройте, вам телеграмма! — Телеграмм сюда присылать было некому. Пятясь, Виктор Степанович вернулся в комнату, махнул Журбе:

— Быстро к лазу! Я — следом. Еще успеем уйти.

Журба потянул из-за пояса плоский восьмизарядный браунинг.

Наверное, за дверью поняли, что в телеграмму не поверили и открывать не собираются. В дверь раз за разом забухали чем-то тяжелым. Журба еще был в комнате, когда, брызнув осколками стекол, разлетелась оконная рама, и на подоконник вспрыгнул человек.

Журба выстрелил. Одновременно ответная вспышка озарила комнату, и тут же стоявший на подоконнике взмахнул руками, качнулся и повалился наружу. Но и его пуля нашла цель: Виктор Степанович неподвижно лежал на полу. Журба кинулся к нему, приподнял за плечи:

— Виктор Степанович!..

Пуля попала в голову. Виктор Степанович был мертв.

Трещала входная дверь. Стреляли со двора в разбитое окно. Журба понимал, что дом окружен. Он бросился в кухню, сдвинул стол и открыл люк. Перед ним зияла черная дыра. Держась за крышку люка, Журба спружинил тело и спрыгнул вниз.

При падении он больно ударился. Несколько мгновений лежал неподвижно. С грохотом захлопнулся люк, он лежал в кромешной тьме. Пахло затхлостью и сырой землей. «Как в могиле», — мелькнула мысль, и тут же возник страх, что у него сломаны ноги. С минуты на минуту надо ждать, что в дом ворвутся и увидят люк, Журба нащупал рукоять браунинга. Осторожно повернулся, пошевелил ногами. Острой боли не было. Облегченно вздохнув, он стал подниматься.

Погреб был глубоким, но небольшим. По струе свежего воздуха Журба сразу нашел лаз, который шел наклонно вниз. Двигаясь на четвереньках, Журба через несколько секунд ткнулся головой в поперечную балку, к которой были прибиты доски. Еще несколько секунд понадобилось ему, чтобы оторвать две доски. Образовалась довольно широкая щель…

Он стоял на крутом склоне Макуриной горки, Вокруг темнели кусты. Далеко внизу мерцали фонари Воронцовской улицы. Сзади нависали дома Лазаревской. Где-то недалеко каменная лестница, соединяющая две эти улицы, но искать ее не было времени: совсем близко слышались голоса. Не раздумывая и рискуя разбиться, он бросился вниз напрямую.

Скользя, падая и поднимаясь, Журба скатился к палисаднику небольшого домика на Воронцовской. Остановился, прислушиваясь. Сверху донеслись хлопки выстрелов, голоса. «Прочесывают горку», — понял Журба и выскочил на улицу, чуть не угодив под экипаж.

Возница, натянув вожжи, резко осадил лошадь:

— Я занят!.. — Он испуганно смотрел на Журбу, догадываясь, что стрельба на Макуриной горке имеет прямое к нему отношение.

Из экипажа выглянула молодая женщина. Она тоже слышала выстрелы и, по-своему оценив ситуацию, крикнула Журбе, чтобы скорее садился.

В жизни человека бывают такие моменты, когда решение надо принимать мгновенно. Журба вскочил в пролетку.

— Па-шел! — яростно хлестнул возчик лошадь, и пролетка быстро покатила по булыжной мостовой. На повороте с Воронцовской извозчик свернул в переулок, и Журба бросил беглый взгляд на свою соседку. Густо напудренное лицо, подкрашенные губы и подведенные глаза молодили довольно потрепанное лицо женщины лет тридцати. Она тоже украдкой разглядывала Журбу.

— Засыпался? — по-свойски спросила она. — По «тихой» ходил или на «скачок»?

Журба сразу понял, за кого она приняла его. Глупо было не воспользоваться этим. Не отвечая прямо на вопрос, он доверительно сказал:

— На «лягавых» нарвался.

Пролетка остановилась.

— Вот здесь я живу! — показала женщина калитку. — Пойдешь ко мне?

Не отвечая, Журба слез с пролетки и подождал, пока она отъедет. Достал деньги, не считая, сунул в руки женщины.

— Спасибо тебе, — искренне поблагодарил ее Журба.

… До утра он решил укрыться на кладбище, в часовне, возле которой видел беспризорников. Обдумывал случившееся. Как объяснить налет на явку?

Первая мысль: не он ли привел «хвост»? Шаг за шагом проследил весь прошедший день. Нет, слежки не было, он бы заметил, почувствовал.

Значит, следили не за ним, за явкой. И обоснованной была тревога, которую он испытал днем. Следили за домом, и, когда он вошел туда, замкнули кольцо. И все же удалось уйти. Ему — удалось. А Виктор Сте-панович остался там…

Так что же дальше? Днем он пойдет в город. Нет, других явок у него не было, ему дали всего два адреса: один здесь, второй в Севастополе. Уехать сразу же, ночью, было бы всего верней и безопасней. Но сделать этого Журба не мог: он обязан предупредить Петровича.

Когда он выбрался из часовни, уже вовсю светило солнце, громко щебетали птицы. Долетел глухой гул голосов, видно, с толчка. На самом кладбище было пустынно, только уже возле самого выхода, у свеженасыпанного холмика, сидела девушка, и рядом высокий черноволосый юноша сбивал из досок ограду.

Когда Журба поравнялся с ними, девушка подняла голову, мгновение, не видя, смотрела на Журбу и тут же отвернулась. Он пошел дальше, не задерживаясь, но это юное, мельком увиденное лицо, эти огромные, полыхнувшие на него горечью серые глаза, четкая определенность черт запоминались, и, выходя с кладбища, Журба обернулся, поймал взглядом тонкую фигурку в черном.

На Александро-Невской улице Журба вошел в подъезд большого дома, поднялся на второй этаж. В небольшой комнатенке было несколько столов, но только за одним, низко склонившись к растрепанному вороху бумаг, сидел очень полный мужчина. В ответ на приветствие Журбы он раздраженно пробормотал:

— По всем вопросам к редактору. Вон туда, — и ткнул рукой в глубину комнаты, где была еще одна дверь.

Постучав и не получив отзыва, Журба открыл дверь. Возле большого стола суетился весь высохший, желтый, как осенний лист, старик. Стол был завален бумагами, старик собирал их, сердито запихивал в пузатый портфель, стоявший тут же на столе.

— Мне объявление дать, — войдя сказал Журба.

— Не принимаем, — прошелестел старик и трудно, с надрывом прокашлявшись, продолжал резким, злым фальцетом: — Да-с, молодой человек, не принимаем ни объявлений, ни стихов, ни статей, ни даже фельето-нов. Все-с! Финита. Крышка. Нет больше «Таврического голоса». Кончился… Прекратил существование. Закрыт приказом начальника отдела печати…

Старик продолжал еще что-то зло и горестно выкрикивать, возмущенно потрясая руками, но Журба уже не слышал его.

Объявление в газете — единственный способ связи с Петровичем. Единственный потому, что казался абсолютно надежным. Всё старались предусмотреть там, в Харькове, когда снаряжали его на задание. Многое обсудили, стремясь предупредить всяческие мыслимые и немыслимые случайности, но вот такую предусмотреть не могли.

… На кладбище возле часовни уже собрались беспризорники. Перебрасывались обтрепанными грязными картами. При виде Журбы подобрались, готовые сыпануть в стороны.

Журба громко спросил:

— Кто хочет заработать, пацаны?

Мальчишки моментально окружили его плотным кольцом.

Невероятно оборванный мальчишка плелся по залитой солнцем Лазаревской улице от дома к дому, от столба к столбу. В руках — баночка с клейстером и стопка бумажных листков. На столбы и прямо на стены домов мальчишка клеил объявления, пришлепывая каждое рукой и оставляя след мурзатой пятерни.

Кто-то резко окликнул мальчишку, и он замер, готовый в любой момент дать стрекача. Но тут же, вспомнив, что в действиях его нет криминала, приободрился, лениво, не торопясь, подошел к стоявшему за деревом человеку в канотье и молча вложил в протянутую руку пачку листков.

Человек прочитал крупный машинописный текст: «Сдаются удобные комнаты с полным пансионом. Справляться по адресу: ул. Нагорная, № 32, собственный дом г-жи Сапожниковой».

Самое обычное объявление. Вернув беспризорнику листки, филер зевнул и ушел.

… Такое же объявление — слово в слово — Журба должен был поместить в газете «Таврический голос».

Капитан Савин был из тех людей, каких обычно не замечают. В недорогом пансионе на Корниловской набережной он слыл скучным армейским капитаном, с которым и поговорить-то не о чем. И на улице он был неприметен — мешковатый, явно нестроевой офицер, по виду всего-навсего военный чиновник из хозяйственного ведомства.

Но на Соборной улице Савин изо дня в день входил в здание, одно упоминание о котором несомненно пробудило бы в соседях по пансиону почтительный интерес к его особе. В здании этом размещалась Севастопольская объединенная сухопутная и морская контрразведка.

В это утро, как обычно, капитан Савин вошел в подъезд, по обеим сторонам которого стояли неподвижные и молчаливые часовые с черными погонами. От дежурного узнал, что о нем уже дважды осведомлялся полковник Туманов, и направился прямо к нему.

После мрачноватых, полутемных коридоров кабинет начальника контрразведки поражал нарядностью, такой неожиданной в этом учреждении. Сияли высокие окна, переливчато блестела хрусталем люстра, стены украшали дорогие картины. Комфортабельность кабинета подчеркивали резная изящная мебель и толстый спокойных серых тонов ковер на полу.

Когда Савин вошел, Туманов встал из-за письменного стола. Поздоровавшись кивком головы, указал на стул. Как обычно, спокойным было его лицо, однако это видимое спокойствие не обмануло Савина, он умел разбираться в настроениях полковника, и по тому, как у того в глубине пристально-внимательных глаз промелькнула недобрая тень, понял — что-то случилось.

Савин не то чтобы боялся своего начальника — долгая работа в царской охранке вытравила из него трепет перед какими бы то ни было чинами и рангами, — он слишком хорошо знал им цену, — но полковник Ту-манов даже в глазах Савина был личностью, безусловно, сильной.

— Штабс-капитана Белозерова знали? — отрывисто спросил Туманов.

— Конечно.

— Убит.

Известие о гибели симферопольского контрразведчика оставило Савина равнодушным. Он знал манеру полковника разговор начинать не с главного и продолжал ждать.

— Только что нарочным сообщили: Белозеров убит в перестрелке на большевистской явке, — тут же и перешел Туманов к ожидаемому главному. — Нет, можно только дивиться ротозейству наших симферопольских коллег. Явка была наиважнейшая, возле квартиры организовали засаду, долго ждали. И вот полюбуйтесь… — Туманов подошел к столу, взял бумагу и раздраженно потряс ею. — Ориентировка из Симферополя: мало того, что человек, пришедший на явку, бежал — они позволили чуть ли не на лоб себе наклеить шифрованное объявление! Вот оно! — Он опять потряс бумагой, прочитал: «Сдаются удобные комнаты с полным пансионом… Улица Нагорная, 32…» А на этой улице всего-то двадцать домов… — Туманов сел за стол и, успокаиваясь, заговорил ровнее: — Умный человек отличается от глупого тем, что учится на чужих ошибках, а идиоты не умеют исправить даже собственную. Никто в Симферополе и не попытался узнать, где размножено это объявление. Пишущих машинок в городе немного — все должны быть на учете, не трудно выявить, кто печатал, и узнать о заказчике. Во всяком случае — хотя бы словесный портрет! Прошу вас, немедленно займитесь.

— Александр Густавович, а почему мы должны заниматься этим человеком? — осторожно спросил Савин.

— Я почти уверен, что конечная цель «гостя» — Севастополь.

— Но явка была в Симферополе…

— Возможно, там ему и должны были дать или дали севастопольские адреса. Большевистскую разведку может сейчас интересовать лишь Севастополь. Дзержинский в Харькове и, поверьте, занимается не только охраной тыла большевиков, но готовит удары и в наших тылах. «Гость», который сумел вырваться из засады, может оказаться именно тем человеком, который пробирался к нам оттуда… из Совдепии.

«Какие основания думать так?» — хотел спросить Савин, но промолчал, понимая, что Туманов объяснит сам.

— На эту мысль меня натолкнула биография хозяина явки, — продолжал Туманов. — Оказалось, что он в прошлом профессиональный революционер, отбывал срок на каторге и в ссылке, как и большинство людей, работающих сейчас с Дзержинским. В Симферополе поселился он в июне прошлого года, за несколько дней до взятия города нашими войсками. Представляете себе? Вот поэтому и напрашивается вопрос: а не была ли явка чекистской? Короче, Василий Мефодиевич, поднимайте всю нашу агентуру. Человека, бежавшего с явки, надо найти во что бы то ни стало. Подключайте и Акима — разрешение на это генерала Климовича есть.

Туманов встал, обошел вокруг стола и остановился перед картиной на стене — отличной копией с «Богатырей» Васнецова. Он смотрел на картину и молчал. Савин ждал.

Полковник вернулся к столу.

— Вы можете взять реванш за константинопольскую неудачу с Сергеевым. В Севастополь приехал некто Астахов.

— Мне известно, — сдержанно ответил Савин.

— Может, документ с резолюцией Петра Николаевича Врангеля… при нем, — не то вопросительно, не то утверждающе произнес Туманов.

И эту интонацию шефа хорошо знал Савин. «Еще бы, — подумал, — документ! Сейчас за этот документ из рук в руки можно получить генеральские погоны: барон умеет быть благодарным. А реванш, дражайший Александр Густавович, не столько мне нужен, сколько вам». Но на лице его, припухшем, будто сонном, эта мысленная усмешка не отразилась никак. Коротко, по-солдатски, он сказал:

— Понятно, господин полковник. Будет сделано!

И с тем же выражением лица смотрел, как Туманов замер, насторожился.

— Что вам понятно, Василий Мефодиевич? — тихо, не поднимая от стола глаз, спросил полковник. Резко вскинул голову, ощупывая Савина взглядом холодным, сразу сделавшимся беспощадным. — Что, скажите на милость, вам понятно?

Савин едва заметно пожал плечами:

— Если Астахов сегодня располагает нужным нам документом, то завтра этот документ должен лежать у вас на столе.

Туманов глубоко и как-то обреченно вздохнул, теперь глаза его утратили холодную жесткость и стали едва ли не страдальческими. По виду полковника не трудно было понять, что могло означать это перевоплощение, он будто говорил: «Сподобил же господь бог помощниками!» Но Савин и на этот раз предпочел ничего не заметить: ему нужны были не намеки, а четкие инструкции, чтобы потом, в любом случае, не стать козлом отпущения. И он добился своего.

— Василий Мефодиевич, голубчик, — морщась, как от боли, сказал Туманов, — дело это требует чрезвычайной тонкости. Я бы сказал — деликатности! Не вам объяснять, как нужен нам этот документ, но… У Астахова не должно быть даже малейшего желания кивать на нас с вами! Не та эта фигура, понимаете? — в последних словах его прозвучали уже просительные нотки.

— Хорошо, Александр Густавович, — вставая, сказал Савин. — Все будет исполнено надлежащим обра-зом. Можете надеяться.

— Надеюсь, Василий Мефодиевич, — быстро ответил Туманов. — Вот именно: надеюсь! — Он тоже встал, давая понять, что разговор окончен.

Из кабинета начальника контрразведки Савин вышел вполне удовлетворенный. А полковник Туманов, проводив его, испытывал раздражение. Он ценил Са-вина, хотя и считал его несколько прямолинейным, неспособным к глубокому анализу человеком. «А впрочем, к чему раздражаться? — вдруг подумал. — Пожалуй, я излишне требователен к Савину. Он опытен в своем деле, исполнителен… Чего еще желать в наше-то время?»

Еще недавно в Крыму действовало множество контрразведок — кутеповская, шкуровская, военно-морская и иже с ними. «Надо же! — подумал Туманов. — Не столько за противником следили, сколько друг за другом… Оно бы и смешно, когда б не так печально. К счастью, преобразуя армию, барон Врангель и в контрразведке навел порядок. Объединенная морская и сухопутная контрразведка подчинялась теперь непосредственно главковерху и генералу Климовичу. В Севастополе возглавить ее довелось ему, Туманову».

Полковник знал: недоброжелатели — а у какого значительного человека их нет? — приписывали это обстоятельство давнему его знакомству с Врангелем.

«Что ж, господа, пусть будет так. Однако плохо вы барона знаете, если думаете, будто он способен поручить важное дело всего лишь старому знакомцу. Нет, его доверие еще заслужить надо. А это непросто!..»

ГЛАВА ШЕСТАЯ

С первыми лучами низкого, выплывающего прямо из моря солнца, под звонкий, по-утреннему чистый бой склянок просыпался Севастополь… Журба стоял на Портовой улице, смотрел на корабли, чернеющие на рейде. Полчаса назад он сошел с поезда, прибывшего из Симферополя.

— Команде вставать! — донеслось с тральщика, пришвартованного неподалеку.

Часы показывали шесть утра. Журба знал, что будет дальше. Через пятнадцать минут прозвучит команда: «На молитву!» На шканцах по левому борту выстроятся двойной шеренгой заспанные матросы.

«О-о-отче на-а-а-а-аш, иже еси-и…» — польется над водой хор охрипших мужских голосов. Потом, когда над мелкой зыбью растает молочная дымка, когда закончится утренняя приборка, засвистят боцманские дудки, заиграют горнисты, пронесутся над притихшими бухтами команды: «На флаг и гюйс — смирно!» И опять вдоль борта вытянутся во фронт матросы, единым порывом смахнут с голов бескозырки, медленно и торжественно поплывут к верхушкам мачт перекрещенные голубой андреевской лентой флаги…

Сколько раз видел он это, живя в Севастополе… Он представил себе то время, когда мальчишкой бегал сюда, к Южной бухте, и даже зажмурился. Ему захотелось сейчас же, немедля, пойти в слободку, побывать на улице своего детства, тем более, что в центр города подниматься еще нельзя — рано, слишком приметно.

Уверенно рассекая лабиринт узких улочек, крутыми корабельными трапами падают по склонам севастопольских холмов лестницы. Они очень старые, еще времен Обороны, полуразрушенные, и, кажется, многие из них обрываются прямо в зеленое буйство дерезы. Однако к разбитым ступеням подбегают тропинки: нельзя обрываться лестницам, для того и прорублены они исстари, чтоб довести до знакомой улицы, в знакомый двор, к знакомому дому. Для Журбы одна из таких лестниц- трап, спущенный к берегу детства.

Вот она, его улочка — домики лишь с одной стороны, а напротив ветви кустарника цепко обхватили край обрыва, далеко внизу плавится на солнце синева бухт. Много лет назад здесь, на перепаханном ядрами склоне слепил хибару дед Николая Журбы, отставной матрос Макар Журба, участник Обороны и георгиевский кавалер. Каждый день стучал деревяшкой по лестницам, спешил на Братское кладбище, служил там сторожем. Потом и сам лег рядом с боевыми дружками. Не стало и хибары: Роман, сын отставного матроса, построил на месте ее беленький домик и привел сюда жену Катю, певунью и рукодельницу.

Заплескались в окнах домика легкие занавески с летящими чайками. Вились чайки и на полотенцах, традиционном украшении слободских домов, — гордости их самолюбивых хозяек.

Мать Николай помнил смутно, умерла, когда ой был совсем мал. Отца, могучего весельчака, придавило горе, стал он угрюмым, неразговорчивым, попивал. Соседки, прибегавшие в дом прибрать и сготовить, осуждающе покачивали головами, жалели мальчика. А он не печалился. Рядом солнце золотило развалины старых бастионов — там, вместе со слободскими мальчишками, играл в войну. Внизу, в бухте, ловил рыбу и купался до одурения.

А если непогода удержит в комнате, тоже небольшая беда. Обрывок бумаги всегда найдется, карандаш припрятан. И вот уже на бумаге мачты кораблей, палят с бастионов пушки. Никто не учил мальчика рисовать- мать оставила ему единственное наследство — свой природный дар.

Так и летело детство до той поры, когда пришло время учиться.

Отец обивал пороги, писал прошения. И наконец показал Николаю большой, глянцевитый лист бумаги, где было написано, что внука героя севастопольской обороны дозволяется принять в гимназию на казенный счет, по именному ходатайству командующего Черноморским флотом.

Учился Журба легко, с интересом, но трудно привыкал к новой своей жизни, такой отличной от прежней, — с муштрой и вечными окриками, с зубрежкой и кичливым высокомерием сынков городской знати. Правда, обид Журба не спускал, кулаки у него были крепкие, решимости не занимать. А потому в кондуите инспектора гимназии постоянно множились записи об учиненных им «инцидентах».

Трудно сказать, какой путь выбрал бы Журба, не сведи его случай со старшеклассником Владимиром Каменевым. Однажды Каменев дал Николаю тоненький, от руки написанный журнал. «Зарницы» — было выведено на обложке. И ниже: «Пусть сильнее грянет буря!» Потом Журба прочитал «Что делать?», и Рахметов сразу же и надолго стал его идеалом. Приносил Каменев и суждения Журбы обретали остроту и зрелость. Как-то Каменев взял Николая с собой в матросский экипаж. Они раздавали матросам листовки: «Долой войну!»

Выросший в слободке, Журба, конечно, не раз слышал рассказы о событиях 1905 года, о потемкинцах, о лейтенанте Шмидте, о революционерах, и теперь сам стал приобщаться к опасной, тайной жизни людей, на которых с каждым днем мечтал походить все сильней,

Но тут Володю Каменева арестовали, схватили и Журбу, однако по малолетству отпустили. Он был в растерянности — как же теперь? Это было трудное для него время: тяжело заболел и умер отец, из гимназии Николая исключили… Пришлось уехать к дальней родственнице в Харьков. Там Журба поступил на механический завод Греттера, и началась для него совсем иная, взрослая жизнь.

Долго простоял Журба на пустынной улочке… Потом медленно пошел переулками к «кругосветке» — так тогда называлась круговая трамвайная линия, по которой можно было поехать в любую сторону и оказаться в центре.

Не свойственный ему облик приобрел Севастополь этой весной. Открылись новые рестораны, бары, кофейни, духаны. На пахнущих свежей типографской краской афишах красовались имена знаменитостей, в недалеком прошлом блиставших исключительно на столичных под-мостках. В дворянском собрании бойко работало казино. В игорный дом был превращен и купеческий клуб. На Екатерининской манила к себе валютная биржа. Особой популярностью здесь пользовались американский доллар, английский фунт, турецкая лира, французский франк. На Большой Морской работала вовсю коммерческая биржа. Здесь предлагались партии ходких москательных товаров, обуви, продовольствия, вин и табака.

По оживленным улицам катили фаэтоны и автомобили. Щеголяли в палантинах дамы, с привычной важностью несли себя мужчины в Пальмерстонах, при котелках и даже в накидках, при цилиндре. Но больше всего было военных: слепил блеск погон, палашей, аксельбантов.

Люди двигались, крутились в живом пространстве. Подхваченный этим потоком Николай Журба шел неотличимый от других, зорко вглядываясь в лица. Случай глуп: приведись сейчас встретиться с контрразведчиками, могут и опознать. Посчастливилось один раз уйти- на другой рассчитывать трудно.

От шумной Екатерининской Журба повернул на Никольскую улицу, спускавшуюся вниз — к пристаням Русского общества пароходства и торговли. Остановился у яркой вывески с изображением владыки морей бородатого Нептуна, державшего трезубец в одной руке и кружку в другой. Рассеянно оглянулся. Можно было подумать, что он поджидает приятеля. Но за несколько секунд, проведенных у входа в винный погребок, Журба убедился, что рядом ничего подозрительного нет, и спустился по скользким, обшарпанным ступеням.

В сумрачном и прохладном погребке в этот ранний час посетителей было мало. За высокой стойкой, на которую через запыленное оконце под потолком падал скупой свет, черноволосый парень цедил в графины вино из большой дубовой бочки. Журба постоял на пороге, ожидая, когда глаза привыкнут к полумраку, и подошел к стойке.

— Налить? — грубовато спросил парень. Он окинул Николая чуть настороженным взглядом, словно старался разглядеть в нем нечто значительное, что потребовало бы изменить тон, но, видимо, ничего такого не найдя, двинул к нему по стойке полную кружку и тут же перестал обращать на Журбу внимание.

Вино было кислым и теплым. Поморщившись, Жур-ба отставил кружку и негромко сказал:

— Мне бы хозяина. Дело есть.

Парень цепко глянул на него.

— А что за дело-то?

— Вот хозяину и скажу, — напуская на себя как можно больше безразличия, ответил Журба.

— Счас, — парень нырнул в маленькую дверь, почти совсем неприметную сбоку. Вернулся он скоро, а вслед за ним вышел плотный, кряжистый человек с немолодым лицом. Небольшие глаза, мясистые губы и нос, твердый, несколько выдвинутый подбородок — все обычно, заурядно, повторяемо. И одет он был неприметно: темный пиджак, под ним — такая же темная рубашка. Приставь к этому картуз — и перед вами мастеровой. Надень пиджак поприличней да затяни рубашку галстучком — мелкий коммерсант, примелькавшаяся по тем временам фигура.

По этой тяжеловесной неприметности Журба и узнал нужного ему человека — Бондаренко.

Подойдя к стойке, хозяин подвальчика обратился к Журбе:

— Вы хотели меня видеть? Слушаю…

Лицо у него было замкнутое, усталое.

— Имею предложить партию сухого вина… По весьма сходной цене, — подчеркивая последнюю фразу, вполголоса проговорил Журба.

— Вообще-то я недавно приобрел, — полуприкрытые набухшими веками глаза не выразили интереса. — Однако же обсудить можно, пожалуйте, — он открыл дверь за стойкой.

Они вошли в небольшую, просто обставленную комнату, и хозяин, приглашая садиться, смотрел вопросительно.

— Я от Виктора, — сказал Журба.

Пожалуй, ничего не изменилось в лице Бондаренко, только взгляд стал пристальней, тяжелей.

— Так, понятно, — сказал он. — Что же Виктор Игнатьевич просил мне передать?

— Сейчас… — Журба положил на стол небольшой кусок полотна — это был мандат, подписанный Дзержинским. Бондаренко расправил его на ладони, пробежал глазами текст. Лицо его сразу потеплело.

И только теперь, впервые после событий в Симферополе, Журба почувствовал, как смягчается в нем некая до отказа сжатая пружина, державшая его в неимоверном напряжении. Если бы и здесь ждала Николая неудача, это была бы катастрофа.

В отличие от Бондаренко, никогда не слышавшем о Николае, Журба знал о хозяине «Нептуна» многое — об этом человеке говорил ему Поляков.

Он знал, что Бондаренко — коренной севастополец, — прослужив много лет на флоте, расстался с городом не по своей воле: после подавления восстания 1905 года комендор-очаковец был приговорен к бессрочной каторге, откуда вызволила его Февральская революция. Два года дрался на фронте гражданской войны, завершая то, что не удалось сделать в девятьсот пятом, и лишь потом вернулся в Севастополь — тоже, к слову, не по своей воле. Бондаренко вызвали в Харьков, в губчека, где он узнал о решении направить его в Севастополь на нелегальную работу. Убежденный, что большую пользу он принесет на фронте, Бондаренко пытался спорить, но последнее слово осталось не за ним: к таким понятиям, как партийная дисциплина, бывший политкаторжанин относился свято. В Севастополе ему предписывалось сколотить группу из проверенных людей для подрывной работы в тылу врага. Тогда еще никто не знал, что Крым станет последней ставкой Антанты в борьбе с Советской Россией и что разведка в непосредственном тылу белогвардейской армии будет особо важным делом.

Руководители украинской ЧК мало знали о помощниках Бондаренко, и потому Поляков, инструктируй в Харькове Николая, подчеркнул, что па связь с этой группой он может выйти лишь по указанию Петровича или в самом крайнем, критическом случае…

Голос хозяина «Нептуна» вывел Журбу из задумчивости:

— Вы прямо из Харькова?

— Нет…

Выслушав рассказ Николая о событиях в Симферополе, Бондаренко, нахмурившись, покачал головой:

— Дела-делишки!.. Здесь в большевистском подполье, я знаю, тоже провал за провалом. И как верно бьют — словно кто-то руку наводит!

Лицо его исказила боль. Однако старый очаковец быстро справился с ней. Вновь бесстрастным, по-деловому собранным стало лицо, суховатым — голос, прицельно точными были вопросы.

Рассказав о задании, с каким прибыл в Севастополь, Журба замолчал.

— Разведку в меру своих возможностей ведем. Пароходами, имуществом флота поинтересуемся, посмотрим, это можно сделать, — подытоживая разговор, сказал Бондаренко. — А Петрович… Может, он, как и ты, на меня выйдет?

— Нет, — сказал Журба. — О вас Петровичу неизвестно. О вашей группе ему должен был сообщить я,

— Ясненько… — кивнул Бондаренко. — Тогда, Николай, тебе остается одно — ждать. Сдается мне, что Петрович найдет тебя сам.

— Боюсь, как бы и с ним чего не случилось, — признался в своих опасениях Журба. — Явка провалена, газета закрыта…

— У Климовича и Туманова ищейки опытные, промахов не простят! Но судя по всему, Петровича им так запросто не взять, — резюмировал Бондаренко. — Будем ждать. Горячиться нельзя! А сейчас надо тебе пристанище подыскать. Есть у меня на примете кое-что. Сейчас и пойдем. Это на Корабельной.

… Исстари селились на Корабельной стороне отставные моряки. Домишки ставили исключительно по своему разумению, о планировке вовсе на заботясь. В результате кривые улочки слободки переплелись так, что и заблудиться среди них было нетрудно. Журбе не раз приходилось бывать на Корабельной в детстве, но изрядно подзабыл он ее приметные ориентиры и сейчас лишь дивился тому, как уверенно отыскивал Бондаренко в сплетении переулков нужный.

В противоположность центру, на улицах Корабельной зелени было мало, лишь кое-где выстроились неприхотливые акации, но и они, присыпанные известковой пылью, с обглоданными козами стволами, вид имели довольно жалкий. Зато во дворах, заботливо ухоженные хозяевами, росли и вишни, и сливы, и абрикосы. Ветви деревьев тянулись на улицу поверх невысоких глинобитных заборов.

Молодые деревца окружали и небольшой домик отставного боцмана Терентия Васильевича, к которому привел Бондаренко Журбу.

Вначале хозяин и слышать не хотел о квартиранте — какие сейчас постояльцы, да и внучка должна к нему вот-вот приехать.

Однако, услышав фамилию Журбы, Терентий Васильевич вгляделся в Николая попристальней, припоминающе, спросил, не Романа ли Журбы он сын. Николай ответил утвердительно, и старый боцман смягчился. Бондаренко продолжал уговоры, и старик, наконец, согласился отвести Николаю комнатку в мезонине. Как можно отказать, когда речь идет о сыне человека, которого в свое время хорошо знал и уважал Терентий Васильевич? Да и просьбу Бондаренко, старого друга, тоже со счетов не сбросишь.

Дружба их началась давно, еще во времена совместной флотской службы. По-разному они как тогда, так и теперь смотрели на жизнь: боцман — как исполнительный служака, привыкший без раздумий выполнять приказы начальства, Бондаренко — в надежде увидеть хотя бы на горизонте то новое и справедливое, за что не жаль было и собственную жизнь отдать. Но разность взглядов не мешала дружбе. Получалось так, наверное, потому, что никогда не пытались они навязывать друг другу своей точки зрения, словно догадываясь, что ничего путного из этого не выйдет.

Быстро столковались о цене за комнату, и Терентий Васильевич, поколебавшись, все же предупредил Журбу:

— Тут вот оно какая оказия: внучка моя — сирота. Ты хоч и серьезен на вид, да парень молодой, с девкой под одной крышей жить будешь, так чтобы без баловства какого — не потерплю. Предупредить должон, извиняй, если что не так.

Журба тут же и забыл о предупреждении — не до того ему было. Впереди неопределенность. Что с Пет-ровичем? Когда он даст о себе знать? Когда?..

В домике Дерюгиных на Фонтанной стояла глухая, плотная тишина — ни шороха, ни звука — обычно так бывает в покинутом людьми жилище.

Но Вера была дома. За окнами быстро густели сумерки, и в комнатах стало совсем темно. Надо было зажечь лампу, но не хотелось вставать с дивана, что-то делать, вообще двигаться. Вялость и безразличие ко всему сковали Веру после смерти отца, даже самое необходимое делала она через силу, ей тягостно было кого-то видеть, с кем-то говорить. Часами могла она сидеть неподвижно. И мыслей не было. Холодная пустота вокруг…

А ведь совсем недавно, уже после поездки в Джанкой, после всего там пережитого, в ней то и дело вспыхивала и подолгу не гасла ее обычная потребность действовать. То она намеревалась опять ехать в Джанкой- известие о том, что Коля здоров, полученное через Лизу, успокоило ненадолго, она хотела сама повидать брата; то вдруг яростно твердила себе: слащевцы — не люди, нет, они хуже зверей, надо делать что-то, истреблять их, как заразу.

И вдруг ошеломляющий удар — смерть отца…

Хлопнула входная дверь, в соседней комнате раздались шаги.

— Вера, ты дома, Вера? — услышала она Митин голос.

«Митя пришел», — равнодушно подумала она и даже не шевельнулась.

— Ты здесь, Вера? Что же ты сидишь в темноте? — Митя нашел лампу, зажег ее. Подошел, сел возле Веры. — Ну как ты тут?

— Собираюсь в Севастополь, — тихо ответила Вера, — Надо же ехать. Дед ждет.

— Да, конечно, — Митя помолчал, потом спросил: — Ты хоть ела сегодня? Уходил — ты сидела на этом диване. Пришел — опять сидишь…

— Я ела. К папе на кладбище ходила…

— Ах, Вера, — в голосе Мити прорвалось волнение. — Не могу я тебя видеть такой!.. Я понимаю, горе. Но жизнь продолжается, надо жить, Вера, жить!

Она молчала, опустив голову.

Митя встал, подошел к окну, постоял там, потом вернулся и снова сел рядом.

— Слушай меня внимательно, Вера, — решительно заговорил Митя. — Я должен сказать тебе очень важное… Ты все говорила, что вот Слащев выносит приговоры, а мы не можем. Это не так, Вера, Слащев тоже приговорен. Приговорен к смерти нашей группой. Он уже давно приговорен, — продолжал Митя, — только, понимаешь, я не имел права тебе сказать…

Он говорил отрывисто и как бы заново переживал недавние события:

— Позавчера был получен сигнал: поезд Слащева готовится к отправлению. О времени следования поезда через Симферополь и Бахчисарай мы знали с точностью до минуты! Помчались в Бахчисарай. В пяти верстах от станции в бетонную водосливную трубу, ведущую под полотно, заложили взрывчатку, протянули бикфордов шнур и стали ждать. Но прошло расчетное время, а поезд не появлялся… Потом увидели казачий разъезд. Еле удалось уйти. Уже в Симферополе узнали, что в депо побывали контрразведчики. Несколько человек арестовано. Выходит, Слащева предупредили о покушении? Ничего, все равно, он свое получит!

Вера слушала, боясь пропустить хоть слово.

— Но я же не знала! — воскликнула она, когда Митя кончил. И сама удивилась: голос был не тусклый и безразличный, а прежний — звучный, звонкий. — Спасибо тебе, что рассказал! — она крепко сжала Митину руку. — Ты настоящий друг, Митя! Ты… Ты мой самый, самый первый друг, — горячо сказала Вера и осеклась…

Митя опустил голову, а когда поднял глаза, по выражению их, по взволнованному побледневшему лицу Вера поняла: сейчас он скажет то, что долго таил от нее. Таил, да. Но она-то догадывалась. Давно догадывалась…

Митя Афонин стал бывать в их доме несколько лет назад. Вначале Вера не выделяла его среди товарищей брата. Они приходили гурьбой, запирались в Колиной комнате, и допоздна не умолкали там молодые, спорящие голоса. Часто и надолго уходил к ним отец.

Когда Вера стала старше, раскрылась и перед ней эта уже взрослая, увлекательная, немного таинственная жизнь — она стала первой девушкой в кружке политического самообразования гимназистов, которым руководил ее отец.

Как-то ей поручили написать реферат по «Историческим письмам» Лаврова. Она прочитала реферат на кружке, Митя стал ей возражать, и в тоне его она почувствовала вежливую снисходительность старшего. Она разозлилась, раззадорилась и, как выразился Коля, положила Митю на обе лопатки.

Потом Митя стал заходить и в отсутствие брата, они много разговаривали, с ним было интересно. Так началась их дружба.

И в подпольную молодежную группу Веру ввел Митя. Здесь он был самым старшим, с ним считались, к его мнению прислушивались. Вера гордилась своим другом.

Да, все эти годы он был ей только друг, не больше. А она для него… Вот сейчас Митя скажет, и чем она ответит ему? Вере так не хотелось его обижать. И, чуть отодвинувшись, она быстро заговорила:

— Я тебя сейчас чаем напою. И поесть что-нибудь приготовлю. Ты посиди, я сейчас…

— Не надо, — голос Мити звучал глухо, он понял все. — Не надо, не беспокойся. Мне пора… А тебе нужно завтра же уехать. В Севастополь о тебе уже сообщили. Запомни… — он назвал адрес и пароль. — Как устроишься, сразу пойдешь туда. Не знаю, как у меня сложится… Но я постараюсь узнать о Коле.

… После ухода Мити Вера долго стояла у распахнутого окна, вслушиваясь в редкие ночные звуки, думала.

Так много обрушилось на нее в последнее время, столько ей пришлось пережить, и теперь что-то из прошлого умирало в ее душе, а что-то новое рождалось.

Получить номер в гостинице «Кист» в те дни могли только очень состоятельные, солидные люди. Таким и

показался Астахову человек средних лет, который вежливо поздоровался с ним в вестибюле.

— Позвольте представиться: граф Юзеф Красовский, — приблизившись к Астахову, отрекомендовался он. — Мы были соседями на «Кирасоне».

Астахов вспомнил, что действительно видел Красовского среди пассажиров «Кирасона».

— Рад знакомству, — отозвался Астахов. — Вы тоже остановились здесь?

— Да. Отличные номера, превосходная кухня.

— Кухня великолепная. Я как раз собираюсь отдать ей должное.

— Если не возражаете, позавтракаем вместе.

Красовский оказался человеком общительным. По его словам, он много ездил, недавно побывал во Франции, с увлечением рассказывал о поездке.

— Франция выиграла мировую войну. Но в дни, когда подписывался Версальский договор, тысячи жен-щин вышли на улицы Парижа с транспарантами, которые вопрошали: «Где нам взять мужей?..» Парижу и Франции не хватает полутора миллионов мужчин — они убиты. А парижанки…

О парижанках Красовскому не удалось досказать — принесли завтрак, и Астахов, разрезая на маленькие кусочки мясо, перевел разговор на другое.

— Вы знаете, к еде со священным трепетом надо относиться. Есть надо, я бы сказал, отрешенно, целиком уходя в этот процесс, и тогда придет истинное наслаждение. Да, да, не только насыщение, сытость, но именно наслаждение, — он произнес это с едва уловимым оттенком иронии. — Я бывал в Париже. На одном из бульваров там есть ресторан, ходил туда, как в святилище. Но боюсь, что все это в самом скором времени отойдет в область воспоминаний, а кухней я смогу пользоваться только диетической.

— Ну что вы, господин Астахов, — воскликнул Красовский. — Вам до этого еще далеко. Выглядите вы отлично, — он усмехнулся. — И на женщин производите впечатление. Пани Грабовская вами интересовалась. Просила при случае передать, что была бы рада продолжить знакомство.

— Вот как? Польщен, весьма. Вы близко знакомы с пани Грабовской? — с вежливой сдержанностью поинтересовался Астахов.

— Соотечественница. Это, знаете, сближает на чужбине. — Красовский заглянул в глаза Астахову, — Так что передать пани Елене?

— Буду рад встретиться с ней, — ответил Астахов и, посмотрев на часы, добавил: — Простите, дела. Тороплюсь.

Астахов действительно торопился — в Чесменский дворец, в Ставку.

Он уже подходил к кабинету Вильчевского, когда в глубине дворца вдруг возникло какое-то движение, и все, кто находился сейчас в коридоре, притихли, выжидательно отступили к стенам.

Показался Врангель. Очень высокий, подтянутый, гибкий, в неизменной черкеске. Гордо поднятая голова, нервный взгляд темных пронзительных глаз — все это, безусловно, впечатляло. Их взгляды встретились, и Астахов слегка склонил голову. Ему показалось, что Врангель ответил кивком, но это и впрямь могло лишь показаться — так незаметен был в общей стремительности тот жест.

«Узнал? — подумал Астахов. — Пожалуй, нет… В Константинополе виделись, но мельком, представлены друг другу не были…»

Вслед за Врангелем так же легко и неслышно шел молодой генерал Артифексов, за ним — офицеры свиты.

Увлекая всех за собой, Врангель сбежал по лестнице, скрылся за распахнутыми дверями, и сразу же ожила в коридорах прежняя суета.

В тихой приемной генерала Вильчевского уже знакомый Астахову адъютант приветствовал его с оттенком почтительного дружелюбия. Сообщил, что надо подождать: генерал разговаривает по телефону со своей женой Марией Николаевной.

Вильчевский в это время стоял в кабинете у окна. Поговорив с Марией Николаевной, он смотрел на отъезжающий от подъезда дворца автомобиль Врангеля. Вытянувшись, застыли на ступенях офицеры. Сановного вида старуха истово осеняла крестным знаменем автомобиль верховного.

«Да, это вождь! — подумал Вильчевский. — И не просто вождь — единственная надежда. Сильная личность, избранник божий, полководец, способный повести за собой и победить!..» — Растроганный Вильчевский вернулся к столу, несколько раз повторил про себя, как заклинание: «Дай-то бог!..»

Все происходящее на земле в это необыкновенное время имело свое далеко не божественное, а исторически оправданное объяснение. Пожалуй, можно было бы сказать и о Врангеле — избранник. Избранник случая и обстоятельств. Не будь их, не взошла бы счастливая звезда Врангеля над горизонтом белого бытия. Сиявшая до некоторых пор только в мечтах честолюбивого, напористого барона, звезда эта согревала теперь последнюю надежду, последнюю ставку многих. И далеко не все способны были проследить ту цепь случайных, но в какой-то степени и закономерных обстоятельств, которые подняли Петра Николаевича Врангеля на гребень удачи.

Приятнее, легче, желаннее было объяснить случившееся какими-то исключительными личными качествами барона — человеческими, дипломатическими, полководческими… И уже вспоминалось, как много и с толком учился барон — окончил Горный институт, а потом Академию Генерального штаба. Успешно воевал: в первую мировую войну командовал корпусом, не был обойден чинами и наградами. При Деникине командовал армией. Его маневры под Царицыном увенчались успехом и были признаны талантливыми. И те, кто еще недавно клялся в вечной верности Деникину, с умилением вспоминали теперь, что полководческая бездарность бывшего главковерха никогда не вызывала у барона сомнений и что всем просчетам Деникина Врангель всегда давал свою нелицеприятную оценку. Теперь многие и многие предпочли забыть, что однажды, когда Деникин, раздраженный непокорной строптивостью барона, отстранил его от должности и выслал в Константинополь, последний был тут же предан анафеме. Но, с другой стороны, кто мог подумать, что судьба опального барона совершит еще один непредусмотренный поворот!..

В начале апреля 1920 года на страницах константинопольских газет промелькнули два сообщения. Первое уведомляло, что английский верховный комиссар сэр де Робек имел встречу с генерал-лейтенантом бароном Врангелем на дредноуте «Аякс». Второе объясняло все: барон Врангель принял на себя главноначальствование вооруженными силами Юга России!

Так он оказался избранником — не армий, не народа. Его выбрали союзники. Но почему именно его, Врангеля? Что склонило чашу весов именно в его сторону? Себе на такие вопросы приходится отвечать честно. Врангель не мог не понимать, что в конечном итоге выбор определили не его военный опыт, тактическая грамотность или талант военачальника. Разве не хватало других — опытных, удачливых генералов? Правда, все они делили с Деникиным ответственность за поражения, а он стоял в оппозиции и оказался в своих предсказаниях прав. Но нет, это тоже не было причиной… Причина заключалась в другом: союзники понимали его лучше, чем сподвижники. Они знали — если Врангель получит всю полноту власти из их рук, то мятежная его несговорчивость замолчит раз и навсегда. Потому-то сэр де Робек, не считаясь с болезненным самолюбием барона, диктовал ему советы, вслух продумывая линию поведения. И Врангель действительно молчал: слишком многое ставилось на карту, и выигрыш был невозможен без всего того, что давали союзники в придачу к своим советам. А давалось немало: гидропланы, танки, оружие… Одни только обещанные двенадцать тысяч пулеметов системы «Виккерс» чего стоили?! А продовольствие, обмундирование для армии?.. Кредит в пятнадцать миллионов фунтов стерлингов и обещание новых кредитов… И главное — власть. Реальная, многообещающая. Ради этого можно было перетерпеть.

…Генерал Вильчевский на этот раз держался с Астаховым менее официально. Исчезла сковывающая настороженность, и уже одно это свидетельствовало, что предложение обдумано, обсуждено и, очевидно, не отвергнуто. Впрочем, сам Вильчевский тотчас же после взаимных приветствий подтвердил это, хотя и оговорился, что с оформлением деловых отношений придется немного подождать.

— Назревают события, — тон у Вильчевского был доверительный. — Мы буквально с ног сбились! Но как только горячая пора минет, а произойдет это, вероятно, в самом скором времени, мы все оформим, как и положено. В любое время вы можете побывать в порту, осмотреть суда и землечерпательные караваны. Необходимые распоряжения даны, вас встретят и покажут все, что вас будет интересовать.

— Я понимаю, такие дела в один день не решаются, — после некоторого раздумья проговорил Астахов. — Однако длительная задержка нежелательна.

— Конечно, конечно, — Вильчевский откинулся на спинку кресла. Раздумье Астахова было им замечено и вызвало обеспокоенность. — Обещаю вам, все решится без проволочек.

— Заранее благодарен, — суховато отозвался Астахов. — Все упомянутые мной условия остаются в силе. Полагаю, наше предложение выгодно вам не менее, чем банкирскому дому, от имени которого я имею честь вести переговоры. — И не давая Вильчевскому возможности ответить, продолжал уже без прежней сухости:

— Пока же я думаю заняться и другими делами. Нужно подыскать помещение для конторы, служащих. Видимо, в Севастополе придется задержаться на некоторое время.

— Вот как, — оживился Вильчевский. — Что ж, в добрый час, в добрый час. Значит, в круг ваших торговых дел входит не только закупка судов?

— Совершенно верно.

— Что же еще вас интересует? Возможно, табак, вино, фрукты?

— Если говорить откровенно, господин генерал, нас привлекают только значительные масштабы.

Помолчали. Затем Вильчевский осторожно спросил:

— А если бы вашей фирме предложили контракт на вывоз пшеницы.

— Пшеницы? — с оттенком удивления переспросил Астахов. — Откуда же ей быть в Крыму? Ну, возможно, какое-то количество наберется…

Теперь уже Вильчевский выдержал паузу, прежде чем значительно проговорить:

— Излишки пшеницы могут составить семь-восемь миллионов пудов.

— Вот как?! — Астахов смотрел озадаченно. — Но откуда такое количество?

— Будет пшеница, — с той же значительностью сказал Вильчевский. — Пшеница будет, — повторил он, — и в скором времени.

Что-то дрогнуло в лице Астахова. Глаза сощурились.

— Если позволите высказать предположение… — сказал он неспешно и тут же быстро, в упор, не оставляя времени на раздумье, спросил: — Хлебные запасы северной Таврии, не так ли?

Генерал едва заметно кивнул и предостерегающе поднял руку:

— Ни слова больше, господин Астахов!

Астахов с пониманием склонил голову, проговорил как бы в раздумье:

— В конце концов, нас меньше всего интересует военная сторона дела. Вы сказали, что пшеница будет, а все остальное… Слово такого человека, как вы, достаточная гарантия любому, самому масштабному предприятию. Благодарю вас, генерал.

Астахов встал, легко склонил в полупоклоне голову. Рукопожатие его было крепким, надежным. Когда он вышел, противоречивые чувства одолевали генерала Вильчевского: с одной стороны, его смущала напористость совладельца константинопольского банкирского дома, его властная манера не выпускать из своих рук нить разговора, но с другой… С другой стороны, не доверять ему не было никаких оснований.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Церковь Александра Невского стояла особняком на возвышенности, показывая всей Корабельной стороне высокие белые стены и шатровый шпиль с зеленой луковицей. Достопримечательностью этой церкви была икона Владимирской Божьей Матери. Похищенная французами во время Крымской кампании в 1855 году, она спустя тридцать лет была найдена в Париже и доставлена обратно в Севастополь, в Александро-Невскую церковь. Тогда же в честь этого события был отлит колокол, и оказалось, что по красоте звучания ему нет равного в городе.

Под мерный благостный звон этого колокола Жур-ба и проснулся поутру. Басовитый гул вскоре затих, разбудив другие звуки. В приоткрытое окно донесся девичий голос:

— Деда! Что же ты, деда, иди, я уже все приготовила!

— Тише ты, — проворчал старый боцман. — Постояльца разбудишь, егоза.

Звякнула посуда, прозвучал тихий девичий смех.

«К Терентию Васильевичу внучка приехала, — вспомнил Журба. — Вера…»

Вчера под вечер они чаевничали с Терентием Васильевичем во дворе, когда кто-то вдруг сильно подергал калитку.

Журба обернулся. Крепкая, смуглая рука уверенно отыскала запор, отвела щеколду. Калитка распахнулась, и во двор ступила девушка с кошелкой и чемоданом в руках.

— Деда! Деда, родненький! — девушка опустила поклажу, бросилась к поднявшемуся навстречу Терентию Васильевичу и вдруг заплакала.

— Ну вот и припожаловала, — боцман обнял внучку. — Ну, будя, будя. Приехала и ладно. Заживем с тобой не хуже других. Как добралась-то, Вера? О Коле узнала что новое?

— Нет, деда… Мне должны сообщить, — девушка говорила глухо, в плечо боцмана, всхлипывая. — Я тебе все-все расскажу.

— Ну ладно, ну хорошо, — уговаривал Терентий Васильевич. — Успокойся!

Журба почувствовал себя лишним. Встал, пошел в дом. — «Вера, Вера, — повторял он. — Ей очень идет это имя. Надо же, встретились опять…»

Журба сразу узнал девушку: он видел ее на кладбище в Симферополе. Подивился такому стечению обстоятельств и ощутил вдруг непонятную ему радость.

… Когда он спустился во двор, там уже никого не было. На столе высилась аккуратная горка вымытой посуды. С краю лежала книга. Поколебавшись, взял книгу. Горький.

— Вам это неинтересно, — прозвучал голос Веры. Николай поднял глаза. Лицо ее было замкнутым. Они поздоровались, и Журба спросил:

— Почему же неинтересно? — его задел небрежный тон девушки.

Вера, не отвечая, пожала плечами. Проговорила:

— Деда велел вас чаем напоить. Будете?

— Спасибо, не буду, — Журба полистал книгу, положил на стол. — Книга — это всегда интересно, — ему хотелось вызвать Веру на разговор.

— Горький — писатель серьезный.

«Решительная однако девушка! — подумал Журба и тут же спросил себя: — Что, собственно, она может о тебе думать? Все, что угодно». И все же произнес с вызовом:

— А я люблю Горького.

— Да-а? — с затаенной насмешкой протянула Вера. — И что же вы читали?

Журба мог бы рассказать, как в Харькове, в кружке, читал рабочим «Мать». Как в горячие дни, когда рабочий отряд выдерживал натиск петлюровцев на подступах к городу, он написал на красном полотнище: «Безумству храбрых поем мы песню!» — и это полотнище стало знаменем. Об этом он упоминать не мог, но все равно было у него что сказать.

— Да многое читал… Действительно, писатель серьезный. И очень точный. Вы помните: «… Высоко в горы вполз Уж и лег там в сыром ущелье… А по ущелью во тьме и брызгах поток стремился навстречу морю, гремя камнями…»

Вера кивнула.

— Я мальчишкой еще, — продолжал Журба, — отыскал возле Херсонеса балку. Там все точно так. Прямо как будто с этого места списано.

— А может, так оно и есть. — Вера теперь смотрела на Журбу совсем по-другому, голос ее потеплел. — Горький ведь пешком прошел почти все крымское побережье. Тогда он еще не был писателем, ходил, узнавал жизнь. В Севастополе тоже побывал. У него много крымского: горы, море, легенды, люди. Мы собирались пройти по этому же пути. Брат даже карту составил. Представляете, Симферополь, Севастополь, потом Ялта, Алушта и дальше до Феодосии и Керчи. И все берегом моря. Да, собирались… Но не вышло, — она опять нахмурилась, замкнулась.

— А ведь мы с вами уже встречались, — не удержавшись, сказал Журба.

— Встречались? Где же это? — с явной тревогой спросила Вера.

— Я видел вас в Симферополе на кладбище.

— Да? Ну и что из этого следует?

— Ничего. Извините. — Журба уже не рад был, что затеял этот разговор.

— Да, кстати, — остановила она его. — Вы у деда надолго поселились?

— Я вам мешаю?

Она молчала.

— Ненадолго. Так мы договорились с Терентиев Васильевичем.

Журба попрощался и пошел со двора. Все, решительно все нравилось ему в этой девушке, даже ее колючесть. «Надо же, — думал он, — а я представлял внучку боцмана почему-то беленькой, заплаканной девочкой».

… Открытый вагончик трамвая остановился на углу Екатерининской и Таможенной, идущей вниз, к пристаням Российского общества пароходства и торговли. Оттуда доносился шум лебедок, лязг цепей, громкие команды: «Майна!», «Вира!».

Сойдя с трамвая, Журба после некоторого раздумья все же решил спуститься к пристани, тем более, что разного люда шло туда немало. Вчера он слышал от Терентия Васильевича, что в Севастополь пришли два транспорта — американский и английский с военными грузами.

По пристани сновало множество людей. Грузчики и солдаты в брезентовых наплечниках и просто в разрезанных мешках, свисающих с головы, цепочкой ступая по сходням, разгружали пароход, на борту которого виднелась надпись «Фабари» — порт приписки: «Нью — Йорк». У соседнего причала стоял пароход под английским флагом. Из его трюмов выкатывались полевые орудия, выгружались ящики со снарядами.

Журба медленно прошел мимо пакгаузов. Возле них высились этажи ящиков и тюков, прикрытых бре-зентом. Пакгаузы были забиты до отказа, и штабеля грузов теснились по всей территории пристани, образуя узкие коридоры, в конце которых стояли часовые. Задерживаться здесь было нельзя: на него могли обратить внимание. Через лабиринт складских помещений и навесов берегом бухты он пошел к хлебным амбарам, откуда мощенная булыжником дорога повела его к Каменной пристани и товарной станции.

Журба долго шел мимо стоящих борт к борту, ошвартованных прямо к берегу всевозможных судов, на многих из которых не было никаких признаков жизни, пока не увидел характерные, фантастические силуэты землечерпательных караванов.

Огромные стальные ковши землечерпалок вздымались высоко над палубными механизмами и надстройками. Каждый караван состоял из землечерпалки, похожего на утюг плоскодонного лихтера и небольшого буксира.

Возле двухэтажного здания портовой службы Жур-ба увидел двух стариков в морских фуражках. В одном из них он узнал Терентия Васильевича.

— К морю потянуло? — спросил тот, улыбаясь. — То отцовская кровь в тебе говорит, — и пояснил своему спутнику, сухонькому старику: — Романа Журбы сын. Помнишь его, Тихоныч?

— Помню, как же, не одну чарку с ним выпил! — старик с любопытством посмотрел на Журбу, потом, козырнув, поздоровался и сказал: — Вот служим здесь по-стариковски — смотрителями.

Журба знал, что Терентий Васильевич, как и многие отставные моряки, работает в порту, но где именно, не спрашивал. Значит, здесь…

Отставной боцман позвал Журбу с собой.

— Пойдем, покажу наше хозяйство… Тут недалеко.

Идти оказалось действительно недалеко. Уныло стояли ошвартованные к стенке суда: «Березань», «Рион», «Казарский»…

— Смотрителями при них числимся, ну а попросту сторожами, охраняем, чтоб механизмы, значит, и что другое с них не разбазаривали, — пояснил Терентий Васильевич.

Но Журба его уже не слушал. Он увидел, как с одной из землечерпалок — крайней к стенке — спустился по сходням барственного вида господин в штатском и в сопровождении чиновника в форме морского ведомства направился к поджидавшему экипажу.

— Да-а, дела, — многозначительно протянул Тихо-ныч, провожая их взглядом.

— Оно и есть, что дела, — отозвался Терентий Ва-сильевич. — Зашныряли вокруг нашего хозяйства, поговаривают, что все вскорости за границу угонят. Вишь, как возле барина портовый инженер вьется, не иначе как сторговались!

Журбу это сообщение обожгло, будто удар хлыста.

Особняк генерала Вильчевского Вера увидела сразу, как только свернула в тишину Таврической улицы, убегающей от центра к морю.

После жаркого, шумного многолюдья поражала тишина белых особняков, словно спящих в тени больших акаций, пустынность вымощенных плитами тротуаров.

Вера вздохнула. До чего же не хотелось ей идти в этот дом! Но идти надо, необходимо. Еще раз вздохнув, Вера медленно направилась к широким ступеням. И тут распахнулась дверь, появился молодой, щегольски затянутый в новенький мундир офицер. Весело бросил несколько слов в дверь кому-то, кто оставался в доме, обернулся, еще не потушив улыбки, увидел Веру, посмотрел в упор, с интересом.

Вера, вспыхнув, нахмурилась, решительно взбежала по ступеням, с силой нажала кнопку звонка, услышала, как в прихожей рассыпалась требовательная, громкая трель и почему-то почувствовала удовлетворение.

Дверь открыла тоненькая горничная с высоко взбитой прической, в кокетливом, тщательно затянутом на талии фартучке.

— Мне к госпоже Вильчевской, — уверенно произнесла Вера.

— Пожалуйте в дом, — откликнулась горничная. — Как доложить?

— Вера Дерюгина, — все так же, не смягчая уверенной твердости тона, ответила Вера. — Я насчет места…

— Пожалуйте вот сюда, — горничная открыла перед Верой высокую двустворчатую дверь. — Сейчас. Посидите, я доложу госпоже, — и упорхнула в другую, скрытую портьерой дверь.

Комната, где осталась Вера — большая, очень светлая, с высокими окнами, обставлена была богато и со вкусом. Оглядеться Вера едва успела: шевельнулась портьера, бойкий голосок горничной четко выговорил:

— Пожалуйте. Госпожа ждет вас.

Вера оказалась в комнате, которая сразу поразила ее. Не размерами, хотя была она очень большая, не брызнувшим в глаза светом, щедро льющимся сквозь несколько окон справа и откуда-то из глубины, сверху… Вера никак не ожидала, что в этом доме может быть вот такая, вся сплошь заставленная шкафами, заваленная книгами комната. На какое-то мгновение она растерялась: такого обилия книг ни в одном доме видеть ей не приходилось. Строгие, тисненные золотом, тяжелые тома длинными рядами выстроились в высоких, до потолка, шкафах и на открытых полках вдоль стен, аккуратными стопками лежали на этажерках, на каких то подставках, столиках, и даже на полу. Это было всевластное царство книг, и Вера невольно оробела, ища взглядом хозяйку необыкновенной комнаты.

Возле окна стоял резной столик и большое, старинной работы кресло. В кресле сидела женщина, возраст которой Вера сразу же определила: «старуха» — настолько истонченным, иссеченным временем показалось ей продолговатое лицо, обрамленное седыми буклями. С этого лица смотрели на Веру внимательные темные глаза, совсем не выцветшие, с выражением настолько живым, что Вера подумала: «Нет, пожалуй, не старуха. Не молода, конечно, но не старуха». И тут же: «Что это я разглазелась… Как же некстати…»

Паузу прервала хозяйка. Замешательство Веры она, конечно, заметила. Голосом негромким, но очень четким она спросила:

— Вы любите книги? Вам нравится моя библиотека?

— О да, — совершенно искренне ответила Вера. — Здесь такое богатство, даже дух захватило. Кажется, за всю жизнь не прочитаешь столько!

— Ваша жизнь вся еще впереди, — в голосе старой дамы прозвучала грустная нотка. — Если правильно ее употребить, многое можно узнать и сделать… Подойдите ко мне и садитесь, милочка, — она указала на низенький пуф возле кресла.

— Меня зовут Вера Дерюгина, — Вера вскинула голову. Это небрежное «милочка» резануло ее. Так мадам Оболенская обращалась к горничным — ласково и в то же время с явно отстраняющей интонацией. И тут же смятенно подумала: «— Что же я! Словно нарочно злю ее. Ведь мне надо понравиться…»

Но Вильчевская не выказала признаков неудовольствия. Она приветливо повторила:

— Вера Дерюгина… А меня называйте Марией Николаевной. Насколько я понимаю, вы хотели бы помочь мне… — она обвела взглядом комнату. — Врачи запретили мне читать самой, а жить без книг не умею, не научилась. Вот так, дитя мое, — надеюсь, так вы разрешите мне обращаться к вам? — спросила Вильчевская.

Вера кивнула.

— Расскажите о себе, — попросила Вильчевская. — Надо же нам с вами познакомиться.

Вера рассказала очень коротко. Самое необходимое.

— А кто сказал вам, что мне нужна… помощница? — она чуть помедлила, прежде чем выговорить последнее слово, и Вера оценила чуткость Вильчевской.

— Я узнала от знакомого офицера, который служит в управлении вашего мужа…

— Да-да. Я поручила генералу расспросить на этот счет знакомых. Пожалуйста, возьмите вон ту книгу, — Вильчевская протянула руду к стоявшей рядом этажерке. — Да-да, именно эту.

Вера взяла толстый, изящно переплетенный том.

— Читайте, — попросила Вильчевская.

Сначала Вера помнила — нужно во что бы то ни стало понравиться, но потом увлеклась.

— Вы отлично читаете, дитя мое. Однако поговорим о деле. Вы, вероятно, захватили рекомендации?

— Рекомендации… — Вера растерянно умолкла, — Но… я не подумала…

Возникла неловкая пауза. «Вот и рухнуло все, — думала Вера. — Сейчас она откажет».

Вильчевская молча смотрела на девушку, в лице ее была нерешительность, явно непривычная для нее.

— Но я могу, — нетвердо проговорила Вера. — Мон симферопольские знакомые, например, госпожа Оболен-ская, мне не откажут…

— Вы знакомы с Ольгой Викентьевной Оболенской? — живо спросила хозяйка.

— Я училась с Лизой Оболенской. Бывала у них в доме. Ольга Викентьевна всегда была очень добра ко мне.

— Ну и прекрасно, — за веселостью скрывая облегчение, заулыбалась Вильчевская. — Ольга Викентьевна старинная моя знакомая. Да и мужа ее я знавала. Достойнейшие люди. Как они сейчас? Что Лиза?.

— У них все хорошо, — ответила Вера. — Мы виделись недавно…

— Считайте, что все официальности между нами закончены, дитя мое. Да, впрочем, одна осталась — вознаграждение за ваш труд.

— Это не главное, — опять смешалась Вера. — Право, мне неловко…

— Не главное, согласна, — мягко подтвердила Виль-чевская. — Но ваша помощь… — Какой-то шум послышался за дверью, и она, обернувшись, недовольно и властно спросила: — Кто там еще?

Душенька, Мария Николаевна, это я, — услышала Вера, и в комнату вошел генерал Вильчевский.

— Здравствуйте, друг мой, — с недовольством в голосе обронила Мария Николаевна.

— О, ты занята, душенька, — генерал приблизился, как-то неуверенно, неловко двигаясь в тесно заставленной комнате. — Здорова ли ты? — склонившись, он взял тонкую руку супруги так осторожно, будто это была хрупкая драгоценность. — Время обеда, дорогая… Нас ждут…

— Помню. Сейчас, мой друг, — и снова обратила взгляд на Веру. — Зайдете послезавтра, в понедельник. Ну, скажем, часов в пять… вас не затруднит?

— O, нет, — Вера поднялась, испытывая огромное облегчение. — Спасибо вам… Мария Николаевна, — и присела по всем правилам, которые внушала им, гимназисткам, строжайшая их классная дама, ярая ревнительница «этикета воспитанности», как она выражалась.

— Новая чтица? — спросил генерал, когда Вера вышла. — Мила! Она из хорошей семьи?

— Внучка боцмана, — коротко и сухо ответила Мария Николаевна и, вставая с кресла, добавила: — Но ее чувство достоинства и такт могли бы позаимствовать многие девицы из весьма благородных семейств.

Генерал послушно склонил голову. Оценки жены были для него непреложны, как и все ее указания, мнения, требования.

Он, человек громкоголосый, напористый, размашистый, дома, в присутствии жены, становился тихим и кротким. Женитьбу на Марии Николаевне генерал Вильчевский считал главной удачей всей своей жизни и не раз задумывался, почему именно его избрала эта женщина, такая умная, тонкая, обаятельная и властная, в общем — необыкновенная.

Не только генерал, многие считали необыкновенной его жену, урожденную Корсакову, представительницу рода знатного, влиятельного и весьма просвещенного. В доме своем она принимала немногих, попасть на ее приемы считалось привилегией. Известно было, что запросто, почти по-родственному заезжал к Вильчевской Врангель. Ни для кого не являлось секретом и то, что в этом доме решались и многие проблемы ведомства генерала Вильчевского.

Среди волнений и тревог последнего времени Вильчевская еще больше отдалась давней своей страсти — чтению. Но совсем ослабло зрение. Бывшие до Веры две чтицы генеральшу раздражали. Одна своим французским прононсом, чего генеральша решительно не терпела, другая глупостью.

Вера понравилась сразу — Вильчевская ценила в людях независимость, ум, нравственную силу и проницательно подметила в девушке эти черты.

Имела все основания быть довольной и Вера. Не поиски заработка привели ее в особняк Вильчевской, она пришла туда не по своей воле.

… Первые два дня по приезде в Севастополь Вера наводила порядок в дедовском доме — мыла, чистила, переставляла.

По адресу, который дал ей в Симферополе Митя, она пошла на третий день. В Ушаковой балке нашла нужный дом, остановилась у калитки. Дернула ручку звонка — и сразу же послышались чьи-то быстрые шаги, звякнул засов.

— Вам кого, барышня? — спросил ее сравнительно молодой, лет двадцати пяти мужчина с лицом, темным от въевшейся гари. Он с любопытством разглядывал Веру.

— Скажите, здесь живет фельдшер Куприянов? — заученно спросила Вера.

Хозяин дома в полглаза оглядел переулок и, пропуская в калитку Веру, сказал:

— Входите! Фельдшер переехал, но здесь вам скажут, где его найти.

Вера вошла во двор. Хозяин, легко шагая впереди, досадовал:

— Ну и пароль! У нас в слободке отродясь ни один фельдшер не жил и жить не станет.

В небольшой комнатке, куда они вошли, Вера увидела сидящего за столом плотного человека в зеленом френче с солдатскими погонами. Вера назвалась.

— Меня зовите Петром Степановичем, — сказал хозяин дома. — А его, — он кивнул на сидящего за столом, — Матвеем Федоровичем. — Помолчал несколько секунд и продолжал: — Вы что же сразу не пришли? Мы уже посылать хотели.

Вера поняла, что о ней сообщили. Обрадовалась: сообщить могли только через Митю, значит, с ним все и порядке. Тем временем Петр Степанович усадил ее к столу и попросил рассказать о себе.

— Значит, в гимназии вы учились? — спросил внимательно слушавший ее человек в солдатском френче.

— Да. Окончила в прошлом году.

— Очень кстати, очень кстати, — раздумчиво повторил он, глядя на Веру изучающим взглядом. — Мы хотим поручить вам, Вера, серьезное дело. О генерале Вильчевском слышали?

Вера отрицательно покачала головой.

— Начальник снабжения у Врангеля. Вам надо стать вхожей в его дом.

Вера растерянно оглянулась, как бы в надежде, что есть здесь еще кто-то, к кому обращается Матвей Федорович, и наткнулась на усмешливый взгляд хозяина дома.

— Я не сумею, наверное, — нерешительно произнесла Вера.

— Должны суметь, — резко проговорил Петр Сте-панович. — Это боевое задание. У нас некого послать туда…

— Подожди, Петр! — поднял руку Матвей Федоро-вич. — Что вас смущает, Вера?

— Ничего! — лицо Веры вспыхнуло от обиды, что ее неправильно поняли, — я готова выполнить любое задание, но…

— Но вы не выслушали до конца, — спокойно сказал Матвей Федорович. — Сейчас как раз есть возможность попытаться устроиться в дом Вильчевских, и это важно. Очень важно, Вера! Прислуживать белым противно, а что делать, если надо? Я вот служу! — он показал на свои погоны.

— Что я должна там делать?

— Это же дом Вильчевских, Вера! А нам нужна информация…

От казино на Миллионной улице до гостиницы «Кист» было недалеко, но Красовский подъехал к ней на извозчике. Рассчитаться он не успел — в экипаж вскочили двое в штатском:

— Тихо! — сказал один из них, показывая удостоверение. — Контрразведка!

— Но позвольте… — пытался протестовать Красовский.

— Не шумите — наденем наручники! — предупредили его,

Через несколько минут экипаж остановился на Соборной, возле здания врангелевской контрразведки.

Красовского провели мимо неподвижных часовых, мимо офицеров внутренней охраны с их быстрыми ощупывающими взглядами, дали прочувствовать мрачноватую таинственность полутемных коридоров и втолкнули в комнату с зарешеченными окнами.

— Вам придется побыть здесь до утра, — сказали ему. С лязгом захлопнулась обитая железом дверь.

Когда утром помятого Красовского ввели в кабинет начальника контрразведки полковника Туманова, тот задумчиво стоял возле одной из картин, украшавших стены кабинета.

Туманов терпеть не мог подделок. На стенах кабинета висело несколько полотен известных художников, и это были только подлинники. Да еще какие! Искусствовед, заглянув сюда, изумился бы: ведь совсем за другими коллекционерами значились эти полотна!.. Но, во-первых, искусствоведы отнюдь не рвались в кабинет начальника севастопольской контрразведки, а, во-вторых, если и заносила их сюда судьба, то по вопросам, с живописью никак не связанным. Кроме того, здесь нужно было бы не задавать вопросы, а отвечать на них.

Встретил вопросом полковник Туманов и Красовского. Указывая на картину, он спросил:

— Граф, как вы понимаете вот этот сюжет, предложенный художником?

Красовский шагнул от двери и посмотрел на полотно. На нем был изображен просветленный после покаяния грешник.

— Сюжет библейский и вечный, — проговорил Туманов, направляясь к столу. — Раскаяние всегда облегчает душу. Не правда ли? Садитесь, Красовский… — он помолчал и спросил: — Имя, отчество, фамилия?

— Не понял вас, господин полковник.

— Зачем, ну зачем так? — рукой с бриллиантовым перстнем, блестевшим на пальце, Туманов вновь указал на картину. — Вы же прекрасно понимаете: раскаяние не только облегчает душу, но может смягчить и участь грешника… Так кто вы? Граф Красовский, барон Гекулеску, князь Юсупов-младший?..

— Это уже слишком, полковник…

— Молчите! Я еще не сказал, что хорошо осведомлен о ваших способностях! И потому спрашиваю: передо мной-то зачем играть? Меня ваши манеры, ваше умение носить фрак и прочие атрибуты сиятельной светлости не обманут! Те, кто послал вас сюда, видимо, не слишком хорошо знают меня.

— Меня никто не посылал, поверьте! — Красовский сидел совершенно поникший.

— Это надо доказать, — усмехнулся Туманов. — А пока отвечайте — кто вы?

— Мои документы…

— Они поддельные. Отличная работа!

Теперь по растерянному виду Красовского нетрудно было догадаться, что готов он уже не только покаяться в своих многочисленных грехах, но и признать грехами даже редкие свои добродетели. Словом, недолго отстаивал Красовский графский титул. Но этого Туманову было мало: он без особого труда распознал в «графе» самозванца и теперь хотел увидеть истинное лицо его. И не мог: под сорванной маской оказался, образно говоря, многолетний слой грима всех оттенков и свойств.

Как мог этот человек назвать свое имя и фамилию, если переменил их за годы жизни десятки? Как мог определить род занятий и профессию, если все, чем занимался в сознательной жизни, оценивалось судьями едва ли не всех европейских столиц? Можно было бы, конечно, применить такие слова: «аферист», «шулер», «вор-медвежатник», но не слишком ли это грубо, если речь идет о работе высшего класса, о работе артиста?

На вопрос Туманова, с какой целью он приехал в Севастополь, ответил:

— По причине самой прозаической — поживиться. В городе, как в древнем Вавилоне, — столпотворение. У многих завелись приличные деньги, офицерство не вылезает из кабаков и казино. В общем, здесь вполне созревшее для обильной жатвы поле. Но, господин пол-ковник… Будучи игроком по натуре, я знаю, что во все игры можно играть, кроме одной — политики: слишком велики ставки, без головы остаться можно! Это не моя игра!

Туманов выслушал его задумчиво, но, пожалуй, беззлобно: он понимал, что Красовский говорит правду. И были уже у полковника Туманова кой-какие соображения о дальнейшей его судьбе.

— Как вы сказали? — Туманов засмеялся. — Созревшее для жатвы поле?.

— Смею вас заверить, я не один так думаю.

— Догадываюсь! — улыбка сбежала с лица Тума-нова. — Но давайте продолжим разговор о вас. Вы знаете, что грозит вам по законам военного времени?

— В Крыму я не нарушал закона, господин пол-ковник.

— Допускаю. И вообще ваши уголовные похождения меня интересуют менее всего, сейчас дело в другом. Город забит приезжими. Среди них, безусловно, могут оказаться люди, нас интересующие. Вы вращаетесь среди этой публики. Знают вас как солидного, имеющего деньги и вес человека, вам и карты в руки! — улыбнулся Туманов. — Кстати, по-моему, вы знакомы с неким господином Астаховым?

Красовский удивленно посмотрел на полковника.

— Да, мы немного знакомы, — и добавил: — Не знаю, чем вызван ваш интерес к персоне господина Астахова. Но что касается репутации этого человека, несомненно одно: и сам он и представляемый им банкирский дом пользуются достаточным доверием в самых широких деловых кругах.

— Вот и чудесно, — опять улыбнулся Туманов. — Постарайтесь познакомиться с господином Астаховым поближе. Нам необходимо кое-что выяснить…

Через час Красовский покинул здание на Соборной улице. И ко многим его «профессиям» добавилась еще одна — осведомителя врангелевской контрразведки.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Летний зной приходит в Севастополь рано, не дожидаясь, когда закончится весна. Цвели акации, и медовый, душистый запах висел на улицах города, пьяня и внося в души людей какое-то смутное, тревожное беспокойство…

Впрочем, тревога, овладевшая людьми, вызывалась не только временем года. Наступление, скоро наступление — это чувствовалось по всему. По дорогам на север полуострова передвигались колонны солдат, катились пушки и броневики, шли обозы.

Тревожно было и на душе у Николая Журбы. Направляясь в «Нептун», он думал: а все ли он сейчас делает так, как надо? Донесение в Харьков отправлено: составляли они его вместе с Бондаренко. Сообщили о концентрации войск в Феодосии, Керчи, в северном Крыму. Указали системы орудий, доставленных английским транспортом. Перечислили военное имущество, выгруженное из трюмов американских пароходов «Сангомон» и «Честер Вальси»… Предупредили, что ожидаются транспорты с танками и аэропланами.

Донесение получилось обстоятельным, сведения в нем важные. Лишь бы дошло.

А сейчас Журбе предстояло встретиться с группой Бондаренко.

Спустившись по выщербленным ступеням «Нептуна», Журба чуть замешкался у открытой двери, вглядываясь в прохладный полумрак подвальчика. Все было спокойно: невозмутимый Бондаренко грузно нависал над стойкой, ближайший его помощник Степан протирал столы. Как и предполагалось, посетителей в это время почти не было: лишь в глубине подвала сидел над стаканом вина пожилой, уныло-потертого вида чиновник, да неподалеку от него тихо толковали о чем-то своем двое дрогалей.

Мельком взглянув на Журбу, Степан сказал посетителям:

— Извините, господа хорошие, заведение закрывается. Прошу-с!..

Дрогали встали сразу, послушно и дружно, чиновник же почему-то заупрямился.

— Что такое?! — недовольно воскликнул он. — Хозяин!

Бондаренко величественно повернулся к нему:

— Так у нас заведено. Идите с миром, пока стражника не кликнул. У нас это быстро!

Чиновник хотел что-то ответить, но Бондаренко едва заметно сдвинул брови, и этого оказалось достаточно: бормоча что-то, чиновник направился к выходу. Но уже Степан остановил его:

— Извольте рассчитаться, господин! Нехорошо-с!..

Склонив к плечу голову с лоснящимися, надвое разделенными пробором волосами, Степан обмахивался полотенцем. На круглом лице его блуждала полупочтительная, полупрезрительная — ни дать ни взять лакейская — ухмылка. Если бы Журба не знал, что перед ним сын потомственного балаклавского рыбака, он бы мог поспорить с кем угодно, что предки Степана и сам он проходили всю жизнь в трактирных половых — столь естественно держался один из самых доверенных и умелых людей Бондаренко.

Да и сам хозяин «Нептуна» вел себя так, будто родился за этой стойкой. Принимая от чиновника сторублевую бумажку, то бишь «казначейский билет правительства вооруженных сил Юга России», Бондаренко презрительно сморщил губы, а потом неподражаемо небрежным жестом кинул на мокрую стойку несколько «колокольчиков» — мелких врангелевских ассигнаций, получивших легкомысленное свое название не то за изображенный на них царь-колокол, не то за низкую, почти никакую, покупательную способность — пустой звон, а не деньги!

Наконец чиновник ушел.

Бондаренко распорядился:

— Степан, останешься здесь, проследишь за порядком! — и повернулся к Журбе: — Пойдем, Николай.

… В маленькой комнатке без окон сидели за дощатым столом четверо. Один из них был в солдатском френче с погонами. Дружно повернулись навстречу Журбе и Бондаренко. Журба негромко поздоровался.

— Здравствуй, товарищ! — голос могучего, широкоплечего человека перекрывал голоса остальных. Бас у него был еще гуще, чем у хозяина «Нептуна».

Николая поразило, как неузнаваемо переменился Бондаренко за те несколько секунд, что шли они от стойки к комнате: исчезло сонливое выражение лица, не осталось и малейшего следа от недавней вялости; с молодой пристальностью смотрели глаза, силой и уверенностью веяло от всей его крепкой фигуры. Показав Николаю на свободный табурет, тоже сел к столу.

— Значит, так! — сказал Бондаренко, легонько прихлопнув ладонью по столу. И повторил: — Значит, так. Я сейчас буду говорить о вас, если кто с чем не согласен- не перебивать! Потом поправите. С кого начнем?

— Полагается с гостя! — быстро вставил худощавый человек с почерневшим от въевшейся гари лицом.

Журбе показалось, что столь же прочно, как гарь, прижилась на этом лице постоянная усмешка. Складывалось впечатление, будто он ни на минуту не перестает размышлять о чем-то легком, веселом и приятном. «Легкомысленный какой-то», — недовольно определил Журба.

— Опять поперед батьки в пекло? — сказал Бондаренко. — А может, послушает-послушает гость, какие вы есть, да и называться не захочет?

Шутке засмеялись, но сдержанно — умел Бондаренко сообщать людям нужное настроение.

— Значит, с тебя и начнем, — сказал Бондаренко. — Товарищ Ермаков. Работает на железке. Говорит, что жить без своих паровозов не может, но я ему не верю: ломает их почем зря. Полный реестр по этой его линии сейчас не составишь — об этом знают те контрразведчики, что перебывали в Севастополе за два с лишним года.

Есть о чем потолковать с ним полковнику Туманову, но Петр Степанович стеснительный: не захотел с ним познакомиться!

— Я в армии не служил, говорить с полковниками не умею! — усмехнулся Ермаков.

— Оно и видно, что не служил! — ворчливо подтвердил Бондаренко. — Там бы тебя живо отучили встревать, когда говорят старшие! Теперь факт последний, но главный: в партии с марта шестнадцатого…

«Ненамного старше меня, а партиец с дореволюционным стажем! — подумал Журба. — Вот тебе и легкомысленный!..» — Теперь ему все нравилось в Ермакове и улыбчивое лицо тоже.

— Дальше пойдем… — Бондаренко перевел взгляд на немолодого человека с бородкой. — Михаил Михайлович Баринов. Служил на «Пруте». После разгрома восстания был приговорен к пожизненной каторге. Бежал из пересыльной тюрьмы, долгое время жил на нелегальном положении в разных городах. Пять лет назад вернулся в Севастополь. Организовывал боевые дружины, потом красногвардейские отряды.

Следующим был человек с солдатскими погонами. О нем Бондаренко сказал:

— Матвей Федорович Рогожин. По заданию партии вел революционную пропаганду в царской армии, потом — в войсках Деникина. Матвей Федорович — человек тихий, незаметный. Дальше старшего писаря не продвинулся. Взрывов, перестрелок и всего такого за ним нет. Но то, что он делал и делает, для того же полковника Туманова страшней любых взрывов и стрельбы. Он людям глаза открывает на правду. Знает, что который уже год по острию ножа ходит, что если выявят его, пощады не жди! Но работу свою делает. — Чуть помедлив, Бондаренко спросил:

— Кто у нас еще? Ты, Илларион?

— Меня не перепутаешь! — грузно сидящий за столом Илларион добродушно подмигнул Журбе.

— Еще бы! — столь же добродушно откликнулся Бондаренко. — Ты у нас знаменитость!

Уверенный в себе, большой и сильный Илларион вдруг опустил глаза и смущенно вздохнул.

— То-то меня и волнует, что нашего чемпиона ни с кем не перепутаешь! — опять заговорил Бондаренко, — Отменный кузнец. Начальство судоремонтных мастерских на руках бы его носило… когда б поднять смогло. Товарищи уважают. Но этого ему мало. Ему слава нужна.

— Сколько можно! — не поднимая глаз, жалобно пробасил Илларион. — Усвоил уже…

— Раз усвоил — посмеешься вместе с нами, а товарищ должен знать, какой номер ты выкинуть можешь. — И повернулся к Николаю. — Представь ситуацию. Совершен налет на полицейский участок. Получилось не совсем хорошо, поднялась стрельба. Наши-то все ушли, но появилось опасение, что будут искать. Как ты мог заметить, Илларион мужчина у нас видный, Ему бы притаиться и помалкивать. А он… Молчи, Илларион! — сказал Бондаренко, заметив, что тот хочет перебить. — А он пошел на следующий вечер в цирк. За одно это пороть надо, но слушай дальше. Номер там был такой: несколько человек выносят огромную гирю, а силач ее выжимает. Выжал, утер пот, кланяется. Тут и вылазит на арену медведем Илларион. Потоптался, посопел, гирю поднял… Публика — в ладошки. Тогда Ларя хватает за пояс силача, поднимает его и осторожно кладет на опилки. В цирке — рев и стон. Наш чемпион поворачивается, уходит. И, обрати внимание, поклониться не забыл!

Журба даже не заметил, когда и как превратился из экзаменатора в простого слушателя, внимательно и чутко реагирующего на все, о чем говорил Бондаренко.

Каждый из сидящих в этой комнате людей, понятый им благодаря щедрой мудрости Бондаренко, уже виделся Николаю не просто подходящим, а незаменимым человеком. Только теперь он понял, почему Бондаренко начал знакомство с представления своих товарищей, а не наоборот: Бондаренко хотел уберечь его от ненужного позерства. А оно бы прорвалось, неизбежно прорвалось, как только он попытался бы излагать с высоты своего представительного мандата прописные истины о трудностях предстоящей совместной работы. Он вспомнил свои сомнения, с которыми шел сюда, и почувствовал неловкость.

Уже все смотрели на него, ожидая, когда Журба заговорит. А он не знал, что сказать, надо было собраться с мыслями, и опять Бондаренко пришел на помощь.

— Товарищ Журба прибыл к нам из центра, — весомо сказал он. — Если точнее — из Харькова.

— По линии Закордота[5]? — быстро переспросил Ермаков.

— Не суетись, Петр, — остановил его Матвей Рогожин. — Придет черед вопросам.

Журба встал. Смущенно улыбнувшись, сказал:

— Зовут меня Николаем. Я, товарищи, по линии ЧК. Правда, чекист я молодой, надеюсь на вашу помощь — и делом, и советом.

Внезапно он успокоился: наверное, сказалось доброе, спокойное доверие, исходящее от этих людей. Говоря о судах и землечерпательных караванах, он не скрывал ни важности задания, ни возникших трудностей, и это его ответное доверие еще крепче, еще надежнее сплачивало их всех.

Услышав о напутствии Дзержинского, о том, что судьба флотского имущества заботит его, подпольщики взволнованно переглянулись.

— Вроде и далеко от нас Феликс Эдмундович, — тихо сказал Рогожин, — а выходит, что одно дело де-лаем. И я так думаю, товарищи, уж тут промахнуться нельзя — не будет нам прощения!

— Правильно, Матвей, — отозвался молчавший до тех пор Баринов. И Журба поразился, что голос у него мягкий, певучий. — Вот тут говорили о покупателе, а кто о нем что знает?

Ответил Петр Степанович:

— Фамилия его Астахов, из Константинополя при-ехал. Крупный деляга! С генералом Вильчевским он столковался, так что в любой момент может стать владельцем многих судов и караванов.

— Сведения проверенные? — спросил Баринов.

— Да уж точнее не бывает, — вздохнул Петр Степанович. — Есть у нас с Матвеем в доме Вильчевского свой человек.

«Вот даже как?» — удивленно подумал Журба и коротко сказал:

— Я видел этого покупателя в порту. Нам надо опередить его!

— Есть предложение, — неторопливо сказал Баринов. — Мы собираемся провести диверсию в порту. Самая пора: вчера еще один французский транспорт под разгрузку встал. Так вот, рванем склады — белякам будет не до землечерпалок. Сейчас для нас главное — время. А его мы таким путем выиграем. Да вот пусть Бондаренко скажет.

Бондаренко отозвался не сразу. Но когда заговорил, всем стало ясно, что это уже не просто продолжение разговора, а решение.

— Склады будем уничтожать. Как это дело лучше провернуть — обсудим. Для этого и собрались.

О предстоящем они говорили просто и буднично, с той уверенностью в успехе, какая свойственна людям, чувствующим себя хозяевами положения. И Журба вдруг с волнением и гордостью подумал: в городе, забитом вражескими войсками, терроризируемом контрразведкой, эти люди и есть истинные хозяева — несмотря ни на что! И он почувствовал, как впервые за много дней пришла к нему уверенность. Такой уверенности в себе, в своей силе Журба не испытывал с тех пор, как покинул Харьков…

Один из наиболее почитаемых постояльцев гостиницы «Кист», совладелец константинопольского банкирского дома Василий Степанович Астахов, подбирая галстук к вечернему костюму, открыл дорожный кофр и… насторожился. После некоторого раздумья откинул крышки других чемоданов, прошелся по комнатам комфортабельного люкса и вызвал горничную.

Молоденькая миловидная горничная, неслышно приоткрыв дверь, остановилась на пороге. Постоялец молчал, пристально глядя на нее. Горничная, невольно краснея, опустила голову и тихо спросила;

— Да, господин?..

Астахов подошел к ней, мягко взяв за подбородок, приподнял голову.

— Катя, у нас ость основания быть недовольной мною?

— Как можно… — окончательно смутилась девушка. — Ваша доброта, господин…

— Она останется прежней, но ответьте мне, Катя: кто был здесь в мое отсутствие?

— Никого. Я только навела в комнатах порядок.

— Вы наводили его и в моих чемоданах?

— Как можно! — испуганно отшатнулась горничная. В глазах у нее появились слезы. — У нас с этим строго…

Астахов покачал головой:

— Катя, я не хочу вам зла. — Он помолчал, а когда заговорил опять, голос его был жестким: — Но если вы не ответите, я потребую объяснений у хозяина гостиницы. Произойдет скандал. Он не пойдет на пользу ни хозяину гостиницы, ни вам, Кати! Ну?

По щекам горничной текли слезы, но она не отвечала.

— Вам велено молчать? — догадался Астахов. — Тогда я спрошу иначе: молчать приказали люди, которые были здесь?

Прикусив губу, горничная быстро взглянула на него и так же быстро, едва заметно кивнула.

— Спасибо, Катя, — серьезно сказал Астахов. В руке его появилась ассигнация.

— Не надо…

— Молчите, — остановил ее Астахов. — О нашем разговоре не узнает никто! — Он опустил ассигнацию в карман туго накрахмаленного передника горничной. — Идите, Катя.

С облегчением вздохнув, девушка повернулась к двери, но в последний момент задержалась:

— У вас что-то пропало? Ценное?

— Нет, Катя, нет. Успокойтесь, все будет хорошо!

Завязав галстук, Астахов переложил из кармана снятого костюма в вечерний те мелкие вещицы, без которых не обходится человек даже в минуты отдыха: портмоне, часы, блокнот, визитные карточки…

Он уже пошел к двери, но вдруг вернулся, вынул из внутреннего кармана английского смокинга небольшой пакет из плотной непромокаемой бумаги и осторожно положил его в кофр…

Стемнело, но знойная духота не спешила покинуть город: стены домов, раскаленные камни мостовых возвращали накопленное за день тепло. От гостиницы «Кист» до гостиницы «Бристоль» было недалеко, и Астахов, выйдя из вестибюля, в нерешительности остановился: день выдался хлопотливым, трудным, хотелось пройтись по свежему воздуху, но… Увы, вечер не принес желанной прохлады!

У подъезда стояли экипажи. Это были не те ободранные коляски с жалкими одрами, что в великом множестве дребезжали на улицах города. На козлах лакированных мягких экипажей, запряженных сытыми лошадьми, важно восседали осанистые кучера. В их позах и жестах не было угодливой суетливости. Заметив Астахова, они не спешили с заливисто-бахвальскими обещаниями: «Эх, прокачу!», — они знали, что сам вид их экипажей обещает приятную и скорую езду, и цену себе прекрасно знали; к тому же постояльцы «Киста», как правило, не торговались…

Астахов сел в экипаж, назвал адрес. Пара породистых рысаков резво взяла с места, в экипаже не ощущалось и малейшей тряски, казалось, будто колеса его вращаются, не касаясь брусчатки мостовой. К «Бристолю» вылетели стремительно, лихо.

Астахов не успел еще сойти с экипажа, когда мимо, встревожив лошадей густым бензиновым выхлопом, проехал и остановился автомобиль с открытым верхом. На заднем его сиденье Астахов увидел начальника контрразведки полковника Туманова и свою спутницу по «Кирасону» Елену Грабовскую. Туманов что-то сказал ей. Они рассмеялись. Затем шофер распахнул дверцу, помог Грабовской выйти, и она скрылась в вестибюле гостиницы. Автомобиль уехал.

— Аль передумали? — спросил Астахова возчик. — Говорите, еще куда — мигом домчим!

— Задумался, братец, извини, — усмехнулся Астахов.

В вестибюле он подошел к стойке портье, написал несколько слов на обороте визитной карточки. Расторопный посыльный побежал с ней по лестнице. Вернувшись, сообщил:

— Госпожа Грабовская сейчас будут!

Вскоре на лестнице показалась и сама Елена. Она с улыбкой подошла к Астахову, протянула руку.

— Простите, что побеспокоил, пани Елена. Я надеялся узнать у вас адрес госпожи Плевицкон… Она еще не начала концертировать, а мне хотелось бы ее увидеть…

— Мы были только попутчиками на пароходе, — пожала плечами Грабовская, — и я не знаю, где она живет…

— Мне казалось, что вы близко знакомы… Еще раз извините, что побеспокоил. Ну как вам Севастополь?

— Я его почти не видела. Это же большая казарма — на улицах невозможно появиться одной!

— Вот как! — искренне удивился Астахов, — Мне казалось, что в этом городе одинок только я.

— Вы? Одиноки?.. — Елена улыбнулась. — Не верится. Круг вашей деятельности…

— Верно, достаточно обширен. Но одиночество делового человека утверждают вечерние часы.

— Как и одиночество женщины, — задумчиво сказала Грабовская.

— Думаю, это явная несправедливость. И если бы мне было дозволено ее исправить… — Астахов замолчал, с ожиданием глядя на Елену.

— Я должна понимать ваши слова как приглашение? — не без лукавства спросила Грабовская.

— Если не сочтете назойливостью, — да.

— Не сочту! — ответила она. — И куда же мы пойдем?

— Куда прикажете! — склонил голову Астахов.

— Тогда… — Грабовская на мгновение задумалась и засмеялась: — Тогда — в казино! Вы подождете, пока я приведу себя в порядок?

Вернувшись в номер и занимаясь туалетом, Грабовская думала об Астахове.

Этого человека она выделила сразу, еще на «Кирасоне». И то, что они встретились теперь, было ей приятно. Астахов обладал, на ее взгляд, ценнейшими в нынешнем суетливом времени качествами: в нем была та основательная уверенность, какой не обладали даже люди, занимающие самое высокое положение. Несомненно, он был одним из тех немногих, кто всегда остается над схваткой — к их выгоде оборачиваются и чужие победы, и чужие поражения. «Таких людей выбирает и отличает сама судьба, — думала пани Елена, — Рядом с ними всегда надежно…»

Ее рука, не донеся гребень до пышных волос, вдруг замерла, Грабовская посмотрела на свое отражение в зеркале трельяжа и усмехнулась: «Ну а я? Кто я для него?..»

Было ясно, что вопрос о Плевицкой — лишь предлог, не более: Астахову нужна была она, Грабовская, «Но зачем? — спросила себя. — Допустим, он хочет узнать, что привело меня в Севастополь…»

Это предположение показалось ей столь нелепым, что она засмеялась: невесело, коротко: «Дева Мария, да ему ли снисходить до такого! — и, снова вглядываясь в зеркало, продолжала думать: — Разве я не красива и не могу нравиться мужчинам? Просто — нравиться?» Молодая женщина, отраженная зеркалом, и впрямь была красива. Грабовская опять засмеялась, но теперь с удовольствием, легко. Тщательно причесываясь, она уже не думала ни о чем, что могло бы испортить то радостное настроение, что явилось к ней сейчас: в конце концов, каждый человек имеет право на светлые минуты даже в самые черные дни. Слишком часто, слишком горько несправедливой была к ней судьба…

Размышляя так, Грабовская и сама верила, что жизнь ее не сложилась по чьей-то вине, а не по ее собственной.

В свои двадцать четыре года она повидала столько, сколько не всегда узнает и доживший до глубокой старости человек. Она происходила из именитого шляхетского рода. Но к тому времени, как Елена появилась на свет, от былого богатства семьи не осталось и следа, сохранились лишь упрямо передаваемые из поколения в поколение легенды. Потеряв еще в детстве родителей, она жила у дальнего родственника — в обстановке тусклой, почти нищенской. Глядя на тоненькую, скверно одетую девчушку с мечтательными глазами, трудно было предположить, что в ней уже родилось и с каждым днем растет стремление во что бы то ни стало вырваться, любой ценой приблизиться к тем блистающим, манящим вершинам, где некогда обитали предки. Меж тем реальная жизнь отличалась от сладких грез весьма существенно. В шестнадцать лет Елена вышла замуж. Удачнейший, на первый взгляд, брак оказался грандиозным обманом: немолодой барон-француз, увезший ее из Варшавы, был безнадежно беден, и она без колебании бросила его, как только нашелся богатый покровитель. На смену первому покровителю явился второй, третий… Броская яркость этой новой жизни, смена лиц и впечатлений увлекали. Но шло время, менялись имена и лица, и однажды Грабовская с ужасом поняла, что будущее не обещает ничего, кроме падения на самое дно того мира, из которого она так долго и так неудачно пыталась бежать…

Случайно познакомилась она с одним из вожаков боевиков-националистов, и человек этот, разглядев и оценив те качества пани Елены, о которых она пока лишь смутно догадывалась, ввел ее в свою организацию.

Здесь часто и много говорили о патриотизме, о независимой Польше. И если вначале, связывая свою судьбу с организацией боевиков-националистов, она думала лишь о том, что с возрождением былого могущества Речи Посполитой вернутся прежние богатства и слава рода Грабовских, то постепенно забота о личном отошла на второй план — все мысли и чувства теперь были о «великой, от моря до моря Польше».

Выполняя волю стоящих над ней, уверенная, что действует во имя благополучия родины, Грабовская одинаково охотно и рьяно оказывала услуги разведке немецкого Генерального штаба, французской Сюртэ дже- нераль и английской Интеллидженс сервис…

Весной двадцатого, когда Пилсудский двинул свои полки против красных, она готова была идти с винтовкой в руках впереди атакующих цепей — так воодушевил ее этот поход. Но, как выяснилось, предначертание Грабовской заключалось в другом: ей назначалось совершить покушение на жизнь Дзержинского. И она, понимая, сколь огромен риск, согласилась. Предстоящее виделось ей теперь именно тем главным делом жизни, к которому она готовилась все последние годы и месяцы…

Ярко вспыхивала разноцветными лампочками огромная, в полстены надпись: «Казино». Белая борода рослого швейцара окрашивалась то синим, то желтым, то красным цветом. А сам он, сверкающий призрачным золотом многочисленных галунов, казался добрым волшебником, приглашающим людей к сказочной удаче.

В просторном фойе казино неторопливые, но сноровистые служители в белоснежных манишках встречали гостей: непостижимым образом догадываясь о склонностях каждого, они безошибочно препровождали посетителей в зал рулетки, либо к столам для игры в карты, либо в ресторан…

У двери, ведущей в зал рулетки, стояло чучело огромного медведя. Весело поблескивая маленькими глазками, разинув в вечной улыбке пасть, медведь держал в передних лапах небольшой щит, на котором было начертано: «Судьба ленива. Поторопи ее!» В самом зале вокруг рулеточных столов толпился многоликий и многоязычный люд: сановного вида старухи и лощеные офицеры, спекулянты и контрразведчики, процветающие коммерсанты, моряки английские и французские, американские, греческие… Все торопили судьбу, все рвались к удаче.

Появление Астахова и Грабовской не прошло незамеченным, молодая элегантная женщина привлекала к себе внимание. Тонкие черты удлиненного лица, грациозность стана и поступи, улыбчиво-задумчивый взгляд- все это производило впечатление. Склонив голову к плечу Астахова, она улыбнулась:

— Будем играть? Почему бы и нам не испытать судьбу? — Не ожидая ответа, а быть может, предугадывая его, расстегнула черную лакированную сумочку.

Астахов, тоже улыбнувшись, положил на сумочку руку:

— Сегодня вы моя гостья, — и пошел за фишками.

К удивлению Грабовской, Астахов, усадив ее за стол рулетки, сам остался стоять сзади. Заметив недоумение, весело шепнул:

— Нет, пани Елена! Свои ставки я делаю на биржах Европы, — и, улыбаясь, показал взглядом на столбики фишек перед Грабовской.

В тот же миг крупье объявил:

— Дамы и господа, делайте ваши ставки!..

Огромный двухцветный стол, расчерченный квадратами, покрылся фишками разного достоинства.

— Игра сделана! Ставок больше нет!

С треском помчался по диску шарик, множество горящих глаз пытались уследить за ним… А диск кружил все медленнее, все медленнее прыгал через лунки с цифрами шарик.

Прикусив губу, Елена смотрела на стол. Длинные ее ресницы вздрагивали, глаза расширились.

— Двадцать пять! Нечет! Черная половина! — выкрикнул крупье.

Елена проиграла. Делая новые ставки, она забыла, казалось, об Астахове — так увлекла ее игра.

Фишки кончились, и, прежде чем Астахов успел предложить новые, Елена встала.

— Довольно! Слишком однообразно да и не по-везет. — Лицо се было спокойно, без следа недавнего азарта.

Не торопясь, прошли они по другим залам. В том, где шла карточная игра, увидели Красовского. Судя по толстой пачке банкнотов, лежащей перед Красовским, удача не оставляла его. Тонкие, длинные пальцы Красовского ласкали карты, изящно открывали их, небрежно касались денег…

— Чему вы улыбаетесь? — спросила Астахова Елена.

— Меня восхищает отточенность движений графа… Поразительный артистизм!

— Еще бы! — презрительно поморщилась Грабовская. — Ловкость рук у него потрясающая!

— Не судите строго игроков, пани Елена, — внимательно посмотрев на нее, сказал Астахов. — Поверьте, азарт — не худший из человеческих грехов…

— Это не азарт, — покачала головой Грабовская, — Это — порок.

Они спустились в ресторан. Разливая шампанское, Астахов продолжал начатую тему:

— И все-таки не понимаю, в чем провинился перед вами бедный граф. Буквально днями мы виделись с ним, и я заметил, что он преисполнен к вам почтения…

— Не заблуждайтесь на его счет, — опять поморщилась пани Елена. — И я бы не советовала вам иметь с ним дело — обманет!

— Кто, граф? — изумился Астахов.

— Какой там граф! Это самозванец, квалифицированный мошенник, — увидев, что Астахов растерялся, Грабовская доверительно добавила: — Шулер — не единственная его «специальность». Он еще и профессиональный взломщик. Нам с вами труднее открыть консервную байку, нежели ему любой сейф!

— Но…

— Не спрашивайте, откуда я это знаю, — остановила его Грабовская. — Но в истинности моих слов можете не сомневаться!

За ужином Астахов рассказывал ей о Константинополе, где Грабовская была лишь проездом. Чувствовалось, что он прекрасно знает этот город, расположенный одновременно в двух частях света, — город, в облике и жизни которого так тесно и противоречиво переплелись европейская современность и древняя азиатская дикость… Астахов говорил о знаменитых дворцах, о всемирно известных мечетях, о бесподобных стамбульских фонтанах. Рассказывал увлеченно, интересно, зримо, но заметил вдруг, что Грабовская слушает его невнимательно, что мысли ее заняты чем-то другим.

— У вас утомленный вид, пани Елена, — прервав рассказ, заметил Астахов. — Вы устали?

— Признаться, да, — виновато улыбнулась Грабовская.

— В таком случае, позвольте проводить вас…

Когда вышли из казино, Астахов хотел взять извозчика, но Грабовская отказалась: идти было недалеко, всего квартал.

Прощаясь, она смотрела вопросительно, выжидающе. но Астахов коротко поблагодарил за приятный вечер и ушел. Поднимаясь в номер, Грабовская подумала о нем не без разочарования: она рассчитывала, что Астахов будет просить о новой встрече.

… Астахов уже подходил к своей гостинице, когда на пути его встали трое. Мгновенно затолкали совладельца константинопольского банкирского дома в тоннель темной подворотни. Кто-то ударил его сзади по голове. Удар был настолько сильный, что Астахов едва не упал. Попытался было рвануться в сторону, но тут же холодное лезвие ножа коснулось горла.

— Поднимешь хай, порежу, чтоб мне жизни не видать! — угрожающе прозвучал чей-то голос.

Три пары рук проворно вывернули карманы. Бумажник, записная книжка, пачка визиток — все перекочевало к налетчикам. Один из них заметил упавшую бумажку, поднял и ее. Исчезли налетчики так же внезапно, как и появились.

Астахов пощупал голову, крови на руках не было. В полутьме тускло блеснули на пальцах перстни… Оказалось, что и золотой брегет остался в жилетном кармане… Астахов посмотрел на часы, опять — на перстни… И — засмеялся.

Утром, когда полковник Туманов приехал на службу, капитан Савин уже ждал его в приемной.

— Что-нибудь срочное? — добродушно полюбопытствовал Туманов, пропуская помощника в кабинет. — Или, упаси бог, неприятности?

— А это как сказать… — усмехнулся Савин.

— Интригующее начало! — Туманов кивнул на кресло у стола: — Прошу. Ну-с, что у вас?

Савин молча положил перед ним донесение, из которого явствовало, что сотрудникам контрразведки не удалось обнаружить у Астахова сергеевского документа.

— Кто конкретно принимал участие в операции? — спросил Туманов.

— В гостинице был я. — Савин замолчал, полагая, что этим все сказано.

— Я не сомневаюсь в вашем профессионализме, Василий Мефодиевич, — нахмурился Туманов, — но все- таки: вы уверены, что он не догадался о вашем визите?

— Александр Густавович! — укоризненно посмотрел на него капитан. — Подобных обысков на своем веку я провел десятки! — Пожав плечами, добавил: — Какие-то незначительные следы моего пребывания в номере, наверное, можно обнаружить, но… Для того, чтобы их заметить, Астахов должен обладать не меньшим опытом, чем ваш покорный слуга. А он, как нам известно, в жандармском корпусе не служил.

— Хорошо, — кивнул Туманов, — пойдем дальше. Вечерний налет вы обставили достаточно топко?

— Старались. Учитывались даже мелочи… — Видимо, вспомнив что-то, Савин усмехнулся. Заметив нетерпение полковника, пояснил: — Я потребовал от моих помощников, чтобы они изъяснялись со своей жертвой на блатном жаргоне, как настоящие налетчики-рецидивисты. Но все это оказалось ни к чему, документа при нем не было.

— Ваши выводы?

— Одно из двух, — тихо произнес Савин, — или Астахов сумел перехитрить и меня и моих людей, во что я не склонен верить, или… — он посмотрел в глаза Ту-манову, — или нет у него этого документа и не было никогда. Это афера.

— Позвольте, Василий Мефодиевич, — откинулся на спинку кресла удивленный Туманов. — Мы же знаем с вами, что Астахов солидный коммерсант, а не афе-рист.

— А разве обязательно, чтобы одно исключало Другое? — невозмутимо ответил Савин. — Всего лишь один пример из недавнего прошлого. Вы помните Митьку Рубинштейна? Как же — банкир-миллионщик! К его услугам прибегала сама императрица… А чем кончилось, каким скандалом?! Так вот, боюсь, что и в нашем случае…

— Не спешите, Василий Мефодиевич, не спешите… — Туманов встал из-за стола, прошелся по кабинету. — Не забывайте, что появлению здесь Астахова предшествовало рекомендательное письмо генерала Лукомского.

— Старый маразматик! — быстро вставил капитан. — Смотрел, как Сергеев потрясает у него под носом документом особой важности и не мог принять нужные меры! Хотя бы из виду не выпускал мерзавца! А то ведь пока я приехал в Константинополь, Сергеева и след простыл…

— Обида, Василий Мефодиевич, обида в вас говорит, — недовольно остановил помощника Туманов, — А это для нас непозволительная роскошь: обида мешает делать правильные выводы. Но — к делу! Допустим, Астахов, прослышав о сергеевском документе, сумел убедить Лукомского, что обладает таковым. И допустим, что он отважился шантажировать нас… Но это же все равно, что примеривать, стоя на ходулях, петлю! Астахов не производит впечатление человека, способного на это. Нет, Василий Мефодиевич, не производит!

Недовольство начальника контрразведки было напускным: ему не хотелось, чтобы Савин понял, какое значение придает он высказанным в адрес Астахова подозрениям. Ему вдруг представились перспективы, открывшиеся лично перед ним в случае, если сергеевского документа у совладельца константинопольского банкирского дома действительно нет…

Возня вокруг судов флота, затеянная генералами из окружения Врангеля, не нравилась Туманову с самого начала. И не потому, что полковник усматривал в замышляемой распродаже что-то предосудительное. Выгода не только для казны Врангеля, но и для всех, кто непосредственно в этом деле участвует, была очевидной. Однако его не допустили в круг избранных. И если теперь окажется, что генералы опять попали впросак, пробьет его, Туманова, час! Останется лишь информировать барона о случившемся, а уж тот и сам поймет, с какой легкостью ставят приближенные под удар его репутацию, поймет, на кого ему следует опираться в дальнейшем!..

Подойдя к притихшему Савину, спокойно, едва ли не равнодушно Туманов спросил:

— У вас ко мне все, Василий Мефодиевич?

— А разве мы закончили с Астаховым? — недоуменно вскинулся капитан.

— Пока — да. Конечно, здесь есть над чем подумать, но… Посмотрим, как будут развиваться события…

Савин все-таки понял: его шеф замышляет что-то, но пытается скрыть это. Сухо сказал:

— Вы приказывали вызвать в Севастополь Акима. Он здесь. Хочу обратить ваше внимание на одно его сообщение. Подполье получило указание своего Центра оказывать всяческое содействие и помощь человеку по прозвищу Петрович, который должен появиться в Крыму.

Сообщение было действительно очень важным, и полковник, заставляя себя не думать пока об Астахове, быстро спросил:

— Что еще вы знаете об этом человеке?

— У меня есть предположение…

— Говорите!

— Я подумал: не его ли наши коллеги упустили на симферопольской явке красных?

— Уверен, что нет! Судя по словесному портрету, на явке был человек молодой, если не сказать — юный. Мог ли большевистский Центр наделить его широкими полномочиями? Нет, Василий Мефодиевич, на явке был кто-то другой…

— Молодость — это еще не аргумент, — пожал плечами Савин. — Разве у красных юнцы не командуют полками, а то и дивизиями?

— Там — фронт, там, чтобы выдвинуться, иногда достаточно личной храбрости. А здесь — разведка… Вот вы, Василий Мефодиевич, доверили бы юнцу функции резидента? — Туманов, увидев, что слова его мало в чем убедили Савина, подчеркнул: — Мне думается, Петрович не станет отсиживаться на конспиративных квартирах. Он если и появится в Крыму, то обязательно снадежной легендой.

— Что ж, не буду отстаивать свою точку зрения, — жмурясь сказал Савин. — Но почему — появится? Быть может, он давным давно здесь!

— Сомнение справедливое, однако… лишь на первый взгляд! — усмехнулся Туманов. — Если бы Петрович уже был здесь, он неизбежно вошел бы в контакт с подпольем. И нам не пришлось бы тогда гадать на кофейной гуще, кто он. Аким, надо отдать ему должное, умеет работать!

Туманов задумался. «Петрович… — повторял он мысленно. — Петрович…» С чем-то это имя было определенно связано, но он не мог вспомнить с чем. Начальник контрразведки гордился своей памятью и не без оснований: однажды увиденное, услышанное или прочитанное, он запоминал навсегда. Однако на этот раз память молчала, и полковник обескураженно подумал: «О, господи, неужто старею? Или переутомился?..»

Заметил, что Савин, выжидательно на него поглядывая, вертит в руках серебряный портсигар с монограммой, невнимательно кивнул:

— Да-да, Василий Мефодиевич, курите. — Сам полковник старался с утра не курить.

«Петрович… — опять повторил про себя. — Да что за черт!..» Быстро просматривал в мыслях год за годом, мгновенно охватывая время, имена и лица, выделяя все главное, что могло иметь хотя бы какое-то отношение к ускользающему воспоминанию. Дойдя до девятьсот четвертого, насторожился… «Подпольная типография большевиков в Москве на Лесной… Ну и что? Ее устраивал Красин…»

Полковник Туманов с облегчением вздохнул и засмеялся: вспомнил!

— Красин! — вслух повторил начальник контрразведки, — Красин, он же — Никитич… — Взглянул на Са-вина и опять рассмеялся: — Ради бога, Василий Мефодиевич, не смотрите вы на меня такими глазами!

— Меня удивило, что вы вдруг заговорили о Красине: он в Москве, член правительственного кабинета красных…

— У них это называется Совнарком, — поправил Туманов. — Ну а к чему я вспомнил об этом человеке?

Контрразведчик должен уметь проводить аналогии: называя фамилию, я назвал и подпольную кличку… В свое время мне пришлось долго и, к сожалению, безуспешно охотиться за Красиным, который имел кличку Никитич. В тысяча девятьсот четвертом я искал его в Петербурге, не догадываясь, что он в это время организовывал подпольную типографию в Москве… Разговор, впрочем, не о том. Я заметил когда-то закономерность: чем крупнее подпольный деятель, тем бесцветнее его кличка. «Никитич», «Петрович» — похоже, не правда ли?

— Извините, Александр Густавович, — развел руками Савин, — но я не в силах понять, к чему вы ведете…

— Сейчас поймете, — успокоил ого Туманов. — Помните, я высказал предположение, что разведка красных предельно активизирует свою работу в нашем тылу? Мы готовимся к наступлению — такое скрыть невозможно. Естественно, противник постарается узнать о наших планах как можно больше. Первым для нас сигналом был случай на симферопольской явке. Теперь — Петрович… Не знаю, какая связь между ними, но, что она существует, не сомневаюсь. Надо искать симферопольского беглеца — именно он приведет нас к Петровичу… — Выдержав паузу, Туманов твердо продолжал: — Мне нужен этот человек, капитан! Не следует забывать, что иногда умелый разведчик способен предопределить судьбу наступления целой армии… — И добавил: — Пожалуй, организуйте мне встречу с Акимом. Хочу поговорить с ним сам.

— Когда? — спросил Савин.

Резкий телефонный звонок помешал полковнику ответить, он снял трубку.

— Слушаю. Доброе утро, пяте превосходительство!..

Разговор был недолгим. Туманов осторожно положил на рычаг трубку и зло посмотрел на Савина.

— Поздравляю вас, капитан!

— Что случилось, господин полковник?

— Звонил генерал Артифексов — к нему обратился Астахов с просьбой немедленно устроить встречу с вер-ховным. Утверждал, что контрразведка не дает возможности заниматься делом, ради которого он здесь. Настаивает, что вчера ночью на него было совершенно нападение, организованное именно контрразведкой.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Потом Савин неуверенно сказал:

— У него нет никаких доказательств!

— Это несерьезно, капитан.

И вдруг Савина обожгла догадка. Подавшись вперед, он сдавленным от волнения голосом, сказал:

— Это блеф, Александр Густавович! Понимаете: это грандиозный блеф! Я понял, почему Астахов добивается встречи с главнокомандующим и почему он прямо указывает на нас! Он решил убедить верховного, что мы похитили у него сергеевский документ. Вы понимаете? Это тонкий расчет афериста!

Вот теперь пришло время полковнику Туманову забыть о задуманной игре — ему стало по-настоящему страшно. «И сам барон, и его окружение считают, что документ у Астахова, — думал он. — Если этот коммерсант скажет, что мы его ограбили… Ему поверят, не нам! И тогда…»

Туманов тихо проговорил:

— Не дай бог, чтобы Астахов додумался до того, что придумали за него вы! Если такое случится… — Ту-манов нервно дернул ворот кителя, — то от меня останется разве что этот хорошо сшитый мундир, а от вас…

— Не посмеют, Александр Густавович. Это невозможно! — глухо сказал Савин.

— В наше время все возможно!

Начальник контрразведки медленно поднялся. Встал и Савин. Капельки пота выступили на его лице.

— Идите, — тяжело произнес Туманов. — Я должен подумать, — И уже когда Савин открывал дверь, добавил: — Меня нет! Ни для кого!

Оставшись в одиночестве, полковник подошел к одной из своих излюбленных картин и задумался. Впервые за многие годы он почувствовал и поверил, что обстоятельства могут быть сильнее даже самого сильного человека. Конечно, ни Артифексов, ни тем более Вильчевский не забыли, как упрямо стремился он войти в число тех, кто намечал распродажу флота. Знают они, что эта неудача была воспринята им далеко не равнодушно? Помнят… И теперь, если Астахов действительно пожалуется, что сергеевский документ похищен, подозрение сразу падет на него, Туманова. Подозрение, опровергнуть которое не дано: в Ставке решат, что документ ему понадобился для контригры против самого Врангеля…

Туманов вдруг подумал: он, всю жизнь ставивший ловушки на других, оказался сам в западне. Надо было искать выход! Но где он?..

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Как всегда к вечеру, по кольцу трех центральных улиц Севастополя текла бурливая, шумная, пестро одетая толпа.

В толпе этой шли Вера и Николай Журба.

— Господи, кого только не принесло сюда! — вздохнула Вера.

— Да, — согласился Журба. И подумал не без горечи: «Эх, Севастополь, Севастополь!.. Превратили тебя, город русских матросов, в белогвардейский балаган!..»

Вера и Николай шли в синематограф.

Как родилось такое решение, кто первым сказал о новом фильме, ни Вера, ни Журба, наверное, и вспомнить бы уже не смогли, но о том, что дало им право на это, оба помнили твердо. И каждый, разумеется, свое.

Вера хотела разгадать тайну Николая.

Узнав, что в дедовом доме появился посторонний человек, она почувствовала досаду. Вначале это и определило ее отношение к Журбе. Но потом был памятный разговор о Горьком… И тогда Николай заинтересовал ее: он так верно, умно говорил о ее любимом писателе, что впору было заслушаться. Вера сердилась на себя и потому была с Журбой резка до грубости. Дедов жилец старался напоминать о себе как можно реже: он рано уходил из дома и поздно возвращался или, наоборот, почти не покидал своей комнаты. И все-таки Вера, улучив момент, попыталась поговорить с ним на тему весьма и весьма ей не безразличную — как относится Николай к событиям, происходящим в России? Но, удивительное дело: он, так тонко чувствующий творчество лучшего пролетарского писателя, этого разговора не поддержал. Столь явная противоречивость была непонятна Вере.

Подпольная работа уже приучила Веру к осторожности и — в той, разумеется, мере, на какую вообще способна юность. Природная ее проницательность помогла понять, что Николая окружает какая-то тайна. Но дальше… Кем только не представляла она Журбу в своих раздумьях!.. И лишь за того, кем был он на самом деле, принять не могла.

Убежденная, что многие и многие ее сверстники делают для победы революции несравненно больше, она привыкла считать, будто люди, ведущие настоящую, связанную с постоянным риском борьбу, живут и работают где-то далеко от нее, в тех пределах, куда не заносили Веру даже самые смелые мечты. И потому она гораздо легче поверила бы, наверное, что Журба — оживший вдруг граф Монте-Кристо, нежели красный разведчик, чекист. Так или иначе, но загадка требовала срочного разрешения. Ради этого можно позволить себе пойти в синематограф и с человеком, куда менее знакомым!..

Вера надеялась, что в непринужденной обстановке сумеет вызвать Журбу на откровенность. В свою очередь, надеялся на это и Николай. Когда Вера неожиданно и открыто заговорила с ним о происходящем ныне, Журба был озадачен: с одной стороны, это обрадовало его, но с другой — столь наступательная откровенность настораживала.

В свое время Поляков учил Журбу:

«Если видишь, что честный, наш человек, может попасть по своей неопытности в беду, — помоги ему».

«Даже если ты занят делом? — спросил Журба. — Даже если обстоятельства не позволяют?»

«Дело у нас у каждого свое, ты прав. Да цель-то общая! — ответил Поляков. И усмехнувшись, добавил: — А обстоятельства… Их надо создавать — это труднее, чем подчиняться им, но зато надежнее!»

… И вот Вера и Николай неторопливо шли Екатерининской и не знали, как заговорить о том, что волновало обоих.

А может, не только тайные причины соединили их в этот вечер? Может, это непреодолимая сила, правящая человеком с незапамятных времен, подтолкнула их друг к другу, заставляя теперь смущаться и краснеть?..

Быть может… Да только и в мыслях своих не допускали они подобного — они свято верили: нет и не может быть в мире силы, способной хотя бы отдаленно сравниться с силой революционного их горения. Им только предстоит еще убедиться, что существует в природе чувство, которое не умаляет самые высокие и чистые убеждения, и что имя этому старому как мир чувству- любовь. Не спрашиваясь, она приходит сама. Если, разумеется, вообще приходит…

Синематограф «Аполлон» манил к себе ярким светом электрических лампочек. Огромные красочные афиши кричали аршинными буквами:

«МОЛЧИ, ГРУСТЬ, МОЛЧИ!» Несравненная ВЕРА ХОЛОДНАЯ в салонной драме!!!

К окошечку кассы было не подступиться. Николай охотно променял бы духоту зрительного зала на прогулку по Приморскому бульвару, но, взглянув на Веру, отказался от этой так и не высказанной мысли: глаза девушки оживленно блестели, на лице читалось нетерпение. «Совсем девчушка, — подумал. — Девчушка, которая старается во что бы то ни стало казаться взрослой, но порой забывает об этом».

Попросив Веру подождать, он вклинился в толпу, разрезая ее крепким плечом. И почти тут же окошечко кассы захлопнулось. Разочарованная толпа отхлынула на тротуар, где уже ждали своего часа разбитные подростки: билеты они продавали втридорога. Журба одному из них сунул в руку деньги. К Вере он вернулся, помахивая над головой двумя билетами, и ответом ему была благодарная улыбка…

Они вошли в слабоосвещенный зал и сели на расхлябанные скрипучие стулья. Свет погас, невидимый в темноте тапер ударил по клавишам пианино, и зал наполнила тревожная музыка — это было как штормовое предупреждение: сейчас, сейчас распахнется перед вами во всей своей обнаженности чужая жизнь и вы забудете о себе, сольетесь с героями, сострадая их горю, ликуя их радостью… Ожил квадрат белого полотна, пристально и задумчиво глянули в темный зал с экрана огромные, сводящие с ума гимназистов, юных офицеров и провинциальных чиновников глаза Веры Холодной.

Николай первое время следил за происходящим на экране вполглаза, рассеянно и снисходительно — для таких ли, как он, эта буря в стакане воды! — но постепенно увлекся.

Когда закончился сеанс, люди из зала выходили притихшие, продолжая жить чужой судьбой. Уже скрылось солнце, но на улице было светло — южный вечер начала лета неспешен. Вера шла молча, потом негромко спросила:

— Хотите я расскажу вам о Вере Холодной?

— С удовольствием послушаю, — согласился Журба.

— Представьте себе такое: семья полтавского учителя, а после смерти его — жизнь у родственников, которые отдали ее в балетное училище Большого театра. Там, правда, пробыла она недолго. Потом гимназия… В семнадцать лет — замужество, и муж — неприметный чи-новник… Вот таким было начало — начало, которое для многих женщин становится концом. — Вера глянула на Журбу. — Знаете, в каком первом фильме она снялась?

Мобилизовав все свои познания в этой далекой для него области, Журба неуверенно ответил:

— Кажется, «Песнь торжествующей любви»?

— А вот и нет! — засмеялась Вера. — Еще в четырнадцатом году она снялась в «Анне Карениной». Но там она успеха не имела. Зато — потом!.. Только я вовсе за другое люблю эту женщину. Знаете, за что? — Не дожидаясь ответа, и, как Николаю показалось, не без вызова, сказала: — Она человек необыкновенный. В прошлом году ее расстреляли в Одессе. Расстреляли за то, что она была красной разведчицей!

— Вы очень неосторожны, Вера… — сказал старательно отбирая слова, Журба. — Время теперь такое, что нельзя вот так, в открытую признаваться… Ну, скажем, в симпатиях к разведчице красных. Кроме того, все, что вы сказали сейчас, — не более чем легенда.

— Ах, вы поверили газетам, в которых писали, что Веру Холодную расстреляли красные матросы, как шпионку белых, — запальчиво ответила девушка. — Вас это больше устраивает, да?

Столько гнева было в последних словах Веры, что Журба не мог не улыбнуться:

— А я еще слышал, что Веру Холодную задушил из ревности деникинский комендант Одессы генерал Гришин-Алмазов. Наконец, говорят, будто она задохнулась во сне от запаха белых лилий, которые ей преподнес французский консул — почитатель таланта артистки, А истина…

— Перестаньте! Я не верю этим гадостям и вашей истине — у меня есть своя! — оборвала Журбу девушка.

— Двух истин не бывает, — резче, чем хотелось бы, ответил Николай. — Вера Холодная умерла в феврале прошлого года в Одессе. Самым прозаическим образом — от простуды.

И Николай вспомнил, как стояли они с Поляковым холодным февральским днем на тротуаре Дерибасовской, а мимо текла за белым усыпанным цветами гробом многотысячная процессии… Поляков тогда скачал ему: «Жаль. Ей бы жить и жить еще!.." Непонятная Журбе горечь прозвучала в голосе Полякова, и он бездумно ответил: «Нам-то чего ее жалеть?» Поляков сердито ответил: «Кто надоумил тебя, будто люди, не примкнувшие к нам сразу, вчерашний для нас день? И почему ты решил, что мы — Иваны, не помнящие родства? Да, история Советской власти начинается с октября семнадцатого, но история России — гораздо раньше! Разве можно все забыть, ото всего отказаться!» И чтобы было понятнее, Поляков кивнул на удаляющийся гроб: «Она для русского искусства немало сделала, ее будут помнить. Потому и говорю: жаль…»

Все это теперь вспомнилось Николаю сразу, подробно, хотя Вере он рассказал о смерти и похоронах знаменитой актрисы гораздо короче, никак не связывая тот февральский день с собой. Однако Вера, кажется, сумела услышать больше — видимо, ее интересовали не только слова, но и то, как произносились они… Девушка притихла, задумалась.

Они поравнялись с большим сумрачным зданием гостиницы, когда Журба заметил подвыпившего офицера. Замедляя шаг, он не спускал глаз с Веры.

Дальнейшее произошло неожиданно, с той стремительностью, в которой действие определяет не столько сознание, сколько инстинкт…

Увидев офицера, Вера словно споткнулась, остановилась: это был Юрьев. Рука ее сдавила локоть Журбы: то ли успокаивая, то ли в поисках защиты…

Юрьев подошел и тоже остановился.

— Те-те-те! — скривясь в улыбке, протянул он. — Какая неожиданность! Мы расстались в Джанкое, я искал вас в Симферополе, а встретиться довелось вот где!

— В чем дело? — шагнув вперед, спросил Журба. — Что вам надо?

Офицер брезгливо поморщился:

— С тобой, шпак, мы потом разберемся! У меня к ней дело есть: как расплачиваться будем?

— Подлец! — отчетливо и громко сказала Вера. — Негодяй и подлец!

Несколько человек остановились рядом, но Журба знал: друзей здесь нет.

— Ах ты стерва! — поднял руку Юрьев.

Журба резко оттолкнул Веру к стене и, не давая Юрьеву опомниться, коротко, прямо ударил его в под-бородок. Невнятно всхлипнув, он рухнул под ноги про-хожим. Журба метнулся к оцепеневшей Вере, схватил за руку и рванулся в подворотню.

«Двор проходной или нет?» — билось в голове…

Сзади доносились крики и топот погони.

— Быстрее, быстрее!.. — сквозь стиснутые зубы приказал Журба Вере. — Да быстрее же!..

Двор, к счастью, был проходным. Потом они проскочили узкий переулок, вбежали в новый двор и здесь, среди рослых кустов сирени, остановились. Шум погони затихал, удаляясь куда-то в сторону… Журба утер вспотевшее лицо… Только теперь осознав, какой угрожающе опасный для него поворот мог принять этот нелепый случай, он чертыхнулся.

По-своему истолковав его восклицание, глядя исподлобья, Вера сказала:

— Я, между прочим, не просила вас вмешиваться! — Она изо всех сил пыталась держаться независимо и гордо. Но в глазах ее были слезы.

Насупив брови, Журба промолчал. Наверное, если бы он заговорил, попытался успокоить девушку, что-то, быть может, и удалось бы исправить в этом безнадежно испорченном вечере. Но Журба продолжал молчать, и Вера, еще раз взглянув на него, бросилась прочь.

— Не ходите за мной! — крикнула не оборачиваясь. — Не смейте!

Убедившись, что она побежала в другую, противоположную от скрывшейся погони сторону, Николай медленно побрел по улице. Во многом ему следовало разобраться, о многом подумать.

Невеселыми были думы его!

Дверь в номер Астахова была заперта изнутри. Полковник Туманов негромко постучал. Щелкнул замок, и дверь отворилась. Астахов был в рубашке без галстука, в домашних туфлях. В правой руке он держал вечное, английского производства перо. На лице совладельца константинопольского банкирского дома промелькнуло удивление:

— Чем могу служить? — спросил он, пропуская Туманова в номер.

— Вы удивлены моим визитом? Разве вы сомневались в его неизбежности? — усмехнулся Туманов, закрывая за собой дверь.

Астахов прошел к столу, не оборачиваясь, сказал:

— Прошу, садитесь.

Он аккуратно сложил в папку бумаги, тщательно навинтил на вечное перо колпачок и наконец повернулся к Туманову.

— Слушаю вас.

Туманов не спешил с ответом. Собираясь в гостиницу к Астахову, он не знал еще, с чего начнет свой разговор. Но было ясно: от того, чем закончится этот разговор, будет зависеть многое.

Туманов понимал, что Астахов не относится к той категории людей и людишек, на которых одно упоминание о контрразведке способно нагнать ужас. Но все- таки и он, несмотря на свои капиталы и положение в обществе, был простым смертным. Да что об этом!.. В сложившейся ситуации все тайные и огромные возможности полковника Туманова, вся его власть над людьми, весь опыт контрразведки в делах подобного рода — все было бесполезно! Заявив в штабе Врангеля, что его преследует контрразведка, Астахов уже сам обрел власть над главой этого всесильного ведомства. И Туманов знал: теперь любой поворот с сергеевским документом может обратиться против него…

— Не кажется ли вам, полковник, что наше молчание затягивается? — напомнил о себе Астахов. — Я жду объяснений.

— Объяснений жду я, господин Астахов, — сдержанно сказал Туманов. — Вы позволили себе заявить, что мои сотрудники преследуют вас. Столь необоснованное обвинение, забота о чести вверенных мне людей заставляют меня решительно требовать от вас объяснений!

Астахов выслушал его спокойно. Неспешно ответил:

— Знаете, полковник, боюсь, что подобный тон лишает меня возможности вообще говорить с вами о чем бы то ни было. Что же до объяснений и доказательств, то за ними остановки не будет: их получит его высокопревосходительство Петр Николаевич Врангель. Вы, в свою очередь, сможете обратиться за разъяснением к нему!

Астахов встал, давая понять, что разговор окончен. Теперь в его глазах была только насмешка — насмешка сильного, ничего не боящегося и, кажется, беспощадного человека.

Все протестовало в Туманове, однако пришлось забыть и о гордости, и о самолюбии. Он знал: надо как-то спасать положение, но как?..

Словно подслушав его мысли, Астахов вдруг сказал:

— Господин полковник, я готов верить, что случившееся — результат недобросовестности ваших сотрудников. И если виновные принесут мне свои извинения… — он замолчал, как бы предлагая Туманову право выбора.

Это была прекрасная возможность перевести разговор в иное — спасительное русло, и полковник Туманов тут же воспользовался ею.

— Вы правы, Василий Степанович! Пожалуй, я не с того начал… Извините.

— Что ж, Александр Густавович, тогда начнем наш разговор сначала, — улыбнулся Астахов. Помолчав, добавил: — Знаю, у контрразведки есть тайны, посвящать в которые посторонних не принято. Понимаю также, что далеко не все вам приходится делать по своей воле. И все-таки позвольте задать вам вопрос, Александр Густавович: что хотели найти у меня ваши помощники?

Ответить на этот вопрос было не просто — ответить на него полковник Туманов вообще не мог. И он сказал то единственное, что ему оставалось:

— Прошу понять меня правильно, Василий Степа-нович. Вы сами изволили заметить, что в нашей… э-э… работе есть свои особенности. Это облегчает мое положение. Скажу откровенно: произошло недоразумение. Мои сотрудники приняли вас за другого человека. Они будут строго наказаны. Что же касается меня… — Он сделал паузу, как бы подчеркивая значимость признания, которое собирается сделать и, одновременно показывая, как нелегко дается оно. — Должен признать: я повел себя неверно, тщась во что бы то ни стало спасти честь мундира. Конечно же, мне следовало сразу же принести вам свои извинения. Позвольте сделать это теперь.

Астахов кивнул, показывая, что принимает извинения.

Сам никогда и никому не веривший, Туманов всегда искал в поведении других людей некий тайный подтекст. Он и сейчас усомнился в искренности Астахова. Подумал: «Не потому ли так легко удовольствовался он моим объяснением, что сергеевского документа у него все-таки нет?!»

Астахов продолжал расспрашивать:

— Хотелось бы знать, Александр Густавович, если что, конечно, не секрет… За кого же меня ваши люди приняли?

— К сожалению, этого-то я и не могу сказать, — улыбнулся Туманов. — И рад бы, но — увы!.. Да и неинтересно это: инцидент исчерпан, недоразумение мы уладили. Должен откровенно признаться: прийти к столь удачной развязке мы смогли лишь благодаря вашей терпимости.

— Нам ли, призванным заботиться о судьбах родины, опускаться до мелких склок! — отмахнулся Астахов. — А что до откровенности… Любое доброе чувство должно быть ответным, не так ли?

Астахов, говоря это, по-прежнему улыбался, глаза его излучали доброжелательность. Но что-то насторожило Туманова.

Тем временем Астахов уже протягивал ему небольшой пакет из плотной бумаги.

— Что это? — спросил Туманов.

— А вы посмотрите…

Развернув вынутый из пакета лист, едва взглянув на него, начальник контрразведки вздрогнул: это был злополучный сергеевский документ. Еще не веря своим глазам, не в силах унять появившуюся вдруг дрожь пальцев, Туманов прочитал неровные, положенные наискось в углу листка строки: «Провести надо срочно, дабы союзники не наложили рук на наши суда. Врангель».

«Резолюция верховного», — ахнул про себя полковник.

Он рассматривал документ, повергший в панику все врангелевское окружение, и чем дальше смотрел, тем крепче убеждался, что в руках у него не фальшивка, а подлинник. И когда последние сомнения исчезли, как можно сдержанней произнес:

— Интересный документ… Но, признаться, не понимаю, зачем вы показали мне его?

Когда Астахов заговорил, голос его был тих, и, как показалось Туманову, насмешлив:

— Не знаю, насколько интересен сам документ, но любопытство ваших людей ко мне, как я думаю, было вызвано именно им. Правда, вы разуверили меня в этом. Не сомневаюсь, однако, что вам в любом случае не лишним будет увериться, что этим документом я все-таки располагаю. Вы понимаете меня?

«Черт тебя поймет!» — подумал Туманов. Он хотел осознать, свести в единую цепь происходящее и не мог.

— А вам не кажется, что вы рискуете? — прямо спросил он.

— Я рискую, решаясь на что-то, но не тогда, когда привожу свое решение в исполнение, — ответил Астахов, Взглянув на документ, который держал в руке Туманов, он усмехнулся и добавил: — Простите, Александр Густавович, но я всегда верен принципу: прежде чем пускаться в какое-либо предприятие, необходимо заручиться определенными гарантиями. Мой вояж в Севастополь был бы ненужным риском, если бы я не имел достаточных гарантий. Так что, поверьте, показывая вам документ, я абсолютно ничем не рискую…

Астахов замолчал. Он сидел в кресле, внимательно рассматривая свои безукоризненно отполированные ногти.

Все то, что минуту назад Туманов не мог сложить воедино, слилось теперь в столь прочную, логически обоснованную цепь поступков и слов, что полковник понял: тщетной явилась бы попытка найти в этой цепи уязвимое звено. И, несмотря на огромное, ни с чем не сравнимое разочарование, почувствовал невольное восхищение и зависть к сидящему перед ним человеку… Нет, таких людей гораздо лучше иметь в числе друзей, нежели врагов!

Молча положил он на низкий столик перед Астаховым документ, так же молча присоединил к нему конверт с изъятыми при налете вещами, сел и, не пряча глаз, сказал:

— Василий Степанович, не буду краснобайствовать — мы достаточно хорошо понимаем друг друга. Я хочу, чтобы вы знали: буду рад оказать вам любую услугу, вы всегда вправе рассчитывать на меня.

— Весьма признателен, — склонил голову Астахов. — Дружелюбие и поддержка такого человека, как вы, Александр Густавович, дороги для меня. — И, как бы показывая свое расположение к полковнику, начал рассказывать о своих планах в Крыму.

Были эти планы обширны: Астахов уже подыскивал складские помещения, причалы, фрахт на пароходы и даже присмотрел особняк для своей конторы… Они долго говорили о делах Астахова в Севастополе, о самом городе, вспоминали общих знакомых и расстались взаимно довольные друг другом, почти друзьями.

Выйдя из гостиницы, перед тем как садиться в автомобиль, полковник вдруг вспомнил о Савине, о том, в какую идиотскую историю он мог попасть по его милости.

— В контрразведку! — садясь и автомобиль, коротко бросил он.

«Быть грозе!» — безошибочно определил шофер.

Двигатель взревел, и машина рванулась вперед. Прохожие провожали ее испуганными взглядами — этот автомобиль в городе знали хорошо…

Утро выдалось пасмурным, душным. Старый боцман ходил по дому, тяжело покряхтывая — ломило поясницу, болели суставы. В такие дни он не любил, чтобы его затрагивали, — неосторожное слово могло вызвать раздражение у этого в общем-го сдержанного старика. И все-таки, как ни худо было ему, отставной боцман заметил, что мается в это хмурое утро не только он: будто грозовая туча бросила тень на Веру. Причины своей хвори старик знал хорошо: к перемене погоды аукаются давние штормовые деньки и годы. А с внучкой-то что? В одну ночь осунулась, почернела, и взгляд такой колючий, что не подходи! «Вот когда порода сказывается, — вздыхал про себя. — Характерная, как же!.. Чем хуже нам, тем крепче молчим…» Мимоходом, как бы невзначай, коснулся узловатыми, негнущимися пальцами Вериного лба, — может, застудилась? Нет, лоб холодный. Да уж не сердечные ли дела?.. Поди догадайся! А спросить не спросишь — налетишь на риф…

Себе старик мог признаться: если что-то и держало его на этом свете, заставляло бояться смерти, так только тревога за судьбу внучки — как оставишь ее одну в целом мире, ведь кругом одна! Другое дело, когда б нашелся хороший человек, чтоб определилась Вера, тогда и страшиться нечего… Но вот беда: где нынче женихов искать? Суматошное время, маятное…

Еще пуще кряхтя и вздыхая, он склонился над кованым мореного дуба сундуком, открывать который помимо него никто и никогда не смел, долго копался в нем, потом вынул кусок тонкой, выбеленной холстины, захлопнул крышку.

— Ну-ка, — сказал, обращаясь к внучке, — разрежь и подруби… Пара добрых простынь будет.

— Хорошо, — не оборачиваясь, ответила Вера, — сделаю. Потом.

— Потом — суп с котом! — ворчливо и обиженно буркнул старик. — Просят сейчас, так сделай. А не можешь — к соседке пойду. Хоть оно, конечно, и совестно при хозяйке-то в доме…

Боцман был уверен: вид его сейчас соответствует моменту — грозен и непримирим. Но Вера, повернувшись, увидела совсем другое: вконец расстроенный старик стоял перед ней. Она поставила на стол старую зингеровскую машинку с бронзовым сфинксом на боку, взяла ткань и ножницы…

Убедившись, что все идет по задуманному, Терентий Васильевич тихо вышел из комнаты. Боль в пояснице и суставах не унималась, но он улыбался: нужны ему новые простыни, как снег прошлогодний! А все ж, пусть работает внучка: работа — дело святое, она от душевных хворей лучший лекарь… И так, улыбаясь, пошел со двора, решив навестить кого-нибудь из старых приятелей — благо оставались они еще на этой улице!

Тем временем Вера, разрезав полотно, занялась шитьем.

Строчка получалась неровной, нитка под иглой скручивалась, рвалась, и Вера, сердито выдернув холстину из швейной машинки, распорола шов, снова заложила под лапку край ткани… Она старалась не отвлекаться, быть внимательной и терпеливой, но ничего не получалось… И это при том, что в общем-то Вера любила шить: обычно под монотонное стрекотанье машинки так хорошо, так легко и свободно думалось…

Сейчас — иное. Встреча с Юрьевым, все последующее мучило ее. Вспоминая случившееся, она опять, с новой силой испытывала и унижение, и стыд, и гнев. Она не думала о том, какой опасности подвергалась, и, наверное, поэтому страха не было. Но разве не страшнее любой опасности стыд? Господи, как ненавидела она Юрьева!..

Вчера вечером, когда ушли они с Журбой от погони, когда стояли, задыхаясь в чужом дворе, Вера надеялась, что Журба хотя бы спросит ее о Юрьеве, и уже готова была рассказать ему все. И как пыталась вызволить брата из лагеря военнопленных, и как Юрьев обещал ей помочь, но оказался негодяем… Нелегко, непросто было бы Вере рассказывать такое Николаю, но оказалось, что признание ее Журбе и не нужно: он молчал, а это значило, что гнусные слова Юрьева поняты им по-своему и говорить больше не о чем… Вот тогда она и почувствовала этот страшный, испепеляющий и одновременно гневный стыд. Не помня себя, бросилась бежать… Ночью не могла уснуть. «Ну и пусть, — стараясь одолеть обиду, думала Вера. — Пусть воображает, что ему заблагорассудится. Надо забыть о нем!»

Наверху послышались осторожные шаги, скрипнули высохшие половицы: попробуй забудь, если вот он — рядом!

Вера не знала, что Николай, во всех деталях вспоминая происшествие, сразу и навсегда запретил себе строить догадки об ее отношениях с Юрьевым. И что было закономерно: людям открытой и чистой души несвойственна глупая и черная подозрительность. В какой-то степени выручала его и чекистская наука, одна из заповедей которой гласит: не зная всех причин и обстоятельств, преступно делать выводы! И, конечно же, Николай надеялся, что сама Вера сочтет необходимым объяснить ему этот странный случай…

Но вот что мучило сейчас Журбу — собственное его преступное легкомыслие. Он позволил себе расслабиться, потянуться к личному, будто борьба уже кончилась и можно смотреть на мир счастливыми глазами. Нет, до тех пор, пока окружающий мир смотрит на тебя сквозь прицел револьвера, личного быть не должно! Иначе — провал, иначе — не выполнить приказ, иначе — презрение товарищей. В синематограф отправился, развлечений захотелось!

Так говорил себе Николай Журба. Был он сейчас и судьей, и прокурором, и подсудимым в одном лице — только защитнику не было места и этом строгом, взыскательном суде.

Что он мог сделать в том положении, в котором оказался вчера? Как ни стремительно развивались события, он ни на мгновение не забывал, что ввязываться в скандал, привлекать к себе внимание нельзя. Но когда Юрьев уже занес для удара руку, сомнения больше не имели смысла… Страха тогда он не испытывал — страх пришел потом. Обвиняя себя и только себя, Жур-ба подумал: «Если бы его схватили вместе с Верой, обоим была бы уготована одна судьба, и под удар ставился человек, ни в чем его ответственность и право на риск не разделявший…»

Внимание Журбы привлек голос Веры, донесшийся со двора:

— Митя! — восклицала Вера. — Митя! Какая неожиданность… Да, входи же, входи!

Журба выглянул в окно:

У распахнутой калитки стоял высокий, сухощавый парень с черными вьющимися волосами.

— Митя, Митя! Ну какой же ты молодец! — Вера протянула ему руки. Парень, улыбаясь, сжал их.

Они прошли к столу под вишней.

— Как ты тут? — спросил парень. Разглядывая девушку, он по-прежнему улыбался.

— Да как тебе сказать… — Вера тревожно оглянулась на дом.

— Терентий Васильевич отдыхает? — по-своему понял ее гость.

— Деды нет. Но… — и она проговорила что-то совсем тихо.

Журба отошел от окна.

Что-то знакомое почудилось ему в этом парне. На кого-то похож?.. И сразу же вспомнил: Вера и рядом он… Все правильно, они были вместе, когда Николай впервые увидел Веру на симферопольском кладбище.

«У меня есть настоящий и верный друг, — всплыли в памяти слова Веры. — Мы с ним часто спорим, но всегда находим общий язык…»

Вера сказала это несколько дней назад, мельком, и тогда Николай не придал услышанному никакого значения. И вот друг, — а судя по всему, это был именно он, — появился здесь. Куда девалась обычная Верина сдержанность! Она радовалась Мите так открыто и бурно, что невольно напрашивался вопрос: да только ли друг?..

Журба почувствовал вдруг, что ему стало тоскливо.

Он взял с подоконника листок бумаги, посмотрел на только что сделанный им набросок, и усмехнулся, хотя меньше всего на свете хотелось ему сейчас смеяться… Механически раскрыл томик Лермонтова, сунул в пего листок — несколько его рисунков уже лежали здесь.

Когда Журба спустился во двор, Вера и Миш о чем-то тихо разговаривали, склонившись друг к другу

— Здравствуйте, — сухо произнес Николай.

— Здравствуйте, — откликнулся гость.

Издали он казался Журбе моложе. Николай заметил, что вначале Митя глянул па пего без особого интереса, но тут же посмотрел еще раз, и взгляд его стал напряженным, тяжелым.

«Все ясно, — с неприязнью подумал Журба, — ревновать чудак-человек вздумал».

Он испугался вдруг, что Вера захочет их познакомить, и быстро пересек дворик. Уже выходя из калитки, не выдержал и обернулся. Оба смотрели ему вслед: Митя все с тем же напряженным прищуром, Вера вопросительно и с досадой, будто хотела что-то сказать, да так и не успела или не смогла…

После ухода Журбы оживление Веры угасло. Она сдержанно объяснила Мите:

— Его зовут Николай. Он снял у деды комнату перед моим приездом.

Митя осторожно прикрыл теплой ладонью ее руку, мягко и заботливо спросил:

— Ты уверена, что он нам не опасен? Чем занимается этот Николай, кто он?

— Знаешь, мне сначала показалось, что он — типичный обыватель, — задумчиво сказала Вера. — Ну, из тех, кто хотел бы переждать грозу на теплой печке. А потом… В общем, странный человек.

Митя засмеялся:

— Люблю загадки! Разгадывать их люблю — слишком неожиданными бывают ответы! — И быстро, как бы невзначай, спросил: — Откуда он приехал? Надолго?

— Кажется, из Симферополя… — наморщила лоб Вера. — А, впрочем, может, я и ошибаюсь. А надолго ли? Нет, не знаю…

— Ты узнай, — посоветовал Митя. — Для нас осторожность — мать крестная! Чтобы не опасаться, ты должна знать о нем все!

Вера так не думала: по ее мнению, достаточно было знать о степени порядочности любого человека, чтобы определить свое отношение к нему. Но спорить с Митей она не решилась.

— А знаешь, — предложила вставая, — давай-ка пить чай!

Встал и Митя.

— Вера, — тихо сказал он, опустив глаза. — Вера, я хочу просить тебя… Пусть не теперь, не сейчас, но мы должны поговорить серьезно. Я вправе рассчитывать, что ты меня выслушаешь?

— Но, Митя…

— Я хочу, чтобы ты знала, — твердо, уже в глаза ей глядя, произнес Митя. — Ты должна знать, Вера: дороже тебя и ближе у меня никого нет!

— Ну хорошо, Митя, потом… — Вера, смущенная его напором, не знала, что отвечать. — Ты прав — мы поговорим, но, пожалуйста, потом! — Она уже не рада была, что позволила себе втянуться в этот разговор — Сейчас я поставлю самовар! — И быстро, не давая Мите ответить, повернулась уходить.

— Не надо, Вера! Я спешу.

— Но ведь ты, наверное, голоден…

— Мне надо идти. Так знай, Вера, что бы ни случилось, знай — кроме тебя, у меня нет никого!

Митя ушел. Стараясь спрятаться от дум своих, тревог и волнений, Вера опять села за машинку, но так и не притронулась к шитью — трудно было отвлечься от душевной сумятицы…

Взгляд ее остановился на широкой полке, тесно заставленной книгами. С раннего детства они с братом проводили каждое лето у деда. Многие любимые ими книги оставались здесь, и с годами их скопилось немало. В раздумье стояла Вера у полки, старые книги казались ей добрыми друзьями: Майн Рид, Купер, Луи Буссенар… Это — неразлучные спутники детства. Потом было открытие великой простоты Пушкина и пронзительной мудрости Толстого, спокойной прелести аксаковских пейзажей и прозрачной чистоты тургеневских героев…

А где же Лермонтов? Вера еще раз обежала взглядом книжную полку и не нашла двух небольших красных томиков с золотым тиснением на переплете. Они могли быть лишь в комнате наверху, где обычно жил брат…

Вера поднялась в мезонин и возле узенькой низкой двери приостановилась, хотя и знала, что Журбы в комнате нет. Потом решительно толкнула дверь.

Все здесь было как прежде. Тщательно застеленная постель, пустой стол, плотно прикрытый шкаф… И красные томики на тумбочке.

Вера взяла книгу, перелистала. Несколько листков, заложенных меж страницами, выскользнули и, покружившись, легли на пол. Вера подняла их. Карандашные наброски…

Везде была она! Смеющаяся, задумчивая, с книгой в руках под вишней…

Вера растерянно оглянулась, будто кто-то невидимый мог объяснить ей, откуда взялись здесь эти рисунки. И только теперь она заметила еще один лист бумаги. И здесь была она — лицо испуганное, глаза широко раскрыты… А рядом — искривленная ухмылка Юрьева, перечеркнутая жирным крестом. Это можно было нарисовать лишь сегодня. Значит, Журба думал о ней?..

— Господи! — в отчаянии прошептала Вера. — Что же он может думать, если ничего, ну ничего не знает!..

Капитан Савин не любил цивильной одежды. И не без основания: даже прекрасно сшитая светлая тройка сидела на нем мешковато. Зато полковник Туманов, облаченный в великолепно отглаженный бостоновый костюм, чувствовал себя прекрасно и держался с врожденной легкостью аристократа.

На автомобиле они доехали до площади Новосильцова: здесь полковник приказал шоферу остановиться — к конспиративной квартире контрразведки не следовало привлекать внимания.

Туманов и Савин шли мимо католической церкви. На серых каменных ступенях стояли английские военные моряки. Туманов, посмотрев на них, негромко сказал:

— Вчера вечером на дредноуте «Аякс» в Севастополь прибыл верховный комиссар Великобритании де Робек. Мне дали знать из штаба, что он намеревается поехать на Южный берег. Сопровождать де Ро- бека будет личный конвой главнокомандующего, но нашу агентуру тоже надо подключить…

«Да кому нужен этот де Робек», — хотелось сказать Савину. Но он промолчал: в Туманове еще не улегся гнев, вызванный его промахом в деле Астахова, затевать спор было бы неразумно.

Они прошли Католическую улицу и свернули на малолюдную Георгиевскую. Остановились у высоких железных ворот. Савин дважды потянул ручку звонка, и почти сразу угрюмый привратник распахнул калитку.

Одноэтажный особняк стоял в глубине сада. В комнате, куда они вошли, зеркально сверкал начищенный паркет, у стены стоял большой буфет, двухъярусная люстра нависала над квадратным столом, вокруг которого выстроились полукресла с высокими спинками.

— Присядем, Василий Мефодиевич, — сказал Тума-нов, посмотрев на часы. — У нас еще есть время. — Они сели, и полковник продолжал: — Сегодня епископ Ве-ниамин справлялся у меня о Грабовской… И, странное дело, у меня возникло ощущение, будто наш преосвященный и митрополит Шептицкий работают в одной упряжке!..

— Ватикан и православная церковь? — удивился Савин.

— Я не о том. Речь об их мирских делах. Епископ Вениамин ориентируется на Францию, и поэтому поддерживает связи даже с Русским бюро, созданным французской разведкой в Константинополе. А Шептицкий?.. В свое время он был настроен пронемецки, не стеснялся даже встречаться с шефом германской разведки полковником Николаи. А теперь? Я не удивлюсь, если узнаю, что теперь его навещают наши французские коллеги. В общем, время покажет. Однако вернемся к Грабовской. Ее маршрут, продуманный вами, приемлем. Когда отправляете?

— В ближайшие дни.

— Хорошо. — Туманов откинулся на спинку кресла. — Это, конечно, не мадам Лаваль, но пусть она выполнит свое предназначение!..

— Мадам Лаваль? — наморщил лоб Савин. — Я, откровенно говоря, плохо верю в историю этой мадам, бывшей одновременно и наемным убийцей и романтиком… Сюжет для бульварных книжонок!

— Вы совершенно правы, — охотно согласился Туманов. — Но что делать — бульварные книжонки рассчитаны на дилетантов! Я, признаться, ни одной приличной книги о разведчиках еще не читал. Вот постарею и сам возьмусь за перо. Да-да, серьезно! Я напишу книгу.

И она будет без всякой примеси фантазий: факты, только факты!

— И начнете ее с жизнеописания «королевы шпионажа» Мата Хари?

— Мата Хари как таковой не было, — серьезно ответил Туманов. — Ее настоящее имя — Маргарита Зелла, и легенды о ней далеки от действительности. Меня же интересует не вымысел, а факт. Нет, я начну с Сун-Тзу… Читая древние рукописи этого китайского военного историка, видишь, что шпионаж был широко распространен в его стране за пятьсот лет до рождения Христова. Так что, по сравнению с китайцами, англичане, кичащиеся многолетним опытом своей разведки, — младенцы. Нет, я напишу книгу, в которой будет рассказано только о лучших разведчиках мира.

— О чекистах тоже расскажете? — попробовал шутить Савин.

Туманов смотрел на него без тени улыбки, и Савин, уже пожалев о шутке, приготовился выслушать очередную колкость в свой адрес. Но Туманов, к удивлению, заговорил спокойно:

Непростительно в нашей профессии умалять достоинства врага, это ведет к неизбежным ошибкам. Ни одного серьезного труда о разведке и контрразведке невозможно сейчас написать, не упоминая чекистов Дзержинского. Давайте порассуждаем! Дзержинский создавал ЧК на голом месте. Подобной организации в мире еще не было, значит, негде позаимствовать опыт, стиль работы, структуру. Но за два с небольшим года они провели не одну блестящую операцию. Вспомните хотя бы «дело Локкарта»: перед ЧК спасовал даже такой человек, как Сидней Рейли, а был богом английской разведки. Да и мы с вами… Всегда ли единоборство с чекистами заканчивается в нашу пользу? Вот и подумайте: откуда у них такие успехи?

— Я думал об этом, Александр Густавович. И не раз. Однако ответа на вопрос так и не нашел.

— Ответ есть, Василий Мефодиевич. Дзержинский привлек к работе людей, не просто одержимых идеями большевизма, а тех, кто имел ко всему еще и опыт борьбы с жандармской агентурой, опыт подполья. Понимаете? Все, чему в свое время учили нас, эти люди знают достаточно хорошо, но — обратите внимание! — с другой, неведомой нам стороны. И это не все. Хотим мы того или нет, но над нами довлеет груз традиций — как хороших, так и плохих. А сотрудники Дзержинского ими не связаны: ЧК еще лишь создает свои традиции. В общем, смею вас заверить, Василий Мефодиевич, нам есть чему поучиться у этих людей!..

Приоткрылась дверь, и привратник бесцветным голосом доложил:

— Аким здесь.

— Пусть войдет, — кивнул Туманов.

Появился Аким. На мгновение остановился у порога, привыкая к полумраку, прищурил темные глаза. Его смуглое, спокойное лицо оживилось, когда он увидел, что в комнате не только капитан Савин, но и начальник контрразведки.

— Здравствуйте, господа! — негромко сказал Аким. — Я не опоздал?

— Отнюдь! — улыбаясь, Туманов шагнул к нему, пожал руку. — Вы точны по обыкновению! Проходите, садитесь. — Придерживая Акима под руку, прошел вместе с ним к креслам.

«Все-таки надо отдать шефу должное, — невольно отметил Савин, — умеет демонстрировать свое обаяние! Правда, и агент того стоит!..»

Некоторое время Туманов говорил с Акимом о незначительном, спрашивал, не нуждается ли он в чем-нибудь, — это было естественное, общепринятое начало разговора с агентами. Полковник излучал доброжелательность, но Савин все же подмечал в его голосе оттенок глубоко скрытой снисходительности — она появлялась всякий раз, когда полковник обращался к людям необходимым, но малоуважаемым. Впрочем, это не слишком занимало сейчас Савина: он думал об Акиме.

Агентурной работой Савин занимался давно, и кого только ни довелось повидать ему в этой роли: мужчины и женщины, пожилые и совсем юные, великосветские денди и проститутки… Разные характеры отличали известных ему агентов-провокаторов. Как правило, все они начинали одинаково: сломавшись, новоявленные агенты пытались оплатить свою жизнь или свободу как можно меньшей ценой — за этим стояли угрызения совести, желание не перегружать грехами запроданную душу. Потом, позже, все шло обычно по-иному, но это — потом, когда человек уже понимал, что выхода нет и не будет. Иначе получилось с Акимом,

Человек, проходивший теперь в тайных списках контрразведки под этим именем, был задержан случайно. Трудно сказать, чем бы все это кончилось, не попади он на допрос к генералу Климовичу, который не знал тогда ни настоящего имени арестованного, ни роли его в симферопольском подполье.

Климович психологических подходов не признавал: он шел напролом — кричал, запугивал, бил… В данном случае достаточно было окрика: арестованный сразу согласился сотрудничать с контрразведкой. Тут же, назвав несколько явок и паролей, доказал, что это не пустые слова. Ему инсценировали побег, и подпольщики, радуясь его удаче, не знали, что отныне каждый из них, столкнувшись с Акимом, доверившись ему, обрекают себя…

Аким работал хладнокровно, точно и беспощадно. Не ожидая очередных заданий, сам подсказывал их. Глядя на него, капитан Савин хотел понять: что движет этим человеком? Страсть к деньгам, патологическая жестокость?

Словно догадавшись, что мысли Савина обращены к нему, Аким взглянул на капитана в упор и тут же отвел глаза.

— Ну что ж, теперь о наших севастопольских делах, — перешел наконец к главному полковник Тума-нов. — Как вас здесь встретили… товарищи? — Начальник контрразведки усмехнулся.

— Пока все хорошо, — ответил Аким.

— Ну а главное, то, ради чего мы вас вызвали в Севастополь?

— Удивительная у нас работа! — засмеялся Аким. — Бывает, землю под собой роешь, чтобы выяснить какой-то пустяк, под удар себя ставишь, а в итоге — пшик! А на этот раз… В общем, имею удовольствие доложить, что человек, разыскиваемый в связи с известными событиями на большевистской явке в Симферополе, прожинает здесь. Адрес я установил. Зовут его Николай.

— Но почему вы уверены, что это именно тот человек? — спросил Савин. Он все еще не верил в удачу.

— Во-первых, словесный портрет, — отозвался Аким. — Во-вторых… Он появился здесь на следующий день после провала в Симферополе. Согласитесь, что такие совпадения маловероятны.

— Кто хозяин квартиры? — спросил Туманов.

— Хозяин — отставной боцман, он не представляет для нас интереса, — ответил Аким. Скороговоркой добавил: — Вместе с боцманом живет его внучка.

Туманов и Савин переглянулись, как бы сверяя впечатления: им показалось, что агент чего-то не договаривает, и это настораживало.

— Не знаете, почему он остановился именно там? — спросил Савин.

— Боцман был знаком с его отцом. Раньше этот Николай жил в Севастополе. — Какая-то нервная, по- прежнему непонятная торопливость звучала в голосе Акима. — И вот что любопытно. Я сообщал Василию Мефодиевичу, что подпольщики ждут некоего Петровича. Думаю, что ждет этого человека и Николай. Фактов у меня нет, но знаете — интуиция подсказывает…

— Значит, опять Петрович… — медленно проговорил Туманов. — Видимо, он и прочитал шифрованное объявление Николая в Симферополе, согласны, Василий Мефодиевич?

— Вполне возможно. Скорее всего, именно так.

— Да, конечно, так, — как бы подводя черту под своими размышлениями, вздохнул Туманов. — Ваши соображения, капитан?

— Думаю, кому поручить слежку за Николаем. Чтобы и на этот раз не ушел…

Туманов чуть помолчал, посмотрел на Савина.

— А ведь уйдет, Василий Мефодиевич. Опять уйдет, — мягко, даже ласково проговорил он, и тут же в голосе его прозвучали отметающие нотки. — Нет! Никакой слежки!

— Но как же… — удивился Аким, — как мы узнаем?

— А с вашей помощью, — Туманов легко встал, прошелся по комнате. — Подполье — вот единственный ключ! Туда обратился за помощью Николай. И еще не раз обратится! Значит, ваша задача — знать обо всем, что происходит в подполье. Мне нужен Петрович. Я понимаю, как это трудно, но что делать — мне очень, очень нужен Петрович!

Начальник контрразведки подошел к буфету, достал рюмки и бутылку старого шустовского коньяка.

— Выпьем, — едва ли не весело сказал он, разливая коньяк, — выпьем за удачу! И, кроме того, это подкрепит наши силы перед дальнейшим разговором…

Они выпили. Аким поперхнулся, пробормотав извинения, поспешно вышел.

— Положение у него и впрямь не из легких, — произнес Савин.

— Не жалейте его, капитан. Это все-таки мразь. — Осторожно, двумя пальцами, полковник взял рюмку Акима, брезгливо отставил ее на край стола. — Вы думаете, зачем он вышел? Понял, что мы заметили его недоговорки и решил взять тайм-аут — хочет собраться с мыслями.

— Ну, это он напрасно! — покачал головой Са-вин. — Куда он денется?

— Да вот и я так думаю…

За дверью послышались шаги — возвращался Аким.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Накинув на плечи пушистую шаль, Вильчевская сидела в глубоком кресле тихо, не шевелясь, лишь рука ее осторожно поглаживала задремавшего на коленях кота. Близорукие глаза генеральши задумчиво щурирись, время от времени она легко, едва слышно вздыхала…

Вера читала негромко, ровно и четко — именно так, как просила ее Вильчевская. Обычно она и сама увлекалась книгой, забывая, что читает вслух, не для себя и тогда оживали слова, сходили с книжных страниц люди, и комната превращалась то в бальзаковский Париж минувшего века, то в диккенсовский Лондон…

Но сегодня, сейчас, Вера не вдумывалась в смысл прочитанного: она опять и опять возвращалась к событиям минувших дней, с новой силой переживала их, осмысливала, пытаясь разобраться в своих чувствах.

Как забудешь, что позволила Мите тогда, после ухода Журбы, по сути дела, объясниться? Если бы она любила его… Но как ни искала в себе Вера готовности сделать хотя бы шаг навстречу Митиным чувствам, — найти не могла. Все перепуталось, перемешалось, и невозможно было отделить истинное от внушенного, придуманного… Как лесное озеро после грозы не сразу возвращает своим водам естественную прозрачность, так чувства наши обретают необходимую ясность, лишь отстоявшись в душе… Вера хотела немедленно и точно разобраться во всем, не догадываясь, что ничего, кроме еще большей путаницы, кроме ненужной боли это не принесет и принести не может. И если, в конце концов, она заставила себя не думать пока о неразрешимом, то были на это свои весьма и весьма важные причины.

В этот день ее ждали в Ушаковой балке. Назначая встречу, Ермаков предупредил, что Веру будет ждать человек, от которого во многом зависит ее дальнейшая работа…

— Вера! Дитя мое, что с вами? — донесся вдруг голос Вильчевской. — Я дважды окликнула вас, а вы не слышите…

Вера, вспыхнув, оторвалась от книги, а вернее, — от своих мыслей, посмотрела на генеральшу.

— Вы чем-то расстроены, Вера?

— Нет… — Вера не знала, что отвечать. — Я плохо читала?

— Как бы это правильнее сказать… — Вильчевская погладила кота, — вы читали не так, как обычно. Вы читали, но… вас не было здесь. Понимаете?

Окончательно смутившись, Вера молчала.

— Может быть, вам просто чужда проза мадам де Сталь? — спросила Вильчевская. — Не нравится?

— Я недостаточно хорошо знаю ее…

— Ничего удивительного, — вздохнула Вильчев-ская. — Курс гимназии почему-то относит серьезные, полезные молодежи книги к нежелательным. — Она удобнее села в кресле, потревоженный кот спрыгнул с колен и, недовольно фыркнув, вышел из комнаты. — Какие мы важные! — засмеялась генеральша. — Сама не пойму, за что люблю это ободранное чудовище. Ах, Вера, — опять засмеялась генеральша, — иногда мне кажется, что эта хитрая бестия, Гришка, уверен, будто все в доме и мы с мужем тоже созданы лишь для него одного — такая неблагодарность и неучтивость!

Вера поняла: Вильчевская говорит это с одной лишь целью — дать ей время прийти в себя, собраться с мыслями.

Вильчевская откинула на спинку кресла голову.

— Знаете, Вера, великий Пушкин весьма ценил мадам де Сталь. А всесильный Наполеон панически боялся ее! Да, но я отвлеклась. «Коринна и Италия»… Почему я попросила вас читать именно этот роман? Дело в том, что герои его совершают путешествие по Италии — памятники старины и искусства Рима, Венеции, Неаполя… Я не раз бывала там. И когда перечитываю… — Вильчевская запнулась, губы ее дрогнули, лицо на миг запечалилось, — когда я вновь слушаю этот роман, мне кажется, что я возвращаюсь в Италию… А это все равно, что вернуться в молодость. Вот так, Вера. Не утомила вас своими разговорами?

— Как можно, Мария Николаевна! — искренне возмутилась Вера. — Вы всегда так увлекательно говорите!.. Мне с вами интересно!

Вера подумала, что последнее говорить не следовало- это, наверное, нескромно да и нетактично: все-таки она здесь для того, чтобы генеральше не было скучно, а не наоборот.

Впрочем, Вильчевская, кажется, не обратила внимания на ее признание: она опять замерла в своем кресле, приготовившись слушать…

Вера читала, стараясь не отвлекаться. Ей было жаль Вильчевскую.

Выполняя приказ подполья, она вошла в этот дом, готовая к любым испытаниям — к капризам сановной старухи, возможно даже, — к унижениям… Но все оказалось не так, как она думала. С генералом, о котором говорили, что он человек тяжелый, вспыльчивый, Вера почти не встречалась, да к тому же в доме, как очень быстро поняла она, полной хозяйкой была Мария Николаевна — женщина властная, умная… и неожиданно добрая. По крайней мере, жаловаться на нее у Веры не было никаких оснований. И порой Вера с болью спрашивала себя: как же и почему не может Вильчевская при всем своем уме понять, что дело, за которое отчаянно цепляется ее муж, давно и безоговорочно проиграно, что только в новой, в Советской России будущее русского человека?.. Вера видела: Вильчевская, привычно ведя дом, соблюдая укоренившиеся традиции, сама обходится малым. Безгранично и жадно ее влекли лишь книги.

… Так и не суждено было Вильчевской в этот день насладиться путешествием по милой ее сердцу Италии: генерал прислал через посыльного записку, прочитав которую, она нахмурилась.

— Очень жаль, но придется прекратить наши занятия, — сказала она. — Вы не очень спешите, Вера? Мне хотелось бы просить вас об одном одолжении…

До встречи в Ушаковой балке оставалось достаточно времени, да и отказать Вильчевской Вера не могла, не имела права.

— Пожалуйста, Мария Николаевиа…

— Дело вот в чем. Днями мне привезли заказанные книги — они здесь, в этом шкафу. Их надо пронумеровать, внести в каталог и оттиснуть экслибрис…

— Я готова, Мария Николаевна. Если не успею сегодня, закончу в следующий раз.

— Вот и отлично, — улыбнулась Вильчевская. И тут же ее лицо приняло прежнее, озабоченное выражение. Она достала из стола громоздкую книжку каталога, маленькую печатку с изящно вырезанной ручкой. — Посмотрите, как это сделано на старых книгах, и по их образцу…..

— Я поняла, — кивнула Вера.

Она осталась одна. Работала неспешно, осторожно и тщательно. В каталог записывалось имя автора и название книги, на титульном листе ее отпечатывался экслибрис — одинокая фигурка женщины на высоком утесе и надпись по краю овала: «Из книг княгини Вильчевской», ставился номер, под которым внесена книга в каталог, после чего книгу нужно было считать полноправным жильцом большой, со вкусом подобранной библиотеки…

В доме, судя по всему, ждали гостей: хлопали двери, часто и дробно стучали в столовой каблуки горничной, там же бубнил что-то генеральский денщик, доносилось позвякивание посуды…..

Вера слышала, как подъехал к особняку автомобиль. Осторожно выглянула в окно: так и есть, Виль-чевский приехал не один — с ним был генерал Шил-линг. Его портреты в прошлом году не сходили со страниц газет, и Вера сразу узнала его. Поднимаясь по ступенькам дома, он, будто почувствовав на себе чужой изучающий взгляд, посмотрел на окна особняка. И хотя генерал скорее всего не смог бы заметить ее, Вера отпрянула от окна…

В передней громко хлопнула входная дверь, легкий сквозняк пронесся по дому, чуть приоткрылась дверь, ведущая из библиотеки в столовую.

Вера продолжала работать, но теперь уже внимание ее привлекали не книги, а разговор, доносившийся из столовой.

Вначале он шел о вещах малозначительных, беспорядочно перескакивал с одного на другое: обычно так и бывает, когда собираются люди недостаточно близкие для того, чтобы сразу заговорить о главном…

Вильчевский и Шиллинг были знакомы давно, но особой приязни между ними не замечалось. И только в последнее время общее чувство несправедливой обиды несколько сблизило их: бывший главноначальствующий Одессы и Крыма Шиллинг получил при Врангеле лишь бригаду, а Вильчевский, вынужденный во всем согласовывать свои действия с выскочкой-генералом Артифексовым, тоже считал себя незаслуженно ущемленным.

— И вот доложу я вам, — недовольно говорил Шиллинг- наши судьбы, судьбы всей армии, а возможно, и России вручены нынче генералу Слащеву. Каково?

— Похоже, Врангель только ему и доверяет, — вздохнул Вильчевский.

«Слащев… Слащев!» Вера почувствовала, как все в ней напряглось, обострилось — слишком велика была ее ненависть к этому человеку, чтобы она могла остаться спокойной. Теперь она боялась пропустить хотя бы слово…..

— Доверяет? — засмеялся Шиллинг. — Вы думаете, верховный способен приблизить к себе человека, равного, если не более сильного, по уму и таланту? Я Слащева не люблю — это все знают — но умен, ничего не скажешь — умен! У Врангеля в избытке амбиции, а у Слащева — талант военачальника. Барон воспользуется им, а там!.. Скажите, как вы относитесь к слухам о каком-то тайном плане Слащева?

— Это не слухи, — ответил Вильчевский. — Слащев действительно разработал план какого-то десанта. И поставил верховному условие: все должно держаться в строгом секрете. Барон согласился.

— Когда прибывает Слащев?

— Поезд его ожидается через два дня…

— Мне приходилось встречаться с супругой генерала Слащева, — вступила в разговор Вильчевская. — Оригинальная женщина, непохожая на других.

— Да-да, — подтвердил Вильчевский и добавил усмехаясь: — Он и сам большой оригинал. Особенно если это к его выгоде. Представьте, Александр Андреевич: гоню в Феодосию оружие, снаряды, транспорты, а истинной цели не знаю…

— Все это авантюрой попахивает, — брюзгливо проворчал Шиллинг. — Нет чтобы обсудить на военном совете — мы в тайны играем! Ведь не рядовая операция, будущее поставлено на карту, будущее!..

— Ах, господа, будущее в руках божьих, — с иронией заметила Вильчевская.

В столовой послышался скрип отодвигаемых стульев, и через несколько минут в библиотеку вошла Вильчевская.

— Вы еще работаете, Вера?

— Собираюсь уходить. Мне пора.

Ей и в самом деле нужно было идти. Торопясь в Ушакову балку, она опять и опять повторяла про себя услышанный разговор, догадываясь, что каждое слово о Слащеве и его планах старшие, более опытные товарищи способны понять и осмыслить гораздо полнее, чем она сама.

Остановившись у знакомой калитки, она украдкой осмотрелась и дернула ручку звонка — в глубине двора затрепетал колокольчик. Встретивший ее Ермаков как всегда доброжелательно улыбался.

— Угадала в самую точку! Сейчас познакомлю тебя с товарищем — у-у, это большой человек!

Легко было с Ермаковым — спокойно и просто.

В низенькой комнатке с маленькими, завешенными плотными шторами окнами Вера не сразу разглядела сидящего у стола мужчину. Однако что-то в его фигуре показалось знакомым…

Человек резко поднялся, и тут же она поняла: Журба!..

Это было так неожиданно, невероятно и странно, что Вера шагнула назад, к порогу.

— Чего испугалась? — удивился Ермаков. — Проходи, садись. Буду знакомить вас.

Ермаков дружески обнял девушку за плечи, подвел к столу.

— Вот это и есть наша Вера, — сказал Журбе. — Знакомься, товарищ Николай.

— Мы знакомы, — тихо ответил Журба.

Глаза уже привыкли к темноте, и Вера отчетливо видела, что Николай взволнован и растерян не меньше ее.

— Я должна передать важное, — дрогнувшим голосом сказала Вера. — Сегодня я стала невольной свидетельницей одного разговора у Вильчевских…

Вера присела к столу, начала рассказывать свои новости. Журба и Ермаков слушали внимательно, не перебивая. И по тому, как обменялись они несколько раз быстрыми встреноженными взглядами, Вера поняла: предполагаемая ею ценность информации подтвердилась…

— Спасибо, Вера, — оказал Журба, когда она закончила. Повернулся к Ермакову: — Не позднее завтрашнего утра надо будет нам всем собраться.

— Есть! — кивнул Ермаков. Глаза ого зло сощурились, резко обозначились на смуглом лице скулы. — Опять Слащев… Это же позор для нас, что он но земле ходит! Перед светлой памятью всех наших товарищей, казненных им, — позор! Так получается, будто сам сатана взял под свое крыло этого гада! Несколько раз совершали на него покушение — все мимо. Последний раз симферопольцы поезд хотели взорвать — опять промашка! — Ермаков в сердцах стукнул кулаком по столу. — Предупреждают его, что ли?!

— Завтра, Петр, завтра все обсудим, — настойчиво повторил Журба.

Он посмотрел на Веру, как ей показалось — с беспокойством, и девушка вспыхнула: «Господи, как глупо, легкомысленно я вела себя! Но кто же мог знать!..»

Однако совсем иная причина вызвала беспокойство Журбы: предстоял еще один разговор, но он не знал, как приступить к нему — слишком переплеталось здесь личное с делом, и Николай опасался, что Вера неправильно, слишком однозначно, унизительно для него воспримет приготовленные вопросы. Он посмотрел на Ермакова, и тот, не посвященный в обстоятельства, смущающие Журбу, прямо и сразу спросил у Веры:

— Что за человек Дмитрий Афонин? Ты должна знать его хорошо…

Смутилась и Вера: меньше всего ей хотелось говорить об этом при Журбе. Но Ермаков и Николай ждали, надо было отвечать.

— Ему можно верить. Он надежный товарищ, боевой. И смелый! — Вера говорила, глядя на Ермакова. И то, что Петр Степанович слушал ее, мягко кивая, как бы соглашаясь, успокаивало девушку.

Ермаков одобрительно кивнул:

— Молодец, не жалеешь для друзей доброго слова. Однако вопрос серьезный. Спрашивай, товарищ Николай.

На мгновение Журба задумался, будто взвешивая что-то, и решительно сказал:

— Против кандидатуры Афонина у меня возражений нет. Можно включить его в нашу группу.

— Ты, товарищ Николай, поговори с Верой, как собирался. Скоро темнеть начнет, отпускать одну опасно, а провожать — конспирация не дозволяет.

— Мне можно! — скупо улыбнулся Журба. — Мы с Верой под одной крышей живем.

— Вон-на! — присвистнул Ермаков. — А я — то никак понять не мог… Тогда прощаться будем, что ли? Времени у вас на разговоры вполне хватит! Ну, держите, ребята! — Ермаков протянул им большие, с жесткими ладонями руки. Уже уходя, весело добавил: — Есть все- таки справедливость на белом свете! Кому как не вам жить под одной крышей?..

… Вера и Журба медленно шли по Хрулевскому спуску. Еще страшась чего-то, смущаясь, Вера чувствовала: вместе с сегодняшней их встречей в Ушаковой балке, пришло к ним что-то необыкновенно важное, и это открытие кружило голову своей новизной — никогда не испытывала она ничего подобного, никогда — ни в мыслях своих, ни во сне…..

— Ты знаешь, я только теперь поняла, как ты рисковал, связываясь с тем офицером, — сказала вдруг Вера. — С Юрьевым. Ты очень рисковал, ты не имел права…

Николай видел, что Вере трудно говорить, что она заставляет себя, и хотел прервать ее, перевести разговор на что-нибудь другое, но Вера решительно продолжала:

— Я должна объяснить, рассказать. Нет, нет, не перебивай, я знаю, что должна!

Вера рассказывала о поездке в Джанкой, о брате, Лизе Оболенской, о встрече со Слащевым… Она все время хмурилась, но откровенность ее радовала Николая так же, как и естественный их переход на «ты».

Вера рассказывала ему о своей джанкойской встрече с Юрьевым, и Журба видел, что она мучительно краснеет.

— Не надо, Вера, — тихо сказал он.

И тут в гомоне многолюдной улицы Журба услышал то, что обожгло его вдруг.

— А вот «Таврический голос»! Покупайте «Таврический голос»! — выкрикивал пронзительный мальчишеский голос.

Журба все еще не мог поверить.

— Подожди, Вера, я сейчас, — быстро сказал он. Бросился к мальчишке, выхватил газету. С волнением вглядывался в жирно оттиснутые буквы… Да, это был именно «Таврический голос!» И вот объяснение — в правом верхнем углу страницы напечатано: «Выпуск возобновлен по разрешению Отдела печати штаба вооруженных сил Юга России».

На мгновение позабыв обо всем, торопливо просмотрел справочный отдел. Бросились в глаза строчки объявления, полный смысл которого был понятен только ему, Журбе.

Рядом стыло в тревоге озабоченное лицо Веры. Неожиданно для себя, не обращая внимания на многоглазую суету улицы, Николай схватил Веру за плечи и поцеловал.

— Живем, Вера! — осевшим от волнения голосом прошептал он. — Теперь — живем!..

И опять посмотрел на объявление.

Петрович вызывал его на связь!..

На станции Симферополь, прежде чем дали зеленый семафор, поезд генерала Слащева около часа стоял на запасных путях: ожидали, когда пройдет встречный из Севастополя. Явился с извинениями комендант станции, но Слащев не пожелал его слушать. Он уже знал, что встречный идет с военным грузом, по срочному графику, однако недовольство, вызванное задержкой, не уменьшалось. В окно он видел, как комендант — пожилой благообразный полковник, выйдя из вагона, с явным облегчением перекрестился и суетливо засеменил прочь, спеша от генеральского гнева подальше. Что-то жалкое было во всей его солидной фигуре. Слащев подумал, что не следовало обрывать полковника, как провинившегося кадета, на полуслове, и тут же забыл о нем…

Странно устроена жизнь! Когда ты безудержно спешишь, она ставит на твоем пути преграды. И наоборот, когда ты останавливаешься, когда готов повернуть назад, жизнь гонит тебя вперед. Совсем недавно он лихорадочно искал и не мог найти весомой причины, чтобы задержаться на пути в Севастополь, куда обязывал его срочно прибыть строжайший приказ верховного. Предстоял тяжкий, ненужный, быть может, даже опасный последствиями разговор, и он обрадовался бы любой задержке в пути, но… Но поезд шел зеленой улицей! И не было бы, как говорится, счастья, да несчастье помогло: в последний момент поступило сообщение, что на перегоне Бахчисарай — Севастополь будет произведена попытка взорвать его поезд. Прекрасно понимая, что тайная опасность, превращаясь в явную, уже ничем ему не угрожает — об этом, безусловно, позаботились те, кому должно, — не мало не беспокоясь о том, что подумают о личной его храбрости в Ставке Врангеля, он все-таки повернул обратно. Но вот теперь, когда сам спешит в Ставку, возникают на пути непредвиденные задержки…

Успокоился Слащев еще до того, как поезд покинул Симферополь, и довольно неожиданным образом: глядя из окна на проплывающие мимо вагоны и платформы встречного состава. На тормозных площадках стояли усиленные караулы, на крышах вагонов — пулеметы; под брезентом, укрывающим громоздкий груз на платформах, угадывались очертания танков и тяжелых орудий. Судя по всему, состав предназначался для генерала Кутепова — скоро, совсем уже скоро понадобятся и эти орудия, и эти танки… Человек, в военном деле искушенный, Слащев понимал еще и другое: всяческое усиление корпуса Кутепова, спешно наращиваемое в последнее время, не пройдет мимо внимания разведки противника. И это — войне свойственны и такие парадоксы! — могло сыграть свою положительную роль во всей наступательной операции в целом.

Когда за окном промелькнули последние домишки симферопольской привокзальной окраины, Слащев, твердо ступая по ковру, устилающему пол салон-вагона, подошел к дивану, сел. Глядя прямо перед собой на смутно синеющий квадрат незашторенного окна, опять и опять думал о предстоящем наступлении, о главнокомандующем и о себе — обо всем, что предшествовало этому вечернему пути в Севастополь, и о том, что должно произойти вскоре…

Две недели назад барон Врангель провел в Ставке совещание, на котором присутствовали главы союзнических миссий: американской — адмирал Мак-Келли, английской — генерал Перси, французской — генерал Манжен. С русской стороны верховный, как бы подчеркивая особую важность совещания, пригласил лишь самых доверенных, а правильнее сказать — тех, без кого обойтись было нельзя: командующего первым корпусом генерала Кутепова, командующего сводным корпусом генерала Писарева, командующего Донским корпусом генерала Абрамова, командующего флотом адмирала Саблина и его, Слащева. Обсуждался общий план наступления.

Наблюдая за подчеркнуто бесстрастным Врангелем, Слащев пришел к выводу, что барон пребывает в глубоком смятении. И понял почему.

Многие считали Врангеля едва ли не авантюристом- сам барон немало способствовал тому своими неожиданными действиями. Но далеко не все знали, что Врангель наделен чрезмерной осторожностью. Он ничего не делал случайно, поддавшись эмоции мгновения. В любом, самом незначительном его начинании был глубокий скрупулезно взвешенный расчет. И если какой-то шаг барона казался все-таки неожиданным, то происходило это по одной причине: еще крепче, еще глубже, чем осторожность, жила в нем скрытность — тоже, к слову, тщательно маскируемая.

Открывая совещание, Врангель заявил о намечаемом прорыве из Крыма как о деле, лично им продуманном и решенном. Но кого он хотел обмануть? Союзников? Их вполне устраивала такая ложь. Сподвижников? Но ведь даже Кутепов, не отличающийся особой прозорливостью, едва не засмеялся, выслушав заявление главнокомандующего. Всем было ясно, как день божий: Врангель не хочет, боится уходить из Крыма. Одно дело — сидеть под прикрытием перекопских укреплений, и совсем другое — оказаться на оперативном просторе. На карту ставилась судьба всего белого движения — чудом уцелев в конце девятнадцатого, оно отогрелось, ожило опять уже здесь, в Крыму, и вот теперь ему назначалось новое испытание.

Слащев знал: еще до совещания главы союзнических миссий поставили Врангеля перед выбором — или немедленное начало военных действий, или прекращение всех видов поставок для белой армии. Не принять этот ультиматум было бы самоубийством: запертая и Крыму армия не имела бы пи продовольствия, пи боеприпасов.

Вероятно, тогда, в начале памятного совещания, у Слащева впервые и промелькнуло нечто похожее на сочувствие к Врангелю…,

В общих чертах план наступления сводился к следующему: захват юга Украины, Донбасса, районов Дона и Кубани. В исполнение намеченного утром седьмого июня корпус генерала Кутепова начинает прорыв на перекопском направлении. Одновременно с ним корпус Писарева выступает через Чонгар. Затем в бой втягивается, развивая успех, Донской корпус генерала Абрамова. Корпус Слащева предполагалось держать в резерве.

Все в этом плане было так просто и так скучно, что Слащев, не скрывая усмешки, бросил реплику: хорошо бы сразу и с красными договориться — чтоб не мешали!

Эта откровенная насмешка могла ему дорого обойтись. Врангель, побледнев, некоторое время молчал, молчали и остальные, видимо, решив, что взрыв неизбежен… Но верховный после длительной паузы, тихо, тише обычного спросил:

— Что же вы предлагаете, Яков Александрович?

— Думать! — грубо ответил он, все еще распаленный, готовый к схватке, и все еще не понимающий, что ее не будет — на этом совещании Врангель открылся в новом качестве. — Надо думать не только за себя, но и за противника, который ждет нас именно на Перекопе, именно на Чонгаре!

И Врангель по-прежнему тихо спросил:

— У вас есть конкретные предложения?

— Пока нет. Но не сомневаюсь — будут!

— Хорошо, — кивнул Врангель, — я готов выслушать их в любое время. — Губы его болезненно скривились, и он, совсем уже тихо, едва слышно, вздохнул: — Хорошо…

Эта странная, непонятная кротость повергла Слащева в такое изумление, что он замолчал и не проронил больше ни слова до конца совещания — благо продолжалось оно недолго.

Потом, вернувшись к себе, в салон-вагон, он обложился картами, схемами, оперативными сводками, разведданными- сидел остаток дня и всю ночь. Он упорно искал свой вариант операции, тот вариант, который осветил бы новым смыслом, новыми перспективами все наступление в целом. Вот когда по-настоящему понадобились и знания, полученные в Академии Генерального штаба, и весь его военный опыт!

Сначала он попытался повернуть по-своему все: изменил направления главных ударов, наметил полную перегруппировку войск… Но в конце концов с сожалением должен был признать, что первый вариант разработанного им плана получился слишком громоздким, требующим для исполнения длительного времени, на что союзники, а значит, и Врангель не пойдут… Уже на рассвете, когда казалось, что воспаленный мозг отказывается повиноваться, явилось озарение. Пусть и Кутепов, и Писарев, и Абрамов выполняют то, что предписывает им план главнокомандующего. Но вот его корпусу будет поставлена особая задача: решительное, дерзкое, масштабное действие! Теперь уже от него, Слащева, будут зависеть успех или неудача и Кутепова, и Писарева, и Абрамова — всей армии, всего наступления!

Суть этого плана выражалась двумя словами — десант и внезапность. Удар силами целого корпуса по тылам противника, там, где никто этого удара не ждет и ждать не может, — это уже достаточная гарантия успеха. А если корпусу будут приданы кавалерийская бригада и артиллерия на конной тяге?.. Такого история войн, накопившая немало примеров более или менее усиленных десантов, еще не знала!

Надо отдать должное Врангелю: когда он, Слащев, — невыспавшийся, возбужденный, рассказал в общих чертах о своем замысле, барон понял и оценил задуманное сразу. Преимущества, которые сулил такой десант, были настолько очевидны, что у Врангеля нашелся лишь один вопрос: какое кодовое название дать безоговорочно принятому и тут же утвержденному плану?

Вспомнив бессонную, полную разочарований и мучений ночь, Слащев ответил: «Второй вариант». «Быть может, короче — одним словом?» — спросил барон.

Мелочь, разумеется. Можно было закодировать операцию как угодно — суть ее от этого не менялась! — но он почему-то не захотел менять название.

Впрочем, Врангель и не настаивал. Как бы демонстрируя свое неведомо откуда взявшееся дружелюбие, верховный сказал, улыбаясь: «Второй так второй… Однако любите вы таинственность, Яков Александрович!»

Сам того не подозревая, барон дал ему выход на другую, гораздо более серьезную тему.

«Таинственность? — переспросил, подчеркивая значимость произнесенного слова. — Совершенно справедливо заметили, Петр Николаевич: да, я люблю таинственность, но не ради нее самой, а ради интересов дела. Я понимаю: нельзя незаметно провести подготовку целого корпуса к десанту. Поэтому вместе со «Вторым вариантом» появятся еще и «Первый» и даже «Третий»: в «Первом варианте» местом высадки десанта будет назван район Одессы, в «Третьем» — район Новороссийска. Это — для чрезмерно любопытных. А что касается «Второго варианта»… О нем должны знать мы: вы и я». «А главы союзнических миссии? — быстро и сухо уточнил Врангель. — А Кутепов, Писарев, Абрамов?.. Мой штаб, наконец?! Вы не считаете, что подобное недоверие оскорбительно?» «Не считаю!» — ответил резко, даже резче, чем следовало, видимо, сказались и возбуждение, и усталость, и раздражение, вызванные нежеланием барона понять очевидное.

Тяжело молчали. Потом он, щадя самолюбие барона, примирительно сказал: «Опыт войны показывает, что многие наши планы преждевременно становятся достоянием разведки красных. Я не хочу, чтобы мой план постигла такая же участь. И потому настаиваю на строгом, строжайшем соблюдении тайны». «Ну что ж… — вздохнул, не глядя на него, Врангель. — Ну что ж, Яков Александрович, пусть и на сей раз будет по-вашему…»

Тогда, в Ставке, он не обратил внимания на это «и на сей раз» — до мелочей ли было! Но теперь, вспоминая подробности разговора двухнедельной давности, подумал: неужто хотел барон даже в столь ответственную минуту подчеркнуть, что ведет свой неукоснительный счет каждому возникшему меж ними недоразумению?!. Ай да верховный!..

Щелкнула открываемая дверь. Только теперь Слащев обнаружил, что в салоне непроглядная темень — уже и назашторенное окно превратилось из синего в черное.

— Ваше превосходительство, дозвольте? — тихо спросил денщик. И еще тише: — Аль спите?

— Нет, не сплю, — отозвался Слащев. — Что тебе, Пантелей?

— Негоже без свету сидеть… И ужин совсем застыл.

— А кому говорилось, чтоб не беспокоил, пока не позовут? — раздраженно спросил Слащев. Он был недоволен, что размышления его прерваны, но уже знал, что этот поединок закончится отнюдь не в его пользу.

— Так ить я Анастась Михаловне побожился, — скромно вздохнул денщик. Можно было поручиться, что он усмехается в бороду-лопату. — Обещал, что и ужинать будете в аккурат, и вобче… А если что, значится, так отписать обещал сразу.

— Вот я тебе отпишу когда-нибудь! — уже сдаваясь, вяло пообещал Слащев. — Прикажу выпороть старого, что тогда?

— Оно, конешно, лишнее, да воля ваша… А все ж кара, Анастась Михайловной назначенная — пострашней.

Этот разговор в разных вариациях повторялся уже не однажды, и все-таки Слащев подыграл старику — задал поджидаемый вопрос:

— Это что еще за кара?

— Так они ж мне что обещали? — охотно откликнулся из темноты денщик. — Смотри, грит, старый черт! А не усмотришь, как велено, за моим супругом и твоим генералом, случится с ним что, я, грит, самолично тебе дырку меж глаз сотворю! — восхищенно причмокнул губами, добавил: — Они женщина строгая, и даже по нынешнему своему положению на такую кару очень способные!

— Ладно, Пантелей, иди, — усмехнувшись, сказал Слащев. — Делай, что тебе велено «нашей супругой и твоей генеральшей».

Денщик вышел.

… Все дальше, все быстрее уходил в ночь поезд генерала Слащева.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Как поминальные свечи векам давно минувшим вздымались на дальней окраине Севастополя беломраморные колонны Херсонеса. О многом могли бы рассказать развалины некогда грозного и богатого города-государства: о том, как возводили здесь античные греки дома и храмы, как разбивались о стены города разноплеменные волны захватчиков…

Было здесь тихо, сонно. Жарко пригревало солнце. За мраморными колоннами плескалось море.

Николай Журба пришел в Херсонес с номером «Таврического голоса» в кармане тужурки.

Нетерпение привело Журбу в Херсонес раньше назначенного времени — почему-то он был уверен, что и Петрович поступит так же. Внимательно и незаметно оглядывал он каждого, кто забрел в этот час в развалины давно умершего города.

Высокая девушка в холщовом платье с изящным томиком Андрея Белого в руках и следующий за ней на почтительном расстоянии юноша-гимназист… Пожилая чопорная пара — мужчина бережно поддерживал свою спутницу под руку, и так брели они меж развалин, словно отыскивали ушедшую в прошлое жизнь…

За обломками изъеденных временем стен Журба увидел высокого немолодого мужчину в кремовом чесучовом костюме. Опираясь на украшенную серебряными монограммами трость, он стоял перед остатками базилики и оглядывался, будто поджидая кого-то.

Журба подошел, остановился рядом. Мужчина взглянул на него, сказал:

— Древность, какая седая древность! И обратите внимание: как тесно переплелась она с историей Руси… В 988 году приходил сюда Киевский князь Владимир…

Бывший профессор столичного университета, привыкший делиться с аудиторией каждой своей мыслью, он томился одиночеством и, увидев Журбу, обрадовался появлению хотя бы одного слушателя.

Несколько минут Николай терпеливо слушал журчащую речь профессора, потом понял, что конца импровизированной лекции не будет, и, воспользовавшись короткой паузой в рассказе, поспешно отошел. Внимание Николая привлекли идущий к берегу ялик с одиноким гребцом и приближающаяся к Херсонесу коляска — в ней, кроме кучера, сидел какой-то тип в канотье и светлом костюме. Издали вглядевшись в его плотную фигуру, различив барственные черты лица, Николай отпрянул в сторону, скрылся за невысокой стеной: всего лишь раз видел он этого человека, но был уверен, что запомнит на всю жизнь. Но может, ошибся?

Николай осторожно выглянул из-за стены… Нет, так и есть: по расчищенной, присыпанной желтым песком дорожке важно нес собственную персону совладелец константинопольского банкирского дома Астахов. «На экскурсию захотелось? — едва ли не с детской обидой подумал Николай. — Гуляй, гуляй — недолго осталось!..»

Ужо причалил к берегу ялик, и сухощавый, средних лет мужчина в толстовке выпрыгнул на песок, внимательно огляделся…

Стараясь оставаться незаметным для Астахова, Журба быстро пошел к берегу. Остановился возле ялика так, чтобы прибывший мог увидеть газету в правом кармане тужурки.

Окинув Журбу спокойным взглядом, человек в толстовке достал из ящика переносный мольберт, закинул ремень на плечо и направился к остаткам собора.

Опять не то…

Меж тем уже пришло и назначенное время встречи. Журба вернулся к стене, из-за которой удобно было наблюдать за происходящим, достал из кармана газету, развернул — неужели напутал что-то, неправильно понял шифрованное объявление?..

Ошибка исключалась. Водворив «Таврический голос» в карман, Журба невесело вздохнул: надо же, не успел толком порадоваться, как появилось опасение, что долгожданная встреча с Петровичем может не состояться…

Сколько надежд вселила в него первая скупая, но многообещающая весточка, так неожиданно принесенная воскресшей из праха газетой!.. Время и события требовали немедленной связи с Петровичем: лишь с появлением его надеялся Журба развязать те узлы и узелки, которыми катастрофически прочно связывали белые все нити, ведущие и к планам предстоящего наступления врангелевской армии, и к судьбе кораблей флота…

Но бежали минуты, истекал контрольный час встречи, а Петрович не появлялся!

Легкий скрип гравия послышался за спиной, Жур-ба резко обернулся. В метре от него стоял Астахов. «Да что ж это такое! — недобро подумал Журба. — Еще этого мне не хватало!..»

— Ну-с, молодой человек, — спокойно спросил Астахов, — с чего бы это вы вздумали прятаться?

«Вам-то что за дело?!» — хотел ответить Николай. Но тихо произнесенные слова пароля лишили его речи, пригвоздили к теплой стене. С трудом выдавив отзыв, все еще не веря случившемуся, Журба беспомощно спросил:

— Петрович?..

— Да! — Астахов улыбнулся, и пропала барская надменность лица, была лишь глубокая усталость.

Так они встретились: чекисты Николай Журба и Василий Степанович Астахов — он же Петрович, он же совладелец константинопольского банкирского дома. Как долго, как трудно шли они к этой встрече!..

— Как же так… — Николай провел по лицу ладонью, будто смахивая остатки сновидения. — Как же так, — повторил. — Мы же только вчера о вас говорили, поминали недобрым словом…

— А за какие такие, позвольте спросить, грехи? — деловито, но с улыбкой уточнил Астахов.

— За караваны! — признался Николай. — Еще бы день-два и…

Отсмеявшись, Астахов сказал:

— Пойдемте куда-нибудь на бережок.

Укрывшись в тени высокого берега, они присели на теплые камни.

— Ну, рассказывайте, Николай… Обо всем по порядку, не спеша, с самого начала, — предложил Астахов.

Все происходящее еще казалось Николаю Журбе невероятным, хотя и радостным, волнующим сном. Он заставил себя собраться с мыслями и начал рассказывать. Вспоминая свои мытарства в Симферополе, он невольно сбивался на подробности, и в его рассказ вплетались те детали, которые и могли, собственно, помочь Астахову составить мнение о молодом своем помощнике. Отмечая про себя ошибки Журбы, Василий Степанович не спешил тут же, сразу указывать Николаю на них — он понимал: ничего, кроме излишнего, мешающего их разговору смущения, это Журбе пока не при-несет. Будет время и на разбор ошибок! Но все, что заслуживало похвалы, отмечал вслух незамедлительно. Когда, например, речь зашла о событиях на симферопольской явке, Астахов, положив руку на плечо Николая, с теплотой в голосе сказал:

— С машинописными объявлениями у вас хорошо получилось. Остроумно и лихо!

Как бы оправдываясь, Николай сказал:

— Так ведь у меня другого выхода не было… Я только боялся, что вы не заметите объявлений…

— Ну, это было бы невозможно! — усмехнулся Астахов. — Они пестрели на каждом шагу. А симферопольские контрразведчики генерала Климовича? Они что же — смотрели, как вы клеете объявления и молчали?

— Сам бы я не рискнул, — признался Николай. — Разве в самом крайнем случае… Нет, меня выручили беспризорники.

Отмстил про себя Астахов и эту откровенность, и эту скромность. Тогда, в Симферополе, на Лазаревской, увидев шифрованное объявление, предупреждающее о провале явки, и выяснив, что газета «Таврический голос» закрыта, он оценил находчивость посланного ему в помощь человека, но не больше. Теперь же, познакомившись с Журбой, уже зная, как молод он и неопытен, Астахов представил то состояние, в котором находился Николай после ночных событий на явке, и подумал, что находчивость — закономерный итог бескорыстного мужества и чувства долга, которыми, судя по всему, был наделен его помощник. Не каждый человек, чудом избежавший смерти, способен тут же, не оправившись толком от потрясения, отважиться на новый риск…

Видимо, опять-таки из скромности Николай лишь в конце своего рассказа упомянул о том, что перед отъездом из Харькова его принимал Дзержинский.

— Что же вы молчали! — укоризненно воскликнул Астахов. И чтобы объяснить свое волнение, добавил:

— Вы не представляете, как дорог мне этот человек!

— Он говорил, что многому научился у вас, — улыбнулся Журба.

— Все было наоборот, — покачал головой Астахов, — «Железный Феликс"!.. — Астахов прикрыл глаза, опять качнул головой. — Железный-то железный, но надо знать, какая нежная, щедрая это натура! Нет, Николай, вы непременно должны рассказать мне буквально все о вашей встрече с Феликсом Эдмундовичем! Как выглядит он сейчас, как чувствует себя?.. Поверьте: любопытство мое не праздное!

Он слушал Журбу и мысленно возвращался в сентябрь 1909 года: тогда в далеком селе Бельском Енисейской губернии свела их впервые судьба. И увидел Дзержинского тех дней: в сером арестантском халате с уродливым красным тузом на спине, в плоской тюремной шапочке и с холщовой сумкой через плечо… Немало было среди ссыльных людей по-настоящему крепких, но даже они поражались Дзержинскому: измученный болезнью, он вел себя так, будто и болезнь, и назначенная ему пожизненная ссылка вовсе не тревожили его, не мешали думать о путях и способах дальнейшей борьбы.

Журба, закончив рассказ о памятном для него дне, молчал, но Астахов видел: в свою очередь, и Николаю хочется что-то спросить у него о Дзержинском…

— Когда-нибудь, если появится такая возможность, мы еще вернемся к этому разговору, — задумчиво проговорил Астахов. — А пока, чтобы лучше знали человека, под руководством которого нам с вами выпало счастье работать, я приведу лишь один пример… — Астахов прищурился, раздумывая, заговорил опять: — Храбрости его, выдержке, силе воли — несть числа примерам! Десять с небольшим лет назад мы отбывали ссылку в Енисейской губернии. Феликс Эдмундович готовился к побегу. В его одежде был тщательно запрятан паспорт на вымышленное имя и необходимые деньги. Как удалось ему провести жандармских ищеек, я, признаться, до сих пор не пойму! Но факт есть факт. Паспорт и. деньги при тех обстоятельствах — это почти гарантированная свобода. И вот накануне уже подготовленного побега выяснилось, что одному из наших товарищей угрожает жесточайшее наказание по новому делу. Феликс Эдмундович сделал то, что мог в тех условиях сделать, наверное, только он, — отдал товарищу паспорт и деньги. Тот бежал. Ну а сам Дзержинский, понимая, что идет на огромный риск, бежал через неделю — без всяких документов… Вскоре, кстати говоря, отправился за ним и я, а способствовал этому в немалой степени опять же Феликс Эдмундович…

— А потом? Потом вы скоро встретились?

— Скоро, — подтвердил Астахов. — В феврале девятьсот десятого, уже за границей. — Неожиданно для Журбы тихо засмеялся: вспомнил, как бродили они с Феликсом Эдмундовичем по зимнему Монте-Карло, заглянули в знаменитое на весь мир казино и даже решили сыграть, — разумеется, шутки ради. Его ставка оказалась неудачной, а Дзержинский выиграл десять франков — потом они часто посмеивались над этим…

Астахов, заметив, что Николай с ожиданием посматривает на него, уже про себя усмехнулся: нет, дорогой товарищ, о казино ты не услышишь — в твоем возрасте трудно поверить, что и такому борцу, как «железный Феликс», никогда и ничто человеческое не было чуждо!

— Даже в самые трудные дни мы очень любили жизнь, — вслух сказал он. — И этот оптимизм нередко помогал нам, выручал… — Астахов отщелкнул массивную крышку золотого брегета, посмотрел на циферблат. — Однако, увлеклись мы с вами, Николаи. Продолжим о деле. Прежде всего — подготовленное врангелевцами наступление! Некоторой информацией я располагаю, учтем и то, что рассказали мне вы. Но этого мало. Меня весьма смущает разработанная Слащевым операция. Есть хоть какие-нибудь сведения, куда нацелен его десант?

— Подпольщики, работающие в порту, называют два направления: Одесса или Новороссийск.

— Слышал об этом и я… Да что-то не могу свести концы с концами. Белым эта авантюра будет стоить слащевского корпуса, но и нам она может обойтись недешево… Смотрите, — Астахов подобрал щепку, быстрым и точным движением начертил па песке контуры черноморского побережья, отметил звездочками Одессу и Новороссийск. — Район предполагаемой высадки, как видите, довольно обширен. Срочно и достаточно мощно усилить береговую охрану наше командование, уверен, не сможет — события на польском фронте доказывают это. Другое дело, если будет известен точный пункт высадки, — тогда, стянув имеющиеся в этом районе войска, можно создать ударную группировку, и десант Слащева удастся локализовать. Понимаете?

— Кроме одного: каким образом мы можем узнать план Слащева, в котором указано место высадки, если его не знает даже штаб армии?

— Этого я вам пока не скажу, ибо и сам не ведаю как. Будем искать. Но вот задуманная диверсия в порту — это уже кое-что, это хорошо! К ней все готово?

— Можно рвануть хоть сегодня. Но Бондаренко почему-то медлит…

— И прекрасно делает, — удовлетворенно сказал Астахов. — Передайте, пожалуйста, Бондаренко, что пока в порту должно быть тихо. Эта диверсия поможет нам в главном… — Астахов ненадолго задумался, потом спросил: — Помощники Бондаренко надежные люди?

— Охарактеризовать?

— Пока не надо. Коль вы уверены в них, этого вполне достаточно. Когда, говорите, прибывает Слащев в Севастополь?..

— Завтра.

— М-да, времени совсем нет… — Астахов с сожалением тряхнул головой. — Предупредите Бондаренко, что завтра нам понадобится его помощь. Это очень важно.

— Я понял вас, Василий Степанович! — ответил Журба. Хладнокровие Петровича вселило в него твердую уверенность в удачном исходе любого задуманного этим человеком дела.

Почему-то подумав, что их встреча подходит к концу, Журба набрался решимости и задал вопрос, к их разговору не относящийся, но очень для него любопытный.

— Я хотел спросить: возобновление «Таврического голоса» — это случайность или…

— Или, — улыбнулся Астахов. — Случайности, как правило, бесплатны, а мне пришлось платить. Но бог с ней, с газетой, она свою роль выполнила и, думаю, пригодится нам в дальнейшем. Теперь о судах и землечерпательных караванах. То что вы, потеряв надежду на встречу со мной, направили на них свои усилия — логично. И что в одиночку действовать не могли, это я понимаю. Но вот в чем беда — сведения о вашей деятельности просочились в контрразведку.

Журба замер.

— Не может быть!.. Как же это?!

— К сожалению, это так, — вздохнул Астахов. — У меня завелся приятель — полковник Туманов. Он и сообщил. Информация, как видите, из первых рук. — Только теперь заметив, каково Николаю, добавил: — В общем-то, особых причин для волнений нет: тот план спасения судов и землечерпательных караванов, который существует в действительности, не может даже присниться Туманову. Но для вас это должно послужить уроком: не следовало посвящать в свои замыслы широкий круг людей.

— В том-то и дело! — Журба с силой ударил кулаком по колену. — В том-то и дело, что о нашем плане знают лишь несколько человек — надежных, проверенных!

— Это все меняет, — нахмурился Астахов. — Речь идет о вашей группе?

Журба, подтверждая, кивнул.

— Тогда все-таки расскажите мне о ней…,

Николай рассказывал, а Василий Степанович пытался представить и понять незнакомых ему людей. Это оказалось нелегко — за каждым стояли конкретные и весомые дела, и невозможно было поверить, что кто-то из этих людей способен на предательство. Но если раньше Астахов объяснял себе случившееся элементарной утечкой информации, — когда в тайну посвящены многие, сохранить ее почти невозможно, — то теперь он знал наверняка: среди доверенных людей Журбы есть предатель. И выявить его следовало сейчас же, немедленно, ибо всякое промедление грозило огромной и страшной бедой не только для Журбы, не только для тех, кто был связан с ним, но ставило под сомнение весь смысл чекистской миссии в белом Крыму…

— Может, кто-то еще? — спросил он, когда Николай замолчал.

— Остается Бондаренко и я…

Астахов задумался. Задача казалась трудной, почти неразрешимой. Будь у него в запасе время… Но времени не было. «Стоп! — сказал себе. — Так можно загнать себя в тупик. Попробуем начать с другого конца…»

Подумал о полковнике Туманове и сразу почувствовал — отгадка где-то рядом, совсем близко.

Вспомнил: начальник контрразведки сказал ему: «Василий Степанович, а у вас появились конкуренты! И знаете кто? Пробольшевистски настроенная чернь! Так называемые подпольщики горят желанием сохранить суда и караваны для Советов… Каково, а?!»

Нет, дело не в дословности сказанного. Но в чем?..

Полковник сказал об этом сегодня утром, когда они встретились в приемной генерала Вильчевского. В последнее время, после памятного визита в гостиницу, Туманов всячески старался подчеркнуть свое к нему расположение. Он был уверен: это сообщение окажется небезынтересным для совладельца константинопольского банкирского дома… Но почему он сказал об этом только сегодня, а не тогда, в «Кисте», например?.. Не потому ли, что раньше и сам не знал?.

— Николай, постарайтесь вспомнить, — попросил Астахов, — попытайтесь вспомнить, кто из вашей группы узнал о судах и караванах только в последние два-три дня?

— Афонин, — сразу ответил Журба. — Остальным все было известно гораздо раньше. Вы думаете…

— Думаю, — кивнул Астахов. — Потом я вам объясню почему, А пока… О сегодняшней нашей договоренности этот человек не должен знать ничего. И нельзя, чтобы он почувствовал подозрение.

— Как же так? — побледнев, сказал Журба, — Если он… — так и не сумев выговорить страшное слово — предатель, Николай взволнованно продолжал:

— Он же знает всех! Его надо срочно обезопасить!

— Не горячитесь, Николай, — спокойно остановил его Астахов. — Боюсь, слишком далеко зашло дело: может статься, и вас-то контрразведка пока не трогает лишь потому, что уверена, будто ее агента никто не подозревает. Скажите, у вас есть возможность встретиться с Афониным сегодня же?

— Конечно! Но я могу не сдержаться…

— Сдержитесь! — сурово сказал Астахов. — Еще как сдержитесь! И будете, черт возьми, улыбаться ему, если этого потребует обстановка! Вы чекист или сентиментальная институтка?

Эта грубость была необходима — Астахов знал. Он не хотел винить в намечающемся провале своего помощника — Николай действовал, как подсказывали ему обстоятельства. На его месте трудно было бы уберечься и человеку более опытному. Но сейчас уже он, Астахов, был в ответе и за Николая, и за его группу, и за все задание в целом. И он не мог допустить, чтобы горячность Журбы привела к еще более худшему.

— Извините, Василий Степанович, — виновато сказал Журба. — Я сделаю все как надо.

— На том и порешим, — уже мягче произнес Астахов. — Что вам сказать Афонину, подумаем чуть позже. А пока давайте еще раз вернемся к плану Слащева. Рассказывая о девушке, вхожей в дом генерала Вильчевского, вы упомянули, что она в свое время побывала в поезде у Слащева. Повторите ее рассказ об этом посещении, по возможности, подробней.

Десятки штабистов сидели сейчас над военными картами и сводками… И сотни тысяч людей, разделенных на два лагеря, ждали, когда пробьет пока не ведомый им, но уже грядущий, не знающий жалости час. Из многих причин и факторов складывались надежды и сомнения; скрупулезно взвешивались и брались обеими сторонами в расчет свои возможности и чужие, что-то подчеркивалось как явь и что-то должно было остаться до последнего мгновения строжайшей тайной, отметались случайности — казалось, что в непрерывном движении огромной, запущенной на полную мощь военной машины все гак отлажено и бесповоротно, что любая попытка одного пли нескольких человек вмешаться в четко спланированный ход событий будет наивна и смешна…

Обо всем этом ни Астахов, ни тем более Журба не думали сейчас. Но, остро ощущая свою партийную, свою чекистскую причастность ко всему происходящему, оба они готовы были к любым действиям, к любому риску для достижения той главной цели, ради которой будут биться их товарищи на фронте, ради которой находились они здесь… Что могли изменить они, пытаясь вмешаться в спланированную врангелевскими генералами операцию? На это могла ответить лишь работа — незримая чекистская работа, которой занимались не только они, но и многие другие люди, руководимые Первым чекистом Республики — Феликсом Эдмундовичем Дзержинским…

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Приморский бульвар… Еще со времен адмирала Ушакова предназначался он исключительно для благородной публики. Десятилетиями висели здесь таблички: «Нижним чинам и собакам вход воспрещен». К двадцатому году таблички исчезли, но привычки остались: как и прежде, в старые времена, наводняла бульвар только нарядная, на первый взгляд, беззаботно-праздная толпа.

Астахов шел по аллее вдоль невысокой узорчатой ограды. Внизу вздыхало и шевелилось море. Легкая прохлада и свежий, настоенный на запахах моря воздух успокаивали, помогали собраться с мыслями. События последних дней требовали от Астахова особой собранности в делах и мыслях. Многое было сделано и предстояло еще сделать. И эти дарованные прогулкой минуты отдыха пришлись как нельзя кстати.

Над обрывистым берегом в конце бульвара светился ресторан, цветные лампочки освещали открытую, повисшую над самыми волнами веранду. У входа пожилые тихие женщины продавали цветы. Астахов купил несколько пышно-багряных роз, поднялся по ступенькам. Услужливый швейцар, распахнув дверь, низко поклонился, метрдотель проводил его на веранду.

Елена Грабовская и Юзеф Красовский уже были здесь. Они сидели в некотором отдалении от других, в самом углу веранды. Астахов преподнес Грабовской цветы, склонился к ее руке.

— Благодарю, что не пренебрегли приглашением, — тихо сказала Грабовская. — Вы подарили мне такую радость…

— Я, признаться, был глубоко опечален, когда узнал о вашем отъезде, — усаживаясь за стол, произнес Астахов. — Что случилось, пани Елена!

— Дела, Василий Степанович, дела! Они бесцеремонно вмешиваются не только в жизнь мужчин, но довлеют и над слабым, как некогда считалось, полом — Грабовская вздохнула, и тут же, легко улыбнувшись, добавила: — Впрочем, все это довольно скучно! Что бы ни случилось завтра, послезавтра, сегодняшний прекрасный вечер принадлежит нам, прочь дела и заботы!

Красовский, слушая Грабовскую, едва заметно усмехался. Как только она замолчала, нетерпеливо спросил:

— Надеюсь, мне будет позволено взять бразды правления в свои руки?.. — И, не ожидая ответа, прищелкнул над головой длинными пальцами.

Бесшумно, будто из-под земли, рядом вырос официант. Салютуя присутствующим, вырвалась пробка из укутанной белоснежной салфеткой бутылки, искрящееся шампанское запенилось в хрустальных бокалах.

— На этом, голубчик, твоя миссия пока исчерпана, — сказал официанту Красовский.

Официант подкатил к нему столик с напитками, поклонился и исчез — так же тихо и незаметно, как появился.

Пили за легкую дорогу и счастливое возвращение Грабовской. Она оживилась, была очаровательно нежна с Астаховым и снисходительно шутлива с Красовским. Обращаясь к нему не иначе как «ваше сиятельство», Елена заговорщицки улыбалась Астахову. Но Красовский, похоже, ничего не замечал: он сегодня до неприличия много пил.

В поведении Грабовской Астахов многого не понимал. Непонятно было, например, почему она, отзываясь столь уничижительно о Красовском, сочла возможным передать свое приглашение именно через него. Непонятным было и то, зачем понадобилось ей присутствие Астахова на прощальном ужине.

Опыт подсказывал Астахову, что Грабовская — не тот человек, за которого себя выдает. Однако сейчас не время было думать об этом: все помыслы Астахова и действия его были направлены на выполнение плана собственного. Отводилась в этом плане роль и Красовскому — роль своеобразная, по весьма важная. Поэтому когда Астахов узнал, что Красовский тоже приглашен на прощальный ужин, это решило его сомнения.

— Какая красота и покой! — проговорила Грабовская. — Посмотрите, господа, разве не прелесть?!

Небольшие волны, рождаясь из темноты, плескались у берега, шуршали галькой. Прибрежные огни освещали только узкую полоску бухты, а дальше плотной стеной стояла тьма. И на грани ее смутно угадывался Памятник затопленным кораблям…

— Вот памятник, на который мы с вами, пани Елена, имеем право в первую очередь! — с пьяной торжественностью произнес Красовский.

— Как прикажете понимать это, ваша светлость? — улыбнулась Грабовская.

— Очень просто: как память о кораблях, которые нам приходилось сжигать за собой!

— Странная шутка… — Грабовская нахмурилась.

Возбужденный шепот пронесся по веранде, на смену ему пришла почтительная тишина, а потом послышались аплодисменты.

Метрдотель сопровождал к отдельному кабинету через веранду весьма примечательную пару — знаменитую певицу Плевицкую и входящего в широкую известность генерала Кутепова.

Рассеяно улыбаясь, певица отвечала на приветствия поклоном головы. Заметив своих спутников по «Кирасону», приветливо улыбнулась, чуть приподняв руку, затянутую белой атласной перчаткой. Кутепов, вышагивающий рядом с ней, был преисполнен отчужденности, но, заметив, что Плевицкая приветствует кого-то из знакомых, счел необходимым обратить на них и свой взор. Глаза у него были холодные, настороженные.

Певица и генерал скрылись в кабинете. Проводив их взглядом, Красовский сказал:

— Слушал ее в Константинополе недавно… Там ведь сейчас много русских. И вот когда зазвучала «Замело тебя снегом, Россия», — коронная ее, зал заплакал.

— Талант действительно яркий, — подтвердила Грабовская.

— Речь о том, — поморщился Красовский, — что когда она пела эту песню, все поняли: Россия потеряна, оплакивали ее…

— Надеюсь, вам-то Россию оплакивать незачем? — вдруг сказала Грабовская.

— Незачем… — Красовский отрешенно помолчал, налил полный, до краев бокал и быстро выпил.

— Когда поет Плевицкая, звенит и тоскует сама душа русской песни, — заговорил Астахов. — Может быть, это происходит еще и потому, что певица знает народ не понаслышке… Я имею в виду ее происхождение.

— Теперь она знатна и богата, а спутник ее — генерал, — пожала плечами Грабовская.

«Что ждет ее дальше? — думал о певице Астахов, — Талант ее истинно русский, разлуки с Россией он не вы-несет… А судя по тому, что она предпочитает общество того же Кутепова, — эмиграция неизбежна…»

Мог ли Астахов предположить, что спустя несколько лет в крупнейших европейских газетах появятся сенсационные сообщения, в которых имя Плевицкой будет ставиться рядом с именем генерала Кутепова?

Бывший лейб-гвардии его императорского величества полковник, а затем — генерал, командир корпуса Кутепов в эмиграции возглавит российский общевоинский союз — РОВС, самую махровую антисоветскую организацию изо всех, когда-либо существовавших. И вот однажды Кутепов бесследно исчезнет. Поднятая на ноги парижская полиция выяснить ничего не сможет, и на смену Кутепову в РОВС придет известный своим изуверством генерал Миллер — бывший командующий белой армией на севере России. Но однажды и он, выйдя из штаба РОВС, который помещался в центре Парижа, на улице Колизе, так же бесследно сгинет… А на другой день парижская прокуратура выдаст ордер на арест… Натальи Васильевны Плевицкой. Ей предъявят обвинение «в соучастии в похищении неизвестными лицами русских генералов Кутепова и Миллера…» Следствие и суд над Плевицкой превратятся в событие. На протяжении этого громкого процесса все крупные газеты будут печатать стенографические отчеты о заседаниях суда. Плевицкая и па следствии, и на суде будет отрицать свою виновность, и все-таки суд приговорит ее к двадцати годам тюремного заключения: ее отправят в тюрьму, где она умрет в годы оккупации Франции гитлеровцами…

Так будет. Но никто, разумеется, из тех, кто только что приветствовал знаменитую певицу, не мог знать об этом…

В суете, вызванной приходом Плевицкой и Кутепова, совершенно незамеченным осталось появление еще троих посетителей. Официант подпел их к свободному столику, усадил. Посетители были прилично одеты, но официант своим наметанным глазом сразу же увидел, что они чувствуют себя неуверенно. И действительно: ни Журба, ни Ермаков, ни тем более Илларион никак не могли отнести себя к завсегдатаям ресторанов.

Первым освоился Ермаков. Кажется, этот человек умел мгновенно приспособиться не только к чужой ему одежде, но и к чуждому обществу: он раскрыл карту вин в тяжелом, с золотым тиснением переплете, с видом знатока пробежал взглядом по незнакомым ему названиям, весело захлопнул карту и сказал официанту:

— Дай-ка нам, братец, холодной водочки, свежего пивца, и что-нибудь на зуб положить! — чуть помедли», важно добавил: — И само-собой… шампанского!

У Иллариона, наблюдавшего за действиями Ерма-кова, даже рот приоткрылся от восхищения. Журба тоже улыбнулся. Он уже увидел Астахова, понял, что все идет как намечалось. А Илларион, склонившись к Ермакову, укоризненно спросил:

— Шампанское-то на кой ляд тебе потребовалось? Нам валюту для дела выдали, а не для баловства!

— Потому и заказал, что для дела так надо! — не смущаясь, ответил Ермаков. — Я же знаю: буржуи без него не могут! Да ты сам погляди: все вокруг шампанское пьют! — повернулся к Журбе, тихо спросил: — Ну что, здесь он?

Журба молча кивнул.

Товарищи ни о чем больше не спрашивали, но Журба видел: небрежно посматривая по сторонам, они пытаются угадать, кто тот человек, ради которого затеян весь этот поход в ресторан с парадным переодеванием.

Уже оправившись после первого потрясения на Херсонесе, Николай все-таки не переставал удивляться той легкости, с которой вел свою трудную роль совладельца константинопольского банкирского дома Астахов. Если бы Николай не знал доподлинно, что этот респектабельный, охотно веселящийся человек — чекист, то даже предположение такое показалось бы ему невероятно смешным и нелепым.

Незаметно, но внимательно рассмотрев Красовского, Журба перевел взгляд на Грабовскую. Она поразила Николая не только яркой красотой, но и какой-то странной встревоженностью. Не зная, кто она, Журба не пытался угадать, что может связывать Астахова с этой женщиной. Он подумал о другом: а ведь Астахов все время, изо дня в день, вынужден общаться с людьми другого, чуждого и враждебного ему мира — ошибиться там, допустить хотя бы малейший промах нельзя. Впрочем, вынужденное присутствие среди врагов — это далеко не главное и, наверное, не самое трудное. В конце концов, существуют такие понятия, как чекистская выдержка, мастерство перевоплощения — этим можно было объяснить многое. Но вот чего не мог объяснить себе Журба: как удается Астахову убедительно и надежно вести роль делового человека, коммерсанта? Выдержки и умения тут мало, нужны еще и специальные знания, опыт. А объяснение было простым: свое образование Астахов начал в Московском университете, продолжил в Лондонской коммерческой школе, а закончил в высшей школе подпольной большевистской борьбы.

… Странное несоответствие царило к концу вечера за столом в углу веранды. Грабовская по-прежнему выглядела веселой, но веселье ее было нервным, надрывным. Красовский, заметно опьянев, окончательно помрачнел и молчал. Лишь Астахов оставался таким, каким был всегда — спокойным, уверенно-благополучным.

Пани Елена не была бы сама собой, если бы даже в трудные, преисполненные самоотрешения и решительности дни не попыталась обмануть судьбу — для человека, привыкшего на протяжении долгих лет обманывать и людей и себя, это вполне закономерно и естественно. Она готовилась к худшему, но в то же время действовала с хладнокровной расчетливостью. Могло статься, что покушение на Дзержинского почему-либо сорвется. И тогда — Грабовская знала это — обратной дороги в Польшу нет. Замышляя террористический акт, ее руководители долго и убедительно толковали бог весть что о неизбежной каре для всех и каждого, кто противопоставляет себя Великой Польше. И потому Гра-бовская знала: если ее миссия в Харькове не увенчается успехом — этого ей не простят! Следовало подумать, предусмотреть и такое. Первая же встреча с Астаховым подсказала Грабовской: вот человек, за которым можно надежно спрятаться и от опасности, и от трудностей. И теперь она стремилась расположить к себе Астахова. Ради этого был затеян и прощальный ужин, ради этого она возобновила несколько дней назад отношения с Красовским и терпела его.

Впрочем, уже настал момент, когда дальнейшее присутствие Красовского только мешало, и следовало дать понять ему это.

— Юзеф, — сказала Грабовская, — как вы себя чувствуете?

— Прекрасно! — буркнул тот. Налил в рюмки коньяк. — Предлагаю выпить…

За что «граф» предлагал выпить на сей раз, ни Грабовская, ни Астахов так и не узнали, он шумно вздохнул и опрокинул в себя коньяк.

— Вы совсем пьяны! — с прорвавшимся вдруг раздражением сказала Елена.

— Мавр сделал свое дело, мавр может уйти, — пьяно ухмыляясь, Красовский встал из-за стола. — Прощайте, пани Елена! Честь имею, господин Астахов!

Он прищелкнул каблуками лакированных туфель, одновременно кланяясь и Астахову и Грабовской. Его не удерживали и он отошел, нетвердо ступая и чуть покачиваясь. Астахов, завладев вниманием Грабовской, краем глаза увидел, как встали из-за своего стола и двинулись за Красовским Журба и его помощники.

… Красовский прошел под аркой бульвара и свернул к стоянке извозчиков. Журба и Ермаков, быстро обойдя его, подхватили под руки.

— Вам надо пройти с нами! — негромко приказал Журба.

Красовский с возмущением посмотрел на них.

— Господа! Это уже переходит пределы допустимого! Так мы с вашим шефом не договаривались!

— С кем, с кем? — переспросил Ермаков.

— Бросьте, господа! Людей из контрразведки я узнаю сразу! По почерку!

— Ну так иди, раз узнаешь! — пробасил из-за его спины догадливый Илларион.

Красовский обернулся, явно собираясь сказать что-то еще, но, окинув взглядом мощную фигуру кузнеца, лишь оскорбленно передернул плечами:

— Так и будете вести меня по улице? Глупо, господа!

— Экипаж ждет за углом, — сказал Журба. — Не беспокойтесь.

Когда в полутемном переулке его подвели не к фаэтону, как он ожидал, а к обычной, с брезентовым верхом фуре, Красовский мгновенно протрезвел: только теперь он понял, что принял за контрразведчиков явно других людей.

Ермаков отпустил его локоть, откинул брезентовый полог:

— Прошу!

Красовский понял — надо бежать! Резко рванулся в сторону, освободился от рук Журбы и ударил Иллариона головой в грудь, вкладывая в этот удар всю свою силу…

Не покачнувшись даже, Илларион принял его в свои объятия, и Красовский беспомощно затих.

Журба торопливо огляделся: вокруг было спокойно. Но Красовский мог закричать, и тогда…

— Ваша безопасность зависит от вас! — быстро сказал Журба. — Вы нам нужны ненадолго, не волнуйтесь!

— Да он уже не волнуется, — успокаивающе сказал Илларион. — Он человек понятливый. — Бережно прижимая к себе Красовского, он шагнул к фуре. — Поехали!

Штабной поезд генерала Слащева стоял на запасной ветке железнодорожных путей, подведенных к пристаням Российского общества пароходства и торговли. От приземистых, вытянутых вдоль моря пакгаузов его отделял невысокий каменный забор. Полуденный зной повис над землей, воздух пропитался терпким запахом смолы и моря. Ни в штабных вагонах, ни рядом с ними не было никакого движения, лишь одинокий часовой мерно, как маятник, ходил вдоль короткого состава, придерживая приклад закинутой за потную спину винтовки.

В Севастополь поезд прибыл па рассвете минувшего дня, и вначале его подали к городскому вокзалу. По комендант станции, посоветовавшись с комендантом поезда, распорядился перегнать состав, в котором все, кроме часовых, еще спали, к пристаням РОПиТа: здесь штабные вагоны могли находиться, никому не мешая, и день, и два, и три — сколько потребуется. Кроме того, у этой стоянки был целый ряд своих преимуществ — место безлюдное, автомобиль можно подать прямо к салон-вагону.

Ермаков и Журба — оба в промасленных спецовках, вооруженные деревянным коробом с инструментами и лейкой, в которой вязко плескалась смазка, — неспешно вышли из-за последнего вагона, равнодушно поглядывая по сторонам, направились к часовому.

— Стой! Кто такие будете? — немолодой унтер-офицер взял винтовку на руку — скорее, пожалуй, для порядка, чем от чрезмерной подозрительности.

— Ружьишко-то опусти, — посоветовал Ермаков. — Идем проверить буксы, да и смазка требуется…

— Все одно — стой! — Часовой полез в карман за свистком. — Сейчас караульного начальника вызову, а уж он…

Унтер-офицер поднес свисток к губам, и в тот же миг взрыв страшной силы сотряс воздух. Дрогнула земля, взметнулось вверх пламя. Вагоны дернулись, ударились друг о друга буферами, заскрежетали сцепления, со звоном посыпались стекла.

Часовой бросился наземь, прижимая к себе винтовку. Взвыла сирена, послышались прерывистые, тревожные гудки пароходов, и вновь, заглушая все звуки, грянул взрыв. В небо летели пылающие доски, искореженные листы железа, камни. Черный клубящийся дым, поглощая все вокруг, окутывал и слащевский поезд.

Распахнулась дверь салон-вагона, со ступенек кубарем скатился босоногий, в исподней рубашке Пантелей. «Господи помилуй, господи помилуй!..» — мелко крестился он. Новый взрыв швырнул его на землю, распластал рядом с часовым. Журба нырнул под вагон, выскочил с другой стороны состава и, прыгнув на подножку, открыл специальным ключом дверь. И сейчас же из-за насыпи поднялись Илларион и Красовский, одетые в форму железнодорожного ведомства.

— Илларион, оставайся здесь, страхуй! — крикнул Журба. Подтолкнув вперед Красовского, поднялся в вагон.

В выбитых окнах салона полоскались занавески, под ногами хрустело стекло, было дымно, и Журба не сразу разобрался, что за черный комок бросился ему под ноги — лишь потом по истошному воплю понял, что это был кот.

Сейф стоял на прежнем месте, возле киота. Подняв лежащий на полу стул, Красовский подсел к сейфу и долго — так во всяком случае показалось Журбе — разглядывал его. Потом вынул из кармана куртки набор длинных и тонких отмычек, завернутых в белоснежный платок, задумчиво посмотрел на них и опять замер…

Снаружи, в разбитое окно донеслись громкие крики команд. Кто-то пробежал мимо вагона надрывно вопя: «Паровоз!.. Скорей гоните паровоз, надо оттянуть состав!..» И опять исчезли голоса — неподалеку полыхала пристань, пакгаузы, рвались снаряды и ящики с патронами; все слилось в сплошной, непрерывный гул, грохот, треск…

Красовский повернул к Журбе побледневшее, потное лицо, что-то сказал. Николай, не расслышав, наклонился.

— Мне нужна тишина, — прокричал ему в самое ухо Красовский. — Я не могу работать, не слыша механизма замка!..

Упругая волна очередного взрыва качнула вагон. Красовский, поняв всю несостоятельность своих притязаний, обреченно махнул рукой, опять поднес к глазам отливающие синевой отмычки… Выбрав, наконец, одну, осторожно ввел ее в отверстие замка, прильнул ухом к дверце сейфа… На смену первой отмычке пришла вторая, затем третья, и Журбе уже казалось, что возне этой конца не будет. И вдруг очередная отмычка легко повернулась в замке, еще одна манипуляция чутких пальцев — и тяжелая дверца сейфа открылась…

Только теперь почувствовав, как измучило его ожидание, и одновременно испытывая огромное, радостное облегчение, Журба бросился к сейфу.

Вверху — рулоны полевых карт с нанесенной цветными карандашами обстановкой, на средней полке, особняком — кожаная папка. Николай достал из нес документы. Это был боевой приказ Врангеля и инструкции к нему.

«Удача! — торопливо подумал. — Вот она, удача!..»

Посмотрел на часы: они находились в вагоне десять минут. Все шло по плану! Быстро открыл дверь примыкающего к салону спального купе, нетерпеливым жестом приказал Красовскому зайти туда. И сделано это было вовремя: едва захлопнул за Красовским дверь, как и салоне появился Астахов.

Пригибаясь к столу, чтобы его не увидели в окно, Астахов вглядывался в страницы приказа. Максимально сосредоточившись, стараясь сразу запомнить каждое слово, читал:

«Генералам Слащеву, Кутепову, Писареву, Абрамову и комфлота адмиралу Саблину.

Мой план летнего наступления из Крыма предусматривает занятие Северной Таврии, Донбасса, районов Дона и Кубани…»

Дальше, дальше!

«… Я решил: 7 июня 1920 г. силами 1-го армейского корпуса генерала Кутепова и Сводного корпуса генерала Абрамова при поддержке танков, бронепоездов и аэропланов прорвать оборону красных в перекопском и чонгарском направлениях…»

Информация важная, но не главная — где постановка задачи второму армейскому корпусу генерала Сла-щева?..

Астахов перевернул еще одну страницу:

«… Адмиралу Саблину подготовить суда для переброски войск генерала Слащева в пункт и срок согласно указаниям, которые он получит дополнительно».

Астахов побледнел: ничего конкретного о действиях Слащева в приказе не было. Операция, потребовавшая от них огромных усилий и риска, могла свестись в конечном итоге к полной неудаче. Астахов закрыл папку.

В любом случае никто не должен был догадываться об их пребывании здесь, поэтому он спросил стоящего рядом Журбу:

— Где она лежала?

Николай взял папку, положил ее на место, и тут же оба они увидели, что на полке лежит еще какой-то документ, с приколотой к нему калькой — выкопировкой крупномасштабной карты.

Астахов осторожно взял бумаги, откинул кальку. На первой странице документа, в левом углу, четко выделялась размашистая надпись: «Утверждаю. П. Врангель».

Это и был план Слащева.

Первые же строки потрясли, ошеломили Астахова. Многотысячный корпус Слащева, усиленный кавалерийской бригадой и артиллерийской группой на конной тяге, погрузившись в Феодосии и Керчи на транспортные суда и боевые корабли флота, должен был рано утром 6 июня скрытно высадиться на северном побережье Азовского моря у деревни Кирилловки с тем, чтобы нанести внезапный удар в тыл частей 13-й армии и захватить Мелитополь, где располагался штаб армий.

Более коварного плана представить было невозможно. Астахов понимал: никто не ждет войсковой десант такой мощности на этом участке азовского побережья, значит, нет там ни укреплений, ни достаточных для противоборства сил — обычные сторожевые посты, не больше. Им ли остановить, задержать продвижение усиленного корпуса!.. Если слащевцам удастся скрытно высадиться у Кирилловки, они беспрепятственно перережут все коммуникации, ведущие к Мелитополю, и тогда корпуса Кутепова, Абрамова и резервный Писарева завершат разгром красных частей, лишенных связи и управления…

Задуманная белыми операция грозила обернуться для всей 13-й армии полнейшей катастрофой. И Астахов вдруг почувствовал страшное ощущение беспомощности — для людей по-настоящему сильных это худшая из пыток.

Время!.. Как предупредить своих о десанте, если времени почти нет!..

Астахов аккуратно положил документы в сейф, приказал Журбе:

— Как только Красовский закроет сейф, пусть Илларион уводит его. И сразу же оповещайте Бондаренко о конце операции.

— Собираемся, как условились? — спросил Журба.

Астахов молча кивнул, прошел через коридор вагона в тамбур и спрыгнул на землю.

Дым огромного, бушующего рядом пожара плотной пеленой стлался вокруг. В двух шагах ничего не было видно…

Астахов не подозревал, что обстановка складывается еще хуже, чем он предполагал. В то время, когда стали ему известны подробности плана Слащева, и штаб 13-й армии пришла срочная телеграмма: командующий Юго-Западным фронтом Егоров и член Реввоенсовета Сталин предупреждали командарма-13 о десанте белых… в районе Одессы и Новороссийска.

Дезинформация, придуманная Слащевым, сработала. Побережье Азовского моря у Кирилловки осталось неприкрытым, беззащитным.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Рыбацкая лайба — деревянное суденышко, оснащенное керосиновым движком, шла в пределах видимости берега. Сторожевые корабли, патрулировавшие гораздо мористее, ею не интересовались. Да и кому пришло бы в голову, что лайба, по носовой части которой вилась надпись «Надежда», средь бела дня, ни от кого не таясь, несет на своем борту двух человек, за которых люди полковника Туманова дали бы немало…

Когда лайбу догнал попутный ветер, хозяин судна — крепкий и высокий человек с обветренным лицом, стоявший на руле, что-то скомандовал сыновьям. Похожие на отца братья-близнецы одновременно кивнули круглыми, выгоревшими на солнце головами, склонились над свернутым парусом. Бондаренко взялся помогать им и, глядя на его ловкие руки, отмечая, с какой охотой он работает, Журба подумал: наверное, нет такого дела, которого не знал бы старый очаковец…

Взметнулся над палубой квадратный брезентовый парус. Лайба, набирая ход, запрыгала на волнах. Близился вечер, но солнце палило без устали, жарко.

Хозяин, не отходя от руля, крикнул:

— Чего в кубрик не пойдете? Отдыхайте, пока можно!..

Журба и Бондаренко спустились в кубрик.

— Разве и впрямь вздремнуть? — не то спросил, не то посоветовал Бондаренко. — Поди знай, как оно дальше обернется — глядишь, и не до сна будет!

Через несколько минут Бондаренко уже спал. Николай тоже прилег на жесткие нары, долго ворочался с боку на бок, но сон не шел.

С момента нападения на поезд Слащева и проведенной в порту диверсии прошло всего несколько часов, но казалось, что это было давно: так много важного вместилось в столь короткий отрезок времени.

Когда после операции они собрались в «Нептуне», Астахов не скрывал своей тревоги, и Николай, уже решивший было, что главные трудности позади, понял, как ошибался. Да, узнать подробности слащевского плана было нелегко, но теперь следовало своевременно предупредить командование Красной Армии о десанте, и задача эта казалась неразрешимой… Вариантов срочной эстафеты было, разумеется, много, но все они, лихорадочно отыскиваемые, на первый взгляд, спасительные, разбивались при детальном обсуждении об один и тот же, зловеще непоколебимый риф — время. Сложность заключалась еще и в том, что Крым в дни, предшествующие наступлению белых, перешел на особое положение: перекрыты все дороги, вокзалы, станции.

Гражданское население в эти дни из Севастополя не выпускали, но не это препятствие останавливало чекистов: непреодолимым выглядело дальнейшее. Самый короткий путь к своим лежал через Перекоп, однако прорваться через боевые порядки приготовившихся и наступлению белых было невозможно. Путь через Черное море перекрыли корабли флота…

Однако не зря собрались они в «Нептуне». То, что было бы непосильно одному, они сумели решить сообща: перебирая свои возможности, детально взвешивая каждое предложение, удалось наконец выработать тот маршрут, который обещал пусть и небольшую, но все- таки возможность — обогнать время. Журбе и Бондаренко предстояло сделать это, с «Надежды» начинался их путь…

Уходя из «Нептуна», Астахов предупредил: все, о ком мог знать Дмитрий Афонин, должны немедленно перейти на нелегальное положение. Этот приказ касался и Веры. К ней Бондаренко собирался послать своего помощника Степана, и Николай, готовясь к дальней дороге, смирился с неподвластной ему реальностью: все, что не успел сказать он Вере — необходимое, необыкновенно важное для каждого из них, удастся теперь сказать в лучшем случае не скоро… Единственное, что мог он себе позволить, так это, краснея, опустив глаза, попросить Бондаренко, чтобы его посланец передал Вере записку, в которой было всего несколько слов: «Я вернусь, я обязательно вернусь!"

A потом, когда они поджидали на пустынном берегу у Херсонского маяка лайбу, Юондаренко сообщил, виновато покашливая, что Николая пришел проводить один товарищ.

Как догадался он, что увидеться Журбе и Вере необходимо, — этого никто но знал.

Суров был старым очаковец. Казалось, пережитое должно было выжечь в нем способность чувствовать и понимать чужую радость. Но за угрюмостью его и далеко не показной суровостью жила еще и удивительная, чуткая сердечность. Он понимал, что не должен вызывать Веру на Херсонес, но он понимал также, что не могут они с Журбой расстаться, не повидавшись. Потому что знал Бондаренко: наравне с правом бороться и ненавидеть, всегда, даже в самые трудные времена, наделена молодость еще и правом любить.

На пустынном песчаном берегу простились Вера и Николаи. Коротким было их прощание. Но это не страшно, если у людей есть будущее. А в свое будущее они верили…

Чем дальше на север шла «Надежда", тем скуднее становился берег. За мысом Лукулл и вовсе исчезла зелень, лишь волны оживляли серый унылый песчаник. Солнце уже коснулось горизонта, когда справа по курсу показались разбросанные на пологом берегу крестьянские дворы.

Упал с глухим стуком парус. Керосиновый движок застучал спокойнее, а потом и вовсе умолк. «Надежда» вздрогнула и заскрипела, прижимаясь к дереву причала.

Раскуривая свернутую из газеты огромную самокрутку, в кубрик заглянул хозяин лайбы, сказал:

— Пришли, значит, в Николаевку. Я двинул в деревню, а вы тем часом наверх выглядывать посторожитесь. Тут мои парнишки останутся, присмотрят… А с темнотой и я на линейке прибуду. Раньше утра в Симферополь нельзя — ночные патрули перехватят.

Время! Теперь ему не было цены. С каждым ушедшим часом приближался срок высадки десанта. Многое не зависело от Журбы: ему не дано было ускорить бег лайбы или сократить число верст, что пролегли между ним и Кирилловной. Но когда наступили часы бездействия, он опять и опять спрашивал себя: все ли зависящее от тебя сделано? Он понимал, что рыбак совершенно прав, говоря о том, что ехать следует ночью, и в то же время готов был, пренебрегая опасностью, мчаться в город теперь же. Но он уже впитал в себя один из важнейших законов разведки: открытый риск возможен лишь в положении совершенно безвыходном. Рисковать же в данном случае он не имел права: Николаевна — это лишь начало их трудного пути, закончиться которому предстояло на берегу уже не Черного, а Азовского моря…

Журба опять мысленно перенесся в Севастополь.

Вспомнил о Дмитрии Афонине. Обида и гнев с новой силой обожгли Николая — надо же!.. Тогда, после разговора с Астаховым на Херсонесе, он пришел к Афонину и, стараясь держаться ровно, призывая себя к спокойствию, сказал, что тот должен в течение двух-трех дней безотлучно находиться в доме Ермакова в Ушако-вой балке. Мотивировка, предложенная Астаховым, была простой и вместе с тем достаточно убедительной: Ермаков на время уезжает, а к нему должен прийти связной с особо важным сообщением. И ничего не подозревающий Афонин тут же перебрался в дом на Ушаковой балке.

Вспоминая теперь об этом, Николай не без досады подумал: а не получится ли так, что товарищи, занятые каждый своим делом, позволят предателю уйти от возмездия? Это было бы непростительно, несправедливо…

Дмитрий Афонин, проходящий в списках агентов белогвардейской контрразведки под кличкой Аким, нервничал. Заканчивался второй день пребывания его в доме Ермакова на Ушаковой балке, но никто не приходил сюда, и Афонин начал тревожиться. Позавчера вечером, когда неожиданно явился к нему непривычно возбужденный Журба, он даже обрадовался поручению, решив, что оно свидетельствует о растущем к нему доверии. И допустил ошибку, согласившись идти сюда сразу же вместо того, чтобы любым способом оторваться от Николая, хотя бы на время и предупредить капитана Савина о вынужденном своем переселении.

Нынче в полдень, когда со стороны порта донеслись мощные взрывы, он, ничего не знавший о подготовленной диверсии, готов был бегом бежать отсюда — прямо в контрразведку. Если это дело рук Бондаренко и его группы, значит, ему не доверяют, значит, здесь он в ловушке! Но звериный инстинкт, безошибочно подсказавший истину, был заглушен сомнениями: а если взрывы — всего лишь результат несчастного случая, чьей-то небрежности? Тогда, покинув преждевременно Ушакову балку, он выдаст себя и оскандалится перед контрразведкой. И Аким покорно продолжал сидеть и чужом доме, вздрагивая от каждого шороха за его ненадежными стенами…

Когда стемнело, он плотно задвинул занавески на окнах и зажег лампу-трехлинейку. Сомнения не проходили — наоборот, усиливались, перешли в страх, заставляя гулко колотиться сердце… Странно, но он, весь обращенный в слух, не слышал, как открылась калитка, — лишь когда прозвучали осторожные шаги под окном, Афонин понял, что кто-то пришел.

Открылась незапертая дверь. Аким посмотрел на остановившегося у порога человека и неожиданно успокоился: незнакомый, прекрасно одетый, осанистый человек был перед ним. «Господи!.. — едва не плача от радости, подумал. — Сколько никчемных страхов, подозрений, впустую растраченных нервов! Все так, как говорил Журба, тот, кто должен прийти — пришел…»

— Здравствуйте! — сказал Аким. — Я заждался вас!..

— Меня ли? Кажется, вы не слишком осторожны!

— Ах да! — Афонин смущенно покачал годовой — На радостях я даже о пароле забыл!

Он назвал полученный от Журбы пароль и услышал отзыв. Все складывалось должным образом, и Аким подумал, что этот визит, кажется, поднимет его акции в ведомстве полковника Туманова еще выше. Чутье подсказывало: такой человек не может быть рядовым подпольщиком!..

— Мне сказали, что вы должны прийти с чем-то важным?

— Правильно сказали, — ответил пришедший.

Некоторое время он смотрел на Афонина, и с каждым мгновением взгляд его обретал все большую остроту.

— Вот вы какой, Дмитрий Афонин… Я представлял вас другим.

— Это имеет значение? — попытался шутить Афонин.

— Теперь уже — нет, не имеет, — серьезно ответил мужчина. И быстро, не оставляя времени на раздумья, спросил: — Полковник Туманов не знает, что вы здесь, не так ли?

Сердце Акима рванулось в груди и словно оборвалось, липкая, сосущая тошнота поднялась к горлу.

— Не понимаю, о чем вы…

— Понимаете! — жестко отрезал мужчина. — И знаете, что контрразведка вас теперь не спасет!

— Это какая-то ошибка! — захлебываясь от страха, воскликнул Аким. — Это чудовищная ошибка или клевета!

— Сказать, кого вы предали?..

«Бежать! — промелькнуло в сознании. — Еще можно… Бежать!» Аким шагнул назад, стараясь оказаться поближе к окну. Мужчина опустил руку в правый карман, и он понял, что бежать не удастся. Хрипло, с трудом ворочая одеревеневшим языком, спросил:

— Кто вы?

— Пытаетесь угадать, знает ли обо мне контрразведка? — усмешка была колючая, ничего хорошего не обещающая. — Отвечу: я — Петрович.

Аким понял, что в его распоряжении секунды. Поспешно, судорожно выталкивая застревающие в горле слова, заговорил:

— Не надо! Я могу все, что скажете! Мне Туманов верит! Все, что потребуется!

Он говорил безостановочно, нескладно, что-то обещал и в чем-то клялся, а немигающие, остановившиеся его глаза были прикованы к чужой руке: ему чудилось, что до тех пор, пока оружие остается в кармане, еще есть шанс выжить…

Плоский никелированный смит-вессон глянул на него своим черным глазом, и последняя надежда исчезла. Почувствовав, что задыхается, Аким рванул на груди рубашку, но легче не стало. Он попытался закричать, но лишь хриплый стон вырвался из пересохшего горла. Какой-то странный, искрящийся свет вспыхнул перед глазами, растворяя в себе комнату и весь безбрежный мир. Он успел еще удивиться, что не слышит выстрела, а потом рухнул на грязный пол…

Астахов подошел к нему, ничего не понимая.

Аким был мертв — страх опередил выстрел, сделал его ненужным.

В полночь хозяин лайбы разбудил Журбу. Бондаренко был уже на ногах.

— Возница — человек надежный, — сказал рыбак, упираясь головой в потолок кубрика. — Но лишнего ему знать все ж не следует…

В темноте, тесно держась друг друга, они пошли по узким, прогибающимся доскам причала.

Легкая линейка с выгнутыми над колесами крыльями, запряженная парой лошадей, стояла у самого берега. Пожелав счастливого пути, рыбак растаял во тьме.

Покачиваясь на рессорах, линейка миновала спящие хаты. Почувствовав под копытами мягкую пыль проселочной дороги, лошади перешли на рысь.

Молчаливый возница похлопывал вожжами, глухо и односложно понукал лошадей. Лишь когда проезжали через села, жавшиеся к дороге, он коротко комментировал: «Дорт-Куль — тут жить можно, ничего…», потом, несколько верст спустя: «Булганак. Имение здесь богатое» и затем: «Каяш — тоже мне село…»

Догорала ночь. Лошади заметно устали и шли теперь шагом. Уже совсем рассвело, и вот впереди показались окраины Симферополя.

Дымилась высокая труба кожевенного завода. Когда проехали мимо небольшого, окруженного ивами пруда, из дома, стоявшего на отшибе от других, вывалилось пятеро казаков. Они стояли, выставив перед собой винтовки, и лица их с обвислыми усами не обещали ничего хорошего.

К линейке неторопливо подошел седой вахмистр, зачем-то отряхнул мешковатые шаровары с засаленными лампасами и уставился на Бондаренко зеленоватоблеклыми глазами:

— Кто? Куда?

— Я землемер, — сказал Бондаренко. — Осматривал земли в Николаевке и Булганаке. Теперь возвращаюсь со своим помощником в Симферополь.

Казаки молча окружили линейку. Журба сунул руку в карман, нащупал рукоять пистолета. Бондаренко при- кинул глазами расстояние до ближайшей казачьей винтовки. И вдруг вахмистр радостно оскалился:

— Так это ж то, что нам надо! — воскликнул он, — Ну-к, землемер, слезай с линейки, да помощника своего забирай! Нам обратно в Булганак требуется!

И только теперь Журба и Бондаренко поняли, что казаки безнадежно пьяны.

— Нехорошо, господин вахмистр, — укоризненно сказал Бондаренко. — Это чистый разбой…

— Вылазь добром, коли говорят! — кто-то из казаков щелкнул затвором винтовки. — Иль помочь?

«Какой глупый случай!» — подумал Журба. Он спрыгнул с линейки, и Бондаренко последовал за ним. Возница пытался было объяснить казакам, что лошади заморены, что ему надо в город, но его никто не слушал. Казаки развернули линейку, попрыгали в нее, сплющив рессоры. Монотонно, но слаженно затянули:

Ай, да ты по-о-о-дуй, по-о-дуй,

Да ветер ни-изовой!

Ай, да ты раздуй, раздуй

Тучу черную…

— Ну, не гады?! — сказал Бондаренко, озадаченно глядя вслед линейке. — Видно, пропьянствовали ночь у какой-нибудь вдовы, а теперь заторопились в свой Бул-ганак…

Журба промолчал. Они находились в черте города, и встреча с казаками не отняла у них слишком много времени. Но он подумал, что даже такой вот случай мог прервать их путь…

В город входили через кладбище. Впереди открылась знакомая Журбе часовня, в которой он однажды провел ночь, и оттуда вдруг раздался тонкий, захлебывающийся крик. Журба и Бондаренко остановились. Распахнулась чугунная дверь, и к ограде выкатился грязный, оборванный клубок. Дрались два беспризорника. Один из них прижимал к себе цинкового ангела.

— Я сам снял этого пацана, — кричал он. — Сам и загоню!

Бондаренко цыкнул на них, и беспризорники, позабыв о драке, поспешно вкатились обратно в часовню. С глухим лязгом за ними захлопнулась тяжелая дверь.

Журба и Бондаренко вышли с кладбища. Бондаренко сказал, будто продолжая начатый разговор:

— Детишки-то больше взрослых страдают… Чем кормятся! Цинк с памятников продают. — И добавил, вздохнув: — Сколько безотцовщины растет!..

С Севастопольской они свернули на Кантарную. Пошли медленнее. На стенах одноэтажных домиков с одинаковыми калитками и заборами появились жестяные вывески с изображением сапога или шапки, пузатого матраца или кастрюли — здесь жили ремесленники. Подошли к дому с односкатной крышей. На калитке виднелась вывеска с большим нарисованным замком. Среднее окно было закрыто ставнями. Бондаренко вздохнул с облегчением — ждут.

Через несколько минут они сидели в просторной комнате. Кузьма Николаевич — хозяин квартиры — напряженно слушал, что ему говорил Бондаренко. Журба рассматривал в это время фотографии, веером приколотые над лакированным, солидных размеров комодом. На одной из фотографий был изображен солдат с георгиевским крестом на груди.

— В японскую получил, — кивнул в сторону фотографий Кузьма Николаевич. — Там проще было: пуля — дура, штык — молодец, вперед за батюшку царя, а здесь… — Он нахмурился. — Значит, говорите, именно завтра надо быть в Керчи?

Журба подтвердил:

— Если не завтра, то опоздаем!

— Предписания командировочные в Керчь я вам изготовлю надежные, — сказал Кузьма Николаевич, — но вот с билетами на поезд… Сейчас строгости большие введены, придется самому идти на вокзал. А пока займемся документами.

Они спустились вместе с хозяином в подпол, вырытый под сараем, там остро пахло какими-то химикалиями.

— Подождите, лампу зажгу, — послышался из тем ноты голос Кузьмы Николаевича.

Семилинейная лампа осветила столик, заставленный бессчетными пузырьками, здесь же что-то плавало в блюдечках, лежали кисти и скальпели, увеличительные стекла, стоял утюг. На веревке сушились бланки пас-портов.

— Цех! — улыбнулся Журба.

— Нет, прачечная! — серьезно ответил Кузьма Николаевич. — Моем, гладим, крахмалим, сушим! Достаем старые паспорта и смываем своей химией все вписанное. Покрываем потом бланки крахмалом, разглаживаем их и сушим. Взгляните! — Он прищелкнул по одному из паспортов на веревке. — Чист, словно только из типографии! Сейчас на официальном бланке городской управы вы и получите предписание отправиться по делам службы в Керчь…

— Ваше превосходительство! Приказы командирам кораблей. На подпись.

— Проходите, полковник. Садитесь.

Слащев стоял у окна. Со второго этажа феодосийской гостиницы «Астория» открывался вид на море. Неповоротливые транспортные суда теснились у причалов. На рейде дымили миноносцы. Застыл посреди тихой бухты серый, похожий на огромный утюг, английский крейсер. Взглянув на него, Слащев вспомнил о Деникине. И, уже направляясь к столу, подумал: а ведь живя в этих апартаментах, Антон Иванович не предполагал даже, что станет ему феодосийская гостиница «Астория» последним пристанищем на русской земле — прямо отсюда отбыл он на английском миноносце в Лондон…

Полковник Дубяго осторожно положил перед генералом две стопки машинописных листов.

— По два приказа на каждый вымпел… Пакеты будут доставлены на корабли сегодня же.

— Не спешите, Виктор Петрович! — остановил его Слащев. — Будет лучше, если флот получит приказы непосредственно перед выходом в море. — Заметил, что начальник его штаба удивленно поднял брови, и пояснил: — Видите ли, пока флотские командиры, да и не только они, склонны думать, что десант предполагается на кавказское или одесское побережье, — я спокоен. Не хочу сказать в адрес моряков ничего плохого. Но помилуйте! Мало ли что может случиться с этими пакетами. Нет, пусть неприятель узнает о десанте как можно позже.

— Слушаюсь, Яков Александрович, — склонил голову полковник.

— Что с отрядом «охотников»?

— Как вы и приказывали, он сформирован из офицерской полуроты. Командование отрядом возложено на поручика Юрьева.

— Разве он еще не капитан? Мы же представляли его к производству в следующий чин.

— Пока из штаба верховного ответа нет.

Гримаса раздражения мелькнула на лице Слащева, но он заставил себя успокоиться:

— Виктор Петрович, прошу вас, задачу перед Юрьевым и его людьми поставьте сами.

— Понимаю вас, Яков Александрович.

— Главная задача Юрьева: скрытно высадиться в районе Кирилловки, блокировать и, по возможности, ликвидировать заставу красных. Люди Юрьева обязаны помнить: на время высадки десанта Кирилловна должна быть изолирована от внешнего мира! Кстати, вы их отправляете отсюда?

— Никак нет, Яков Александрович. Сегодня перебросим их в Керчь — там приготовлен быстроходный катер…..

— И еще, Виктор Петрович. Отдайте распоряжение военным комендантам Феодосии и Керчи усилить патрульную службу. Подскажите нашим контрразведчикам: именно в эти дни необходима особенная строгость.

— Будет исполнено, Яков Александрович.

Слащев встал, подошел к висевшей на стене карте.

Задумчиво посмотрел на полковника.

— Успех десанта не вызывает у меня сомнений, и северной Таврией мы овладеем… Ну а что вы думаете о наших перспективах в целом?

Полковник Дубяго тоже подошел к карте и долго молчал. Слащев не торопил его. Он считал Дубяго не только способным штабистом, но еще и человеком предельно честным.

Ответ полковника разочаровал его.

— Конечно, многое будет зависеть от успеха нашего десанта… — осторожно произнес Дубяго. — Ну а потом… Думается, что перспективы у нас хорошие… — Он перевел взгляд на участок карты, который занимала Советская Россия, и замолчал.

Круто повернувшись, Слащев пошел к столу, думая о том, что ни в какие перспективы вооруженных сил Юга России полковник не верит. Это можно было простить Дубяго, но его неискренность была досадна.

— Да-да, благодарю вас, — кивнул он. — Вы свободны, господин полковник!

Оставшись в одиночестве, Слащев долго ходил по кабинету, чувствуя, как растет в нем злость. Отнюдь не полковник был причиной тому. В Севастополе верховный выразил полную уверенность в успехе наступления. Но дальше-то что, дальше! А об этом барон предпочел не говорить, сославшись на преждевременность. Некоторые считают, что наступление предполагает в конечном итоге соединение с войсками Пилсудского. Сказки для маленьких детей: Врангелю нужна «единая и неделимая». Что же все-таки тогда означает наступление на северную Таврию? Начало нового похода на Москву? Или поход по хлебным местам, как делали в старину крымские ханы? Сомнений нет — это уступка союзникам, требующим активных военных действий.

Военных действий!.. Он посмотрел на карту, и расстояние, отделяющее Москву октября семнадцатого от Крыма июня двадцатого года, представилось ему бесконечной глубокой могилой, из которой уже никогда не встать десяткам тысяч людей, воевавших с ним в одних рядах…

Нет, уж лучше о предстоящем десанте думать!

Слащев вернулся к карте, еще раз проследил мысленно, как будут разворачиваться события.

Пятого июня суда с погруженными на них войсками выходят в море и берут курс на юг. Там вскрывается пакет номер один. К ночи эскадра проходит мимо Керчи, где к ней присоединяются боевые суда прикрытия. В Азовском море командирам всех тридцати двух кораблей, входящих в состав эскадры, надлежит вскрыть пакет номер два, в котором они обнаружат приказ следовать к деревне Кирилловне.

За судьбу десанта Слащев был спокоен: тщательная подготовка его, протекавшая в обстановке строгой секретности, правильный выбор места высадки, внезапность — это обеспечивало успех. Успех несомненный еще и потому, что из разведсводки было известно: «Восточное побережье Азова охраняется небольшими гарнизонами красных. Все ударные силы 13-й армии сосредоточены на перекопском и чонгарском направлениях». Хорошо было известно и соотношение сил: 13-я армия красных намного уступала по численности и особенно по техническому оснащению войскам Врангеля.

Осведомлен был Слащев и о положении — общем — в Советской России. Еще смертельно опасен для нее польский фронт — туда оттянуты все наличные военные силы красных. На Дальнем Востоке хозяйничают японцы, американцы и армия Миллера. В Средней Азии войска эмира Бухарского. На Украине ожесточенные схватки с бандами Петлюры и Махно. Голод и разруха ужасающие.

Странно, но вся эта информация не принесла Слащеву удовлетворения. Он сел в глубокое кресло и долго сидел задумавшись.

Точно так же в свое время сидел в этом кабинете генерал Деникин…

Почти сутки шел поезд от Симферополя. После Багерова — предпоследней перед Керчью станцией — началась проверка документов. Предъявленные Журбой и Бондаренко удостоверения, изготовленные в Симферопольской «прачечной», никаких подозрений у стражников не вызвали. Но на всякий случай договорились о месте встречи.

И вот, наконец, паровоз подтащил состав к перрону керченского вокзала. Измученные давкой и духотой, из вагонов выходили пассажиры. В этой пестрой толпе Журба и Бондаренко, не отличимые от других, двигались в общем потоке к выходу с перрона, у решетчатых ворот которого стояли патрульные, вновь проверяя документы. Самые разные лица мелькали в толпе, но, увидев одно, Журба будто споткнулся: у стеклянных дверей вокзального ресторана стоял в группе офицеров поручик Юрьев. Он тоже увидел Журбу, и глаза его округлились. «Влип!» — пронеслось в сознании Николая. Замедлил шаг, хотя больше всего ему хотелось сейчас бежать. «Какая нелепая встреча!» — успел подумать он.

Да, на первый взгляд, случайной казалась эта встреча — Журбы и Юрьева. Но это только казалось. Цель у них была одна. Юрьева с офицерами — «охотниками» ждал в порту быстроходный катер, который должен был доставить их в Кирилловну. Журба стремился туда же.

— Попался голубчик?! — Юрьев перекрыл путь Журбе.

На раздумье времени не было, и возможность оставалась одна…

Резкий, короткий удар опрокинул Юрьева на грязный перрон. Выхватив из кармана пистолет, Журба кинулся к вагонам. На ходу обернувшись, увидел, что сквозь толпу рванулись за ним патрульные. Хлестнули выстрелы, неслись вслед крики. Нет, так запросто не возьмете! Николай несколько раз выстрелил поверх голов толпы и нырнул под вагон…

По ту сторону пассажирского состава, на котором они приехали, спрятаться было негде. Прыгая через рельсы запасных путей, Журба мчался вперед, но понимал, что от погони ему не уйти. Юрьев с наганом в руке обогнал патрульных, и ясно было, что преследование он не прекратит.

«Остается одно…» — подумал Журба. Он нащупал в кармане запасную обойму и тут же услышал совсем рядом тревожный гудок — на него мчался окутанный паром маневровый паровоз. Мгновение — прыжок в сторону, затем рывок вперед к поручням паровоза.

Машинист схватился за ручку реверса.

— Не останавливать! — скомандовал Журба, впрыгивая в паровозную будку.

Машинист и кочегар переглянулись.

— Ты револьвером пугни нас, — негромко попросил машинист, потянул ручку реверса вниз, — пусть видят, не по своей охоте едем!..

Шумно отдуваясь клубами пара, паровоз стал набирать ход. Ошалелыми глазами Юрьев смотрел ему вслед. Какое-то время суматошно бежали по путям солдаты. Но, простучав колесами по стыкам стрелки, паровоз выскочил на изогнутую заводскую линию и скрылся от них. Вскоре он стал притормаживать, и Журба, торопливо поблагодарив паровозников, спрыгнул возле окраинных домиков города…

Вот тут и пригодилась предусмотрительность Бондаренко. Как уговаривались, они встретились на Соборной, возле грязелечебницы Баумгольца.

Улицы города, как на осадном положении, жителей почти не видно — одни военные. Громыхая по мостовой, шла к порту артиллерия, катились двуколки, фурманки, брички, прошла кавалерия.

— Надо уходить отсюда, и немедленно! В городе повальные аресты… Вчера забрали нашего связного — сторожа лечебницы, — рассказал Бондаренко, как только они встретились.

… Отдохнуть они позволили себе, лишь когда ушли далеко за город. Керчь скрылась за высокими скифскими курганами, над которыми, распластав черные крылья, парил одинокий коршун.

Журба сидел на сероватой, словно сединой тронутой солончаковой земле, обхватив руками колени. Задумался: «Все испытания, выпавшие на долю его и Бондаренко, весь риск сотен верст пути в конечном итоге не имеют никакого значения — важность донесения несравнима ни с чем. Но как теперь поступить? Керченское звено из цепочки выпало…»

— Нет у нас другого выхода, кроме как добраться самим до следующего звена эстафеты, — будто услышав его мысли, сказал Бондаренко. — Деревня Мама верстах в пятнадцати отсюда, там живет рыбак, Петр Анисимович Бугров. Не знает он меня, но помочь может только он. Попробуем…

Журба, закрыв глаза, попытался представить себе карту Керченского полуострова. Когда-то он тоже удивился названию селения, расположенного на берегу Азовского моря: Мама — и все тут! Он встал:

— Идем!

Вдали узкой полоской белела разрезавшая степь дорога. Они направились к ней. Шли, и казалось, что степи не будет конца.

Сзади послышался скрип колес. Их догоняла высокая зеленая бричка, запряженная парой коротконогих, с косматыми гривами лошадей. За спиной возницы блестел на солнце вороненый ствол винтовки.

— Не оборачивайся, — сказал Бондаренко. — Иди как ни в чем не бывало.

Запыленные лошади догнали их. Раздался голос возницы:

— Есть огонь? Курить надо!

По круглому и плоскому лицу в вознице не трудно было узнать калмыка. Журба не удивился — знал, что в свое время из донских калмыков в белой армии сформировали целый полк — Зюнгарский. Вид у солдата был скучный. Оживился он, лишь увидев в руке у Бондаренко зажигалку из патронной гильзы. Сам предложил подвезти их — видимо, одиночество наскучило. Направлялся он в деревню Большой Тархан — от нее до Мамы рукой подать.

Ехали. Возница жаловался на жизнь, Журба ему охотно поддакивал. Когда калмык начал рассказывать, как отходили они с Кавказа на Крым, совсем детская обида выступила на его плоском лице.

— Матер-черт офицера! — сказал он. — Моя кричит ему: ты погоны снял, и кто тебя знает, а мой кадетский морда всяк большак видит! Просил — бери моя с собой! Все равно бросал. Опять побежит — опять бросит!

— А ты бы раньше убежал, — серьезно посоветовал Журба.

— Куда бежать? Зачем бежать? — грустно сказал калмык. — Служба нельзя бежать, матер-черт! — Он подстегнул лошадей.

Попрощались с ним на въезде в Большой Тархан — отсюда дорога к Маме круто забирала влево. Деревня стояла на берегу, пологим амфитеатром спускающимся к морю. Первая же старуха, к которой Бондаренко обратился с вопросом о Петре Анисимовиче, указала на дом рыбака.

Петр Анисимович встретил их равнодушно. Это был человек лет пятидесяти; в жилистой фигуре его чувствовалась скорее не сила, а выносливость. Во дворе, отгороженном от улицы редким плетнем, он старательно выстругивал широкую, тяжелую доску. Рядом с ним играли трое детей…

— Поговорить надо, — сказал Бондаренко.

Не глядя на него, рыбак взвалил на плечо доску, взял топор и пошел со двора, не оборачиваясь. Журбе и Бондаренко оставалось лишь терпеливо следовать за ним.

По морю одна за другой шли высокие, с белыми гребнями волны. Десятка полтора баркасов и лодок стояло у песчаного берега на приколе.

Рыбак подошел к выкрашенному суриком баркасу, прислонил доску к его высокому борту. Бондаренко повторил:

— Поговорить надо… Мы из Севастополя…

Петр Анисимович внимательно посмотрел на него.

— Ну, говорите.

Бондаренко начал рассказ, однако видно было, что рыбак не верит ни одному его слову. Он даже пригрозил кликнуть стражников, и тогда Бондаренко вынужден был назвать людей, которых Петр Анисимович по эстафете переправлял на ту сторону.

— А сейчас товарищу надо в Кирилловну. Если не успеет, — беда, — говорил Бондаренко. — Белые готовят десант, и наши не знают об этом.

— Вот как! То-то засуетились. — Петр Анисимович кивнул в сторону моря. — Миноноска уже несколько дней за берегом следит, и рыбаков предупредили — кто выйдет в море, тот больше не увидит своей посудины. Ну, допустим, ночью я проскочу, не заметят, так ведь еще и шторм идет…

— Ладно, приготовь кой какой припас и горючку, мы сами пойдем, — решился Бондаренко. — От донесения этого, может, тысячи человеческих жизней зави-сит…

— Погоди, не горячись, — рыбак взглянул на него исподлобья. — Погубите и себя, и лайбу, а толку… — Достал из кармана короткую трубку-носогрейку, набил табаком.

— Завтра я должен быть на том берегу, — негромко, но твердо проговорил Журба. — Любой ценой должен!

— Ты что, один на ту сторону переправляться будешь?

— Один, — сказал Журба. — Товарищ Бондаренко вернется в Севастополь.

— Ладно, пошли со мной. Надо керосину взять, харч, воду. Выходить будем в ночь…

От берега они уходили на веслах, с трудом выгребая против ветра. Только в морс Журба понял, как ненадежен и мал при такой погоде баркас, он трещал всеми своими скрепами от ударов волн. Наконец запустили движок, и Журба с облегчением привалился к борту.

Был поздний вечер, когда в номер к Астахову постучали.

Вошел и остановился у порога Юзеф Красовский — бледный, осунувшийся, но привычно затянутый в безукоризненно сшитый фрак. Руки он держал за спиной, и, наверное, потому было в его ладной и крепкой фигуре что-то уныло-арестантское.

— Не помешал?

— Проходите, граф, садитесь.

Красовский поставил на стол бутылку коньяка и уже потом сел.

— Что случилось, граф? Вы не в казино, а сейчас там, кажется, самый пик игры?

— Игра сделана, ставок больше нет! — голосом профессионального крупье произнес Красовский. И уже буднично, невесело продолжал: — Игра идет полным ходом, а выиграть невозможно — одни банкроты вокруг!

— А я, признаться, думал, что вам обычно везет…

— Эх, Василий Степанович! — с горечью вздохнул Красовский. — Раньше говорилось «везет дуракам», а теперь и этого не скажешь: столько их расплодилось, что никакого везения не хватит! Играют в жизнь, как в рулетку, и каждый уверен, что его ставка — самая надежная. Красное или черное — других цветов в рулетке нет. А эти, с позволения сказать, дальтоники поставили на белое, и сидят ждут, когда последняя их ставка куш сорвет.

Астахов нахмурился.

— Что-то я не понимаю вас… Извините за резкость, но ваши аналогии дурно попахивают, граф!

— Ради бога! — Красовский прижал руки к груди, тряхнул головой. — Хотя бы за провокатора меня не принимайте, и без того тошно! — неловко улыбнувшись, добавил: — Я ведь попрощаться хотел…

— Как, и вы покидаете Севастополь? — удивился Астахов.

— Вот именно. — Красовский уныло огляделся, взгляд его остановился на коньяке. — Не откажетесь выпить со мной на посошок? Есть такой русский обычай…

— С каких это пор поляки начали придерживаться русских обычаев? — пошутил Астахов.

— Бог с ними, поляками! — отмахнулся Красовский. Оттолкнувшись от подлокотников кресла, пружинисто встал, выпрямился и склонил голову: — Позвольте еще раз представиться: русский дворянин, но не граф, Юрий Александрович Миронов…

Астахов с любопытством смотрел на него: такого превращения не ожидал даже он. Сделав паузу, словно давая возможность привыкнуть к себе — новому, Красовский-Миронов продолжал:

— Не надо удивляться: люди часто оказываются не теми, за кого мы их принимаем. Полбеды, если фальшивым оказывается имя, хуже, если таковым окажется сам человек.

Астахов все еще не мог решить: как следует ему принимать эти откровения? Проще всего было бы отнестись к происходящему как к грубой провокации и, не мешкая, выставить Миронова за дверь. Но Астахов чувствовал: этот человек растерян и подавлен, и трудно было указать ему на дверь… Осторожность, однако, в любом случае не мешала.

— А зачем, собственно, вы сказали мне все это? — спросил Астахов.

— Некому больше… — Миронов тяжело опустился в кресло, опять заговорил: — Знаете, Василий Степанович, я и сам себе напоминаю сейчас грубо сработанный империал, с которого в самый неподходящий момент слезла фальшивая позолота. Трудно думать об этом, поверьте… Потому и пришел к вам, что вы здесь — единственно порядочный человек…

И комплементы ваши, и обвинения явно преувеличены, по — допустим. — Астахов без тени улыбки посмотрел на Миронова: — Однако все остальное… О том, что вы — профессиональный игрок, я догадывался, понаблюдав за вамп в казино. Не в моих правилах вмешиваться в чужие дела, однако вы пришли… Вам нужна помощь?

— Нет, Василий Степанович. Спасибо, но — нет. — Миронов покачал головой, улыбнулся: — Жизнь приучила меня рассчитывать на себя и только. Я мог бы рассказать вам, как способный и восторженный мальчик из старой дворянской семьи выродился в квалифицированного шулера, взломщика и прочее в том же духе. История сама по себе любопытна и поучительна, но дело не в том. В другом дело: устоявшиеся мои убеждения — пусть дурны они и порочны — вдруг дали трещину. И я, никогда не знавший сомнений, почувствовал себя дурак дураком… Я приехал в Севастополь полный надежд и планов, догадаться о них вам, очевидно, не составит труда. Но все пошло вкривь и вкось. Сначала полковник Туманов отвел мне в своих игрищах некую малопочтенную, надо сказать, роль. Потом… Потом те, с кем сражается полковник, втянули меня уже в свою игру. Видит бог: я умею играть и играю во все игры, кроме одной — политики. Слишком велики здесь ставки, можно голову на кон положить! А меня вынуждают!

— Вы не ребенок, должны были понимать, направляясь сюда, что па нейтральной полосе в наше время отсидеться нельзя, — сказал Астахов. — И, как я понимаю, уже убедились в этом. — Он помолчал, задумчиво кивнул: — Теперь мне ясно, почему вы начали с аналогий между рулеткой и жизнью. Но что же дальше? Положение у вас такое, что надо выбирать…

— Мой выбор сделан, — быстро ответил Миронов. — Но я хочу сказать о другом. Когда мне навязывал свою игру полковник Туманов, ничего удивительного в его действиях для меня не было: полиция, в том числе и политическая, везде и всегда пользуется одинаковыми методами. Но вот красные… Извините, что я без деталей, красные поразили меня. Понимаете, по всем законам логики, правящей нашим миром, красные должны были ухлопать меня сразу же после того, как я оказался им ненужен. А они… — Красовский замолчал, с недоумением развел руками.

— Выходит, у красных своя, непонятная нам логика? — невозмутимо спросил Астахов.

— Выходит, что так, — согласился Миронов. — Впрочем, не знаю. Ничего не знаю! И ничего понять не могу…

Он потянулся к бутылке, ловким и точным ударом в дно выбил пробку. Неуверенно спросил: — Так выпьете со мной?

— На посошок? — улыбнулся Астахов. — Что ж, давайте… — Достал из буфета рюмки, разрезал золотистый лимон. Прежде чем выпить, сказал: — Не берусь судить, насколько правилен сделанный вами выбор. Но полковник Туманов — он-то, видимо, не захочет согласиться с вашим выходом из игры!

— Полковник Туманов! — презрительно поморщился Миронов. — Доказать сему господину, что даже последний шулер может иметь понятие о чести, невозможно, значит выход один — елико возможно быстрее с ним расстаться. А согласится он или нет… Отобрав мой польский паспорт, полковник наивно решил, что приковал меня к вертепу, когда-то называвшемуся Севастополем, прочной цепью. Но… — Миронов осторожно поставил на стол рюмку, легким, едва уловимым жестом фокусника выхватил из кармана несколько тонких разноцветных книжиц, развернул их веером: — но чем хуже польского вот эти паспорта — английский, румынский, французский…

— Однако! — Астахов, не выдержав, рассмеялся, — Я вижу, вы человек весьма и весьма предусмотрительный!

— Положение обязывает… — Миронов вынул из жилетного кармана часы, щелкнул крышкой: — Через два часа я сяду на пароход и уже как французский подданный сделаю полковнику Туманову последнее «адью»!

Молча подняли они рюмки, выпили.

— Прощайте, Василий Степанович, — сказал новоявленный французский подданный. — Доведется ли свидеться еще?

— Жизнь покажет…

Астахов подумал: «Парижская полиция, надо полагать, и не подозревает, какие хлопоты ожидают ее в ближайшем будущем».

Глядя в спину этому, уже шагнувшему к двери, человеку, почувствовал, что невольно жалеет его — по- своему он был несчастен. Понимая, что допускает ненужную, быть может, даже опасную неосторожность, сказал:

— А вы не боитесь, что однажды, какое бы ими вы в тот момент ни носили, Юрий Александрович Миронов проснется в вас и затоскует по родине?

Миронов обернулся.

— Этого единственно и боюсь. Но другого пути у меня уже нет… В отличие от соотечественницы «графа Красовского» пани Елены я человек трезвый и авантюр не люблю.

— Не понял, — внутренне насторожившись, сказал Астахов. — При чем здесь пани Елена? Вы что-нибудь знаете о ней?

— Я знаю одно: она направилась в Харьков, — Он взялся за ручку двери, помедлил и потом добавил: — Убить Дзержинского. Как будто этим можно что-то изменить!

Несколько мгновений, пока не остался один, Астахов стоял не шевелясь: любой жест, любое слово могли выдать то состояние, в которое его повергло сообщение о страшной миссии Грабовской. Усилием воли он подавил рвущийся из груди стон. Астахов знал: опередить Грабовскую на пути в Харьков уже не сможет никто.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Подгоняемый посвистом моряны, мотался по Азову шторм. Среди бесконечно огромных волн, то налетая на кипящие гребни, то ухая вниз в мутную круговерть, с трудом двигался вперед баркас.

Так прошла ночь, прошел день, а бушующая стихия не унималась. Измученные Журба и Петр Анисимович поочередно залезали в крошечный кубрик, забывались коротким тревожным сном. Но даже во сне Николай с болью ощущал, как уходит драгоценное время. Еще в Севастополе они с Астаховым и Бондаренко рассчитали, что в случае удачи опередить десант удастся на сутки, но теперь, когда наступила уже вторая ночь пути по морю, Журба опережал десант лишь на несколько часов-то, что оказалось не под силу врагам, сделала стихия…

К рассвету шторм пошел на убыль.

— Ну, парень, молись богу, что живы остались! — крикнул Николаю повеселевший рыбак. — Скоро берег откроется!

И действительно, едва только посветлело небо, далеко впереди показалась темная полоска.

— С курса не сбились? — тревожась спросил Журба.

— Не должно, — успокоил его Петр Анисимович.

Приближаясь, быстро рос берег, был он совершенно пустынен. Но рыбак, по каким-то ему одному известным приметам определился:

— Вон там, правее, за холмами — Кирилловка. В балочке, потому и не видно ее.

До берега оставалось еще с версту, когда вдруг сразу стихли волны. Только зыбь колыхала желтую от песка воду. Петр Анисимович выключил движок, наступила неправдоподобная тишина..

— Ну, Николай, давай прощаться, дальше нам ходу нет. Дальше пешком пойдешь!

«Могуч! — подумал о рыбаке Журба. — После всего пережитого еще и шутить может!»

Но Петр Анисимович не шутил. Переложив руль, он развернул идущий по инерции баркас кормой к берегу.

— Вы что, серьезно? — ничего не понимая, спросил Журба. — Я же не Иисус Христос, чтоб пешком по морям ходить!..

— Мелководье здесь, воробью по колено…

И как бы подтверждая слова Петра Анисимовича, баркас чиркнул о невидимое в мутной воде дно.

— Будешь идти, не забирай влево, там глубина. Не хочу я с баркасом к посту подходить, пока проверят что да как — день кончится, а мне надо спешить обратно.

Прощание получилось коротким — торопились оба.

Разгребая ногами воду, Журба пошел к берегу и, едва ступив на сухой ершистый песок, увидел двух бегущих к нему людей с винтовками.

— Стой! — клацнул затвор. — Товарищ Федоренко, обыщи-ка его!

Это были свои! Журба почувствовал, как по его воспаленному, изъеденному солью и ветром лицу ползет невольная, счастливая улыбка.

— В кармане тужурки револьвер… Товарищи, срочно ведите меня к своему командиру!

Красноармеец в линялой застиранной гимнастерке и фуражке, на околышке которой тускло поблескивала вырезанная из жести звездочка, вытащил из его кармана револьвер.

— Пошли, — настороженно глядя на Журбу, сказал он. — Сейчас на посту разберемся, кто ты такой есть.

Шестого июня начальник Кирилловского поста Иванченко проснулся на рассвете: его разбудил телефонный звонок. Комполка Коротков спрашивал, не прибыл ли на пост комиссар, велел передать, чтобы, как только тот появится, позвонил, ну и, по обыкновению своему, приказал повысить бдительность. Закончив разговор, Иванченко присел к столу, с раздражением посмотрел на телефонный аппарат «Эриксон», висевший на стене. Значит, решил комполка комиссара прислать… Что ж, надо подготовиться к встрече…

Еще неделю назад был счастлив и горд своим положением Иванченко, командир первой роты полка. С тем же Коротковым держался на дружеской ноге. Но ничего не помогло, когда вершил свой скорый суд комполка. А из-за чего весь сыр-бор поднялся — сказать стыдно: с вечера выпил Иванченко лишнего, не предполагая, что придет Короткову на ум устраивать ночью внезапную учебную тревогу. Узнав, по какой причине нет при роте командира, Коротков рассвирепел и уже на следующее утро отстранил Иванченко от командования ротой и отправил начальником поста в Кирилловну. Только-то и славы…

Громыхнув входной дверью, вошел запыхавшийся красноармеец:

— Понимаешь, товарищ Иванченко, почудилось мне, будто корабль верстах в трех от нас подошел к берегу, постучал машиной, а потом и назад ушел… — Голос у красноармейца был тревожный. — Я пока добежал — ничего…..

— Ладно… Иди обратно. Я пошлю по берегу до-зорных.

Иванченко задумался. О подобных происшествиях он обязан был без промедления сообщать в полк. Но за ту неделю, что он командовал постом, никаких кораблей в районе Кирилловки не появлялось. Было здесь спокойно и раньше — это он тоже знал. Несколько шаланд кирилловских рыбаков теснилось у общего причала неподалеку от поста. Ночью никто из них в море не выходил. Иванченко смотрел на телефонный аппарат, думал: ну о чем сообщать в штаб полка? О том, что часовому показалось, будто в море стучала машина? Иванченко надеялся, что комполка сменит гнев на милость в ближайшее время, и потому решил: Короткову лучше всего считать, что на Кирилловском посту полный порядок.

Это была его первая ошибка. Он не послал дозорных обследовать берег, и это была ошибка вторая.

… Перед рассветом того самого дня в море, недалеко от Кирилловки, появился быстроходный катер с отрядом «охотников» поручика Юрьева на борту. Он подошел с притушенными огнями. Осторожно, почти на ощупь, приблизился к берегу. Легли на землю сходни. «Охотники» быстро и без суеты покинули катер.

Самым опасным местом для них являлся сейчас участок ровной, как скатерть, степи, окружающей Кирилловну. Юрьев знал, что в полуверсте от деревни должна быть роща. И пока шли к ней, держались настороженной цепочкой — лис не ходит тише. Юрьев понимал, что успех операции во многом зависит от этих первых шагов. В густых и высоких зарослях орешника, невдалеке от которого шла проселочная дорога, они нашли хорошо укрытую со всех сторон поляну. Офицеры — «охотники», сняв походные английские ранцы, расположились на отдых.

Весь отряд состоял из кадровых офицеров. Юрьев сам отобрал людей, неоднократно проверенных в подобных делах. Они знали, что кто-то из них будет убит, но сейчас на их серьезных лицах не отражалось ничего, кроме усталости. Юрьев подумал, что если бы они вышли из Керчи двумя-тремя часами позже, то высадка могла бы сорваться. К концу пути шторм потрепал катер основательно, многих укачало, а впереди ждала трудная задача.

Первые же минуты наблюдения показали, где размещен сторожевой пост, — к нему вдоль дороги тянулся подвешенный на шестах телефонный провод.

План Юрьева был прост: перерезать провод, бесшумно снять часового у околицы и, проникнув в деревню, окружить здание поста…

Федоренко ввел Журбу в комнату, где сидел за столом человек в гимнастерке с красными «разговорами».

— Задержали вот этого, товарищ Иванченко. Он с баркаса высажен. Пока добежали — баркас ушел. Оружие сам отдал. — Федоренко выложил на стол перед начальником поста револьвер Журбы. Добавил: — Сопротивления никакого не оказывал.

Иванченко смотрел на Журбу, положив тяжелую руку на револьвер с подчеркнутой подозрительностью.

Николай увидел на стене громоздкий ящик «Эриксона».

— Мне надо передать срочные сведения командованию! — сказал он. — Очень срочные и важные.

— Какие есть при тебе документы? — будто не слыша его слов, сказал Иванченко. Посмотрел на Федоренко: — Ты побудь пока здесь…..

Журба положил перед ним на стол удостоверение, полученное в симферопольской «прачечной».

— С этим шел по Крыму. Но я чекист.

Иванченко повертел в руках документ, опять перевел взгляд на Журбу.

— Тут сказано, что ты землемер… — Он не верил Журбе. На всякий случай сказал: — Что ж, садись… Подумаем, примем решение…

Николай знал цену каждой минуты потерянного времени.

— Немедленно доложите обо мне командованию! — И сам шагнул к телефону. — Белые с часу на час высадят здесь десант. Звоните в штаб. И немедленно!

Смущенный его напором, Иванченко растерялся. Он медлил, и в его медлительности была еще одна, страшная ошибка.

— Под трибунал пойдешь! — с холодной яростью бросил ему Журба. — Немедленно соединяй меня с командованием!

Иванченко, невольно подчиняясь его напору, протиснулся мимо стола к телефону. Сомнения не давали покоя. Он подумал: если все, сказанное этим человеком, правда, — беды не миновать! Энергично закрутил ручку телефона, снял трубку. «Эриксон» молчал. Иванченко скосил глаза на Журбу и опять покрутил ручку.

— Нет связи! — удивился Иванченко. — Такого еще не случалось! Я ж только что говорил…

— Может, провод оборвался? — предположил Федоренко.

И в это время где-то рядом с деревней послышались выстрелы. Иванченко показалось, что он прозрел: в баркасе, который подходил к Кирилловне, вражеский лазутчик был не один!

— Чекист, говоришь? — крикнул он, сузив глаза. — Десант, говоришь? — Скомандовал: — Федоренко, в подвал его! — Ударом ноги распахнул дверь, громко скомандовал: — В ружье!

Федоренко вместе с подоспевшими красноармейцами скрутили Журбу и вытащили во двор. Отворив дверь подвала, втолкнули Николая в душную, пахнувшую прелью тьму…

В спешном порядке красноармейцы занимали оборону.

Едва комиссар полка и его вестовой придержали коней возле обрезанного телефонного провода, как из зарослей кустарника ударил винтовочный залп. Вестовой был убит. Комиссар выхватил наган и выстрелил. Ответный залп опрокинул его на лошадиный круп. Лошадь рванулась в сторону, тяжело волоча запутавшегося в стременах комиссара…..

Юрьев понимал, что план внезапного нападения на Кирилловский пост сорван. Когда ему доложили о приближающихся к деревне всадниках, «охотники» уже перерезали телефонный провод в нескольких местах, и всадники заметили это. Пришлось открыть огонь.

Поручик прислушался. В Кирилловке пока было тихо. Он не сомневался, что в деревне уже поднята тревога, но попытаться овладеть Кирилловной с ходу все-таки следовало.

— В цепь! — скомандовал он. — За мной!

«Охотники» двинулись скорым шагом, почти не пригибаясь, Когда до первых дворов оставалось метров пятьдесят, из-за черных плетней хлестнули очереди пулемета, ударили винтовочные выстрелы. Над цепью засвистели пули. Юрьев скомандовал залечь, и пулемет, полоснув степь еще двумя очередями, замолчал Понимая, что захватить красноармейский пост не удастся, Юрьев приказал «охотникам» рассредоточиться. Теперь от них не мог ускользнуть ни один человек, который попытался бы вырваться из деревни.

… Журба метался в темном, пустом подвале. Он на ощупь проверил стены — они оказались предательски прочными. Попробовал высадить дверь, но она крепко держалась на петлях и запоре… Изменить что-либо он был не в силах. Даже ценой собственной жизни. Он не утешал себя оправданиями — их нашлось бы сколько угодно, не думал о том, что на его месте большего сделать было нельзя. Многое в разведке зависит и от удачи. Но если бы она всегда и во всем сопутствовала разведчикам, то даже представить трудно, во что бы превратились войны, в которых противники знают друг о друге все.

Убедившись, что нападающие цепи противника залегли, Иванченко снова кинулся к телефону, надеясь, что связь все же восстановилась. Он теребил ручку телефонного аппарата, хрипел в трубку сорванным голосом, но она молчала.

Вбежал Федоренко, сказал, что задержанный бушует в подвале, требует начальника поста к себе и называет его предателем.

Иванченко боялся новой встречи с Журбой. Боялся потому, что уже начинал понимать всю тяжесть своих ошибок. Однако, поддавшись растерянности, Иванчен-ко бездействовал. Сказав, что с вражеским лазутчиком разбираться сейчас не время, он отослал Федоренко проверить, что делается на северной окраине Кирилловки.

С моря надвигался густой туман, он уже опеленал кромку берега, когда Федоренко подошел к окопу на северной стороне Кирилловки.

Трое красноармейцев лежали на бруствере окопа, к чему-то прислушиваясь.

— Чего вы? — спросил Федоренко.

— Подожди, — предостерегающе поднял руку пожилой красноармеец.

Какое-то время, кроме всплеска волн и шуршания прибрежной гальки, они не слышали ничего.

И вдруг с моря явственно донеслось ржание лошадей.

Красноармейцы переглянулись: почудилось!.. И снова раздалось ржание — казалось, что в море пасутся кони. «Свят, свят», — перекрестился пожилой красно-армеец.

Федоренко же испугался по другой причине: лошади могли быть лишь на кораблях…

— Десант!.. — с отчаянием воскликнул он. — Бегу к старшому! Доложить бегу!

Иванченко, услышав о десанте, затравленно оглянулся. Он ринулся к окну — кораблей пока не было видно, но грохот якорных цепей, приглушенные расстоянием команды, ржание лошадей не оставляли никаких надежд. И ему стало ясно, что лично для него этот десант означает гибель…

Странно, но мысль эта принесла облегчение — теперь все стало на свои места. Иванченко почти спокойно подумал, что высокий подоконник будет выгодным местом для станкового пулемета.

— Станкач сюда! — крикнул он Федоренко. И вместе с ним бросился в коридор за «Максимом».

Вдвоем они поставили станковый пулемет на подоконник. Иванченко торопливо сунул ленту в приемник. И когда сцепил пальцы на ребристых ручках «Максима», окончательно успокоился — что-что, а трусом он не был.

Когда из поредевшего тумана вырвались первые солдаты с винтовками наперевес, Федоренко сдавленным от волнения голосом прошептал:

— Стреляй! Чего не стреляешь?

— Не спеши! — сквозь стиснутые зубы сказал Иванченко. — Задержать десант не задержим, но уж кровью белой я подкрашу море.

Солдаты шли, а он все смотрел на них, склонившись к прицелу. И когда увидел, что едва ли не каждая пуля найдет свою цель, нажал на гашетку…

В Кирилловку поручик Юрьев с «охотниками» входил героем. После того, как его люди перехватили трех красноармейцев, вырвавшихся из деревни, он мог с чистой совестью доложить полковнику Дубяго о том, что задачу свою выполнил: за пределами Кирилловки о начавшемся десанте не знает никто.

«Охотники» шли медленно, их лица почернели от усталости. Двое придерживали сидевшего на лошади тяжело раненного подпоручика.

Улицы Кирилловки были заполнены солдатами и офицерами из кавалерийской бригады генерала Шифнер-Марковича. Оседланные лошади поражали своим видом: широко расставив ноги, они сонно стояли, прислонившись к плетням. Юрьев, увидев знакомого капитана, смеясь, спросил:

— Что ваши кони — перепились?

— Укачались самым бессовестным образом! — развел руками капитан. — И теперь мы обречены час-два бездействовать!

Во дворе особняка, в котором недавно находился пост красных, суетился комендантский взвод. Солдаты выбрасывали из дома полуразбитую мебель, подметали полы. Здесь всем распоряжался адъютант полковника Дубяго. Юрьев направился прямо к нему.

— Поручик, передаю слово в слово, — весело крикнул ему адъютант вместо приветствия. — Генерал при мне сказал полковнику Дубяго: «Оправдал себя Юрьев. Достоин самой высокой похвалы. Похвалы и награды!»

— Благодарю! — Юрьев коротко поклонился. — Штаб еще не перебрался на берег?

— Ждем с минуты на минуту, — Адъютант увидел солдата с кофром, бросился к нему, крича на ходу: — Осторожно, там же посуда! — Вместе с солдатом он скрылся в доме.

Юрьев приказал отправить раненого подпоручика и санлетучку, «охотникам» разрешил отдыхать. Огляделся. У забора сидели под охраной солдата двое раненых пленных. Вспомнив, что скоро сюда прибудет начальство, еще раз осмотрелся: нельзя ли убрать их подальше? Взгляд его натолкнулся на окованную железом дверь, ведущую в подвал…

— Поручик! — крикнул с высокого крыльца адъютант. — Как смотрите? — Взболтнул алюминиевую флягу.

— С удовольствием, — Юрьев взбежал на крыльцо.

… Сидевший у забора Федоренко долго смотрел на привязанную к крыльцу лошадь — с нее только что сняли раненого подпоручика. С трудом шевеля разбитыми губами, сказал:

— На этой лошади ездил наш комиссар. — И тут же, повернувшись к Иванченко, яростно продолжал: — Ты, ты один во всем виноват! Тебя человек предупреждал о десанте. А ты что сделал? Ты сунул его в подвал!

— Я дрался, — прохрипел Иванченко. — Ты сам видел, скольких уложил!

— Не притворяйся дураком! — еще резче сказал Федоренко. — Теперь наших погибнет во много раз больше — как будто не знаешь!

Иванченко тяжело вздохнул и промолчал.

— К нам человек с той стороны шел, а ты… А мы его в подвал сунули… — Он зло сплюнул, поднял голову к часовому, охранявшему их: — Эй, служба! Дай закурить. Бог тебе это милосердие зачтет!

Солдат, не шелохнувшись, процедил сквозь зубы:

— Ты с богом раньше меня встретишься! Ишь сколько людей погубили! Я б тебя своими руками кончил…

— Жалко, что и ты на тот бережок не выходил… — Федоренко, вздохнув, привалился к стене. Он дышал тяжело, лицо от потери крови стало матовым.

С крыльца спустились Юрьев и адъютант.

— Надо убрать отсюда пленных, ну, хотя бы в подвал, — сказал Юрьев. — Им здесь не место.

Он подошел к двери подвала и отодвинул засов. Дверь распахнулась. Юрьев достал из полевой сумки фонарь…

Журба, услышав под дверью разговор Юрьева и адъютанта, замер у стены. Вскоре, ржаво проскрипев петлями, дверь открылась, и в освещенном солнцем проеме встала фигура офицера, которого Журба узнал сразу. «Юрьев!..»

Он рванул поручика на себя и вырвал из его кобуры наган.

Выстрелы, донесшиеся из подвала, заставили Федоренко встрепенуться…

— Нам терять нечего, — шепнул он Иванченко. — Человека спасать надо!

Иванченко неожиданно легко вскочил на ноги и, сбив наземь часового, перехватил его винтовку.

К пленным ринулись солдаты. Стрелять они не могли: рядом с пленными безвольно стоял, не сводя с них глаз, адъютант. Иванченко знал: в обойме четыре патрона, пятый уже в патроннике. Выстрелил. Рванул на себя затвор, мгновенно перезарядил винтовку…

Неравный бон продолжался минуту — не больше. Но этого оказалось достаточно Журбе. Он проскользнул к стоявшему у крыльца коню. Развязал повод, прыгнул в седло. Шенкелями и поводом бросил коня с места в галоп.

Теперь его заметили. Ударили вслед запоздалые выстрелы.

Адъютант крикнул:

— В погоню! Догнать!

— На чем догонять-то? — спросил бородатый вахмистр. — Кони-то как пьяные, укачало их…

Журба промчался по деревне, оставляя за собой переполох и клубы пыли. Дважды по нему стреляли. Он видел на улицах коней и ждал погони. Вырвавшись за околицу, несколько раз оглянулся, но его не преследовали.

Торопливо стучали по мягкой пыли копыта, мелькали придорожные вязы. Конь, разбрызгивая пену, летел бешеным аллюром.

С холма, помеченного белой пролысиной дороги, Ефремовна с ее густыми садами и чистыми белыми хатами открылась перед Журбой вся сразу. Справа от нее вилась серебристая лента реки.

На околице его остановил парный дозор красно-армейцев. На их молодых лицах не было и следа тревоги — скорее любопытство. И спокойствие их, не подозревавших даже, какая надвигается беда, показалось Журбе противоестественным.

— Где штаб? — крикнул он.

Вид его был грозен, голос — резок, и красноармейцы, поостереглись с расспросами. Быстро и толково объяснили, как попасть в штаб полка. С нетерпением выслушав их, Николай опять погнал коня — храпящего, тяжело вздымающего мыльные бока. И опять ему казалось, что село живет до неправдоподобия размеренно и спокойно: во дворах дымился прошлогодний курай, сушились нанизанные на колья плетней глиняные макитры, глечики, босоногие мальчишки с громкими выкриками бросались вслед за конем, женщина посла на коромысле выстиранное белье…

У штаба Журба спрыгнул на землю. Часовой, взглянув на коня, сказал с укоризной в голосе:

— Эк, запалил лошака! Теперь он не работник…

— Где командир? — не слушая его, спросил Журба.

… Вскоре поднятый по тревоге полк срочно окапывался на узком перешейке у реки Молочной. Бригаде белогвардейского генерала Шифнер-Маркевича, рассчитывавшего на внезапность удара, придется задержаться здесь: конная лава с гиком и свистом, в блеске шашек будет мчаться на позиции полка, а потом, теряя людей, уже без крика и блеска, задыхаясь в поднятой пыли, покатится назад…

Но этого Журба не увидит — к тому времени он будет уже в Мелитополе, где ему придется еще раз, теперь уже во всех подробностях, изложить в штабе армии задачи слащевского десанта и план врангелевского наступления в целом.

А еще позже, на подступах к станции Акимовна, будет метаться перед залегшими цепями генерал Слащев. Но и смелость его, и ярость будут бессильны: упорное сопротивление красных бойцов не позволит Слащеву овладеть Мелитополем с ходу, а именно на этом строился его расчет… Каждый час вынужденной задержки ставил под сомнение весь смысл десанта…

Вместо стремительного наступления получалось топтание на месте: поднятые в атаку цепи отборных офицерских полков отбрасывались назад. Когда же на станцию прибыл бронепоезд красных, когда над стальными коробками бронированных вагонов поднялся в небо аэростат с корректировщиком, когда ударили направляемые им орудия и пулеметы, атака захлебнулась окончательно. Положение не смогли выправить теперь и подоспевшие английские танки: три из них были повреждены и захвачены красноармейцами, остальные отошли на безопасное расстояние и лишь коротко огрызались огнем…

Слащев видел: десанту в этом бою нанесен серьезный урон. Он не сомневался, что овладеет в конечном итоге и станцией Акимовка, и Мелитополем, но мысль о том, что внезапность, инициатива утеряны безвозвратно, приводила его в бешенство. Если возникают такие непредвиденные трудности на первых шагах, если уже теперь приходится нести столь огромные потери, то что же будет дальше?..

Задавая себе этот вопрос, генерал Слащев пытался предугадать ближайшее будущее предводимого им корпуса. О себе и о своем будущем он задумается позже, в дни боев за Каховку, когда его разногласия с Вран-гелем достигнут критической точки, и выход останется один — немедленная отставка. Внешне все будет выглядеть пристойно: отставку назовут отпуском по состоянию здоровья, барон в специальном приказе распорядится впредь именовать его Слащевым-Крымским… Поселившись в Ливадии, будет он день за днем размышлять о прошлом и взвешивать надежды на будущее: мрачная слава генерала-вешателя и нелепая приставка к фамилии — Крымский — невеселым окажется итог!

Мучительный процесс осмысления дней минувших будет продолжен и в Константинополе, куда сбежит Слащев в ноябре двадцатого на своей паровой яхте «Жанна».

Страшно человеку, уверенному, что все дела его и помыслы были направлены на благо Отечества, осознать однажды, что ничего, кроме страшного вреда, не принесли его действии ни России, ни русскому народу… Но это произойдет. И Слащев, спасаясь от неотступного, палящего страха, напишет в своей книге «Требую суда чести!», что возлагает всю вину за содеянное на предводителей белого движения. Книга эта лишит Слащева генеральского чина, приговорит его к беспощадной ненависти белоэмигрантов… И тогда, вопреки всем законам о праведной мести, сам русский народ в лице правительства Советской России дарует ему прощение и жизнь.

Так будет после окончания войны. Но пока еще идет она: тяжкая, кровавая, беспощадная — Гражданская. И не опальный, а всесильный генерал Слащев, взбешенный неудачным началом десантной операции, ищет возможность исправить положение, продолжить свой марш к вершинам бесславия…

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Феликс Эдмундович Дзержинский, чей штаб по-прежнему находился в Харькове, в здании Всеукраинской Чрезвычайной Комиссии на Совнаркомовской, принял Николая Журбу ранним утром 13 нюня 1920 года.

Уже четвертый день жил Николай в Харькове. Была у него возможность подробно доложить руководству ВУЧКа о проделанной в Крыму работе, о положении дел в белом тылу, о своем переходе в Кирилловну и о многом другом. Сейчас, в дни наступления врангелевской армии, его информация была чрезвычайно важна, и Николаю пришлось беседовать с представителями самых разных служб и организаций. Журба уже знал: деятельность чекистов в Крыму признана успешной, и все-таки, услышав от Полякова, что его вызывает Дзержинский, почувствовал волнение.

Когда Журба вошел в знакомый ему кабинет, Дзержинский внимательно, с добрым любопытством посмотрел на него и сказал:

— О вашей одиссее я знаю…

Решив почему-то, что Дзержинский произнес эти слова с иронией, Николай виновато заметил:

— Мне помешал шторм. И потом — эта задержка в Кирилловне. Если бы не это, я бы успел гораздо раньше.

На лице Феликса Эдмундовича промелькнула едва заметная усмешка.

— Скажите, а как лично вы оцениваете свои действия?

— Не знаю, — смущенно признался Николай. — Боюсь, что не смогу быть достаточно объективным.

— Вот уж с этим позвольте не согласиться! — покачал головой Дзержинский. — Запомните: чекист всегда должен видеть себя и свои поступки как бы со стороны. Особенно если со всех сторон на тебя смотрят враги. В таких случаях самоанализ и полная объективность необходимы нам трижды! — Он подошел к Журбе, положил на плечо руку. — Будем надеяться, что вы научитесь и действия: вы сделали все, что мог сделать человек в вашем положении, и даже чуточку больше.

Журба, смутившись и покраснев, — теперь уже от радости, — встал. Набравшись храбрости, произнес:

— Если вы считаете, что я справился с работой, позвольте обратиться к вам с просьбой.

— Говорите.

— Я прошу направить меня в Крым для дальнейшей работы, — горячась сказал Журба. — Просил об этом товарища Полякова, но он считает, что мое возвращение туда связано с неоправданным риском. Я очень уважаю товарища Полякова и отношусь к ному как к учителю, но согласиться с ним в этом вопросе не могу. — Мгновение помедлив, Журба добавил: — Я сказал ему об этом. Предупредил.

— Это правильно, по-мужски, — серьезно сказал Феликс Эдмундович. — И что же он?

— Поляков. — неуверенно произнес Николай, — он посоветовал мне не говорить с вами на эту тему.

Дзержинский негромко и с удовольствием засмеялся.

— Видите, как опасно пренебрегать советами более опытных и старших товарищей? Я ведь точку зрения Полякова разделяю полностью! Выходит, вы и меня обвинили в чрезмерной осторожности?

— Извините, Феликс Эдмундович… — Журба окончательно растерялся. — Я не думал, что так получится…

Дзержинский подошел к столу, сел.

— К вопросу о дальнейшей вашей работе мы еще вернемся, — пообещал он. — Что же касается необходимой осторожности в права на риск… Когда люди живут в условиях, где лично для них риск практически исключен, важно не разучиться трезво взвешивать степень допустимого риска для других. Если бы я почувствовал, что потерял способность реально оценивать опасность, угрожающую в том или ином случае моим сотрудникам, то не счел бы для себя возможным возглавлять такую организацию, как ВЧК. Говорю об этом с одной целью: наверное, когда-нибудь и вам придется руководить людьми, и от продуманности нашего решения будут зависеть чьи-то жизни. Знайте же: тот, кому дано право посылать людей на риск, права на ошибку не имеет. Нет! Поэтому когда вы говорите о Крыме, я решительно поддерживаю товарища Полякова, но не вас.

— Но разве те, кто остался там, не рискуют? — тихо спросил Журба, — Тот же Астахов?

— Василий Степанович… — Взгляд Дзержинского потеплел, лицо смягчилось. — Я ведь для того вас и пригласил, чтоб справиться о нем. Рассказывайте!

— Мне, собственно, и рассказывать не о чем… Между прочим, Василий Степанович, узнав, что я видел вас перед отправкой в Крым, замучил меня расспросами!

— И как: нашлось что рассказать?

— Нашлось! — улыбнулся Николай.

— Ну так и теперь придется! — весело кивнул Феликс Эдмундович. — Все-таки с ним вы общались дольше, чем со мной. Вот и рассказывайте.

Журба рассказывал об Астахове, а Дзержинский, подперев щеку ладонью, задумчиво щурил глаза — то ли пытаясь представить старого товарища в нынешней его жизни, то ли вспоминая дорогое для них обоих прошлое… Когда Николай замолчал, он не задавал вопросов, видимо, понимая, что ничего существенно важного Журба добавить не сможет. Он молчал, и по этому затянувшемуся молчанию нетрудно было догадаться, как хочется Феликсу Эдмундовичу хотя бы в мыслях своих продлить встречу с Астаховым… Потом повернулся к притихшему Журбе, печально улыбнулся:

— То ссылки, то тюрьмы: не успеешь, бывало, встретиться — опять разлука. Ничего, успокаивали мы себя, после революции будем видеться чаще! А получается наоборот… — Дзержинский вдруг нахмурился, лицо его обрело привычную твердость. Сурово добавил: — Что делать: до тех пор, пока борьба продолжается, мы не принадлежим себе!

Он встал, приблизился к карте, на которой флажками были обозначены линии польского и врангелевского фронтов.

— Подойдите, товарищ Журба. Думаю, обстановка вам понятна? Пытаясь во что бы то ни стало задушить Советскую власть, империалисты направили против нас войска помещичье-буржуазной Польши. К седьмому июня Красной Армии удалось нанести интервентам несколько ошеломляющих ударов и перейти от обороны к наступлению. Тогда международный империализм бросил на помощь Пилсудскому Врангеля. И до тех пор, пока мы вынуждены воевать на два фронта, положение будет оставаться тяжелым. Усугубляется оно еще и тем, что в тылах героически сражающейся Красной Армии действуют недобитые банды. Особую опасность представляет сейчас Махно. И вот возникает вопрос: как его обуздать?

Николай, решив, что вопрос обращен непосредственно к нему, решительно сказал:

— Этого гуляйполевского волка может образумить только пуля. Но я понимаю: сейчас все наши силы нужны фронту.

— Дело не только в этом, — покачал головой Дзержинский. — Среди махновцев немало отпетых негодяев, но достаточно и обычных крестьян — одних заманили в банду обманом, других вовлеки насильно. Вот им-то мы должны, я бы даже сказал — обязаны, помочь. Нужно привлечь этих людей на свою сторону… — Феликс Эдмундович помолчал, посмотрел на карту, на заштрихованные районы, где базировались отряды Махно. — В общем, сейчас создается специальная чекистская группа для работы среди махновцев. Там нужны люди действия, по-настоящему храбрые. Вы доказали, что обладаете этими качествами. И потому включены в состав группы. — Внимательно посмотрел на Николая: — Кажется, у вас есть вопросы?

Еще как хотелось спросить Николаю — о том, например, кто будет теперь помогать Астахову, и о многом, многом другом… Но уроки общения с Дзержинским не прошли зря, и Николай, подтянувшись, спросил:

— К кому мне следует обратиться по вопросу нового задания?

Видимо, догадываясь, что душой Журба по-прежнему рвется в Крым, Феликс Эдмундович ободряюще улыбнулся:

— Не печальтесь: думаю, что уже скоро вы сможете вернуться в освобожденный Красной Армией Крым. А пока… — Он сокрушенно покачал годовой; — Что-то мне не нравится, как им выглядите! Вам надо отдохнуть. Через три дня явитесь к Полякову, он знает, что делать. А сейчас передайте коменданту, чтобы подыскал вам квартиру, и — отдыхать!

— Но я…

— Знаю: вы хотите уверить меня, что прекрасно отдохнули, ночуя в кабинете на сдвинутых стульях. Не надо: что это за удовольствие, я знаю по личному опыту. Так что извольте выполнять приказ! И помните: в течение трех дней вам запрещается появляться в ЧК.

Они попрощались. Журба вышел.

Благодарный судьбе за то, что она уже дважды сводила его с Дзержинским, Журба понимал, что на новую, а тем более скорую встречу с председателем ВЧК надеяться трудно — слишком велик был круг его дел и забот! Но все та же судьба уже распорядилась иначе…

Прежде чем обратиться к коменданту Николай решил наведаться на старую свою квартиру — быть может, и сохранила Серафима Павловна, как обещала, комнату за ним?

А Серафима Павловна, увидев своего жильца живым и невредимым, обрадовалась ему неподдельно искренне — словно родной и близкий человек в дом вернулся! Она провела Николая в его комнату: здесь царили чистота и порядок. Оставленные им книги лежали на столе чистыми стопками, свежевымытый пол блестел. Да, чувствовалось, что его возвращения ждали, и это не могло не тронуть Журбу.

Николай отдал хозяйке свой паек, и она, смущенно бормоча слова признательности, отправилась на кухню, а через некоторое время пригласила его к столу. Несмотря на всю настойчивость, с какой потчевала его Серафима Павловна, Николай ел неохотно, не чувствуя вкуса пищи.

— Здоровы ли вы? — встревожилась хозяйка.

— Здоров. Просто устал…

Он и сам понимал, что отдохнуть необходимо: какая-то тягучая, непривычно тяжелая усталость разливалась по всему телу.

К огорчению хозяйки, так и не позавтракав толком, встал из-за стола…

Он не знал, чем заняться: пробовал читать и не мог сосредоточиться над книгой, принялся было рисовать, и опять ничего не получилось — карандаш, вдруг утратив обычную послушность, валился из рук. Едва дождавшись вечера, лег в постель и сразу забылся, Пережитое не отпускало его даже во сне: оно вставало перед ним с такой зримой выпуклостью, будто пройденное повторялось не во сне, а наяву. И снова летел Журба в Крым, и что-то кричал ему, обернувшись, летчик… Опять он шел по симферопольским улицам, отстреливался на явке… Он видел Астахова, Бондаренко, старого боцмана… Потом из темноты выплыло бледное лицо Красовского и его напряженные, прильнувшие к сейфу руки… Что-то кричал ему Ермаков, и сам он приказывал что-то Иллариону… Темноту разрывали языки пламени, и тут же зарево слизывали крутые волны, из которых вдруг бешеным аллюром вылетали всадники. И, наконец, явилась ему Вера: улыбалась, произносила ошеломляющие, прекрасные слова — как когда- то, вечность назад, прощаясь с ним на пустынном берегу моря. Но теперь почему-то не чувствовал Журба в себе той удивительной легкости, которую сообщали ему слова Веры в реальном их прощании…

Утром Николай встал совершенно разбитый — ломило тело, колкая сухость во рту. Он подошел к окну, прохладная свежесть остудила лицо, показалось, что стало легче.

«Нет, не по мне безделье, — подумал Журба. — От него я устаю с каждым днем все больше. И не послезавтра надо идти к Полякову, а сегодня же, сейчас: он поймет».

Уже когда шел по улице, обнаружил, что забыл побриться. Он решил было вернуться, но, вовремя вспомнив, что на Совнаркомовской, неподалеку от здания ВУЧК, есть парикмахерская, отправился дальше.

… Окно-витрина, украшенное фотографиями красавцев с прилизанными прическами и одинаково бессмысленными лицами, соответствовало убогому салону парикмахерской, в которую зашел Николай. В небольшой комнате перед зеркалом стоял стул, обитый вытертым плюшем, у стены — продавленный диван, колченогий столик.

Высокий худой парикмахер встретил Николая приглашающим жестом; в его больших и печальных глазах мудреца проснулось ласковое нетерпение — в этот час посетители были редки. Он усадил Журбу на стул, быстро и ловко обвязал ему шею белой салфеткой, направил на широком ремне бритву, взбил мыльную, выскальзывающую за край стаканчика пену. И пока проделывал все эти привычные манипуляции, говорил, говорил, говорил… Речь его лилась негромко и мелодично, парикмахер задавал вопросы и тут же сам отвечал на них — это был разговор привыкшего к одиночеству человека:

— Если человеку не нужна борода, значит, ему нужна хорошая бритва, а если нет, значит, он постареет раньше, чем такое захочется его дорогой супруге, дай ей бог здоровья!..

Откинув голову на деревянный валик, Журба бездумно смотрел в зеркало — там отражалась текущая за окном жизнь. Пробежал мальчишка, прогрохотала по булыжнику телега, прошаркал старик с палочкой…

А парикмахер, скобля щеку Журбы, уже перешел к иной теме:

— Боже ж мой!.. И чего только мне ни говорили, когда здесь открылась ЧК! Какой же, говорили мне, приличный клиент захочет брить себя там, где рядом ЧК. Приличный клиент не захочет, чтоб вместе с деньгами тратить еще и нервы. А что с того, я вас спрашиваю, если рядом со мной появилась ЧК? Может, мы мешаем — она мне, а я ей? Но как, скажите вы мне, мы можем мешать друг другу? О, теперь многие завидуют мне, я работаю и совсем не беспокоюсь, как другие, что однажды ко мне зайдет какой-нибудь недобитый петлюрчик и перережет мое горло моей собственной бритвой. Полный враг Советской власти и ЧК не захочет теперь гулять по нашей Совнаркомовской улице!..

Не вслушиваясь в слова говорливого парикмахера, Журба смотрел в зеркало, а вернее — в отраженное нм окно. Что-то непонятное происходило с ним: все ощутимее ломило тело, все большей тяжестью наливалась голова. Хотелось сидеть здесь бесконечно долго, никуда не спешить и ни о чем не думать.

Женщина с большим черным ридикюлем остановилась у окна, посмотрела на свое отражение, поправила волосы.

«У кого-то я уже наблюдал такой жест, — вяло подумал Николай. — Да и лицо это где-то видел…» Ему даже не хотелось вспоминать где.

Подставив парикмахеру недобритую щеку, он закрыл глаза. Но неясное, тревожное ощущение опасности заставило его опять посмотреть в окно — женщины там уже не было. Однако тренированная память тут же восстановила, повторила перед ним и знакомый жест, и знакомое лицо. «Где? — требовательно спросил себя Журба. — Где и когда я мог видеть ее?»

Вспомнил: Приморский бульвар, ресторан, за одним столом — он, Илларион и Ермаков, за другим — Астахов, Красовский и эта женщина… Как же фамилия ее?..

К черту фамилию! Астахов говорил потом, что она — враг! «Грабовская, — услужливо подсказала память. — Грабовская…»

И рядом само собой встало услышанное только сейчас, в парикмахерской:

«… Враг не захочет гулять по Совнаркомовской!..»

Забыв о бритье, Николай вскочил — парикмахер едва успел отвести руку с бритвой. Не обращая внимания на его испуганные возгласы, вытирая на ходу мыло с лица, Журба бросился на улицу. Увидел, что женщина быстро идет к зданию ВУЧК, у иодьезда которого только что остановился автомобиль Дзержинского: Феликс Эдмундович уже вышел из машины и, склонившись к шоферу, говорил что-то…

В следующий миг Николаи увидел, что женщина достает из ридикюля пистолет, и понял: прежде чем он догонит ее, произойдет страшное, непоправимое…

— Грабовская! — крикнул на всю улицу. И еще раз: — Грабовская!..

Женщина резко обернулась, поняла: у нее нет времени! И поспешно выстрелила.

В Дзержинского.

Было слышно, как пуля с треском пробила ветровое стекло автомобиля.

Грабовская опять выбросила перед собой руку с пистолетом.

Дзержинский, выпрямившись, смотрел на нее, и такая спокойная сила была в его взгляде, что сразу нажать на спусковой крючок она не смогла. А уже в следующую секунду подоспел Журба…

Все произошло мгновенно — даже редкие прохожие не поняли, что случилось.

Несколько человек из внутренней охраны ВУЧК, встревоженные выстрелом, выбежали на улицу. Опережая вопросы, Дзержинский приказал:

— Всем в вестибюль: незачем привлекать к себе внимание.

Журба вошел в вестибюль последним. Покачнувшись, привалился спиной к стене: мелкая дрожь сотрясала тело, казалось, он не чувствовал ничего, кроме изматывающей, непреодолимой слабости. Впрочем, нет: еще жила в сознании радость — Дзержинский невредим!

— Прошу всех, кто был свидетелем инцидента, — ровно и строго проговорил Дзержинский, — никогда и нигде о нем не вспоминать. Если угодно — это приказ! — Помолчав, счел нужным добавить: — Я бы не хотел, чтоб слух об этом эпизоде дошел до Владимира Ильича. — Председатель ВЧК обвел взглядом сотрудников, негромко сказал: — Срочно пригласите доктора.

Через несколько минут к Дзержинскому уже подбегал бледный, перепуганный доктор.

— Феликс Эдмундович!..

— Со мной ровным счетом ничего, — поморщился Дзержинский и указал на Журбу.

Доктор подошел к Николаю, взял его за руку.

— Пойдемте-ка со мной, голубчик…

— Зачем? — удивленно и беспомощно спросил Журба. — Зачем я должен идти с вами?

— У вас жар. И пульс нехороший.

Журба двинулся за ним на ватных, подгибающихся ногах. Когда поднялись на первый пролет лестницы, обернулся. Дзержинский внимательно и тревожно смотрел на него.

«Ну да, я же нарушил приказ… — вспомнил Журба. — И даже не успел объяснить почему… Но главное, что Дзержинский жив и здоров, а все остальное неважно!..»

Феликс Эдмундович на мгновение прикрыл глаза и кивнул ему подбадривая.

… Сквозь мутную, искрящуюся пелену проступало девичье большеглазое лицо, на лоб опускалась мягкая прохладная рука.

— Вера!.. — непослушными губами выговаривал Николай. — Как ты меня нашла?.

— Попей, миленький, попей…

Ощущение приятной, живой влаги на губах было недолгим, исчезала куда-то Вера, и он летел в темную глубокую пропасть. Казалось, не будет конца этому падению. Но вдруг темнота расступалась, и он оказывался в холодных, кипящих волнах Азова. Бесконечно и жадно пил горько-соленую воду и никак не мог утолить обжигающую жажду.

Скорее почувствовал, чем увидел: опять склоняется над ним чье-то лицо.

Поляков!..

— Где я? — кричал во весь голос, но почему-то не слышал себя. — Что со мной?!

— Тиф, Николай, тиф, у тебя!.. Держись, Николай!

— Куда Вера ушла? Где она?

— Ах ты, мать честная! — голос у Полякова огорченный. — Снова бредит!

«Да нет же, нет! — хочется закричать. — Она только что была здесь!»

Но оказывается, что уже ни о чем спрашивать и не надо: они с Верой идут вдоль берега — и светит солнце, и море играет, и волшебную музыку дарит миру невидимый оркестр…

А потом — опять падение в черную ночь. И тогда сквозь беспамятство и кошмары пробивается к нему ласковый голос Веры и он молит неизвестно кого об одном: пусть не погаснет родной голос, пусть зовет!

Голос звучал, Николай выбирался из пропасти, и снова шли они с Верой вдоль мори…

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Уже осень раззолотила прощальным цветом деревья на улицах Севастополя. То ли потому, что заметно похолодало, то ли потому, что красные стояли у Пере-копа, но генерал Артифексов, к которому зашел со словами благодарности совладелец константинопольского банкирского дома Астахов, зябко поводил плечами.

— Когда землечерпательные караваны смогут двинуться в путь? — спросил Артифексов.

— Идет приемка на борт топлива, воды и провианта. Главный инженер порта уверил генерала Вильчевского и меня, что в трехдневный срок караваны будут готовы к отплытию.

Артифексов посмотрел на плотно закрытое окно, прислушался к неясному шуму улицы.

— Медлить нельзя, — вздохнул. — Трудно сказать, как будут развиваться дальнейшие события на фронте…

— Но, ваше превосходительство, — с мягкой укоризной в, — задержка случилась, как вы знаете, не по моей вине.

Астахов еще раз напомнил Артифексову о той нечестной игре, которую до последнего времени пытались вести с ним. Когда началось наступление в северной Таврии, переговоры были практически прекращены. Оправданием служил тот факт, что штаб, занятый военными действиями, не имеет возможности заниматься делом второстепенным, не требующим к тому же срочного решения. Но истинная причина бесконечных проволочек заключалась в другом: опьяненные первыми успехами наступления, врангелевские чины боялись продешевить — им казалось, что чем более ощутимых побед добьется армия, тем большую сумму смогут они запросить за имущество флота.

— Полно, Василий Степанович! — невесело ответил Артифексов. — Что теперь виновных искать. Караваны ваши.

— Моими они станут тогда, когда придут в порт назначения, — поправил его Астахов. — Я не суеверен, но знаете… Вот рассчитаюсь с правительством вооруженных сил Юга России, тогда и можно будет считать дело сделанным!

Провожая Астахова к двери, генерал Артифексов предлагал в случае необходимости обращаться лично к нему, в любое, как говорится, время.

— Благодарю, ваше превосходительство, — учтиво поклонился Астахов. — Но ничего серьезного, я думаю, случиться не может, а беспокоить столь занятого человека, как вы, по пустякам — право, грешно!

Чуть позже Астахов встретился с Бондаренко, который доложил: на каждом из судов караванов есть свои люди. Так что печаль нынче об одном — скорее бы выйти в море!

Можно было вздохнуть спокойно: все получалось как задумано!

Разрабатывая план операции по спасению судов и землечерпательных караванов, чекисты не собирались покупать у кого бы то ни было законно принадлежащее народу добро. Но вместе с тем переговоры Астахова с врангелевскими чинами являлись не отвлекающим маневром — они предусматривались планом. В проекте договора, представленного Астаховым правительству вооруженных сил Юга России, обуславливалось, что расчет будет произведен после того, как суда перегонят из Севастополя в один из иностранных портов. Но по замыслу чекистов караваны, выйдя в открытое море, должны были направиться не к чужим берегам, а в советский Новороссийск. И теперь, как явствовало из слов Бондаренко, все готово к тому.

Прощаясь, Бондаренко спросил:

— О Журбе ничего неизвестно? — и сразу, будто оправдываясь, торопливо добавил: — Девчушка тут есть одна, очень ей надо знать! Да и ребята интересуются.

— Кое-что знаю, — ответил Астахов. — Болел наш Николай долго — тиф, потом возвратный тиф… Но сейчас все в порядке: жив и здоров, работал вместе с другими товарищами среди махновцев.

— Так Махно вроде на нашу сторону перешел? — спросил Бондаренко.

— Да, но кто-то должен был поспособствовать этому, — Астахов улыбнулся. — А девчушку я знаю. Передайте ей: может статься, что недалек тот час, когда встретятся они с Николаем. Он сейчас в Особом отделе армии товарища Фрунзе.

— Вон как! Да, уж кому-кому, а чекистам скучать не приходится!

Астахов задумался.

— Мучит меня какая-то тревога. А в чем дело — не пойму!

— Может, просто устали?

— Нет! Не в этом суть. Вот что беспокоит: у нас каждый третий на судне знает истинную цель выхода в море…

— До отплытия недолго осталось…

— Это и утешает. Что ж, будем ждать!

Утром в день выхода судов в море генерал Артифексов конфиденциально сообщил Астахову «трагическое» известие: красные начали штурм Перекопа. В Южную бухту Астахов ехал в приподнятом настроении: близок, близок час победы!

… Причалы, у которых стояли землечерпалки, были оцеплены солдатами. Командовавший ими капитан отказался не только пропустить Астахова к причалам, но даже не захотел объяснить происходящее.

В этот момент и появился сопровождаемый несколькими офицерами контрразведки полковник Туманов. Увидев Астахова, направился прямо к нему.

— Каково, а?! — воскликнул вместо приветствия Туманов. — Вот вам случай убедиться, что контрразведка блюдет ваши интересы, как свои собственные! — Туманов даже внешнего приличия ради не скрывал, что ищет расположения Астахова.

— Ради бога, Александр Густавович, объясните мне, что происходит?

— Знаете, что задумали так называемые подпольщики? — начальник контрразведки попытался говорить в заданном ранее тоне, но, натолкнувшись на нетерпеливый и холодный взгляд Астахова, закончил совсем иначе, тоном доклада: — Используя пробольшевистски настроенных моряков, они собирались поднять в открытом море бунт и угнать караваны к красным!

Астахов почувствовал, что задыхается, все оборвалось в нем: операция, потребовавшая столько сил, сорвалась в тот момент, когда успех ее казался пред-решенным…

По-своему истолковав его состояние, Туманов поспешил сказать:

— Право, Василий Степанович, волноваться незачем! Теперь все позади: экипажи будут заменены. Это несложно: дипломированные инженеры с радостью станут к топкам, найдутся сотни желающих покинуть Севастополь… В общем, через день-два караваны выйдут в море и придут в порт назначения!

Астахов слушал начальника контрразведки, сжимая в бессильной ярости кулаки… Круто развернувшись, провожаемый удивленными взглядами, пошел к поджидавшей его коляске: сейчас ему необходимо было одиночество.

Он думал: «Теперь остается последнее — любым способом надо помешать белым вывести караваны из Севастополя».

Продержаться до прихода Красной Армии, — таким было решение. Для того, чтобы осуществить его, требовался Бондаренко…

Выслушав невеселые новости, Бондаренко какое-то время сидел неподвижно, будто окаменев, но когда заговорил, не было в его словах бесполезных теперь эмоций — Бондаренко начал речь с главного:

— Караваны мы придержим: расплавим подшипники в машинах. А когда дело до последнего момента дойдет, поднимем рабочих порта.

Астахов верил в Бондаренко. Знал, что тот сделает все необходимое. И все-таки тревога не отпускала его.

Штурм перекопских укреплений, считавшихся неприступными, был начат в третью годовщину Великого Октября. К 11 ноября на Перекопском перешейке сложилась обстановка довольно сложная: красные части и врангелевские полки, добившись успеха на противоположных флангах, угрожая друг другу ударами по тылам, стремились удержаться на занятых рубежах. Атаки сменялись контратаками, временный успех — неудачей…

На одном из участков, исчерпав все свои возможности, обе стороны бросили в бой последние, тщательно сберегаемые прежде резервы: белые — сводную бригаду юнкеров, красные — сводную бригаду курсантов. Вместе с красными курсантами шел и чекист Николай Журба…

Одна за другой выкатывались из окопов молчаливые цепи. Ровная, чистая, без малейшего укрытия степь разделяла их.

Замолкли пушки. Притихли пулеметы. В неестественно странной, тревожной, опасной тишине шли навстречу друг другу цепи… Трудно было предсказать исход этого боя, но Справедливость — та высшая Справедливость, что движет вперед историю, уже предопределила исход войны, назначив в награду одним бессмертие, осудив других бесславием.

И вот идут они — враги, сжимают винтовки побелевшими от напряжения пальцами…

В тот же день командующий Южным фронтом Михаил Васильевич Фрунзе, стремясь остановить ненужное кровопролитие, обратился по радио к Врангелю с предложением прекратить сопротивление, сообщил условия…,

«Если противник примет их, — писал В. И. Ленин в телеграмме командующему Южфронтом, — то надо реально обеспечить взятие флота и невыпуск ни одного судна; если же противник не примет этих условий, то, по-моему, нельзя больше повторять их, и нужно расправиться беспощадно».

Врангель, скрывая предложение советского командования от своих солдат, не ответил Фрунзе: он все еще надеялся на что-то…

И тогда командующий Южфронтом, в полном соответствии со своим планом, приказал продолжить решительное наступление одновременно в двух направлениях- через Перекопский перешеек и Чонгар. Не выдержав сокрушительных, тщательно подготовленных ударов, белогвардейцы обратились в бегство…

Упав на колени, замер перед амвоном барон Врангель.

Гулким эхом отдается в соборе могучий бас епископа Вениамина: «Дерзай, вождь! И ты победишь, ибо ты — Петр, что означает — камень, опора…» И хор, ликуя, подхватывает: «Боярину Петру — слава! Во веки веков — слава!..»

Бесславный генерал Врангель поднял голову и открыл глаза — один он был в пустом полутемном соборе. Лишь где-то у входа, далеко за спиной, стояли, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, сверкая обесцененным золотом погон, генералы. Как никогда, был одинок он в прощальной своей молитве…

Вот молится он и не понять сразу: то ли клянется Врангель вернуться сюда с огнем и мечом, то ли корит равнодушно взирающих на него святых…

Прерывая молитву, торопливо подходит к нему генерал Артифексов, что-то шепчет на ухо, и Врангель отдает в соборной тиши один из самых черных своих приказов: взорвать минные погреба и склады боеприпасов. Этот взрыв должен был уничтожить едва ли не половину Севастополя…

Будет стоять на высоком мостике крейсера генерал Врангель, будет смотреть на белеющий вдали Севастополь, будет ждать взрыва…

А на палубе штабного парохода будет стоять в волнении Астахов, уходящий с белыми в Константинополь — еще не время ему быть самим собой… И генерал Артифексов, посматривая на часы скажет, не пряча цинизма: «Белая Россия проиграла. Проиграла навсегда. Так лучше же никакой России, чем Россия красная!»

Но не будет взрыва. Севастопольские рабочие и подпольщики, ведомые Бондаренко, успеют предотвратить трагедию.

Часом позже вырвется на пристань передовой разъезд буденовцев. И вернется в Севастополь Николай Журба, уверенный, что помнят его здесь и ждут.

Лихо развернется на берегу запыленная тачанка, и бородатый, опьяненный последним и решительным боем красноармеец прильнет к прицелу пулемета готовый всадить еще одну очередь в толпу ненавистных буржуев на корме запоздавшего с отплытием парохода и в последний момент откинется от пулемета, сердито хмурясь, скажет: «Нет, не могу: там бабы, детишки, а пуля, оно известно — дура… — Помолчит и с недоуменной болью то ли спросит, то ли просто скажет: — Что же вы, дурачье, натворили?» И оборванные, израненные красноармейцы, понимая его, будут тяжело молчать — молчать в то время, когда они, победители, должны были, казалось, ликовать…

А те, кто навсегда уплывал к чужим берегам, по-настоящему поймут и прочувствуют, что сделали они и что потеряли, поднявшись против народа, лишь в вечном своем изгнании…

Сеидбейли Гасан

Из боя в бой

I

Ночь. В небе ни звездочки, на земле ни огонька.

С непривычки ничего не разглядеть. Что вокруг? Бескрайняя пустыня или горы.

Паровозный гудок силится разорвать густую тьму. Ему деловито отвечает рожок сцепщика. "Ко мне-е!" - протяжно приказывает рожок, а паровоз резко и коротко отзывается: "Иду-у!"

Глаза, постепенно привыкая к темноте, различают темные громады зданий. Значит, вокруг раскинулся город...

На взгорье виднеется большой памятник - недвижный страж города. А внизу вздыхает море.

Баку дремлет, словно великан - после долгого труда. Дремлет, но не спит. Его кровь бьется далеко на западе в стальных сердцах танков, кипит в моторах самолетов, летящих на Берлин...

* * *

Теймур шагал по затемненному городу. Он не сообщил домой о своем возвращении. И правильно - поезд опоздал в Баку на два часа. Ничего удивительного: война. Эшелонам, идущим на фронт, открыта зеленая улица, пассажирским поездам приходится ждать.

Теймур прибавил шагу. "Домой, домой". Торопиться следовало еще и потому, что через час по городу нельзя будет пройти без особого пропуска. Миновав Советскую, Теймур углубился в узкие, кривые переулки. Чемодан с каждым шагом тяжелел. Нужно передохнуть - здесь вряд ли появится патруль, решил Теймур. Отдышавшись, он обернулся и посмотрел вниз, на город, оставшийся позади. Разглядеть места, памятные с детства, было невозможно. Но он мысленно представлял себе знакомые улицы.

В последнем бою осколком мины Теймуру повредило правую руку. Чтобы не испугалась мать, он еще в Грозном переоделся в штатское. Руку, тяжелую от гипса, кое-как удалось вдеть в рукав пиджака. Так было почти незаметно, что он ранен. "Сначала подготовлю мать, - думал Теймур, - а уже потом..."

Где-то внизу прогремел грузовик. Теймур поднял чемодан и неторопливо, словно растягивая удовольствие, двинулся дальше.

Вдруг издалека послышались шаги. Кто-то догонял его. В тишине ночи отчетливо стучали каблуки.

- Подождите! - тревожно прозвучал девичий голос.

Теймур обернулся. Девушка, запыхавшись, остановилась поодаль. Подойти ближе она не решалась.

- Извините, пожалуйста! Здесь недалеко мой дом... Моя сменщица заболела... Я осталась за нее... Поздно уже, боязно. Можно мне с вами?

Теймур не мог в темноте разглядеть лица девушки.

- На каком заводе работаешь, землячка? - спросил он.

Девушка замялась.

- Не положено, вы уж извините...

Теймур снисходительно улыбнулся, он знал, что сейчас почти все заводы Баку засекречены. Но армейская привычка (на фронте он был разведчиком) брала свое.

- Ты доверила мне свою жизнь, так почему бы тебе не открыть мне эту маленькую тайну? - полушутливо настаивал Теймур.

- Извините, - робко повторила девушка. И словно выбирая слова и не найдя ничего более убедительного, сама задала вопрос: - Что с вами? - Она указала на его руку. - Сильно вас? Болит?

- Обыкновенное ранение. Осколком.

Девушка взялась за ручку чемодана.

- Давайте помогу.

- Нет, нет, землячка, что ты, я сам...

Они завернули за угол, остановились.

- Ну, вот, и дошли. Большое вам спасибо.

Девушка опасливо огляделась. В переулке, куда она собиралась свернуть, было совсем темно. Теймур спросил:

- Где ты живешь?

- Вон в том доме, - показала она в темноту.

- Не вижу.

- Я тоже, - улыбнулась девушка, - но я знаю, наш дом вон там, в конце.

- Если ты боишься, я провожу тебя до ворот, - предложил Теймур.

Девушка потупилась.

- Как хотите...

Они сделали несколько шагов. Вдруг из темноты появились какие-то тени. Теймур обернулся, почуяв недоброе. "Надо защитить девушку!" - мелькнула мысль. Но девушка исчезла, а вместо нее за спиной чей-то сиплый бас приказал:

- Ставь чемодан, раздевайся.

- В чем дело? - возмутился Теймур.

- Не тяни, раздевайся...

И что-то острое кольнуло его под лопатку.

- Тебе, что, жизнь надоела? Шевелись!

Теймур резко обернулся, дал пинка бандиту, стоявшему сзади. Тот, охнув, повалился наземь. Но в то же мгновение на шею Теймура обрушилось что-то тяжелое, тупое. Он медленно осел. А потом все было, как во сне. Кто-то, сопя, стал стаскивать с него пиджак. Во дворах отчаянно залились псы. Сиплый бас распорядился:

- Живее, на Патамдарт!

И вдруг совсем рядом раздался голос девушки, недавней спутницы Теймура.

- Погодите, а вдг'уг он еще жив...

Длинные холодные пальцы прошлись по его лбу и вискам.

- Жив. Т'гахните его еще 'газок!

- Отойди, Турач!

- Т'гахни, я 'гово'гю, - настаивала девушка. Теймур опять ощутил в затылке боль, и словно провалился в черный, бездонный колодец.

Где-то поблизости попробовал голос первый петух. От нестерпимой боли в голове Теймур застонал. Опершись на левую руку, он тяжело приподнялся и сел, в ушах гудело. Утренний ветерок обдал лицо прохладой. Из-за шербатой линии одноэтажных плоскокрыших домиков на холме, будто нехотя, поднималось огромное, медное солнце. Теймур попробовал встать и со стоном опять опустился на тротуар. Две женщины, издалека заметив его, перешли на другую сторону улицы. Их шаги постепенно затихли вдалеке. Багровея от ярости и стыда. Теймур осторожно потрогал распухший, окровавленный затылок. "Обвели, вокруг пальца обвели, как молокососа! Заманили в ловушку. И где!? - Почти дома".

- Что же ты здесь расселся, сынок? - около Теймура остановилась старуха с ведром.

Он тупо посмотрел на женщину. Потом взгляд его упал на ведро с водой он невольно облизнул запекшиеся губы. Старуха молча подставила ему ведро. Теймур пил долго, захлебываясь, вода стекала на грудь, за пояс,

Старуха заметила что рука его в гипсе, спросила:

- С фронта, наверно?

Теймур глянул на правую руку. Нет, пиджак не унесли, видимо, помешал гипс.

- С фронта, - с трудом ответил он.

- А голову-то как же?

У Теймура не было ни сил, ни желания отвечать. Он опустил левую руку на асфальт, оперся на нее и, пошатываясь, встал на ноги.

- Бедняга, идем - отдохни у нас немного. Вот наша дверь, идем, сынок, сердобольно предложила старуха. Теймур только сейчас узнал ее.

- Тетя Набат?

- Ты знаешь меня?

- Тетя Набат, что слышно о Кямале?

Старуха по горькой привычке приложила руку к глазам:

- От него черная бумага пришла, извещение...

- Жаль!

Теймур тяжело наклонился и поднял кепку. Он хотел чем-нибудь утешить женщину, но ничего не придумал и, даже не попрощавшись, медленно свернул за угол. Старуха проводила его печальным взглядом. Она так и не смогла вспомнить, кто же этот парень.

Теймур одолел подъем и остановился. Перед глазами плыли какие-то серые круги и черточки. Только отдышавшись он заметил, что рядом с ним остановился кто-то и разглядывает его в упор, с нескрываемой издевкой.

- Вот это встреча!... Не узнаешь?

Теймур пригляделся к рослому парню. Длинная, косая челка свисает на лоб. Пористая кожа лица сильно поблескивает. Через всю левую щеку - от виска до подбородка - багровый шрам.

- Шамси!... Меченый...

- Ну и видик! Кто это тебя, а? - процедил Меченый, ухмыляясь.

- Да ничего особенного... рука вот только... Осколком...

Теймур попытался одной рукой натянуть пиджак, но это ему не удалось. Шамси и не подумал помочь.

- А голову тебе кто раздул?

- Тоже немцы, - ответил Теймур, а про себя подумал: "Э-э, Шамси, узнай ты, как околпачили меня, так раззвонишь по всей улице!"

Меченый не отставал.

- А что же это у тебя пиджак болтается?

- Я прямо с поезда. Прохладно... Раненую руку я кое-как просунул в рукав, а здоровую не могу. Заело, - попробовал улыбнуться Теймур.

Шамси прищурился.

- Знаешь, о чем я подумал? Вот если я сейчас изобью тебя? Рука у тебя коромыслом. И голова тыквой. Что ты мне сделаешь? Да нет, не бойся. Кто дал взаймы, о должнике печется... Мне с тебя еще проценты причитаются...

Теймур здоровой рукой схватил его за плечо.

- Что я тебе должен?

Шамси отвел руку Теймура.

- Моя тюрьма - твоя работа?

- Нет!

- У меня врагов нет, кроме вас с братом. Это вы на меня накапали.

- Врешь! Мы никому ничего плохого не сделали.

Шамси вдруг подмигнул.

- Вы мне как раз добрую услугу оказали. Не попади я в тюрьму... Кто знает, на каком фронте сейчас тлели бы мои косточки...

- А почему тебя в штрафной батальон не послали?

Меченый нахмурился.

- Ковыряешь? Не доковыряешься... Меня за хвост не поймать. С моею болезнью на фронт не берут.-И, заметив брезгливый взгляд Теймура, добавил: Не думай, я уже выздоровел. А теперь монета выручает. Смотри, продашь - я долго торговаться не буду. Понял?

Он отстранил Теймура и исчез за углом.

"Куда это он спозаранок? - подумал Теймур. - На что намекает? Может, думает я - дезертир? Вот дурак-человек!"

После неоднократных попыток Теймуру, наконец, удалось натянуть пиджак. Теперь надо только смахнуть пыль. Правда, костюм изрядно помялся во вчерашней потасовке, но этому объяснение найдется. Можно сказать, что спал в вагоне, не раздеваясь.

Не хотелось тревожить мать. С тех пор, как принесли извещение о гибели отца, у нее несколько раз были сердечные приступы и теперь малейшее волнение могло стоить ей жизни. К тому же, Сеймур - младший брат - горяч и несдержан. Если он узнает, что произошло с Теймуром, перевернет весь квартал. Ослепленный яростью, оскорбит непричастных людей, наживет уйму врагов. Да и сам Теймур вырос в нагорном районе, - ему стыдно было признаться, что его обманули и ограбили, как мальчишку.

Теймур свернул в переулок, который был пошире других, и поэтому был удостоен детьми звания улицы. Вот здесь, за углом грузовик сбил телеграфный столб и тот повис на проводах. Это случилось незадолго до его ухода на фронт. "Наверно, столб поправили, или заменили другим", - подумал Теймур. Но столб, как подбитый аист, все еще каким-то чудом держался на проводах. Не до него людям... Война... В тот день, когда домой пришло извещение о гибели отца, Теймур прямо из школы отправился в военкомат, оставив больную мать и весь дом на попечение младшего брата. Сеймур учился тогда в восьмом классе...

На фронте, в перерывах между боями, Теймур часто представлял свое возвращение домой. И вот... "Здравствуй родной город". Чуть не убили!.. До сих пор для Теймура существовал один враг - фашист, захватчик. Его сразу можно было узнать по одежде, языку и оружию. Наконец, врага отделяла линия фронта. А здесь? Но и те, и эти - бандиты, убийцы, грабители. Взять хотя бы эту девушку... Как они назвали ее? Турач? Странное имя - Турач! Какой беспомощной и боязливой показалась она сначала. А потом - "Т'гахните его еще", - и хищные пальцы ощупывают виски. Теймура передернуло. Как будто яблоко на блюдечке подала бандитам: нате, ешьте.

На улице уже появились дети, засуетились вокруг луж, пуская бумажные кораблики. Старик в потертой каракулевой папахе вынес на угол самодельный ящичек, опустил его наземь и присел на корточки. Дрожащими пальцами свернул самокрутку, затянулся, закашлялся и, отдышавшись, притих в ожидании покупателей. Теймур-невольно заглянул в ящичек - одна ячейка была заполнена продолговатыми конфетами в истершихся и измазанных обертках с бахромой, в другой - лежали разнокалиберные иголки, с ними соседствовал табак.

"Да, невесело живется в Баку", - подумал Теймур. и остановился, завидев издалека такую знакомую зеленую калитку. "Рано... Мать, наверно, и не вставала еще". Теймур не заметил, как из соседних ворот вышла полная смуглая женщина, держа в руках коврик и, видимо, собираясь вытрясти его. Она подошла к Теймуру.

- Кого тебе, милый человек?

Теймур, вздрогнув от неожиданности, обернулся и сразу же узнал женщину.

- Месьма-ханум!... Доброе утро.

Месьма выронила коврик.

- Джаваир, Джаваир! - закричала она.

Уже через мгновение почти все жильцы соседних домов, преимущественно женщины и дети, высыпали на улицу. Теймур растерялся.

- Тише, Месьма-ханум, не шумите! У мамы больное сердце...

Но Месьму уже невозможно было угомонить.

- Что значит, потише! Что значит, вредно! Ты вернулся живым-здоровым, все равно, что снова родился. С Джаваир причитается. Джаваир, выходи, посмотри, кто пришел!

Зеленая калитка с треском распахнулась и так стукнулась о стену, что посыпалась штукатурка. Навстречу Теймуру кинулся высокий красивый парень, застегивая второпях ремень.

- Сеймур!

Братья обнялись. Соседи сбивчиво поздравляли их, кое-кто растроганно утирал слезы. Теймур левой рукой легонько отстранил брата.

- Дай-ка посмотреть на тебя! Все такой же худющий!

Ухватив брата за руку, Сеймур втащил его во двор и захлопнул калитку.

- Осторожней... - поморщился Теймур. Сеймур испуганно опустил руки.

- Что с тобой?

- Ничего Пустяковая царапина.

- Маме скажешь?

- Говори, не говори - все равно увидит. А где же она?

Сеймур смущенно пригладил волосы.

- Пошла в очередь за хлебом, надо затемно становиться...

- А почему не ты?

- Почему не я? - виновато улыбнулся Сеймур. - А кто мне позволит! Туда не ходи, этого не смей, оденься потеплее, скушай вот этот кусочек...

Теймур помрачнел:

- А что еще ей осталось? Отец погиб, я на фронте... Ну, как она, сердце как?

- Ничего, хорошо, - поспешил успокоить брата Сеймур. - Только за тебя очень переживала. Встает - "Теймур", ложится - "Теймур". Только и разговоров, - что о тебе.

Теймур оглядел двор. Небольшая площадка перед домом только что полита и чисто выметена. Старая лоза, многочисленные ветви которой сплетались в сплошной кров, разрослась еще гуще. Листва уже опала, но в двух-трех местах свисали крупные гроздья - Ягоды давно сморщились, потеряв цвет и сок.

- А почему эти не срезали? - спросил Теймур.

- Мама не разрешила. Сказала: может, Теймур вернется, его доля, улыбнулся Сеймур, ослепительно блеснули зубы. - Пойдем в дом.

Младший брат помог Теймуру раздеться, поставил воду на кухне и, не дожидаясь прихода матери, пригото-ил все для купания. Помогая брату намылить голову, Сеймур вдруг задел шишку на затылке.

- Что это? - тревожно спросил он.

- А вот этого матери знать не надо, - тоном, не допускающим возражений, произнес Теймур. - От последнего ранения я потерял много крови. Теперь мне иногда бывает плохо. Утром сошел с поезда, голова закружилась - и я трахнулся об асфальт.

- Каким поездом ты приехал?

- Да сейчас и расписания толкового нет! - попробовал отговориться Теймур. - Я и номер поезда не помню.

- Постой, постой, а где твои вещи?

- Да так, понимаешь, получилось несуразно. Меня прямо с позиций отправили в Грозный, а в тамошнем госпитале я пролежал всего один день. Ночью привезли много тяжелораненых. Немцы где-то прорвались, что ли... Ну, привезли тяжелораненых, а нас, кто мог сам ходить, отправили по домам. Вещмешок мой, когда меня ранило, остался у дружка из Ростова. Жив будет пришлет.

Сеймур весело шлепнул брата по мокрому плечу:

- Сам пришел - и ладно. Остальное - ерунда.

Он помог брату обтереться, провел его в комнату и предложил свое белье, но оно оказалось тесным Теймуру. Тогда Сеймур отпер сундук. Теймур прежде терпеть не мог запаха нафталина, но теперь из сундука на него повеяло детством, чем-то незабываемым, родным. Сеймур вынул вещи отца и заставил его одеться.

- Так почему же мать не пускает тебя в очередь за хлебом? - спросил Теймур, любовно вглядываясь в тонкие черты младшего брата.

- Она говорит, что в очереди одни женщины и мне там не место.

Теймур расхохотался, смех отдался болью в затылке, но он уже не мог сдержаться.

- Давно ли тебя дразнили девчонкой, а теперь в женскую очередь не пускают!

Сеймур тоже засмеялся, на щеках его появились девичьи ямочки. В это время снаружи донесся слабый вскрик, похожий на стон:

- Сынок, Теймур!

Теймур выбежал во двор.

- Мама!

- Вернулся! Пришел! А я и не верила, дождусь ли!... - всхлипывала старая Джаваир. Это было непохоже на нее - обычно и печаль, и радость она таила глубоко в сердце, выражая их сдержанно и немногословно... Теймур слегка отстранил мать.

- Ты нисколько не изменилась, мама!

- А ты ростом выше стал, в плечах раздался.

И вдруг спохватилась:

- Почему ты обнимаешь меня одной рукой, сынок?

Теймур, улыбаясь, глянул в поблекшее лицо матери, поправил седую прядку, выбившуюся у нее из-под косынки.

- Давай договоримся, мать, как мужчина с мужчиной. На моей голове не убавилось ни одного волоска. Правую руку я слегка вывихнул. Если ты из-за этой пустяковины станешь расстраиваться - я не рад буду, что приехал...

Джаваир сквозь слезы смотрела на сына. Дрожашей рукой она поглаживала шершавые от гипса бинты.

- Не бойся, мама, вот видишь, действует. - Теймур пошевелил пальцами.

- А разве на вывихнутые руки кладут гипс?

- Да у врачей ведь ничего не разберешь! Одни говорят так, другие наоборот. Сказали, локоть сместился, я говорю: осторожность - украшение храбреца. Наложите гипс, если нужно...

Джаваир спрятала голову на груди у сына.

- Ну, мать, так не пойдет, мы же договорилась...

Вдруг Джаваир отпрянула от него.

- Пусть сам бог покарает их! Проклятые... изверги!

"Да, хорошо, что мать, идя за хлебом, не прошла по тупику, где я лежал пластом!" - подумал Теймур,

Они вошли в дом. Джаваир после первой вспышка радости почему-то больше не подходила к сыну. Она будто боялась, что стоит ей приблизиться к нему и окажется, все только что происшедшее - сон. Наконец, она решилась поцеловать его в лоб, в щеки, и ушла хлопотать во двор. То и дело оттуда доносилось: "сыночек мой, мальчик мой, кровинка моя".

К вечеру состояние Теймура неожиданно ухудшилось, у него началась рвота, он потерял сознание. Сеймур сбегал к телефону-автомату, вызвал "скорую помощь". Врач, осмотрев Теймура, вышел в переднюю, где его ждал растерянный Сеймур.

- У больного сотрясение мозга, - не дожидаясь расспросов, хмуро сказал врач. - Должен предупредить: состояние тяжелое. Надо вылежать минимум пять-шесть месяцев.

Джаваир не согласилась отдать сына в госпиталь. Бедная мать, забыв о собственном недуге, испуганной птицей кружилась над больным сыном.

II

Теймур метался, бредил.

Вот отец взял его за руку. - Пойдем, сынок, в баню, сегодня "мужской день".

Квартальную баню прибрал к рукам неудачливый "потомок пророка" Гаджи Сеид Кязим. Баня была ветхая, стены в трещинах, крыша, покрытая неровными слоями кира, поросла мхом и травой. Когда над низкими грязно-желтыми дверями вывешивался зеленый флаг, вся округа знала: сегодня - "женский день". А белый флаг над дверями означал, что баня на сегодня принадлежит мужчинам. Гаджи Сеид Кязим гордился своей выдумкой и повел дело так, что было непонятно, кому принадлежит банька - ему или государству. Но через несколько лет на углу Советской и Первомайской построили большую, красивую баню. Померкло заведение Гаджи Сеид Кязима, изменило ему счастье.

А потом вдруг Теймуру во всех подробностях привиделась их давняя встреча с Шамси.

Теймур, возвращался домой с тренировки. Внезапно над одним из заборов появился Шамси, держа в зубах набитую чем-то кепку. Он схватился за верхнюю ветку тута, свисавшую на улицу, и хотел уже спрыгнуть, но зацепился рубашкой за сук. Сорванец потерял равновесие, и Теймур оказался невольным свидетелем неприятного зрелища. Жучок колючей проволоки, впившись в левую щёку Шамси, разодрал ее до кости. Из рассеченной щеки хлынула кровь, кепка упала, и по асфальту раскатились зеленые шарики неспелой алычи. Шамси сгоряча не почувствовал боли, зажав рукой щеку, он прислонился к стене. Теймур поднял его кепку и хотел стряхнуть пыль, но Шамси выхватил кепку и, погрозив Теймуру окровавленным пальцем - Прикуси язык! - убежал.

А Теймур долго не мог опомниться, - ему еще никогда в жизни не приходилось видеть так много крови. Он никому не рассказал о том, что видел. Мужчине не подобает болтать.

В те времена среди ребят царил неписаный закон: молодчики со шрамами и рубцами на теле, отбывшие тюремное заключение, почему-то зачислялись в герои. Они покрикивали не только на подростков и своих ровесников, но даже и на людей постарше себя. И Шамси, желая прослыть таким героем, по-своему объяснил происхождение шрама.

- Чемберекентские ребята хотели поживиться на нашей улице... Жаль, что при мне ничего не было, а то я бы всех троих уложил...

Мальчишки почтительно разглядывали глубокий рубец на его щеке, а он невозмутимо продолжал:

- В висок метили, да я увернулся... Ничего, Шамси в долгу не останется.

Ребята постарше, видавшие виды, тщетно добивались у него, чтобы он назвал своих мнимых противников. Но Шамси упрямо твердил:

- Нет, я сам рассчитаюсь с ними.

Новоиспеченный герой за свой шрам получил прозвище Меченый. Эта приставка, которая так льстила его самолюбию, через некоторое время стала неотделимой от имени. "Меченый Шамси сказал...", "Пойду позову Меченого..."

Но тайну рубца, так украсившего лицо и репутацию Шамси, знал только один человек, и Меченый возненавидел Теймура. Он стал задирать его при встречах, угрожать. И всегда старался делать это на виду у ребят, с тем, чтобы в случае, если Теймур не выдержит и выдаст его тайну, всегда можно было сказать, что он наговаривает на Шамси по злобе.

Разнесся слух, что Меченый Шамси готовится покончить с Теймуром. Каждый по-своему объяснил причину их взаимной неприязни. Одни говорили, что Теймур проиграл Меченому в кости большие деньги, другие считали - вражда пошла из-за девчонки, третьи были недалеки от истины, утверждая, что Теймур не хочет покориться Меченому. Разумеется, эти разговоры не доходили не только до милиции, но и до родителей. Согласно неписаному закону разговоры со старшими о таких вещах считались страшным предательством.

Меченый с некоторых пор повадился к теймуровой калитке. Однажды он уселся на камне возле самого порога и, смачно поплевывая на брусок, принялся водить по нему лезвием ножа. Худенький Сеймур стоял в дверях, не в силах отвести взгляда от поблескивающего лезвия. Шамси неожиданно прервал свое занятие и презрительно осмотрел Сеймура с головы до ног.

- Эй, ты, девчонка!

Сеймур, белолицый и чернобровый, действительно был по-девичьи красив и хрупок. Не успел он раскрыть рта, как Шамси, ухмыляясь, спросил:

- Что, у тебя глисты завелись?

Сеймур удивился.

- А что?

- А то, что ты весь - кости да кожа. Я дуну, из тебя дух вылетит.

Сеймур, глядя на его лицо, изуродованное шрамом, попятился к дверям.

- Что плохого я тебе сделал?

Шамси опять ухмыльнулся:

- На это у тебя нос не дорос. Пойди, позови Теймура.

Сеймур молча вошел во двор и так, чтобы не заметила мать, кивнул Теймуру на дверь, а сам метнулся в кухню.

Теймур вышел и остановился у ворот. Шамси оглянулся. Свита стояла неподалеку - и это придало ему храбрости.

- Почему твоя сестра такая худющая?

- У меня нет сестры.

- А кто же тебе эта девчонка - Сеймур?

У Теймура сжались кулаки, но он сдержался.

- Не называй так мальчишку, Шамси. Нехорошо!

Шамси оскалился.

- Вся улица называет меня Меченым, я ведь не обижаюсь.

- Это твое дело, а Сеймура не трогай. Он - тебе не пара.

- Вот я и велел тебя позвать.

Шамси осторожно провел ножом по ногтю большого пальца и, словно прицеливаясь, одним глазом глянул на противника, подбираясь, как кот перед прыжком. У Теймура со страху одеревенел подбородок и ноги приросли к земле.

- У меня с тобой никаких счетов нет... - через силу выдавил он.

В это мгновение кто-то бросился на спину Шамси. От неожиданности Меченый упал, тяжело стукнувшись затылком о тротуар. Нож отлетел на середину улицы. Сеймур, - это был он, - сжимая в одной руке кухонный топорик, другой вцепился в космы Шамси и колотил его головой об асфальт.

- Я покажу тебе, как задевать моего брата! Ты не будешь больше торчать у наших ворот! Я тебе морду разукрашу, башку расколю! - Он распалялся все больше.

Теймур кинулся к ним, ухватил Сеймура за тонкое запястье.

- Иди домой!

Сеймур чуть не плакал от злости, упирался, махал топором, выкрикивая что-то бессвязное. Теймур с трудом оторвал его от Шамси.

- Иди домой, тебе говорят!

Он подтолкнул брата к двери. Притворив за ним калитку, Теймур поднял нож и швырнул его Меченому. В другое время Шамси поймал бы нож на лету, но сейчас ему было не до того. Он с трудом поднялся, обтер нож, сунул его в карман. И только отойдя на несколько шагов, огрызнулся:

- Ничего, я тебе припомню, мы еще посчитаемся...

С того дня никто больше не называл Сеймура девчонкой, и разговоры о вражде Шамси и Теймура почти прекратились. Но Меченый упорно искал случая отомстить братьям. Так что новая стычка была неизбежна. И неизвестно, чем бы это кончилось, если бы Меченого и нескольких его дружков не арестовали.

С правой руки уже давно сняли гипс, но головные боли все не прекращались. Иногда вдруг среди ночи Теймур выкрикивал слова команды, просил подбросить патронов, пытался встать. Сеймур вместе с матерью еле удерживали его в постели.

Так продолжалось полгода.

Теймуру назначили пенсию. Благодаря вниманию окружающих, теперь и фронт, и госпиталь казались ему сном - кошмарным и полузабытым. Молодой организм медленно, но верно побеждал болезнь, постепенно рассасывался и горький осадок, оставшийся на душе после первой ночи возвращения.

К лету Теймур окончательно окреп. Он подал заявление на юрфак и стал подыскивать подходящую работу.

Правая рука пока еще плохо сгибалась в локте. Так что о работе слесаря или шофера думать было рановато. Ему предлагали должности - завклубом, председателя артели инвалидов, ревизора. Будучи человеком обстоятельным, Теймур не сразу отклонял эти предложения, он сначала посещал учреждение, где оказывалось вакантное место, тщательно знакомился с характером работы. За эти дни он исходил весь город.

Война шла к концу. На улицах все чаще можно было услышать смех, веселые возгласы, увидеть улыбку. Настроение земляков было понятно Теймуру. Иной раз хотелось обнять всех этих усталых, возвращающихся с работы людей.

И вместе с тем он не мог забыть темный тупик, холодные хищные пальцы и голос: "Т'гахните его еще 'газок".

Нет, разобраться в людях не так-то легко. И Теймур приглядывался к прохожим, словно выискивая кого-то среди них.

Домой Теймур возвращался, досадуя на себя и на предлагаемое место. Работать спустя рукава он не хотел, да и не умел. Мать и брат уговаривали его не изводиться, кусок хлеба есть, а работать ему пока не обязательно, можно и повременить. Джаваир получает пенсию за мужа, Теймур тоже пенсионер, Сеймур уже закончил зубопротезный техникум, работает, считается хорошим специалистом. Но по доброй традиции, определяющей взаимоотношения между младшими и старшими в семье, Сеймур не курил в присутствии брата, не пил спиртного и не позволял себе никаких вольностей. Впрочем, несмотря на это, держался Сеймур солидно и уверенно. Он вырос, возмужал. Взгляд его утратил детскую мягкость и тонкие черты лица обрели зрелую законченность. Теймур рядом с ним выглядел грубоватым.

Как говорится, и рот, и нос были у него на месте, но во всем облике было нечто по-медвежьи угрюмое и сильное. Смуглый, широкоплечий, жестковолосый - он похож был на покойного отца, каменщика Аббаса. Сеймур же удался в мать, - стройный, руки изящные. Его можно было принять за художника или музыканта. Среди молодежи в своем квартале он пользовался гораздо большим уважением, чем Теймур. И мать души в нем не чаяла, между ними всегда было какое-то особое взаимопонимание. Теймур же, несмотря на всю заботу и внимание, чувствовал себя больше почетным гостем, нежели членом семьи.

Сеймур неоднократно намеревался предложить брату денег на покупку приличного костюма, но, зная его характер, не решался. Наконец, ему пришло в голову передать деньги через мать. Однажды Джаваир достала из сундука солидную пачку денег.

- Вот, сынок, купи себе новый костюм. Сейчас самая пора тебе одеваться.

Теймур нахмурился.

- Что ты, мать, я же не девушка на выданье, зачем мне наряжаться?

- Нет, сынок, ты уж обо мне тоже подумай. Я хочу невестку в дом, на внуков полюбоваться хочу, понимаешь?

- Ладно, - не желая обидеть мать, сдался Теймур. - Пусть полежат пока. Будет нужно, скажу.

Сеймур в последнее время много работал, часто задерживался в мастерской и по вечерам. Теймуру же ходить особенно было некуда, да и мать не хотелось оставлять одну. О многом переговорили они такими вечерами. Теймур избегал воспоминаний о фронте. Он все чаще задумывался о том, как жили в тылу. Перед глазами почему-то всегда стоял старик с ящичком, - обмусоленные конфеты, ржавые иглы.

- А как вы обходились? Неужели вам хватало пенсии?

- Конечно, нет. Время было трудное. Не только нам - всем туго приходилось, - качала головой Джаваир. - Слава богу, твой брат уже тогда вел себя, как настоящий мужчина.

- А что он делал? - поинтересовался Теймур.

У старой Джаваир потеплели глаза.

- Ты сам знаешь, в начале этой проклятой войны всего недоставало. Несчастные спички стоили пятнадцать рублей коробка. Вдруг, вижу - Сеймур домой деньги приносит. Достает из всех карманов, выкладывает на стол и говорит: "На, мама, трать на здоровье". - Я испугалась: откуда столько денег у него? А он смеется: "Не бойся, мама, это деньги честные, своими руками заработал".

- Что же он, все-таки, делал?

- А вот что, ты послушай только. Как это там у вас называется, патроны или гильзы? Сеймур собирал их около Волчьих ворот, на стрельбище, отрезал головки, приделывал фитили, кремни, колесики - получалась зажигалка. Потом продавал по тридцать-сорок рублей за штуку. Смотрю, и по ночам домой не приходит. Жду, бывало, до утра, уснуть не могу. Он видит - иссохлась я. Собрал свои железки и дома на кухне приспособился мастерить. Работал, тьфу-тьфу, не сглазить, на загляденье. Руки у него золотые.

Джаваир помолчала и будто подытожила все сказанное:

- Да, хороший сын вышел из Сеймура!

Теймура взволновал рассказ матери, - брат, оказывается, чуть ли не с детства принял на себя все тяготы, стал мужчиной в доме, о матери заботился. А теперь хочет и старшего брата поддержать. Теймур, конечно, сразу догадался, чьи деньги мать предлагала ему на костюм. Если б не гибель отца, их семья могла бы быть такой счастливой!"

Теймур встал, зашагал по комнате. А Джаваир опять поникла, в глазах затаилось какое-то тревожное предчувствие. Если бы ее спросили о причине беспокойства, от кого и откуда ожидает она опасности, не только другим, но и сама себе она не смогла бы ответить. Джаваир всегда к чему-то прислушивалась, как птица, предчувствующая бурю или землетрясение. Возможно, тревога ее шла от обостренной чувствительности, общего недомогания. А может, причиной была неустроенность Теймура?...

Вскоре Теймур поступил на работу завгаром одного из крупных заводов. Хозяйство было довольно большое. Восемнадцать грузовиков, три автокрана, две легковые машины. А все стоит под открытым небом, вдоль полуразрушенных стен, запчастей нет, и на все вопросы о причинах беспорядка один ответ: "война".

Теймур с первого же дня взялся за гаечный ключ и молоток. Конечно, это не входило в его обязанности, и шло больше от растерянности, от незнания с чего начать, как взяться за перестройку. Он будто наказывал себя - "Голова не работает, так пусть работают руки".

А шоферам это пришлось по душе. Один из них плотный, круглый, как шар, - Алладин, который, несмотря на молодость, был отцом восьмерых детей, как-то в разговоре предложил убрать со двора хлам. И так, мол, "резины" днем с огнем не найдешь, а тут того и гляди на какую-нибудь железку напорешься. Теймур загорелся, ближайший выходной день объявил воскресником. Правда, пришли далеко не все, и от руководства завода влетело за самоуправство, но двор прибрали, бреши в ограде заделали и, самое главное, на гараж обратили внимание. Теймуру удалось достать компрессор, выхлопотать лес для навеса. Шоферы по своему почину смастерили у ворот большую голубятню, принесли каждый по паре голубей, и двор сразу ожил. Теперь даже после работы не хотелось уходить отсюда. Однако не всем по душе пришлись новшества. Кое-кто отлынивал от работы, держался особняком. Но Теймур никогда не жаловался начальству, да и вообще пока не придавал этому серьезного значения. Больше всех ему пришелся по душе - весельчак Алладин.

Работал Алладин на директорском ЗИСе. Автомобиль старый, изношенный; целые дни приходилось возиться с ним, чтобы содержать в рабочем состоянии. Но даже это не портило настроения Алладину. Он всегда вел себя так, будто не был обременен заботами о большой семье, смеялся, шутил, повсюду находя повод для веселья. И жена попалась ему под стать, румяная, улыбчивая. Глядя на эту пару, невольно думалось: им никогда не состариться. Представляя детей гостям, Алладин пересчитывал их как на перекличке, шутливо приговаривая;

- Вот эта родилась в Астаре, а тот в Масаллах, а вот эта - нухинка. А двойняшки родились в Евлахе. Словом, сплошная неразбериха и безобразие. Одно ясно, отец нигде не ладил с начальством, мотался по свету, как перекати-поле...

Иногда Алладин отпрашивался по семейным делам и, возвращаясь, лихо подруливал к воротам гаража. Сначала Теймур не обращал на это внимания, но потом, когда просьбы участились, понял в чем дело и напрямик сказал Алладину:

- "Налево" гонять машину не позволю.

- А кто гоняет налево? Ты что? - притворно возмутился Алладин.

Теймур сначала даже растерялся, до того правдоподобно получилось у Алладина. Но сейчас же взял себя в руки.

- Ты что меня дураком считаешь?... Я же знаю.

Алладин нахмурился.

- А если ты не дурак, то для тебя не секрет, что на семьсот рублей с такой семьей, как моя, и святой не проживет. А голодать детям не позволю.

- Послушай, Алладин, мы с тобой, как говорится, два бока одного яблока. Понадобись мне твоя помощь, разве ты пожалел бы для меня что-нибудь? Вот и я должен сделать для тебя все, что в моих силах.

Алладин, не поняв куда клонит Теймур, с явным беспокойством посмотрел на него.

- Слушай, что ты тянешь? Чем сто раз повторять "мус-мус", лучше один раз скажи "Мустафа". Ты же не сватаешься, чего же стесняться?

Теймур помолчал, и, не глядя на Алладина, повторил: - Налево гонять ты больше не будешь. Не допущу. На вот, лучше возьми мою продовольственную карточку.

Алладин вспыхнул.

- Теймур, у меня на голове папаха, а не платок. Я - мужчина, сдохну, а свою семью прокормлю сам. Не даешь машину, пойду на пристань, грузчикам помогать.

Он натянул кепку на глаза и ушел. Теймур не окликнул его, не извинился - этого он не умел.

Теперь они стали видеться реже. Алладин заметно осунулся, больше не приглашал друзей к себе, не устраивал пирушек. Кто-то сказал Теймуру, что видел Алладина в порту. Теймур промолчал.

В апреле ему предоставили отпуск для подготовки к экзаменам за первый курс. Заниматься приходилось днем и ночью, и все же чего-то будто не хватало. Иногда, почувствовав переутомление, Теймур садился в трамвай и ехал на другой конец города - в гараж. Но днем здесь, кроме молоденькой диспетчерши да голубей, которых становилось все больше, редко кого удавалось встретить. Теймур слонялся по двору, навещал голубятню, заходил в диспетчерскую, и снова торопился домой, к столу, заваленному книгами.

Однажды он засиделся за полночь. Сеймур не мог спать при свете, молчаливо ерзал в постели. Теймур, тоже без слов, встал, завесил лампу газетой. Вскоре, почувствовав резь в глазах, он откинулся на спинку стула, зажмурился. Слышно было, как шуршит по виноградным листьям весенний ночной дождь. В соседней комнате тихо вздыхала во сне мать. Вдруг мерный шум дождя нарушился тревожным стуком в калитку. Теймур торопливо накинул пиджак, вышел во двор. У калитки стояли двое его шоферов.

- Что случилось?

- Да вот, товарищ Джангиров, прости, конечно, дело такое, понимаешь...

Высокий, худощавый шофер осекся и обернулся к товарищу, словно прося поддержки.

- Что же, все-таки, случилось, - повторил Теймур, чувствуя недоброе.

- Алладин... - худощавый осекся и беспомощно всхлипнул.

Теймур кинулся в дом и уже через минуту выбежал одетый. Не успел он вместе с шоферами дойти до калитки, как дверь на веранду распахнулась и показалась Джаваир в платке, накинутом на плечи.

- Теймур, куда ты?

- Надо срочно направить три-четыре машины в район. Если задержусь - не волнуйся, - прикрывая калитку, крикнул Теймур.

На углу Советской их ждал грузовик. Шофер, нарушая правила, погнал машину против движения. На одном из перекрестков фары выхватили из темноты человека с огромным тюком на спине. Теймур узнал Меченого Шамси. "Куда он так поздно, да еще тюк тащит?..." - мелькнула мысль и тут же пропала. Грузовик все набирал скорость. Второй шофер, который до этого молчал, нервно затягиваясь папиросой, рассказывал, что произошло с Алладином.

На заводе готовились к пуску нового цеха. Некоторые детали отливались в Кишлах. Надо было торопиться. Директор не покидал завода, он оставил и Алладина с машиной на ночное дежурство. Отливки некрупные, их можно было перевозить и на легковой. Директорский "ЗИС" курсировал между городом и Кишлами, перевозя детали по мере их готовности. В десять вечера Алладин отправился в последний рейс. А в первом часу из Кишлов позвонили, что отливки готовы, можно забирать. Директор удивился - машина давно послана. Знающие Алладина сначала подумали, что он встретил по дороге кого-то из своих многочисленных приятелей и застрял. Но потом вспомнили, что в семье Алладина ожидается девятый ребенок. Тут же послали человека к нему домой, но оказалось, что и дома Алладина не было с двенадцати часов дня. Это еще больше встревожило всех. Сообщили в милицию, вызвали трех шоферов - дружков Алладина, но и те не могли сказать, куда он девался. Один из них съездил в Кишлы и привез готовую деталь, а полчаса назад из милиции позвонили, машина и тело Алладина обнаружены в безлюдном месте, на окраине поселка Нардаран.

Теймуру не раз случалось своими руками хоронить боевых друзей. Но ни одну из фронтовых потерь не переживал он так тяжело, как эту утрату в глубоком тылу.

Алладин оставил восемь детей, скоро появится девятый. Что станет с ними? Почему-то вспомнились слова Алладина: "У меня на голове папаха, а не платок. Умру, а свою семью прокормлю сам". Он старался при каждом удобном случае подработать на стороне. И вот "подработал"... последний раз в жизни.

Через сорок минут Теймур и его спутники были уже на месте происшествия. Фары грузовика осветили директорский "ЗИС", который стоял на скалистой площадке, вдалеке от шоссе. Возле него чернели милицейские мотоциклы. Оперативники и эксперты ходили вокруг машины, что-то отмеряли, фотографировали. Теймур подошел к капитану, - он был старшим по званию в группе милицейских работников, - представился.

- Очень хорошо, - кивнул капитан, - сейчас опознаете труп.

Теймур позвал было своих шоферов, но они сделали вид, что не расслышали. Теймур с капитаном подошли к чему-то продолговатому, что лежало возле машины, прикрытое мотоциклетным чехлом. Капитан включил карманный фонарик, отодвинул чехол. Алладин лежал на груди, неудобно повернув голову. На затылке отчетливо выделялся огромный оттек. В памяти Теймура невольно всплыл темный тупик, "Т'гахните его"... Алладина, видимо, ударили тем же предметом, что и его тогда. Неужели те же самые?... Если так, то они убийцы закоренелые, матерые, - капитан тронул Теймура за плечо. Тот медленно выпрямился:

- Товарищ капитан, в армии я был разведчиком Может, я пригожусь? Конечно, одно дело - на фронте, а другое - здесь. Но...

Капитан внимательно посмотрел на Теймура.

- Если вы будете нужны, мы вызовем вас.

Впрочем, он не возражал, когда Теймур вместе с ним подошел к машине. На полу, под задним сиденьем видны были следы грязных мужских ботинок, на переднем сиденьи валялось несколько растрепанных гвоздик. К капитану подошел немолодой мужчина в штатском, и они о чем-то заговорили вполголоса. Теймур ловил обрывки фраз.

- Волос прямой, - сказал капитан, - причем, мне кажется, женский. - Он провел по переднему сиденью лучом электрического фонаря. - Вот здесь я нашел приколку.

- Но почему женские туфли не замараны в грязи? - засомневался мужчина в штатском.

Капитан после некоторого раздумья ответил:

- Есть единственное объяснение: женщина села в одном месте, мужчины - в другом.

Пожилой молчал, видимо, соглашаясь. И капитан, ободренный его молчанием, продолжил:

- Во-первых, если бы с женщиной случилось что-нибудь, ее муж, родственники начали бы поиски и обязательно заявили бы нам. Во-вторых, если бы женщина не была сообщницей мужчин и ей удалось ускользнуть, она немедленно сообщила бы нам о происшедшем.

- Ты прав, - кивнул собеседник капитана. - Приколка - не примета борьбы. Такие приколки можно найти в театрах, в кино после сеанса, дома после ухода гостей. Они легко выпадают из женских волос. Борьбы не было.

Капитан подошел к раскрытому багажнику ЗИСа.

- Вот здесь валялось шоферское удостоверение. Наверное, выпало из кармана, и на руках погибшего обнаружены синие борозды, оставленные туго стянутой веревкой.

"Турач, Турач, - стучало в висках у Теймура, - это ее шайка". Он невольно сделал шаг к капитану, но мужчина в штатском окинул его ледяным взглядом, потом строго посмотрел на капитана.

- Кто это?

Капитан тихо ответил ему что-то и они отошли.

Труп Алладина, покрытый чехлом, подняли и положили в кузов грузовика. Шоферы, с которыми приехал Теймур, еще плотнее захлопнули дверцы и отвернулись от окон, чтобы не видеть покойника. Теймур укоризненно посмотрел на кабину. Он поднялся в кузов и, присев рядом с трупом, оперся о борт. Машина двинулась к дороге, подпрыгивая на выбоинах. Мертвый Алладин бился затылком о настил, полные щеки его тряслись. Теймур отвернулся.

Алладина похоронили. Шоферы, как полагается, устроили в складчину поминки на третий, седьмой и сороковой день. Вскоре после похорон жена Алладина родила девочку. Единственная дочь Алладина, которая родилась в Баку, так и не увидела своего отца.

Теймура несколько раз вызывали в милицию, расспрашивали о поведении Алладина, его привычках. Постепенно сложилась такая версия: Алладин постоянно левачил. В тот вечер, полагая, что изготовление деталей задержится, решил воспользоваться свободным временем. Заметив у обочины шоссе женщину с букетом, которая подавала знак остановиться, он притормозил. Женщина просит подвезти, объясняет, что спешит на свадьбу или именины. Женщина стояла на обочине шоссе, туфли ее, естественно, не были грязными. Очевидно, она просила подвезти ее в Пиршаги, так как именно это ответвление магистрали при дождливой погоде утопает в грязи. У поворота им встречаются двое, а может, и трое мужчин. Женщина узнает в них своих знакомых, которые приглашены туда же, что и она. Пассажирка не внушает Алладину подозрений, поэтому он подбирает и мужчин. Те угрожают Алладину оружием, выводят его из-за руля, связывают и втискивают в багажник. Затем, развернув машину, мчатся в сторону Нардарана. Там совершают ограбление дома председателя колхоза Хаким-заде, забирают драгоценности, ковры. На обратном пути одна из камер спускает. Бандиты вытаскивают Алладина из багажника, приказывают сменить скат. Алладин, понимая в какую историю он влип, пытается бежать, но убийцы настигают его. Машину им приходится бросить. В двух-трех километрах от места происшествия они останавливают грузовик, убивают водителя Аршавира Мурадяна, затем едут кратчайшим путем к Локбатану, видимо, прячут там награбленное, спускают грузовик в овраг и, по всей вероятности, поездом возвращаются в Баку.

Однако, обнаружить след преступников никак не удавалось. Это выводило из себя Теймура. Он чувствовал, что не успокоится, пока своими глазами не увидит преступников, пока не узнает, что эту проклятую девку и ее дружков расстреляли. Неужели у бандитов обыкновенные человеческие лица? И днем их не отличишь от любого из нас?

Теймуру никого не хотелось видеть, он с утра до вечера просиживал в своей конторке, стараясь реже появляться среди шоферов. Однако и здесь мысли о нелепой смерти товарища не покидали его.

Он считал своим долгом как можно чаще навещать семью Алладина. Но стоило ему взглянуть на детей, как в ушах звучал голос:

- Вот этот родился в Астаре, эта в Масаллах...

В райкоме очень удивились, когда Теймур Джангиров пришел с просьбой перевести его на другую работу. Но Теймур объяснил, что в гараже период восстановления уже кончился, дело там однообразное, не требующее большого напряжения. Хотелось бы работы поживей, погорячей.

- Пошлите меня... хотя бы в угрозыск. Там я принесу больше пользы. И учусь я как раз на юридическом...

В райкоме не возражали. И вскоре Теймур перешел на новую работу. За ним сохранили звание младшего лейтенанта, присвоенное на фронте.

III

Хорошо одетый парнишка, прячась за мусорными ящиками, сосредоточенно разминал что-то на ладони. В зубах пустая папиросная гильза. Привычным движением смешав анашу с табаком, он ловко стал набивать этой смесью гильзу. Судя по внешности, парнишка был из обеспеченной семьи. Он так увлекся своим занятием, что не заметил Теймура.

- Что у тебя в руке?

- Ничего! - Парнишка испуганно сунул руку в карман.

- Тогда зачем прячешь?

- А тебе что? - огрызнулся парнишка. - Не за твои деньги куплено.

Теймур посмотрел ему прямо в глаза.

- А на чьи же?

- Папа дал.

Вдруг сзади раздался шорох - Теймур невольно оглянулся. Огромный кот. тяжело вспрыгнул на мусорный ящик. Воспользовавшись моментом, подросток нырнул под руку Теймура - и был таков!

Стоило Теймуру вспомнить этот случай и настроение у него сразу портилось.

А ведь если подумать, эпизод с мальчишкой-анашистом и есть пока что самое "горячее" дело за все время работы Теймура в уголовном розыске. Нет, прежде не так представлялась ему эта работа. С каким волнением Теймур после почти двухлетнего перерыва вновь взял в руки оружие! Сжимая шершавую рукоятку пистолета, подумал: - "Теперь все в порядке. Ты нашел свое место".

Для двадцатитрехлетнего романтика существовал только один тип преступников - бандиты, убийцы, грабители, от которых нужно очистить родной город. А вместо этого пришлось... Теймур невольно махнул рукой. Если и случается какое-нибудь интересное дело, то вести его поручают другим, более опытным оперативникам. Да и на улице кое-кто, узнав, что Теймур работает в милиции, стал сторониться его. Здесь, конечно, без Меченого не обошлось.

Теймуру из жалости не хотелось бы встретить его имя в каком-нибудь уголовном деле, но Меченый, вместо того, чтобы не мозолить глаза, как назло, только и делал, что искал повода уязвить Теймура. Однажды Теймур возвращался из университета. Видя, что Шамси со своей компанией, увлеченные игрой в нарды, заняли весь тротуар, он решил обойти их стороной. Меченый презрительно осмотрел его и, когда Теймур уже прошел, ядовито бросил вслед:

-Полаял, полаял да и пошел к лягавым...

Видя, что Теймур пропустил это мимо ушей, кто-то из ребят хихикнул.

- Глухота напала, слышать-то невыгодно, - поддел Шамси.

Теймур повернулся, медленно подошел к нему. Еще на фронте Теймур приучил себя улыбаться в напряженные минуты. Это сначала и ввело в заблуждение Шамси, а когда он понял, что такая улыбка не предвещает ничего хорошего, было уже поздно. Быстрым рывком Теймур схватил его за ворот, тряхнул и припер к стене. Меченый завертел головой, пытаясь вырваться. Лицо его набрякло и побагровело так, что шрам уже не выделялся на нем.

- Возьми свои слова обратно, - сквозь зубы процедил Теймур, все еще продолжая странно улыбаться. Ребята, столпившись поодаль, молчали.

- Беру, - прохрипел Шамси.

Теймур медленно разжал пальцы.

- Это тебе дорого обойдется... - потирая шею, буркнул Меченый. - Ты еще вспомнишь...

- Когда ты человеком станешь, дурак? Пора бы поумнеть уже! -Теймур плюнул и зашагал прочь.

Иногда ему казалось, что Меченый связан с шайкой, которую он так хотел выследить. Но разве стал бы тогда Шамси приставать к нему, нарываться на скандалы? Однако, на всякий случай, Теймур решил присмотреться к Меченому.

Как-то раз он обратился к брату:

- Ты встречаешься с Шамси?

- С каким Шамси?

- Я говорю о Меченом.

Вопрос показался Сеймуру странным, но он ответил сдержанно:

- Что может быть у меня с ним общего?

- А ты не знаешь, чем он занимается? - задал Теймур новый вопрос, словно не расслышав ответа на предыдущий.

Сеймур пожал плечами.

- Тебе это лучше знать.

- Почему?

Сеймур отвел взгляд и промолчал,

- Ты что-то не договариваешь.

- С чего ты взял? - нехотя отозвался Сеймур.

Теймур чувствовал, что брат уклоняется от разговора, и поэтому еще более настойчиво продолжал:

- А почему ты мнешься? Скажи прямо, в чем дело.

Помолчав, Сеймур в упор посмотрел на брата.

- Ходят слухи... Ну, в общем, говорят, что ты лезешь в чужие дела, кляузы строчишь...

- И ты веришь? - вспыхнул Теймур.

Сеймур опять замялся и, как бы извиняясь, ответил:

- Твоя работа... То есть, виноват не ты, а работа твоя, - он опустил голову и добавил: - Мама очень тревожится, Теймур...

- И мать, и ты... Вы все ошибаетесь... - Теймур недоговорил. - Да, и потом, не вечно же я буду в милиции. Закончу университет, перейду на другую работу.

Сеймур просиял:

- И у мамы тогда не будет горя!

Теймур по вечерам часто задерживался на службе, допрашивал свидетелей, дежурил. Домой возвращался поздно.

Однажды ночью, часов в двенадцать, когда он, миновав Советскую, проходил мимо пожарной каланчи, вдруг раздался женский крик. Теймур остановился. К нему бежала девушка, отчетливо стучали каблучки в ночной тишине. Сердце тревожно заколотилось, но Теймур привычно заставил себя улыбнуться.

- Что случилось, сестра?

- Нахалы! Нашли себе занятие!

Услышав этот голос, Теймур нащупал в кармане пистолет.

- Идемте. Не бойтесь, я провожу вас. Где вы живете?

Девушка окинула его недружелюбным взглядом.

- Спасибо, не беспокойтесь, - отрезала она.

- Я не могу отпустить вас одну. Им ничего не стоит снова появиться. Если вы живете в этом районе, то сами знаете, сколько здесь хулиганья.

- Ну и что же! - упрямо ответила девушка и вдруг спряталась за спину Теймура. Мимо них прошли двое молодых парней. Видимо, они-то и преследовали девушку. Один из парней, узнав Теймура, с подобострастно-нахальной ухмылкой произнес:

- Добрый вечер, товарищ младший лейтенант, добрый вечер.

Девушка с интересом посмотрела на Теймура, покачала головой:

- Вы лучше бы очистили улицы от хулиганов. А я сейчас и без вашей помощи дойду до дома.

Такое упорство задело Теймура.

- Если не хочешь идти рядом, пройди, пожалуйста, вперед. Но пока не увижу, что ты вошла в дверь своего дома, я тебя из виду не выпущу.

- Дело ваше, - небрежно бросила девушка и пошла в сторону Тазапирской мечети, вниз. На широком ремне, перекинутом через плечо, у нее висел плоский полированный ящик.

"Что в этом ящике?" - заинтересовался Теймур и решил во что бы то ни стало заполучить его. Девушка нарочито не спешила. За всю дорогу она ни разу не обернулась к своему провожатому, хотя, конечно, все время слышала за спиной его шаги.

Так они шли довольно долго, сворачивая из одного переулка в другой. Вдруг девушка обернулась, и Теймур едва не налетел на нее. Они остановились как раз на свету. "Очень хорошо, - подумал Теймур, разглядывая девушку. Теперь-то никогда не забуду. Да, хороша чертовка!".

Девушка насмешливо выпятила нижнюю губу, чуть раскосые, искристые глаза ее щурились. Ростом она была невелика, едва достала бы Теймуру до подбородка. Но с каким независимым видом тряхнула она копной каштановых волос.

- Что же вы стоите? Я уже дома - вы свой долг выполнили, можете идти.

Теймур усмехнулся. "Ни разу не произнесла Р. Специально подбирает слова". Большой, не по годам грузный, он загородил девушке дорогу. Та удивленно вскинула тонкие брови.

- Что еще? Ах, да... Я забыла сказать вам спасибо. Большое спасибо. Вот - моя калитка. Всего наилучшего.

- Одну минутку... - Теймур задержал ее. - Извините, конечно, ответьте, пожалуйста, на один вопрос.

Девушка недовольно поморщилась.

- Ну, что вас интересует?

Теймур кивнул на ящик.

- Вы - художница?

- Да.

- Мы слыхали, что художники рисуют днем, при солнце, а ночью...

Девушка перебила его:

- Я была в училище, на экзамене...

Теймур сдвинул кепку на затылок, улыбнулся. Курчавые негритянские завитки выбились из-под козырька, придав его лицу мальчишески-задорное выражение.

- Простите еще раз, но нельзя ли узнать ваше имя?

- Имя? Для чего вам?

Девушка с явным интересом рассматривала Теймура; грубоватый крепыш с загорелым, скуластым лицом, глаза серьезные, даже какая-то горечь в них, нет, совсем не похож на тех, кто увивается за каждой юбкой.

- Для чего вам мое имя? - повторила она.

- Да так, на всякий случай. Хочу узнать, где можно посмотреть ваши картины...

- Ну это уж слишком, - девушка возмутилась и попробовала отстранить Теймура. Но тот не двинулся с места.

- Не забывайтесь! - она обожгла Теймура гневным взглядом и, вскинув голову, прошла мимо него, калитка хлопнула.

"Что за черт!" - растерянно подумал Теймур. Он попробовал проанализировать свое поведение. - "Не рано ли было узнавать ее имя, адрес, - если это, конечно, Турач? А если, - нет?... Но ее крик о помощи, стук каблучков. И потом за всю беседу ни одного слова с буквой Р. Нет, не получится из меня оперативник! Я снова дал себя провести. Если это - Турач, представляю, как она сейчас смеется надо мной".

Теймур все еще стоял на месте. Яркая лампа над калиткой погасла. Значит, никого больше не ждут. Свет оставляли только для нее.

Усталый, расстроенный, Теймур побрел домой. Лег не раздеваясь, и сразу же уснул. Сквозь сон почувствовал, что с него осторожно стягивают сапоги. С трудом открыл глаза, приподнялся. Потрепал волосы Сеймура.

- Не надо, мне скоро вставать - до утра немного осталось.

- Хоть пару часов поспи нормально, - заворчал Сеймур. - Ты совсем измотался.

- Знаешь, я, кажется, нашел ее...

- Кого? - удивился Сеймур.

- Наводчицу шайки... что убила Алладина и Мурадяна.

Сеймур присел на коврик, обхватив руками колени, как ребенок, приготовившийся слушать увлекательную сказку.

- А разве ты видел ее?

- Нет, видеть не видел...

- Откуда же ты знаешь, что нашел именно ее?

Полусонный Теймур чуть было не сказал, что ему знакомы ее голос и уловки, и даже кличку ее он знает. Но тут же сообразил, что если раньше не рассказал брату эту историю, то теперь уж не стоит. Запнувшись, он только пожал плечами.

- Я и сам не знаю. Но так уверен...

- А как зовут ее - ты узнал?

Теймур посмотрел на брата из-под тяжелых век и не сдержал усмешки:

- Так она и скажет!...

- Правильно, не скажет, - разочарованно протянул Сеймур. - Эх, если бы я был с тобой!

- А что бы ты сделал?

- Я бы... - встрепенулся Сеймур.

Теймур ласково посмотрел на возбужденное лицо брата.

- Ладно, давай спать. Мне надо встать пораньше. Сеймур разбудил его, когда за окном еще только светало. Теймур мычал, прятал голову под подушку. Но Сеймур не отставал.

- Вставай, вставай. Ты же сам хотел пораньше.

В паспортном столе никого еще не было. Пришлось подождать. Но уже через полчаса Теймур выяснил, что интересующий его дом занимает учитель музыкальной школы по классу тара Беюкага Ашраф-заде с семьей. Жена домохозяйка, дочь - Ляман, - студентка художественного училища, сын Нариман - ученик седьмого класса.

Не дождавшись прихода начальника своего отдела, Теймур поспешил в художественное училище. Выяснить нужно было многое.

В какую смену учится Ляман Ашраф-заде? Действительно ли вчера она до двенадцати ночи находилась в училище на экзамене? С кем дружит, где бывает?

Скоро Теймур уже стучался в кабинет завуча. Навстречу ему поднялся седой, несколько болезненный и, видимо, раздражительный мужчина лет пятидесяти-шестидесяти. Глянув на удостоверение Теймура и выслушав его просьбу охарактеризовать Ляман Ашраф-заде, он снял очки, прищурился и с легкой иронией спросил:

- Позвольте узнать, в чем заключается прегрешение нашей Ляман?

- Ничего особенного. В наши задачи входит не только борьба с преступниками, но и воспитание молодежи.

Завуч насмешливо хмыкнул - этот сотрудник уголовного розыска сам был не намного старше Ляман.

- Но что предосудительного все же допустила наша студентка? - уже без улыбки поинтересовался он. - Ашраф-заде из очень хорошей семьи. Я знаю ее отца, прекрасный тарист и опытный педагог. Сама Ляман, правда, несколько остра на язык, но это, по-моему, от повышенного интеллекта.

Такая характеристика совсем сбила с толку Теймура. Завуч, нервно переставляя предметы на столе, повторил: - Так что же сделала наша Ляман?

- Собственно говоря, ничего. Но вчера я встретил ее поздней ночью, одну, в нагорной части города. Мне показалось странным...

- А что же странного? Ляман живет в тех краях.

Теймур нахмурился, стараясь не замечать раздражения завуча, спросил:

- Скажите, вчера у нее был экзамен?

- Был.

- А в котором часу закончился?

-Часов в девять вечера.

- В девять? А потом? Может, занятие кружка, собрание?...

- По-моему, нет. А, впрочем... - завуч порылся в папке, надел очки. Вчера у них было комсомольское собрание.

- Ляман - комсомолка?

- А как же!

- Гм... Нельзя ли выяснить, сколько длилось это собрание?

Завуч нажал кнопку звонка. В кабинет вошла женщина в синем халате.

- Гюльназ, когда кончилось вчерашнее комсомольское собрание четвертого курса?

Женщина с любопытством покосилась на Теймура и, улыбнувшись, ответила:

- Они и пятнадцати минут не сидели. Это даже, не собрание было, а как его... сообщение. А что?

- Ничего. Спасибо, можешь идти, - кивнул завуч.

Гюльназ вышла. Теймур встал, натянул кепку. Поднялся и завуч.

- Ну, надеюсь, теперь ваши сомнения рассеялись?

- Осталось узнать, где ваша студентка была и что делала между девятью и двенадцатью?

Завуч укоризненно покачал головой.

- Товарищ младший лейтенант! Она ведь не дитя! Почему вы считаете, что вчерашнее происшествие бросает тень на девушку? Знаете, прежде, чем заняться воспитанием других, следует самому...

Теймур чуть не выпалил, что в бандитской шайке действует такая же, приличная с виду, девушка, но сдержался.

- Поверьте, никаких дурных намерений я не имею...

- Имеете, или нет, - перебил его завуч. - Какое... (наверно, он хотел сказать "вам", но, смягчив резкость, произнес "нам"). - Какое нам дело до того, где была девушка после экзамена? Может, в кино, может, у подруги. Мало ли куда может пойти девушка, когда экзамен сдан на отлично и ей уже девятнадцать лет!

Теймуру на мгновение показалось, что завуч знает, где была его студентка, но почему-то скрывает это. Он пристально вгляделся в желчное лицо.

- Зачем скрывать что-то от работников милиции? Разве это не странно?

Завуча взорвало:

- По-моему, товарищ работник милиции, вы просто ищите приключений. Но наше училище - место неподходящее. Ищите в другом месте. Всего хорошего. Прошу... - он распахнул дверь.

Спускаясь по лестнице, Теймур чуть не столкнулся с Ляман. Она, казалось, нисколько не удивилась, откинула со лба каштановую прядь и, не скрывая иронии, улыбнулась.

- А, лейтенант! Какими судьбами? Что, надумали стать художником?

Теймур постарался ответить ей в тон:

- Что же тут особенного?

- И давно вам это пришло в голову?

- Во время вчерашней встречи.

Насмешливость девушки вдруг потеряла оттенок дружелюбия.

- Мне очень хотелось бы, чтоб наше свидание так и осталось последним.

Теймур решил произвести психологический опыт. Глядя на нее в упор, он медленно произнес:

- Нам давно известно твое имя.

- Давно? Вам? - слегка смутилась Ляман. - Ну и как меня зовут?

- Турач!

Девушка звонко рассмеялась.

- Над вами пошутили...

Теймур не сдавался.

- Значит, у вас одно имя - Ляман?

- Да. - Взбежав по лестнице, она обернулась, - и, пожалуйста, забудьте его!

Собственное поведение вдруг представилось Теймуру сплошной цепью ошибок. Во-первых, неуместное любопытство к этюднику. Вряд ли там могло быть что-нибудь предосудительное. А к чему понадобилось учинять допрос? "Откуда идете, как вас зовут?" Грамотный оперативник вел бы себя иначе. Но если бы он не стал провожать девушку, а следил за нею издали, разве она не заметила бы этого? Пожалуй, желание проводить выглядело гораздо естественнее. Пристал, мол, простачок. Девушка вполне могла предположить, что просто понравилась ему.

Теймур почесал в затылке, - кажется, так и есть! И отсюда все ошибки.

Теймуру теперь казалось, что он все время подсознательно понимал, эта девушка - не преступница. Его действительно интересовало, где была Ляман с девяти до двенадцати, и почему она сказала, что задержалась на экзамене. Но кого это интересовало? Теймура или младшего лейтенанта Джангирова? Да, здесь было от чего почесать в затылке.

Разумеется, у себя в отделе Теймур ни словом не обмолвился об этом случае. И все-таки, где же находилась Ляман с девяти до двенадцати?

Однако, работа в милиции-дело хлопотное, требующее большой самоотдачи. Теймур снова вел проверки, наводил справки, писал протоколы, снимал показания, дежурил. Но даже и после дежурства он делал крюк, чтобы пройти мимо художественного училища.

* * *

Был конец октября. Норд со свистом мел бакинские улицы, прижимая прохожих к стенам, срывая с них шляпы и косынки. Теймур возвращался с очередного задания, нахлобучив кепку и плотнее запахнув дождевик. Даже его, - крупного и плотного, - ветер чуть не валил с ног. А каково другим? Вон у стены полусогнутая фигурка девушки, к груди она прижимает холст, натянутый на подрамник - чуть ли не вдвое выше ее самой. Вот-вот холст улетит и унесет с собой девушку. Теймур поспешил на помощь, обеими руками обхватил подрамник и наклонился к девушке, по лицу ее метались волосы, концы платка.

Девушка, придерживая рукой платок, подняла голову.

- Ляман!

- Вы? Опять! - она задохнулась то ли от негодования, то ли от ветра. Потянула подрамник к себе, но ветер, словно сговорившись с младшим лейтенантом, вырвал у нее из рук холст. Теймур подхватил его.

- В какую вам сторону?

- На Верхнюю Нагорную, - неохотно ответила Ляман, уступая не столько упорству Теймура, сколько натиску ветра.

- Куда, куда?

Теймур чуть не подпрыгнул от радости. Он не верил своим ушам: девушка отчетливо произнесла "р".

- На Верхнюю Нагорную, - повторила Ляман, недоуменно глядя на просиявшего Теймура, - а что?

- Ничего, просто нам по дороге.

С плеч Теймура будто бы гора свалилась. Он вспомнил первую встречу тогда Ляман шла впереди, а он за нею. Сегодня они поменялись местами. Ляман шла сзади, поневоле прячась за его широкой спиной. Так они прошли почти половину Верхней Нагорной. Ляман тронула Теймура за локоть:

- Мне сюда.

Она остановилась около невзрачного двухэтажного дома. Теймур подал ей подрамник. Ляман кивнула и скрылась в парадном. Теймур повернулся спиной к ветру. Норд бесчинствовал вовсю, словно упиваясь своей безнаказанностью. В довершение всего вдруг хлестнул дождь.

Крупные капли секли карнизы домов, тротуары и последних прохожих как будто смыло дождем, Вскоре по Верхней Нагорной, гремя мелким булыжником, понесся веселый поток.

Ляман вышла через полчаса и первое, что она увидела сквозь серую сетку дождя, - высокую мужскую фигуру в плаще. Ляман не знала, сердиться ей или смеяться. Она подняла воротник и решительно зашлепала по лужам. Теймур двинулся за ней.

На ходу он снял с себя плащ, накинул ей на плечи. Ляман промолчала. Непомерно большой дождевик, шлейфом развивался за ее спиной. Ветер забивал дыхание. Ляман остановилась, тронула рукой намокшие волосы.

- Что? - участливо улыбнулся Теймур.

- Возьмите свой плащ.

- Не беспокойтесь, у меня пиджак плотный.

По его лицу сбегали дождевые струйки. Ляман по-смотрела на него и улыбнулась.

- Хотите, я вам скажу, где была тогда с девяти до двенадцати? Хотите?

Теймур пожал плечами, стараясь не выдать волнения.

- Я была тогда в том же доме, что и сегодня, у нашего завуча. Скажите, почему вы следите за мной?

- Придет время, объясню, - Теймур постарался вложить в этот уклончивый ответ, как можно больше доверия, - обязательно объясню.

Но девушка недовольно повела плечом.

- Мы больше никогда не встретимся и вы ничего не объясните мне, если даже вам захочется. Да я и не нуждаюсь в ваших объяснениях! А чтобы окончательно рассеять ваши подозрения, я расскажу вам, зачем хожу в этот дом. Ведь вас это интересует? Но имейте в виду, я рассказываю вам... - Она помедлила, подыскивая подходящее слово, - как представителю власти. Надеюсь, вы сохраните эту тайну. На работе вас, наверное, этому учат?

Теймур кивнул.

- Наш завуч, - продолжала Ляман, - тяжелый человек, он ни с кем не ладит. Жизнь сложилась неудачно. В молодости несколько работ жестоко раскритиковали, никто не поддержал его. Одним словом, подбили крылья. А ведь у него смелая кисть, отличный вкус. Но он разуверился в себе. Искусства, правда, не бросил, стал преподавателем. - Ляман увлеклась, она уже не замечала ни дождя, ни ветра. - Однажды он заболел, я решила навестить его, ведь он - одинокий. Какой хаос царил у него дома! Все убого, запущено. Он сам, кутаясь в старое одеяло, что-то набрасывал на картоне. Я успела рассмотреть - снежные горы, и на вершине самой высокой девушка, широко раскинув руки, словно желая обнять всю землю, или же взлететь. Правда, в этом было что-то от символистов. - Ляман вдруг прервала рассказ, пытливо и слегка растерянно посмотрела на Теймура.

- Вам понятно, о чем я говорю?

Теймур смущенно улыбнулся, кивнул:

- Ничего, ничего, рассказывайте.

Но девушке уже расхотелось продолжать разговор, казалось даже, она сожалеет о сказанном.

- В общем, я решила расшевелить его. Мы часто беседуем с ним, он делится своими замыслами, рассказывает о поисках. Эти беседы обогащают меня больше, чем лекции. Но его нельзя надолго оставлять одного. Он сразу же падает духом, начинает называть себя неудачником. Поэтому я стараюсь бывать у него каждый день. Вот и все.

Ляман протянула Теймуру плащ.

- Спасибо. Я уже почти дома. Надеюсь, теперь ваши подозрения рассеялись. - Она привычным движением толкнула свою калитку. - Прощайте. На какую-то минуту задержалась. - И не ищите встреч со мною, поверьте, это бессмысленно.

Хлопнула калитка.

IV

Арестованный сидел, развязно закинув ногу на ногу и положив руку на спинку стула.

- Значит, все забыл - и фамилию, и даже собственное имя? - с улыбкой спросил следователь Самедов.

- Имен-то не одно, не два - много! Как же их все запомнить? - нагло усмехнулся подследственный.

- Кличек бывает много, а имя у каждого человека одно.

- Тебе виднее, начённик, ты ученый... Только меня, кто как хотел, так и называл.

Самедов с трудом сдержался.

- А почему же тебя не называли твоим собственным именем?

- Потому, что не знали.

- Но ты-то ведь знаешь свое имя.

Парень поднял худые, узкие плечи, задумался.

- Нет, - не знаю, забыл.

Самедов стукнул по столу кулаком.

- Хватит кривляться! Фамилия, имя, отчество? Арестованный посмотрел на следователя, укоризненно - покачал головой.

- У нас разговор не получится, начённик. У меня память слабая, а у тебя нервы...

Он встал с таким видом, будто его незаслуженно обидел приятель и он уходит, чтобы не связываться.

Самедов вышел из-за стола, тяжело навис над арестованным.

- Когда ты шел за солью, я уже возвращался. Понял? Ты Алибала Мамедшир оглу Асадов, бандит и дармоед! Понял? Садись! - Алибала сел, привычно подобрав полы пиджака, словно опустился не на стул, а собирался присесть на корточки, поиграть в "джа"1.

- Год, место рождения?

- Не помню.

- Вот что, Асадов, хватит дураком прикидываться. Последний раз предупреждаю, брось волынку. Мы все знаем.

Алибала насупился.

- Нет, начённик, когда я скажу, тогда и узнаете. А я...

- Короче! - перебил Самедов.

- Можно и короче. Того сазана я почистил.

- Один?

- Да.

- Откуда ты знал, когда бывает инкассатор в сберкассе?

- Я давно за ним хожу.

- И сколько дней ты выслеживал его?

- Не помню...

Самедов тяжелым взглядом придавил Алибалу, и тот обмяк.

- Ну, дней десять-пятнадцать...

- Хорошо. А где ты взял машину?

- Угнал.

- А кто вел машину?

- Я.

- Где же ты научился водить?

- Да на нашей улице кинешь камень в собаку - попадешь в шофера. Там и научился.

- Кто был в машине кроме тебя?

- Никто.

- Врешь, Асадов. Полдюжины таких, как ты, надо чтобы инкассатора свалить. Говори, кто был с тобой?

Молчание.

- Смотри, Асадов, себе же хуже делаешь. Мы знаем что ты был не один.

- Чего мокрому дождя бояться? А что не один был, - докажи. Это тебе не мое имя, фамилия! Пошел, прочитал в домовой книге и готово. Здесь потруднее, начённик. Я говорю, был один. Ты говоришь, не один. Ищи, найдешь и дело с концом. А не найдешь, будет по-моему.

- По-твоему не будет! - ударил кулаком по столу Самедов и вдруг сорвался на крик, - ты у меня...

Теймур поморщился, - сейчас на арестованного как раз бы подействовала спокойная, уверенная в тебе сила.

Следствие по делу об ограблении инкассатора очень интересовало Теймура. Дело это вел старший оперуполномоченный Тарланов, который несколько раз брал его с собой на проведение интересных операций.

Теймур внимательно присматривался ко всему. Первое время он восхищался Тарлановым. Ему даже казалось, что если описать опыт этого виртуоза, получится отличное руководство для молодых оперативников. Особенно Теймура поразило, с какой легкостью капитан Тарланов находил общий язык, буквально, со всеми, подключая к своей работе самых различных людей. Одни сообщили ему, что слышали крик инкассатора, другие видели, как "эмочка" пронеслась по Буйнакской улице, а кто-то даже успел заметить номер. Так же быстро ориентировался Тарланов и в Бинагадах, где нашли в овраге оглушенного инкассатора. Стрелочница узкоколейки, охранник магазина, шоферы - все превратились в его помощников. Но самая ценная информация поступила от одиннадцатилетнего Павлика Сорокина. Он вел сестру из детского сада, видел машину с погашенными фарами, которая пронеслась мимо, и резко затормозила невдалеке. Из машины, по его словам, кто-то выпрыгнул и бегом бросился к лесопилке. У неизвестного в руках было что-то тяжелое. Этот предмет бил его по ногам, мешал бежать.

Тарланов вел поиск по горячим следам и двое преступников вскоре были схвачены. Казалось бы, все в порядке - грабители арестованы, сумка инкассатора возвращена государству, а к списку раскрытых дел прибавилось еще одно.

Но Теймуру казалось сомнительным, чтобы эти двое - Асадов и шофер Атамогланов - оба тощие, малорослые, смогли справиться с инкассатором, который был мужчиной богатырского сложения. Оглушить его, быстро втиснуть в машину, удерживать там, а потом оттащить так далеко от дороги - вряд ли им это было под силу. По заявлению Павлика Сорокина, - из машины выбежал один человек. Но разве остальные не могли в это время выскочить с другой стороны? В таком случае мальчик и не смог бы их заметить.

Однако, капитан Тарланов, не особенно углубляясь в суть дела, удовлетворился тем, что предъявил обвинение двоим.

Сам того не замечая, он наглядно показывал своему восприимчивому ученику не только, как надо работать, но и как работать нельзя. Беда заключалась еще и в том, что с Тарлановым невозможно было спорить. Во-первых, потому что благодаря темпераменту и острому уму, он мог с успехом защищать любую, заведомо ошибочную точку зрения. А во-вторых, Тарланов был вполне искренне убежден, что у себя в отделе его критиковать некому. "У кого наибольший процент раскрытых дел? У капитана Тарланова. Чего же еще?"

Теймур присутствовал при всех допросах. Его особенно интересовало, что принесет очная ставка Асадова с шофером Атамоглановым. Подследственных содержали раздельно, один не знал о поимке другого. Но стоило следователю Самедову свести их вместе, Асадов, подсказывая своему напарнику, как надо держаться, сразу же выпалил:

- Вспомнил, наченник, твоя взяла, мы вдвоем того "сазана" обтяпали.

Самедов в сердцах ругнулся сквозь зубы. Но дальше копаться не стал. И вскоре следствие было прекращено. Не мог Теймур в душе примириться с этим. Ведь обвинив только двух, Тарланов и Самедов тем самым избавляли от наказания остальных преступников. Теймур даже пробовал обращаться к университетским преподавателям, но их ответы носили слишком общий, отвлеченный характер.

А дома его встречали печальные глаза матери.

- Ты уж прости меня, сынок, но что за работу ты выбрал? Тебе покоя нет и людям горе.

- Не мы людям приносим горе, - мягко возражал Теймур, но постепенно голос его твердел. В такие минуты он еле удерживался, чтобы не рассказать матери о первой ночи своего возвращения.

- Да я ведь чего боюсь, сынок? Проклятий боюсь: разве матери арестантов не проклинают тебя? Врагов ты себе наживаешь. Поймал ты одного бандита, а его родня мстить тебе будет. Вдруг с тобой что-нибудь случится? Легко ли мне, матери? Целыми днями пропадаешь, а мне покоя нет. И ночью уснуть не могу. На войне был, пришел, слава богу, с нее, а теперь опять... Я каждый день тебя на эту работу, как в бой, провожаю.

"Вот в этом ты, пожалуй, права", - подумал Теймур, целуя мать в опухшие глаза. - "У нас каждый день - бой!".

В последнее время, присматриваясь к родному кварталу, он уже не находил его таким же привлекательным, как в детстве. Кривые переулки, горбатые заборы, глухие двери. Дома, домики, домишки, одноэтажные, настороженные, недружелюбные. Они словно перессорились между собой и поотворачивались в разные стороны. Каждый "украшенный" колючей проволокой забор, каждое зарешеченное оконце, будто кричит: "Это - мое", "Тебя не касается!" "Меня не тронь - и я не трону". Дали бы волю, Теймур переломал бы все ограды и решетки. Но... если б преступления зарождались лишь здесь, в лабиринте узких улочек, это было бы понятно. Так ведь и внизу, в городе прекрасном, светлом, на широких, продуваемых морским ветром улицах, тоже немало тех, чьими делами ему приходится заниматься каждый день.

Почему?... Почему это так?

Теймур искал ответа на улицах, в учебниках, читал Горького, Достоевского, Драйзера, сравнивал, сопоставлял. Он с горечью признавался себе, что до сих пор его познания в художественной литературе почти не выходили за рамки школьной программы.

Почему Ляман тогда с недоверием спросила "Вам понятно?" Из-за внешности что ли?

Конечно, Теймур выглядел рядом с ней грубоватым. Но что в этом удивительного? Он знал ледяную оконную грязь, голод, нож хирурга. Долгие месяцы он приучал себя к мысли о смерти. Она стала будничной, каждую минуту подстерегала его в боях и только чудом промахнулась в тылу. Как все это не вязалось с образом Ляман! Когда Теймур кидался из боя в бой, Ляман слушала ласковые голоса родных и звуки мелодичного тара. Разумеется, винить ее за это было глупо. Но разница между ними была и большая. Ляман не подчеркивала своего превосходства, только спросила: "Вам понятно?", скользнув по его лицу спокойным взглядом.

И Теймур восстал - но не против Ляман, нет, против своей ограниченности. Ведь мир состоит не только из преступников и тех, что за ними гоняется. Возможно, если бы он знал, что такое символизм, их знакомство с Ляман не оборвалось бы так быстро. Перед глазами вставало ее лицо с капельками дождя на ресницах. "Не ищите встреч со мною". "Ну, и не надо, хмурился Теймур, - и не буду".

* * *

Ватага подростков облепила трамвай. Двое сорванцов весело подпрыгивали на заднем буфере. Кондуктор безуспешно доказывала им что-то через стекло. И вдруг милицейский свисток. Ребята сразу же бросились врассыпную. Грузный, немолодой уже милиционер и не рассчитывал поймать всех, он погнался за одним, спина которого мелькала среди прохожих. Как всегда в таких случаях, посыпались насмешливые реплики, но нашлись и добровольные помощники. Они-то и передали нарушителя в руки запыхавшегося постового. Мальчишка выглядел на редкость опрятно - таких обычно дразнят маменькиными сынками. Только одетая задом наперед кепка выдавала отчаянный нрав ее владельца. Милиционер ухватил его за рукав. "Пойдем в отделение". Мальчишка вырывался, заученно хныкал до самого отделения; "Дядя, отпустите, я больше не буду". Теймур невольно улыбнулся, но вдруг заметил, как мальчишка бросил что-то в кусты у входа.

- Стой!

В рыхлую осеннюю землю до половины лезвия вонзилась небольшая финка с рукояткой из цветного плексигласа.

Парнишку сдали в детскую комнату; Теймур поблагодарил постового и поручил дежурной вызвать родителей.

Через час раздался телефонный звонок.

- Вы просили...

- Да-да, - вспомнил Теймур. - Кто пришел, отец или мать?

- Сестра, товарищ Джангиров.

- Зовите.

В комнату вошла девушка... Теймур чувствовал, что его лицо расплывается в глупой улыбке, но ничего не мог с собой поделать. За спиной Ляман шмыгал носом и размазывал слезы по лицу виновник встречи.

Теймур первым нарушил молчание.

- Здравствуйте, Ляман, - он растерянно потер лоб, спохватился. Садитесь, пожалуйста.

Ляман не ответила на приветствие, не обратила внимания на стул. Забыв о присутствии младшего брата, она сразу же выложила все, что было у нее на душе.

- За всю жизнь я всего один раз была в милиции, и то когда получала паспорт. Зачем вы меня вызвали сюда? Я же просила вас оставить меня в покое! Если уж на то пошло, могли бы подкараулить меня у дверей училища, или задержать на улице. У вас это великолепно получается! Но чем виноват Нариман? При чем тут ребенок?

Теймур слушал ее, не перебивая, и только, когда она остановилась перевести дух, жестко произнес:

- Так называемый "ребенок", виноват меньше, чем ваши родители и вы, гражданка Ашраф-заде.

Подчеркнутая официальность тона отрезвила Ляман.

- Я же и виновата?

- Да, вы. Ведь вы отлично можете воздействовать на людей даже гораздо старше вас...

- На кого? - не поняла девушка.

- Ну, хотя бы на вашего завуча. Лучше бы вы так же энергично взялись за собственного брата. Смотрите, что он носит в кармане.

Теймур положил на стол финку.

- Это не моя... - шмыгнул носом Нариман.

- А чья же?

Мальчишка молчал, опустив голову, грыз ногти. Ляман нервно отвела его руку.

- Не кусай ногти... Сколько раз говорили - Арестун тебе не компания! Это его нож?

- Вы знаете того мальчика? - насторожился Теймур,

- А как же! У них вся порода такая... - Ляман вдруг запнулась.

- Кто его родители?

- Откуда мне знать!?

Теймур повернулся к ее брату.

- Как фамилия Арестуна?

- Намазов, - нехотя ответил мальчик.

- Вы знаете, где работает Намазов? - обратился Теймур к девушке.

Ляман смутилась.

- Не знаю. У нас никто не интересуется, чем живут соседи. И вообще... Я сюда пришла не для того, чтобы разводить сплетни.

Теймур невесело усмехнулся.

- Насколько я помню, до нашей первой встречи вы были на комсомольском собрании. И вы, комсомолка, хотите остаться в стороне, зная, что ваш сосед Намазов занимается темными делами...

Ляман вспыхнула.

- Темные дела - это по вашей части. Меня Намазов не интересует. А что касается моего брата, - по-моему, не стоит делать из мухи слона. Ведь это обычная для всякого мальчишки тяга к оружию. Конечно, дома он за это еще получит. Но неужели вы думаете, что мой брат - убийца? Впрочем, у вас уже вошло в привычку все преувеличивать. Из меня вы тоже чуть не сделали преступницу!...

И решив, что на этом разговор окончен, взяла брата за руку. Она уже переступила порог, когда Теймур остановил ее.

- Есть пословица: по капле озеро собирается. Я вижу, вы не хотите помочь нам. Что ж, это дело вашей совести. Но что касается вашего брата, советую уделять ему больше внимания...

Ляман повела плечом.

- Вы все сказали?

- Да.

В коридоре Ляман на минуту задумалась и, будто вспомнив что-то, усадила брата на скамью.

- Посиди здесь, я сейчас. - Она постучалась в дверь. - Можно?...

Теймур удивленно поднялся ей навстречу.

- Да, конечно. Входите.

Ляман рассказала все, что знала о Намазове. Сосед занимается подозрительными делами. К нему ходит много людей, видимо, перекупщики и спекулянты. Младший сын его - Арестун - первый хулиган квартала. Теймур делал пометки у себя в блокноте. Иногда задавал вопросы.

- Как по-вашему, где чаще всего бывает Намазов?

- Конкретно не скажу. Но несколько раз я видела его на Кубинке.

- А зачем вы сами ходили на эту толкучку?

- Как - зачем? Кто же не знает, что самые хорошие вещи в Баку сплавляются из магазинов на Кубинку.

- Гм... У Намазова есть еще дети, кроме Арестуна?

- Да. Тоже сын. Примерно, вашего возраста.

- А сколько мне по-вашему?

- Двадцать два, двадцать три.

- Ну, спасибо. Другие щедрее вас - мне дают и тридцать пять.

Ляман покачала головой.

- Ведь я художница, портретистка - мне трудно ошибиться...

- Хорошо. А где работает старший сын, не знаете?

- Кажется, на железной дороге проводником.

- Спасибо. Вы можете идти.

Теймур, склонив голову, записывал что-то в блокнот. Но Ляман не уходила. Ее внимание привлекли волосы Теймура, жесткие и курчавые, как у негра.

- Разрешите и мне задать вопрос?

Теймур вскинул голову.

- Пожалуйста.

- Помните... в ту ночь, когда мы впервые встретились, вы действительно заподозрили меня в чем-то? И потом только поэтому приходили в училище наводить справки?

- Да, было такое... - виновато вздохнул Теймур.

Ляман надменно прищурилась.

- И в чем же вы меня подозревали?

Теймур покачал головой.

- Не могу... К сожалению, пока не могу вам сказать. Может быть, потом...

- Вы полагаете, что мы еще встретимся?

- Все зависит от случая.

- Тогда я постараюсь, чтобы Нариман вел себя примерно и не водился с Арестуном.

- Очень хорошо... - кивнул Теймур. - Только у меня к вам одна просьба; объясните как-нибудь Нариману, чтобы он ничего не рассказывал своим приятелям.

- Понятно, - напряженно улыбнулась Ляман. - Не беспокойтесь...

К концу дня Теймур подошел к Тарланову. Капитан, выслушав его, задумчиво побарабанил пальцами по столу.

- На Кубинке говоришь?... Намазов... Намазов..., уж не "Зуб" ли это?

V

Гаджи Алекпер Намазов, сгорбившись на стуле, слов но не замечал роющихся в его добре милиционеров. Потрепанная одежонка, покрытые седой щетиной ввалившиеся щеки, и особенно один-единственный, желтый и длинный зуб, уныло свисающий с верхней челюсти, - все в этом старике вызывало гадливую жалость. То ли от неожиданного потрясения, то ли притворяясь, старый пройдоха вел себя странно, - он рассеянно улыбался, что-то прикидывая в уме, шевеля губами, и сокрушенно хлопал себя по старому колену. Каверзные вопросы Самедова не действовали на него. Следователь уже начинал нервничать.

- У тебя, старик, такое богатство, что же ты зубы себе не вставил?

- Зависти боялся, детка, зависти! Увидели бы люди новые зубы - и подвал, где сейчас твои ребята копаются, давно открыли бы, и не моим ключом.

Самедов с невольным уважением посмотрел на изворотливого противника, повертел в пальцах карандаш.

- Как же ты, все-таки, без зубов обходишься? Трудно ведь...

- У меня желудок привычный, камень проглочу - переварит.

- Поэтому ты и хапал ворованное, думал - не застрянет?

Гаджи Алекпер на мгновение растерялся, заморгал красными веками. Но быстро справился и заговорил назидательно, почти ласково:

- Не пройдет, детка, зря стараешься. Я же сказал, - астарвещник я. (Гаджи Алекпер и не подозревал, что существует слово "старьевщик", и присвоил себе звание, производное от привычного каждому бакинцу выкрика: "А стары вещи!" которым пожилые агенты утильсырья оглашают городские дворы. Сочетание "а стары", наверно, напоминало ему азербайджанское "астар", что значит "изнанка"). - Астарвещник разве у одного покупает? Разные вещи разные люди. Откуда я знаю, кто воровал, кто не воровал?

Самедов прищурился:

- Значит, ты астарвещник? И разбираешься в сереб ряной посуде, и в коврах. Золоту цену знаешь, хрусталю, фарфору?

- А что же здесь такого, детка? Я с детства обучен. Мой отец, покойный Мурадали, маклером был. Торговое дело по наследству у нас.

- Значит, разбираешься? Так вот, мы прикинули - у тебя в подвале и в сундуках примерно на четыреста - пятьсот тысяч. Правильно?

Гаджи Алекпер провел сухой дрожащей ладонью по небритому подбородку и, задевая языком свой единственный зуб, словно торгуясь, прогнусавил:

- Ковры, серебряную посуду и золото скинь.

- Почему?

- Это приданое моей жены.

Теймур почувствовал, что Самедов готовит "Зубу" какой-то подвох.

- Ты, видно, взял невесту из богатой семьи?

Намазов кивнул.

- А почему приданое жены ты прятал в одном подвале с ворованным добром?

- Там ворованного нет. Покупал, продавал - признаюсь. А ворованного там нет.

- Хорошо, допустим. Но, где же ты взял денег, чтобы купить все это?

Гаджи Алекпер потер впалые щеки, причмокнул.

- Да ведь я как покупал, детка? Сперва цену собью, потом куплю. Стоит вещь тысячу, а я беру за сто. У нас на Кубинке закон есть. Один собьет цену - другой никогда не поднимет! Обойдет человек весь базар, никто больше не даст. А деньги нужны позарез, вот и продаст. А мне прибыль. Хотите бейте, хотите ругайте - власть ваша.

Самедов швырнул на стол карандаш.

- Хватит! Говори, кто приносит тебе ворованное?

Намазов посмотрел на него в упор.

- Докажи - отнекиваться не стану.

- Пострадавшие среди вещей из твоего подвала признали свои.

Старик даже причмокнул, замотал головой.

- Неправда. Не может быть.

Самедов вдруг резко подался вперед и, не спуская с Гаджи Алекпера глаз, отчеканил:

- Значит, краденое ты сбываешь не в Баку? Так?

- Приведи хоть одного человека, пусть скажет. Тогда делай со мной, что хочешь.

- Такой человек есть.

- Кто?

- Твой сын! Зейналабдин.

Гаджи Алекпер прикрыл глаза, помолчал.

- Э-э, детка. Сын у меня бестолочь, не в отца пошел. Чести у него нет. Метет пол, чай носит, постели готовит чужим, как лакей в старое время.

- Слушай, - Самедов поднялся, - твоя кличка - "Зуб", ты сбываешь краденое. Мы давно слыхали о таком, только не знали, кто это. Брось валять дурака. Кто тебе приносил вещи?

Намазов не смутился.

- Я видел столько вещей и столько людей, сколько... - он осекся, остановившись взглядом на совершенно голом черепе Самедова, повернулся к Теймуру, - сколько волос на голове вот у этого молодого гражданина. Откуда я знаю, кто украл, кто не украл? Я же не ищу воров.

Самедов с трудом сдержался.

- Значит, не хочешь давать показаний?

Гаджи Алекпер ухмыльнулся.

- Не мучайся понапрасну, детка...

Составление протокола, опись имущества затянулись допоздна. Тарланов отозвал Теймура:

- Иди домой, отдыхай. Зейналабдина Намазова завтра тебе брать.

Теймур проворочался всю ночь, даже выкурил две папиросы, чего с ним давно уже не бывало. Он напоминал шахматиста, который играет и за себя и за противника. Теймур не самообольщался и не делал себе уступок в этой игре. Наконец, перебрав все возможные варианты операция, он успокоился и уже начал было засыпать, но в голову вдруг пришла еще одна мысль: - "А если кто-нибудь захочет предупредить Зейналабдина? Как это можно сделать?"

Утром Теймур первым делом отправился на главпочтамт, решив заняться проверкой телеграмм, поданных в направлении Москвы. Можно было не спешить двадцатый поезд прибывал только вечером. Но уже часа через три Теймур понял, какую работу он на себя взвалил. Телеграмм были горы. Дело еще осложнялось тем, что он почти не представлял себе, каким должен Сыть текст интересующего его послания. Если, вообще, оно было.

Теймур уже не очень внимательно просматривал бланки телеграмм, откладывая их вправо от себя. - "Поздравляем днем рождения зпт желаем...", "Выезжаю девятнадцатым вагон восемь", "Вместе с вами скорбим тяжелой утрате..."

Внезапно он вновь ощутил удар по голове, прикосновение холодных, хищных пальцев к вискам. - "Ибрагима родилась дочь зпт назвали Турач тчк Арестун".

У Теймура перехватило дыхание - это было именно то, что он искал. Еще полтора часа - и на столе лежат уже пять таких телеграмм, посланных в Ростов, Армавир, Минводы, Гудермес, Грозный - все пять станций на пути следования московского поезда. Правда, все пять телеграмм были отправлены из разных почтовых отделений, но именно это и настораживало еще больше.

Теймур не сомневался - проводника Намазова предупреждали об опасности. Однако, по инструкции полагалось тщательно проверить, не существует ли в действительности Ибрагим, у которого в этот день родилась дочь.

Прихватив подлинники телеграмм, Теймур поспешил в управление. Скоро он мог с уверенностью сказать, что среди родственников Намазова Ибрагимов вообще не имеется.

К трем часам Теймур успел побывать в школе, где учился Арестун, и просмотреть его тетради. Конечно, между неуклюжими каракулями Арестуна и четкой скорописью, которой были заполнены телеграфные бланки, ничего общего не было. По характерной округленности букв можно было предположить, что почерк женский. Теймур решил обойти почтовые отделения, откуда были поданы телеграммы. В одном из них бойкая телеграфистка, повертев бланк, задумчиво прикусила кончик ручки.

- Знаете, кажется, посылала женщина...

- Как она выглядела? Лицо, волосы, рост?

Девушка состроила гримасу.

- Разве что-нибудь разглядишь в такое окошко? Я видела только руку, когда она протянула бланк. У нее было кольцо на пальце, такое кольцо с камешком, по-моему бриллиант.

- А что еще? - нетерпеливо настаивал Теймур. - Подумай, постарайся припомнить. Платье, может быть, голос...

- Разве запомнишь голос в таком шуме!?

Теймур не терял надежды.

- Понимаешь, иной человек говорит не так, как все. Например, один картавит, другой заикается...

- А как я говорю? - кокетливо улыбнулась девушка.

Куда девалась угрюмость Теймура, он так и рассыпался в любезностях:

- Ты говоришь чудесно и сама ты замечательная. Наверно, не только голос, но и характер у тебя прекрасный. Ну, вспомни, пожалуйста. Может, вы с ней перекинулись о чем-нибудь постороннем?

- О чем? - удивленно протянула девушка.

- Ну, например, могло же тебе показаться в телеграмме что-нибудь непонятным, странным...

Девушка задумалась и вдруг почти вскрикнула:

- Да, да, да... Что-то было, подождите... Вспомнила! Я поинтересовалась, с каких пор Арестуном стали называть женщин. Она сказала, что это мужчина. А я спросила: где он сам. Ответила, что болен... Вот и все!

Теймур на всякий случай спросил еще раз:

- Больше ничего не помнишь?

Девушка с сожалением покачала головой.

Через полчаса Теймур доложил обо всем Тарланову. Капитан одобрительно кивнул и, взяв телеграфный бланк, хитро сощурил один глаз.

- Что по-твоему, означает этот текст?

- Кто-то сообщает Намазову об аресте его отца, - уверенно ответил Теймур.

- Каким образом расшифровал?

- Понял, когда собрал все данные.

- А если бы ты не располагал ничем, кроме этой телеграммы? - настаивал Тарланов. - На что тогда ты обратил бы внимание?

Теймур помолчал, а потом, как ученик, которому задача не под силу, смущенно произнес:

- Н-не знаю.

- А ну, прочти еще раз!

Теймур по слогам прочел телеграмму и вопросительно посмотрел на капитана.

- Если бы здесь сообщалось о болезни или другой неприятности...

Тарланов загадочно улыбнулся.

- Ты на турача охотился когда-нибудь?

- Нет.

- Так вот, в народе есть поверье, будто турач кричит: "дайте весть, я пропал". Теперь понятно?

Теймур кивнул.

- Значит, вы считаете, что слово "турач" - это условное предупреждение?

- Ну, конечно, - усмехнулся Тарланов.

Теймур и сам пробовал убедить себя в том, что та Турач, которая заманила его в ловушку, вовсе не обязательно должна принадлежать именно к этой шайке. Но интуиция подсказывала ему другое.

После разговора с Тарлановым, Теймур отправился в управление железнодорожной милиции. Ему сообщили, что проводник Намазов следует в Баку со своим поездом и взят под наблюдение.

Когда Зейналабдина Намазова попросили пройти в дежурную комнату, он молча повиновался, как человек, уверенный, что случилось недоразумение, которое скоро уладится. Впрочем, в дежурке самообладание покинуло его.

- Почему меня задержали? На каком основании? За что? В чем моя вина?

- Где твой чемодан? - вопросом на вопрос ответил Теймур.

- Какой чемодан? - Зейналабдин все еще ершился - На неделе я два раза бываю в Москве. Каждый раз набитый чемодан тащить, что ли?

Теймур распорядился пригласить с перрона двух пассажиров в понятые и приказал сержанту обыскать Намазова.

Зейналабдин сам вывернул карманы, вынул поочередно сломанную расческу, помятое удостоверение личности, сто шестьдесят рублей и бросил все это на стол. Он собирался выложить и грязный носовой платок, но Теймур брезгливым жестом остановил его.

- Это можешь оставить при себе. Значит, с тобой кроме этих вещей ничего не было?

- Найдете - поделимся, - огрызнулся Зейналабдин.

Обыскивали его тщательно, прощупывали подкладку пиджака, заглянули в ботинки, в кепку и только в брючном кармане для часов нашли какой-то ключик на грязной тесемке.

- Это не мой ключ, - заволновался Намазов. - Кто-то из пассажиров обронил, а я подобрал.

Составили протокол. Понятые подписались - задержанный отказался. Теймур не настаивал, сложил протокол вчетверо и опустил в нагрудный карман.

На допросе Зейналабдин утверждал, что давно не ладит с отцом и вообще никакого отношения к его делам не имеет. Но Самедов, который тянуть не любил, тут же устроил ему очную ставку с Хейри Айдамировым, вторым проводником того же вагона,

- Знакомы?

- Чего тут спрашивать? - Зейналабдин посмотрел снизу вверх на Хейри и засопел. - Скоро год, как вдвоем ездим.

Самедов позвонил, чтобы внесли чемодан.

- Узнаешь? - обратился он к Намазову.

Тот сразу переменился в лице, но постарался не выдать своего беспокойства.

- Нет, не узнаю. - И перевел налитые кровью глаза на Хейри. - это твой, что ли?

Хейри, насупившись, молчал. Самедов, не переставая улыбаться, достал из ящика стола ключ, завернутый в бумагу, и передал его Теймуру. Замок легко поддался. Теймур осторожно поднял крышку, и Хейри вытаращил глаза: чемодан был туго набит пачками сотенных.

- Ну, а теперь что скажешь?

Зейналабдин не моргнул глазом.

- Не мой чемодан.

- Удивительно! А почему у тебя в кармане лежал ключ от него?

- Никакого ключа у меня не было! - вскочил Намазов.

- Садись! - прикрикнул Самедов и ткнул ему под нос протокол обыска.

Зейналабдин тяжело опустился.

- Айдамиров, чей это чемодан?

Хейри поднялся с видом оскорбленного борца за справедливость, и изобличающе посмотрел на Намазова.

- Это его чемодан. Он мне дал его...

- Что он тебе сказал при этом? - перебил его Самедов.

- Он сказал: "Я домой сегодня не пойду, мы с отцом в ссоре. Подержи этот чемодан до утра. Завтра приду, возьму".

- Ты знал, что в чемодане?

- Понятия не имел!

Ответ Айдамирова прозвучал искренне.

- Скажи, давно ты с Намазовым работаешь?

- Два месяца.

Самедов повернулся к Зейналабдину.

- А ты говоришь, что вы ездите вместе почти год...

- Какая разница - год или...

Но Самедов уже не смотрел на него.

- Слушай, Айдамиров, а за эти два месяца ты ничего не замечал странного?

- Нет.

- Так я тебе и поверил. Неужели ты не видел ни разу, что он вносит в служебное купе какие-нибудь тюки, мешки?

Хейри подался вперед, рванул воротник рубашки.

- Честное слово, товарищ следователь, я сказал бы. Вот чемодан он мне всучил - признаю. А мешки, тюки - не видел. Может, ночью он это делал, когда я сплю. Его полка нижняя, и сундук под ней - его. Ночью на замке, а днем он всегда там спит. Я думал, он уважает меня, - ночью-то трудней работать, а он...

Теймур взглядом попросил разрешения у следователя.

Самедов кивнул.

- Не волнуйся, Айдамиров, - начал Теймур. - Скажи, когда поезд от Баку отходит, ты тоже спишь?

- Нет. Соберем билеты, постели раздадим, только потом я ложусь - Вдруг Хейри подскочил. - Товарищ следователь, может, он заранее чемоданы, узлы посылает на какую-нибудь станцию, а потом ночью вносит... Самедов и Теймур переглянулись.

На другой день с помощью работников железнодорожной милиции удалось установить, что на станции Хачмас проживает некий Парсаданов - личность без определенных занятий. Парсаданов признался, что в его обязанности входило заблаговременно вывозить из Баку краденные вещи и передавать их проводнику Намазову. Самедов потирал руки.

На очной ставке с сыном Гаджи Алекпер долго разглядывал своего отпрыска, качал головой, щелка языком и вдруг с криком: "Дурак!" - плюнул ему в лицо. Зейналабдин, недобро посверкивая глазами, утирался. Отец и не смотрел на него, воздев руки, он повернулся к Самедову.

- Слава, слава! Слава тому, кто сказал вам о моем тайнике! Скажи, начальник, сколько ему досталось из моего подвала?

- Ты меришь всех на свой аршин, старик, - поморщился Самедов.

Но Гаджи Алекпер никак не мог успокоиться, сокрушенно хлопал себя по коленам.

- Ну, приди он ко мне, скажи прямо: "Дядя Алекпер, я хочу донести на тебя", так я бы ничего не пожалел, подвал отомкнул, а ему бы рот замкнул. А теперь вышло, как прежде говорили, ни плова Али, ни плова Вели. Ни ему, ни мне ничего не попадает.

Самедов не сдержал улыбку.

- Зря волнуешься, старик, тебе-то попадет, гарантирую. Хотя... - Он постучал карандашом по столу, - если ты нам поможешь, тебе, пожалуй, сбавят.

Гаджи Алекпер недоверчиво прищурился:

- Это как же?

- А вот так: у кого ты покупал ворованное? Кто послал телеграмму Зейналабдину?

- Не выйдет, детка! Есть такая пословица: "Много захочешь съесть, и мало не съешь". Втроем мы работали: я, этот бестолковый и Парсаданов. И насчет телеграммы я приказал. Успел, когда вы дом обыскивали. Вот и все. Кончай дело, начальник.

- Куда так спешишь, старик? - пристально посмотрел на него Самедов.

Гаджи Алекпер потрогал свой единственный зуб, словно желая убедиться, на месте ли он.

- Я всю жизнь спешу. Меня даже прозвали шестимесячным - на свет божий я торопился. Я и теперь все такой же. Не люблю ждать, давай поскорее в суд.

И сколько ни бился после этого Самедов, ничего в дополнение к уже известному выудить не смог.

* * *

Однажды в середине октября Тарланов заметил, что Теймур вышел на работу небритым.

- Ты что, Джангиров, бороду отпускаешь? - добродушно пошутил он.

Теймур ответил без улыбки:

- Сегодня годовщина смерти моего хорошего друга.

- Того шофера? Как его звали? Имя словно из сказки...

- Алладин.

Тарланов пристукнул кулаком по столу.

- Мне бы заняться тогда этим делом! - он повернулся к Теймуру. - У меня не ушли бы, а?

Теймур помедлил с ответом:

- По-моему... это очень опытные, опасные бандиты.

- А которых я ловлю - безопасные, что ли? Возьми хотя бы дело инкассатора, или Намазовых...

- Товарищ капитан, - Теймур даже придвинулся ближе, - а если все это дела одной шайки?..

Тарланова удивила неожиданная страстность в голосе младшего лейтенанта.

- Фантазер ты, Джангиров. - Он покачал головой. - У меня первое время тоже так было, - я, все бандитское "правительство" искал, чтобы одним разом со всеми. Потом привык. Ничего - курочка по зернышку клюет, да ни одного не оставляет.

Он хлопнул Теймура по плечу.

- Вижу, ты на кладбище хочешь сходить. Иди.

Теймур медленно пробирался между могилами, не сводя взгляда со знакомого холмика. Гызханум, выплакав все слезы, уронила голову на могилу. Вокруг нее испуганными птенцами сбились дети. Теймур подошел к ним, долго стоял, глядя куда-то перед собой. Потом, спохватившись, вытащил горсть конфет, раздал детям, осторожно приподнял вдову.

- Хватит, Гызханум...

Женщина посмотрела на него так, будто увидела впервые. Отвела его руки и медленно повернулась к могиле.

- Посмотри, Алладин, кто пришел к тебе! Не видишь ты никого, бедный мой, нет в твоем доме ни окон, ни дверей.

Теймур постарался отвлечь ее.

- Я заказал мраморную плиту, скоро будет готова.

Гызханум вытерла слезы.

- Мы завтра уезжаем...

- Куда? - удивился Теймур.

- В Сабирабад... За нами брат мой приехал. Поедем мы лучше в село, к отцу-матери. А детишки подрастут, работать станут в колхозе, помогать будут. Теймур кивнул.

- Если денег на переезд надо, - не стесняйся, скажи...

Гызханум не ответила, она подняла небольшой камень и провела им несколько раз по надгробью. Повернулась к детям:

- Что же вы там стоите? Пусть отец тоже на вас посмотрит, - и тихо повторила: - Ни окон у тебя, ни дверей...

VI

- Что же ты молчишь? Что же ты мать свою мучаешь, есть у тебя сердце или нет? Я внуков нянчить хочу.

Теймур обнял мать.

- Тебе нужны внуки? Так жени Сеймура, он парень развитой, образованный, зарабатывает прилично.

Джаваир попробовала высвободиться.

- Где же видано, чтобы младшего женили раньше чем старшего? Ты же, слава богу, ни кривой, ни хромой... Вон, у тебя, тьфу-тьфу не сглазить, каждая рука тяжелее, чем я. А жениться боишься.

Теймур отпустил мать, поправил гимнастерку.

- Послушай, ты уже три года ведешь со мной эти политбеседы. Возьмись-ка лучше за Сеймура. А я... может, совсем не женюсь. А может, приведу кого-нибудь, что ты и сама рада не будешь.

У Джаваир дрогнули губы.

- Так нельзя. Есть порядок, обычаи...

Теймур уже взялся за ручку двери.

- Вот найду девушку по душе, а потом справляй все обряды и обычаи.

В это время калитка широко распахнулась, на пороге показался Сеймур. Пальто, темно-синего драпа, на нем было расстегнуто, серая каракулевая ушанка съехала ее затылок.

- Слыхал? - он с трудом перевел дыхание. - Говорят, деньги будут менять.

Теймур покачал головой.

- Нет, не слыхал.

- Да-а?... - недоверчиво протянул Сеймур, - посмотри, какой переполох в городе!

- Пусть беспокоятся те, у кого денег много. А нам-то что? - пожал плечами Теймур.

- Ай, ай, ай! - всполошилась Джаваир, - хорошо, что вспомнила. У нас ведь тоже лежат деньги, тебе на костюм. Надо обменять.

- Потом, как-нибудь, - отмахнулся Теймур, прикрывая калитку.

- Как это "потом", - донеслось до него. - Они у нас не краденые, слава богу!

На улице Теймур встретил сержанта Бабаева. Немолодой, круглолицый, сержант отличался тем, что с одинаковым выражением липа мог высказывать и очень дельные мысли, и очевидные нелепости. Поприветствовав Теймура, он посмотрел по сторонам и, словно бы сообщая тайну чрезвычайной важности, прошептал:

- Товарищ Джангиров, тут неподалеку есть очень подозрительный дом, там колокольчик звенит.

- Ну и что же? - усмехнулся Теймур, - в каждом дворе есть какие-нибудь забавные штуковины, где мельничка ветряная, где пропеллер на заборе.

Бабаев пожал плечами.

- Тебя, товарищ Джангиров, не узнать. Совсем бдительность потерял. Я тебе говорю - тут дело нечисто. Колокольчик не забавы ради подвесили, а для сигнализации.

Теймур испытующе посмотрел на сержанта.

- Кажется, ты не шутишь?

- Какие там шутки! Вот ведь верно сказано: у обманщика дом сгорел никто не поверил. Клянусь тебе, не шучу.

- Тогда все, как следует, проверь. Узнай, кто там живет, чем занимается. Но так сделай, чтобы и тени твоей не заметили. А то подозрительные люди насторожатся, порядочные - обидятся.

- Слушаюсь, - Бабаев козырнул.

Расставшись с ним, Теймур вышел на Советскую. Здесь у барьера, отделяющего нагорный район, он остановился. Прямо из-под ног, неровными уступами, сбегали вниз плоские крыши. Казалось - город стекает к морю. За последние годы Баку, на глазах Теймура, стряхнул с себя пыль и копоть, стер пятна маскировки и словно выпрямился во весь рост.

В трамвае Теймур заметил, что многие пытаются разменять крупные купюры.

- Откуда я возьму мелочь! - возмущалась кондуктор, - одни сотни дают.

Город такой спокойный и величавый сверху - кипел. У магазинов толпился народ, всюду только и говорили о денежной реформе. Шли толки, что во время войны фашисты забрасывали на оккупированную территорию фальшивые деньги, которые смешались с нашими, советскими. Но теперь-то все будет в порядке. Многих это радовало, но были и такие, кого реформа очень испугала. По улицам метались люди, объятые страхом и тревогой. Они кидались из одного магазина в другой, покупая все, что попадало под руки, в основном вещи дорогие и часто совершенно ненужные.

Около одного магазина Теймур невольно остановился. Мужчина, окруженный детьми, топтался у входа, все они были нагружены свертками и пакетами.

Малыши то и дело что-нибудь роняли. Однако мужчина ничего не замечал. Теймур видел, как эта компания ввалилась в аптеку, а через несколько минут снова появилась на улице, дополнительно нагруженная пакетами ваты. В конце процессии ковылял самый младший, обеими ручонками прижимая к себе стеклянную посудину с резиновой трубкой, конец которой волочился по тротуару.

На улице Зевина, возле ювелирного магазина бурлила толпа. Спекулянтки в клетчатых шалях, усатые старики, наглые парни в кепочках-восьмиклинках, выкрикивая ругательства, рвались к дверям. Внимание Теймура привлекла красавица лет двадцати-двадцати двух. С остер венением, которое никак не вязалось с ее внешностью, она расталкивала людей плечами, локтями, бедрами, "Пропустите меня, пропустите!" - расслышал Теймур.

Девушка, извиваясь змеей, пробралась уже к самому входу, когда на пороге магазина появился красный, встрепанный милиционер. Толпа отхлынула, но через мгновение с ревом устремилась вперед. Раздался звон, зеркальное стекло с золотой надписью "Вход" разлетелось вдребезги. Послышался чей-то вопль. Теймур кинулся в толпу, с большим трудом ему удалось вытащить из давки немолодую окровавленную женщину. Вместо того, чтобы поблагодарить, она накинулась на него с бранью за то, что он лишил ее возможности попасть в магазин. Но Теймуру было не до нее. Он взглядом нашел ту самую девушку.

- П'гопустите меня, п'гошу, - умоляла она милиционера, оборонявшего вход в магазин. Рука девушки вдруг нырнула в сумочку, а затем неуловимым движением что-то сунула ему в подставленную ладонь. Милиционер, подавшись грудью вперед, осторожно приоткрыл дверь...

Теймур стиснул зубы, огляделся, поблизости никого не оказалось. Он выбежал на угол, вскинул свисток. Ему тотчас ответили из-за музея Низами, из Крепости. Послышался топот сапог. Теймур, не дав милиционерам отдышаться, приказал:

- Немедленно установить порядок у магазина.

Минут через пять улица приняла обычный вид. Шум и толкотня около магазина прекратились. Теймур презрительным взглядом смерил милиционера, дежурившего у дверей.

- Негодяи, форму позоришь!

Выяснив в каком отделении он служит, Теймур поручил одному из милиционеров, которые подоспели к нему на помощь, позвонить и вызвать оттуда кого-нибудь. А сам перешел на другую сторону, продолжая наблюдать за магазином.

Теймур прождал больше часу. Пожалуй, еще никого в жизни не ждал он с таким нетерпением. "Пусть опустошит свой кошелек, пусть выйдет с полными руками - мне будет легче", - успокаивал он себя.

Не желая повторять ошибок Тарланова и Самедова, Теймур решил действовать осторожно. Манеры девушки, ее картавость подтверждали догадку. Он почти не сомневался, что это - Турач, которую он так долго искал. Надо незаметно понаблюдать за нею, выяснить связи и постараться схватить всю шайку.

Но правильно ли он поступает, что открыто стоит здесь и ждет? А что же делать? Ведь обязательно надо узнать ее настоящее имя, занятие, местожительство.

Наконец, девушка появилась на пороге магазина с целой охапкой свертков в руках. Глаза ее удовлетворенно блестели. Она подозвала такси. Шофер предупредительно распахнул дверцу, помог девушке уложить свертки.

Других машин поблизости не было. Что делать? Теймур тронул шофера за плечо и решительно опустился на переднее сиденье.

- В милицию, - коротко бросил он.

Девушка возмутилась:

- Машину остановила я, а вы лезете!..

Теймур спокойно повернулся к ней:

- Извините, гражданка, но я должен доставить вас в отделение, где вы уплатите штраф за разбитое стекло.

- Так зачем же ехать в милицию? - тон ее вдруг стал заискивающим. - Я здесь уплачу. Вот получите, сто хватит?

Теймур не ответил. Он внимательно следил за девушкой в шоферское зеркальце. Да! Старая Джаваир, наверное, сказала бы: "не девушка, а картинка". Пассажирка истолковала его молчание по-своему.

- Ладно, нате двести.

Теймур нахмурился.

- Зачем торговаться, гражданка? Мы же не на базаре...

- Стой! - крикнула девушка шоферу.

- Поезжай, - негромко приказал Теймур.

У пассажирки растерянно забегали глаза, куда делась ее недавняя надменность.

- Так с девушками не поступают - вдруг заворковала она. - Неужели вы меня повезете в милицию?

Теймур постарался успокоить ее.

- Не волнуйтесь, гражданка. Мы вас надолго не задержим. Это - простая формальность. Я составлю протокол, вы прочтете и подпишите. Потом получите извещение, и внесете деньги в банк.

- И все? - улыбнулась девушка. Теймур кивнул.

- Значит, это стекло влетит мне в копеечку, - платить ведь надо будет новыми деньгами?

Теймур заставил себя улыбнуться.

- Да, придется раскошелиться.

Девушка не могла вспомнить, когда треснуло стекло. Кажется, ее действительно прижали и тогда... А. может, она просто понравилась этому работнику милиции и он воспользовался случаем для знакомства с нею?

Чтобы не возбуждать подозрений, Теймур отвез задержанную в одно из районных отделений милиции. Он небрежно кивнул дежурному лейтенанту, будто они сегодня уже виделись, и по-хозяйски уселся за чей-то стол.

- Фамилия, имя, отчество?

Вместо ответа девушка протянула ему раскрытый паспорт.

- Читайте. Мне бояться нечего, - она игриво улыбнулась. - В замужестве не состою, детей не имею.

Теймур боялся взглянуть ей в лицо, чтобы не выдать волнения. Но фотографию в паспорте можно было рассматривать сколько угодно. Впрочем, она, как обычно, лишь отдаленно напоминала оригинал. Прочитав фамилию, Теймур понял, почему девушка не хотела произнести ее - "Шахсуварова".

- Гюльдаста Муршуд гызы Шахсуварова, так? - прочитал он вслух.

- Так, - опустила длинные ресницы. - А вас как зовут?

Теймур, как бы сбитый ее вопросом с официального тона, понизив голос ответил:

- Теймур... Теймур Джангиров.

- Вот мы и познакомились! - играя глазами, заключила его собеседница.

"Да, - мысленно повторил Теймур, - наконец-то, мы познакомились!"

Он составил протокол и, прочитав его вслух, протянул через стол.

- Вот здесь напишите: - "с протоколом ознакомилась, все записано правильно" и распишитесь.

Гюльдаста взяла ручку.

- Переставьте графин вон туда, он вам мешает, - бросил Теймур и, чтобы казаться занятым, принялся просматривать лежащие на столе бумаги.

Девушка послушно переставила графин и с видом прилежной школьницы склонилась над протоколом. Теймур краем глаза следил за ней. Гюльдаста расписалась, вскинула голову.

- Все?

Теймур приподнялся. Он сразу же узнал почерк, которым были заполнены телеграфные бланки.

- Да, все. Вы можете идти.

- Лучше б я не ходила в этот магазин! - вздохнула Гюльдаста, вставая.

Теймур промолчал. Он боялся, что не сможет сдержаться и выдаст себя.

Капитан Тарланов появился в Управлении к концу дня, и сразу же вызвал к себе Теймура. Говорил он глухим, усталым голосом, полузакрыв глаза и откинувшись на спинку стула.

- Понимаешь, какие-то типы вызывают беспорядки в связи с предстоящей реформой. А мы... В общем, нами недовольны. - Он побарабанил пальцами по столу, - ну, и денег у людей! Носятся, как угорелые! Вот бы остановить такого и спросить: "Послушай, гражданин, отчего это на тебе лица нет? Что, завтра - конец света?"

Теймур слушал рассеянно, думая, как лучше доложить о происшествии с Шахсуваровой. Очень не хотелось говорить об этом, но ничего не поделаешь устав.

- Товарищ капитан... - Теймур запнулся. Внутренний голос настойчиво твердил: "Повремени, отложи. Ведь ты доверяешь Тарланову дело, о котором думал годами. Ты же знаешь капитана, - он тянуть не любит". А здесь игра не в ловитки, а в шахматы.

- Что? - равнодушно переспросил Тарланов. - Что ты хочешь сказать?

- Я нашел ее! - вдруг выпалил Теймур.

- Кого? - взгляд Тарланова блуждал по столу.

- Турач, которая посылала телеграммы Намазову. И смерть Алладина ее рук дело - я уверен.

- Та-ак, - капитан присвистнул, с интересом посмотрел на Теймура, арестовал?

Теймур покачал головой.

- Нет. Понимаете, товарищ капитан, я составил протокол...

- Какой протокол? - не скрывая разочарования, перебил Тарланов.

Теймур сдержал готовую сорваться с языка дерзость и продолжал обстоятельно рассказывать, не забыв и милиционера-взяточника.

- Ты о ней говори, - снова перебил капитан. - Что потом? Так и отпустил?

- Да, но зато нам теперь известны ее имя, адрес и место работы...

Наступила тишина. Тарланов, морща лоб, привычно барабанил пальцами по столу.

- Хорошо. Давай еще раз обсудим, какие мы имеем доказательства, что это она и есть?

Он принялся загибать пальцы.

- Волос и приколка, найденные в машине Алладина, хранятся в архиве. Можно сличить. Раз. Работает она в артели швеей, откуда столько денег? Два. Но это вопрос скользкий. Можно сослаться на выигрыш по займу. Что еще? Ага, самое главное - сходство почерков в телеграмме и на протоколе. Три. Ну и отпечатки пальцев на графине. Но это может пригодиться только в том случае, если на месте преступления она специально приложит для тебя свои пальчики. И все!

- Нет, не все, товарищ капитан... - Теймур волновался. - Можно устроить ей очную ставку с Намазовыми.

- Есть и еще, - иронически улыбнулся Тарланов. - Твоя интуиция. Тебя же распирает уверенность, что Гюльдаста и есть Турач. А на очной ставке они скажут, что не знают друг друга.

Тарланов зашагал по кабинету, взгляд его постепенно тускнел, шаги становились медленней, и, наконец, он устало опустился на стул.

Теймур не выдержал.

- Товарищ капитан, я много передумал. Я уверен, Гюльдаста - ветка большого дерева. Привод, конечно, насторожил ее... Давайте немного повременим...

- Ладно, - Тарланов кивнул, - делай как хочешь. Я знаю - ты фантазер, и об этой добыче давно мечтаешь. Берись. Только учти, от других дел тебя никто не освобождает.

Теймур поднялся.

- Спасибо... Большое спасибо, товарищ капитан!

- За что это? - усмехнулся Тарланов и тут же нахмурился. - Я вижу, ты в душе бунтуешь против меня.

Теймур хотел возразить, но Тарланов движением руки остановил его.

- Подожди. Я давно чувствую. Меня не обманешь. Что тебе не нравится в моей работе? Давай поговорим по душам. Скажи...

Тарланов хотел еще что-то добавить, но промолчал.

В комнате воцарилась тишина.

- Разрешите идти? - нарушил молчание Теймур.

Капитан, не глядя на него, кивнул:

- Идите.

На следующий день, не успел Теймур утром прийти на работу, как его позвали к телефону, - звонили из отделения, где служил милиционер, которого он вчера снял с поста. Теймур хмуро потер лоб и направился к Тарланову.

- Как быть, товарищ капитан? - начал он.

- Что еще такое?

- Дело осложняется, меня вызывают насчет того милиционера...

- А какое он имеет отношение к этому делу?

- Нужен свидетель, который подтвердил бы, что он принял взятку. Значит, снова вызывать Гюльдасту?..

Тарланов криво усмехнулся:

- Ну и кем пожертвуешь?

- От милиционера отступлюсь. Сошлюсь на страшную давку, невозможность привлечь свидетелей...

- Правильно. Только не задерживайся там.

Теймур понимал, что тревожить Турач ни в коем случае нельзя, и в то же время не хотелось оставлять взяточника безнаказанным, но другого выхода не было.

Начальнику отделения Теймур заявил, что не имел возможности привлечь свидетелей. Тот недоверчиво посмотрел на младшего лейтенанта.

- Послушай, а ты не ошибся? Может, он и не брал ничего? Бдительность и тому подобное - хорошо, но публично придираться к своему же товарищу... Ведь ты этим и на руководство отделения бросаешь тень. А теперь что? Может быть, прикажешь мне вместо тебя извиниться перед ним?

Теймур потер лоб.

- Вызовите его, если можно.

Милиционер вошел небритый, без оружия, вяло кивнул начальнику и покосился на младшего лейтенанта.

Теймур пристально посмотрел на него.

- Скажи по чести, брал ты эти деньги или нет?

Милиционер вместо ответа повернулся к своему шефу.

- Что ему надо от меня, товарищ начальник? Хотите поклянусь? Никогда не брал ни копейки! Зачем мне? Зарплата хорошая. Обмундирование дают. Чего мне не хватает? - Он даже всхлипнул, но, заметив молчаливую поддержку начальника, решил перейти в наступление.

- Откуда я знаю, может, он сам хотел пролезть или своих людей провести? Пусть он докажет! Пусть вызовет свидетелей. Кто давал мне взятку?

У Теймура сжались кулаки.

- Жаль, что я...

Он не договорил и шагнул к двери.

- Постой, а наш уговор? - остановил его начальник отделения.

- Нет! Не могу... Теймур хлопнул дверью.

Начальник расценил поступок Теймура как неуважение к себе лично и, позвонив Тарланову, попросил принять меры.

Назавтра, капитан, конечно, не упустил случая поддеть Теймура.

- Если уж ты так полагаешься на свою интуицию, то будь последователен. К чему было затевать эту сомнительную историю с постовым? Ведь твоя главная цель - поимка Гюльдасты Шахсуваровой. Кстати, - продолжал Тарланов, расхаживая по кабинету, - я уже получил заключение экспертов - фраза на протоколе и телеграммы написаны одной и той же рукой. Но подожди радоваться, представим себе на минуту один, вполне реальный, вариант. Мы отрываем Шахсуварову от работы, вызываем в милицию, показываем ей телеграмму и спрашиваем: "Это ваш почерк?" Она приглядывается к бланку и признает: "Да, мой". "А почему вы поставили такую подпись, разве вас зовут Арестун?" А она этак поводит плечами и удивляется: "Не понимаю, что это, допрос? Захожу, однажды, на почту купить конверт, подбегает мальчонка: "Тетенька, напиши, пожалуйста, телеграмму. Брата хочу поздравить, у него родилась дочь". Написала одну, а он еще четыре бланка протягивает. "Зачем тебе так много?" спрашиваю, а он смеется: - "Брат у меня машинист, если на одной станции не застанет, то на другой уж точно, получит". Я заполнила бланки и сама же отдала, малыш не дотянулся бы до окошечка".

Тарланов вдруг остановился.

- Может быть так, а? Мы морочим голову себе, людям, а важные дела тем временем стоят. Что ты на это скажешь?

Теймур промолчал.

- В общем, мое мнение такое, - Тарланов вновь зашагал по кабинету, или давай вызовем ее и раз навсегда разберемся, или...- он рубанул воздух ладонью. - В конце концов, если мы все время будем копаться в старых делах, то на новые времени не останется.

Теймур понял - дальше молчать нельзя.

- Товарищ капитан, я знаю - Гюльдаста - и есть Турач... В первую ночь моего возвращения с фронта меня ограбили, чуть не убили... Я хорошо запомнил ее приметы, особенно - картавость. Поэтому, и в милиции она не назвалась, а протянула мне паспорт. И потом, товарищ капитан, эти пальцы... длинные, холодные... Я запомнил их навсегда!

Признание Теймура обескуражило Тарланова. Стараясь скрыть это, он подошел к окну, забарабанил пальцами по подоконнику. Да, Гюльдаста - Турач объединяла все звенья цепи. Но она же становилась и пробным камнем в их споре.

Тарланов резко повернулся.

- Ты не сможешь доказать, что был ограблен этой шайкой, так же, как не смог доказать, что милиционер-взяточник.

Теймур молчал.

- Почему ты тогда не заявил в милицию?

- Не хотел поднимать шума.

- Боялся мести?

- Нет. Не хотелось, чтобы узнали мать и брат. Мать больная, а брат слишком горячий. Мог обидеть совершенно невиновных, нажить врагов. А наш квартал...

Капитан кивнул.

- Ваш квартал, действительно, как пороховой погреб. Покажи палец, оброни слово и пойдет кутерьма.

- Джафар Джабарлы лучшие свои пьесы создал в одном из домов нашего квартала, - негромко заметил Теймур и по-военному вытянулся. - Разрешите идти, товарищ капитан?

- А как же твоя Турач?

- Вы же согласились подождать.

Тарланов нахмурился.

- Хорошо. Можешь идти.

VII

- Да, майор Тарланов слушает...

Слово "майор" старший уполномоченный произносил еще непривычно, с некоторым нажимом. Это звание присвоили ему на днях, и как раз сегодня - в канун нового года, он собирался пораньше уйти домой, чтобы хоть немного помочь жене по хозяйству - ведь приглашено около тридцати человек. Тарланов пододвинул к себе блокнот, - да-да, сейчас же начинаем розыск, - он покосился на часы, положил трубку. Но в это время вновь раздался звонок. Тарланов нехотя потянулся к телефону. - Да, слушаю, - он сделал еще несколько пометок в блокноте, досадливо поморщился. Поразмыслив, вызвал Теймура.

- Послушай, Джангиров, у меня сегодня, сам знаешь, какой день, а тут ограбление магазина и угон машины. Если тебе поручить...- Тарланов в сомнении потер подбородок.

- Разрешите, товарищ майор, - Теймур подтянулся.

- Хорошо... - Тарланов махнул рукой, - только учти - возможно, эти два дела взаимосвязаны, и каждый час звони, держи меня в курсе. Ну, желаю успеха! - он хлопнул Теймура по плечу. - Освободишься рано, милости прошу ко мне!

Через несколько минут Теймур, взяв с собой сержанта Бабаева, выехал на место происшествия.

Магазин помещался в одноэтажном домишке на окраине города. Собственно говоря, это был небольшой универмаг и торговали в нем различными предметами, которые далеко не соответствовали вывеске "Культтовары".

Бабаев, издалека заметив толпу у магазина, покачал головой:

- Не везет тебе, товарищ младший лейтенант.

- Почему?

- А потому, что и внутри, и снаружи натоптано - собаку и вызывать нечего.

Бабаев оказался прав. В магазине толпились любопытные, под ногами вертелись дети. На табурете в полубеспамятстве всхлипывала очень полная молодая женщина. Голову она склонила на грудь старой крючконосой дворничихи. Старуха вместо того, чтобы успокоить ее, причитала, как в день поминовения имамов.

- А-а, дочь моя! Черный день для тебя настал! А-а!..

- Хорошо, хорошо, потише, - шикнул сержант Бабаев и принялся выпроваживать любопытных.

- Граждане! Граждане! Выходите, выходите все, кроме продавцов.

- Пусть двое останутся, - тихо приказал Теймур.

Сержант тотчас же вышел из магазина, посовещался с кем-то в толпе и вернулся с понятыми. Один из них оказался учителем истории, другой старик-бухгалтер.

Теймур обратился к заведующей:

- Разве вы не знаете, что в случае ограбления не следует ни к чему прикасаться? И входить сюда нельзя было ни вам, ни другим!

Та заморгала опухшими от слез веками.

- Я... я не знала. Утром пришла, вижу - магазин на замке с пломбой. Открыла дверь... Ой, лучше бы я ослепла! Смотрю - в потолке дыра! Будто бомбу бросили! Не помню, как на улицу выскочила, кричать стала...

Снаружи раздался ободряющий возглас:

- Не бойся, дочка, тебе ничего не будет!

Теймур недовольно покосился на дверь. Заведующая сокрушенно вздохнула.

- Я давно здесь работаю. Мы, как одна семья все... У кого хочешь спроси про меня!...

Но Теймур уже отошел от нее. Прежде всего он осмотрел дверной замок. Потом, покосившись на двух продавщиц, молча прижавшихся друг к другу, заглянул за перегородку. Здесь помещался склад. Несколько ящиков было разбито, в потолке зияла большая дыра. Сначала Теймуру показалось, что здесь действовали опытные грабители, тем более, что похищены были в основном товары дорогие и малогабаритные - часы ручные и настольные, фотоаппараты и т. д. Но после тщательного осмотра был обнаружен полузатоптанный, обгорелый клочок газеты. "Странно. Квалифицированные воры пользовались бы электрическими фонариками". Чистым листком, вырванным из блокнота, Теймур поддел газетный клочок, осмотрел его. Судя по шрифту, газета была грузинской или армянской. Больше ничего найти не удалось. Теймур предупредил служащих магазина, чтобы на складе они пока ничего не трогали, и вместе с Бабаевым поехал в гараж, откуда угнали машину.

И здесь было не протолкнуться сквозь толпу. Сержант сокрушенно развел руками:

- Я ж говорю - несчастливый ты, Джангиров.

Замок гаража оказался нетронутым. Видимо, его открыли ключом, вывели машину, и снова заперли гараж. Водитель горячо доказывал, что похитители, не заводя мотора, выкатили автомобиль на руках.

- Почему вы так думаете? - заинтересовался Теймур.

Шофер от возбуждения чуть не задохнулся.

- Потому что правая стена очень тонкая. Жильцы за стеной слышат любой шум в гараже. Однажды я вернулся ночью, так пока загонял машину, хозяин дома перебрал всю мою родню, и потом еще заявление подал, мол, не дают спать по ночам. Поэтому я машину загоняю с вечера и вывожу только утром.

Теймур с Бабаевым переглянулись. Но сержанту этого показалось мало, он таинственно подмигнул и, привстав на носки, зашептал Теймуру в ухо:

- Товарищ младший лейтенант, кто-то из местных работал здесь - все ходы-выходы знает, и ключ у него был.

Теймур кивнул, отодвинулся.

- Давай обследуем помещение.

Дальнейший осмотр ничего нового не принес и волей-неволей пришлось вернуться в Управление. Едва Теймур успел сдать в лабораторию клочок газеты, как позвонили из ГАИ: - "Похищенная автомашина обнаружена на Зыхе, в районе пивзавода". Теймур помчался туда.

Исковерканная машина у края дороги, толпа народу.

- Вот тебе и на! - хлопнул себя по ляжкам Бабаев. - Ну и везет же!.. Опять собаку приводить не стоит.

На этот раз Теймур не выдержал:

- Что ты заладил - "собака, собака"... Не мешай работать!

Бабаев обиделся.

- Я что?.. Я и в сторонке постоять могу. Как говорится, "вот майдан, а вот шайтан", работай на здоровье!

Пока сержант уговаривал толпу разойтись, Теймур вместе с белобрысым лейтенантом из автоинспекции осмотрел машину. Передний буфер справа погнулся и прорезал шину, стекла разбиты, радиатор помят.

Лейтенант из автоинспекции постучал сапогом по скату, сдвинул фуражку на затылок.

- Понимаешь, тут выше, на взгорье лопнула труба, по которой качают морскую воду. Асфальт скользкий, а покрышки у него лысые уже. Сколько лет, наверно, на них гоняет. Здесь он хотел тормознуть - его стало "юзить" и в стенку...

Теймур мысленно дорисовал картину: "Сообразив, что машину уже не завести, а люди могут собраться в любую минуту, преступники поспешили скрыться".

Но куда? С какой целью угнали машину?

- Ну, что, я тебе больше не нужен? - прервал его мысли автоинспектор.

Теймур кивнул.

- Да, да, езжай.

Хотелось остаться одному, сосредоточиться. Он забрался в машину, захлопнул дверцу. Жалобно дзенькнуло треснутое стекло. Теймур сжал кулаки. До чего же не хотелось звонить Тарланову! Так и слышался уже его голос: "Что же вы, товарищ Джангиров, такое интересное дело, а вы..." Но это еще полбеды! Вот как бы майор теперь не переменил своего решения в отношении Гюльдасты-Турач.

Эта мысль так испугала Теймура, что он окончательно растерялся. Только большим усилием воли ему удалось взять себя в руки. Он откинулся на спинку сиденья. "Так, что же теперь? Во-первых, узнать, что дала экспертиза. Во-вторых, вызванные на допрос, уже, наверное, ждут. В общем, надо действовать!" Теймур ударил себя по колену.

- Бабаев! Позвони в ГАИ, скажи - машину могут забрать. Едем в управление.

Сержант с удивлением заметил, что младший лейтенант улыбается какой-то странной, недоброй улыбкой.

Теймур по очереди допросил продавщиц и водителя угнанной машины.

Испуганные продавщицы ничего не прибавили к уже известному. А из показаний шофера выяснилось, что его начальник, и жена начальника, и сын начальника почем зря гоняют машину. Поэтому шоферы у них не держатся. За короткий срок троих сменили. Водитель даже ругнул своего предшественника Николая Китаева - "Мог бы предупредить, что место плохое".

- А кто работал до Китаева? - поинтересовался Теймур.

Шофер пожал плечами.

- Не знаю.

- Хорошо. Идите.

Теймур вздохнул, набрал номер телефона Тарланова. Майор сердито отчитал его за трехчасовое молчание, но доклад о проделанной работе выслушал, удовлетворенно хмыкая, и с выводами Теймура, в общем, согласился. Говоришь, крыша магазина проломана, а замок гаража целый - значит, от гаража и тяни ниточку, может, она тебя в магазин приведет. Так и действуй!

В трубке прозвучал отбой.

Через отдел кадров организации, которой принадлежала похищенная машина, Теймур установил, что до Китаева на этом месте работал некий Агагусейн Мухтаров.

Теймур совсем по-тарлановски забарабанил пальцами по столу, вновь потянулся к телефону.

- Лаборатория?.. Да... да...

Если бы не присутствие Бабаева, он бы, наверное, прошелся по кабинету на руках...

Газета "Заря Востока", печатается в Тбилиси, удалось разобрать надпись карандашом, видимо, номер дома.

Теймур хлопнул сержанта по плечу.

- Поехали!..

В отделе подписки на главпочтамте им сообщили, что такой большой порядковый номер дома может быть, пожалуй, только в поселке Маштаги.

- Ну и что ж, поедем в Маштаги, - устало вздохнул Бабаев.

В машине он вытянул из-за пазухи завернутый в газету чурек с сыром, две луковицы, разделил все это по-братски и половину протянул Теймуру.

- Сынишка мой дома сидит наказанный - двойку по-арифметике за вторую четверть получил. Я сегодня ему под новый год амнистию устроить хотел. А теперь когда я домой попаду?..

Теймур с полным ртом промычал что-то сочувственное. Но сержант только сокрушенно крякнул, махнул рукой, и почему-то посоветовал Теймуру никогда не жениться.

В почтовом отделении поселка, перевернув целые горы бумаг и потратив около двух часов, установили, что в Маштагах нет ни одного подписчика газеты "Заря Востока". Однако работница отделения все еще продолжала что-то искать. Сержант Бабаев подбадривал ее.

- Давай, давай, дочка! Смотри получше. Ты же знаешь пословицу "Нет разницы между львом и львицей" - это сказано о маштагинцах!

- Вспомнила! - девушка отодвинула на край стола кипу квитанций. - До июля в нашем поселке один человек получал "Зарю Востока", а потом доставка прекратилась... Он подписался еще в Тбилиси и ему газету присылали оттуда, из Грузии, а мы...

- Имя, фамилия его? - нетерпеливо перебил Теймур.

Девушка виновато улыбнулась.

- Фамилию я не помню... Он работает в продуктовой точке - на том краю поселка.

Небольшая лавчонка на окраине поселка от старости покосилась набок. Перед нею, занимая больше половины узенькой улочки, стоял грузовик, кузов которого был набит доверху пустыми ящиками.

Теймур, на всякий случай, оставив Бабаева на улице, вошел в лавку. На полках - банки мясных и рыбных консервов, бутылки водки. Справа, в углу большая бочка, а рядом с нею - пивной насос, прислоненный к стене. Тут же два пустых ящика. Видимо, поселковые парни распивали здесь пиво, что называется, не отходя от прилавка. Мужчина лет тридцати, в засаленном белом фартуке, просматривал какие-то бумаги. Другой, коренастый, давно небритый, в стеганке, облокотясь на прилавок, крутил на цепочке ключ от машины. "Уж не Мухтаров ли это? - подумал Теймур. - Кажется, ниточка из магазина уже привела к гаражу".

- Что вам? - спросил, не отрываясь от работы, мужчина в фартуке.

- Ваша фамилия?

- Одну минутку, - мужчина повернулся, хотел пройти в заднюю комнату.

- Стой! - Теймур опустил руку в карман. - И ты не двигайся! - приказал он шоферу.

В эту же минуту на пороге вырос Бабаев. Мужчина в фартуке удивленно переводил взгляд с одного на другого.

- Моя фамилия Гамзаев... Идрис.

- Вы получали газету "Заря Востока"?

- Да, получал, - мужчина совсем растерялся. - Вот, - он вытянул из-под прилавка целую кипу газет, - с бумагой плохо еще...

Теймур вытащил руку из кармана, потер лоб.

- Хорошо. Кончайте работу, поговорить надо.

Гамзаев, испуганно оглядываясь, ушел за перегородку.

- Ты видел его глаза? - тихонько шепнул Бабаев. - Они голубые.

- Ну и что?

- Разве ты не знаешь пословицу: "бойся голубоглазого мусульманина"?

Теймур недоуменно уставился на сержанта: "издевается он, что ли?" Но по лицу Бабаева как всегда ничего нельзя было узнать.

- Мне можно идти? - робко напомнил о себе водитель грузовика.

- Можно, - кивнул Теймур.

И тот сразу же бросился к дверям. В это время из-за перегородки появился Гамзаев.

- Подожди. Куда ты? Накладные возьми!

Шофер, не глядя, выхватил у него бумаги, и через несколько мгновений уже послышался шум отъезжающей машины. - Скажите, - вежливо спросил Теймур, - не помните ли вы, кому вчера отпускали продукты, завернутые в газетную бумагу?

Идрис Гамзаев натянуто улыбнулся.

- Полпоселка мои покупатели, так что... - он пожал плечами.

- Послушай, - вступил в беседу Бабаев, - прошлой ночью в городе ограбили магазин и там нашли обрывок твоей газеты, - сам понимаешь... Тебе лучше помочь нам. Кого ты можешь подозревать?

Гамзаев задумался. От усердия он даже шевелил губами, откладывая костяшки на счетах.

- Сын Дельновых, - раз... Я слышал, что он отсидел за воровство. Вчера мать его приходила, покупала селедку. Нет, нет, нет, - костяшка вернулась на место. - Не думайте на него. Мать как раз сказала, что он болен, лежит. Вот, может быть, Исфендияр. Про него все говорят, - нечист на руку. Он вчера заходил, пикули брал к пиву. И кулек конфет еще. Понимаете... Я, конечно, не могу сказать вам точно...

- Хорошо, хорошо, - кивнул Теймур, - как фамилия этого Исфендияра?

- Не знаю, он - не местный. Раньше все время околачивался здесь. Тут неподалеку есть промтоварный магазин, там работала девушка одна. Он с ней встречался. А потом, видно, не поладили.

Теймур посмотрел на часы.

- Промтоварный еще не закрыт?

- Нет, нет, - замахал руками Гамзаев, - эта девушка там больше не работает. Кажется, жених не разрешил. Он инженер...

Егор Дельнов действительно лежал дома с высокой температурой. И все соседи, в общем относящиеся к парню недоброжелательно, в один голос заявили, что вчера вечером и ночью он лежал в постели. Подозревать о в чем-либо было трудно.

Теймур с Бабаевым поспешили в промтоварный магазин. Там уже кончали работу, пришлось предъявить удостоверение, вызвать заведующего.

- Девушка, которая рассчиталась недавно? - переспросил заведующий. Сафия Велиханова, живет она в Сабунчах.

Двухэтажный дом неподалеку от линии электрички, ярко освещенные окна, музыка...

- Подожди немного, - попросил Бабаев, - я сейчас разузнаю.

Через несколько минут он вышел из ворот, растерянно улыбаясь.

- Понимаешь, у них свадьба...

Теймур задумался.

- Я как раз на ее отца напоролся, - продолжал Бабаев, - он во дворе сидит, ругается. Говорит: "Дочь без спросу замуж выходит".

- Номер квартиры ты узнал?

- Да, одиннадцатая.

- Пойдем.

По скрипучей лестнице они поднялись на второй этаж... Бабаев хотел было постучаться в дверь одиннадцатой квартиры, но Теймур удержал его.

- Постой.

Некоторое время они молча прислушивались к звукам кларнета, доносившимся из-за двери. Потом Теймур тихонько постучал в соседнюю квартиру. Дверь открыл старик лет шестидесяти.

- Кого вам?

- Извините, - склонил голову Теймур. - Можно к вам на несколько минут?

Старик недоуменно оглядел незваных гостей.

- Входите.

Теймур с Бабаевым вошли, сняли фуражки. Это понравилось хозяину.

- Арташес Арутюнович, - сдержанно отрекомендовался он. - Чем могу служить?

- Арташес Арутюнович, - начал Теймур, - нам очень не хочется портить такой праздник. Посоветуйте, пожалуйста, как поделикатней вызвать невесту на несколько минут.

Старик нахмурился.

- Люди веселятся, свадьбу справляют, новый год, а вы...

- А мы себе другого дела не нашли, - с невеселой улыбкой докончил Теймур, - не так ли?.. Думаете, мы не хотели бы повеселиться, как те, что пляшут за вашей стеной? Или новый год не для нас?

- Хорошо, схожу - посмотрю, - буркнул старик.

- Одну минутку, - остановил его Теймур. - Вы хотите?..

Арташес Арутюнович не дослушал его.

- Я позову дочь. В таких делах женщины умнее нас. Вскоре он возвратился с чернявой, густобровой девушкой. Выслушав Теймура, она некоторое время колебалась.

- Ну, ладно. Я вызову Сафию на танец и шепну ей, чтобы она под каким-нибудь предлогом вышла.

Через несколько минут, боязливо оглянувшись на пороге, в комнату впорхнула этакая птичка-невеличка в свадебном платье.

- Что вам надо от меня?

Теймур выжидающе посмотрел на хозяина квартиры. Старик хмыкнул и, взяв дочь под руку, вышел в прихожую. Теймур прикрыл дверь.

- Во-первых, поздравляю вас...

Сафия кивнула.

- Спасибо. А, во-вторых, что?

- Нам нужен адрес Исфендияра.

- Какого еще Исфендияра? - дернула плечом девушка.

Теймур поморщился.

- Быстрее говорите адрес!

- Я не знаю никакого Исфендияра!

- Очень жаль, - Теймур вплотную подошел к ней. - Мы не хотели расстраивать свадьбу. Но, кажется, придется вызвать сюда вашего жениха.

Сафия, раскинув руки, закрыла собой дверь.

- Нет! Нет! Прошу вас... - девушка прерывисто дышала. - Зачем он вам?

- Я спрошу его об Исфендияре. Ведь ваш жених, наверное, знает, что вы до него встречались...

- Нет. Прошу... Он ничего не знает.

- Хорошо, Сафия. Скажите фамилию Исфендияра и его адрес.

- Он живет не в городе, а у своей сестры в Ахмедлах. Фамилия его Мардалиев. Все?

Теймур кивнул.

- Идите, Сафия - желаю вам счастья и... Получше разбираться в людях.

Сафия вдруг почувствовала, что не питает вражды к этому властному парню.

- Будьте и вы счастливы.

- Может быть, вы нам еще понадобитесь...

У девушки задрожали губы.

- Нет, пожалуйста, очень вас прошу... Не трогайте меня больше. Мой жених ревнивый, очень ревнивый.

- Ну хорошо, хорошо... - успокоил ее Теймур. - Мы больше не будем вас тревожить.

Сафия бесшумно выскользнула в коридор.

Снова асфальтовое шоссе. Воет мотор, дрожит светящаяся стрелка спидометра. Лучи фар брошены вперед, как спаренные мечи. На взгорье машина замедлила ход, фары выключили.

- Останови здесь. Потом подъедешь ближе. Теймур и Бабаев, освещая себе дорогу карманным фонариком, пошли к невысокому дому, сиротливо стоящему на отшибе. Теймур на минуту остановился, посмотрел в сторону Зыха.

- От пивзавода сюда рукой подать. Машину после аварии бросили и пешком с вещами сюда... Так?

- Это верно, - согласился Бабаев. - Только жалко, что мы ни на чей след, кроме Исфендияра, не напали.

- Почему? А Мухтаров, - бывший шофер угнанной машины?

- Почему ты подозреваешь его?

Теймур тихо засмеялся.

- А ты прикинь. Машину выкатили на руках, чтобы не потревожить соседей, и замок не сломали, а ключом открыли. Как все предусмотрительно! Одного только не предусмотрели.

- Чего?

- Своей предусмотрительностью сами подсказали: "Далеко не ищи, я в доме..."

Бабаев помолчал, вздохнул.

- Правильно говорят - "ум не в летах, а в мозгах!"

- Ну, пойдем, пойдем, - подтолкнул его Теймур, - и фонарь выключи.

Они прошли на ощупь вдоль стены и, найдя калитку, легонько толкнули ее. Заперта. Во дворе залаяла собака. Ей ответили псы сначала из ближних дворов, а потом проснулись и дальние. Сержант Бабаев с легкостью, неожиданной для его возраста, перемахнул через забор и, ударив сапогом пса, отпер калитку. В то же мгновение Теймур был уже во дворе и в свою очередь пнул пса ногой. Тот взвизгнул, отбежал к пристройке. Но в это время на веранду кто-то вышел. Пес снова осмелел и кинулся на пришельцев. Теймур направил луч фонаря на веранду.

- Убери собаку!

Немолодая женщина с изможденным лицом, закрываясь ладонью от яркого света, схватила пса за ошейник.

- Шакал! Шакал! Перестань! - Она посадила его на цепь.

- Что вам надо?

- Кто есть дома? - вопросом на вопрос ответил Теймур.

- Кроме меня, никого... а что?..

- Бабаев запри калитку!

Теймур сделал несколько шагов и остановился напротив женщины.

- Где твой брат?

- Какой брат?

- А сколько их у тебя?

- Один.

- Так вот, где Исфендияр?

- Не знаю. Сегодня праздник, а он парень холостой...

Бабаев уже запер калитку, подошел к ним.

- Здесь холодно, товарищ лейтенант. Давай немножко в доме погреемся.

Женщина поспешно преградила им путь.

- Нечего вам делать в доме!

Бабаев хрипло рассмеялся:

- Однажды у Моллы Насреддина украли папаху. А он взял и прямо на кладбище пошел, мол, где бы вор ни бегал, а этого места не минует.

- Упаси бог! - поплевала вокруг себя женщина.- Зачем мой дом с кладбищем равняешь? Уходите, а то я кричать стану, народ соберу!

- Не плохо бы, - согласился Теймур. - Все равно для обыска нужны свидетели.

Сестра Исфендияра вцепилась обеими руками в перила небольшой лестнички.

- Кто это тебе дал право обыскивать мой дом?

Теймур достал из кармана ордер на обыск, подписанный прокурором, осветил его фонарем.

- Читай!

Женщина покосилась на ордер, поджала губы.

- Неграмотная я.

- Бабаев, позови двух соседей в понятые. Не забудь запереть калитку.

Сержант вышел со двора. Пес на цепи под пристройкой снова залился лаем. Женщина неожиданно обмякла, оперлась на перила. Теймур осветил ее фонарем. Да она же беременная! Стало неловко за свою резкость.

- Где же твой муж? - участливо поинтересовался он.

- А тебе на что?

- Не хочешь - не говори.

Женщина прикусила губу.

- Говори-не говори - какой толк?

Она была очень некрасива и уже в годах. "Интересно, кто польстился на такую?" - подумал Теймур. Женщина словно прочитала его мысли.

- Этот мир сотворен на обмане. Продаем вранье, покупаем брехню...

Она тяжело опустилась на ступеньку.

Внезапно пес зарычал, рванулся с места. Калитка растворилась. Бабаев пропустил вперед высокого старика и парня на костылях, в военной гимнастерке без погон. Женщина, увидев их, прикрыла лицо длинным рукавом. Плечи ее вздрагивали. Вдруг она резко подняла голову.

- Не надо обыск делать. То, что он принес, в диване, - женщина всхлипнула. - Справа, в углу. Кажется, часы ручные...

- А остальное? - спросил Теймур.

- Унесли.

- Куда?

- Не знаю.

- С кем?

- Не знаю.

Женщина устало вздохнула, утерла глаза.

- Скоро брат сам придет, его и спросишь.

- Прошу вас, пройдемте в дом, - обратился Теймур к старику и парню на костылях. - А ты оставайся во дворе, - кивнул он Бабаеву, - шоферу нашему скажи, пусть за стеной встанет, где кусты.

- Слушаюсь.

Сержант присел возле калитки. Минута проходила за минутой, - десять, двадцать, полчаса. Бабаев подумал, что такой отдых, пожалуй, не повредит, ведь целый день на ногах. Потом в голову пришло: "Сынишка, наверное, уже спит. Поплакал, поплакал и уснул. Жена, конечно, выдержала характер, - так и не пустила его на улицу". Бабаев вздохнул, собрался сесть поудобней. Но в это время пес встрепенулся и, радуясь приходу знакомого человека, преданно взвизгнул. Кто-то осторожно толкнул калитку и, убедившись, что она заперта изнутри, просунул под засов длинное лезвие. Только теперь сержант понял, почему младший лейтенант все время повторял: "Запри калитку".

Невысокий плотный мужчина, войдя во двор, тихо присвистнул, позвал:

- Шакал! Шакал!

Пес хотел подбежать к нему, загремел цепью. Мужчина насторожился, оглядел двор. Что-то показалось ему подозрительным. Он на мгновение застыл на месте, потом, крадучись, повернул обратно к калитке, и вдруг попятился... Там кто-то стоял. Мужчина отпрянул назад, в сторону. Но и сзади ткнулся ему в лопатки недобрый ствол пистолета.

VIII

- Почему ты не звонил и не докладывал мне о ходе операции?

- Один раз я звонил, а потом не было возможности, товарищ майор.

- Возможности или нужды? Ведь ты, наверно, считаешь, что уже не нуждаешься в моих советах.

- Разрешите идти, товарищ майор?

Тарланова взорвало:

- Почему всякий раз, как заходит серьезный разговор, просишь разрешения уйти?

- Товарищ майор, я вчера просто не хотел беспокоить вас.

- Такие вещи поважнее встречи нового года. Иди, отдыхай. Я сам доведу до конца это дело.

Майор Тарланов действительно в кратчайший срок мастерски завершил операцию.

Исфендияр валил все на Мухтарова, а тот - на Исфендияра, и оба тем самым содействовали скорейшему разрешению дела. Выяснилось, что Исфендияр ранее уже имел судимость за воровство. Показания Мухтарова пролили свет еще на одно обстоятельство: Исфендияр стремился к близости с продавщицей Сафией Велихановой для того, чтобы с ее помощью ограбить промтоварный магазин в Маштагах. Исфендияр же пытался доказать, что если бы Мухтаров не дал ему ключей от гаража и машины, то он не совершил бы этого преступления.

На очной ставке Исфендияра с женой Мухтарова, которая проходила по делу, как свидетельница, эта сорокапятилетняя женщина бросилась на него с кулаками, "Пусть бог разрушит твой дом. Подлец! Выродок! Мой муж, как-никак, кормил своих детей. Это ты его сбил с пути! Чтобы тебе рот скривило, если ты когда-нибудь засмеешься!"

Еле удалось успокоить ее.

Через пару дней Тарланов, встретив Теймура в коридоре, затащил его к себе в кабинет.

- Ну, что ж, ты хорошо вел операцию. Хотя, - он подмигнул, - от моего ученика другого и не ждали. В общем, я рад, что тобою довольны. Жди самостоятельных дел.

Теймур от радости готов был расцеловать Тарланова. Впрочем, внешне это никак не выразилось.

- Разрешите идти, товарищ майор?

- Пожалуйста! - Тарланов рассмеялся. - Иди, не-людим, иди.

Теймур смущенно улыбнулся.

- Товарищ майор, значит я... приступаю к делу Турач.

Старший уполномоченный нахмурился.

- Я думал, мы с тобой помирились.

- Мы никогда и не ссорились, товарищ майор. Но...

- Пойми, Джангиров, а если твои подозрения не оправдаются?... Если и нет никакой Турач?

- Товарищ майор, я же вам рассказывал! Неужели вы?..

От недавнего благодушия Тарланова не осталось и следа.

- Ладно. Я подумаю. Иди.

Теймур, как всегда, поздно возвращался из управления. В двух кварталах от дома, на него вдруг из-за угла бесшумно кинулась большая собака. Пахнуло псиной.

- Куси его, Джек! Куси!..

И хохот.

Теймур узнал голос Меченого.

- Уйми собаку, Шамси!

- Сам попробуй. Собака с собакой всегда договорятся. А я вашего языка не знаю.

- Брось дурацкие шутки, Шамси. Я не хочу связываться с тобой.

- А что ты мне сделаешь? Ты - трус. Ты и в милицию от страха пошел. Что, будешь жаловаться, что я запугиваю тебя? А я скажу, что ты просто наговариваешь на меня, что мы враги с детства, и ты пользуешься служебным положением, чтобы отомстить. Попробуй, докажи, что это не так.

Теймур невольно усмехнулся. "А в самом деле, похоже на правду! Ведь милиционеру, принявшему взятку, ничего не удалось доказать".

- Уйди с моей дороги, Шамси!

Теймур подошел поближе, включил фонарик. Глаза у Меченого совсем превратились в щелки, веки вспухшие, красные.

- Накурился? Теперь мне понятно, с чего ты такой храбрый. Слушай, не советую тебе в таком виде встречаться со мной...

- А что, стрелять будешь?

- Нет. Сдам тебя в сумасшедший дом. Может быть, я не смогу доказать, что ты мне угрожаешь, но что ты сумасшедший я всегда доказать смогу.

Теймур повернулся, зашагал к дому. Уже у самой калитки он услышал за спиной крик.

- Мы еще посмотрим, кого из нас увезут в сумасшедший дом. Слепец!

Шамси на что-то намекал. И уже не впервые. Теймуру захотелось кинуться в темноту, схватить Меченого и выбить из него правду. Но вдали послышался удаляющийся топот. - Нет, не догнать!

В конце недели Тарланов объявил Теймуру, что операцию "Турач-Гюльдаста", пожалуй, можно начинать. Теймур не знал, как выразить свою признательность.

- Большое вам спасибо, товарищ майор! Очень большое... - Теймур не находил слов, - я даже не знаю, как мне оправдать...

- Ну, хорошо, хорошо, - остановил его Тарланов, - только не считай зазорным советоваться со мной.

- Слушаюсь. Разрешите идти?

- Иди. Желаю удачи!

* * *

Теймур взялся за дело основательно и в высшей степени осторожно. Прошло уже две недели, а он выяснил лишь очень немногое из прошлого Гюльдасты. В войну она работала на швейной фабрике имени Володарского, а год назад устроилась портнихой в артель на одной из глухих улочек города. Отец ее завмаг, арестован в 1942 году за растрату. И все. Больше узнать пока ничего не удалось.

"Да, одной рукой не захлопаешь в ладоши, - подумал Теймур. - Нужно привлечь к работе еще кого-нибудь. Но кого? Нельзя же доверить такое дело случайному человеку".

Наконец, после долгих поисков, Теймур нашел подходящую кандидатуру киномеханика Лютфи Ахмед-заде. И дирекция клуба имени Тельмана, где он работал, и райком комсомола похвально отозвались о нем. Кроме всего прочего, этот юноша жил прямо напротив Шахсуваровой и был одних лет с нею. Гюльдаста-Турач жила в старом двухэтажном доме, подвал которого служил аптечным складом. Единственная квартира первого этажа, принадлежавшая как раз Шахсуваровой, имела парадный ход с улицы, а на второй этаж надо было подниматься по лестнице со двора. Поэтому жильцы второго этажа не имели почти никакой связи с Гюльдастой и не интересовали Теймура.

Да! Лютфи Ахмед-заде являлся самым подходящим человеком. Теймур постарался разузнать о нем по возможности все.

Лютфи был средним сыном в семье, а теперь остался единственным старший брат погиб на фронте, а младший тогда же умер от тифа. Те годы были трудные и, вероятно, поэтому Лютфи вырос таким хилым, болезненным. К тому же зимой он, как-то раз поскользнувшись на лестнице, сломал себе ногу и с тех пор слегка прихрамывал.

Из-за слабого здоровья и хромоты Лютфи редко выходил на улицу, почти ни с кем не дружил и все свободное время отдавал чтению.

Теймур встретился с ним в клубе, во время сеанса. Лютфи, прокрутив "свою" часть фильма, подал знак напарнику и вышел в коридор.

- Я вас слушаю.

- Я к тебе по очень важному делу, Лютфи, - Теймур сразу повел разговор так, будто они уже давно знакомы друг с другом. - Ты нам должен помочь.

- Я? Чем же?

- Ты ровесник Гюльдасты Шахсуваровой, вы и росли по соседству. А мы хотели бы знать все, что ее касается, даже самое простое и, на первый взгляд, незначительное.

Лютфи был парнем сообразительным, он внимательно посмотрел на Теймура.

- То есть, вы хотите сказать, что Гюльдаста...

- Вот это мы и хотим выяснить. А пока скажи-ка мне, знаешь ли ты, чем она занимается теперь?

Некоторое время Лютфи колебался, но потом он решил: в том, что ему известно, ничего порочащего Шахсуварову нет и рассказал, где она работает, вспомнил об аресте ее отца. Но все это уже было известно Теймуру. Новым было лишь то, что касалось матери Гюльдасты. Это Лютфи узнал из разговора своих родителей. После ареста мужа - она собрала почти все, что оставалось в доме, и ушла, оставив пятнадцатилетнюю дочь на произвол судьбы.

Лютфи часто прерывал рассказ, каждые две-три минуты он заглядывал в окошко кинобудки, проверяя, много ли осталось до окончания части. Теймур обратил внимание, что парень заметно волнуется.

А Лютфи было от чего волноваться. Гюльдаста... Это имя было связано для него с памятью о старшем брате.

Он слыл первым силачом улицы, и никогда не давал в обиду Гюльдасту. Ей было всего лет двенадцать, но уже тогда взрослые парни засматривались на нее. "Не девочка - картинка", - повторяли пожилые соседки. А потом, Лютфи помнит, старший брат целую ночь сочинял какое-то письмо. Утром клочки этого письма валялись в углу. Брат предлагал Гюльдасте "дружить и никогда не разлучаться" - это была обычная формула школьников того времени.

Потом война, похоронка на серой бумаге, рыдания матери. Лютфи все дни проводил у окна, и сердце его замирало всякий раз, как в дверях напротив появлялась Гюльдаста. Он много читал. Но в каком бы веке, в какой бы стране ни происходило действие романа - героини всегда представлялись ему похожими на Гюльдасту. А на улицу повадились какие-то незнакомые парни. Это раздражало и в то же время, словно бы подбадривало Лютфи, сокращая расстояние между ним и выдуманной героиней. Гюльдаста будто сама говорила: "Я живая, я не из книг... И расстояние между нами - лишь несколько метров асфальта, разделяющих наши дома".

Однажды она даже подошла к нему. Лютфи читал, сидя на ступеньке. Гюльдаста, поймав его взгляд, кокетливо улыбнулась и спросила, что за книга у него в руках. От неожиданности у Лютфи пересохло в горле, он молча показал ей обложку.

- "Хаос"? - безразлично протянула Гюльдаста. - Тебя зовут Лютфи?

Парень молча кивнул, будто поперхнувшись своим именем.

- Что ты молчишь? - усмехнулась Гюльдаста. - У тебя что, языка нет?

Лютфи вскочил. Ему хотелось убежать, спрятаться, на глаза навернулись слезы. Он закрылся книгой.

- Да ты совсем дугачок, - испугалась Гюльдаста и поспешно отошла. После этого Лютфи так и не решался заговорить с нею. Но он часто слышал ее голос. И даже картавость Гюльдасты казалась ему особенно милой.

Конечно, всего этого Теймур не знал. Но короткие, отрывистые ответы: "не знаю", "может быть", "не замечал" - показались ему странными. И однажды он, задержав Лютфи после третьего сеанса, без обиняков спросил:

- Ты любишь ее?

Парень растерялся. Пожалуй, он бы и себе не смог ответить на этот вопрос. Но в глазах его была такая боль, что Теймур невольно отвел взгляд.

- Слушай, конечно, в такие дела вмешиваться не принято. Но ты помогаешь нам, и мы должны, обязаны помочь тебе, - Теймур потер лоб, помолчал. Гюльдаста наводчица крупной шайки. На ее совести убийство шофера, у него осталось девять человек детей.

- Не может быть! - голос Лютфи дрожал.

- Нет, может, - жестко произнес Теймур, - и ты, конечно, понимаешь, что я доверяю тебе, если рассказываю такое.

Лютфи долго молчал тогда.

Странно, но после этого разговора он неожиданно для самого себя увидел многие поступки Гюльдасты совсем в ином свете, с болью ему пришлось признать подозрительность ее поведения. Окно девушки часто остается темным по вечерам. Значит, она не ночует дома? А почему никто не знает имени того молодчика, что стал захаживать к ней после отъезда матери? И, кажется, иногда он оставался у нее до утра.

Теперь Лютфи все свое свободное время не отходил от окна. Но помощи его одного Теймуру было мало. Ведь по вечерам Ахмед-заде бывал на работе, в клубе. Пришлось привлечь еще нескольких человек: заведующего детсадом, который помещался напротив артели, где работала Гюльдаста; сторожа аптечного склада в ее доме. Кроме того, для непосредственного наблюдения был выделен милиционер Скворцов - рослый, сероглазый парень, в недавнем прошлом пионервожатый.

Прошло всего три дня, как он включился в операцию, а Теймуру уже не было покоя от различных планов и предложений. Владимир Скворцов обладал богатейшей фантазией. То он предлагал войти в доверие к Гюльдасте под видом связного от какой-нибудь другой шайки, то еще что-нибудь.

Теймур прозвал его д'Артаньяном, и всякий раз, когда этот новоявленный мушкетер от милиции начинал выкладывать свой очередной проект, с улыбкой одергивал его: "Бери пониже".

Наконец, Володя перестал витать в облаках и предложил довольно интересный план.

- Товарищ Джангиров, в милиции я недавно, никто почти еще не знает об этом, кроме своих. Разрешите мне поступить в артель, где работает Гюльдаста.

Теймур заинтересовался.

- Как же это?

- Устроюсь туда помощником, грузчиком, в общем, подсобным рабочим, а потом заделаюсь механиком или техником, как это там у них называется, Володю опять немного занесло. - А что, ознакомлюсь с потрохами швейных машин. Разве нельзя?

- Постой, постой, - остановил его Теймур, - сколько же лет ты собираешься выслеживать Шахсуварову?

Володя сразу увял.

- Да, это правда...

Но Теймур хлопнул его по плечу.

- Не падай духом. Над этим, кажется, стоит подумать.

IX

К полуподвалу, где помещалась артель, с грохотом подкатил грузовик. Молодой, голубоглазый грузчик в залатанной стеганке лихо спрыгнул на землю и, шлепая оторванной подметкой, сбежал по ступенькам в цех. Почувствовав на себе взгляды девушек, он смачно высморкался и небрежным шлепком сбил ушанку на глаза.

- Чего таскать-то?

Поднимаясь по лестнице с тюком готовых платьев, новый грузчик споткнулся и чуть было не упал. В цеху послышался чей-то смешок. Но это не смутило парня. Он белозубо улыбнулся, подмигнул девушкам.

Через несколько дней Владимир Скворцов уже докладывал Теймуру:

- Гюльдаста ничем вроде бы не выделяется среди других девушек. Вот только я слышал, что по вечерам под пятницу она иногда в мечеть ходит.

Теймур насторожился.

- С кем она встречается там? К ней подходит кто-нибудь?

Володя развел руками.

- Я не решился пойти за нею. Еще скажут, что надо этому белобрысому в мусульманской мечети?

Теймуру пришлось согласиться с ним.

- Правильно, Это я как-нибудь проверю. Что еще у тебя?

Скворцов рассказал, что Гюльдаста очень любит посещать свадьбы. Частенько она заходит к почти незнакомым людям, веселится, танцует. Быстрые танцы она исполняет так темпераментно, что, говорят, ей могут позавидовать профессиональные танцовщицы. По словам болтушки Марджан, одной из портних артели, когда Гюльдаста выходит в круг, многие пожилые женщины уговаривают ее: "Ай, дочка, ай, невестка, ради бога, спляши еще!" И спрашивают друг друга: "Чья это такая красивая? Откуда она?" Гюльдаста, обычно, не краснеет и не смущается. На вопросы, откуда она, отвечает уклончиво: "Вы не знаете, мы не здешние". Если же ее полусерьезно начинают сватать за кого-нибудь, то она отговаривается: "Я, мол, замужем, но муж в отъезде". Марджан сболтнула Скворцову, что кто-то заранее предупреждает Гюльдасту - где и когда будет пышная свадьба.

Теймур задумался.

Все это, разумеется, интересно. Но только за посещение свадеб и мечети человека не арестуешь. А ничего другого, заслуживающего внимания, узнать пока не удалось.

Охранник аптечного склада - старый лезгин Абдуррашан при встречах с Теймуром только разводил руками.

- Ничего не могу тебе сказать, сынок. Все спокойно.

И заведующая детсадом Шойля-ханум говорила то же самое: "Пока все спокойно. Я ничего не замечаю".

Словно кто-то взял Гюльдасту за руку и предупреждает ее: "Тут надо поосторожней... А здесь тебя ждет ловушка... Туда не ходи..." Но кто этот ангел-хранитель?

Надо еще раз проанализировать все полученные сведения.

Ну, страсть к свадьбам - это понятно. Там она высматривает "лакомые куски". А мечеть для чего? В набожность Гюльдасты как-то не верилось. И еще - почему она говорит, что замужем? Ведь в паспорте у нее никаких записей о браке нет. Возможно, это говорится для того, чтобы не привлекать интереса слишком настойчивых свах. А если - нет?

Теймур решил поделиться с Тарлановым.

Старший оперуполномоченный, выслушав его, недоуменно приподнял плечи.

- И мечеть, и свадьбы, и муж, и ничего дельного! Да она же сбивает тебя с толку, и день ото дня все больше. Не знаю. Я бы на твоем месте арестовал ее пока не поздно.

Теймур по привычке задумчиво потер лоб.

- Но ведь в последнее время никаких происшествий нет, верно?

- А откуда ты знаешь, что они действуют только в Баку, на Апшероне? Может, они сейчас орудуют в районах, в других городах!?

- Разрешите продолжать операцию? - поднялся Теймур.

- Я-то тебе давно разрешил, - криво усмехнулся Тарланов. - Только не дай этой лисе сбить тебя со следа. В общем, если будут затруднения, не стесняйся, иди ко мне.

Теймур и сам уже начал сомневаться: "Может, действительно, не надо было разводить церемонию, как говорит Тарланов? Ведь Гюльдаста разгадала наши намерения - в этом уже сомневаться нельзя. Где же я допустил ошибку?" Он все больше утверждался в мысли, что кто-то предупредил Гюльдасту. Но кто?

Теймур не мог не верить своим людям. Но кого же тогда заподозрить?

Дня через два Тарланов вызвал к себе Теймура.

- Мне самому это дело покоя не дает, - хмуро признался он. - Слушай, а про того милиционера, которому она взятку дала, ты забыл?

Теймур чуть не стукнул себя по лбу: "Правильно!" Ведь вполне вероятно, что они знакомы. Иначе Гюльдаста вряд ли решилась бы дать ему взятку. Вот встречает ее этот тип и говорит приблизительно такое: "Хорошо, что тот младший лейтенант из уголовного розыска не успел записать твоего адреса и фамилии, а то из-за тебя я поплатился бы головой". "Как это не записал?" поражается Гюльдаста. - "Да ведь он целый протокол составил. Так ты говоришь, он из уголовного розыска?.."

Теймур горячо ухватился за эту версию. Но выяснилось, что того злополучного милиционера давно уже уволили со службы и он тогда же уехал на родину в Казах. А ведь операция "Турач" началась сравнительно недавно. Если даже, допустить, что взяточник был знаком с Шахсуваровой, и сразу же после истории с разбитым стеклом сболтнул ей что-нибудь, то все равно не верится, чтобы Гюльдаста следовала его предостережению. В конце концов, ей было бы проще уехать куда-либо - страна большая.

В эти дни Теймур совсем потерял покой. Дома его почти не видели. С утра до вечера он был на ногах, стараясь потуже стянуть кольцо вокруг Гюльдасты, не допустить никакой, даже самой маленькой лазейки.

К Шойле-ханум он приходил обычно попозже, после того, как матери забирали своих детей, и большинство работниц уже покидало детсад.

Однажды Теймур не застал заведующую в кабинете. Шойля-ханум готовила кроватку какому-то всхлипывающему малышу. Теймур с улыбкой откинул мальчонке чубчик со лба:

- Как тебя зовут, а?

И вдруг из-под бровей на него сверкнули необычайно красивые, бархатисто-черные глаза. Теймуру показалось, что он уже где-то видел эти длинные, загнутые кверху ресницы.

- Так как зовут тебя, малыш? Чей ты?

- Его зовут Фахраддин, - ответила Шойля-ханум, оправляя простыню. Мать его заболела, за ним некому присмотреть...

- А кто его мать? - заинтересовался Теймур. - Что с ней?

- Зовут ее Фатьма... кажется, у нее астма, говорят, страшные приступы удушья.

- Астма? У такой молодой женщины?

- Она вовсе не молодая, ей за пятьдесят. Пойдем, пойдем, - Шойля-ханум слегка подтолкнула Теймура к дверям своего кабинета, - и мальчишка этот не ее ребенок. Она усыновила его и так привыкла, что...

- А где его родители? - Теймур даже не заметил, что перебивает женщину, которая годится ему в матери. Шойля-ханум покачала головой.

Кто знает... Она говорит, что нашла его младенцем на скамейке в саду и сообщила в милицию. Но родителей ребенка так и не смогли разыскать. Он не был зарегистрирован ни в одном роддоме. Наверно, мать родила его у акушерки с нелегальной практикой, а, может, просто дома. Скажи, а почему это тебя так интересует?

- Да, так... - пожал плечами Теймур. - Что нового у вас, Шойля-ханум?

Пожилая женщина некоторое время молча наводила порядок на своем письменном столе, потом откровенно призналась:

- Знаешь, я не могу понять, что ты хочешь от этой девушки. Она красива, как вот эта роза на окне... Все подруги любят ее.

Теймур подошел к окну, осторожно потрогал острые шипы на стебле.

- А вы думаете преступник бьет себя в грудь и кричит: "Эй, народ, я преступник!" Какой же дурак сделает это? Если она так умело притворяется, значит, очень опытная.

Шойля-ханум грустно улыбнулась.

- Не могу! Никак не могу понять, откуда у молоденькой девушки такой опыт и коварство. Когда же она успела испортиться до такой степени?

- Я тоже долго думал об этом, - кивнул Теймур, - мне кажется, здесь во многом виновата война. Шахсуварова была тогда еще подростком; все думали о фронте, не до нее было. А она, видя безнаказанность... Ну и потом, конечно, мать ее бросила - это тоже сыграло большую роль. - Теймур помолчал. - Я, пожалуй, пойду Шойля-ханум. Прошу вас - будьте внимательны.

X

Володе уже казалось, что он всю жизнь только тем и занимался, что разгружал машину, таскал вниз рулоны ткани, а потом заполнял кузов готовыми детскими пальтишками, платьями. И так - каждый день. Скучно! Как-то не очень верилось уже, что портниха Гюльдаста - опасная преступница. Недавно она пришила ему тесемки, к ушанке, залатала телогрейку. Вообще, в цеху очень хорошо относились к Скворцову. Во время перерыва девушки, разворачивая свертки со своими скромными завтраками, наперебой угощали Володю. Он смущался, краснел и в конце концов стал к обеденному часу незаметно исчезать. Дело было еще в том, что после обеда Гюльдаста обычно раскрывала свою старенькую, потрепанную сумку и угощала всех сладостями. Девушки смеялись: "Гюльдаста такая сластена, - она всю зарплату тратит на печенья и конфеты". Володя сам был большой любитель сладкого, но он никак не мог заставить себя взять что-нибудь у Гюльдасты - это казалось ему предательством.

В помещении артели не было туалета и работникам приходилось бегать во двор напротив. Девушки, обычно, пошептавшись перед этим, убегали туда вдвоем-втроем. Естественно, бывал в этом дворе и Володя. Однажды он заметил, как Гюльдаста вышла из какой-то квартиры на первом этаже. Володя исподволь разузнал, кто там живет. Оказалось - немолодая женщина Фатьма с пятилетним сыном. Женщина сейчас болела, видимо, Гюльдаста просто забежала справиться о ее здоровье.

Володя не нашел в этом ничего подозрительного, но все же доложил об этом Теймуру, потому что, собственно говоря, больше и докладывать-то было не о чем.

Теймур, стараясь не выдать волнения, приказал Скворцову, как можно тщательнее вести слежку именно в этом направлении.

При встрече с Лютфи Ахмед-заде он завел разговор о тайном замужестве Гюльдасты. Надо сказать, что Лютфи оказался единственным из всех привлеченных к операции, кто не остыл и твердо надеялся разоблачить Турач. Он как бы мстил ей за обманутые мальчишеские мечты.

После некоторого раздумья Лютфи припомнил, что в начало 1943 года, то есть пять лет тому назад Гюльдаста действительно где-то пропадала месяца два-три, но каких-нибудь изменений в ее фигуре он, насколько помнится, не замечал.

Теймур поспешил в детсад и с помощью Шойли-ханум попробовал узнать у Фахраддина, кого он знает, кроме своей приемной матери. Но мальчонка, как незадачливый попугайчик, твердил одно и то же: "Моя мама - Фатьма, а папы у меня нет".

* * *

Вечерело. В цеху уже зажгли свет. Близился конец рабочего дня. Володя, заметив "скорую помощь" возле детского сада, кинулся туда узнать в чем дело. Дверь распахнулась, вышла заведующая с ребенком на руках и села в машину. Володя возвратился в артель и на вопрос "Что там случилось?" с печальным видом покачал головой:

- Говорят, малыш, какой-то Фахраддин, тифом заболел.

Он покосился на Гюльдасту. Та даже не дрогнула, на лице ее не появилось никаких признаков волнения или тревоги.

- Может, пойти сказать тете Фатьме? - предложил кто-то из девушек.

- Что за глупость? - рассудительно заметила Гюльдаста. - Разве можно больному человеку говорить такое?

После окончания работы, она неторопливо остановила машину, отряхнула платье, не спеша подошла к осколку зеркала на стене поправить волосы. Затем, накинув пальто, вместе со всеми вышла из цеха.

Володя разочарованно поскреб затылок, - нет, какой бы она ни была... Если это ее ребенок - я заметил бы, здесь сфальшивить трудно.

А в это время Фахраддин, прижав нос к запотевшему стеклу машины, то и дело тормошил Шойлю-ханум.

- Посмотри, тетя Шойля, посмотри вон туда! - радостно вскрикивал он.

Разумеется, мальчишка и не думал болеть. И прогулка очень понравилась ему. Еще бы! Ведь он в первый раз катался на машине.

Как странно! Все убегает назад - и столбы, и дома, и какие-то веселые мальчишки с собакой. Куда это они, интересно?..

- Тетя Шойля, а мы много будем кататься?

В этот вечер Шойля-ханум осталась ночевать на диване в своем кабинете по мнению Теймура, обязательно должен был кто-то позвонить и спросить о здоровье Фахраддина. Однако, ни в эту ночь, ни назавтра никакого звонка не последовало. Теймур обратился в скорую помощь, но и у них никто не справлялся о состоянии ребенка. Напротив, произошло нечто неожиданное и странное.

С утра выпал снег. К середине дня городские улицы приняли необычный, по-северному торжественный вид. Бакинские мальчишки, для которых снег всегда редкость, старались наиграться сразу за всю зиму: кувыркались в сугробах, бросались снежками, поспешно устраивали катки.

Володю Скворцова и самого подмывало повозиться вместе с ними. Он даже попробовал прокатиться по льду, чуть не упал и весело рассмеялся. Вдруг кто-то преградил ему дорогу.

Володя искренне удивился.

- Гюльдаста! Откуда это ты?

- Домой иду, - девушка смахнула с носа снежинку, улыбнулась.

Володя заметил в руках у нее сумку.

- Тебе, наверно, тяжело? Дай, помогу. Что-что, а тяжести таскать я умею!..

Гюльдаста благодарно кивнула, отдала сумку, и, боясь поскользнуться, крепко взяла его под руку.

Володя немного смутился. Девушка, кажется, заметила это, заглянула ему в лицо, доверительно подмигнула.

Володе вдруг стало жарко. Он почувствовал, что еще немного - и он бросится целовать эти лучистые глаза, яркие от мороза губы... А Гюльдаста, запрокинув голову, смеялась. Потом вдруг оборвала смех, еще плотнее прильнула к его руке, как будто хотела сказать: "Что я захочу, то ты и сделаешь. Один мой взгляд - и все!.." Старый Абдуррахман. сидевший над ведром с раскаленными углями, кутаясь в непомерно большой тулуп, проводил их любопытным взглядом. Гюльдаста неожиданно обернулась.

- Салам, дядя.

Старик удивился еще больше - она никогда раньше не здоровалась с ним.

- Дядя, если я на несколько дней уеду в Сальяны, будь любезен, поглядывай и за моим домом. Ладно?

Абдуррахман, грея руки над углем, кивнул.

- Мне присмотреть не трудно. Только куда в такую метель в путь собираться?

- У меня тетя заболела.

- Ай, ай, ай, - посочувствовал Абдуррахман, - поезжай, поезжай, а за домом твоим я присмотрю.

- Большое спасибо.

Поднявшись по ступенькам, Гюльдаста открыла ключом дверь.

- Заходи, Володя.

Скворцов нерешительно топтался у порога.

- Может, я пойду...

Гюльдаста настойчиво потянула его за рукав.

- Нет, я так тебя не отпущу. Сейчас чай вскипятим. Володя вздохнул отказываться было неудобно. Гюльдаста пропустила его в прихожую и, прикрыв наружную дверь, принялась раздевать, как малого ребенка - расстегнула пуговицы потертой стеганки, сняла ушанку. Володя схватил ее тонкие, холодные пальцы.

- Что ты делаешь?

Гюльдаста игриво хохотнула.

- Кто же в верхнем в дом заходит? Снимай.

Мысли молниеносно сменяли одна другую. "Интересно, кто там, в комнате? Почему она затащила меня к себе? Может, поинтересуется, что с Фахраддином? Нет, она подозревает меня, иначе могла бы спросить тотчас же, как я вернулся от дверей детсада. Эх, посоветоваться бы с Джангировым - уж он бы разобрался! Заперла она входную дверь или нет?"

- Что с тобой, Володя? - Гюльдаста с улыбкой заглянула ему в глаза.

Володя словно бы очнулся.

- Я боюсь...

- За меня?

- Нет, за себя. Я еще никогда не встречал такой красивой девушки.

Гюльдаста ласково подтолкнула его.

- Не болтай глупости. Входи.

Скворцов быстро обвел глазами большую запущенную комнату с высоким потолком. Кроме обеденного стола, придвинутого к дивану, и старомодного буфета, здесь ничего не было. Краска на стенах и оконных рамах потрескалась, шелушилась. В дверном проеме слева виднелись ножки кровати. Противоположная дверь, видимо, вела в коридор и на кухню.

- Садись! - весело приказала Гюльдаста.

Володя сел спиной к окну, так можно было держать под наблюдением все три двери. Он полез в карман, будто за платком, нащупал пистолет, поставил его на боевой взвод.

Гюльдаста скинула пальто и, напевая что-то вполголоса, весело захлопотала. Она исчезала то в одних, то в других дверях, возвращалась, снова уходила.

В комнате было очень холодно. Гюльдаста внесла керосинку, опустила около стола, поставила на нее чайник. Потом застелила стол старенькой скатертью, расставила сласти, от которых Скворцов всегда отказывался.

- Угощайся!

Володя сморщил нос.

- Я терпеть не могу сладкого.

Гюльдаста растерялась.

- Чем же мне угостить тебя?

- Да ладно... Сколько у тебя комнат?

- Две.

- Ты живешь здесь одна?

- Да... Отец в заключении, а мать уехала.

Гюльдаста отвечала без утайки. Но настороженному Скворцову именно это показалось странным. Почему она рассказывала ему свою биографию, распахивала двери комнат? Будто желая сказать: "Смотрите - вот я, вот мой дом! Мне нечего скрывать".

Гюльдаста тем временем принесла стаканы и блюдца, налила чай, пододвинула стакан гостю.

- Пей, Володя.

Сама она уселась напротив него. Скворцов постепенно успокоился - в конце концов, старый Абдуррахман видел, что он вошел сюда.

Володя достал платок, высморкался. Разумеется, ему было известно, что за столом этого делать не полагается, но ведь он - грузчик. Гюльдаста укоризненно посмотрела на него, и Володя, как провинившийся ребенок, заморгал своими большими серыми глазами.

- Кажется, ты тоже одинок, как я, - вздохнула Гюльдаста.

"Ну, главное началось!" - подумал Скворцов. Он опять невинно похлопал глазами.

- Нет, у меня и мать, и отец живы. Правда, отец инвалид войны и мать больная...

- Ты - единственный сын у них?

- Нет... были и брат, и сестра. Только они не вернулись с фронта. Вот мать и заболела.

Гюльдаста испытующе посмотрела на него.

- Хочешь, я буду тебе сестрой?

Володя шмыгнул носом.

- А что мы будем делать, как брат и сестра?

- Я буду о тебе заботиться, а ты обо мне.

- Как?

- Для начала я хочу, чтобы ты взял у меня вот это.

Гюльдаста прошла в боковую комнату и вынесла оттуда костюм, сшитый из очень дорогого материала.

- Я его немного подошью и носи на здоровье.

Володя удивился.

- Мне? Такой костюм? Откуда у тебя столько денег?

- Это костюм моего отца.

- А-а, - протянул Володя, - а что я должен сделать для тебя?

Кажется, он немного переиграл. Гюльдаста внимательно посмотрела на него.

- Пей чай, Володя. Может, тебе свежего подлить?

- Скажи, если тебя задевает кто-нибудь? - настаивал Скворцов, - так я того человека!.. Ты не смотри, что я тихий, у меня, знаешь, какие ребята есть?! Ты только скажи...

- Скажу, - согласилась Гюльдаста. - Вот в Сальяны съезжу - потом...

Володя понял - дальше настаивать не следует.

- Ну, спасибо тебе за чай-сахар! Пойду.

Гюльдаста задержала его.

- Одень пиджак - я хоть погляжу, как он на тебе сидит.

- Не-е, - замотал головой Володя, - я не хочу в долгу быть.

Девушка порывисто потянулась к нему.

- Ой, Володя, если ты поможешь мне, я у тебя в вечном долгу буду!... Один человек...

- Чего он от тебя хочет?

Гюльдаста стыдливо опустила глаза.

- Понимаешь...

Скворцов вдруг почувствовал, что еще немного в он поверит во все: и в скромно опущенные девичьи глаза, и в беспомощно хрупкие плечи, в каждое ее слово! Он схватил шапку, уже с порога крикнул:

- До свидания.

- П'гощай, Володя...

Медленно падали снежные хлопья. Старый Абдуррахман прохаживался возле дома. Скворцов молча прошел мимо него и, схватив на ходу горсть снега с какого-то подоконника, свернул в боковую улочку. Внезапно ему преградили путь. Рука сама собой опустилась в карман.

- Володя!? Ты? - послышался голос Теймура.- Что ты делал у нее дома?

Скворцов перевел дух.

- Она сама зазвала меня...

- Идем! Идем, - потянул его за руку Теймур, - здесь стоять нельзя.

За углом их ждала машина с потушенными фарами. Оказывается, Абдуррахман, не теряя ни минуты, позвонил в уголовный розыск. Теймур обрадовался ценному сообщению, решив, что наконец-то сможет увидеть человека, который посещает Гюльдасту. И вдруг - Скворцов!

В машине Володя подробно рассказал все, что произошло в этот вечер. Теймур недоумевал. "Вот это задача! Зачем понадобилось Гюльдасте зазывать к себе Скворцова, да еще выкладывать ему свою биографию? Возможно, она руководствуется пословицей: "Самая лучшая ложь - правда"? Но в таком случае она просчиталась. Ведь договариваясь с Абдуррахманом, убеждая Скворцова в своей честности, она тем самым показала, что прекрасно знает, кого приставили наблюдать за нею. А может быть, у нее просто не выдержали нервы, и она, как затравленная лисица, сама бросилась навстречу опасности?"

И снова всплывал главный вопрос: "Откуда она узнала обо всем? Кто ей сказал?"

- Так как же, все-таки? - не выдержал, наконец, Володя. - Что будем делать, товарищ Джангиров?

- А? - очнувшись, переспросил Теймур. Он потер лоб. - Ну, то, что ты костюм не взял - хорошо. Иначе она еще больше утвердилась бы в своем подозрении. А вот изъявление готовности защищать ее - ошибка.

Скворцов удивился:

- Почему?

- Потому, что она не поверила в твою искренность.

Володя потер нос большим пальцем.

- Так точно, товарищ младший лейтенант, я увлекся немного.

- Нет, очень даже много. Про Фахраддина она так и не спросила?

- Ничего не спрашивала, товарищ младший лейтенант. По-моему, в отношении ребенка мы переборщили.

- Пожалуй, и в самом деле, перестарались, напутали, - задумчиво согласился Теймур - но брови, глаза... будто мальчишка их одолжил на время у Гюльдасты. И по возрасту, вроде, подходит.

Володе не хотелось спорить с младшим лейтенантом.

- Товарищ Джангиров, кто будет сопровождать Гюльдасту до Банка?

- Уж, конечно, не ты. Нужно поговорить с Тарлановым, чтобы выделил еще кого-нибудь.

XI

- Опять ты не спишь, мама. Сколько раз я просил - не жди меня! Тебе беречь надо себя. Что я - малое дитя? Захочу поесть - возьму сам и подогрею.

Джаваир, не поднимая глаз, поставила на стол ужин, принесла чайник.

- Пока я вас не увижу, ко мне и сон не идет. Сеймур еще ничего - рано приходит. И ты, если бы мать любил, мог приходить пораньше.

Теймур в сердцах отодвинул тарелку, так ни к чему и не притронувшись. Начал стаскивать сапоги. Мать притаилась в уголке, всхлипнула. Некоторое время Теймур молча хмурился, но потом не выдержал.

- Что с тобой, мать?

- Скажи, что я тебе сделала, сынок? - сквозь слезы спросила Джаваир, Разве может сын отворачиваться от родной матери?

Теймур обнял ее.

- Ну, перестань, перестань... Ну, не плачь...

Сеймур проснулся и, ничего не понимая, уставился на мать и брата, стоявших в обнимку. Теймур поцеловал мать в заплаканные глаза и, улыбнувшись, хотел потрепать Сеймура по голове. Но вдруг сдержался. Лицо брата как-то переменилось. Да он же усы отрастил! Густые, с золотистым отливом - они делали его лицо еще более привлекательным, мужественным.

Сеймур спросонья потер глаза, протяжно зевнул:

- Из университета тебе бумагу прислали.

- Какую бумагу?

- Пишут, что надо сдать остальные два экзамена.

- Ладно, вот съезжу - потом...

- Куда ты уезжаешь, сынок? - испугалась Джаваир.

- Да я на два-три дня. Не беспокойся, мама, небольшую проверку надо провести, - ответил Теймур и, ему совсем не хотелось есть, сел за стол. Выпив стакан чаю, он принялся рассказывать смешные истории о сержанте Бабаеве.

Сеймур хохотал до колик, и даже мать развеселилась.

- У вас там каждый день, как в театре... а я тут изнываю. Ты бы почаще рассказывал...

* * *

Поезд Баку-Астара. У окна, нервно теребя косынку, сидела красивая девушка.

- Куда путь держите? - обратился к ней веселый, голубоглазый парень, который все время подшучивал над старушкой-соседкой, пугающейся паровозных гудков.

Девушка насмешливо оглядела случайного попутчика. Совсем молоденький, на щеках золотистый пушок.

- Я еду до Банка. А вы?

- И я туда же. На практику.

- Вы учитесь?

- Да, в Москве, в рыботехникуме. Скажите, что это за место Банк?

- Не знаю, я и сама ни г'азу там не была. Тетя моя живет там...

На минуту наступило неловкое молчание.

- Меня звать Алеша. А вас?

- Мое имя Гюльдаста. Если хотите, зовите Гюлей, Я очень 'гада, что нашла попутчика. Хотите остановитесь у нас, моя тетя гостеп'гиимная...

- Спасибо. Но зачем вам лишние хлопоты? Я даже не знаю...

На одной из станций Алеша, прохаживаясь вдоль перрона, подошел к какому-то пассажиру из другого вагона. - У вас не найдется спичек? - и тихо добавил, - товарищ Джангиров, она меня приглашает к своей тетке. Как быть?

- Приглашение надо принять... если не боишься.

- Слушаюсь.

Алеша вернулся в вагон и принялся рассказывать Гюльдасте о московском метро, о высотном здании, что заложили на Котельнической набережной.

В Сальянах он, закинув за спину свой рюкзак, помог спутнице донести вещи до автобусной станции. Минут через двадцать все едущие на Банк разместились в стареньком, разболтанном грузовике с крытым кузовом и покатили по широкой равнине, кое-где покрытой белыми пятнами тающего снега. Слева, не желая отставать от автобуса, в глубоком русле бежала Кура.

Через два часа после них. выехал и Теймур. Он очень волновался сотрудник, сопровождающий Гюльдасту, был всего лишь практикантом, правда, не из рыбного техникума, а из спецшколы милиции, но все равно - дело опасное, а ему еще и девятнадцати нет.

Теймур впервые попал в эти места. За окном проносились селения, утопающие в зелени, вон промелькнула роща каких-то толстоствольных, неизвестных ему деревьев. Постепенно беспокойные мысли покинули Теймура, вернее, отодвинулись куда-то на второй план.

Машина, миновав заросли странных, красноватого цвета кустов, остановилась на берегу Куры. Внизу, у самой реки, виднелся небольшой помост. Дощатый паром, на который только что въехал тяжелый "форд", отвалил от противоположного берега. Река, стремясь снести паром вниз, сама же передвигала его по натянутому наискось канату в руку толщиной.

Теймур прикинул - в случае особой нужды, можно переправиться минут за пятнадцать-двадцать.

Хотя сейчас, конечно, торопиться было некуда. "Пусть приедут, устроятся на новом месте".

Алеша помог Гюльдасте сойти с грузовика, взял у нее из рук тяжелый чемодан.

- Ой, я тебя так ут'гуждаю... Дай, хоть 'гюкзак твой понесу.

Алеша только молча улыбался.

После долгих поисков они, наконец, нашли нужный дом. Двор вместо забора был обнесен старой рыбачьей сетью, натянутой на колья, в углу возле дома лежала перевернутая лодка.

- Тетя Наджабат, тетя Наджабат! - позвала Гюльдаста.

На веранде показались два толстощеких малыша лет по пяти. Мальчишки были похожи друг на друга, как две половинки одного яблока. Некоторое время они таращили глазенки на Гюльдасту, потом убежали в дом и вернулись уже в сопровождении высокой, очень полной женщины. Толстуха несколько мгновений недоуменно переводила взгляд с Гюльдасты на Алешу.

Наконец Гюльдаста решила помочь ей:

- Тетя Наджабат, ты что, гостей принимать не хочешь?

Женщина проворно подбежала к забору.

- Вай, да это же Гюльдаста! - всплеснула она руками.

Если внимательно приглядеться, можно было заметить между ними отдаленное сходство.

Толстуха поспешно вытерла руки о фартук и, выбежав на улицу, обняла племянницу.

- Пойдем в дом, пойдем, красавица ты моя!

Гюльдаста еле высвободилась из ее объятий, обернулась к Алеше.

- Что ты стоишь в сто'гоне? Иди, познакомься с моей тетей!

Наджабат крепко пожала юноше руку и по-азербайджански спросила Гюльдасту:

- Кто это?

- Москвич. Мы в до'гоге познакомились. Он мне очень помог.

На веранде Гюльдаста задержалась, расцеловала малышей-близнецов.

- Я пе'гед вами так виновата, - вы уже под'госли, а я вас ни 'газу еще и не видела. Какие хо'гошие 'гебята,

- А ты как думала? - приосанилась Наджабат.

Гюльдаста повернулась к ней.

- Тетя, вы уж п'гостите меня - я для обоих 'гебят п'гивезла девчачьи иг'гушки и пальтишки тоже девчачьи...

Наджабат махнула рукой.

- Э-э, были бы только мы все здоровы. Хорошо, что приехала навестить нас. Хоть этим ты не похожа на свою непутевую мать.

Избавившись от вещей, Алеша поспешил в ихтиологическую лабораторию рыбокомбината, чтобы до наступления вечера представиться директору и предъявить ему документы. Там его уже дожидался Теймур. Алеша был несколько возбужден, он чувствовал себя главным героем большого сражения.

- Товарищ, Джангиров, она даже не знала толком, кто у ее тетки сыновья или дочери. И вовсе тетка не больна, - Алеша засмеялся, - такая богатырь-баба!..

Теймур не разделял его веселья, по-тарлановски забарабанил пальцами по столу, нахмурился.

- Захочешь найти меня - я буду в парткоме. Здесь я навел кое-какие справки о ее родственниках. Слушай, чтобы ты смог лучше ориентироваться. Тетка Гюльдасты известна в поселке, как хорошая, вполне добропорядочная женщина. Муж ее - Халид, старшина моторного баркаса, по словам товарищей тоже человек честный, коммунист. Из Баку, из других городов писем они не получают. Гостья к ним пожаловала впервые.

Теймур умолк, задумался: "Значит, Гюльдаста опять морочит нас. Зачем она приехала сюда, к тетке, которую никогда и родственницей-то не считала? Проверить, ведется ли за ней слежка? Так она давно это знает!"

- Ну, ступай, - Теймур, не желая портить Алеше настроение, улыбнулся. - Иди, иди, а то опоздаешь к обеду.

Алеша, действительно, возвратился как раз вовремя, - в комнате на низком столике дымилась ароматная чихиртма. Плечистый, черноусый Халид широким жестом пригласил гостя к столу.

Алеша, как и Владимир Скворцов, отлично владел азербайджанским языком. Но сейчас, находясь в роли москвича, он беседовал с хозяином только по-русски. Разговор шел о рыбном деле. Алеша внимательно слушал Халида, поддакивал, стараясь ничем не выдать, что он прислушивается и прекрасно понимает то, о чем говорят тетка с племянницей.

Оказалось, Наджабат очень недовольна своей сестрой и даже "готова придушить", если доведется встретить. Потом она спросила Гюльдасту, что с отцом, скоро ли он освободится.

Девушка неопределенно пожала плечами и заговорила о своих делах.

- А желанный у тебя есть? - полюбопытствовала тетка и сама же громко засмеялась. - Если есть, не стесняйся, дай мне знать, приеду посмотрю, что за человек...

Гюльдаста ничего не ответила и, услышав, что Халид завтра с утра собирается в море, попросила взять и ее с собой.

- И ты поезжай с нами, - обернулась она к Алеше. - Не знаю, у меня же практика...

- А ты уст'гой завтра отдых. Хо'гошо?

Алеша после некоторого раздумья согласился:

- Ладно, отговорюсь как-нибудь.

- Тогда ложитесь пораньше, а то вставать засветло... - усмехнулся Халид.

Алеша провел бессонную ночь. Он слышал, как Гюльдаста укладывалась спать в соседней комнате вместе с теткой и двоюродными братишками. Потом они еще час-полтора переговаривались вполголоса. Наджабат расспрашивала племянницу о бакинской жизни, рассказывала про своего мужа. "Только он строгий очень", - вздохнула она. Один из мальчиков проснулся, закапризничал. Гюльдаста не дала тетке встать, сама поднялась, убаюкала малыша. Слышно было, как шлепали по полу ее босые ноги. Наконец, все стихло...

Утром Алеша встал с тяжелой, гудящей, как котел, головой, вышел во двор и вместе с Халидом умылся до пояса ледяной водой. Усталость от бессонной ночи будто бы прошла. В тендире2 уже потрескивали дрова из отверстия тянуло горьковатым дымом. Оказывается, Наджабат встала раньше всех. Гюльдасты нигде не было видно, наверно, она еще нежилась в постели.

- Я каждое утро делаю километровую пробежку, - объявил Алеша. - Пока тетя Наджабат готовит чай, я пробегусь по дороге. Меня на смех не поднимут?

Халид слегка удивился такой привычке, но возражать, конечно, не стал.

- Бегай, на здоровье. Еще весь поселок спит. Только не задерживайся, а то завтрак остынет.

- Хорошо! - уже на бегу откликнулся Алеша.

Через три-четыре минуты он, запыхавшись, подбежал к рыбокомбинату. Сторож, которого заранее предупредили, сразу же пропустил его к Теймуру.

- Товарищ Джангиров, Гюльдаста напросилась в море на прогулку... Я с нею.

Теймур в это время брился.

- Ты чего запарился так? Бежал что ли?

- Ага, - перевел дух Алеша. - Бежал. Я сказал, что каждое утро пробежку делаю.

Теймур улыбнулся.

- Ладно, беги обратно. Смотри, будь осторожен на этой прогулке.

Через полчаса баркас, надсадно тарахтя, отвалил от шаткой пристаньки. Гюльдаста тронула Алешу за локоть.

- Посмот'ги, как к'гасиво!

И в самом деле, там, где Кура впадала в Каспий, словно бы кто-то развел гигантский костер. Неподвижные облака переливались в небе всеми цветами радуги и отражались в блестящей, как зеркало, тихоструйной Куре.

- Да-а! - только и смог сказать Алеша.

Чайки, привыкшие к пропахшим рыбой суденышкам, сопровождали баркас. Время от времени они шумливо кидались в воду и, отряхнувшись, снова взмывали ввысь.

Баркас направлялся к временному причалу на про* тивоположном берегу. Халид объяснил, что нужно взять баржу и отвести ее к рыбокомбинату.

- Алеша, давай сбежим на берег, - заговорщически прошептала Гюльдаста.

Баркас толкнулся бортом о заскрипевший причал и вдруг загудел, басисто, как заправский лайнер. Это было так неожиданно, что Алеша рассмеялся. Он прыгнул на дощатый настил, протянул руки Гюльдасте. Та, испуганно ойкнув, упала к нему в объятия и тотчас отстранилась.

Халид высунулся из рулевой рубки.

- Далеко не отходите. Там взрывают.

- Хо'гошо! - откликнулась Гюльдаста и весело обернулась к Алеше. Пойдем в лес, там, вон, кажется, ягоды есть.

- Ага, - с видом знатока сказал Алеша, - это ежевика. Пойдем...

Они взбежали по откосу наверх и сразу же окунулись в прохладный лесной сумрак. Колючие кусты, цепляясь за одежду, царапая руки, преграждали им путь. Гюльдаста все чаще вскрикивала от боли и вдруг прижалась к Алексею - в двух-трех шагах от них какой-то зверек выпрыгнул из-под куста и тут же скрылся с глаз.

- Это же заяц! Ты его испугалась, а он тебя!

- А ты был когда-нибудь на охоте? - простодушно спросила Гюльдаста.

"Я и сейчас на охоте..." - подумал Алеша, но вслух произнес:

- Нет. Только рыбачил.

Сквозь поредевшую чащу показалась степь. Вдали урчали два трактора. Внезапно оттуда донесся свист, а вслед за ним грохнул взрыв, похожий на орудийный залп. Алеша прислушался.

- Интересно, что там рвут?

- Идем, посмотрим, - бесстрашно предложила Гюльдаста и, раздвинув кусты, первая побежала в степь.

Алеша бросился догонять ее. Вдруг где-то рядом тревожно заголосил турач. От этого крика невольно сжималось сердце, словно кто-то прощался с жизнью: "Дайте весть, я пропал!" Гюльдаста остановилась как вкопанная. Алеша чуть не налетел на нее.

- Что это за птица? - спросил он.

- Не знаю. Я же городская... Пойдем вон туда.

- Эй, туда нельзя!

Гюльдаста с Алешей только сейчас заметили парнишку лет шестнадцати. Он сидел на громадном, вывороченном прямо с корнями, пне и аппетитно жевал лаваш.

- Что это он говорит? - заинтересовался Алеша.

Гюльдаста, ничего не ответив, подошла поближе.

- Почему нельзя?

- Не слышите, что ли?.. там же взрывают! - парнишка запихнул в рот остаток свернутого трубочкой лаваша, - здесь будет канал. Всю степь засеем хлопком.

Гюльдаста кивнула в сторону Куры, текущей в глубоком русле.

- А как же вода из реки в канал поднимется?

- Приведут плавучую водокачку. Это что-то вроде парохода. Плавает с места на место и воду подает на берег.

Гюльдаста перевела все это Алеше и опять обратилась к парню.

- Как тебя зовут?

- Алифага, - с достоинством ответил паренек, - я - чабан. Вон, видишь, коровы мои...

- А что же ты так далеко от них? - засмеялась Гюльдаста. - Ты умеешь кидать камни? Алеша, а ты? А ну, давайте, кто дальше?!.

Алеша оказался более ловким. Но Гюльдасте скоро надоела эта забава и она стала подбивать ребят, то бегать наперегонки, то бороться. Звонкий ее смех далеко разносился по степи.

Теймур, переодетый в брезентовую робу подрывника, следил за молодыми людьми, спрятавшись в глубокой воронке, на опушке леса.

Странное это было зрелище-высокое, бездонно-голубое небо, и на широкой, покрытой красноватыми кустами равнине - трое, бегают, смеются.

Не верилось. Никак не верилось, что эта веселая, задорная девушка преступница.

"Гюльдаста, красавица Гюльдаста, кто же ты? Кем бы ты могла стать? Ведь не будь этой проклятой войны, не повылезала бы из своих щелей разная шпана, которая прибрала тебя к рукам. Да, не всех война губит одним оружием..."

И в то же время Теймур отлично понимал, что скажи он сейчас все это Гюльдасте, она вызывающе расхохочется прямо ему в лицо.

- Дурак-человек, иди пой свои песенки кому-нибудь другому.

Теймур сжал губы.

"Нет, Гюльдаста, может быть ты и не враг. Но ты мина. Оставляли же фашисты после себя мины замедленного действия. Вот и ты такая же. А мины надо обезвреживать!".

И Гюльдаста знала. - попадись она, ей не поздоровится, слишком много крови на ее руках. Потому она и петляла, стараясь сбить с толку своих преследователей, то затащила к себе Володю, то вдруг помчалась на Банк. "Удастся - так простокваша, не удастся - кислое молоко". Терять ей было нечего. А пока что она дурачилась с ребятами. Веселой возне, казалось, не будет конца.

Но вдруг, почувствовав, что у нее опустились чулки, Гюльдаста отбежала к опушке леса. Зайдя за куст, она подняла подол платья и чуть не вскрикнула - из глубокой ямы на нее угрюмо смотрел мужчина в брезентовой куртке. Было что-то знакомое в темных, сосредоточенных глазах, в крепко сомкнутых, упрямых губах.

Гюльдаста спокойно выдержала взгляд незнакомца, повернулась и не спеша направилась в сторону, откуда доносились голоса друзей.

Теймур выпрямился, хлопнул себя по карману - "Эх, закурить бы!"

Узнала или нет? Если узнала, - остается позавидовать ее выдержке. Что же делать? Поторопиться с финалом? Или ждать, терпеливо ждать конца игры, пока не ясен будет каждый ход, каждая нить ловко налаженной связи. Задержать ее можно в любое время. Хоть сейчас. Но дело в том, что сейчас она еще может отпираться, путать карты. Пока что ясно одно: сообщники ее, видимо, деморализованы, растеряны. Гюльдаста предприняла эту поездку к тетке с единственной целью сбить нас с толку. Надо ждать...

Через несколько минут Теймур осторожно выбрался из ямы и скрылся в лесу.

На следующее утро Гюльдаста тепло прощалась с Алешей. Уезжала в Баку она с легкой ручной сумкой, как видно, оставив чемодан у тетки.

В тот же день Алешу вызвал к себе заведующий лабораторией. Алеша заявил, что, по его мнению, самое подходящее место для практики - рыбозавод в Гумбаши. Правда, нужен специальный пропуск - рядом граница. Ну что ж, он поедет за пропуском в Баку. Этот ход придумал он сам.

XII

Теймур, вернувшись в Баку, немедленно явился к Тарланову с подробным докладом о поездке на Банк. Не забыл упомянуть и о случайной встрече с Гюльдастой.

- Как? Она тебя увидела? - всполошился Тарланов.

- Так точно.

- В таком случае, больше нельзя откладывать. Надо ее немедленно взять.

Теймур не шелохнулся. Майор раздраженно зашелестел бумагами.

- Что же ты сидишь?

- Разрешите, товарищ майор... Мы могли задержать Шахсуварову и два месяца назад. Но... раз столько ждали, давайте подождем еще немного. Посмотрим, с кем она пойдет на связь. Это даст возможность взять не одну, а двоих, может быть, троих... Задача облегчится и найдутся ответы на многие нерешенные вопросы.

Тарланов недовольно пожал плечами:

- Как знаешь. Но если бы ты считался с чьим-либо мнением, кроме собственного... Ведь я даю тебе дельный совет. Но разговор всегда кончается тем, что ты просишь отсрочки. Сколько же можно тянуть?

- Ну... В последний раз, товарищ майор.

- Как знаешь...

Вечером Теймур встретил сержанта Бабаева и, почему-то вспомнив, спросил:

- Ну, что вышло из того дела с колокольчиком?

- Пшик вышел, товарищ Джангиров, - насупился сержант, - ничего не вышло. Там живут два старых сеида. Вроде бы неплохие садовники. У них во дворе целый фруктовый сад: инжир, тут, абрикосы, слива. Что душе угодно. А виноград - прямо сам в рот просится... Что вы все на часы смотрите, товарищ младший лейтенант?

Теймур, недослушав сержанта, махнул рукой и поспешил на встречу с Володей.

Казалось, Гюльдаста всецело занялась своими делами. Она старательно убрала квартиру, сходила в баню и оттуда сразу же вернулась домой. Утром пришла на работу, как всегда, свежая, подтянутая. Володя старался в обращении с Гюльдастой быть особенно внимательным. Он так тепло поздоровался с нею, что обычно сдержанная Маруся, начала вдруг по пустякам придираться к подругам.

Гюльдаста вела себя так, будто ничего между ними и не было. Будто это не она с таким упорством тащила Володю к себе домой и просила стать названым братом.

- А ты не отступай, как говорят, гони бегущего, - выслушав Скворцова, посоветовал Теймур.

Но чем больше старался Володя обратить на себя внимание девушки, чем мягче и приветливее обращался, тем холоднее смотрела на него Гюльдаста.

И, как это часто бывает, поглощенный изменчивым отношением капризной красавицы, Володя не заметил другого.

В конце рабочего дня, проходя мимо Володи, Маруся, фыркнув, дунула в облако табачного дыма и, пока юноша виновато разгонял руками тяжелые клубы, вложила в его ладонь записку. Он не успел и рта раскрыть, как Маруся исчезла за дверьми.

- Что это такое? - Гюльдаста вкрадчиво коснулась плеча Володи и скосила глаза на сжатый кулак.

- Ничего, - попытался увильнуть Володя.

- Нет, у тебя в руке записка, - произнесла Гюльдаста тоном строгой сестры, от которой не имеет права ничего скрывать незадачливый брат. Покажи!

- Это же нехорошо - читать чужие записки.

- А 'газве ты мне чужой? - Гюльдаста мило надула губки.

- Здравствуйте, пожалуйста, - обиделся Володя. - Три дня и признавать не хотела меня, а тут вдруг спохватилась - "мы не чужие".

- Ладно, Володя, хватит! Я сказала, значит, все!

Распалясь, Володя в сердцах выложил все свои обиды и сомнения последних дней.

- Нет, Гюльдаста, лучше не играй мной. Когда хочешь - забавляешься, а надоест - отталкиваешь. Ты берешь в свои кошачьи лапы сердце, мягко так берешь... Но тебе ничего не стоит и когти выпустить, помучить человека. Только не думай, что я из-за того костюма страдаю. Нет! Пусть его носит твой отец. Ну и что, если я грузчик? У грузчика тоже есть самолюбие. Я не дам тебе задевать ни меня, ни других.

- Да у тебя оказывается накипело? А кто это "д'гугие"? Их много, или одна? - непонятно, чего больше было в голосе Гюльдасты - сочувствия или насмешки.

- Ну, хотя бы одна...

Гюльдаста рассмеялась.

- Ты, действительно, еще мальчик. Бе'ги свою записку, иди и читай... Хоть наизусть выучи.

- Зря ты считаешь меня мальчишкой.

- Ты настоящий малыш. Посмот'ги на себя. - Она подтолкнула его к осколку зеркала. - Ты же чуть не плачешь.

Ну, этого ты не дождешься!

На этот раз Володя отлично справился со своей ролью, настолько убедительна была его обида, что Гюльдаста уже искренне старалась успокоить юношу.

Но в тот вечер примирения не состоялось. Володя решил выдержать характер. Расставшись с Гюльдастой, он зашел за угол и развернул записку. "Приходи к почте на Коммунистической, ровно в восемь вечера. Мне надо сказать тебе что-то очень важное. Обязательно приходи. М." - прочитал Володя и, машинально начав сначала, попытался разобраться в происшедшем.

Почему вдруг потянуло на откровенность необщительную Марусю? До сих пор они относились друг к другу, как добрые знакомые; куда непринужденнее держались с ним другие девушки артели... Володя старался осмыслить каждый свой, даже незначительный поступок и никак не мог понять, с чем связано предстоящее свидание. Маруся всегда выглядела нелюдимой, одевалась небрежно и всегда казалась незаметной среди кокетливых, ярких подруг. Даже доброта в ней проявлялась как-то неуклюже, стеснительно. И стоило кому-нибудь пошутить над нелюдимостью Маруси, она тотчас замыкалась, как улитка в раковине. И вдруг такая девушка назначает свидание! Это как-то не укладывалось в голове Володи.

Странным показалось желание Маруси и Теймуру, когда Володя рассказал ему о событиях.

"Будь осторожен, Володя. Не выдай себя чем-нибудь, а то все испортишь", - в который раз повторял Теймур.

Северный ветер, поднявшийся еще с утра, к вечеру усилился. Он подгонял прохожих, швыряя в лицо колючий снег, сдувал с карнизов зданий легкие, пушистые облачка. Машины буксовали на обледенелом асфальте.

Без пяти минут восемь Владимир Скворцов подошел к главному подъезду университета, внимательно оглядел противоположную сторону улицы. Не верилось, что Маруся в такую погоду выйдет на свидание.

Однако он ошибся. Девушка была уже на условленном месте. От тревожного предчувствия сжалось сердце. "Видно, дело очень важное и неотложное", подумал Володя и, надвинув шапку на глаза, направился к Марусе, которая топталась на углу, поеживаясь от холода.

Издали заметив Володю, Маруся поспешила ему навстречу. Они остановились на расстоянии одного шага друг от друга. Сильный ветер подталкивал Володю к Марусе, он упирался широко расставив ноги, приподняв плечи. Маруся, прижав посиневшими руками воротник потертого пальтишка, часто постукивала каблуками.

- Хорошо, что пришел! - как всегда, грубовато буркнула она.

Володя недовольно, как и полагалось ему по роли, спросил:

- Что за дело придумала в такой буран?

- Пошли, узнаешь.

- Куда?

- Куда-нибудь. Здесь еще простынешь.

Володя, заметив, что девушка дрожит, тотчас взял се под руку и ввел в помещение почты. Оно было битком набито людьми, ожидавшими троллейбуса; в такую погоду бакинский транспорт обычно сбивается с графика.

- Зачем ты меня привел сюда? - недовольно спросила Маруся.

- Надо согреться немножко.

- Я могла греться и у себя дома.

- Куда же я тебя отведу?

- Не знаю. Лишь бы там было поменьше народу.

- Слушай, брось загадки! Что случилось?

- Только не здесь, Володя... Лучше выйдем. Я совсем окоченела. Но не уйду, пока не поговорю с тобой. Слышишь, придумай побыстрее что-нибудь.

Володя молча взял ее под руку, и они стали проталкиваться к выходу.

- Зайдем в школу. Я здесь учился.

Володя толкнул тяжелую дверь.

Сторожиха преградила им путь, но, узнав парня в потертой стеганке, удивленно всплеснула руками:

- Володя? Какими судьбами, сынок?

Она явно обрадовалась этой встрече, но желанный гость ответил на приветствие безо всякого воодушевления.

- Добрый вечер, тетя Разия.

Женщина укоризненно покачала головой.

- Совсем забыл дорогу в свою школу, сынок. А бывало...

- Вот вспомнил и пришел, - быстро прервал ее Володя. - Можно, я покажу ей наш класс?

- Почему же нельзя, сынок! Покажи, покажи, - и тихонько добавила: - Кто тебе эта девушка?

- Работаем вместе, - торопливо пояснил Володя. - Идем, Маруся.

Он спешил избавиться от расспросов сторожихи. "Как ледышка", - подумал, сжимая в своей ладони руку Маруси. Так, держась за руки, они взбежали на третий этаж. Шагая по широкому коридору, Володя присматривался к табличкам на классных дверях. Он помедлил у десятого "а", но вспомнив, что с полным средним образованием было бы глупо работать грузчиком, прошел дальше и остановился у дверей седьмого "б", расположенного в другом конце коридора.

- Вот мой класс, - обернулся он к девушке.

Но воспоминания детства не интересовали его спутницу. С трудом пересиливая дрожь, она выговорила:

- Давай присядем где-нибудь.

Володя осторожно открыл дверь, в классе было пусто.

- Иди сюда, - позвал он девушку. - Ну, Маруся, говори, в чем дело. Побыстрей, пока никто не мешает.

- Если бы я могла побыстрей, я бы давеча по дороге сказала, - обиделась Маруся, но, заметив нетерпение своего собеседника, как-то жалобно произнесла. - Не торопи меня... - И снова помолчала, почему-то не решаясь посмотреть ему в глаза. - Не подумай чего другого, Володя... Сердце разрывается, когда вижу, как ты лебезишь перед нею...

- Перед кем?

- Сам знаешь. Не перебивай меня. И без того мысли путаются... Почему ты так унижаешься перед нею? Она играет с тобой, Володя. Не верь ей, не верь!

- Да о ком ты?

- Гюльдаста!... Она никогда не полюбит тебя.

Володя придвинулся к Марусе и небрежно спросил:

- Только из-за этой чепухи ты вытащила меня да еще в такой буран?

Маруся закусила губу, отвернулась.

- Да, только для этого, Володя!

- Вот тебе и на! А я - то думал...

- Жалко тебя, Володя!

- Ну знаешь... Капризы такой девушки, как Гюльдаста, можно и потерпеть.

- Может быть. Тебе виднее. Но она никогда не полюбит тебя! Она... она с другим встречается.

- Неправда. Гюльдаста - красивая девушка, честная. Почему ты встаешь между нами?!

- Ты сам, Володя, третий - лишний... Я много раз видела ее с каким-то парнем.

- Неправда!

- Значит, я еще и обманщица!

- Ты ни за что ни про что чернишь девушку, которую я уважаю. Говоришь, Гюльдаста встречается с другим? Но если есть такой, у него должны быть имя, фамилия. - Володя вызывающе усмехнулся ей в лицо.

- Не знаю я его имя. Если б знала, сказала. Только бы ты не унижался перед ней.

- Я не верю! Не верю тебе.

Куда девались гордость и самолюбие Маруси! Не стыдясь слез, она так искренне, с такой нежностью просила его о доверии, что Володя едва не забыл свою роль. И только вспомнив великолепное притворство Гюльдасты, вовремя овладел собой.

- Не верю никаким клятвам. Не старайся, - как можно грубее оборвал он девушку. - Только собственным глазам...

Маруся заплакала, закрыла ладонями пылающее лицо. Через несколько секунд она, вскинув голову, рывком запахнула пальто.

- Хорошо. Пусть! Пусть! - и хлопнула дверью. Володя и опомниться не успел, как ее шаги простучали и стихли в конце коридора.

Нет, тысячу раз - нет! Маруся пришла не по наущению Гюльдасты, а по зову сердца. Маруся, Маруся! Неужели?...

Володя Скворцов возвращался домой, не замечая холода, и прохожие удивленно оглядывались на беспричинно улыбающегося юношу.

Под утро ветер утих.

Солнце пробилось сквозь облака. Но было все еще морозно. Первое, что заметил Володя утром - отсутствие Маруси. Почувствовал, что-то случилось, и Гюльдесты не было. Девушки тоже забеспокоились о подругах, решили обязательно навестить их после работы.

Володя еле дождался перерыва, забежал в магазин неподалеку, и, по телефону связавшись с уголовным розыском, попросил во что бы то ни стало разузнать, где находятся Гюльдаста и Маруся. И в случае чего - немедленно позвонить в детский садик Шойле-хакум, вызвать его к телефону.

Часа через три Шойля-ханум послала уборщицу с просьбой помочь переставить большую пальму. Войдя в кабинет заведующей детсадом, Володя плотно прикрыл за собой дверь, схватил телефонную трубку. Алеша Филиппов сообщал, что Маруся сильно заболела. Ночью температура подскочила до сорока. Пришлось отправить в больницу. Говорят - двустороннее воспаление легких. Гюльдаста же вышла сегодня из дому позже, чем обычно, и так неожиданно наняла такси, что Абдуррахман успел запомнить только две последние цифры номера и цвет машины. "Победой" молочного цвета Теймур занялся лично. Он установил, что таких "Побед" в таксомоторном парке Баку семьдесят восемь и только у четырнадцати номерной знак кончается числом 19. Но три машины стояли на ремонте, остальные одиннадцать работали в городе и апшеронских предместьях. Теймур обратился в автоинспекцию, попросил как можно скорее разыскать нужную машину.

- Где Гюльдаста? - этот вопрос не давал ему покоя. - Что она еще выкинула, заметая следы?...

А Гюльдаста в это время сидела в больничной палате, ласково поглаживая горячую ладонь подруги.

- Не волнуйся, Маша, - подсела она к самому изголовью больной. - Мне сказали, что дней за десять-пятнадцать ты вылечишься. Это не опасно.

Маруся, неузнаваемо осунувшись за ночь, облизнула сухие, в трещинах губы.

- Где мама?

- Твоя мама сегодня всю ночь не сомкнула глаз. Хочешь, я заменю ее?

Маруся прикрыла глаза, ответила чуть слышно:

- Не знаю... Как хочешь. Зачем тебе?

- Скажи... Я все для тебя сделаю, - произнесла Гюльдаста голосом человека, готового на самопожертвование.

- Не мучай его.

- Кого?

- Володю, - Маруся высвободила руку, вцепилась в край одеяла.

- О чем ты, Маша? Что я должна сделать для него?

- Скажи ему правду. Лучше правду. Он не нужен тебе. Ты же с другим... Прошу тебя. Я же своими глазами... - она замолчала, на скулах выступили капельки пота.

- Что ты видела? С кем? Ну, гово'ги же! - Гюльдаста, оглянувшись на дверь, низко склонилась к пылавшему жаром лицу.

- Не знаю. Кто такой не знаю. Потому и не верит он мне.

Гюльдаста, удивленно глянув на Марусю, произнесла, растягивая слова:

- Бедная девочка, да ты влюбилась в него.

- Не знаю...

- Послушай, Маша, я не стану обманывать. Ты что-то путаешь. У меня никого нет. Слышишь? Ни-ко-го.

- Ты красивая. Очень красивая, - глаза Маруси влажно заблестели. - А сердце у тебя... Холодная ты.

- Нет, Маша, - мельком глянув на часы, Гюльдаста решительно поднялась. - Ты совсем не знаешь меня. Слушай меня внимательно, Маша. Может, мы больше не увидимся. Не нужен он мне, твой Володя. Если сумеешь... Будь счастлива, Маша.

То ли от нервного напряжения, то ли от высокой температуры Маруся впала в беспамятство.

В полдень Алеша, наконец, заметил Гюльдасту на улице, невдалеке от ее дома. Гюльдаста почему-то не зашла домой, хотя даже губы у нее посинели от холода, а стала кружить по городу. Потом она купила билеты и вошла в кинозал.

Алеша последовал за нею. Весь сеанс он не спускал глаз с пушистого платка Гюльдасты.

В больницу к Марусе Володя попал только к вечеру. Опасливо присел на табурет, со страхом вглядываясь в неподвижное лицо девушки.

- Маруся, Маруся! Это я...

Рядом в полумраке шевельнулась незамеченная им фигура. Догадался мать. Такие же прямые, как стрелки, брови, широко расставленные глаза.

- Вы Володя? Она всю ночь бредила... Звала вас.

Володя долго не решался посмотреть в глаза усталой, видимо, о многом догадывавшейся женщине.

- Больше она никого не называла по имени?

- Звала. Меня звала... И отца, и сестру. Но больше всего вас... Еще о Гюльдасте много говорила.

- О Гюльдасте?

- Да, - ответила женщина и смахнула набежавшую слезу. - Приходила утром. Все о чем-то шептала, все выпытывала что-то. А потом Марусе совсем плохо стало. Я в коридоре была, слышу - стонет. Вошла я, а та уже встает. Спать меня отсылает. Не надо, говорю. Справлюсь как-нибудь... Да и полегчало ей.

В палату заглянула дежурная медсестра. Володя поднялся, тяжело вздохнул. Но все же, шагая к трамвайной остановке, он думал не столько о Марусе, сколько о странном посещении Гюльдасты.

Не зря приходила. Раньше всех успела. Что ее беспокоит? Конечно, записка. Видела, как Маруся передала мне записку и что-то заподозрила. Интересно получается; я ее подстерегаю, а она - меня. Выведать приходила, что знает Маруся. Значит, Маруся не зря предупреждала, значит, видела ее с кем-то. С кем? Вот это и тревожит Гюльдасту. Ну и хитра! Что могла ей сказать Маруся? Видеть видела. - это точно. А имени не знает, кто такой - не знает. Уж в этом Гюльдаста убедилась. Успокоилась, небось. Очень важно ей это было, если не постеснялась у больной выспрашивать. Теперь все отрицать будет.

XIII

После сеанса у выхода из кинозала образовалась пробка. Алеша энергично заработал локтями - не потерять бы! И, увидев впереди пуховый платок, облегченно вздохнул. Гюльдаста не спешила домой. Вот она вынырнула из магазина и поплотнее укуталась платком - одни глаза сверкают. Вот она подошла к своему дому, помедлила. Раздумав, резко повернула назад. Алеша не отставал от нее. Гюльдаста вела себя более чем странно. "Уж не заметила ли?" - с тревогой думал Алеша, едва успев отскочить в подворотню.

Теймур, наконец, нашел водителя "Победы" и, обстоятельно расспросив его, узнал, что утром, около девяти часов он подвез на морской вокзал женщину. Портрет Гюльдасты шофер нарисовал довольно точно, причмокивая при этом губами от восторга. И все не мог забыть, как долго держался в машине аромат ее духов. Пассажирка там же рассчиталась с шофером и отпустила такси. Шофер признался, что отъехал не сразу, все смотрел вслед этой необыкновенно красивой женщине. Она вошла в зал, где помещались билетные кассы...

Эту женщину вспомнила и кассирша, которая продала ей билет на Красноводск.

Теймур поспешил на свидание с Алешей Филипповым, но того не оказалось на условленном месте. В окнах Гюльдасты не было света. "Гюльдаста купила билет на Красноводск. Сейчас теплоход в море... Если Гюльдаста на борту, значит, она перехитрила нас. Раньше она сама сообщала нам о каждом своем шаге, теперь, ослабив нашу бдительность, ускользнула. Допустим, я настигаю ее на теплоходе... Она, как ни в чем не бывало, сообщает, что едет в Узбекистан, к матери. Так... Значит, Гюльдаста на борту теплохода. Но где же ее тень, где Алеша?

Старый Абдуррахман сообщил Теймуру, что час тому назад женщина, похожая на Гюльдасту, подошла к дому, но почему-то поспешно удалилась. Похоже, чего-то остерегалась. Алеша ушел следом.

Алеша, следуя за своей подопечной, подошел к темным, кривым переулкам возле базара, который в просторечье давно прозван Кубинкой. Улочки и тупики были безлюдны. Вдруг из темноты мужской голос окликнул:

- Дилавер, это ты?

Женщина, за которой следил Алексей, облегченно ответила:

- Ох, и устала я! Посмотрите, кто там увязался за мной.

Только тут понял Алеша свою ошибку: эта женщина - не Гюльдаста! Но и пальто, и пушистый платок были совершенно одинаковы, и фигурой она напоминала Гюльдасту. Даже высокие ботики так же отвернуты ворсистой изнанкой... Голос у нее был густой и сильный, и "р" она выговаривала твердо.

Алеша, попятившись, хотел скрыться за углом. Но и там путь был прегражден. Две тени, сближаясь, подступали к Алеше, и он понял - выхода нет. Схватки не миновать. Что им объяснишь?

Если бы это была Гюльдаста, он мог бы сказать. Как-никак вместе ездили на Банк... Сказать, что нравится ему девчонка. Думал, свободная. Но теперь... "Гюльдаста провела меня, как слепого щенка. Ох, дурак", - подумал Алексей и прижался к стене, пошире расставил ноги.

- Эй ты, недоносок ишачий, чего пристаешь к чужим женам? Что, тебе девушек мало? - сиплый голос прогудел совсем рядом.

Алеша, не успел ответить. Тяжелый, как кувалда, кулак швырнул его головой об стену. Второй удар пришелся по скуле. Алеша выхватил из кармана пистолет, выстрелил в землю.

Тени метнулись за угол. Удаляющийся топот - и все стихло.

Алеша пришел в себя, вместе с кровью выплюнул в грязь выбитый зуб и тяжело поднялся. Ныло плечо. Держась за стену, он с трудом выбрался из переулка. Постоял, вцепившись пальцами в штукатурку, и вдруг расплакался навзрыд, по-мальчишески, от досады, от бессильной ярости и стыда за свою ошибку.

Через полчаса, едва шевеля разбитыми губами, он отрывисто рассказывал Теймуру о происшедшем. Алешу трудно было узнать. Правое веко так распухло, что закрывало весь глаз, из носа все еще сочилась кровь. Володя Скворцов от негодования стучал кулаком о стену и ругался на чем свет стоит.

На другой день, просматривая суточную сводку происшествий, подготовленную республиканским управлением милиции, Теймур обнаружил сообщение с теплохода "Узбекистан", следующего рейсом Баку-Красноводск: "Около девяти часов вечера гражданка Гюльдаста Мюршуд гызы Шахсуварова бросилась в море и утонула".

В первые минуты Теймуру показалось, что земля уходит из-под ног. Значит, все. Значит, навсегда. Замела следы. Теперь никогда не прихлопнуть эту змеиную нору.

Но странно, чем больше анализировал Теймур события последних дней, тем зримее вставал перед ним живой, изменчивый образ Гюльдасты, тем больше овладевали им сомнения. Не могла такая, как Турач, покончить с собой. Чужие жизни для нее - ничто, но своя... Тут что-то не так. Гюльдаста изобретательна, рискованна, а уж тем более там, где дело касается спасения собственной шкуры. Такую голыми руками не возьмешь. Это - ее очередной фокус, чтоб выиграть время, чтоб оборвать следы. Нет, Гюльдаста не из тех, кто сам уходит из жизни.

Однако, дело это приняло совершенно неожиданный оборот. Старшина Ширинов, оперуполномоченный с теплохода "Узбекистан" позвонил Теймуру, как только вернулся из Красноводска. Они встретились в морском отделении республиканского управления милиции. Вот что рассказал Ширинов:

- Вечером, часов в девять я зашел в буфет. Даже стакан чая не допил... Слышу. - страшный шум на палубе. Кинулся туда. Паника, крики. "Женщина в море!" Бросилась сама! Все кричат, суетятся. Я от одного к другому: Кто видел? Как случилось? Как выглядела женщина? Никто толком ничего не знает. Никто не видел. Сначала подумал, может, оступилась нечаянно? Или со злым умыслом столкнули человека... Стемнело, хоть глаз выколи. Включили прожектор, пошарили вокруг по воде. Ничего. Наконец, попросили пассажиров занять места согласно билетам. И только тогда оказалось, что одно место в каюте второго класса пустует. Там мы обнаружили дамскую сумку, белую пуховую шаль и черное пальто... В сумке пятьсот тридцать рублей денег, билет, зеркальце, расческа и паспорт. Вот... И свидетели подписали протокол.

Старшина для пущей убедительности выложил перед Теймуром содержимое сумки. С волнением раскрыл Теймур паспорт. Да. Сомнений не оставалось - это был паспорт Гюльдасты. Тот самый, что несколько месяцев назад держал он в своих руках.

- Послушай, старшина... Ты уверен, что Гюльдаста действительно бросилась в море? - спросил Теймур.

Старшина вместо ответа кивнул головой в угол, где на столе лежало пальто Гюльдасты и шаль.

- В кармане пальто обнаружен ключ, - все более мрачнея, старшина пододвинул Теймуру ключ от квартиры Гюльдасты.

- Ну, все-таки... - настаивал Теймур. - Как же, а? Столкнули ее в море или упала нечаянно? Неужели самоубийство?

Старшина покрутил головой, откашлялся и посмотрел в упор.

- Вас обвиняет она, товарищ младший лейтенант, - старшина медленно выдвинул ящик письменною сгола. - Вот... Посмотрите сами. В кармане ее пальто нашли.

Положив перед младшим лейтенантом записку, старшина виновато понурился..

Не касаясь руками мятого листка, читал Теймур предсмертную записку Гюльдасты:

"Не знаю, прибьет ли к какому-нибудь берегу мои труп. Обо мне никто не заплачет, ни мать, ни отец. Я очень одинока. И пользуясь этим, сотрудник милиции Теймур Аббас оглу Джангиров преследует меня, склоняет к бесчестью. Я измучена его угрозами. Сил нет терпеть. Лучше умереть, чем быть обесчещенной. Если бы только знать, что негодяй будет наказан... Г. Шахсуварова".

- Какая подлость! - опершись обеими руками, Теймур поднялся из-за стола. - Теперь-то я абсолютно уверен. - она жива.

Но дальнейшее расследование не дало никаких результатов. Ключом, который привез старшина, открыли квартиру Гюльдасты. Оказалось, что она и дома оставила "прощальную" записку. Волосы, найденные на шали, ничем не отличались от тех, что хранились в архиве. Отпечатки пальцев на билете, зеркальце и расческе совпадали с отпечатками, которые когда-то получил Теймур. И почерк... Обе записки и то объяснение, что хранилось в деле, были написаны одной рукой. Маруся подтвердила, что от последних слов Гюльдасты у нее на душе остался неприятный, тревожный осадок. Очень странно прощалась Гюльдаста. Будто знала, что последняя это встреча.

Теймур подал подробный рапорт Тарланову и, ожидая вызова, заранее предчувствовал недоброе. На следующий день его вызвали к майору.

- Из тебя не выйдет оперативника! - отчеканил Тарланов, едва Теймур переступил порог его кабинета. Майор раздраженно шагал вокруг массивного сгола. - В лучшем случае из тебя получится теоретик. Но для практического дела ты непригоден. Постой, дай сказать. Верно, ты однажды неплохо провел операцию. Но что там было сложного? И пусть твои теоретические обоснования всегда безукоризненны... Этого мало, понимаешь, мало, если нет настоящего чутья, хватки. А у тебя их нет. Ты хотел отличиться, стать героем? А что вышло? Ты проиграл и Гюльдасте, и мне. Что ты сумел доказать? Если это действительно преступница - ты упустил ее. А вдруг... А вдруг, ты затравил совершенно невинного человека? Попробуй теперь, докажи. Пока ты разводил свои теории, Гюльдаста замела следы и исчезла... А как смело брался! Сколько спорил со мной! "Прошу вас, товарищ майор! Разрешите, товарищ майор! Дайте срок, товарищ майор!" Что я тебе говорил? Ты и слушать не хотел. Зря старался выше головы прыгнуть! Только дело испортил. Гюльдаста в своей смерти обвиняет тебя. Ты понимаешь, что это значит? Что молчишь?

Теймур устало произнес:

- Я подавал вам рапорт. Если считаете нужным, прошу отстранить меня от оперативной работы.

- Это само собой, - Тарланов вздохнул. - Только не думай, что зло во мне играет сейчас... Поверь, обидна твоя неудача. Говорю от души. Давно хотелось выложить все, что думаю о тебе.

- Большое спасибо, - Теймур кивнул.

- Ты еще иронизируешь? - поостывший было Тарланов вновь распалился. Может быть, ты хочешь сказать, что с Гюльдастой и я бы не справился? Говори! Все равно уходишь из моего отдела. Давай, говори! Не бойся. За правду не наказывают.

Теймур молчал.

Но Тарланова уже занесло. Понимал, как тяжело переживает Теймур свое поражение. И, все-таки, именно сейчас хотел, очень хотел услышать признание в своей правоте. Чувствовал, что-то большее, чем объяснение начальника с провинившимся подчиненным стоит за этим разговором, и настойчиво тянул Теймура к барьеру той откровенности, за которым исчезает субординация, обязательная официальность взаимоотношений. Зачем он это делал? Он и сам не знал, но остановиться не мог.

- Ну? Молчишь и думаешь, - "он тоже не справился бы с Гюльдастой"? Какая чепуха! Скажешь кому-нибудь, засмеют. Меня все знают. "Уж раз Тарланов взялся" - вот как говорят. Ты и сам не раз говорил мне об этом. Говорил?

- Да, говорил.

- Ну, в таком случае... - Тарланов с удовлетворением оперся о стол пухлыми кулаками.

Теймур поднялся.

- Верно, говорил. Вы - настоящий оперативник. Но разве это все? Я вот смотрю, как вы работаете, думаю... Порой даже завидую. И все-таки мешает вам безразличие.

- К кому? К чему я безразличен? К закону, скажешь? Или, может, к преступникам? - Тарланов перегнулся через стол.

- И к тому, и к другому. Иначе вам не удавалось бы с такой легкостью и быстротой заканчивать дела. Тревожили бы не только факты преступления. живые люди. А вы больше для плана стараетесь. Для благополучных рапортов. Возьмете одного, двух... Оформите для прокуратуры, и дело с концом. Вот, мол, как здорово мы разоблачаем и боремся с преступностью. А за спиной этих двух-трех остаются другие. Те, кто незримо способствовал преступникам. Те, кому удалось уползти в сторону, затаиться. А, может быть, просто запутавшиеся в беде. Люди, живые люди. Что толкнуло их на скользкий путь? Что? В этом важнее всего разобраться, понять. Что говорить, в нашем деле можно обойтись и без этого. Вы отлично обходитесь.

- Выходит, по-твоему, я бесстрастный чиновник? - совсем тихо спросил майор.

- Нет, страсть у вас есть. Охотничья страсть... Спортивная, что ли... Выйти на след, настигнуть, взять. Вот и все. Потом чувство еще одной победы.

Тарланов покачал головой, тяжело опустился в кресло.

- Я обещал, что не накажу тебя. Счеты сводить не собираюсь. Но все-таки скажу... Ты неблагодарный человек, Джангиров. Сначала казалось - скромный парень, видимо, тут я промахнулся. Подумать только! После такого позорного провала ты еще смеешь поучать!

Теймур возразил совершенно спокойно и твердо. Только желваки заиграли под скулами.

- Не проиграл я операцию, товарищ майор! Согласен где-то ошибся. Но не проиграл. Чувствую...

- Опять чувства? - Тарланов деланно рассмеялся вслед уходящему Теймуру. Когда за младшим лейтенантом закрылась дверь, он хмуро уставился на пустой стол, мысленно спорил, доказывал свое. На телефонные звонки отвечал раздраженно и ни с того, ни с сего накричал на инспектора ГАИ.

Через несколько дней Теймура назначили начальником паспортного стола вместо женщины, которая, наконец, после долгих хлопот, переехала в другой город, к мужу.

Завершение дела "Гюльдаста-Турач" поручили Владимиру Скворцову. Однако обыск, произведенный на Банке, тоже не дал никаких результатов. В чемодане Гюльдасты не оказалось ничего, кроме подарков тетке и ее детям. Ничем не подтвердились также подозрения насчет Фахраддина.

Прошло еще два месяца. Гюльдаста не подавала никаких признаков жизни.

Но Теймура не покидало ощущение подвоха. Так бывает после большого пожара, когда вдруг хлынет ливень, прибьет пламя. Кажется, не осталось и искры. Но где-то подспудно тлеют невидимые головешки... Из его предположений складывалась довольно правдоподобная версия.

Гюльдаста, убедившись, что кольцо стягивается все туже, пошла на рискованное, отлично продуманное дело. С одной стороны, - такая неожиданная смерть раз и навсегда прекращала преследование. С другой стороны, посмертной запиской она обезвреживала самого опасного врага - Теймура.

Мнимое самоубийство было разыграно безукоризненно, вплоть до мельчайших деталей. Гюльдаста демонстративно купила билет в каюту второго класса. Теймур предполагал, что в это же время какая-то незаметная пассажирка приобрела палубный билет в соседней кассе. Скорее всего, Гюльдаста покинула теплоход еще до отплытия, вместе с провожающими. Ее неизвестная сообщница незаметно юркнула в каюту, номер которой значился в билете, купленном Гюльдастой, оставила там шаль, сумку и пальто Гюльдасты, затем вышла и заняла место в обшем зале. Воспользовавшись темнотой, она вышла на палубу и подняла тревогу. Гюльдасты во время проверки пассажиров в каюте не оказалось. Таким образом, цель была достигнута. Ее записка о причинах мнимого самоубийства вынуждала Теймура отстраниться от этого дела. Правда, никто, казалось, не придавал значения дикому вымыслу Шахсуваровой. Но записка существовала, ее подшили в дело. И Теймур помнил об этом. Гюльдаста показала прекрасное знание юриспруденции.

Десятки раз перебирая в памяти все случившееся, Теймур взвешивал, вспоминал и предостерегающие слова товарищей. "Не идеализируешь ли ты свою противницу?" В самом деле... Может, он, стараясь оправдаться в собственных глазах, невольно сгустил краски? Придумал этакую роковую женщину, хищную и сильную, поединок с которой не каждому под силу?

Анализируя, мысль, снова высвечивает каждый поступок Гюльдасты. И Теймура снова удивляет последовательная логичность всех ее действий. Нет, умная баба. Умная, прозорливая. В этом он не сомневался. Настораживало другое: если допустить, что версия его соответствует действительности, почему же тогда бандиты, прекрасно зная, кто идет по следу - не трогают его самого?..

Почему?

С кем было поделиться своими сомнениями? С Володей? Но он так откровенно сиял при встречах, что Теймуру не хотелось портить ему настроение. Все вокруг знали, - если Скворцова нет на работе, значит, он в больнице, у постели Маруси.

В середине лета все сотрудники были приглашены к нему на свадьбу. Теймур вместе со всеми кричал - "Горько!" - и посмеивался, глядя, как тянется Володя к губам Маруси, не дожидаясь "команды"...

Под шум общего веселья Теймур незаметно вышел в переднюю. Володя поймал его уже в дверях.

- Останьтесь, Теймур Аббасович. Свои же все. Отвлечься надо вам...

Теймур упрямо покрутил головой:

- Не сердись. Не могу я. Все равно - одно в голове. А за тебя я рад, Володя. Ну, иди, иди, - он подтолкнул жениха к двери и, рванув воротник гимнастерки, вышел на улицу.

Теймур стал еще более замкнутым, необщительным.

И не только на работе. Дома, случалось, за весь вечер слова не скажет. Мать замечала - сидит над книгой, будто читает, полчаса, час, а все в одну и ту же страницу смотрит. Или как потерянный бродит из угла в угол. Сердце Джаваир разрывалось от тревоги. Но каждый день она встречала Теймура приветливой, спокойной улыбкой. Всей мудростью своей понимала мать, нельзя плакать, нельзя спрашивать. Надо крепиться, ждать, пока вернется к сыну радость. Только ночью тихонько подходила она к постели сына, как много лет назад, когда мужчина еще был мальчишкой.

Нарушая неписаный закон старшинства, Сеймур все чаще стал подбадривать брата. Делал он это, как ему казалось, осторожно и тонко. Теймура трогало участие брата. Он терпеливо выслушивал его серьезные, рассудительные советы, все стараясь понять - а что он сам, Сеймур, думает о жизни? Во что верит, к чему стремится...

- Скоро ты положишь себе в карман диплом. Я это говорю к тому, что, может, тебе перейти на другую работу? Сейчас дел везде хватает. Фронтовик, член партии, юрист с высшим образованием. Можно такую жизнь наладить!

Теймур ерошил тщательно причесанные волосы доморощенного философа, легонько шлепал его по затылку. Что он там знает о жизни, этот юнец. Впрочем, где-то Сеймур, кажется, прав. С дипломом можно запросто устроиться, найти работу почище. И пропади все пропадом... Хватит, отвоевался... Живут же люди по-человечески - цветочки разводят, рыбку удят. Такие мысли приходили чаще всего по вечерам, под тоскливый шорох дождя, или вой ветра.

Но наступал новый день со множеством забот и тревог. Теймур нашел их даже на спокойном месте начальника паспортного стола. И ночные раздумья о цветоводстве, рыбалке вызывали уже только чувство неловкости, стыда. Настолько нелепой казалась ему любая другая жизнь.

XIV

Так прошло два года. Работой Теймура были довольны. Его даже повысили в звании. В положенное время в ящик письменного стола лег диплом юриста, на который Сеймур возлагал столько надежд.

Да, казалось, и в самом Теймуре поубавилось страсти разведчика. Правда, он не сделался общительнее, но людей не сторонился. Спокойнее стал относиться и к работе товарищей-оперативников, хотя еще иногда завидовал им тайно.

Как-то вдруг состарилась мать - голова ее совсем побелела, и Теймур все чаще ловил себя на смутном чувстве вины перед этой тихой, до боли родной женщиной. Еще несколько лет назад она настойчиво уговаривала его жениться, будто невзначай заводила разговор о знакомых девушках. А теперь замолчала. И молчание это было укором, безнадежным примирением с несбывшейся мечтой о внуках. Теймур понимал и другое - женитьбы его ждет и младший брат; вечерами Сеймур исчезал. Возвращаясь поздно, старался бесшумно нырнуть в постель.

Но если бы Теймур и женился. - разве приведешь молодую жену в их тесную общую квартирку из двух небольших комнат? Поразмыслив, он решил подыскать себе другое жилье. Может, это развяжет руки Сеймуру, женится брат, и мать, наконец, увидит невестку, внуков. Теймур подал заявление с просьбой выделить ему комнату в одной из новостроек. И здесь ему неожиданно помог благоприятный случай: Теймуру предложили однокомнатную квартиру, которая освободилась в связи с переездом многосемейного сотрудника.

Из дому он не взял ничего, кроме тахты и пары стульев. Обедать ездил к матери - это было обязательным условием Джаваир. Она очень дорожила этими короткими часами, когда вся их маленькая семья собиралась под родной крышей.

Однажды вечером Теймур решительно остановил брата у калитки.

- Послушай, ты не жди меня. Я о женитьбе говорю. Если кто-нибудь есть на примете... женись. Ждет ведь мать...

Сеймур отвел глаза.

- Нет, Теймур. Как ты, так и я. Вперед соваться не буду. Успеется.

Теймур разозлился:

- Брось темнить! Какая разница, кто когда женится? Женись и все! Есть у тебя девушка?

- Нет!

- Куда же ты вечерами бегаешь?

- Иногда, бывает, - срочный заказ, один на курорт опаздывает, другой в отпуск спешит, просят поскорее зубы отремонтировать. Вот и приходится по ночам...

- И все?

- Да нет, понимаешь, девушки у меня есть, но...

Сеймур замолчал: непривычно это было. Братья никогда раньше не заводили таких разговоров. Теймур нахмурился:

- Как знаешь. Я перешел отсюда, чтобы тебе было свободнее.

Сеймур ничего не ответил.

Как-то в воскресенье, спускаясь по улице Чкалова, Теймур увидел на фасаде Музея искусств транспарант "Выставка молодых художников". Трудно сказать, почему его вдруг потянуло на выставку, - к изобразительному искусству он всегда был довольно равнодушен. В залах было немноголюдно. Монотонный голос экскурсовода навевал дрему. И Теймур пошел наугад от полотна к полотну. Нет, здесь ничто не привлекало внимания, - уж очень красивыми, как на плакате, выглядели люди. В жизни, наверно, вот этой матери-героине достается немало. А с портрета улыбается, сложив руки на животе, самодовольная, слишком уж молодая женщина.

Нефтяные камни... Это интересно. Схлестнулись две встречные силы на эстакаде - люди и ветер. Люди идут, будто сдвигая плечами гигантскую тяжесть. Идет смена на вахту... Сумгаит... Мингечаур... Удивительно! Здесь, в выставочных залах, раскрывалась летопись великих перемен в судьбе Азербайджана...

"Нет, не зря позвал меня транспарант на фасаде", - думал Теймур, пробираясь к выходу.

Стой! А это что? Почему он раньше не заметил? Карандашный портрет работника милиции. Автор - Л. Ашрафзаде. Давно ли это художники стали интересоваться милицией? Да он скорее похож на философа, чем на... Задумался. Лицо сосредоточенное, угадываются воля, ум.

Ляман Ашрафзаде. Неужели та самая, что бросила тогда на прощание: "Не ищите меня"! Когда это было? Сколько лет назад? Почему он не разыскал ее тогда? Ведь это была та единственная девушка, именно та, которую ждут, ищут годами.

Художница искренне, по-своему свежо видит, рассказывает о людях. Вот портрет мальчишки: кто-то окликнул пацана, он на миг оторвался от важного дела, рассеянно вскинул брови. Девочка-подросток в костюме танцовщицы глянула в зеркало и впервые смутилась своей красоты. Молодой нефтяник с выразительными руками, - таким можно все доверить, - новорожденного и стальные трубы, хрупкую ветку и знамя.

Какой глубокий и богатый мир характеров, настроений, образов открылся Теймуру в этих портретах. И каждое лицо как бы открывало частицу души художницы, рассказывало о том, что ей дорого в людях.

Как странно они тогда познакомились. И уж совсем нелепо расстались.

"Не ищите меня..."

Через неделю, воскресным утром Теймур снова входил в Музей искусств. Странно - сегодня, вновь просматривая работы Ашрафзаде, он открывал в них то, что осталось незамеченным в первую встречу с героями молодой художницы. Как будто она доработала их, обогатила какими-то деталями, тонко подмеченными штрихами.

Вот, например, женщина, что сидит над старыми письмами. Как молодят ее мерцающие из-под тяжелых век глаза...

- Товарищ лейтенант?

Он обернулся на знакомый голос и увидел Ляман в легком летнем платье. Она улыбалась ему, удивленно вскинув брови, словно не веря своим глазам:

- Вы? На выставке?

Теймур снял фуражку, растерянно взъерошил свои жесткие, курчавые волосы. От этого его лицо стало озорным.

- Помните, я вам говорил, что наступит время, когда я приду на вашу выставку.

- Ну, и как? Вам нравится? - спросила Ляман серьезно.

- Я пришел сюда во второй раз, чтобы посмотреть на ваши работы.

- И наверно, знали, что встретите меня здесь.

- Нет, это мне и в голову не приходило.

Они помолчали, но вскоре Ляман тоном любезной хозяйки предложила гостю:

- Хотите, я прокомментирую содержание этих работ?

- Нет. Разрешите, я расскажу сам. А вы послушайте.

Брови Ляман снова удивленно вскинулись:

- Пожалуйста.

Теймур подошел к портрету мальчика.

- Этому сорванцу три-четыре года. Балкон их квартиры выходит на улицу и мать так любит посудачить, что иногда разговоры с соседкой на противоположном балконе длятся часами. Мальчонка остается один и делает все, что ему заблагорассудится. Озорник и выдумщик очень переимчив. Он хочет все знать, вечно что-то изобретает. Мне кажется, когда он попадает в гости к соседям, те не чают как избавиться от непоседливого мальчишки.

Ляман улыбнулась ему признательно, это придало смелости Теймуру, когда они перешли к следующему портрету.

- А здесь, мне сдается, изображен ваш завуч. Здесь вы стремились не столько к портретному сходству, сколько к раскрытию характера, внутреннего мира, и, по-моему, вам это удалось.

- Знаете, - тихо произнесла Ляман, - он так и не смог добиться своего. Умер. Этот рисунок... Таким он остался в моей памяти.

Они минуту помолчали, как бы отдавая долг памяти художника. Теймуру хотелось развеять набежавшую грусть. Взяв Ляман за локоть, он подвел ее к картине. - А эта девушка мне очень нравится. Может, потому, что она очень похожа на вас. Правда, она гораздо младше... Это - вы, когда были подростком. Конечно, я не специалист, но мне кажется, что в ваших портретах почти нет вымысла. Вы пишите так, как видите и чувствуете.

Ляман вдруг примолкла, как-то замкнулась. Она почему-то не могла сейчас улыбаться и шутить с Теймуром. Словно не о ее рисунках рассказывал он, а о том, что продумано и пережито за эти годы. Почему ей так неловко? Почему? Разве ей неприятны слова Теймура, то, что угадывалось за ними? И почему вдруг так сблизил их этот час, будто бы ни к чему не обязывающий разговор. Ведь он может просто сейчас сказать "до свидания" и уйти. Но он не хочет уходить. И ей, Ляман, почему-то не хочется этого.

Девушка мельком глянула на себя в одно из огромных старинных зеркал и встретилась с таким зовущим взглядом Теймура, что почти бегом кинулась из зала.

Они медленно спускались к набережной. Ляман с любопытством, искоса поглядывала на Теймура. Он был намного выше ее. Чтобы увидеть его глаза, надо было запрокинуть голову. Лицо усталое. А форма ладно сидит. О чем он думает сейчас? И вообще он совсем не такой, каким показался ей тогда. Так интересно говорил о картинах. Вернее, о людях. А сейчас молчит. Сколько можно молчать?

Вышли к морю, присели на скамью.

- Как идут ваши дела? - Ляман первой нарушила молчание. И тут же сердито подумала о банальности своего вопроса.

- Неплохо. А у вас? Помните, брат...

Ляман охотно заговорила о Наримане, - он уже кончает школу, мечтает о Политехническом институте. Пожаловалась, что очень постарел отец, а мать в последнее время стала страшной ворчуньей. Из разговора Теймур понял, что она еще не замужем.

- А вы, Ляман? Чего ждете вы? - неожиданно спросил он, обернувшись к девушке. - Закончили училище, стали зрелым художником и такая... Вы очень красивая, Ляман. Вот видите, мне даже не страшно говорить вам об этом.

Ляман откинулась на спинку скамьи, задумалась.

- Мне тоже легко говорить с вами о многом. Не знаю - почему. Хотите правду? Я ведь не очень счастлива. Иногда подруги говорят, - глупая. Любит тебя человек, ну, и выходи за него. А я... А если он мне только нравится? Если нет у нас с ним и не может быть ничего... Не могу торговаться с собственным сердцем. И это, наверное, чувствуют мужчины. Как будто даже сторонятся.

Мимо них, прихрамывая, прошел худой, светловолосый парень.

- Лютфн! - Теймур поспешно поднялся и сделал несколько шагов к нему.

Парень остановился. Его глаза, удивленные, неожиданно громадные на узком, бледном лице презрительно прищурились, дрогнули губы.

- Ты не узнал меня, Лютфи? - стараясь скрыть смущение, Теймур почти вцепился в худого и хрупкого парнишку.

- Узнал... - дрожа от возмущения, воскликнул Лютфи - Как не узнать... Ты убил Гюльдасту! Негодяй! Ты карьерист и убийца!

Теймур огляделся. К счастью, аллея была пустынной, только вдалеке сидели над детскими колясками две старушки. Что сказать этому парню? Никогда так тяжко не оскорбляли Теймура. Если бы это был не Лютфи, а другой, Теймур не стерпел бы. Но перед Лютфи он стоял, опустив голову. Многое вспомнилось сейчас и многое стало понятней. Теперь-то он знал, почему так загорались глаза Лютфи при имени Гюльдасты в первые встречи. Что он мог сказать сейчас Лютфи, потерявшему самое дорогое? Что Гюльдаста жива? Он не поверит. Он знает о записке.

Кто-то потянул Теймура за рукав. Ляман смотрела на него испуганно, тянула назад к скамье.

- Как он смел?... Почему он так? Кого вы убили? Не верю. Вы не можете! Почему же позволили этому калеке... Почему?! Ничего не понимаю но... если нельзя, не говорите, я не настаиваю.

Ляман высвободила свою руку из ладони Теймура. Теймур решился.

- Помните, я обещал когда-нибудь объяснить, почему я следил за вами в первую встречу? Мне почему-то кажется, что вам можно верить, Ляман.

...Он рассказал ей обо всем, что произошло с ним в первый день возвращения из госпиталя. Ляман слушала его внимательно, не пропуская ни одного слова. В душе она была благодарна Теймуру за доверие, когда не просят обещания сохранить чужую тайну. Чем дальше рассказывал Теймур, тем больше узнавала она его. Удивлялась, каким простоватым и неинтересным показался он ей сначала. И какой многогранный характер раскрывался в поединке с Гюльдастой.

Поздно расстались они в этот вечер; посмотрев на часы, Ляман ахнула. Вот уже шесть часов они вместе, - время пролетело как мгновение. "Не пущу", - сказал Теймур и задержал ее еще на час.

Светлой полосой вошли эти встречи в однообразную, невеселую жизнь Теймура.

Однажды они встретились вечером. Звезды переливались, как промытые самоцветы. Ляман, откинувшись на спинку скамьи, покусывала стебелек левкоя.

- Одна, две, три, четыре, пять, шесть... - вдруг начал шепотом считать Теймур.

- Ты звезды считаешь?

- Нет, твои родинки. Если бы еще одна, Большая Медведица получилась бы... Не хватает седьмой, самой крупной...

Ляман вцепилась рукой в ворот кофточки. Почувствовав прикосновение сухих горячих губ Теймура, отвела руку.

Через месяц они поженились. Хотя все было сделано не так, как мечтала Джаваир, все равно, мать была бесконечно рада.

Ляман перешла в новую квартиру мужа... Она так преобразила холостяцкую комнату, что гости неохотно покидали их дом. В этой единственной комнате одинаково приятно было и заниматься, и отдыхать, и принимать гостей. Обедали молодожены на кухне.

Теймур и Ляман были счастливы.

Впрочем, жизнь Ляман была интереснее, чем Теймура. Она чувствовала, что Теймур недоволен работой, хоть он и не жаловался никогда. Ляман, как могла, старалась рассеять изредка набегавшую хмурь. Показывала свои работы, делилась с мужем замыслами и, невольно увлекаясь, он принимал участие в ее поисках, иногда спорил, и надо отдать ему должное, спорил с хорошим чувством времени, предъявляя свой особый счет к искусству.

Нет, она никогда не могла заговорить с ним о его работе, только молча переживала, сознавая его неудовлетворенность. Теймур был очень самолюбив, хоть и сдержан. Да и кому это придется по душе, изо дня в день одно и то же - оформление паспортов, прописка. А все в человеке рвется к живому делу. К поиску. К движению. К бою. Сам Теймур старался не говорить об этом. Но болело это в нем, болело.

В свободное время они часами бродили по улицам вечернего города, особенно в Нагорной части, откуда так широко распахивалась золотая подкова бакинской бухты. В синих сумерках особенно четко вырисовывался знакомый силуэт бронзового Мироныча. А там, дальше - проткнул бродячее облако шпиль телевизонной вышки.

Хорошо стоять плечом к плечу над городом-амфитеатром и по пунктирам электрических огней угадывать улицы. Ту, по которой впервые пошли вместе. И ту, где было сказано самое главное слово...

А какие дома росли здесь, рядом! Высокие, светлые, с красивой резьбой по камню. Целый город новоселов, город молодых строителей. Не зря назвали бакинцы основную магистраль обновленного района - проспектом Строителей.

XV

Ляман была внимательной и заботливой невесткой, она часто наведывалась в Нагорную часть к старой Джаваир. Женщины быстро нашли общий язык и могли подолгу разговаривать, не ощущая недостатка в темах, отлично понимая друг друга. Теперь Джаваир сетовала на то, что Сеймур почему-то не хочет обзаводиться семьей.

Среди работ Ляман появились любовно написанные портреты Джаваир. Сблизилась с Джаваир и мать Ляман. Так как Джаваир была гораздо старше Сиддиги, болела и редко выходила из дому, новые родственницы чаще бывали у нее. Однако, Сеймур стеснялся жены брата, даже краснел, когда с ним заговаривала Ляман. И сколько ни старалась Ляман написать портрет младшего сына, так похожего на свою мать, Сеймур каждый раз находил повод увильнуть. В то же время она на каждом шагу чувствовала заботливое внимание Сеймура, который нередко баловал жену старшего брата дорогими подарками. Смотришь, смущенно вручит ей отрез на пальто или на платье. Либо незаметно оставит на туалете уникальную безделушку. Смущало Ляман и то, что Сеймур всегда спешил уйти, стоило появиться Теймуру. И всегда настороженно, уклончиво отвечал на вопросы старшего брата.

Каждый раз, раскрывая сверток или пакет, Ляман ощущала беспокойство при виде дорогих подарков. Однажды, поколебавшись, она сказала Теймуру:

- Что это такое? Сеймур, должно быть, окончательно разорился. Он просто на порог не может ступить без подарка. И все такие ценные вещи. Я не могу ему сказать, боюсь обидится... Поговори хоть ты с ним.

Теймур покачал головой:

- Ты недавно знаешь его, а я всю жизнь, как говорят военные, "иду на сближение" с ним. И тоже ни черта не получается. Он, как говорилось в старину, "держит занавес" и не хочет хотя бы немного приподнять его. Может, поэтому все так уважают его. Я бы сказал, даже почитают. И старики, и молодежь.

- Но ведь, старина потому и старина, что давно прошла. Люди иначе стали относиться друг к другу. Сейчас совсем другое время. Ближе стали мы друг другу что ли, теплее. Ведь он твой брат. Может, совет нужен, помощь? Хотя Сеймур - не мальчик. У его сверстников уже дети растут.

Теймур повернул к себе картон с новым этюдом Ляман, сказал, сосредоточенно разглядывая:

- Что ж... Я знаю людей и постарше Сеймура, а у них все еще нет детей. Таких к ответственности привлекать надо.

Ляман вспыхнула. Теймур бережно обнял жену.

- Эх ты, конспиратор! Когда? Мать ходит такая счастливая и важная... Только я один ничего не знаю. Кого же ты мне подаришь?

Ляман рассмеялась, уткнулась в плечо мужа.

Ожидание отцовства заметно изменило Теймура, в его глазах обрело особый, значительный смысл все, что бы он ни делал. Кажется, даже желание вернуться к оперативной работе, отдаться розыску постепенно охладевало в нем. Он и внешне стал степеннее, над чем частенько подсмеивалась Ляман: "Может, ты всерьез подумываешь о спокойной, солидной работе. Как и подобает отцу большого семейства?" - она очень похоже передразнила Теймура, медленно прохаживаясь вокруг стола с заложенными за спину руками.

- А что? - задумчиво отвечал Теймур.

В воскресенье Джаваир пригласила сына и невестку на пельмени. Теймур хотел было остановить такси, но Ляман решительно отказалась.

- Мне надо побольше ходить, Теймур, - объяснила она, словно оправдываясь.

Они шли не спеша, любуясь вечно живой, полной солнца и ветра панорамой города. Задержав шаг, Ляман оперлась на руку Теймура.

- Не знаю, кто как, - а я верю, - через несколько лет здесь будет самый красивый район Баку. Сюда переместится научный центр. А ведь есть еще такие, - не хотят переезжать из тесных, темных квартир сюда: "далеко"... Чудаки. А мне... Мне, знаешь, иногда кажется, крыльев не хватает. Смешно?

Теймур сжал локоть жены, незаметно коснулся губами пряди волос на виске.

Они постояли еще и двинулись дальше. До старого дома Теймура оставалось пройти еще два не снесенных переулка, когда Теймур издали узнал Шамси.

Меченый пил пиво у водяного киоска, громко перебрасываясь с ребятами солеными шутками. Заметив Теймура с женой, Шамси отставил в сторону недопитую кружку пива. Что он выкинет? Разинув рты, замерли у прилавка праздные собутыльники Шамси.

Ничего не подозревая, Ляман оживленно говорила о чем-то своем. Поровнявшись с киоском, Теймур пропустил Ляман вперед, сам чуть помедлил. Видел, как комкает, мнет край куртки тяжелая рука Меченого. Ни один звук не нарушил напряженной тишины в переулке, пока не скрылся Теймур с женой за углом тупика. Видимо, Шамси счел недостойным задеть Теймура в присутствии его жены.

- Странно, - удивился Теймур. Он слышал, что Шамси устроился поваром на одном из танкеров. Несколько дней бывает в море, а затем - в отгуле, на берегу. В такие дни, или когда танкер стоит на ремонте, Шамси пьянствует, скандалит дома. В последнее время снесли много старых домов вокруг; дружки Меченого рассыпались по отдаленным районам города, встречались теперь они редко, от случая к случаю.

- Кто это был? - почувствовав что-то неладное, спросила Ляман.

- Так... соседские ребята, - отозвался Теймур, как ни в чем не бывало.

Джаваир приготовила отменные пельмени. Радовалась, хоть на короткое время собрав под крылом своих взрослых питомцев.

После обеда братья уселись за нарды, женщины занялись на кухне посудой.

Заговорившись с Ляман, Джаваир вдруг спохватилась:

- Ты смотри, какая память у меня стала! Чайник поставила, а плиту зажечь забыла. Мальчики ждут чай... Дочка, дай мне спички.

Ляман взяла коробок, подошла к плите.

- Осторожней, прошу тебя. Там, кажется, всего две спички!

Джаваир, обняв невестку, продолжала:

- Ну, посмотрим, спалишь ты нас или нет. Это очень опасные спички. Хочешь зажечь, а сера так и прыгает на тебя...

Ляман чиркнула спичкой. Искорка, отскочив от серной головки, пролетела прямо над ухом Джаваир. Ляман рассердилась:

- Теймур, зажги нам газ, со спичками прямо беда, - позвала она мужа.

Теймур взял коробок из рук Ляман.

- Да тут всего одна осталась!

Ляман усмехнулась:

- Ну, значит, мы на необитаемом острове. Кругом - холод и тьма. У нас единственная спичка... вся наша жизнь зависит от нее.

- Тьфу, тьфу, упаси аллах, - отмахнулась Джаваир.

Теймур и Ляман расхохотались. Теймур с великими предосторожностями чиркнул спичкой по коробку. Рассыпавшись искрами, пламя тотчас погасло.

- Ну вот... Остались мы без чая, - Джаваир, накинув платок, собралась к соседям.

Ляман выглянула из кухни:

- Сеймур, у тебя есть спички?

Сеймур достал из кармана зажигалку, поджег бумагу, а затем поднес ее к плите. Газ вспыхнул голубоватым огнем.

Братья снова уселись за нарды.

- Кто кидает? - спросил Теймур.

- Кажется, твоя очередь.

Теймур взял зары и, потряхивая ими в ладони, неожиданно попросил:

- Любопытная у тебя зажигалка, а ну-ка дай.

Сеймур протянул зажигалку брату.

- Ты что, курить начал?

- Да, нет... Просто нравится.

Теймур долго вертел в руках зажигалку, любуясь тонкой отделкой - на отшлифованной рукоятке миниатюрного пистолета были выгравированы орлы.

- Откуда ты выкапываешь такие штуковины?

- На Кубинке купил. Давно. Возьми себе, возьми. Я все равно потеряю или подарю кому-нибудь.

- Ты смотри... Чего только нет на Кубинке.

- Это во время войны было, - пожал плечами Сеймур, - раненые продавали.

- Верно. Некоторые дураки привозили с собой и настоящее оружие браунинги, револьверы, парабеллумы, продавали кому попало.

Теймур кинул зары, игра разгорелась снова. Джаваир и Ляман подали чай. После чаепития Теймур надел пиджак, встал. Ляман с Джаваир расцеловались, вышли во двор.

Уже в переулке Теймур обернулся к брату. (Сеймур всегда провожал их за ворота).

- Покажи-ка мне еще раз твою зажигалку.

Сеймур похлопал себя по карманам, протянул на ладони тускло поблескивающий пистолетик.

- Я же говорю, не нужна мне она. Возьми себе.

- А мне на что?

Сеймур улыбнулся:

- Бери, раз нравится. Бери, чего уж там! Только смотри, курить не начни.

Теймур подкинул на ладони зажигалку, опустил в карман и весело простился.

Дома целый вечер он рассеянно слонялся из угла в угол, насвистывал что-то грустное, как всегда, искажая мелодию.

- Что случилось? - обняла мужа за плечи Ляман и подвела рукой по его жестким, курчавым волосам. - Я ведь знаю тебя, что-то не так...

- Ничего... О Сеймуре все думаю.

- Что же тебя тревожит? Парень как парень. Почему он не женится?

- Наверно, еще не встретил девушку по душе... Стоит ли из-за этого беспокоиться? Не грусти. В один прекрасный день, увидишь, он приведет девушку и скажет: "благослови, мама", - Ляман зевнула. - Ты не хочешь спать?

- Нет. Ты ложись, а я хочу дочитать главу. Осталосьнесколько страниц.

Заслонив от Ляман небольшую лампочку на письменном столе, Теймур раскрыл книгу. Но через несколько минут на ее страницы легла зажигалка. Та самая, подаренная Сеймуром.

Где-то здесь на крышке должна быть небольшая вмятина от пули. Ага, вот она!

Это было в последнем бою под Ростовом. Разведгруппа возвращалась с задания. На немецкого солдата наткнулись в лесу, тот ничком лежал раненный и снег облепил посиневшие губы. Они тогда отдали ему последние капли из своих фляг. Герберт - так звали немца - дал очень ценные сведения. По его словам, он шел через линию фронта, пробивался навстречу частям Советской Армии. Данные, сообщенные Гербертом, подтвердились. Гитлеровцы перешли в наступление как раз на участке, указанном немецким солдатом. На прощание Герберт подарил Теймуру зажигалку с вмятиной от пули. Теймур все время носил ее в кармане, хранил для брата. Собираясь домой, переложил в чемодан. И странно... Зажигалка действительно попала к Сеймуру.

Но каким образом?

Столько лет прошло с той памятной ночи, а он все помнил так, как будто это было вчера. Густая тьма улиц, картавый полушепот: "стукни его еще 'газ"... Тупая боль... Выхваченный чемодан.

Мог ли он заподозрить брата в чем-либо? Нелепица! Но есть что-то неубедительное в объяснении Сеймура. Не мог, не мог этой вещи купить у ворюг инвалид войны. Да и преступники едва бы рискнули продать ворованное человеку в военной форме. А может, умышленно они поступили так? Сбыли краденое руками раненого, - так менее подозрительно... Как все перепуталось! И какого черта из-за дурацкой зажигалки он ломает голову до полуночи! И при чем здесь брат!

Теймур в сердцах захлопнул книгу, выключил свет.

* * *

Разве забудешь тот день, когда впервые взял в руки теплый живой комочек; со страхом и гордостью нес по улице своего первенца, своего сына, рука которого кажется крошечным слепком твоей руки!

Первое, что услышал в своем доме маленький сын Теймура, Аббас, были звуки тара. Это играл его дед, отец Ляман. Торжественный день был пышно отпразднован в доме Джаваир, куда пришли родные Ляман, близкие друзья Теймура.

Как-то раз, выкупав ребенка, Ляман подошла к Теймуру.

- Меня попросили оформить обложку одной книги. Я сегодня была в издательстве. И подумала... Может, и тебе понравится там? Понимаешь, издательству нужен юрист. Я сказала им о тебе. Они даже обрадовались. Тебе же не очень весело там... в этом паспортном отделе...

Теймур потер сизую от бритья щеку.

- Надо подумать.

Каждый день Ляман возвращалась к этому разговору и Теймуру все убедительнее казались ее доводы. Наконец, он почти решился. Оставалось только сходить в издательство самому, познакомиться с характером работы.

Этот день был особенно теплым и солнечным. Ляман с Теймуром шли, беспечно разглядывая витрины магазинов и театральные афиши. Ляман заранее радовалась: отныне Теймур входил в мир, близкий и понятный ей. Мир, в котором не будет тревог, казарменных положений, служебных тайн и внезапных отлучек.

Неожиданно Теймур остановился. Прислонясь к стене, он пристально и настороженно смотрел куда-то, мима Ляман. По лицу его разливалась мертвенная бледность.

- Что с тобой? Тебе плохо? - испуганно спросила Ляман.

Теймур, кажется, не слышал. Грубо отстранив жену, напряженно смотрел туда, где стояла женщина в сером шерстяном костюме, с черной вуалеткой на маленькой шляпке. Вот, помешкав у витрины, она скрылась в цветочном магазине.

Ни слова не сказав Ляман, Теймур ринулся под своды театра "Вэтэн", исчез в потоке прохожих.

Обиженная, растерянная, Ляман с трудом догнала его на противоположной стороне улицы.

- Теймур!

Он не отозвался. Плотно сжатый рот, жесткое выражение глаз испугало Ляман. Она с силой тряхнула era за рукав.

- Да объясни же в конце концов!

- Ничего. Извини, Ляман. Не каждый день встречаешь привидение. Постой... Уйди в сторонку.

Ляман проследила его взгляд.

Женщина, уже с букетом хризантем, медленно приближалась к ним. Поля ее шляпы с вуалеткой закрывали верхнюю часть лица.

Но разве мог Теймур не узнать эту статную женщину с гордо вскинутой головой...

Это была Гюльдаста. Она расцвела, по-женски округлились бедра, плечи, от этого походка ее стала более плавной. Она, видимо, не узнала Теймура, да и не мудрено: время оставило свои приметы и в его облике. Она помнила молодого, скуластого лейтенанта с густыми, черными, как смоль, волосами. А сейчас у обочины тротуара о чем-то препирался с женой плотный и не очень уже молодой мужчина в макинтоше. Густая щеточка усов придавала солидность его смуглому лицу. От висков к затылку убегали седые пряди.

О чем они спорят? Наверно, жена просит его зайти в "еще один" магазин, а ему уже осточертела толкотня. Может, они хотели купить цветов? Во всяком случае, Гюльдаста ничего не заподозрила.

Теймур со всей мягкостью, на которую был способен, сейчас попросил Ляман вернуться домой. Ляман пыталась возразить, напомнила об издательстве, но Теймур уже не слышал ничего, кроме удалявшегося стука каблуков по асфальту. Ляман попыталась было догнать мужа, но вскоре потеряла его из виду.

Домой она пришла совершенно расстроенная. И когда под вечер вернулся Теймур, Ляман даже не вышла из кухни. Теймур устало присел к кухонному столу.

- Чай есть? - спросил он усталым, хрипловатым голосом.

Не ответив, Ляман нехотя поднялась, поставила чайник на огонь.

- Ляман, - Теймур долго откашливался. - Я не смогу бросить свою работу.

Забыв обиду, Ляман испуганно схватила его за плечи.

- Ну хоть что-нибудь ты мне можешь объяснить?

- Не могу... Не обижайся... Сейчас ничего не могу. Даже тебе, - он погладил ее теплую маленькую руку.

- Последний раз прошу тебя, Теймур... Ради ребенка, ради меня... Тебе не нужна такая работа. Нас ждут в издательстве. Пойдем завтра. Зачем тебе твоя работа. Теймур, она же отнимает все? Все!

- Дай чаю, горло пересохло.

Ляман налила чай мужу, села напротив. Медленно прихлебывая, Теймур думал о чем-то своем. Потом поднялся, походил по кухне, сказал тихо, но твердо:

- Я никогда не оставлю свою работу, Ляман. Ты уж как-нибудь примирись, родная.

Он ушел в комнату и выключил свет. А Ляман еще долго сидела на кухне, тихонько всхлипывая в распашонку.

Проснулся Теймур на рассвете. Первым побуждением было пойти к начальнику отделения, попросить, чтобы срочно отозвали его из отпуска, вернули на оперативную работу. Немедленно, сегодня же.

Но потом он представил себе разговор с начальником, вспомнил его привычку приподнимать грузноватые плечи, опираясь кулаками о стол... Увидел усмешливые, властные губы...

Нет. Горячку пороть нельзя. Он сам поставит себя в смешное положение. И кто это отдаст приказ о переводе его на должность оперуполномоченного? Во имя чего? Что он скажет начальнику, "Я встретил Г'юльдасту"? Тот вправе осмеять его, - с того света не возвращаются. В свое время факт самоубийства остался неопровергнутым. Мало ли похожих людей? Может, это не Гюльдаста? А если это и Гюльдаста, в чем лично он, Теймур, был уверен - она не могла "воскреснуть" под своим именем. Прежде, чем начать операцию, необходимо решить множество вопросов. Под какой фамилией и где проживает теперь Гюльдаста? Откуда у нее новые документы? Поддерживала ли она связь с бакинскими сообщниками и чем занималась эти несколько лет?

Нет, с одной интуицией и предположениями к начальнику лучше и не подступать. Слишком много белых пятен в этом воскрешении.

Но что делать? Нельзя дать ей уйти снова, нельзя - чего бы это ни стоило.

И Теймур решил. Решил действовать на свой страх и риск. Благо впереди отпуск за два года.

Несколько дней ушло на то, чтобы повидаться с начальниками паспортных столов всех отделений Баку, просмотреть документы и фотографии всех граждан, переехавших и прописавшихся в городе за последние месяцы. И только в конце недели он наткнулся на фотографию Гюльдасты. Узнать ее можно было с большим трудом; прежде прямые волосы, теперь были искусно завиты, черты лица утратили тонкость.

Теперь ее звали Сюнбюль. Сюнбюль Мадатова. Удалось установить, что она приехала в Баку из Батуми с мужем, сорокапятилетним полковником.

Теймур связался с Батуми. Оттуда сообщили, что Сюнбюль Аскерова несколько лет тому назад прибыла из Казани, причем, ввиду потери всех документов, получила новый паспорт. Потом вышла замуж и приняла фамилию мужа - Мадатова. Несколько позже ответили и из Казани: гражданка Сюнбюль Аскерова действительно проживала в Казани, выехала в неизвестном направлении.

Где была Гюльдаста до появления в Казани? Это оставалось неизвестным. Но согласно дополнительно запрошенным из Казани данным, она прибыла туда из-под Москвы и, заявив, что в дороге утеряла документы, получила паспорт на имя Сюнбюль Аскеровой. Основанием для этого послужила справка, которая была выдана Сюнбюль Аскеровой для представления во врачебную комиссию.

"Каким образом Гюльдаста заполучила эту справку?" - размышлял Теймур. Впрочем, для Гюльдасты не представляло трудности "заглянуть" в сумку любой женщины. Или еще проще - сфабриковать документ с помощью дружков.

Но эти сведения не давали никаких достаточно твердых доказательств того, что Сюнбюль Мадатова и Гюльдаста Шахсуварова - одно и то же лицо. Оставалось одно - идти по следу. Выследить, узнать все, чем живет, с кем встречается, где бывает, что замышляет.

Теймур забыл о сне и отдыхе. Напрасно Ляман до полуночи простаивала у окна и засыпала на тахте, не раздеваясь. Такая жизнь стала угнетать Ляман. Нет, ее не терзала ревнивая подозрительность, - она верила Теймуру. И все-таки, это было тяжело, казалось, совсем забыл человек о жене, о ребенке. Живет, как холостяк, - когда вздумается, уходит; когда вздумается, приходит, - весь взмыленный, сам не свой от усталости. И хоть бы слово...

XVI

На первый взгляд, в поведении Гюльдасты-Сюнбюль не было ничего подозрительного. Как многие молодые домохозяйки, в особенности жены военнослужащих, - она то целыми днями бродила по магазинам, то часами высиживала в косметических кабинетах дамских салонов, то задерживалась у портнихи, то спешила на базар

На сей раз Теймур следил за нею с большой осторожностью, стараясь не попадаться на глаза. Иногда ему удавалось приблизиться настолько, что слышно было каждое произнесенное ею слово. И каждый раз в таких случаях радостно колотилось сердце: она картавила, по-прежнему не справляясь с буквой "р". "Ты - Гюльдаста, ты - Гюльдаста!" - с торжеством, час от часу увереннее повторял он.

Однако Гюльдаста как будто почувствовала, что за нею следят. Такое точное и острое чутье вырабатывается годами, переходит в способность чувствовать чужой, враждебный взгляд спиной, в толпе, на расстоянии. Может, поэтому она старательно обходила дома, где жили ее прежние сообщники. Похоже было, что она перестраховывалась, чтоб отвести возможные подозрения. Или действительно хотела отказаться от старых связей? Но навсегда ли порвала Гюльдаста с прошлым? Ответ на этот вопрос пришел неожиданно...

Седьмого ноября муж Гюльдасты ушел из дома на рассвете. Военный парад начинался рано. Наверно, уверенность, что муж занят, придала ей смелости. Не было и девяти, когда она выскользнула из парадной. Теймур с трудом поспевал за ней, пробиваясь сквозь праздничную толчею.

На углу своей улицы Гюльдаста купила семечки, и пока старуха высыпала их ей в сумку, внимательно огляделась. Поднявшись к Баксовету, она направилась было к скрещению улиц Коммунистической и Чкалова. Но Коммунистическая была перекрыта, пришлось свернуть на улицу Буниат Сардарова и уже отсюда добираться до Лермонтовской.

Вокруг было столько народу, что даже, зная наверняка о преследовании, она не увидела бы идущего за ней Теймура.

Миновала Лермонтовскую, Сарайкина... Оттуда Гюльдаста спустилась к саду Энгельса, который по старинке бакинцы называют "Английским парком". Предварительно покружив по аллеям, Гюльдаста ловко раздвинула кусты и пошла к мужчине, сидевшему на подостланной газете.

Теймур сделал еще несколько осторожных шагов. И вдруг отпрянул, словно ужаленный. Человек, к которому с нетерпением и радостью бросилась Гюльдаста... был Сеймур.

* * *

Вторую ночь не спит Теймур, вышагивая из угла в угол, предусмотрительно обходя скрипучие половицы. Иногда Ляман слышит, как он возится с чайником, как вздыхает, чиркая подаренной братом зажигалкой. К чему бы это? Неужели курить потянуло? И что за пристрастие к старой фронтовой зажигалке?

А Теймур мял и тискал в ладони кусочек металла, высекая пламя, будто оно, такое небольшое, могло высветить все необъяснимо-тяжкое, что свалилось на его плечи.

Собственно, почему необъяснимое? А эта зажигалка? А постоянная тревога в глазах матери? А свидание Гюльдасты с Сеймуром? А Фахраддин? Несчастный малыш появился на свет, словно только для того, чтобы доказать их многолетнюю близость: он был похож и на Сеймура, и на Гюльдасту. Конечно, Теймуру, когда он впервые увидел Фахраддина, не могло прийти в голову, кто именно отец малыша. Все, как в дурном сне, как в бредовом кошмаре, когда рвется из тебя немой крик и нет сил отогнать наваждение. Как же это могло случиться? Ну, еще, понятно, когда на скользкий путь сворачивают сынки крупных деятелей. По странному совпадению в последнее время Володе Скворцову приходилось заниматься именно такими неприятными делами. Он часто бегал на совет к Теймуру. С возмущением потрясал в воздухе протоколами допросов. "Нет, нет, вы посмотрите! Отец-писатель. Дом - полная чаша. Мать не работает. Своя машина. А сын - вор. Как же можно? Я чуть ли не вчера только отца по радио слушал. Такой умный... А сегодня профессорского сына задержал за хулиганство..."

Теймур относился к этому спокойнее, он был старше и отлично видел корни зла. Да, знаменитый отец всегда на работе, на ученых советах, занят серьезными исследованиями, поисками в лаборатории; ему чаще всего не до семейно-бытовых неурядиц. Мать же терпит все капризы детей, потакает всем требованиям, вплоть до денег: "Неудобно же, сын заслуженного артиста - без карманных денег..." Постепенно шалопаи привыкают есть и пить на стороне, торопятся к такой "взрослой" жизни, о которой родные и не подозревают. И очень часто вечер, начавшийся кутежом в ресторане, кончается пьяной дракой. Нередко случалось и другое: юным прожигателям требовалось все больше и больше денег; столько, сколько не давала даже мама. И вот, такой, оказавшийся в тупике юнец, готов на все ради денег.

А кто же Сеймура толкнул на этот путь? Отец погиб на войне. Подростком остался он опорой больной матери. Жили более, чем скромно, нужда поджимала. Пришлось мальчишке зажигалки мастерить. Сеймур не мог себе позволить ничего лишнего. Когда же это началось? Видимо, давно засосало его. Иначе Теймур заметил бы что-нибудь, да заметил. Но удивительно, почему же тогда преступники, которые попадались, ни разу в своих показаниях не упомянули имя Сеймура? Что побуждало их молчать? Берегли? Во имя чего? А я? Выходит, я сам раскрывал свои планы, оповещал брата заранее о каждой готовящейся операции, - с отчаянием думал Теймур. - Я делился с Сеймуром всем, что переживал и думал. Иногда даже советовался. Но ведь нет человека ближе и роднее брата!

Смятение гнало Теймура по праздничным улицам. Живой поток то увлекал его в колонны демонстрантов, то выносил на перекрестки и площади, где реяли флаги и песни.

Куда пойти? Кому рассказать о своем страшном открытии? Матери? Знает ли она что-нибудь, или только догадывается? Почему столько затаенной боли в ее лице? "С сердцем неважно, сынок", - уклончиво отвечает она Теймуру. Никаким стетоскопам не услышишь материнское сердце, никаким рентгеном не заглянешь в него.

Нет, матери лучше не говорить. Это может убить ее.

Сеймур... Хрупкий, скромный юноша! Баловень и неженка! Деликатный, понятливый, всегда готовый беспрекословно повиноваться старшим. Что сблизило его с этой бандой хищников? Красота Гюльдасты? А вдруг действительно купил зажигалку у кого-то? Может, они познакомились с Гюльдастой недавно? И та сознательно скрыла свое замужество. Она хороша, очень хороша. Сеймур мог и влюбиться.

Теймур все бы отдал, чтоб только ошибиться. Бывает же, что люди самым нелепым образом заблуждаются, что их подводит воображение, мнительность...

Теймур едва успел отскочить от просигналившего над самым ухом автомобиля.

- Эй, сумасшедший, побереги себя.

"Побереги себя..." - несколько раз машинально повторил Теймур. Как уберечь от несчастья брата?

Сеймур и Гюльдаста... Теперь, когда судьба Сеймура переплелась с судьбой Гюльдасты, Теймур мысленно искал ей оправдание. Ведь не всегда была она такой. Кто знает, какая беда привела ее к темной тропе преступлений, кто повлиял в свое время на неопытную девчонку?

Но здравый смысл подсказывал другое: что заставляет сейчас Гюльдасту обманывать мужа; сейчас, когда у нее есть все условия для честной жизни? Когда память о той, другой Гюльдасте, сообщнице бандитов, погребена в архиве. Да и во времени.

Он вспомнил скупые, точные сведения Володи. Стоп! Что-то он говорил о Марусе... Что? Надо вспомнить.

Стайка девушек пробежала со смехом мимо Теймура, лица его коснулась охапка хвои. Высокая смуглянка оглянулась, - он ответил ей рассеянной улыбкой. Да, что рассказывал Володя? Первое свидание с Марусей. Девушка предупредила его, что Гюльдаста встречается с другим. Этот другой скорее всего и был Сеймуром.

А если прямо пойти и спросить. Открыто, в глаза? Разве он признается? Процедит - "докажи". Легко говорить - докажи...

Он решил посоветоваться с Володей Скворцовым... Намного передохнув в тенистом сквере, Теймур зашагал к Управлению. Уже вспыхивали гирлянды неоновых ламп. Толпы гуляющих заполнили звенящие песнями улицы.

Теймур вспомнил о Ляман, - как должно быть тоскливо ей сейчас дома. Но едва было бы веселее, окажись Теймур рядом. Она должна понять, должна. Потом, когда-нибудь он расскажет ей...

В этот праздничный вечер Владимир Скворцов, как и многие другие работники, дежурил. Увидев Теймура, Володя обрадованно поднялся навстречу. Он до сих пор был искренне привязан к своему учителю и, несмотря на то, что они были равны по званию, держался с ним почтительно, как младший со старшим.

- Добрый вечер, Теймур Аббасович! С праздником!

Теймур присел к столу напротив и тяжело вздохнул. Володя почувствовал, что его наставник чрезвычайно озабочен. Прикрыл дверь.

- С доброй ли вестью, Теймур Аббасович?

- Эх, Володя, добро и зло так перемешались, что теряешь голову. Ты вот что скажи, какие интересные происшествия были у нас после моего ухода в отпуск.

Володя вынул папку из ящика стола и, словно отчитываясь, начал докладывать.

- В основном затишье. Вот только... Один студент ранен...

- Кем?

- Никем. Помните, на прошлой неделе задул норд. В одном из новых домов гражданка Тарлан Махмудова утром, уходя на работу, оставила окна открытыми. Сильный ветер сорвал раму. Под окном на тротуаре играло трое детей. Этот студент кинулся к малышам и едва успел прикрыть их своим телом. Осколок стекла сильно поранил беднягу. Говорят, какая-то вена или жила повреждена. Есть опасения, что он теперь не сможет двигать шеей. Мы, вызвали Махмудову. Она плачет, убивается, "утром я натерла полы мастикой, в комнате стало душно, открыла окно, хотела проветрить. Торопилась на работу. Лучше бы это стекло свалилось на голову мне самой". Вот и все.

Володя снова зашелестел страницами.

- Домохозяйка Соня Сароян, оставила дома ребенка одного, а сама выбежала в магазин. Ребенок, балуясь, открыл вентиль газовой плиты. Сильное отравление. Хорошо, что до спичек не добрался, не то весь дом бы взлетел на воздух.

- Ребенка спасли?

- Да, - ответил Володя, не отрывая глаз от бумаг в папке. - Что же еще произошло на днях? Сейчас посмотрим... Двое пьяных... Это чепуха. Хулиганство... Да, вы помните, напротив артели, где я работал, жила дворничиха Фатьма. Она еще мальчика - Фахраддина усыновила?

Теймур встрепенулся.

- Помню. Как же...

- На прошлой неделе она умерла... Я устроил Фахраддина в интернат.

- Фатьма своею смертью умерла?

- Да. В больнице. Она давно болела. - Скворцов настороженно покосился на Теймура. - А что?

- Скажи, а до отправки в больницу в ее доме ничего не случилось? Может, к ней приходил кто-нибудь, или...

- Нет, ничего такого не было. Правда, после ее смерти пришла неизвестная женщина, спросила о ней. Узнав, что Фатьма умерла, поинтересовалась судьбой Фахраддина. Ни имени, ни адреса не оставила.

- Вы не установили ее личность?

Скворцов пожал плечами:

- Скорее всего, это была дальняя родственница Фатьмы?

Теймур резко поднялся.

- Хочешь знать, кто была эта женщина?

- Кто же?

- ... Гюльдаста!

- Кто?! - Володя подскочил. - Значит, воскресла? В огне не горит, в воде не тонет, нам не попадается. Вы уверены, что это была именно Гюльдаста?

Теймур не ответил.

- Отлично! Это же радостная весть! Гюльдаста обвиняла вас в своей смерти. А теперь все выяснится. Нет лучшего доказательства, что вы вели дело правильно. И вас обязательно вернут на оперативную работу.

Теймур сокрушенно вздохнул:

- Эх, Володя, трудно сказать, к лучшему это или нет... Лучше б она не воскресала! Пусть бы мне, как ушей своих, не видать оперативной работы, чем... Язык не поворачивается сказать тебе правду.

- Теймур Аббасович, что случилось? Да я всем, чем смогу...

Теймур подавленно молчал, пальцы его нервно обшаривали угол стола.

- Ты знаешь, с кем я видел Гюльдасту? С моим собственным братом, Сеймуром!

- А вы не ошиблись?

- Если б я ошибся, Володя! - Теймур вытер платком взмокшие ладони.

- Нет, подождите, не может быть такого! Как это... - растерянно заговорил Скворцов. - Может, это и был Сеймур, но не с Гюльдастой. Вы так много думаете о ней... Бывает, привидится... Нервы. Вы ведь и отдохнуть не успели.

- Ты сейчас и сам не веришь в то, что говоришь, Володя, - горько усмехнулся Теймур. - Я видел их, как сейчас тебя. Лучше б я ослеп!

Помолчали.

- Ну что же... - деловито заговорил Володя, стараясь не встречаться со взглядом Теймура. - Гюльдаста красива, а Сеймур парень со вкусом. Он мог просто познакомиться... Мог влюбиться, ничего не подозревая. Надо только вовремя вмешаться. Парень тут ни при чем.

Теймур покачал головой.

- Разуверь меня, разуверь, Володя!

Володя осмелел:

- Допустим, с Гюльдастой вы видели именно Сеймура. Откуда ему знать... Молодой, интересный парень встретился, может, в первый или во второй раз.

Скворцов говорил и, воодушевляясь, сам начинал верить своим утешительным предположениям.

- И потом, за последние годы не случилось ничего, подтверждающего, что шайка Гюльдасты проявляет прежнюю активность. Наверно, эта группа распалась. Одни испугались провала, другие "завязали", решив - жить честно. Гюльдаста была тогда в наших руках. Но вы ее не задерживали. Вы думаете, бандиты не сообразили... Они хорошо поняли, что вы не вслепую ведете дело. Почувствовали умного и опасного для них противника. А теперь представим на минуту, что женшина, которую вы видели, - Гюльдаста. С тех пор прошло столько лет! Если даже она за это время не совершила никакого преступления, то прекрасно знает, наказание ждет ее и за старые грехи. Навряд ли она осмелилась вернуться в Баку.

Володя, подытожив сказанное, удовлетворенно посмотрел на своего учителя. Теймур тяжело качнул головой:

- Не верю, что Гюльдаста "перевоспиталась". Если она даже захочет, дружки не оставят ее в покое. Она опытна и коварна, да к тому же все еще хороша: а это большой козырь для них. Да и откуда ты знаешь, что вся эта грязная компания присмирела? Правда, мы их тогда прижали. Но схватить не удалось... Володя, будь начеку. Прошу тебя - я должен знать о каждом подозрительном происшествии. И не только по нашему отделению. Знаешь, где-то я читал, - были такие тигры-людоеды, что свирепствовали некогда в Индии... Раз отведав человеческого мяса, эти хищники уже не могут остановиться. Гюльдаста Шахсуварова "покончила с собой", чтобы замести следы. Теперь она воскресла под новым именем, чтоб начать все сначала.

Скворцов пожал плечами:

- Ну, допустим. В чем же вина Сеймура?

- Как бы я хотел, чтобы он оказался непричастным. Убедиться, что встреча с Гюльдастой была случайной, И чтоб не мучила меня эта зажигалка! Теймур простонал, закрыв лицо руками. - Это он, Сеймур, опрокидывал наши планы раньше, чем удавалось что-нибудь сделать. Многое я ему говорил. Но, к счастью, не все. Он не дурак, Сеймур. Он о многом догадывался. Стыдно признаться, Володя... Каждый раз, когда дело срывалось, я начинал подозревать своих товарищей. Мне казалось... Теперь почти все ясно. Ты должен помочь мне, Володя. Пока ты не получишь официального разрешения, - я буду сам наблюдать за ними. Будь что будет!

Скворцов кивнул. Разве мог он отказать старшему другу. С горечью отметил черные полукружья под усталыми глазами Теймура, резче обозначившиеся морщинки у рта. Простились они молча.

Когда Теймур вышел из Управления, время близилось к полуночи. Затихало праздничное гуляние. Иногда в темноте раздавались нетрезвые голоса, всплеск смеха. За каждым освещенным окном - своя музыка, свои песни.

XVII

Беззвучно прикрыв за собой дверь, Теймур на носках прошел в коридор, снял пальто и вдруг вздрогнул.

Ляман стояла на пороге комнаты. О многом сказали Теймуру ее строгие, печальные глаза, новое платье, небрежно брошенное на стул, первомайский флажок, зажатый в ручонке, спящего сына.

Ждали. Долго ждали отца. Собирались гулять, полюбоваться иллюминированными кораблями в бухте. Вон - и золотистый шар чуть колышется в изголовье кроватки.

Ляман что-то хотела сказать, но Теймур обнял тонкие плечи, прижался щекой к ее губам. Не отпустил до тех пор, пока не почувствовал, как тихонько погладила его затылок ее рука. Они вместе прошли в комнату, постояли над кроваткой сына, который спал, посапывая, причмокивая губами.

- Подогреть тебе ужин? - вздохнув, тихо спросила Ляман.

- Нет, я хочу спать...

- Раньше ты от меня ничего не скрывал, - уже в темноте прошептала Ляман. - Я же знаю, что ты не спишь.

Теймур снова ничего не ответил. Лгать он не хотел, правды сказать не мог. Он чувствовал, что вместе с Сеймуром теряет и мать. Скрыв от Джаваир то, что произошло в первую ночь его возвращения с фронта, он должен был скрыть и то, что узнал сегодня. Что же будет потом? Если Сеймур причастен к преступлениям Гюльдасты значит, и он повинен в гибели нескольких людей, значит, и он сообщник, в определенной степени, убийца. А эти послевоенные годы... Кто может поручиться, что зарплата техника-протезиста единственный доход этого модного парня. Может, лучше уговорить его?.. Пусть искупит свою вину, пусть признается во всем, поможет задержать тех, кто, затаившись, продолжает черное дело.

Нет, с Сеймуром нельзя говорить в открытую. Если он заодно с ними и искусно скрывал это доныне, значит, он ни в чем не сознается. Наоборот, предупредит сообщников.

- Я же знаю, что ты не спишь, - снова услышал он в предрассветных сумерках голос Ляман.

Не ответил, затаил дыхание. Уткнувшись ему в плечо, Ляман не выдержала, расплакалась.

* * *

С этого дня Теймур стал особенно пристально следить за братом. Иногда удавалось незамеченным провожать его и во время прогулок по городу. Однако ничто не вызывало подозрений в поведении Сеймура. Он почти нигде не бывал, кроме дома и мастерской. Изредка ходил в кино.

Несколько раз видел его Теймур и с Гюльдастой. Правда, разговора их он не мог расслышать, но по резким жестам Сеймура, чувствовалось раздражение, неприязнь. Теймур удивился, впервые заметив, какой безвольной, безропотной может быть Гюльдаста. С каким обожанием смотрела она в лицо Сеймуру, как послушно шла прочь, стоило ему махнуть рукой.

Однажды Теймуру показалось, что Гюльдаста произнесла имя Фахраддина. Но толком он ничего не расслышал.

Так прошло полтора месяца. Он снова вернулся на прежнее место - в паспортный отдел. С Володей, который, наконец, убедил начальство в необходимости официального наблюдения за Гюльдастой, Теймур встречался ежедневно, делились малейшей деталью, подмеченной в неотступном наблюдении, Если надо, наспех перекраивали планы, разрабатывали новую тактику незримого боя.

В последние дни Гюльдаста повела себя несколько странно. Ее все чаще стали замечать в новом промтоварном магазине по проспекту Нариманова. Насторожило то, что она не только толкалась у прилавков, но и заходила "с тыла". Пересекала двор огромного здания, потом медленно прогуливалась у пустых ящиков из-под продуктов. Именно здесь, у дверей магазина, выходящих во двор, Гюльдаста доставала пудренницу и подолгу водила пуховкой по холеному, красивому лицу.

Гюльдаста явно что-то замышляла; уж очень целенаправленно вела разведку, вплоть до разглядывания замков. Делала она это не броско, всегда в часы, когда вокруг толкался народ.

Теймур строго-настрого предупредил Скворцова:

- Смотри, не вздумай поставить туда наблюдателя. Ни в коем случае! Они тотчас догадаются.

- Верно, нельзя, - согласился Володя. - Но как же нам узнать, когда они собираются совершить налет. Гюльдаста сама не придет с докладом.

Теймур усмехнулся.

- Откуда ты знаешь, а вдруг и скажет? Ты попробуй, поговори по душам. Она растрогается и выложит. Дескать, Володечка, не зевай. Не дай опередить себя. Поспешай потихоньку...

После таких шуток Володя обычно хмурился, сосредоточенно скреб макушку.

Наступило двадцать второе декабря. В этот день проводились занятия по строевой подготовке, поэтому в Управлении не было ни души. Только Теймур приводил в порядок документацию паспортного стола, да Бабаев во дворе, возле дежурки, попыхивал папироской. Заскучав, он пошел к своему старому другу, потоптался у стола Теймура, выжидающе помолчал, откашлялся.

- Еще и трех часов нет, а смотри - как потемнело.

Теймур, не поднимая головы, заметил:

- Сегодня самый короткий день и самая длинная ночь в году.

- Не завидую я тем, кто сегодня в ночной смене!

- Почему?

- Только что по радио передали, к вечеру ожидается шторм.

- Что поделаешь, такая у нас работа. Если мельником назвался, кликни пусть зерно везут!

- Кажется, мне недолго осталось ходить в мельниках.

Теймур оторвался от бумаг, удивленно посмотрел на Бабаева.

- За что? В чем ты провинился?

- Возраст. Хочешь, не хочешь, а годы берут свое. Пора уходить, "по собственному желанию". С внучатами повозиться. - Он подумал и добавил: - но не думай, в неделе семь дней, а я все девять буду здесь. На общественных началах... "Ветеран производства"... как пишут в газетах. - Он шумно высморкался, огорченно умолк... Пустынный коридор огласился отчаянным криком. Колотя костлявыми кулачками в двери, по коридору металась сухонькая старуха. Редкие седые пряди слиплись на потном лице.

- Ой, братья, ой мусульмане, помогите! Убивают! Живого места на бедной нет! Помогите! День страшного суда настал!

Теймур выбежал из кабинета навстречу ей.

- Успокойся, старая! В чем дело?

Прихрамывая на правую ногу, женщина поспешила к Теймуру.

- Ой, сынок, избавь бедняжку... Чтобы руки у него отсохли, он же убьет ее!

Вглядевшись, Теймур узнал старуху - это была мать Меченого Шамси.

Четыре месяца тому назад Меченый Шамсн женился на русской девушке Нине Казаковой. Теймур сам вписал ее в домовую книгу и сделал отметку о прописке в ее паспорте. Даже короткий официальный разговор показал, что двадцатитрехлетняя учительница начальной школы Нина Казакова женщина довольно культурная, с ровным характером.

Всего четыре месяца прошло после женитьбы, а эта хромая старуха уже в третий раз прибегала в милицию с криком о помощи.

Удивляло и то, что жена Меченого Шамси каждый раз выгораживала мужа, его так и не удавалось привлечь к ответственности за избиение. Правда, Теймур ни разу сам не ходил в дом Шамси, но сейчас, кроме него, в отделении никого не было. Бабаев же отлучиться не мог - дежурил.

Теймур остановил первую встречную машину, усадил дрожащую старуху. Через несколько минут они вышли на щербатой улице возле облупленного одноэтажного дома. Увидев работника милиции, толпа у ворот расступилась, заметно поредела. В углу двора соседки смывали кровь с жестоко избитой женщины. Платье на ее груди было разорвано в клочья. Поэтому Теймур, обойдя ее, сразу прошел на веранду. Потирая кулаки, Шамси ухмыльнулся в лицо Теймуру.

- Явился? А я знал, рано или поздно ты придешь. - Сел за стол, покрытый скатертью, и обхватил руками голову. На затылке розовела большая лысина.

"И ты постарел, - подумал Теймур. - Постарел, а человеком не стал".

Нина, прикрывая рукою грудь, неслышно вошла на веранду, бессильно прислонилась к двери и, как всегда, стала просить:

- Не трогайте его. Я сама виновата...

- Пошла отсюда! - Он побледнел, вскочил с места и кинулся на жену.

Теймур преградил ему путь.

Женщина хотела выйти, но Теймур остановил ее:

- Подождите!

Она задержалась. Это еще больше разозлило Шамси.

- Кто в этом доме хозяин? Я или ты? - недобро спросил он.

- Ты.

- Тогда идем в милицию. Распоряжайся там, а не в моем доме.

- Я пришел сюда не для того, чтобы забирать тебя. Я в гостях у тебя, а ты даже стакан чая не предложил.

- Не притворяйся! Нечего меня морочить.

- Даже врага, говорят, в этом доме умели встречать... А я пришел к тебе в гости, Шамси.

Шамси пытливо посмотрел на Теймура.

- Так... Понятно. Теперь я каждый день буду колотить жену, чтоб ты каждый день захаживал ко мне в гости.

- Ты все паясничаешь, - нахмурился Теймур. - Я вот смотрю вокруг... Все наши сверстники повзрослели, разъехались. Один ты остался.

- У меня с тобой никогда дружбы не было, сверстник... Всегда терпеть тебя не мог, сам знаешь.

- Почему, не объяснишь?

Шамси пожал плечами.

- А я знаю. Хочешь - скажу?

- Не стоит.

- Почему?

- Камень, брошенный вдогонку, попадает в пятку.

Шамси кольнул Теймура раздраженным взглядом.

- Ты что, мораль читать пришел?

- Я же сказал - в гости. Да вижу, что и вправду, незваного гостя, как говорится... Ладно...

Теймур встал, спустился с веранды во двор. Уже выходя на улицу, почувствовал тяжелую руку на своем плече.

- Погоди. - Шамси прищурил правый глаз. - Сколько лет я срываю на тебе злость, а конца ей нет. - Он помолчал и вдруг миролюбиво добавил: - Пойдем, что-что, а хороший чай в этом доме всегда найдется. Верно ты сказал, на всей улице из ровесников осталось только двое: ты да я... Говорят, скоро все дома вокруг снесут. Тогда и не придется встретиться... Пойдем...

Теймуру давно хотелось поговорить с Шамси. Но сейчас недоброе предчувствие словно сковало его. Однако отказываться было неудобно, - сам напросился. На веранде был уже аккуратно накрыт стол.

- Снимай шинель, - предложил Шамси.

Теймур снял фуражку и поискал глазами вешалку. Нина проворно приняла шинель. Бедняжка успела переодеться, умыться, но на лице явственно темнели кровоподтеки.

- Садись, пожалуйста, - пригласил Шамсн.

Гость присел напротив хозяина, но смотрел не на него, а на жену. Нина расставляла на столе закуски. Держалась она настороженно и боязливо, вздрагивала от каждого взгляда, жеста.

Теймур обернулся к Шамси и присмотрелся к нему. Кровь пока что не отлила от лица Меченого и поэтому рубец на щеке выглядел еще безобразнее.

Шамси ухмыльнулся.

- Хочешь, скажу, о чем ты думаешь?

- Давай.

- Ты думаешь, с чего бы это она вышла замуж за такого, как я. - Теймур не успел ответить, как Шамси настойчиво повторил: - Да, ты так думаешь!

Теймур не стал отпираться.

- Думаешь... Все вокруг так думают. Говорят, я должен в золоте ее держать... Молиться на нее сто раз в день. А вот видишь, гоню ее - не уходит...

Теймур слушал его, все больше поражаясь.

- Что будешь пить? - спросил Шамсн,

- Мне все равно.

Шамси, не оборачиваясь, крикнул:

- Эй, Нина, притащи-ка нам пару поллитровок! Да смотри - поживей.

Теймур хотел заметить, что хватит и одной, но промолчал. Шамси не успел и договорить, как Нина выбежала на улицу.

- Да... А теперь послушай, почему она не отстает от меня, - морща лоб, начал Шамси. - В августе наш танкер поставили на ремонт. А я, ты знаешь, летом, когда виноград поспевает, всегда на берегу. В Нардаранах, под Галагахом один родич снимает дачу. Это одно название - дача, а на самом деле - клочок земли. На скалах разбил сад, построил хибарку. В камнях вырубил колодец. Вода, как мед! Вот как-то еду в Нардаран. Жара - асфальт плывет. Лежу в тени, лень на другой бок поворачиваться. Сплошной кейф! Ты не думай, что я лодырь, ничего не делаю. По утрам ни свет ни заря иду на скалы возле рыбного промысла. Закину удочки. Там под скалами глубоко, да, кроме бычков, ничего не ловится. А закинуть подальше, так и шамайка и жерех клюет. Накупаюсь - и домой. Работы у родича хватает на участке, хлеб ем не даром.

Вот как-то в выходной накупался и прилег на песке. А на берегу народу тьма! Машина на машине, автобус на автобусе. Людей - ступить негде. Надувают камеры - и в море. Такую возню поднимают.

Утром моряна подула... А к полудню слегла. Море белое-пребелое. Жара дышать нечем. Песок горячий, подошвы обжигает. Я подался прямо под скалы, лежу, как рыба на песке. Вдруг с Галагаха налетел смерч. Тучи песка поднял. А люди-то голые. Кидаются на берег. Кто в машину, кто в автобус, кто в скалы прячется. Поднялся такой переполох!

Слышу, вроде кричат издалека. Поднялся, смотрю... Двое парней, одна девка - на камере. Ветер отшвыривает их все дальше от берега... И все трое орут, зовут на помощь. Плавать толком не умеют. Смотрю, бросили камеру и к берегу, девчонка за ними. Да только и двух гребков не сделала, пошла под воду. Вынырнула раза два, кричит. Парни, гады, и не обернулись. Я к женщинам, ты знаешь, как отношусь... Есть-хорошо, нет-тоже хорошо. Любви и прочей чепухи не признаю. А здесь сам не знаю, почему кинулся. Словом, полез. Не знаю, как добрался до того места. Нырнул раз, два... Еле разглядел, девчонка уже на песке. Хватаю за волосы, тащу верх. В общем, едва с ней выкарабкался. И вот проходит дней десять-двенадцать... Переезжаю в город. Снова ухожу в рейс. В один прекрасный день является к нам девушка, спрашивает меня. Мать удивляется, хочет выпроводить ее, но она, как приблудная кошка, остается у нас. Помогает матери, убирает в доме. Говорит, до конца жизни обязана мне. Полюбилась Нина матери. По всей улице идет слух, что мать привела домой невестку без моего ведома. Да такую еще невестку, что не ешь, не пей, любуйся ее красотой. Умная, ученая и шить может, и стряпает вкусно. Одни говорят, что девушка увидит меня - убежит. Тут они не ошибались. С тех пор, как меня разукрасило, я снимался только на паспорт да когда на работу поступал, для отдела кадров. В общем... Когда впервые увидела меня самого - здорово испугалась. А я и вовсе не узнаю ее - разве станешь разглядывать утопленницу. Значит, тоже вижу впервые. Думаю, от управдома пришла, или, может, агитаторша. А она сама выкладывает, так, мол, и так. Умерла я, - говорит, - ты воскресил меня. Ну, спрашиваю, что тебе от меня надо? Она и говорит: хочу, чтобы ты стал жить по-другому. Ты мне жизнь подарил, и я хочу тебя к новой жизни вывести. Смеюсь, говорю: "сил у тебя не хватит". А она свое: "хватит". Надоело мне. Собирай, - говорю, - свои манатки и катись... Ревет, еле выпроводил. Снова пришла, я опять выставил. Сам знаешь, какой характер у меня. Ну, в конце концов привык. А теперь ты сам видел, у кого хватает силы. Каждый день колочу.

- За что?

- Сам не знаю.

Калитка тихо стукнула. Вернулась Нина.

Теймур снова внимательно пригляделся к ней. Она была очень привлекательна - тонкие и чистые черты лица, ясная голубизна глаз. Было что-то беспомощное в ее походке, в чуть приподнятых худеньких плечах. Нина почувствовала пристальный взгляд Теймура, нахмурилась, ушла на кухню.

- Ты ее любишь, - заключил Теймур. Шамси недобро усмехнулся:

- Хороша любовь! Ты тоже колошматишь жену от любви?

- Каждый любит по-своему... Я понимаю, ты боишься, что в один прекрасный день Нина оставит тебя. Ты видишь разницу между вами. Нина намного выше тебя. И красива, и образованна. Ты не в состоянии подняться до нее. Это превосходство пугает тебя и злит. Тогда ты показываешь свою силу. А твоей силы хватает только на палку. И еще, знаешь, что я тебе скажу, Шамси, ты сам себя не любишь, сам себя ненавидишь. Ты больше всего сам на себя и злишься. Твой яд тебя же и отравляет...

Теймур подался вперед и сказал уже тише:

- Послушай, Шамси, мы никогда не говорили с тобой так, как сегодня. Выпал случай, дай я тебе выложу все. Знаю, тебе не по душе этот разговор. Но ты не останешься в убытке.

- Выкладывай, - махнул Шамси, наполнил рюмки и поднял свою.

- Стой, Шамси. Хочу, чтобы ты выслушал меня трезвым.

Шамси отставил рюмку.

- Знаешь, почему ты превратился в бурдюк с отравой? Почему с такой злобой кидаешься на людей? Потому что погибли все твои мечты. Как говорится, жизнь побила тебя.

Шамси бодро хохотнул. Но тотчас нервно закашлялся. Что-то застряло у него в горле, глаза налились кровью.

Теймур вскочил, но Нина, мгновенно была рядом. Она стукнула его пару раз по спине, Шамси пришел в себя.

Нина исчезла на кухне.

Шамси вытер слезы, улыбнулся.

- Ты прямо, как гадалка, все узнаешь.

- Может, мы отложим этот разговор?

- Чего там... Значит, жизнь побила меня...

- Да, я хотел объяснить, почему ты меня терпеть не можешь.

- Давай-давай...

- Помнишь, ты залез в сад сеида воровать алычу. Их пес чуть не растерзал тебя. Помнишь, как прыгая с забора, ты поранил проволокой лицо. А потом распустил слух, что ножом тебя полоснули. С врагами, дескать, счеты сводил. А какие враги у тринадцатилетнего Шамси? Шрам поднимал тебе цену. Уличная шпана даже уважала... Ты стал для них "своим" парнем. Так тебя и стали называть Меченый Шамси. Это нравилось тебе. Ты гордился кличкой. И все было хорошо, если бы не... я. Я-то ведь знал правду, я - один. А ты бы дорого дал, чтобы единственный свидетель сгинул, исчез. Помнишь, как ты ненавидел меня? Шли годы и ты постепенно понимал, что слава твоя дешевая. Бессмысленно атаманить, кидаться на прохожих, скандалить. Жаль только, что ты понял это поздно. Но, как говорят, лучше поздно...

- Заново учиться ходить в тридцать лет?

- Ты и полжизни не прожил!

- Нет, Теймур, ничего не переделаешь.

- Что ж... Значит, жила тонка. Боишься.

- Я? Боюсь?

- Да. Ты. Ты был трусом с детства. Тебе казалось почти геройством таскать в кармане финку и задирать прохожих. Нет! От трусости это шло, Шамси. По-настоящему сильный человек не пойдет с ножом на слабого. Если ты ничего не боишься, зачем убивать? Достойный человек делами своими хорош. Но на большие дела и сила большая требуется. А ее у тебя как раз и нет. Разве, что в кулаках. Ты пойми, человек честный и крепкий, не станет коситься на чужое добро. Он всего своими руками добьется. А людям, что подкарауливают по ночам прохожих, грош цена в базарный день. Что они могут, Шамси? "Отдай мне часы, и зарплату, и одежду, и шапку..." Ты считаешь, что это - достоинство и честь настоящего мужчины? А?

Шамси пожевал нижнюю губу, помолчал. Затем еле слышно произнес:

- Я всего дважды украл. И за оба раза получил сполна. Первый раз украл алычу - лицо мне разукрасило. А во второй раз... Пришли ребята, говорят, на нижней улице в одном дворе хорошая одежда развешена. Мы утащили ее вместе с веревкой. И за это меня посадили. Вот и все.

- А потом, Шамси?.. Почему ты потом не воровал?

- Боялся. Слава у меня, сам знаешь - недобрая, и на лице метка. Потому и пошел работать на танкер, чтобы у меня было алиби. - Меченый Шамси любил иногда щегольнуть иностранным словцом. - Да, чтобы сразу доказать, если что где своруют, меня не было в городе. А ты накалывал меня, все ждал момента. Так, или нет?

- Да, признаюсь подозревал тебя.

- Давай выпьем!

- Нет, постой, Шамси. Ты боялся, что тебя под одну гребенку с другими стриганут?

- Еше как!

- Значит, ты на самом деле не хотел связываться с ворами?

Шамси что-то почуял, подобрался.

- Во-первых, связываться не хотел. Во-вторых, и захотел бы - не смог. Откуда мне знать, кто чем дышит?

- А почему при встречах со мной ты всегда намекал на что-то?

На губах Шамси появилась деланная улыбка.

- Да так... Дразнил. Сам знаешь мой характер.

- Значит, все пустая брехня была?

Шамси помедлил с ответом.

- Как сказать...

- Я думал, с тобой, как мужчина с мужчиной можно, говори, Шамси, в открытую.

- А чего тебе? Мы никогда не были друзьями. Я никогда не считал тебя святым.

- И я. Но сегодня я пришел в твой дом, как друг. Пришел сказать тебе, чтобы ты не разрушал своей семьи. Не обижай Нину. Сколько ни спорь, я убежден - ты любишь ее и боишься, что она оставит тебя. Почему ты не веришь ей? Брось, Шамси. Неужели ты не думаешь о том, что она могла это сделать давно? Ты работаешь в море и ревнуешь жену ко всем, даже к детям, которых она учит в школе. Может, устроить тебя на работу где-нибудь в городе, на берегу? Чтобы ты каждый день видел свою жену и был спокоен.

Меченый Шамси внимательно слушал Теймура. Волнение выдавал побагровевший шрам.

- Стану работать на берегу, пришьют какое-нибудь дело - и я пропал. Как докажешь!

- Все будет в порядке, Шамси. Я сам поручусь за тебя. Знаю, уж если ты решишь... И потом, где она, прежняя компания? От воров в нашем районе и следа не осталось.

- Как знать...

- Ты к чему это плечами играешь?

- Да так. - Шамси решительно выпрямился. - Хватит, что-то разговор затянулся. Давай тяпнем немного.

Теймур отставил рюмку, встал.

- Я на службе, Шамси. Как-нибудь потом... Я на днях, как найду подходящую работу для тебя, загляну. А ты пораскинь мозгами. Не смеши народ. Человек солидный, способный... Если что надо будет, приходи ко мне.

Теймур надел шинель и фуражку, протянул на прощание руку.

- Будь здоров, Шамси.

Шамси поспешно обтер ладонь о подол рубахи. Они впервые обменялись крепким рукопожатием.

- Прошу тебя, не обижай Нину.

Шамси нахмурился, отвел глаза.

- Дай слово! Я ведь знаю, уж если ты скажешь... Обещай, что не будет больше скандалов в вашем дворе.

- Хорошо. Посмотрим, Теймур.

У калитки Теймур задержался и снова протянул руку Шамси. Тот задержал его руку в своей ладони. На лице его отразилось колебание.

- Теймур, - наконец, проговорил он, - о твоем приходе к нам уже вся улица знает.

- Ну и что ж?

- Ты добра мне хочешь. Говоришь, что веришь. Есть пословица: возьми цветок, отдай цветок. Я не хочу оставаться в долгу. На днях я с пристани зашел пивца хлебнуть. Слышу - разговор. Правда, говорили непонятно. Но кое-что я разобрал. Сегодня ночью держи при себе Сеймура. Не отпускай никуда, слышишь?

Цепкая боль схватила сердце, Теймур незаметно прислонился к воротам.

- Ты знаешь тех, кто был в пивной?

- Нет. Я порядочно выпил. Не запомнил никого. Ничего больше не знаю. Не спрашивай...

Теймур поглядел в глаза Шамси. Понял, что больше ничего не добьется.

- Спасибо, Шамси.

Уже с дороги хотелось вернуться, поговорить с Меченым откровенно до конца, упросить... Да, да упросить. Пусть расскажет все, что знает о Сеймуре и его дружках. Но он-то уж знал Шамси, - больше ни слова не выжмешь. Может, пойти в ту пивную? Нелепо. Расспросы завсегдатаев только вспугнут бандитскую компанию.

Теймур приблизительно догадывался, по намеку Меченого. Видимо, речь шла о предстоящем налете на промтоварный магазин. "Сегодня ночью не отпускай Сеймура". Значит, сегодня ночью. А Шамси не глуп... Знает цену словам. Вроде всего два-три слова обронил. Но разве не прозвучал в словах сигнал к действию. Умен Шамси, уверен, - только благополучие брата тревожит Теймура. Крепко ухватится он за конец клубка, что подбросил Шамси.

Теймур прежде всего зашел к матери, соседи сказали, что она ушла в баню.

Сеймур еще не возвращался домой. Не было его и на работе, в зубопротезной мастерской. Теймур шел по улицам, напряженно вглядываясь в лица прохожих, чем-то напоминающих брата походкой, цветом шляпы.

Он и сам не знал, что скажет Сеймуру, если вот сейчас столкнется с ним лицом к лицу. Единственная мысль билась в мозгу: надо найти. Во что бы то ни стало найти брата. Иначе случится непоправимое.

Северный ветер с воем носился по рано обезлюдевшим улицам. В сгустившейся тьме плясали мутные отсветы фонарей. Теймур пришел к Володе Скворцову уже в седьмом часу. Не снимая фуражки, устало присел к столу, выдохнул с хрипотцой:

- Сегодня ночью...

Володя внимательно слушал. Под рукой его, на чистой странице заплясали замысловатые фигурки - примета напряженного раздумья.

- Так... Значит, все сходится... Сегодня ночью... Все сходится... - Он поднял глаза и с укоризной посмотрел на Теймура. - Вы давно не были в гараже, где работали раньше?

- Давно... А что?

- Видите ли, вы очень хорошо воспитали шоферов, - улыбнулся Скворцов.

- Но почему ты вдруг вспомнил о гараже?

- Два дня назад нынешний завгар Сурен Гарибян приходил сюда, спрашивал вас. Он очень спешил. Я сказал, что мы - друзья, к тому же я оперуполномоченный. То, что он сообщил, очень любопытно: девятнадцатого числа красивая, молодая женщина остановила крытую машину "ГАЗ-51" из их гаража, познакомилась с водителем Таптыгом Новрузовым. Ну, как водится, кривлядась, намекнула, что не прочь встретиться. Новрузов, парень - не дурак, назначил ей свидание. На следующий день они встретились и пошли в кино на дневной сеанс. После кино Новрузов предложил пообедать в ресторане. И вот там, когда Таптыг Новрузов охмелел, она сделала ему необыкновенное предложение.

- Какое? - нетерпеливо перебил Теймур. Он почти не сомневался, что это была Гюльдаста: ее почерк.

- Попросила, чтобы он двадцать второго декабря, то есть, сегодня ночью, как-нибудь вывел машину из гаража.

- А он что?

- Он не сразу решился... Сказал, что это дело нелегкое. Машина - не иголка, незаметно из гаража не выведешь. Женщина принялась уговаривать. Даже пообещала, что за два часа он положит в карман немного-немало тысячу рублей. Мало того, сказала, что если он оценит их дружбу - карман его всегда будет полон. Напрасно Таптыг объяснял ей, что машину без путевки из гаража никак не вывести, да вдобавок ночью. Женщина убеждала его, что шоферы, направляясь в дальние районы, иногда выезжают ночью. Таптыг ответил, что их завод никак не связан с дальними районами. Но уж очень она старалась. И вроде уломала. Таптыг обещал найти какой-нибудь выход. На том и расстались. А шофер пришел к завгару, Сурену Гарибяну, и выложил ему все. Они решили обратиться к вам. Очень хотели повидать вас лично. Сурен Гарибян, чтобы не вызвать подозрений, не взял с собою Таптыга, приходил один.

Теймур заколебался, боялся поверить в неожиданное соответствие осторожного предупреждения Шамси и рассказа шофера.

- Может, это совершенно другое дело?

Скворцов уверенно ответил:

- Нет. Мне кажется это дело связано с тем, о чем говорил Шамси. Таптыг Новрузов ничего не придумал. К тому же, один наш сотрудник, занимающийся Гюльдастой, отметил встречу ее с неизвестным мужчиной. Мы в тот же день установили, что это был водитель Новрузов.

- А потом? Что же потом? К какому решению пришли Таптыг с Гюльдастой?

- Позавчера я искал вас. Но не мог найти. Вечером того дня вы, к сожалению, дежурили. Надо было посоветоваться. Я понимаю, вы очень заняты. Пришлось решать самому. Мы это дело обмозговали с Суреном Гарибяном. Сначала он предложил выпустить машину в назначенное время, а нам взять ее под наблюдение. Я не согласился.

- Почему?

- Потому, что им нужен не шофер, а машина. К тому же, они не любят свидетелей. Помните, что они сделали с Алладином и Мурадяном? Поэтому я предложил Таптыгу Новрузову разыграть трусливого перестраховщика. "Машину из гаража я выведу, а остальное - за вами. Главное, чтоб вернули в целости и сохранности. На всякий случай, если вас вдруг задержат, я скажу, что на минутку зашел домой. Хотел закусить перед дорогой. Вышел - увидел, что машину угнали. И шабаш!.."

Вчера они снова встретились. Таптыг сделал все, как было условлено. На этот раз Гюльдаста сказала, что ей нужно подумать. Утром Сурен Гарибян сообщил мне по телефону, что они договорились. Значит, сегодня вечером Таптыгу Новрузову выдадут путевку в Ленкорань, и он в полночь выедет из гаража. Живет он на поселке Монтина. По дороге заедет домой. Ну... на полчаса. В это время люди Гюльдасты угонят грузовик. Таптыг уже передал Гюльдасте запасной ключ. А она вручила ему задаток - двести рублей. Машину угонят в половине первого ночи. Кажется, все выглядит естественно.

Теймур слушал, подперев кулаком скулу. Скворцов видел, как нервно пульсирует голубая набрякшая жилка на виске.

- Да... Выходит, правду сказал мне Шамси.

Сколько раз слышал Володя эти слова от старшего друга... Понимал, как страстно хотелось ему уличить во лжи Шамси, как жестко схлестнулись в душе Теймура чувство долга, нетерпеливое желание разоблачить Гюльдасту и боль за брата.

Теймур поднялся, взял фуражку и направился к двери.

- Удачи, Володя! - не оборачиваясь, бросил с порога.

- А разве вы... Вы что, не будете с нами? - удивленно захлопал ресницами Володя.

- Нет, Володя, не буду. Не имею права. Брат же он мне. Родной брат...

XVIII

Ляман, как всегда, не обедала, ждала.

- Подогреть? - сдержанно спросила она.

Теймур поморщился, махнул рукой. Она засуетилась, заваривая чай. Он поймал ее за руку, посадил рядом на диван.

- Не надо ничего. Посиди. Просто посиди рядом. Не надо ничего говорить. Так хорошо...

- Если бы я знала, Теймур... Если бы я знала, что с тобой происходит... Нам обоим было бы легче. Раньше ты все говорил мне. И плохое, и хорошее. Я боюсь одного... Знаешь, бывает так... Перемолчишь... И вдруг человек становится чужим. Что-то уходит...

Он молчал. И это молчание еще больше встревожило Ляман.

- Иногда мне кажется, что ты прощаешься с кем-то...

Теймур встрепенулся, близко заглянул в широко раскрытые глаза жены, увидел в синей глубине свое отражение, заставил себя улыбнуться.

- Успокойся, родная. Просто устал я очень.

- И ничего не хочешь сказать мне?

Теймур с трудом подавил желание открыть ей все, что неимоверной тяжестью давило его эти дни. Успокоить ее, посоветоваться. Но каким-то безошибочно рассчетливым, профессиональным чутьем он понял, что нельзя сейчас этого делать.

К дивану подполз маленький Аббас. Схватив палец отца, сопя и покряхтывая, поднялся на ноги, потянулся к отцу. Что-то поблескивало в его пухлом кулачке. Теймур разжал ладонь малыша - зажигалка! Та самая... Передав ребенка матери, Теймур стремительно поднялся с дивана.

Как же так? Сеймур сам участвовал в том ограблении. Ведь он тогда уже был связан с преступниками. Из того разговора за нардами, он должен был понять, что зажигалка знакома брату, вплоть до вмятины. Почему же он сам отдал в руки Теймуру такое важное вещественное доказательство. Почему? Здесь была какая-то несуразица. Теймур, как утопающий за соломинку, схватился за эту противоречивость фактов. Он верил, - стоит разбить одно звено взаимосвязанных улик, как вся тяжелая цепь, опутавшая брата, распадется сама собой.

Нет. Все правильно. Теймур в свое время скрыл от брата неприятное происшествие, а преступники в темноте не разглядели человека, которого грабили. Если кто-нибудь впоследствии и узнал пострадавшего, то безусловно утаил это от Сеймура. Значит, дел таких на счету шайкн немало... А Сеймур не допускал мысли, что через руки бандитов прошло и нехитрое имущество брата.

Нет, не было ни малейшего просвета, оставляющего надежду на непричастность Сеймура.

Теймур снова сел на диван, взял из рук жены расшалившегося сына.

У дверей кто-то позвонил. По радостному возгласу Ляман догадался Сеймур. Он, как всегда, застенчиво топтался у стола, вежливо отвечая на вопросы Ляман о матери.

Теймур на мгновение растерялся, вспыхнул. Чтобы не выдать себя, зашел в ванную комнату. И уже оттуда весело прокричал:

- Сеймур? Садись. Что долго не приходил? Ляман, подогрей ужин!

Маленький Аббас крепко обхватил ручонками ноги дяди. Сеймур достал из кармана коробочку, перевязанную шелковой тесьмой, и вложил в ладошку мальчугана. Ляман, заметив замешательство мужа, постаралась сгладить непонятную ей неловкость.

- Теймур незадолго до тебя пришел. Ты же знаешь, он - страшный чистюля. Взял Аббаса и, наверно, вспомнил, что руки не помыл. Помчался в ванную.

Сеймур покраснел:

- У меня руки чистые...

"А совесть?" - мысленно спросил Теймур. Эта неожиданная мысль вернула ему самообладание. Он тотчас вышел и пристально посмотрел Сеймуру в глаза.

- Где ты опять пропадаешь, Сеймур? Как зимнее солнце, появишься и снова исчезнешь.

- Ну что ты устроил допрос? Мало ли какие дела у молодого, свободного человека, - снова вмешалась Ляман.

А Теймур смотрел на брата и все больше поражался. Лицо Сеймура было так спокойно, тонкие черты дышали такой искренностью. Застенчивый по природе, он краснел, как девушка, в разговоре с Ляман. Это нравилось молодой женщине, казалось ей свидетельством особой нравственной чистоты. Она была на два года моложе Сеймура, но он вел себя с ней так, будто Ляман была старше его по крайней мере лет на десять. Сеймур обратился к брату:

- Я слышал, ты был сегодня у Меченого. С чего бы это?

- Да, был. Да так, ничего особенного. Он опять побил жену, - ответил Теймур и вышел на кухню. Не мог он, не мог спокойно смотреть на брата. Лицемерие Сеймура ужасало его. Просто нетерпимо было оставаться с ним лицом к лицу, зная, что перед тобой лжец, может быть, опытный, матерый преступник. Смотреть в ясные его глаза...

"Нет, не могу, противно!"

Теймур догадался, почему брата интересует его встреча с Меченым. Значит, есть какая-то связь между ними, или же была неудачная попытка установить ее...

Сеймур пришел выведать у меня, - подумал Теймур, - не сказал ли чего о нем Шамси... Иначе не явился бы. Сегодня перед налетом на магазин забот у них предостаточно. Сеймуру важно знать, известно ли мне о его делах. Он и понятия не имеет, что я все знаю, все! Я знаю, почему срывались сложные, отлично подготовленные операции! Знаю, кто вел за руку Гюльдасту.

Как ласково возится брат с маленьким Аббасом. Удивительно, но уже с пеленок малыш знал и любил руки Сеймура. Бывало, ревмя ревет, но стоит Сеймуру взять его, мигом успокаивается. Это очень трогало Ляман, она в таких случаях не уставала повторять:

- Дети лучше взрослых чувствуют хорошего человека...

Кто научил тебя этой двойной игре? - с горечью думал Теймур, наблюдая, как возится брат с ребенком. - Задержать тебя здесь, не пустить? Ради двух слов "не причастен"... Но имя твое назовут на следствии твои же дружки. Если тебя не будет ночью рядом, они решат: ты выдал их. Что же делать?

Если бы ты сегодня пришел в милицию с повинной, положение намного облегчилось бы. Имя твое не значилось до сих пор ни в одном уголовном деле. В последние годы шайка ваша жила тихо. Ты мог бы заслужить снисхождение чистосердечным признанием. Но на это тоже нужно мужество, решимость. А ты... Если даже ты не уйдешь сегодня отсюда, над тобой тяготеет обвинение. Ты соучастник. Сообщник.

- Что ты сказал? - обернулась к нему Ляман.

Теймур вздрогнул. Еще этого не хватало - разговаривать с самим собой.

- Ничего, - резко ответил он жене.

Ляман, пожав плечами, вышла на кухню.

- Вы с ней не повздорили? - спросил Сеймур.

- С чего ты взял? - Теймур поспешил на кухню, где жена уже накрывала на стол.

- Сеймур, иди сюда, посмотри, какой фисинджан я приготовила!

Сеймур никогда раньше не ел в доме брата, но сегодня не отказался и сел за стол. Ляман с удивлением всплеснула руками.

- Откуда сегодня солнце взошло, Сеймур?

Они рассмеялись. Ляман подвинула деверю стул, взяла сына на колени.

Теймур почти не поднимал глаз от тарелки. Иногда он взглядывал на брата и жену. Сеймур ел, подзадоривая малыша, предупредительно подвигая Ляман то блюдце с манной кашей, то бутылку с теплым молоком.

Аббас с силой стукнул ложкой по пустому блюдцу. Теймур дернулся, посмотрел на часы. Без пятнадцати десять.

- Ты неважно выглядишь, брат, - заметил Сеймур. - Все-таки надо было тебе уехать, отдохнуть как следует, а не торчать здесь.

- Мне надо было... Надо было... - Теймур посмотрел в глаза брату, не договорил. Ему вдруг показалось, что Сеймур такой, каким он всегда считал его прежде - заботливый, искренний, честный. Поэтому он любит бывать у него, у Теймура, в доме, где все дышит чистотой и теплом. И ребенка любит. Узнать бы, какая злая сила сломала, подчинила Сеймура, толкнула на темный путь преступлений, опутала угрозами. Может быть, он все готов отдать, чтобы вырваться из этого проклятого болота.

Теймур поднял глаза на часы. Шел одиннадцатый час...

Ляман поставила чай. Сеймур сообщил новость - будут сносить и их дом. Ляман, как всегда, увлеклась разговором о реконструкции Нагорной части. Сеймур слушал с улыбкой ее восторженную речь, но в конце заметил, что человеку трудно расстаться с местами, в которых жил, рос, с которыми связаны дорогие воспоминания детства. И это массовое переселение жителей в другие районы кажется ему грубым вмешательством в личную жизнь, в судьбы целых семей.

Ляман стояла на своем:

- Это совсем не нужно, чтобы люди были связаны всю жизнь с привычным, старым. Что за радость жить в старых лачугах, где зимой сырость, а летом пыль? Те, кто переселяется в новые дома, быстро начинают ценить это. И до каких пор должны оставаться эти хибары в Нагорной части? Ведь это будет один из красивейших уголков города!

Сеймур не соглашался с Ляман, которая увлеченно стала рассказывать все, что знала о будущем Баку. Она вдвойне любила свой город, как бакинка и как художница.

Взгляд Теймура снова невольно задержался на часах. Без трех минут двенадцать. Он легонько коснулся плеча Ляман.

- Поздно, пора укладывать малыша.

- Ой, правда, скоро уже двенадцать, а Аббас еще не спит. - Она обернулась к деверю: - Сеймур, мама знает что ты у нас?

- Знает, - кивнул Сеймур. - Я предупредил, что приду поздно.

- Тогда другое дело, - ответила Ляман и поспешила к сыну.

Только, когда они остались наедине, Сеймур задал вопрос, который давно ждал Теймур.

- Тебе никуда идти не надо?

Теймур пожал плечами.

- Куда же в такую пору?

- Я просто подумал, может, ты - дежуришь ночью.

- Нет, сегодня я дома.

- Если не хочешь спать, поиграем в нарды?

- Что ж, давай...

Теймур принес нарды, плотно притворил за собой двери комнаты и кухни, рассеянно расставил шашки. Лихорадочно бились мысли, одна другой тревожней.

Почему он не уходит? Чего ждет? Может, готовится к разговору. Как говорить с ним? Что происходит сейчас там, где Володя... Вдруг кто-нибудь предупредил, - и, может быть, поэтому Сеймур так спокойно отсиживается.

- Ты действительно предупредил мать? - нервно спросил Теймур.

- Почему ты удивляешься? Я же не к чужим пошел!

- Удивляюсь, потому что в последнее время ты заходишь редко и то на секунду. Если мне странно, матери тем более покажется странным.

- Нет, мама не будет беспокоиться, - улыбнулся Сеймур. - Я сказал, что задержусь.

- Ты хочешь остаться на ночь у нас?

- А что, нельзя?

- Почему нельзя, пожалуйста! Мы только рады будем.

- Ну, если так, я теперь буду чаще оставаться у вас...

Теймур покачал головой, решительно отшвырнул зары.

- Нет, ты не сможешь приходить к нам, Сеймур. После этого...

- Почему? После чего? - Сеймур поднял на брата спокойные, чистые глаза.

- Потому, что тебя арестуют рано утром, или даже ночью. А у меня... У меня ты просто прячешься.

- Теймур! Что ты говоришь?

Теймур положил на стол зажигалку.

- Эта вещь тебе знакома?

- Я же сам подарил тебе...

- Да, получилось наоборот. Я с фронта вез ее в подарок тебе, а вышло, что ты мне ее подарил.

- Не понимаю...

- В ночь, когда я возвратился из госпиталя, эта зажигалка лежала у меня в чемодане.

- Ты пришел не ночью, а утром.

- Потому что всю ночь провалялся полуживым на лице. - Теймур вплотную подошел к брату. - Ты помнишь, что было у меня с головой? Меня крепко стукнули тогда. С рук на руки сдала меня бандитам Гюльдаста. Твоя любовница, что родила тебе сына - Фахраддина. Та самая Гюльдаста, что обвинила меня в своей смерти. Та самая, что якобы утопилась в море... Та самая, что околпачила простофилю полковника. И теперь изменяет ему с тобой! Ты хорошо знаешь, что я разыскивалее. Да, это Гюльдаста тогда сказала бандитам, чтобы они стукнули меня покрепче. Она очень старалась, чтобы я подох. Вы всегда прячете концы. Ради этого убили вы и Алладина, и Мурадяна. Но я уцелел. Я здоров, я жив... Да, эту зажигалку я хотел подарить тебе, а вышло наоборот.

Широко раскрытые глаза Сеймура выражали только удивление. Ничто не выдавало в нем страха или замешательства.

Теймур рванул ворот рубашки, будто ему не хватало воздуха.

- У тебя один путь к спасению. Сейчас ты пойдешь со мной и назовешь имена и адреса всех своих сообщников. Слышишь? Сейчас же...

Монотонно стучит маятник. В тишине слышен сонный голос Ляман, тихая колыбельная.

Сеймур не пошевельнулся. Только глаза его сверкнули холодно, зло. Он аккуратно, бесшумно закрыл нарды.

- Встань! - негромко приказал Теймур.

Сеймур дернулся, но продолжал сидеть.

- Через час будет уже поздно! Если тебе жалко мать... Если тебе дорога жизнь. Пойдем!

Сеймур молчал.

Теймур схватил его за плечи, тряхнул, что было силы, зашептал горячо, с мольбой:

- Я знаю. Ты все время боялся. Боялся, что и мать, и я узнаем... Надеялся как-нибудь выпутаться. Но так не бывает. Это болото засасывает. Я понимаю... Десять лет ты скрывал. Трудно сейчас. Но ты должен. Возьми себя в руки, Сеймур! Пойми, осталось меньше часа. Расскажи. Кто они? С кем грабил людей, магазины, дома? Я прошу тебя! Сеймур!

Сеймур будто окаменел. В ладони его весело подпрыгивали два костяных кубика.

Теймур отошел к окну.

- Ты думаешь, вот так молчать - мужество? Нет, это - подлость. Ты скрываешь тех, кто оставляет сиротами детей. Ты боишься, выдав их, выдать и себя. Но что я могу сделать для тебя больше? Я все сказал. Я хотел что-то сделать... И не ради тебя, а ради матери. Вот сейчас, в эту минуту шофер гаража Таптыг Новрузов остановил у своего дома "ГАЗ-51". Через несколько минут ваши люди угонят машину к промтоварному магазину. Они войдут в магазин, не подозревая, что наши уже ждут и внутри, и снаружи. Теперь ты понимаешь? Я знаю и то, что в этом налете заняты не все ваши люди. Назови хотя бы два-три имени, адреса. Ты здесь, в моем доме, значит, ты не пошел с ними. Сознательно не пошел. Ты охладел к Гюльдасте в последнее время. Да, и это мне известно. Но ты знаешь, что они будут продолжать грабеж и разбой. Говори! Стряхни то, что связывает тебя по рукам и ногам. Я прошу, Сеймур, говори! Я никогда никого так не просил. Тебя прошу. Оставь их! Раньше ты был пацаном, не понимал. Потом тебя запугали, да? Идем со мною, Сеймур!.. Что ты за человек? Я так и не могу понять тебя.

Стукнули о крышку стола брошенные зары. Сеймур медленно поднялся, привычным жестом поправил густые волосы. Теймура на мгновение обожгла надежда, он весь подался к брату.

Но как чуждо и холодно прозвучал голос Сеймура.

- И мама, и я говорили тебе: уйди с этой работы. Мы знали, ты принесешь несчастье в наш дом... Все эти годы ты разыскивал Гюльдасту. Тебе не удалось. Теперь рад, что схватил меня. Иди - донеси на брата. Может, тебе дадут повышение... За одну звездочку на погонах продать брата!.. С матерью в придачу. Так знай же - я никого не выдам. Ни при каких обстоятельствах.

Сеймур впервые посмотрел на брата с откровенной злобой.

Теймура сковал ужас. Он всего ожидал, только не этого - не глумливого цинизма, холодной неприязни.

+ Замолчи! - хрипло выкрикнул Теймур. - Ты никого не хочешь выдавать, потому что боишься. На твоей совести смерть Алладина.

Сеймур презрительно прищурился.

- Не за меня ты боишься. За свою шкуру дрожишь. Поэтому...

Звук пощечины отдался в стенах кухни и тотчас же в распахнутые двери вбежала Ляман. Она схватила за руки Теймура, старалась оттащить его от брата. Высвобождаясь, Теймур разорвал ей рукав - она не заметила, только кричала:

- Что ты делаешь? Не трогай его, Теймур! Не надо... Ряди меня!

Уняв мужа, Ляман кинулась к Сеймуру, вытерла кровь с разбитой губы.

Кажется, землетрясение поразило бы ее меньше, чем эта схватка. С недоумением и ужасом, не в силах удержать дрожи, спросила мужа:

- Как ты посмел, Теймур?

- Не погань руки, отойди от него, - крикнул Теймур, задыхаясь от гнева.

Он схватил жену за локоть и хотел оттолкнуть ее. Но в это время позвонили.

Теймур отпустил руку Ляман и сам пошел открывать.

- Поздравляю вас! - воскликнул Володя с порога.

Теймур не ответил. Прикрыв дверь, он пригласил Скворцова в комнату. Владимир прошел за ним и непонимающе спросил:

- Что с вами, Теймур Аббасович? На вас лица нет!

- Это не имеет значения, - оборвал его Теймур. - Скажи, как прошла операция?

- Почему вы так спрашиваете... Разве это дело подготовил и провел я? без улыбки сказал Скворцов.

- А кто же?

- Вы, Теймур Аббасович. Вот уже несколько лет вы идете по их следам. Все построено на основе ваших наблюдений, ваших советов, ваших доказательств. Мы действовали по вашим указаниям. Мы были только исполнителями.

- Ты всегда отличался скромностью, Володя. Но ты не ответил на мой вопрос. Как прошла операция?

Володя снял фуражку, вытер пот со лба, жадно припал к стакану с водой.

- Сначала я связался с шефом, подробно объяснил ему все. Потом встретился с Алешей Филипповым. Вы, наверно, знаете, он работает теперь инструктором в горкоме комсомола. Алеша в темпе собрал дружинников. Мне выделили пять опытных работников. Я их обстоятельно проинструктировал. Но в отделение не пошел. Думаю, у тех, за кем мы следим, свои наблюдатели тоже не спят. Это только в книжках врагов полными дураками выставляют. Было одиннадцать часов. Волнуюсь - справлюсь ли? Честно говоря, несколько раз порывался к вам. Думал, упрошу, докажу, что вы сами должны завершить начатое. И уже решил было, надел пальто. А тут звонят из министерства. Начальник отделения вызывает к себе. Этой операцией, говорит, интересуются в республиканском управлении, лично министр в курсе. Ну, у меня совсем сердце в пятки... А вдруг провалим, опозоримся! Они-то ведь действительно матерые преступники. В соседних домах и напротив магазина нашлись люди, которые согласились нам помочь. Дружинники по двое, по трое отправились к ним "в гости". На всякий случай вызвали машину скорой помощи. За полчаса до налета к водителю скорой помощи подошла красивая женщина и спросила, кого он ждет. Шофер безразлично ответил, что на пятом этаже кто-то заболел. А за шофером, внутри машины сидел Алеша Филиппов. Он сразу же узнал Гюльдасту.

Наши люди (и я сам) расположились в квартирах, где были телефоны. Все машины поддерживали радиосвязь между собою. Наконец, увидели из окон, как крытая грузовая автомашина марки ГАЗ-51 пересекла двор и остановилась у внутреннего входа в магазин. Появились и люди, их было семь человек. Одни прибыли с машиной, другие уже ждали в темноте. Один за рулем. Всего восемь. Дверь открыли очень легко, будто делали это ежедневно. Все семеро кинулись внутрь. Шофер стоял на страже. Минут десять-пятнадцать из магазина не доносилось ни звука. Потом выскочили трое с большими узлами, еле волокут. Ну тут-то их и взяли. Тихо взяли. Все трое так растерялись, что даже не пикнули. Да и не смогли бы при желании, рты мы им заткнули, оттащили в сторонку.

В магазин бросилось пятнадцать дружинников вместе с нашими людьми. Бабаев не отставал. Только тут небольшой шумок вышел, но не долго... Троих выволокли. Четвертая, Гюльдаста, шла сама. Таким образом, без потерь и жертв, были взяты все восемь.

- Девять, - поправил Теймур.

- Я не ошибся, Теймур Аббасович. Их было восемь. Семь в магазине, и один - шофер.

- А один здесь...

- Не понимаю...

На улице негромко хлопнул пистолетный выстрел. Теймур с Володей переглянулись и одновременно кинулись в коридор. Теймур распахнул дверь на кухню.

- Где Сеймур?

- Не знаю. Я ничего не знаю. Уйди... - снова расплакалась Ляман.

Выстрел раздался под окном комнаты, дверь на кухню была плотно закрыта, и Ляман в завывании ветра ничего не расслышала.

Теймур схватил ее за плечи.

- Где Сеймур?

- Не знаю... Я ничего не поняла. Он что-то пытался говорить, то твое имя называл, то жаловался на судьбу. Потом вдруг сказал, что надо повидаться с матерью. Я не хотела пускать его, я хотела помирить вас. А тут пришел Володя. Сеймур услышал его голос. Оттолкнул меня... Я не могла удержать его.

Теймур с Володей, перепрыгивая через ступеньки, бросились вниз на улицу.

Метрах в пятнадцати от подъезда, уткнувшись лицом в землю, лежал человек. Теймур рывком перевернул его на спину. Вдруг подкосились колени, рука коснулась липкого расплывшегося пятна. Теймур шарил рукой по тротуару, искал оружие.

"Он сам себя...".

Скворцов склонился рядом с ним, приподнял голову Сеймура.

- Стреляли оттуда! - он кивнул в сторону забора. Теймур тяжело, всей грудью приник к телу брата.

Рука скользнула по окоченевшим ногам, поднялась к груди, лицу, от которого отлила кровь, остановилась на простреленном затылке.

В Сеймура стреляли сзади.

Значит, его выследили и, обвинив в провале, приговорили к смерти. Значит, шайка схвачена не вся, оставался еще кто-то. Он и поспешил отомстить. Кто?

Здание напротив дома, где жил Теймур, надстраивали и поэтому часть улицы огородили. Временно движение автотранспорта здесь было запрещено. Автомобиль Володи стоял в соседнем переулке. Услышав выстрел, водитель выскочил из машины с пистолетом в руках и, не поняв толком в чем дело, решил, что со Скворцовым произошло неладное. Кинулся к дому, где жил Теймур. В соседних домах проснулись жильцы, захлопали окна, балконные двери.

Опустив труп в машину, Теймур и Володя вместе с двумя милиционерами, подоспевшими на выстрел, бросились прочесывать соседние улицы. Обшарили все дворы, площадки и скверы, но никого не обнаружили.

XIX

Теймур вернулся домой только под утро. Ляман плакала, в чем-то бессвязно обвиняя мужа, жаловалась на свою судьбу. Он безучастно и печально смотрел на пачку "Казбека", оставленную братом на столе еще три часа назад.

- Нет, нет! - нервно выкрикивала Ляман. - Я больше не могу терпеть. Не могу, не могу! Ни дня, ни ночи! Я работать не могу! Что можно ожидать от человека, если он может поднять руку на родного брата... Где ты бродишь ночами? Сколько можно не спать? Что ты сделал с Сеймуром? Ты бы посмотрел, в каком виде он ушел домой. Если мама увидит его таким, представляешь, что с нею будет!

Теймур облизал спекшиеся губы:

- Она никогда не увидит больше Сеймура...

- Чтобы ветер унес твои слова, - со слезами оборвала Ляман и, только вглядевшись в мертвенно бледное лицо Теймура, крикнула не своим голосом: Говори, что с ним?

- Он погубил себя... Сеймура больше нет...

Цепляясь руками за стену, Ляман стала медленно сползать на пол.

Когда Ляман открыла глаза, давно уже рассвело. Первое, что увидела она - потухшая папироса в искусанных губах мужа.

Погладив ей волосы, Теймур тихо сказал:

- Думаешь, сон? Нет. Все правда. Послушай. Сейчас мы не имеем права распускаться. Встань, умойся, приведи себя в порядок. И внимательно выслушай меня.

С ужасом слушала Ляман историю воскрешения Гюльдасты. А когда слуха ее коснулось имя одного из основных членов шайки, зарыдала, уткнув лицо в подушку.

- Что же нам теперь делать, Теймур?

- Поберечь жизнь матери. Это должно стать главной твоей заботой.

- А что зависит от меня?

- Ты сейчас же поедешь к маме. Вернее, перейдешь к ней на несколько дней, а может, и недель. Скажешь, что работаешь над большой картиной, в которой есть образ матери, и ты хочешь писать с нее. Она же к этому привыкла, ты много рисовала ее.

- А... Сеймур? - растерянно спросила Ляман.

- Скажешь, что Сеймур срочно выехал, куда - хорошенько не расслышала. Какая-то важная служебная командировка, Теймур, дескать, придет и все объяснит.

- Нет, она не поверит мне. Сердцем поймет.

- Не бойся, я приду и сам поговорю с ней. Ведь Сеймуру случалось и вправду несколько раз срочно выезжать в другие города.

Ляман хрустнула пальцами, заметалась по комнате.

- Значит, я целый день должна сидеть лицом к лицу с несчастной? Как я посмотрю ей в глаза? Для этого нужны стальные нервы. А жизнь с тобой издергала меня. Я не могу, Теймур!

Теймур посмотрел на сына, занятого игрушками.

- Ты будешь не одна, Ляман. Аббас, хоть и маленький, но может сделать больше тебя. Мать очень обижается, что мы редко приносим к ней внука. Ты увидишь, она обрадуется. Аббас с утра до вечера, и даже ночью, будет с бабушкой, у нее на руках... Поторопись, родная.

Нельзя было мешкать. Ляман стала лихорадочно собирать вещи, необходимые на случай, если придется надолго задержаться у свекрови.

Теймур укладывал рубашонки и игрушки сына в чемодан. Оба молчали, боясь даже словом коснуться того, от чего сердца обливались кровью.

Ляман укутала сына и сама оделась потеплее.

- Пошли? - спросил Теймур.

- Пошли, - тяжело вздохнула Ляман.

Такси остановилось в переулке, и Ляман, взяв сына на руки, вышла из машины. Теймур хотел ей помочь, но Ляман остановила его:

- Не надо, Теймур, я сама донесу чемодан. Не выходи, лучше пусть мать не видит тебя.

Теймур молча повиновался.

Тогда водитель такси сам подхватил тяжелый чемодан из рук Ляман, вошел следом за нею во двор.

Джаваир, услышав стук калитки, выглянула на веранду. Сначала она обмерла, увидев Ляман с Аббасом на руках и незнакомого мужчину с чемоданом.

- Что случилось, дочка?

Ляман заставила себя улыбнуться:

- Ты что, не рада гостям, мама?

Улыбка Ляман слегка успокоила старую Джаваир.

Она приняла у нее из рук Аббаса и, целуя его, спросила:

- Что это, или ты вздумала перейти к свекрови?

- Да, мама, хочу погостить у тебя недельку.

- А где же Теймур? - Джаваир все не могла успокоиться.

- На работе, как всегда. Надоело, одни да одни.

Шофер непонимающе захлопал глазами. Подозрительной показалась ему эта молодая женщина, так ловко обманывающая свекровь.

- Сеймур ночью у вас был? - спросила Джаваир, проводив Ляман в комнату.

Ляман старательно занялась вещами, выкладывая их из чемодана. Так ей легче было избегать пытливого взгляда свекрови.

- Да. Я угостила его фисинджаном.

- И он поел?

- Еще и пальчики облизал.

- Он ел у вас? На него это не похоже...

- Я сама удивилась. С таким аппетитом пообедал. Раньше силой не заставишь, а вчера...

- И на ночь у вас остался?

- Нет... Ночью он куда-то уехал. Кажется, на самолете вылетел. Они говорили на кухне с Теймуром. Видно, Сеймура послали в командировку, по работе. Он что-то говорил... Нужно получить специальный цемент, металл и разные новые медикаменты.

Маленький Аббас сполз с колен бабушки, Джаваир даже не заметила. Руки ее, как слепые, беспокойно шарили по гладким доскам стола.

- И куда же он поехал?

- А куда он обычно ездит?

- Не знаю. То в Ростов, то в Харьков.

- На этот раз, кажется, подальше. В Свердловск, что ли...

- А это очень далеко?

- Да, на севере.

Джаваир всплеснула руками:

- Что он, ума лишился, что ли? По такому холоду в такой одежде да еще на север!

- Не волнуйся, мама. Я ему все положила. У Теймура полно теплого белья.

- А почему мне он ничего не сказал? - недоверчиво допытывалась Джаваир. - Разве я не могла собрать его сама?

- Он говорил - я очень спешу, а вы завтра утром маме передайте.

- Я всю ночь уснуть не могла.

- Почему? Разве он не сказал, что идет к нам?

- Сказал...

- Он даже Теймура успокаивал, дескать, мама знает. Сказал ему, может, у нас останется и на ночь. А потом узнал, что есть ночной рейс. Разве он тебе не говорил, что собирается в командировку.

- Да, да... Но все это так на него не похоже...

Она зачем-то прошла на веранду, постояла там, снова вернулась в комнату, что-то шепча, покачивая головой.

Ляман облегченно вздохнула.

"Вроде поверила, - подумала она. - А что мы потом будем говорить ей? И до каких пор это может продолжаться?"

* * *

К приходу Теймура уже успели допросить пять арестованных. В коридоре, на видавшей виды скамье беспокойно ерзал верзила с глуповатым лицом. Потертые штаны были заправлены в шерстяные носки. Азиатские галоши, разорванные в нескольких местах, напоминали несуразные корабли, потерпевшие крушение. Он то и дело шмыгал носом, морщил узкий лоб и, сбычив шею, обреченно поглядывал по сторонам.

Бабаев, глянув на его галоши невероятного размера, спросил с любопытством.

- Слушай, ты столько воровал, неужели не мог себе туфли приличные купить, или хоть бы украсть, на худой конец?

- Нету, - поморщился арестованный. - На мою ногу нету ничего, нигде. Найди - куплю втридорога.

- Ну и ноги...

- Уж какие бог дал...

- Чем давать тебе такие ножищи, бог лучше бы дал тебе хоть капельку ума.

Арестованный туповато хмыкнул.

- В селении я чарыхи носил. А приехал сюда, сколько ни бьюсь, ничего подходящего не найду.

Из двери выглянул Скворцов.

- Введи арестованного.

Бабаев что-то шепнул ему на ухо.

- Хорошо, - кивнул Володя.

- Из какого, ты говоришь, района?

- Из Али-Байрамлов.

- Слушай, ты из Али-Байрамлов в Баку за туфлями приехал? - не удержался Бабаев.

- Нет, к родственникам.

- А кто твои родственники? - насторожился Скворцов.

- Сюнбюль-ханум.

- Ее фамилия?

- Как по мужу, я не знаю.

- А девичья фамилия?

Верзила беспомощно развел руками. Бабаев снова вмешался:

- Ну, и родственнички... Где проживает Сюнбюль-ханум?

- В городе, в самом центре. Да теперь и она здесь. Ночью она с нами была.

- А как настоящее имя этой ханум?

- Не знаю, - замялся арестованный.

Бабаев усмехнулся.

- Вы, наверно, недавние родственники.

- Зачем же все-таки приехал в Баку? - продолжал Владимир Скворцов.

- Хотел на работу устроиться.

- Что, тебе в Али-Байрамлах работы мало было? Колхозы, нефтяные промысла, ГРЭС...

- Я такую работу искал, чтобы по душе...

- Значит, воровство и грабеж тебе по душе?

-Не дай бог!

- А как же ты очутился ночью в магазине?

Арестованный уставился в пол.

- Туфли себе по ноге искал, - ответил Бабаев вместо него.

К концу допроса верзила назвал одно только имя: Ширахмед. По словам арестованного, от одного взгляда Ширахмеда у всех тряслись поджилки!

На вопрос Владимира Скворцова о Сеймуре верзила заморгал глазами. Было похоже, что верзила - новичок в шайке. Из арестованных никто, кроме него, не назвал имени главаря. Допрошенный был последним из семи арестованных мужчин. Оставалась Гюльдаста.

Бабаев увел узколобого. В кабинете остались Теймур со Скворцовым.

- А Гюльдаста всю ночь колотила в дверь кулаками и требовала отпустить ее. Угрожала своим мужем, полковником. Что он, дескать, разнесет нас в пух и прах и еще отцам нашим достанется...

Володя рассмеялся.

- В третьем часу заявился сюда ее муж. Начал с того, что всюду ищет жену, обращался и в скорую помощь, и в больницы - нигде нет. Помогите, найдите! Я ему втолковал, что такую жену потерять - редкостная удача. Пусть он больше не ищет ее. Полковник ушел, хватаясь за сердце.

Дверь растворилась. Бабаев ввел Гюльдасту и вышел из кабинета.

Гюльдаста, увидев Теймура, на мгновение остановилась, будто споткнувшись. Глаза ее потемнели, сузились. Теймура она видела дважды, с Владимиром Скворцовым несколько месяцев работала вместе, когда-то даже предлагала ему быть "братом". Но сейчас Гюльдаста, конечно, поняла, что рассчитывать на знакомство бесполезно. И сразу перешла в наступление. Гордо вскинув голову, с угрозой бросила в лицо сидящим.

- Не имеете п'гава!

Ни Теймур, ни Володя не ответили.

- Я буду жаловаться! - в голосе Гюльдасты зазвенел металл.

Теймур с Володей опять промолчали. Они в упор разглядывали Гюльдасту. Володя помнил ее девушкой, она и тогда была такой, что парни голову теряли. И вот - сейчас, несколько лет спустя, он снова удивлялся ее зрелой, яркой красоте, благородной завершенности форм. Только хищное трепетание ноздрей выдавало злую, низменную силу ее натуры.

"Эх, Сеймур, если бы ты не предупреждал ее, ни она, ни другие твои сообщники, не причинили бы нам столько хлопот, - горько думал Теймур, глядя на Гюльдасту. - Скольких ты погубила! И вот доигралась. Молодость уходит, красота увянет. Была ли ты счастлива когда-нибудь? Или все в тебе было фальшивым, как и эта деланная поза. Ты, как изношенное платье, что вылиняло и никому не нужно. Кто пойдет за тебя в огонь и в воду? Кому дорога ты по-настоящему..."

Убедившись, что угрозы ее не привлекли внимания этих двух глубоко задумавшихся людей, Гюльдаста вдруг сникла. Резче обозначились складки в уголках рта.

- Садись! - приказал, наконец, Скворцов.

Гюльдаста послушно опустилась на стул. Начался обычный допрос.

Судя по ее скользким ответам, Гюльдаста намеревалась ни в коем случае не называть своего настоящего имени, фамилии. Она призналась только в том, что причастна к задержанной семерке, которая действительно собиралась ограбить магазин. Скворцов снова задал вопрос:

- Значит, вы - не Гюльдаста Шахсуварова?

- Нет.

(Гюльдаста отрицала, что она - Гюльдаста!).

- Почему же в таком случае вы путаетесь с ворами? Ваш муж - полковник, вам вполне хватало на жизнь.

Гюльдаста виновато опустила голову, по-детски жалобно всхлипнула.

- Я обманулась... очень обманулась...

Скворцов, подавив закипавшую ярость, взглянул на часы и с прежним хладнокровием задал снова вопрос:

- Кто ваш главарь?

- Кто 'ганьше проснется, тот и командует...

- Значит, у вас нет главаря?

Гюльдаста поиграла плечами.

- Не знаю, я недавно с ними...

- Значит, ты не знаешь, кто такой Ширахмед?

- Нет. С'геди нас не было такого.

- Подумай, может, вспомнишь.

- Вы слышали о нем? Почему же не взяли?

- Потому, что он, как и ты, скрывает свое истинное имя,

Гюльдаста сделала вид, что пытается вспомнить.

- Нет, я действительно не слышала о таком...

Она отрицала и свою связь с Сеймуром, утверждая, что никогда и знать не знала его.

Скворцов указал на Теймура и спросил:

- А этого человека знаешь?

Гюльдаста беглым взглядом окинула Теймура и отрицательно качнула головой.

Допрос Гюльдасты шел уже второй час и Володя чувствовал, как от напряжения начинает ломить в висках.

Он снова взглянул на часы и решительно подытожил:

- У нас сколько угодно доказательств, что вы и прежде совершали преступления, что вы никто иная, как Гюльдаста Шахсуварова. Достаточно пригласить в свидетельницы несколько девушек, с которыми вы работали когда-то в артели... Но если я не докажу, что вы - Гюльдаста, вас все равно будут судить за участие в ограблении магазина. Можете не сомневаться - ваше признание, что вы и есть Гюльдаста Шахсуварова, для меня дело второстепенное. Меня интересует ваш главарь. Вы смягчите свою участь, если укажете сообщников, которых мы не успели взять.

- Я же сказала, что не знаю никакого Ши'гахмеда, никакого Сейму'га.

- Идем! - поднялся Скворцов.

Гюльдаста послушно встала. Возражать не имело смысла, ведь она арестованная.

Скворцов почтительно обратился к Теймуру.

- Я прошу вас, Теймур Аббасович... Вам будет тяжело. Оставайтесь здесь.

Теймур медленно, тяжело поднялся и, не проронив ни слова, первым шагнул к двери.

Слова Скворцова насторожили Гюльдасту. Но она безо всякого сопротивления вышла на улицу и направилась к машине, стоявшей у входа, на которой не было никаких знаков, говорящих о ее принадлежности к милиции.

Гюльдаста села сзади, между Теймуром и Скворцовым, а Бабаев поместился рядом с шофером.

Машина направилась вниз, к центру города. Наконец, сбавив скорость, въехала в больничный двор, окруженный трехэтажными корпусами.

Гюльдаста ни о чем не спрашивала. Она двигалась, как стрелка, послушная магниту. Никто не обронил ни слова по пути к внутреннему входу. Было что-то зловещее в молчании спутников. Гюльдасте стало не по себе. Она невольно замедлила шаг и никто не поторопил ее.

Бабаев открыл низкую дверь. Спустившись на полэтажа, они оказались в просторном чистом помещении; от кафельных стен, пола, выложенного каменными плитами, веяло холодом. Из единственного оконца сочился слабый свет, от которого поблескивал высокий прозекторский стол. Сначала Гюльдасте показалось, что он пуст. Но потом, заметив две обнаженные смуглые ноги, она содрогнулась, попятилась. Слегка подтолкнув ее в спину, Бабаев приподнял простыню. Несколько секунд было совсем тихо. И вдруг раздался нечеловеческий вопль. Сжав лицо ладонями, Гюльдаста пятилась к стене.

Скворцов и Бабаев снова подвели ее к трупу.

Гюльдаста, вырываясь, забилась в их руках, но вскоре ослабла, перестала сопротивляться. Покорно подошла к столу, уставилась на труп потухшими, немигающими глазами и вдруг упала со стоном на мертвое тело. Заплакала горько, навзрыд, и так же неожиданно умолкла. Выпрямилась, провела рукой по темным, слипшимся на лбу волосам Сеймура, спросила хриплым шепотом:

- Кто его?

Не получив ответа, Гюльдаста обернулась к Теймуру.

- Кто ст'гелял в него?

Теймур отвернулся. Ответил ей Скворцов:

- Ясное дело, не мы. Если бы мы хотели арестовать его... это можно было сделать в любую минуту. Его убили ваши, возле дома Теймура Аббасовича.

- За что?

- За то, что он, - Скворцов покосился в сторону Сеймура, - за то, что он хотел порвать с вашей бандой. Кто-то после провала в магазине пронюхал об этом. И решил, что выдал Сеймур.

Гюльдаста снова приблизилась к трупу, припала на мгновение к неподвижному лицу и решительно направилась к двери.

- Пошли!

В прежнем порядке заняли они места в машине. Газик выехал в город.

Гюльдаста не знала названия улицы, которую они искали, но время от времени подсказывала:

- Здесь нап'гаво... Тепе'гь налево... П'гямо...

На улицах было многолюдно. Баку меняется в зависимости от времени суток.

Утром - дети спешат в школы, взрослые - на работу. На остановках автобусов, троллейбусов и такси толпы ожидающих, по проспектам деловито спешат прохожие. Ритм движения убыстряется, нарастает. И вдруг поток на улицах схлынет, отдохнут перекрестки от толчеи и спешки. Свободней пройдется морской ветерок, задорно-похлопает форточками в опустевших домах, тронет уголки афиш, вырвет газету из рук зазевавшегося прохожего и пойдет куралесить. Но наступит час, когда к бульвару двинется самый почитаемый транспорт - коляски с младенцами; голубые, розовые, белые коляски, подталкиваемые седовласыми бабками и дедами. Смотришь - постовой командует "стоп" веренице машин: гуськом, держась за хвостики фартучков, тянется к зеленым клумбам цепочка дошколят.

В полдень снова шумно. По улицам бродят вкусные запахи свежих пирожков и сосисок. Возле ресторанов витает шашлычный дух. Люди выходят на перерыв, гуляют, спешат в магазины и почтовые отделения. Чуть, позже на перерыв выходят продавщицы, их можно узнать по форменным, элегантным халатикам. Активизируется армия мороженщиков.

В конце рабочего дня снова заполняются улицы шумливыми потоками, хлынувшими с заводов, промыслов, строек.

Именно в такой час машина, в которой ехали Теймур и его спутники, поднималась по проспекту Кирова. У кинотеатра Низами бурлили очереди.

Задумчиво смотрела в окно Гюльдаста; сейчас в ее лице не было ничего, кроме смертельной усталости. И Скворцов подумал о том, что еще час назад невольно любовался изменчивым блеском ее огромных черных глаз. Сейчас рядом сидела утомленная, подавленная горем женщина. Непонимающе, растерянно смотрела она на бегущие мимо улицы, где закипала настоящая жизнь, где шли, спорили, смеялись люди, которым не надо было оглядываться, лгать, ловчить, преодолевать чувство постоянного страха.

Газик свернул к ипподрому и прибавил скорости.

- Налево! - предупредила Гюльдаста и спросила Скворцова, кивнув на шофера: - У этого паг'ня есть о'гужие?

- Должно быть...- усмехнулся Скворцов.

- Стоп! - тихо приказала Гюльдаста. - Пусть этот па'гень следит вон за теми пятью окнами.

- Он тут живет? - спросил Скворцов.

Гюльдаста кивнула.

Позвонили. Никто не подошел к дверям, не откликнулся. Еще звонок. Опять ни звука в ответ. Постучали - безрезультатно.

- Давай ломать! - решил Скворцов.

Через несколько минут, не выдержав напора трех мужчин, дверь распахнулась настежь. Странный ералаш открылся глазам вошедших; как будто квартиру только что покинули беженцы, спасавшиеся от стихийного бедствия. Последняя комната была побольше остальных. Здесь всюду, на стульях, подоконниках, на столе валялись одежда, туфли, разбитое стекло, пух и перья из разорванной подушки, обрывки бумаг.

- Где же он? - обернулся Скворцов к Гюльдасте.

- Опоздали! Смылся!

- Это и слепому видно, ханум, - заметил Бабаев. - Когда он сбежал и куда - вот что неизвестно.

- Может, еще ночью - хрипло произнесла Гюльдаста. Вновь злобно сверкнули глаза.

- Нет, - возразил Теймур. - Ночью он вряд ли приходил домой. Боялся: они все не доверяют друг другу. По-моему, он даже не ночует здесь. Здесь живет еще кто-то. Вот этот человек утром, наверно, и подал ему знак: "все спокойно". Хозяин, не теряя времени, пришел сюда, забрал все ценное и скрылся.

- Когда же они скрылись? - задумчиво бормотал Скворцов, распахивая двери шкафов, перебирая разбросанные вещи.

- Незадолго до нас, - убежденно ответил Теймур.

- Как вы узнали?

Теймур взял со стола банку мацони и показал Скворцову:

- Приглядись повнимательней.

По стенкам банки медленно двигались вниз к донышку струйки свежего мацони; кто-то совсем недавно наспех опустошил банку.

Скворцов мгновенно обернулся к Теймуру:

- Похоже, он сбежал, услышав звонок. Значит, в Доме есть другой выход?

Теймур знал, что многие владельцы легковых автомобилей, живущие в частных домах, превращают одну из комнат в гараж и, поставив машину, как правило, сразу проходят через внутренние двери в жилое помещение.

Он спросил, не глядя на Гюльдасту:

- У Ширахмеда есть машина?

- Да...

Теймур подошел к ковру, висевшему на стене, приподнял его и сильным пинком распахнул дверь, которая обнаружилась за ним. Ворота гаража были открыты настежь, а сам гараж пуст.

Скворцов закусил губы. Гюльдаста дотронулась до его локтя:

- Что вы стоите? Машина "Победа"... Цвет светло-се'гый. Номе'г 16-15.

Через несколько минут вся городская госавтоинспекция была поставлена на ноги. Десятки голосов повторили в телефон: "Победа"... Светло-серая... Номер 16-15. А через час начали поступать первые сигналы о маршруте "Победы" 16-15. Ширахмед метался по кривым улочкам Балаханов, пытаясь любой ценой прорваться в Бинагады, а оттуда к шоссе Куба-Хачмас. Но с каждой минутой смыкалось кольцо вокруг светло-серой "Победы".

Наконец, в Балаханах, у караван-сарая, оставшегося, по преданию, еще со времен Шаха Аббас, на развилке трех дорог, кривая окончательно сомкнулась.

Ширахмед убедился, что не осталось и игольного ушка, куда бы он мог проскользнуть.

"ГАЗ-67" со скрежетом притормозил и, описав дугу, остановился перед носом "Победы". Скворцов и Бабаев одновременно рванули дверцы машины. Ширахмед, не успел выхватить оружие. Почувствовав прикосновение металлического холодка к своему затылку, осторожно обернулся и увидел хмурое, молодое лицо Скворцова,

Ширахмед нехотя поднял руки. Взвизгнула его спутница в беличьей шубке. Ширахмеду было самое малое лет пятьдесят пять-шестьдесят, спутница годилась бы ему во внучки - размалеванной, встрепанной девчонке лет восемнадцать, не больше. Она вся дрожала, выкрикивая:

- Мамя, ай, мамя, ай, мамя!

- Выходи! - подтолкнул Скворцов Ширахмеда.

Бабаев распахнул дверцу, Ширахмед медленно вылез из машины и, посмотрев на мотоциклистов, сипло пробасил:

- За что?

- Иди сюда, ко мне, - поманил его Скворцов на заднее сиденье "Победы".

- Посиди немного, отдохни, мы тебе доложим что к чему...

- Не имеете права! - огрызнулся Ширахмед. Но Скворцов подтолкнул его в машину, набитую узлами и чемоданами, и сам сел рядом с ним. Ширахмед оказался между Бабаевым и Скворцовым. Накрашенная девица, по-прежнему дрожа, выкрикивала свое:

- Ай, мамя, ай, мамя...

Один из сотрудников госавтоинспекции сел за руль вместо Ширахмеда, и они двинулись в город. Теймур, оставшись на заднем сиденьи "ГАЗ-67" вдвоем с Гюльдастой, заметил:

- Голос его мне кажется очень знакомым.

- Чей?

- Ширахмеда.

- Ты его ни г'азу в жизни не встг'ечал.

- Голос... Голос слышал. Помнишь, осенней ночью 1943 года ты подошла ко мне и попросила проводить тебя?

Гюльдаста изумленно посмотрела на Теймура, но промолчала.

- Я тебя проводил. А ты сдала меня на руки своим дружкам. Среди них был и Ширахмед...

Гюльдаста сжалась в комок. Теймур говорил, не поворачивая головы, от каждого его слова Гюльдаста болезненно морщилась, покусывая губы.

- Вспоминаешь? - спросил он негромко, но властно.

- Столько было, г'азве всех упомнишь? - устало отозвалась она.

Но Теймуру хотелось, чтобы она непременно вспомнила ту ночь.

- Тогда у меня рука была в гипсе. Я с фронта возвращался. Мне скомандовали "раздевайся!" Я отказался. Одного из вас я пинком сбил, остальные накинулись сзади. А потом ты крикнула, чтобы меня еще раз стукнули. Теперь вспомнлла?

- Нет, - поморщилась Гюльдаста.

- У меня в чемодане было несколько тысяч денег. Я вез отрезы для матери и брата. И еще в чемодане была зажигалка, немецкая...

- Зажигалка?

- Да...

Гюльдаста задумалась.

- Я пода'гила ее Сейму'гу, - она обернулась и посмотрела на Теймура. Знаю, ты бг'ат его. Хог'ошо знаю. Ты меня один г'аз задег'жал. Но не знала, что мы тогда тебя... Значит, это был ты? Значит, если бы ты умег' тогда, ничего бы этого не случилось...

Машина проехала под черногородским мостом и свернула направо. Еще не совсем стемнело, а на улицах уже зажглись фонари, в их изменчивом свете то расплывался, то четко вырисовывался хищный профиль Гюльдасты.

- Лучше б ты умег'! - спокойно произнесла Гюльдаста. - Ты сделал меня несчастной, ты довел меня до этого чег'ного дня. Будь ты пг'оклят! Ты газлучил меня с Сеймуг'ом. Ты выгнал меня из дому, из гог'ода... Ты...

Шофер не выдержал - притормозил у обочины, обернулся к Теймуру:

- Товарищ Джангиров, разрешите заткнуть рот этой суке!

- Поезжай, - строго приказал Теймур. Машина тронулась.

- Что же ты не г'азг'ешил ему? - Гюльдаста не унималась. - Пожалел жену бг'ата?

- Ты была во многих городах, - брезгливо отозвался Теймур. - И в каждом городе у тебя был муж.

- Нет, настоящий один. Сеймуг'. У нас и сын есть. Ты пг'о него хог'ошо знаешь. Тепег'ь мой мальчик в интег'нате. Я хочу попг'ощаться с ним, - она тронула плечо шофера. - Повег'ни напг'аво. Интег'нат в той стог'оне.

Водитель, не сводя глаз с дороги, усмехнулся:

- Нет, ханум, давеча, когда мы искали дом Ширахмеда, ты была нашей проводницей, а теперь положись на нас. Дорогу знаем.

Гюльдаста обернулась к Теймуру.

- Что вы за люди! Отог'вать г'ебенка от матег'и... Звег'и!

Теймур горько усмехнулся:

- А вы? Сколько матерей оставили без сыновей! У Алладина дети - сироты! Мать Мурадяна, старуха, от горя умерла. Вы разлучали отца с сыном, брата с братом. Сколько домов, сколько семей вы разрушили! У тебя нет никакого права на Фахраддина. Он никогда не узнает о женщине, которая его родила. Я усыновлю его. Он вырастет настоящим человеком.

Наступило тяжелое молчание.

За стеклами автомобиля засверкали рекламы, ярко освещенные витрины магазинов.

- Смотри хорошенько, смотри, - раздался голос водителя. - Ты никогда больше не увидишь улиц этого города. Прощайся с Баку... Если даже ты отбудешь свой срок, тебе не разрешат жить здесь.

Гюльдаста не ответила шоферу. Она жадно смотрела на вечнозеленые скверы, на детвору у голубятен, знакомые перекрестки; на все, что становится во сто крат дороже, когда рвутся нити, связывающие тебя с внешним миром.

Машина притормозила у здания главного управления милиции. Теймур обернулся к Гюльдасте:

- Мы больше не увидимся. Тебе полагается очень суровое наказание...

- Меня г'асстг'еляют? - бесстрастно спросила Гюльдаста.

Дверцы машины открылись. У входа в здание Гюльдасту поджидали два милиционера.

- Думаю нет, - ответил Теймур. Взгляды их скрестились в последний раз.

- Я ненавижу тебя, - медленно сквозь стиснутые зубы выговорила Гюльдаста, - не-на-ви-жу, - голос ее сломался. - А руки у тебя, как у брата. Мизинец кг'ивой. И у него тоже...

Больше Теймур ничего не слышал. Почти выхватил из рук шофера только что зажженную папиросу, жадно затянулся.

За спиной, по асфальту коротко простучали каблуки. Гюльдасты.

ЭПИЛОГ

Каждый день после работы Теймур спешил к матери. Обедали все вместе. Потом он возвращался в милицию или шел ночевать к себе домой. Отвечал на тревожные вопросы матери о Сеймуре так, как было условлено с Ляман.

Ляман упорно старалась развеять тяжелое, молчаливое раздумье Джаваир. Однако, видела, что у маленького Аббаса это получается лучше. Собственно, малыш помогал им обоим. Его затеи и игры отвлекали их. Иногда Ляман казалось, что Джаваир ни о чем не подозревает. По тому, как перешептывались соседи и умолкали, завидев Джаваир, Ляман понимала - узнали правду о Сеймуре. Теперь, оставаясь с глазу на глаз с Джаваир, она ощущала еще большую неловкость. О чем-то Джаваир догадывалась, нельзя обмануть одержимое тревогой материнское сердце. Порой Ляман до боли ощущала переполнявшее Джаваир горе. Не затаенное, неясное предчувствие, а жгучее, молчаливое горе. "Знает!" Сколько же надо мужества, душевной силы, чтоб так сдержанно вести себя на людях.

Состояние Джаваир все больше вызывало тревогу и у Теймура. Он замечал, что растерянность и страх в глазах матери сменились невыразимой тоской. Последнее время она не называла Сеймура по имени, которое прежде произносила всегда с любовью. Когда речь заходила о младшем сыне, Джаваир повторяла: "он... его... ему... он говорил... он всегда так делал..."

Теймур внимательно следил за матерью. И она по-новому вглядывалась в старшего сына, вздыхала при виде его рано поседевшей головы.

Наконец, однажды, когда Теймур принес Ляман загрунтованный холст в подрамнике, Джаваир покрыла голову черной шалью и, как привидение, встав на пороге, спросила тихо:

- Где похоронили его?..

* * *

Владимир Скворцов умело вел операцию к концу. С каждым допросом все четче прояснялись самые неожиданные связи основного ядра банды. Как разветвления злокачественной опухоли, поражали, разъедали они все, не обладающее силой сопротивления.

Выяснилось, что и Намазовы, и люди, привлеченные по делу инкассатора, и убийцы Алладина, и Мурадяна - все связаны между собою. Зейналабдин, отбывавший наказание на большом строительстве в Сумгаите, опознал многих, в том числе и Гюльдасту. Девица, которую задержали в машине Ширахмеда, призналась в сожительстве с бандитом, который годился бы ей в деды. Старшая сестра ее работала в той самой сберкассе, где инкассатор получал деньги перед ограблением.

Постепенно восстанавливалась истинная картина сложной организации воровского быта. Единственное, что оставалось не совсем ясным, это - фигура человека, занимавшего самое высокое положение в шайке; человека незримо, но властно направляющего всю ее деятельность.

Показания Ширахмеда постепенно убеждали, что главарем шайки был не он. Кто-то ловко, с отличным знанием особенностей каждого, управлял бандой, прячась за спиной Ширахмеда. Ширахмед не разубеждал тех, кто считал именно его атаманом. Наоборот, видимо, истинного главаря устраивала эта маскировка. Но были и такие, что знали наверняка - Ширахмед только посредник, доверенное лицо главаря... Были такие. Но даже и сейчас, схваченные, припертые к стене, они боялись нарушить волчьи законы воровского мира. Никто из задержанных не назвал имени главаря, никто не обмолвился ни словом, которое могло бы стать недостающим звеном в цепи. И это очень тревожило Скворцова и Теймура.

Ведь если оставить на воле самого матерого хищника, он вновь, переждав тревогу, соберет стаю.

Да, Теймур не ошибался. Шайка и в самом деле напоминала ветвистое дерево. Владимир Скворцов не желал считать операцию завершенной, не докопавшись до самого ядовитого корня.

Шло следствие, тянулись допросы, устраивались очные ставки. А тем временем на старую улицу, где прошли детство и юность Теймура, сгружались различные приспособления и механизмы. Соседи покидали свои домишки, переезжая в новые, благоустроенные квартиры. Старой Джаваир тоже предложили одну комнату в новом доме. Но потом пришли к иному решению: если Теймур сдаст свою жилплощадь, им с матерью выделят просторную двухкомнатную квартиру. Настал день, когда за стол села вся семья. И только оглядев приготовленные приборы, Джаваир смахнула слезу. А потом громко рассмеялся, потянулся к ней маленький Аббас и она улыбнулась, обнимая внука.

Их соседом по этажу оказался Меченый Шамси. Нино и Ляман подружились с первого же дня. Теймур, исполняя обещание, устроил Шамси в стройконтору, которая начинала предварительные работы в их старом квартале. Прежде, чем строить новое здание, следовало разрушить дряхлые домишки.

Когда прораб дал указание снести дом в самом конце улицы, окруженный высоким забором, на губах Шамси появилась злая усмешка.

Это был забор сеидов. С него он когда-то свалился и рассек щеку. Все началось отсюда. Теперь же ему, Шамси, предстояло снести этот забор своими руками.

Хозяина дома давно оповестили и предложили перебраться в новую квартиру. Весь квартал переехал, только он не трогался с места. Прежде, чем ломать забор, вызвали трех человек из жилконторы, чтобы еще раз поставить в известность старика, который тянул с переездом. Решили выделить ему грузовик и людей в помощь, только бы поскорее устроился на новом месте. Каково-же было удивление соседей, посланных на переговоры! Сеид Кязим лежал на узкой, застланной старым паласом тахте, мертво уставившись в потолок давно потухшими глазами.

Экспертиза установила, что восьмидесятилетний здоровяк умер не своею смертью, в его крепко сжатой руке был обнаружен пузырек с остатками яда. Из подвала его дома извлекли восемь горшков с золотом - монеты царской чеканки, часы, браслеты, кольца с драгоценными камнями. Кроме того, в подполье оказалось оружие различных систем. Арестованные, неизвестным образом прослышавшие о смерти Сеид Кязима, открыто выражали свою радость, как люди, избавившиеся от страшного бремени. Их атаман умер. Теперь они старались все валить на него.

Говорят, скорпион, попав в огненное кольцо и чуя обреченность, жалит сам себя. Так поступил и Сеид Кязим.

И этот дом разрушили, сровняли с землей. Медленно оседала пыль развалин.

Там, где стояли хибары, открылась широкая и ровная площадь. Теперь здесь пройдет новый проспект...

* * *

Ночь. Ни месяца, ни звездочки. Тяжелые тучи, низко повисли над городом. Вот-вот блеснет молния, грохнут раскаты грома.

Сначала шлепнулись об асфальт крупные капли, потом дробно загудели крыши, водосточные трубы, целый оркестр весеннего неистового ливня. Побежали по лужам девушки с кое-как втиснутыми в сумки нарядными туфельками. Вдоль стен и в подъездах выросли целые колонны разноцветных дождевиков. Из-под каждого виднеется несколько пар ног, слышатся веселые голоса.

Рано пришла весна в том году. Дождь лил неделями, а жадной бакинской земле, все было мало. Казалось, уже насквозь промокли дома, строительные краны, фонари, тротуары и даже такси, мчавшиеся в каскадах брызг.

Двое мужчин шагают под дождем, низко опустив капюшоны плащ-накидок.

- Идите к нам! - кричат им из-под высоких ворот какие-то велосипедисты, - Скорее! Не то унесет в Каспий... - машут мокрыми шарфиками смуглолицые девчата.

Приветливо вскидываются руки, кивают островерхие капюшоны и все дальше уходят двое под дождем. Люди, стерегущие город...

О каждом из них можно написать повесть. О каждом дне невидимых боев, в которых раньше срока седеют головы.

1 Джа - игра в кости.

2 Тендир - конусообразная печь из глины. Иногда это просто яма, стенки которой обмазаны глиной.

I

Ночь. В небе ни звездочки, на земле ни огонька.

С непривычки ничего не разглядеть. Что вокруг? Бескрайняя пустыня или горы.

Паровозный гудок силится разорвать густую тьму. Ему деловито отвечает рожок сцепщика. "Ко мне-е!" - протяжно приказывает рожок, а паровоз резко и коротко отзывается: "Иду-у!"

Глаза, постепенно привыкая к темноте, различают темные громады зданий. Значит, вокруг раскинулся город...

На взгорье виднеется большой памятник - недвижный страж города. А внизу вздыхает море.

Баку дремлет, словно великан - после долгого труда. Дремлет, но не спит. Его кровь бьется далеко на западе в стальных сердцах танков, кипит в моторах самолетов, летящих на Берлин...

* * *

Теймур шагал по затемненному городу. Он не сообщил домой о своем возвращении. И правильно - поезд опоздал в Баку на два часа. Ничего удивительного: война. Эшелонам, идущим на фронт, открыта зеленая улица, пассажирским поездам приходится ждать.

Теймур прибавил шагу. "Домой, домой". Торопиться следовало еще и потому, что через час по городу нельзя будет пройти без особого пропуска. Миновав Советскую, Теймур углубился в узкие, кривые переулки. Чемодан с каждым шагом тяжелел. Нужно передохнуть - здесь вряд ли появится патруль, решил Теймур. Отдышавшись, он обернулся и посмотрел вниз, на город, оставшийся позади. Разглядеть места, памятные с детства, было невозможно. Но он мысленно представлял себе знакомые улицы.

В последнем бою осколком мины Теймуру повредило правую руку. Чтобы не испугалась мать, он еще в Грозном переоделся в штатское. Руку, тяжелую от гипса, кое-как удалось вдеть в рукав пиджака. Так было почти незаметно, что он ранен. "Сначала подготовлю мать, - думал Теймур, - а уже потом..."

Где-то внизу прогремел грузовик. Теймур поднял чемодан и неторопливо, словно растягивая удовольствие, двинулся дальше.

Вдруг издалека послышались шаги. Кто-то догонял его. В тишине ночи отчетливо стучали каблуки.

- Подождите! - тревожно прозвучал девичий голос.

Теймур обернулся. Девушка, запыхавшись, остановилась поодаль. Подойти ближе она не решалась.

- Извините, пожалуйста! Здесь недалеко мой дом... Моя сменщица заболела... Я осталась за нее... Поздно уже, боязно. Можно мне с вами?

Теймур не мог в темноте разглядеть лица девушки.

- На каком заводе работаешь, землячка? - спросил он.

Девушка замялась.

- Не положено, вы уж извините...

Теймур снисходительно улыбнулся, он знал, что сейчас почти все заводы Баку засекречены. Но армейская привычка (на фронте он был разведчиком) брала свое.

- Ты доверила мне свою жизнь, так почему бы тебе не открыть мне эту маленькую тайну? - полушутливо настаивал Теймур.

- Извините, - робко повторила девушка. И словно выбирая слова и не найдя ничего более убедительного, сама задала вопрос: - Что с вами? - Она указала на его руку. - Сильно вас? Болит?

- Обыкновенное ранение. Осколком.

Девушка взялась за ручку чемодана.

- Давайте помогу.

- Нет, нет, землячка, что ты, я сам...

Они завернули за угол, остановились.

- Ну, вот, и дошли. Большое вам спасибо.

Девушка опасливо огляделась. В переулке, куда она собиралась свернуть, было совсем темно. Теймур спросил:

- Где ты живешь?

- Вон в том доме, - показала она в темноту.

- Не вижу.

- Я тоже, - улыбнулась девушка, - но я знаю, наш дом вон там, в конце.

- Если ты боишься, я провожу тебя до ворот, - предложил Теймур.

Девушка потупилась.

- Как хотите...

Они сделали несколько шагов. Вдруг из темноты появились какие-то тени. Теймур обернулся, почуяв недоброе. "Надо защитить девушку!" - мелькнула мысль. Но девушка исчезла, а вместо нее за спиной чей-то сиплый бас приказал:

- Ставь чемодан, раздевайся.

- В чем дело? - возмутился Теймур.

- Не тяни, раздевайся...

И что-то острое кольнуло его под лопатку.

- Тебе, что, жизнь надоела? Шевелись!

Теймур резко обернулся, дал пинка бандиту, стоявшему сзади. Тот, охнув, повалился наземь. Но в то же мгновение на шею Теймура обрушилось что-то тяжелое, тупое. Он медленно осел. А потом все было, как во сне. Кто-то, сопя, стал стаскивать с него пиджак. Во дворах отчаянно залились псы. Сиплый бас распорядился:

- Живее, на Патамдарт!

И вдруг совсем рядом раздался голос девушки, недавней спутницы Теймура.

- Погодите, а вдг'уг он еще жив...

Длинные холодные пальцы прошлись по его лбу и вискам.

- Жив. Т'гахните его еще 'газок!

- Отойди, Турач!

- Т'гахни, я 'гово'гю, - настаивала девушка. Теймур опять ощутил в затылке боль, и словно провалился в черный, бездонный колодец.

Где-то поблизости попробовал голос первый петух. От нестерпимой боли в голове Теймур застонал. Опершись на левую руку, он тяжело приподнялся и сел, в ушах гудело. Утренний ветерок обдал лицо прохладой. Из-за шербатой линии одноэтажных плоскокрыших домиков на холме, будто нехотя, поднималось огромное, медное солнце. Теймур попробовал встать и со стоном опять опустился на тротуар. Две женщины, издалека заметив его, перешли на другую сторону улицы. Их шаги постепенно затихли вдалеке. Багровея от ярости и стыда. Теймур осторожно потрогал распухший, окровавленный затылок. "Обвели, вокруг пальца обвели, как молокососа! Заманили в ловушку. И где!? - Почти дома".

- Что же ты здесь расселся, сынок? - около Теймура остановилась старуха с ведром.

Он тупо посмотрел на женщину. Потом взгляд его упал на ведро с водой он невольно облизнул запекшиеся губы. Старуха молча подставила ему ведро. Теймур пил долго, захлебываясь, вода стекала на грудь, за пояс,

Старуха заметила что рука его в гипсе, спросила:

- С фронта, наверно?

Теймур глянул на правую руку. Нет, пиджак не унесли, видимо, помешал гипс.

- С фронта, - с трудом ответил он.

- А голову-то как же?

У Теймура не было ни сил, ни желания отвечать. Он опустил левую руку на асфальт, оперся на нее и, пошатываясь, встал на ноги.

- Бедняга, идем - отдохни у нас немного. Вот наша дверь, идем, сынок, сердобольно предложила старуха. Теймур только сейчас узнал ее.

- Тетя Набат?

- Ты знаешь меня?

- Тетя Набат, что слышно о Кямале?

Старуха по горькой привычке приложила руку к глазам:

- От него черная бумага пришла, извещение...

- Жаль!

Теймур тяжело наклонился и поднял кепку. Он хотел чем-нибудь утешить женщину, но ничего не придумал и, даже не попрощавшись, медленно свернул за угол. Старуха проводила его печальным взглядом. Она так и не смогла вспомнить, кто же этот парень.

Теймур одолел подъем и остановился. Перед глазами плыли какие-то серые круги и черточки. Только отдышавшись он заметил, что рядом с ним остановился кто-то и разглядывает его в упор, с нескрываемой издевкой.

- Вот это встреча!... Не узнаешь?

Теймур пригляделся к рослому парню. Длинная, косая челка свисает на лоб. Пористая кожа лица сильно поблескивает. Через всю левую щеку - от виска до подбородка - багровый шрам.

- Шамси!... Меченый...

- Ну и видик! Кто это тебя, а? - процедил Меченый, ухмыляясь.

- Да ничего особенного... рука вот только... Осколком...

Теймур попытался одной рукой натянуть пиджак, но это ему не удалось. Шамси и не подумал помочь.

- А голову тебе кто раздул?

- Тоже немцы, - ответил Теймур, а про себя подумал: "Э-э, Шамси, узнай ты, как околпачили меня, так раззвонишь по всей улице!"

Меченый не отставал.

- А что же это у тебя пиджак болтается?

- Я прямо с поезда. Прохладно... Раненую руку я кое-как просунул в рукав, а здоровую не могу. Заело, - попробовал улыбнуться Теймур.

Шамси прищурился.

- Знаешь, о чем я подумал? Вот если я сейчас изобью тебя? Рука у тебя коромыслом. И голова тыквой. Что ты мне сделаешь? Да нет, не бойся. Кто дал взаймы, о должнике печется... Мне с тебя еще проценты причитаются...

Теймур здоровой рукой схватил его за плечо.

- Что я тебе должен?

Шамси отвел руку Теймура.

- Моя тюрьма - твоя работа?

- Нет!

- У меня врагов нет, кроме вас с братом. Это вы на меня накапали.

- Врешь! Мы никому ничего плохого не сделали.

Шамси вдруг подмигнул.

- Вы мне как раз добрую услугу оказали. Не попади я в тюрьму... Кто знает, на каком фронте сейчас тлели бы мои косточки...

- А почему тебя в штрафной батальон не послали?

Меченый нахмурился.

- Ковыряешь? Не доковыряешься... Меня за хвост не поймать. С моею болезнью на фронт не берут.-И, заметив брезгливый взгляд Теймура, добавил: Не думай, я уже выздоровел. А теперь монета выручает. Смотри, продашь - я долго торговаться не буду. Понял?

Он отстранил Теймура и исчез за углом.

"Куда это он спозаранок? - подумал Теймур. - На что намекает? Может, думает я - дезертир? Вот дурак-человек!"

После неоднократных попыток Теймуру, наконец, удалось натянуть пиджак. Теперь надо только смахнуть пыль. Правда, костюм изрядно помялся во вчерашней потасовке, но этому объяснение найдется. Можно сказать, что спал в вагоне, не раздеваясь.

Не хотелось тревожить мать. С тех пор, как принесли извещение о гибели отца, у нее несколько раз были сердечные приступы и теперь малейшее волнение могло стоить ей жизни. К тому же, Сеймур - младший брат - горяч и несдержан. Если он узнает, что произошло с Теймуром, перевернет весь квартал. Ослепленный яростью, оскорбит непричастных людей, наживет уйму врагов. Да и сам Теймур вырос в нагорном районе, - ему стыдно было признаться, что его обманули и ограбили, как мальчишку.

Теймур свернул в переулок, который был пошире других, и поэтому был удостоен детьми звания улицы. Вот здесь, за углом грузовик сбил телеграфный столб и тот повис на проводах. Это случилось незадолго до его ухода на фронт. "Наверно, столб поправили, или заменили другим", - подумал Теймур. Но столб, как подбитый аист, все еще каким-то чудом держался на проводах. Не до него людям... Война... В тот день, когда домой пришло извещение о гибели отца, Теймур прямо из школы отправился в военкомат, оставив больную мать и весь дом на попечение младшего брата. Сеймур учился тогда в восьмом классе...

На фронте, в перерывах между боями, Теймур часто представлял свое возвращение домой. И вот... "Здравствуй родной город". Чуть не убили!.. До сих пор для Теймура существовал один враг - фашист, захватчик. Его сразу можно было узнать по одежде, языку и оружию. Наконец, врага отделяла линия фронта. А здесь? Но и те, и эти - бандиты, убийцы, грабители. Взять хотя бы эту девушку... Как они назвали ее? Турач? Странное имя - Турач! Какой беспомощной и боязливой показалась она сначала. А потом - "Т'гахните его еще", - и хищные пальцы ощупывают виски. Теймура передернуло. Как будто яблоко на блюдечке подала бандитам: нате, ешьте.

На улице уже появились дети, засуетились вокруг луж, пуская бумажные кораблики. Старик в потертой каракулевой папахе вынес на угол самодельный ящичек, опустил его наземь и присел на корточки. Дрожащими пальцами свернул самокрутку, затянулся, закашлялся и, отдышавшись, притих в ожидании покупателей. Теймур-невольно заглянул в ящичек - одна ячейка была заполнена продолговатыми конфетами в истершихся и измазанных обертках с бахромой, в другой - лежали разнокалиберные иголки, с ними соседствовал табак.

"Да, невесело живется в Баку", - подумал Теймур. и остановился, завидев издалека такую знакомую зеленую калитку. "Рано... Мать, наверно, и не вставала еще". Теймур не заметил, как из соседних ворот вышла полная смуглая женщина, держа в руках коврик и, видимо, собираясь вытрясти его. Она подошла к Теймуру.

- Кого тебе, милый человек?

Теймур, вздрогнув от неожиданности, обернулся и сразу же узнал женщину.

- Месьма-ханум!... Доброе утро.

Месьма выронила коврик.

- Джаваир, Джаваир! - закричала она.

Уже через мгновение почти все жильцы соседних домов, преимущественно женщины и дети, высыпали на улицу. Теймур растерялся.

- Тише, Месьма-ханум, не шумите! У мамы больное сердце...

Но Месьму уже невозможно было угомонить.

- Что значит, потише! Что значит, вредно! Ты вернулся живым-здоровым, все равно, что снова родился. С Джаваир причитается. Джаваир, выходи, посмотри, кто пришел!

Зеленая калитка с треском распахнулась и так стукнулась о стену, что посыпалась штукатурка. Навстречу Теймуру кинулся высокий красивый парень, застегивая второпях ремень.

- Сеймур!

Братья обнялись. Соседи сбивчиво поздравляли их, кое-кто растроганно утирал слезы. Теймур левой рукой легонько отстранил брата.

- Дай-ка посмотреть на тебя! Все такой же худющий!

Ухватив брата за руку, Сеймур втащил его во двор и захлопнул калитку.

- Осторожней... - поморщился Теймур. Сеймур испуганно опустил руки.

- Что с тобой?

- Ничего Пустяковая царапина.

- Маме скажешь?

- Говори, не говори - все равно увидит. А где же она?

Сеймур смущенно пригладил волосы.

- Пошла в очередь за хлебом, надо затемно становиться...

- А почему не ты?

- Почему не я? - виновато улыбнулся Сеймур. - А кто мне позволит! Туда не ходи, этого не смей, оденься потеплее, скушай вот этот кусочек...

Теймур помрачнел:

- А что еще ей осталось? Отец погиб, я на фронте... Ну, как она, сердце как?

- Ничего, хорошо, - поспешил успокоить брата Сеймур. - Только за тебя очень переживала. Встает - "Теймур", ложится - "Теймур". Только и разговоров, - что о тебе.

Теймур оглядел двор. Небольшая площадка перед домом только что полита и чисто выметена. Старая лоза, многочисленные ветви которой сплетались в сплошной кров, разрослась еще гуще. Листва уже опала, но в двух-трех местах свисали крупные гроздья - Ягоды давно сморщились, потеряв цвет и сок.

- А почему эти не срезали? - спросил Теймур.

- Мама не разрешила. Сказала: может, Теймур вернется, его доля, улыбнулся Сеймур, ослепительно блеснули зубы. - Пойдем в дом.

Младший брат помог Теймуру раздеться, поставил воду на кухне и, не дожидаясь прихода матери, пригото-ил все для купания. Помогая брату намылить голову, Сеймур вдруг задел шишку на затылке.

- Что это? - тревожно спросил он.

- А вот этого матери знать не надо, - тоном, не допускающим возражений, произнес Теймур. - От последнего ранения я потерял много крови. Теперь мне иногда бывает плохо. Утром сошел с поезда, голова закружилась - и я трахнулся об асфальт.

- Каким поездом ты приехал?

- Да сейчас и расписания толкового нет! - попробовал отговориться Теймур. - Я и номер поезда не помню.

- Постой, постой, а где твои вещи?

- Да так, понимаешь, получилось несуразно. Меня прямо с позиций отправили в Грозный, а в тамошнем госпитале я пролежал всего один день. Ночью привезли много тяжелораненых. Немцы где-то прорвались, что ли... Ну, привезли тяжелораненых, а нас, кто мог сам ходить, отправили по домам. Вещмешок мой, когда меня ранило, остался у дружка из Ростова. Жив будет пришлет.

Сеймур весело шлепнул брата по мокрому плечу:

- Сам пришел - и ладно. Остальное - ерунда.

Он помог брату обтереться, провел его в комнату и предложил свое белье, но оно оказалось тесным Теймуру. Тогда Сеймур отпер сундук. Теймур прежде терпеть не мог запаха нафталина, но теперь из сундука на него повеяло детством, чем-то незабываемым, родным. Сеймур вынул вещи отца и заставил его одеться.

- Так почему же мать не пускает тебя в очередь за хлебом? - спросил Теймур, любовно вглядываясь в тонкие черты младшего брата.

- Она говорит, что в очереди одни женщины и мне там не место.

Теймур расхохотался, смех отдался болью в затылке, но он уже не мог сдержаться.

- Давно ли тебя дразнили девчонкой, а теперь в женскую очередь не пускают!

Сеймур тоже засмеялся, на щеках его появились девичьи ямочки. В это время снаружи донесся слабый вскрик, похожий на стон:

- Сынок, Теймур!

Теймур выбежал во двор.

- Мама!

- Вернулся! Пришел! А я и не верила, дождусь ли!... - всхлипывала старая Джаваир. Это было непохоже на нее - обычно и печаль, и радость она таила глубоко в сердце, выражая их сдержанно и немногословно... Теймур слегка отстранил мать.

- Ты нисколько не изменилась, мама!

- А ты ростом выше стал, в плечах раздался.

И вдруг спохватилась:

- Почему ты обнимаешь меня одной рукой, сынок?

Теймур, улыбаясь, глянул в поблекшее лицо матери, поправил седую прядку, выбившуюся у нее из-под косынки.

- Давай договоримся, мать, как мужчина с мужчиной. На моей голове не убавилось ни одного волоска. Правую руку я слегка вывихнул. Если ты из-за этой пустяковины станешь расстраиваться - я не рад буду, что приехал...

Джаваир сквозь слезы смотрела на сына. Дрожашей рукой она поглаживала шершавые от гипса бинты.

- Не бойся, мама, вот видишь, действует. - Теймур пошевелил пальцами.

- А разве на вывихнутые руки кладут гипс?

- Да у врачей ведь ничего не разберешь! Одни говорят так, другие наоборот. Сказали, локоть сместился, я говорю: осторожность - украшение храбреца. Наложите гипс, если нужно...

Джаваир спрятала голову на груди у сына.

- Ну, мать, так не пойдет, мы же договорилась...

Вдруг Джаваир отпрянула от него.

- Пусть сам бог покарает их! Проклятые... изверги!

"Да, хорошо, что мать, идя за хлебом, не прошла по тупику, где я лежал пластом!" - подумал Теймур,

Они вошли в дом. Джаваир после первой вспышка радости почему-то больше не подходила к сыну. Она будто боялась, что стоит ей приблизиться к нему и окажется, все только что происшедшее - сон. Наконец, она решилась поцеловать его в лоб, в щеки, и ушла хлопотать во двор. То и дело оттуда доносилось: "сыночек мой, мальчик мой, кровинка моя".

К вечеру состояние Теймура неожиданно ухудшилось, у него началась рвота, он потерял сознание. Сеймур сбегал к телефону-автомату, вызвал "скорую помощь". Врач, осмотрев Теймура, вышел в переднюю, где его ждал растерянный Сеймур.

- У больного сотрясение мозга, - не дожидаясь расспросов, хмуро сказал врач. - Должен предупредить: состояние тяжелое. Надо вылежать минимум пять-шесть месяцев.

Джаваир не согласилась отдать сына в госпиталь. Бедная мать, забыв о собственном недуге, испуганной птицей кружилась над больным сыном.

II

Теймур метался, бредил.

Вот отец взял его за руку. - Пойдем, сынок, в баню, сегодня "мужской день".

Квартальную баню прибрал к рукам неудачливый "потомок пророка" Гаджи Сеид Кязим. Баня была ветхая, стены в трещинах, крыша, покрытая неровными слоями кира, поросла мхом и травой. Когда над низкими грязно-желтыми дверями вывешивался зеленый флаг, вся округа знала: сегодня - "женский день". А белый флаг над дверями означал, что баня на сегодня принадлежит мужчинам. Гаджи Сеид Кязим гордился своей выдумкой и повел дело так, что было непонятно, кому принадлежит банька - ему или государству. Но через несколько лет на углу Советской и Первомайской построили большую, красивую баню. Померкло заведение Гаджи Сеид Кязима, изменило ему счастье.

А потом вдруг Теймуру во всех подробностях привиделась их давняя встреча с Шамси.

Теймур, возвращался домой с тренировки. Внезапно над одним из заборов появился Шамси, держа в зубах набитую чем-то кепку. Он схватился за верхнюю ветку тута, свисавшую на улицу, и хотел уже спрыгнуть, но зацепился рубашкой за сук. Сорванец потерял равновесие, и Теймур оказался невольным свидетелем неприятного зрелища. Жучок колючей проволоки, впившись в левую щёку Шамси, разодрал ее до кости. Из рассеченной щеки хлынула кровь, кепка упала, и по асфальту раскатились зеленые шарики неспелой алычи. Шамси сгоряча не почувствовал боли, зажав рукой щеку, он прислонился к стене. Теймур поднял его кепку и хотел стряхнуть пыль, но Шамси выхватил кепку и, погрозив Теймуру окровавленным пальцем - Прикуси язык! - убежал.

А Теймур долго не мог опомниться, - ему еще никогда в жизни не приходилось видеть так много крови. Он никому не рассказал о том, что видел. Мужчине не подобает болтать.

В те времена среди ребят царил неписаный закон: молодчики со шрамами и рубцами на теле, отбывшие тюремное заключение, почему-то зачислялись в герои. Они покрикивали не только на подростков и своих ровесников, но даже и на людей постарше себя. И Шамси, желая прослыть таким героем, по-своему объяснил происхождение шрама.

- Чемберекентские ребята хотели поживиться на нашей улице... Жаль, что при мне ничего не было, а то я бы всех троих уложил...

Мальчишки почтительно разглядывали глубокий рубец на его щеке, а он невозмутимо продолжал:

- В висок метили, да я увернулся... Ничего, Шамси в долгу не останется.

Ребята постарше, видавшие виды, тщетно добивались у него, чтобы он назвал своих мнимых противников. Но Шамси упрямо твердил:

- Нет, я сам рассчитаюсь с ними.

Новоиспеченный герой за свой шрам получил прозвище Меченый. Эта приставка, которая так льстила его самолюбию, через некоторое время стала неотделимой от имени. "Меченый Шамси сказал...", "Пойду позову Меченого..."

Но тайну рубца, так украсившего лицо и репутацию Шамси, знал только один человек, и Меченый возненавидел Теймура. Он стал задирать его при встречах, угрожать. И всегда старался делать это на виду у ребят, с тем, чтобы в случае, если Теймур не выдержит и выдаст его тайну, всегда можно было сказать, что он наговаривает на Шамси по злобе.

Разнесся слух, что Меченый Шамси готовится покончить с Теймуром. Каждый по-своему объяснил причину их взаимной неприязни. Одни говорили, что Теймур проиграл Меченому в кости большие деньги, другие считали - вражда пошла из-за девчонки, третьи были недалеки от истины, утверждая, что Теймур не хочет покориться Меченому. Разумеется, эти разговоры не доходили не только до милиции, но и до родителей. Согласно неписаному закону разговоры со старшими о таких вещах считались страшным предательством.

Меченый с некоторых пор повадился к теймуровой калитке. Однажды он уселся на камне возле самого порога и, смачно поплевывая на брусок, принялся водить по нему лезвием ножа. Худенький Сеймур стоял в дверях, не в силах отвести взгляда от поблескивающего лезвия. Шамси неожиданно прервал свое занятие и презрительно осмотрел Сеймура с головы до ног.

- Эй, ты, девчонка!

Сеймур, белолицый и чернобровый, действительно был по-девичьи красив и хрупок. Не успел он раскрыть рта, как Шамси, ухмыляясь, спросил:

- Что, у тебя глисты завелись?

Сеймур удивился.

- А что?

- А то, что ты весь - кости да кожа. Я дуну, из тебя дух вылетит.

Сеймур, глядя на его лицо, изуродованное шрамом, попятился к дверям.

- Что плохого я тебе сделал?

Шамси опять ухмыльнулся:

- На это у тебя нос не дорос. Пойди, позови Теймура.

Сеймур молча вошел во двор и так, чтобы не заметила мать, кивнул Теймуру на дверь, а сам метнулся в кухню.

Теймур вышел и остановился у ворот. Шамси оглянулся. Свита стояла неподалеку - и это придало ему храбрости.

- Почему твоя сестра такая худющая?

- У меня нет сестры.

- А кто же тебе эта девчонка - Сеймур?

У Теймура сжались кулаки, но он сдержался.

- Не называй так мальчишку, Шамси. Нехорошо!

Шамси оскалился.

- Вся улица называет меня Меченым, я ведь не обижаюсь.

- Это твое дело, а Сеймура не трогай. Он - тебе не пара.

- Вот я и велел тебя позвать.

Шамси осторожно провел ножом по ногтю большого пальца и, словно прицеливаясь, одним глазом глянул на противника, подбираясь, как кот перед прыжком. У Теймура со страху одеревенел подбородок и ноги приросли к земле.

- У меня с тобой никаких счетов нет... - через силу выдавил он.

В это мгновение кто-то бросился на спину Шамси. От неожиданности Меченый упал, тяжело стукнувшись затылком о тротуар. Нож отлетел на середину улицы. Сеймур, - это был он, - сжимая в одной руке кухонный топорик, другой вцепился в космы Шамси и колотил его головой об асфальт.

- Я покажу тебе, как задевать моего брата! Ты не будешь больше торчать у наших ворот! Я тебе морду разукрашу, башку расколю! - Он распалялся все больше.

Теймур кинулся к ним, ухватил Сеймура за тонкое запястье.

- Иди домой!

Сеймур чуть не плакал от злости, упирался, махал топором, выкрикивая что-то бессвязное. Теймур с трудом оторвал его от Шамси.

- Иди домой, тебе говорят!

Он подтолкнул брата к двери. Притворив за ним калитку, Теймур поднял нож и швырнул его Меченому. В другое время Шамси поймал бы нож на лету, но сейчас ему было не до того. Он с трудом поднялся, обтер нож, сунул его в карман. И только отойдя на несколько шагов, огрызнулся:

- Ничего, я тебе припомню, мы еще посчитаемся...

С того дня никто больше не называл Сеймура девчонкой, и разговоры о вражде Шамси и Теймура почти прекратились. Но Меченый упорно искал случая отомстить братьям. Так что новая стычка была неизбежна. И неизвестно, чем бы это кончилось, если бы Меченого и нескольких его дружков не арестовали.

С правой руки уже давно сняли гипс, но головные боли все не прекращались. Иногда вдруг среди ночи Теймур выкрикивал слова команды, просил подбросить патронов, пытался встать. Сеймур вместе с матерью еле удерживали его в постели.

Так продолжалось полгода.

Теймуру назначили пенсию. Благодаря вниманию окружающих, теперь и фронт, и госпиталь казались ему сном - кошмарным и полузабытым. Молодой организм медленно, но верно побеждал болезнь, постепенно рассасывался и горький осадок, оставшийся на душе после первой ночи возвращения.

К лету Теймур окончательно окреп. Он подал заявление на юрфак и стал подыскивать подходящую работу.

Правая рука пока еще плохо сгибалась в локте. Так что о работе слесаря или шофера думать было рановато. Ему предлагали должности - завклубом, председателя артели инвалидов, ревизора. Будучи человеком обстоятельным, Теймур не сразу отклонял эти предложения, он сначала посещал учреждение, где оказывалось вакантное место, тщательно знакомился с характером работы. За эти дни он исходил весь город.

Война шла к концу. На улицах все чаще можно было услышать смех, веселые возгласы, увидеть улыбку. Настроение земляков было понятно Теймуру. Иной раз хотелось обнять всех этих усталых, возвращающихся с работы людей.

И вместе с тем он не мог забыть темный тупик, холодные хищные пальцы и голос: "Т'гахните его еще 'газок".

Нет, разобраться в людях не так-то легко. И Теймур приглядывался к прохожим, словно выискивая кого-то среди них.

Домой Теймур возвращался, досадуя на себя и на предлагаемое место. Работать спустя рукава он не хотел, да и не умел. Мать и брат уговаривали его не изводиться, кусок хлеба есть, а работать ему пока не обязательно, можно и повременить. Джаваир получает пенсию за мужа, Теймур тоже пенсионер, Сеймур уже закончил зубопротезный техникум, работает, считается хорошим специалистом. Но по доброй традиции, определяющей взаимоотношения между младшими и старшими в семье, Сеймур не курил в присутствии брата, не пил спиртного и не позволял себе никаких вольностей. Впрочем, несмотря на это, держался Сеймур солидно и уверенно. Он вырос, возмужал. Взгляд его утратил детскую мягкость и тонкие черты лица обрели зрелую законченность. Теймур рядом с ним выглядел грубоватым.

Как говорится, и рот, и нос были у него на месте, но во всем облике было нечто по-медвежьи угрюмое и сильное. Смуглый, широкоплечий, жестковолосый - он похож был на покойного отца, каменщика Аббаса. Сеймур же удался в мать, - стройный, руки изящные. Его можно было принять за художника или музыканта. Среди молодежи в своем квартале он пользовался гораздо большим уважением, чем Теймур. И мать души в нем не чаяла, между ними всегда было какое-то особое взаимопонимание. Теймур же, несмотря на всю заботу и внимание, чувствовал себя больше почетным гостем, нежели членом семьи.

Сеймур неоднократно намеревался предложить брату денег на покупку приличного костюма, но, зная его характер, не решался. Наконец, ему пришло в голову передать деньги через мать. Однажды Джаваир достала из сундука солидную пачку денег.

- Вот, сынок, купи себе новый костюм. Сейчас самая пора тебе одеваться.

Теймур нахмурился.

- Что ты, мать, я же не девушка на выданье, зачем мне наряжаться?

- Нет, сынок, ты уж обо мне тоже подумай. Я хочу невестку в дом, на внуков полюбоваться хочу, понимаешь?

- Ладно, - не желая обидеть мать, сдался Теймур. - Пусть полежат пока. Будет нужно, скажу.

Сеймур в последнее время много работал, часто задерживался в мастерской и по вечерам. Теймуру же ходить особенно было некуда, да и мать не хотелось оставлять одну. О многом переговорили они такими вечерами. Теймур избегал воспоминаний о фронте. Он все чаще задумывался о том, как жили в тылу. Перед глазами почему-то всегда стоял старик с ящичком, - обмусоленные конфеты, ржавые иглы.

- А как вы обходились? Неужели вам хватало пенсии?

- Конечно, нет. Время было трудное. Не только нам - всем туго приходилось, - качала головой Джаваир. - Слава богу, твой брат уже тогда вел себя, как настоящий мужчина.

- А что он делал? - поинтересовался Теймур.

У старой Джаваир потеплели глаза.

- Ты сам знаешь, в начале этой проклятой войны всего недоставало. Несчастные спички стоили пятнадцать рублей коробка. Вдруг, вижу - Сеймур домой деньги приносит. Достает из всех карманов, выкладывает на стол и говорит: "На, мама, трать на здоровье". - Я испугалась: откуда столько денег у него? А он смеется: "Не бойся, мама, это деньги честные, своими руками заработал".

- Что же он, все-таки, делал?

- А вот что, ты послушай только. Как это там у вас называется, патроны или гильзы? Сеймур собирал их около Волчьих ворот, на стрельбище, отрезал головки, приделывал фитили, кремни, колесики - получалась зажигалка. Потом продавал по тридцать-сорок рублей за штуку. Смотрю, и по ночам домой не приходит. Жду, бывало, до утра, уснуть не могу. Он видит - иссохлась я. Собрал свои железки и дома на кухне приспособился мастерить. Работал, тьфу-тьфу, не сглазить, на загляденье. Руки у него золотые.

Джаваир помолчала и будто подытожила все сказанное:

- Да, хороший сын вышел из Сеймура!

Теймура взволновал рассказ матери, - брат, оказывается, чуть ли не с детства принял на себя все тяготы, стал мужчиной в доме, о матери заботился. А теперь хочет и старшего брата поддержать. Теймур, конечно, сразу догадался, чьи деньги мать предлагала ему на костюм. Если б не гибель отца, их семья могла бы быть такой счастливой!"

Теймур встал, зашагал по комнате. А Джаваир опять поникла, в глазах затаилось какое-то тревожное предчувствие. Если бы ее спросили о причине беспокойства, от кого и откуда ожидает она опасности, не только другим, но и сама себе она не смогла бы ответить. Джаваир всегда к чему-то прислушивалась, как птица, предчувствующая бурю или землетрясение. Возможно, тревога ее шла от обостренной чувствительности, общего недомогания. А может, причиной была неустроенность Теймура?...

Вскоре Теймур поступил на работу завгаром одного из крупных заводов. Хозяйство было довольно большое. Восемнадцать грузовиков, три автокрана, две легковые машины. А все стоит под открытым небом, вдоль полуразрушенных стен, запчастей нет, и на все вопросы о причинах беспорядка один ответ: "война".

Теймур с первого же дня взялся за гаечный ключ и молоток. Конечно, это не входило в его обязанности, и шло больше от растерянности, от незнания с чего начать, как взяться за перестройку. Он будто наказывал себя - "Голова не работает, так пусть работают руки".

А шоферам это пришлось по душе. Один из них плотный, круглый, как шар, - Алладин, который, несмотря на молодость, был отцом восьмерых детей, как-то в разговоре предложил убрать со двора хлам. И так, мол, "резины" днем с огнем не найдешь, а тут того и гляди на какую-нибудь железку напорешься. Теймур загорелся, ближайший выходной день объявил воскресником. Правда, пришли далеко не все, и от руководства завода влетело за самоуправство, но двор прибрали, бреши в ограде заделали и, самое главное, на гараж обратили внимание. Теймуру удалось достать компрессор, выхлопотать лес для навеса. Шоферы по своему почину смастерили у ворот большую голубятню, принесли каждый по паре голубей, и двор сразу ожил. Теперь даже после работы не хотелось уходить отсюда. Однако не всем по душе пришлись новшества. Кое-кто отлынивал от работы, держался особняком. Но Теймур никогда не жаловался начальству, да и вообще пока не придавал этому серьезного значения. Больше всех ему пришелся по душе - весельчак Алладин.

Работал Алладин на директорском ЗИСе. Автомобиль старый, изношенный; целые дни приходилось возиться с ним, чтобы содержать в рабочем состоянии. Но даже это не портило настроения Алладину. Он всегда вел себя так, будто не был обременен заботами о большой семье, смеялся, шутил, повсюду находя повод для веселья. И жена попалась ему под стать, румяная, улыбчивая. Глядя на эту пару, невольно думалось: им никогда не состариться. Представляя детей гостям, Алладин пересчитывал их как на перекличке, шутливо приговаривая;

- Вот эта родилась в Астаре, а тот в Масаллах, а вот эта - нухинка. А двойняшки родились в Евлахе. Словом, сплошная неразбериха и безобразие. Одно ясно, отец нигде не ладил с начальством, мотался по свету, как перекати-поле...

Иногда Алладин отпрашивался по семейным делам и, возвращаясь, лихо подруливал к воротам гаража. Сначала Теймур не обращал на это внимания, но потом, когда просьбы участились, понял в чем дело и напрямик сказал Алладину:

- "Налево" гонять машину не позволю.

- А кто гоняет налево? Ты что? - притворно возмутился Алладин.

Теймур сначала даже растерялся, до того правдоподобно получилось у Алладина. Но сейчас же взял себя в руки.

- Ты что меня дураком считаешь?... Я же знаю.

Алладин нахмурился.

- А если ты не дурак, то для тебя не секрет, что на семьсот рублей с такой семьей, как моя, и святой не проживет. А голодать детям не позволю.

- Послушай, Алладин, мы с тобой, как говорится, два бока одного яблока. Понадобись мне твоя помощь, разве ты пожалел бы для меня что-нибудь? Вот и я должен сделать для тебя все, что в моих силах.

Алладин, не поняв куда клонит Теймур, с явным беспокойством посмотрел на него.

- Слушай, что ты тянешь? Чем сто раз повторять "мус-мус", лучше один раз скажи "Мустафа". Ты же не сватаешься, чего же стесняться?

Теймур помолчал, и, не глядя на Алладина, повторил: - Налево гонять ты больше не будешь. Не допущу. На вот, лучше возьми мою продовольственную карточку.

Алладин вспыхнул.

- Теймур, у меня на голове папаха, а не платок. Я - мужчина, сдохну, а свою семью прокормлю сам. Не даешь машину, пойду на пристань, грузчикам помогать.

Он натянул кепку на глаза и ушел. Теймур не окликнул его, не извинился - этого он не умел.

Теперь они стали видеться реже. Алладин заметно осунулся, больше не приглашал друзей к себе, не устраивал пирушек. Кто-то сказал Теймуру, что видел Алладина в порту. Теймур промолчал.

В апреле ему предоставили отпуск для подготовки к экзаменам за первый курс. Заниматься приходилось днем и ночью, и все же чего-то будто не хватало. Иногда, почувствовав переутомление, Теймур садился в трамвай и ехал на другой конец города - в гараж. Но днем здесь, кроме молоденькой диспетчерши да голубей, которых становилось все больше, редко кого удавалось встретить. Теймур слонялся по двору, навещал голубятню, заходил в диспетчерскую, и снова торопился домой, к столу, заваленному книгами.

Однажды он засиделся за полночь. Сеймур не мог спать при свете, молчаливо ерзал в постели. Теймур, тоже без слов, встал, завесил лампу газетой. Вскоре, почувствовав резь в глазах, он откинулся на спинку стула, зажмурился. Слышно было, как шуршит по виноградным листьям весенний ночной дождь. В соседней комнате тихо вздыхала во сне мать. Вдруг мерный шум дождя нарушился тревожным стуком в калитку. Теймур торопливо накинул пиджак, вышел во двор. У калитки стояли двое его шоферов.

- Что случилось?

- Да вот, товарищ Джангиров, прости, конечно, дело такое, понимаешь...

Высокий, худощавый шофер осекся и обернулся к товарищу, словно прося поддержки.

- Что же, все-таки, случилось, - повторил Теймур, чувствуя недоброе.

- Алладин... - худощавый осекся и беспомощно всхлипнул.

Теймур кинулся в дом и уже через минуту выбежал одетый. Не успел он вместе с шоферами дойти до калитки, как дверь на веранду распахнулась и показалась Джаваир в платке, накинутом на плечи.

- Теймур, куда ты?

- Надо срочно направить три-четыре машины в район. Если задержусь - не волнуйся, - прикрывая калитку, крикнул Теймур.

На углу Советской их ждал грузовик. Шофер, нарушая правила, погнал машину против движения. На одном из перекрестков фары выхватили из темноты человека с огромным тюком на спине. Теймур узнал Меченого Шамси. "Куда он так поздно, да еще тюк тащит?..." - мелькнула мысль и тут же пропала. Грузовик все набирал скорость. Второй шофер, который до этого молчал, нервно затягиваясь папиросой, рассказывал, что произошло с Алладином.

На заводе готовились к пуску нового цеха. Некоторые детали отливались в Кишлах. Надо было торопиться. Директор не покидал завода, он оставил и Алладина с машиной на ночное дежурство. Отливки некрупные, их можно было перевозить и на легковой. Директорский "ЗИС" курсировал между городом и Кишлами, перевозя детали по мере их готовности. В десять вечера Алладин отправился в последний рейс. А в первом часу из Кишлов позвонили, что отливки готовы, можно забирать. Директор удивился - машина давно послана. Знающие Алладина сначала подумали, что он встретил по дороге кого-то из своих многочисленных приятелей и застрял. Но потом вспомнили, что в семье Алладина ожидается девятый ребенок. Тут же послали человека к нему домой, но оказалось, что и дома Алладина не было с двенадцати часов дня. Это еще больше встревожило всех. Сообщили в милицию, вызвали трех шоферов - дружков Алладина, но и те не могли сказать, куда он девался. Один из них съездил в Кишлы и привез готовую деталь, а полчаса назад из милиции позвонили, машина и тело Алладина обнаружены в безлюдном месте, на окраине поселка Нардаран.

Теймуру не раз случалось своими руками хоронить боевых друзей. Но ни одну из фронтовых потерь не переживал он так тяжело, как эту утрату в глубоком тылу.

Алладин оставил восемь детей, скоро появится девятый. Что станет с ними? Почему-то вспомнились слова Алладина: "У меня на голове папаха, а не платок. Умру, а свою семью прокормлю сам". Он старался при каждом удобном случае подработать на стороне. И вот "подработал"... последний раз в жизни.

Через сорок минут Теймур и его спутники были уже на месте происшествия. Фары грузовика осветили директорский "ЗИС", который стоял на скалистой площадке, вдалеке от шоссе. Возле него чернели милицейские мотоциклы. Оперативники и эксперты ходили вокруг машины, что-то отмеряли, фотографировали. Теймур подошел к капитану, - он был старшим по званию в группе милицейских работников, - представился.

- Очень хорошо, - кивнул капитан, - сейчас опознаете труп.

Теймур позвал было своих шоферов, но они сделали вид, что не расслышали. Теймур с капитаном подошли к чему-то продолговатому, что лежало возле машины, прикрытое мотоциклетным чехлом. Капитан включил карманный фонарик, отодвинул чехол. Алладин лежал на груди, неудобно повернув голову. На затылке отчетливо выделялся огромный оттек. В памяти Теймура невольно всплыл темный тупик, "Т'гахните его"... Алладина, видимо, ударили тем же предметом, что и его тогда. Неужели те же самые?... Если так, то они убийцы закоренелые, матерые, - капитан тронул Теймура за плечо. Тот медленно выпрямился:

- Товарищ капитан, в армии я был разведчиком Может, я пригожусь? Конечно, одно дело - на фронте, а другое - здесь. Но...

Капитан внимательно посмотрел на Теймура.

- Если вы будете нужны, мы вызовем вас.

Впрочем, он не возражал, когда Теймур вместе с ним подошел к машине. На полу, под задним сиденьем видны были следы грязных мужских ботинок, на переднем сиденьи валялось несколько растрепанных гвоздик. К капитану подошел немолодой мужчина в штатском, и они о чем-то заговорили вполголоса. Теймур ловил обрывки фраз.

- Волос прямой, - сказал капитан, - причем, мне кажется, женский. - Он провел по переднему сиденью лучом электрического фонаря. - Вот здесь я нашел приколку.

- Но почему женские туфли не замараны в грязи? - засомневался мужчина в штатском.

Капитан после некоторого раздумья ответил:

- Есть единственное объяснение: женщина села в одном месте, мужчины - в другом.

Пожилой молчал, видимо, соглашаясь. И капитан, ободренный его молчанием, продолжил:

- Во-первых, если бы с женщиной случилось что-нибудь, ее муж, родственники начали бы поиски и обязательно заявили бы нам. Во-вторых, если бы женщина не была сообщницей мужчин и ей удалось ускользнуть, она немедленно сообщила бы нам о происшедшем.

- Ты прав, - кивнул собеседник капитана. - Приколка - не примета борьбы. Такие приколки можно найти в театрах, в кино после сеанса, дома после ухода гостей. Они легко выпадают из женских волос. Борьбы не было.

Капитан подошел к раскрытому багажнику ЗИСа.

- Вот здесь валялось шоферское удостоверение. Наверное, выпало из кармана, и на руках погибшего обнаружены синие борозды, оставленные туго стянутой веревкой.

"Турач, Турач, - стучало в висках у Теймура, - это ее шайка". Он невольно сделал шаг к капитану, но мужчина в штатском окинул его ледяным взглядом, потом строго посмотрел на капитана.

- Кто это?

Капитан тихо ответил ему что-то и они отошли.

Труп Алладина, покрытый чехлом, подняли и положили в кузов грузовика. Шоферы, с которыми приехал Теймур, еще плотнее захлопнули дверцы и отвернулись от окон, чтобы не видеть покойника. Теймур укоризненно посмотрел на кабину. Он поднялся в кузов и, присев рядом с трупом, оперся о борт. Машина двинулась к дороге, подпрыгивая на выбоинах. Мертвый Алладин бился затылком о настил, полные щеки его тряслись. Теймур отвернулся.

Алладина похоронили. Шоферы, как полагается, устроили в складчину поминки на третий, седьмой и сороковой день. Вскоре после похорон жена Алладина родила девочку. Единственная дочь Алладина, которая родилась в Баку, так и не увидела своего отца.

Теймура несколько раз вызывали в милицию, расспрашивали о поведении Алладина, его привычках. Постепенно сложилась такая версия: Алладин постоянно левачил. В тот вечер, полагая, что изготовление деталей задержится, решил воспользоваться свободным временем. Заметив у обочины шоссе женщину с букетом, которая подавала знак остановиться, он притормозил. Женщина просит подвезти, объясняет, что спешит на свадьбу или именины. Женщина стояла на обочине шоссе, туфли ее, естественно, не были грязными. Очевидно, она просила подвезти ее в Пиршаги, так как именно это ответвление магистрали при дождливой погоде утопает в грязи. У поворота им встречаются двое, а может, и трое мужчин. Женщина узнает в них своих знакомых, которые приглашены туда же, что и она. Пассажирка не внушает Алладину подозрений, поэтому он подбирает и мужчин. Те угрожают Алладину оружием, выводят его из-за руля, связывают и втискивают в багажник. Затем, развернув машину, мчатся в сторону Нардарана. Там совершают ограбление дома председателя колхоза Хаким-заде, забирают драгоценности, ковры. На обратном пути одна из камер спускает. Бандиты вытаскивают Алладина из багажника, приказывают сменить скат. Алладин, понимая в какую историю он влип, пытается бежать, но убийцы настигают его. Машину им приходится бросить. В двух-трех километрах от места происшествия они останавливают грузовик, убивают водителя Аршавира Мурадяна, затем едут кратчайшим путем к Локбатану, видимо, прячут там награбленное, спускают грузовик в овраг и, по всей вероятности, поездом возвращаются в Баку.

Однако, обнаружить след преступников никак не удавалось. Это выводило из себя Теймура. Он чувствовал, что не успокоится, пока своими глазами не увидит преступников, пока не узнает, что эту проклятую девку и ее дружков расстреляли. Неужели у бандитов обыкновенные человеческие лица? И днем их не отличишь от любого из нас?

Теймуру никого не хотелось видеть, он с утра до вечера просиживал в своей конторке, стараясь реже появляться среди шоферов. Однако и здесь мысли о нелепой смерти товарища не покидали его.

Он считал своим долгом как можно чаще навещать семью Алладина. Но стоило ему взглянуть на детей, как в ушах звучал голос:

- Вот этот родился в Астаре, эта в Масаллах...

В райкоме очень удивились, когда Теймур Джангиров пришел с просьбой перевести его на другую работу. Но Теймур объяснил, что в гараже период восстановления уже кончился, дело там однообразное, не требующее большого напряжения. Хотелось бы работы поживей, погорячей.

- Пошлите меня... хотя бы в угрозыск. Там я принесу больше пользы. И учусь я как раз на юридическом...

В райкоме не возражали. И вскоре Теймур перешел на новую работу. За ним сохранили звание младшего лейтенанта, присвоенное на фронте.

III

Хорошо одетый парнишка, прячась за мусорными ящиками, сосредоточенно разминал что-то на ладони. В зубах пустая папиросная гильза. Привычным движением смешав анашу с табаком, он ловко стал набивать этой смесью гильзу. Судя по внешности, парнишка был из обеспеченной семьи. Он так увлекся своим занятием, что не заметил Теймура.

- Что у тебя в руке?

- Ничего! - Парнишка испуганно сунул руку в карман.

- Тогда зачем прячешь?

- А тебе что? - огрызнулся парнишка. - Не за твои деньги куплено.

Теймур посмотрел ему прямо в глаза.

- А на чьи же?

- Папа дал.

Вдруг сзади раздался шорох - Теймур невольно оглянулся. Огромный кот. тяжело вспрыгнул на мусорный ящик. Воспользовавшись моментом, подросток нырнул под руку Теймура - и был таков!

Стоило Теймуру вспомнить этот случай и настроение у него сразу портилось.

А ведь если подумать, эпизод с мальчишкой-анашистом и есть пока что самое "горячее" дело за все время работы Теймура в уголовном розыске. Нет, прежде не так представлялась ему эта работа. С каким волнением Теймур после почти двухлетнего перерыва вновь взял в руки оружие! Сжимая шершавую рукоятку пистолета, подумал: - "Теперь все в порядке. Ты нашел свое место".

Для двадцатитрехлетнего романтика существовал только один тип преступников - бандиты, убийцы, грабители, от которых нужно очистить родной город. А вместо этого пришлось... Теймур невольно махнул рукой. Если и случается какое-нибудь интересное дело, то вести его поручают другим, более опытным оперативникам. Да и на улице кое-кто, узнав, что Теймур работает в милиции, стал сторониться его. Здесь, конечно, без Меченого не обошлось.

Теймуру из жалости не хотелось бы встретить его имя в каком-нибудь уголовном деле, но Меченый, вместо того, чтобы не мозолить глаза, как назло, только и делал, что искал повода уязвить Теймура. Однажды Теймур возвращался из университета. Видя, что Шамси со своей компанией, увлеченные игрой в нарды, заняли весь тротуар, он решил обойти их стороной. Меченый презрительно осмотрел его и, когда Теймур уже прошел, ядовито бросил вслед:

-Полаял, полаял да и пошел к лягавым...

Видя, что Теймур пропустил это мимо ушей, кто-то из ребят хихикнул.

- Глухота напала, слышать-то невыгодно, - поддел Шамси.

Теймур повернулся, медленно подошел к нему. Еще на фронте Теймур приучил себя улыбаться в напряженные минуты. Это сначала и ввело в заблуждение Шамси, а когда он понял, что такая улыбка не предвещает ничего хорошего, было уже поздно. Быстрым рывком Теймур схватил его за ворот, тряхнул и припер к стене. Меченый завертел головой, пытаясь вырваться. Лицо его набрякло и побагровело так, что шрам уже не выделялся на нем.

- Возьми свои слова обратно, - сквозь зубы процедил Теймур, все еще продолжая странно улыбаться. Ребята, столпившись поодаль, молчали.

- Беру, - прохрипел Шамси.

Теймур медленно разжал пальцы.

- Это тебе дорого обойдется... - потирая шею, буркнул Меченый. - Ты еще вспомнишь...

- Когда ты человеком станешь, дурак? Пора бы поумнеть уже! -Теймур плюнул и зашагал прочь.

Иногда ему казалось, что Меченый связан с шайкой, которую он так хотел выследить. Но разве стал бы тогда Шамси приставать к нему, нарываться на скандалы? Однако, на всякий случай, Теймур решил присмотреться к Меченому.

Как-то раз он обратился к брату:

- Ты встречаешься с Шамси?

- С каким Шамси?

- Я говорю о Меченом.

Вопрос показался Сеймуру странным, но он ответил сдержанно:

- Что может быть у меня с ним общего?

- А ты не знаешь, чем он занимается? - задал Теймур новый вопрос, словно не расслышав ответа на предыдущий.

Сеймур пожал плечами.

- Тебе это лучше знать.

- Почему?

Сеймур отвел взгляд и промолчал,

- Ты что-то не договариваешь.

- С чего ты взял? - нехотя отозвался Сеймур.

Теймур чувствовал, что брат уклоняется от разговора, и поэтому еще более настойчиво продолжал:

- А почему ты мнешься? Скажи прямо, в чем дело.

Помолчав, Сеймур в упор посмотрел на брата.

- Ходят слухи... Ну, в общем, говорят, что ты лезешь в чужие дела, кляузы строчишь...

- И ты веришь? - вспыхнул Теймур.

Сеймур опять замялся и, как бы извиняясь, ответил:

- Твоя работа... То есть, виноват не ты, а работа твоя, - он опустил голову и добавил: - Мама очень тревожится, Теймур...

- И мать, и ты... Вы все ошибаетесь... - Теймур недоговорил. - Да, и потом, не вечно же я буду в милиции. Закончу университет, перейду на другую работу.

Сеймур просиял:

- И у мамы тогда не будет горя!

Теймур по вечерам часто задерживался на службе, допрашивал свидетелей, дежурил. Домой возвращался поздно.

Однажды ночью, часов в двенадцать, когда он, миновав Советскую, проходил мимо пожарной каланчи, вдруг раздался женский крик. Теймур остановился. К нему бежала девушка, отчетливо стучали каблучки в ночной тишине. Сердце тревожно заколотилось, но Теймур привычно заставил себя улыбнуться.

- Что случилось, сестра?

- Нахалы! Нашли себе занятие!

Услышав этот голос, Теймур нащупал в кармане пистолет.

- Идемте. Не бойтесь, я провожу вас. Где вы живете?

Девушка окинула его недружелюбным взглядом.

- Спасибо, не беспокойтесь, - отрезала она.

- Я не могу отпустить вас одну. Им ничего не стоит снова появиться. Если вы живете в этом районе, то сами знаете, сколько здесь хулиганья.

- Ну и что же! - упрямо ответила девушка и вдруг спряталась за спину Теймура. Мимо них прошли двое молодых парней. Видимо, они-то и преследовали девушку. Один из парней, узнав Теймура, с подобострастно-нахальной ухмылкой произнес:

- Добрый вечер, товарищ младший лейтенант, добрый вечер.

Девушка с интересом посмотрела на Теймура, покачала головой:

- Вы лучше бы очистили улицы от хулиганов. А я сейчас и без вашей помощи дойду до дома.

Такое упорство задело Теймура.

- Если не хочешь идти рядом, пройди, пожалуйста, вперед. Но пока не увижу, что ты вошла в дверь своего дома, я тебя из виду не выпущу.

- Дело ваше, - небрежно бросила девушка и пошла в сторону Тазапирской мечети, вниз. На широком ремне, перекинутом через плечо, у нее висел плоский полированный ящик.

"Что в этом ящике?" - заинтересовался Теймур и решил во что бы то ни стало заполучить его. Девушка нарочито не спешила. За всю дорогу она ни разу не обернулась к своему провожатому, хотя, конечно, все время слышала за спиной его шаги.

Так они шли довольно долго, сворачивая из одного переулка в другой. Вдруг девушка обернулась, и Теймур едва не налетел на нее. Они остановились как раз на свету. "Очень хорошо, - подумал Теймур, разглядывая девушку. Теперь-то никогда не забуду. Да, хороша чертовка!".

Девушка насмешливо выпятила нижнюю губу, чуть раскосые, искристые глаза ее щурились. Ростом она была невелика, едва достала бы Теймуру до подбородка. Но с каким независимым видом тряхнула она копной каштановых волос.

- Что же вы стоите? Я уже дома - вы свой долг выполнили, можете идти.

Теймур усмехнулся. "Ни разу не произнесла Р. Специально подбирает слова". Большой, не по годам грузный, он загородил девушке дорогу. Та удивленно вскинула тонкие брови.

- Что еще? Ах, да... Я забыла сказать вам спасибо. Большое спасибо. Вот - моя калитка. Всего наилучшего.

- Одну минутку... - Теймур задержал ее. - Извините, конечно, ответьте, пожалуйста, на один вопрос.

Девушка недовольно поморщилась.

- Ну, что вас интересует?

Теймур кивнул на ящик.

- Вы - художница?

- Да.

- Мы слыхали, что художники рисуют днем, при солнце, а ночью...

Девушка перебила его:

- Я была в училище, на экзамене...

Теймур сдвинул кепку на затылок, улыбнулся. Курчавые негритянские завитки выбились из-под козырька, придав его лицу мальчишески-задорное выражение.

- Простите еще раз, но нельзя ли узнать ваше имя?

- Имя? Для чего вам?

Девушка с явным интересом рассматривала Теймура; грубоватый крепыш с загорелым, скуластым лицом, глаза серьезные, даже какая-то горечь в них, нет, совсем не похож на тех, кто увивается за каждой юбкой.

- Для чего вам мое имя? - повторила она.

- Да так, на всякий случай. Хочу узнать, где можно посмотреть ваши картины...

- Ну это уж слишком, - девушка возмутилась и попробовала отстранить Теймура. Но тот не двинулся с места.

- Не забывайтесь! - она обожгла Теймура гневным взглядом и, вскинув голову, прошла мимо него, калитка хлопнула.

"Что за черт!" - растерянно подумал Теймур. Он попробовал проанализировать свое поведение. - "Не рано ли было узнавать ее имя, адрес, - если это, конечно, Турач? А если, - нет?... Но ее крик о помощи, стук каблучков. И потом за всю беседу ни одного слова с буквой Р. Нет, не получится из меня оперативник! Я снова дал себя провести. Если это - Турач, представляю, как она сейчас смеется надо мной".

Теймур все еще стоял на месте. Яркая лампа над калиткой погасла. Значит, никого больше не ждут. Свет оставляли только для нее.

Усталый, расстроенный, Теймур побрел домой. Лег не раздеваясь, и сразу же уснул. Сквозь сон почувствовал, что с него осторожно стягивают сапоги. С трудом открыл глаза, приподнялся. Потрепал волосы Сеймура.

- Не надо, мне скоро вставать - до утра немного осталось.

- Хоть пару часов поспи нормально, - заворчал Сеймур. - Ты совсем измотался.

- Знаешь, я, кажется, нашел ее...

- Кого? - удивился Сеймур.

- Наводчицу шайки... что убила Алладина и Мурадяна.

Сеймур присел на коврик, обхватив руками колени, как ребенок, приготовившийся слушать увлекательную сказку.

- А разве ты видел ее?

- Нет, видеть не видел...

- Откуда же ты знаешь, что нашел именно ее?

Полусонный Теймур чуть было не сказал, что ему знакомы ее голос и уловки, и даже кличку ее он знает. Но тут же сообразил, что если раньше не рассказал брату эту историю, то теперь уж не стоит. Запнувшись, он только пожал плечами.

- Я и сам не знаю. Но так уверен...

- А как зовут ее - ты узнал?

Теймур посмотрел на брата из-под тяжелых век и не сдержал усмешки:

- Так она и скажет!...

- Правильно, не скажет, - разочарованно протянул Сеймур. - Эх, если бы я был с тобой!

- А что бы ты сделал?

- Я бы... - встрепенулся Сеймур.

Теймур ласково посмотрел на возбужденное лицо брата.

- Ладно, давай спать. Мне надо встать пораньше. Сеймур разбудил его, когда за окном еще только светало. Теймур мычал, прятал голову под подушку. Но Сеймур не отставал.

- Вставай, вставай. Ты же сам хотел пораньше.

В паспортном столе никого еще не было. Пришлось подождать. Но уже через полчаса Теймур выяснил, что интересующий его дом занимает учитель музыкальной школы по классу тара Беюкага Ашраф-заде с семьей. Жена домохозяйка, дочь - Ляман, - студентка художественного училища, сын Нариман - ученик седьмого класса.

Не дождавшись прихода начальника своего отдела, Теймур поспешил в художественное училище. Выяснить нужно было многое.

В какую смену учится Ляман Ашраф-заде? Действительно ли вчера она до двенадцати ночи находилась в училище на экзамене? С кем дружит, где бывает?

Скоро Теймур уже стучался в кабинет завуча. Навстречу ему поднялся седой, несколько болезненный и, видимо, раздражительный мужчина лет пятидесяти-шестидесяти. Глянув на удостоверение Теймура и выслушав его просьбу охарактеризовать Ляман Ашраф-заде, он снял очки, прищурился и с легкой иронией спросил:

- Позвольте узнать, в чем заключается прегрешение нашей Ляман?

- Ничего особенного. В наши задачи входит не только борьба с преступниками, но и воспитание молодежи.

Завуч насмешливо хмыкнул - этот сотрудник уголовного розыска сам был не намного старше Ляман.

- Но что предосудительного все же допустила наша студентка? - уже без улыбки поинтересовался он. - Ашраф-заде из очень хорошей семьи. Я знаю ее отца, прекрасный тарист и опытный педагог. Сама Ляман, правда, несколько остра на язык, но это, по-моему, от повышенного интеллекта.

Такая характеристика совсем сбила с толку Теймура. Завуч, нервно переставляя предметы на столе, повторил: - Так что же сделала наша Ляман?

- Собственно говоря, ничего. Но вчера я встретил ее поздней ночью, одну, в нагорной части города. Мне показалось странным...

- А что же странного? Ляман живет в тех краях.

Теймур нахмурился, стараясь не замечать раздражения завуча, спросил:

- Скажите, вчера у нее был экзамен?

- Был.

- А в котором часу закончился?

-Часов в девять вечера.

- В девять? А потом? Может, занятие кружка, собрание?...

- По-моему, нет. А, впрочем... - завуч порылся в папке, надел очки. Вчера у них было комсомольское собрание.

- Ляман - комсомолка?

- А как же!

- Гм... Нельзя ли выяснить, сколько длилось это собрание?

Завуч нажал кнопку звонка. В кабинет вошла женщина в синем халате.

- Гюльназ, когда кончилось вчерашнее комсомольское собрание четвертого курса?

Женщина с любопытством покосилась на Теймура и, улыбнувшись, ответила:

- Они и пятнадцати минут не сидели. Это даже, не собрание было, а как его... сообщение. А что?

- Ничего. Спасибо, можешь идти, - кивнул завуч.

Гюльназ вышла. Теймур встал, натянул кепку. Поднялся и завуч.

- Ну, надеюсь, теперь ваши сомнения рассеялись?

- Осталось узнать, где ваша студентка была и что делала между девятью и двенадцатью?

Завуч укоризненно покачал головой.

- Товарищ младший лейтенант! Она ведь не дитя! Почему вы считаете, что вчерашнее происшествие бросает тень на девушку? Знаете, прежде, чем заняться воспитанием других, следует самому...

Теймур чуть не выпалил, что в бандитской шайке действует такая же, приличная с виду, девушка, но сдержался.

- Поверьте, никаких дурных намерений я не имею...

- Имеете, или нет, - перебил его завуч. - Какое... (наверно, он хотел сказать "вам", но, смягчив резкость, произнес "нам"). - Какое нам дело до того, где была девушка после экзамена? Может, в кино, может, у подруги. Мало ли куда может пойти девушка, когда экзамен сдан на отлично и ей уже девятнадцать лет!

Теймуру на мгновение показалось, что завуч знает, где была его студентка, но почему-то скрывает это. Он пристально вгляделся в желчное лицо.

- Зачем скрывать что-то от работников милиции? Разве это не странно?

Завуча взорвало:

- По-моему, товарищ работник милиции, вы просто ищите приключений. Но наше училище - место неподходящее. Ищите в другом месте. Всего хорошего. Прошу... - он распахнул дверь.

Спускаясь по лестнице, Теймур чуть не столкнулся с Ляман. Она, казалось, нисколько не удивилась, откинула со лба каштановую прядь и, не скрывая иронии, улыбнулась.

- А, лейтенант! Какими судьбами? Что, надумали стать художником?

Теймур постарался ответить ей в тон:

- Что же тут особенного?

- И давно вам это пришло в голову?

- Во время вчерашней встречи.

Насмешливость девушки вдруг потеряла оттенок дружелюбия.

- Мне очень хотелось бы, чтоб наше свидание так и осталось последним.

Теймур решил произвести психологический опыт. Глядя на нее в упор, он медленно произнес:

- Нам давно известно твое имя.

- Давно? Вам? - слегка смутилась Ляман. - Ну и как меня зовут?

- Турач!

Девушка звонко рассмеялась.

- Над вами пошутили...

Теймур не сдавался.

- Значит, у вас одно имя - Ляман?

- Да. - Взбежав по лестнице, она обернулась, - и, пожалуйста, забудьте его!

Собственное поведение вдруг представилось Теймуру сплошной цепью ошибок. Во-первых, неуместное любопытство к этюднику. Вряд ли там могло быть что-нибудь предосудительное. А к чему понадобилось учинять допрос? "Откуда идете, как вас зовут?" Грамотный оперативник вел бы себя иначе. Но если бы он не стал провожать девушку, а следил за нею издали, разве она не заметила бы этого? Пожалуй, желание проводить выглядело гораздо естественнее. Пристал, мол, простачок. Девушка вполне могла предположить, что просто понравилась ему.

Теймур почесал в затылке, - кажется, так и есть! И отсюда все ошибки.

Теймуру теперь казалось, что он все время подсознательно понимал, эта девушка - не преступница. Его действительно интересовало, где была Ляман с девяти до двенадцати, и почему она сказала, что задержалась на экзамене. Но кого это интересовало? Теймура или младшего лейтенанта Джангирова? Да, здесь было от чего почесать в затылке.

Разумеется, у себя в отделе Теймур ни словом не обмолвился об этом случае. И все-таки, где же находилась Ляман с девяти до двенадцати?

Однако, работа в милиции-дело хлопотное, требующее большой самоотдачи. Теймур снова вел проверки, наводил справки, писал протоколы, снимал показания, дежурил. Но даже и после дежурства он делал крюк, чтобы пройти мимо художественного училища.

* * *

Был конец октября. Норд со свистом мел бакинские улицы, прижимая прохожих к стенам, срывая с них шляпы и косынки. Теймур возвращался с очередного задания, нахлобучив кепку и плотнее запахнув дождевик. Даже его, - крупного и плотного, - ветер чуть не валил с ног. А каково другим? Вон у стены полусогнутая фигурка девушки, к груди она прижимает холст, натянутый на подрамник - чуть ли не вдвое выше ее самой. Вот-вот холст улетит и унесет с собой девушку. Теймур поспешил на помощь, обеими руками обхватил подрамник и наклонился к девушке, по лицу ее метались волосы, концы платка.

Девушка, придерживая рукой платок, подняла голову.

- Ляман!

- Вы? Опять! - она задохнулась то ли от негодования, то ли от ветра. Потянула подрамник к себе, но ветер, словно сговорившись с младшим лейтенантом, вырвал у нее из рук холст. Теймур подхватил его.

- В какую вам сторону?

- На Верхнюю Нагорную, - неохотно ответила Ляман, уступая не столько упорству Теймура, сколько натиску ветра.

- Куда, куда?

Теймур чуть не подпрыгнул от радости. Он не верил своим ушам: девушка отчетливо произнесла "р".

- На Верхнюю Нагорную, - повторила Ляман, недоуменно глядя на просиявшего Теймура, - а что?

- Ничего, просто нам по дороге.

С плеч Теймура будто бы гора свалилась. Он вспомнил первую встречу тогда Ляман шла впереди, а он за нею. Сегодня они поменялись местами. Ляман шла сзади, поневоле прячась за его широкой спиной. Так они прошли почти половину Верхней Нагорной. Ляман тронула Теймура за локоть:

- Мне сюда.

Она остановилась около невзрачного двухэтажного дома. Теймур подал ей подрамник. Ляман кивнула и скрылась в парадном. Теймур повернулся спиной к ветру. Норд бесчинствовал вовсю, словно упиваясь своей безнаказанностью. В довершение всего вдруг хлестнул дождь.

Крупные капли секли карнизы домов, тротуары и последних прохожих как будто смыло дождем, Вскоре по Верхней Нагорной, гремя мелким булыжником, понесся веселый поток.

Ляман вышла через полчаса и первое, что она увидела сквозь серую сетку дождя, - высокую мужскую фигуру в плаще. Ляман не знала, сердиться ей или смеяться. Она подняла воротник и решительно зашлепала по лужам. Теймур двинулся за ней.

На ходу он снял с себя плащ, накинул ей на плечи. Ляман промолчала. Непомерно большой дождевик, шлейфом развивался за ее спиной. Ветер забивал дыхание. Ляман остановилась, тронула рукой намокшие волосы.

- Что? - участливо улыбнулся Теймур.

- Возьмите свой плащ.

- Не беспокойтесь, у меня пиджак плотный.

По его лицу сбегали дождевые струйки. Ляман по-смотрела на него и улыбнулась.

- Хотите, я вам скажу, где была тогда с девяти до двенадцати? Хотите?

Теймур пожал плечами, стараясь не выдать волнения.

- Я была тогда в том же доме, что и сегодня, у нашего завуча. Скажите, почему вы следите за мной?

- Придет время, объясню, - Теймур постарался вложить в этот уклончивый ответ, как можно больше доверия, - обязательно объясню.

Но девушка недовольно повела плечом.

- Мы больше никогда не встретимся и вы ничего не объясните мне, если даже вам захочется. Да я и не нуждаюсь в ваших объяснениях! А чтобы окончательно рассеять ваши подозрения, я расскажу вам, зачем хожу в этот дом. Ведь вас это интересует? Но имейте в виду, я рассказываю вам... - Она помедлила, подыскивая подходящее слово, - как представителю власти. Надеюсь, вы сохраните эту тайну. На работе вас, наверное, этому учат?

Теймур кивнул.

- Наш завуч, - продолжала Ляман, - тяжелый человек, он ни с кем не ладит. Жизнь сложилась неудачно. В молодости несколько работ жестоко раскритиковали, никто не поддержал его. Одним словом, подбили крылья. А ведь у него смелая кисть, отличный вкус. Но он разуверился в себе. Искусства, правда, не бросил, стал преподавателем. - Ляман увлеклась, она уже не замечала ни дождя, ни ветра. - Однажды он заболел, я решила навестить его, ведь он - одинокий. Какой хаос царил у него дома! Все убого, запущено. Он сам, кутаясь в старое одеяло, что-то набрасывал на картоне. Я успела рассмотреть - снежные горы, и на вершине самой высокой девушка, широко раскинув руки, словно желая обнять всю землю, или же взлететь. Правда, в этом было что-то от символистов. - Ляман вдруг прервала рассказ, пытливо и слегка растерянно посмотрела на Теймура.

- Вам понятно, о чем я говорю?

Теймур смущенно улыбнулся, кивнул:

- Ничего, ничего, рассказывайте.

Но девушке уже расхотелось продолжать разговор, казалось даже, она сожалеет о сказанном.

- В общем, я решила расшевелить его. Мы часто беседуем с ним, он делится своими замыслами, рассказывает о поисках. Эти беседы обогащают меня больше, чем лекции. Но его нельзя надолго оставлять одного. Он сразу же падает духом, начинает называть себя неудачником. Поэтому я стараюсь бывать у него каждый день. Вот и все.

Ляман протянула Теймуру плащ.

- Спасибо. Я уже почти дома. Надеюсь, теперь ваши подозрения рассеялись. - Она привычным движением толкнула свою калитку. - Прощайте. На какую-то минуту задержалась. - И не ищите встреч со мною, поверьте, это бессмысленно.

Хлопнула калитка.

IV

Арестованный сидел, развязно закинув ногу на ногу и положив руку на спинку стула.

- Значит, все забыл - и фамилию, и даже собственное имя? - с улыбкой спросил следователь Самедов.

- Имен-то не одно, не два - много! Как же их все запомнить? - нагло усмехнулся подследственный.

- Кличек бывает много, а имя у каждого человека одно.

- Тебе виднее, начённик, ты ученый... Только меня, кто как хотел, так и называл.

Самедов с трудом сдержался.

- А почему же тебя не называли твоим собственным именем?

- Потому, что не знали.

- Но ты-то ведь знаешь свое имя.

Парень поднял худые, узкие плечи, задумался.

- Нет, - не знаю, забыл.

Самедов стукнул по столу кулаком.

- Хватит кривляться! Фамилия, имя, отчество? Арестованный посмотрел на следователя, укоризненно - покачал головой.

- У нас разговор не получится, начённик. У меня память слабая, а у тебя нервы...

Он встал с таким видом, будто его незаслуженно обидел приятель и он уходит, чтобы не связываться.

Самедов вышел из-за стола, тяжело навис над арестованным.

- Когда ты шел за солью, я уже возвращался. Понял? Ты Алибала Мамедшир оглу Асадов, бандит и дармоед! Понял? Садись! - Алибала сел, привычно подобрав полы пиджака, словно опустился не на стул, а собирался присесть на корточки, поиграть в "джа"1.

- Год, место рождения?

- Не помню.

- Вот что, Асадов, хватит дураком прикидываться. Последний раз предупреждаю, брось волынку. Мы все знаем.

Алибала насупился.

- Нет, начённик, когда я скажу, тогда и узнаете. А я...

- Короче! - перебил Самедов.

- Можно и короче. Того сазана я почистил.

- Один?

- Да.

- Откуда ты знал, когда бывает инкассатор в сберкассе?

- Я давно за ним хожу.

- И сколько дней ты выслеживал его?

- Не помню...

Самедов тяжелым взглядом придавил Алибалу, и тот обмяк.

- Ну, дней десять-пятнадцать...

- Хорошо. А где ты взял машину?

- Угнал.

- А кто вел машину?

- Я.

- Где же ты научился водить?

- Да на нашей улице кинешь камень в собаку - попадешь в шофера. Там и научился.

- Кто был в машине кроме тебя?

- Никто.

- Врешь, Асадов. Полдюжины таких, как ты, надо чтобы инкассатора свалить. Говори, кто был с тобой?

Молчание.

- Смотри, Асадов, себе же хуже делаешь. Мы знаем что ты был не один.

- Чего мокрому дождя бояться? А что не один был, - докажи. Это тебе не мое имя, фамилия! Пошел, прочитал в домовой книге и готово. Здесь потруднее, начённик. Я говорю, был один. Ты говоришь, не один. Ищи, найдешь и дело с концом. А не найдешь, будет по-моему.

- По-твоему не будет! - ударил кулаком по столу Самедов и вдруг сорвался на крик, - ты у меня...

Теймур поморщился, - сейчас на арестованного как раз бы подействовала спокойная, уверенная в тебе сила.

Следствие по делу об ограблении инкассатора очень интересовало Теймура. Дело это вел старший оперуполномоченный Тарланов, который несколько раз брал его с собой на проведение интересных операций.

Теймур внимательно присматривался ко всему. Первое время он восхищался Тарлановым. Ему даже казалось, что если описать опыт этого виртуоза, получится отличное руководство для молодых оперативников. Особенно Теймура поразило, с какой легкостью капитан Тарланов находил общий язык, буквально, со всеми, подключая к своей работе самых различных людей. Одни сообщили ему, что слышали крик инкассатора, другие видели, как "эмочка" пронеслась по Буйнакской улице, а кто-то даже успел заметить номер. Так же быстро ориентировался Тарланов и в Бинагадах, где нашли в овраге оглушенного инкассатора. Стрелочница узкоколейки, охранник магазина, шоферы - все превратились в его помощников. Но самая ценная информация поступила от одиннадцатилетнего Павлика Сорокина. Он вел сестру из детского сада, видел машину с погашенными фарами, которая пронеслась мимо, и резко затормозила невдалеке. Из машины, по его словам, кто-то выпрыгнул и бегом бросился к лесопилке. У неизвестного в руках было что-то тяжелое. Этот предмет бил его по ногам, мешал бежать.

Тарланов вел поиск по горячим следам и двое преступников вскоре были схвачены. Казалось бы, все в порядке - грабители арестованы, сумка инкассатора возвращена государству, а к списку раскрытых дел прибавилось еще одно.

Но Теймуру казалось сомнительным, чтобы эти двое - Асадов и шофер Атамогланов - оба тощие, малорослые, смогли справиться с инкассатором, который был мужчиной богатырского сложения. Оглушить его, быстро втиснуть в машину, удерживать там, а потом оттащить так далеко от дороги - вряд ли им это было под силу. По заявлению Павлика Сорокина, - из машины выбежал один человек. Но разве остальные не могли в это время выскочить с другой стороны? В таком случае мальчик и не смог бы их заметить.

Однако, капитан Тарланов, не особенно углубляясь в суть дела, удовлетворился тем, что предъявил обвинение двоим.

Сам того не замечая, он наглядно показывал своему восприимчивому ученику не только, как надо работать, но и как работать нельзя. Беда заключалась еще и в том, что с Тарлановым невозможно было спорить. Во-первых, потому что благодаря темпераменту и острому уму, он мог с успехом защищать любую, заведомо ошибочную точку зрения. А во-вторых, Тарланов был вполне искренне убежден, что у себя в отделе его критиковать некому. "У кого наибольший процент раскрытых дел? У капитана Тарланова. Чего же еще?"

Теймур присутствовал при всех допросах. Его особенно интересовало, что принесет очная ставка Асадова с шофером Атамоглановым. Подследственных содержали раздельно, один не знал о поимке другого. Но стоило следователю Самедову свести их вместе, Асадов, подсказывая своему напарнику, как надо держаться, сразу же выпалил:

- Вспомнил, наченник, твоя взяла, мы вдвоем того "сазана" обтяпали.

Самедов в сердцах ругнулся сквозь зубы. Но дальше копаться не стал. И вскоре следствие было прекращено. Не мог Теймур в душе примириться с этим. Ведь обвинив только двух, Тарланов и Самедов тем самым избавляли от наказания остальных преступников. Теймур даже пробовал обращаться к университетским преподавателям, но их ответы носили слишком общий, отвлеченный характер.

А дома его встречали печальные глаза матери.

- Ты уж прости меня, сынок, но что за работу ты выбрал? Тебе покоя нет и людям горе.

- Не мы людям приносим горе, - мягко возражал Теймур, но постепенно голос его твердел. В такие минуты он еле удерживался, чтобы не рассказать матери о первой ночи своего возвращения.

- Да я ведь чего боюсь, сынок? Проклятий боюсь: разве матери арестантов не проклинают тебя? Врагов ты себе наживаешь. Поймал ты одного бандита, а его родня мстить тебе будет. Вдруг с тобой что-нибудь случится? Легко ли мне, матери? Целыми днями пропадаешь, а мне покоя нет. И ночью уснуть не могу. На войне был, пришел, слава богу, с нее, а теперь опять... Я каждый день тебя на эту работу, как в бой, провожаю.

"Вот в этом ты, пожалуй, права", - подумал Теймур, целуя мать в опухшие глаза. - "У нас каждый день - бой!".

В последнее время, присматриваясь к родному кварталу, он уже не находил его таким же привлекательным, как в детстве. Кривые переулки, горбатые заборы, глухие двери. Дома, домики, домишки, одноэтажные, настороженные, недружелюбные. Они словно перессорились между собой и поотворачивались в разные стороны. Каждый "украшенный" колючей проволокой забор, каждое зарешеченное оконце, будто кричит: "Это - мое", "Тебя не касается!" "Меня не тронь - и я не трону". Дали бы волю, Теймур переломал бы все ограды и решетки. Но... если б преступления зарождались лишь здесь, в лабиринте узких улочек, это было бы понятно. Так ведь и внизу, в городе прекрасном, светлом, на широких, продуваемых морским ветром улицах, тоже немало тех, чьими делами ему приходится заниматься каждый день.

Почему?... Почему это так?

Теймур искал ответа на улицах, в учебниках, читал Горького, Достоевского, Драйзера, сравнивал, сопоставлял. Он с горечью признавался себе, что до сих пор его познания в художественной литературе почти не выходили за рамки школьной программы.

Почему Ляман тогда с недоверием спросила "Вам понятно?" Из-за внешности что ли?

Конечно, Теймур выглядел рядом с ней грубоватым. Но что в этом удивительного? Он знал ледяную оконную грязь, голод, нож хирурга. Долгие месяцы он приучал себя к мысли о смерти. Она стала будничной, каждую минуту подстерегала его в боях и только чудом промахнулась в тылу. Как все это не вязалось с образом Ляман! Когда Теймур кидался из боя в бой, Ляман слушала ласковые голоса родных и звуки мелодичного тара. Разумеется, винить ее за это было глупо. Но разница между ними была и большая. Ляман не подчеркивала своего превосходства, только спросила: "Вам понятно?", скользнув по его лицу спокойным взглядом.

И Теймур восстал - но не против Ляман, нет, против своей ограниченности. Ведь мир состоит не только из преступников и тех, что за ними гоняется. Возможно, если бы он знал, что такое символизм, их знакомство с Ляман не оборвалось бы так быстро. Перед глазами вставало ее лицо с капельками дождя на ресницах. "Не ищите встреч со мною". "Ну, и не надо, хмурился Теймур, - и не буду".

* * *

Ватага подростков облепила трамвай. Двое сорванцов весело подпрыгивали на заднем буфере. Кондуктор безуспешно доказывала им что-то через стекло. И вдруг милицейский свисток. Ребята сразу же бросились врассыпную. Грузный, немолодой уже милиционер и не рассчитывал поймать всех, он погнался за одним, спина которого мелькала среди прохожих. Как всегда в таких случаях, посыпались насмешливые реплики, но нашлись и добровольные помощники. Они-то и передали нарушителя в руки запыхавшегося постового. Мальчишка выглядел на редкость опрятно - таких обычно дразнят маменькиными сынками. Только одетая задом наперед кепка выдавала отчаянный нрав ее владельца. Милиционер ухватил его за рукав. "Пойдем в отделение". Мальчишка вырывался, заученно хныкал до самого отделения; "Дядя, отпустите, я больше не буду". Теймур невольно улыбнулся, но вдруг заметил, как мальчишка бросил что-то в кусты у входа.

- Стой!

В рыхлую осеннюю землю до половины лезвия вонзилась небольшая финка с рукояткой из цветного плексигласа.

Парнишку сдали в детскую комнату; Теймур поблагодарил постового и поручил дежурной вызвать родителей.

Через час раздался телефонный звонок.

- Вы просили...

- Да-да, - вспомнил Теймур. - Кто пришел, отец или мать?

- Сестра, товарищ Джангиров.

- Зовите.

В комнату вошла девушка... Теймур чувствовал, что его лицо расплывается в глупой улыбке, но ничего не мог с собой поделать. За спиной Ляман шмыгал носом и размазывал слезы по лицу виновник встречи.

Теймур первым нарушил молчание.

- Здравствуйте, Ляман, - он растерянно потер лоб, спохватился. Садитесь, пожалуйста.

Ляман не ответила на приветствие, не обратила внимания на стул. Забыв о присутствии младшего брата, она сразу же выложила все, что было у нее на душе.

- За всю жизнь я всего один раз была в милиции, и то когда получала паспорт. Зачем вы меня вызвали сюда? Я же просила вас оставить меня в покое! Если уж на то пошло, могли бы подкараулить меня у дверей училища, или задержать на улице. У вас это великолепно получается! Но чем виноват Нариман? При чем тут ребенок?

Теймур слушал ее, не перебивая, и только, когда она остановилась перевести дух, жестко произнес:

- Так называемый "ребенок", виноват меньше, чем ваши родители и вы, гражданка Ашраф-заде.

Подчеркнутая официальность тона отрезвила Ляман.

- Я же и виновата?

- Да, вы. Ведь вы отлично можете воздействовать на людей даже гораздо старше вас...

- На кого? - не поняла девушка.

- Ну, хотя бы на вашего завуча. Лучше бы вы так же энергично взялись за собственного брата. Смотрите, что он носит в кармане.

Теймур положил на стол финку.

- Это не моя... - шмыгнул носом Нариман.

- А чья же?

Мальчишка молчал, опустив голову, грыз ногти. Ляман нервно отвела его руку.

- Не кусай ногти... Сколько раз говорили - Арестун тебе не компания! Это его нож?

- Вы знаете того мальчика? - насторожился Теймур,

- А как же! У них вся порода такая... - Ляман вдруг запнулась.

- Кто его родители?

- Откуда мне знать!?

Теймур повернулся к ее брату.

- Как фамилия Арестуна?

- Намазов, - нехотя ответил мальчик.

- Вы знаете, где работает Намазов? - обратился Теймур к девушке.

Ляман смутилась.

- Не знаю. У нас никто не интересуется, чем живут соседи. И вообще... Я сюда пришла не для того, чтобы разводить сплетни.

Теймур невесело усмехнулся.

- Насколько я помню, до нашей первой встречи вы были на комсомольском собрании. И вы, комсомолка, хотите остаться в стороне, зная, что ваш сосед Намазов занимается темными делами...

Ляман вспыхнула.

- Темные дела - это по вашей части. Меня Намазов не интересует. А что касается моего брата, - по-моему, не стоит делать из мухи слона. Ведь это обычная для всякого мальчишки тяга к оружию. Конечно, дома он за это еще получит. Но неужели вы думаете, что мой брат - убийца? Впрочем, у вас уже вошло в привычку все преувеличивать. Из меня вы тоже чуть не сделали преступницу!...

И решив, что на этом разговор окончен, взяла брата за руку. Она уже переступила порог, когда Теймур остановил ее.

- Есть пословица: по капле озеро собирается. Я вижу, вы не хотите помочь нам. Что ж, это дело вашей совести. Но что касается вашего брата, советую уделять ему больше внимания...

Ляман повела плечом.

- Вы все сказали?

- Да.

В коридоре Ляман на минуту задумалась и, будто вспомнив что-то, усадила брата на скамью.

- Посиди здесь, я сейчас. - Она постучалась в дверь. - Можно?...

Теймур удивленно поднялся ей навстречу.

- Да, конечно. Входите.

Ляман рассказала все, что знала о Намазове. Сосед занимается подозрительными делами. К нему ходит много людей, видимо, перекупщики и спекулянты. Младший сын его - Арестун - первый хулиган квартала. Теймур делал пометки у себя в блокноте. Иногда задавал вопросы.

- Как по-вашему, где чаще всего бывает Намазов?

- Конкретно не скажу. Но несколько раз я видела его на Кубинке.

- А зачем вы сами ходили на эту толкучку?

- Как - зачем? Кто же не знает, что самые хорошие вещи в Баку сплавляются из магазинов на Кубинку.

- Гм... У Намазова есть еще дети, кроме Арестуна?

- Да. Тоже сын. Примерно, вашего возраста.

- А сколько мне по-вашему?

- Двадцать два, двадцать три.

- Ну, спасибо. Другие щедрее вас - мне дают и тридцать пять.

Ляман покачала головой.

- Ведь я художница, портретистка - мне трудно ошибиться...

- Хорошо. А где работает старший сын, не знаете?

- Кажется, на железной дороге проводником.

- Спасибо. Вы можете идти.

Теймур, склонив голову, записывал что-то в блокнот. Но Ляман не уходила. Ее внимание привлекли волосы Теймура, жесткие и курчавые, как у негра.

- Разрешите и мне задать вопрос?

Теймур вскинул голову.

- Пожалуйста.

- Помните... в ту ночь, когда мы впервые встретились, вы действительно заподозрили меня в чем-то? И потом только поэтому приходили в училище наводить справки?

- Да, было такое... - виновато вздохнул Теймур.

Ляман надменно прищурилась.

- И в чем же вы меня подозревали?

Теймур покачал головой.

- Не могу... К сожалению, пока не могу вам сказать. Может быть, потом...

- Вы полагаете, что мы еще встретимся?

- Все зависит от случая.

- Тогда я постараюсь, чтобы Нариман вел себя примерно и не водился с Арестуном.

- Очень хорошо... - кивнул Теймур. - Только у меня к вам одна просьба; объясните как-нибудь Нариману, чтобы он ничего не рассказывал своим приятелям.

- Понятно, - напряженно улыбнулась Ляман. - Не беспокойтесь...

К концу дня Теймур подошел к Тарланову. Капитан, выслушав его, задумчиво побарабанил пальцами по столу.

- На Кубинке говоришь?... Намазов... Намазов..., уж не "Зуб" ли это?

V

Гаджи Алекпер Намазов, сгорбившись на стуле, слов но не замечал роющихся в его добре милиционеров. Потрепанная одежонка, покрытые седой щетиной ввалившиеся щеки, и особенно один-единственный, желтый и длинный зуб, уныло свисающий с верхней челюсти, - все в этом старике вызывало гадливую жалость. То ли от неожиданного потрясения, то ли притворяясь, старый пройдоха вел себя странно, - он рассеянно улыбался, что-то прикидывая в уме, шевеля губами, и сокрушенно хлопал себя по старому колену. Каверзные вопросы Самедова не действовали на него. Следователь уже начинал нервничать.

- У тебя, старик, такое богатство, что же ты зубы себе не вставил?

- Зависти боялся, детка, зависти! Увидели бы люди новые зубы - и подвал, где сейчас твои ребята копаются, давно открыли бы, и не моим ключом.

Самедов с невольным уважением посмотрел на изворотливого противника, повертел в пальцах карандаш.

- Как же ты, все-таки, без зубов обходишься? Трудно ведь...

- У меня желудок привычный, камень проглочу - переварит.

- Поэтому ты и хапал ворованное, думал - не застрянет?

Гаджи Алекпер на мгновение растерялся, заморгал красными веками. Но быстро справился и заговорил назидательно, почти ласково:

- Не пройдет, детка, зря стараешься. Я же сказал, - астарвещник я. (Гаджи Алекпер и не подозревал, что существует слово "старьевщик", и присвоил себе звание, производное от привычного каждому бакинцу выкрика: "А стары вещи!" которым пожилые агенты утильсырья оглашают городские дворы. Сочетание "а стары", наверно, напоминало ему азербайджанское "астар", что значит "изнанка"). - Астарвещник разве у одного покупает? Разные вещи разные люди. Откуда я знаю, кто воровал, кто не воровал?

Самедов прищурился:

- Значит, ты астарвещник? И разбираешься в сереб ряной посуде, и в коврах. Золоту цену знаешь, хрусталю, фарфору?

- А что же здесь такого, детка? Я с детства обучен. Мой отец, покойный Мурадали, маклером был. Торговое дело по наследству у нас.

- Значит, разбираешься? Так вот, мы прикинули - у тебя в подвале и в сундуках примерно на четыреста - пятьсот тысяч. Правильно?

Гаджи Алекпер провел сухой дрожащей ладонью по небритому подбородку и, задевая языком свой единственный зуб, словно торгуясь, прогнусавил:

- Ковры, серебряную посуду и золото скинь.

- Почему?

- Это приданое моей жены.

Теймур почувствовал, что Самедов готовит "Зубу" какой-то подвох.

- Ты, видно, взял невесту из богатой семьи?

Намазов кивнул.

- А почему приданое жены ты прятал в одном подвале с ворованным добром?

- Там ворованного нет. Покупал, продавал - признаюсь. А ворованного там нет.

- Хорошо, допустим. Но, где же ты взял денег, чтобы купить все это?

Гаджи Алекпер потер впалые щеки, причмокнул.

- Да ведь я как покупал, детка? Сперва цену собью, потом куплю. Стоит вещь тысячу, а я беру за сто. У нас на Кубинке закон есть. Один собьет цену - другой никогда не поднимет! Обойдет человек весь базар, никто больше не даст. А деньги нужны позарез, вот и продаст. А мне прибыль. Хотите бейте, хотите ругайте - власть ваша.

Самедов швырнул на стол карандаш.

- Хватит! Говори, кто приносит тебе ворованное?

Намазов посмотрел на него в упор.

- Докажи - отнекиваться не стану.

- Пострадавшие среди вещей из твоего подвала признали свои.

Старик даже причмокнул, замотал головой.

- Неправда. Не может быть.

Самедов вдруг резко подался вперед и, не спуская с Гаджи Алекпера глаз, отчеканил:

- Значит, краденое ты сбываешь не в Баку? Так?

- Приведи хоть одного человека, пусть скажет. Тогда делай со мной, что хочешь.

- Такой человек есть.

- Кто?

- Твой сын! Зейналабдин.

Гаджи Алекпер прикрыл глаза, помолчал.

- Э-э, детка. Сын у меня бестолочь, не в отца пошел. Чести у него нет. Метет пол, чай носит, постели готовит чужим, как лакей в старое время.

- Слушай, - Самедов поднялся, - твоя кличка - "Зуб", ты сбываешь краденое. Мы давно слыхали о таком, только не знали, кто это. Брось валять дурака. Кто тебе приносил вещи?

Намазов не смутился.

- Я видел столько вещей и столько людей, сколько... - он осекся, остановившись взглядом на совершенно голом черепе Самедова, повернулся к Теймуру, - сколько волос на голове вот у этого молодого гражданина. Откуда я знаю, кто украл, кто не украл? Я же не ищу воров.

Самедов с трудом сдержался.

- Значит, не хочешь давать показаний?

Гаджи Алекпер ухмыльнулся.

- Не мучайся понапрасну, детка...

Составление протокола, опись имущества затянулись допоздна. Тарланов отозвал Теймура:

- Иди домой, отдыхай. Зейналабдина Намазова завтра тебе брать.

Теймур проворочался всю ночь, даже выкурил две папиросы, чего с ним давно уже не бывало. Он напоминал шахматиста, который играет и за себя и за противника. Теймур не самообольщался и не делал себе уступок в этой игре. Наконец, перебрав все возможные варианты операция, он успокоился и уже начал было засыпать, но в голову вдруг пришла еще одна мысль: - "А если кто-нибудь захочет предупредить Зейналабдина? Как это можно сделать?"

Утром Теймур первым делом отправился на главпочтамт, решив заняться проверкой телеграмм, поданных в направлении Москвы. Можно было не спешить двадцатый поезд прибывал только вечером. Но уже часа через три Теймур понял, какую работу он на себя взвалил. Телеграмм были горы. Дело еще осложнялось тем, что он почти не представлял себе, каким должен Сыть текст интересующего его послания. Если, вообще, оно было.

Теймур уже не очень внимательно просматривал бланки телеграмм, откладывая их вправо от себя. - "Поздравляем днем рождения зпт желаем...", "Выезжаю девятнадцатым вагон восемь", "Вместе с вами скорбим тяжелой утрате..."

Внезапно он вновь ощутил удар по голове, прикосновение холодных, хищных пальцев к вискам. - "Ибрагима родилась дочь зпт назвали Турач тчк Арестун".

У Теймура перехватило дыхание - это было именно то, что он искал. Еще полтора часа - и на столе лежат уже пять таких телеграмм, посланных в Ростов, Армавир, Минводы, Гудермес, Грозный - все пять станций на пути следования московского поезда. Правда, все пять телеграмм были отправлены из разных почтовых отделений, но именно это и настораживало еще больше.

Теймур не сомневался - проводника Намазова предупреждали об опасности. Однако, по инструкции полагалось тщательно проверить, не существует ли в действительности Ибрагим, у которого в этот день родилась дочь.

Прихватив подлинники телеграмм, Теймур поспешил в управление. Скоро он мог с уверенностью сказать, что среди родственников Намазова Ибрагимов вообще не имеется.

К трем часам Теймур успел побывать в школе, где учился Арестун, и просмотреть его тетради. Конечно, между неуклюжими каракулями Арестуна и четкой скорописью, которой были заполнены телеграфные бланки, ничего общего не было. По характерной округленности букв можно было предположить, что почерк женский. Теймур решил обойти почтовые отделения, откуда были поданы телеграммы. В одном из них бойкая телеграфистка, повертев бланк, задумчиво прикусила кончик ручки.

- Знаете, кажется, посылала женщина...

- Как она выглядела? Лицо, волосы, рост?

Девушка состроила гримасу.

- Разве что-нибудь разглядишь в такое окошко? Я видела только руку, когда она протянула бланк. У нее было кольцо на пальце, такое кольцо с камешком, по-моему бриллиант.

- А что еще? - нетерпеливо настаивал Теймур. - Подумай, постарайся припомнить. Платье, может быть, голос...

- Разве запомнишь голос в таком шуме!?

Теймур не терял надежды.

- Понимаешь, иной человек говорит не так, как все. Например, один картавит, другой заикается...

- А как я говорю? - кокетливо улыбнулась девушка.

Куда девалась угрюмость Теймура, он так и рассыпался в любезностях:

- Ты говоришь чудесно и сама ты замечательная. Наверно, не только голос, но и характер у тебя прекрасный. Ну, вспомни, пожалуйста. Может, вы с ней перекинулись о чем-нибудь постороннем?

- О чем? - удивленно протянула девушка.

- Ну, например, могло же тебе показаться в телеграмме что-нибудь непонятным, странным...

Девушка задумалась и вдруг почти вскрикнула:

- Да, да, да... Что-то было, подождите... Вспомнила! Я поинтересовалась, с каких пор Арестуном стали называть женщин. Она сказала, что это мужчина. А я спросила: где он сам. Ответила, что болен... Вот и все!

Теймур на всякий случай спросил еще раз:

- Больше ничего не помнишь?

Девушка с сожалением покачала головой.

Через полчаса Теймур доложил обо всем Тарланову. Капитан одобрительно кивнул и, взяв телеграфный бланк, хитро сощурил один глаз.

- Что по-твоему, означает этот текст?

- Кто-то сообщает Намазову об аресте его отца, - уверенно ответил Теймур.

- Каким образом расшифровал?

- Понял, когда собрал все данные.

- А если бы ты не располагал ничем, кроме этой телеграммы? - настаивал Тарланов. - На что тогда ты обратил бы внимание?

Теймур помолчал, а потом, как ученик, которому задача не под силу, смущенно произнес:

- Н-не знаю.

- А ну, прочти еще раз!

Теймур по слогам прочел телеграмму и вопросительно посмотрел на капитана.

- Если бы здесь сообщалось о болезни или другой неприятности...

Тарланов загадочно улыбнулся.

- Ты на турача охотился когда-нибудь?

- Нет.

- Так вот, в народе есть поверье, будто турач кричит: "дайте весть, я пропал". Теперь понятно?

Теймур кивнул.

- Значит, вы считаете, что слово "турач" - это условное предупреждение?

- Ну, конечно, - усмехнулся Тарланов.

Теймур и сам пробовал убедить себя в том, что та Турач, которая заманила его в ловушку, вовсе не обязательно должна принадлежать именно к этой шайке. Но интуиция подсказывала ему другое.

После разговора с Тарлановым, Теймур отправился в управление железнодорожной милиции. Ему сообщили, что проводник Намазов следует в Баку со своим поездом и взят под наблюдение.

Когда Зейналабдина Намазова попросили пройти в дежурную комнату, он молча повиновался, как человек, уверенный, что случилось недоразумение, которое скоро уладится. Впрочем, в дежурке самообладание покинуло его.

- Почему меня задержали? На каком основании? За что? В чем моя вина?

- Где твой чемодан? - вопросом на вопрос ответил Теймур.

- Какой чемодан? - Зейналабдин все еще ершился - На неделе я два раза бываю в Москве. Каждый раз набитый чемодан тащить, что ли?

Теймур распорядился пригласить с перрона двух пассажиров в понятые и приказал сержанту обыскать Намазова.

Зейналабдин сам вывернул карманы, вынул поочередно сломанную расческу, помятое удостоверение личности, сто шестьдесят рублей и бросил все это на стол. Он собирался выложить и грязный носовой платок, но Теймур брезгливым жестом остановил его.

- Это можешь оставить при себе. Значит, с тобой кроме этих вещей ничего не было?

- Найдете - поделимся, - огрызнулся Зейналабдин.

Обыскивали его тщательно, прощупывали подкладку пиджака, заглянули в ботинки, в кепку и только в брючном кармане для часов нашли какой-то ключик на грязной тесемке.

- Это не мой ключ, - заволновался Намазов. - Кто-то из пассажиров обронил, а я подобрал.

Составили протокол. Понятые подписались - задержанный отказался. Теймур не настаивал, сложил протокол вчетверо и опустил в нагрудный карман.

На допросе Зейналабдин утверждал, что давно не ладит с отцом и вообще никакого отношения к его делам не имеет. Но Самедов, который тянуть не любил, тут же устроил ему очную ставку с Хейри Айдамировым, вторым проводником того же вагона,

- Знакомы?

- Чего тут спрашивать? - Зейналабдин посмотрел снизу вверх на Хейри и засопел. - Скоро год, как вдвоем ездим.

Самедов позвонил, чтобы внесли чемодан.

- Узнаешь? - обратился он к Намазову.

Тот сразу переменился в лице, но постарался не выдать своего беспокойства.

- Нет, не узнаю. - И перевел налитые кровью глаза на Хейри. - это твой, что ли?

Хейри, насупившись, молчал. Самедов, не переставая улыбаться, достал из ящика стола ключ, завернутый в бумагу, и передал его Теймуру. Замок легко поддался. Теймур осторожно поднял крышку, и Хейри вытаращил глаза: чемодан был туго набит пачками сотенных.

- Ну, а теперь что скажешь?

Зейналабдин не моргнул глазом.

- Не мой чемодан.

- Удивительно! А почему у тебя в кармане лежал ключ от него?

- Никакого ключа у меня не было! - вскочил Намазов.

- Садись! - прикрикнул Самедов и ткнул ему под нос протокол обыска.

Зейналабдин тяжело опустился.

- Айдамиров, чей это чемодан?

Хейри поднялся с видом оскорбленного борца за справедливость, и изобличающе посмотрел на Намазова.

- Это его чемодан. Он мне дал его...

- Что он тебе сказал при этом? - перебил его Самедов.

- Он сказал: "Я домой сегодня не пойду, мы с отцом в ссоре. Подержи этот чемодан до утра. Завтра приду, возьму".

- Ты знал, что в чемодане?

- Понятия не имел!

Ответ Айдамирова прозвучал искренне.

- Скажи, давно ты с Намазовым работаешь?

- Два месяца.

Самедов повернулся к Зейналабдину.

- А ты говоришь, что вы ездите вместе почти год...

- Какая разница - год или...

Но Самедов уже не смотрел на него.

- Слушай, Айдамиров, а за эти два месяца ты ничего не замечал странного?

- Нет.

- Так я тебе и поверил. Неужели ты не видел ни разу, что он вносит в служебное купе какие-нибудь тюки, мешки?

Хейри подался вперед, рванул воротник рубашки.

- Честное слово, товарищ следователь, я сказал бы. Вот чемодан он мне всучил - признаю. А мешки, тюки - не видел. Может, ночью он это делал, когда я сплю. Его полка нижняя, и сундук под ней - его. Ночью на замке, а днем он всегда там спит. Я думал, он уважает меня, - ночью-то трудней работать, а он...

Теймур взглядом попросил разрешения у следователя.

Самедов кивнул.

- Не волнуйся, Айдамиров, - начал Теймур. - Скажи, когда поезд от Баку отходит, ты тоже спишь?

- Нет. Соберем билеты, постели раздадим, только потом я ложусь - Вдруг Хейри подскочил. - Товарищ следователь, может, он заранее чемоданы, узлы посылает на какую-нибудь станцию, а потом ночью вносит... Самедов и Теймур переглянулись.

На другой день с помощью работников железнодорожной милиции удалось установить, что на станции Хачмас проживает некий Парсаданов - личность без определенных занятий. Парсаданов признался, что в его обязанности входило заблаговременно вывозить из Баку краденные вещи и передавать их проводнику Намазову. Самедов потирал руки.

На очной ставке с сыном Гаджи Алекпер долго разглядывал своего отпрыска, качал головой, щелка языком и вдруг с криком: "Дурак!" - плюнул ему в лицо. Зейналабдин, недобро посверкивая глазами, утирался. Отец и не смотрел на него, воздев руки, он повернулся к Самедову.

- Слава, слава! Слава тому, кто сказал вам о моем тайнике! Скажи, начальник, сколько ему досталось из моего подвала?

- Ты меришь всех на свой аршин, старик, - поморщился Самедов.

Но Гаджи Алекпер никак не мог успокоиться, сокрушенно хлопал себя по коленам.

- Ну, приди он ко мне, скажи прямо: "Дядя Алекпер, я хочу донести на тебя", так я бы ничего не пожалел, подвал отомкнул, а ему бы рот замкнул. А теперь вышло, как прежде говорили, ни плова Али, ни плова Вели. Ни ему, ни мне ничего не попадает.

Самедов не сдержал улыбку.

- Зря волнуешься, старик, тебе-то попадет, гарантирую. Хотя... - Он постучал карандашом по столу, - если ты нам поможешь, тебе, пожалуй, сбавят.

Гаджи Алекпер недоверчиво прищурился:

- Это как же?

- А вот так: у кого ты покупал ворованное? Кто послал телеграмму Зейналабдину?

- Не выйдет, детка! Есть такая пословица: "Много захочешь съесть, и мало не съешь". Втроем мы работали: я, этот бестолковый и Парсаданов. И насчет телеграммы я приказал. Успел, когда вы дом обыскивали. Вот и все. Кончай дело, начальник.

- Куда так спешишь, старик? - пристально посмотрел на него Самедов.

Гаджи Алекпер потрогал свой единственный зуб, словно желая убедиться, на месте ли он.

- Я всю жизнь спешу. Меня даже прозвали шестимесячным - на свет божий я торопился. Я и теперь все такой же. Не люблю ждать, давай поскорее в суд.

И сколько ни бился после этого Самедов, ничего в дополнение к уже известному выудить не смог.

* * *

Однажды в середине октября Тарланов заметил, что Теймур вышел на работу небритым.

- Ты что, Джангиров, бороду отпускаешь? - добродушно пошутил он.

Теймур ответил без улыбки:

- Сегодня годовщина смерти моего хорошего друга.

- Того шофера? Как его звали? Имя словно из сказки...

- Алладин.

Тарланов пристукнул кулаком по столу.

- Мне бы заняться тогда этим делом! - он повернулся к Теймуру. - У меня не ушли бы, а?

Теймур помедлил с ответом:

- По-моему... это очень опытные, опасные бандиты.

- А которых я ловлю - безопасные, что ли? Возьми хотя бы дело инкассатора, или Намазовых...

- Товарищ капитан, - Теймур даже придвинулся ближе, - а если все это дела одной шайки?..

Тарланова удивила неожиданная страстность в голосе младшего лейтенанта.

- Фантазер ты, Джангиров. - Он покачал головой. - У меня первое время тоже так было, - я, все бандитское "правительство" искал, чтобы одним разом со всеми. Потом привык. Ничего - курочка по зернышку клюет, да ни одного не оставляет.

Он хлопнул Теймура по плечу.

- Вижу, ты на кладбище хочешь сходить. Иди.

Теймур медленно пробирался между могилами, не сводя взгляда со знакомого холмика. Гызханум, выплакав все слезы, уронила голову на могилу. Вокруг нее испуганными птенцами сбились дети. Теймур подошел к ним, долго стоял, глядя куда-то перед собой. Потом, спохватившись, вытащил горсть конфет, раздал детям, осторожно приподнял вдову.

- Хватит, Гызханум...

Женщина посмотрела на него так, будто увидела впервые. Отвела его руки и медленно повернулась к могиле.

- Посмотри, Алладин, кто пришел к тебе! Не видишь ты никого, бедный мой, нет в твоем доме ни окон, ни дверей.

Теймур постарался отвлечь ее.

- Я заказал мраморную плиту, скоро будет готова.

Гызханум вытерла слезы.

- Мы завтра уезжаем...

- Куда? - удивился Теймур.

- В Сабирабад... За нами брат мой приехал. Поедем мы лучше в село, к отцу-матери. А детишки подрастут, работать станут в колхозе, помогать будут. Теймур кивнул.

- Если денег на переезд надо, - не стесняйся, скажи...

Гызханум не ответила, она подняла небольшой камень и провела им несколько раз по надгробью. Повернулась к детям:

- Что же вы там стоите? Пусть отец тоже на вас посмотрит, - и тихо повторила: - Ни окон у тебя, ни дверей...

VI

- Что же ты молчишь? Что же ты мать свою мучаешь, есть у тебя сердце или нет? Я внуков нянчить хочу.

Теймур обнял мать.

- Тебе нужны внуки? Так жени Сеймура, он парень развитой, образованный, зарабатывает прилично.

Джаваир попробовала высвободиться.

- Где же видано, чтобы младшего женили раньше чем старшего? Ты же, слава богу, ни кривой, ни хромой... Вон, у тебя, тьфу-тьфу не сглазить, каждая рука тяжелее, чем я. А жениться боишься.

Теймур отпустил мать, поправил гимнастерку.

- Послушай, ты уже три года ведешь со мной эти политбеседы. Возьмись-ка лучше за Сеймура. А я... может, совсем не женюсь. А может, приведу кого-нибудь, что ты и сама рада не будешь.

У Джаваир дрогнули губы.

- Так нельзя. Есть порядок, обычаи...

Теймур уже взялся за ручку двери.

- Вот найду девушку по душе, а потом справляй все обряды и обычаи.

В это время калитка широко распахнулась, на пороге показался Сеймур. Пальто, темно-синего драпа, на нем было расстегнуто, серая каракулевая ушанка съехала ее затылок.

- Слыхал? - он с трудом перевел дыхание. - Говорят, деньги будут менять.

Теймур покачал головой.

- Нет, не слыхал.

- Да-а?... - недоверчиво протянул Сеймур, - посмотри, какой переполох в городе!

- Пусть беспокоятся те, у кого денег много. А нам-то что? - пожал плечами Теймур.

- Ай, ай, ай! - всполошилась Джаваир, - хорошо, что вспомнила. У нас ведь тоже лежат деньги, тебе на костюм. Надо обменять.

- Потом, как-нибудь, - отмахнулся Теймур, прикрывая калитку.

- Как это "потом", - донеслось до него. - Они у нас не краденые, слава богу!

На улице Теймур встретил сержанта Бабаева. Немолодой, круглолицый, сержант отличался тем, что с одинаковым выражением липа мог высказывать и очень дельные мысли, и очевидные нелепости. Поприветствовав Теймура, он посмотрел по сторонам и, словно бы сообщая тайну чрезвычайной важности, прошептал:

- Товарищ Джангиров, тут неподалеку есть очень подозрительный дом, там колокольчик звенит.

- Ну и что же? - усмехнулся Теймур, - в каждом дворе есть какие-нибудь забавные штуковины, где мельничка ветряная, где пропеллер на заборе.

Бабаев пожал плечами.

- Тебя, товарищ Джангиров, не узнать. Совсем бдительность потерял. Я тебе говорю - тут дело нечисто. Колокольчик не забавы ради подвесили, а для сигнализации.

Теймур испытующе посмотрел на сержанта.

- Кажется, ты не шутишь?

- Какие там шутки! Вот ведь верно сказано: у обманщика дом сгорел никто не поверил. Клянусь тебе, не шучу.

- Тогда все, как следует, проверь. Узнай, кто там живет, чем занимается. Но так сделай, чтобы и тени твоей не заметили. А то подозрительные люди насторожатся, порядочные - обидятся.

- Слушаюсь, - Бабаев козырнул.

Расставшись с ним, Теймур вышел на Советскую. Здесь у барьера, отделяющего нагорный район, он остановился. Прямо из-под ног, неровными уступами, сбегали вниз плоские крыши. Казалось - город стекает к морю. За последние годы Баку, на глазах Теймура, стряхнул с себя пыль и копоть, стер пятна маскировки и словно выпрямился во весь рост.

В трамвае Теймур заметил, что многие пытаются разменять крупные купюры.

- Откуда я возьму мелочь! - возмущалась кондуктор, - одни сотни дают.

Город такой спокойный и величавый сверху - кипел. У магазинов толпился народ, всюду только и говорили о денежной реформе. Шли толки, что во время войны фашисты забрасывали на оккупированную территорию фальшивые деньги, которые смешались с нашими, советскими. Но теперь-то все будет в порядке. Многих это радовало, но были и такие, кого реформа очень испугала. По улицам метались люди, объятые страхом и тревогой. Они кидались из одного магазина в другой, покупая все, что попадало под руки, в основном вещи дорогие и часто совершенно ненужные.

Около одного магазина Теймур невольно остановился. Мужчина, окруженный детьми, топтался у входа, все они были нагружены свертками и пакетами.

Малыши то и дело что-нибудь роняли. Однако мужчина ничего не замечал. Теймур видел, как эта компания ввалилась в аптеку, а через несколько минут снова появилась на улице, дополнительно нагруженная пакетами ваты. В конце процессии ковылял самый младший, обеими ручонками прижимая к себе стеклянную посудину с резиновой трубкой, конец которой волочился по тротуару.

На улице Зевина, возле ювелирного магазина бурлила толпа. Спекулянтки в клетчатых шалях, усатые старики, наглые парни в кепочках-восьмиклинках, выкрикивая ругательства, рвались к дверям. Внимание Теймура привлекла красавица лет двадцати-двадцати двух. С остер венением, которое никак не вязалось с ее внешностью, она расталкивала людей плечами, локтями, бедрами, "Пропустите меня, пропустите!" - расслышал Теймур.

Девушка, извиваясь змеей, пробралась уже к самому входу, когда на пороге магазина появился красный, встрепанный милиционер. Толпа отхлынула, но через мгновение с ревом устремилась вперед. Раздался звон, зеркальное стекло с золотой надписью "Вход" разлетелось вдребезги. Послышался чей-то вопль. Теймур кинулся в толпу, с большим трудом ему удалось вытащить из давки немолодую окровавленную женщину. Вместо того, чтобы поблагодарить, она накинулась на него с бранью за то, что он лишил ее возможности попасть в магазин. Но Теймуру было не до нее. Он взглядом нашел ту самую девушку.

- П'гопустите меня, п'гошу, - умоляла она милиционера, оборонявшего вход в магазин. Рука девушки вдруг нырнула в сумочку, а затем неуловимым движением что-то сунула ему в подставленную ладонь. Милиционер, подавшись грудью вперед, осторожно приоткрыл дверь...

Теймур стиснул зубы, огляделся, поблизости никого не оказалось. Он выбежал на угол, вскинул свисток. Ему тотчас ответили из-за музея Низами, из Крепости. Послышался топот сапог. Теймур, не дав милиционерам отдышаться, приказал:

- Немедленно установить порядок у магазина.

Минут через пять улица приняла обычный вид. Шум и толкотня около магазина прекратились. Теймур презрительным взглядом смерил милиционера, дежурившего у дверей.

- Негодяи, форму позоришь!

Выяснив в каком отделении он служит, Теймур поручил одному из милиционеров, которые подоспели к нему на помощь, позвонить и вызвать оттуда кого-нибудь. А сам перешел на другую сторону, продолжая наблюдать за магазином.

Теймур прождал больше часу. Пожалуй, еще никого в жизни не ждал он с таким нетерпением. "Пусть опустошит свой кошелек, пусть выйдет с полными руками - мне будет легче", - успокаивал он себя.

Не желая повторять ошибок Тарланова и Самедова, Теймур решил действовать осторожно. Манеры девушки, ее картавость подтверждали догадку. Он почти не сомневался, что это - Турач, которую он так долго искал. Надо незаметно понаблюдать за нею, выяснить связи и постараться схватить всю шайку.

Но правильно ли он поступает, что открыто стоит здесь и ждет? А что же делать? Ведь обязательно надо узнать ее настоящее имя, занятие, местожительство.

Наконец, девушка появилась на пороге магазина с целой охапкой свертков в руках. Глаза ее удовлетворенно блестели. Она подозвала такси. Шофер предупредительно распахнул дверцу, помог девушке уложить свертки.

Других машин поблизости не было. Что делать? Теймур тронул шофера за плечо и решительно опустился на переднее сиденье.

- В милицию, - коротко бросил он.

Девушка возмутилась:

- Машину остановила я, а вы лезете!..

Теймур спокойно повернулся к ней:

- Извините, гражданка, но я должен доставить вас в отделение, где вы уплатите штраф за разбитое стекло.

- Так зачем же ехать в милицию? - тон ее вдруг стал заискивающим. - Я здесь уплачу. Вот получите, сто хватит?

Теймур не ответил. Он внимательно следил за девушкой в шоферское зеркальце. Да! Старая Джаваир, наверное, сказала бы: "не девушка, а картинка". Пассажирка истолковала его молчание по-своему.

- Ладно, нате двести.

Теймур нахмурился.

- Зачем торговаться, гражданка? Мы же не на базаре...

- Стой! - крикнула девушка шоферу.

- Поезжай, - негромко приказал Теймур.

У пассажирки растерянно забегали глаза, куда делась ее недавняя надменность.

- Так с девушками не поступают - вдруг заворковала она. - Неужели вы меня повезете в милицию?

Теймур постарался успокоить ее.

- Не волнуйтесь, гражданка. Мы вас надолго не задержим. Это - простая формальность. Я составлю протокол, вы прочтете и подпишите. Потом получите извещение, и внесете деньги в банк.

- И все? - улыбнулась девушка. Теймур кивнул.

- Значит, это стекло влетит мне в копеечку, - платить ведь надо будет новыми деньгами?

Теймур заставил себя улыбнуться.

- Да, придется раскошелиться.

Девушка не могла вспомнить, когда треснуло стекло. Кажется, ее действительно прижали и тогда... А. может, она просто понравилась этому работнику милиции и он воспользовался случаем для знакомства с нею?

Чтобы не возбуждать подозрений, Теймур отвез задержанную в одно из районных отделений милиции. Он небрежно кивнул дежурному лейтенанту, будто они сегодня уже виделись, и по-хозяйски уселся за чей-то стол.

- Фамилия, имя, отчество?

Вместо ответа девушка протянула ему раскрытый паспорт.

- Читайте. Мне бояться нечего, - она игриво улыбнулась. - В замужестве не состою, детей не имею.

Теймур боялся взглянуть ей в лицо, чтобы не выдать волнения. Но фотографию в паспорте можно было рассматривать сколько угодно. Впрочем, она, как обычно, лишь отдаленно напоминала оригинал. Прочитав фамилию, Теймур понял, почему девушка не хотела произнести ее - "Шахсуварова".

- Гюльдаста Муршуд гызы Шахсуварова, так? - прочитал он вслух.

- Так, - опустила длинные ресницы. - А вас как зовут?

Теймур, как бы сбитый ее вопросом с официального тона, понизив голос ответил:

- Теймур... Теймур Джангиров.

- Вот мы и познакомились! - играя глазами, заключила его собеседница.

"Да, - мысленно повторил Теймур, - наконец-то, мы познакомились!"

Он составил протокол и, прочитав его вслух, протянул через стол.

- Вот здесь напишите: - "с протоколом ознакомилась, все записано правильно" и распишитесь.

Гюльдаста взяла ручку.

- Переставьте графин вон туда, он вам мешает, - бросил Теймур и, чтобы казаться занятым, принялся просматривать лежащие на столе бумаги.

Девушка послушно переставила графин и с видом прилежной школьницы склонилась над протоколом. Теймур краем глаза следил за ней. Гюльдаста расписалась, вскинула голову.

- Все?

Теймур приподнялся. Он сразу же узнал почерк, которым были заполнены телеграфные бланки.

- Да, все. Вы можете идти.

- Лучше б я не ходила в этот магазин! - вздохнула Гюльдаста, вставая.

Теймур промолчал. Он боялся, что не сможет сдержаться и выдаст себя.

Капитан Тарланов появился в Управлении к концу дня, и сразу же вызвал к себе Теймура. Говорил он глухим, усталым голосом, полузакрыв глаза и откинувшись на спинку стула.

- Понимаешь, какие-то типы вызывают беспорядки в связи с предстоящей реформой. А мы... В общем, нами недовольны. - Он побарабанил пальцами по столу, - ну, и денег у людей! Носятся, как угорелые! Вот бы остановить такого и спросить: "Послушай, гражданин, отчего это на тебе лица нет? Что, завтра - конец света?"

Теймур слушал рассеянно, думая, как лучше доложить о происшествии с Шахсуваровой. Очень не хотелось говорить об этом, но ничего не поделаешь устав.

- Товарищ капитан... - Теймур запнулся. Внутренний голос настойчиво твердил: "Повремени, отложи. Ведь ты доверяешь Тарланову дело, о котором думал годами. Ты же знаешь капитана, - он тянуть не любит". А здесь игра не в ловитки, а в шахматы.

- Что? - равнодушно переспросил Тарланов. - Что ты хочешь сказать?

- Я нашел ее! - вдруг выпалил Теймур.

- Кого? - взгляд Тарланова блуждал по столу.

- Турач, которая посылала телеграммы Намазову. И смерть Алладина ее рук дело - я уверен.

- Та-ак, - капитан присвистнул, с интересом посмотрел на Теймура, арестовал?

Теймур покачал головой.

- Нет. Понимаете, товарищ капитан, я составил протокол...

- Какой протокол? - не скрывая разочарования, перебил Тарланов.

Теймур сдержал готовую сорваться с языка дерзость и продолжал обстоятельно рассказывать, не забыв и милиционера-взяточника.

- Ты о ней говори, - снова перебил капитан. - Что потом? Так и отпустил?

- Да, но зато нам теперь известны ее имя, адрес и место работы...

Наступила тишина. Тарланов, морща лоб, привычно барабанил пальцами по столу.

- Хорошо. Давай еще раз обсудим, какие мы имеем доказательства, что это она и есть?

Он принялся загибать пальцы.

- Волос и приколка, найденные в машине Алладина, хранятся в архиве. Можно сличить. Раз. Работает она в артели швеей, откуда столько денег? Два. Но это вопрос скользкий. Можно сослаться на выигрыш по займу. Что еще? Ага, самое главное - сходство почерков в телеграмме и на протоколе. Три. Ну и отпечатки пальцев на графине. Но это может пригодиться только в том случае, если на месте преступления она специально приложит для тебя свои пальчики. И все!

- Нет, не все, товарищ капитан... - Теймур волновался. - Можно устроить ей очную ставку с Намазовыми.

- Есть и еще, - иронически улыбнулся Тарланов. - Твоя интуиция. Тебя же распирает уверенность, что Гюльдаста и есть Турач. А на очной ставке они скажут, что не знают друг друга.

Тарланов зашагал по кабинету, взгляд его постепенно тускнел, шаги становились медленней, и, наконец, он устало опустился на стул.

Теймур не выдержал.

- Товарищ капитан, я много передумал. Я уверен, Гюльдаста - ветка большого дерева. Привод, конечно, насторожил ее... Давайте немного повременим...

- Ладно, - Тарланов кивнул, - делай как хочешь. Я знаю - ты фантазер, и об этой добыче давно мечтаешь. Берись. Только учти, от других дел тебя никто не освобождает.

Теймур поднялся.

- Спасибо... Большое спасибо, товарищ капитан!

- За что это? - усмехнулся Тарланов и тут же нахмурился. - Я вижу, ты в душе бунтуешь против меня.

Теймур хотел возразить, но Тарланов движением руки остановил его.

- Подожди. Я давно чувствую. Меня не обманешь. Что тебе не нравится в моей работе? Давай поговорим по душам. Скажи...

Тарланов хотел еще что-то добавить, но промолчал.

В комнате воцарилась тишина.

- Разрешите идти? - нарушил молчание Теймур.

Капитан, не глядя на него, кивнул:

- Идите.

На следующий день, не успел Теймур утром прийти на работу, как его позвали к телефону, - звонили из отделения, где служил милиционер, которого он вчера снял с поста. Теймур хмуро потер лоб и направился к Тарланову.

- Как быть, товарищ капитан? - начал он.

- Что еще такое?

- Дело осложняется, меня вызывают насчет того милиционера...

- А какое он имеет отношение к этому делу?

- Нужен свидетель, который подтвердил бы, что он принял взятку. Значит, снова вызывать Гюльдасту?..

Тарланов криво усмехнулся:

- Ну и кем пожертвуешь?

- От милиционера отступлюсь. Сошлюсь на страшную давку, невозможность привлечь свидетелей...

- Правильно. Только не задерживайся там.

Теймур понимал, что тревожить Турач ни в коем случае нельзя, и в то же время не хотелось оставлять взяточника безнаказанным, но другого выхода не было.

Начальнику отделения Теймур заявил, что не имел возможности привлечь свидетелей. Тот недоверчиво посмотрел на младшего лейтенанта.

- Послушай, а ты не ошибся? Может, он и не брал ничего? Бдительность и тому подобное - хорошо, но публично придираться к своему же товарищу... Ведь ты этим и на руководство отделения бросаешь тень. А теперь что? Может быть, прикажешь мне вместо тебя извиниться перед ним?

Теймур потер лоб.

- Вызовите его, если можно.

Милиционер вошел небритый, без оружия, вяло кивнул начальнику и покосился на младшего лейтенанта.

Теймур пристально посмотрел на него.

- Скажи по чести, брал ты эти деньги или нет?

Милиционер вместо ответа повернулся к своему шефу.

- Что ему надо от меня, товарищ начальник? Хотите поклянусь? Никогда не брал ни копейки! Зачем мне? Зарплата хорошая. Обмундирование дают. Чего мне не хватает? - Он даже всхлипнул, но, заметив молчаливую поддержку начальника, решил перейти в наступление.

- Откуда я знаю, может, он сам хотел пролезть или своих людей провести? Пусть он докажет! Пусть вызовет свидетелей. Кто давал мне взятку?

У Теймура сжались кулаки.

- Жаль, что я...

Он не договорил и шагнул к двери.

- Постой, а наш уговор? - остановил его начальник отделения.

- Нет! Не могу... Теймур хлопнул дверью.

Начальник расценил поступок Теймура как неуважение к себе лично и, позвонив Тарланову, попросил принять меры.

Назавтра, капитан, конечно, не упустил случая поддеть Теймура.

- Если уж ты так полагаешься на свою интуицию, то будь последователен. К чему было затевать эту сомнительную историю с постовым? Ведь твоя главная цель - поимка Гюльдасты Шахсуваровой. Кстати, - продолжал Тарланов, расхаживая по кабинету, - я уже получил заключение экспертов - фраза на протоколе и телеграммы написаны одной и той же рукой. Но подожди радоваться, представим себе на минуту один, вполне реальный, вариант. Мы отрываем Шахсуварову от работы, вызываем в милицию, показываем ей телеграмму и спрашиваем: "Это ваш почерк?" Она приглядывается к бланку и признает: "Да, мой". "А почему вы поставили такую подпись, разве вас зовут Арестун?" А она этак поводит плечами и удивляется: "Не понимаю, что это, допрос? Захожу, однажды, на почту купить конверт, подбегает мальчонка: "Тетенька, напиши, пожалуйста, телеграмму. Брата хочу поздравить, у него родилась дочь". Написала одну, а он еще четыре бланка протягивает. "Зачем тебе так много?" спрашиваю, а он смеется: - "Брат у меня машинист, если на одной станции не застанет, то на другой уж точно, получит". Я заполнила бланки и сама же отдала, малыш не дотянулся бы до окошечка".

Тарланов вдруг остановился.

- Может быть так, а? Мы морочим голову себе, людям, а важные дела тем временем стоят. Что ты на это скажешь?

Теймур промолчал.

- В общем, мое мнение такое, - Тарланов вновь зашагал по кабинету, или давай вызовем ее и раз навсегда разберемся, или...- он рубанул воздух ладонью. - В конце концов, если мы все время будем копаться в старых делах, то на новые времени не останется.

Теймур понял - дальше молчать нельзя.

- Товарищ капитан, я знаю - Гюльдаста - и есть Турач... В первую ночь моего возвращения с фронта меня ограбили, чуть не убили... Я хорошо запомнил ее приметы, особенно - картавость. Поэтому, и в милиции она не назвалась, а протянула мне паспорт. И потом, товарищ капитан, эти пальцы... длинные, холодные... Я запомнил их навсегда!

Признание Теймура обескуражило Тарланова. Стараясь скрыть это, он подошел к окну, забарабанил пальцами по подоконнику. Да, Гюльдаста - Турач объединяла все звенья цепи. Но она же становилась и пробным камнем в их споре.

Тарланов резко повернулся.

- Ты не сможешь доказать, что был ограблен этой шайкой, так же, как не смог доказать, что милиционер-взяточник.

Теймур молчал.

- Почему ты тогда не заявил в милицию?

- Не хотел поднимать шума.

- Боялся мести?

- Нет. Не хотелось, чтобы узнали мать и брат. Мать больная, а брат слишком горячий. Мог обидеть совершенно невиновных, нажить врагов. А наш квартал...

Капитан кивнул.

- Ваш квартал, действительно, как пороховой погреб. Покажи палец, оброни слово и пойдет кутерьма.

- Джафар Джабарлы лучшие свои пьесы создал в одном из домов нашего квартала, - негромко заметил Теймур и по-военному вытянулся. - Разрешите идти, товарищ капитан?

- А как же твоя Турач?

- Вы же согласились подождать.

Тарланов нахмурился.

- Хорошо. Можешь идти.

VII

- Да, майор Тарланов слушает...

Слово "майор" старший уполномоченный произносил еще непривычно, с некоторым нажимом. Это звание присвоили ему на днях, и как раз сегодня - в канун нового года, он собирался пораньше уйти домой, чтобы хоть немного помочь жене по хозяйству - ведь приглашено около тридцати человек. Тарланов пододвинул к себе блокнот, - да-да, сейчас же начинаем розыск, - он покосился на часы, положил трубку. Но в это время вновь раздался звонок. Тарланов нехотя потянулся к телефону. - Да, слушаю, - он сделал еще несколько пометок в блокноте, досадливо поморщился. Поразмыслив, вызвал Теймура.

- Послушай, Джангиров, у меня сегодня, сам знаешь, какой день, а тут ограбление магазина и угон машины. Если тебе поручить...- Тарланов в сомнении потер подбородок.

- Разрешите, товарищ майор, - Теймур подтянулся.

- Хорошо... - Тарланов махнул рукой, - только учти - возможно, эти два дела взаимосвязаны, и каждый час звони, держи меня в курсе. Ну, желаю успеха! - он хлопнул Теймура по плечу. - Освободишься рано, милости прошу ко мне!

Через несколько минут Теймур, взяв с собой сержанта Бабаева, выехал на место происшествия.

Магазин помещался в одноэтажном домишке на окраине города. Собственно говоря, это был небольшой универмаг и торговали в нем различными предметами, которые далеко не соответствовали вывеске "Культтовары".

Бабаев, издалека заметив толпу у магазина, покачал головой:

- Не везет тебе, товарищ младший лейтенант.

- Почему?

- А потому, что и внутри, и снаружи натоптано - собаку и вызывать нечего.

Бабаев оказался прав. В магазине толпились любопытные, под ногами вертелись дети. На табурете в полубеспамятстве всхлипывала очень полная молодая женщина. Голову она склонила на грудь старой крючконосой дворничихи. Старуха вместо того, чтобы успокоить ее, причитала, как в день поминовения имамов.

- А-а, дочь моя! Черный день для тебя настал! А-а!..

- Хорошо, хорошо, потише, - шикнул сержант Бабаев и принялся выпроваживать любопытных.

- Граждане! Граждане! Выходите, выходите все, кроме продавцов.

- Пусть двое останутся, - тихо приказал Теймур.

Сержант тотчас же вышел из магазина, посовещался с кем-то в толпе и вернулся с понятыми. Один из них оказался учителем истории, другой старик-бухгалтер.

Теймур обратился к заведующей:

- Разве вы не знаете, что в случае ограбления не следует ни к чему прикасаться? И входить сюда нельзя было ни вам, ни другим!

Та заморгала опухшими от слез веками.

- Я... я не знала. Утром пришла, вижу - магазин на замке с пломбой. Открыла дверь... Ой, лучше бы я ослепла! Смотрю - в потолке дыра! Будто бомбу бросили! Не помню, как на улицу выскочила, кричать стала...

Снаружи раздался ободряющий возглас:

- Не бойся, дочка, тебе ничего не будет!

Теймур недовольно покосился на дверь. Заведующая сокрушенно вздохнула.

- Я давно здесь работаю. Мы, как одна семья все... У кого хочешь спроси про меня!...

Но Теймур уже отошел от нее. Прежде всего он осмотрел дверной замок. Потом, покосившись на двух продавщиц, молча прижавшихся друг к другу, заглянул за перегородку. Здесь помещался склад. Несколько ящиков было разбито, в потолке зияла большая дыра. Сначала Теймуру показалось, что здесь действовали опытные грабители, тем более, что похищены были в основном товары дорогие и малогабаритные - часы ручные и настольные, фотоаппараты и т. д. Но после тщательного осмотра был обнаружен полузатоптанный, обгорелый клочок газеты. "Странно. Квалифицированные воры пользовались бы электрическими фонариками". Чистым листком, вырванным из блокнота, Теймур поддел газетный клочок, осмотрел его. Судя по шрифту, газета была грузинской или армянской. Больше ничего найти не удалось. Теймур предупредил служащих магазина, чтобы на складе они пока ничего не трогали, и вместе с Бабаевым поехал в гараж, откуда угнали машину.

И здесь было не протолкнуться сквозь толпу. Сержант сокрушенно развел руками:

- Я ж говорю - несчастливый ты, Джангиров.

Замок гаража оказался нетронутым. Видимо, его открыли ключом, вывели машину, и снова заперли гараж. Водитель горячо доказывал, что похитители, не заводя мотора, выкатили автомобиль на руках.

- Почему вы так думаете? - заинтересовался Теймур.

Шофер от возбуждения чуть не задохнулся.

- Потому что правая стена очень тонкая. Жильцы за стеной слышат любой шум в гараже. Однажды я вернулся ночью, так пока загонял машину, хозяин дома перебрал всю мою родню, и потом еще заявление подал, мол, не дают спать по ночам. Поэтому я машину загоняю с вечера и вывожу только утром.

Теймур с Бабаевым переглянулись. Но сержанту этого показалось мало, он таинственно подмигнул и, привстав на носки, зашептал Теймуру в ухо:

- Товарищ младший лейтенант, кто-то из местных работал здесь - все ходы-выходы знает, и ключ у него был.

Теймур кивнул, отодвинулся.

- Давай обследуем помещение.

Дальнейший осмотр ничего нового не принес и волей-неволей пришлось вернуться в Управление. Едва Теймур успел сдать в лабораторию клочок газеты, как позвонили из ГАИ: - "Похищенная автомашина обнаружена на Зыхе, в районе пивзавода". Теймур помчался туда.

Исковерканная машина у края дороги, толпа народу.

- Вот тебе и на! - хлопнул себя по ляжкам Бабаев. - Ну и везет же!.. Опять собаку приводить не стоит.

На этот раз Теймур не выдержал:

- Что ты заладил - "собака, собака"... Не мешай работать!

Бабаев обиделся.

- Я что?.. Я и в сторонке постоять могу. Как говорится, "вот майдан, а вот шайтан", работай на здоровье!

Пока сержант уговаривал толпу разойтись, Теймур вместе с белобрысым лейтенантом из автоинспекции осмотрел машину. Передний буфер справа погнулся и прорезал шину, стекла разбиты, радиатор помят.

Лейтенант из автоинспекции постучал сапогом по скату, сдвинул фуражку на затылок.

- Понимаешь, тут выше, на взгорье лопнула труба, по которой качают морскую воду. Асфальт скользкий, а покрышки у него лысые уже. Сколько лет, наверно, на них гоняет. Здесь он хотел тормознуть - его стало "юзить" и в стенку...

Теймур мысленно дорисовал картину: "Сообразив, что машину уже не завести, а люди могут собраться в любую минуту, преступники поспешили скрыться".

Но куда? С какой целью угнали машину?

- Ну, что, я тебе больше не нужен? - прервал его мысли автоинспектор.

Теймур кивнул.

- Да, да, езжай.

Хотелось остаться одному, сосредоточиться. Он забрался в машину, захлопнул дверцу. Жалобно дзенькнуло треснутое стекло. Теймур сжал кулаки. До чего же не хотелось звонить Тарланову! Так и слышался уже его голос: "Что же вы, товарищ Джангиров, такое интересное дело, а вы..." Но это еще полбеды! Вот как бы майор теперь не переменил своего решения в отношении Гюльдасты-Турач.

Эта мысль так испугала Теймура, что он окончательно растерялся. Только большим усилием воли ему удалось взять себя в руки. Он откинулся на спинку сиденья. "Так, что же теперь? Во-первых, узнать, что дала экспертиза. Во-вторых, вызванные на допрос, уже, наверное, ждут. В общем, надо действовать!" Теймур ударил себя по колену.

- Бабаев! Позвони в ГАИ, скажи - машину могут забрать. Едем в управление.

Сержант с удивлением заметил, что младший лейтенант улыбается какой-то странной, недоброй улыбкой.

Теймур по очереди допросил продавщиц и водителя угнанной машины.

Испуганные продавщицы ничего не прибавили к уже известному. А из показаний шофера выяснилось, что его начальник, и жена начальника, и сын начальника почем зря гоняют машину. Поэтому шоферы у них не держатся. За короткий срок троих сменили. Водитель даже ругнул своего предшественника Николая Китаева - "Мог бы предупредить, что место плохое".

- А кто работал до Китаева? - поинтересовался Теймур.

Шофер пожал плечами.

- Не знаю.

- Хорошо. Идите.

Теймур вздохнул, набрал номер телефона Тарланова. Майор сердито отчитал его за трехчасовое молчание, но доклад о проделанной работе выслушал, удовлетворенно хмыкая, и с выводами Теймура, в общем, согласился. Говоришь, крыша магазина проломана, а замок гаража целый - значит, от гаража и тяни ниточку, может, она тебя в магазин приведет. Так и действуй!

В трубке прозвучал отбой.

Через отдел кадров организации, которой принадлежала похищенная машина, Теймур установил, что до Китаева на этом месте работал некий Агагусейн Мухтаров.

Теймур совсем по-тарлановски забарабанил пальцами по столу, вновь потянулся к телефону.

- Лаборатория?.. Да... да...

Если бы не присутствие Бабаева, он бы, наверное, прошелся по кабинету на руках...

Газета "Заря Востока", печатается в Тбилиси, удалось разобрать надпись карандашом, видимо, номер дома.

Теймур хлопнул сержанта по плечу.

- Поехали!..

В отделе подписки на главпочтамте им сообщили, что такой большой порядковый номер дома может быть, пожалуй, только в поселке Маштаги.

- Ну и что ж, поедем в Маштаги, - устало вздохнул Бабаев.

В машине он вытянул из-за пазухи завернутый в газету чурек с сыром, две луковицы, разделил все это по-братски и половину протянул Теймуру.

- Сынишка мой дома сидит наказанный - двойку по-арифметике за вторую четверть получил. Я сегодня ему под новый год амнистию устроить хотел. А теперь когда я домой попаду?..

Теймур с полным ртом промычал что-то сочувственное. Но сержант только сокрушенно крякнул, махнул рукой, и почему-то посоветовал Теймуру никогда не жениться.

В почтовом отделении поселка, перевернув целые горы бумаг и потратив около двух часов, установили, что в Маштагах нет ни одного подписчика газеты "Заря Востока". Однако работница отделения все еще продолжала что-то искать. Сержант Бабаев подбадривал ее.

- Давай, давай, дочка! Смотри получше. Ты же знаешь пословицу "Нет разницы между львом и львицей" - это сказано о маштагинцах!

- Вспомнила! - девушка отодвинула на край стола кипу квитанций. - До июля в нашем поселке один человек получал "Зарю Востока", а потом доставка прекратилась... Он подписался еще в Тбилиси и ему газету присылали оттуда, из Грузии, а мы...

- Имя, фамилия его? - нетерпеливо перебил Теймур.

Девушка виновато улыбнулась.

- Фамилию я не помню... Он работает в продуктовой точке - на том краю поселка.

Небольшая лавчонка на окраине поселка от старости покосилась набок. Перед нею, занимая больше половины узенькой улочки, стоял грузовик, кузов которого был набит доверху пустыми ящиками.

Теймур, на всякий случай, оставив Бабаева на улице, вошел в лавку. На полках - банки мясных и рыбных консервов, бутылки водки. Справа, в углу большая бочка, а рядом с нею - пивной насос, прислоненный к стене. Тут же два пустых ящика. Видимо, поселковые парни распивали здесь пиво, что называется, не отходя от прилавка. Мужчина лет тридцати, в засаленном белом фартуке, просматривал какие-то бумаги. Другой, коренастый, давно небритый, в стеганке, облокотясь на прилавок, крутил на цепочке ключ от машины. "Уж не Мухтаров ли это? - подумал Теймур. - Кажется, ниточка из магазина уже привела к гаражу".

- Что вам? - спросил, не отрываясь от работы, мужчина в фартуке.

- Ваша фамилия?

- Одну минутку, - мужчина повернулся, хотел пройти в заднюю комнату.

- Стой! - Теймур опустил руку в карман. - И ты не двигайся! - приказал он шоферу.

В эту же минуту на пороге вырос Бабаев. Мужчина в фартуке удивленно переводил взгляд с одного на другого.

- Моя фамилия Гамзаев... Идрис.

- Вы получали газету "Заря Востока"?

- Да, получал, - мужчина совсем растерялся. - Вот, - он вытянул из-под прилавка целую кипу газет, - с бумагой плохо еще...

Теймур вытащил руку из кармана, потер лоб.

- Хорошо. Кончайте работу, поговорить надо.

Гамзаев, испуганно оглядываясь, ушел за перегородку.

- Ты видел его глаза? - тихонько шепнул Бабаев. - Они голубые.

- Ну и что?

- Разве ты не знаешь пословицу: "бойся голубоглазого мусульманина"?

Теймур недоуменно уставился на сержанта: "издевается он, что ли?" Но по лицу Бабаева как всегда ничего нельзя было узнать.

- Мне можно идти? - робко напомнил о себе водитель грузовика.

- Можно, - кивнул Теймур.

И тот сразу же бросился к дверям. В это время из-за перегородки появился Гамзаев.

- Подожди. Куда ты? Накладные возьми!

Шофер, не глядя, выхватил у него бумаги, и через несколько мгновений уже послышался шум отъезжающей машины. - Скажите, - вежливо спросил Теймур, - не помните ли вы, кому вчера отпускали продукты, завернутые в газетную бумагу?

Идрис Гамзаев натянуто улыбнулся.

- Полпоселка мои покупатели, так что... - он пожал плечами.

- Послушай, - вступил в беседу Бабаев, - прошлой ночью в городе ограбили магазин и там нашли обрывок твоей газеты, - сам понимаешь... Тебе лучше помочь нам. Кого ты можешь подозревать?

Гамзаев задумался. От усердия он даже шевелил губами, откладывая костяшки на счетах.

- Сын Дельновых, - раз... Я слышал, что он отсидел за воровство. Вчера мать его приходила, покупала селедку. Нет, нет, нет, - костяшка вернулась на место. - Не думайте на него. Мать как раз сказала, что он болен, лежит. Вот, может быть, Исфендияр. Про него все говорят, - нечист на руку. Он вчера заходил, пикули брал к пиву. И кулек конфет еще. Понимаете... Я, конечно, не могу сказать вам точно...

- Хорошо, хорошо, - кивнул Теймур, - как фамилия этого Исфендияра?

- Не знаю, он - не местный. Раньше все время околачивался здесь. Тут неподалеку есть промтоварный магазин, там работала девушка одна. Он с ней встречался. А потом, видно, не поладили.

Теймур посмотрел на часы.

- Промтоварный еще не закрыт?

- Нет, нет, - замахал руками Гамзаев, - эта девушка там больше не работает. Кажется, жених не разрешил. Он инженер...

Егор Дельнов действительно лежал дома с высокой температурой. И все соседи, в общем относящиеся к парню недоброжелательно, в один голос заявили, что вчера вечером и ночью он лежал в постели. Подозревать о в чем-либо было трудно.

Теймур с Бабаевым поспешили в промтоварный магазин. Там уже кончали работу, пришлось предъявить удостоверение, вызвать заведующего.

- Девушка, которая рассчиталась недавно? - переспросил заведующий. Сафия Велиханова, живет она в Сабунчах.

Двухэтажный дом неподалеку от линии электрички, ярко освещенные окна, музыка...

- Подожди немного, - попросил Бабаев, - я сейчас разузнаю.

Через несколько минут он вышел из ворот, растерянно улыбаясь.

- Понимаешь, у них свадьба...

Теймур задумался.

- Я как раз на ее отца напоролся, - продолжал Бабаев, - он во дворе сидит, ругается. Говорит: "Дочь без спросу замуж выходит".

- Номер квартиры ты узнал?

- Да, одиннадцатая.

- Пойдем.

По скрипучей лестнице они поднялись на второй этаж... Бабаев хотел было постучаться в дверь одиннадцатой квартиры, но Теймур удержал его.

- Постой.

Некоторое время они молча прислушивались к звукам кларнета, доносившимся из-за двери. Потом Теймур тихонько постучал в соседнюю квартиру. Дверь открыл старик лет шестидесяти.

- Кого вам?

- Извините, - склонил голову Теймур. - Можно к вам на несколько минут?

Старик недоуменно оглядел незваных гостей.

- Входите.

Теймур с Бабаевым вошли, сняли фуражки. Это понравилось хозяину.

- Арташес Арутюнович, - сдержанно отрекомендовался он. - Чем могу служить?

- Арташес Арутюнович, - начал Теймур, - нам очень не хочется портить такой праздник. Посоветуйте, пожалуйста, как поделикатней вызвать невесту на несколько минут.

Старик нахмурился.

- Люди веселятся, свадьбу справляют, новый год, а вы...

- А мы себе другого дела не нашли, - с невеселой улыбкой докончил Теймур, - не так ли?.. Думаете, мы не хотели бы повеселиться, как те, что пляшут за вашей стеной? Или новый год не для нас?

- Хорошо, схожу - посмотрю, - буркнул старик.

- Одну минутку, - остановил его Теймур. - Вы хотите?..

Арташес Арутюнович не дослушал его.

- Я позову дочь. В таких делах женщины умнее нас. Вскоре он возвратился с чернявой, густобровой девушкой. Выслушав Теймура, она некоторое время колебалась.

- Ну, ладно. Я вызову Сафию на танец и шепну ей, чтобы она под каким-нибудь предлогом вышла.

Через несколько минут, боязливо оглянувшись на пороге, в комнату впорхнула этакая птичка-невеличка в свадебном платье.

- Что вам надо от меня?

Теймур выжидающе посмотрел на хозяина квартиры. Старик хмыкнул и, взяв дочь под руку, вышел в прихожую. Теймур прикрыл дверь.

- Во-первых, поздравляю вас...

Сафия кивнула.

- Спасибо. А, во-вторых, что?

- Нам нужен адрес Исфендияра.

- Какого еще Исфендияра? - дернула плечом девушка.

Теймур поморщился.

- Быстрее говорите адрес!

- Я не знаю никакого Исфендияра!

- Очень жаль, - Теймур вплотную подошел к ней. - Мы не хотели расстраивать свадьбу. Но, кажется, придется вызвать сюда вашего жениха.

Сафия, раскинув руки, закрыла собой дверь.

- Нет! Нет! Прошу вас... - девушка прерывисто дышала. - Зачем он вам?

- Я спрошу его об Исфендияре. Ведь ваш жених, наверное, знает, что вы до него встречались...

- Нет. Прошу... Он ничего не знает.

- Хорошо, Сафия. Скажите фамилию Исфендияра и его адрес.

- Он живет не в городе, а у своей сестры в Ахмедлах. Фамилия его Мардалиев. Все?

Теймур кивнул.

- Идите, Сафия - желаю вам счастья и... Получше разбираться в людях.

Сафия вдруг почувствовала, что не питает вражды к этому властному парню.

- Будьте и вы счастливы.

- Может быть, вы нам еще понадобитесь...

У девушки задрожали губы.

- Нет, пожалуйста, очень вас прошу... Не трогайте меня больше. Мой жених ревнивый, очень ревнивый.

- Ну хорошо, хорошо... - успокоил ее Теймур. - Мы больше не будем вас тревожить.

Сафия бесшумно выскользнула в коридор.

Снова асфальтовое шоссе. Воет мотор, дрожит светящаяся стрелка спидометра. Лучи фар брошены вперед, как спаренные мечи. На взгорье машина замедлила ход, фары выключили.

- Останови здесь. Потом подъедешь ближе. Теймур и Бабаев, освещая себе дорогу карманным фонариком, пошли к невысокому дому, сиротливо стоящему на отшибе. Теймур на минуту остановился, посмотрел в сторону Зыха.

- От пивзавода сюда рукой подать. Машину после аварии бросили и пешком с вещами сюда... Так?

- Это верно, - согласился Бабаев. - Только жалко, что мы ни на чей след, кроме Исфендияра, не напали.

- Почему? А Мухтаров, - бывший шофер угнанной машины?

- Почему ты подозреваешь его?

Теймур тихо засмеялся.

- А ты прикинь. Машину выкатили на руках, чтобы не потревожить соседей, и замок не сломали, а ключом открыли. Как все предусмотрительно! Одного только не предусмотрели.

- Чего?

- Своей предусмотрительностью сами подсказали: "Далеко не ищи, я в доме..."

Бабаев помолчал, вздохнул.

- Правильно говорят - "ум не в летах, а в мозгах!"

- Ну, пойдем, пойдем, - подтолкнул его Теймур, - и фонарь выключи.

Они прошли на ощупь вдоль стены и, найдя калитку, легонько толкнули ее. Заперта. Во дворе залаяла собака. Ей ответили псы сначала из ближних дворов, а потом проснулись и дальние. Сержант Бабаев с легкостью, неожиданной для его возраста, перемахнул через забор и, ударив сапогом пса, отпер калитку. В то же мгновение Теймур был уже во дворе и в свою очередь пнул пса ногой. Тот взвизгнул, отбежал к пристройке. Но в это время на веранду кто-то вышел. Пес снова осмелел и кинулся на пришельцев. Теймур направил луч фонаря на веранду.

- Убери собаку!

Немолодая женщина с изможденным лицом, закрываясь ладонью от яркого света, схватила пса за ошейник.

- Шакал! Шакал! Перестань! - Она посадила его на цепь.

- Что вам надо?

- Кто есть дома? - вопросом на вопрос ответил Теймур.

- Кроме меня, никого... а что?..

- Бабаев запри калитку!

Теймур сделал несколько шагов и остановился напротив женщины.

- Где твой брат?

- Какой брат?

- А сколько их у тебя?

- Один.

- Так вот, где Исфендияр?

- Не знаю. Сегодня праздник, а он парень холостой...

Бабаев уже запер калитку, подошел к ним.

- Здесь холодно, товарищ лейтенант. Давай немножко в доме погреемся.

Женщина поспешно преградила им путь.

- Нечего вам делать в доме!

Бабаев хрипло рассмеялся:

- Однажды у Моллы Насреддина украли папаху. А он взял и прямо на кладбище пошел, мол, где бы вор ни бегал, а этого места не минует.

- Упаси бог! - поплевала вокруг себя женщина.- Зачем мой дом с кладбищем равняешь? Уходите, а то я кричать стану, народ соберу!

- Не плохо бы, - согласился Теймур. - Все равно для обыска нужны свидетели.

Сестра Исфендияра вцепилась обеими руками в перила небольшой лестнички.

- Кто это тебе дал право обыскивать мой дом?

Теймур достал из кармана ордер на обыск, подписанный прокурором, осветил его фонарем.

- Читай!

Женщина покосилась на ордер, поджала губы.

- Неграмотная я.

- Бабаев, позови двух соседей в понятые. Не забудь запереть калитку.

Сержант вышел со двора. Пес на цепи под пристройкой снова залился лаем. Женщина неожиданно обмякла, оперлась на перила. Теймур осветил ее фонарем. Да она же беременная! Стало неловко за свою резкость.

- Где же твой муж? - участливо поинтересовался он.

- А тебе на что?

- Не хочешь - не говори.

Женщина прикусила губу.

- Говори-не говори - какой толк?

Она была очень некрасива и уже в годах. "Интересно, кто польстился на такую?" - подумал Теймур. Женщина словно прочитала его мысли.

- Этот мир сотворен на обмане. Продаем вранье, покупаем брехню...

Она тяжело опустилась на ступеньку.

Внезапно пес зарычал, рванулся с места. Калитка растворилась. Бабаев пропустил вперед высокого старика и парня на костылях, в военной гимнастерке без погон. Женщина, увидев их, прикрыла лицо длинным рукавом. Плечи ее вздрагивали. Вдруг она резко подняла голову.

- Не надо обыск делать. То, что он принес, в диване, - женщина всхлипнула. - Справа, в углу. Кажется, часы ручные...

- А остальное? - спросил Теймур.

- Унесли.

- Куда?

- Не знаю.

- С кем?

- Не знаю.

Женщина устало вздохнула, утерла глаза.

- Скоро брат сам придет, его и спросишь.

- Прошу вас, пройдемте в дом, - обратился Теймур к старику и парню на костылях. - А ты оставайся во дворе, - кивнул он Бабаеву, - шоферу нашему скажи, пусть за стеной встанет, где кусты.

- Слушаюсь.

Сержант присел возле калитки. Минута проходила за минутой, - десять, двадцать, полчаса. Бабаев подумал, что такой отдых, пожалуй, не повредит, ведь целый день на ногах. Потом в голову пришло: "Сынишка, наверное, уже спит. Поплакал, поплакал и уснул. Жена, конечно, выдержала характер, - так и не пустила его на улицу". Бабаев вздохнул, собрался сесть поудобней. Но в это время пес встрепенулся и, радуясь приходу знакомого человека, преданно взвизгнул. Кто-то осторожно толкнул калитку и, убедившись, что она заперта изнутри, просунул под засов длинное лезвие. Только теперь сержант понял, почему младший лейтенант все время повторял: "Запри калитку".

Невысокий плотный мужчина, войдя во двор, тихо присвистнул, позвал:

- Шакал! Шакал!

Пес хотел подбежать к нему, загремел цепью. Мужчина насторожился, оглядел двор. Что-то показалось ему подозрительным. Он на мгновение застыл на месте, потом, крадучись, повернул обратно к калитке, и вдруг попятился... Там кто-то стоял. Мужчина отпрянул назад, в сторону. Но и сзади ткнулся ему в лопатки недобрый ствол пистолета.

VIII

- Почему ты не звонил и не докладывал мне о ходе операции?

- Один раз я звонил, а потом не было возможности, товарищ майор.

- Возможности или нужды? Ведь ты, наверно, считаешь, что уже не нуждаешься в моих советах.

- Разрешите идти, товарищ майор?

Тарланова взорвало:

- Почему всякий раз, как заходит серьезный разговор, просишь разрешения уйти?

- Товарищ майор, я вчера просто не хотел беспокоить вас.

- Такие вещи поважнее встречи нового года. Иди, отдыхай. Я сам доведу до конца это дело.

Майор Тарланов действительно в кратчайший срок мастерски завершил операцию.

Исфендияр валил все на Мухтарова, а тот - на Исфендияра, и оба тем самым содействовали скорейшему разрешению дела. Выяснилось, что Исфендияр ранее уже имел судимость за воровство. Показания Мухтарова пролили свет еще на одно обстоятельство: Исфендияр стремился к близости с продавщицей Сафией Велихановой для того, чтобы с ее помощью ограбить промтоварный магазин в Маштагах. Исфендияр же пытался доказать, что если бы Мухтаров не дал ему ключей от гаража и машины, то он не совершил бы этого преступления.

На очной ставке Исфендияра с женой Мухтарова, которая проходила по делу, как свидетельница, эта сорокапятилетняя женщина бросилась на него с кулаками, "Пусть бог разрушит твой дом. Подлец! Выродок! Мой муж, как-никак, кормил своих детей. Это ты его сбил с пути! Чтобы тебе рот скривило, если ты когда-нибудь засмеешься!"

Еле удалось успокоить ее.

Через пару дней Тарланов, встретив Теймура в коридоре, затащил его к себе в кабинет.

- Ну, что ж, ты хорошо вел операцию. Хотя, - он подмигнул, - от моего ученика другого и не ждали. В общем, я рад, что тобою довольны. Жди самостоятельных дел.

Теймур от радости готов был расцеловать Тарланова. Впрочем, внешне это никак не выразилось.

- Разрешите идти, товарищ майор?

- Пожалуйста! - Тарланов рассмеялся. - Иди, не-людим, иди.

Теймур смущенно улыбнулся.

- Товарищ майор, значит я... приступаю к делу Турач.

Старший уполномоченный нахмурился.

- Я думал, мы с тобой помирились.

- Мы никогда и не ссорились, товарищ майор. Но...

- Пойми, Джангиров, а если твои подозрения не оправдаются?... Если и нет никакой Турач?

- Товарищ майор, я же вам рассказывал! Неужели вы?..

От недавнего благодушия Тарланова не осталось и следа.

- Ладно. Я подумаю. Иди.

Теймур, как всегда, поздно возвращался из управления. В двух кварталах от дома, на него вдруг из-за угла бесшумно кинулась большая собака. Пахнуло псиной.

- Куси его, Джек! Куси!..

И хохот.

Теймур узнал голос Меченого.

- Уйми собаку, Шамси!

- Сам попробуй. Собака с собакой всегда договорятся. А я вашего языка не знаю.

- Брось дурацкие шутки, Шамси. Я не хочу связываться с тобой.

- А что ты мне сделаешь? Ты - трус. Ты и в милицию от страха пошел. Что, будешь жаловаться, что я запугиваю тебя? А я скажу, что ты просто наговариваешь на меня, что мы враги с детства, и ты пользуешься служебным положением, чтобы отомстить. Попробуй, докажи, что это не так.

Теймур невольно усмехнулся. "А в самом деле, похоже на правду! Ведь милиционеру, принявшему взятку, ничего не удалось доказать".

- Уйди с моей дороги, Шамси!

Теймур подошел поближе, включил фонарик. Глаза у Меченого совсем превратились в щелки, веки вспухшие, красные.

- Накурился? Теперь мне понятно, с чего ты такой храбрый. Слушай, не советую тебе в таком виде встречаться со мной...

- А что, стрелять будешь?

- Нет. Сдам тебя в сумасшедший дом. Может быть, я не смогу доказать, что ты мне угрожаешь, но что ты сумасшедший я всегда доказать смогу.

Теймур повернулся, зашагал к дому. Уже у самой калитки он услышал за спиной крик.

- Мы еще посмотрим, кого из нас увезут в сумасшедший дом. Слепец!

Шамси на что-то намекал. И уже не впервые. Теймуру захотелось кинуться в темноту, схватить Меченого и выбить из него правду. Но вдали послышался удаляющийся топот. - Нет, не догнать!

В конце недели Тарланов объявил Теймуру, что операцию "Турач-Гюльдаста", пожалуй, можно начинать. Теймур не знал, как выразить свою признательность.

- Большое вам спасибо, товарищ майор! Очень большое... - Теймур не находил слов, - я даже не знаю, как мне оправдать...

- Ну, хорошо, хорошо, - остановил его Тарланов, - только не считай зазорным советоваться со мной.

- Слушаюсь. Разрешите идти?

- Иди. Желаю удачи!

* * *

Теймур взялся за дело основательно и в высшей степени осторожно. Прошло уже две недели, а он выяснил лишь очень немногое из прошлого Гюльдасты. В войну она работала на швейной фабрике имени Володарского, а год назад устроилась портнихой в артель на одной из глухих улочек города. Отец ее завмаг, арестован в 1942 году за растрату. И все. Больше узнать пока ничего не удалось.

"Да, одной рукой не захлопаешь в ладоши, - подумал Теймур. - Нужно привлечь к работе еще кого-нибудь. Но кого? Нельзя же доверить такое дело случайному человеку".

Наконец, после долгих поисков, Теймур нашел подходящую кандидатуру киномеханика Лютфи Ахмед-заде. И дирекция клуба имени Тельмана, где он работал, и райком комсомола похвально отозвались о нем. Кроме всего прочего, этот юноша жил прямо напротив Шахсуваровой и был одних лет с нею. Гюльдаста-Турач жила в старом двухэтажном доме, подвал которого служил аптечным складом. Единственная квартира первого этажа, принадлежавшая как раз Шахсуваровой, имела парадный ход с улицы, а на второй этаж надо было подниматься по лестнице со двора. Поэтому жильцы второго этажа не имели почти никакой связи с Гюльдастой и не интересовали Теймура.

Да! Лютфи Ахмед-заде являлся самым подходящим человеком. Теймур постарался разузнать о нем по возможности все.

Лютфи был средним сыном в семье, а теперь остался единственным старший брат погиб на фронте, а младший тогда же умер от тифа. Те годы были трудные и, вероятно, поэтому Лютфи вырос таким хилым, болезненным. К тому же зимой он, как-то раз поскользнувшись на лестнице, сломал себе ногу и с тех пор слегка прихрамывал.

Из-за слабого здоровья и хромоты Лютфи редко выходил на улицу, почти ни с кем не дружил и все свободное время отдавал чтению.

Теймур встретился с ним в клубе, во время сеанса. Лютфи, прокрутив "свою" часть фильма, подал знак напарнику и вышел в коридор.

- Я вас слушаю.

- Я к тебе по очень важному делу, Лютфи, - Теймур сразу повел разговор так, будто они уже давно знакомы друг с другом. - Ты нам должен помочь.

- Я? Чем же?

- Ты ровесник Гюльдасты Шахсуваровой, вы и росли по соседству. А мы хотели бы знать все, что ее касается, даже самое простое и, на первый взгляд, незначительное.

Лютфи был парнем сообразительным, он внимательно посмотрел на Теймура.

- То есть, вы хотите сказать, что Гюльдаста...

- Вот это мы и хотим выяснить. А пока скажи-ка мне, знаешь ли ты, чем она занимается теперь?

Некоторое время Лютфи колебался, но потом он решил: в том, что ему известно, ничего порочащего Шахсуварову нет и рассказал, где она работает, вспомнил об аресте ее отца. Но все это уже было известно Теймуру. Новым было лишь то, что касалось матери Гюльдасты. Это Лютфи узнал из разговора своих родителей. После ареста мужа - она собрала почти все, что оставалось в доме, и ушла, оставив пятнадцатилетнюю дочь на произвол судьбы.

Лютфи часто прерывал рассказ, каждые две-три минуты он заглядывал в окошко кинобудки, проверяя, много ли осталось до окончания части. Теймур обратил внимание, что парень заметно волнуется.

А Лютфи было от чего волноваться. Гюльдаста... Это имя было связано для него с памятью о старшем брате.

Он слыл первым силачом улицы, и никогда не давал в обиду Гюльдасту. Ей было всего лет двенадцать, но уже тогда взрослые парни засматривались на нее. "Не девочка - картинка", - повторяли пожилые соседки. А потом, Лютфи помнит, старший брат целую ночь сочинял какое-то письмо. Утром клочки этого письма валялись в углу. Брат предлагал Гюльдасте "дружить и никогда не разлучаться" - это была обычная формула школьников того времени.

Потом война, похоронка на серой бумаге, рыдания матери. Лютфи все дни проводил у окна, и сердце его замирало всякий раз, как в дверях напротив появлялась Гюльдаста. Он много читал. Но в каком бы веке, в какой бы стране ни происходило действие романа - героини всегда представлялись ему похожими на Гюльдасту. А на улицу повадились какие-то незнакомые парни. Это раздражало и в то же время, словно бы подбадривало Лютфи, сокращая расстояние между ним и выдуманной героиней. Гюльдаста будто сама говорила: "Я живая, я не из книг... И расстояние между нами - лишь несколько метров асфальта, разделяющих наши дома".

Однажды она даже подошла к нему. Лютфи читал, сидя на ступеньке. Гюльдаста, поймав его взгляд, кокетливо улыбнулась и спросила, что за книга у него в руках. От неожиданности у Лютфи пересохло в горле, он молча показал ей обложку.

- "Хаос"? - безразлично протянула Гюльдаста. - Тебя зовут Лютфи?

Парень молча кивнул, будто поперхнувшись своим именем.

- Что ты молчишь? - усмехнулась Гюльдаста. - У тебя что, языка нет?

Лютфи вскочил. Ему хотелось убежать, спрятаться, на глаза навернулись слезы. Он закрылся книгой.

- Да ты совсем дугачок, - испугалась Гюльдаста и поспешно отошла. После этого Лютфи так и не решался заговорить с нею. Но он часто слышал ее голос. И даже картавость Гюльдасты казалась ему особенно милой.

Конечно, всего этого Теймур не знал. Но короткие, отрывистые ответы: "не знаю", "может быть", "не замечал" - показались ему странными. И однажды он, задержав Лютфи после третьего сеанса, без обиняков спросил:

- Ты любишь ее?

Парень растерялся. Пожалуй, он бы и себе не смог ответить на этот вопрос. Но в глазах его была такая боль, что Теймур невольно отвел взгляд.

- Слушай, конечно, в такие дела вмешиваться не принято. Но ты помогаешь нам, и мы должны, обязаны помочь тебе, - Теймур потер лоб, помолчал. Гюльдаста наводчица крупной шайки. На ее совести убийство шофера, у него осталось девять человек детей.

- Не может быть! - голос Лютфи дрожал.

- Нет, может, - жестко произнес Теймур, - и ты, конечно, понимаешь, что я доверяю тебе, если рассказываю такое.

Лютфи долго молчал тогда.

Странно, но после этого разговора он неожиданно для самого себя увидел многие поступки Гюльдасты совсем в ином свете, с болью ему пришлось признать подозрительность ее поведения. Окно девушки часто остается темным по вечерам. Значит, она не ночует дома? А почему никто не знает имени того молодчика, что стал захаживать к ней после отъезда матери? И, кажется, иногда он оставался у нее до утра.

Теперь Лютфи все свое свободное время не отходил от окна. Но помощи его одного Теймуру было мало. Ведь по вечерам Ахмед-заде бывал на работе, в клубе. Пришлось привлечь еще нескольких человек: заведующего детсадом, который помещался напротив артели, где работала Гюльдаста; сторожа аптечного склада в ее доме. Кроме того, для непосредственного наблюдения был выделен милиционер Скворцов - рослый, сероглазый парень, в недавнем прошлом пионервожатый.

Прошло всего три дня, как он включился в операцию, а Теймуру уже не было покоя от различных планов и предложений. Владимир Скворцов обладал богатейшей фантазией. То он предлагал войти в доверие к Гюльдасте под видом связного от какой-нибудь другой шайки, то еще что-нибудь.

Теймур прозвал его д'Артаньяном, и всякий раз, когда этот новоявленный мушкетер от милиции начинал выкладывать свой очередной проект, с улыбкой одергивал его: "Бери пониже".

Наконец, Володя перестал витать в облаках и предложил довольно интересный план.

- Товарищ Джангиров, в милиции я недавно, никто почти еще не знает об этом, кроме своих. Разрешите мне поступить в артель, где работает Гюльдаста.

Теймур заинтересовался.

- Как же это?

- Устроюсь туда помощником, грузчиком, в общем, подсобным рабочим, а потом заделаюсь механиком или техником, как это там у них называется, Володю опять немного занесло. - А что, ознакомлюсь с потрохами швейных машин. Разве нельзя?

- Постой, постой, - остановил его Теймур, - сколько же лет ты собираешься выслеживать Шахсуварову?

Володя сразу увял.

- Да, это правда...

Но Теймур хлопнул его по плечу.

- Не падай духом. Над этим, кажется, стоит подумать.

IX

К полуподвалу, где помещалась артель, с грохотом подкатил грузовик. Молодой, голубоглазый грузчик в залатанной стеганке лихо спрыгнул на землю и, шлепая оторванной подметкой, сбежал по ступенькам в цех. Почувствовав на себе взгляды девушек, он смачно высморкался и небрежным шлепком сбил ушанку на глаза.

- Чего таскать-то?

Поднимаясь по лестнице с тюком готовых платьев, новый грузчик споткнулся и чуть было не упал. В цеху послышался чей-то смешок. Но это не смутило парня. Он белозубо улыбнулся, подмигнул девушкам.

Через несколько дней Владимир Скворцов уже докладывал Теймуру:

- Гюльдаста ничем вроде бы не выделяется среди других девушек. Вот только я слышал, что по вечерам под пятницу она иногда в мечеть ходит.

Теймур насторожился.

- С кем она встречается там? К ней подходит кто-нибудь?

Володя развел руками.

- Я не решился пойти за нею. Еще скажут, что надо этому белобрысому в мусульманской мечети?

Теймуру пришлось согласиться с ним.

- Правильно, Это я как-нибудь проверю. Что еще у тебя?

Скворцов рассказал, что Гюльдаста очень любит посещать свадьбы. Частенько она заходит к почти незнакомым людям, веселится, танцует. Быстрые танцы она исполняет так темпераментно, что, говорят, ей могут позавидовать профессиональные танцовщицы. По словам болтушки Марджан, одной из портних артели, когда Гюльдаста выходит в круг, многие пожилые женщины уговаривают ее: "Ай, дочка, ай, невестка, ради бога, спляши еще!" И спрашивают друг друга: "Чья это такая красивая? Откуда она?" Гюльдаста, обычно, не краснеет и не смущается. На вопросы, откуда она, отвечает уклончиво: "Вы не знаете, мы не здешние". Если же ее полусерьезно начинают сватать за кого-нибудь, то она отговаривается: "Я, мол, замужем, но муж в отъезде". Марджан сболтнула Скворцову, что кто-то заранее предупреждает Гюльдасту - где и когда будет пышная свадьба.

Теймур задумался.

Все это, разумеется, интересно. Но только за посещение свадеб и мечети человека не арестуешь. А ничего другого, заслуживающего внимания, узнать пока не удалось.

Охранник аптечного склада - старый лезгин Абдуррашан при встречах с Теймуром только разводил руками.

- Ничего не могу тебе сказать, сынок. Все спокойно.

И заведующая детсадом Шойля-ханум говорила то же самое: "Пока все спокойно. Я ничего не замечаю".

Словно кто-то взял Гюльдасту за руку и предупреждает ее: "Тут надо поосторожней... А здесь тебя ждет ловушка... Туда не ходи..." Но кто этот ангел-хранитель?

Надо еще раз проанализировать все полученные сведения.

Ну, страсть к свадьбам - это понятно. Там она высматривает "лакомые куски". А мечеть для чего? В набожность Гюльдасты как-то не верилось. И еще - почему она говорит, что замужем? Ведь в паспорте у нее никаких записей о браке нет. Возможно, это говорится для того, чтобы не привлекать интереса слишком настойчивых свах. А если - нет?

Теймур решил поделиться с Тарлановым.

Старший оперуполномоченный, выслушав его, недоуменно приподнял плечи.

- И мечеть, и свадьбы, и муж, и ничего дельного! Да она же сбивает тебя с толку, и день ото дня все больше. Не знаю. Я бы на твоем месте арестовал ее пока не поздно.

Теймур по привычке задумчиво потер лоб.

- Но ведь в последнее время никаких происшествий нет, верно?

- А откуда ты знаешь, что они действуют только в Баку, на Апшероне? Может, они сейчас орудуют в районах, в других городах!?

- Разрешите продолжать операцию? - поднялся Теймур.

- Я-то тебе давно разрешил, - криво усмехнулся Тарланов. - Только не дай этой лисе сбить тебя со следа. В общем, если будут затруднения, не стесняйся, иди ко мне.

Теймур и сам уже начал сомневаться: "Может, действительно, не надо было разводить церемонию, как говорит Тарланов? Ведь Гюльдаста разгадала наши намерения - в этом уже сомневаться нельзя. Где же я допустил ошибку?" Он все больше утверждался в мысли, что кто-то предупредил Гюльдасту. Но кто?

Теймур не мог не верить своим людям. Но кого же тогда заподозрить?

Дня через два Тарланов вызвал к себе Теймура.

- Мне самому это дело покоя не дает, - хмуро признался он. - Слушай, а про того милиционера, которому она взятку дала, ты забыл?

Теймур чуть не стукнул себя по лбу: "Правильно!" Ведь вполне вероятно, что они знакомы. Иначе Гюльдаста вряд ли решилась бы дать ему взятку. Вот встречает ее этот тип и говорит приблизительно такое: "Хорошо, что тот младший лейтенант из уголовного розыска не успел записать твоего адреса и фамилии, а то из-за тебя я поплатился бы головой". "Как это не записал?" поражается Гюльдаста. - "Да ведь он целый протокол составил. Так ты говоришь, он из уголовного розыска?.."

Теймур горячо ухватился за эту версию. Но выяснилось, что того злополучного милиционера давно уже уволили со службы и он тогда же уехал на родину в Казах. А ведь операция "Турач" началась сравнительно недавно. Если даже, допустить, что взяточник был знаком с Шахсуваровой, и сразу же после истории с разбитым стеклом сболтнул ей что-нибудь, то все равно не верится, чтобы Гюльдаста следовала его предостережению. В конце концов, ей было бы проще уехать куда-либо - страна большая.

В эти дни Теймур совсем потерял покой. Дома его почти не видели. С утра до вечера он был на ногах, стараясь потуже стянуть кольцо вокруг Гюльдасты, не допустить никакой, даже самой маленькой лазейки.

К Шойле-ханум он приходил обычно попозже, после того, как матери забирали своих детей, и большинство работниц уже покидало детсад.

Однажды Теймур не застал заведующую в кабинете. Шойля-ханум готовила кроватку какому-то всхлипывающему малышу. Теймур с улыбкой откинул мальчонке чубчик со лба:

- Как тебя зовут, а?

И вдруг из-под бровей на него сверкнули необычайно красивые, бархатисто-черные глаза. Теймуру показалось, что он уже где-то видел эти длинные, загнутые кверху ресницы.

- Так как зовут тебя, малыш? Чей ты?

- Его зовут Фахраддин, - ответила Шойля-ханум, оправляя простыню. Мать его заболела, за ним некому присмотреть...

- А кто его мать? - заинтересовался Теймур. - Что с ней?

- Зовут ее Фатьма... кажется, у нее астма, говорят, страшные приступы удушья.

- Астма? У такой молодой женщины?

- Она вовсе не молодая, ей за пятьдесят. Пойдем, пойдем, - Шойля-ханум слегка подтолкнула Теймура к дверям своего кабинета, - и мальчишка этот не ее ребенок. Она усыновила его и так привыкла, что...

- А где его родители? - Теймур даже не заметил, что перебивает женщину, которая годится ему в матери. Шойля-ханум покачала головой.

Кто знает... Она говорит, что нашла его младенцем на скамейке в саду и сообщила в милицию. Но родителей ребенка так и не смогли разыскать. Он не был зарегистрирован ни в одном роддоме. Наверно, мать родила его у акушерки с нелегальной практикой, а, может, просто дома. Скажи, а почему это тебя так интересует?

- Да, так... - пожал плечами Теймур. - Что нового у вас, Шойля-ханум?

Пожилая женщина некоторое время молча наводила порядок на своем письменном столе, потом откровенно призналась:

- Знаешь, я не могу понять, что ты хочешь от этой девушки. Она красива, как вот эта роза на окне... Все подруги любят ее.

Теймур подошел к окну, осторожно потрогал острые шипы на стебле.

- А вы думаете преступник бьет себя в грудь и кричит: "Эй, народ, я преступник!" Какой же дурак сделает это? Если она так умело притворяется, значит, очень опытная.

Шойля-ханум грустно улыбнулась.

- Не могу! Никак не могу понять, откуда у молоденькой девушки такой опыт и коварство. Когда же она успела испортиться до такой степени?

- Я тоже долго думал об этом, - кивнул Теймур, - мне кажется, здесь во многом виновата война. Шахсуварова была тогда еще подростком; все думали о фронте, не до нее было. А она, видя безнаказанность... Ну и потом, конечно, мать ее бросила - это тоже сыграло большую роль. - Теймур помолчал. - Я, пожалуй, пойду Шойля-ханум. Прошу вас - будьте внимательны.

X

Володе уже казалось, что он всю жизнь только тем и занимался, что разгружал машину, таскал вниз рулоны ткани, а потом заполнял кузов готовыми детскими пальтишками, платьями. И так - каждый день. Скучно! Как-то не очень верилось уже, что портниха Гюльдаста - опасная преступница. Недавно она пришила ему тесемки, к ушанке, залатала телогрейку. Вообще, в цеху очень хорошо относились к Скворцову. Во время перерыва девушки, разворачивая свертки со своими скромными завтраками, наперебой угощали Володю. Он смущался, краснел и в конце концов стал к обеденному часу незаметно исчезать. Дело было еще в том, что после обеда Гюльдаста обычно раскрывала свою старенькую, потрепанную сумку и угощала всех сладостями. Девушки смеялись: "Гюльдаста такая сластена, - она всю зарплату тратит на печенья и конфеты". Володя сам был большой любитель сладкого, но он никак не мог заставить себя взять что-нибудь у Гюльдасты - это казалось ему предательством.

В помещении артели не было туалета и работникам приходилось бегать во двор напротив. Девушки, обычно, пошептавшись перед этим, убегали туда вдвоем-втроем. Естественно, бывал в этом дворе и Володя. Однажды он заметил, как Гюльдаста вышла из какой-то квартиры на первом этаже. Володя исподволь разузнал, кто там живет. Оказалось - немолодая женщина Фатьма с пятилетним сыном. Женщина сейчас болела, видимо, Гюльдаста просто забежала справиться о ее здоровье.

Володя не нашел в этом ничего подозрительного, но все же доложил об этом Теймуру, потому что, собственно говоря, больше и докладывать-то было не о чем.

Теймур, стараясь не выдать волнения, приказал Скворцову, как можно тщательнее вести слежку именно в этом направлении.

При встрече с Лютфи Ахмед-заде он завел разговор о тайном замужестве Гюльдасты. Надо сказать, что Лютфи оказался единственным из всех привлеченных к операции, кто не остыл и твердо надеялся разоблачить Турач. Он как бы мстил ей за обманутые мальчишеские мечты.

После некоторого раздумья Лютфи припомнил, что в начало 1943 года, то есть пять лет тому назад Гюльдаста действительно где-то пропадала месяца два-три, но каких-нибудь изменений в ее фигуре он, насколько помнится, не замечал.

Теймур поспешил в детсад и с помощью Шойли-ханум попробовал узнать у Фахраддина, кого он знает, кроме своей приемной матери. Но мальчонка, как незадачливый попугайчик, твердил одно и то же: "Моя мама - Фатьма, а папы у меня нет".

* * *

Вечерело. В цеху уже зажгли свет. Близился конец рабочего дня. Володя, заметив "скорую помощь" возле детского сада, кинулся туда узнать в чем дело. Дверь распахнулась, вышла заведующая с ребенком на руках и села в машину. Володя возвратился в артель и на вопрос "Что там случилось?" с печальным видом покачал головой:

- Говорят, малыш, какой-то Фахраддин, тифом заболел.

Он покосился на Гюльдасту. Та даже не дрогнула, на лице ее не появилось никаких признаков волнения или тревоги.

- Может, пойти сказать тете Фатьме? - предложил кто-то из девушек.

- Что за глупость? - рассудительно заметила Гюльдаста. - Разве можно больному человеку говорить такое?

После окончания работы, она неторопливо остановила машину, отряхнула платье, не спеша подошла к осколку зеркала на стене поправить волосы. Затем, накинув пальто, вместе со всеми вышла из цеха.

Володя разочарованно поскреб затылок, - нет, какой бы она ни была... Если это ее ребенок - я заметил бы, здесь сфальшивить трудно.

А в это время Фахраддин, прижав нос к запотевшему стеклу машины, то и дело тормошил Шойлю-ханум.

- Посмотри, тетя Шойля, посмотри вон туда! - радостно вскрикивал он.

Разумеется, мальчишка и не думал болеть. И прогулка очень понравилась ему. Еще бы! Ведь он в первый раз катался на машине.

Как странно! Все убегает назад - и столбы, и дома, и какие-то веселые мальчишки с собакой. Куда это они, интересно?..

- Тетя Шойля, а мы много будем кататься?

В этот вечер Шойля-ханум осталась ночевать на диване в своем кабинете по мнению Теймура, обязательно должен был кто-то позвонить и спросить о здоровье Фахраддина. Однако, ни в эту ночь, ни назавтра никакого звонка не последовало. Теймур обратился в скорую помощь, но и у них никто не справлялся о состоянии ребенка. Напротив, произошло нечто неожиданное и странное.

С утра выпал снег. К середине дня городские улицы приняли необычный, по-северному торжественный вид. Бакинские мальчишки, для которых снег всегда редкость, старались наиграться сразу за всю зиму: кувыркались в сугробах, бросались снежками, поспешно устраивали катки.

Володю Скворцова и самого подмывало повозиться вместе с ними. Он даже попробовал прокатиться по льду, чуть не упал и весело рассмеялся. Вдруг кто-то преградил ему дорогу.

Володя искренне удивился.

- Гюльдаста! Откуда это ты?

- Домой иду, - девушка смахнула с носа снежинку, улыбнулась.

Володя заметил в руках у нее сумку.

- Тебе, наверно, тяжело? Дай, помогу. Что-что, а тяжести таскать я умею!..

Гюльдаста благодарно кивнула, отдала сумку, и, боясь поскользнуться, крепко взяла его под руку.

Володя немного смутился. Девушка, кажется, заметила это, заглянула ему в лицо, доверительно подмигнула.

Володе вдруг стало жарко. Он почувствовал, что еще немного - и он бросится целовать эти лучистые глаза, яркие от мороза губы... А Гюльдаста, запрокинув голову, смеялась. Потом вдруг оборвала смех, еще плотнее прильнула к его руке, как будто хотела сказать: "Что я захочу, то ты и сделаешь. Один мой взгляд - и все!.." Старый Абдуррахман. сидевший над ведром с раскаленными углями, кутаясь в непомерно большой тулуп, проводил их любопытным взглядом. Гюльдаста неожиданно обернулась.

- Салам, дядя.

Старик удивился еще больше - она никогда раньше не здоровалась с ним.

- Дядя, если я на несколько дней уеду в Сальяны, будь любезен, поглядывай и за моим домом. Ладно?

Абдуррахман, грея руки над углем, кивнул.

- Мне присмотреть не трудно. Только куда в такую метель в путь собираться?

- У меня тетя заболела.

- Ай, ай, ай, - посочувствовал Абдуррахман, - поезжай, поезжай, а за домом твоим я присмотрю.

- Большое спасибо.

Поднявшись по ступенькам, Гюльдаста открыла ключом дверь.

- Заходи, Володя.

Скворцов нерешительно топтался у порога.

- Может, я пойду...

Гюльдаста настойчиво потянула его за рукав.

- Нет, я так тебя не отпущу. Сейчас чай вскипятим. Володя вздохнул отказываться было неудобно. Гюльдаста пропустила его в прихожую и, прикрыв наружную дверь, принялась раздевать, как малого ребенка - расстегнула пуговицы потертой стеганки, сняла ушанку. Володя схватил ее тонкие, холодные пальцы.

- Что ты делаешь?

Гюльдаста игриво хохотнула.

- Кто же в верхнем в дом заходит? Снимай.

Мысли молниеносно сменяли одна другую. "Интересно, кто там, в комнате? Почему она затащила меня к себе? Может, поинтересуется, что с Фахраддином? Нет, она подозревает меня, иначе могла бы спросить тотчас же, как я вернулся от дверей детсада. Эх, посоветоваться бы с Джангировым - уж он бы разобрался! Заперла она входную дверь или нет?"

- Что с тобой, Володя? - Гюльдаста с улыбкой заглянула ему в глаза.

Володя словно бы очнулся.

- Я боюсь...

- За меня?

- Нет, за себя. Я еще никогда не встречал такой красивой девушки.

Гюльдаста ласково подтолкнула его.

- Не болтай глупости. Входи.

Скворцов быстро обвел глазами большую запущенную комнату с высоким потолком. Кроме обеденного стола, придвинутого к дивану, и старомодного буфета, здесь ничего не было. Краска на стенах и оконных рамах потрескалась, шелушилась. В дверном проеме слева виднелись ножки кровати. Противоположная дверь, видимо, вела в коридор и на кухню.

- Садись! - весело приказала Гюльдаста.

Володя сел спиной к окну, так можно было держать под наблюдением все три двери. Он полез в карман, будто за платком, нащупал пистолет, поставил его на боевой взвод.

Гюльдаста скинула пальто и, напевая что-то вполголоса, весело захлопотала. Она исчезала то в одних, то в других дверях, возвращалась, снова уходила.

В комнате было очень холодно. Гюльдаста внесла керосинку, опустила около стола, поставила на нее чайник. Потом застелила стол старенькой скатертью, расставила сласти, от которых Скворцов всегда отказывался.

- Угощайся!

Володя сморщил нос.

- Я терпеть не могу сладкого.

Гюльдаста растерялась.

- Чем же мне угостить тебя?

- Да ладно... Сколько у тебя комнат?

- Две.

- Ты живешь здесь одна?

- Да... Отец в заключении, а мать уехала.

Гюльдаста отвечала без утайки. Но настороженному Скворцову именно это показалось странным. Почему она рассказывала ему свою биографию, распахивала двери комнат? Будто желая сказать: "Смотрите - вот я, вот мой дом! Мне нечего скрывать".

Гюльдаста тем временем принесла стаканы и блюдца, налила чай, пододвинула стакан гостю.

- Пей, Володя.

Сама она уселась напротив него. Скворцов постепенно успокоился - в конце концов, старый Абдуррахман видел, что он вошел сюда.

Володя достал платок, высморкался. Разумеется, ему было известно, что за столом этого делать не полагается, но ведь он - грузчик. Гюльдаста укоризненно посмотрела на него, и Володя, как провинившийся ребенок, заморгал своими большими серыми глазами.

- Кажется, ты тоже одинок, как я, - вздохнула Гюльдаста.

"Ну, главное началось!" - подумал Скворцов. Он опять невинно похлопал глазами.

- Нет, у меня и мать, и отец живы. Правда, отец инвалид войны и мать больная...

- Ты - единственный сын у них?

- Нет... были и брат, и сестра. Только они не вернулись с фронта. Вот мать и заболела.

Гюльдаста испытующе посмотрела на него.

- Хочешь, я буду тебе сестрой?

Володя шмыгнул носом.

- А что мы будем делать, как брат и сестра?

- Я буду о тебе заботиться, а ты обо мне.

- Как?

- Для начала я хочу, чтобы ты взял у меня вот это.

Гюльдаста прошла в боковую комнату и вынесла оттуда костюм, сшитый из очень дорогого материала.

- Я его немного подошью и носи на здоровье.

Володя удивился.

- Мне? Такой костюм? Откуда у тебя столько денег?

- Это костюм моего отца.

- А-а, - протянул Володя, - а что я должен сделать для тебя?

Кажется, он немного переиграл. Гюльдаста внимательно посмотрела на него.

- Пей чай, Володя. Может, тебе свежего подлить?

- Скажи, если тебя задевает кто-нибудь? - настаивал Скворцов, - так я того человека!.. Ты не смотри, что я тихий, у меня, знаешь, какие ребята есть?! Ты только скажи...

- Скажу, - согласилась Гюльдаста. - Вот в Сальяны съезжу - потом...

Володя понял - дальше настаивать не следует.

- Ну, спасибо тебе за чай-сахар! Пойду.

Гюльдаста задержала его.

- Одень пиджак - я хоть погляжу, как он на тебе сидит.

- Не-е, - замотал головой Володя, - я не хочу в долгу быть.

Девушка порывисто потянулась к нему.

- Ой, Володя, если ты поможешь мне, я у тебя в вечном долгу буду!... Один человек...

- Чего он от тебя хочет?

Гюльдаста стыдливо опустила глаза.

- Понимаешь...

Скворцов вдруг почувствовал, что еще немного в он поверит во все: и в скромно опущенные девичьи глаза, и в беспомощно хрупкие плечи, в каждое ее слово! Он схватил шапку, уже с порога крикнул:

- До свидания.

- П'гощай, Володя...

Медленно падали снежные хлопья. Старый Абдуррахман прохаживался возле дома. Скворцов молча прошел мимо него и, схватив на ходу горсть снега с какого-то подоконника, свернул в боковую улочку. Внезапно ему преградили путь. Рука сама собой опустилась в карман.

- Володя!? Ты? - послышался голос Теймура.- Что ты делал у нее дома?

Скворцов перевел дух.

- Она сама зазвала меня...

- Идем! Идем, - потянул его за руку Теймур, - здесь стоять нельзя.

За углом их ждала машина с потушенными фарами. Оказывается, Абдуррахман, не теряя ни минуты, позвонил в уголовный розыск. Теймур обрадовался ценному сообщению, решив, что наконец-то сможет увидеть человека, который посещает Гюльдасту. И вдруг - Скворцов!

В машине Володя подробно рассказал все, что произошло в этот вечер. Теймур недоумевал. "Вот это задача! Зачем понадобилось Гюльдасте зазывать к себе Скворцова, да еще выкладывать ему свою биографию? Возможно, она руководствуется пословицей: "Самая лучшая ложь - правда"? Но в таком случае она просчиталась. Ведь договариваясь с Абдуррахманом, убеждая Скворцова в своей честности, она тем самым показала, что прекрасно знает, кого приставили наблюдать за нею. А может быть, у нее просто не выдержали нервы, и она, как затравленная лисица, сама бросилась навстречу опасности?"

И снова всплывал главный вопрос: "Откуда она узнала обо всем? Кто ей сказал?"

- Так как же, все-таки? - не выдержал, наконец, Володя. - Что будем делать, товарищ Джангиров?

- А? - очнувшись, переспросил Теймур. Он потер лоб. - Ну, то, что ты костюм не взял - хорошо. Иначе она еще больше утвердилась бы в своем подозрении. А вот изъявление готовности защищать ее - ошибка.

Скворцов удивился:

- Почему?

- Потому, что она не поверила в твою искренность.

Володя потер нос большим пальцем.

- Так точно, товарищ младший лейтенант, я увлекся немного.

- Нет, очень даже много. Про Фахраддина она так и не спросила?

- Ничего не спрашивала, товарищ младший лейтенант. По-моему, в отношении ребенка мы переборщили.

- Пожалуй, и в самом деле, перестарались, напутали, - задумчиво согласился Теймур - но брови, глаза... будто мальчишка их одолжил на время у Гюльдасты. И по возрасту, вроде, подходит.

Володе не хотелось спорить с младшим лейтенантом.

- Товарищ Джангиров, кто будет сопровождать Гюльдасту до Банка?

- Уж, конечно, не ты. Нужно поговорить с Тарлановым, чтобы выделил еще кого-нибудь.

XI

- Опять ты не спишь, мама. Сколько раз я просил - не жди меня! Тебе беречь надо себя. Что я - малое дитя? Захочу поесть - возьму сам и подогрею.

Джаваир, не поднимая глаз, поставила на стол ужин, принесла чайник.

- Пока я вас не увижу, ко мне и сон не идет. Сеймур еще ничего - рано приходит. И ты, если бы мать любил, мог приходить пораньше.

Теймур в сердцах отодвинул тарелку, так ни к чему и не притронувшись. Начал стаскивать сапоги. Мать притаилась в уголке, всхлипнула. Некоторое время Теймур молча хмурился, но потом не выдержал.

- Что с тобой, мать?

- Скажи, что я тебе сделала, сынок? - сквозь слезы спросила Джаваир, Разве может сын отворачиваться от родной матери?

Теймур обнял ее.

- Ну, перестань, перестань... Ну, не плачь...

Сеймур проснулся и, ничего не понимая, уставился на мать и брата, стоявших в обнимку. Теймур поцеловал мать в заплаканные глаза и, улыбнувшись, хотел потрепать Сеймура по голове. Но вдруг сдержался. Лицо брата как-то переменилось. Да он же усы отрастил! Густые, с золотистым отливом - они делали его лицо еще более привлекательным, мужественным.

Сеймур спросонья потер глаза, протяжно зевнул:

- Из университета тебе бумагу прислали.

- Какую бумагу?

- Пишут, что надо сдать остальные два экзамена.

- Ладно, вот съезжу - потом...

- Куда ты уезжаешь, сынок? - испугалась Джаваир.

- Да я на два-три дня. Не беспокойся, мама, небольшую проверку надо провести, - ответил Теймур и, ему совсем не хотелось есть, сел за стол. Выпив стакан чаю, он принялся рассказывать смешные истории о сержанте Бабаеве.

Сеймур хохотал до колик, и даже мать развеселилась.

- У вас там каждый день, как в театре... а я тут изнываю. Ты бы почаще рассказывал...

* * *

Поезд Баку-Астара. У окна, нервно теребя косынку, сидела красивая девушка.

- Куда путь держите? - обратился к ней веселый, голубоглазый парень, который все время подшучивал над старушкой-соседкой, пугающейся паровозных гудков.

Девушка насмешливо оглядела случайного попутчика. Совсем молоденький, на щеках золотистый пушок.

- Я еду до Банка. А вы?

- И я туда же. На практику.

- Вы учитесь?

- Да, в Москве, в рыботехникуме. Скажите, что это за место Банк?

- Не знаю, я и сама ни г'азу там не была. Тетя моя живет там...

На минуту наступило неловкое молчание.

- Меня звать Алеша. А вас?

- Мое имя Гюльдаста. Если хотите, зовите Гюлей, Я очень 'гада, что нашла попутчика. Хотите остановитесь у нас, моя тетя гостеп'гиимная...

- Спасибо. Но зачем вам лишние хлопоты? Я даже не знаю...

На одной из станций Алеша, прохаживаясь вдоль перрона, подошел к какому-то пассажиру из другого вагона. - У вас не найдется спичек? - и тихо добавил, - товарищ Джангиров, она меня приглашает к своей тетке. Как быть?

- Приглашение надо принять... если не боишься.

- Слушаюсь.

Алеша вернулся в вагон и принялся рассказывать Гюльдасте о московском метро, о высотном здании, что заложили на Котельнической набережной.

В Сальянах он, закинув за спину свой рюкзак, помог спутнице донести вещи до автобусной станции. Минут через двадцать все едущие на Банк разместились в стареньком, разболтанном грузовике с крытым кузовом и покатили по широкой равнине, кое-где покрытой белыми пятнами тающего снега. Слева, не желая отставать от автобуса, в глубоком русле бежала Кура.

Через два часа после них. выехал и Теймур. Он очень волновался сотрудник, сопровождающий Гюльдасту, был всего лишь практикантом, правда, не из рыбного техникума, а из спецшколы милиции, но все равно - дело опасное, а ему еще и девятнадцати нет.

Теймур впервые попал в эти места. За окном проносились селения, утопающие в зелени, вон промелькнула роща каких-то толстоствольных, неизвестных ему деревьев. Постепенно беспокойные мысли покинули Теймура, вернее, отодвинулись куда-то на второй план.

Машина, миновав заросли странных, красноватого цвета кустов, остановилась на берегу Куры. Внизу, у самой реки, виднелся небольшой помост. Дощатый паром, на который только что въехал тяжелый "форд", отвалил от противоположного берега. Река, стремясь снести паром вниз, сама же передвигала его по натянутому наискось канату в руку толщиной.

Теймур прикинул - в случае особой нужды, можно переправиться минут за пятнадцать-двадцать.

Хотя сейчас, конечно, торопиться было некуда. "Пусть приедут, устроятся на новом месте".

Алеша помог Гюльдасте сойти с грузовика, взял у нее из рук тяжелый чемодан.

- Ой, я тебя так ут'гуждаю... Дай, хоть 'гюкзак твой понесу.

Алеша только молча улыбался.

После долгих поисков они, наконец, нашли нужный дом. Двор вместо забора был обнесен старой рыбачьей сетью, натянутой на колья, в углу возле дома лежала перевернутая лодка.

- Тетя Наджабат, тетя Наджабат! - позвала Гюльдаста.

На веранде показались два толстощеких малыша лет по пяти. Мальчишки были похожи друг на друга, как две половинки одного яблока. Некоторое время они таращили глазенки на Гюльдасту, потом убежали в дом и вернулись уже в сопровождении высокой, очень полной женщины. Толстуха несколько мгновений недоуменно переводила взгляд с Гюльдасты на Алешу.

Наконец Гюльдаста решила помочь ей:

- Тетя Наджабат, ты что, гостей принимать не хочешь?

Женщина проворно подбежала к забору.

- Вай, да это же Гюльдаста! - всплеснула она руками.

Если внимательно приглядеться, можно было заметить между ними отдаленное сходство.

Толстуха поспешно вытерла руки о фартук и, выбежав на улицу, обняла племянницу.

- Пойдем в дом, пойдем, красавица ты моя!

Гюльдаста еле высвободилась из ее объятий, обернулась к Алеше.

- Что ты стоишь в сто'гоне? Иди, познакомься с моей тетей!

Наджабат крепко пожала юноше руку и по-азербайджански спросила Гюльдасту:

- Кто это?

- Москвич. Мы в до'гоге познакомились. Он мне очень помог.

На веранде Гюльдаста задержалась, расцеловала малышей-близнецов.

- Я пе'гед вами так виновата, - вы уже под'госли, а я вас ни 'газу еще и не видела. Какие хо'гошие 'гебята,

- А ты как думала? - приосанилась Наджабат.

Гюльдаста повернулась к ней.

- Тетя, вы уж п'гостите меня - я для обоих 'гебят п'гивезла девчачьи иг'гушки и пальтишки тоже девчачьи...

Наджабат махнула рукой.

- Э-э, были бы только мы все здоровы. Хорошо, что приехала навестить нас. Хоть этим ты не похожа на свою непутевую мать.

Избавившись от вещей, Алеша поспешил в ихтиологическую лабораторию рыбокомбината, чтобы до наступления вечера представиться директору и предъявить ему документы. Там его уже дожидался Теймур. Алеша был несколько возбужден, он чувствовал себя главным героем большого сражения.

- Товарищ, Джангиров, она даже не знала толком, кто у ее тетки сыновья или дочери. И вовсе тетка не больна, - Алеша засмеялся, - такая богатырь-баба!..

Теймур не разделял его веселья, по-тарлановски забарабанил пальцами по столу, нахмурился.

- Захочешь найти меня - я буду в парткоме. Здесь я навел кое-какие справки о ее родственниках. Слушай, чтобы ты смог лучше ориентироваться. Тетка Гюльдасты известна в поселке, как хорошая, вполне добропорядочная женщина. Муж ее - Халид, старшина моторного баркаса, по словам товарищей тоже человек честный, коммунист. Из Баку, из других городов писем они не получают. Гостья к ним пожаловала впервые.

Теймур умолк, задумался: "Значит, Гюльдаста опять морочит нас. Зачем она приехала сюда, к тетке, которую никогда и родственницей-то не считала? Проверить, ведется ли за ней слежка? Так она давно это знает!"

- Ну, ступай, - Теймур, не желая портить Алеше настроение, улыбнулся. - Иди, иди, а то опоздаешь к обеду.

Алеша, действительно, возвратился как раз вовремя, - в комнате на низком столике дымилась ароматная чихиртма. Плечистый, черноусый Халид широким жестом пригласил гостя к столу.

Алеша, как и Владимир Скворцов, отлично владел азербайджанским языком. Но сейчас, находясь в роли москвича, он беседовал с хозяином только по-русски. Разговор шел о рыбном деле. Алеша внимательно слушал Халида, поддакивал, стараясь ничем не выдать, что он прислушивается и прекрасно понимает то, о чем говорят тетка с племянницей.

Оказалось, Наджабат очень недовольна своей сестрой и даже "готова придушить", если доведется встретить. Потом она спросила Гюльдасту, что с отцом, скоро ли он освободится.

Девушка неопределенно пожала плечами и заговорила о своих делах.

- А желанный у тебя есть? - полюбопытствовала тетка и сама же громко засмеялась. - Если есть, не стесняйся, дай мне знать, приеду посмотрю, что за человек...

Гюльдаста ничего не ответила и, услышав, что Халид завтра с утра собирается в море, попросила взять и ее с собой.

- И ты поезжай с нами, - обернулась она к Алеше. - Не знаю, у меня же практика...

- А ты уст'гой завтра отдых. Хо'гошо?

Алеша после некоторого раздумья согласился:

- Ладно, отговорюсь как-нибудь.

- Тогда ложитесь пораньше, а то вставать засветло... - усмехнулся Халид.

Алеша провел бессонную ночь. Он слышал, как Гюльдаста укладывалась спать в соседней комнате вместе с теткой и двоюродными братишками. Потом они еще час-полтора переговаривались вполголоса. Наджабат расспрашивала племянницу о бакинской жизни, рассказывала про своего мужа. "Только он строгий очень", - вздохнула она. Один из мальчиков проснулся, закапризничал. Гюльдаста не дала тетке встать, сама поднялась, убаюкала малыша. Слышно было, как шлепали по полу ее босые ноги. Наконец, все стихло...

Утром Алеша встал с тяжелой, гудящей, как котел, головой, вышел во двор и вместе с Халидом умылся до пояса ледяной водой. Усталость от бессонной ночи будто бы прошла. В тендире2 уже потрескивали дрова из отверстия тянуло горьковатым дымом. Оказывается, Наджабат встала раньше всех. Гюльдасты нигде не было видно, наверно, она еще нежилась в постели.

- Я каждое утро делаю километровую пробежку, - объявил Алеша. - Пока тетя Наджабат готовит чай, я пробегусь по дороге. Меня на смех не поднимут?

Халид слегка удивился такой привычке, но возражать, конечно, не стал.

- Бегай, на здоровье. Еще весь поселок спит. Только не задерживайся, а то завтрак остынет.

- Хорошо! - уже на бегу откликнулся Алеша.

Через три-четыре минуты он, запыхавшись, подбежал к рыбокомбинату. Сторож, которого заранее предупредили, сразу же пропустил его к Теймуру.

- Товарищ Джангиров, Гюльдаста напросилась в море на прогулку... Я с нею.

Теймур в это время брился.

- Ты чего запарился так? Бежал что ли?

- Ага, - перевел дух Алеша. - Бежал. Я сказал, что каждое утро пробежку делаю.

Теймур улыбнулся.

- Ладно, беги обратно. Смотри, будь осторожен на этой прогулке.

Через полчаса баркас, надсадно тарахтя, отвалил от шаткой пристаньки. Гюльдаста тронула Алешу за локоть.

- Посмот'ги, как к'гасиво!

И в самом деле, там, где Кура впадала в Каспий, словно бы кто-то развел гигантский костер. Неподвижные облака переливались в небе всеми цветами радуги и отражались в блестящей, как зеркало, тихоструйной Куре.

- Да-а! - только и смог сказать Алеша.

Чайки, привыкшие к пропахшим рыбой суденышкам, сопровождали баркас. Время от времени они шумливо кидались в воду и, отряхнувшись, снова взмывали ввысь.

Баркас направлялся к временному причалу на про* тивоположном берегу. Халид объяснил, что нужно взять баржу и отвести ее к рыбокомбинату.

- Алеша, давай сбежим на берег, - заговорщически прошептала Гюльдаста.

Баркас толкнулся бортом о заскрипевший причал и вдруг загудел, басисто, как заправский лайнер. Это было так неожиданно, что Алеша рассмеялся. Он прыгнул на дощатый настил, протянул руки Гюльдасте. Та, испуганно ойкнув, упала к нему в объятия и тотчас отстранилась.

Халид высунулся из рулевой рубки.

- Далеко не отходите. Там взрывают.

- Хо'гошо! - откликнулась Гюльдаста и весело обернулась к Алеше. Пойдем в лес, там, вон, кажется, ягоды есть.

- Ага, - с видом знатока сказал Алеша, - это ежевика. Пойдем...

Они взбежали по откосу наверх и сразу же окунулись в прохладный лесной сумрак. Колючие кусты, цепляясь за одежду, царапая руки, преграждали им путь. Гюльдаста все чаще вскрикивала от боли и вдруг прижалась к Алексею - в двух-трех шагах от них какой-то зверек выпрыгнул из-под куста и тут же скрылся с глаз.

- Это же заяц! Ты его испугалась, а он тебя!

- А ты был когда-нибудь на охоте? - простодушно спросила Гюльдаста.

"Я и сейчас на охоте..." - подумал Алеша, но вслух произнес:

- Нет. Только рыбачил.

Сквозь поредевшую чащу показалась степь. Вдали урчали два трактора. Внезапно оттуда донесся свист, а вслед за ним грохнул взрыв, похожий на орудийный залп. Алеша прислушался.

- Интересно, что там рвут?

- Идем, посмотрим, - бесстрашно предложила Гюльдаста и, раздвинув кусты, первая побежала в степь.

Алеша бросился догонять ее. Вдруг где-то рядом тревожно заголосил турач. От этого крика невольно сжималось сердце, словно кто-то прощался с жизнью: "Дайте весть, я пропал!" Гюльдаста остановилась как вкопанная. Алеша чуть не налетел на нее.

- Что это за птица? - спросил он.

- Не знаю. Я же городская... Пойдем вон туда.

- Эй, туда нельзя!

Гюльдаста с Алешей только сейчас заметили парнишку лет шестнадцати. Он сидел на громадном, вывороченном прямо с корнями, пне и аппетитно жевал лаваш.

- Что это он говорит? - заинтересовался Алеша.

Гюльдаста, ничего не ответив, подошла поближе.

- Почему нельзя?

- Не слышите, что ли?.. там же взрывают! - парнишка запихнул в рот остаток свернутого трубочкой лаваша, - здесь будет канал. Всю степь засеем хлопком.

Гюльдаста кивнула в сторону Куры, текущей в глубоком русле.

- А как же вода из реки в канал поднимется?

- Приведут плавучую водокачку. Это что-то вроде парохода. Плавает с места на место и воду подает на берег.

Гюльдаста перевела все это Алеше и опять обратилась к парню.

- Как тебя зовут?

- Алифага, - с достоинством ответил паренек, - я - чабан. Вон, видишь, коровы мои...

- А что же ты так далеко от них? - засмеялась Гюльдаста. - Ты умеешь кидать камни? Алеша, а ты? А ну, давайте, кто дальше?!.

Алеша оказался более ловким. Но Гюльдасте скоро надоела эта забава и она стала подбивать ребят, то бегать наперегонки, то бороться. Звонкий ее смех далеко разносился по степи.

Теймур, переодетый в брезентовую робу подрывника, следил за молодыми людьми, спрятавшись в глубокой воронке, на опушке леса.

Странное это было зрелище-высокое, бездонно-голубое небо, и на широкой, покрытой красноватыми кустами равнине - трое, бегают, смеются.

Не верилось. Никак не верилось, что эта веселая, задорная девушка преступница.

"Гюльдаста, красавица Гюльдаста, кто же ты? Кем бы ты могла стать? Ведь не будь этой проклятой войны, не повылезала бы из своих щелей разная шпана, которая прибрала тебя к рукам. Да, не всех война губит одним оружием..."

И в то же время Теймур отлично понимал, что скажи он сейчас все это Гюльдасте, она вызывающе расхохочется прямо ему в лицо.

- Дурак-человек, иди пой свои песенки кому-нибудь другому.

Теймур сжал губы.

"Нет, Гюльдаста, может быть ты и не враг. Но ты мина. Оставляли же фашисты после себя мины замедленного действия. Вот и ты такая же. А мины надо обезвреживать!".

И Гюльдаста знала. - попадись она, ей не поздоровится, слишком много крови на ее руках. Потому она и петляла, стараясь сбить с толку своих преследователей, то затащила к себе Володю, то вдруг помчалась на Банк. "Удастся - так простокваша, не удастся - кислое молоко". Терять ей было нечего. А пока что она дурачилась с ребятами. Веселой возне, казалось, не будет конца.

Но вдруг, почувствовав, что у нее опустились чулки, Гюльдаста отбежала к опушке леса. Зайдя за куст, она подняла подол платья и чуть не вскрикнула - из глубокой ямы на нее угрюмо смотрел мужчина в брезентовой куртке. Было что-то знакомое в темных, сосредоточенных глазах, в крепко сомкнутых, упрямых губах.

Гюльдаста спокойно выдержала взгляд незнакомца, повернулась и не спеша направилась в сторону, откуда доносились голоса друзей.

Теймур выпрямился, хлопнул себя по карману - "Эх, закурить бы!"

Узнала или нет? Если узнала, - остается позавидовать ее выдержке. Что же делать? Поторопиться с финалом? Или ждать, терпеливо ждать конца игры, пока не ясен будет каждый ход, каждая нить ловко налаженной связи. Задержать ее можно в любое время. Хоть сейчас. Но дело в том, что сейчас она еще может отпираться, путать карты. Пока что ясно одно: сообщники ее, видимо, деморализованы, растеряны. Гюльдаста предприняла эту поездку к тетке с единственной целью сбить нас с толку. Надо ждать...

Через несколько минут Теймур осторожно выбрался из ямы и скрылся в лесу.

На следующее утро Гюльдаста тепло прощалась с Алешей. Уезжала в Баку она с легкой ручной сумкой, как видно, оставив чемодан у тетки.

В тот же день Алешу вызвал к себе заведующий лабораторией. Алеша заявил, что, по его мнению, самое подходящее место для практики - рыбозавод в Гумбаши. Правда, нужен специальный пропуск - рядом граница. Ну что ж, он поедет за пропуском в Баку. Этот ход придумал он сам.

XII

Теймур, вернувшись в Баку, немедленно явился к Тарланову с подробным докладом о поездке на Банк. Не забыл упомянуть и о случайной встрече с Гюльдастой.

- Как? Она тебя увидела? - всполошился Тарланов.

- Так точно.

- В таком случае, больше нельзя откладывать. Надо ее немедленно взять.

Теймур не шелохнулся. Майор раздраженно зашелестел бумагами.

- Что же ты сидишь?

- Разрешите, товарищ майор... Мы могли задержать Шахсуварову и два месяца назад. Но... раз столько ждали, давайте подождем еще немного. Посмотрим, с кем она пойдет на связь. Это даст возможность взять не одну, а двоих, может быть, троих... Задача облегчится и найдутся ответы на многие нерешенные вопросы.

Тарланов недовольно пожал плечами:

- Как знаешь. Но если бы ты считался с чьим-либо мнением, кроме собственного... Ведь я даю тебе дельный совет. Но разговор всегда кончается тем, что ты просишь отсрочки. Сколько же можно тянуть?

- Ну... В последний раз, товарищ майор.

- Как знаешь...

Вечером Теймур встретил сержанта Бабаева и, почему-то вспомнив, спросил:

- Ну, что вышло из того дела с колокольчиком?

- Пшик вышел, товарищ Джангиров, - насупился сержант, - ничего не вышло. Там живут два старых сеида. Вроде бы неплохие садовники. У них во дворе целый фруктовый сад: инжир, тут, абрикосы, слива. Что душе угодно. А виноград - прямо сам в рот просится... Что вы все на часы смотрите, товарищ младший лейтенант?

Теймур, недослушав сержанта, махнул рукой и поспешил на встречу с Володей.

Казалось, Гюльдаста всецело занялась своими делами. Она старательно убрала квартиру, сходила в баню и оттуда сразу же вернулась домой. Утром пришла на работу, как всегда, свежая, подтянутая. Володя старался в обращении с Гюльдастой быть особенно внимательным. Он так тепло поздоровался с нею, что обычно сдержанная Маруся, начала вдруг по пустякам придираться к подругам.

Гюльдаста вела себя так, будто ничего между ними и не было. Будто это не она с таким упорством тащила Володю к себе домой и просила стать названым братом.

- А ты не отступай, как говорят, гони бегущего, - выслушав Скворцова, посоветовал Теймур.

Но чем больше старался Володя обратить на себя внимание девушки, чем мягче и приветливее обращался, тем холоднее смотрела на него Гюльдаста.

И, как это часто бывает, поглощенный изменчивым отношением капризной красавицы, Володя не заметил другого.

В конце рабочего дня, проходя мимо Володи, Маруся, фыркнув, дунула в облако табачного дыма и, пока юноша виновато разгонял руками тяжелые клубы, вложила в его ладонь записку. Он не успел и рта раскрыть, как Маруся исчезла за дверьми.

- Что это такое? - Гюльдаста вкрадчиво коснулась плеча Володи и скосила глаза на сжатый кулак.

- Ничего, - попытался увильнуть Володя.

- Нет, у тебя в руке записка, - произнесла Гюльдаста тоном строгой сестры, от которой не имеет права ничего скрывать незадачливый брат. Покажи!

- Это же нехорошо - читать чужие записки.

- А 'газве ты мне чужой? - Гюльдаста мило надула губки.

- Здравствуйте, пожалуйста, - обиделся Володя. - Три дня и признавать не хотела меня, а тут вдруг спохватилась - "мы не чужие".

- Ладно, Володя, хватит! Я сказала, значит, все!

Распалясь, Володя в сердцах выложил все свои обиды и сомнения последних дней.

- Нет, Гюльдаста, лучше не играй мной. Когда хочешь - забавляешься, а надоест - отталкиваешь. Ты берешь в свои кошачьи лапы сердце, мягко так берешь... Но тебе ничего не стоит и когти выпустить, помучить человека. Только не думай, что я из-за того костюма страдаю. Нет! Пусть его носит твой отец. Ну и что, если я грузчик? У грузчика тоже есть самолюбие. Я не дам тебе задевать ни меня, ни других.

- Да у тебя оказывается накипело? А кто это "д'гугие"? Их много, или одна? - непонятно, чего больше было в голосе Гюльдасты - сочувствия или насмешки.

- Ну, хотя бы одна...

Гюльдаста рассмеялась.

- Ты, действительно, еще мальчик. Бе'ги свою записку, иди и читай... Хоть наизусть выучи.

- Зря ты считаешь меня мальчишкой.

- Ты настоящий малыш. Посмот'ги на себя. - Она подтолкнула его к осколку зеркала. - Ты же чуть не плачешь.

Ну, этого ты не дождешься!

На этот раз Володя отлично справился со своей ролью, настолько убедительна была его обида, что Гюльдаста уже искренне старалась успокоить юношу.

Но в тот вечер примирения не состоялось. Володя решил выдержать характер. Расставшись с Гюльдастой, он зашел за угол и развернул записку. "Приходи к почте на Коммунистической, ровно в восемь вечера. Мне надо сказать тебе что-то очень важное. Обязательно приходи. М." - прочитал Володя и, машинально начав сначала, попытался разобраться в происшедшем.

Почему вдруг потянуло на откровенность необщительную Марусю? До сих пор они относились друг к другу, как добрые знакомые; куда непринужденнее держались с ним другие девушки артели... Володя старался осмыслить каждый свой, даже незначительный поступок и никак не мог понять, с чем связано предстоящее свидание. Маруся всегда выглядела нелюдимой, одевалась небрежно и всегда казалась незаметной среди кокетливых, ярких подруг. Даже доброта в ней проявлялась как-то неуклюже, стеснительно. И стоило кому-нибудь пошутить над нелюдимостью Маруси, она тотчас замыкалась, как улитка в раковине. И вдруг такая девушка назначает свидание! Это как-то не укладывалось в голове Володи.

Странным показалось желание Маруси и Теймуру, когда Володя рассказал ему о событиях.

"Будь осторожен, Володя. Не выдай себя чем-нибудь, а то все испортишь", - в который раз повторял Теймур.

Северный ветер, поднявшийся еще с утра, к вечеру усилился. Он подгонял прохожих, швыряя в лицо колючий снег, сдувал с карнизов зданий легкие, пушистые облачка. Машины буксовали на обледенелом асфальте.

Без пяти минут восемь Владимир Скворцов подошел к главному подъезду университета, внимательно оглядел противоположную сторону улицы. Не верилось, что Маруся в такую погоду выйдет на свидание.

Однако он ошибся. Девушка была уже на условленном месте. От тревожного предчувствия сжалось сердце. "Видно, дело очень важное и неотложное", подумал Володя и, надвинув шапку на глаза, направился к Марусе, которая топталась на углу, поеживаясь от холода.

Издали заметив Володю, Маруся поспешила ему навстречу. Они остановились на расстоянии одного шага друг от друга. Сильный ветер подталкивал Володю к Марусе, он упирался широко расставив ноги, приподняв плечи. Маруся, прижав посиневшими руками воротник потертого пальтишка, часто постукивала каблуками.

- Хорошо, что пришел! - как всегда, грубовато буркнула она.

Володя недовольно, как и полагалось ему по роли, спросил:

- Что за дело придумала в такой буран?

- Пошли, узнаешь.

- Куда?

- Куда-нибудь. Здесь еще простынешь.

Володя, заметив, что девушка дрожит, тотчас взял се под руку и ввел в помещение почты. Оно было битком набито людьми, ожидавшими троллейбуса; в такую погоду бакинский транспорт обычно сбивается с графика.

- Зачем ты меня привел сюда? - недовольно спросила Маруся.

- Надо согреться немножко.

- Я могла греться и у себя дома.

- Куда же я тебя отведу?

- Не знаю. Лишь бы там было поменьше народу.

- Слушай, брось загадки! Что случилось?

- Только не здесь, Володя... Лучше выйдем. Я совсем окоченела. Но не уйду, пока не поговорю с тобой. Слышишь, придумай побыстрее что-нибудь.

Володя молча взял ее под руку, и они стали проталкиваться к выходу.

- Зайдем в школу. Я здесь учился.

Володя толкнул тяжелую дверь.

Сторожиха преградила им путь, но, узнав парня в потертой стеганке, удивленно всплеснула руками:

- Володя? Какими судьбами, сынок?

Она явно обрадовалась этой встрече, но желанный гость ответил на приветствие безо всякого воодушевления.

- Добрый вечер, тетя Разия.

Женщина укоризненно покачала головой.

- Совсем забыл дорогу в свою школу, сынок. А бывало...

- Вот вспомнил и пришел, - быстро прервал ее Володя. - Можно, я покажу ей наш класс?

- Почему же нельзя, сынок! Покажи, покажи, - и тихонько добавила: - Кто тебе эта девушка?

- Работаем вместе, - торопливо пояснил Володя. - Идем, Маруся.

Он спешил избавиться от расспросов сторожихи. "Как ледышка", - подумал, сжимая в своей ладони руку Маруси. Так, держась за руки, они взбежали на третий этаж. Шагая по широкому коридору, Володя присматривался к табличкам на классных дверях. Он помедлил у десятого "а", но вспомнив, что с полным средним образованием было бы глупо работать грузчиком, прошел дальше и остановился у дверей седьмого "б", расположенного в другом конце коридора.

- Вот мой класс, - обернулся он к девушке.

Но воспоминания детства не интересовали его спутницу. С трудом пересиливая дрожь, она выговорила:

- Давай присядем где-нибудь.

Володя осторожно открыл дверь, в классе было пусто.

- Иди сюда, - позвал он девушку. - Ну, Маруся, говори, в чем дело. Побыстрей, пока никто не мешает.

- Если бы я могла побыстрей, я бы давеча по дороге сказала, - обиделась Маруся, но, заметив нетерпение своего собеседника, как-то жалобно произнесла. - Не торопи меня... - И снова помолчала, почему-то не решаясь посмотреть ему в глаза. - Не подумай чего другого, Володя... Сердце разрывается, когда вижу, как ты лебезишь перед нею...

- Перед кем?

- Сам знаешь. Не перебивай меня. И без того мысли путаются... Почему ты так унижаешься перед нею? Она играет с тобой, Володя. Не верь ей, не верь!

- Да о ком ты?

- Гюльдаста!... Она никогда не полюбит тебя.

Володя придвинулся к Марусе и небрежно спросил:

- Только из-за этой чепухи ты вытащила меня да еще в такой буран?

Маруся закусила губу, отвернулась.

- Да, только для этого, Володя!

- Вот тебе и на! А я - то думал...

- Жалко тебя, Володя!

- Ну знаешь... Капризы такой девушки, как Гюльдаста, можно и потерпеть.

- Может быть. Тебе виднее. Но она никогда не полюбит тебя! Она... она с другим встречается.

- Неправда. Гюльдаста - красивая девушка, честная. Почему ты встаешь между нами?!

- Ты сам, Володя, третий - лишний... Я много раз видела ее с каким-то парнем.

- Неправда!

- Значит, я еще и обманщица!

- Ты ни за что ни про что чернишь девушку, которую я уважаю. Говоришь, Гюльдаста встречается с другим? Но если есть такой, у него должны быть имя, фамилия. - Володя вызывающе усмехнулся ей в лицо.

- Не знаю я его имя. Если б знала, сказала. Только бы ты не унижался перед ней.

- Я не верю! Не верю тебе.

Куда девались гордость и самолюбие Маруси! Не стыдясь слез, она так искренне, с такой нежностью просила его о доверии, что Володя едва не забыл свою роль. И только вспомнив великолепное притворство Гюльдасты, вовремя овладел собой.

- Не верю никаким клятвам. Не старайся, - как можно грубее оборвал он девушку. - Только собственным глазам...

Маруся заплакала, закрыла ладонями пылающее лицо. Через несколько секунд она, вскинув голову, рывком запахнула пальто.

- Хорошо. Пусть! Пусть! - и хлопнула дверью. Володя и опомниться не успел, как ее шаги простучали и стихли в конце коридора.

Нет, тысячу раз - нет! Маруся пришла не по наущению Гюльдасты, а по зову сердца. Маруся, Маруся! Неужели?...

Володя Скворцов возвращался домой, не замечая холода, и прохожие удивленно оглядывались на беспричинно улыбающегося юношу.

Под утро ветер утих.

Солнце пробилось сквозь облака. Но было все еще морозно. Первое, что заметил Володя утром - отсутствие Маруси. Почувствовал, что-то случилось, и Гюльдесты не было. Девушки тоже забеспокоились о подругах, решили обязательно навестить их после работы.

Володя еле дождался перерыва, забежал в магазин неподалеку, и, по телефону связавшись с уголовным розыском, попросил во что бы то ни стало разузнать, где находятся Гюльдаста и Маруся. И в случае чего - немедленно позвонить в детский садик Шойле-хакум, вызвать его к телефону.

Часа через три Шойля-ханум послала уборщицу с просьбой помочь переставить большую пальму. Войдя в кабинет заведующей детсадом, Володя плотно прикрыл за собой дверь, схватил телефонную трубку. Алеша Филиппов сообщал, что Маруся сильно заболела. Ночью температура подскочила до сорока. Пришлось отправить в больницу. Говорят - двустороннее воспаление легких. Гюльдаста же вышла сегодня из дому позже, чем обычно, и так неожиданно наняла такси, что Абдуррахман успел запомнить только две последние цифры номера и цвет машины. "Победой" молочного цвета Теймур занялся лично. Он установил, что таких "Побед" в таксомоторном парке Баку семьдесят восемь и только у четырнадцати номерной знак кончается числом 19. Но три машины стояли на ремонте, остальные одиннадцать работали в городе и апшеронских предместьях. Теймур обратился в автоинспекцию, попросил как можно скорее разыскать нужную машину.

- Где Гюльдаста? - этот вопрос не давал ему покоя. - Что она еще выкинула, заметая следы?...

А Гюльдаста в это время сидела в больничной палате, ласково поглаживая горячую ладонь подруги.

- Не волнуйся, Маша, - подсела она к самому изголовью больной. - Мне сказали, что дней за десять-пятнадцать ты вылечишься. Это не опасно.

Маруся, неузнаваемо осунувшись за ночь, облизнула сухие, в трещинах губы.

- Где мама?

- Твоя мама сегодня всю ночь не сомкнула глаз. Хочешь, я заменю ее?

Маруся прикрыла глаза, ответила чуть слышно:

- Не знаю... Как хочешь. Зачем тебе?

- Скажи... Я все для тебя сделаю, - произнесла Гюльдаста голосом человека, готового на самопожертвование.

- Не мучай его.

- Кого?

- Володю, - Маруся высвободила руку, вцепилась в край одеяла.

- О чем ты, Маша? Что я должна сделать для него?

- Скажи ему правду. Лучше правду. Он не нужен тебе. Ты же с другим... Прошу тебя. Я же своими глазами... - она замолчала, на скулах выступили капельки пота.

- Что ты видела? С кем? Ну, гово'ги же! - Гюльдаста, оглянувшись на дверь, низко склонилась к пылавшему жаром лицу.

- Не знаю. Кто такой не знаю. Потому и не верит он мне.

Гюльдаста, удивленно глянув на Марусю, произнесла, растягивая слова:

- Бедная девочка, да ты влюбилась в него.

- Не знаю...

- Послушай, Маша, я не стану обманывать. Ты что-то путаешь. У меня никого нет. Слышишь? Ни-ко-го.

- Ты красивая. Очень красивая, - глаза Маруси влажно заблестели. - А сердце у тебя... Холодная ты.

- Нет, Маша, - мельком глянув на часы, Гюльдаста решительно поднялась. - Ты совсем не знаешь меня. Слушай меня внимательно, Маша. Может, мы больше не увидимся. Не нужен он мне, твой Володя. Если сумеешь... Будь счастлива, Маша.

То ли от нервного напряжения, то ли от высокой температуры Маруся впала в беспамятство.

В полдень Алеша, наконец, заметил Гюльдасту на улице, невдалеке от ее дома. Гюльдаста почему-то не зашла домой, хотя даже губы у нее посинели от холода, а стала кружить по городу. Потом она купила билеты и вошла в кинозал.

Алеша последовал за нею. Весь сеанс он не спускал глаз с пушистого платка Гюльдасты.

В больницу к Марусе Володя попал только к вечеру. Опасливо присел на табурет, со страхом вглядываясь в неподвижное лицо девушки.

- Маруся, Маруся! Это я...

Рядом в полумраке шевельнулась незамеченная им фигура. Догадался мать. Такие же прямые, как стрелки, брови, широко расставленные глаза.

- Вы Володя? Она всю ночь бредила... Звала вас.

Володя долго не решался посмотреть в глаза усталой, видимо, о многом догадывавшейся женщине.

- Больше она никого не называла по имени?

- Звала. Меня звала... И отца, и сестру. Но больше всего вас... Еще о Гюльдасте много говорила.

- О Гюльдасте?

- Да, - ответила женщина и смахнула набежавшую слезу. - Приходила утром. Все о чем-то шептала, все выпытывала что-то. А потом Марусе совсем плохо стало. Я в коридоре была, слышу - стонет. Вошла я, а та уже встает. Спать меня отсылает. Не надо, говорю. Справлюсь как-нибудь... Да и полегчало ей.

В палату заглянула дежурная медсестра. Володя поднялся, тяжело вздохнул. Но все же, шагая к трамвайной остановке, он думал не столько о Марусе, сколько о странном посещении Гюльдасты.

Не зря приходила. Раньше всех успела. Что ее беспокоит? Конечно, записка. Видела, как Маруся передала мне записку и что-то заподозрила. Интересно получается; я ее подстерегаю, а она - меня. Выведать приходила, что знает Маруся. Значит, Маруся не зря предупреждала, значит, видела ее с кем-то. С кем? Вот это и тревожит Гюльдасту. Ну и хитра! Что могла ей сказать Маруся? Видеть видела. - это точно. А имени не знает, кто такой - не знает. Уж в этом Гюльдаста убедилась. Успокоилась, небось. Очень важно ей это было, если не постеснялась у больной выспрашивать. Теперь все отрицать будет.

XIII

После сеанса у выхода из кинозала образовалась пробка. Алеша энергично заработал локтями - не потерять бы! И, увидев впереди пуховый платок, облегченно вздохнул. Гюльдаста не спешила домой. Вот она вынырнула из магазина и поплотнее укуталась платком - одни глаза сверкают. Вот она подошла к своему дому, помедлила. Раздумав, резко повернула назад. Алеша не отставал от нее. Гюльдаста вела себя более чем странно. "Уж не заметила ли?" - с тревогой думал Алеша, едва успев отскочить в подворотню.

Теймур, наконец, нашел водителя "Победы" и, обстоятельно расспросив его, узнал, что утром, около девяти часов он подвез на морской вокзал женщину. Портрет Гюльдасты шофер нарисовал довольно точно, причмокивая при этом губами от восторга. И все не мог забыть, как долго держался в машине аромат ее духов. Пассажирка там же рассчиталась с шофером и отпустила такси. Шофер признался, что отъехал не сразу, все смотрел вслед этой необыкновенно красивой женщине. Она вошла в зал, где помещались билетные кассы...

Эту женщину вспомнила и кассирша, которая продала ей билет на Красноводск.

Теймур поспешил на свидание с Алешей Филипповым, но того не оказалось на условленном месте. В окнах Гюльдасты не было света. "Гюльдаста купила билет на Красноводск. Сейчас теплоход в море... Если Гюльдаста на борту, значит, она перехитрила нас. Раньше она сама сообщала нам о каждом своем шаге, теперь, ослабив нашу бдительность, ускользнула. Допустим, я настигаю ее на теплоходе... Она, как ни в чем не бывало, сообщает, что едет в Узбекистан, к матери. Так... Значит, Гюльдаста на борту теплохода. Но где же ее тень, где Алеша?

Старый Абдуррахман сообщил Теймуру, что час тому назад женщина, похожая на Гюльдасту, подошла к дому, но почему-то поспешно удалилась. Похоже, чего-то остерегалась. Алеша ушел следом.

Алеша, следуя за своей подопечной, подошел к темным, кривым переулкам возле базара, который в просторечье давно прозван Кубинкой. Улочки и тупики были безлюдны. Вдруг из темноты мужской голос окликнул:

- Дилавер, это ты?

Женщина, за которой следил Алексей, облегченно ответила:

- Ох, и устала я! Посмотрите, кто там увязался за мной.

Только тут понял Алеша свою ошибку: эта женщина - не Гюльдаста! Но и пальто, и пушистый платок были совершенно одинаковы, и фигурой она напоминала Гюльдасту. Даже высокие ботики так же отвернуты ворсистой изнанкой... Голос у нее был густой и сильный, и "р" она выговаривала твердо.

Алеша, попятившись, хотел скрыться за углом. Но и там путь был прегражден. Две тени, сближаясь, подступали к Алеше, и он понял - выхода нет. Схватки не миновать. Что им объяснишь?

Если бы это была Гюльдаста, он мог бы сказать. Как-никак вместе ездили на Банк... Сказать, что нравится ему девчонка. Думал, свободная. Но теперь... "Гюльдаста провела меня, как слепого щенка. Ох, дурак", - подумал Алексей и прижался к стене, пошире расставил ноги.

- Эй ты, недоносок ишачий, чего пристаешь к чужим женам? Что, тебе девушек мало? - сиплый голос прогудел совсем рядом.

Алеша, не успел ответить. Тяжелый, как кувалда, кулак швырнул его головой об стену. Второй удар пришелся по скуле. Алеша выхватил из кармана пистолет, выстрелил в землю.

Тени метнулись за угол. Удаляющийся топот - и все стихло.

Алеша пришел в себя, вместе с кровью выплюнул в грязь выбитый зуб и тяжело поднялся. Ныло плечо. Держась за стену, он с трудом выбрался из переулка. Постоял, вцепившись пальцами в штукатурку, и вдруг расплакался навзрыд, по-мальчишески, от досады, от бессильной ярости и стыда за свою ошибку.

Через полчаса, едва шевеля разбитыми губами, он отрывисто рассказывал Теймуру о происшедшем. Алешу трудно было узнать. Правое веко так распухло, что закрывало весь глаз, из носа все еще сочилась кровь. Володя Скворцов от негодования стучал кулаком о стену и ругался на чем свет стоит.

На другой день, просматривая суточную сводку происшествий, подготовленную республиканским управлением милиции, Теймур обнаружил сообщение с теплохода "Узбекистан", следующего рейсом Баку-Красноводск: "Около девяти часов вечера гражданка Гюльдаста Мюршуд гызы Шахсуварова бросилась в море и утонула".

В первые минуты Теймуру показалось, что земля уходит из-под ног. Значит, все. Значит, навсегда. Замела следы. Теперь никогда не прихлопнуть эту змеиную нору.

Но странно, чем больше анализировал Теймур события последних дней, тем зримее вставал перед ним живой, изменчивый образ Гюльдасты, тем больше овладевали им сомнения. Не могла такая, как Турач, покончить с собой. Чужие жизни для нее - ничто, но своя... Тут что-то не так. Гюльдаста изобретательна, рискованна, а уж тем более там, где дело касается спасения собственной шкуры. Такую голыми руками не возьмешь. Это - ее очередной фокус, чтоб выиграть время, чтоб оборвать следы. Нет, Гюльдаста не из тех, кто сам уходит из жизни.

Однако, дело это приняло совершенно неожиданный оборот. Старшина Ширинов, оперуполномоченный с теплохода "Узбекистан" позвонил Теймуру, как только вернулся из Красноводска. Они встретились в морском отделении республиканского управления милиции. Вот что рассказал Ширинов:

- Вечером, часов в девять я зашел в буфет. Даже стакан чая не допил... Слышу. - страшный шум на палубе. Кинулся туда. Паника, крики. "Женщина в море!" Бросилась сама! Все кричат, суетятся. Я от одного к другому: Кто видел? Как случилось? Как выглядела женщина? Никто толком ничего не знает. Никто не видел. Сначала подумал, может, оступилась нечаянно? Или со злым умыслом столкнули человека... Стемнело, хоть глаз выколи. Включили прожектор, пошарили вокруг по воде. Ничего. Наконец, попросили пассажиров занять места согласно билетам. И только тогда оказалось, что одно место в каюте второго класса пустует. Там мы обнаружили дамскую сумку, белую пуховую шаль и черное пальто... В сумке пятьсот тридцать рублей денег, билет, зеркальце, расческа и паспорт. Вот... И свидетели подписали протокол.

Старшина для пущей убедительности выложил перед Теймуром содержимое сумки. С волнением раскрыл Теймур паспорт. Да. Сомнений не оставалось - это был паспорт Гюльдасты. Тот самый, что несколько месяцев назад держал он в своих руках.

- Послушай, старшина... Ты уверен, что Гюльдаста действительно бросилась в море? - спросил Теймур.

Старшина вместо ответа кивнул головой в угол, где на столе лежало пальто Гюльдасты и шаль.

- В кармане пальто обнаружен ключ, - все более мрачнея, старшина пододвинул Теймуру ключ от квартиры Гюльдасты.

- Ну, все-таки... - настаивал Теймур. - Как же, а? Столкнули ее в море или упала нечаянно? Неужели самоубийство?

Старшина покрутил головой, откашлялся и посмотрел в упор.

- Вас обвиняет она, товарищ младший лейтенант, - старшина медленно выдвинул ящик письменною сгола. - Вот... Посмотрите сами. В кармане ее пальто нашли.

Положив перед младшим лейтенантом записку, старшина виновато понурился..

Не касаясь руками мятого листка, читал Теймур предсмертную записку Гюльдасты:

"Не знаю, прибьет ли к какому-нибудь берегу мои труп. Обо мне никто не заплачет, ни мать, ни отец. Я очень одинока. И пользуясь этим, сотрудник милиции Теймур Аббас оглу Джангиров преследует меня, склоняет к бесчестью. Я измучена его угрозами. Сил нет терпеть. Лучше умереть, чем быть обесчещенной. Если бы только знать, что негодяй будет наказан... Г. Шахсуварова".

- Какая подлость! - опершись обеими руками, Теймур поднялся из-за стола. - Теперь-то я абсолютно уверен. - она жива.

Но дальнейшее расследование не дало никаких результатов. Ключом, который привез старшина, открыли квартиру Гюльдасты. Оказалось, что она и дома оставила "прощальную" записку. Волосы, найденные на шали, ничем не отличались от тех, что хранились в архиве. Отпечатки пальцев на билете, зеркальце и расческе совпадали с отпечатками, которые когда-то получил Теймур. И почерк... Обе записки и то объяснение, что хранилось в деле, были написаны одной рукой. Маруся подтвердила, что от последних слов Гюльдасты у нее на душе остался неприятный, тревожный осадок. Очень странно прощалась Гюльдаста. Будто знала, что последняя это встреча.

Теймур подал подробный рапорт Тарланову и, ожидая вызова, заранее предчувствовал недоброе. На следующий день его вызвали к майору.

- Из тебя не выйдет оперативника! - отчеканил Тарланов, едва Теймур переступил порог его кабинета. Майор раздраженно шагал вокруг массивного сгола. - В лучшем случае из тебя получится теоретик. Но для практического дела ты непригоден. Постой, дай сказать. Верно, ты однажды неплохо провел операцию. Но что там было сложного? И пусть твои теоретические обоснования всегда безукоризненны... Этого мало, понимаешь, мало, если нет настоящего чутья, хватки. А у тебя их нет. Ты хотел отличиться, стать героем? А что вышло? Ты проиграл и Гюльдасте, и мне. Что ты сумел доказать? Если это действительно преступница - ты упустил ее. А вдруг... А вдруг, ты затравил совершенно невинного человека? Попробуй теперь, докажи. Пока ты разводил свои теории, Гюльдаста замела следы и исчезла... А как смело брался! Сколько спорил со мной! "Прошу вас, товарищ майор! Разрешите, товарищ майор! Дайте срок, товарищ майор!" Что я тебе говорил? Ты и слушать не хотел. Зря старался выше головы прыгнуть! Только дело испортил. Гюльдаста в своей смерти обвиняет тебя. Ты понимаешь, что это значит? Что молчишь?

Теймур устало произнес:

- Я подавал вам рапорт. Если считаете нужным, прошу отстранить меня от оперативной работы.

- Это само собой, - Тарланов вздохнул. - Только не думай, что зло во мне играет сейчас... Поверь, обидна твоя неудача. Говорю от души. Давно хотелось выложить все, что думаю о тебе.

- Большое спасибо, - Теймур кивнул.

- Ты еще иронизируешь? - поостывший было Тарланов вновь распалился. Может быть, ты хочешь сказать, что с Гюльдастой и я бы не справился? Говори! Все равно уходишь из моего отдела. Давай, говори! Не бойся. За правду не наказывают.

Теймур молчал.

Но Тарланова уже занесло. Понимал, как тяжело переживает Теймур свое поражение. И, все-таки, именно сейчас хотел, очень хотел услышать признание в своей правоте. Чувствовал, что-то большее, чем объяснение начальника с провинившимся подчиненным стоит за этим разговором, и настойчиво тянул Теймура к барьеру той откровенности, за которым исчезает субординация, обязательная официальность взаимоотношений. Зачем он это делал? Он и сам не знал, но остановиться не мог.

- Ну? Молчишь и думаешь, - "он тоже не справился бы с Гюльдастой"? Какая чепуха! Скажешь кому-нибудь, засмеют. Меня все знают. "Уж раз Тарланов взялся" - вот как говорят. Ты и сам не раз говорил мне об этом. Говорил?

- Да, говорил.

- Ну, в таком случае... - Тарланов с удовлетворением оперся о стол пухлыми кулаками.

Теймур поднялся.

- Верно, говорил. Вы - настоящий оперативник. Но разве это все? Я вот смотрю, как вы работаете, думаю... Порой даже завидую. И все-таки мешает вам безразличие.

- К кому? К чему я безразличен? К закону, скажешь? Или, может, к преступникам? - Тарланов перегнулся через стол.

- И к тому, и к другому. Иначе вам не удавалось бы с такой легкостью и быстротой заканчивать дела. Тревожили бы не только факты преступления. живые люди. А вы больше для плана стараетесь. Для благополучных рапортов. Возьмете одного, двух... Оформите для прокуратуры, и дело с концом. Вот, мол, как здорово мы разоблачаем и боремся с преступностью. А за спиной этих двух-трех остаются другие. Те, кто незримо способствовал преступникам. Те, кому удалось уползти в сторону, затаиться. А, может быть, просто запутавшиеся в беде. Люди, живые люди. Что толкнуло их на скользкий путь? Что? В этом важнее всего разобраться, понять. Что говорить, в нашем деле можно обойтись и без этого. Вы отлично обходитесь.

- Выходит, по-твоему, я бесстрастный чиновник? - совсем тихо спросил майор.

- Нет, страсть у вас есть. Охотничья страсть... Спортивная, что ли... Выйти на след, настигнуть, взять. Вот и все. Потом чувство еще одной победы.

Тарланов покачал головой, тяжело опустился в кресло.

- Я обещал, что не накажу тебя. Счеты сводить не собираюсь. Но все-таки скажу... Ты неблагодарный человек, Джангиров. Сначала казалось - скромный парень, видимо, тут я промахнулся. Подумать только! После такого позорного провала ты еще смеешь поучать!

Теймур возразил совершенно спокойно и твердо. Только желваки заиграли под скулами.

- Не проиграл я операцию, товарищ майор! Согласен где-то ошибся. Но не проиграл. Чувствую...

- Опять чувства? - Тарланов деланно рассмеялся вслед уходящему Теймуру. Когда за младшим лейтенантом закрылась дверь, он хмуро уставился на пустой стол, мысленно спорил, доказывал свое. На телефонные звонки отвечал раздраженно и ни с того, ни с сего накричал на инспектора ГАИ.

Через несколько дней Теймура назначили начальником паспортного стола вместо женщины, которая, наконец, после долгих хлопот, переехала в другой город, к мужу.

Завершение дела "Гюльдаста-Турач" поручили Владимиру Скворцову. Однако обыск, произведенный на Банке, тоже не дал никаких результатов. В чемодане Гюльдасты не оказалось ничего, кроме подарков тетке и ее детям. Ничем не подтвердились также подозрения насчет Фахраддина.

Прошло еще два месяца. Гюльдаста не подавала никаких признаков жизни.

Но Теймура не покидало ощущение подвоха. Так бывает после большого пожара, когда вдруг хлынет ливень, прибьет пламя. Кажется, не осталось и искры. Но где-то подспудно тлеют невидимые головешки... Из его предположений складывалась довольно правдоподобная версия.

Гюльдаста, убедившись, что кольцо стягивается все туже, пошла на рискованное, отлично продуманное дело. С одной стороны, - такая неожиданная смерть раз и навсегда прекращала преследование. С другой стороны, посмертной запиской она обезвреживала самого опасного врага - Теймура.

Мнимое самоубийство было разыграно безукоризненно, вплоть до мельчайших деталей. Гюльдаста демонстративно купила билет в каюту второго класса. Теймур предполагал, что в это же время какая-то незаметная пассажирка приобрела палубный билет в соседней кассе. Скорее всего, Гюльдаста покинула теплоход еще до отплытия, вместе с провожающими. Ее неизвестная сообщница незаметно юркнула в каюту, номер которой значился в билете, купленном Гюльдастой, оставила там шаль, сумку и пальто Гюльдасты, затем вышла и заняла место в обшем зале. Воспользовавшись темнотой, она вышла на палубу и подняла тревогу. Гюльдасты во время проверки пассажиров в каюте не оказалось. Таким образом, цель была достигнута. Ее записка о причинах мнимого самоубийства вынуждала Теймура отстраниться от этого дела. Правда, никто, казалось, не придавал значения дикому вымыслу Шахсуваровой. Но записка существовала, ее подшили в дело. И Теймур помнил об этом. Гюльдаста показала прекрасное знание юриспруденции.

Десятки раз перебирая в памяти все случившееся, Теймур взвешивал, вспоминал и предостерегающие слова товарищей. "Не идеализируешь ли ты свою противницу?" В самом деле... Может, он, стараясь оправдаться в собственных глазах, невольно сгустил краски? Придумал этакую роковую женщину, хищную и сильную, поединок с которой не каждому под силу?

Анализируя, мысль, снова высвечивает каждый поступок Гюльдасты. И Теймура снова удивляет последовательная логичность всех ее действий. Нет, умная баба. Умная, прозорливая. В этом он не сомневался. Настораживало другое: если допустить, что версия его соответствует действительности, почему же тогда бандиты, прекрасно зная, кто идет по следу - не трогают его самого?..

Почему?

С кем было поделиться своими сомнениями? С Володей? Но он так откровенно сиял при встречах, что Теймуру не хотелось портить ему настроение. Все вокруг знали, - если Скворцова нет на работе, значит, он в больнице, у постели Маруси.

В середине лета все сотрудники были приглашены к нему на свадьбу. Теймур вместе со всеми кричал - "Горько!" - и посмеивался, глядя, как тянется Володя к губам Маруси, не дожидаясь "команды"...

Под шум общего веселья Теймур незаметно вышел в переднюю. Володя поймал его уже в дверях.

- Останьтесь, Теймур Аббасович. Свои же все. Отвлечься надо вам...

Теймур упрямо покрутил головой:

- Не сердись. Не могу я. Все равно - одно в голове. А за тебя я рад, Володя. Ну, иди, иди, - он подтолкнул жениха к двери и, рванув воротник гимнастерки, вышел на улицу.

Теймур стал еще более замкнутым, необщительным.

И не только на работе. Дома, случалось, за весь вечер слова не скажет. Мать замечала - сидит над книгой, будто читает, полчаса, час, а все в одну и ту же страницу смотрит. Или как потерянный бродит из угла в угол. Сердце Джаваир разрывалось от тревоги. Но каждый день она встречала Теймура приветливой, спокойной улыбкой. Всей мудростью своей понимала мать, нельзя плакать, нельзя спрашивать. Надо крепиться, ждать, пока вернется к сыну радость. Только ночью тихонько подходила она к постели сына, как много лет назад, когда мужчина еще был мальчишкой.

Нарушая неписаный закон старшинства, Сеймур все чаще стал подбадривать брата. Делал он это, как ему казалось, осторожно и тонко. Теймура трогало участие брата. Он терпеливо выслушивал его серьезные, рассудительные советы, все стараясь понять - а что он сам, Сеймур, думает о жизни? Во что верит, к чему стремится...

- Скоро ты положишь себе в карман диплом. Я это говорю к тому, что, может, тебе перейти на другую работу? Сейчас дел везде хватает. Фронтовик, член партии, юрист с высшим образованием. Можно такую жизнь наладить!

Теймур ерошил тщательно причесанные волосы доморощенного философа, легонько шлепал его по затылку. Что он там знает о жизни, этот юнец. Впрочем, где-то Сеймур, кажется, прав. С дипломом можно запросто устроиться, найти работу почище. И пропади все пропадом... Хватит, отвоевался... Живут же люди по-человечески - цветочки разводят, рыбку удят. Такие мысли приходили чаще всего по вечерам, под тоскливый шорох дождя, или вой ветра.

Но наступал новый день со множеством забот и тревог. Теймур нашел их даже на спокойном месте начальника паспортного стола. И ночные раздумья о цветоводстве, рыбалке вызывали уже только чувство неловкости, стыда. Настолько нелепой казалась ему любая другая жизнь.

XIV

Так прошло два года. Работой Теймура были довольны. Его даже повысили в звании. В положенное время в ящик письменного стола лег диплом юриста, на который Сеймур возлагал столько надежд.

Да, казалось, и в самом Теймуре поубавилось страсти разведчика. Правда, он не сделался общительнее, но людей не сторонился. Спокойнее стал относиться и к работе товарищей-оперативников, хотя еще иногда завидовал им тайно.

Как-то вдруг состарилась мать - голова ее совсем побелела, и Теймур все чаще ловил себя на смутном чувстве вины перед этой тихой, до боли родной женщиной. Еще несколько лет назад она настойчиво уговаривала его жениться, будто невзначай заводила разговор о знакомых девушках. А теперь замолчала. И молчание это было укором, безнадежным примирением с несбывшейся мечтой о внуках. Теймур понимал и другое - женитьбы его ждет и младший брат; вечерами Сеймур исчезал. Возвращаясь поздно, старался бесшумно нырнуть в постель.

Но если бы Теймур и женился. - разве приведешь молодую жену в их тесную общую квартирку из двух небольших комнат? Поразмыслив, он решил подыскать себе другое жилье. Может, это развяжет руки Сеймуру, женится брат, и мать, наконец, увидит невестку, внуков. Теймур подал заявление с просьбой выделить ему комнату в одной из новостроек. И здесь ему неожиданно помог благоприятный случай: Теймуру предложили однокомнатную квартиру, которая освободилась в связи с переездом многосемейного сотрудника.

Из дому он не взял ничего, кроме тахты и пары стульев. Обедать ездил к матери - это было обязательным условием Джаваир. Она очень дорожила этими короткими часами, когда вся их маленькая семья собиралась под родной крышей.

Однажды вечером Теймур решительно остановил брата у калитки.

- Послушай, ты не жди меня. Я о женитьбе говорю. Если кто-нибудь есть на примете... женись. Ждет ведь мать...

Сеймур отвел глаза.

- Нет, Теймур. Как ты, так и я. Вперед соваться не буду. Успеется.

Теймур разозлился:

- Брось темнить! Какая разница, кто когда женится? Женись и все! Есть у тебя девушка?

- Нет!

- Куда же ты вечерами бегаешь?

- Иногда, бывает, - срочный заказ, один на курорт опаздывает, другой в отпуск спешит, просят поскорее зубы отремонтировать. Вот и приходится по ночам...

- И все?

- Да нет, понимаешь, девушки у меня есть, но...

Сеймур замолчал: непривычно это было. Братья никогда раньше не заводили таких разговоров. Теймур нахмурился:

- Как знаешь. Я перешел отсюда, чтобы тебе было свободнее.

Сеймур ничего не ответил.

Как-то в воскресенье, спускаясь по улице Чкалова, Теймур увидел на фасаде Музея искусств транспарант "Выставка молодых художников". Трудно сказать, почему его вдруг потянуло на выставку, - к изобразительному искусству он всегда был довольно равнодушен. В залах было немноголюдно. Монотонный голос экскурсовода навевал дрему. И Теймур пошел наугад от полотна к полотну. Нет, здесь ничто не привлекало внимания, - уж очень красивыми, как на плакате, выглядели люди. В жизни, наверно, вот этой матери-героине достается немало. А с портрета улыбается, сложив руки на животе, самодовольная, слишком уж молодая женщина.

Нефтяные камни... Это интересно. Схлестнулись две встречные силы на эстакаде - люди и ветер. Люди идут, будто сдвигая плечами гигантскую тяжесть. Идет смена на вахту... Сумгаит... Мингечаур... Удивительно! Здесь, в выставочных залах, раскрывалась летопись великих перемен в судьбе Азербайджана...

"Нет, не зря позвал меня транспарант на фасаде", - думал Теймур, пробираясь к выходу.

Стой! А это что? Почему он раньше не заметил? Карандашный портрет работника милиции. Автор - Л. Ашрафзаде. Давно ли это художники стали интересоваться милицией? Да он скорее похож на философа, чем на... Задумался. Лицо сосредоточенное, угадываются воля, ум.

Ляман Ашрафзаде. Неужели та самая, что бросила тогда на прощание: "Не ищите меня"! Когда это было? Сколько лет назад? Почему он не разыскал ее тогда? Ведь это была та единственная девушка, именно та, которую ждут, ищут годами.

Художница искренне, по-своему свежо видит, рассказывает о людях. Вот портрет мальчишки: кто-то окликнул пацана, он на миг оторвался от важного дела, рассеянно вскинул брови. Девочка-подросток в костюме танцовщицы глянула в зеркало и впервые смутилась своей красоты. Молодой нефтяник с выразительными руками, - таким можно все доверить, - новорожденного и стальные трубы, хрупкую ветку и знамя.

Какой глубокий и богатый мир характеров, настроений, образов открылся Теймуру в этих портретах. И каждое лицо как бы открывало частицу души художницы, рассказывало о том, что ей дорого в людях.

Как странно они тогда познакомились. И уж совсем нелепо расстались.

"Не ищите меня..."

Через неделю, воскресным утром Теймур снова входил в Музей искусств. Странно - сегодня, вновь просматривая работы Ашрафзаде, он открывал в них то, что осталось незамеченным в первую встречу с героями молодой художницы. Как будто она доработала их, обогатила какими-то деталями, тонко подмеченными штрихами.

Вот, например, женщина, что сидит над старыми письмами. Как молодят ее мерцающие из-под тяжелых век глаза...

- Товарищ лейтенант?

Он обернулся на знакомый голос и увидел Ляман в легком летнем платье. Она улыбалась ему, удивленно вскинув брови, словно не веря своим глазам:

- Вы? На выставке?

Теймур снял фуражку, растерянно взъерошил свои жесткие, курчавые волосы. От этого его лицо стало озорным.

- Помните, я вам говорил, что наступит время, когда я приду на вашу выставку.

- Ну, и как? Вам нравится? - спросила Ляман серьезно.

- Я пришел сюда во второй раз, чтобы посмотреть на ваши работы.

- И наверно, знали, что встретите меня здесь.

- Нет, это мне и в голову не приходило.

Они помолчали, но вскоре Ляман тоном любезной хозяйки предложила гостю:

- Хотите, я прокомментирую содержание этих работ?

- Нет. Разрешите, я расскажу сам. А вы послушайте.

Брови Ляман снова удивленно вскинулись:

- Пожалуйста.

Теймур подошел к портрету мальчика.

- Этому сорванцу три-четыре года. Балкон их квартиры выходит на улицу и мать так любит посудачить, что иногда разговоры с соседкой на противоположном балконе длятся часами. Мальчонка остается один и делает все, что ему заблагорассудится. Озорник и выдумщик очень переимчив. Он хочет все знать, вечно что-то изобретает. Мне кажется, когда он попадает в гости к соседям, те не чают как избавиться от непоседливого мальчишки.

Ляман улыбнулась ему признательно, это придало смелости Теймуру, когда они перешли к следующему портрету.

- А здесь, мне сдается, изображен ваш завуч. Здесь вы стремились не столько к портретному сходству, сколько к раскрытию характера, внутреннего мира, и, по-моему, вам это удалось.

- Знаете, - тихо произнесла Ляман, - он так и не смог добиться своего. Умер. Этот рисунок... Таким он остался в моей памяти.

Они минуту помолчали, как бы отдавая долг памяти художника. Теймуру хотелось развеять набежавшую грусть. Взяв Ляман за локоть, он подвел ее к картине. - А эта девушка мне очень нравится. Может, потому, что она очень похожа на вас. Правда, она гораздо младше... Это - вы, когда были подростком. Конечно, я не специалист, но мне кажется, что в ваших портретах почти нет вымысла. Вы пишите так, как видите и чувствуете.

Ляман вдруг примолкла, как-то замкнулась. Она почему-то не могла сейчас улыбаться и шутить с Теймуром. Словно не о ее рисунках рассказывал он, а о том, что продумано и пережито за эти годы. Почему ей так неловко? Почему? Разве ей неприятны слова Теймура, то, что угадывалось за ними? И почему вдруг так сблизил их этот час, будто бы ни к чему не обязывающий разговор. Ведь он может просто сейчас сказать "до свидания" и уйти. Но он не хочет уходить. И ей, Ляман, почему-то не хочется этого.

Девушка мельком глянула на себя в одно из огромных старинных зеркал и встретилась с таким зовущим взглядом Теймура, что почти бегом кинулась из зала.

Они медленно спускались к набережной. Ляман с любопытством, искоса поглядывала на Теймура. Он был намного выше ее. Чтобы увидеть его глаза, надо было запрокинуть голову. Лицо усталое. А форма ладно сидит. О чем он думает сейчас? И вообще он совсем не такой, каким показался ей тогда. Так интересно говорил о картинах. Вернее, о людях. А сейчас молчит. Сколько можно молчать?

Вышли к морю, присели на скамью.

- Как идут ваши дела? - Ляман первой нарушила молчание. И тут же сердито подумала о банальности своего вопроса.

- Неплохо. А у вас? Помните, брат...

Ляман охотно заговорила о Наримане, - он уже кончает школу, мечтает о Политехническом институте. Пожаловалась, что очень постарел отец, а мать в последнее время стала страшной ворчуньей. Из разговора Теймур понял, что она еще не замужем.

- А вы, Ляман? Чего ждете вы? - неожиданно спросил он, обернувшись к девушке. - Закончили училище, стали зрелым художником и такая... Вы очень красивая, Ляман. Вот видите, мне даже не страшно говорить вам об этом.

Ляман откинулась на спинку скамьи, задумалась.

- Мне тоже легко говорить с вами о многом. Не знаю - почему. Хотите правду? Я ведь не очень счастлива. Иногда подруги говорят, - глупая. Любит тебя человек, ну, и выходи за него. А я... А если он мне только нравится? Если нет у нас с ним и не может быть ничего... Не могу торговаться с собственным сердцем. И это, наверное, чувствуют мужчины. Как будто даже сторонятся.

Мимо них, прихрамывая, прошел худой, светловолосый парень.

- Лютфн! - Теймур поспешно поднялся и сделал несколько шагов к нему.

Парень остановился. Его глаза, удивленные, неожиданно громадные на узком, бледном лице презрительно прищурились, дрогнули губы.

- Ты не узнал меня, Лютфи? - стараясь скрыть смущение, Теймур почти вцепился в худого и хрупкого парнишку.

- Узнал... - дрожа от возмущения, воскликнул Лютфи - Как не узнать... Ты убил Гюльдасту! Негодяй! Ты карьерист и убийца!

Теймур огляделся. К счастью, аллея была пустынной, только вдалеке сидели над детскими колясками две старушки. Что сказать этому парню? Никогда так тяжко не оскорбляли Теймура. Если бы это был не Лютфи, а другой, Теймур не стерпел бы. Но перед Лютфи он стоял, опустив голову. Многое вспомнилось сейчас и многое стало понятней. Теперь-то он знал, почему так загорались глаза Лютфи при имени Гюльдасты в первые встречи. Что он мог сказать сейчас Лютфи, потерявшему самое дорогое? Что Гюльдаста жива? Он не поверит. Он знает о записке.

Кто-то потянул Теймура за рукав. Ляман смотрела на него испуганно, тянула назад к скамье.

- Как он смел?... Почему он так? Кого вы убили? Не верю. Вы не можете! Почему же позволили этому калеке... Почему?! Ничего не понимаю но... если нельзя, не говорите, я не настаиваю.

Ляман высвободила свою руку из ладони Теймура. Теймур решился.

- Помните, я обещал когда-нибудь объяснить, почему я следил за вами в первую встречу? Мне почему-то кажется, что вам можно верить, Ляман.

...Он рассказал ей обо всем, что произошло с ним в первый день возвращения из госпиталя. Ляман слушала его внимательно, не пропуская ни одного слова. В душе она была благодарна Теймуру за доверие, когда не просят обещания сохранить чужую тайну. Чем дальше рассказывал Теймур, тем больше узнавала она его. Удивлялась, каким простоватым и неинтересным показался он ей сначала. И какой многогранный характер раскрывался в поединке с Гюльдастой.

Поздно расстались они в этот вечер; посмотрев на часы, Ляман ахнула. Вот уже шесть часов они вместе, - время пролетело как мгновение. "Не пущу", - сказал Теймур и задержал ее еще на час.

Светлой полосой вошли эти встречи в однообразную, невеселую жизнь Теймура.

Однажды они встретились вечером. Звезды переливались, как промытые самоцветы. Ляман, откинувшись на спинку скамьи, покусывала стебелек левкоя.

- Одна, две, три, четыре, пять, шесть... - вдруг начал шепотом считать Теймур.

- Ты звезды считаешь?

- Нет, твои родинки. Если бы еще одна, Большая Медведица получилась бы... Не хватает седьмой, самой крупной...

Ляман вцепилась рукой в ворот кофточки. Почувствовав прикосновение сухих горячих губ Теймура, отвела руку.

Через месяц они поженились. Хотя все было сделано не так, как мечтала Джаваир, все равно, мать была бесконечно рада.

Ляман перешла в новую квартиру мужа... Она так преобразила холостяцкую комнату, что гости неохотно покидали их дом. В этой единственной комнате одинаково приятно было и заниматься, и отдыхать, и принимать гостей. Обедали молодожены на кухне.

Теймур и Ляман были счастливы.

Впрочем, жизнь Ляман была интереснее, чем Теймура. Она чувствовала, что Теймур недоволен работой, хоть он и не жаловался никогда. Ляман, как могла, старалась рассеять изредка набегавшую хмурь. Показывала свои работы, делилась с мужем замыслами и, невольно увлекаясь, он принимал участие в ее поисках, иногда спорил, и надо отдать ему должное, спорил с хорошим чувством времени, предъявляя свой особый счет к искусству.

Нет, она никогда не могла заговорить с ним о его работе, только молча переживала, сознавая его неудовлетворенность. Теймур был очень самолюбив, хоть и сдержан. Да и кому это придется по душе, изо дня в день одно и то же - оформление паспортов, прописка. А все в человеке рвется к живому делу. К поиску. К движению. К бою. Сам Теймур старался не говорить об этом. Но болело это в нем, болело.

В свободное время они часами бродили по улицам вечернего города, особенно в Нагорной части, откуда так широко распахивалась золотая подкова бакинской бухты. В синих сумерках особенно четко вырисовывался знакомый силуэт бронзового Мироныча. А там, дальше - проткнул бродячее облако шпиль телевизонной вышки.

Хорошо стоять плечом к плечу над городом-амфитеатром и по пунктирам электрических огней угадывать улицы. Ту, по которой впервые пошли вместе. И ту, где было сказано самое главное слово...

А какие дома росли здесь, рядом! Высокие, светлые, с красивой резьбой по камню. Целый город новоселов, город молодых строителей. Не зря назвали бакинцы основную магистраль обновленного района - проспектом Строителей.

XV

Ляман была внимательной и заботливой невесткой, она часто наведывалась в Нагорную часть к старой Джаваир. Женщины быстро нашли общий язык и могли подолгу разговаривать, не ощущая недостатка в темах, отлично понимая друг друга. Теперь Джаваир сетовала на то, что Сеймур почему-то не хочет обзаводиться семьей.

Среди работ Ляман появились любовно написанные портреты Джаваир. Сблизилась с Джаваир и мать Ляман. Так как Джаваир была гораздо старше Сиддиги, болела и редко выходила из дому, новые родственницы чаще бывали у нее. Однако, Сеймур стеснялся жены брата, даже краснел, когда с ним заговаривала Ляман. И сколько ни старалась Ляман написать портрет младшего сына, так похожего на свою мать, Сеймур каждый раз находил повод увильнуть. В то же время она на каждом шагу чувствовала заботливое внимание Сеймура, который нередко баловал жену старшего брата дорогими подарками. Смотришь, смущенно вручит ей отрез на пальто или на платье. Либо незаметно оставит на туалете уникальную безделушку. Смущало Ляман и то, что Сеймур всегда спешил уйти, стоило появиться Теймуру. И всегда настороженно, уклончиво отвечал на вопросы старшего брата.

Каждый раз, раскрывая сверток или пакет, Ляман ощущала беспокойство при виде дорогих подарков. Однажды, поколебавшись, она сказала Теймуру:

- Что это такое? Сеймур, должно быть, окончательно разорился. Он просто на порог не может ступить без подарка. И все такие ценные вещи. Я не могу ему сказать, боюсь обидится... Поговори хоть ты с ним.

Теймур покачал головой:

- Ты недавно знаешь его, а я всю жизнь, как говорят военные, "иду на сближение" с ним. И тоже ни черта не получается. Он, как говорилось в старину, "держит занавес" и не хочет хотя бы немного приподнять его. Может, поэтому все так уважают его. Я бы сказал, даже почитают. И старики, и молодежь.

- Но ведь, старина потому и старина, что давно прошла. Люди иначе стали относиться друг к другу. Сейчас совсем другое время. Ближе стали мы друг другу что ли, теплее. Ведь он твой брат. Может, совет нужен, помощь? Хотя Сеймур - не мальчик. У его сверстников уже дети растут.

Теймур повернул к себе картон с новым этюдом Ляман, сказал, сосредоточенно разглядывая:

- Что ж... Я знаю людей и постарше Сеймура, а у них все еще нет детей. Таких к ответственности привлекать надо.

Ляман вспыхнула. Теймур бережно обнял жену.

- Эх ты, конспиратор! Когда? Мать ходит такая счастливая и важная... Только я один ничего не знаю. Кого же ты мне подаришь?

Ляман рассмеялась, уткнулась в плечо мужа.

Ожидание отцовства заметно изменило Теймура, в его глазах обрело особый, значительный смысл все, что бы он ни делал. Кажется, даже желание вернуться к оперативной работе, отдаться розыску постепенно охладевало в нем. Он и внешне стал степеннее, над чем частенько подсмеивалась Ляман: "Может, ты всерьез подумываешь о спокойной, солидной работе. Как и подобает отцу большого семейства?" - она очень похоже передразнила Теймура, медленно прохаживаясь вокруг стола с заложенными за спину руками.

- А что? - задумчиво отвечал Теймур.

В воскресенье Джаваир пригласила сына и невестку на пельмени. Теймур хотел было остановить такси, но Ляман решительно отказалась.

- Мне надо побольше ходить, Теймур, - объяснила она, словно оправдываясь.

Они шли не спеша, любуясь вечно живой, полной солнца и ветра панорамой города. Задержав шаг, Ляман оперлась на руку Теймура.

- Не знаю, кто как, - а я верю, - через несколько лет здесь будет самый красивый район Баку. Сюда переместится научный центр. А ведь есть еще такие, - не хотят переезжать из тесных, темных квартир сюда: "далеко"... Чудаки. А мне... Мне, знаешь, иногда кажется, крыльев не хватает. Смешно?

Теймур сжал локоть жены, незаметно коснулся губами пряди волос на виске.

Они постояли еще и двинулись дальше. До старого дома Теймура оставалось пройти еще два не снесенных переулка, когда Теймур издали узнал Шамси.

Меченый пил пиво у водяного киоска, громко перебрасываясь с ребятами солеными шутками. Заметив Теймура с женой, Шамси отставил в сторону недопитую кружку пива. Что он выкинет? Разинув рты, замерли у прилавка праздные собутыльники Шамси.

Ничего не подозревая, Ляман оживленно говорила о чем-то своем. Поровнявшись с киоском, Теймур пропустил Ляман вперед, сам чуть помедлил. Видел, как комкает, мнет край куртки тяжелая рука Меченого. Ни один звук не нарушил напряженной тишины в переулке, пока не скрылся Теймур с женой за углом тупика. Видимо, Шамси счел недостойным задеть Теймура в присутствии его жены.

- Странно, - удивился Теймур. Он слышал, что Шамси устроился поваром на одном из танкеров. Несколько дней бывает в море, а затем - в отгуле, на берегу. В такие дни, или когда танкер стоит на ремонте, Шамси пьянствует, скандалит дома. В последнее время снесли много старых домов вокруг; дружки Меченого рассыпались по отдаленным районам города, встречались теперь они редко, от случая к случаю.

- Кто это был? - почувствовав что-то неладное, спросила Ляман.

- Так... соседские ребята, - отозвался Теймур, как ни в чем не бывало.

Джаваир приготовила отменные пельмени. Радовалась, хоть на короткое время собрав под крылом своих взрослых питомцев.

После обеда братья уселись за нарды, женщины занялись на кухне посудой.

Заговорившись с Ляман, Джаваир вдруг спохватилась:

- Ты смотри, какая память у меня стала! Чайник поставила, а плиту зажечь забыла. Мальчики ждут чай... Дочка, дай мне спички.

Ляман взяла коробок, подошла к плите.

- Осторожней, прошу тебя. Там, кажется, всего две спички!

Джаваир, обняв невестку, продолжала:

- Ну, посмотрим, спалишь ты нас или нет. Это очень опасные спички. Хочешь зажечь, а сера так и прыгает на тебя...

Ляман чиркнула спичкой. Искорка, отскочив от серной головки, пролетела прямо над ухом Джаваир. Ляман рассердилась:

- Теймур, зажги нам газ, со спичками прямо беда, - позвала она мужа.

Теймур взял коробок из рук Ляман.

- Да тут всего одна осталась!

Ляман усмехнулась:

- Ну, значит, мы на необитаемом острове. Кругом - холод и тьма. У нас единственная спичка... вся наша жизнь зависит от нее.

- Тьфу, тьфу, упаси аллах, - отмахнулась Джаваир.

Теймур и Ляман расхохотались. Теймур с великими предосторожностями чиркнул спичкой по коробку. Рассыпавшись искрами, пламя тотчас погасло.

- Ну вот... Остались мы без чая, - Джаваир, накинув платок, собралась к соседям.

Ляман выглянула из кухни:

- Сеймур, у тебя есть спички?

Сеймур достал из кармана зажигалку, поджег бумагу, а затем поднес ее к плите. Газ вспыхнул голубоватым огнем.

Братья снова уселись за нарды.

- Кто кидает? - спросил Теймур.

- Кажется, твоя очередь.

Теймур взял зары и, потряхивая ими в ладони, неожиданно попросил:

- Любопытная у тебя зажигалка, а ну-ка дай.

Сеймур протянул зажигалку брату.

- Ты что, курить начал?

- Да, нет... Просто нравится.

Теймур долго вертел в руках зажигалку, любуясь тонкой отделкой - на отшлифованной рукоятке миниатюрного пистолета были выгравированы орлы.

- Откуда ты выкапываешь такие штуковины?

- На Кубинке купил. Давно. Возьми себе, возьми. Я все равно потеряю или подарю кому-нибудь.

- Ты смотри... Чего только нет на Кубинке.

- Это во время войны было, - пожал плечами Сеймур, - раненые продавали.

- Верно. Некоторые дураки привозили с собой и настоящее оружие браунинги, револьверы, парабеллумы, продавали кому попало.

Теймур кинул зары, игра разгорелась снова. Джаваир и Ляман подали чай. После чаепития Теймур надел пиджак, встал. Ляман с Джаваир расцеловались, вышли во двор.

Уже в переулке Теймур обернулся к брату. (Сеймур всегда провожал их за ворота).

- Покажи-ка мне еще раз твою зажигалку.

Сеймур похлопал себя по карманам, протянул на ладони тускло поблескивающий пистолетик.

- Я же говорю, не нужна мне она. Возьми себе.

- А мне на что?

Сеймур улыбнулся:

- Бери, раз нравится. Бери, чего уж там! Только смотри, курить не начни.

Теймур подкинул на ладони зажигалку, опустил в карман и весело простился.

Дома целый вечер он рассеянно слонялся из угла в угол, насвистывал что-то грустное, как всегда, искажая мелодию.

- Что случилось? - обняла мужа за плечи Ляман и подвела рукой по его жестким, курчавым волосам. - Я ведь знаю тебя, что-то не так...

- Ничего... О Сеймуре все думаю.

- Что же тебя тревожит? Парень как парень. Почему он не женится?

- Наверно, еще не встретил девушку по душе... Стоит ли из-за этого беспокоиться? Не грусти. В один прекрасный день, увидишь, он приведет девушку и скажет: "благослови, мама", - Ляман зевнула. - Ты не хочешь спать?

- Нет. Ты ложись, а я хочу дочитать главу. Осталосьнесколько страниц.

Заслонив от Ляман небольшую лампочку на письменном столе, Теймур раскрыл книгу. Но через несколько минут на ее страницы легла зажигалка. Та самая, подаренная Сеймуром.

Где-то здесь на крышке должна быть небольшая вмятина от пули. Ага, вот она!

Это было в последнем бою под Ростовом. Разведгруппа возвращалась с задания. На немецкого солдата наткнулись в лесу, тот ничком лежал раненный и снег облепил посиневшие губы. Они тогда отдали ему последние капли из своих фляг. Герберт - так звали немца - дал очень ценные сведения. По его словам, он шел через линию фронта, пробивался навстречу частям Советской Армии. Данные, сообщенные Гербертом, подтвердились. Гитлеровцы перешли в наступление как раз на участке, указанном немецким солдатом. На прощание Герберт подарил Теймуру зажигалку с вмятиной от пули. Теймур все время носил ее в кармане, хранил для брата. Собираясь домой, переложил в чемодан. И странно... Зажигалка действительно попала к Сеймуру.

Но каким образом?

Столько лет прошло с той памятной ночи, а он все помнил так, как будто это было вчера. Густая тьма улиц, картавый полушепот: "стукни его еще 'газ"... Тупая боль... Выхваченный чемодан.

Мог ли он заподозрить брата в чем-либо? Нелепица! Но есть что-то неубедительное в объяснении Сеймура. Не мог, не мог этой вещи купить у ворюг инвалид войны. Да и преступники едва бы рискнули продать ворованное человеку в военной форме. А может, умышленно они поступили так? Сбыли краденое руками раненого, - так менее подозрительно... Как все перепуталось! И какого черта из-за дурацкой зажигалки он ломает голову до полуночи! И при чем здесь брат!

Теймур в сердцах захлопнул книгу, выключил свет.

* * *

Разве забудешь тот день, когда впервые взял в руки теплый живой комочек; со страхом и гордостью нес по улице своего первенца, своего сына, рука которого кажется крошечным слепком твоей руки!

Первое, что услышал в своем доме маленький сын Теймура, Аббас, были звуки тара. Это играл его дед, отец Ляман. Торжественный день был пышно отпразднован в доме Джаваир, куда пришли родные Ляман, близкие друзья Теймура.

Как-то раз, выкупав ребенка, Ляман подошла к Теймуру.

- Меня попросили оформить обложку одной книги. Я сегодня была в издательстве. И подумала... Может, и тебе понравится там? Понимаешь, издательству нужен юрист. Я сказала им о тебе. Они даже обрадовались. Тебе же не очень весело там... в этом паспортном отделе...

Теймур потер сизую от бритья щеку.

- Надо подумать.

Каждый день Ляман возвращалась к этому разговору и Теймуру все убедительнее казались ее доводы. Наконец, он почти решился. Оставалось только сходить в издательство самому, познакомиться с характером работы.

Этот день был особенно теплым и солнечным. Ляман с Теймуром шли, беспечно разглядывая витрины магазинов и театральные афиши. Ляман заранее радовалась: отныне Теймур входил в мир, близкий и понятный ей. Мир, в котором не будет тревог, казарменных положений, служебных тайн и внезапных отлучек.

Неожиданно Теймур остановился. Прислонясь к стене, он пристально и настороженно смотрел куда-то, мима Ляман. По лицу его разливалась мертвенная бледность.

- Что с тобой? Тебе плохо? - испуганно спросила Ляман.

Теймур, кажется, не слышал. Грубо отстранив жену, напряженно смотрел туда, где стояла женщина в сером шерстяном костюме, с черной вуалеткой на маленькой шляпке. Вот, помешкав у витрины, она скрылась в цветочном магазине.

Ни слова не сказав Ляман, Теймур ринулся под своды театра "Вэтэн", исчез в потоке прохожих.

Обиженная, растерянная, Ляман с трудом догнала его на противоположной стороне улицы.

- Теймур!

Он не отозвался. Плотно сжатый рот, жесткое выражение глаз испугало Ляман. Она с силой тряхнула era за рукав.

- Да объясни же в конце концов!

- Ничего. Извини, Ляман. Не каждый день встречаешь привидение. Постой... Уйди в сторонку.

Ляман проследила его взгляд.

Женщина, уже с букетом хризантем, медленно приближалась к ним. Поля ее шляпы с вуалеткой закрывали верхнюю часть лица.

Но разве мог Теймур не узнать эту статную женщину с гордо вскинутой головой...

Это была Гюльдаста. Она расцвела, по-женски округлились бедра, плечи, от этого походка ее стала более плавной. Она, видимо, не узнала Теймура, да и не мудрено: время оставило свои приметы и в его облике. Она помнила молодого, скуластого лейтенанта с густыми, черными, как смоль, волосами. А сейчас у обочины тротуара о чем-то препирался с женой плотный и не очень уже молодой мужчина в макинтоше. Густая щеточка усов придавала солидность его смуглому лицу. От висков к затылку убегали седые пряди.

О чем они спорят? Наверно, жена просит его зайти в "еще один" магазин, а ему уже осточертела толкотня. Может, они хотели купить цветов? Во всяком случае, Гюльдаста ничего не заподозрила.

Теймур со всей мягкостью, на которую был способен, сейчас попросил Ляман вернуться домой. Ляман пыталась возразить, напомнила об издательстве, но Теймур уже не слышал ничего, кроме удалявшегося стука каблуков по асфальту. Ляман попыталась было догнать мужа, но вскоре потеряла его из виду.

Домой она пришла совершенно расстроенная. И когда под вечер вернулся Теймур, Ляман даже не вышла из кухни. Теймур устало присел к кухонному столу.

- Чай есть? - спросил он усталым, хрипловатым голосом.

Не ответив, Ляман нехотя поднялась, поставила чайник на огонь.

- Ляман, - Теймур долго откашливался. - Я не смогу бросить свою работу.

Забыв обиду, Ляман испуганно схватила его за плечи.

- Ну хоть что-нибудь ты мне можешь объяснить?

- Не могу... Не обижайся... Сейчас ничего не могу. Даже тебе, - он погладил ее теплую маленькую руку.

- Последний раз прошу тебя, Теймур... Ради ребенка, ради меня... Тебе не нужна такая работа. Нас ждут в издательстве. Пойдем завтра. Зачем тебе твоя работа. Теймур, она же отнимает все? Все!

- Дай чаю, горло пересохло.

Ляман налила чай мужу, села напротив. Медленно прихлебывая, Теймур думал о чем-то своем. Потом поднялся, походил по кухне, сказал тихо, но твердо:

- Я никогда не оставлю свою работу, Ляман. Ты уж как-нибудь примирись, родная.

Он ушел в комнату и выключил свет. А Ляман еще долго сидела на кухне, тихонько всхлипывая в распашонку.

Проснулся Теймур на рассвете. Первым побуждением было пойти к начальнику отделения, попросить, чтобы срочно отозвали его из отпуска, вернули на оперативную работу. Немедленно, сегодня же.

Но потом он представил себе разговор с начальником, вспомнил его привычку приподнимать грузноватые плечи, опираясь кулаками о стол... Увидел усмешливые, властные губы...

Нет. Горячку пороть нельзя. Он сам поставит себя в смешное положение. И кто это отдаст приказ о переводе его на должность оперуполномоченного? Во имя чего? Что он скажет начальнику, "Я встретил Г'юльдасту"? Тот вправе осмеять его, - с того света не возвращаются. В свое время факт самоубийства остался неопровергнутым. Мало ли похожих людей? Может, это не Гюльдаста? А если это и Гюльдаста, в чем лично он, Теймур, был уверен - она не могла "воскреснуть" под своим именем. Прежде, чем начать операцию, необходимо решить множество вопросов. Под какой фамилией и где проживает теперь Гюльдаста? Откуда у нее новые документы? Поддерживала ли она связь с бакинскими сообщниками и чем занималась эти несколько лет?

Нет, с одной интуицией и предположениями к начальнику лучше и не подступать. Слишком много белых пятен в этом воскрешении.

Но что делать? Нельзя дать ей уйти снова, нельзя - чего бы это ни стоило.

И Теймур решил. Решил действовать на свой страх и риск. Благо впереди отпуск за два года.

Несколько дней ушло на то, чтобы повидаться с начальниками паспортных столов всех отделений Баку, просмотреть документы и фотографии всех граждан, переехавших и прописавшихся в городе за последние месяцы. И только в конце недели он наткнулся на фотографию Гюльдасты. Узнать ее можно было с большим трудом; прежде прямые волосы, теперь были искусно завиты, черты лица утратили тонкость.

Теперь ее звали Сюнбюль. Сюнбюль Мадатова. Удалось установить, что она приехала в Баку из Батуми с мужем, сорокапятилетним полковником.

Теймур связался с Батуми. Оттуда сообщили, что Сюнбюль Аскерова несколько лет тому назад прибыла из Казани, причем, ввиду потери всех документов, получила новый паспорт. Потом вышла замуж и приняла фамилию мужа - Мадатова. Несколько позже ответили и из Казани: гражданка Сюнбюль Аскерова действительно проживала в Казани, выехала в неизвестном направлении.

Где была Гюльдаста до появления в Казани? Это оставалось неизвестным. Но согласно дополнительно запрошенным из Казани данным, она прибыла туда из-под Москвы и, заявив, что в дороге утеряла документы, получила паспорт на имя Сюнбюль Аскеровой. Основанием для этого послужила справка, которая была выдана Сюнбюль Аскеровой для представления во врачебную комиссию.

"Каким образом Гюльдаста заполучила эту справку?" - размышлял Теймур. Впрочем, для Гюльдасты не представляло трудности "заглянуть" в сумку любой женщины. Или еще проще - сфабриковать документ с помощью дружков.

Но эти сведения не давали никаких достаточно твердых доказательств того, что Сюнбюль Мадатова и Гюльдаста Шахсуварова - одно и то же лицо. Оставалось одно - идти по следу. Выследить, узнать все, чем живет, с кем встречается, где бывает, что замышляет.

Теймур забыл о сне и отдыхе. Напрасно Ляман до полуночи простаивала у окна и засыпала на тахте, не раздеваясь. Такая жизнь стала угнетать Ляман. Нет, ее не терзала ревнивая подозрительность, - она верила Теймуру. И все-таки, это было тяжело, казалось, совсем забыл человек о жене, о ребенке. Живет, как холостяк, - когда вздумается, уходит; когда вздумается, приходит, - весь взмыленный, сам не свой от усталости. И хоть бы слово...

XVI

На первый взгляд, в поведении Гюльдасты-Сюнбюль не было ничего подозрительного. Как многие молодые домохозяйки, в особенности жены военнослужащих, - она то целыми днями бродила по магазинам, то часами высиживала в косметических кабинетах дамских салонов, то задерживалась у портнихи, то спешила на базар

На сей раз Теймур следил за нею с большой осторожностью, стараясь не попадаться на глаза. Иногда ему удавалось приблизиться настолько, что слышно было каждое произнесенное ею слово. И каждый раз в таких случаях радостно колотилось сердце: она картавила, по-прежнему не справляясь с буквой "р". "Ты - Гюльдаста, ты - Гюльдаста!" - с торжеством, час от часу увереннее повторял он.

Однако Гюльдаста как будто почувствовала, что за нею следят. Такое точное и острое чутье вырабатывается годами, переходит в способность чувствовать чужой, враждебный взгляд спиной, в толпе, на расстоянии. Может, поэтому она старательно обходила дома, где жили ее прежние сообщники. Похоже было, что она перестраховывалась, чтоб отвести возможные подозрения. Или действительно хотела отказаться от старых связей? Но навсегда ли порвала Гюльдаста с прошлым? Ответ на этот вопрос пришел неожиданно...

Седьмого ноября муж Гюльдасты ушел из дома на рассвете. Военный парад начинался рано. Наверно, уверенность, что муж занят, придала ей смелости. Не было и девяти, когда она выскользнула из парадной. Теймур с трудом поспевал за ней, пробиваясь сквозь праздничную толчею.

На углу своей улицы Гюльдаста купила семечки, и пока старуха высыпала их ей в сумку, внимательно огляделась. Поднявшись к Баксовету, она направилась было к скрещению улиц Коммунистической и Чкалова. Но Коммунистическая была перекрыта, пришлось свернуть на улицу Буниат Сардарова и уже отсюда добираться до Лермонтовской.

Вокруг было столько народу, что даже, зная наверняка о преследовании, она не увидела бы идущего за ней Теймура.

Миновала Лермонтовскую, Сарайкина... Оттуда Гюльдаста спустилась к саду Энгельса, который по старинке бакинцы называют "Английским парком". Предварительно покружив по аллеям, Гюльдаста ловко раздвинула кусты и пошла к мужчине, сидевшему на подостланной газете.

Теймур сделал еще несколько осторожных шагов. И вдруг отпрянул, словно ужаленный. Человек, к которому с нетерпением и радостью бросилась Гюльдаста... был Сеймур.

* * *

Вторую ночь не спит Теймур, вышагивая из угла в угол, предусмотрительно обходя скрипучие половицы. Иногда Ляман слышит, как он возится с чайником, как вздыхает, чиркая подаренной братом зажигалкой. К чему бы это? Неужели курить потянуло? И что за пристрастие к старой фронтовой зажигалке?

А Теймур мял и тискал в ладони кусочек металла, высекая пламя, будто оно, такое небольшое, могло высветить все необъяснимо-тяжкое, что свалилось на его плечи.

Собственно, почему необъяснимое? А эта зажигалка? А постоянная тревога в глазах матери? А свидание Гюльдасты с Сеймуром? А Фахраддин? Несчастный малыш появился на свет, словно только для того, чтобы доказать их многолетнюю близость: он был похож и на Сеймура, и на Гюльдасту. Конечно, Теймуру, когда он впервые увидел Фахраддина, не могло прийти в голову, кто именно отец малыша. Все, как в дурном сне, как в бредовом кошмаре, когда рвется из тебя немой крик и нет сил отогнать наваждение. Как же это могло случиться? Ну, еще, понятно, когда на скользкий путь сворачивают сынки крупных деятелей. По странному совпадению в последнее время Володе Скворцову приходилось заниматься именно такими неприятными делами. Он часто бегал на совет к Теймуру. С возмущением потрясал в воздухе протоколами допросов. "Нет, нет, вы посмотрите! Отец-писатель. Дом - полная чаша. Мать не работает. Своя машина. А сын - вор. Как же можно? Я чуть ли не вчера только отца по радио слушал. Такой умный... А сегодня профессорского сына задержал за хулиганство..."

Теймур относился к этому спокойнее, он был старше и отлично видел корни зла. Да, знаменитый отец всегда на работе, на ученых советах, занят серьезными исследованиями, поисками в лаборатории; ему чаще всего не до семейно-бытовых неурядиц. Мать же терпит все капризы детей, потакает всем требованиям, вплоть до денег: "Неудобно же, сын заслуженного артиста - без карманных денег..." Постепенно шалопаи привыкают есть и пить на стороне, торопятся к такой "взрослой" жизни, о которой родные и не подозревают. И очень часто вечер, начавшийся кутежом в ресторане, кончается пьяной дракой. Нередко случалось и другое: юным прожигателям требовалось все больше и больше денег; столько, сколько не давала даже мама. И вот, такой, оказавшийся в тупике юнец, готов на все ради денег.

А кто же Сеймура толкнул на этот путь? Отец погиб на войне. Подростком остался он опорой больной матери. Жили более, чем скромно, нужда поджимала. Пришлось мальчишке зажигалки мастерить. Сеймур не мог себе позволить ничего лишнего. Когда же это началось? Видимо, давно засосало его. Иначе Теймур заметил бы что-нибудь, да заметил. Но удивительно, почему же тогда преступники, которые попадались, ни разу в своих показаниях не упомянули имя Сеймура? Что побуждало их молчать? Берегли? Во имя чего? А я? Выходит, я сам раскрывал свои планы, оповещал брата заранее о каждой готовящейся операции, - с отчаянием думал Теймур. - Я делился с Сеймуром всем, что переживал и думал. Иногда даже советовался. Но ведь нет человека ближе и роднее брата!

Смятение гнало Теймура по праздничным улицам. Живой поток то увлекал его в колонны демонстрантов, то выносил на перекрестки и площади, где реяли флаги и песни.

Куда пойти? Кому рассказать о своем страшном открытии? Матери? Знает ли она что-нибудь, или только догадывается? Почему столько затаенной боли в ее лице? "С сердцем неважно, сынок", - уклончиво отвечает она Теймуру. Никаким стетоскопам не услышишь материнское сердце, никаким рентгеном не заглянешь в него.

Нет, матери лучше не говорить. Это может убить ее.

Сеймур... Хрупкий, скромный юноша! Баловень и неженка! Деликатный, понятливый, всегда готовый беспрекословно повиноваться старшим. Что сблизило его с этой бандой хищников? Красота Гюльдасты? А вдруг действительно купил зажигалку у кого-то? Может, они познакомились с Гюльдастой недавно? И та сознательно скрыла свое замужество. Она хороша, очень хороша. Сеймур мог и влюбиться.

Теймур все бы отдал, чтоб только ошибиться. Бывает же, что люди самым нелепым образом заблуждаются, что их подводит воображение, мнительность...

Теймур едва успел отскочить от просигналившего над самым ухом автомобиля.

- Эй, сумасшедший, побереги себя.

"Побереги себя..." - несколько раз машинально повторил Теймур. Как уберечь от несчастья брата?

Сеймур и Гюльдаста... Теперь, когда судьба Сеймура переплелась с судьбой Гюльдасты, Теймур мысленно искал ей оправдание. Ведь не всегда была она такой. Кто знает, какая беда привела ее к темной тропе преступлений, кто повлиял в свое время на неопытную девчонку?

Но здравый смысл подсказывал другое: что заставляет сейчас Гюльдасту обманывать мужа; сейчас, когда у нее есть все условия для честной жизни? Когда память о той, другой Гюльдасте, сообщнице бандитов, погребена в архиве. Да и во времени.

Он вспомнил скупые, точные сведения Володи. Стоп! Что-то он говорил о Марусе... Что? Надо вспомнить.

Стайка девушек пробежала со смехом мимо Теймура, лица его коснулась охапка хвои. Высокая смуглянка оглянулась, - он ответил ей рассеянной улыбкой. Да, что рассказывал Володя? Первое свидание с Марусей. Девушка предупредила его, что Гюльдаста встречается с другим. Этот другой скорее всего и был Сеймуром.

А если прямо пойти и спросить. Открыто, в глаза? Разве он признается? Процедит - "докажи". Легко говорить - докажи...

Он решил посоветоваться с Володей Скворцовым... Намного передохнув в тенистом сквере, Теймур зашагал к Управлению. Уже вспыхивали гирлянды неоновых ламп. Толпы гуляющих заполнили звенящие песнями улицы.

Теймур вспомнил о Ляман, - как должно быть тоскливо ей сейчас дома. Но едва было бы веселее, окажись Теймур рядом. Она должна понять, должна. Потом, когда-нибудь он расскажет ей...

В этот праздничный вечер Владимир Скворцов, как и многие другие работники, дежурил. Увидев Теймура, Володя обрадованно поднялся навстречу. Он до сих пор был искренне привязан к своему учителю и, несмотря на то, что они были равны по званию, держался с ним почтительно, как младший со старшим.

- Добрый вечер, Теймур Аббасович! С праздником!

Теймур присел к столу напротив и тяжело вздохнул. Володя почувствовал, что его наставник чрезвычайно озабочен. Прикрыл дверь.

- С доброй ли вестью, Теймур Аббасович?

- Эх, Володя, добро и зло так перемешались, что теряешь голову. Ты вот что скажи, какие интересные происшествия были у нас после моего ухода в отпуск.

Володя вынул папку из ящика стола и, словно отчитываясь, начал докладывать.

- В основном затишье. Вот только... Один студент ранен...

- Кем?

- Никем. Помните, на прошлой неделе задул норд. В одном из новых домов гражданка Тарлан Махмудова утром, уходя на работу, оставила окна открытыми. Сильный ветер сорвал раму. Под окном на тротуаре играло трое детей. Этот студент кинулся к малышам и едва успел прикрыть их своим телом. Осколок стекла сильно поранил беднягу. Говорят, какая-то вена или жила повреждена. Есть опасения, что он теперь не сможет двигать шеей. Мы, вызвали Махмудову. Она плачет, убивается, "утром я натерла полы мастикой, в комнате стало душно, открыла окно, хотела проветрить. Торопилась на работу. Лучше бы это стекло свалилось на голову мне самой". Вот и все.

Володя снова зашелестел страницами.

- Домохозяйка Соня Сароян, оставила дома ребенка одного, а сама выбежала в магазин. Ребенок, балуясь, открыл вентиль газовой плиты. Сильное отравление. Хорошо, что до спичек не добрался, не то весь дом бы взлетел на воздух.

- Ребенка спасли?

- Да, - ответил Володя, не отрывая глаз от бумаг в папке. - Что же еще произошло на днях? Сейчас посмотрим... Двое пьяных... Это чепуха. Хулиганство... Да, вы помните, напротив артели, где я работал, жила дворничиха Фатьма. Она еще мальчика - Фахраддина усыновила?

Теймур встрепенулся.

- Помню. Как же...

- На прошлой неделе она умерла... Я устроил Фахраддина в интернат.

- Фатьма своею смертью умерла?

- Да. В больнице. Она давно болела. - Скворцов настороженно покосился на Теймура. - А что?

- Скажи, а до отправки в больницу в ее доме ничего не случилось? Может, к ней приходил кто-нибудь, или...

- Нет, ничего такого не было. Правда, после ее смерти пришла неизвестная женщина, спросила о ней. Узнав, что Фатьма умерла, поинтересовалась судьбой Фахраддина. Ни имени, ни адреса не оставила.

- Вы не установили ее личность?

Скворцов пожал плечами:

- Скорее всего, это была дальняя родственница Фатьмы?

Теймур резко поднялся.

- Хочешь знать, кто была эта женщина?

- Кто же?

- ... Гюльдаста!

- Кто?! - Володя подскочил. - Значит, воскресла? В огне не горит, в воде не тонет, нам не попадается. Вы уверены, что это была именно Гюльдаста?

Теймур не ответил.

- Отлично! Это же радостная весть! Гюльдаста обвиняла вас в своей смерти. А теперь все выяснится. Нет лучшего доказательства, что вы вели дело правильно. И вас обязательно вернут на оперативную работу.

Теймур сокрушенно вздохнул:

- Эх, Володя, трудно сказать, к лучшему это или нет... Лучше б она не воскресала! Пусть бы мне, как ушей своих, не видать оперативной работы, чем... Язык не поворачивается сказать тебе правду.

- Теймур Аббасович, что случилось? Да я всем, чем смогу...

Теймур подавленно молчал, пальцы его нервно обшаривали угол стола.

- Ты знаешь, с кем я видел Гюльдасту? С моим собственным братом, Сеймуром!

- А вы не ошиблись?

- Если б я ошибся, Володя! - Теймур вытер платком взмокшие ладони.

- Нет, подождите, не может быть такого! Как это... - растерянно заговорил Скворцов. - Может, это и был Сеймур, но не с Гюльдастой. Вы так много думаете о ней... Бывает, привидится... Нервы. Вы ведь и отдохнуть не успели.

- Ты сейчас и сам не веришь в то, что говоришь, Володя, - горько усмехнулся Теймур. - Я видел их, как сейчас тебя. Лучше б я ослеп!

Помолчали.

- Ну что же... - деловито заговорил Володя, стараясь не встречаться со взглядом Теймура. - Гюльдаста красива, а Сеймур парень со вкусом. Он мог просто познакомиться... Мог влюбиться, ничего не подозревая. Надо только вовремя вмешаться. Парень тут ни при чем.

Теймур покачал головой.

- Разуверь меня, разуверь, Володя!

Володя осмелел:

- Допустим, с Гюльдастой вы видели именно Сеймура. Откуда ему знать... Молодой, интересный парень встретился, может, в первый или во второй раз.

Скворцов говорил и, воодушевляясь, сам начинал верить своим утешительным предположениям.

- И потом, за последние годы не случилось ничего, подтверждающего, что шайка Гюльдасты проявляет прежнюю активность. Наверно, эта группа распалась. Одни испугались провала, другие "завязали", решив - жить честно. Гюльдаста была тогда в наших руках. Но вы ее не задерживали. Вы думаете, бандиты не сообразили... Они хорошо поняли, что вы не вслепую ведете дело. Почувствовали умного и опасного для них противника. А теперь представим на минуту, что женшина, которую вы видели, - Гюльдаста. С тех пор прошло столько лет! Если даже она за это время не совершила никакого преступления, то прекрасно знает, наказание ждет ее и за старые грехи. Навряд ли она осмелилась вернуться в Баку.

Володя, подытожив сказанное, удовлетворенно посмотрел на своего учителя. Теймур тяжело качнул головой:

- Не верю, что Гюльдаста "перевоспиталась". Если она даже захочет, дружки не оставят ее в покое. Она опытна и коварна, да к тому же все еще хороша: а это большой козырь для них. Да и откуда ты знаешь, что вся эта грязная компания присмирела? Правда, мы их тогда прижали. Но схватить не удалось... Володя, будь начеку. Прошу тебя - я должен знать о каждом подозрительном происшествии. И не только по нашему отделению. Знаешь, где-то я читал, - были такие тигры-людоеды, что свирепствовали некогда в Индии... Раз отведав человеческого мяса, эти хищники уже не могут остановиться. Гюльдаста Шахсуварова "покончила с собой", чтобы замести следы. Теперь она воскресла под новым именем, чтоб начать все сначала.

Скворцов пожал плечами:

- Ну, допустим. В чем же вина Сеймура?

- Как бы я хотел, чтобы он оказался непричастным. Убедиться, что встреча с Гюльдастой была случайной, И чтоб не мучила меня эта зажигалка! Теймур простонал, закрыв лицо руками. - Это он, Сеймур, опрокидывал наши планы раньше, чем удавалось что-нибудь сделать. Многое я ему говорил. Но, к счастью, не все. Он не дурак, Сеймур. Он о многом догадывался. Стыдно признаться, Володя... Каждый раз, когда дело срывалось, я начинал подозревать своих товарищей. Мне казалось... Теперь почти все ясно. Ты должен помочь мне, Володя. Пока ты не получишь официального разрешения, - я буду сам наблюдать за ними. Будь что будет!

Скворцов кивнул. Разве мог он отказать старшему другу. С горечью отметил черные полукружья под усталыми глазами Теймура, резче обозначившиеся морщинки у рта. Простились они молча.

Когда Теймур вышел из Управления, время близилось к полуночи. Затихало праздничное гуляние. Иногда в темноте раздавались нетрезвые голоса, всплеск смеха. За каждым освещенным окном - своя музыка, свои песни.

XVII

Беззвучно прикрыв за собой дверь, Теймур на носках прошел в коридор, снял пальто и вдруг вздрогнул.

Ляман стояла на пороге комнаты. О многом сказали Теймуру ее строгие, печальные глаза, новое платье, небрежно брошенное на стул, первомайский флажок, зажатый в ручонке, спящего сына.

Ждали. Долго ждали отца. Собирались гулять, полюбоваться иллюминированными кораблями в бухте. Вон - и золотистый шар чуть колышется в изголовье кроватки.

Ляман что-то хотела сказать, но Теймур обнял тонкие плечи, прижался щекой к ее губам. Не отпустил до тех пор, пока не почувствовал, как тихонько погладила его затылок ее рука. Они вместе прошли в комнату, постояли над кроваткой сына, который спал, посапывая, причмокивая губами.

- Подогреть тебе ужин? - вздохнув, тихо спросила Ляман.

- Нет, я хочу спать...

- Раньше ты от меня ничего не скрывал, - уже в темноте прошептала Ляман. - Я же знаю, что ты не спишь.

Теймур снова ничего не ответил. Лгать он не хотел, правды сказать не мог. Он чувствовал, что вместе с Сеймуром теряет и мать. Скрыв от Джаваир то, что произошло в первую ночь его возвращения с фронта, он должен был скрыть и то, что узнал сегодня. Что же будет потом? Если Сеймур причастен к преступлениям Гюльдасты значит, и он повинен в гибели нескольких людей, значит, и он сообщник, в определенной степени, убийца. А эти послевоенные годы... Кто может поручиться, что зарплата техника-протезиста единственный доход этого модного парня. Может, лучше уговорить его?.. Пусть искупит свою вину, пусть признается во всем, поможет задержать тех, кто, затаившись, продолжает черное дело.

Нет, с Сеймуром нельзя говорить в открытую. Если он заодно с ними и искусно скрывал это доныне, значит, он ни в чем не сознается. Наоборот, предупредит сообщников.

- Я же знаю, что ты не спишь, - снова услышал он в предрассветных сумерках голос Ляман.

Не ответил, затаил дыхание. Уткнувшись ему в плечо, Ляман не выдержала, расплакалась.

* * *

С этого дня Теймур стал особенно пристально следить за братом. Иногда удавалось незамеченным провожать его и во время прогулок по городу. Однако ничто не вызывало подозрений в поведении Сеймура. Он почти нигде не бывал, кроме дома и мастерской. Изредка ходил в кино.

Несколько раз видел его Теймур и с Гюльдастой. Правда, разговора их он не мог расслышать, но по резким жестам Сеймура, чувствовалось раздражение, неприязнь. Теймур удивился, впервые заметив, какой безвольной, безропотной может быть Гюльдаста. С каким обожанием смотрела она в лицо Сеймуру, как послушно шла прочь, стоило ему махнуть рукой.

Однажды Теймуру показалось, что Гюльдаста произнесла имя Фахраддина. Но толком он ничего не расслышал.

Так прошло полтора месяца. Он снова вернулся на прежнее место - в паспортный отдел. С Володей, который, наконец, убедил начальство в необходимости официального наблюдения за Гюльдастой, Теймур встречался ежедневно, делились малейшей деталью, подмеченной в неотступном наблюдении, Если надо, наспех перекраивали планы, разрабатывали новую тактику незримого боя.

В последние дни Гюльдаста повела себя несколько странно. Ее все чаще стали замечать в новом промтоварном магазине по проспекту Нариманова. Насторожило то, что она не только толкалась у прилавков, но и заходила "с тыла". Пересекала двор огромного здания, потом медленно прогуливалась у пустых ящиков из-под продуктов. Именно здесь, у дверей магазина, выходящих во двор, Гюльдаста доставала пудренницу и подолгу водила пуховкой по холеному, красивому лицу.

Гюльдаста явно что-то замышляла; уж очень целенаправленно вела разведку, вплоть до разглядывания замков. Делала она это не броско, всегда в часы, когда вокруг толкался народ.

Теймур строго-настрого предупредил Скворцова:

- Смотри, не вздумай поставить туда наблюдателя. Ни в коем случае! Они тотчас догадаются.

- Верно, нельзя, - согласился Володя. - Но как же нам узнать, когда они собираются совершить налет. Гюльдаста сама не придет с докладом.

Теймур усмехнулся.

- Откуда ты знаешь, а вдруг и скажет? Ты попробуй, поговори по душам. Она растрогается и выложит. Дескать, Володечка, не зевай. Не дай опередить себя. Поспешай потихоньку...

После таких шуток Володя обычно хмурился, сосредоточенно скреб макушку.

Наступило двадцать второе декабря. В этот день проводились занятия по строевой подготовке, поэтому в Управлении не было ни души. Только Теймур приводил в порядок документацию паспортного стола, да Бабаев во дворе, возле дежурки, попыхивал папироской. Заскучав, он пошел к своему старому другу, потоптался у стола Теймура, выжидающе помолчал, откашлялся.

- Еще и трех часов нет, а смотри - как потемнело.

Теймур, не поднимая головы, заметил:

- Сегодня самый короткий день и самая длинная ночь в году.

- Не завидую я тем, кто сегодня в ночной смене!

- Почему?

- Только что по радио передали, к вечеру ожидается шторм.

- Что поделаешь, такая у нас работа. Если мельником назвался, кликни пусть зерно везут!

- Кажется, мне недолго осталось ходить в мельниках.

Теймур оторвался от бумаг, удивленно посмотрел на Бабаева.

- За что? В чем ты провинился?

- Возраст. Хочешь, не хочешь, а годы берут свое. Пора уходить, "по собственному желанию". С внучатами повозиться. - Он подумал и добавил: - но не думай, в неделе семь дней, а я все девять буду здесь. На общественных началах... "Ветеран производства"... как пишут в газетах. - Он шумно высморкался, огорченно умолк... Пустынный коридор огласился отчаянным криком. Колотя костлявыми кулачками в двери, по коридору металась сухонькая старуха. Редкие седые пряди слиплись на потном лице.

- Ой, братья, ой мусульмане, помогите! Убивают! Живого места на бедной нет! Помогите! День страшного суда настал!

Теймур выбежал из кабинета навстречу ей.

- Успокойся, старая! В чем дело?

Прихрамывая на правую ногу, женщина поспешила к Теймуру.

- Ой, сынок, избавь бедняжку... Чтобы руки у него отсохли, он же убьет ее!

Вглядевшись, Теймур узнал старуху - это была мать Меченого Шамси.

Четыре месяца тому назад Меченый Шамсн женился на русской девушке Нине Казаковой. Теймур сам вписал ее в домовую книгу и сделал отметку о прописке в ее паспорте. Даже короткий официальный разговор показал, что двадцатитрехлетняя учительница начальной школы Нина Казакова женщина довольно культурная, с ровным характером.

Всего четыре месяца прошло после женитьбы, а эта хромая старуха уже в третий раз прибегала в милицию с криком о помощи.

Удивляло и то, что жена Меченого Шамси каждый раз выгораживала мужа, его так и не удавалось привлечь к ответственности за избиение. Правда, Теймур ни разу сам не ходил в дом Шамси, но сейчас, кроме него, в отделении никого не было. Бабаев же отлучиться не мог - дежурил.

Теймур остановил первую встречную машину, усадил дрожащую старуху. Через несколько минут они вышли на щербатой улице возле облупленного одноэтажного дома. Увидев работника милиции, толпа у ворот расступилась, заметно поредела. В углу двора соседки смывали кровь с жестоко избитой женщины. Платье на ее груди было разорвано в клочья. Поэтому Теймур, обойдя ее, сразу прошел на веранду. Потирая кулаки, Шамси ухмыльнулся в лицо Теймуру.

- Явился? А я знал, рано или поздно ты придешь. - Сел за стол, покрытый скатертью, и обхватил руками голову. На затылке розовела большая лысина.

"И ты постарел, - подумал Теймур. - Постарел, а человеком не стал".

Нина, прикрывая рукою грудь, неслышно вошла на веранду, бессильно прислонилась к двери и, как всегда, стала просить:

- Не трогайте его. Я сама виновата...

- Пошла отсюда! - Он побледнел, вскочил с места и кинулся на жену.

Теймур преградил ему путь.

Женщина хотела выйти, но Теймур остановил ее:

- Подождите!

Она задержалась. Это еще больше разозлило Шамси.

- Кто в этом доме хозяин? Я или ты? - недобро спросил он.

- Ты.

- Тогда идем в милицию. Распоряжайся там, а не в моем доме.

- Я пришел сюда не для того, чтобы забирать тебя. Я в гостях у тебя, а ты даже стакан чая не предложил.

- Не притворяйся! Нечего меня морочить.

- Даже врага, говорят, в этом доме умели встречать... А я пришел к тебе в гости, Шамси.

Шамси пытливо посмотрел на Теймура.

- Так... Понятно. Теперь я каждый день буду колотить жену, чтоб ты каждый день захаживал ко мне в гости.

- Ты все паясничаешь, - нахмурился Теймур. - Я вот смотрю вокруг... Все наши сверстники повзрослели, разъехались. Один ты остался.

- У меня с тобой никогда дружбы не было, сверстник... Всегда терпеть тебя не мог, сам знаешь.

- Почему, не объяснишь?

Шамси пожал плечами.

- А я знаю. Хочешь - скажу?

- Не стоит.

- Почему?

- Камень, брошенный вдогонку, попадает в пятку.

Шамси кольнул Теймура раздраженным взглядом.

- Ты что, мораль читать пришел?

- Я же сказал - в гости. Да вижу, что и вправду, незваного гостя, как говорится... Ладно...

Теймур встал, спустился с веранды во двор. Уже выходя на улицу, почувствовал тяжелую руку на своем плече.

- Погоди. - Шамси прищурил правый глаз. - Сколько лет я срываю на тебе злость, а конца ей нет. - Он помолчал и вдруг миролюбиво добавил: - Пойдем, что-что, а хороший чай в этом доме всегда найдется. Верно ты сказал, на всей улице из ровесников осталось только двое: ты да я... Говорят, скоро все дома вокруг снесут. Тогда и не придется встретиться... Пойдем...

Теймуру давно хотелось поговорить с Шамси. Но сейчас недоброе предчувствие словно сковало его. Однако отказываться было неудобно, - сам напросился. На веранде был уже аккуратно накрыт стол.

- Снимай шинель, - предложил Шамси.

Теймур снял фуражку и поискал глазами вешалку. Нина проворно приняла шинель. Бедняжка успела переодеться, умыться, но на лице явственно темнели кровоподтеки.

- Садись, пожалуйста, - пригласил Шамсн.

Гость присел напротив хозяина, но смотрел не на него, а на жену. Нина расставляла на столе закуски. Держалась она настороженно и боязливо, вздрагивала от каждого взгляда, жеста.

Теймур обернулся к Шамси и присмотрелся к нему. Кровь пока что не отлила от лица Меченого и поэтому рубец на щеке выглядел еще безобразнее.

Шамси ухмыльнулся.

- Хочешь, скажу, о чем ты думаешь?

- Давай.

- Ты думаешь, с чего бы это она вышла замуж за такого, как я. - Теймур не успел ответить, как Шамси настойчиво повторил: - Да, ты так думаешь!

Теймур не стал отпираться.

- Думаешь... Все вокруг так думают. Говорят, я должен в золоте ее держать... Молиться на нее сто раз в день. А вот видишь, гоню ее - не уходит...

Теймур слушал его, все больше поражаясь.

- Что будешь пить? - спросил Шамсн,

- Мне все равно.

Шамси, не оборачиваясь, крикнул:

- Эй, Нина, притащи-ка нам пару поллитровок! Да смотри - поживей.

Теймур хотел заметить, что хватит и одной, но промолчал. Шамси не успел и договорить, как Нина выбежала на улицу.

- Да... А теперь послушай, почему она не отстает от меня, - морща лоб, начал Шамси. - В августе наш танкер поставили на ремонт. А я, ты знаешь, летом, когда виноград поспевает, всегда на берегу. В Нардаранах, под Галагахом один родич снимает дачу. Это одно название - дача, а на самом деле - клочок земли. На скалах разбил сад, построил хибарку. В камнях вырубил колодец. Вода, как мед! Вот как-то еду в Нардаран. Жара - асфальт плывет. Лежу в тени, лень на другой бок поворачиваться. Сплошной кейф! Ты не думай, что я лодырь, ничего не делаю. По утрам ни свет ни заря иду на скалы возле рыбного промысла. Закину удочки. Там под скалами глубоко, да, кроме бычков, ничего не ловится. А закинуть подальше, так и шамайка и жерех клюет. Накупаюсь - и домой. Работы у родича хватает на участке, хлеб ем не даром.

Вот как-то в выходной накупался и прилег на песке. А на берегу народу тьма! Машина на машине, автобус на автобусе. Людей - ступить негде. Надувают камеры - и в море. Такую возню поднимают.

Утром моряна подула... А к полудню слегла. Море белое-пребелое. Жара дышать нечем. Песок горячий, подошвы обжигает. Я подался прямо под скалы, лежу, как рыба на песке. Вдруг с Галагаха налетел смерч. Тучи песка поднял. А люди-то голые. Кидаются на берег. Кто в машину, кто в автобус, кто в скалы прячется. Поднялся такой переполох!

Слышу, вроде кричат издалека. Поднялся, смотрю... Двое парней, одна девка - на камере. Ветер отшвыривает их все дальше от берега... И все трое орут, зовут на помощь. Плавать толком не умеют. Смотрю, бросили камеру и к берегу, девчонка за ними. Да только и двух гребков не сделала, пошла под воду. Вынырнула раза два, кричит. Парни, гады, и не обернулись. Я к женщинам, ты знаешь, как отношусь... Есть-хорошо, нет-тоже хорошо. Любви и прочей чепухи не признаю. А здесь сам не знаю, почему кинулся. Словом, полез. Не знаю, как добрался до того места. Нырнул раз, два... Еле разглядел, девчонка уже на песке. Хватаю за волосы, тащу верх. В общем, едва с ней выкарабкался. И вот проходит дней десять-двенадцать... Переезжаю в город. Снова ухожу в рейс. В один прекрасный день является к нам девушка, спрашивает меня. Мать удивляется, хочет выпроводить ее, но она, как приблудная кошка, остается у нас. Помогает матери, убирает в доме. Говорит, до конца жизни обязана мне. Полюбилась Нина матери. По всей улице идет слух, что мать привела домой невестку без моего ведома. Да такую еще невестку, что не ешь, не пей, любуйся ее красотой. Умная, ученая и шить может, и стряпает вкусно. Одни говорят, что девушка увидит меня - убежит. Тут они не ошибались. С тех пор, как меня разукрасило, я снимался только на паспорт да когда на работу поступал, для отдела кадров. В общем... Когда впервые увидела меня самого - здорово испугалась. А я и вовсе не узнаю ее - разве станешь разглядывать утопленницу. Значит, тоже вижу впервые. Думаю, от управдома пришла, или, может, агитаторша. А она сама выкладывает, так, мол, и так. Умерла я, - говорит, - ты воскресил меня. Ну, спрашиваю, что тебе от меня надо? Она и говорит: хочу, чтобы ты стал жить по-другому. Ты мне жизнь подарил, и я хочу тебя к новой жизни вывести. Смеюсь, говорю: "сил у тебя не хватит". А она свое: "хватит". Надоело мне. Собирай, - говорю, - свои манатки и катись... Ревет, еле выпроводил. Снова пришла, я опять выставил. Сам знаешь, какой характер у меня. Ну, в конце концов привык. А теперь ты сам видел, у кого хватает силы. Каждый день колочу.

- За что?

- Сам не знаю.

Калитка тихо стукнула. Вернулась Нина.

Теймур снова внимательно пригляделся к ней. Она была очень привлекательна - тонкие и чистые черты лица, ясная голубизна глаз. Было что-то беспомощное в ее походке, в чуть приподнятых худеньких плечах. Нина почувствовала пристальный взгляд Теймура, нахмурилась, ушла на кухню.

- Ты ее любишь, - заключил Теймур. Шамси недобро усмехнулся:

- Хороша любовь! Ты тоже колошматишь жену от любви?

- Каждый любит по-своему... Я понимаю, ты боишься, что в один прекрасный день Нина оставит тебя. Ты видишь разницу между вами. Нина намного выше тебя. И красива, и образованна. Ты не в состоянии подняться до нее. Это превосходство пугает тебя и злит. Тогда ты показываешь свою силу. А твоей силы хватает только на палку. И еще, знаешь, что я тебе скажу, Шамси, ты сам себя не любишь, сам себя ненавидишь. Ты больше всего сам на себя и злишься. Твой яд тебя же и отравляет...

Теймур подался вперед и сказал уже тише:

- Послушай, Шамси, мы никогда не говорили с тобой так, как сегодня. Выпал случай, дай я тебе выложу все. Знаю, тебе не по душе этот разговор. Но ты не останешься в убытке.

- Выкладывай, - махнул Шамси, наполнил рюмки и поднял свою.

- Стой, Шамси. Хочу, чтобы ты выслушал меня трезвым.

Шамси отставил рюмку.

- Знаешь, почему ты превратился в бурдюк с отравой? Почему с такой злобой кидаешься на людей? Потому что погибли все твои мечты. Как говорится, жизнь побила тебя.

Шамси бодро хохотнул. Но тотчас нервно закашлялся. Что-то застряло у него в горле, глаза налились кровью.

Теймур вскочил, но Нина, мгновенно была рядом. Она стукнула его пару раз по спине, Шамси пришел в себя.

Нина исчезла на кухне.

Шамси вытер слезы, улыбнулся.

- Ты прямо, как гадалка, все узнаешь.

- Может, мы отложим этот разговор?

- Чего там... Значит, жизнь побила меня...

- Да, я хотел объяснить, почему ты меня терпеть не можешь.

- Давай-давай...

- Помнишь, ты залез в сад сеида воровать алычу. Их пес чуть не растерзал тебя. Помнишь, как прыгая с забора, ты поранил проволокой лицо. А потом распустил слух, что ножом тебя полоснули. С врагами, дескать, счеты сводил. А какие враги у тринадцатилетнего Шамси? Шрам поднимал тебе цену. Уличная шпана даже уважала... Ты стал для них "своим" парнем. Так тебя и стали называть Меченый Шамси. Это нравилось тебе. Ты гордился кличкой. И все было хорошо, если бы не... я. Я-то ведь знал правду, я - один. А ты бы дорого дал, чтобы единственный свидетель сгинул, исчез. Помнишь, как ты ненавидел меня? Шли годы и ты постепенно понимал, что слава твоя дешевая. Бессмысленно атаманить, кидаться на прохожих, скандалить. Жаль только, что ты понял это поздно. Но, как говорят, лучше поздно...

- Заново учиться ходить в тридцать лет?

- Ты и полжизни не прожил!

- Нет, Теймур, ничего не переделаешь.

- Что ж... Значит, жила тонка. Боишься.

- Я? Боюсь?

- Да. Ты. Ты был трусом с детства. Тебе казалось почти геройством таскать в кармане финку и задирать прохожих. Нет! От трусости это шло, Шамси. По-настоящему сильный человек не пойдет с ножом на слабого. Если ты ничего не боишься, зачем убивать? Достойный человек делами своими хорош. Но на большие дела и сила большая требуется. А ее у тебя как раз и нет. Разве, что в кулаках. Ты пойми, человек честный и крепкий, не станет коситься на чужое добро. Он всего своими руками добьется. А людям, что подкарауливают по ночам прохожих, грош цена в базарный день. Что они могут, Шамси? "Отдай мне часы, и зарплату, и одежду, и шапку..." Ты считаешь, что это - достоинство и честь настоящего мужчины? А?

Шамси пожевал нижнюю губу, помолчал. Затем еле слышно произнес:

- Я всего дважды украл. И за оба раза получил сполна. Первый раз украл алычу - лицо мне разукрасило. А во второй раз... Пришли ребята, говорят, на нижней улице в одном дворе хорошая одежда развешена. Мы утащили ее вместе с веревкой. И за это меня посадили. Вот и все.

- А потом, Шамси?.. Почему ты потом не воровал?

- Боялся. Слава у меня, сам знаешь - недобрая, и на лице метка. Потому и пошел работать на танкер, чтобы у меня было алиби. - Меченый Шамси любил иногда щегольнуть иностранным словцом. - Да, чтобы сразу доказать, если что где своруют, меня не было в городе. А ты накалывал меня, все ждал момента. Так, или нет?

- Да, признаюсь подозревал тебя.

- Давай выпьем!

- Нет, постой, Шамси. Ты боялся, что тебя под одну гребенку с другими стриганут?

- Еше как!

- Значит, ты на самом деле не хотел связываться с ворами?

Шамси что-то почуял, подобрался.

- Во-первых, связываться не хотел. Во-вторых, и захотел бы - не смог. Откуда мне знать, кто чем дышит?

- А почему при встречах со мной ты всегда намекал на что-то?

На губах Шамси появилась деланная улыбка.

- Да так... Дразнил. Сам знаешь мой характер.

- Значит, все пустая брехня была?

Шамси помедлил с ответом.

- Как сказать...

- Я думал, с тобой, как мужчина с мужчиной можно, говори, Шамси, в открытую.

- А чего тебе? Мы никогда не были друзьями. Я никогда не считал тебя святым.

- И я. Но сегодня я пришел в твой дом, как друг. Пришел сказать тебе, чтобы ты не разрушал своей семьи. Не обижай Нину. Сколько ни спорь, я убежден - ты любишь ее и боишься, что она оставит тебя. Почему ты не веришь ей? Брось, Шамси. Неужели ты не думаешь о том, что она могла это сделать давно? Ты работаешь в море и ревнуешь жену ко всем, даже к детям, которых она учит в школе. Может, устроить тебя на работу где-нибудь в городе, на берегу? Чтобы ты каждый день видел свою жену и был спокоен.

Меченый Шамси внимательно слушал Теймура. Волнение выдавал побагровевший шрам.

- Стану работать на берегу, пришьют какое-нибудь дело - и я пропал. Как докажешь!

- Все будет в порядке, Шамси. Я сам поручусь за тебя. Знаю, уж если ты решишь... И потом, где она, прежняя компания? От воров в нашем районе и следа не осталось.

- Как знать...

- Ты к чему это плечами играешь?

- Да так. - Шамси решительно выпрямился. - Хватит, что-то разговор затянулся. Давай тяпнем немного.

Теймур отставил рюмку, встал.

- Я на службе, Шамси. Как-нибудь потом... Я на днях, как найду подходящую работу для тебя, загляну. А ты пораскинь мозгами. Не смеши народ. Человек солидный, способный... Если что надо будет, приходи ко мне.

Теймур надел шинель и фуражку, протянул на прощание руку.

- Будь здоров, Шамси.

Шамси поспешно обтер ладонь о подол рубахи. Они впервые обменялись крепким рукопожатием.

- Прошу тебя, не обижай Нину.

Шамси нахмурился, отвел глаза.

- Дай слово! Я ведь знаю, уж если ты скажешь... Обещай, что не будет больше скандалов в вашем дворе.

- Хорошо. Посмотрим, Теймур.

У калитки Теймур задержался и снова протянул руку Шамси. Тот задержал его руку в своей ладони. На лице его отразилось колебание.

- Теймур, - наконец, проговорил он, - о твоем приходе к нам уже вся улица знает.

- Ну и что ж?

- Ты добра мне хочешь. Говоришь, что веришь. Есть пословица: возьми цветок, отдай цветок. Я не хочу оставаться в долгу. На днях я с пристани зашел пивца хлебнуть. Слышу - разговор. Правда, говорили непонятно. Но кое-что я разобрал. Сегодня ночью держи при себе Сеймура. Не отпускай никуда, слышишь?

Цепкая боль схватила сердце, Теймур незаметно прислонился к воротам.

- Ты знаешь тех, кто был в пивной?

- Нет. Я порядочно выпил. Не запомнил никого. Ничего больше не знаю. Не спрашивай...

Теймур поглядел в глаза Шамси. Понял, что больше ничего не добьется.

- Спасибо, Шамси.

Уже с дороги хотелось вернуться, поговорить с Меченым откровенно до конца, упросить... Да, да упросить. Пусть расскажет все, что знает о Сеймуре и его дружках. Но он-то уж знал Шамси, - больше ни слова не выжмешь. Может, пойти в ту пивную? Нелепо. Расспросы завсегдатаев только вспугнут бандитскую компанию.

Теймур приблизительно догадывался, по намеку Меченого. Видимо, речь шла о предстоящем налете на промтоварный магазин. "Сегодня ночью не отпускай Сеймура". Значит, сегодня ночью. А Шамси не глуп... Знает цену словам. Вроде всего два-три слова обронил. Но разве не прозвучал в словах сигнал к действию. Умен Шамси, уверен, - только благополучие брата тревожит Теймура. Крепко ухватится он за конец клубка, что подбросил Шамси.

Теймур прежде всего зашел к матери, соседи сказали, что она ушла в баню.

Сеймур еще не возвращался домой. Не было его и на работе, в зубопротезной мастерской. Теймур шел по улицам, напряженно вглядываясь в лица прохожих, чем-то напоминающих брата походкой, цветом шляпы.

Он и сам не знал, что скажет Сеймуру, если вот сейчас столкнется с ним лицом к лицу. Единственная мысль билась в мозгу: надо найти. Во что бы то ни стало найти брата. Иначе случится непоправимое.

Северный ветер с воем носился по рано обезлюдевшим улицам. В сгустившейся тьме плясали мутные отсветы фонарей. Теймур пришел к Володе Скворцову уже в седьмом часу. Не снимая фуражки, устало присел к столу, выдохнул с хрипотцой:

- Сегодня ночью...

Володя внимательно слушал. Под рукой его, на чистой странице заплясали замысловатые фигурки - примета напряженного раздумья.

- Так... Значит, все сходится... Сегодня ночью... Все сходится... - Он поднял глаза и с укоризной посмотрел на Теймура. - Вы давно не были в гараже, где работали раньше?

- Давно... А что?

- Видите ли, вы очень хорошо воспитали шоферов, - улыбнулся Скворцов.

- Но почему ты вдруг вспомнил о гараже?

- Два дня назад нынешний завгар Сурен Гарибян приходил сюда, спрашивал вас. Он очень спешил. Я сказал, что мы - друзья, к тому же я оперуполномоченный. То, что он сообщил, очень любопытно: девятнадцатого числа красивая, молодая женщина остановила крытую машину "ГАЗ-51" из их гаража, познакомилась с водителем Таптыгом Новрузовым. Ну, как водится, кривлядась, намекнула, что не прочь встретиться. Новрузов, парень - не дурак, назначил ей свидание. На следующий день они встретились и пошли в кино на дневной сеанс. После кино Новрузов предложил пообедать в ресторане. И вот там, когда Таптыг Новрузов охмелел, она сделала ему необыкновенное предложение.

- Какое? - нетерпеливо перебил Теймур. Он почти не сомневался, что это была Гюльдаста: ее почерк.

- Попросила, чтобы он двадцать второго декабря, то есть, сегодня ночью, как-нибудь вывел машину из гаража.

- А он что?

- Он не сразу решился... Сказал, что это дело нелегкое. Машина - не иголка, незаметно из гаража не выведешь. Женщина принялась уговаривать. Даже пообещала, что за два часа он положит в карман немного-немало тысячу рублей. Мало того, сказала, что если он оценит их дружбу - карман его всегда будет полон. Напрасно Таптыг объяснял ей, что машину без путевки из гаража никак не вывести, да вдобавок ночью. Женщина убеждала его, что шоферы, направляясь в дальние районы, иногда выезжают ночью. Таптыг ответил, что их завод никак не связан с дальними районами. Но уж очень она старалась. И вроде уломала. Таптыг обещал найти какой-нибудь выход. На том и расстались. А шофер пришел к завгару, Сурену Гарибяну, и выложил ему все. Они решили обратиться к вам. Очень хотели повидать вас лично. Сурен Гарибян, чтобы не вызвать подозрений, не взял с собою Таптыга, приходил один.

Теймур заколебался, боялся поверить в неожиданное соответствие осторожного предупреждения Шамси и рассказа шофера.

- Может, это совершенно другое дело?

Скворцов уверенно ответил:

- Нет. Мне кажется это дело связано с тем, о чем говорил Шамси. Таптыг Новрузов ничего не придумал. К тому же, один наш сотрудник, занимающийся Гюльдастой, отметил встречу ее с неизвестным мужчиной. Мы в тот же день установили, что это был водитель Новрузов.

- А потом? Что же потом? К какому решению пришли Таптыг с Гюльдастой?

- Позавчера я искал вас. Но не мог найти. Вечером того дня вы, к сожалению, дежурили. Надо было посоветоваться. Я понимаю, вы очень заняты. Пришлось решать самому. Мы это дело обмозговали с Суреном Гарибяном. Сначала он предложил выпустить машину в назначенное время, а нам взять ее под наблюдение. Я не согласился.

- Почему?

- Потому, что им нужен не шофер, а машина. К тому же, они не любят свидетелей. Помните, что они сделали с Алладином и Мурадяном? Поэтому я предложил Таптыгу Новрузову разыграть трусливого перестраховщика. "Машину из гаража я выведу, а остальное - за вами. Главное, чтоб вернули в целости и сохранности. На всякий случай, если вас вдруг задержат, я скажу, что на минутку зашел домой. Хотел закусить перед дорогой. Вышел - увидел, что машину угнали. И шабаш!.."

Вчера они снова встретились. Таптыг сделал все, как было условлено. На этот раз Гюльдаста сказала, что ей нужно подумать. Утром Сурен Гарибян сообщил мне по телефону, что они договорились. Значит, сегодня вечером Таптыгу Новрузову выдадут путевку в Ленкорань, и он в полночь выедет из гаража. Живет он на поселке Монтина. По дороге заедет домой. Ну... на полчаса. В это время люди Гюльдасты угонят грузовик. Таптыг уже передал Гюльдасте запасной ключ. А она вручила ему задаток - двести рублей. Машину угонят в половине первого ночи. Кажется, все выглядит естественно.

Теймур слушал, подперев кулаком скулу. Скворцов видел, как нервно пульсирует голубая набрякшая жилка на виске.

- Да... Выходит, правду сказал мне Шамси.

Сколько раз слышал Володя эти слова от старшего друга... Понимал, как страстно хотелось ему уличить во лжи Шамси, как жестко схлестнулись в душе Теймура чувство долга, нетерпеливое желание разоблачить Гюльдасту и боль за брата.

Теймур поднялся, взял фуражку и направился к двери.

- Удачи, Володя! - не оборачиваясь, бросил с порога.

- А разве вы... Вы что, не будете с нами? - удивленно захлопал ресницами Володя.

- Нет, Володя, не буду. Не имею права. Брат же он мне. Родной брат...

XVIII

Ляман, как всегда, не обедала, ждала.

- Подогреть? - сдержанно спросила она.

Теймур поморщился, махнул рукой. Она засуетилась, заваривая чай. Он поймал ее за руку, посадил рядом на диван.

- Не надо ничего. Посиди. Просто посиди рядом. Не надо ничего говорить. Так хорошо...

- Если бы я знала, Теймур... Если бы я знала, что с тобой происходит... Нам обоим было бы легче. Раньше ты все говорил мне. И плохое, и хорошее. Я боюсь одного... Знаешь, бывает так... Перемолчишь... И вдруг человек становится чужим. Что-то уходит...

Он молчал. И это молчание еще больше встревожило Ляман.

- Иногда мне кажется, что ты прощаешься с кем-то...

Теймур встрепенулся, близко заглянул в широко раскрытые глаза жены, увидел в синей глубине свое отражение, заставил себя улыбнуться.

- Успокойся, родная. Просто устал я очень.

- И ничего не хочешь сказать мне?

Теймур с трудом подавил желание открыть ей все, что неимоверной тяжестью давило его эти дни. Успокоить ее, посоветоваться. Но каким-то безошибочно рассчетливым, профессиональным чутьем он понял, что нельзя сейчас этого делать.

К дивану подполз маленький Аббас. Схватив палец отца, сопя и покряхтывая, поднялся на ноги, потянулся к отцу. Что-то поблескивало в его пухлом кулачке. Теймур разжал ладонь малыша - зажигалка! Та самая... Передав ребенка матери, Теймур стремительно поднялся с дивана.

Как же так? Сеймур сам участвовал в том ограблении. Ведь он тогда уже был связан с преступниками. Из того разговора за нардами, он должен был понять, что зажигалка знакома брату, вплоть до вмятины. Почему же он сам отдал в руки Теймуру такое важное вещественное доказательство. Почему? Здесь была какая-то несуразица. Теймур, как утопающий за соломинку, схватился за эту противоречивость фактов. Он верил, - стоит разбить одно звено взаимосвязанных улик, как вся тяжелая цепь, опутавшая брата, распадется сама собой.

Нет. Все правильно. Теймур в свое время скрыл от брата неприятное происшествие, а преступники в темноте не разглядели человека, которого грабили. Если кто-нибудь впоследствии и узнал пострадавшего, то безусловно утаил это от Сеймура. Значит, дел таких на счету шайкн немало... А Сеймур не допускал мысли, что через руки бандитов прошло и нехитрое имущество брата.

Нет, не было ни малейшего просвета, оставляющего надежду на непричастность Сеймура.

Теймур снова сел на диван, взял из рук жены расшалившегося сына.

У дверей кто-то позвонил. По радостному возгласу Ляман догадался Сеймур. Он, как всегда, застенчиво топтался у стола, вежливо отвечая на вопросы Ляман о матери.

Теймур на мгновение растерялся, вспыхнул. Чтобы не выдать себя, зашел в ванную комнату. И уже оттуда весело прокричал:

- Сеймур? Садись. Что долго не приходил? Ляман, подогрей ужин!

Маленький Аббас крепко обхватил ручонками ноги дяди. Сеймур достал из кармана коробочку, перевязанную шелковой тесьмой, и вложил в ладошку мальчугана. Ляман, заметив замешательство мужа, постаралась сгладить непонятную ей неловкость.

- Теймур незадолго до тебя пришел. Ты же знаешь, он - страшный чистюля. Взял Аббаса и, наверно, вспомнил, что руки не помыл. Помчался в ванную.

Сеймур покраснел:

- У меня руки чистые...

"А совесть?" - мысленно спросил Теймур. Эта неожиданная мысль вернула ему самообладание. Он тотчас вышел и пристально посмотрел Сеймуру в глаза.

- Где ты опять пропадаешь, Сеймур? Как зимнее солнце, появишься и снова исчезнешь.

- Ну что ты устроил допрос? Мало ли какие дела у молодого, свободного человека, - снова вмешалась Ляман.

А Теймур смотрел на брата и все больше поражался. Лицо Сеймура было так спокойно, тонкие черты дышали такой искренностью. Застенчивый по природе, он краснел, как девушка, в разговоре с Ляман. Это нравилось молодой женщине, казалось ей свидетельством особой нравственной чистоты. Она была на два года моложе Сеймура, но он вел себя с ней так, будто Ляман была старше его по крайней мере лет на десять. Сеймур обратился к брату:

- Я слышал, ты был сегодня у Меченого. С чего бы это?

- Да, был. Да так, ничего особенного. Он опять побил жену, - ответил Теймур и вышел на кухню. Не мог он, не мог спокойно смотреть на брата. Лицемерие Сеймура ужасало его. Просто нетерпимо было оставаться с ним лицом к лицу, зная, что перед тобой лжец, может быть, опытный, матерый преступник. Смотреть в ясные его глаза...

"Нет, не могу, противно!"

Теймур догадался, почему брата интересует его встреча с Меченым. Значит, есть какая-то связь между ними, или же была неудачная попытка установить ее...

Сеймур пришел выведать у меня, - подумал Теймур, - не сказал ли чего о нем Шамси... Иначе не явился бы. Сегодня перед налетом на магазин забот у них предостаточно. Сеймуру важно знать, известно ли мне о его делах. Он и понятия не имеет, что я все знаю, все! Я знаю, почему срывались сложные, отлично подготовленные операции! Знаю, кто вел за руку Гюльдасту.

Как ласково возится брат с маленьким Аббасом. Удивительно, но уже с пеленок малыш знал и любил руки Сеймура. Бывало, ревмя ревет, но стоит Сеймуру взять его, мигом успокаивается. Это очень трогало Ляман, она в таких случаях не уставала повторять:

- Дети лучше взрослых чувствуют хорошего человека...

Кто научил тебя этой двойной игре? - с горечью думал Теймур, наблюдая, как возится брат с ребенком. - Задержать тебя здесь, не пустить? Ради двух слов "не причастен"... Но имя твое назовут на следствии твои же дружки. Если тебя не будет ночью рядом, они решат: ты выдал их. Что же делать?

Если бы ты сегодня пришел в милицию с повинной, положение намного облегчилось бы. Имя твое не значилось до сих пор ни в одном уголовном деле. В последние годы шайка ваша жила тихо. Ты мог бы заслужить снисхождение чистосердечным признанием. Но на это тоже нужно мужество, решимость. А ты... Если даже ты не уйдешь сегодня отсюда, над тобой тяготеет обвинение. Ты соучастник. Сообщник.

- Что ты сказал? - обернулась к нему Ляман.

Теймур вздрогнул. Еще этого не хватало - разговаривать с самим собой.

- Ничего, - резко ответил он жене.

Ляман, пожав плечами, вышла на кухню.

- Вы с ней не повздорили? - спросил Сеймур.

- С чего ты взял? - Теймур поспешил на кухню, где жена уже накрывала на стол.

- Сеймур, иди сюда, посмотри, какой фисинджан я приготовила!

Сеймур никогда раньше не ел в доме брата, но сегодня не отказался и сел за стол. Ляман с удивлением всплеснула руками.

- Откуда сегодня солнце взошло, Сеймур?

Они рассмеялись. Ляман подвинула деверю стул, взяла сына на колени.

Теймур почти не поднимал глаз от тарелки. Иногда он взглядывал на брата и жену. Сеймур ел, подзадоривая малыша, предупредительно подвигая Ляман то блюдце с манной кашей, то бутылку с теплым молоком.

Аббас с силой стукнул ложкой по пустому блюдцу. Теймур дернулся, посмотрел на часы. Без пятнадцати десять.

- Ты неважно выглядишь, брат, - заметил Сеймур. - Все-таки надо было тебе уехать, отдохнуть как следует, а не торчать здесь.

- Мне надо было... Надо было... - Теймур посмотрел в глаза брату, не договорил. Ему вдруг показалось, что Сеймур такой, каким он всегда считал его прежде - заботливый, искренний, честный. Поэтому он любит бывать у него, у Теймура, в доме, где все дышит чистотой и теплом. И ребенка любит. Узнать бы, какая злая сила сломала, подчинила Сеймура, толкнула на темный путь преступлений, опутала угрозами. Может быть, он все готов отдать, чтобы вырваться из этого проклятого болота.

Теймур поднял глаза на часы. Шел одиннадцатый час...

Ляман поставила чай. Сеймур сообщил новость - будут сносить и их дом. Ляман, как всегда, увлеклась разговором о реконструкции Нагорной части. Сеймур слушал с улыбкой ее восторженную речь, но в конце заметил, что человеку трудно расстаться с местами, в которых жил, рос, с которыми связаны дорогие воспоминания детства. И это массовое переселение жителей в другие районы кажется ему грубым вмешательством в личную жизнь, в судьбы целых семей.

Ляман стояла на своем:

- Это совсем не нужно, чтобы люди были связаны всю жизнь с привычным, старым. Что за радость жить в старых лачугах, где зимой сырость, а летом пыль? Те, кто переселяется в новые дома, быстро начинают ценить это. И до каких пор должны оставаться эти хибары в Нагорной части? Ведь это будет один из красивейших уголков города!

Сеймур не соглашался с Ляман, которая увлеченно стала рассказывать все, что знала о будущем Баку. Она вдвойне любила свой город, как бакинка и как художница.

Взгляд Теймура снова невольно задержался на часах. Без трех минут двенадцать. Он легонько коснулся плеча Ляман.

- Поздно, пора укладывать малыша.

- Ой, правда, скоро уже двенадцать, а Аббас еще не спит. - Она обернулась к деверю: - Сеймур, мама знает что ты у нас?

- Знает, - кивнул Сеймур. - Я предупредил, что приду поздно.

- Тогда другое дело, - ответила Ляман и поспешила к сыну.

Только, когда они остались наедине, Сеймур задал вопрос, который давно ждал Теймур.

- Тебе никуда идти не надо?

Теймур пожал плечами.

- Куда же в такую пору?

- Я просто подумал, может, ты - дежуришь ночью.

- Нет, сегодня я дома.

- Если не хочешь спать, поиграем в нарды?

- Что ж, давай...

Теймур принес нарды, плотно притворил за собой двери комнаты и кухни, рассеянно расставил шашки. Лихорадочно бились мысли, одна другой тревожней.

Почему он не уходит? Чего ждет? Может, готовится к разговору. Как говорить с ним? Что происходит сейчас там, где Володя... Вдруг кто-нибудь предупредил, - и, может быть, поэтому Сеймур так спокойно отсиживается.

- Ты действительно предупредил мать? - нервно спросил Теймур.

- Почему ты удивляешься? Я же не к чужим пошел!

- Удивляюсь, потому что в последнее время ты заходишь редко и то на секунду. Если мне странно, матери тем более покажется странным.

- Нет, мама не будет беспокоиться, - улыбнулся Сеймур. - Я сказал, что задержусь.

- Ты хочешь остаться на ночь у нас?

- А что, нельзя?

- Почему нельзя, пожалуйста! Мы только рады будем.

- Ну, если так, я теперь буду чаще оставаться у вас...

Теймур покачал головой, решительно отшвырнул зары.

- Нет, ты не сможешь приходить к нам, Сеймур. После этого...

- Почему? После чего? - Сеймур поднял на брата спокойные, чистые глаза.

- Потому, что тебя арестуют рано утром, или даже ночью. А у меня... У меня ты просто прячешься.

- Теймур! Что ты говоришь?

Теймур положил на стол зажигалку.

- Эта вещь тебе знакома?

- Я же сам подарил тебе...

- Да, получилось наоборот. Я с фронта вез ее в подарок тебе, а вышло, что ты мне ее подарил.

- Не понимаю...

- В ночь, когда я возвратился из госпиталя, эта зажигалка лежала у меня в чемодане.

- Ты пришел не ночью, а утром.

- Потому что всю ночь провалялся полуживым на лице. - Теймур вплотную подошел к брату. - Ты помнишь, что было у меня с головой? Меня крепко стукнули тогда. С рук на руки сдала меня бандитам Гюльдаста. Твоя любовница, что родила тебе сына - Фахраддина. Та самая Гюльдаста, что обвинила меня в своей смерти. Та самая, что якобы утопилась в море... Та самая, что околпачила простофилю полковника. И теперь изменяет ему с тобой! Ты хорошо знаешь, что я разыскивалее. Да, это Гюльдаста тогда сказала бандитам, чтобы они стукнули меня покрепче. Она очень старалась, чтобы я подох. Вы всегда прячете концы. Ради этого убили вы и Алладина, и Мурадяна. Но я уцелел. Я здоров, я жив... Да, эту зажигалку я хотел подарить тебе, а вышло наоборот.

Широко раскрытые глаза Сеймура выражали только удивление. Ничто не выдавало в нем страха или замешательства.

Теймур рванул ворот рубашки, будто ему не хватало воздуха.

- У тебя один путь к спасению. Сейчас ты пойдешь со мной и назовешь имена и адреса всех своих сообщников. Слышишь? Сейчас же...

Монотонно стучит маятник. В тишине слышен сонный голос Ляман, тихая колыбельная.

Сеймур не пошевельнулся. Только глаза его сверкнули холодно, зло. Он аккуратно, бесшумно закрыл нарды.

- Встань! - негромко приказал Теймур.

Сеймур дернулся, но продолжал сидеть.

- Через час будет уже поздно! Если тебе жалко мать... Если тебе дорога жизнь. Пойдем!

Сеймур молчал.

Теймур схватил его за плечи, тряхнул, что было силы, зашептал горячо, с мольбой:

- Я знаю. Ты все время боялся. Боялся, что и мать, и я узнаем... Надеялся как-нибудь выпутаться. Но так не бывает. Это болото засасывает. Я понимаю... Десять лет ты скрывал. Трудно сейчас. Но ты должен. Возьми себя в руки, Сеймур! Пойми, осталось меньше часа. Расскажи. Кто они? С кем грабил людей, магазины, дома? Я прошу тебя! Сеймур!

Сеймур будто окаменел. В ладони его весело подпрыгивали два костяных кубика.

Теймур отошел к окну.

- Ты думаешь, вот так молчать - мужество? Нет, это - подлость. Ты скрываешь тех, кто оставляет сиротами детей. Ты боишься, выдав их, выдать и себя. Но что я могу сделать для тебя больше? Я все сказал. Я хотел что-то сделать... И не ради тебя, а ради матери. Вот сейчас, в эту минуту шофер гаража Таптыг Новрузов остановил у своего дома "ГАЗ-51". Через несколько минут ваши люди угонят машину к промтоварному магазину. Они войдут в магазин, не подозревая, что наши уже ждут и внутри, и снаружи. Теперь ты понимаешь? Я знаю и то, что в этом налете заняты не все ваши люди. Назови хотя бы два-три имени, адреса. Ты здесь, в моем доме, значит, ты не пошел с ними. Сознательно не пошел. Ты охладел к Гюльдасте в последнее время. Да, и это мне известно. Но ты знаешь, что они будут продолжать грабеж и разбой. Говори! Стряхни то, что связывает тебя по рукам и ногам. Я прошу, Сеймур, говори! Я никогда никого так не просил. Тебя прошу. Оставь их! Раньше ты был пацаном, не понимал. Потом тебя запугали, да? Идем со мною, Сеймур!.. Что ты за человек? Я так и не могу понять тебя.

Стукнули о крышку стола брошенные зары. Сеймур медленно поднялся, привычным жестом поправил густые волосы. Теймура на мгновение обожгла надежда, он весь подался к брату.

Но как чуждо и холодно прозвучал голос Сеймура.

- И мама, и я говорили тебе: уйди с этой работы. Мы знали, ты принесешь несчастье в наш дом... Все эти годы ты разыскивал Гюльдасту. Тебе не удалось. Теперь рад, что схватил меня. Иди - донеси на брата. Может, тебе дадут повышение... За одну звездочку на погонах продать брата!.. С матерью в придачу. Так знай же - я никого не выдам. Ни при каких обстоятельствах.

Сеймур впервые посмотрел на брата с откровенной злобой.

Теймура сковал ужас. Он всего ожидал, только не этого - не глумливого цинизма, холодной неприязни.

+ Замолчи! - хрипло выкрикнул Теймур. - Ты никого не хочешь выдавать, потому что боишься. На твоей совести смерть Алладина.

Сеймур презрительно прищурился.

- Не за меня ты боишься. За свою шкуру дрожишь. Поэтому...

Звук пощечины отдался в стенах кухни и тотчас же в распахнутые двери вбежала Ляман. Она схватила за руки Теймура, старалась оттащить его от брата. Высвобождаясь, Теймур разорвал ей рукав - она не заметила, только кричала:

- Что ты делаешь? Не трогай его, Теймур! Не надо... Ряди меня!

Уняв мужа, Ляман кинулась к Сеймуру, вытерла кровь с разбитой губы.

Кажется, землетрясение поразило бы ее меньше, чем эта схватка. С недоумением и ужасом, не в силах удержать дрожи, спросила мужа:

- Как ты посмел, Теймур?

- Не погань руки, отойди от него, - крикнул Теймур, задыхаясь от гнева.

Он схватил жену за локоть и хотел оттолкнуть ее. Но в это время позвонили.

Теймур отпустил руку Ляман и сам пошел открывать.

- Поздравляю вас! - воскликнул Володя с порога.

Теймур не ответил. Прикрыв дверь, он пригласил Скворцова в комнату. Владимир прошел за ним и непонимающе спросил:

- Что с вами, Теймур Аббасович? На вас лица нет!

- Это не имеет значения, - оборвал его Теймур. - Скажи, как прошла операция?

- Почему вы так спрашиваете... Разве это дело подготовил и провел я? без улыбки сказал Скворцов.

- А кто же?

- Вы, Теймур Аббасович. Вот уже несколько лет вы идете по их следам. Все построено на основе ваших наблюдений, ваших советов, ваших доказательств. Мы действовали по вашим указаниям. Мы были только исполнителями.

- Ты всегда отличался скромностью, Володя. Но ты не ответил на мой вопрос. Как прошла операция?

Володя снял фуражку, вытер пот со лба, жадно припал к стакану с водой.

- Сначала я связался с шефом, подробно объяснил ему все. Потом встретился с Алешей Филипповым. Вы, наверно, знаете, он работает теперь инструктором в горкоме комсомола. Алеша в темпе собрал дружинников. Мне выделили пять опытных работников. Я их обстоятельно проинструктировал. Но в отделение не пошел. Думаю, у тех, за кем мы следим, свои наблюдатели тоже не спят. Это только в книжках врагов полными дураками выставляют. Было одиннадцать часов. Волнуюсь - справлюсь ли? Честно говоря, несколько раз порывался к вам. Думал, упрошу, докажу, что вы сами должны завершить начатое. И уже решил было, надел пальто. А тут звонят из министерства. Начальник отделения вызывает к себе. Этой операцией, говорит, интересуются в республиканском управлении, лично министр в курсе. Ну, у меня совсем сердце в пятки... А вдруг провалим, опозоримся! Они-то ведь действительно матерые преступники. В соседних домах и напротив магазина нашлись люди, которые согласились нам помочь. Дружинники по двое, по трое отправились к ним "в гости". На всякий случай вызвали машину скорой помощи. За полчаса до налета к водителю скорой помощи подошла красивая женщина и спросила, кого он ждет. Шофер безразлично ответил, что на пятом этаже кто-то заболел. А за шофером, внутри машины сидел Алеша Филиппов. Он сразу же узнал Гюльдасту.

Наши люди (и я сам) расположились в квартирах, где были телефоны. Все машины поддерживали радиосвязь между собою. Наконец, увидели из окон, как крытая грузовая автомашина марки ГАЗ-51 пересекла двор и остановилась у внутреннего входа в магазин. Появились и люди, их было семь человек. Одни прибыли с машиной, другие уже ждали в темноте. Один за рулем. Всего восемь. Дверь открыли очень легко, будто делали это ежедневно. Все семеро кинулись внутрь. Шофер стоял на страже. Минут десять-пятнадцать из магазина не доносилось ни звука. Потом выскочили трое с большими узлами, еле волокут. Ну тут-то их и взяли. Тихо взяли. Все трое так растерялись, что даже не пикнули. Да и не смогли бы при желании, рты мы им заткнули, оттащили в сторонку.

В магазин бросилось пятнадцать дружинников вместе с нашими людьми. Бабаев не отставал. Только тут небольшой шумок вышел, но не долго... Троих выволокли. Четвертая, Гюльдаста, шла сама. Таким образом, без потерь и жертв, были взяты все восемь.

- Девять, - поправил Теймур.

- Я не ошибся, Теймур Аббасович. Их было восемь. Семь в магазине, и один - шофер.

- А один здесь...

- Не понимаю...

На улице негромко хлопнул пистолетный выстрел. Теймур с Володей переглянулись и одновременно кинулись в коридор. Теймур распахнул дверь на кухню.

- Где Сеймур?

- Не знаю. Я ничего не знаю. Уйди... - снова расплакалась Ляман.

Выстрел раздался под окном комнаты, дверь на кухню была плотно закрыта, и Ляман в завывании ветра ничего не расслышала.

Теймур схватил ее за плечи.

- Где Сеймур?

- Не знаю... Я ничего не поняла. Он что-то пытался говорить, то твое имя называл, то жаловался на судьбу. Потом вдруг сказал, что надо повидаться с матерью. Я не хотела пускать его, я хотела помирить вас. А тут пришел Володя. Сеймур услышал его голос. Оттолкнул меня... Я не могла удержать его.

Теймур с Володей, перепрыгивая через ступеньки, бросились вниз на улицу.

Метрах в пятнадцати от подъезда, уткнувшись лицом в землю, лежал человек. Теймур рывком перевернул его на спину. Вдруг подкосились колени, рука коснулась липкого расплывшегося пятна. Теймур шарил рукой по тротуару, искал оружие.

"Он сам себя...".

Скворцов склонился рядом с ним, приподнял голову Сеймура.

- Стреляли оттуда! - он кивнул в сторону забора. Теймур тяжело, всей грудью приник к телу брата.

Рука скользнула по окоченевшим ногам, поднялась к груди, лицу, от которого отлила кровь, остановилась на простреленном затылке.

В Сеймура стреляли сзади.

Значит, его выследили и, обвинив в провале, приговорили к смерти. Значит, шайка схвачена не вся, оставался еще кто-то. Он и поспешил отомстить. Кто?

Здание напротив дома, где жил Теймур, надстраивали и поэтому часть улицы огородили. Временно движение автотранспорта здесь было запрещено. Автомобиль Володи стоял в соседнем переулке. Услышав выстрел, водитель выскочил из машины с пистолетом в руках и, не поняв толком в чем дело, решил, что со Скворцовым произошло неладное. Кинулся к дому, где жил Теймур. В соседних домах проснулись жильцы, захлопали окна, балконные двери.

Опустив труп в машину, Теймур и Володя вместе с двумя милиционерами, подоспевшими на выстрел, бросились прочесывать соседние улицы. Обшарили все дворы, площадки и скверы, но никого не обнаружили.

XIX

Теймур вернулся домой только под утро. Ляман плакала, в чем-то бессвязно обвиняя мужа, жаловалась на свою судьбу. Он безучастно и печально смотрел на пачку "Казбека", оставленную братом на столе еще три часа назад.

- Нет, нет! - нервно выкрикивала Ляман. - Я больше не могу терпеть. Не могу, не могу! Ни дня, ни ночи! Я работать не могу! Что можно ожидать от человека, если он может поднять руку на родного брата... Где ты бродишь ночами? Сколько можно не спать? Что ты сделал с Сеймуром? Ты бы посмотрел, в каком виде он ушел домой. Если мама увидит его таким, представляешь, что с нею будет!

Теймур облизал спекшиеся губы:

- Она никогда не увидит больше Сеймура...

- Чтобы ветер унес твои слова, - со слезами оборвала Ляман и, только вглядевшись в мертвенно бледное лицо Теймура, крикнула не своим голосом: Говори, что с ним?

- Он погубил себя... Сеймура больше нет...

Цепляясь руками за стену, Ляман стала медленно сползать на пол.

Когда Ляман открыла глаза, давно уже рассвело. Первое, что увидела она - потухшая папироса в искусанных губах мужа.

Погладив ей волосы, Теймур тихо сказал:

- Думаешь, сон? Нет. Все правда. Послушай. Сейчас мы не имеем права распускаться. Встань, умойся, приведи себя в порядок. И внимательно выслушай меня.

С ужасом слушала Ляман историю воскрешения Гюльдасты. А когда слуха ее коснулось имя одного из основных членов шайки, зарыдала, уткнув лицо в подушку.

- Что же нам теперь делать, Теймур?

- Поберечь жизнь матери. Это должно стать главной твоей заботой.

- А что зависит от меня?

- Ты сейчас же поедешь к маме. Вернее, перейдешь к ней на несколько дней, а может, и недель. Скажешь, что работаешь над большой картиной, в которой есть образ матери, и ты хочешь писать с нее. Она же к этому привыкла, ты много рисовала ее.

- А... Сеймур? - растерянно спросила Ляман.

- Скажешь, что Сеймур срочно выехал, куда - хорошенько не расслышала. Какая-то важная служебная командировка, Теймур, дескать, придет и все объяснит.

- Нет, она не поверит мне. Сердцем поймет.

- Не бойся, я приду и сам поговорю с ней. Ведь Сеймуру случалось и вправду несколько раз срочно выезжать в другие города.

Ляман хрустнула пальцами, заметалась по комнате.

- Значит, я целый день должна сидеть лицом к лицу с несчастной? Как я посмотрю ей в глаза? Для этого нужны стальные нервы. А жизнь с тобой издергала меня. Я не могу, Теймур!

Теймур посмотрел на сына, занятого игрушками.

- Ты будешь не одна, Ляман. Аббас, хоть и маленький, но может сделать больше тебя. Мать очень обижается, что мы редко приносим к ней внука. Ты увидишь, она обрадуется. Аббас с утра до вечера, и даже ночью, будет с бабушкой, у нее на руках... Поторопись, родная.

Нельзя было мешкать. Ляман стала лихорадочно собирать вещи, необходимые на случай, если придется надолго задержаться у свекрови.

Теймур укладывал рубашонки и игрушки сына в чемодан. Оба молчали, боясь даже словом коснуться того, от чего сердца обливались кровью.

Ляман укутала сына и сама оделась потеплее.

- Пошли? - спросил Теймур.

- Пошли, - тяжело вздохнула Ляман.

Такси остановилось в переулке, и Ляман, взяв сына на руки, вышла из машины. Теймур хотел ей помочь, но Ляман остановила его:

- Не надо, Теймур, я сама донесу чемодан. Не выходи, лучше пусть мать не видит тебя.

Теймур молча повиновался.

Тогда водитель такси сам подхватил тяжелый чемодан из рук Ляман, вошел следом за нею во двор.

Джаваир, услышав стук калитки, выглянула на веранду. Сначала она обмерла, увидев Ляман с Аббасом на руках и незнакомого мужчину с чемоданом.

- Что случилось, дочка?

Ляман заставила себя улыбнуться:

- Ты что, не рада гостям, мама?

Улыбка Ляман слегка успокоила старую Джаваир.

Она приняла у нее из рук Аббаса и, целуя его, спросила:

- Что это, или ты вздумала перейти к свекрови?

- Да, мама, хочу погостить у тебя недельку.

- А где же Теймур? - Джаваир все не могла успокоиться.

- На работе, как всегда. Надоело, одни да одни.

Шофер непонимающе захлопал глазами. Подозрительной показалась ему эта молодая женщина, так ловко обманывающая свекровь.

- Сеймур ночью у вас был? - спросила Джаваир, проводив Ляман в комнату.

Ляман старательно занялась вещами, выкладывая их из чемодана. Так ей легче было избегать пытливого взгляда свекрови.

- Да. Я угостила его фисинджаном.

- И он поел?

- Еще и пальчики облизал.

- Он ел у вас? На него это не похоже...

- Я сама удивилась. С таким аппетитом пообедал. Раньше силой не заставишь, а вчера...

- И на ночь у вас остался?

- Нет... Ночью он куда-то уехал. Кажется, на самолете вылетел. Они говорили на кухне с Теймуром. Видно, Сеймура послали в командировку, по работе. Он что-то говорил... Нужно получить специальный цемент, металл и разные новые медикаменты.

Маленький Аббас сполз с колен бабушки, Джаваир даже не заметила. Руки ее, как слепые, беспокойно шарили по гладким доскам стола.

- И куда же он поехал?

- А куда он обычно ездит?

- Не знаю. То в Ростов, то в Харьков.

- На этот раз, кажется, подальше. В Свердловск, что ли...

- А это очень далеко?

- Да, на севере.

Джаваир всплеснула руками:

- Что он, ума лишился, что ли? По такому холоду в такой одежде да еще на север!

- Не волнуйся, мама. Я ему все положила. У Теймура полно теплого белья.

- А почему мне он ничего не сказал? - недоверчиво допытывалась Джаваир. - Разве я не могла собрать его сама?

- Он говорил - я очень спешу, а вы завтра утром маме передайте.

- Я всю ночь уснуть не могла.

- Почему? Разве он не сказал, что идет к нам?

- Сказал...

- Он даже Теймура успокаивал, дескать, мама знает. Сказал ему, может, у нас останется и на ночь. А потом узнал, что есть ночной рейс. Разве он тебе не говорил, что собирается в командировку.

- Да, да... Но все это так на него не похоже...

Она зачем-то прошла на веранду, постояла там, снова вернулась в комнату, что-то шепча, покачивая головой.

Ляман облегченно вздохнула.

"Вроде поверила, - подумала она. - А что мы потом будем говорить ей? И до каких пор это может продолжаться?"

* * *

К приходу Теймура уже успели допросить пять арестованных. В коридоре, на видавшей виды скамье беспокойно ерзал верзила с глуповатым лицом. Потертые штаны были заправлены в шерстяные носки. Азиатские галоши, разорванные в нескольких местах, напоминали несуразные корабли, потерпевшие крушение. Он то и дело шмыгал носом, морщил узкий лоб и, сбычив шею, обреченно поглядывал по сторонам.

Бабаев, глянув на его галоши невероятного размера, спросил с любопытством.

- Слушай, ты столько воровал, неужели не мог себе туфли приличные купить, или хоть бы украсть, на худой конец?

- Нету, - поморщился арестованный. - На мою ногу нету ничего, нигде. Найди - куплю втридорога.

- Ну и ноги...

- Уж какие бог дал...

- Чем давать тебе такие ножищи, бог лучше бы дал тебе хоть капельку ума.

Арестованный туповато хмыкнул.

- В селении я чарыхи носил. А приехал сюда, сколько ни бьюсь, ничего подходящего не найду.

Из двери выглянул Скворцов.

- Введи арестованного.

Бабаев что-то шепнул ему на ухо.

- Хорошо, - кивнул Володя.

- Из какого, ты говоришь, района?

- Из Али-Байрамлов.

- Слушай, ты из Али-Байрамлов в Баку за туфлями приехал? - не удержался Бабаев.

- Нет, к родственникам.

- А кто твои родственники? - насторожился Скворцов.

- Сюнбюль-ханум.

- Ее фамилия?

- Как по мужу, я не знаю.

- А девичья фамилия?

Верзила беспомощно развел руками. Бабаев снова вмешался:

- Ну, и родственнички... Где проживает Сюнбюль-ханум?

- В городе, в самом центре. Да теперь и она здесь. Ночью она с нами была.

- А как настоящее имя этой ханум?

- Не знаю, - замялся арестованный.

Бабаев усмехнулся.

- Вы, наверно, недавние родственники.

- Зачем же все-таки приехал в Баку? - продолжал Владимир Скворцов.

- Хотел на работу устроиться.

- Что, тебе в Али-Байрамлах работы мало было? Колхозы, нефтяные промысла, ГРЭС...

- Я такую работу искал, чтобы по душе...

- Значит, воровство и грабеж тебе по душе?

-Не дай бог!

- А как же ты очутился ночью в магазине?

Арестованный уставился в пол.

- Туфли себе по ноге искал, - ответил Бабаев вместо него.

К концу допроса верзила назвал одно только имя: Ширахмед. По словам арестованного, от одного взгляда Ширахмеда у всех тряслись поджилки!

На вопрос Владимира Скворцова о Сеймуре верзила заморгал глазами. Было похоже, что верзила - новичок в шайке. Из арестованных никто, кроме него, не назвал имени главаря. Допрошенный был последним из семи арестованных мужчин. Оставалась Гюльдаста.

Бабаев увел узколобого. В кабинете остались Теймур со Скворцовым.

- А Гюльдаста всю ночь колотила в дверь кулаками и требовала отпустить ее. Угрожала своим мужем, полковником. Что он, дескать, разнесет нас в пух и прах и еще отцам нашим достанется...

Володя рассмеялся.

- В третьем часу заявился сюда ее муж. Начал с того, что всюду ищет жену, обращался и в скорую помощь, и в больницы - нигде нет. Помогите, найдите! Я ему втолковал, что такую жену потерять - редкостная удача. Пусть он больше не ищет ее. Полковник ушел, хватаясь за сердце.

Дверь растворилась. Бабаев ввел Гюльдасту и вышел из кабинета.

Гюльдаста, увидев Теймура, на мгновение остановилась, будто споткнувшись. Глаза ее потемнели, сузились. Теймура она видела дважды, с Владимиром Скворцовым несколько месяцев работала вместе, когда-то даже предлагала ему быть "братом". Но сейчас Гюльдаста, конечно, поняла, что рассчитывать на знакомство бесполезно. И сразу перешла в наступление. Гордо вскинув голову, с угрозой бросила в лицо сидящим.

- Не имеете п'гава!

Ни Теймур, ни Володя не ответили.

- Я буду жаловаться! - в голосе Гюльдасты зазвенел металл.

Теймур с Володей опять промолчали. Они в упор разглядывали Гюльдасту. Володя помнил ее девушкой, она и тогда была такой, что парни голову теряли. И вот - сейчас, несколько лет спустя, он снова удивлялся ее зрелой, яркой красоте, благородной завершенности форм. Только хищное трепетание ноздрей выдавало злую, низменную силу ее натуры.

"Эх, Сеймур, если бы ты не предупреждал ее, ни она, ни другие твои сообщники, не причинили бы нам столько хлопот, - горько думал Теймур, глядя на Гюльдасту. - Скольких ты погубила! И вот доигралась. Молодость уходит, красота увянет. Была ли ты счастлива когда-нибудь? Или все в тебе было фальшивым, как и эта деланная поза. Ты, как изношенное платье, что вылиняло и никому не нужно. Кто пойдет за тебя в огонь и в воду? Кому дорога ты по-настоящему..."

Убедившись, что угрозы ее не привлекли внимания этих двух глубоко задумавшихся людей, Гюльдаста вдруг сникла. Резче обозначились складки в уголках рта.

- Садись! - приказал, наконец, Скворцов.

Гюльдаста послушно опустилась на стул. Начался обычный допрос.

Судя по ее скользким ответам, Гюльдаста намеревалась ни в коем случае не называть своего настоящего имени, фамилии. Она призналась только в том, что причастна к задержанной семерке, которая действительно собиралась ограбить магазин. Скворцов снова задал вопрос:

- Значит, вы - не Гюльдаста Шахсуварова?

- Нет.

(Гюльдаста отрицала, что она - Гюльдаста!).

- Почему же в таком случае вы путаетесь с ворами? Ваш муж - полковник, вам вполне хватало на жизнь.

Гюльдаста виновато опустила голову, по-детски жалобно всхлипнула.

- Я обманулась... очень обманулась...

Скворцов, подавив закипавшую ярость, взглянул на часы и с прежним хладнокровием задал снова вопрос:

- Кто ваш главарь?

- Кто 'ганьше проснется, тот и командует...

- Значит, у вас нет главаря?

Гюльдаста поиграла плечами.

- Не знаю, я недавно с ними...

- Значит, ты не знаешь, кто такой Ширахмед?

- Нет. С'геди нас не было такого.

- Подумай, может, вспомнишь.

- Вы слышали о нем? Почему же не взяли?

- Потому, что он, как и ты, скрывает свое истинное имя,

Гюльдаста сделала вид, что пытается вспомнить.

- Нет, я действительно не слышала о таком...

Она отрицала и свою связь с Сеймуром, утверждая, что никогда и знать не знала его.

Скворцов указал на Теймура и спросил:

- А этого человека знаешь?

Гюльдаста беглым взглядом окинула Теймура и отрицательно качнула головой.

Допрос Гюльдасты шел уже второй час и Володя чувствовал, как от напряжения начинает ломить в висках.

Он снова взглянул на часы и решительно подытожил:

- У нас сколько угодно доказательств, что вы и прежде совершали преступления, что вы никто иная, как Гюльдаста Шахсуварова. Достаточно пригласить в свидетельницы несколько девушек, с которыми вы работали когда-то в артели... Но если я не докажу, что вы - Гюльдаста, вас все равно будут судить за участие в ограблении магазина. Можете не сомневаться - ваше признание, что вы и есть Гюльдаста Шахсуварова, для меня дело второстепенное. Меня интересует ваш главарь. Вы смягчите свою участь, если укажете сообщников, которых мы не успели взять.

- Я же сказала, что не знаю никакого Ши'гахмеда, никакого Сейму'га.

- Идем! - поднялся Скворцов.

Гюльдаста послушно встала. Возражать не имело смысла, ведь она арестованная.

Скворцов почтительно обратился к Теймуру.

- Я прошу вас, Теймур Аббасович... Вам будет тяжело. Оставайтесь здесь.

Теймур медленно, тяжело поднялся и, не проронив ни слова, первым шагнул к двери.

Слова Скворцова насторожили Гюльдасту. Но она безо всякого сопротивления вышла на улицу и направилась к машине, стоявшей у входа, на которой не было никаких знаков, говорящих о ее принадлежности к милиции.

Гюльдаста села сзади, между Теймуром и Скворцовым, а Бабаев поместился рядом с шофером.

Машина направилась вниз, к центру города. Наконец, сбавив скорость, въехала в больничный двор, окруженный трехэтажными корпусами.

Гюльдаста ни о чем не спрашивала. Она двигалась, как стрелка, послушная магниту. Никто не обронил ни слова по пути к внутреннему входу. Было что-то зловещее в молчании спутников. Гюльдасте стало не по себе. Она невольно замедлила шаг и никто не поторопил ее.

Бабаев открыл низкую дверь. Спустившись на полэтажа, они оказались в просторном чистом помещении; от кафельных стен, пола, выложенного каменными плитами, веяло холодом. Из единственного оконца сочился слабый свет, от которого поблескивал высокий прозекторский стол. Сначала Гюльдасте показалось, что он пуст. Но потом, заметив две обнаженные смуглые ноги, она содрогнулась, попятилась. Слегка подтолкнув ее в спину, Бабаев приподнял простыню. Несколько секунд было совсем тихо. И вдруг раздался нечеловеческий вопль. Сжав лицо ладонями, Гюльдаста пятилась к стене.

Скворцов и Бабаев снова подвели ее к трупу.

Гюльдаста, вырываясь, забилась в их руках, но вскоре ослабла, перестала сопротивляться. Покорно подошла к столу, уставилась на труп потухшими, немигающими глазами и вдруг упала со стоном на мертвое тело. Заплакала горько, навзрыд, и так же неожиданно умолкла. Выпрямилась, провела рукой по темным, слипшимся на лбу волосам Сеймура, спросила хриплым шепотом:

- Кто его?

Не получив ответа, Гюльдаста обернулась к Теймуру.

- Кто ст'гелял в него?

Теймур отвернулся. Ответил ей Скворцов:

- Ясное дело, не мы. Если бы мы хотели арестовать его... это можно было сделать в любую минуту. Его убили ваши, возле дома Теймура Аббасовича.

- За что?

- За то, что он, - Скворцов покосился в сторону Сеймура, - за то, что он хотел порвать с вашей бандой. Кто-то после провала в магазине пронюхал об этом. И решил, что выдал Сеймур.

Гюльдаста снова приблизилась к трупу, припала на мгновение к неподвижному лицу и решительно направилась к двери.

- Пошли!

В прежнем порядке заняли они места в машине. Газик выехал в город.

Гюльдаста не знала названия улицы, которую они искали, но время от времени подсказывала:

- Здесь нап'гаво... Тепе'гь налево... П'гямо...

На улицах было многолюдно. Баку меняется в зависимости от времени суток.

Утром - дети спешат в школы, взрослые - на работу. На остановках автобусов, троллейбусов и такси толпы ожидающих, по проспектам деловито спешат прохожие. Ритм движения убыстряется, нарастает. И вдруг поток на улицах схлынет, отдохнут перекрестки от толчеи и спешки. Свободней пройдется морской ветерок, задорно-похлопает форточками в опустевших домах, тронет уголки афиш, вырвет газету из рук зазевавшегося прохожего и пойдет куралесить. Но наступит час, когда к бульвару двинется самый почитаемый транспорт - коляски с младенцами; голубые, розовые, белые коляски, подталкиваемые седовласыми бабками и дедами. Смотришь - постовой командует "стоп" веренице машин: гуськом, держась за хвостики фартучков, тянется к зеленым клумбам цепочка дошколят.

В полдень снова шумно. По улицам бродят вкусные запахи свежих пирожков и сосисок. Возле ресторанов витает шашлычный дух. Люди выходят на перерыв, гуляют, спешат в магазины и почтовые отделения. Чуть, позже на перерыв выходят продавщицы, их можно узнать по форменным, элегантным халатикам. Активизируется армия мороженщиков.

В конце рабочего дня снова заполняются улицы шумливыми потоками, хлынувшими с заводов, промыслов, строек.

Именно в такой час машина, в которой ехали Теймур и его спутники, поднималась по проспекту Кирова. У кинотеатра Низами бурлили очереди.

Задумчиво смотрела в окно Гюльдаста; сейчас в ее лице не было ничего, кроме смертельной усталости. И Скворцов подумал о том, что еще час назад невольно любовался изменчивым блеском ее огромных черных глаз. Сейчас рядом сидела утомленная, подавленная горем женщина. Непонимающе, растерянно смотрела она на бегущие мимо улицы, где закипала настоящая жизнь, где шли, спорили, смеялись люди, которым не надо было оглядываться, лгать, ловчить, преодолевать чувство постоянного страха.

Газик свернул к ипподрому и прибавил скорости.

- Налево! - предупредила Гюльдаста и спросила Скворцова, кивнув на шофера: - У этого паг'ня есть о'гужие?

- Должно быть...- усмехнулся Скворцов.

- Стоп! - тихо приказала Гюльдаста. - Пусть этот па'гень следит вон за теми пятью окнами.

- Он тут живет? - спросил Скворцов.

Гюльдаста кивнула.

Позвонили. Никто не подошел к дверям, не откликнулся. Еще звонок. Опять ни звука в ответ. Постучали - безрезультатно.

- Давай ломать! - решил Скворцов.

Через несколько минут, не выдержав напора трех мужчин, дверь распахнулась настежь. Странный ералаш открылся глазам вошедших; как будто квартиру только что покинули беженцы, спасавшиеся от стихийного бедствия. Последняя комната была побольше остальных. Здесь всюду, на стульях, подоконниках, на столе валялись одежда, туфли, разбитое стекло, пух и перья из разорванной подушки, обрывки бумаг.

- Где же он? - обернулся Скворцов к Гюльдасте.

- Опоздали! Смылся!

- Это и слепому видно, ханум, - заметил Бабаев. - Когда он сбежал и куда - вот что неизвестно.

- Может, еще ночью - хрипло произнесла Гюльдаста. Вновь злобно сверкнули глаза.

- Нет, - возразил Теймур. - Ночью он вряд ли приходил домой. Боялся: они все не доверяют друг другу. По-моему, он даже не ночует здесь. Здесь живет еще кто-то. Вот этот человек утром, наверно, и подал ему знак: "все спокойно". Хозяин, не теряя времени, пришел сюда, забрал все ценное и скрылся.

- Когда же они скрылись? - задумчиво бормотал Скворцов, распахивая двери шкафов, перебирая разбросанные вещи.

- Незадолго до нас, - убежденно ответил Теймур.

- Как вы узнали?

Теймур взял со стола банку мацони и показал Скворцову:

- Приглядись повнимательней.

По стенкам банки медленно двигались вниз к донышку струйки свежего мацони; кто-то совсем недавно наспех опустошил банку.

Скворцов мгновенно обернулся к Теймуру:

- Похоже, он сбежал, услышав звонок. Значит, в Доме есть другой выход?

Теймур знал, что многие владельцы легковых автомобилей, живущие в частных домах, превращают одну из комнат в гараж и, поставив машину, как правило, сразу проходят через внутренние двери в жилое помещение.

Он спросил, не глядя на Гюльдасту:

- У Ширахмеда есть машина?

- Да...

Теймур подошел к ковру, висевшему на стене, приподнял его и сильным пинком распахнул дверь, которая обнаружилась за ним. Ворота гаража были открыты настежь, а сам гараж пуст.

Скворцов закусил губы. Гюльдаста дотронулась до его локтя:

- Что вы стоите? Машина "Победа"... Цвет светло-се'гый. Номе'г 16-15.

Через несколько минут вся городская госавтоинспекция была поставлена на ноги. Десятки голосов повторили в телефон: "Победа"... Светло-серая... Номер 16-15. А через час начали поступать первые сигналы о маршруте "Победы" 16-15. Ширахмед метался по кривым улочкам Балаханов, пытаясь любой ценой прорваться в Бинагады, а оттуда к шоссе Куба-Хачмас. Но с каждой минутой смыкалось кольцо вокруг светло-серой "Победы".

Наконец, в Балаханах, у караван-сарая, оставшегося, по преданию, еще со времен Шаха Аббас, на развилке трех дорог, кривая окончательно сомкнулась.

Ширахмед убедился, что не осталось и игольного ушка, куда бы он мог проскользнуть.

"ГАЗ-67" со скрежетом притормозил и, описав дугу, остановился перед носом "Победы". Скворцов и Бабаев одновременно рванули дверцы машины. Ширахмед, не успел выхватить оружие. Почувствовав прикосновение металлического холодка к своему затылку, осторожно обернулся и увидел хмурое, молодое лицо Скворцова,

Ширахмед нехотя поднял руки. Взвизгнула его спутница в беличьей шубке. Ширахмеду было самое малое лет пятьдесят пять-шестьдесят, спутница годилась бы ему во внучки - размалеванной, встрепанной девчонке лет восемнадцать, не больше. Она вся дрожала, выкрикивая:

- Мамя, ай, мамя, ай, мамя!

- Выходи! - подтолкнул Скворцов Ширахмеда.

Бабаев распахнул дверцу, Ширахмед медленно вылез из машины и, посмотрев на мотоциклистов, сипло пробасил:

- За что?

- Иди сюда, ко мне, - поманил его Скворцов на заднее сиденье "Победы".

- Посиди немного, отдохни, мы тебе доложим что к чему...

- Не имеете права! - огрызнулся Ширахмед. Но Скворцов подтолкнул его в машину, набитую узлами и чемоданами, и сам сел рядом с ним. Ширахмед оказался между Бабаевым и Скворцовым. Накрашенная девица, по-прежнему дрожа, выкрикивала свое:

- Ай, мамя, ай, мамя...

Один из сотрудников госавтоинспекции сел за руль вместо Ширахмеда, и они двинулись в город. Теймур, оставшись на заднем сиденьи "ГАЗ-67" вдвоем с Гюльдастой, заметил:

- Голос его мне кажется очень знакомым.

- Чей?

- Ширахмеда.

- Ты его ни г'азу в жизни не встг'ечал.

- Голос... Голос слышал. Помнишь, осенней ночью 1943 года ты подошла ко мне и попросила проводить тебя?

Гюльдаста изумленно посмотрела на Теймура, но промолчала.

- Я тебя проводил. А ты сдала меня на руки своим дружкам. Среди них был и Ширахмед...

Гюльдаста сжалась в комок. Теймур говорил, не поворачивая головы, от каждого его слова Гюльдаста болезненно морщилась, покусывая губы.

- Вспоминаешь? - спросил он негромко, но властно.

- Столько было, г'азве всех упомнишь? - устало отозвалась она.

Но Теймуру хотелось, чтобы она непременно вспомнила ту ночь.

- Тогда у меня рука была в гипсе. Я с фронта возвращался. Мне скомандовали "раздевайся!" Я отказался. Одного из вас я пинком сбил, остальные накинулись сзади. А потом ты крикнула, чтобы меня еще раз стукнули. Теперь вспомнлла?

- Нет, - поморщилась Гюльдаста.

- У меня в чемодане было несколько тысяч денег. Я вез отрезы для матери и брата. И еще в чемодане была зажигалка, немецкая...

- Зажигалка?

- Да...

Гюльдаста задумалась.

- Я пода'гила ее Сейму'гу, - она обернулась и посмотрела на Теймура. Знаю, ты бг'ат его. Хог'ошо знаю. Ты меня один г'аз задег'жал. Но не знала, что мы тогда тебя... Значит, это был ты? Значит, если бы ты умег' тогда, ничего бы этого не случилось...

Машина проехала под черногородским мостом и свернула направо. Еще не совсем стемнело, а на улицах уже зажглись фонари, в их изменчивом свете то расплывался, то четко вырисовывался хищный профиль Гюльдасты.

- Лучше б ты умег'! - спокойно произнесла Гюльдаста. - Ты сделал меня несчастной, ты довел меня до этого чег'ного дня. Будь ты пг'оклят! Ты газлучил меня с Сеймуг'ом. Ты выгнал меня из дому, из гог'ода... Ты...

Шофер не выдержал - притормозил у обочины, обернулся к Теймуру:

- Товарищ Джангиров, разрешите заткнуть рот этой суке!

- Поезжай, - строго приказал Теймур. Машина тронулась.

- Что же ты не г'азг'ешил ему? - Гюльдаста не унималась. - Пожалел жену бг'ата?

- Ты была во многих городах, - брезгливо отозвался Теймур. - И в каждом городе у тебя был муж.

- Нет, настоящий один. Сеймуг'. У нас и сын есть. Ты пг'о него хог'ошо знаешь. Тепег'ь мой мальчик в интег'нате. Я хочу попг'ощаться с ним, - она тронула плечо шофера. - Повег'ни напг'аво. Интег'нат в той стог'оне.

Водитель, не сводя глаз с дороги, усмехнулся:

- Нет, ханум, давеча, когда мы искали дом Ширахмеда, ты была нашей проводницей, а теперь положись на нас. Дорогу знаем.

Гюльдаста обернулась к Теймуру.

- Что вы за люди! Отог'вать г'ебенка от матег'и... Звег'и!

Теймур горько усмехнулся:

- А вы? Сколько матерей оставили без сыновей! У Алладина дети - сироты! Мать Мурадяна, старуха, от горя умерла. Вы разлучали отца с сыном, брата с братом. Сколько домов, сколько семей вы разрушили! У тебя нет никакого права на Фахраддина. Он никогда не узнает о женщине, которая его родила. Я усыновлю его. Он вырастет настоящим человеком.

Наступило тяжелое молчание.

За стеклами автомобиля засверкали рекламы, ярко освещенные витрины магазинов.

- Смотри хорошенько, смотри, - раздался голос водителя. - Ты никогда больше не увидишь улиц этого города. Прощайся с Баку... Если даже ты отбудешь свой срок, тебе не разрешат жить здесь.

Гюльдаста не ответила шоферу. Она жадно смотрела на вечнозеленые скверы, на детвору у голубятен, знакомые перекрестки; на все, что становится во сто крат дороже, когда рвутся нити, связывающие тебя с внешним миром.

Машина притормозила у здания главного управления милиции. Теймур обернулся к Гюльдасте:

- Мы больше не увидимся. Тебе полагается очень суровое наказание...

- Меня г'асстг'еляют? - бесстрастно спросила Гюльдаста.

Дверцы машины открылись. У входа в здание Гюльдасту поджидали два милиционера.

- Думаю нет, - ответил Теймур. Взгляды их скрестились в последний раз.

- Я ненавижу тебя, - медленно сквозь стиснутые зубы выговорила Гюльдаста, - не-на-ви-жу, - голос ее сломался. - А руки у тебя, как у брата. Мизинец кг'ивой. И у него тоже...

Больше Теймур ничего не слышал. Почти выхватил из рук шофера только что зажженную папиросу, жадно затянулся.

За спиной, по асфальту коротко простучали каблуки. Гюльдасты.

ЭПИЛОГ

Каждый день после работы Теймур спешил к матери. Обедали все вместе. Потом он возвращался в милицию или шел ночевать к себе домой. Отвечал на тревожные вопросы матери о Сеймуре так, как было условлено с Ляман.

Ляман упорно старалась развеять тяжелое, молчаливое раздумье Джаваир. Однако, видела, что у маленького Аббаса это получается лучше. Собственно, малыш помогал им обоим. Его затеи и игры отвлекали их. Иногда Ляман казалось, что Джаваир ни о чем не подозревает. По тому, как перешептывались соседи и умолкали, завидев Джаваир, Ляман понимала - узнали правду о Сеймуре. Теперь, оставаясь с глазу на глаз с Джаваир, она ощущала еще большую неловкость. О чем-то Джаваир догадывалась, нельзя обмануть одержимое тревогой материнское сердце. Порой Ляман до боли ощущала переполнявшее Джаваир горе. Не затаенное, неясное предчувствие, а жгучее, молчаливое горе. "Знает!" Сколько же надо мужества, душевной силы, чтоб так сдержанно вести себя на людях.

Состояние Джаваир все больше вызывало тревогу и у Теймура. Он замечал, что растерянность и страх в глазах матери сменились невыразимой тоской. Последнее время она не называла Сеймура по имени, которое прежде произносила всегда с любовью. Когда речь заходила о младшем сыне, Джаваир повторяла: "он... его... ему... он говорил... он всегда так делал..."

Теймур внимательно следил за матерью. И она по-новому вглядывалась в старшего сына, вздыхала при виде его рано поседевшей головы.

Наконец, однажды, когда Теймур принес Ляман загрунтованный холст в подрамнике, Джаваир покрыла голову черной шалью и, как привидение, встав на пороге, спросила тихо:

- Где похоронили его?..

* * *

Владимир Скворцов умело вел операцию к концу. С каждым допросом все четче прояснялись самые неожиданные связи основного ядра банды. Как разветвления злокачественной опухоли, поражали, разъедали они все, не обладающее силой сопротивления.

Выяснилось, что и Намазовы, и люди, привлеченные по делу инкассатора, и убийцы Алладина, и Мурадяна - все связаны между собою. Зейналабдин, отбывавший наказание на большом строительстве в Сумгаите, опознал многих, в том числе и Гюльдасту. Девица, которую задержали в машине Ширахмеда, призналась в сожительстве с бандитом, который годился бы ей в деды. Старшая сестра ее работала в той самой сберкассе, где инкассатор получал деньги перед ограблением.

Постепенно восстанавливалась истинная картина сложной организации воровского быта. Единственное, что оставалось не совсем ясным, это - фигура человека, занимавшего самое высокое положение в шайке; человека незримо, но властно направляющего всю ее деятельность.

Показания Ширахмеда постепенно убеждали, что главарем шайки был не он. Кто-то ловко, с отличным знанием особенностей каждого, управлял бандой, прячась за спиной Ширахмеда. Ширахмед не разубеждал тех, кто считал именно его атаманом. Наоборот, видимо, истинного главаря устраивала эта маскировка. Но были и такие, что знали наверняка - Ширахмед только посредник, доверенное лицо главаря... Были такие. Но даже и сейчас, схваченные, припертые к стене, они боялись нарушить волчьи законы воровского мира. Никто из задержанных не назвал имени главаря, никто не обмолвился ни словом, которое могло бы стать недостающим звеном в цепи. И это очень тревожило Скворцова и Теймура.

Ведь если оставить на воле самого матерого хищника, он вновь, переждав тревогу, соберет стаю.

Да, Теймур не ошибался. Шайка и в самом деле напоминала ветвистое дерево. Владимир Скворцов не желал считать операцию завершенной, не докопавшись до самого ядовитого корня.

Шло следствие, тянулись допросы, устраивались очные ставки. А тем временем на старую улицу, где прошли детство и юность Теймура, сгружались различные приспособления и механизмы. Соседи покидали свои домишки, переезжая в новые, благоустроенные квартиры. Старой Джаваир тоже предложили одну комнату в новом доме. Но потом пришли к иному решению: если Теймур сдаст свою жилплощадь, им с матерью выделят просторную двухкомнатную квартиру. Настал день, когда за стол села вся семья. И только оглядев приготовленные приборы, Джаваир смахнула слезу. А потом громко рассмеялся, потянулся к ней маленький Аббас и она улыбнулась, обнимая внука.

Их соседом по этажу оказался Меченый Шамси. Нино и Ляман подружились с первого же дня. Теймур, исполняя обещание, устроил Шамси в стройконтору, которая начинала предварительные работы в их старом квартале. Прежде, чем строить новое здание, следовало разрушить дряхлые домишки.

Когда прораб дал указание снести дом в самом конце улицы, окруженный высоким забором, на губах Шамси появилась злая усмешка.

Это был забор сеидов. С него он когда-то свалился и рассек щеку. Все началось отсюда. Теперь же ему, Шамси, предстояло снести этот забор своими руками.

Хозяина дома давно оповестили и предложили перебраться в новую квартиру. Весь квартал переехал, только он не трогался с места. Прежде, чем ломать забор, вызвали трех человек из жилконторы, чтобы еще раз поставить в известность старика, который тянул с переездом. Решили выделить ему грузовик и людей в помощь, только бы поскорее устроился на новом месте. Каково-же было удивление соседей, посланных на переговоры! Сеид Кязим лежал на узкой, застланной старым паласом тахте, мертво уставившись в потолок давно потухшими глазами.

Экспертиза установила, что восьмидесятилетний здоровяк умер не своею смертью, в его крепко сжатой руке был обнаружен пузырек с остатками яда. Из подвала его дома извлекли восемь горшков с золотом - монеты царской чеканки, часы, браслеты, кольца с драгоценными камнями. Кроме того, в подполье оказалось оружие различных систем. Арестованные, неизвестным образом прослышавшие о смерти Сеид Кязима, открыто выражали свою радость, как люди, избавившиеся от страшного бремени. Их атаман умер. Теперь они старались все валить на него.

Говорят, скорпион, попав в огненное кольцо и чуя обреченность, жалит сам себя. Так поступил и Сеид Кязим.

И этот дом разрушили, сровняли с землей. Медленно оседала пыль развалин.

Там, где стояли хибары, открылась широкая и ровная площадь. Теперь здесь пройдет новый проспект...

* * *

Ночь. Ни месяца, ни звездочки. Тяжелые тучи, низко повисли над городом. Вот-вот блеснет молния, грохнут раскаты грома.

Сначала шлепнулись об асфальт крупные капли, потом дробно загудели крыши, водосточные трубы, целый оркестр весеннего неистового ливня. Побежали по лужам девушки с кое-как втиснутыми в сумки нарядными туфельками. Вдоль стен и в подъездах выросли целые колонны разноцветных дождевиков. Из-под каждого виднеется несколько пар ног, слышатся веселые голоса.

Рано пришла весна в том году. Дождь лил неделями, а жадной бакинской земле, все было мало. Казалось, уже насквозь промокли дома, строительные краны, фонари, тротуары и даже такси, мчавшиеся в каскадах брызг.

Двое мужчин шагают под дождем, низко опустив капюшоны плащ-накидок.

- Идите к нам! - кричат им из-под высоких ворот какие-то велосипедисты, - Скорее! Не то унесет в Каспий... - машут мокрыми шарфиками смуглолицые девчата.

Приветливо вскидываются руки, кивают островерхие капюшоны и все дальше уходят двое под дождем. Люди, стерегущие город...

О каждом из них можно написать повесть. О каждом дне невидимых боев, в которых раньше срока седеют головы.

1 Джа - игра в кости.

2 Тендир - конусообразная печь из глины. Иногда это просто яма, стенки которой обмазаны глиной.

I

Ночь. В небе ни звездочки, на земле ни огонька.

С непривычки ничего не разглядеть. Что вокруг? Бескрайняя пустыня или горы.

Паровозный гудок силится разорвать густую тьму. Ему деловито отвечает рожок сцепщика. "Ко мне-е!" - протяжно приказывает рожок, а паровоз резко и коротко отзывается: "Иду-у!"

Глаза, постепенно привыкая к темноте, различают темные громады зданий. Значит, вокруг раскинулся город...

На взгорье виднеется большой памятник - недвижный страж города. А внизу вздыхает море.

Баку дремлет, словно великан - после долгого труда. Дремлет, но не спит. Его кровь бьется далеко на западе в стальных сердцах танков, кипит в моторах самолетов, летящих на Берлин...

* * *

Теймур шагал по затемненному городу. Он не сообщил домой о своем возвращении. И правильно - поезд опоздал в Баку на два часа. Ничего удивительного: война. Эшелонам, идущим на фронт, открыта зеленая улица, пассажирским поездам приходится ждать.

Теймур прибавил шагу. "Домой, домой". Торопиться следовало еще и потому, что через час по городу нельзя будет пройти без особого пропуска. Миновав Советскую, Теймур углубился в узкие, кривые переулки. Чемодан с каждым шагом тяжелел. Нужно передохнуть - здесь вряд ли появится патруль, решил Теймур. Отдышавшись, он обернулся и посмотрел вниз, на город, оставшийся позади. Разглядеть места, памятные с детства, было невозможно. Но он мысленно представлял себе знакомые улицы.

В последнем бою осколком мины Теймуру повредило правую руку. Чтобы не испугалась мать, он еще в Грозном переоделся в штатское. Руку, тяжелую от гипса, кое-как удалось вдеть в рукав пиджака. Так было почти незаметно, что он ранен. "Сначала подготовлю мать, - думал Теймур, - а уже потом..."

Где-то внизу прогремел грузовик. Теймур поднял чемодан и неторопливо, словно растягивая удовольствие, двинулся дальше.

Вдруг издалека послышались шаги. Кто-то догонял его. В тишине ночи отчетливо стучали каблуки.

- Подождите! - тревожно прозвучал девичий голос.

Теймур обернулся. Девушка, запыхавшись, остановилась поодаль. Подойти ближе она не решалась.

- Извините, пожалуйста! Здесь недалеко мой дом... Моя сменщица заболела... Я осталась за нее... Поздно уже, боязно. Можно мне с вами?

Теймур не мог в темноте разглядеть лица девушки.

- На каком заводе работаешь, землячка? - спросил он.

Девушка замялась.

- Не положено, вы уж извините...

Теймур снисходительно улыбнулся, он знал, что сейчас почти все заводы Баку засекречены. Но армейская привычка (на фронте он был разведчиком) брала свое.

- Ты доверила мне свою жизнь, так почему бы тебе не открыть мне эту маленькую тайну? - полушутливо настаивал Теймур.

- Извините, - робко повторила девушка. И словно выбирая слова и не найдя ничего более убедительного, сама задала вопрос: - Что с вами? - Она указала на его руку. - Сильно вас? Болит?

- Обыкновенное ранение. Осколком.

Девушка взялась за ручку чемодана.

- Давайте помогу.

- Нет, нет, землячка, что ты, я сам...

Они завернули за угол, остановились.

- Ну, вот, и дошли. Большое вам спасибо.

Девушка опасливо огляделась. В переулке, куда она собиралась свернуть, было совсем темно. Теймур спросил:

- Где ты живешь?

- Вон в том доме, - показала она в темноту.

- Не вижу.

- Я тоже, - улыбнулась девушка, - но я знаю, наш дом вон там, в конце.

- Если ты боишься, я провожу тебя до ворот, - предложил Теймур.

Девушка потупилась.

- Как хотите...

Они сделали несколько шагов. Вдруг из темноты появились какие-то тени. Теймур обернулся, почуяв недоброе. "Надо защитить девушку!" - мелькнула мысль. Но девушка исчезла, а вместо нее за спиной чей-то сиплый бас приказал:

- Ставь чемодан, раздевайся.

- В чем дело? - возмутился Теймур.

- Не тяни, раздевайся...

И что-то острое кольнуло его под лопатку.

- Тебе, что, жизнь надоела? Шевелись!

Теймур резко обернулся, дал пинка бандиту, стоявшему сзади. Тот, охнув, повалился наземь. Но в то же мгновение на шею Теймура обрушилось что-то тяжелое, тупое. Он медленно осел. А потом все было, как во сне. Кто-то, сопя, стал стаскивать с него пиджак. Во дворах отчаянно залились псы. Сиплый бас распорядился:

- Живее, на Патамдарт!

И вдруг совсем рядом раздался голос девушки, недавней спутницы Теймура.

- Погодите, а вдг'уг он еще жив...

Длинные холодные пальцы прошлись по его лбу и вискам.

- Жив. Т'гахните его еще 'газок!

- Отойди, Турач!

- Т'гахни, я 'гово'гю, - настаивала девушка. Теймур опять ощутил в затылке боль, и словно провалился в черный, бездонный колодец.

Где-то поблизости попробовал голос первый петух. От нестерпимой боли в голове Теймур застонал. Опершись на левую руку, он тяжело приподнялся и сел, в ушах гудело. Утренний ветерок обдал лицо прохладой. Из-за шербатой линии одноэтажных плоскокрыших домиков на холме, будто нехотя, поднималось огромное, медное солнце. Теймур попробовал встать и со стоном опять опустился на тротуар. Две женщины, издалека заметив его, перешли на другую сторону улицы. Их шаги постепенно затихли вдалеке. Багровея от ярости и стыда. Теймур осторожно потрогал распухший, окровавленный затылок. "Обвели, вокруг пальца обвели, как молокососа! Заманили в ловушку. И где!? - Почти дома".

- Что же ты здесь расселся, сынок? - около Теймура остановилась старуха с ведром.

Он тупо посмотрел на женщину. Потом взгляд его упал на ведро с водой он невольно облизнул запекшиеся губы. Старуха молча подставила ему ведро. Теймур пил долго, захлебываясь, вода стекала на грудь, за пояс,

Старуха заметила что рука его в гипсе, спросила:

- С фронта, наверно?

Теймур глянул на правую руку. Нет, пиджак не унесли, видимо, помешал гипс.

- С фронта, - с трудом ответил он.

- А голову-то как же?

У Теймура не было ни сил, ни желания отвечать. Он опустил левую руку на асфальт, оперся на нее и, пошатываясь, встал на ноги.

- Бедняга, идем - отдохни у нас немного. Вот наша дверь, идем, сынок, сердобольно предложила старуха. Теймур только сейчас узнал ее.

- Тетя Набат?

- Ты знаешь меня?

- Тетя Набат, что слышно о Кямале?

Старуха по горькой привычке приложила руку к глазам:

- От него черная бумага пришла, извещение...

- Жаль!

Теймур тяжело наклонился и поднял кепку. Он хотел чем-нибудь утешить женщину, но ничего не придумал и, даже не попрощавшись, медленно свернул за угол. Старуха проводила его печальным взглядом. Она так и не смогла вспомнить, кто же этот парень.

Теймур одолел подъем и остановился. Перед глазами плыли какие-то серые круги и черточки. Только отдышавшись он заметил, что рядом с ним остановился кто-то и разглядывает его в упор, с нескрываемой издевкой.

- Вот это встреча!... Не узнаешь?

Теймур пригляделся к рослому парню. Длинная, косая челка свисает на лоб. Пористая кожа лица сильно поблескивает. Через всю левую щеку - от виска до подбородка - багровый шрам.

- Шамси!... Меченый...

- Ну и видик! Кто это тебя, а? - процедил Меченый, ухмыляясь.

- Да ничего особенного... рука вот только... Осколком...

Теймур попытался одной рукой натянуть пиджак, но это ему не удалось. Шамси и не подумал помочь.

- А голову тебе кто раздул?

- Тоже немцы, - ответил Теймур, а про себя подумал: "Э-э, Шамси, узнай ты, как околпачили меня, так раззвонишь по всей улице!"

Меченый не отставал.

- А что же это у тебя пиджак болтается?

- Я прямо с поезда. Прохладно... Раненую руку я кое-как просунул в рукав, а здоровую не могу. Заело, - попробовал улыбнуться Теймур.

Шамси прищурился.

- Знаешь, о чем я подумал? Вот если я сейчас изобью тебя? Рука у тебя коромыслом. И голова тыквой. Что ты мне сделаешь? Да нет, не бойся. Кто дал взаймы, о должнике печется... Мне с тебя еще проценты причитаются...

Теймур здоровой рукой схватил его за плечо.

- Что я тебе должен?

Шамси отвел руку Теймура.

- Моя тюрьма - твоя работа?

- Нет!

- У меня врагов нет, кроме вас с братом. Это вы на меня накапали.

- Врешь! Мы никому ничего плохого не сделали.

Шамси вдруг подмигнул.

- Вы мне как раз добрую услугу оказали. Не попади я в тюрьму... Кто знает, на каком фронте сейчас тлели бы мои косточки...

- А почему тебя в штрафной батальон не послали?

Меченый нахмурился.

- Ковыряешь? Не доковыряешься... Меня за хвост не поймать. С моею болезнью на фронт не берут.-И, заметив брезгливый взгляд Теймура, добавил: Не думай, я уже выздоровел. А теперь монета выручает. Смотри, продашь - я долго торговаться не буду. Понял?

Он отстранил Теймура и исчез за углом.

"Куда это он спозаранок? - подумал Теймур. - На что намекает? Может, думает я - дезертир? Вот дурак-человек!"

После неоднократных попыток Теймуру, наконец, удалось натянуть пиджак. Теперь надо только смахнуть пыль. Правда, костюм изрядно помялся во вчерашней потасовке, но этому объяснение найдется. Можно сказать, что спал в вагоне, не раздеваясь.

Не хотелось тревожить мать. С тех пор, как принесли извещение о гибели отца, у нее несколько раз были сердечные приступы и теперь малейшее волнение могло стоить ей жизни. К тому же, Сеймур - младший брат - горяч и несдержан. Если он узнает, что произошло с Теймуром, перевернет весь квартал. Ослепленный яростью, оскорбит непричастных людей, наживет уйму врагов. Да и сам Теймур вырос в нагорном районе, - ему стыдно было признаться, что его обманули и ограбили, как мальчишку.

Теймур свернул в переулок, который был пошире других, и поэтому был удостоен детьми звания улицы. Вот здесь, за углом грузовик сбил телеграфный столб и тот повис на проводах. Это случилось незадолго до его ухода на фронт. "Наверно, столб поправили, или заменили другим", - подумал Теймур. Но столб, как подбитый аист, все еще каким-то чудом держался на проводах. Не до него людям... Война... В тот день, когда домой пришло извещение о гибели отца, Теймур прямо из школы отправился в военкомат, оставив больную мать и весь дом на попечение младшего брата. Сеймур учился тогда в восьмом классе...

На фронте, в перерывах между боями, Теймур часто представлял свое возвращение домой. И вот... "Здравствуй родной город". Чуть не убили!.. До сих пор для Теймура существовал один враг - фашист, захватчик. Его сразу можно было узнать по одежде, языку и оружию. Наконец, врага отделяла линия фронта. А здесь? Но и те, и эти - бандиты, убийцы, грабители. Взять хотя бы эту девушку... Как они назвали ее? Турач? Странное имя - Турач! Какой беспомощной и боязливой показалась она сначала. А потом - "Т'гахните его еще", - и хищные пальцы ощупывают виски. Теймура передернуло. Как будто яблоко на блюдечке подала бандитам: нате, ешьте.

На улице уже появились дети, засуетились вокруг луж, пуская бумажные кораблики. Старик в потертой каракулевой папахе вынес на угол самодельный ящичек, опустил его наземь и присел на корточки. Дрожащими пальцами свернул самокрутку, затянулся, закашлялся и, отдышавшись, притих в ожидании покупателей. Теймур-невольно заглянул в ящичек - одна ячейка была заполнена продолговатыми конфетами в истершихся и измазанных обертках с бахромой, в другой - лежали разнокалиберные иголки, с ними соседствовал табак.

"Да, невесело живется в Баку", - подумал Теймур. и остановился, завидев издалека такую знакомую зеленую калитку. "Рано... Мать, наверно, и не вставала еще". Теймур не заметил, как из соседних ворот вышла полная смуглая женщина, держа в руках коврик и, видимо, собираясь вытрясти его. Она подошла к Теймуру.

- Кого тебе, милый человек?

Теймур, вздрогнув от неожиданности, обернулся и сразу же узнал женщину.

- Месьма-ханум!... Доброе утро.

Месьма выронила коврик.

- Джаваир, Джаваир! - закричала она.

Уже через мгновение почти все жильцы соседних домов, преимущественно женщины и дети, высыпали на улицу. Теймур растерялся.

- Тише, Месьма-ханум, не шумите! У мамы больное сердце...

Но Месьму уже невозможно было угомонить.

- Что значит, потише! Что значит, вредно! Ты вернулся живым-здоровым, все равно, что снова родился. С Джаваир причитается. Джаваир, выходи, посмотри, кто пришел!

Зеленая калитка с треском распахнулась и так стукнулась о стену, что посыпалась штукатурка. Навстречу Теймуру кинулся высокий красивый парень, застегивая второпях ремень.

- Сеймур!

Братья обнялись. Соседи сбивчиво поздравляли их, кое-кто растроганно утирал слезы. Теймур левой рукой легонько отстранил брата.

- Дай-ка посмотреть на тебя! Все такой же худющий!

Ухватив брата за руку, Сеймур втащил его во двор и захлопнул калитку.

- Осторожней... - поморщился Теймур. Сеймур испуганно опустил руки.

- Что с тобой?

- Ничего Пустяковая царапина.

- Маме скажешь?

- Говори, не говори - все равно увидит. А где же она?

Сеймур смущенно пригладил волосы.

- Пошла в очередь за хлебом, надо затемно становиться...

- А почему не ты?

- Почему не я? - виновато улыбнулся Сеймур. - А кто мне позволит! Туда не ходи, этого не смей, оденься потеплее, скушай вот этот кусочек...

Теймур помрачнел:

- А что еще ей осталось? Отец погиб, я на фронте... Ну, как она, сердце как?

- Ничего, хорошо, - поспешил успокоить брата Сеймур. - Только за тебя очень переживала. Встает - "Теймур", ложится - "Теймур". Только и разговоров, - что о тебе.

Теймур оглядел двор. Небольшая площадка перед домом только что полита и чисто выметена. Старая лоза, многочисленные ветви которой сплетались в сплошной кров, разрослась еще гуще. Листва уже опала, но в двух-трех местах свисали крупные гроздья - Ягоды давно сморщились, потеряв цвет и сок.

- А почему эти не срезали? - спросил Теймур.

- Мама не разрешила. Сказала: может, Теймур вернется, его доля, улыбнулся Сеймур, ослепительно блеснули зубы. - Пойдем в дом.

Младший брат помог Теймуру раздеться, поставил воду на кухне и, не дожидаясь прихода матери, пригото-ил все для купания. Помогая брату намылить голову, Сеймур вдруг задел шишку на затылке.

- Что это? - тревожно спросил он.

- А вот этого матери знать не надо, - тоном, не допускающим возражений, произнес Теймур. - От последнего ранения я потерял много крови. Теперь мне иногда бывает плохо. Утром сошел с поезда, голова закружилась - и я трахнулся об асфальт.

- Каким поездом ты приехал?

- Да сейчас и расписания толкового нет! - попробовал отговориться Теймур. - Я и номер поезда не помню.

- Постой, постой, а где твои вещи?

- Да так, понимаешь, получилось несуразно. Меня прямо с позиций отправили в Грозный, а в тамошнем госпитале я пролежал всего один день. Ночью привезли много тяжелораненых. Немцы где-то прорвались, что ли... Ну, привезли тяжелораненых, а нас, кто мог сам ходить, отправили по домам. Вещмешок мой, когда меня ранило, остался у дружка из Ростова. Жив будет пришлет.

Сеймур весело шлепнул брата по мокрому плечу:

- Сам пришел - и ладно. Остальное - ерунда.

Он помог брату обтереться, провел его в комнату и предложил свое белье, но оно оказалось тесным Теймуру. Тогда Сеймур отпер сундук. Теймур прежде терпеть не мог запаха нафталина, но теперь из сундука на него повеяло детством, чем-то незабываемым, родным. Сеймур вынул вещи отца и заставил его одеться.

- Так почему же мать не пускает тебя в очередь за хлебом? - спросил Теймур, любовно вглядываясь в тонкие черты младшего брата.

- Она говорит, что в очереди одни женщины и мне там не место.

Теймур расхохотался, смех отдался болью в затылке, но он уже не мог сдержаться.

- Давно ли тебя дразнили девчонкой, а теперь в женскую очередь не пускают!

Сеймур тоже засмеялся, на щеках его появились девичьи ямочки. В это время снаружи донесся слабый вскрик, похожий на стон:

- Сынок, Теймур!

Теймур выбежал во двор.

- Мама!

- Вернулся! Пришел! А я и не верила, дождусь ли!... - всхлипывала старая Джаваир. Это было непохоже на нее - обычно и печаль, и радость она таила глубоко в сердце, выражая их сдержанно и немногословно... Теймур слегка отстранил мать.

- Ты нисколько не изменилась, мама!

- А ты ростом выше стал, в плечах раздался.

И вдруг спохватилась:

- Почему ты обнимаешь меня одной рукой, сынок?

Теймур, улыбаясь, глянул в поблекшее лицо матери, поправил седую прядку, выбившуюся у нее из-под косынки.

- Давай договоримся, мать, как мужчина с мужчиной. На моей голове не убавилось ни одного волоска. Правую руку я слегка вывихнул. Если ты из-за этой пустяковины станешь расстраиваться - я не рад буду, что приехал...

Джаваир сквозь слезы смотрела на сына. Дрожашей рукой она поглаживала шершавые от гипса бинты.

- Не бойся, мама, вот видишь, действует. - Теймур пошевелил пальцами.

- А разве на вывихнутые руки кладут гипс?

- Да у врачей ведь ничего не разберешь! Одни говорят так, другие наоборот. Сказали, локоть сместился, я говорю: осторожность - украшение храбреца. Наложите гипс, если нужно...

Джаваир спрятала голову на груди у сына.

- Ну, мать, так не пойдет, мы же договорилась...

Вдруг Джаваир отпрянула от него.

- Пусть сам бог покарает их! Проклятые... изверги!

"Да, хорошо, что мать, идя за хлебом, не прошла по тупику, где я лежал пластом!" - подумал Теймур,

Они вошли в дом. Джаваир после первой вспышка радости почему-то больше не подходила к сыну. Она будто боялась, что стоит ей приблизиться к нему и окажется, все только что происшедшее - сон. Наконец, она решилась поцеловать его в лоб, в щеки, и ушла хлопотать во двор. То и дело оттуда доносилось: "сыночек мой, мальчик мой, кровинка моя".

К вечеру состояние Теймура неожиданно ухудшилось, у него началась рвота, он потерял сознание. Сеймур сбегал к телефону-автомату, вызвал "скорую помощь". Врач, осмотрев Теймура, вышел в переднюю, где его ждал растерянный Сеймур.

- У больного сотрясение мозга, - не дожидаясь расспросов, хмуро сказал врач. - Должен предупредить: состояние тяжелое. Надо вылежать минимум пять-шесть месяцев.

Джаваир не согласилась отдать сына в госпиталь. Бедная мать, забыв о собственном недуге, испуганной птицей кружилась над больным сыном.

II

Теймур метался, бредил.

Вот отец взял его за руку. - Пойдем, сынок, в баню, сегодня "мужской день".

Квартальную баню прибрал к рукам неудачливый "потомок пророка" Гаджи Сеид Кязим. Баня была ветхая, стены в трещинах, крыша, покрытая неровными слоями кира, поросла мхом и травой. Когда над низкими грязно-желтыми дверями вывешивался зеленый флаг, вся округа знала: сегодня - "женский день". А белый флаг над дверями означал, что баня на сегодня принадлежит мужчинам. Гаджи Сеид Кязим гордился своей выдумкой и повел дело так, что было непонятно, кому принадлежит банька - ему или государству. Но через несколько лет на углу Советской и Первомайской построили большую, красивую баню. Померкло заведение Гаджи Сеид Кязима, изменило ему счастье.

А потом вдруг Теймуру во всех подробностях привиделась их давняя встреча с Шамси.

Теймур, возвращался домой с тренировки. Внезапно над одним из заборов появился Шамси, держа в зубах набитую чем-то кепку. Он схватился за верхнюю ветку тута, свисавшую на улицу, и хотел уже спрыгнуть, но зацепился рубашкой за сук. Сорванец потерял равновесие, и Теймур оказался невольным свидетелем неприятного зрелища. Жучок колючей проволоки, впившись в левую щёку Шамси, разодрал ее до кости. Из рассеченной щеки хлынула кровь, кепка упала, и по асфальту раскатились зеленые шарики неспелой алычи. Шамси сгоряча не почувствовал боли, зажав рукой щеку, он прислонился к стене. Теймур поднял его кепку и хотел стряхнуть пыль, но Шамси выхватил кепку и, погрозив Теймуру окровавленным пальцем - Прикуси язык! - убежал.

А Теймур долго не мог опомниться, - ему еще никогда в жизни не приходилось видеть так много крови. Он никому не рассказал о том, что видел. Мужчине не подобает болтать.

В те времена среди ребят царил неписаный закон: молодчики со шрамами и рубцами на теле, отбывшие тюремное заключение, почему-то зачислялись в герои. Они покрикивали не только на подростков и своих ровесников, но даже и на людей постарше себя. И Шамси, желая прослыть таким героем, по-своему объяснил происхождение шрама.

- Чемберекентские ребята хотели поживиться на нашей улице... Жаль, что при мне ничего не было, а то я бы всех троих уложил...

Мальчишки почтительно разглядывали глубокий рубец на его щеке, а он невозмутимо продолжал:

- В висок метили, да я увернулся... Ничего, Шамси в долгу не останется.

Ребята постарше, видавшие виды, тщетно добивались у него, чтобы он назвал своих мнимых противников. Но Шамси упрямо твердил:

- Нет, я сам рассчитаюсь с ними.

Новоиспеченный герой за свой шрам получил прозвище Меченый. Эта приставка, которая так льстила его самолюбию, через некоторое время стала неотделимой от имени. "Меченый Шамси сказал...", "Пойду позову Меченого..."

Но тайну рубца, так украсившего лицо и репутацию Шамси, знал только один человек, и Меченый возненавидел Теймура. Он стал задирать его при встречах, угрожать. И всегда старался делать это на виду у ребят, с тем, чтобы в случае, если Теймур не выдержит и выдаст его тайну, всегда можно было сказать, что он наговаривает на Шамси по злобе.

Разнесся слух, что Меченый Шамси готовится покончить с Теймуром. Каждый по-своему объяснил причину их взаимной неприязни. Одни говорили, что Теймур проиграл Меченому в кости большие деньги, другие считали - вражда пошла из-за девчонки, третьи были недалеки от истины, утверждая, что Теймур не хочет покориться Меченому. Разумеется, эти разговоры не доходили не только до милиции, но и до родителей. Согласно неписаному закону разговоры со старшими о таких вещах считались страшным предательством.

Меченый с некоторых пор повадился к теймуровой калитке. Однажды он уселся на камне возле самого порога и, смачно поплевывая на брусок, принялся водить по нему лезвием ножа. Худенький Сеймур стоял в дверях, не в силах отвести взгляда от поблескивающего лезвия. Шамси неожиданно прервал свое занятие и презрительно осмотрел Сеймура с головы до ног.

- Эй, ты, девчонка!

Сеймур, белолицый и чернобровый, действительно был по-девичьи красив и хрупок. Не успел он раскрыть рта, как Шамси, ухмыляясь, спросил:

- Что, у тебя глисты завелись?

Сеймур удивился.

- А что?

- А то, что ты весь - кости да кожа. Я дуну, из тебя дух вылетит.

Сеймур, глядя на его лицо, изуродованное шрамом, попятился к дверям.

- Что плохого я тебе сделал?

Шамси опять ухмыльнулся:

- На это у тебя нос не дорос. Пойди, позови Теймура.

Сеймур молча вошел во двор и так, чтобы не заметила мать, кивнул Теймуру на дверь, а сам метнулся в кухню.

Теймур вышел и остановился у ворот. Шамси оглянулся. Свита стояла неподалеку - и это придало ему храбрости.

- Почему твоя сестра такая худющая?

- У меня нет сестры.

- А кто же тебе эта девчонка - Сеймур?

У Теймура сжались кулаки, но он сдержался.

- Не называй так мальчишку, Шамси. Нехорошо!

Шамси оскалился.

- Вся улица называет меня Меченым, я ведь не обижаюсь.

- Это твое дело, а Сеймура не трогай. Он - тебе не пара.

- Вот я и велел тебя позвать.

Шамси осторожно провел ножом по ногтю большого пальца и, словно прицеливаясь, одним глазом глянул на противника, подбираясь, как кот перед прыжком. У Теймура со страху одеревенел подбородок и ноги приросли к земле.

- У меня с тобой никаких счетов нет... - через силу выдавил он.

В это мгновение кто-то бросился на спину Шамси. От неожиданности Меченый упал, тяжело стукнувшись затылком о тротуар. Нож отлетел на середину улицы. Сеймур, - это был он, - сжимая в одной руке кухонный топорик, другой вцепился в космы Шамси и колотил его головой об асфальт.

- Я покажу тебе, как задевать моего брата! Ты не будешь больше торчать у наших ворот! Я тебе морду разукрашу, башку расколю! - Он распалялся все больше.

Теймур кинулся к ним, ухватил Сеймура за тонкое запястье.

- Иди домой!

Сеймур чуть не плакал от злости, упирался, махал топором, выкрикивая что-то бессвязное. Теймур с трудом оторвал его от Шамси.

- Иди домой, тебе говорят!

Он подтолкнул брата к двери. Притворив за ним калитку, Теймур поднял нож и швырнул его Меченому. В другое время Шамси поймал бы нож на лету, но сейчас ему было не до того. Он с трудом поднялся, обтер нож, сунул его в карман. И только отойдя на несколько шагов, огрызнулся:

- Ничего, я тебе припомню, мы еще посчитаемся...

С того дня никто больше не называл Сеймура девчонкой, и разговоры о вражде Шамси и Теймура почти прекратились. Но Меченый упорно искал случая отомстить братьям. Так что новая стычка была неизбежна. И неизвестно, чем бы это кончилось, если бы Меченого и нескольких его дружков не арестовали.

С правой руки уже давно сняли гипс, но головные боли все не прекращались. Иногда вдруг среди ночи Теймур выкрикивал слова команды, просил подбросить патронов, пытался встать. Сеймур вместе с матерью еле удерживали его в постели.

Так продолжалось полгода.

Теймуру назначили пенсию. Благодаря вниманию окружающих, теперь и фронт, и госпиталь казались ему сном - кошмарным и полузабытым. Молодой организм медленно, но верно побеждал болезнь, постепенно рассасывался и горький осадок, оставшийся на душе после первой ночи возвращения.

К лету Теймур окончательно окреп. Он подал заявление на юрфак и стал подыскивать подходящую работу.

Правая рука пока еще плохо сгибалась в локте. Так что о работе слесаря или шофера думать было рановато. Ему предлагали должности - завклубом, председателя артели инвалидов, ревизора. Будучи человеком обстоятельным, Теймур не сразу отклонял эти предложения, он сначала посещал учреждение, где оказывалось вакантное место, тщательно знакомился с характером работы. За эти дни он исходил весь город.

Война шла к концу. На улицах все чаще можно было услышать смех, веселые возгласы, увидеть улыбку. Настроение земляков было понятно Теймуру. Иной раз хотелось обнять всех этих усталых, возвращающихся с работы людей.

И вместе с тем он не мог забыть темный тупик, холодные хищные пальцы и голос: "Т'гахните его еще 'газок".

Нет, разобраться в людях не так-то легко. И Теймур приглядывался к прохожим, словно выискивая кого-то среди них.

Домой Теймур возвращался, досадуя на себя и на предлагаемое место. Работать спустя рукава он не хотел, да и не умел. Мать и брат уговаривали его не изводиться, кусок хлеба есть, а работать ему пока не обязательно, можно и повременить. Джаваир получает пенсию за мужа, Теймур тоже пенсионер, Сеймур уже закончил зубопротезный техникум, работает, считается хорошим специалистом. Но по доброй традиции, определяющей взаимоотношения между младшими и старшими в семье, Сеймур не курил в присутствии брата, не пил спиртного и не позволял себе никаких вольностей. Впрочем, несмотря на это, держался Сеймур солидно и уверенно. Он вырос, возмужал. Взгляд его утратил детскую мягкость и тонкие черты лица обрели зрелую законченность. Теймур рядом с ним выглядел грубоватым.

Как говорится, и рот, и нос были у него на месте, но во всем облике было нечто по-медвежьи угрюмое и сильное. Смуглый, широкоплечий, жестковолосый - он похож был на покойного отца, каменщика Аббаса. Сеймур же удался в мать, - стройный, руки изящные. Его можно было принять за художника или музыканта. Среди молодежи в своем квартале он пользовался гораздо большим уважением, чем Теймур. И мать души в нем не чаяла, между ними всегда было какое-то особое взаимопонимание. Теймур же, несмотря на всю заботу и внимание, чувствовал себя больше почетным гостем, нежели членом семьи.

Сеймур неоднократно намеревался предложить брату денег на покупку приличного костюма, но, зная его характер, не решался. Наконец, ему пришло в голову передать деньги через мать. Однажды Джаваир достала из сундука солидную пачку денег.

- Вот, сынок, купи себе новый костюм. Сейчас самая пора тебе одеваться.

Теймур нахмурился.

- Что ты, мать, я же не девушка на выданье, зачем мне наряжаться?

- Нет, сынок, ты уж обо мне тоже подумай. Я хочу невестку в дом, на внуков полюбоваться хочу, понимаешь?

- Ладно, - не желая обидеть мать, сдался Теймур. - Пусть полежат пока. Будет нужно, скажу.

Сеймур в последнее время много работал, часто задерживался в мастерской и по вечерам. Теймуру же ходить особенно было некуда, да и мать не хотелось оставлять одну. О многом переговорили они такими вечерами. Теймур избегал воспоминаний о фронте. Он все чаще задумывался о том, как жили в тылу. Перед глазами почему-то всегда стоял старик с ящичком, - обмусоленные конфеты, ржавые иглы.

- А как вы обходились? Неужели вам хватало пенсии?

- Конечно, нет. Время было трудное. Не только нам - всем туго приходилось, - качала головой Джаваир. - Слава богу, твой брат уже тогда вел себя, как настоящий мужчина.

- А что он делал? - поинтересовался Теймур.

У старой Джаваир потеплели глаза.

- Ты сам знаешь, в начале этой проклятой войны всего недоставало. Несчастные спички стоили пятнадцать рублей коробка. Вдруг, вижу - Сеймур домой деньги приносит. Достает из всех карманов, выкладывает на стол и говорит: "На, мама, трать на здоровье". - Я испугалась: откуда столько денег у него? А он смеется: "Не бойся, мама, это деньги честные, своими руками заработал".

- Что же он, все-таки, делал?

- А вот что, ты послушай только. Как это там у вас называется, патроны или гильзы? Сеймур собирал их около Волчьих ворот, на стрельбище, отрезал головки, приделывал фитили, кремни, колесики - получалась зажигалка. Потом продавал по тридцать-сорок рублей за штуку. Смотрю, и по ночам домой не приходит. Жду, бывало, до утра, уснуть не могу. Он видит - иссохлась я. Собрал свои железки и дома на кухне приспособился мастерить. Работал, тьфу-тьфу, не сглазить, на загляденье. Руки у него золотые.

Джаваир помолчала и будто подытожила все сказанное:

- Да, хороший сын вышел из Сеймура!

Теймура взволновал рассказ матери, - брат, оказывается, чуть ли не с детства принял на себя все тяготы, стал мужчиной в доме, о матери заботился. А теперь хочет и старшего брата поддержать. Теймур, конечно, сразу догадался, чьи деньги мать предлагала ему на костюм. Если б не гибель отца, их семья могла бы быть такой счастливой!"

Теймур встал, зашагал по комнате. А Джаваир опять поникла, в глазах затаилось какое-то тревожное предчувствие. Если бы ее спросили о причине беспокойства, от кого и откуда ожидает она опасности, не только другим, но и сама себе она не смогла бы ответить. Джаваир всегда к чему-то прислушивалась, как птица, предчувствующая бурю или землетрясение. Возможно, тревога ее шла от обостренной чувствительности, общего недомогания. А может, причиной была неустроенность Теймура?...

Вскоре Теймур поступил на работу завгаром одного из крупных заводов. Хозяйство было довольно большое. Восемнадцать грузовиков, три автокрана, две легковые машины. А все стоит под открытым небом, вдоль полуразрушенных стен, запчастей нет, и на все вопросы о причинах беспорядка один ответ: "война".

Теймур с первого же дня взялся за гаечный ключ и молоток. Конечно, это не входило в его обязанности, и шло больше от растерянности, от незнания с чего начать, как взяться за перестройку. Он будто наказывал себя - "Голова не работает, так пусть работают руки".

А шоферам это пришлось по душе. Один из них плотный, круглый, как шар, - Алладин, который, несмотря на молодость, был отцом восьмерых детей, как-то в разговоре предложил убрать со двора хлам. И так, мол, "резины" днем с огнем не найдешь, а тут того и гляди на какую-нибудь железку напорешься. Теймур загорелся, ближайший выходной день объявил воскресником. Правда, пришли далеко не все, и от руководства завода влетело за самоуправство, но двор прибрали, бреши в ограде заделали и, самое главное, на гараж обратили внимание. Теймуру удалось достать компрессор, выхлопотать лес для навеса. Шоферы по своему почину смастерили у ворот большую голубятню, принесли каждый по паре голубей, и двор сразу ожил. Теперь даже после работы не хотелось уходить отсюда. Однако не всем по душе пришлись новшества. Кое-кто отлынивал от работы, держался особняком. Но Теймур никогда не жаловался начальству, да и вообще пока не придавал этому серьезного значения. Больше всех ему пришелся по душе - весельчак Алладин.

Работал Алладин на директорском ЗИСе. Автомобиль старый, изношенный; целые дни приходилось возиться с ним, чтобы содержать в рабочем состоянии. Но даже это не портило настроения Алладину. Он всегда вел себя так, будто не был обременен заботами о большой семье, смеялся, шутил, повсюду находя повод для веселья. И жена попалась ему под стать, румяная, улыбчивая. Глядя на эту пару, невольно думалось: им никогда не состариться. Представляя детей гостям, Алладин пересчитывал их как на перекличке, шутливо приговаривая;

- Вот эта родилась в Астаре, а тот в Масаллах, а вот эта - нухинка. А двойняшки родились в Евлахе. Словом, сплошная неразбериха и безобразие. Одно ясно, отец нигде не ладил с начальством, мотался по свету, как перекати-поле...

Иногда Алладин отпрашивался по семейным делам и, возвращаясь, лихо подруливал к воротам гаража. Сначала Теймур не обращал на это внимания, но потом, когда просьбы участились, понял в чем дело и напрямик сказал Алладину:

- "Налево" гонять машину не позволю.

- А кто гоняет налево? Ты что? - притворно возмутился Алладин.

Теймур сначала даже растерялся, до того правдоподобно получилось у Алладина. Но сейчас же взял себя в руки.

- Ты что меня дураком считаешь?... Я же знаю.

Алладин нахмурился.

- А если ты не дурак, то для тебя не секрет, что на семьсот рублей с такой семьей, как моя, и святой не проживет. А голодать детям не позволю.

- Послушай, Алладин, мы с тобой, как говорится, два бока одного яблока. Понадобись мне твоя помощь, разве ты пожалел бы для меня что-нибудь? Вот и я должен сделать для тебя все, что в моих силах.

Алладин, не поняв куда клонит Теймур, с явным беспокойством посмотрел на него.

- Слушай, что ты тянешь? Чем сто раз повторять "мус-мус", лучше один раз скажи "Мустафа". Ты же не сватаешься, чего же стесняться?

Теймур помолчал, и, не глядя на Алладина, повторил: - Налево гонять ты больше не будешь. Не допущу. На вот, лучше возьми мою продовольственную карточку.

Алладин вспыхнул.

- Теймур, у меня на голове папаха, а не платок. Я - мужчина, сдохну, а свою семью прокормлю сам. Не даешь машину, пойду на пристань, грузчикам помогать.

Он натянул кепку на глаза и ушел. Теймур не окликнул его, не извинился - этого он не умел.

Теперь они стали видеться реже. Алладин заметно осунулся, больше не приглашал друзей к себе, не устраивал пирушек. Кто-то сказал Теймуру, что видел Алладина в порту. Теймур промолчал.

В апреле ему предоставили отпуск для подготовки к экзаменам за первый курс. Заниматься приходилось днем и ночью, и все же чего-то будто не хватало. Иногда, почувствовав переутомление, Теймур садился в трамвай и ехал на другой конец города - в гараж. Но днем здесь, кроме молоденькой диспетчерши да голубей, которых становилось все больше, редко кого удавалось встретить. Теймур слонялся по двору, навещал голубятню, заходил в диспетчерскую, и снова торопился домой, к столу, заваленному книгами.

Однажды он засиделся за полночь. Сеймур не мог спать при свете, молчаливо ерзал в постели. Теймур, тоже без слов, встал, завесил лампу газетой. Вскоре, почувствовав резь в глазах, он откинулся на спинку стула, зажмурился. Слышно было, как шуршит по виноградным листьям весенний ночной дождь. В соседней комнате тихо вздыхала во сне мать. Вдруг мерный шум дождя нарушился тревожным стуком в калитку. Теймур торопливо накинул пиджак, вышел во двор. У калитки стояли двое его шоферов.

- Что случилось?

- Да вот, товарищ Джангиров, прости, конечно, дело такое, понимаешь...

Высокий, худощавый шофер осекся и обернулся к товарищу, словно прося поддержки.

- Что же, все-таки, случилось, - повторил Теймур, чувствуя недоброе.

- Алладин... - худощавый осекся и беспомощно всхлипнул.

Теймур кинулся в дом и уже через минуту выбежал одетый. Не успел он вместе с шоферами дойти до калитки, как дверь на веранду распахнулась и показалась Джаваир в платке, накинутом на плечи.

- Теймур, куда ты?

- Надо срочно направить три-четыре машины в район. Если задержусь - не волнуйся, - прикрывая калитку, крикнул Теймур.

На углу Советской их ждал грузовик. Шофер, нарушая правила, погнал машину против движения. На одном из перекрестков фары выхватили из темноты человека с огромным тюком на спине. Теймур узнал Меченого Шамси. "Куда он так поздно, да еще тюк тащит?..." - мелькнула мысль и тут же пропала. Грузовик все набирал скорость. Второй шофер, который до этого молчал, нервно затягиваясь папиросой, рассказывал, что произошло с Алладином.

На заводе готовились к пуску нового цеха. Некоторые детали отливались в Кишлах. Надо было торопиться. Директор не покидал завода, он оставил и Алладина с машиной на ночное дежурство. Отливки некрупные, их можно было перевозить и на легковой. Директорский "ЗИС" курсировал между городом и Кишлами, перевозя детали по мере их готовности. В десять вечера Алладин отправился в последний рейс. А в первом часу из Кишлов позвонили, что отливки готовы, можно забирать. Директор удивился - машина давно послана. Знающие Алладина сначала подумали, что он встретил по дороге кого-то из своих многочисленных приятелей и застрял. Но потом вспомнили, что в семье Алладина ожидается девятый ребенок. Тут же послали человека к нему домой, но оказалось, что и дома Алладина не было с двенадцати часов дня. Это еще больше встревожило всех. Сообщили в милицию, вызвали трех шоферов - дружков Алладина, но и те не могли сказать, куда он девался. Один из них съездил в Кишлы и привез готовую деталь, а полчаса назад из милиции позвонили, машина и тело Алладина обнаружены в безлюдном месте, на окраине поселка Нардаран.

Теймуру не раз случалось своими руками хоронить боевых друзей. Но ни одну из фронтовых потерь не переживал он так тяжело, как эту утрату в глубоком тылу.

Алладин оставил восемь детей, скоро появится девятый. Что станет с ними? Почему-то вспомнились слова Алладина: "У меня на голове папаха, а не платок. Умру, а свою семью прокормлю сам". Он старался при каждом удобном случае подработать на стороне. И вот "подработал"... последний раз в жизни.

Через сорок минут Теймур и его спутники были уже на месте происшествия. Фары грузовика осветили директорский "ЗИС", который стоял на скалистой площадке, вдалеке от шоссе. Возле него чернели милицейские мотоциклы. Оперативники и эксперты ходили вокруг машины, что-то отмеряли, фотографировали. Теймур подошел к капитану, - он был старшим по званию в группе милицейских работников, - представился.

- Очень хорошо, - кивнул капитан, - сейчас опознаете труп.

Теймур позвал было своих шоферов, но они сделали вид, что не расслышали. Теймур с капитаном подошли к чему-то продолговатому, что лежало возле машины, прикрытое мотоциклетным чехлом. Капитан включил карманный фонарик, отодвинул чехол. Алладин лежал на груди, неудобно повернув голову. На затылке отчетливо выделялся огромный оттек. В памяти Теймура невольно всплыл темный тупик, "Т'гахните его"... Алладина, видимо, ударили тем же предметом, что и его тогда. Неужели те же самые?... Если так, то они убийцы закоренелые, матерые, - капитан тронул Теймура за плечо. Тот медленно выпрямился:

- Товарищ капитан, в армии я был разведчиком Может, я пригожусь? Конечно, одно дело - на фронте, а другое - здесь. Но...

Капитан внимательно посмотрел на Теймура.

- Если вы будете нужны, мы вызовем вас.

Впрочем, он не возражал, когда Теймур вместе с ним подошел к машине. На полу, под задним сиденьем видны были следы грязных мужских ботинок, на переднем сиденьи валялось несколько растрепанных гвоздик. К капитану подошел немолодой мужчина в штатском, и они о чем-то заговорили вполголоса. Теймур ловил обрывки фраз.

- Волос прямой, - сказал капитан, - причем, мне кажется, женский. - Он провел по переднему сиденью лучом электрического фонаря. - Вот здесь я нашел приколку.

- Но почему женские туфли не замараны в грязи? - засомневался мужчина в штатском.

Капитан после некоторого раздумья ответил:

- Есть единственное объяснение: женщина села в одном месте, мужчины - в другом.

Пожилой молчал, видимо, соглашаясь. И капитан, ободренный его молчанием, продолжил:

- Во-первых, если бы с женщиной случилось что-нибудь, ее муж, родственники начали бы поиски и обязательно заявили бы нам. Во-вторых, если бы женщина не была сообщницей мужчин и ей удалось ускользнуть, она немедленно сообщила бы нам о происшедшем.

- Ты прав, - кивнул собеседник капитана. - Приколка - не примета борьбы. Такие приколки можно найти в театрах, в кино после сеанса, дома после ухода гостей. Они легко выпадают из женских волос. Борьбы не было.

Капитан подошел к раскрытому багажнику ЗИСа.

- Вот здесь валялось шоферское удостоверение. Наверное, выпало из кармана, и на руках погибшего обнаружены синие борозды, оставленные туго стянутой веревкой.

"Турач, Турач, - стучало в висках у Теймура, - это ее шайка". Он невольно сделал шаг к капитану, но мужчина в штатском окинул его ледяным взглядом, потом строго посмотрел на капитана.

- Кто это?

Капитан тихо ответил ему что-то и они отошли.

Труп Алладина, покрытый чехлом, подняли и положили в кузов грузовика. Шоферы, с которыми приехал Теймур, еще плотнее захлопнули дверцы и отвернулись от окон, чтобы не видеть покойника. Теймур укоризненно посмотрел на кабину. Он поднялся в кузов и, присев рядом с трупом, оперся о борт. Машина двинулась к дороге, подпрыгивая на выбоинах. Мертвый Алладин бился затылком о настил, полные щеки его тряслись. Теймур отвернулся.

Алладина похоронили. Шоферы, как полагается, устроили в складчину поминки на третий, седьмой и сороковой день. Вскоре после похорон жена Алладина родила девочку. Единственная дочь Алладина, которая родилась в Баку, так и не увидела своего отца.

Теймура несколько раз вызывали в милицию, расспрашивали о поведении Алладина, его привычках. Постепенно сложилась такая версия: Алладин постоянно левачил. В тот вечер, полагая, что изготовление деталей задержится, решил воспользоваться свободным временем. Заметив у обочины шоссе женщину с букетом, которая подавала знак остановиться, он притормозил. Женщина просит подвезти, объясняет, что спешит на свадьбу или именины. Женщина стояла на обочине шоссе, туфли ее, естественно, не были грязными. Очевидно, она просила подвезти ее в Пиршаги, так как именно это ответвление магистрали при дождливой погоде утопает в грязи. У поворота им встречаются двое, а может, и трое мужчин. Женщина узнает в них своих знакомых, которые приглашены туда же, что и она. Пассажирка не внушает Алладину подозрений, поэтому он подбирает и мужчин. Те угрожают Алладину оружием, выводят его из-за руля, связывают и втискивают в багажник. Затем, развернув машину, мчатся в сторону Нардарана. Там совершают ограбление дома председателя колхоза Хаким-заде, забирают драгоценности, ковры. На обратном пути одна из камер спускает. Бандиты вытаскивают Алладина из багажника, приказывают сменить скат. Алладин, понимая в какую историю он влип, пытается бежать, но убийцы настигают его. Машину им приходится бросить. В двух-трех километрах от места происшествия они останавливают грузовик, убивают водителя Аршавира Мурадяна, затем едут кратчайшим путем к Локбатану, видимо, прячут там награбленное, спускают грузовик в овраг и, по всей вероятности, поездом возвращаются в Баку.

Однако, обнаружить след преступников никак не удавалось. Это выводило из себя Теймура. Он чувствовал, что не успокоится, пока своими глазами не увидит преступников, пока не узнает, что эту проклятую девку и ее дружков расстреляли. Неужели у бандитов обыкновенные человеческие лица? И днем их не отличишь от любого из нас?

Теймуру никого не хотелось видеть, он с утра до вечера просиживал в своей конторке, стараясь реже появляться среди шоферов. Однако и здесь мысли о нелепой смерти товарища не покидали его.

Он считал своим долгом как можно чаще навещать семью Алладина. Но стоило ему взглянуть на детей, как в ушах звучал голос:

- Вот этот родился в Астаре, эта в Масаллах...

В райкоме очень удивились, когда Теймур Джангиров пришел с просьбой перевести его на другую работу. Но Теймур объяснил, что в гараже период восстановления уже кончился, дело там однообразное, не требующее большого напряжения. Хотелось бы работы поживей, погорячей.

- Пошлите меня... хотя бы в угрозыск. Там я принесу больше пользы. И учусь я как раз на юридическом...

В райкоме не возражали. И вскоре Теймур перешел на новую работу. За ним сохранили звание младшего лейтенанта, присвоенное на фронте.

III

Хорошо одетый парнишка, прячась за мусорными ящиками, сосредоточенно разминал что-то на ладони. В зубах пустая папиросная гильза. Привычным движением смешав анашу с табаком, он ловко стал набивать этой смесью гильзу. Судя по внешности, парнишка был из обеспеченной семьи. Он так увлекся своим занятием, что не заметил Теймура.

- Что у тебя в руке?

- Ничего! - Парнишка испуганно сунул руку в карман.

- Тогда зачем прячешь?

- А тебе что? - огрызнулся парнишка. - Не за твои деньги куплено.

Теймур посмотрел ему прямо в глаза.

- А на чьи же?

- Папа дал.

Вдруг сзади раздался шорох - Теймур невольно оглянулся. Огромный кот. тяжело вспрыгнул на мусорный ящик. Воспользовавшись моментом, подросток нырнул под руку Теймура - и был таков!

Стоило Теймуру вспомнить этот случай и настроение у него сразу портилось.

А ведь если подумать, эпизод с мальчишкой-анашистом и есть пока что самое "горячее" дело за все время работы Теймура в уголовном розыске. Нет, прежде не так представлялась ему эта работа. С каким волнением Теймур после почти двухлетнего перерыва вновь взял в руки оружие! Сжимая шершавую рукоятку пистолета, подумал: - "Теперь все в порядке. Ты нашел свое место".

Для двадцатитрехлетнего романтика существовал только один тип преступников - бандиты, убийцы, грабители, от которых нужно очистить родной город. А вместо этого пришлось... Теймур невольно махнул рукой. Если и случается какое-нибудь интересное дело, то вести его поручают другим, более опытным оперативникам. Да и на улице кое-кто, узнав, что Теймур работает в милиции, стал сторониться его. Здесь, конечно, без Меченого не обошлось.

Теймуру из жалости не хотелось бы встретить его имя в каком-нибудь уголовном деле, но Меченый, вместо того, чтобы не мозолить глаза, как назло, только и делал, что искал повода уязвить Теймура. Однажды Теймур возвращался из университета. Видя, что Шамси со своей компанией, увлеченные игрой в нарды, заняли весь тротуар, он решил обойти их стороной. Меченый презрительно осмотрел его и, когда Теймур уже прошел, ядовито бросил вслед:

-Полаял, полаял да и пошел к лягавым...

Видя, что Теймур пропустил это мимо ушей, кто-то из ребят хихикнул.

- Глухота напала, слышать-то невыгодно, - поддел Шамси.

Теймур повернулся, медленно подошел к нему. Еще на фронте Теймур приучил себя улыбаться в напряженные минуты. Это сначала и ввело в заблуждение Шамси, а когда он понял, что такая улыбка не предвещает ничего хорошего, было уже поздно. Быстрым рывком Теймур схватил его за ворот, тряхнул и припер к стене. Меченый завертел головой, пытаясь вырваться. Лицо его набрякло и побагровело так, что шрам уже не выделялся на нем.

- Возьми свои слова обратно, - сквозь зубы процедил Теймур, все еще продолжая странно улыбаться. Ребята, столпившись поодаль, молчали.

- Беру, - прохрипел Шамси.

Теймур медленно разжал пальцы.

- Это тебе дорого обойдется... - потирая шею, буркнул Меченый. - Ты еще вспомнишь...

- Когда ты человеком станешь, дурак? Пора бы поумнеть уже! -Теймур плюнул и зашагал прочь.

Иногда ему казалось, что Меченый связан с шайкой, которую он так хотел выследить. Но разве стал бы тогда Шамси приставать к нему, нарываться на скандалы? Однако, на всякий случай, Теймур решил присмотреться к Меченому.

Как-то раз он обратился к брату:

- Ты встречаешься с Шамси?

- С каким Шамси?

- Я говорю о Меченом.

Вопрос показался Сеймуру странным, но он ответил сдержанно:

- Что может быть у меня с ним общего?

- А ты не знаешь, чем он занимается? - задал Теймур новый вопрос, словно не расслышав ответа на предыдущий.

Сеймур пожал плечами.

- Тебе это лучше знать.

- Почему?

Сеймур отвел взгляд и промолчал,

- Ты что-то не договариваешь.

- С чего ты взял? - нехотя отозвался Сеймур.

Теймур чувствовал, что брат уклоняется от разговора, и поэтому еще более настойчиво продолжал:

- А почему ты мнешься? Скажи прямо, в чем дело.

Помолчав, Сеймур в упор посмотрел на брата.

- Ходят слухи... Ну, в общем, говорят, что ты лезешь в чужие дела, кляузы строчишь...

- И ты веришь? - вспыхнул Теймур.

Сеймур опять замялся и, как бы извиняясь, ответил:

- Твоя работа... То есть, виноват не ты, а работа твоя, - он опустил голову и добавил: - Мама очень тревожится, Теймур...

- И мать, и ты... Вы все ошибаетесь... - Теймур недоговорил. - Да, и потом, не вечно же я буду в милиции. Закончу университет, перейду на другую работу.

Сеймур просиял:

- И у мамы тогда не будет горя!

Теймур по вечерам часто задерживался на службе, допрашивал свидетелей, дежурил. Домой возвращался поздно.

Однажды ночью, часов в двенадцать, когда он, миновав Советскую, проходил мимо пожарной каланчи, вдруг раздался женский крик. Теймур остановился. К нему бежала девушка, отчетливо стучали каблучки в ночной тишине. Сердце тревожно заколотилось, но Теймур привычно заставил себя улыбнуться.

- Что случилось, сестра?

- Нахалы! Нашли себе занятие!

Услышав этот голос, Теймур нащупал в кармане пистолет.

- Идемте. Не бойтесь, я провожу вас. Где вы живете?

Девушка окинула его недружелюбным взглядом.

- Спасибо, не беспокойтесь, - отрезала она.

- Я не могу отпустить вас одну. Им ничего не стоит снова появиться. Если вы живете в этом районе, то сами знаете, сколько здесь хулиганья.

- Ну и что же! - упрямо ответила девушка и вдруг спряталась за спину Теймура. Мимо них прошли двое молодых парней. Видимо, они-то и преследовали девушку. Один из парней, узнав Теймура, с подобострастно-нахальной ухмылкой произнес:

- Добрый вечер, товарищ младший лейтенант, добрый вечер.

Девушка с интересом посмотрела на Теймура, покачала головой:

- Вы лучше бы очистили улицы от хулиганов. А я сейчас и без вашей помощи дойду до дома.

Такое упорство задело Теймура.

- Если не хочешь идти рядом, пройди, пожалуйста, вперед. Но пока не увижу, что ты вошла в дверь своего дома, я тебя из виду не выпущу.

- Дело ваше, - небрежно бросила девушка и пошла в сторону Тазапирской мечети, вниз. На широком ремне, перекинутом через плечо, у нее висел плоский полированный ящик.

"Что в этом ящике?" - заинтересовался Теймур и решил во что бы то ни стало заполучить его. Девушка нарочито не спешила. За всю дорогу она ни разу не обернулась к своему провожатому, хотя, конечно, все время слышала за спиной его шаги.

Так они шли довольно долго, сворачивая из одного переулка в другой. Вдруг девушка обернулась, и Теймур едва не налетел на нее. Они остановились как раз на свету. "Очень хорошо, - подумал Теймур, разглядывая девушку. Теперь-то никогда не забуду. Да, хороша чертовка!".

Девушка насмешливо выпятила нижнюю губу, чуть раскосые, искристые глаза ее щурились. Ростом она была невелика, едва достала бы Теймуру до подбородка. Но с каким независимым видом тряхнула она копной каштановых волос.

- Что же вы стоите? Я уже дома - вы свой долг выполнили, можете идти.

Теймур усмехнулся. "Ни разу не произнесла Р. Специально подбирает слова". Большой, не по годам грузный, он загородил девушке дорогу. Та удивленно вскинула тонкие брови.

- Что еще? Ах, да... Я забыла сказать вам спасибо. Большое спасибо. Вот - моя калитка. Всего наилучшего.

- Одну минутку... - Теймур задержал ее. - Извините, конечно, ответьте, пожалуйста, на один вопрос.

Девушка недовольно поморщилась.

- Ну, что вас интересует?

Теймур кивнул на ящик.

- Вы - художница?

- Да.

- Мы слыхали, что художники рисуют днем, при солнце, а ночью...

Девушка перебила его:

- Я была в училище, на экзамене...

Теймур сдвинул кепку на затылок, улыбнулся. Курчавые негритянские завитки выбились из-под козырька, придав его лицу мальчишески-задорное выражение.

- Простите еще раз, но нельзя ли узнать ваше имя?

- Имя? Для чего вам?

Девушка с явным интересом рассматривала Теймура; грубоватый крепыш с загорелым, скуластым лицом, глаза серьезные, даже какая-то горечь в них, нет, совсем не похож на тех, кто увивается за каждой юбкой.

- Для чего вам мое имя? - повторила она.

- Да так, на всякий случай. Хочу узнать, где можно посмотреть ваши картины...

- Ну это уж слишком, - девушка возмутилась и попробовала отстранить Теймура. Но тот не двинулся с места.

- Не забывайтесь! - она обожгла Теймура гневным взглядом и, вскинув голову, прошла мимо него, калитка хлопнула.

"Что за черт!" - растерянно подумал Теймур. Он попробовал проанализировать свое поведение. - "Не рано ли было узнавать ее имя, адрес, - если это, конечно, Турач? А если, - нет?... Но ее крик о помощи, стук каблучков. И потом за всю беседу ни одного слова с буквой Р. Нет, не получится из меня оперативник! Я снова дал себя провести. Если это - Турач, представляю, как она сейчас смеется надо мной".

Теймур все еще стоял на месте. Яркая лампа над калиткой погасла. Значит, никого больше не ждут. Свет оставляли только для нее.

Усталый, расстроенный, Теймур побрел домой. Лег не раздеваясь, и сразу же уснул. Сквозь сон почувствовал, что с него осторожно стягивают сапоги. С трудом открыл глаза, приподнялся. Потрепал волосы Сеймура.

- Не надо, мне скоро вставать - до утра немного осталось.

- Хоть пару часов поспи нормально, - заворчал Сеймур. - Ты совсем измотался.

- Знаешь, я, кажется, нашел ее...

- Кого? - удивился Сеймур.

- Наводчицу шайки... что убила Алладина и Мурадяна.

Сеймур присел на коврик, обхватив руками колени, как ребенок, приготовившийся слушать увлекательную сказку.

- А разве ты видел ее?

- Нет, видеть не видел...

- Откуда же ты знаешь, что нашел именно ее?

Полусонный Теймур чуть было не сказал, что ему знакомы ее голос и уловки, и даже кличку ее он знает. Но тут же сообразил, что если раньше не рассказал брату эту историю, то теперь уж не стоит. Запнувшись, он только пожал плечами.

- Я и сам не знаю. Но так уверен...

- А как зовут ее - ты узнал?

Теймур посмотрел на брата из-под тяжелых век и не сдержал усмешки:

- Так она и скажет!...

- Правильно, не скажет, - разочарованно протянул Сеймур. - Эх, если бы я был с тобой!

- А что бы ты сделал?

- Я бы... - встрепенулся Сеймур.

Теймур ласково посмотрел на возбужденное лицо брата.

- Ладно, давай спать. Мне надо встать пораньше. Сеймур разбудил его, когда за окном еще только светало. Теймур мычал, прятал голову под подушку. Но Сеймур не отставал.

- Вставай, вставай. Ты же сам хотел пораньше.

В паспортном столе никого еще не было. Пришлось подождать. Но уже через полчаса Теймур выяснил, что интересующий его дом занимает учитель музыкальной школы по классу тара Беюкага Ашраф-заде с семьей. Жена домохозяйка, дочь - Ляман, - студентка художественного училища, сын Нариман - ученик седьмого класса.

Не дождавшись прихода начальника своего отдела, Теймур поспешил в художественное училище. Выяснить нужно было многое.

В какую смену учится Ляман Ашраф-заде? Действительно ли вчера она до двенадцати ночи находилась в училище на экзамене? С кем дружит, где бывает?

Скоро Теймур уже стучался в кабинет завуча. Навстречу ему поднялся седой, несколько болезненный и, видимо, раздражительный мужчина лет пятидесяти-шестидесяти. Глянув на удостоверение Теймура и выслушав его просьбу охарактеризовать Ляман Ашраф-заде, он снял очки, прищурился и с легкой иронией спросил:

- Позвольте узнать, в чем заключается прегрешение нашей Ляман?

- Ничего особенного. В наши задачи входит не только борьба с преступниками, но и воспитание молодежи.

Завуч насмешливо хмыкнул - этот сотрудник уголовного розыска сам был не намного старше Ляман.

- Но что предосудительного все же допустила наша студентка? - уже без улыбки поинтересовался он. - Ашраф-заде из очень хорошей семьи. Я знаю ее отца, прекрасный тарист и опытный педагог. Сама Ляман, правда, несколько остра на язык, но это, по-моему, от повышенного интеллекта.

Такая характеристика совсем сбила с толку Теймура. Завуч, нервно переставляя предметы на столе, повторил: - Так что же сделала наша Ляман?

- Собственно говоря, ничего. Но вчера я встретил ее поздней ночью, одну, в нагорной части города. Мне показалось странным...

- А что же странного? Ляман живет в тех краях.

Теймур нахмурился, стараясь не замечать раздражения завуча, спросил:

- Скажите, вчера у нее был экзамен?

- Был.

- А в котором часу закончился?

-Часов в девять вечера.

- В девять? А потом? Может, занятие кружка, собрание?...

- По-моему, нет. А, впрочем... - завуч порылся в папке, надел очки. Вчера у них было комсомольское собрание.

- Ляман - комсомолка?

- А как же!

- Гм... Нельзя ли выяснить, сколько длилось это собрание?

Завуч нажал кнопку звонка. В кабинет вошла женщина в синем халате.

- Гюльназ, когда кончилось вчерашнее комсомольское собрание четвертого курса?

Женщина с любопытством покосилась на Теймура и, улыбнувшись, ответила:

- Они и пятнадцати минут не сидели. Это даже, не собрание было, а как его... сообщение. А что?

- Ничего. Спасибо, можешь идти, - кивнул завуч.

Гюльназ вышла. Теймур встал, натянул кепку. Поднялся и завуч.

- Ну, надеюсь, теперь ваши сомнения рассеялись?

- Осталось узнать, где ваша студентка была и что делала между девятью и двенадцатью?

Завуч укоризненно покачал головой.

- Товарищ младший лейтенант! Она ведь не дитя! Почему вы считаете, что вчерашнее происшествие бросает тень на девушку? Знаете, прежде, чем заняться воспитанием других, следует самому...

Теймур чуть не выпалил, что в бандитской шайке действует такая же, приличная с виду, девушка, но сдержался.

- Поверьте, никаких дурных намерений я не имею...

- Имеете, или нет, - перебил его завуч. - Какое... (наверно, он хотел сказать "вам", но, смягчив резкость, произнес "нам"). - Какое нам дело до того, где была девушка после экзамена? Может, в кино, может, у подруги. Мало ли куда может пойти девушка, когда экзамен сдан на отлично и ей уже девятнадцать лет!

Теймуру на мгновение показалось, что завуч знает, где была его студентка, но почему-то скрывает это. Он пристально вгляделся в желчное лицо.

- Зачем скрывать что-то от работников милиции? Разве это не странно?

Завуча взорвало:

- По-моему, товарищ работник милиции, вы просто ищите приключений. Но наше училище - место неподходящее. Ищите в другом месте. Всего хорошего. Прошу... - он распахнул дверь.

Спускаясь по лестнице, Теймур чуть не столкнулся с Ляман. Она, казалось, нисколько не удивилась, откинула со лба каштановую прядь и, не скрывая иронии, улыбнулась.

- А, лейтенант! Какими судьбами? Что, надумали стать художником?

Теймур постарался ответить ей в тон:

- Что же тут особенного?

- И давно вам это пришло в голову?

- Во время вчерашней встречи.

Насмешливость девушки вдруг потеряла оттенок дружелюбия.

- Мне очень хотелось бы, чтоб наше свидание так и осталось последним.

Теймур решил произвести психологический опыт. Глядя на нее в упор, он медленно произнес:

- Нам давно известно твое имя.

- Давно? Вам? - слегка смутилась Ляман. - Ну и как меня зовут?

- Турач!

Девушка звонко рассмеялась.

- Над вами пошутили...

Теймур не сдавался.

- Значит, у вас одно имя - Ляман?

- Да. - Взбежав по лестнице, она обернулась, - и, пожалуйста, забудьте его!

Собственное поведение вдруг представилось Теймуру сплошной цепью ошибок. Во-первых, неуместное любопытство к этюднику. Вряд ли там могло быть что-нибудь предосудительное. А к чему понадобилось учинять допрос? "Откуда идете, как вас зовут?" Грамотный оперативник вел бы себя иначе. Но если бы он не стал провожать девушку, а следил за нею издали, разве она не заметила бы этого? Пожалуй, желание проводить выглядело гораздо естественнее. Пристал, мол, простачок. Девушка вполне могла предположить, что просто понравилась ему.

Теймур почесал в затылке, - кажется, так и есть! И отсюда все ошибки.

Теймуру теперь казалось, что он все время подсознательно понимал, эта девушка - не преступница. Его действительно интересовало, где была Ляман с девяти до двенадцати, и почему она сказала, что задержалась на экзамене. Но кого это интересовало? Теймура или младшего лейтенанта Джангирова? Да, здесь было от чего почесать в затылке.

Разумеется, у себя в отделе Теймур ни словом не обмолвился об этом случае. И все-таки, где же находилась Ляман с девяти до двенадцати?

Однако, работа в милиции-дело хлопотное, требующее большой самоотдачи. Теймур снова вел проверки, наводил справки, писал протоколы, снимал показания, дежурил. Но даже и после дежурства он делал крюк, чтобы пройти мимо художественного училища.

* * *

Был конец октября. Норд со свистом мел бакинские улицы, прижимая прохожих к стенам, срывая с них шляпы и косынки. Теймур возвращался с очередного задания, нахлобучив кепку и плотнее запахнув дождевик. Даже его, - крупного и плотного, - ветер чуть не валил с ног. А каково другим? Вон у стены полусогнутая фигурка девушки, к груди она прижимает холст, натянутый на подрамник - чуть ли не вдвое выше ее самой. Вот-вот холст улетит и унесет с собой девушку. Теймур поспешил на помощь, обеими руками обхватил подрамник и наклонился к девушке, по лицу ее метались волосы, концы платка.

Девушка, придерживая рукой платок, подняла голову.

- Ляман!

- Вы? Опять! - она задохнулась то ли от негодования, то ли от ветра. Потянула подрамник к себе, но ветер, словно сговорившись с младшим лейтенантом, вырвал у нее из рук холст. Теймур подхватил его.

- В какую вам сторону?

- На Верхнюю Нагорную, - неохотно ответила Ляман, уступая не столько упорству Теймура, сколько натиску ветра.

- Куда, куда?

Теймур чуть не подпрыгнул от радости. Он не верил своим ушам: девушка отчетливо произнесла "р".

- На Верхнюю Нагорную, - повторила Ляман, недоуменно глядя на просиявшего Теймура, - а что?

- Ничего, просто нам по дороге.

С плеч Теймура будто бы гора свалилась. Он вспомнил первую встречу тогда Ляман шла впереди, а он за нею. Сегодня они поменялись местами. Ляман шла сзади, поневоле прячась за его широкой спиной. Так они прошли почти половину Верхней Нагорной. Ляман тронула Теймура за локоть:

- Мне сюда.

Она остановилась около невзрачного двухэтажного дома. Теймур подал ей подрамник. Ляман кивнула и скрылась в парадном. Теймур повернулся спиной к ветру. Норд бесчинствовал вовсю, словно упиваясь своей безнаказанностью. В довершение всего вдруг хлестнул дождь.

Крупные капли секли карнизы домов, тротуары и последних прохожих как будто смыло дождем, Вскоре по Верхней Нагорной, гремя мелким булыжником, понесся веселый поток.

Ляман вышла через полчаса и первое, что она увидела сквозь серую сетку дождя, - высокую мужскую фигуру в плаще. Ляман не знала, сердиться ей или смеяться. Она подняла воротник и решительно зашлепала по лужам. Теймур двинулся за ней.

На ходу он снял с себя плащ, накинул ей на плечи. Ляман промолчала. Непомерно большой дождевик, шлейфом развивался за ее спиной. Ветер забивал дыхание. Ляман остановилась, тронула рукой намокшие волосы.

- Что? - участливо улыбнулся Теймур.

- Возьмите свой плащ.

- Не беспокойтесь, у меня пиджак плотный.

По его лицу сбегали дождевые струйки. Ляман по-смотрела на него и улыбнулась.

- Хотите, я вам скажу, где была тогда с девяти до двенадцати? Хотите?

Теймур пожал плечами, стараясь не выдать волнения.

- Я была тогда в том же доме, что и сегодня, у нашего завуча. Скажите, почему вы следите за мной?

- Придет время, объясню, - Теймур постарался вложить в этот уклончивый ответ, как можно больше доверия, - обязательно объясню.

Но девушка недовольно повела плечом.

- Мы больше никогда не встретимся и вы ничего не объясните мне, если даже вам захочется. Да я и не нуждаюсь в ваших объяснениях! А чтобы окончательно рассеять ваши подозрения, я расскажу вам, зачем хожу в этот дом. Ведь вас это интересует? Но имейте в виду, я рассказываю вам... - Она помедлила, подыскивая подходящее слово, - как представителю власти. Надеюсь, вы сохраните эту тайну. На работе вас, наверное, этому учат?

Теймур кивнул.

- Наш завуч, - продолжала Ляман, - тяжелый человек, он ни с кем не ладит. Жизнь сложилась неудачно. В молодости несколько работ жестоко раскритиковали, никто не поддержал его. Одним словом, подбили крылья. А ведь у него смелая кисть, отличный вкус. Но он разуверился в себе. Искусства, правда, не бросил, стал преподавателем. - Ляман увлеклась, она уже не замечала ни дождя, ни ветра. - Однажды он заболел, я решила навестить его, ведь он - одинокий. Какой хаос царил у него дома! Все убого, запущено. Он сам, кутаясь в старое одеяло, что-то набрасывал на картоне. Я успела рассмотреть - снежные горы, и на вершине самой высокой девушка, широко раскинув руки, словно желая обнять всю землю, или же взлететь. Правда, в этом было что-то от символистов. - Ляман вдруг прервала рассказ, пытливо и слегка растерянно посмотрела на Теймура.

- Вам понятно, о чем я говорю?

Теймур смущенно улыбнулся, кивнул:

- Ничего, ничего, рассказывайте.

Но девушке уже расхотелось продолжать разговор, казалось даже, она сожалеет о сказанном.

- В общем, я решила расшевелить его. Мы часто беседуем с ним, он делится своими замыслами, рассказывает о поисках. Эти беседы обогащают меня больше, чем лекции. Но его нельзя надолго оставлять одного. Он сразу же падает духом, начинает называть себя неудачником. Поэтому я стараюсь бывать у него каждый день. Вот и все.

Ляман протянула Теймуру плащ.

- Спасибо. Я уже почти дома. Надеюсь, теперь ваши подозрения рассеялись. - Она привычным движением толкнула свою калитку. - Прощайте. На какую-то минуту задержалась. - И не ищите встреч со мною, поверьте, это бессмысленно.

Хлопнула калитка.

IV

Арестованный сидел, развязно закинув ногу на ногу и положив руку на спинку стула.

- Значит, все забыл - и фамилию, и даже собственное имя? - с улыбкой спросил следователь Самедов.

- Имен-то не одно, не два - много! Как же их все запомнить? - нагло усмехнулся подследственный.

- Кличек бывает много, а имя у каждого человека одно.

- Тебе виднее, начённик, ты ученый... Только меня, кто как хотел, так и называл.

Самедов с трудом сдержался.

- А почему же тебя не называли твоим собственным именем?

- Потому, что не знали.

- Но ты-то ведь знаешь свое имя.

Парень поднял худые, узкие плечи, задумался.

- Нет, - не знаю, забыл.

Самедов стукнул по столу кулаком.

- Хватит кривляться! Фамилия, имя, отчество? Арестованный посмотрел на следователя, укоризненно - покачал головой.

- У нас разговор не получится, начённик. У меня память слабая, а у тебя нервы...

Он встал с таким видом, будто его незаслуженно обидел приятель и он уходит, чтобы не связываться.

Самедов вышел из-за стола, тяжело навис над арестованным.

- Когда ты шел за солью, я уже возвращался. Понял? Ты Алибала Мамедшир оглу Асадов, бандит и дармоед! Понял? Садись! - Алибала сел, привычно подобрав полы пиджака, словно опустился не на стул, а собирался присесть на корточки, поиграть в "джа"1.

- Год, место рождения?

- Не помню.

- Вот что, Асадов, хватит дураком прикидываться. Последний раз предупреждаю, брось волынку. Мы все знаем.

Алибала насупился.

- Нет, начённик, когда я скажу, тогда и узнаете. А я...

- Короче! - перебил Самедов.

- Можно и короче. Того сазана я почистил.

- Один?

- Да.

- Откуда ты знал, когда бывает инкассатор в сберкассе?

- Я давно за ним хожу.

- И сколько дней ты выслеживал его?

- Не помню...

Самедов тяжелым взглядом придавил Алибалу, и тот обмяк.

- Ну, дней десять-пятнадцать...

- Хорошо. А где ты взял машину?

- Угнал.

- А кто вел машину?

- Я.

- Где же ты научился водить?

- Да на нашей улице кинешь камень в собаку - попадешь в шофера. Там и научился.

- Кто был в машине кроме тебя?

- Никто.

- Врешь, Асадов. Полдюжины таких, как ты, надо чтобы инкассатора свалить. Говори, кто был с тобой?

Молчание.

- Смотри, Асадов, себе же хуже делаешь. Мы знаем что ты был не один.

- Чего мокрому дождя бояться? А что не один был, - докажи. Это тебе не мое имя, фамилия! Пошел, прочитал в домовой книге и готово. Здесь потруднее, начённик. Я говорю, был один. Ты говоришь, не один. Ищи, найдешь и дело с концом. А не найдешь, будет по-моему.

- По-твоему не будет! - ударил кулаком по столу Самедов и вдруг сорвался на крик, - ты у меня...

Теймур поморщился, - сейчас на арестованного как раз бы подействовала спокойная, уверенная в тебе сила.

Следствие по делу об ограблении инкассатора очень интересовало Теймура. Дело это вел старший оперуполномоченный Тарланов, который несколько раз брал его с собой на проведение интересных операций.

Теймур внимательно присматривался ко всему. Первое время он восхищался Тарлановым. Ему даже казалось, что если описать опыт этого виртуоза, получится отличное руководство для молодых оперативников. Особенно Теймура поразило, с какой легкостью капитан Тарланов находил общий язык, буквально, со всеми, подключая к своей работе самых различных людей. Одни сообщили ему, что слышали крик инкассатора, другие видели, как "эмочка" пронеслась по Буйнакской улице, а кто-то даже успел заметить номер. Так же быстро ориентировался Тарланов и в Бинагадах, где нашли в овраге оглушенного инкассатора. Стрелочница узкоколейки, охранник магазина, шоферы - все превратились в его помощников. Но самая ценная информация поступила от одиннадцатилетнего Павлика Сорокина. Он вел сестру из детского сада, видел машину с погашенными фарами, которая пронеслась мимо, и резко затормозила невдалеке. Из машины, по его словам, кто-то выпрыгнул и бегом бросился к лесопилке. У неизвестного в руках было что-то тяжелое. Этот предмет бил его по ногам, мешал бежать.

Тарланов вел поиск по горячим следам и двое преступников вскоре были схвачены. Казалось бы, все в порядке - грабители арестованы, сумка инкассатора возвращена государству, а к списку раскрытых дел прибавилось еще одно.

Но Теймуру казалось сомнительным, чтобы эти двое - Асадов и шофер Атамогланов - оба тощие, малорослые, смогли справиться с инкассатором, который был мужчиной богатырского сложения. Оглушить его, быстро втиснуть в машину, удерживать там, а потом оттащить так далеко от дороги - вряд ли им это было под силу. По заявлению Павлика Сорокина, - из машины выбежал один человек. Но разве остальные не могли в это время выскочить с другой стороны? В таком случае мальчик и не смог бы их заметить.

Однако, капитан Тарланов, не особенно углубляясь в суть дела, удовлетворился тем, что предъявил обвинение двоим.

Сам того не замечая, он наглядно показывал своему восприимчивому ученику не только, как надо работать, но и как работать нельзя. Беда заключалась еще и в том, что с Тарлановым невозможно было спорить. Во-первых, потому что благодаря темпераменту и острому уму, он мог с успехом защищать любую, заведомо ошибочную точку зрения. А во-вторых, Тарланов был вполне искренне убежден, что у себя в отделе его критиковать некому. "У кого наибольший процент раскрытых дел? У капитана Тарланова. Чего же еще?"

Теймур присутствовал при всех допросах. Его особенно интересовало, что принесет очная ставка Асадова с шофером Атамоглановым. Подследственных содержали раздельно, один не знал о поимке другого. Но стоило следователю Самедову свести их вместе, Асадов, подсказывая своему напарнику, как надо держаться, сразу же выпалил:

- Вспомнил, наченник, твоя взяла, мы вдвоем того "сазана" обтяпали.

Самедов в сердцах ругнулся сквозь зубы. Но дальше копаться не стал. И вскоре следствие было прекращено. Не мог Теймур в душе примириться с этим. Ведь обвинив только двух, Тарланов и Самедов тем самым избавляли от наказания остальных преступников. Теймур даже пробовал обращаться к университетским преподавателям, но их ответы носили слишком общий, отвлеченный характер.

А дома его встречали печальные глаза матери.

- Ты уж прости меня, сынок, но что за работу ты выбрал? Тебе покоя нет и людям горе.

- Не мы людям приносим горе, - мягко возражал Теймур, но постепенно голос его твердел. В такие минуты он еле удерживался, чтобы не рассказать матери о первой ночи своего возвращения.

- Да я ведь чего боюсь, сынок? Проклятий боюсь: разве матери арестантов не проклинают тебя? Врагов ты себе наживаешь. Поймал ты одного бандита, а его родня мстить тебе будет. Вдруг с тобой что-нибудь случится? Легко ли мне, матери? Целыми днями пропадаешь, а мне покоя нет. И ночью уснуть не могу. На войне был, пришел, слава богу, с нее, а теперь опять... Я каждый день тебя на эту работу, как в бой, провожаю.

"Вот в этом ты, пожалуй, права", - подумал Теймур, целуя мать в опухшие глаза. - "У нас каждый день - бой!".

В последнее время, присматриваясь к родному кварталу, он уже не находил его таким же привлекательным, как в детстве. Кривые переулки, горбатые заборы, глухие двери. Дома, домики, домишки, одноэтажные, настороженные, недружелюбные. Они словно перессорились между собой и поотворачивались в разные стороны. Каждый "украшенный" колючей проволокой забор, каждое зарешеченное оконце, будто кричит: "Это - мое", "Тебя не касается!" "Меня не тронь - и я не трону". Дали бы волю, Теймур переломал бы все ограды и решетки. Но... если б преступления зарождались лишь здесь, в лабиринте узких улочек, это было бы понятно. Так ведь и внизу, в городе прекрасном, светлом, на широких, продуваемых морским ветром улицах, тоже немало тех, чьими делами ему приходится заниматься каждый день.

Почему?... Почему это так?

Теймур искал ответа на улицах, в учебниках, читал Горького, Достоевского, Драйзера, сравнивал, сопоставлял. Он с горечью признавался себе, что до сих пор его познания в художественной литературе почти не выходили за рамки школьной программы.

Почему Ляман тогда с недоверием спросила "Вам понятно?" Из-за внешности что ли?

Конечно, Теймур выглядел рядом с ней грубоватым. Но что в этом удивительного? Он знал ледяную оконную грязь, голод, нож хирурга. Долгие месяцы он приучал себя к мысли о смерти. Она стала будничной, каждую минуту подстерегала его в боях и только чудом промахнулась в тылу. Как все это не вязалось с образом Ляман! Когда Теймур кидался из боя в бой, Ляман слушала ласковые голоса родных и звуки мелодичного тара. Разумеется, винить ее за это было глупо. Но разница между ними была и большая. Ляман не подчеркивала своего превосходства, только спросила: "Вам понятно?", скользнув по его лицу спокойным взглядом.

И Теймур восстал - но не против Ляман, нет, против своей ограниченности. Ведь мир состоит не только из преступников и тех, что за ними гоняется. Возможно, если бы он знал, что такое символизм, их знакомство с Ляман не оборвалось бы так быстро. Перед глазами вставало ее лицо с капельками дождя на ресницах. "Не ищите встреч со мною". "Ну, и не надо, хмурился Теймур, - и не буду".

* * *

Ватага подростков облепила трамвай. Двое сорванцов весело подпрыгивали на заднем буфере. Кондуктор безуспешно доказывала им что-то через стекло. И вдруг милицейский свисток. Ребята сразу же бросились врассыпную. Грузный, немолодой уже милиционер и не рассчитывал поймать всех, он погнался за одним, спина которого мелькала среди прохожих. Как всегда в таких случаях, посыпались насмешливые реплики, но нашлись и добровольные помощники. Они-то и передали нарушителя в руки запыхавшегося постового. Мальчишка выглядел на редкость опрятно - таких обычно дразнят маменькиными сынками. Только одетая задом наперед кепка выдавала отчаянный нрав ее владельца. Милиционер ухватил его за рукав. "Пойдем в отделение". Мальчишка вырывался, заученно хныкал до самого отделения; "Дядя, отпустите, я больше не буду". Теймур невольно улыбнулся, но вдруг заметил, как мальчишка бросил что-то в кусты у входа.

- Стой!

В рыхлую осеннюю землю до половины лезвия вонзилась небольшая финка с рукояткой из цветного плексигласа.

Парнишку сдали в детскую комнату; Теймур поблагодарил постового и поручил дежурной вызвать родителей.

Через час раздался телефонный звонок.

- Вы просили...

- Да-да, - вспомнил Теймур. - Кто пришел, отец или мать?

- Сестра, товарищ Джангиров.

- Зовите.

В комнату вошла девушка... Теймур чувствовал, что его лицо расплывается в глупой улыбке, но ничего не мог с собой поделать. За спиной Ляман шмыгал носом и размазывал слезы по лицу виновник встречи.

Теймур первым нарушил молчание.

- Здравствуйте, Ляман, - он растерянно потер лоб, спохватился. Садитесь, пожалуйста.

Ляман не ответила на приветствие, не обратила внимания на стул. Забыв о присутствии младшего брата, она сразу же выложила все, что было у нее на душе.

- За всю жизнь я всего один раз была в милиции, и то когда получала паспорт. Зачем вы меня вызвали сюда? Я же просила вас оставить меня в покое! Если уж на то пошло, могли бы подкараулить меня у дверей училища, или задержать на улице. У вас это великолепно получается! Но чем виноват Нариман? При чем тут ребенок?

Теймур слушал ее, не перебивая, и только, когда она остановилась перевести дух, жестко произнес:

- Так называемый "ребенок", виноват меньше, чем ваши родители и вы, гражданка Ашраф-заде.

Подчеркнутая официальность тона отрезвила Ляман.

- Я же и виновата?

- Да, вы. Ведь вы отлично можете воздействовать на людей даже гораздо старше вас...

- На кого? - не поняла девушка.

- Ну, хотя бы на вашего завуча. Лучше бы вы так же энергично взялись за собственного брата. Смотрите, что он носит в кармане.

Теймур положил на стол финку.

- Это не моя... - шмыгнул носом Нариман.

- А чья же?

Мальчишка молчал, опустив голову, грыз ногти. Ляман нервно отвела его руку.

- Не кусай ногти... Сколько раз говорили - Арестун тебе не компания! Это его нож?

- Вы знаете того мальчика? - насторожился Теймур,

- А как же! У них вся порода такая... - Ляман вдруг запнулась.

- Кто его родители?

- Откуда мне знать!?

Теймур повернулся к ее брату.

- Как фамилия Арестуна?

- Намазов, - нехотя ответил мальчик.

- Вы знаете, где работает Намазов? - обратился Теймур к девушке.

Ляман смутилась.

- Не знаю. У нас никто не интересуется, чем живут соседи. И вообще... Я сюда пришла не для того, чтобы разводить сплетни.

Теймур невесело усмехнулся.

- Насколько я помню, до нашей первой встречи вы были на комсомольском собрании. И вы, комсомолка, хотите остаться в стороне, зная, что ваш сосед Намазов занимается темными делами...

Ляман вспыхнула.

- Темные дела - это по вашей части. Меня Намазов не интересует. А что касается моего брата, - по-моему, не стоит делать из мухи слона. Ведь это обычная для всякого мальчишки тяга к оружию. Конечно, дома он за это еще получит. Но неужели вы думаете, что мой брат - убийца? Впрочем, у вас уже вошло в привычку все преувеличивать. Из меня вы тоже чуть не сделали преступницу!...

И решив, что на этом разговор окончен, взяла брата за руку. Она уже переступила порог, когда Теймур остановил ее.

- Есть пословица: по капле озеро собирается. Я вижу, вы не хотите помочь нам. Что ж, это дело вашей совести. Но что касается вашего брата, советую уделять ему больше внимания...

Ляман повела плечом.

- Вы все сказали?

- Да.

В коридоре Ляман на минуту задумалась и, будто вспомнив что-то, усадила брата на скамью.

- Посиди здесь, я сейчас. - Она постучалась в дверь. - Можно?...

Теймур удивленно поднялся ей навстречу.

- Да, конечно. Входите.

Ляман рассказала все, что знала о Намазове. Сосед занимается подозрительными делами. К нему ходит много людей, видимо, перекупщики и спекулянты. Младший сын его - Арестун - первый хулиган квартала. Теймур делал пометки у себя в блокноте. Иногда задавал вопросы.

- Как по-вашему, где чаще всего бывает Намазов?

- Конкретно не скажу. Но несколько раз я видела его на Кубинке.

- А зачем вы сами ходили на эту толкучку?

- Как - зачем? Кто же не знает, что самые хорошие вещи в Баку сплавляются из магазинов на Кубинку.

- Гм... У Намазова есть еще дети, кроме Арестуна?

- Да. Тоже сын. Примерно, вашего возраста.

- А сколько мне по-вашему?

- Двадцать два, двадцать три.

- Ну, спасибо. Другие щедрее вас - мне дают и тридцать пять.

Ляман покачала головой.

- Ведь я художница, портретистка - мне трудно ошибиться...

- Хорошо. А где работает старший сын, не знаете?

- Кажется, на железной дороге проводником.

- Спасибо. Вы можете идти.

Теймур, склонив голову, записывал что-то в блокнот. Но Ляман не уходила. Ее внимание привлекли волосы Теймура, жесткие и курчавые, как у негра.

- Разрешите и мне задать вопрос?

Теймур вскинул голову.

- Пожалуйста.

- Помните... в ту ночь, когда мы впервые встретились, вы действительно заподозрили меня в чем-то? И потом только поэтому приходили в училище наводить справки?

- Да, было такое... - виновато вздохнул Теймур.

Ляман надменно прищурилась.

- И в чем же вы меня подозревали?

Теймур покачал головой.

- Не могу... К сожалению, пока не могу вам сказать. Может быть, потом...

- Вы полагаете, что мы еще встретимся?

- Все зависит от случая.

- Тогда я постараюсь, чтобы Нариман вел себя примерно и не водился с Арестуном.

- Очень хорошо... - кивнул Теймур. - Только у меня к вам одна просьба; объясните как-нибудь Нариману, чтобы он ничего не рассказывал своим приятелям.

- Понятно, - напряженно улыбнулась Ляман. - Не беспокойтесь...

К концу дня Теймур подошел к Тарланову. Капитан, выслушав его, задумчиво побарабанил пальцами по столу.

- На Кубинке говоришь?... Намазов... Намазов..., уж не "Зуб" ли это?

V

Гаджи Алекпер Намазов, сгорбившись на стуле, слов но не замечал роющихся в его добре милиционеров. Потрепанная одежонка, покрытые седой щетиной ввалившиеся щеки, и особенно один-единственный, желтый и длинный зуб, уныло свисающий с верхней челюсти, - все в этом старике вызывало гадливую жалость. То ли от неожиданного потрясения, то ли притворяясь, старый пройдоха вел себя странно, - он рассеянно улыбался, что-то прикидывая в уме, шевеля губами, и сокрушенно хлопал себя по старому колену. Каверзные вопросы Самедова не действовали на него. Следователь уже начинал нервничать.

- У тебя, старик, такое богатство, что же ты зубы себе не вставил?

- Зависти боялся, детка, зависти! Увидели бы люди новые зубы - и подвал, где сейчас твои ребята копаются, давно открыли бы, и не моим ключом.

Самедов с невольным уважением посмотрел на изворотливого противника, повертел в пальцах карандаш.

- Как же ты, все-таки, без зубов обходишься? Трудно ведь...

- У меня желудок привычный, камень проглочу - переварит.

- Поэтому ты и хапал ворованное, думал - не застрянет?

Гаджи Алекпер на мгновение растерялся, заморгал красными веками. Но быстро справился и заговорил назидательно, почти ласково:

- Не пройдет, детка, зря стараешься. Я же сказал, - астарвещник я. (Гаджи Алекпер и не подозревал, что существует слово "старьевщик", и присвоил себе звание, производное от привычного каждому бакинцу выкрика: "А стары вещи!" которым пожилые агенты утильсырья оглашают городские дворы. Сочетание "а стары", наверно, напоминало ему азербайджанское "астар", что значит "изнанка"). - Астарвещник разве у одного покупает? Разные вещи разные люди. Откуда я знаю, кто воровал, кто не воровал?

Самедов прищурился:

- Значит, ты астарвещник? И разбираешься в сереб ряной посуде, и в коврах. Золоту цену знаешь, хрусталю, фарфору?

- А что же здесь такого, детка? Я с детства обучен. Мой отец, покойный Мурадали, маклером был. Торговое дело по наследству у нас.

- Значит, разбираешься? Так вот, мы прикинули - у тебя в подвале и в сундуках примерно на четыреста - пятьсот тысяч. Правильно?

Гаджи Алекпер провел сухой дрожащей ладонью по небритому подбородку и, задевая языком свой единственный зуб, словно торгуясь, прогнусавил:

- Ковры, серебряную посуду и золото скинь.

- Почему?

- Это приданое моей жены.

Теймур почувствовал, что Самедов готовит "Зубу" какой-то подвох.

- Ты, видно, взял невесту из богатой семьи?

Намазов кивнул.

- А почему приданое жены ты прятал в одном подвале с ворованным добром?

- Там ворованного нет. Покупал, продавал - признаюсь. А ворованного там нет.

- Хорошо, допустим. Но, где же ты взял денег, чтобы купить все это?

Гаджи Алекпер потер впалые щеки, причмокнул.

- Да ведь я как покупал, детка? Сперва цену собью, потом куплю. Стоит вещь тысячу, а я беру за сто. У нас на Кубинке закон есть. Один собьет цену - другой никогда не поднимет! Обойдет человек весь базар, никто больше не даст. А деньги нужны позарез, вот и продаст. А мне прибыль. Хотите бейте, хотите ругайте - власть ваша.

Самедов швырнул на стол карандаш.

- Хватит! Говори, кто приносит тебе ворованное?

Намазов посмотрел на него в упор.

- Докажи - отнекиваться не стану.

- Пострадавшие среди вещей из твоего подвала признали свои.

Старик даже причмокнул, замотал головой.

- Неправда. Не может быть.

Самедов вдруг резко подался вперед и, не спуская с Гаджи Алекпера глаз, отчеканил:

- Значит, краденое ты сбываешь не в Баку? Так?

- Приведи хоть одного человека, пусть скажет. Тогда делай со мной, что хочешь.

- Такой человек есть.

- Кто?

- Твой сын! Зейналабдин.

Гаджи Алекпер прикрыл глаза, помолчал.

- Э-э, детка. Сын у меня бестолочь, не в отца пошел. Чести у него нет. Метет пол, чай носит, постели готовит чужим, как лакей в старое время.

- Слушай, - Самедов поднялся, - твоя кличка - "Зуб", ты сбываешь краденое. Мы давно слыхали о таком, только не знали, кто это. Брось валять дурака. Кто тебе приносил вещи?

Намазов не смутился.

- Я видел столько вещей и столько людей, сколько... - он осекся, остановившись взглядом на совершенно голом черепе Самедова, повернулся к Теймуру, - сколько волос на голове вот у этого молодого гражданина. Откуда я знаю, кто украл, кто не украл? Я же не ищу воров.

Самедов с трудом сдержался.

- Значит, не хочешь давать показаний?

Гаджи Алекпер ухмыльнулся.

- Не мучайся понапрасну, детка...

Составление протокола, опись имущества затянулись допоздна. Тарланов отозвал Теймура:

- Иди домой, отдыхай. Зейналабдина Намазова завтра тебе брать.

Теймур проворочался всю ночь, даже выкурил две папиросы, чего с ним давно уже не бывало. Он напоминал шахматиста, который играет и за себя и за противника. Теймур не самообольщался и не делал себе уступок в этой игре. Наконец, перебрав все возможные варианты операция, он успокоился и уже начал было засыпать, но в голову вдруг пришла еще одна мысль: - "А если кто-нибудь захочет предупредить Зейналабдина? Как это можно сделать?"

Утром Теймур первым делом отправился на главпочтамт, решив заняться проверкой телеграмм, поданных в направлении Москвы. Можно было не спешить двадцатый поезд прибывал только вечером. Но уже часа через три Теймур понял, какую работу он на себя взвалил. Телеграмм были горы. Дело еще осложнялось тем, что он почти не представлял себе, каким должен Сыть текст интересующего его послания. Если, вообще, оно было.

Теймур уже не очень внимательно просматривал бланки телеграмм, откладывая их вправо от себя. - "Поздравляем днем рождения зпт желаем...", "Выезжаю девятнадцатым вагон восемь", "Вместе с вами скорбим тяжелой утрате..."

Внезапно он вновь ощутил удар по голове, прикосновение холодных, хищных пальцев к вискам. - "Ибрагима родилась дочь зпт назвали Турач тчк Арестун".

У Теймура перехватило дыхание - это было именно то, что он искал. Еще полтора часа - и на столе лежат уже пять таких телеграмм, посланных в Ростов, Армавир, Минводы, Гудермес, Грозный - все пять станций на пути следования московского поезда. Правда, все пять телеграмм были отправлены из разных почтовых отделений, но именно это и настораживало еще больше.

Теймур не сомневался - проводника Намазова предупреждали об опасности. Однако, по инструкции полагалось тщательно проверить, не существует ли в действительности Ибрагим, у которого в этот день родилась дочь.

Прихватив подлинники телеграмм, Теймур поспешил в управление. Скоро он мог с уверенностью сказать, что среди родственников Намазова Ибрагимов вообще не имеется.

К трем часам Теймур успел побывать в школе, где учился Арестун, и просмотреть его тетради. Конечно, между неуклюжими каракулями Арестуна и четкой скорописью, которой были заполнены телеграфные бланки, ничего общего не было. По характерной округленности букв можно было предположить, что почерк женский. Теймур решил обойти почтовые отделения, откуда были поданы телеграммы. В одном из них бойкая телеграфистка, повертев бланк, задумчиво прикусила кончик ручки.

- Знаете, кажется, посылала женщина...

- Как она выглядела? Лицо, волосы, рост?

Девушка состроила гримасу.

- Разве что-нибудь разглядишь в такое окошко? Я видела только руку, когда она протянула бланк. У нее было кольцо на пальце, такое кольцо с камешком, по-моему бриллиант.

- А что еще? - нетерпеливо настаивал Теймур. - Подумай, постарайся припомнить. Платье, может быть, голос...

- Разве запомнишь голос в таком шуме!?

Теймур не терял надежды.

- Понимаешь, иной человек говорит не так, как все. Например, один картавит, другой заикается...

- А как я говорю? - кокетливо улыбнулась девушка.

Куда девалась угрюмость Теймура, он так и рассыпался в любезностях:

- Ты говоришь чудесно и сама ты замечательная. Наверно, не только голос, но и характер у тебя прекрасный. Ну, вспомни, пожалуйста. Может, вы с ней перекинулись о чем-нибудь постороннем?

- О чем? - удивленно протянула девушка.

- Ну, например, могло же тебе показаться в телеграмме что-нибудь непонятным, странным...

Девушка задумалась и вдруг почти вскрикнула:

- Да, да, да... Что-то было, подождите... Вспомнила! Я поинтересовалась, с каких пор Арестуном стали называть женщин. Она сказала, что это мужчина. А я спросила: где он сам. Ответила, что болен... Вот и все!

Теймур на всякий случай спросил еще раз:

- Больше ничего не помнишь?

Девушка с сожалением покачала головой.

Через полчаса Теймур доложил обо всем Тарланову. Капитан одобрительно кивнул и, взяв телеграфный бланк, хитро сощурил один глаз.

- Что по-твоему, означает этот текст?

- Кто-то сообщает Намазову об аресте его отца, - уверенно ответил Теймур.

- Каким образом расшифровал?

- Понял, когда собрал все данные.

- А если бы ты не располагал ничем, кроме этой телеграммы? - настаивал Тарланов. - На что тогда ты обратил бы внимание?

Теймур помолчал, а потом, как ученик, которому задача не под силу, смущенно произнес:

- Н-не знаю.

- А ну, прочти еще раз!

Теймур по слогам прочел телеграмму и вопросительно посмотрел на капитана.

- Если бы здесь сообщалось о болезни или другой неприятности...

Тарланов загадочно улыбнулся.

- Ты на турача охотился когда-нибудь?

- Нет.

- Так вот, в народе есть поверье, будто турач кричит: "дайте весть, я пропал". Теперь понятно?

Теймур кивнул.

- Значит, вы считаете, что слово "турач" - это условное предупреждение?

- Ну, конечно, - усмехнулся Тарланов.

Теймур и сам пробовал убедить себя в том, что та Турач, которая заманила его в ловушку, вовсе не обязательно должна принадлежать именно к этой шайке. Но интуиция подсказывала ему другое.

После разговора с Тарлановым, Теймур отправился в управление железнодорожной милиции. Ему сообщили, что проводник Намазов следует в Баку со своим поездом и взят под наблюдение.

Когда Зейналабдина Намазова попросили пройти в дежурную комнату, он молча повиновался, как человек, уверенный, что случилось недоразумение, которое скоро уладится. Впрочем, в дежурке самообладание покинуло его.

- Почему меня задержали? На каком основании? За что? В чем моя вина?

- Где твой чемодан? - вопросом на вопрос ответил Теймур.

- Какой чемодан? - Зейналабдин все еще ершился - На неделе я два раза бываю в Москве. Каждый раз набитый чемодан тащить, что ли?

Теймур распорядился пригласить с перрона двух пассажиров в понятые и приказал сержанту обыскать Намазова.

Зейналабдин сам вывернул карманы, вынул поочередно сломанную расческу, помятое удостоверение личности, сто шестьдесят рублей и бросил все это на стол. Он собирался выложить и грязный носовой платок, но Теймур брезгливым жестом остановил его.

- Это можешь оставить при себе. Значит, с тобой кроме этих вещей ничего не было?

- Найдете - поделимся, - огрызнулся Зейналабдин.

Обыскивали его тщательно, прощупывали подкладку пиджака, заглянули в ботинки, в кепку и только в брючном кармане для часов нашли какой-то ключик на грязной тесемке.

- Это не мой ключ, - заволновался Намазов. - Кто-то из пассажиров обронил, а я подобрал.

Составили протокол. Понятые подписались - задержанный отказался. Теймур не настаивал, сложил протокол вчетверо и опустил в нагрудный карман.

На допросе Зейналабдин утверждал, что давно не ладит с отцом и вообще никакого отношения к его делам не имеет. Но Самедов, который тянуть не любил, тут же устроил ему очную ставку с Хейри Айдамировым, вторым проводником того же вагона,

- Знакомы?

- Чего тут спрашивать? - Зейналабдин посмотрел снизу вверх на Хейри и засопел. - Скоро год, как вдвоем ездим.

Самедов позвонил, чтобы внесли чемодан.

- Узнаешь? - обратился он к Намазову.

Тот сразу переменился в лице, но постарался не выдать своего беспокойства.

- Нет, не узнаю. - И перевел налитые кровью глаза на Хейри. - это твой, что ли?

Хейри, насупившись, молчал. Самедов, не переставая улыбаться, достал из ящика стола ключ, завернутый в бумагу, и передал его Теймуру. Замок легко поддался. Теймур осторожно поднял крышку, и Хейри вытаращил глаза: чемодан был туго набит пачками сотенных.

- Ну, а теперь что скажешь?

Зейналабдин не моргнул глазом.

- Не мой чемодан.

- Удивительно! А почему у тебя в кармане лежал ключ от него?

- Никакого ключа у меня не было! - вскочил Намазов.

- Садись! - прикрикнул Самедов и ткнул ему под нос протокол обыска.

Зейналабдин тяжело опустился.

- Айдамиров, чей это чемодан?

Хейри поднялся с видом оскорбленного борца за справедливость, и изобличающе посмотрел на Намазова.

- Это его чемодан. Он мне дал его...

- Что он тебе сказал при этом? - перебил его Самедов.

- Он сказал: "Я домой сегодня не пойду, мы с отцом в ссоре. Подержи этот чемодан до утра. Завтра приду, возьму".

- Ты знал, что в чемодане?

- Понятия не имел!

Ответ Айдамирова прозвучал искренне.

- Скажи, давно ты с Намазовым работаешь?

- Два месяца.

Самедов повернулся к Зейналабдину.

- А ты говоришь, что вы ездите вместе почти год...

- Какая разница - год или...

Но Самедов уже не смотрел на него.

- Слушай, Айдамиров, а за эти два месяца ты ничего не замечал странного?

- Нет.

- Так я тебе и поверил. Неужели ты не видел ни разу, что он вносит в служебное купе какие-нибудь тюки, мешки?

Хейри подался вперед, рванул воротник рубашки.

- Честное слово, товарищ следователь, я сказал бы. Вот чемодан он мне всучил - признаю. А мешки, тюки - не видел. Может, ночью он это делал, когда я сплю. Его полка нижняя, и сундук под ней - его. Ночью на замке, а днем он всегда там спит. Я думал, он уважает меня, - ночью-то трудней работать, а он...

Теймур взглядом попросил разрешения у следователя.

Самедов кивнул.

- Не волнуйся, Айдамиров, - начал Теймур. - Скажи, когда поезд от Баку отходит, ты тоже спишь?

- Нет. Соберем билеты, постели раздадим, только потом я ложусь - Вдруг Хейри подскочил. - Товарищ следователь, может, он заранее чемоданы, узлы посылает на какую-нибудь станцию, а потом ночью вносит... Самедов и Теймур переглянулись.

На другой день с помощью работников железнодорожной милиции удалось установить, что на станции Хачмас проживает некий Парсаданов - личность без определенных занятий. Парсаданов признался, что в его обязанности входило заблаговременно вывозить из Баку краденные вещи и передавать их проводнику Намазову. Самедов потирал руки.

На очной ставке с сыном Гаджи Алекпер долго разглядывал своего отпрыска, качал головой, щелка языком и вдруг с криком: "Дурак!" - плюнул ему в лицо. Зейналабдин, недобро посверкивая глазами, утирался. Отец и не смотрел на него, воздев руки, он повернулся к Самедову.

- Слава, слава! Слава тому, кто сказал вам о моем тайнике! Скажи, начальник, сколько ему досталось из моего подвала?

- Ты меришь всех на свой аршин, старик, - поморщился Самедов.

Но Гаджи Алекпер никак не мог успокоиться, сокрушенно хлопал себя по коленам.

- Ну, приди он ко мне, скажи прямо: "Дядя Алекпер, я хочу донести на тебя", так я бы ничего не пожалел, подвал отомкнул, а ему бы рот замкнул. А теперь вышло, как прежде говорили, ни плова Али, ни плова Вели. Ни ему, ни мне ничего не попадает.

Самедов не сдержал улыбку.

- Зря волнуешься, старик, тебе-то попадет, гарантирую. Хотя... - Он постучал карандашом по столу, - если ты нам поможешь, тебе, пожалуй, сбавят.

Гаджи Алекпер недоверчиво прищурился:

- Это как же?

- А вот так: у кого ты покупал ворованное? Кто послал телеграмму Зейналабдину?

- Не выйдет, детка! Есть такая пословица: "Много захочешь съесть, и мало не съешь". Втроем мы работали: я, этот бестолковый и Парсаданов. И насчет телеграммы я приказал. Успел, когда вы дом обыскивали. Вот и все. Кончай дело, начальник.

- Куда так спешишь, старик? - пристально посмотрел на него Самедов.

Гаджи Алекпер потрогал свой единственный зуб, словно желая убедиться, на месте ли он.

- Я всю жизнь спешу. Меня даже прозвали шестимесячным - на свет божий я торопился. Я и теперь все такой же. Не люблю ждать, давай поскорее в суд.

И сколько ни бился после этого Самедов, ничего в дополнение к уже известному выудить не смог.

* * *

Однажды в середине октября Тарланов заметил, что Теймур вышел на работу небритым.

- Ты что, Джангиров, бороду отпускаешь? - добродушно пошутил он.

Теймур ответил без улыбки:

- Сегодня годовщина смерти моего хорошего друга.

- Того шофера? Как его звали? Имя словно из сказки...

- Алладин.

Тарланов пристукнул кулаком по столу.

- Мне бы заняться тогда этим делом! - он повернулся к Теймуру. - У меня не ушли бы, а?

Теймур помедлил с ответом:

- По-моему... это очень опытные, опасные бандиты.

- А которых я ловлю - безопасные, что ли? Возьми хотя бы дело инкассатора, или Намазовых...

- Товарищ капитан, - Теймур даже придвинулся ближе, - а если все это дела одной шайки?..

Тарланова удивила неожиданная страстность в голосе младшего лейтенанта.

- Фантазер ты, Джангиров. - Он покачал головой. - У меня первое время тоже так было, - я, все бандитское "правительство" искал, чтобы одним разом со всеми. Потом привык. Ничего - курочка по зернышку клюет, да ни одного не оставляет.

Он хлопнул Теймура по плечу.

- Вижу, ты на кладбище хочешь сходить. Иди.

Теймур медленно пробирался между могилами, не сводя взгляда со знакомого холмика. Гызханум, выплакав все слезы, уронила голову на могилу. Вокруг нее испуганными птенцами сбились дети. Теймур подошел к ним, долго стоял, глядя куда-то перед собой. Потом, спохватившись, вытащил горсть конфет, раздал детям, осторожно приподнял вдову.

- Хватит, Гызханум...

Женщина посмотрела на него так, будто увидела впервые. Отвела его руки и медленно повернулась к могиле.

- Посмотри, Алладин, кто пришел к тебе! Не видишь ты никого, бедный мой, нет в твоем доме ни окон, ни дверей.

Теймур постарался отвлечь ее.

- Я заказал мраморную плиту, скоро будет готова.

Гызханум вытерла слезы.

- Мы завтра уезжаем...

- Куда? - удивился Теймур.

- В Сабирабад... За нами брат мой приехал. Поедем мы лучше в село, к отцу-матери. А детишки подрастут, работать станут в колхозе, помогать будут. Теймур кивнул.

- Если денег на переезд надо, - не стесняйся, скажи...

Гызханум не ответила, она подняла небольшой камень и провела им несколько раз по надгробью. Повернулась к детям:

- Что же вы там стоите? Пусть отец тоже на вас посмотрит, - и тихо повторила: - Ни окон у тебя, ни дверей...

VI

- Что же ты молчишь? Что же ты мать свою мучаешь, есть у тебя сердце или нет? Я внуков нянчить хочу.

Теймур обнял мать.

- Тебе нужны внуки? Так жени Сеймура, он парень развитой, образованный, зарабатывает прилично.

Джаваир попробовала высвободиться.

- Где же видано, чтобы младшего женили раньше чем старшего? Ты же, слава богу, ни кривой, ни хромой... Вон, у тебя, тьфу-тьфу не сглазить, каждая рука тяжелее, чем я. А жениться боишься.

Теймур отпустил мать, поправил гимнастерку.

- Послушай, ты уже три года ведешь со мной эти политбеседы. Возьмись-ка лучше за Сеймура. А я... может, совсем не женюсь. А может, приведу кого-нибудь, что ты и сама рада не будешь.

У Джаваир дрогнули губы.

- Так нельзя. Есть порядок, обычаи...

Теймур уже взялся за ручку двери.

- Вот найду девушку по душе, а потом справляй все обряды и обычаи.

В это время калитка широко распахнулась, на пороге показался Сеймур. Пальто, темно-синего драпа, на нем было расстегнуто, серая каракулевая ушанка съехала ее затылок.

- Слыхал? - он с трудом перевел дыхание. - Говорят, деньги будут менять.

Теймур покачал головой.

- Нет, не слыхал.

- Да-а?... - недоверчиво протянул Сеймур, - посмотри, какой переполох в городе!

- Пусть беспокоятся те, у кого денег много. А нам-то что? - пожал плечами Теймур.

- Ай, ай, ай! - всполошилась Джаваир, - хорошо, что вспомнила. У нас ведь тоже лежат деньги, тебе на костюм. Надо обменять.

- Потом, как-нибудь, - отмахнулся Теймур, прикрывая калитку.

- Как это "потом", - донеслось до него. - Они у нас не краденые, слава богу!

На улице Теймур встретил сержанта Бабаева. Немолодой, круглолицый, сержант отличался тем, что с одинаковым выражением липа мог высказывать и очень дельные мысли, и очевидные нелепости. Поприветствовав Теймура, он посмотрел по сторонам и, словно бы сообщая тайну чрезвычайной важности, прошептал:

- Товарищ Джангиров, тут неподалеку есть очень подозрительный дом, там колокольчик звенит.

- Ну и что же? - усмехнулся Теймур, - в каждом дворе есть какие-нибудь забавные штуковины, где мельничка ветряная, где пропеллер на заборе.

Бабаев пожал плечами.

- Тебя, товарищ Джангиров, не узнать. Совсем бдительность потерял. Я тебе говорю - тут дело нечисто. Колокольчик не забавы ради подвесили, а для сигнализации.

Теймур испытующе посмотрел на сержанта.

- Кажется, ты не шутишь?

- Какие там шутки! Вот ведь верно сказано: у обманщика дом сгорел никто не поверил. Клянусь тебе, не шучу.

- Тогда все, как следует, проверь. Узнай, кто там живет, чем занимается. Но так сделай, чтобы и тени твоей не заметили. А то подозрительные люди насторожатся, порядочные - обидятся.

- Слушаюсь, - Бабаев козырнул.

Расставшись с ним, Теймур вышел на Советскую. Здесь у барьера, отделяющего нагорный район, он остановился. Прямо из-под ног, неровными уступами, сбегали вниз плоские крыши. Казалось - город стекает к морю. За последние годы Баку, на глазах Теймура, стряхнул с себя пыль и копоть, стер пятна маскировки и словно выпрямился во весь рост.

В трамвае Теймур заметил, что многие пытаются разменять крупные купюры.

- Откуда я возьму мелочь! - возмущалась кондуктор, - одни сотни дают.

Город такой спокойный и величавый сверху - кипел. У магазинов толпился народ, всюду только и говорили о денежной реформе. Шли толки, что во время войны фашисты забрасывали на оккупированную территорию фальшивые деньги, которые смешались с нашими, советскими. Но теперь-то все будет в порядке. Многих это радовало, но были и такие, кого реформа очень испугала. По улицам метались люди, объятые страхом и тревогой. Они кидались из одного магазина в другой, покупая все, что попадало под руки, в основном вещи дорогие и часто совершенно ненужные.

Около одного магазина Теймур невольно остановился. Мужчина, окруженный детьми, топтался у входа, все они были нагружены свертками и пакетами.

Малыши то и дело что-нибудь роняли. Однако мужчина ничего не замечал. Теймур видел, как эта компания ввалилась в аптеку, а через несколько минут снова появилась на улице, дополнительно нагруженная пакетами ваты. В конце процессии ковылял самый младший, обеими ручонками прижимая к себе стеклянную посудину с резиновой трубкой, конец которой волочился по тротуару.

На улице Зевина, возле ювелирного магазина бурлила толпа. Спекулянтки в клетчатых шалях, усатые старики, наглые парни в кепочках-восьмиклинках, выкрикивая ругательства, рвались к дверям. Внимание Теймура привлекла красавица лет двадцати-двадцати двух. С остер венением, которое никак не вязалось с ее внешностью, она расталкивала людей плечами, локтями, бедрами, "Пропустите меня, пропустите!" - расслышал Теймур.

Девушка, извиваясь змеей, пробралась уже к самому входу, когда на пороге магазина появился красный, встрепанный милиционер. Толпа отхлынула, но через мгновение с ревом устремилась вперед. Раздался звон, зеркальное стекло с золотой надписью "Вход" разлетелось вдребезги. Послышался чей-то вопль. Теймур кинулся в толпу, с большим трудом ему удалось вытащить из давки немолодую окровавленную женщину. Вместо того, чтобы поблагодарить, она накинулась на него с бранью за то, что он лишил ее возможности попасть в магазин. Но Теймуру было не до нее. Он взглядом нашел ту самую девушку.

- П'гопустите меня, п'гошу, - умоляла она милиционера, оборонявшего вход в магазин. Рука девушки вдруг нырнула в сумочку, а затем неуловимым движением что-то сунула ему в подставленную ладонь. Милиционер, подавшись грудью вперед, осторожно приоткрыл дверь...

Теймур стиснул зубы, огляделся, поблизости никого не оказалось. Он выбежал на угол, вскинул свисток. Ему тотчас ответили из-за музея Низами, из Крепости. Послышался топот сапог. Теймур, не дав милиционерам отдышаться, приказал:

- Немедленно установить порядок у магазина.

Минут через пять улица приняла обычный вид. Шум и толкотня около магазина прекратились. Теймур презрительным взглядом смерил милиционера, дежурившего у дверей.

- Негодяи, форму позоришь!

Выяснив в каком отделении он служит, Теймур поручил одному из милиционеров, которые подоспели к нему на помощь, позвонить и вызвать оттуда кого-нибудь. А сам перешел на другую сторону, продолжая наблюдать за магазином.

Теймур прождал больше часу. Пожалуй, еще никого в жизни не ждал он с таким нетерпением. "Пусть опустошит свой кошелек, пусть выйдет с полными руками - мне будет легче", - успокаивал он себя.

Не желая повторять ошибок Тарланова и Самедова, Теймур решил действовать осторожно. Манеры девушки, ее картавость подтверждали догадку. Он почти не сомневался, что это - Турач, которую он так долго искал. Надо незаметно понаблюдать за нею, выяснить связи и постараться схватить всю шайку.

Но правильно ли он поступает, что открыто стоит здесь и ждет? А что же делать? Ведь обязательно надо узнать ее настоящее имя, занятие, местожительство.

Наконец, девушка появилась на пороге магазина с целой охапкой свертков в руках. Глаза ее удовлетворенно блестели. Она подозвала такси. Шофер предупредительно распахнул дверцу, помог девушке уложить свертки.

Других машин поблизости не было. Что делать? Теймур тронул шофера за плечо и решительно опустился на переднее сиденье.

- В милицию, - коротко бросил он.

Девушка возмутилась:

- Машину остановила я, а вы лезете!..

Теймур спокойно повернулся к ней:

- Извините, гражданка, но я должен доставить вас в отделение, где вы уплатите штраф за разбитое стекло.

- Так зачем же ехать в милицию? - тон ее вдруг стал заискивающим. - Я здесь уплачу. Вот получите, сто хватит?

Теймур не ответил. Он внимательно следил за девушкой в шоферское зеркальце. Да! Старая Джаваир, наверное, сказала бы: "не девушка, а картинка". Пассажирка истолковала его молчание по-своему.

- Ладно, нате двести.

Теймур нахмурился.

- Зачем торговаться, гражданка? Мы же не на базаре...

- Стой! - крикнула девушка шоферу.

- Поезжай, - негромко приказал Теймур.

У пассажирки растерянно забегали глаза, куда делась ее недавняя надменность.

- Так с девушками не поступают - вдруг заворковала она. - Неужели вы меня повезете в милицию?

Теймур постарался успокоить ее.

- Не волнуйтесь, гражданка. Мы вас надолго не задержим. Это - простая формальность. Я составлю протокол, вы прочтете и подпишите. Потом получите извещение, и внесете деньги в банк.

- И все? - улыбнулась девушка. Теймур кивнул.

- Значит, это стекло влетит мне в копеечку, - платить ведь надо будет новыми деньгами?

Теймур заставил себя улыбнуться.

- Да, придется раскошелиться.

Девушка не могла вспомнить, когда треснуло стекло. Кажется, ее действительно прижали и тогда... А. может, она просто понравилась этому работнику милиции и он воспользовался случаем для знакомства с нею?

Чтобы не возбуждать подозрений, Теймур отвез задержанную в одно из районных отделений милиции. Он небрежно кивнул дежурному лейтенанту, будто они сегодня уже виделись, и по-хозяйски уселся за чей-то стол.

- Фамилия, имя, отчество?

Вместо ответа девушка протянула ему раскрытый паспорт.

- Читайте. Мне бояться нечего, - она игриво улыбнулась. - В замужестве не состою, детей не имею.

Теймур боялся взглянуть ей в лицо, чтобы не выдать волнения. Но фотографию в паспорте можно было рассматривать сколько угодно. Впрочем, она, как обычно, лишь отдаленно напоминала оригинал. Прочитав фамилию, Теймур понял, почему девушка не хотела произнести ее - "Шахсуварова".

- Гюльдаста Муршуд гызы Шахсуварова, так? - прочитал он вслух.

- Так, - опустила длинные ресницы. - А вас как зовут?

Теймур, как бы сбитый ее вопросом с официального тона, понизив голос ответил:

- Теймур... Теймур Джангиров.

- Вот мы и познакомились! - играя глазами, заключила его собеседница.

"Да, - мысленно повторил Теймур, - наконец-то, мы познакомились!"

Он составил протокол и, прочитав его вслух, протянул через стол.

- Вот здесь напишите: - "с протоколом ознакомилась, все записано правильно" и распишитесь.

Гюльдаста взяла ручку.

- Переставьте графин вон туда, он вам мешает, - бросил Теймур и, чтобы казаться занятым, принялся просматривать лежащие на столе бумаги.

Девушка послушно переставила графин и с видом прилежной школьницы склонилась над протоколом. Теймур краем глаза следил за ней. Гюльдаста расписалась, вскинула голову.

- Все?

Теймур приподнялся. Он сразу же узнал почерк, которым были заполнены телеграфные бланки.

- Да, все. Вы можете идти.

- Лучше б я не ходила в этот магазин! - вздохнула Гюльдаста, вставая.

Теймур промолчал. Он боялся, что не сможет сдержаться и выдаст себя.

Капитан Тарланов появился в Управлении к концу дня, и сразу же вызвал к себе Теймура. Говорил он глухим, усталым голосом, полузакрыв глаза и откинувшись на спинку стула.

- Понимаешь, какие-то типы вызывают беспорядки в связи с предстоящей реформой. А мы... В общем, нами недовольны. - Он побарабанил пальцами по столу, - ну, и денег у людей! Носятся, как угорелые! Вот бы остановить такого и спросить: "Послушай, гражданин, отчего это на тебе лица нет? Что, завтра - конец света?"

Теймур слушал рассеянно, думая, как лучше доложить о происшествии с Шахсуваровой. Очень не хотелось говорить об этом, но ничего не поделаешь устав.

- Товарищ капитан... - Теймур запнулся. Внутренний голос настойчиво твердил: "Повремени, отложи. Ведь ты доверяешь Тарланову дело, о котором думал годами. Ты же знаешь капитана, - он тянуть не любит". А здесь игра не в ловитки, а в шахматы.

- Что? - равнодушно переспросил Тарланов. - Что ты хочешь сказать?

- Я нашел ее! - вдруг выпалил Теймур.

- Кого? - взгляд Тарланова блуждал по столу.

- Турач, которая посылала телеграммы Намазову. И смерть Алладина ее рук дело - я уверен.

- Та-ак, - капитан присвистнул, с интересом посмотрел на Теймура, арестовал?

Теймур покачал головой.

- Нет. Понимаете, товарищ капитан, я составил протокол...

- Какой протокол? - не скрывая разочарования, перебил Тарланов.

Теймур сдержал готовую сорваться с языка дерзость и продолжал обстоятельно рассказывать, не забыв и милиционера-взяточника.

- Ты о ней говори, - снова перебил капитан. - Что потом? Так и отпустил?

- Да, но зато нам теперь известны ее имя, адрес и место работы...

Наступила тишина. Тарланов, морща лоб, привычно барабанил пальцами по столу.

- Хорошо. Давай еще раз обсудим, какие мы имеем доказательства, что это она и есть?

Он принялся загибать пальцы.

- Волос и приколка, найденные в машине Алладина, хранятся в архиве. Можно сличить. Раз. Работает она в артели швеей, откуда столько денег? Два. Но это вопрос скользкий. Можно сослаться на выигрыш по займу. Что еще? Ага, самое главное - сходство почерков в телеграмме и на протоколе. Три. Ну и отпечатки пальцев на графине. Но это может пригодиться только в том случае, если на месте преступления она специально приложит для тебя свои пальчики. И все!

- Нет, не все, товарищ капитан... - Теймур волновался. - Можно устроить ей очную ставку с Намазовыми.

- Есть и еще, - иронически улыбнулся Тарланов. - Твоя интуиция. Тебя же распирает уверенность, что Гюльдаста и есть Турач. А на очной ставке они скажут, что не знают друг друга.

Тарланов зашагал по кабинету, взгляд его постепенно тускнел, шаги становились медленней, и, наконец, он устало опустился на стул.

Теймур не выдержал.

- Товарищ капитан, я много передумал. Я уверен, Гюльдаста - ветка большого дерева. Привод, конечно, насторожил ее... Давайте немного повременим...

- Ладно, - Тарланов кивнул, - делай как хочешь. Я знаю - ты фантазер, и об этой добыче давно мечтаешь. Берись. Только учти, от других дел тебя никто не освобождает.

Теймур поднялся.

- Спасибо... Большое спасибо, товарищ капитан!

- За что это? - усмехнулся Тарланов и тут же нахмурился. - Я вижу, ты в душе бунтуешь против меня.

Теймур хотел возразить, но Тарланов движением руки остановил его.

- Подожди. Я давно чувствую. Меня не обманешь. Что тебе не нравится в моей работе? Давай поговорим по душам. Скажи...

Тарланов хотел еще что-то добавить, но промолчал.

В комнате воцарилась тишина.

- Разрешите идти? - нарушил молчание Теймур.

Капитан, не глядя на него, кивнул:

- Идите.

На следующий день, не успел Теймур утром прийти на работу, как его позвали к телефону, - звонили из отделения, где служил милиционер, которого он вчера снял с поста. Теймур хмуро потер лоб и направился к Тарланову.

- Как быть, товарищ капитан? - начал он.

- Что еще такое?

- Дело осложняется, меня вызывают насчет того милиционера...

- А какое он имеет отношение к этому делу?

- Нужен свидетель, который подтвердил бы, что он принял взятку. Значит, снова вызывать Гюльдасту?..

Тарланов криво усмехнулся:

- Ну и кем пожертвуешь?

- От милиционера отступлюсь. Сошлюсь на страшную давку, невозможность привлечь свидетелей...

- Правильно. Только не задерживайся там.

Теймур понимал, что тревожить Турач ни в коем случае нельзя, и в то же время не хотелось оставлять взяточника безнаказанным, но другого выхода не было.

Начальнику отделения Теймур заявил, что не имел возможности привлечь свидетелей. Тот недоверчиво посмотрел на младшего лейтенанта.

- Послушай, а ты не ошибся? Может, он и не брал ничего? Бдительность и тому подобное - хорошо, но публично придираться к своему же товарищу... Ведь ты этим и на руководство отделения бросаешь тень. А теперь что? Может быть, прикажешь мне вместо тебя извиниться перед ним?

Теймур потер лоб.

- Вызовите его, если можно.

Милиционер вошел небритый, без оружия, вяло кивнул начальнику и покосился на младшего лейтенанта.

Теймур пристально посмотрел на него.

- Скажи по чести, брал ты эти деньги или нет?

Милиционер вместо ответа повернулся к своему шефу.

- Что ему надо от меня, товарищ начальник? Хотите поклянусь? Никогда не брал ни копейки! Зачем мне? Зарплата хорошая. Обмундирование дают. Чего мне не хватает? - Он даже всхлипнул, но, заметив молчаливую поддержку начальника, решил перейти в наступление.

- Откуда я знаю, может, он сам хотел пролезть или своих людей провести? Пусть он докажет! Пусть вызовет свидетелей. Кто давал мне взятку?

У Теймура сжались кулаки.

- Жаль, что я...

Он не договорил и шагнул к двери.

- Постой, а наш уговор? - остановил его начальник отделения.

- Нет! Не могу... Теймур хлопнул дверью.

Начальник расценил поступок Теймура как неуважение к себе лично и, позвонив Тарланову, попросил принять меры.

Назавтра, капитан, конечно, не упустил случая поддеть Теймура.

- Если уж ты так полагаешься на свою интуицию, то будь последователен. К чему было затевать эту сомнительную историю с постовым? Ведь твоя главная цель - поимка Гюльдасты Шахсуваровой. Кстати, - продолжал Тарланов, расхаживая по кабинету, - я уже получил заключение экспертов - фраза на протоколе и телеграммы написаны одной и той же рукой. Но подожди радоваться, представим себе на минуту один, вполне реальный, вариант. Мы отрываем Шахсуварову от работы, вызываем в милицию, показываем ей телеграмму и спрашиваем: "Это ваш почерк?" Она приглядывается к бланку и признает: "Да, мой". "А почему вы поставили такую подпись, разве вас зовут Арестун?" А она этак поводит плечами и удивляется: "Не понимаю, что это, допрос? Захожу, однажды, на почту купить конверт, подбегает мальчонка: "Тетенька, напиши, пожалуйста, телеграмму. Брата хочу поздравить, у него родилась дочь". Написала одну, а он еще четыре бланка протягивает. "Зачем тебе так много?" спрашиваю, а он смеется: - "Брат у меня машинист, если на одной станции не застанет, то на другой уж точно, получит". Я заполнила бланки и сама же отдала, малыш не дотянулся бы до окошечка".

Тарланов вдруг остановился.

- Может быть так, а? Мы морочим голову себе, людям, а важные дела тем временем стоят. Что ты на это скажешь?

Теймур промолчал.

- В общем, мое мнение такое, - Тарланов вновь зашагал по кабинету, или давай вызовем ее и раз навсегда разберемся, или...- он рубанул воздух ладонью. - В конце концов, если мы все время будем копаться в старых делах, то на новые времени не останется.

Теймур понял - дальше молчать нельзя.

- Товарищ капитан, я знаю - Гюльдаста - и есть Турач... В первую ночь моего возвращения с фронта меня ограбили, чуть не убили... Я хорошо запомнил ее приметы, особенно - картавость. Поэтому, и в милиции она не назвалась, а протянула мне паспорт. И потом, товарищ капитан, эти пальцы... длинные, холодные... Я запомнил их навсегда!

Признание Теймура обескуражило Тарланова. Стараясь скрыть это, он подошел к окну, забарабанил пальцами по подоконнику. Да, Гюльдаста - Турач объединяла все звенья цепи. Но она же становилась и пробным камнем в их споре.

Тарланов резко повернулся.

- Ты не сможешь доказать, что был ограблен этой шайкой, так же, как не смог доказать, что милиционер-взяточник.

Теймур молчал.

- Почему ты тогда не заявил в милицию?

- Не хотел поднимать шума.

- Боялся мести?

- Нет. Не хотелось, чтобы узнали мать и брат. Мать больная, а брат слишком горячий. Мог обидеть совершенно невиновных, нажить врагов. А наш квартал...

Капитан кивнул.

- Ваш квартал, действительно, как пороховой погреб. Покажи палец, оброни слово и пойдет кутерьма.

- Джафар Джабарлы лучшие свои пьесы создал в одном из домов нашего квартала, - негромко заметил Теймур и по-военному вытянулся. - Разрешите идти, товарищ капитан?

- А как же твоя Турач?

- Вы же согласились подождать.

Тарланов нахмурился.

- Хорошо. Можешь идти.

VII

- Да, майор Тарланов слушает...

Слово "майор" старший уполномоченный произносил еще непривычно, с некоторым нажимом. Это звание присвоили ему на днях, и как раз сегодня - в канун нового года, он собирался пораньше уйти домой, чтобы хоть немного помочь жене по хозяйству - ведь приглашено около тридцати человек. Тарланов пододвинул к себе блокнот, - да-да, сейчас же начинаем розыск, - он покосился на часы, положил трубку. Но в это время вновь раздался звонок. Тарланов нехотя потянулся к телефону. - Да, слушаю, - он сделал еще несколько пометок в блокноте, досадливо поморщился. Поразмыслив, вызвал Теймура.

- Послушай, Джангиров, у меня сегодня, сам знаешь, какой день, а тут ограбление магазина и угон машины. Если тебе поручить...- Тарланов в сомнении потер подбородок.

- Разрешите, товарищ майор, - Теймур подтянулся.

- Хорошо... - Тарланов махнул рукой, - только учти - возможно, эти два дела взаимосвязаны, и каждый час звони, держи меня в курсе. Ну, желаю успеха! - он хлопнул Теймура по плечу. - Освободишься рано, милости прошу ко мне!

Через несколько минут Теймур, взяв с собой сержанта Бабаева, выехал на место происшествия.

Магазин помещался в одноэтажном домишке на окраине города. Собственно говоря, это был небольшой универмаг и торговали в нем различными предметами, которые далеко не соответствовали вывеске "Культтовары".

Бабаев, издалека заметив толпу у магазина, покачал головой:

- Не везет тебе, товарищ младший лейтенант.

- Почему?

- А потому, что и внутри, и снаружи натоптано - собаку и вызывать нечего.

Бабаев оказался прав. В магазине толпились любопытные, под ногами вертелись дети. На табурете в полубеспамятстве всхлипывала очень полная молодая женщина. Голову она склонила на грудь старой крючконосой дворничихи. Старуха вместо того, чтобы успокоить ее, причитала, как в день поминовения имамов.

- А-а, дочь моя! Черный день для тебя настал! А-а!..

- Хорошо, хорошо, потише, - шикнул сержант Бабаев и принялся выпроваживать любопытных.

- Граждане! Граждане! Выходите, выходите все, кроме продавцов.

- Пусть двое останутся, - тихо приказал Теймур.

Сержант тотчас же вышел из магазина, посовещался с кем-то в толпе и вернулся с понятыми. Один из них оказался учителем истории, другой старик-бухгалтер.

Теймур обратился к заведующей:

- Разве вы не знаете, что в случае ограбления не следует ни к чему прикасаться? И входить сюда нельзя было ни вам, ни другим!

Та заморгала опухшими от слез веками.

- Я... я не знала. Утром пришла, вижу - магазин на замке с пломбой. Открыла дверь... Ой, лучше бы я ослепла! Смотрю - в потолке дыра! Будто бомбу бросили! Не помню, как на улицу выскочила, кричать стала...

Снаружи раздался ободряющий возглас:

- Не бойся, дочка, тебе ничего не будет!

Теймур недовольно покосился на дверь. Заведующая сокрушенно вздохнула.

- Я давно здесь работаю. Мы, как одна семья все... У кого хочешь спроси про меня!...

Но Теймур уже отошел от нее. Прежде всего он осмотрел дверной замок. Потом, покосившись на двух продавщиц, молча прижавшихся друг к другу, заглянул за перегородку. Здесь помещался склад. Несколько ящиков было разбито, в потолке зияла большая дыра. Сначала Теймуру показалось, что здесь действовали опытные грабители, тем более, что похищены были в основном товары дорогие и малогабаритные - часы ручные и настольные, фотоаппараты и т. д. Но после тщательного осмотра был обнаружен полузатоптанный, обгорелый клочок газеты. "Странно. Квалифицированные воры пользовались бы электрическими фонариками". Чистым листком, вырванным из блокнота, Теймур поддел газетный клочок, осмотрел его. Судя по шрифту, газета была грузинской или армянской. Больше ничего найти не удалось. Теймур предупредил служащих магазина, чтобы на складе они пока ничего не трогали, и вместе с Бабаевым поехал в гараж, откуда угнали машину.

И здесь было не протолкнуться сквозь толпу. Сержант сокрушенно развел руками:

- Я ж говорю - несчастливый ты, Джангиров.

Замок гаража оказался нетронутым. Видимо, его открыли ключом, вывели машину, и снова заперли гараж. Водитель горячо доказывал, что похитители, не заводя мотора, выкатили автомобиль на руках.

- Почему вы так думаете? - заинтересовался Теймур.

Шофер от возбуждения чуть не задохнулся.

- Потому что правая стена очень тонкая. Жильцы за стеной слышат любой шум в гараже. Однажды я вернулся ночью, так пока загонял машину, хозяин дома перебрал всю мою родню, и потом еще заявление подал, мол, не дают спать по ночам. Поэтому я машину загоняю с вечера и вывожу только утром.

Теймур с Бабаевым переглянулись. Но сержанту этого показалось мало, он таинственно подмигнул и, привстав на носки, зашептал Теймуру в ухо:

- Товарищ младший лейтенант, кто-то из местных работал здесь - все ходы-выходы знает, и ключ у него был.

Теймур кивнул, отодвинулся.

- Давай обследуем помещение.

Дальнейший осмотр ничего нового не принес и волей-неволей пришлось вернуться в Управление. Едва Теймур успел сдать в лабораторию клочок газеты, как позвонили из ГАИ: - "Похищенная автомашина обнаружена на Зыхе, в районе пивзавода". Теймур помчался туда.

Исковерканная машина у края дороги, толпа народу.

- Вот тебе и на! - хлопнул себя по ляжкам Бабаев. - Ну и везет же!.. Опять собаку приводить не стоит.

На этот раз Теймур не выдержал:

- Что ты заладил - "собака, собака"... Не мешай работать!

Бабаев обиделся.

- Я что?.. Я и в сторонке постоять могу. Как говорится, "вот майдан, а вот шайтан", работай на здоровье!

Пока сержант уговаривал толпу разойтись, Теймур вместе с белобрысым лейтенантом из автоинспекции осмотрел машину. Передний буфер справа погнулся и прорезал шину, стекла разбиты, радиатор помят.

Лейтенант из автоинспекции постучал сапогом по скату, сдвинул фуражку на затылок.

- Понимаешь, тут выше, на взгорье лопнула труба, по которой качают морскую воду. Асфальт скользкий, а покрышки у него лысые уже. Сколько лет, наверно, на них гоняет. Здесь он хотел тормознуть - его стало "юзить" и в стенку...

Теймур мысленно дорисовал картину: "Сообразив, что машину уже не завести, а люди могут собраться в любую минуту, преступники поспешили скрыться".

Но куда? С какой целью угнали машину?

- Ну, что, я тебе больше не нужен? - прервал его мысли автоинспектор.

Теймур кивнул.

- Да, да, езжай.

Хотелось остаться одному, сосредоточиться. Он забрался в машину, захлопнул дверцу. Жалобно дзенькнуло треснутое стекло. Теймур сжал кулаки. До чего же не хотелось звонить Тарланову! Так и слышался уже его голос: "Что же вы, товарищ Джангиров, такое интересное дело, а вы..." Но это еще полбеды! Вот как бы майор теперь не переменил своего решения в отношении Гюльдасты-Турач.

Эта мысль так испугала Теймура, что он окончательно растерялся. Только большим усилием воли ему удалось взять себя в руки. Он откинулся на спинку сиденья. "Так, что же теперь? Во-первых, узнать, что дала экспертиза. Во-вторых, вызванные на допрос, уже, наверное, ждут. В общем, надо действовать!" Теймур ударил себя по колену.

- Бабаев! Позвони в ГАИ, скажи - машину могут забрать. Едем в управление.

Сержант с удивлением заметил, что младший лейтенант улыбается какой-то странной, недоброй улыбкой.

Теймур по очереди допросил продавщиц и водителя угнанной машины.

Испуганные продавщицы ничего не прибавили к уже известному. А из показаний шофера выяснилось, что его начальник, и жена начальника, и сын начальника почем зря гоняют машину. Поэтому шоферы у них не держатся. За короткий срок троих сменили. Водитель даже ругнул своего предшественника Николая Китаева - "Мог бы предупредить, что место плохое".

- А кто работал до Китаева? - поинтересовался Теймур.

Шофер пожал плечами.

- Не знаю.

- Хорошо. Идите.

Теймур вздохнул, набрал номер телефона Тарланова. Майор сердито отчитал его за трехчасовое молчание, но доклад о проделанной работе выслушал, удовлетворенно хмыкая, и с выводами Теймура, в общем, согласился. Говоришь, крыша магазина проломана, а замок гаража целый - значит, от гаража и тяни ниточку, может, она тебя в магазин приведет. Так и действуй!

В трубке прозвучал отбой.

Через отдел кадров организации, которой принадлежала похищенная машина, Теймур установил, что до Китаева на этом месте работал некий Агагусейн Мухтаров.

Теймур совсем по-тарлановски забарабанил пальцами по столу, вновь потянулся к телефону.

- Лаборатория?.. Да... да...

Если бы не присутствие Бабаева, он бы, наверное, прошелся по кабинету на руках...

Газета "Заря Востока", печатается в Тбилиси, удалось разобрать надпись карандашом, видимо, номер дома.

Теймур хлопнул сержанта по плечу.

- Поехали!..

В отделе подписки на главпочтамте им сообщили, что такой большой порядковый номер дома может быть, пожалуй, только в поселке Маштаги.

- Ну и что ж, поедем в Маштаги, - устало вздохнул Бабаев.

В машине он вытянул из-за пазухи завернутый в газету чурек с сыром, две луковицы, разделил все это по-братски и половину протянул Теймуру.

- Сынишка мой дома сидит наказанный - двойку по-арифметике за вторую четверть получил. Я сегодня ему под новый год амнистию устроить хотел. А теперь когда я домой попаду?..

Теймур с полным ртом промычал что-то сочувственное. Но сержант только сокрушенно крякнул, махнул рукой, и почему-то посоветовал Теймуру никогда не жениться.

В почтовом отделении поселка, перевернув целые горы бумаг и потратив около двух часов, установили, что в Маштагах нет ни одного подписчика газеты "Заря Востока". Однако работница отделения все еще продолжала что-то искать. Сержант Бабаев подбадривал ее.

- Давай, давай, дочка! Смотри получше. Ты же знаешь пословицу "Нет разницы между львом и львицей" - это сказано о маштагинцах!

- Вспомнила! - девушка отодвинула на край стола кипу квитанций. - До июля в нашем поселке один человек получал "Зарю Востока", а потом доставка прекратилась... Он подписался еще в Тбилиси и ему газету присылали оттуда, из Грузии, а мы...

- Имя, фамилия его? - нетерпеливо перебил Теймур.

Девушка виновато улыбнулась.

- Фамилию я не помню... Он работает в продуктовой точке - на том краю поселка.

Небольшая лавчонка на окраине поселка от старости покосилась набок. Перед нею, занимая больше половины узенькой улочки, стоял грузовик, кузов которого был набит доверху пустыми ящиками.

Теймур, на всякий случай, оставив Бабаева на улице, вошел в лавку. На полках - банки мясных и рыбных консервов, бутылки водки. Справа, в углу большая бочка, а рядом с нею - пивной насос, прислоненный к стене. Тут же два пустых ящика. Видимо, поселковые парни распивали здесь пиво, что называется, не отходя от прилавка. Мужчина лет тридцати, в засаленном белом фартуке, просматривал какие-то бумаги. Другой, коренастый, давно небритый, в стеганке, облокотясь на прилавок, крутил на цепочке ключ от машины. "Уж не Мухтаров ли это? - подумал Теймур. - Кажется, ниточка из магазина уже привела к гаражу".

- Что вам? - спросил, не отрываясь от работы, мужчина в фартуке.

- Ваша фамилия?

- Одну минутку, - мужчина повернулся, хотел пройти в заднюю комнату.

- Стой! - Теймур опустил руку в карман. - И ты не двигайся! - приказал он шоферу.

В эту же минуту на пороге вырос Бабаев. Мужчина в фартуке удивленно переводил взгляд с одного на другого.

- Моя фамилия Гамзаев... Идрис.

- Вы получали газету "Заря Востока"?

- Да, получал, - мужчина совсем растерялся. - Вот, - он вытянул из-под прилавка целую кипу газет, - с бумагой плохо еще...

Теймур вытащил руку из кармана, потер лоб.

- Хорошо. Кончайте работу, поговорить надо.

Гамзаев, испуганно оглядываясь, ушел за перегородку.

- Ты видел его глаза? - тихонько шепнул Бабаев. - Они голубые.

- Ну и что?

- Разве ты не знаешь пословицу: "бойся голубоглазого мусульманина"?

Теймур недоуменно уставился на сержанта: "издевается он, что ли?" Но по лицу Бабаева как всегда ничего нельзя было узнать.

- Мне можно идти? - робко напомнил о себе водитель грузовика.

- Можно, - кивнул Теймур.

И тот сразу же бросился к дверям. В это время из-за перегородки появился Гамзаев.

- Подожди. Куда ты? Накладные возьми!

Шофер, не глядя, выхватил у него бумаги, и через несколько мгновений уже послышался шум отъезжающей машины. - Скажите, - вежливо спросил Теймур, - не помните ли вы, кому вчера отпускали продукты, завернутые в газетную бумагу?

Идрис Гамзаев натянуто улыбнулся.

- Полпоселка мои покупатели, так что... - он пожал плечами.

- Послушай, - вступил в беседу Бабаев, - прошлой ночью в городе ограбили магазин и там нашли обрывок твоей газеты, - сам понимаешь... Тебе лучше помочь нам. Кого ты можешь подозревать?

Гамзаев задумался. От усердия он даже шевелил губами, откладывая костяшки на счетах.

- Сын Дельновых, - раз... Я слышал, что он отсидел за воровство. Вчера мать его приходила, покупала селедку. Нет, нет, нет, - костяшка вернулась на место. - Не думайте на него. Мать как раз сказала, что он болен, лежит. Вот, может быть, Исфендияр. Про него все говорят, - нечист на руку. Он вчера заходил, пикули брал к пиву. И кулек конфет еще. Понимаете... Я, конечно, не могу сказать вам точно...

- Хорошо, хорошо, - кивнул Теймур, - как фамилия этого Исфендияра?

- Не знаю, он - не местный. Раньше все время околачивался здесь. Тут неподалеку есть промтоварный магазин, там работала девушка одна. Он с ней встречался. А потом, видно, не поладили.

Теймур посмотрел на часы.

- Промтоварный еще не закрыт?

- Нет, нет, - замахал руками Гамзаев, - эта девушка там больше не работает. Кажется, жених не разрешил. Он инженер...

Егор Дельнов действительно лежал дома с высокой температурой. И все соседи, в общем относящиеся к парню недоброжелательно, в один голос заявили, что вчера вечером и ночью он лежал в постели. Подозревать о в чем-либо было трудно.

Теймур с Бабаевым поспешили в промтоварный магазин. Там уже кончали работу, пришлось предъявить удостоверение, вызвать заведующего.

- Девушка, которая рассчиталась недавно? - переспросил заведующий. Сафия Велиханова, живет она в Сабунчах.

Двухэтажный дом неподалеку от линии электрички, ярко освещенные окна, музыка...

- Подожди немного, - попросил Бабаев, - я сейчас разузнаю.

Через несколько минут он вышел из ворот, растерянно улыбаясь.

- Понимаешь, у них свадьба...

Теймур задумался.

- Я как раз на ее отца напоролся, - продолжал Бабаев, - он во дворе сидит, ругается. Говорит: "Дочь без спросу замуж выходит".

- Номер квартиры ты узнал?

- Да, одиннадцатая.

- Пойдем.

По скрипучей лестнице они поднялись на второй этаж... Бабаев хотел было постучаться в дверь одиннадцатой квартиры, но Теймур удержал его.

- Постой.

Некоторое время они молча прислушивались к звукам кларнета, доносившимся из-за двери. Потом Теймур тихонько постучал в соседнюю квартиру. Дверь открыл старик лет шестидесяти.

- Кого вам?

- Извините, - склонил голову Теймур. - Можно к вам на несколько минут?

Старик недоуменно оглядел незваных гостей.

- Входите.

Теймур с Бабаевым вошли, сняли фуражки. Это понравилось хозяину.

- Арташес Арутюнович, - сдержанно отрекомендовался он. - Чем могу служить?

- Арташес Арутюнович, - начал Теймур, - нам очень не хочется портить такой праздник. Посоветуйте, пожалуйста, как поделикатней вызвать невесту на несколько минут.

Старик нахмурился.

- Люди веселятся, свадьбу справляют, новый год, а вы...

- А мы себе другого дела не нашли, - с невеселой улыбкой докончил Теймур, - не так ли?.. Думаете, мы не хотели бы повеселиться, как те, что пляшут за вашей стеной? Или новый год не для нас?

- Хорошо, схожу - посмотрю, - буркнул старик.

- Одну минутку, - остановил его Теймур. - Вы хотите?..

Арташес Арутюнович не дослушал его.

- Я позову дочь. В таких делах женщины умнее нас. Вскоре он возвратился с чернявой, густобровой девушкой. Выслушав Теймура, она некоторое время колебалась.

- Ну, ладно. Я вызову Сафию на танец и шепну ей, чтобы она под каким-нибудь предлогом вышла.

Через несколько минут, боязливо оглянувшись на пороге, в комнату впорхнула этакая птичка-невеличка в свадебном платье.

- Что вам надо от меня?

Теймур выжидающе посмотрел на хозяина квартиры. Старик хмыкнул и, взяв дочь под руку, вышел в прихожую. Теймур прикрыл дверь.

- Во-первых, поздравляю вас...

Сафия кивнула.

- Спасибо. А, во-вторых, что?

- Нам нужен адрес Исфендияра.

- Какого еще Исфендияра? - дернула плечом девушка.

Теймур поморщился.

- Быстрее говорите адрес!

- Я не знаю никакого Исфендияра!

- Очень жаль, - Теймур вплотную подошел к ней. - Мы не хотели расстраивать свадьбу. Но, кажется, придется вызвать сюда вашего жениха.

Сафия, раскинув руки, закрыла собой дверь.

- Нет! Нет! Прошу вас... - девушка прерывисто дышала. - Зачем он вам?

- Я спрошу его об Исфендияре. Ведь ваш жених, наверное, знает, что вы до него встречались...

- Нет. Прошу... Он ничего не знает.

- Хорошо, Сафия. Скажите фамилию Исфендияра и его адрес.

- Он живет не в городе, а у своей сестры в Ахмедлах. Фамилия его Мардалиев. Все?

Теймур кивнул.

- Идите, Сафия - желаю вам счастья и... Получше разбираться в людях.

Сафия вдруг почувствовала, что не питает вражды к этому властному парню.

- Будьте и вы счастливы.

- Может быть, вы нам еще понадобитесь...

У девушки задрожали губы.

- Нет, пожалуйста, очень вас прошу... Не трогайте меня больше. Мой жених ревнивый, очень ревнивый.

- Ну хорошо, хорошо... - успокоил ее Теймур. - Мы больше не будем вас тревожить.

Сафия бесшумно выскользнула в коридор.

Снова асфальтовое шоссе. Воет мотор, дрожит светящаяся стрелка спидометра. Лучи фар брошены вперед, как спаренные мечи. На взгорье машина замедлила ход, фары выключили.

- Останови здесь. Потом подъедешь ближе. Теймур и Бабаев, освещая себе дорогу карманным фонариком, пошли к невысокому дому, сиротливо стоящему на отшибе. Теймур на минуту остановился, посмотрел в сторону Зыха.

- От пивзавода сюда рукой подать. Машину после аварии бросили и пешком с вещами сюда... Так?

- Это верно, - согласился Бабаев. - Только жалко, что мы ни на чей след, кроме Исфендияра, не напали.

- Почему? А Мухтаров, - бывший шофер угнанной машины?

- Почему ты подозреваешь его?

Теймур тихо засмеялся.

- А ты прикинь. Машину выкатили на руках, чтобы не потревожить соседей, и замок не сломали, а ключом открыли. Как все предусмотрительно! Одного только не предусмотрели.

- Чего?

- Своей предусмотрительностью сами подсказали: "Далеко не ищи, я в доме..."

Бабаев помолчал, вздохнул.

- Правильно говорят - "ум не в летах, а в мозгах!"

- Ну, пойдем, пойдем, - подтолкнул его Теймур, - и фонарь выключи.

Они прошли на ощупь вдоль стены и, найдя калитку, легонько толкнули ее. Заперта. Во дворе залаяла собака. Ей ответили псы сначала из ближних дворов, а потом проснулись и дальние. Сержант Бабаев с легкостью, неожиданной для его возраста, перемахнул через забор и, ударив сапогом пса, отпер калитку. В то же мгновение Теймур был уже во дворе и в свою очередь пнул пса ногой. Тот взвизгнул, отбежал к пристройке. Но в это время на веранду кто-то вышел. Пес снова осмелел и кинулся на пришельцев. Теймур направил луч фонаря на веранду.

- Убери собаку!

Немолодая женщина с изможденным лицом, закрываясь ладонью от яркого света, схватила пса за ошейник.

- Шакал! Шакал! Перестань! - Она посадила его на цепь.

- Что вам надо?

- Кто есть дома? - вопросом на вопрос ответил Теймур.

- Кроме меня, никого... а что?..

- Бабаев запри калитку!

Теймур сделал несколько шагов и остановился напротив женщины.

- Где твой брат?

- Какой брат?

- А сколько их у тебя?

- Один.

- Так вот, где Исфендияр?

- Не знаю. Сегодня праздник, а он парень холостой...

Бабаев уже запер калитку, подошел к ним.

- Здесь холодно, товарищ лейтенант. Давай немножко в доме погреемся.

Женщина поспешно преградила им путь.

- Нечего вам делать в доме!

Бабаев хрипло рассмеялся:

- Однажды у Моллы Насреддина украли папаху. А он взял и прямо на кладбище пошел, мол, где бы вор ни бегал, а этого места не минует.

- Упаси бог! - поплевала вокруг себя женщина.- Зачем мой дом с кладбищем равняешь? Уходите, а то я кричать стану, народ соберу!

- Не плохо бы, - согласился Теймур. - Все равно для обыска нужны свидетели.

Сестра Исфендияра вцепилась обеими руками в перила небольшой лестнички.

- Кто это тебе дал право обыскивать мой дом?

Теймур достал из кармана ордер на обыск, подписанный прокурором, осветил его фонарем.

- Читай!

Женщина покосилась на ордер, поджала губы.

- Неграмотная я.

- Бабаев, позови двух соседей в понятые. Не забудь запереть калитку.

Сержант вышел со двора. Пес на цепи под пристройкой снова залился лаем. Женщина неожиданно обмякла, оперлась на перила. Теймур осветил ее фонарем. Да она же беременная! Стало неловко за свою резкость.

- Где же твой муж? - участливо поинтересовался он.

- А тебе на что?

- Не хочешь - не говори.

Женщина прикусила губу.

- Говори-не говори - какой толк?

Она была очень некрасива и уже в годах. "Интересно, кто польстился на такую?" - подумал Теймур. Женщина словно прочитала его мысли.

- Этот мир сотворен на обмане. Продаем вранье, покупаем брехню...

Она тяжело опустилась на ступеньку.

Внезапно пес зарычал, рванулся с места. Калитка растворилась. Бабаев пропустил вперед высокого старика и парня на костылях, в военной гимнастерке без погон. Женщина, увидев их, прикрыла лицо длинным рукавом. Плечи ее вздрагивали. Вдруг она резко подняла голову.

- Не надо обыск делать. То, что он принес, в диване, - женщина всхлипнула. - Справа, в углу. Кажется, часы ручные...

- А остальное? - спросил Теймур.

- Унесли.

- Куда?

- Не знаю.

- С кем?

- Не знаю.

Женщина устало вздохнула, утерла глаза.

- Скоро брат сам придет, его и спросишь.

- Прошу вас, пройдемте в дом, - обратился Теймур к старику и парню на костылях. - А ты оставайся во дворе, - кивнул он Бабаеву, - шоферу нашему скажи, пусть за стеной встанет, где кусты.

- Слушаюсь.

Сержант присел возле калитки. Минута проходила за минутой, - десять, двадцать, полчаса. Бабаев подумал, что такой отдых, пожалуй, не повредит, ведь целый день на ногах. Потом в голову пришло: "Сынишка, наверное, уже спит. Поплакал, поплакал и уснул. Жена, конечно, выдержала характер, - так и не пустила его на улицу". Бабаев вздохнул, собрался сесть поудобней. Но в это время пес встрепенулся и, радуясь приходу знакомого человека, преданно взвизгнул. Кто-то осторожно толкнул калитку и, убедившись, что она заперта изнутри, просунул под засов длинное лезвие. Только теперь сержант понял, почему младший лейтенант все время повторял: "Запри калитку".

Невысокий плотный мужчина, войдя во двор, тихо присвистнул, позвал:

- Шакал! Шакал!

Пес хотел подбежать к нему, загремел цепью. Мужчина насторожился, оглядел двор. Что-то показалось ему подозрительным. Он на мгновение застыл на месте, потом, крадучись, повернул обратно к калитке, и вдруг попятился... Там кто-то стоял. Мужчина отпрянул назад, в сторону. Но и сзади ткнулся ему в лопатки недобрый ствол пистолета.

VIII

- Почему ты не звонил и не докладывал мне о ходе операции?

- Один раз я звонил, а потом не было возможности, товарищ майор.

- Возможности или нужды? Ведь ты, наверно, считаешь, что уже не нуждаешься в моих советах.

- Разрешите идти, товарищ майор?

Тарланова взорвало:

- Почему всякий раз, как заходит серьезный разговор, просишь разрешения уйти?

- Товарищ майор, я вчера просто не хотел беспокоить вас.

- Такие вещи поважнее встречи нового года. Иди, отдыхай. Я сам доведу до конца это дело.

Майор Тарланов действительно в кратчайший срок мастерски завершил операцию.

Исфендияр валил все на Мухтарова, а тот - на Исфендияра, и оба тем самым содействовали скорейшему разрешению дела. Выяснилось, что Исфендияр ранее уже имел судимость за воровство. Показания Мухтарова пролили свет еще на одно обстоятельство: Исфендияр стремился к близости с продавщицей Сафией Велихановой для того, чтобы с ее помощью ограбить промтоварный магазин в Маштагах. Исфендияр же пытался доказать, что если бы Мухтаров не дал ему ключей от гаража и машины, то он не совершил бы этого преступления.

На очной ставке Исфендияра с женой Мухтарова, которая проходила по делу, как свидетельница, эта сорокапятилетняя женщина бросилась на него с кулаками, "Пусть бог разрушит твой дом. Подлец! Выродок! Мой муж, как-никак, кормил своих детей. Это ты его сбил с пути! Чтобы тебе рот скривило, если ты когда-нибудь засмеешься!"

Еле удалось успокоить ее.

Через пару дней Тарланов, встретив Теймура в коридоре, затащил его к себе в кабинет.

- Ну, что ж, ты хорошо вел операцию. Хотя, - он подмигнул, - от моего ученика другого и не ждали. В общем, я рад, что тобою довольны. Жди самостоятельных дел.

Теймур от радости готов был расцеловать Тарланова. Впрочем, внешне это никак не выразилось.

- Разрешите идти, товарищ майор?

- Пожалуйста! - Тарланов рассмеялся. - Иди, не-людим, иди.

Теймур смущенно улыбнулся.

- Товарищ майор, значит я... приступаю к делу Турач.

Старший уполномоченный нахмурился.

- Я думал, мы с тобой помирились.

- Мы никогда и не ссорились, товарищ майор. Но...

- Пойми, Джангиров, а если твои подозрения не оправдаются?... Если и нет никакой Турач?

- Товарищ майор, я же вам рассказывал! Неужели вы?..

От недавнего благодушия Тарланова не осталось и следа.

- Ладно. Я подумаю. Иди.

Теймур, как всегда, поздно возвращался из управления. В двух кварталах от дома, на него вдруг из-за угла бесшумно кинулась большая собака. Пахнуло псиной.

- Куси его, Джек! Куси!..

И хохот.

Теймур узнал голос Меченого.

- Уйми собаку, Шамси!

- Сам попробуй. Собака с собакой всегда договорятся. А я вашего языка не знаю.

- Брось дурацкие шутки, Шамси. Я не хочу связываться с тобой.

- А что ты мне сделаешь? Ты - трус. Ты и в милицию от страха пошел. Что, будешь жаловаться, что я запугиваю тебя? А я скажу, что ты просто наговариваешь на меня, что мы враги с детства, и ты пользуешься служебным положением, чтобы отомстить. Попробуй, докажи, что это не так.

Теймур невольно усмехнулся. "А в самом деле, похоже на правду! Ведь милиционеру, принявшему взятку, ничего не удалось доказать".

- Уйди с моей дороги, Шамси!

Теймур подошел поближе, включил фонарик. Глаза у Меченого совсем превратились в щелки, веки вспухшие, красные.

- Накурился? Теперь мне понятно, с чего ты такой храбрый. Слушай, не советую тебе в таком виде встречаться со мной...

- А что, стрелять будешь?

- Нет. Сдам тебя в сумасшедший дом. Может быть, я не смогу доказать, что ты мне угрожаешь, но что ты сумасшедший я всегда доказать смогу.

Теймур повернулся, зашагал к дому. Уже у самой калитки он услышал за спиной крик.

- Мы еще посмотрим, кого из нас увезут в сумасшедший дом. Слепец!

Шамси на что-то намекал. И уже не впервые. Теймуру захотелось кинуться в темноту, схватить Меченого и выбить из него правду. Но вдали послышался удаляющийся топот. - Нет, не догнать!

В конце недели Тарланов объявил Теймуру, что операцию "Турач-Гюльдаста", пожалуй, можно начинать. Теймур не знал, как выразить свою признательность.

- Большое вам спасибо, товарищ майор! Очень большое... - Теймур не находил слов, - я даже не знаю, как мне оправдать...

- Ну, хорошо, хорошо, - остановил его Тарланов, - только не считай зазорным советоваться со мной.

- Слушаюсь. Разрешите идти?

- Иди. Желаю удачи!

* * *

Теймур взялся за дело основательно и в высшей степени осторожно. Прошло уже две недели, а он выяснил лишь очень немногое из прошлого Гюльдасты. В войну она работала на швейной фабрике имени Володарского, а год назад устроилась портнихой в артель на одной из глухих улочек города. Отец ее завмаг, арестован в 1942 году за растрату. И все. Больше узнать пока ничего не удалось.

"Да, одной рукой не захлопаешь в ладоши, - подумал Теймур. - Нужно привлечь к работе еще кого-нибудь. Но кого? Нельзя же доверить такое дело случайному человеку".

Наконец, после долгих поисков, Теймур нашел подходящую кандидатуру киномеханика Лютфи Ахмед-заде. И дирекция клуба имени Тельмана, где он работал, и райком комсомола похвально отозвались о нем. Кроме всего прочего, этот юноша жил прямо напротив Шахсуваровой и был одних лет с нею. Гюльдаста-Турач жила в старом двухэтажном доме, подвал которого служил аптечным складом. Единственная квартира первого этажа, принадлежавшая как раз Шахсуваровой, имела парадный ход с улицы, а на второй этаж надо было подниматься по лестнице со двора. Поэтому жильцы второго этажа не имели почти никакой связи с Гюльдастой и не интересовали Теймура.

Да! Лютфи Ахмед-заде являлся самым подходящим человеком. Теймур постарался разузнать о нем по возможности все.

Лютфи был средним сыном в семье, а теперь остался единственным старший брат погиб на фронте, а младший тогда же умер от тифа. Те годы были трудные и, вероятно, поэтому Лютфи вырос таким хилым, болезненным. К тому же зимой он, как-то раз поскользнувшись на лестнице, сломал себе ногу и с тех пор слегка прихрамывал.

Из-за слабого здоровья и хромоты Лютфи редко выходил на улицу, почти ни с кем не дружил и все свободное время отдавал чтению.

Теймур встретился с ним в клубе, во время сеанса. Лютфи, прокрутив "свою" часть фильма, подал знак напарнику и вышел в коридор.

- Я вас слушаю.

- Я к тебе по очень важному делу, Лютфи, - Теймур сразу повел разговор так, будто они уже давно знакомы друг с другом. - Ты нам должен помочь.

- Я? Чем же?

- Ты ровесник Гюльдасты Шахсуваровой, вы и росли по соседству. А мы хотели бы знать все, что ее касается, даже самое простое и, на первый взгляд, незначительное.

Лютфи был парнем сообразительным, он внимательно посмотрел на Теймура.

- То есть, вы хотите сказать, что Гюльдаста...

- Вот это мы и хотим выяснить. А пока скажи-ка мне, знаешь ли ты, чем она занимается теперь?

Некоторое время Лютфи колебался, но потом он решил: в том, что ему известно, ничего порочащего Шахсуварову нет и рассказал, где она работает, вспомнил об аресте ее отца. Но все это уже было известно Теймуру. Новым было лишь то, что касалось матери Гюльдасты. Это Лютфи узнал из разговора своих родителей. После ареста мужа - она собрала почти все, что оставалось в доме, и ушла, оставив пятнадцатилетнюю дочь на произвол судьбы.

Лютфи часто прерывал рассказ, каждые две-три минуты он заглядывал в окошко кинобудки, проверяя, много ли осталось до окончания части. Теймур обратил внимание, что парень заметно волнуется.

А Лютфи было от чего волноваться. Гюльдаста... Это имя было связано для него с памятью о старшем брате.

Он слыл первым силачом улицы, и никогда не давал в обиду Гюльдасту. Ей было всего лет двенадцать, но уже тогда взрослые парни засматривались на нее. "Не девочка - картинка", - повторяли пожилые соседки. А потом, Лютфи помнит, старший брат целую ночь сочинял какое-то письмо. Утром клочки этого письма валялись в углу. Брат предлагал Гюльдасте "дружить и никогда не разлучаться" - это была обычная формула школьников того времени.

Потом война, похоронка на серой бумаге, рыдания матери. Лютфи все дни проводил у окна, и сердце его замирало всякий раз, как в дверях напротив появлялась Гюльдаста. Он много читал. Но в каком бы веке, в какой бы стране ни происходило действие романа - героини всегда представлялись ему похожими на Гюльдасту. А на улицу повадились какие-то незнакомые парни. Это раздражало и в то же время, словно бы подбадривало Лютфи, сокращая расстояние между ним и выдуманной героиней. Гюльдаста будто сама говорила: "Я живая, я не из книг... И расстояние между нами - лишь несколько метров асфальта, разделяющих наши дома".

Однажды она даже подошла к нему. Лютфи читал, сидя на ступеньке. Гюльдаста, поймав его взгляд, кокетливо улыбнулась и спросила, что за книга у него в руках. От неожиданности у Лютфи пересохло в горле, он молча показал ей обложку.

- "Хаос"? - безразлично протянула Гюльдаста. - Тебя зовут Лютфи?

Парень молча кивнул, будто поперхнувшись своим именем.

- Что ты молчишь? - усмехнулась Гюльдаста. - У тебя что, языка нет?

Лютфи вскочил. Ему хотелось убежать, спрятаться, на глаза навернулись слезы. Он закрылся книгой.

- Да ты совсем дугачок, - испугалась Гюльдаста и поспешно отошла. После этого Лютфи так и не решался заговорить с нею. Но он часто слышал ее голос. И даже картавость Гюльдасты казалась ему особенно милой.

Конечно, всего этого Теймур не знал. Но короткие, отрывистые ответы: "не знаю", "может быть", "не замечал" - показались ему странными. И однажды он, задержав Лютфи после третьего сеанса, без обиняков спросил:

- Ты любишь ее?

Парень растерялся. Пожалуй, он бы и себе не смог ответить на этот вопрос. Но в глазах его была такая боль, что Теймур невольно отвел взгляд.

- Слушай, конечно, в такие дела вмешиваться не принято. Но ты помогаешь нам, и мы должны, обязаны помочь тебе, - Теймур потер лоб, помолчал. Гюльдаста наводчица крупной шайки. На ее совести убийство шофера, у него осталось девять человек детей.

- Не может быть! - голос Лютфи дрожал.

- Нет, может, - жестко произнес Теймур, - и ты, конечно, понимаешь, что я доверяю тебе, если рассказываю такое.

Лютфи долго молчал тогда.

Странно, но после этого разговора он неожиданно для самого себя увидел многие поступки Гюльдасты совсем в ином свете, с болью ему пришлось признать подозрительность ее поведения. Окно девушки часто остается темным по вечерам. Значит, она не ночует дома? А почему никто не знает имени того молодчика, что стал захаживать к ней после отъезда матери? И, кажется, иногда он оставался у нее до утра.

Теперь Лютфи все свое свободное время не отходил от окна. Но помощи его одного Теймуру было мало. Ведь по вечерам Ахмед-заде бывал на работе, в клубе. Пришлось привлечь еще нескольких человек: заведующего детсадом, который помещался напротив артели, где работала Гюльдаста; сторожа аптечного склада в ее доме. Кроме того, для непосредственного наблюдения был выделен милиционер Скворцов - рослый, сероглазый парень, в недавнем прошлом пионервожатый.

Прошло всего три дня, как он включился в операцию, а Теймуру уже не было покоя от различных планов и предложений. Владимир Скворцов обладал богатейшей фантазией. То он предлагал войти в доверие к Гюльдасте под видом связного от какой-нибудь другой шайки, то еще что-нибудь.

Теймур прозвал его д'Артаньяном, и всякий раз, когда этот новоявленный мушкетер от милиции начинал выкладывать свой очередной проект, с улыбкой одергивал его: "Бери пониже".

Наконец, Володя перестал витать в облаках и предложил довольно интересный план.

- Товарищ Джангиров, в милиции я недавно, никто почти еще не знает об этом, кроме своих. Разрешите мне поступить в артель, где работает Гюльдаста.

Теймур заинтересовался.

- Как же это?

- Устроюсь туда помощником, грузчиком, в общем, подсобным рабочим, а потом заделаюсь механиком или техником, как это там у них называется, Володю опять немного занесло. - А что, ознакомлюсь с потрохами швейных машин. Разве нельзя?

- Постой, постой, - остановил его Теймур, - сколько же лет ты собираешься выслеживать Шахсуварову?

Володя сразу увял.

- Да, это правда...

Но Теймур хлопнул его по плечу.

- Не падай духом. Над этим, кажется, стоит подумать.

IX

К полуподвалу, где помещалась артель, с грохотом подкатил грузовик. Молодой, голубоглазый грузчик в залатанной стеганке лихо спрыгнул на землю и, шлепая оторванной подметкой, сбежал по ступенькам в цех. Почувствовав на себе взгляды девушек, он смачно высморкался и небрежным шлепком сбил ушанку на глаза.

- Чего таскать-то?

Поднимаясь по лестнице с тюком готовых платьев, новый грузчик споткнулся и чуть было не упал. В цеху послышался чей-то смешок. Но это не смутило парня. Он белозубо улыбнулся, подмигнул девушкам.

Через несколько дней Владимир Скворцов уже докладывал Теймуру:

- Гюльдаста ничем вроде бы не выделяется среди других девушек. Вот только я слышал, что по вечерам под пятницу она иногда в мечеть ходит.

Теймур насторожился.

- С кем она встречается там? К ней подходит кто-нибудь?

Володя развел руками.

- Я не решился пойти за нею. Еще скажут, что надо этому белобрысому в мусульманской мечети?

Теймуру пришлось согласиться с ним.

- Правильно, Это я как-нибудь проверю. Что еще у тебя?

Скворцов рассказал, что Гюльдаста очень любит посещать свадьбы. Частенько она заходит к почти незнакомым людям, веселится, танцует. Быстрые танцы она исполняет так темпераментно, что, говорят, ей могут позавидовать профессиональные танцовщицы. По словам болтушки Марджан, одной из портних артели, когда Гюльдаста выходит в круг, многие пожилые женщины уговаривают ее: "Ай, дочка, ай, невестка, ради бога, спляши еще!" И спрашивают друг друга: "Чья это такая красивая? Откуда она?" Гюльдаста, обычно, не краснеет и не смущается. На вопросы, откуда она, отвечает уклончиво: "Вы не знаете, мы не здешние". Если же ее полусерьезно начинают сватать за кого-нибудь, то она отговаривается: "Я, мол, замужем, но муж в отъезде". Марджан сболтнула Скворцову, что кто-то заранее предупреждает Гюльдасту - где и когда будет пышная свадьба.

Теймур задумался.

Все это, разумеется, интересно. Но только за посещение свадеб и мечети человека не арестуешь. А ничего другого, заслуживающего внимания, узнать пока не удалось.

Охранник аптечного склада - старый лезгин Абдуррашан при встречах с Теймуром только разводил руками.

- Ничего не могу тебе сказать, сынок. Все спокойно.

И заведующая детсадом Шойля-ханум говорила то же самое: "Пока все спокойно. Я ничего не замечаю".

Словно кто-то взял Гюльдасту за руку и предупреждает ее: "Тут надо поосторожней... А здесь тебя ждет ловушка... Туда не ходи..." Но кто этот ангел-хранитель?

Надо еще раз проанализировать все полученные сведения.

Ну, страсть к свадьбам - это понятно. Там она высматривает "лакомые куски". А мечеть для чего? В набожность Гюльдасты как-то не верилось. И еще - почему она говорит, что замужем? Ведь в паспорте у нее никаких записей о браке нет. Возможно, это говорится для того, чтобы не привлекать интереса слишком настойчивых свах. А если - нет?

Теймур решил поделиться с Тарлановым.

Старший оперуполномоченный, выслушав его, недоуменно приподнял плечи.

- И мечеть, и свадьбы, и муж, и ничего дельного! Да она же сбивает тебя с толку, и день ото дня все больше. Не знаю. Я бы на твоем месте арестовал ее пока не поздно.

Теймур по привычке задумчиво потер лоб.

- Но ведь в последнее время никаких происшествий нет, верно?

- А откуда ты знаешь, что они действуют только в Баку, на Апшероне? Может, они сейчас орудуют в районах, в других городах!?

- Разрешите продолжать операцию? - поднялся Теймур.

- Я-то тебе давно разрешил, - криво усмехнулся Тарланов. - Только не дай этой лисе сбить тебя со следа. В общем, если будут затруднения, не стесняйся, иди ко мне.

Теймур и сам уже начал сомневаться: "Может, действительно, не надо было разводить церемонию, как говорит Тарланов? Ведь Гюльдаста разгадала наши намерения - в этом уже сомневаться нельзя. Где же я допустил ошибку?" Он все больше утверждался в мысли, что кто-то предупредил Гюльдасту. Но кто?

Теймур не мог не верить своим людям. Но кого же тогда заподозрить?

Дня через два Тарланов вызвал к себе Теймура.

- Мне самому это дело покоя не дает, - хмуро признался он. - Слушай, а про того милиционера, которому она взятку дала, ты забыл?

Теймур чуть не стукнул себя по лбу: "Правильно!" Ведь вполне вероятно, что они знакомы. Иначе Гюльдаста вряд ли решилась бы дать ему взятку. Вот встречает ее этот тип и говорит приблизительно такое: "Хорошо, что тот младший лейтенант из уголовного розыска не успел записать твоего адреса и фамилии, а то из-за тебя я поплатился бы головой". "Как это не записал?" поражается Гюльдаста. - "Да ведь он целый протокол составил. Так ты говоришь, он из уголовного розыска?.."

Теймур горячо ухватился за эту версию. Но выяснилось, что того злополучного милиционера давно уже уволили со службы и он тогда же уехал на родину в Казах. А ведь операция "Турач" началась сравнительно недавно. Если даже, допустить, что взяточник был знаком с Шахсуваровой, и сразу же после истории с разбитым стеклом сболтнул ей что-нибудь, то все равно не верится, чтобы Гюльдаста следовала его предостережению. В конце концов, ей было бы проще уехать куда-либо - страна большая.

В эти дни Теймур совсем потерял покой. Дома его почти не видели. С утра до вечера он был на ногах, стараясь потуже стянуть кольцо вокруг Гюльдасты, не допустить никакой, даже самой маленькой лазейки.

К Шойле-ханум он приходил обычно попозже, после того, как матери забирали своих детей, и большинство работниц уже покидало детсад.

Однажды Теймур не застал заведующую в кабинете. Шойля-ханум готовила кроватку какому-то всхлипывающему малышу. Теймур с улыбкой откинул мальчонке чубчик со лба:

- Как тебя зовут, а?

И вдруг из-под бровей на него сверкнули необычайно красивые, бархатисто-черные глаза. Теймуру показалось, что он уже где-то видел эти длинные, загнутые кверху ресницы.

- Так как зовут тебя, малыш? Чей ты?

- Его зовут Фахраддин, - ответила Шойля-ханум, оправляя простыню. Мать его заболела, за ним некому присмотреть...

- А кто его мать? - заинтересовался Теймур. - Что с ней?

- Зовут ее Фатьма... кажется, у нее астма, говорят, страшные приступы удушья.

- Астма? У такой молодой женщины?

- Она вовсе не молодая, ей за пятьдесят. Пойдем, пойдем, - Шойля-ханум слегка подтолкнула Теймура к дверям своего кабинета, - и мальчишка этот не ее ребенок. Она усыновила его и так привыкла, что...

- А где его родители? - Теймур даже не заметил, что перебивает женщину, которая годится ему в матери. Шойля-ханум покачала головой.

Кто знает... Она говорит, что нашла его младенцем на скамейке в саду и сообщила в милицию. Но родителей ребенка так и не смогли разыскать. Он не был зарегистрирован ни в одном роддоме. Наверно, мать родила его у акушерки с нелегальной практикой, а, может, просто дома. Скажи, а почему это тебя так интересует?

- Да, так... - пожал плечами Теймур. - Что нового у вас, Шойля-ханум?

Пожилая женщина некоторое время молча наводила порядок на своем письменном столе, потом откровенно призналась:

- Знаешь, я не могу понять, что ты хочешь от этой девушки. Она красива, как вот эта роза на окне... Все подруги любят ее.

Теймур подошел к окну, осторожно потрогал острые шипы на стебле.

- А вы думаете преступник бьет себя в грудь и кричит: "Эй, народ, я преступник!" Какой же дурак сделает это? Если она так умело притворяется, значит, очень опытная.

Шойля-ханум грустно улыбнулась.

- Не могу! Никак не могу понять, откуда у молоденькой девушки такой опыт и коварство. Когда же она успела испортиться до такой степени?

- Я тоже долго думал об этом, - кивнул Теймур, - мне кажется, здесь во многом виновата война. Шахсуварова была тогда еще подростком; все думали о фронте, не до нее было. А она, видя безнаказанность... Ну и потом, конечно, мать ее бросила - это тоже сыграло большую роль. - Теймур помолчал. - Я, пожалуй, пойду Шойля-ханум. Прошу вас - будьте внимательны.

X

Володе уже казалось, что он всю жизнь только тем и занимался, что разгружал машину, таскал вниз рулоны ткани, а потом заполнял кузов готовыми детскими пальтишками, платьями. И так - каждый день. Скучно! Как-то не очень верилось уже, что портниха Гюльдаста - опасная преступница. Недавно она пришила ему тесемки, к ушанке, залатала телогрейку. Вообще, в цеху очень хорошо относились к Скворцову. Во время перерыва девушки, разворачивая свертки со своими скромными завтраками, наперебой угощали Володю. Он смущался, краснел и в конце концов стал к обеденному часу незаметно исчезать. Дело было еще в том, что после обеда Гюльдаста обычно раскрывала свою старенькую, потрепанную сумку и угощала всех сладостями. Девушки смеялись: "Гюльдаста такая сластена, - она всю зарплату тратит на печенья и конфеты". Володя сам был большой любитель сладкого, но он никак не мог заставить себя взять что-нибудь у Гюльдасты - это казалось ему предательством.

В помещении артели не было туалета и работникам приходилось бегать во двор напротив. Девушки, обычно, пошептавшись перед этим, убегали туда вдвоем-втроем. Естественно, бывал в этом дворе и Володя. Однажды он заметил, как Гюльдаста вышла из какой-то квартиры на первом этаже. Володя исподволь разузнал, кто там живет. Оказалось - немолодая женщина Фатьма с пятилетним сыном. Женщина сейчас болела, видимо, Гюльдаста просто забежала справиться о ее здоровье.

Володя не нашел в этом ничего подозрительного, но все же доложил об этом Теймуру, потому что, собственно говоря, больше и докладывать-то было не о чем.

Теймур, стараясь не выдать волнения, приказал Скворцову, как можно тщательнее вести слежку именно в этом направлении.

При встрече с Лютфи Ахмед-заде он завел разговор о тайном замужестве Гюльдасты. Надо сказать, что Лютфи оказался единственным из всех привлеченных к операции, кто не остыл и твердо надеялся разоблачить Турач. Он как бы мстил ей за обманутые мальчишеские мечты.

После некоторого раздумья Лютфи припомнил, что в начало 1943 года, то есть пять лет тому назад Гюльдаста действительно где-то пропадала месяца два-три, но каких-нибудь изменений в ее фигуре он, насколько помнится, не замечал.

Теймур поспешил в детсад и с помощью Шойли-ханум попробовал узнать у Фахраддина, кого он знает, кроме своей приемной матери. Но мальчонка, как незадачливый попугайчик, твердил одно и то же: "Моя мама - Фатьма, а папы у меня нет".

* * *

Вечерело. В цеху уже зажгли свет. Близился конец рабочего дня. Володя, заметив "скорую помощь" возле детского сада, кинулся туда узнать в чем дело. Дверь распахнулась, вышла заведующая с ребенком на руках и села в машину. Володя возвратился в артель и на вопрос "Что там случилось?" с печальным видом покачал головой:

- Говорят, малыш, какой-то Фахраддин, тифом заболел.

Он покосился на Гюльдасту. Та даже не дрогнула, на лице ее не появилось никаких признаков волнения или тревоги.

- Может, пойти сказать тете Фатьме? - предложил кто-то из девушек.

- Что за глупость? - рассудительно заметила Гюльдаста. - Разве можно больному человеку говорить такое?

После окончания работы, она неторопливо остановила машину, отряхнула платье, не спеша подошла к осколку зеркала на стене поправить волосы. Затем, накинув пальто, вместе со всеми вышла из цеха.

Володя разочарованно поскреб затылок, - нет, какой бы она ни была... Если это ее ребенок - я заметил бы, здесь сфальшивить трудно.

А в это время Фахраддин, прижав нос к запотевшему стеклу машины, то и дело тормошил Шойлю-ханум.

- Посмотри, тетя Шойля, посмотри вон туда! - радостно вскрикивал он.

Разумеется, мальчишка и не думал болеть. И прогулка очень понравилась ему. Еще бы! Ведь он в первый раз катался на машине.

Как странно! Все убегает назад - и столбы, и дома, и какие-то веселые мальчишки с собакой. Куда это они, интересно?..

- Тетя Шойля, а мы много будем кататься?

В этот вечер Шойля-ханум осталась ночевать на диване в своем кабинете по мнению Теймура, обязательно должен был кто-то позвонить и спросить о здоровье Фахраддина. Однако, ни в эту ночь, ни назавтра никакого звонка не последовало. Теймур обратился в скорую помощь, но и у них никто не справлялся о состоянии ребенка. Напротив, произошло нечто неожиданное и странное.

С утра выпал снег. К середине дня городские улицы приняли необычный, по-северному торжественный вид. Бакинские мальчишки, для которых снег всегда редкость, старались наиграться сразу за всю зиму: кувыркались в сугробах, бросались снежками, поспешно устраивали катки.

Володю Скворцова и самого подмывало повозиться вместе с ними. Он даже попробовал прокатиться по льду, чуть не упал и весело рассмеялся. Вдруг кто-то преградил ему дорогу.

Володя искренне удивился.

- Гюльдаста! Откуда это ты?

- Домой иду, - девушка смахнула с носа снежинку, улыбнулась.

Володя заметил в руках у нее сумку.

- Тебе, наверно, тяжело? Дай, помогу. Что-что, а тяжести таскать я умею!..

Гюльдаста благодарно кивнула, отдала сумку, и, боясь поскользнуться, крепко взяла его под руку.

Володя немного смутился. Девушка, кажется, заметила это, заглянула ему в лицо, доверительно подмигнула.

Володе вдруг стало жарко. Он почувствовал, что еще немного - и он бросится целовать эти лучистые глаза, яркие от мороза губы... А Гюльдаста, запрокинув голову, смеялась. Потом вдруг оборвала смех, еще плотнее прильнула к его руке, как будто хотела сказать: "Что я захочу, то ты и сделаешь. Один мой взгляд - и все!.." Старый Абдуррахман. сидевший над ведром с раскаленными углями, кутаясь в непомерно большой тулуп, проводил их любопытным взглядом. Гюльдаста неожиданно обернулась.

- Салам, дядя.

Старик удивился еще больше - она никогда раньше не здоровалась с ним.

- Дядя, если я на несколько дней уеду в Сальяны, будь любезен, поглядывай и за моим домом. Ладно?

Абдуррахман, грея руки над углем, кивнул.

- Мне присмотреть не трудно. Только куда в такую метель в путь собираться?

- У меня тетя заболела.

- Ай, ай, ай, - посочувствовал Абдуррахман, - поезжай, поезжай, а за домом твоим я присмотрю.

- Большое спасибо.

Поднявшись по ступенькам, Гюльдаста открыла ключом дверь.

- Заходи, Володя.

Скворцов нерешительно топтался у порога.

- Может, я пойду...

Гюльдаста настойчиво потянула его за рукав.

- Нет, я так тебя не отпущу. Сейчас чай вскипятим. Володя вздохнул отказываться было неудобно. Гюльдаста пропустила его в прихожую и, прикрыв наружную дверь, принялась раздевать, как малого ребенка - расстегнула пуговицы потертой стеганки, сняла ушанку. Володя схватил ее тонкие, холодные пальцы.

- Что ты делаешь?

Гюльдаста игриво хохотнула.

- Кто же в верхнем в дом заходит? Снимай.

Мысли молниеносно сменяли одна другую. "Интересно, кто там, в комнате? Почему она затащила меня к себе? Может, поинтересуется, что с Фахраддином? Нет, она подозревает меня, иначе могла бы спросить тотчас же, как я вернулся от дверей детсада. Эх, посоветоваться бы с Джангировым - уж он бы разобрался! Заперла она входную дверь или нет?"

- Что с тобой, Володя? - Гюльдаста с улыбкой заглянула ему в глаза.

Володя словно бы очнулся.

- Я боюсь...

- За меня?

- Нет, за себя. Я еще никогда не встречал такой красивой девушки.

Гюльдаста ласково подтолкнула его.

- Не болтай глупости. Входи.

Скворцов быстро обвел глазами большую запущенную комнату с высоким потолком. Кроме обеденного стола, придвинутого к дивану, и старомодного буфета, здесь ничего не было. Краска на стенах и оконных рамах потрескалась, шелушилась. В дверном проеме слева виднелись ножки кровати. Противоположная дверь, видимо, вела в коридор и на кухню.

- Садись! - весело приказала Гюльдаста.

Володя сел спиной к окну, так можно было держать под наблюдением все три двери. Он полез в карман, будто за платком, нащупал пистолет, поставил его на боевой взвод.

Гюльдаста скинула пальто и, напевая что-то вполголоса, весело захлопотала. Она исчезала то в одних, то в других дверях, возвращалась, снова уходила.

В комнате было очень холодно. Гюльдаста внесла керосинку, опустила около стола, поставила на нее чайник. Потом застелила стол старенькой скатертью, расставила сласти, от которых Скворцов всегда отказывался.

- Угощайся!

Володя сморщил нос.

- Я терпеть не могу сладкого.

Гюльдаста растерялась.

- Чем же мне угостить тебя?

- Да ладно... Сколько у тебя комнат?

- Две.

- Ты живешь здесь одна?

- Да... Отец в заключении, а мать уехала.

Гюльдаста отвечала без утайки. Но настороженному Скворцову именно это показалось странным. Почему она рассказывала ему свою биографию, распахивала двери комнат? Будто желая сказать: "Смотрите - вот я, вот мой дом! Мне нечего скрывать".

Гюльдаста тем временем принесла стаканы и блюдца, налила чай, пододвинула стакан гостю.

- Пей, Володя.

Сама она уселась напротив него. Скворцов постепенно успокоился - в конце концов, старый Абдуррахман видел, что он вошел сюда.

Володя достал платок, высморкался. Разумеется, ему было известно, что за столом этого делать не полагается, но ведь он - грузчик. Гюльдаста укоризненно посмотрела на него, и Володя, как провинившийся ребенок, заморгал своими большими серыми глазами.

- Кажется, ты тоже одинок, как я, - вздохнула Гюльдаста.

"Ну, главное началось!" - подумал Скворцов. Он опять невинно похлопал глазами.

- Нет, у меня и мать, и отец живы. Правда, отец инвалид войны и мать больная...

- Ты - единственный сын у них?

- Нет... были и брат, и сестра. Только они не вернулись с фронта. Вот мать и заболела.

Гюльдаста испытующе посмотрела на него.

- Хочешь, я буду тебе сестрой?

Володя шмыгнул носом.

- А что мы будем делать, как брат и сестра?

- Я буду о тебе заботиться, а ты обо мне.

- Как?

- Для начала я хочу, чтобы ты взял у меня вот это.

Гюльдаста прошла в боковую комнату и вынесла оттуда костюм, сшитый из очень дорогого материала.

- Я его немного подошью и носи на здоровье.

Володя удивился.

- Мне? Такой костюм? Откуда у тебя столько денег?

- Это костюм моего отца.

- А-а, - протянул Володя, - а что я должен сделать для тебя?

Кажется, он немного переиграл. Гюльдаста внимательно посмотрела на него.

- Пей чай, Володя. Может, тебе свежего подлить?

- Скажи, если тебя задевает кто-нибудь? - настаивал Скворцов, - так я того человека!.. Ты не смотри, что я тихий, у меня, знаешь, какие ребята есть?! Ты только скажи...

- Скажу, - согласилась Гюльдаста. - Вот в Сальяны съезжу - потом...

Володя понял - дальше настаивать не следует.

- Ну, спасибо тебе за чай-сахар! Пойду.

Гюльдаста задержала его.

- Одень пиджак - я хоть погляжу, как он на тебе сидит.

- Не-е, - замотал головой Володя, - я не хочу в долгу быть.

Девушка порывисто потянулась к нему.

- Ой, Володя, если ты поможешь мне, я у тебя в вечном долгу буду!... Один человек...

- Чего он от тебя хочет?

Гюльдаста стыдливо опустила глаза.

- Понимаешь...

Скворцов вдруг почувствовал, что еще немного в он поверит во все: и в скромно опущенные девичьи глаза, и в беспомощно хрупкие плечи, в каждое ее слово! Он схватил шапку, уже с порога крикнул:

- До свидания.

- П'гощай, Володя...

Медленно падали снежные хлопья. Старый Абдуррахман прохаживался возле дома. Скворцов молча прошел мимо него и, схватив на ходу горсть снега с какого-то подоконника, свернул в боковую улочку. Внезапно ему преградили путь. Рука сама собой опустилась в карман.

- Володя!? Ты? - послышался голос Теймура.- Что ты делал у нее дома?

Скворцов перевел дух.

- Она сама зазвала меня...

- Идем! Идем, - потянул его за руку Теймур, - здесь стоять нельзя.

За углом их ждала машина с потушенными фарами. Оказывается, Абдуррахман, не теряя ни минуты, позвонил в уголовный розыск. Теймур обрадовался ценному сообщению, решив, что наконец-то сможет увидеть человека, который посещает Гюльдасту. И вдруг - Скворцов!

В машине Володя подробно рассказал все, что произошло в этот вечер. Теймур недоумевал. "Вот это задача! Зачем понадобилось Гюльдасте зазывать к себе Скворцова, да еще выкладывать ему свою биографию? Возможно, она руководствуется пословицей: "Самая лучшая ложь - правда"? Но в таком случае она просчиталась. Ведь договариваясь с Абдуррахманом, убеждая Скворцова в своей честности, она тем самым показала, что прекрасно знает, кого приставили наблюдать за нею. А может быть, у нее просто не выдержали нервы, и она, как затравленная лисица, сама бросилась навстречу опасности?"

И снова всплывал главный вопрос: "Откуда она узнала обо всем? Кто ей сказал?"

- Так как же, все-таки? - не выдержал, наконец, Володя. - Что будем делать, товарищ Джангиров?

- А? - очнувшись, переспросил Теймур. Он потер лоб. - Ну, то, что ты костюм не взял - хорошо. Иначе она еще больше утвердилась бы в своем подозрении. А вот изъявление готовности защищать ее - ошибка.

Скворцов удивился:

- Почему?

- Потому, что она не поверила в твою искренность.

Володя потер нос большим пальцем.

- Так точно, товарищ младший лейтенант, я увлекся немного.

- Нет, очень даже много. Про Фахраддина она так и не спросила?

- Ничего не спрашивала, товарищ младший лейтенант. По-моему, в отношении ребенка мы переборщили.

- Пожалуй, и в самом деле, перестарались, напутали, - задумчиво согласился Теймур - но брови, глаза... будто мальчишка их одолжил на время у Гюльдасты. И по возрасту, вроде, подходит.

Володе не хотелось спорить с младшим лейтенантом.

- Товарищ Джангиров, кто будет сопровождать Гюльдасту до Банка?

- Уж, конечно, не ты. Нужно поговорить с Тарлановым, чтобы выделил еще кого-нибудь.

XI

- Опять ты не спишь, мама. Сколько раз я просил - не жди меня! Тебе беречь надо себя. Что я - малое дитя? Захочу поесть - возьму сам и подогрею.

Джаваир, не поднимая глаз, поставила на стол ужин, принесла чайник.

- Пока я вас не увижу, ко мне и сон не идет. Сеймур еще ничего - рано приходит. И ты, если бы мать любил, мог приходить пораньше.

Теймур в сердцах отодвинул тарелку, так ни к чему и не притронувшись. Начал стаскивать сапоги. Мать притаилась в уголке, всхлипнула. Некоторое время Теймур молча хмурился, но потом не выдержал.

- Что с тобой, мать?

- Скажи, что я тебе сделала, сынок? - сквозь слезы спросила Джаваир, Разве может сын отворачиваться от родной матери?

Теймур обнял ее.

- Ну, перестань, перестань... Ну, не плачь...

Сеймур проснулся и, ничего не понимая, уставился на мать и брата, стоявших в обнимку. Теймур поцеловал мать в заплаканные глаза и, улыбнувшись, хотел потрепать Сеймура по голове. Но вдруг сдержался. Лицо брата как-то переменилось. Да он же усы отрастил! Густые, с золотистым отливом - они делали его лицо еще более привлекательным, мужественным.

Сеймур спросонья потер глаза, протяжно зевнул:

- Из университета тебе бумагу прислали.

- Какую бумагу?

- Пишут, что надо сдать остальные два экзамена.

- Ладно, вот съезжу - потом...

- Куда ты уезжаешь, сынок? - испугалась Джаваир.

- Да я на два-три дня. Не беспокойся, мама, небольшую проверку надо провести, - ответил Теймур и, ему совсем не хотелось есть, сел за стол. Выпив стакан чаю, он принялся рассказывать смешные истории о сержанте Бабаеве.

Сеймур хохотал до колик, и даже мать развеселилась.

- У вас там каждый день, как в театре... а я тут изнываю. Ты бы почаще рассказывал...

* * *

Поезд Баку-Астара. У окна, нервно теребя косынку, сидела красивая девушка.

- Куда путь держите? - обратился к ней веселый, голубоглазый парень, который все время подшучивал над старушкой-соседкой, пугающейся паровозных гудков.

Девушка насмешливо оглядела случайного попутчика. Совсем молоденький, на щеках золотистый пушок.

- Я еду до Банка. А вы?

- И я туда же. На практику.

- Вы учитесь?

- Да, в Москве, в рыботехникуме. Скажите, что это за место Банк?

- Не знаю, я и сама ни г'азу там не была. Тетя моя живет там...

На минуту наступило неловкое молчание.

- Меня звать Алеша. А вас?

- Мое имя Гюльдаста. Если хотите, зовите Гюлей, Я очень 'гада, что нашла попутчика. Хотите остановитесь у нас, моя тетя гостеп'гиимная...

- Спасибо. Но зачем вам лишние хлопоты? Я даже не знаю...

На одной из станций Алеша, прохаживаясь вдоль перрона, подошел к какому-то пассажиру из другого вагона. - У вас не найдется спичек? - и тихо добавил, - товарищ Джангиров, она меня приглашает к своей тетке. Как быть?

- Приглашение надо принять... если не боишься.

- Слушаюсь.

Алеша вернулся в вагон и принялся рассказывать Гюльдасте о московском метро, о высотном здании, что заложили на Котельнической набережной.

В Сальянах он, закинув за спину свой рюкзак, помог спутнице донести вещи до автобусной станции. Минут через двадцать все едущие на Банк разместились в стареньком, разболтанном грузовике с крытым кузовом и покатили по широкой равнине, кое-где покрытой белыми пятнами тающего снега. Слева, не желая отставать от автобуса, в глубоком русле бежала Кура.

Через два часа после них. выехал и Теймур. Он очень волновался сотрудник, сопровождающий Гюльдасту, был всего лишь практикантом, правда, не из рыбного техникума, а из спецшколы милиции, но все равно - дело опасное, а ему еще и девятнадцати нет.

Теймур впервые попал в эти места. За окном проносились селения, утопающие в зелени, вон промелькнула роща каких-то толстоствольных, неизвестных ему деревьев. Постепенно беспокойные мысли покинули Теймура, вернее, отодвинулись куда-то на второй план.

Машина, миновав заросли странных, красноватого цвета кустов, остановилась на берегу Куры. Внизу, у самой реки, виднелся небольшой помост. Дощатый паром, на который только что въехал тяжелый "форд", отвалил от противоположного берега. Река, стремясь снести паром вниз, сама же передвигала его по натянутому наискось канату в руку толщиной.

Теймур прикинул - в случае особой нужды, можно переправиться минут за пятнадцать-двадцать.

Хотя сейчас, конечно, торопиться было некуда. "Пусть приедут, устроятся на новом месте".

Алеша помог Гюльдасте сойти с грузовика, взял у нее из рук тяжелый чемодан.

- Ой, я тебя так ут'гуждаю... Дай, хоть 'гюкзак твой понесу.

Алеша только молча улыбался.

После долгих поисков они, наконец, нашли нужный дом. Двор вместо забора был обнесен старой рыбачьей сетью, натянутой на колья, в углу возле дома лежала перевернутая лодка.

- Тетя Наджабат, тетя Наджабат! - позвала Гюльдаста.

На веранде показались два толстощеких малыша лет по пяти. Мальчишки были похожи друг на друга, как две половинки одного яблока. Некоторое время они таращили глазенки на Гюльдасту, потом убежали в дом и вернулись уже в сопровождении высокой, очень полной женщины. Толстуха несколько мгновений недоуменно переводила взгляд с Гюльдасты на Алешу.

Наконец Гюльдаста решила помочь ей:

- Тетя Наджабат, ты что, гостей принимать не хочешь?

Женщина проворно подбежала к забору.

- Вай, да это же Гюльдаста! - всплеснула она руками.

Если внимательно приглядеться, можно было заметить между ними отдаленное сходство.

Толстуха поспешно вытерла руки о фартук и, выбежав на улицу, обняла племянницу.

- Пойдем в дом, пойдем, красавица ты моя!

Гюльдаста еле высвободилась из ее объятий, обернулась к Алеше.

- Что ты стоишь в сто'гоне? Иди, познакомься с моей тетей!

Наджабат крепко пожала юноше руку и по-азербайджански спросила Гюльдасту:

- Кто это?

- Москвич. Мы в до'гоге познакомились. Он мне очень помог.

На веранде Гюльдаста задержалась, расцеловала малышей-близнецов.

- Я пе'гед вами так виновата, - вы уже под'госли, а я вас ни 'газу еще и не видела. Какие хо'гошие 'гебята,

- А ты как думала? - приосанилась Наджабат.

Гюльдаста повернулась к ней.

- Тетя, вы уж п'гостите меня - я для обоих 'гебят п'гивезла девчачьи иг'гушки и пальтишки тоже девчачьи...

Наджабат махнула рукой.

- Э-э, были бы только мы все здоровы. Хорошо, что приехала навестить нас. Хоть этим ты не похожа на свою непутевую мать.

Избавившись от вещей, Алеша поспешил в ихтиологическую лабораторию рыбокомбината, чтобы до наступления вечера представиться директору и предъявить ему документы. Там его уже дожидался Теймур. Алеша был несколько возбужден, он чувствовал себя главным героем большого сражения.

- Товарищ, Джангиров, она даже не знала толком, кто у ее тетки сыновья или дочери. И вовсе тетка не больна, - Алеша засмеялся, - такая богатырь-баба!..

Теймур не разделял его веселья, по-тарлановски забарабанил пальцами по столу, нахмурился.

- Захочешь найти меня - я буду в парткоме. Здесь я навел кое-какие справки о ее родственниках. Слушай, чтобы ты смог лучше ориентироваться. Тетка Гюльдасты известна в поселке, как хорошая, вполне добропорядочная женщина. Муж ее - Халид, старшина моторного баркаса, по словам товарищей тоже человек честный, коммунист. Из Баку, из других городов писем они не получают. Гостья к ним пожаловала впервые.

Теймур умолк, задумался: "Значит, Гюльдаста опять морочит нас. Зачем она приехала сюда, к тетке, которую никогда и родственницей-то не считала? Проверить, ведется ли за ней слежка? Так она давно это знает!"

- Ну, ступай, - Теймур, не желая портить Алеше настроение, улыбнулся. - Иди, иди, а то опоздаешь к обеду.

Алеша, действительно, возвратился как раз вовремя, - в комнате на низком столике дымилась ароматная чихиртма. Плечистый, черноусый Халид широким жестом пригласил гостя к столу.

Алеша, как и Владимир Скворцов, отлично владел азербайджанским языком. Но сейчас, находясь в роли москвича, он беседовал с хозяином только по-русски. Разговор шел о рыбном деле. Алеша внимательно слушал Халида, поддакивал, стараясь ничем не выдать, что он прислушивается и прекрасно понимает то, о чем говорят тетка с племянницей.

Оказалось, Наджабат очень недовольна своей сестрой и даже "готова придушить", если доведется встретить. Потом она спросила Гюльдасту, что с отцом, скоро ли он освободится.

Девушка неопределенно пожала плечами и заговорила о своих делах.

- А желанный у тебя есть? - полюбопытствовала тетка и сама же громко засмеялась. - Если есть, не стесняйся, дай мне знать, приеду посмотрю, что за человек...

Гюльдаста ничего не ответила и, услышав, что Халид завтра с утра собирается в море, попросила взять и ее с собой.

- И ты поезжай с нами, - обернулась она к Алеше. - Не знаю, у меня же практика...

- А ты уст'гой завтра отдых. Хо'гошо?

Алеша после некоторого раздумья согласился:

- Ладно, отговорюсь как-нибудь.

- Тогда ложитесь пораньше, а то вставать засветло... - усмехнулся Халид.

Алеша провел бессонную ночь. Он слышал, как Гюльдаста укладывалась спать в соседней комнате вместе с теткой и двоюродными братишками. Потом они еще час-полтора переговаривались вполголоса. Наджабат расспрашивала племянницу о бакинской жизни, рассказывала про своего мужа. "Только он строгий очень", - вздохнула она. Один из мальчиков проснулся, закапризничал. Гюльдаста не дала тетке встать, сама поднялась, убаюкала малыша. Слышно было, как шлепали по полу ее босые ноги. Наконец, все стихло...

Утром Алеша встал с тяжелой, гудящей, как котел, головой, вышел во двор и вместе с Халидом умылся до пояса ледяной водой. Усталость от бессонной ночи будто бы прошла. В тендире2 уже потрескивали дрова из отверстия тянуло горьковатым дымом. Оказывается, Наджабат встала раньше всех. Гюльдасты нигде не было видно, наверно, она еще нежилась в постели.

- Я каждое утро делаю километровую пробежку, - объявил Алеша. - Пока тетя Наджабат готовит чай, я пробегусь по дороге. Меня на смех не поднимут?

Халид слегка удивился такой привычке, но возражать, конечно, не стал.

- Бегай, на здоровье. Еще весь поселок спит. Только не задерживайся, а то завтрак остынет.

- Хорошо! - уже на бегу откликнулся Алеша.

Через три-четыре минуты он, запыхавшись, подбежал к рыбокомбинату. Сторож, которого заранее предупредили, сразу же пропустил его к Теймуру.

- Товарищ Джангиров, Гюльдаста напросилась в море на прогулку... Я с нею.

Теймур в это время брился.

- Ты чего запарился так? Бежал что ли?

- Ага, - перевел дух Алеша. - Бежал. Я сказал, что каждое утро пробежку делаю.

Теймур улыбнулся.

- Ладно, беги обратно. Смотри, будь осторожен на этой прогулке.

Через полчаса баркас, надсадно тарахтя, отвалил от шаткой пристаньки. Гюльдаста тронула Алешу за локоть.

- Посмот'ги, как к'гасиво!

И в самом деле, там, где Кура впадала в Каспий, словно бы кто-то развел гигантский костер. Неподвижные облака переливались в небе всеми цветами радуги и отражались в блестящей, как зеркало, тихоструйной Куре.

- Да-а! - только и смог сказать Алеша.

Чайки, привыкшие к пропахшим рыбой суденышкам, сопровождали баркас. Время от времени они шумливо кидались в воду и, отряхнувшись, снова взмывали ввысь.

Баркас направлялся к временному причалу на про* тивоположном берегу. Халид объяснил, что нужно взять баржу и отвести ее к рыбокомбинату.

- Алеша, давай сбежим на берег, - заговорщически прошептала Гюльдаста.

Баркас толкнулся бортом о заскрипевший причал и вдруг загудел, басисто, как заправский лайнер. Это было так неожиданно, что Алеша рассмеялся. Он прыгнул на дощатый настил, протянул руки Гюльдасте. Та, испуганно ойкнув, упала к нему в объятия и тотчас отстранилась.

Халид высунулся из рулевой рубки.

- Далеко не отходите. Там взрывают.

- Хо'гошо! - откликнулась Гюльдаста и весело обернулась к Алеше. Пойдем в лес, там, вон, кажется, ягоды есть.

- Ага, - с видом знатока сказал Алеша, - это ежевика. Пойдем...

Они взбежали по откосу наверх и сразу же окунулись в прохладный лесной сумрак. Колючие кусты, цепляясь за одежду, царапая руки, преграждали им путь. Гюльдаста все чаще вскрикивала от боли и вдруг прижалась к Алексею - в двух-трех шагах от них какой-то зверек выпрыгнул из-под куста и тут же скрылся с глаз.

- Это же заяц! Ты его испугалась, а он тебя!

- А ты был когда-нибудь на охоте? - простодушно спросила Гюльдаста.

"Я и сейчас на охоте..." - подумал Алеша, но вслух произнес:

- Нет. Только рыбачил.

Сквозь поредевшую чащу показалась степь. Вдали урчали два трактора. Внезапно оттуда донесся свист, а вслед за ним грохнул взрыв, похожий на орудийный залп. Алеша прислушался.

- Интересно, что там рвут?

- Идем, посмотрим, - бесстрашно предложила Гюльдаста и, раздвинув кусты, первая побежала в степь.

Алеша бросился догонять ее. Вдруг где-то рядом тревожно заголосил турач. От этого крика невольно сжималось сердце, словно кто-то прощался с жизнью: "Дайте весть, я пропал!" Гюльдаста остановилась как вкопанная. Алеша чуть не налетел на нее.

- Что это за птица? - спросил он.

- Не знаю. Я же городская... Пойдем вон туда.

- Эй, туда нельзя!

Гюльдаста с Алешей только сейчас заметили парнишку лет шестнадцати. Он сидел на громадном, вывороченном прямо с корнями, пне и аппетитно жевал лаваш.

- Что это он говорит? - заинтересовался Алеша.

Гюльдаста, ничего не ответив, подошла поближе.

- Почему нельзя?

- Не слышите, что ли?.. там же взрывают! - парнишка запихнул в рот остаток свернутого трубочкой лаваша, - здесь будет канал. Всю степь засеем хлопком.

Гюльдаста кивнула в сторону Куры, текущей в глубоком русле.

- А как же вода из реки в канал поднимется?

- Приведут плавучую водокачку. Это что-то вроде парохода. Плавает с места на место и воду подает на берег.

Гюльдаста перевела все это Алеше и опять обратилась к парню.

- Как тебя зовут?

- Алифага, - с достоинством ответил паренек, - я - чабан. Вон, видишь, коровы мои...

- А что же ты так далеко от них? - засмеялась Гюльдаста. - Ты умеешь кидать камни? Алеша, а ты? А ну, давайте, кто дальше?!.

Алеша оказался более ловким. Но Гюльдасте скоро надоела эта забава и она стала подбивать ребят, то бегать наперегонки, то бороться. Звонкий ее смех далеко разносился по степи.

Теймур, переодетый в брезентовую робу подрывника, следил за молодыми людьми, спрятавшись в глубокой воронке, на опушке леса.

Странное это было зрелище-высокое, бездонно-голубое небо, и на широкой, покрытой красноватыми кустами равнине - трое, бегают, смеются.

Не верилось. Никак не верилось, что эта веселая, задорная девушка преступница.

"Гюльдаста, красавица Гюльдаста, кто же ты? Кем бы ты могла стать? Ведь не будь этой проклятой войны, не повылезала бы из своих щелей разная шпана, которая прибрала тебя к рукам. Да, не всех война губит одним оружием..."

И в то же время Теймур отлично понимал, что скажи он сейчас все это Гюльдасте, она вызывающе расхохочется прямо ему в лицо.

- Дурак-человек, иди пой свои песенки кому-нибудь другому.

Теймур сжал губы.

"Нет, Гюльдаста, может быть ты и не враг. Но ты мина. Оставляли же фашисты после себя мины замедленного действия. Вот и ты такая же. А мины надо обезвреживать!".

И Гюльдаста знала. - попадись она, ей не поздоровится, слишком много крови на ее руках. Потому она и петляла, стараясь сбить с толку своих преследователей, то затащила к себе Володю, то вдруг помчалась на Банк. "Удастся - так простокваша, не удастся - кислое молоко". Терять ей было нечего. А пока что она дурачилась с ребятами. Веселой возне, казалось, не будет конца.

Но вдруг, почувствовав, что у нее опустились чулки, Гюльдаста отбежала к опушке леса. Зайдя за куст, она подняла подол платья и чуть не вскрикнула - из глубокой ямы на нее угрюмо смотрел мужчина в брезентовой куртке. Было что-то знакомое в темных, сосредоточенных глазах, в крепко сомкнутых, упрямых губах.

Гюльдаста спокойно выдержала взгляд незнакомца, повернулась и не спеша направилась в сторону, откуда доносились голоса друзей.

Теймур выпрямился, хлопнул себя по карману - "Эх, закурить бы!"

Узнала или нет? Если узнала, - остается позавидовать ее выдержке. Что же делать? Поторопиться с финалом? Или ждать, терпеливо ждать конца игры, пока не ясен будет каждый ход, каждая нить ловко налаженной связи. Задержать ее можно в любое время. Хоть сейчас. Но дело в том, что сейчас она еще может отпираться, путать карты. Пока что ясно одно: сообщники ее, видимо, деморализованы, растеряны. Гюльдаста предприняла эту поездку к тетке с единственной целью сбить нас с толку. Надо ждать...

Через несколько минут Теймур осторожно выбрался из ямы и скрылся в лесу.

На следующее утро Гюльдаста тепло прощалась с Алешей. Уезжала в Баку она с легкой ручной сумкой, как видно, оставив чемодан у тетки.

В тот же день Алешу вызвал к себе заведующий лабораторией. Алеша заявил, что, по его мнению, самое подходящее место для практики - рыбозавод в Гумбаши. Правда, нужен специальный пропуск - рядом граница. Ну что ж, он поедет за пропуском в Баку. Этот ход придумал он сам.

XII

Теймур, вернувшись в Баку, немедленно явился к Тарланову с подробным докладом о поездке на Банк. Не забыл упомянуть и о случайной встрече с Гюльдастой.

- Как? Она тебя увидела? - всполошился Тарланов.

- Так точно.

- В таком случае, больше нельзя откладывать. Надо ее немедленно взять.

Теймур не шелохнулся. Майор раздраженно зашелестел бумагами.

- Что же ты сидишь?

- Разрешите, товарищ майор... Мы могли задержать Шахсуварову и два месяца назад. Но... раз столько ждали, давайте подождем еще немного. Посмотрим, с кем она пойдет на связь. Это даст возможность взять не одну, а двоих, может быть, троих... Задача облегчится и найдутся ответы на многие нерешенные вопросы.

Тарланов недовольно пожал плечами:

- Как знаешь. Но если бы ты считался с чьим-либо мнением, кроме собственного... Ведь я даю тебе дельный совет. Но разговор всегда кончается тем, что ты просишь отсрочки. Сколько же можно тянуть?

- Ну... В последний раз, товарищ майор.

- Как знаешь...

Вечером Теймур встретил сержанта Бабаева и, почему-то вспомнив, спросил:

- Ну, что вышло из того дела с колокольчиком?

- Пшик вышел, товарищ Джангиров, - насупился сержант, - ничего не вышло. Там живут два старых сеида. Вроде бы неплохие садовники. У них во дворе целый фруктовый сад: инжир, тут, абрикосы, слива. Что душе угодно. А виноград - прямо сам в рот просится... Что вы все на часы смотрите, товарищ младший лейтенант?

Теймур, недослушав сержанта, махнул рукой и поспешил на встречу с Володей.

Казалось, Гюльдаста всецело занялась своими делами. Она старательно убрала квартиру, сходила в баню и оттуда сразу же вернулась домой. Утром пришла на работу, как всегда, свежая, подтянутая. Володя старался в обращении с Гюльдастой быть особенно внимательным. Он так тепло поздоровался с нею, что обычно сдержанная Маруся, начала вдруг по пустякам придираться к подругам.

Гюльдаста вела себя так, будто ничего между ними и не было. Будто это не она с таким упорством тащила Володю к себе домой и просила стать названым братом.

- А ты не отступай, как говорят, гони бегущего, - выслушав Скворцова, посоветовал Теймур.

Но чем больше старался Володя обратить на себя внимание девушки, чем мягче и приветливее обращался, тем холоднее смотрела на него Гюльдаста.

И, как это часто бывает, поглощенный изменчивым отношением капризной красавицы, Володя не заметил другого.

В конце рабочего дня, проходя мимо Володи, Маруся, фыркнув, дунула в облако табачного дыма и, пока юноша виновато разгонял руками тяжелые клубы, вложила в его ладонь записку. Он не успел и рта раскрыть, как Маруся исчезла за дверьми.

- Что это такое? - Гюльдаста вкрадчиво коснулась плеча Володи и скосила глаза на сжатый кулак.

- Ничего, - попытался увильнуть Володя.

- Нет, у тебя в руке записка, - произнесла Гюльдаста тоном строгой сестры, от которой не имеет права ничего скрывать незадачливый брат. Покажи!

- Это же нехорошо - читать чужие записки.

- А 'газве ты мне чужой? - Гюльдаста мило надула губки.

- Здравствуйте, пожалуйста, - обиделся Володя. - Три дня и признавать не хотела меня, а тут вдруг спохватилась - "мы не чужие".

- Ладно, Володя, хватит! Я сказала, значит, все!

Распалясь, Володя в сердцах выложил все свои обиды и сомнения последних дней.

- Нет, Гюльдаста, лучше не играй мной. Когда хочешь - забавляешься, а надоест - отталкиваешь. Ты берешь в свои кошачьи лапы сердце, мягко так берешь... Но тебе ничего не стоит и когти выпустить, помучить человека. Только не думай, что я из-за того костюма страдаю. Нет! Пусть его носит твой отец. Ну и что, если я грузчик? У грузчика тоже есть самолюбие. Я не дам тебе задевать ни меня, ни других.

- Да у тебя оказывается накипело? А кто это "д'гугие"? Их много, или одна? - непонятно, чего больше было в голосе Гюльдасты - сочувствия или насмешки.

- Ну, хотя бы одна...

Гюльдаста рассмеялась.

- Ты, действительно, еще мальчик. Бе'ги свою записку, иди и читай... Хоть наизусть выучи.

- Зря ты считаешь меня мальчишкой.

- Ты настоящий малыш. Посмот'ги на себя. - Она подтолкнула его к осколку зеркала. - Ты же чуть не плачешь.

Ну, этого ты не дождешься!

На этот раз Володя отлично справился со своей ролью, настолько убедительна была его обида, что Гюльдаста уже искренне старалась успокоить юношу.

Но в тот вечер примирения не состоялось. Володя решил выдержать характер. Расставшись с Гюльдастой, он зашел за угол и развернул записку. "Приходи к почте на Коммунистической, ровно в восемь вечера. Мне надо сказать тебе что-то очень важное. Обязательно приходи. М." - прочитал Володя и, машинально начав сначала, попытался разобраться в происшедшем.

Почему вдруг потянуло на откровенность необщительную Марусю? До сих пор они относились друг к другу, как добрые знакомые; куда непринужденнее держались с ним другие девушки артели... Володя старался осмыслить каждый свой, даже незначительный поступок и никак не мог понять, с чем связано предстоящее свидание. Маруся всегда выглядела нелюдимой, одевалась небрежно и всегда казалась незаметной среди кокетливых, ярких подруг. Даже доброта в ней проявлялась как-то неуклюже, стеснительно. И стоило кому-нибудь пошутить над нелюдимостью Маруси, она тотчас замыкалась, как улитка в раковине. И вдруг такая девушка назначает свидание! Это как-то не укладывалось в голове Володи.

Странным показалось желание Маруси и Теймуру, когда Володя рассказал ему о событиях.

"Будь осторожен, Володя. Не выдай себя чем-нибудь, а то все испортишь", - в который раз повторял Теймур.

Северный ветер, поднявшийся еще с утра, к вечеру усилился. Он подгонял прохожих, швыряя в лицо колючий снег, сдувал с карнизов зданий легкие, пушистые облачка. Машины буксовали на обледенелом асфальте.

Без пяти минут восемь Владимир Скворцов подошел к главному подъезду университета, внимательно оглядел противоположную сторону улицы. Не верилось, что Маруся в такую погоду выйдет на свидание.

Однако он ошибся. Девушка была уже на условленном месте. От тревожного предчувствия сжалось сердце. "Видно, дело очень важное и неотложное", подумал Володя и, надвинув шапку на глаза, направился к Марусе, которая топталась на углу, поеживаясь от холода.

Издали заметив Володю, Маруся поспешила ему навстречу. Они остановились на расстоянии одного шага друг от друга. Сильный ветер подталкивал Володю к Марусе, он упирался широко расставив ноги, приподняв плечи. Маруся, прижав посиневшими руками воротник потертого пальтишка, часто постукивала каблуками.

- Хорошо, что пришел! - как всегда, грубовато буркнула она.

Володя недовольно, как и полагалось ему по роли, спросил:

- Что за дело придумала в такой буран?

- Пошли, узнаешь.

- Куда?

- Куда-нибудь. Здесь еще простынешь.

Володя, заметив, что девушка дрожит, тотчас взял се под руку и ввел в помещение почты. Оно было битком набито людьми, ожидавшими троллейбуса; в такую погоду бакинский транспорт обычно сбивается с графика.

- Зачем ты меня привел сюда? - недовольно спросила Маруся.

- Надо согреться немножко.

- Я могла греться и у себя дома.

- Куда же я тебя отведу?

- Не знаю. Лишь бы там было поменьше народу.

- Слушай, брось загадки! Что случилось?

- Только не здесь, Володя... Лучше выйдем. Я совсем окоченела. Но не уйду, пока не поговорю с тобой. Слышишь, придумай побыстрее что-нибудь.

Володя молча взял ее под руку, и они стали проталкиваться к выходу.

- Зайдем в школу. Я здесь учился.

Володя толкнул тяжелую дверь.

Сторожиха преградила им путь, но, узнав парня в потертой стеганке, удивленно всплеснула руками:

- Володя? Какими судьбами, сынок?

Она явно обрадовалась этой встрече, но желанный гость ответил на приветствие безо всякого воодушевления.

- Добрый вечер, тетя Разия.

Женщина укоризненно покачала головой.

- Совсем забыл дорогу в свою школу, сынок. А бывало...

- Вот вспомнил и пришел, - быстро прервал ее Володя. - Можно, я покажу ей наш класс?

- Почему же нельзя, сынок! Покажи, покажи, - и тихонько добавила: - Кто тебе эта девушка?

- Работаем вместе, - торопливо пояснил Володя. - Идем, Маруся.

Он спешил избавиться от расспросов сторожихи. "Как ледышка", - подумал, сжимая в своей ладони руку Маруси. Так, держась за руки, они взбежали на третий этаж. Шагая по широкому коридору, Володя присматривался к табличкам на классных дверях. Он помедлил у десятого "а", но вспомнив, что с полным средним образованием было бы глупо работать грузчиком, прошел дальше и остановился у дверей седьмого "б", расположенного в другом конце коридора.

- Вот мой класс, - обернулся он к девушке.

Но воспоминания детства не интересовали его спутницу. С трудом пересиливая дрожь, она выговорила:

- Давай присядем где-нибудь.

Володя осторожно открыл дверь, в классе было пусто.

- Иди сюда, - позвал он девушку. - Ну, Маруся, говори, в чем дело. Побыстрей, пока никто не мешает.

- Если бы я могла побыстрей, я бы давеча по дороге сказала, - обиделась Маруся, но, заметив нетерпение своего собеседника, как-то жалобно произнесла. - Не торопи меня... - И снова помолчала, почему-то не решаясь посмотреть ему в глаза. - Не подумай чего другого, Володя... Сердце разрывается, когда вижу, как ты лебезишь перед нею...

- Перед кем?

- Сам знаешь. Не перебивай меня. И без того мысли путаются... Почему ты так унижаешься перед нею? Она играет с тобой, Володя. Не верь ей, не верь!

- Да о ком ты?

- Гюльдаста!... Она никогда не полюбит тебя.

Володя придвинулся к Марусе и небрежно спросил:

- Только из-за этой чепухи ты вытащила меня да еще в такой буран?

Маруся закусила губу, отвернулась.

- Да, только для этого, Володя!

- Вот тебе и на! А я - то думал...

- Жалко тебя, Володя!

- Ну знаешь... Капризы такой девушки, как Гюльдаста, можно и потерпеть.

- Может быть. Тебе виднее. Но она никогда не полюбит тебя! Она... она с другим встречается.

- Неправда. Гюльдаста - красивая девушка, честная. Почему ты встаешь между нами?!

- Ты сам, Володя, третий - лишний... Я много раз видела ее с каким-то парнем.

- Неправда!

- Значит, я еще и обманщица!

- Ты ни за что ни про что чернишь девушку, которую я уважаю. Говоришь, Гюльдаста встречается с другим? Но если есть такой, у него должны быть имя, фамилия. - Володя вызывающе усмехнулся ей в лицо.

- Не знаю я его имя. Если б знала, сказала. Только бы ты не унижался перед ней.

- Я не верю! Не верю тебе.

Куда девались гордость и самолюбие Маруси! Не стыдясь слез, она так искренне, с такой нежностью просила его о доверии, что Володя едва не забыл свою роль. И только вспомнив великолепное притворство Гюльдасты, вовремя овладел собой.

- Не верю никаким клятвам. Не старайся, - как можно грубее оборвал он девушку. - Только собственным глазам...

Маруся заплакала, закрыла ладонями пылающее лицо. Через несколько секунд она, вскинув голову, рывком запахнула пальто.

- Хорошо. Пусть! Пусть! - и хлопнула дверью. Володя и опомниться не успел, как ее шаги простучали и стихли в конце коридора.

Нет, тысячу раз - нет! Маруся пришла не по наущению Гюльдасты, а по зову сердца. Маруся, Маруся! Неужели?...

Володя Скворцов возвращался домой, не замечая холода, и прохожие удивленно оглядывались на беспричинно улыбающегося юношу.

Под утро ветер утих.

Солнце пробилось сквозь облака. Но было все еще морозно. Первое, что заметил Володя утром - отсутствие Маруси. Почувствовал, что-то случилось, и Гюльдесты не было. Девушки тоже забеспокоились о подругах, решили обязательно навестить их после работы.

Володя еле дождался перерыва, забежал в магазин неподалеку, и, по телефону связавшись с уголовным розыском, попросил во что бы то ни стало разузнать, где находятся Гюльдаста и Маруся. И в случае чего - немедленно позвонить в детский садик Шойле-хакум, вызвать его к телефону.

Часа через три Шойля-ханум послала уборщицу с просьбой помочь переставить большую пальму. Войдя в кабинет заведующей детсадом, Володя плотно прикрыл за собой дверь, схватил телефонную трубку. Алеша Филиппов сообщал, что Маруся сильно заболела. Ночью температура подскочила до сорока. Пришлось отправить в больницу. Говорят - двустороннее воспаление легких. Гюльдаста же вышла сегодня из дому позже, чем обычно, и так неожиданно наняла такси, что Абдуррахман успел запомнить только две последние цифры номера и цвет машины. "Победой" молочного цвета Теймур занялся лично. Он установил, что таких "Побед" в таксомоторном парке Баку семьдесят восемь и только у четырнадцати номерной знак кончается числом 19. Но три машины стояли на ремонте, остальные одиннадцать работали в городе и апшеронских предместьях. Теймур обратился в автоинспекцию, попросил как можно скорее разыскать нужную машину.

- Где Гюльдаста? - этот вопрос не давал ему покоя. - Что она еще выкинула, заметая следы?...

А Гюльдаста в это время сидела в больничной палате, ласково поглаживая горячую ладонь подруги.

- Не волнуйся, Маша, - подсела она к самому изголовью больной. - Мне сказали, что дней за десять-пятнадцать ты вылечишься. Это не опасно.

Маруся, неузнаваемо осунувшись за ночь, облизнула сухие, в трещинах губы.

- Где мама?

- Твоя мама сегодня всю ночь не сомкнула глаз. Хочешь, я заменю ее?

Маруся прикрыла глаза, ответила чуть слышно:

- Не знаю... Как хочешь. Зачем тебе?

- Скажи... Я все для тебя сделаю, - произнесла Гюльдаста голосом человека, готового на самопожертвование.

- Не мучай его.

- Кого?

- Володю, - Маруся высвободила руку, вцепилась в край одеяла.

- О чем ты, Маша? Что я должна сделать для него?

- Скажи ему правду. Лучше правду. Он не нужен тебе. Ты же с другим... Прошу тебя. Я же своими глазами... - она замолчала, на скулах выступили капельки пота.

- Что ты видела? С кем? Ну, гово'ги же! - Гюльдаста, оглянувшись на дверь, низко склонилась к пылавшему жаром лицу.

- Не знаю. Кто такой не знаю. Потому и не верит он мне.

Гюльдаста, удивленно глянув на Марусю, произнесла, растягивая слова:

- Бедная девочка, да ты влюбилась в него.

- Не знаю...

- Послушай, Маша, я не стану обманывать. Ты что-то путаешь. У меня никого нет. Слышишь? Ни-ко-го.

- Ты красивая. Очень красивая, - глаза Маруси влажно заблестели. - А сердце у тебя... Холодная ты.

- Нет, Маша, - мельком глянув на часы, Гюльдаста решительно поднялась. - Ты совсем не знаешь меня. Слушай меня внимательно, Маша. Может, мы больше не увидимся. Не нужен он мне, твой Володя. Если сумеешь... Будь счастлива, Маша.

То ли от нервного напряжения, то ли от высокой температуры Маруся впала в беспамятство.

В полдень Алеша, наконец, заметил Гюльдасту на улице, невдалеке от ее дома. Гюльдаста почему-то не зашла домой, хотя даже губы у нее посинели от холода, а стала кружить по городу. Потом она купила билеты и вошла в кинозал.

Алеша последовал за нею. Весь сеанс он не спускал глаз с пушистого платка Гюльдасты.

В больницу к Марусе Володя попал только к вечеру. Опасливо присел на табурет, со страхом вглядываясь в неподвижное лицо девушки.

- Маруся, Маруся! Это я...

Рядом в полумраке шевельнулась незамеченная им фигура. Догадался мать. Такие же прямые, как стрелки, брови, широко расставленные глаза.

- Вы Володя? Она всю ночь бредила... Звала вас.

Володя долго не решался посмотреть в глаза усталой, видимо, о многом догадывавшейся женщине.

- Больше она никого не называла по имени?

- Звала. Меня звала... И отца, и сестру. Но больше всего вас... Еще о Гюльдасте много говорила.

- О Гюльдасте?

- Да, - ответила женщина и смахнула набежавшую слезу. - Приходила утром. Все о чем-то шептала, все выпытывала что-то. А потом Марусе совсем плохо стало. Я в коридоре была, слышу - стонет. Вошла я, а та уже встает. Спать меня отсылает. Не надо, говорю. Справлюсь как-нибудь... Да и полегчало ей.

В палату заглянула дежурная медсестра. Володя поднялся, тяжело вздохнул. Но все же, шагая к трамвайной остановке, он думал не столько о Марусе, сколько о странном посещении Гюльдасты.

Не зря приходила. Раньше всех успела. Что ее беспокоит? Конечно, записка. Видела, как Маруся передала мне записку и что-то заподозрила. Интересно получается; я ее подстерегаю, а она - меня. Выведать приходила, что знает Маруся. Значит, Маруся не зря предупреждала, значит, видела ее с кем-то. С кем? Вот это и тревожит Гюльдасту. Ну и хитра! Что могла ей сказать Маруся? Видеть видела. - это точно. А имени не знает, кто такой - не знает. Уж в этом Гюльдаста убедилась. Успокоилась, небось. Очень важно ей это было, если не постеснялась у больной выспрашивать. Теперь все отрицать будет.

XIII

После сеанса у выхода из кинозала образовалась пробка. Алеша энергично заработал локтями - не потерять бы! И, увидев впереди пуховый платок, облегченно вздохнул. Гюльдаста не спешила домой. Вот она вынырнула из магазина и поплотнее укуталась платком - одни глаза сверкают. Вот она подошла к своему дому, помедлила. Раздумав, резко повернула назад. Алеша не отставал от нее. Гюльдаста вела себя более чем странно. "Уж не заметила ли?" - с тревогой думал Алеша, едва успев отскочить в подворотню.

Теймур, наконец, нашел водителя "Победы" и, обстоятельно расспросив его, узнал, что утром, около девяти часов он подвез на морской вокзал женщину. Портрет Гюльдасты шофер нарисовал довольно точно, причмокивая при этом губами от восторга. И все не мог забыть, как долго держался в машине аромат ее духов. Пассажирка там же рассчиталась с шофером и отпустила такси. Шофер признался, что отъехал не сразу, все смотрел вслед этой необыкновенно красивой женщине. Она вошла в зал, где помещались билетные кассы...

Эту женщину вспомнила и кассирша, которая продала ей билет на Красноводск.

Теймур поспешил на свидание с Алешей Филипповым, но того не оказалось на условленном месте. В окнах Гюльдасты не было света. "Гюльдаста купила билет на Красноводск. Сейчас теплоход в море... Если Гюльдаста на борту, значит, она перехитрила нас. Раньше она сама сообщала нам о каждом своем шаге, теперь, ослабив нашу бдительность, ускользнула. Допустим, я настигаю ее на теплоходе... Она, как ни в чем не бывало, сообщает, что едет в Узбекистан, к матери. Так... Значит, Гюльдаста на борту теплохода. Но где же ее тень, где Алеша?

Старый Абдуррахман сообщил Теймуру, что час тому назад женщина, похожая на Гюльдасту, подошла к дому, но почему-то поспешно удалилась. Похоже, чего-то остерегалась. Алеша ушел следом.

Алеша, следуя за своей подопечной, подошел к темным, кривым переулкам возле базара, который в просторечье давно прозван Кубинкой. Улочки и тупики были безлюдны. Вдруг из темноты мужской голос окликнул:

- Дилавер, это ты?

Женщина, за которой следил Алексей, облегченно ответила:

- Ох, и устала я! Посмотрите, кто там увязался за мной.

Только тут понял Алеша свою ошибку: эта женщина - не Гюльдаста! Но и пальто, и пушистый платок были совершенно одинаковы, и фигурой она напоминала Гюльдасту. Даже высокие ботики так же отвернуты ворсистой изнанкой... Голос у нее был густой и сильный, и "р" она выговаривала твердо.

Алеша, попятившись, хотел скрыться за углом. Но и там путь был прегражден. Две тени, сближаясь, подступали к Алеше, и он понял - выхода нет. Схватки не миновать. Что им объяснишь?

Если бы это была Гюльдаста, он мог бы сказать. Как-никак вместе ездили на Банк... Сказать, что нравится ему девчонка. Думал, свободная. Но теперь... "Гюльдаста провела меня, как слепого щенка. Ох, дурак", - подумал Алексей и прижался к стене, пошире расставил ноги.

- Эй ты, недоносок ишачий, чего пристаешь к чужим женам? Что, тебе девушек мало? - сиплый голос прогудел совсем рядом.

Алеша, не успел ответить. Тяжелый, как кувалда, кулак швырнул его головой об стену. Второй удар пришелся по скуле. Алеша выхватил из кармана пистолет, выстрелил в землю.

Тени метнулись за угол. Удаляющийся топот - и все стихло.

Алеша пришел в себя, вместе с кровью выплюнул в грязь выбитый зуб и тяжело поднялся. Ныло плечо. Держась за стену, он с трудом выбрался из переулка. Постоял, вцепившись пальцами в штукатурку, и вдруг расплакался навзрыд, по-мальчишески, от досады, от бессильной ярости и стыда за свою ошибку.

Через полчаса, едва шевеля разбитыми губами, он отрывисто рассказывал Теймуру о происшедшем. Алешу трудно было узнать. Правое веко так распухло, что закрывало весь глаз, из носа все еще сочилась кровь. Володя Скворцов от негодования стучал кулаком о стену и ругался на чем свет стоит.

На другой день, просматривая суточную сводку происшествий, подготовленную республиканским управлением милиции, Теймур обнаружил сообщение с теплохода "Узбекистан", следующего рейсом Баку-Красноводск: "Около девяти часов вечера гражданка Гюльдаста Мюршуд гызы Шахсуварова бросилась в море и утонула".

В первые минуты Теймуру показалось, что земля уходит из-под ног. Значит, все. Значит, навсегда. Замела следы. Теперь никогда не прихлопнуть эту змеиную нору.

Но странно, чем больше анализировал Теймур события последних дней, тем зримее вставал перед ним живой, изменчивый образ Гюльдасты, тем больше овладевали им сомнения. Не могла такая, как Турач, покончить с собой. Чужие жизни для нее - ничто, но своя... Тут что-то не так. Гюльдаста изобретательна, рискованна, а уж тем более там, где дело касается спасения собственной шкуры. Такую голыми руками не возьмешь. Это - ее очередной фокус, чтоб выиграть время, чтоб оборвать следы. Нет, Гюльдаста не из тех, кто сам уходит из жизни.

Однако, дело это приняло совершенно неожиданный оборот. Старшина Ширинов, оперуполномоченный с теплохода "Узбекистан" позвонил Теймуру, как только вернулся из Красноводска. Они встретились в морском отделении республиканского управления милиции. Вот что рассказал Ширинов:

- Вечером, часов в девять я зашел в буфет. Даже стакан чая не допил... Слышу. - страшный шум на палубе. Кинулся туда. Паника, крики. "Женщина в море!" Бросилась сама! Все кричат, суетятся. Я от одного к другому: Кто видел? Как случилось? Как выглядела женщина? Никто толком ничего не знает. Никто не видел. Сначала подумал, может, оступилась нечаянно? Или со злым умыслом столкнули человека... Стемнело, хоть глаз выколи. Включили прожектор, пошарили вокруг по воде. Ничего. Наконец, попросили пассажиров занять места согласно билетам. И только тогда оказалось, что одно место в каюте второго класса пустует. Там мы обнаружили дамскую сумку, белую пуховую шаль и черное пальто... В сумке пятьсот тридцать рублей денег, билет, зеркальце, расческа и паспорт. Вот... И свидетели подписали протокол.

Старшина для пущей убедительности выложил перед Теймуром содержимое сумки. С волнением раскрыл Теймур паспорт. Да. Сомнений не оставалось - это был паспорт Гюльдасты. Тот самый, что несколько месяцев назад держал он в своих руках.

- Послушай, старшина... Ты уверен, что Гюльдаста действительно бросилась в море? - спросил Теймур.

Старшина вместо ответа кивнул головой в угол, где на столе лежало пальто Гюльдасты и шаль.

- В кармане пальто обнаружен ключ, - все более мрачнея, старшина пододвинул Теймуру ключ от квартиры Гюльдасты.

- Ну, все-таки... - настаивал Теймур. - Как же, а? Столкнули ее в море или упала нечаянно? Неужели самоубийство?

Старшина покрутил головой, откашлялся и посмотрел в упор.

- Вас обвиняет она, товарищ младший лейтенант, - старшина медленно выдвинул ящик письменною сгола. - Вот... Посмотрите сами. В кармане ее пальто нашли.

Положив перед младшим лейтенантом записку, старшина виновато понурился..

Не касаясь руками мятого листка, читал Теймур предсмертную записку Гюльдасты:

"Не знаю, прибьет ли к какому-нибудь берегу мои труп. Обо мне никто не заплачет, ни мать, ни отец. Я очень одинока. И пользуясь этим, сотрудник милиции Теймур Аббас оглу Джангиров преследует меня, склоняет к бесчестью. Я измучена его угрозами. Сил нет терпеть. Лучше умереть, чем быть обесчещенной. Если бы только знать, что негодяй будет наказан... Г. Шахсуварова".

- Какая подлость! - опершись обеими руками, Теймур поднялся из-за стола. - Теперь-то я абсолютно уверен. - она жива.

Но дальнейшее расследование не дало никаких результатов. Ключом, который привез старшина, открыли квартиру Гюльдасты. Оказалось, что она и дома оставила "прощальную" записку. Волосы, найденные на шали, ничем не отличались от тех, что хранились в архиве. Отпечатки пальцев на билете, зеркальце и расческе совпадали с отпечатками, которые когда-то получил Теймур. И почерк... Обе записки и то объяснение, что хранилось в деле, были написаны одной рукой. Маруся подтвердила, что от последних слов Гюльдасты у нее на душе остался неприятный, тревожный осадок. Очень странно прощалась Гюльдаста. Будто знала, что последняя это встреча.

Теймур подал подробный рапорт Тарланову и, ожидая вызова, заранее предчувствовал недоброе. На следующий день его вызвали к майору.

- Из тебя не выйдет оперативника! - отчеканил Тарланов, едва Теймур переступил порог его кабинета. Майор раздраженно шагал вокруг массивного сгола. - В лучшем случае из тебя получится теоретик. Но для практического дела ты непригоден. Постой, дай сказать. Верно, ты однажды неплохо провел операцию. Но что там было сложного? И пусть твои теоретические обоснования всегда безукоризненны... Этого мало, понимаешь, мало, если нет настоящего чутья, хватки. А у тебя их нет. Ты хотел отличиться, стать героем? А что вышло? Ты проиграл и Гюльдасте, и мне. Что ты сумел доказать? Если это действительно преступница - ты упустил ее. А вдруг... А вдруг, ты затравил совершенно невинного человека? Попробуй теперь, докажи. Пока ты разводил свои теории, Гюльдаста замела следы и исчезла... А как смело брался! Сколько спорил со мной! "Прошу вас, товарищ майор! Разрешите, товарищ майор! Дайте срок, товарищ майор!" Что я тебе говорил? Ты и слушать не хотел. Зря старался выше головы прыгнуть! Только дело испортил. Гюльдаста в своей смерти обвиняет тебя. Ты понимаешь, что это значит? Что молчишь?

Теймур устало произнес:

- Я подавал вам рапорт. Если считаете нужным, прошу отстранить меня от оперативной работы.

- Это само собой, - Тарланов вздохнул. - Только не думай, что зло во мне играет сейчас... Поверь, обидна твоя неудача. Говорю от души. Давно хотелось выложить все, что думаю о тебе.

- Большое спасибо, - Теймур кивнул.

- Ты еще иронизируешь? - поостывший было Тарланов вновь распалился. Может быть, ты хочешь сказать, что с Гюльдастой и я бы не справился? Говори! Все равно уходишь из моего отдела. Давай, говори! Не бойся. За правду не наказывают.

Теймур молчал.

Но Тарланова уже занесло. Понимал, как тяжело переживает Теймур свое поражение. И, все-таки, именно сейчас хотел, очень хотел услышать признание в своей правоте. Чувствовал, что-то большее, чем объяснение начальника с провинившимся подчиненным стоит за этим разговором, и настойчиво тянул Теймура к барьеру той откровенности, за которым исчезает субординация, обязательная официальность взаимоотношений. Зачем он это делал? Он и сам не знал, но остановиться не мог.

- Ну? Молчишь и думаешь, - "он тоже не справился бы с Гюльдастой"? Какая чепуха! Скажешь кому-нибудь, засмеют. Меня все знают. "Уж раз Тарланов взялся" - вот как говорят. Ты и сам не раз говорил мне об этом. Говорил?

- Да, говорил.

- Ну, в таком случае... - Тарланов с удовлетворением оперся о стол пухлыми кулаками.

Теймур поднялся.

- Верно, говорил. Вы - настоящий оперативник. Но разве это все? Я вот смотрю, как вы работаете, думаю... Порой даже завидую. И все-таки мешает вам безразличие.

- К кому? К чему я безразличен? К закону, скажешь? Или, может, к преступникам? - Тарланов перегнулся через стол.

- И к тому, и к другому. Иначе вам не удавалось бы с такой легкостью и быстротой заканчивать дела. Тревожили бы не только факты преступления. живые люди. А вы больше для плана стараетесь. Для благополучных рапортов. Возьмете одного, двух... Оформите для прокуратуры, и дело с концом. Вот, мол, как здорово мы разоблачаем и боремся с преступностью. А за спиной этих двух-трех остаются другие. Те, кто незримо способствовал преступникам. Те, кому удалось уползти в сторону, затаиться. А, может быть, просто запутавшиеся в беде. Люди, живые люди. Что толкнуло их на скользкий путь? Что? В этом важнее всего разобраться, понять. Что говорить, в нашем деле можно обойтись и без этого. Вы отлично обходитесь.

- Выходит, по-твоему, я бесстрастный чиновник? - совсем тихо спросил майор.

- Нет, страсть у вас есть. Охотничья страсть... Спортивная, что ли... Выйти на след, настигнуть, взять. Вот и все. Потом чувство еще одной победы.

Тарланов покачал головой, тяжело опустился в кресло.

- Я обещал, что не накажу тебя. Счеты сводить не собираюсь. Но все-таки скажу... Ты неблагодарный человек, Джангиров. Сначала казалось - скромный парень, видимо, тут я промахнулся. Подумать только! После такого позорного провала ты еще смеешь поучать!

Теймур возразил совершенно спокойно и твердо. Только желваки заиграли под скулами.

- Не проиграл я операцию, товарищ майор! Согласен где-то ошибся. Но не проиграл. Чувствую...

- Опять чувства? - Тарланов деланно рассмеялся вслед уходящему Теймуру. Когда за младшим лейтенантом закрылась дверь, он хмуро уставился на пустой стол, мысленно спорил, доказывал свое. На телефонные звонки отвечал раздраженно и ни с того, ни с сего накричал на инспектора ГАИ.

Через несколько дней Теймура назначили начальником паспортного стола вместо женщины, которая, наконец, после долгих хлопот, переехала в другой город, к мужу.

Завершение дела "Гюльдаста-Турач" поручили Владимиру Скворцову. Однако обыск, произведенный на Банке, тоже не дал никаких результатов. В чемодане Гюльдасты не оказалось ничего, кроме подарков тетке и ее детям. Ничем не подтвердились также подозрения насчет Фахраддина.

Прошло еще два месяца. Гюльдаста не подавала никаких признаков жизни.

Но Теймура не покидало ощущение подвоха. Так бывает после большого пожара, когда вдруг хлынет ливень, прибьет пламя. Кажется, не осталось и искры. Но где-то подспудно тлеют невидимые головешки... Из его предположений складывалась довольно правдоподобная версия.

Гюльдаста, убедившись, что кольцо стягивается все туже, пошла на рискованное, отлично продуманное дело. С одной стороны, - такая неожиданная смерть раз и навсегда прекращала преследование. С другой стороны, посмертной запиской она обезвреживала самого опасного врага - Теймура.

Мнимое самоубийство было разыграно безукоризненно, вплоть до мельчайших деталей. Гюльдаста демонстративно купила билет в каюту второго класса. Теймур предполагал, что в это же время какая-то незаметная пассажирка приобрела палубный билет в соседней кассе. Скорее всего, Гюльдаста покинула теплоход еще до отплытия, вместе с провожающими. Ее неизвестная сообщница незаметно юркнула в каюту, номер которой значился в билете, купленном Гюльдастой, оставила там шаль, сумку и пальто Гюльдасты, затем вышла и заняла место в обшем зале. Воспользовавшись темнотой, она вышла на палубу и подняла тревогу. Гюльдасты во время проверки пассажиров в каюте не оказалось. Таким образом, цель была достигнута. Ее записка о причинах мнимого самоубийства вынуждала Теймура отстраниться от этого дела. Правда, никто, казалось, не придавал значения дикому вымыслу Шахсуваровой. Но записка существовала, ее подшили в дело. И Теймур помнил об этом. Гюльдаста показала прекрасное знание юриспруденции.

Десятки раз перебирая в памяти все случившееся, Теймур взвешивал, вспоминал и предостерегающие слова товарищей. "Не идеализируешь ли ты свою противницу?" В самом деле... Может, он, стараясь оправдаться в собственных глазах, невольно сгустил краски? Придумал этакую роковую женщину, хищную и сильную, поединок с которой не каждому под силу?

Анализируя, мысль, снова высвечивает каждый поступок Гюльдасты. И Теймура снова удивляет последовательная логичность всех ее действий. Нет, умная баба. Умная, прозорливая. В этом он не сомневался. Настораживало другое: если допустить, что версия его соответствует действительности, почему же тогда бандиты, прекрасно зная, кто идет по следу - не трогают его самого?..

Почему?

С кем было поделиться своими сомнениями? С Володей? Но он так откровенно сиял при встречах, что Теймуру не хотелось портить ему настроение. Все вокруг знали, - если Скворцова нет на работе, значит, он в больнице, у постели Маруси.

В середине лета все сотрудники были приглашены к нему на свадьбу. Теймур вместе со всеми кричал - "Горько!" - и посмеивался, глядя, как тянется Володя к губам Маруси, не дожидаясь "команды"...

Под шум общего веселья Теймур незаметно вышел в переднюю. Володя поймал его уже в дверях.

- Останьтесь, Теймур Аббасович. Свои же все. Отвлечься надо вам...

Теймур упрямо покрутил головой:

- Не сердись. Не могу я. Все равно - одно в голове. А за тебя я рад, Володя. Ну, иди, иди, - он подтолкнул жениха к двери и, рванув воротник гимнастерки, вышел на улицу.

Теймур стал еще более замкнутым, необщительным.

И не только на работе. Дома, случалось, за весь вечер слова не скажет. Мать замечала - сидит над книгой, будто читает, полчаса, час, а все в одну и ту же страницу смотрит. Или как потерянный бродит из угла в угол. Сердце Джаваир разрывалось от тревоги. Но каждый день она встречала Теймура приветливой, спокойной улыбкой. Всей мудростью своей понимала мать, нельзя плакать, нельзя спрашивать. Надо крепиться, ждать, пока вернется к сыну радость. Только ночью тихонько подходила она к постели сына, как много лет назад, когда мужчина еще был мальчишкой.

Нарушая неписаный закон старшинства, Сеймур все чаще стал подбадривать брата. Делал он это, как ему казалось, осторожно и тонко. Теймура трогало участие брата. Он терпеливо выслушивал его серьезные, рассудительные советы, все стараясь понять - а что он сам, Сеймур, думает о жизни? Во что верит, к чему стремится...

- Скоро ты положишь себе в карман диплом. Я это говорю к тому, что, может, тебе перейти на другую работу? Сейчас дел везде хватает. Фронтовик, член партии, юрист с высшим образованием. Можно такую жизнь наладить!

Теймур ерошил тщательно причесанные волосы доморощенного философа, легонько шлепал его по затылку. Что он там знает о жизни, этот юнец. Впрочем, где-то Сеймур, кажется, прав. С дипломом можно запросто устроиться, найти работу почище. И пропади все пропадом... Хватит, отвоевался... Живут же люди по-человечески - цветочки разводят, рыбку удят. Такие мысли приходили чаще всего по вечерам, под тоскливый шорох дождя, или вой ветра.

Но наступал новый день со множеством забот и тревог. Теймур нашел их даже на спокойном месте начальника паспортного стола. И ночные раздумья о цветоводстве, рыбалке вызывали уже только чувство неловкости, стыда. Настолько нелепой казалась ему любая другая жизнь.

XIV

Так прошло два года. Работой Теймура были довольны. Его даже повысили в звании. В положенное время в ящик письменного стола лег диплом юриста, на который Сеймур возлагал столько надежд.

Да, казалось, и в самом Теймуре поубавилось страсти разведчика. Правда, он не сделался общительнее, но людей не сторонился. Спокойнее стал относиться и к работе товарищей-оперативников, хотя еще иногда завидовал им тайно.

Как-то вдруг состарилась мать - голова ее совсем побелела, и Теймур все чаще ловил себя на смутном чувстве вины перед этой тихой, до боли родной женщиной. Еще несколько лет назад она настойчиво уговаривала его жениться, будто невзначай заводила разговор о знакомых девушках. А теперь замолчала. И молчание это было укором, безнадежным примирением с несбывшейся мечтой о внуках. Теймур понимал и другое - женитьбы его ждет и младший брат; вечерами Сеймур исчезал. Возвращаясь поздно, старался бесшумно нырнуть в постель.

Но если бы Теймур и женился. - разве приведешь молодую жену в их тесную общую квартирку из двух небольших комнат? Поразмыслив, он решил подыскать себе другое жилье. Может, это развяжет руки Сеймуру, женится брат, и мать, наконец, увидит невестку, внуков. Теймур подал заявление с просьбой выделить ему комнату в одной из новостроек. И здесь ему неожиданно помог благоприятный случай: Теймуру предложили однокомнатную квартиру, которая освободилась в связи с переездом многосемейного сотрудника.

Из дому он не взял ничего, кроме тахты и пары стульев. Обедать ездил к матери - это было обязательным условием Джаваир. Она очень дорожила этими короткими часами, когда вся их маленькая семья собиралась под родной крышей.

Однажды вечером Теймур решительно остановил брата у калитки.

- Послушай, ты не жди меня. Я о женитьбе говорю. Если кто-нибудь есть на примете... женись. Ждет ведь мать...

Сеймур отвел глаза.

- Нет, Теймур. Как ты, так и я. Вперед соваться не буду. Успеется.

Теймур разозлился:

- Брось темнить! Какая разница, кто когда женится? Женись и все! Есть у тебя девушка?

- Нет!

- Куда же ты вечерами бегаешь?

- Иногда, бывает, - срочный заказ, один на курорт опаздывает, другой в отпуск спешит, просят поскорее зубы отремонтировать. Вот и приходится по ночам...

- И все?

- Да нет, понимаешь, девушки у меня есть, но...

Сеймур замолчал: непривычно это было. Братья никогда раньше не заводили таких разговоров. Теймур нахмурился:

- Как знаешь. Я перешел отсюда, чтобы тебе было свободнее.

Сеймур ничего не ответил.

Как-то в воскресенье, спускаясь по улице Чкалова, Теймур увидел на фасаде Музея искусств транспарант "Выставка молодых художников". Трудно сказать, почему его вдруг потянуло на выставку, - к изобразительному искусству он всегда был довольно равнодушен. В залах было немноголюдно. Монотонный голос экскурсовода навевал дрему. И Теймур пошел наугад от полотна к полотну. Нет, здесь ничто не привлекало внимания, - уж очень красивыми, как на плакате, выглядели люди. В жизни, наверно, вот этой матери-героине достается немало. А с портрета улыбается, сложив руки на животе, самодовольная, слишком уж молодая женщина.

Нефтяные камни... Это интересно. Схлестнулись две встречные силы на эстакаде - люди и ветер. Люди идут, будто сдвигая плечами гигантскую тяжесть. Идет смена на вахту... Сумгаит... Мингечаур... Удивительно! Здесь, в выставочных залах, раскрывалась летопись великих перемен в судьбе Азербайджана...

"Нет, не зря позвал меня транспарант на фасаде", - думал Теймур, пробираясь к выходу.

Стой! А это что? Почему он раньше не заметил? Карандашный портрет работника милиции. Автор - Л. Ашрафзаде. Давно ли это художники стали интересоваться милицией? Да он скорее похож на философа, чем на... Задумался. Лицо сосредоточенное, угадываются воля, ум.

Ляман Ашрафзаде. Неужели та самая, что бросила тогда на прощание: "Не ищите меня"! Когда это было? Сколько лет назад? Почему он не разыскал ее тогда? Ведь это была та единственная девушка, именно та, которую ждут, ищут годами.

Художница искренне, по-своему свежо видит, рассказывает о людях. Вот портрет мальчишки: кто-то окликнул пацана, он на миг оторвался от важного дела, рассеянно вскинул брови. Девочка-подросток в костюме танцовщицы глянула в зеркало и впервые смутилась своей красоты. Молодой нефтяник с выразительными руками, - таким можно все доверить, - новорожденного и стальные трубы, хрупкую ветку и знамя.

Какой глубокий и богатый мир характеров, настроений, образов открылся Теймуру в этих портретах. И каждое лицо как бы открывало частицу души художницы, рассказывало о том, что ей дорого в людях.

Как странно они тогда познакомились. И уж совсем нелепо расстались.

"Не ищите меня..."

Через неделю, воскресным утром Теймур снова входил в Музей искусств. Странно - сегодня, вновь просматривая работы Ашрафзаде, он открывал в них то, что осталось незамеченным в первую встречу с героями молодой художницы. Как будто она доработала их, обогатила какими-то деталями, тонко подмеченными штрихами.

Вот, например, женщина, что сидит над старыми письмами. Как молодят ее мерцающие из-под тяжелых век глаза...

- Товарищ лейтенант?

Он обернулся на знакомый голос и увидел Ляман в легком летнем платье. Она улыбалась ему, удивленно вскинув брови, словно не веря своим глазам:

- Вы? На выставке?

Теймур снял фуражку, растерянно взъерошил свои жесткие, курчавые волосы. От этого его лицо стало озорным.

- Помните, я вам говорил, что наступит время, когда я приду на вашу выставку.

- Ну, и как? Вам нравится? - спросила Ляман серьезно.

- Я пришел сюда во второй раз, чтобы посмотреть на ваши работы.

- И наверно, знали, что встретите меня здесь.

- Нет, это мне и в голову не приходило.

Они помолчали, но вскоре Ляман тоном любезной хозяйки предложила гостю:

- Хотите, я прокомментирую содержание этих работ?

- Нет. Разрешите, я расскажу сам. А вы послушайте.

Брови Ляман снова удивленно вскинулись:

- Пожалуйста.

Теймур подошел к портрету мальчика.

- Этому сорванцу три-четыре года. Балкон их квартиры выходит на улицу и мать так любит посудачить, что иногда разговоры с соседкой на противоположном балконе длятся часами. Мальчонка остается один и делает все, что ему заблагорассудится. Озорник и выдумщик очень переимчив. Он хочет все знать, вечно что-то изобретает. Мне кажется, когда он попадает в гости к соседям, те не чают как избавиться от непоседливого мальчишки.

Ляман улыбнулась ему признательно, это придало смелости Теймуру, когда они перешли к следующему портрету.

- А здесь, мне сдается, изображен ваш завуч. Здесь вы стремились не столько к портретному сходству, сколько к раскрытию характера, внутреннего мира, и, по-моему, вам это удалось.

- Знаете, - тихо произнесла Ляман, - он так и не смог добиться своего. Умер. Этот рисунок... Таким он остался в моей памяти.

Они минуту помолчали, как бы отдавая долг памяти художника. Теймуру хотелось развеять набежавшую грусть. Взяв Ляман за локоть, он подвел ее к картине. - А эта девушка мне очень нравится. Может, потому, что она очень похожа на вас. Правда, она гораздо младше... Это - вы, когда были подростком. Конечно, я не специалист, но мне кажется, что в ваших портретах почти нет вымысла. Вы пишите так, как видите и чувствуете.

Ляман вдруг примолкла, как-то замкнулась. Она почему-то не могла сейчас улыбаться и шутить с Теймуром. Словно не о ее рисунках рассказывал он, а о том, что продумано и пережито за эти годы. Почему ей так неловко? Почему? Разве ей неприятны слова Теймура, то, что угадывалось за ними? И почему вдруг так сблизил их этот час, будто бы ни к чему не обязывающий разговор. Ведь он может просто сейчас сказать "до свидания" и уйти. Но он не хочет уходить. И ей, Ляман, почему-то не хочется этого.

Девушка мельком глянула на себя в одно из огромных старинных зеркал и встретилась с таким зовущим взглядом Теймура, что почти бегом кинулась из зала.

Они медленно спускались к набережной. Ляман с любопытством, искоса поглядывала на Теймура. Он был намного выше ее. Чтобы увидеть его глаза, надо было запрокинуть голову. Лицо усталое. А форма ладно сидит. О чем он думает сейчас? И вообще он совсем не такой, каким показался ей тогда. Так интересно говорил о картинах. Вернее, о людях. А сейчас молчит. Сколько можно молчать?

Вышли к морю, присели на скамью.

- Как идут ваши дела? - Ляман первой нарушила молчание. И тут же сердито подумала о банальности своего вопроса.

- Неплохо. А у вас? Помните, брат...

Ляман охотно заговорила о Наримане, - он уже кончает школу, мечтает о Политехническом институте. Пожаловалась, что очень постарел отец, а мать в последнее время стала страшной ворчуньей. Из разговора Теймур понял, что она еще не замужем.

- А вы, Ляман? Чего ждете вы? - неожиданно спросил он, обернувшись к девушке. - Закончили училище, стали зрелым художником и такая... Вы очень красивая, Ляман. Вот видите, мне даже не страшно говорить вам об этом.

Ляман откинулась на спинку скамьи, задумалась.

- Мне тоже легко говорить с вами о многом. Не знаю - почему. Хотите правду? Я ведь не очень счастлива. Иногда подруги говорят, - глупая. Любит тебя человек, ну, и выходи за него. А я... А если он мне только нравится? Если нет у нас с ним и не может быть ничего... Не могу торговаться с собственным сердцем. И это, наверное, чувствуют мужчины. Как будто даже сторонятся.

Мимо них, прихрамывая, прошел худой, светловолосый парень.

- Лютфн! - Теймур поспешно поднялся и сделал несколько шагов к нему.

Парень остановился. Его глаза, удивленные, неожиданно громадные на узком, бледном лице презрительно прищурились, дрогнули губы.

- Ты не узнал меня, Лютфи? - стараясь скрыть смущение, Теймур почти вцепился в худого и хрупкого парнишку.

- Узнал... - дрожа от возмущения, воскликнул Лютфи - Как не узнать... Ты убил Гюльдасту! Негодяй! Ты карьерист и убийца!

Теймур огляделся. К счастью, аллея была пустынной, только вдалеке сидели над детскими колясками две старушки. Что сказать этому парню? Никогда так тяжко не оскорбляли Теймура. Если бы это был не Лютфи, а другой, Теймур не стерпел бы. Но перед Лютфи он стоял, опустив голову. Многое вспомнилось сейчас и многое стало понятней. Теперь-то он знал, почему так загорались глаза Лютфи при имени Гюльдасты в первые встречи. Что он мог сказать сейчас Лютфи, потерявшему самое дорогое? Что Гюльдаста жива? Он не поверит. Он знает о записке.

Кто-то потянул Теймура за рукав. Ляман смотрела на него испуганно, тянула назад к скамье.

- Как он смел?... Почему он так? Кого вы убили? Не верю. Вы не можете! Почему же позволили этому калеке... Почему?! Ничего не понимаю но... если нельзя, не говорите, я не настаиваю.

Ляман высвободила свою руку из ладони Теймура. Теймур решился.

- Помните, я обещал когда-нибудь объяснить, почему я следил за вами в первую встречу? Мне почему-то кажется, что вам можно верить, Ляман.

...Он рассказал ей обо всем, что произошло с ним в первый день возвращения из госпиталя. Ляман слушала его внимательно, не пропуская ни одного слова. В душе она была благодарна Теймуру за доверие, когда не просят обещания сохранить чужую тайну. Чем дальше рассказывал Теймур, тем больше узнавала она его. Удивлялась, каким простоватым и неинтересным показался он ей сначала. И какой многогранный характер раскрывался в поединке с Гюльдастой.

Поздно расстались они в этот вечер; посмотрев на часы, Ляман ахнула. Вот уже шесть часов они вместе, - время пролетело как мгновение. "Не пущу", - сказал Теймур и задержал ее еще на час.

Светлой полосой вошли эти встречи в однообразную, невеселую жизнь Теймура.

Однажды они встретились вечером. Звезды переливались, как промытые самоцветы. Ляман, откинувшись на спинку скамьи, покусывала стебелек левкоя.

- Одна, две, три, четыре, пять, шесть... - вдруг начал шепотом считать Теймур.

- Ты звезды считаешь?

- Нет, твои родинки. Если бы еще одна, Большая Медведица получилась бы... Не хватает седьмой, самой крупной...

Ляман вцепилась рукой в ворот кофточки. Почувствовав прикосновение сухих горячих губ Теймура, отвела руку.

Через месяц они поженились. Хотя все было сделано не так, как мечтала Джаваир, все равно, мать была бесконечно рада.

Ляман перешла в новую квартиру мужа... Она так преобразила холостяцкую комнату, что гости неохотно покидали их дом. В этой единственной комнате одинаково приятно было и заниматься, и отдыхать, и принимать гостей. Обедали молодожены на кухне.

Теймур и Ляман были счастливы.

Впрочем, жизнь Ляман была интереснее, чем Теймура. Она чувствовала, что Теймур недоволен работой, хоть он и не жаловался никогда. Ляман, как могла, старалась рассеять изредка набегавшую хмурь. Показывала свои работы, делилась с мужем замыслами и, невольно увлекаясь, он принимал участие в ее поисках, иногда спорил, и надо отдать ему должное, спорил с хорошим чувством времени, предъявляя свой особый счет к искусству.

Нет, она никогда не могла заговорить с ним о его работе, только молча переживала, сознавая его неудовлетворенность. Теймур был очень самолюбив, хоть и сдержан. Да и кому это придется по душе, изо дня в день одно и то же - оформление паспортов, прописка. А все в человеке рвется к живому делу. К поиску. К движению. К бою. Сам Теймур старался не говорить об этом. Но болело это в нем, болело.

В свободное время они часами бродили по улицам вечернего города, особенно в Нагорной части, откуда так широко распахивалась золотая подкова бакинской бухты. В синих сумерках особенно четко вырисовывался знакомый силуэт бронзового Мироныча. А там, дальше - проткнул бродячее облако шпиль телевизонной вышки.

Хорошо стоять плечом к плечу над городом-амфитеатром и по пунктирам электрических огней угадывать улицы. Ту, по которой впервые пошли вместе. И ту, где было сказано самое главное слово...

А какие дома росли здесь, рядом! Высокие, светлые, с красивой резьбой по камню. Целый город новоселов, город молодых строителей. Не зря назвали бакинцы основную магистраль обновленного района - проспектом Строителей.

XV

Ляман была внимательной и заботливой невесткой, она часто наведывалась в Нагорную часть к старой Джаваир. Женщины быстро нашли общий язык и могли подолгу разговаривать, не ощущая недостатка в темах, отлично понимая друг друга. Теперь Джаваир сетовала на то, что Сеймур почему-то не хочет обзаводиться семьей.

Среди работ Ляман появились любовно написанные портреты Джаваир. Сблизилась с Джаваир и мать Ляман. Так как Джаваир была гораздо старше Сиддиги, болела и редко выходила из дому, новые родственницы чаще бывали у нее. Однако, Сеймур стеснялся жены брата, даже краснел, когда с ним заговаривала Ляман. И сколько ни старалась Ляман написать портрет младшего сына, так похожего на свою мать, Сеймур каждый раз находил повод увильнуть. В то же время она на каждом шагу чувствовала заботливое внимание Сеймура, который нередко баловал жену старшего брата дорогими подарками. Смотришь, смущенно вручит ей отрез на пальто или на платье. Либо незаметно оставит на туалете уникальную безделушку. Смущало Ляман и то, что Сеймур всегда спешил уйти, стоило появиться Теймуру. И всегда настороженно, уклончиво отвечал на вопросы старшего брата.

Каждый раз, раскрывая сверток или пакет, Ляман ощущала беспокойство при виде дорогих подарков. Однажды, поколебавшись, она сказала Теймуру:

- Что это такое? Сеймур, должно быть, окончательно разорился. Он просто на порог не может ступить без подарка. И все такие ценные вещи. Я не могу ему сказать, боюсь обидится... Поговори хоть ты с ним.

Теймур покачал головой:

- Ты недавно знаешь его, а я всю жизнь, как говорят военные, "иду на сближение" с ним. И тоже ни черта не получается. Он, как говорилось в старину, "держит занавес" и не хочет хотя бы немного приподнять его. Может, поэтому все так уважают его. Я бы сказал, даже почитают. И старики, и молодежь.

- Но ведь, старина потому и старина, что давно прошла. Люди иначе стали относиться друг к другу. Сейчас совсем другое время. Ближе стали мы друг другу что ли, теплее. Ведь он твой брат. Может, совет нужен, помощь? Хотя Сеймур - не мальчик. У его сверстников уже дети растут.

Теймур повернул к себе картон с новым этюдом Ляман, сказал, сосредоточенно разглядывая:

- Что ж... Я знаю людей и постарше Сеймура, а у них все еще нет детей. Таких к ответственности привлекать надо.

Ляман вспыхнула. Теймур бережно обнял жену.

- Эх ты, конспиратор! Когда? Мать ходит такая счастливая и важная... Только я один ничего не знаю. Кого же ты мне подаришь?

Ляман рассмеялась, уткнулась в плечо мужа.

Ожидание отцовства заметно изменило Теймура, в его глазах обрело особый, значительный смысл все, что бы он ни делал. Кажется, даже желание вернуться к оперативной работе, отдаться розыску постепенно охладевало в нем. Он и внешне стал степеннее, над чем частенько подсмеивалась Ляман: "Может, ты всерьез подумываешь о спокойной, солидной работе. Как и подобает отцу большого семейства?" - она очень похоже передразнила Теймура, медленно прохаживаясь вокруг стола с заложенными за спину руками.

- А что? - задумчиво отвечал Теймур.

В воскресенье Джаваир пригласила сына и невестку на пельмени. Теймур хотел было остановить такси, но Ляман решительно отказалась.

- Мне надо побольше ходить, Теймур, - объяснила она, словно оправдываясь.

Они шли не спеша, любуясь вечно живой, полной солнца и ветра панорамой города. Задержав шаг, Ляман оперлась на руку Теймура.

- Не знаю, кто как, - а я верю, - через несколько лет здесь будет самый красивый район Баку. Сюда переместится научный центр. А ведь есть еще такие, - не хотят переезжать из тесных, темных квартир сюда: "далеко"... Чудаки. А мне... Мне, знаешь, иногда кажется, крыльев не хватает. Смешно?

Теймур сжал локоть жены, незаметно коснулся губами пряди волос на виске.

Они постояли еще и двинулись дальше. До старого дома Теймура оставалось пройти еще два не снесенных переулка, когда Теймур издали узнал Шамси.

Меченый пил пиво у водяного киоска, громко перебрасываясь с ребятами солеными шутками. Заметив Теймура с женой, Шамси отставил в сторону недопитую кружку пива. Что он выкинет? Разинув рты, замерли у прилавка праздные собутыльники Шамси.

Ничего не подозревая, Ляман оживленно говорила о чем-то своем. Поровнявшись с киоском, Теймур пропустил Ляман вперед, сам чуть помедлил. Видел, как комкает, мнет край куртки тяжелая рука Меченого. Ни один звук не нарушил напряженной тишины в переулке, пока не скрылся Теймур с женой за углом тупика. Видимо, Шамси счел недостойным задеть Теймура в присутствии его жены.

- Странно, - удивился Теймур. Он слышал, что Шамси устроился поваром на одном из танкеров. Несколько дней бывает в море, а затем - в отгуле, на берегу. В такие дни, или когда танкер стоит на ремонте, Шамси пьянствует, скандалит дома. В последнее время снесли много старых домов вокруг; дружки Меченого рассыпались по отдаленным районам города, встречались теперь они редко, от случая к случаю.

- Кто это был? - почувствовав что-то неладное, спросила Ляман.

- Так... соседские ребята, - отозвался Теймур, как ни в чем не бывало.

Джаваир приготовила отменные пельмени. Радовалась, хоть на короткое время собрав под крылом своих взрослых питомцев.

После обеда братья уселись за нарды, женщины занялись на кухне посудой.

Заговорившись с Ляман, Джаваир вдруг спохватилась:

- Ты смотри, какая память у меня стала! Чайник поставила, а плиту зажечь забыла. Мальчики ждут чай... Дочка, дай мне спички.

Ляман взяла коробок, подошла к плите.

- Осторожней, прошу тебя. Там, кажется, всего две спички!

Джаваир, обняв невестку, продолжала:

- Ну, посмотрим, спалишь ты нас или нет. Это очень опасные спички. Хочешь зажечь, а сера так и прыгает на тебя...

Ляман чиркнула спичкой. Искорка, отскочив от серной головки, пролетела прямо над ухом Джаваир. Ляман рассердилась:

- Теймур, зажги нам газ, со спичками прямо беда, - позвала она мужа.

Теймур взял коробок из рук Ляман.

- Да тут всего одна осталась!

Ляман усмехнулась:

- Ну, значит, мы на необитаемом острове. Кругом - холод и тьма. У нас единственная спичка... вся наша жизнь зависит от нее.

- Тьфу, тьфу, упаси аллах, - отмахнулась Джаваир.

Теймур и Ляман расхохотались. Теймур с великими предосторожностями чиркнул спичкой по коробку. Рассыпавшись искрами, пламя тотчас погасло.

- Ну вот... Остались мы без чая, - Джаваир, накинув платок, собралась к соседям.

Ляман выглянула из кухни:

- Сеймур, у тебя есть спички?

Сеймур достал из кармана зажигалку, поджег бумагу, а затем поднес ее к плите. Газ вспыхнул голубоватым огнем.

Братья снова уселись за нарды.

- Кто кидает? - спросил Теймур.

- Кажется, твоя очередь.

Теймур взял зары и, потряхивая ими в ладони, неожиданно попросил:

- Любопытная у тебя зажигалка, а ну-ка дай.

Сеймур протянул зажигалку брату.

- Ты что, курить начал?

- Да, нет... Просто нравится.

Теймур долго вертел в руках зажигалку, любуясь тонкой отделкой - на отшлифованной рукоятке миниатюрного пистолета были выгравированы орлы.

- Откуда ты выкапываешь такие штуковины?

- На Кубинке купил. Давно. Возьми себе, возьми. Я все равно потеряю или подарю кому-нибудь.

- Ты смотри... Чего только нет на Кубинке.

- Это во время войны было, - пожал плечами Сеймур, - раненые продавали.

- Верно. Некоторые дураки привозили с собой и настоящее оружие браунинги, револьверы, парабеллумы, продавали кому попало.

Теймур кинул зары, игра разгорелась снова. Джаваир и Ляман подали чай. После чаепития Теймур надел пиджак, встал. Ляман с Джаваир расцеловались, вышли во двор.

Уже в переулке Теймур обернулся к брату. (Сеймур всегда провожал их за ворота).

- Покажи-ка мне еще раз твою зажигалку.

Сеймур похлопал себя по карманам, протянул на ладони тускло поблескивающий пистолетик.

- Я же говорю, не нужна мне она. Возьми себе.

- А мне на что?

Сеймур улыбнулся:

- Бери, раз нравится. Бери, чего уж там! Только смотри, курить не начни.

Теймур подкинул на ладони зажигалку, опустил в карман и весело простился.

Дома целый вечер он рассеянно слонялся из угла в угол, насвистывал что-то грустное, как всегда, искажая мелодию.

- Что случилось? - обняла мужа за плечи Ляман и подвела рукой по его жестким, курчавым волосам. - Я ведь знаю тебя, что-то не так...

- Ничего... О Сеймуре все думаю.

- Что же тебя тревожит? Парень как парень. Почему он не женится?

- Наверно, еще не встретил девушку по душе... Стоит ли из-за этого беспокоиться? Не грусти. В один прекрасный день, увидишь, он приведет девушку и скажет: "благослови, мама", - Ляман зевнула. - Ты не хочешь спать?

- Нет. Ты ложись, а я хочу дочитать главу. Осталосьнесколько страниц.

Заслонив от Ляман небольшую лампочку на письменном столе, Теймур раскрыл книгу. Но через несколько минут на ее страницы легла зажигалка. Та самая, подаренная Сеймуром.

Где-то здесь на крышке должна быть небольшая вмятина от пули. Ага, вот она!

Это было в последнем бою под Ростовом. Разведгруппа возвращалась с задания. На немецкого солдата наткнулись в лесу, тот ничком лежал раненный и снег облепил посиневшие губы. Они тогда отдали ему последние капли из своих фляг. Герберт - так звали немца - дал очень ценные сведения. По его словам, он шел через линию фронта, пробивался навстречу частям Советской Армии. Данные, сообщенные Гербертом, подтвердились. Гитлеровцы перешли в наступление как раз на участке, указанном немецким солдатом. На прощание Герберт подарил Теймуру зажигалку с вмятиной от пули. Теймур все время носил ее в кармане, хранил для брата. Собираясь домой, переложил в чемодан. И странно... Зажигалка действительно попала к Сеймуру.

Но каким образом?

Столько лет прошло с той памятной ночи, а он все помнил так, как будто это было вчера. Густая тьма улиц, картавый полушепот: "стукни его еще 'газ"... Тупая боль... Выхваченный чемодан.

Мог ли он заподозрить брата в чем-либо? Нелепица! Но есть что-то неубедительное в объяснении Сеймура. Не мог, не мог этой вещи купить у ворюг инвалид войны. Да и преступники едва бы рискнули продать ворованное человеку в военной форме. А может, умышленно они поступили так? Сбыли краденое руками раненого, - так менее подозрительно... Как все перепуталось! И какого черта из-за дурацкой зажигалки он ломает голову до полуночи! И при чем здесь брат!

Теймур в сердцах захлопнул книгу, выключил свет.

* * *

Разве забудешь тот день, когда впервые взял в руки теплый живой комочек; со страхом и гордостью нес по улице своего первенца, своего сына, рука которого кажется крошечным слепком твоей руки!

Первое, что услышал в своем доме маленький сын Теймура, Аббас, были звуки тара. Это играл его дед, отец Ляман. Торжественный день был пышно отпразднован в доме Джаваир, куда пришли родные Ляман, близкие друзья Теймура.

Как-то раз, выкупав ребенка, Ляман подошла к Теймуру.

- Меня попросили оформить обложку одной книги. Я сегодня была в издательстве. И подумала... Может, и тебе понравится там? Понимаешь, издательству нужен юрист. Я сказала им о тебе. Они даже обрадовались. Тебе же не очень весело там... в этом паспортном отделе...

Теймур потер сизую от бритья щеку.

- Надо подумать.

Каждый день Ляман возвращалась к этому разговору и Теймуру все убедительнее казались ее доводы. Наконец, он почти решился. Оставалось только сходить в издательство самому, познакомиться с характером работы.

Этот день был особенно теплым и солнечным. Ляман с Теймуром шли, беспечно разглядывая витрины магазинов и театральные афиши. Ляман заранее радовалась: отныне Теймур входил в мир, близкий и понятный ей. Мир, в котором не будет тревог, казарменных положений, служебных тайн и внезапных отлучек.

Неожиданно Теймур остановился. Прислонясь к стене, он пристально и настороженно смотрел куда-то, мима Ляман. По лицу его разливалась мертвенная бледность.

- Что с тобой? Тебе плохо? - испуганно спросила Ляман.

Теймур, кажется, не слышал. Грубо отстранив жену, напряженно смотрел туда, где стояла женщина в сером шерстяном костюме, с черной вуалеткой на маленькой шляпке. Вот, помешкав у витрины, она скрылась в цветочном магазине.

Ни слова не сказав Ляман, Теймур ринулся под своды театра "Вэтэн", исчез в потоке прохожих.

Обиженная, растерянная, Ляман с трудом догнала его на противоположной стороне улицы.

- Теймур!

Он не отозвался. Плотно сжатый рот, жесткое выражение глаз испугало Ляман. Она с силой тряхнула era за рукав.

- Да объясни же в конце концов!

- Ничего. Извини, Ляман. Не каждый день встречаешь привидение. Постой... Уйди в сторонку.

Ляман проследила его взгляд.

Женщина, уже с букетом хризантем, медленно приближалась к ним. Поля ее шляпы с вуалеткой закрывали верхнюю часть лица.

Но разве мог Теймур не узнать эту статную женщину с гордо вскинутой головой...

Это была Гюльдаста. Она расцвела, по-женски округлились бедра, плечи, от этого походка ее стала более плавной. Она, видимо, не узнала Теймура, да и не мудрено: время оставило свои приметы и в его облике. Она помнила молодого, скуластого лейтенанта с густыми, черными, как смоль, волосами. А сейчас у обочины тротуара о чем-то препирался с женой плотный и не очень уже молодой мужчина в макинтоше. Густая щеточка усов придавала солидность его смуглому лицу. От висков к затылку убегали седые пряди.

О чем они спорят? Наверно, жена просит его зайти в "еще один" магазин, а ему уже осточертела толкотня. Может, они хотели купить цветов? Во всяком случае, Гюльдаста ничего не заподозрила.

Теймур со всей мягкостью, на которую был способен, сейчас попросил Ляман вернуться домой. Ляман пыталась возразить, напомнила об издательстве, но Теймур уже не слышал ничего, кроме удалявшегося стука каблуков по асфальту. Ляман попыталась было догнать мужа, но вскоре потеряла его из виду.

Домой она пришла совершенно расстроенная. И когда под вечер вернулся Теймур, Ляман даже не вышла из кухни. Теймур устало присел к кухонному столу.

- Чай есть? - спросил он усталым, хрипловатым голосом.

Не ответив, Ляман нехотя поднялась, поставила чайник на огонь.

- Ляман, - Теймур долго откашливался. - Я не смогу бросить свою работу.

Забыв обиду, Ляман испуганно схватила его за плечи.

- Ну хоть что-нибудь ты мне можешь объяснить?

- Не могу... Не обижайся... Сейчас ничего не могу. Даже тебе, - он погладил ее теплую маленькую руку.

- Последний раз прошу тебя, Теймур... Ради ребенка, ради меня... Тебе не нужна такая работа. Нас ждут в издательстве. Пойдем завтра. Зачем тебе твоя работа. Теймур, она же отнимает все? Все!

- Дай чаю, горло пересохло.

Ляман налила чай мужу, села напротив. Медленно прихлебывая, Теймур думал о чем-то своем. Потом поднялся, походил по кухне, сказал тихо, но твердо:

- Я никогда не оставлю свою работу, Ляман. Ты уж как-нибудь примирись, родная.

Он ушел в комнату и выключил свет. А Ляман еще долго сидела на кухне, тихонько всхлипывая в распашонку.

Проснулся Теймур на рассвете. Первым побуждением было пойти к начальнику отделения, попросить, чтобы срочно отозвали его из отпуска, вернули на оперативную работу. Немедленно, сегодня же.

Но потом он представил себе разговор с начальником, вспомнил его привычку приподнимать грузноватые плечи, опираясь кулаками о стол... Увидел усмешливые, властные губы...

Нет. Горячку пороть нельзя. Он сам поставит себя в смешное положение. И кто это отдаст приказ о переводе его на должность оперуполномоченного? Во имя чего? Что он скажет начальнику, "Я встретил Г'юльдасту"? Тот вправе осмеять его, - с того света не возвращаются. В свое время факт самоубийства остался неопровергнутым. Мало ли похожих людей? Может, это не Гюльдаста? А если это и Гюльдаста, в чем лично он, Теймур, был уверен - она не могла "воскреснуть" под своим именем. Прежде, чем начать операцию, необходимо решить множество вопросов. Под какой фамилией и где проживает теперь Гюльдаста? Откуда у нее новые документы? Поддерживала ли она связь с бакинскими сообщниками и чем занималась эти несколько лет?

Нет, с одной интуицией и предположениями к начальнику лучше и не подступать. Слишком много белых пятен в этом воскрешении.

Но что делать? Нельзя дать ей уйти снова, нельзя - чего бы это ни стоило.

И Теймур решил. Решил действовать на свой страх и риск. Благо впереди отпуск за два года.

Несколько дней ушло на то, чтобы повидаться с начальниками паспортных столов всех отделений Баку, просмотреть документы и фотографии всех граждан, переехавших и прописавшихся в городе за последние месяцы. И только в конце недели он наткнулся на фотографию Гюльдасты. Узнать ее можно было с большим трудом; прежде прямые волосы, теперь были искусно завиты, черты лица утратили тонкость.

Теперь ее звали Сюнбюль. Сюнбюль Мадатова. Удалось установить, что она приехала в Баку из Батуми с мужем, сорокапятилетним полковником.

Теймур связался с Батуми. Оттуда сообщили, что Сюнбюль Аскерова несколько лет тому назад прибыла из Казани, причем, ввиду потери всех документов, получила новый паспорт. Потом вышла замуж и приняла фамилию мужа - Мадатова. Несколько позже ответили и из Казани: гражданка Сюнбюль Аскерова действительно проживала в Казани, выехала в неизвестном направлении.

Где была Гюльдаста до появления в Казани? Это оставалось неизвестным. Но согласно дополнительно запрошенным из Казани данным, она прибыла туда из-под Москвы и, заявив, что в дороге утеряла документы, получила паспорт на имя Сюнбюль Аскеровой. Основанием для этого послужила справка, которая была выдана Сюнбюль Аскеровой для представления во врачебную комиссию.

"Каким образом Гюльдаста заполучила эту справку?" - размышлял Теймур. Впрочем, для Гюльдасты не представляло трудности "заглянуть" в сумку любой женщины. Или еще проще - сфабриковать документ с помощью дружков.

Но эти сведения не давали никаких достаточно твердых доказательств того, что Сюнбюль Мадатова и Гюльдаста Шахсуварова - одно и то же лицо. Оставалось одно - идти по следу. Выследить, узнать все, чем живет, с кем встречается, где бывает, что замышляет.

Теймур забыл о сне и отдыхе. Напрасно Ляман до полуночи простаивала у окна и засыпала на тахте, не раздеваясь. Такая жизнь стала угнетать Ляман. Нет, ее не терзала ревнивая подозрительность, - она верила Теймуру. И все-таки, это было тяжело, казалось, совсем забыл человек о жене, о ребенке. Живет, как холостяк, - когда вздумается, уходит; когда вздумается, приходит, - весь взмыленный, сам не свой от усталости. И хоть бы слово...

XVI

На первый взгляд, в поведении Гюльдасты-Сюнбюль не было ничего подозрительного. Как многие молодые домохозяйки, в особенности жены военнослужащих, - она то целыми днями бродила по магазинам, то часами высиживала в косметических кабинетах дамских салонов, то задерживалась у портнихи, то спешила на базар

На сей раз Теймур следил за нею с большой осторожностью, стараясь не попадаться на глаза. Иногда ему удавалось приблизиться настолько, что слышно было каждое произнесенное ею слово. И каждый раз в таких случаях радостно колотилось сердце: она картавила, по-прежнему не справляясь с буквой "р". "Ты - Гюльдаста, ты - Гюльдаста!" - с торжеством, час от часу увереннее повторял он.

Однако Гюльдаста как будто почувствовала, что за нею следят. Такое точное и острое чутье вырабатывается годами, переходит в способность чувствовать чужой, враждебный взгляд спиной, в толпе, на расстоянии. Может, поэтому она старательно обходила дома, где жили ее прежние сообщники. Похоже было, что она перестраховывалась, чтоб отвести возможные подозрения. Или действительно хотела отказаться от старых связей? Но навсегда ли порвала Гюльдаста с прошлым? Ответ на этот вопрос пришел неожиданно...

Седьмого ноября муж Гюльдасты ушел из дома на рассвете. Военный парад начинался рано. Наверно, уверенность, что муж занят, придала ей смелости. Не было и девяти, когда она выскользнула из парадной. Теймур с трудом поспевал за ней, пробиваясь сквозь праздничную толчею.

На углу своей улицы Гюльдаста купила семечки, и пока старуха высыпала их ей в сумку, внимательно огляделась. Поднявшись к Баксовету, она направилась было к скрещению улиц Коммунистической и Чкалова. Но Коммунистическая была перекрыта, пришлось свернуть на улицу Буниат Сардарова и уже отсюда добираться до Лермонтовской.

Вокруг было столько народу, что даже, зная наверняка о преследовании, она не увидела бы идущего за ней Теймура.

Миновала Лермонтовскую, Сарайкина... Оттуда Гюльдаста спустилась к саду Энгельса, который по старинке бакинцы называют "Английским парком". Предварительно покружив по аллеям, Гюльдаста ловко раздвинула кусты и пошла к мужчине, сидевшему на подостланной газете.

Теймур сделал еще несколько осторожных шагов. И вдруг отпрянул, словно ужаленный. Человек, к которому с нетерпением и радостью бросилась Гюльдаста... был Сеймур.

* * *

Вторую ночь не спит Теймур, вышагивая из угла в угол, предусмотрительно обходя скрипучие половицы. Иногда Ляман слышит, как он возится с чайником, как вздыхает, чиркая подаренной братом зажигалкой. К чему бы это? Неужели курить потянуло? И что за пристрастие к старой фронтовой зажигалке?

А Теймур мял и тискал в ладони кусочек металла, высекая пламя, будто оно, такое небольшое, могло высветить все необъяснимо-тяжкое, что свалилось на его плечи.

Собственно, почему необъяснимое? А эта зажигалка? А постоянная тревога в глазах матери? А свидание Гюльдасты с Сеймуром? А Фахраддин? Несчастный малыш появился на свет, словно только для того, чтобы доказать их многолетнюю близость: он был похож и на Сеймура, и на Гюльдасту. Конечно, Теймуру, когда он впервые увидел Фахраддина, не могло прийти в голову, кто именно отец малыша. Все, как в дурном сне, как в бредовом кошмаре, когда рвется из тебя немой крик и нет сил отогнать наваждение. Как же это могло случиться? Ну, еще, понятно, когда на скользкий путь сворачивают сынки крупных деятелей. По странному совпадению в последнее время Володе Скворцову приходилось заниматься именно такими неприятными делами. Он часто бегал на совет к Теймуру. С возмущением потрясал в воздухе протоколами допросов. "Нет, нет, вы посмотрите! Отец-писатель. Дом - полная чаша. Мать не работает. Своя машина. А сын - вор. Как же можно? Я чуть ли не вчера только отца по радио слушал. Такой умный... А сегодня профессорского сына задержал за хулиганство..."

Теймур относился к этому спокойнее, он был старше и отлично видел корни зла. Да, знаменитый отец всегда на работе, на ученых советах, занят серьезными исследованиями, поисками в лаборатории; ему чаще всего не до семейно-бытовых неурядиц. Мать же терпит все капризы детей, потакает всем требованиям, вплоть до денег: "Неудобно же, сын заслуженного артиста - без карманных денег..." Постепенно шалопаи привыкают есть и пить на стороне, торопятся к такой "взрослой" жизни, о которой родные и не подозревают. И очень часто вечер, начавшийся кутежом в ресторане, кончается пьяной дракой. Нередко случалось и другое: юным прожигателям требовалось все больше и больше денег; столько, сколько не давала даже мама. И вот, такой, оказавшийся в тупике юнец, готов на все ради денег.

А кто же Сеймура толкнул на этот путь? Отец погиб на войне. Подростком остался он опорой больной матери. Жили более, чем скромно, нужда поджимала. Пришлось мальчишке зажигалки мастерить. Сеймур не мог себе позволить ничего лишнего. Когда же это началось? Видимо, давно засосало его. Иначе Теймур заметил бы что-нибудь, да заметил. Но удивительно, почему же тогда преступники, которые попадались, ни разу в своих показаниях не упомянули имя Сеймура? Что побуждало их молчать? Берегли? Во имя чего? А я? Выходит, я сам раскрывал свои планы, оповещал брата заранее о каждой готовящейся операции, - с отчаянием думал Теймур. - Я делился с Сеймуром всем, что переживал и думал. Иногда даже советовался. Но ведь нет человека ближе и роднее брата!

Смятение гнало Теймура по праздничным улицам. Живой поток то увлекал его в колонны демонстрантов, то выносил на перекрестки и площади, где реяли флаги и песни.

Куда пойти? Кому рассказать о своем страшном открытии? Матери? Знает ли она что-нибудь, или только догадывается? Почему столько затаенной боли в ее лице? "С сердцем неважно, сынок", - уклончиво отвечает она Теймуру. Никаким стетоскопам не услышишь материнское сердце, никаким рентгеном не заглянешь в него.

Нет, матери лучше не говорить. Это может убить ее.

Сеймур... Хрупкий, скромный юноша! Баловень и неженка! Деликатный, понятливый, всегда готовый беспрекословно повиноваться старшим. Что сблизило его с этой бандой хищников? Красота Гюльдасты? А вдруг действительно купил зажигалку у кого-то? Может, они познакомились с Гюльдастой недавно? И та сознательно скрыла свое замужество. Она хороша, очень хороша. Сеймур мог и влюбиться.

Теймур все бы отдал, чтоб только ошибиться. Бывает же, что люди самым нелепым образом заблуждаются, что их подводит воображение, мнительность...

Теймур едва успел отскочить от просигналившего над самым ухом автомобиля.

- Эй, сумасшедший, побереги себя.

"Побереги себя..." - несколько раз машинально повторил Теймур. Как уберечь от несчастья брата?

Сеймур и Гюльдаста... Теперь, когда судьба Сеймура переплелась с судьбой Гюльдасты, Теймур мысленно искал ей оправдание. Ведь не всегда была она такой. Кто знает, какая беда привела ее к темной тропе преступлений, кто повлиял в свое время на неопытную девчонку?

Но здравый смысл подсказывал другое: что заставляет сейчас Гюльдасту обманывать мужа; сейчас, когда у нее есть все условия для честной жизни? Когда память о той, другой Гюльдасте, сообщнице бандитов, погребена в архиве. Да и во времени.

Он вспомнил скупые, точные сведения Володи. Стоп! Что-то он говорил о Марусе... Что? Надо вспомнить.

Стайка девушек пробежала со смехом мимо Теймура, лица его коснулась охапка хвои. Высокая смуглянка оглянулась, - он ответил ей рассеянной улыбкой. Да, что рассказывал Володя? Первое свидание с Марусей. Девушка предупредила его, что Гюльдаста встречается с другим. Этот другой скорее всего и был Сеймуром.

А если прямо пойти и спросить. Открыто, в глаза? Разве он признается? Процедит - "докажи". Легко говорить - докажи...

Он решил посоветоваться с Володей Скворцовым... Намного передохнув в тенистом сквере, Теймур зашагал к Управлению. Уже вспыхивали гирлянды неоновых ламп. Толпы гуляющих заполнили звенящие песнями улицы.

Теймур вспомнил о Ляман, - как должно быть тоскливо ей сейчас дома. Но едва было бы веселее, окажись Теймур рядом. Она должна понять, должна. Потом, когда-нибудь он расскажет ей...

В этот праздничный вечер Владимир Скворцов, как и многие другие работники, дежурил. Увидев Теймура, Володя обрадованно поднялся навстречу. Он до сих пор был искренне привязан к своему учителю и, несмотря на то, что они были равны по званию, держался с ним почтительно, как младший со старшим.

- Добрый вечер, Теймур Аббасович! С праздником!

Теймур присел к столу напротив и тяжело вздохнул. Володя почувствовал, что его наставник чрезвычайно озабочен. Прикрыл дверь.

- С доброй ли вестью, Теймур Аббасович?

- Эх, Володя, добро и зло так перемешались, что теряешь голову. Ты вот что скажи, какие интересные происшествия были у нас после моего ухода в отпуск.

Володя вынул папку из ящика стола и, словно отчитываясь, начал докладывать.

- В основном затишье. Вот только... Один студент ранен...

- Кем?

- Никем. Помните, на прошлой неделе задул норд. В одном из новых домов гражданка Тарлан Махмудова утром, уходя на работу, оставила окна открытыми. Сильный ветер сорвал раму. Под окном на тротуаре играло трое детей. Этот студент кинулся к малышам и едва успел прикрыть их своим телом. Осколок стекла сильно поранил беднягу. Говорят, какая-то вена или жила повреждена. Есть опасения, что он теперь не сможет двигать шеей. Мы, вызвали Махмудову. Она плачет, убивается, "утром я натерла полы мастикой, в комнате стало душно, открыла окно, хотела проветрить. Торопилась на работу. Лучше бы это стекло свалилось на голову мне самой". Вот и все.

Володя снова зашелестел страницами.

- Домохозяйка Соня Сароян, оставила дома ребенка одного, а сама выбежала в магазин. Ребенок, балуясь, открыл вентиль газовой плиты. Сильное отравление. Хорошо, что до спичек не добрался, не то весь дом бы взлетел на воздух.

- Ребенка спасли?

- Да, - ответил Володя, не отрывая глаз от бумаг в папке. - Что же еще произошло на днях? Сейчас посмотрим... Двое пьяных... Это чепуха. Хулиганство... Да, вы помните, напротив артели, где я работал, жила дворничиха Фатьма. Она еще мальчика - Фахраддина усыновила?

Теймур встрепенулся.

- Помню. Как же...

- На прошлой неделе она умерла... Я устроил Фахраддина в интернат.

- Фатьма своею смертью умерла?

- Да. В больнице. Она давно болела. - Скворцов настороженно покосился на Теймура. - А что?

- Скажи, а до отправки в больницу в ее доме ничего не случилось? Может, к ней приходил кто-нибудь, или...

- Нет, ничего такого не было. Правда, после ее смерти пришла неизвестная женщина, спросила о ней. Узнав, что Фатьма умерла, поинтересовалась судьбой Фахраддина. Ни имени, ни адреса не оставила.

- Вы не установили ее личность?

Скворцов пожал плечами:

- Скорее всего, это была дальняя родственница Фатьмы?

Теймур резко поднялся.

- Хочешь знать, кто была эта женщина?

- Кто же?

- ... Гюльдаста!

- Кто?! - Володя подскочил. - Значит, воскресла? В огне не горит, в воде не тонет, нам не попадается. Вы уверены, что это была именно Гюльдаста?

Теймур не ответил.

- Отлично! Это же радостная весть! Гюльдаста обвиняла вас в своей смерти. А теперь все выяснится. Нет лучшего доказательства, что вы вели дело правильно. И вас обязательно вернут на оперативную работу.

Теймур сокрушенно вздохнул:

- Эх, Володя, трудно сказать, к лучшему это или нет... Лучше б она не воскресала! Пусть бы мне, как ушей своих, не видать оперативной работы, чем... Язык не поворачивается сказать тебе правду.

- Теймур Аббасович, что случилось? Да я всем, чем смогу...

Теймур подавленно молчал, пальцы его нервно обшаривали угол стола.

- Ты знаешь, с кем я видел Гюльдасту? С моим собственным братом, Сеймуром!

- А вы не ошиблись?

- Если б я ошибся, Володя! - Теймур вытер платком взмокшие ладони.

- Нет, подождите, не может быть такого! Как это... - растерянно заговорил Скворцов. - Может, это и был Сеймур, но не с Гюльдастой. Вы так много думаете о ней... Бывает, привидится... Нервы. Вы ведь и отдохнуть не успели.

- Ты сейчас и сам не веришь в то, что говоришь, Володя, - горько усмехнулся Теймур. - Я видел их, как сейчас тебя. Лучше б я ослеп!

Помолчали.

- Ну что же... - деловито заговорил Володя, стараясь не встречаться со взглядом Теймура. - Гюльдаста красива, а Сеймур парень со вкусом. Он мог просто познакомиться... Мог влюбиться, ничего не подозревая. Надо только вовремя вмешаться. Парень тут ни при чем.

Теймур покачал головой.

- Разуверь меня, разуверь, Володя!

Володя осмелел:

- Допустим, с Гюльдастой вы видели именно Сеймура. Откуда ему знать... Молодой, интересный парень встретился, может, в первый или во второй раз.

Скворцов говорил и, воодушевляясь, сам начинал верить своим утешительным предположениям.

- И потом, за последние годы не случилось ничего, подтверждающего, что шайка Гюльдасты проявляет прежнюю активность. Наверно, эта группа распалась. Одни испугались провала, другие "завязали", решив - жить честно. Гюльдаста была тогда в наших руках. Но вы ее не задерживали. Вы думаете, бандиты не сообразили... Они хорошо поняли, что вы не вслепую ведете дело. Почувствовали умного и опасного для них противника. А теперь представим на минуту, что женшина, которую вы видели, - Гюльдаста. С тех пор прошло столько лет! Если даже она за это время не совершила никакого преступления, то прекрасно знает, наказание ждет ее и за старые грехи. Навряд ли она осмелилась вернуться в Баку.

Володя, подытожив сказанное, удовлетворенно посмотрел на своего учителя. Теймур тяжело качнул головой:

- Не верю, что Гюльдаста "перевоспиталась". Если она даже захочет, дружки не оставят ее в покое. Она опытна и коварна, да к тому же все еще хороша: а это большой козырь для них. Да и откуда ты знаешь, что вся эта грязная компания присмирела? Правда, мы их тогда прижали. Но схватить не удалось... Володя, будь начеку. Прошу тебя - я должен знать о каждом подозрительном происшествии. И не только по нашему отделению. Знаешь, где-то я читал, - были такие тигры-людоеды, что свирепствовали некогда в Индии... Раз отведав человеческого мяса, эти хищники уже не могут остановиться. Гюльдаста Шахсуварова "покончила с собой", чтобы замести следы. Теперь она воскресла под новым именем, чтоб начать все сначала.

Скворцов пожал плечами:

- Ну, допустим. В чем же вина Сеймура?

- Как бы я хотел, чтобы он оказался непричастным. Убедиться, что встреча с Гюльдастой была случайной, И чтоб не мучила меня эта зажигалка! Теймур простонал, закрыв лицо руками. - Это он, Сеймур, опрокидывал наши планы раньше, чем удавалось что-нибудь сделать. Многое я ему говорил. Но, к счастью, не все. Он не дурак, Сеймур. Он о многом догадывался. Стыдно признаться, Володя... Каждый раз, когда дело срывалось, я начинал подозревать своих товарищей. Мне казалось... Теперь почти все ясно. Ты должен помочь мне, Володя. Пока ты не получишь официального разрешения, - я буду сам наблюдать за ними. Будь что будет!

Скворцов кивнул. Разве мог он отказать старшему другу. С горечью отметил черные полукружья под усталыми глазами Теймура, резче обозначившиеся морщинки у рта. Простились они молча.

Когда Теймур вышел из Управления, время близилось к полуночи. Затихало праздничное гуляние. Иногда в темноте раздавались нетрезвые голоса, всплеск смеха. За каждым освещенным окном - своя музыка, свои песни.

XVII

Беззвучно прикрыв за собой дверь, Теймур на носках прошел в коридор, снял пальто и вдруг вздрогнул.

Ляман стояла на пороге комнаты. О многом сказали Теймуру ее строгие, печальные глаза, новое платье, небрежно брошенное на стул, первомайский флажок, зажатый в ручонке, спящего сына.

Ждали. Долго ждали отца. Собирались гулять, полюбоваться иллюминированными кораблями в бухте. Вон - и золотистый шар чуть колышется в изголовье кроватки.

Ляман что-то хотела сказать, но Теймур обнял тонкие плечи, прижался щекой к ее губам. Не отпустил до тех пор, пока не почувствовал, как тихонько погладила его затылок ее рука. Они вместе прошли в комнату, постояли над кроваткой сына, который спал, посапывая, причмокивая губами.

- Подогреть тебе ужин? - вздохнув, тихо спросила Ляман.

- Нет, я хочу спать...

- Раньше ты от меня ничего не скрывал, - уже в темноте прошептала Ляман. - Я же знаю, что ты не спишь.

Теймур снова ничего не ответил. Лгать он не хотел, правды сказать не мог. Он чувствовал, что вместе с Сеймуром теряет и мать. Скрыв от Джаваир то, что произошло в первую ночь его возвращения с фронта, он должен был скрыть и то, что узнал сегодня. Что же будет потом? Если Сеймур причастен к преступлениям Гюльдасты значит, и он повинен в гибели нескольких людей, значит, и он сообщник, в определенной степени, убийца. А эти послевоенные годы... Кто может поручиться, что зарплата техника-протезиста единственный доход этого модного парня. Может, лучше уговорить его?.. Пусть искупит свою вину, пусть признается во всем, поможет задержать тех, кто, затаившись, продолжает черное дело.

Нет, с Сеймуром нельзя говорить в открытую. Если он заодно с ними и искусно скрывал это доныне, значит, он ни в чем не сознается. Наоборот, предупредит сообщников.

- Я же знаю, что ты не спишь, - снова услышал он в предрассветных сумерках голос Ляман.

Не ответил, затаил дыхание. Уткнувшись ему в плечо, Ляман не выдержала, расплакалась.

* * *

С этого дня Теймур стал особенно пристально следить за братом. Иногда удавалось незамеченным провожать его и во время прогулок по городу. Однако ничто не вызывало подозрений в поведении Сеймура. Он почти нигде не бывал, кроме дома и мастерской. Изредка ходил в кино.

Несколько раз видел его Теймур и с Гюльдастой. Правда, разговора их он не мог расслышать, но по резким жестам Сеймура, чувствовалось раздражение, неприязнь. Теймур удивился, впервые заметив, какой безвольной, безропотной может быть Гюльдаста. С каким обожанием смотрела она в лицо Сеймуру, как послушно шла прочь, стоило ему махнуть рукой.

Однажды Теймуру показалось, что Гюльдаста произнесла имя Фахраддина. Но толком он ничего не расслышал.

Так прошло полтора месяца. Он снова вернулся на прежнее место - в паспортный отдел. С Володей, который, наконец, убедил начальство в необходимости официального наблюдения за Гюльдастой, Теймур встречался ежедневно, делились малейшей деталью, подмеченной в неотступном наблюдении, Если надо, наспех перекраивали планы, разрабатывали новую тактику незримого боя.

В последние дни Гюльдаста повела себя несколько странно. Ее все чаще стали замечать в новом промтоварном магазине по проспекту Нариманова. Насторожило то, что она не только толкалась у прилавков, но и заходила "с тыла". Пересекала двор огромного здания, потом медленно прогуливалась у пустых ящиков из-под продуктов. Именно здесь, у дверей магазина, выходящих во двор, Гюльдаста доставала пудренницу и подолгу водила пуховкой по холеному, красивому лицу.

Гюльдаста явно что-то замышляла; уж очень целенаправленно вела разведку, вплоть до разглядывания замков. Делала она это не броско, всегда в часы, когда вокруг толкался народ.

Теймур строго-настрого предупредил Скворцова:

- Смотри, не вздумай поставить туда наблюдателя. Ни в коем случае! Они тотчас догадаются.

- Верно, нельзя, - согласился Володя. - Но как же нам узнать, когда они собираются совершить налет. Гюльдаста сама не придет с докладом.

Теймур усмехнулся.

- Откуда ты знаешь, а вдруг и скажет? Ты попробуй, поговори по душам. Она растрогается и выложит. Дескать, Володечка, не зевай. Не дай опередить себя. Поспешай потихоньку...

После таких шуток Володя обычно хмурился, сосредоточенно скреб макушку.

Наступило двадцать второе декабря. В этот день проводились занятия по строевой подготовке, поэтому в Управлении не было ни души. Только Теймур приводил в порядок документацию паспортного стола, да Бабаев во дворе, возле дежурки, попыхивал папироской. Заскучав, он пошел к своему старому другу, потоптался у стола Теймура, выжидающе помолчал, откашлялся.

- Еще и трех часов нет, а смотри - как потемнело.

Теймур, не поднимая головы, заметил:

- Сегодня самый короткий день и самая длинная ночь в году.

- Не завидую я тем, кто сегодня в ночной смене!

- Почему?

- Только что по радио передали, к вечеру ожидается шторм.

- Что поделаешь, такая у нас работа. Если мельником назвался, кликни пусть зерно везут!

- Кажется, мне недолго осталось ходить в мельниках.

Теймур оторвался от бумаг, удивленно посмотрел на Бабаева.

- За что? В чем ты провинился?

- Возраст. Хочешь, не хочешь, а годы берут свое. Пора уходить, "по собственному желанию". С внучатами повозиться. - Он подумал и добавил: - но не думай, в неделе семь дней, а я все девять буду здесь. На общественных началах... "Ветеран производства"... как пишут в газетах. - Он шумно высморкался, огорченно умолк... Пустынный коридор огласился отчаянным криком. Колотя костлявыми кулачками в двери, по коридору металась сухонькая старуха. Редкие седые пряди слиплись на потном лице.

- Ой, братья, ой мусульмане, помогите! Убивают! Живого места на бедной нет! Помогите! День страшного суда настал!

Теймур выбежал из кабинета навстречу ей.

- Успокойся, старая! В чем дело?

Прихрамывая на правую ногу, женщина поспешила к Теймуру.

- Ой, сынок, избавь бедняжку... Чтобы руки у него отсохли, он же убьет ее!

Вглядевшись, Теймур узнал старуху - это была мать Меченого Шамси.

Четыре месяца тому назад Меченый Шамсн женился на русской девушке Нине Казаковой. Теймур сам вписал ее в домовую книгу и сделал отметку о прописке в ее паспорте. Даже короткий официальный разговор показал, что двадцатитрехлетняя учительница начальной школы Нина Казакова женщина довольно культурная, с ровным характером.

Всего четыре месяца прошло после женитьбы, а эта хромая старуха уже в третий раз прибегала в милицию с криком о помощи.

Удивляло и то, что жена Меченого Шамси каждый раз выгораживала мужа, его так и не удавалось привлечь к ответственности за избиение. Правда, Теймур ни разу сам не ходил в дом Шамси, но сейчас, кроме него, в отделении никого не было. Бабаев же отлучиться не мог - дежурил.

Теймур остановил первую встречную машину, усадил дрожащую старуху. Через несколько минут они вышли на щербатой улице возле облупленного одноэтажного дома. Увидев работника милиции, толпа у ворот расступилась, заметно поредела. В углу двора соседки смывали кровь с жестоко избитой женщины. Платье на ее груди было разорвано в клочья. Поэтому Теймур, обойдя ее, сразу прошел на веранду. Потирая кулаки, Шамси ухмыльнулся в лицо Теймуру.

- Явился? А я знал, рано или поздно ты придешь. - Сел за стол, покрытый скатертью, и обхватил руками голову. На затылке розовела большая лысина.

"И ты постарел, - подумал Теймур. - Постарел, а человеком не стал".

Нина, прикрывая рукою грудь, неслышно вошла на веранду, бессильно прислонилась к двери и, как всегда, стала просить:

- Не трогайте его. Я сама виновата...

- Пошла отсюда! - Он побледнел, вскочил с места и кинулся на жену.

Теймур преградил ему путь.

Женщина хотела выйти, но Теймур остановил ее:

- Подождите!

Она задержалась. Это еще больше разозлило Шамси.

- Кто в этом доме хозяин? Я или ты? - недобро спросил он.

- Ты.

- Тогда идем в милицию. Распоряжайся там, а не в моем доме.

- Я пришел сюда не для того, чтобы забирать тебя. Я в гостях у тебя, а ты даже стакан чая не предложил.

- Не притворяйся! Нечего меня морочить.

- Даже врага, говорят, в этом доме умели встречать... А я пришел к тебе в гости, Шамси.

Шамси пытливо посмотрел на Теймура.

- Так... Понятно. Теперь я каждый день буду колотить жену, чтоб ты каждый день захаживал ко мне в гости.

- Ты все паясничаешь, - нахмурился Теймур. - Я вот смотрю вокруг... Все наши сверстники повзрослели, разъехались. Один ты остался.

- У меня с тобой никогда дружбы не было, сверстник... Всегда терпеть тебя не мог, сам знаешь.

- Почему, не объяснишь?

Шамси пожал плечами.

- А я знаю. Хочешь - скажу?

- Не стоит.

- Почему?

- Камень, брошенный вдогонку, попадает в пятку.

Шамси кольнул Теймура раздраженным взглядом.

- Ты что, мораль читать пришел?

- Я же сказал - в гости. Да вижу, что и вправду, незваного гостя, как говорится... Ладно...

Теймур встал, спустился с веранды во двор. Уже выходя на улицу, почувствовал тяжелую руку на своем плече.

- Погоди. - Шамси прищурил правый глаз. - Сколько лет я срываю на тебе злость, а конца ей нет. - Он помолчал и вдруг миролюбиво добавил: - Пойдем, что-что, а хороший чай в этом доме всегда найдется. Верно ты сказал, на всей улице из ровесников осталось только двое: ты да я... Говорят, скоро все дома вокруг снесут. Тогда и не придется встретиться... Пойдем...

Теймуру давно хотелось поговорить с Шамси. Но сейчас недоброе предчувствие словно сковало его. Однако отказываться было неудобно, - сам напросился. На веранде был уже аккуратно накрыт стол.

- Снимай шинель, - предложил Шамси.

Теймур снял фуражку и поискал глазами вешалку. Нина проворно приняла шинель. Бедняжка успела переодеться, умыться, но на лице явственно темнели кровоподтеки.

- Садись, пожалуйста, - пригласил Шамсн.

Гость присел напротив хозяина, но смотрел не на него, а на жену. Нина расставляла на столе закуски. Держалась она настороженно и боязливо, вздрагивала от каждого взгляда, жеста.

Теймур обернулся к Шамси и присмотрелся к нему. Кровь пока что не отлила от лица Меченого и поэтому рубец на щеке выглядел еще безобразнее.

Шамси ухмыльнулся.

- Хочешь, скажу, о чем ты думаешь?

- Давай.

- Ты думаешь, с чего бы это она вышла замуж за такого, как я. - Теймур не успел ответить, как Шамси настойчиво повторил: - Да, ты так думаешь!

Теймур не стал отпираться.

- Думаешь... Все вокруг так думают. Говорят, я должен в золоте ее держать... Молиться на нее сто раз в день. А вот видишь, гоню ее - не уходит...

Теймур слушал его, все больше поражаясь.

- Что будешь пить? - спросил Шамсн,

- Мне все равно.

Шамси, не оборачиваясь, крикнул:

- Эй, Нина, притащи-ка нам пару поллитровок! Да смотри - поживей.

Теймур хотел заметить, что хватит и одной, но промолчал. Шамси не успел и договорить, как Нина выбежала на улицу.

- Да... А теперь послушай, почему она не отстает от меня, - морща лоб, начал Шамси. - В августе наш танкер поставили на ремонт. А я, ты знаешь, летом, когда виноград поспевает, всегда на берегу. В Нардаранах, под Галагахом один родич снимает дачу. Это одно название - дача, а на самом деле - клочок земли. На скалах разбил сад, построил хибарку. В камнях вырубил колодец. Вода, как мед! Вот как-то еду в Нардаран. Жара - асфальт плывет. Лежу в тени, лень на другой бок поворачиваться. Сплошной кейф! Ты не думай, что я лодырь, ничего не делаю. По утрам ни свет ни заря иду на скалы возле рыбного промысла. Закину удочки. Там под скалами глубоко, да, кроме бычков, ничего не ловится. А закинуть подальше, так и шамайка и жерех клюет. Накупаюсь - и домой. Работы у родича хватает на участке, хлеб ем не даром.

Вот как-то в выходной накупался и прилег на песке. А на берегу народу тьма! Машина на машине, автобус на автобусе. Людей - ступить негде. Надувают камеры - и в море. Такую возню поднимают.

Утром моряна подула... А к полудню слегла. Море белое-пребелое. Жара дышать нечем. Песок горячий, подошвы обжигает. Я подался прямо под скалы, лежу, как рыба на песке. Вдруг с Галагаха налетел смерч. Тучи песка поднял. А люди-то голые. Кидаются на берег. Кто в машину, кто в автобус, кто в скалы прячется. Поднялся такой переполох!

Слышу, вроде кричат издалека. Поднялся, смотрю... Двое парней, одна девка - на камере. Ветер отшвыривает их все дальше от берега... И все трое орут, зовут на помощь. Плавать толком не умеют. Смотрю, бросили камеру и к берегу, девчонка за ними. Да только и двух гребков не сделала, пошла под воду. Вынырнула раза два, кричит. Парни, гады, и не обернулись. Я к женщинам, ты знаешь, как отношусь... Есть-хорошо, нет-тоже хорошо. Любви и прочей чепухи не признаю. А здесь сам не знаю, почему кинулся. Словом, полез. Не знаю, как добрался до того места. Нырнул раз, два... Еле разглядел, девчонка уже на песке. Хватаю за волосы, тащу верх. В общем, едва с ней выкарабкался. И вот проходит дней десять-двенадцать... Переезжаю в город. Снова ухожу в рейс. В один прекрасный день является к нам девушка, спрашивает меня. Мать удивляется, хочет выпроводить ее, но она, как приблудная кошка, остается у нас. Помогает матери, убирает в доме. Говорит, до конца жизни обязана мне. Полюбилась Нина матери. По всей улице идет слух, что мать привела домой невестку без моего ведома. Да такую еще невестку, что не ешь, не пей, любуйся ее красотой. Умная, ученая и шить может, и стряпает вкусно. Одни говорят, что девушка увидит меня - убежит. Тут они не ошибались. С тех пор, как меня разукрасило, я снимался только на паспорт да когда на работу поступал, для отдела кадров. В общем... Когда впервые увидела меня самого - здорово испугалась. А я и вовсе не узнаю ее - разве станешь разглядывать утопленницу. Значит, тоже вижу впервые. Думаю, от управдома пришла, или, может, агитаторша. А она сама выкладывает, так, мол, и так. Умерла я, - говорит, - ты воскресил меня. Ну, спрашиваю, что тебе от меня надо? Она и говорит: хочу, чтобы ты стал жить по-другому. Ты мне жизнь подарил, и я хочу тебя к новой жизни вывести. Смеюсь, говорю: "сил у тебя не хватит". А она свое: "хватит". Надоело мне. Собирай, - говорю, - свои манатки и катись... Ревет, еле выпроводил. Снова пришла, я опять выставил. Сам знаешь, какой характер у меня. Ну, в конце концов привык. А теперь ты сам видел, у кого хватает силы. Каждый день колочу.

- За что?

- Сам не знаю.

Калитка тихо стукнула. Вернулась Нина.

Теймур снова внимательно пригляделся к ней. Она была очень привлекательна - тонкие и чистые черты лица, ясная голубизна глаз. Было что-то беспомощное в ее походке, в чуть приподнятых худеньких плечах. Нина почувствовала пристальный взгляд Теймура, нахмурилась, ушла на кухню.

- Ты ее любишь, - заключил Теймур. Шамси недобро усмехнулся:

- Хороша любовь! Ты тоже колошматишь жену от любви?

- Каждый любит по-своему... Я понимаю, ты боишься, что в один прекрасный день Нина оставит тебя. Ты видишь разницу между вами. Нина намного выше тебя. И красива, и образованна. Ты не в состоянии подняться до нее. Это превосходство пугает тебя и злит. Тогда ты показываешь свою силу. А твоей силы хватает только на палку. И еще, знаешь, что я тебе скажу, Шамси, ты сам себя не любишь, сам себя ненавидишь. Ты больше всего сам на себя и злишься. Твой яд тебя же и отравляет...

Теймур подался вперед и сказал уже тише:

- Послушай, Шамси, мы никогда не говорили с тобой так, как сегодня. Выпал случай, дай я тебе выложу все. Знаю, тебе не по душе этот разговор. Но ты не останешься в убытке.

- Выкладывай, - махнул Шамси, наполнил рюмки и поднял свою.

- Стой, Шамси. Хочу, чтобы ты выслушал меня трезвым.

Шамси отставил рюмку.

- Знаешь, почему ты превратился в бурдюк с отравой? Почему с такой злобой кидаешься на людей? Потому что погибли все твои мечты. Как говорится, жизнь побила тебя.

Шамси бодро хохотнул. Но тотчас нервно закашлялся. Что-то застряло у него в горле, глаза налились кровью.

Теймур вскочил, но Нина, мгновенно была рядом. Она стукнула его пару раз по спине, Шамси пришел в себя.

Нина исчезла на кухне.

Шамси вытер слезы, улыбнулся.

- Ты прямо, как гадалка, все узнаешь.

- Может, мы отложим этот разговор?

- Чего там... Значит, жизнь побила меня...

- Да, я хотел объяснить, почему ты меня терпеть не можешь.

- Давай-давай...

- Помнишь, ты залез в сад сеида воровать алычу. Их пес чуть не растерзал тебя. Помнишь, как прыгая с забора, ты поранил проволокой лицо. А потом распустил слух, что ножом тебя полоснули. С врагами, дескать, счеты сводил. А какие враги у тринадцатилетнего Шамси? Шрам поднимал тебе цену. Уличная шпана даже уважала... Ты стал для них "своим" парнем. Так тебя и стали называть Меченый Шамси. Это нравилось тебе. Ты гордился кличкой. И все было хорошо, если бы не... я. Я-то ведь знал правду, я - один. А ты бы дорого дал, чтобы единственный свидетель сгинул, исчез. Помнишь, как ты ненавидел меня? Шли годы и ты постепенно понимал, что слава твоя дешевая. Бессмысленно атаманить, кидаться на прохожих, скандалить. Жаль только, что ты понял это поздно. Но, как говорят, лучше поздно...

- Заново учиться ходить в тридцать лет?

- Ты и полжизни не прожил!

- Нет, Теймур, ничего не переделаешь.

- Что ж... Значит, жила тонка. Боишься.

- Я? Боюсь?

- Да. Ты. Ты был трусом с детства. Тебе казалось почти геройством таскать в кармане финку и задирать прохожих. Нет! От трусости это шло, Шамси. По-настоящему сильный человек не пойдет с ножом на слабого. Если ты ничего не боишься, зачем убивать? Достойный человек делами своими хорош. Но на большие дела и сила большая требуется. А ее у тебя как раз и нет. Разве, что в кулаках. Ты пойми, человек честный и крепкий, не станет коситься на чужое добро. Он всего своими руками добьется. А людям, что подкарауливают по ночам прохожих, грош цена в базарный день. Что они могут, Шамси? "Отдай мне часы, и зарплату, и одежду, и шапку..." Ты считаешь, что это - достоинство и честь настоящего мужчины? А?

Шамси пожевал нижнюю губу, помолчал. Затем еле слышно произнес:

- Я всего дважды украл. И за оба раза получил сполна. Первый раз украл алычу - лицо мне разукрасило. А во второй раз... Пришли ребята, говорят, на нижней улице в одном дворе хорошая одежда развешена. Мы утащили ее вместе с веревкой. И за это меня посадили. Вот и все.

- А потом, Шамси?.. Почему ты потом не воровал?

- Боялся. Слава у меня, сам знаешь - недобрая, и на лице метка. Потому и пошел работать на танкер, чтобы у меня было алиби. - Меченый Шамси любил иногда щегольнуть иностранным словцом. - Да, чтобы сразу доказать, если что где своруют, меня не было в городе. А ты накалывал меня, все ждал момента. Так, или нет?

- Да, признаюсь подозревал тебя.

- Давай выпьем!

- Нет, постой, Шамси. Ты боялся, что тебя под одну гребенку с другими стриганут?

- Еше как!

- Значит, ты на самом деле не хотел связываться с ворами?

Шамси что-то почуял, подобрался.

- Во-первых, связываться не хотел. Во-вторых, и захотел бы - не смог. Откуда мне знать, кто чем дышит?

- А почему при встречах со мной ты всегда намекал на что-то?

На губах Шамси появилась деланная улыбка.

- Да так... Дразнил. Сам знаешь мой характер.

- Значит, все пустая брехня была?

Шамси помедлил с ответом.

- Как сказать...

- Я думал, с тобой, как мужчина с мужчиной можно, говори, Шамси, в открытую.

- А чего тебе? Мы никогда не были друзьями. Я никогда не считал тебя святым.

- И я. Но сегодня я пришел в твой дом, как друг. Пришел сказать тебе, чтобы ты не разрушал своей семьи. Не обижай Нину. Сколько ни спорь, я убежден - ты любишь ее и боишься, что она оставит тебя. Почему ты не веришь ей? Брось, Шамси. Неужели ты не думаешь о том, что она могла это сделать давно? Ты работаешь в море и ревнуешь жену ко всем, даже к детям, которых она учит в школе. Может, устроить тебя на работу где-нибудь в городе, на берегу? Чтобы ты каждый день видел свою жену и был спокоен.

Меченый Шамси внимательно слушал Теймура. Волнение выдавал побагровевший шрам.

- Стану работать на берегу, пришьют какое-нибудь дело - и я пропал. Как докажешь!

- Все будет в порядке, Шамси. Я сам поручусь за тебя. Знаю, уж если ты решишь... И потом, где она, прежняя компания? От воров в нашем районе и следа не осталось.

- Как знать...

- Ты к чему это плечами играешь?

- Да так. - Шамси решительно выпрямился. - Хватит, что-то разговор затянулся. Давай тяпнем немного.

Теймур отставил рюмку, встал.

- Я на службе, Шамси. Как-нибудь потом... Я на днях, как найду подходящую работу для тебя, загляну. А ты пораскинь мозгами. Не смеши народ. Человек солидный, способный... Если что надо будет, приходи ко мне.

Теймур надел шинель и фуражку, протянул на прощание руку.

- Будь здоров, Шамси.

Шамси поспешно обтер ладонь о подол рубахи. Они впервые обменялись крепким рукопожатием.

- Прошу тебя, не обижай Нину.

Шамси нахмурился, отвел глаза.

- Дай слово! Я ведь знаю, уж если ты скажешь... Обещай, что не будет больше скандалов в вашем дворе.

- Хорошо. Посмотрим, Теймур.

У калитки Теймур задержался и снова протянул руку Шамси. Тот задержал его руку в своей ладони. На лице его отразилось колебание.

- Теймур, - наконец, проговорил он, - о твоем приходе к нам уже вся улица знает.

- Ну и что ж?

- Ты добра мне хочешь. Говоришь, что веришь. Есть пословица: возьми цветок, отдай цветок. Я не хочу оставаться в долгу. На днях я с пристани зашел пивца хлебнуть. Слышу - разговор. Правда, говорили непонятно. Но кое-что я разобрал. Сегодня ночью держи при себе Сеймура. Не отпускай никуда, слышишь?

Цепкая боль схватила сердце, Теймур незаметно прислонился к воротам.

- Ты знаешь тех, кто был в пивной?

- Нет. Я порядочно выпил. Не запомнил никого. Ничего больше не знаю. Не спрашивай...

Теймур поглядел в глаза Шамси. Понял, что больше ничего не добьется.

- Спасибо, Шамси.

Уже с дороги хотелось вернуться, поговорить с Меченым откровенно до конца, упросить... Да, да упросить. Пусть расскажет все, что знает о Сеймуре и его дружках. Но он-то уж знал Шамси, - больше ни слова не выжмешь. Может, пойти в ту пивную? Нелепо. Расспросы завсегдатаев только вспугнут бандитскую компанию.

Теймур приблизительно догадывался, по намеку Меченого. Видимо, речь шла о предстоящем налете на промтоварный магазин. "Сегодня ночью не отпускай Сеймура". Значит, сегодня ночью. А Шамси не глуп... Знает цену словам. Вроде всего два-три слова обронил. Но разве не прозвучал в словах сигнал к действию. Умен Шамси, уверен, - только благополучие брата тревожит Теймура. Крепко ухватится он за конец клубка, что подбросил Шамси.

Теймур прежде всего зашел к матери, соседи сказали, что она ушла в баню.

Сеймур еще не возвращался домой. Не было его и на работе, в зубопротезной мастерской. Теймур шел по улицам, напряженно вглядываясь в лица прохожих, чем-то напоминающих брата походкой, цветом шляпы.

Он и сам не знал, что скажет Сеймуру, если вот сейчас столкнется с ним лицом к лицу. Единственная мысль билась в мозгу: надо найти. Во что бы то ни стало найти брата. Иначе случится непоправимое.

Северный ветер с воем носился по рано обезлюдевшим улицам. В сгустившейся тьме плясали мутные отсветы фонарей. Теймур пришел к Володе Скворцову уже в седьмом часу. Не снимая фуражки, устало присел к столу, выдохнул с хрипотцой:

- Сегодня ночью...

Володя внимательно слушал. Под рукой его, на чистой странице заплясали замысловатые фигурки - примета напряженного раздумья.

- Так... Значит, все сходится... Сегодня ночью... Все сходится... - Он поднял глаза и с укоризной посмотрел на Теймура. - Вы давно не были в гараже, где работали раньше?

- Давно... А что?

- Видите ли, вы очень хорошо воспитали шоферов, - улыбнулся Скворцов.

- Но почему ты вдруг вспомнил о гараже?

- Два дня назад нынешний завгар Сурен Гарибян приходил сюда, спрашивал вас. Он очень спешил. Я сказал, что мы - друзья, к тому же я оперуполномоченный. То, что он сообщил, очень любопытно: девятнадцатого числа красивая, молодая женщина остановила крытую машину "ГАЗ-51" из их гаража, познакомилась с водителем Таптыгом Новрузовым. Ну, как водится, кривлядась, намекнула, что не прочь встретиться. Новрузов, парень - не дурак, назначил ей свидание. На следующий день они встретились и пошли в кино на дневной сеанс. После кино Новрузов предложил пообедать в ресторане. И вот там, когда Таптыг Новрузов охмелел, она сделала ему необыкновенное предложение.

- Какое? - нетерпеливо перебил Теймур. Он почти не сомневался, что это была Гюльдаста: ее почерк.

- Попросила, чтобы он двадцать второго декабря, то есть, сегодня ночью, как-нибудь вывел машину из гаража.

- А он что?

- Он не сразу решился... Сказал, что это дело нелегкое. Машина - не иголка, незаметно из гаража не выведешь. Женщина принялась уговаривать. Даже пообещала, что за два часа он положит в карман немного-немало тысячу рублей. Мало того, сказала, что если он оценит их дружбу - карман его всегда будет полон. Напрасно Таптыг объяснял ей, что машину без путевки из гаража никак не вывести, да вдобавок ночью. Женщина убеждала его, что шоферы, направляясь в дальние районы, иногда выезжают ночью. Таптыг ответил, что их завод никак не связан с дальними районами. Но уж очень она старалась. И вроде уломала. Таптыг обещал найти какой-нибудь выход. На том и расстались. А шофер пришел к завгару, Сурену Гарибяну, и выложил ему все. Они решили обратиться к вам. Очень хотели повидать вас лично. Сурен Гарибян, чтобы не вызвать подозрений, не взял с собою Таптыга, приходил один.

Теймур заколебался, боялся поверить в неожиданное соответствие осторожного предупреждения Шамси и рассказа шофера.

- Может, это совершенно другое дело?

Скворцов уверенно ответил:

- Нет. Мне кажется это дело связано с тем, о чем говорил Шамси. Таптыг Новрузов ничего не придумал. К тому же, один наш сотрудник, занимающийся Гюльдастой, отметил встречу ее с неизвестным мужчиной. Мы в тот же день установили, что это был водитель Новрузов.

- А потом? Что же потом? К какому решению пришли Таптыг с Гюльдастой?

- Позавчера я искал вас. Но не мог найти. Вечером того дня вы, к сожалению, дежурили. Надо было посоветоваться. Я понимаю, вы очень заняты. Пришлось решать самому. Мы это дело обмозговали с Суреном Гарибяном. Сначала он предложил выпустить машину в назначенное время, а нам взять ее под наблюдение. Я не согласился.

- Почему?

- Потому, что им нужен не шофер, а машина. К тому же, они не любят свидетелей. Помните, что они сделали с Алладином и Мурадяном? Поэтому я предложил Таптыгу Новрузову разыграть трусливого перестраховщика. "Машину из гаража я выведу, а остальное - за вами. Главное, чтоб вернули в целости и сохранности. На всякий случай, если вас вдруг задержат, я скажу, что на минутку зашел домой. Хотел закусить перед дорогой. Вышел - увидел, что машину угнали. И шабаш!.."

Вчера они снова встретились. Таптыг сделал все, как было условлено. На этот раз Гюльдаста сказала, что ей нужно подумать. Утром Сурен Гарибян сообщил мне по телефону, что они договорились. Значит, сегодня вечером Таптыгу Новрузову выдадут путевку в Ленкорань, и он в полночь выедет из гаража. Живет он на поселке Монтина. По дороге заедет домой. Ну... на полчаса. В это время люди Гюльдасты угонят грузовик. Таптыг уже передал Гюльдасте запасной ключ. А она вручила ему задаток - двести рублей. Машину угонят в половине первого ночи. Кажется, все выглядит естественно.

Теймур слушал, подперев кулаком скулу. Скворцов видел, как нервно пульсирует голубая набрякшая жилка на виске.

- Да... Выходит, правду сказал мне Шамси.

Сколько раз слышал Володя эти слова от старшего друга... Понимал, как страстно хотелось ему уличить во лжи Шамси, как жестко схлестнулись в душе Теймура чувство долга, нетерпеливое желание разоблачить Гюльдасту и боль за брата.

Теймур поднялся, взял фуражку и направился к двери.

- Удачи, Володя! - не оборачиваясь, бросил с порога.

- А разве вы... Вы что, не будете с нами? - удивленно захлопал ресницами Володя.

- Нет, Володя, не буду. Не имею права. Брат же он мне. Родной брат...

XVIII

Ляман, как всегда, не обедала, ждала.

- Подогреть? - сдержанно спросила она.

Теймур поморщился, махнул рукой. Она засуетилась, заваривая чай. Он поймал ее за руку, посадил рядом на диван.

- Не надо ничего. Посиди. Просто посиди рядом. Не надо ничего говорить. Так хорошо...

- Если бы я знала, Теймур... Если бы я знала, что с тобой происходит... Нам обоим было бы легче. Раньше ты все говорил мне. И плохое, и хорошее. Я боюсь одного... Знаешь, бывает так... Перемолчишь... И вдруг человек становится чужим. Что-то уходит...

Он молчал. И это молчание еще больше встревожило Ляман.

- Иногда мне кажется, что ты прощаешься с кем-то...

Теймур встрепенулся, близко заглянул в широко раскрытые глаза жены, увидел в синей глубине свое отражение, заставил себя улыбнуться.

- Успокойся, родная. Просто устал я очень.

- И ничего не хочешь сказать мне?

Теймур с трудом подавил желание открыть ей все, что неимоверной тяжестью давило его эти дни. Успокоить ее, посоветоваться. Но каким-то безошибочно рассчетливым, профессиональным чутьем он понял, что нельзя сейчас этого делать.

К дивану подполз маленький Аббас. Схватив палец отца, сопя и покряхтывая, поднялся на ноги, потянулся к отцу. Что-то поблескивало в его пухлом кулачке. Теймур разжал ладонь малыша - зажигалка! Та самая... Передав ребенка матери, Теймур стремительно поднялся с дивана.

Как же так? Сеймур сам участвовал в том ограблении. Ведь он тогда уже был связан с преступниками. Из того разговора за нардами, он должен был понять, что зажигалка знакома брату, вплоть до вмятины. Почему же он сам отдал в руки Теймуру такое важное вещественное доказательство. Почему? Здесь была какая-то несуразица. Теймур, как утопающий за соломинку, схватился за эту противоречивость фактов. Он верил, - стоит разбить одно звено взаимосвязанных улик, как вся тяжелая цепь, опутавшая брата, распадется сама собой.

Нет. Все правильно. Теймур в свое время скрыл от брата неприятное происшествие, а преступники в темноте не разглядели человека, которого грабили. Если кто-нибудь впоследствии и узнал пострадавшего, то безусловно утаил это от Сеймура. Значит, дел таких на счету шайкн немало... А Сеймур не допускал мысли, что через руки бандитов прошло и нехитрое имущество брата.

Нет, не было ни малейшего просвета, оставляющего надежду на непричастность Сеймура.

Теймур снова сел на диван, взял из рук жены расшалившегося сына.

У дверей кто-то позвонил. По радостному возгласу Ляман догадался Сеймур. Он, как всегда, застенчиво топтался у стола, вежливо отвечая на вопросы Ляман о матери.

Теймур на мгновение растерялся, вспыхнул. Чтобы не выдать себя, зашел в ванную комнату. И уже оттуда весело прокричал:

- Сеймур? Садись. Что долго не приходил? Ляман, подогрей ужин!

Маленький Аббас крепко обхватил ручонками ноги дяди. Сеймур достал из кармана коробочку, перевязанную шелковой тесьмой, и вложил в ладошку мальчугана. Ляман, заметив замешательство мужа, постаралась сгладить непонятную ей неловкость.

- Теймур незадолго до тебя пришел. Ты же знаешь, он - страшный чистюля. Взял Аббаса и, наверно, вспомнил, что руки не помыл. Помчался в ванную.

Сеймур покраснел:

- У меня руки чистые...

"А совесть?" - мысленно спросил Теймур. Эта неожиданная мысль вернула ему самообладание. Он тотчас вышел и пристально посмотрел Сеймуру в глаза.

- Где ты опять пропадаешь, Сеймур? Как зимнее солнце, появишься и снова исчезнешь.

- Ну что ты устроил допрос? Мало ли какие дела у молодого, свободного человека, - снова вмешалась Ляман.

А Теймур смотрел на брата и все больше поражался. Лицо Сеймура было так спокойно, тонкие черты дышали такой искренностью. Застенчивый по природе, он краснел, как девушка, в разговоре с Ляман. Это нравилось молодой женщине, казалось ей свидетельством особой нравственной чистоты. Она была на два года моложе Сеймура, но он вел себя с ней так, будто Ляман была старше его по крайней мере лет на десять. Сеймур обратился к брату:

- Я слышал, ты был сегодня у Меченого. С чего бы это?

- Да, был. Да так, ничего особенного. Он опять побил жену, - ответил Теймур и вышел на кухню. Не мог он, не мог спокойно смотреть на брата. Лицемерие Сеймура ужасало его. Просто нетерпимо было оставаться с ним лицом к лицу, зная, что перед тобой лжец, может быть, опытный, матерый преступник. Смотреть в ясные его глаза...

"Нет, не могу, противно!"

Теймур догадался, почему брата интересует его встреча с Меченым. Значит, есть какая-то связь между ними, или же была неудачная попытка установить ее...

Сеймур пришел выведать у меня, - подумал Теймур, - не сказал ли чего о нем Шамси... Иначе не явился бы. Сегодня перед налетом на магазин забот у них предостаточно. Сеймуру важно знать, известно ли мне о его делах. Он и понятия не имеет, что я все знаю, все! Я знаю, почему срывались сложные, отлично подготовленные операции! Знаю, кто вел за руку Гюльдасту.

Как ласково возится брат с маленьким Аббасом. Удивительно, но уже с пеленок малыш знал и любил руки Сеймура. Бывало, ревмя ревет, но стоит Сеймуру взять его, мигом успокаивается. Это очень трогало Ляман, она в таких случаях не уставала повторять:

- Дети лучше взрослых чувствуют хорошего человека...

Кто научил тебя этой двойной игре? - с горечью думал Теймур, наблюдая, как возится брат с ребенком. - Задержать тебя здесь, не пустить? Ради двух слов "не причастен"... Но имя твое назовут на следствии твои же дружки. Если тебя не будет ночью рядом, они решат: ты выдал их. Что же делать?

Если бы ты сегодня пришел в милицию с повинной, положение намного облегчилось бы. Имя твое не значилось до сих пор ни в одном уголовном деле. В последние годы шайка ваша жила тихо. Ты мог бы заслужить снисхождение чистосердечным признанием. Но на это тоже нужно мужество, решимость. А ты... Если даже ты не уйдешь сегодня отсюда, над тобой тяготеет обвинение. Ты соучастник. Сообщник.

- Что ты сказал? - обернулась к нему Ляман.

Теймур вздрогнул. Еще этого не хватало - разговаривать с самим собой.

- Ничего, - резко ответил он жене.

Ляман, пожав плечами, вышла на кухню.

- Вы с ней не повздорили? - спросил Сеймур.

- С чего ты взял? - Теймур поспешил на кухню, где жена уже накрывала на стол.

- Сеймур, иди сюда, посмотри, какой фисинджан я приготовила!

Сеймур никогда раньше не ел в доме брата, но сегодня не отказался и сел за стол. Ляман с удивлением всплеснула руками.

- Откуда сегодня солнце взошло, Сеймур?

Они рассмеялись. Ляман подвинула деверю стул, взяла сына на колени.

Теймур почти не поднимал глаз от тарелки. Иногда он взглядывал на брата и жену. Сеймур ел, подзадоривая малыша, предупредительно подвигая Ляман то блюдце с манной кашей, то бутылку с теплым молоком.

Аббас с силой стукнул ложкой по пустому блюдцу. Теймур дернулся, посмотрел на часы. Без пятнадцати десять.

- Ты неважно выглядишь, брат, - заметил Сеймур. - Все-таки надо было тебе уехать, отдохнуть как следует, а не торчать здесь.

- Мне надо было... Надо было... - Теймур посмотрел в глаза брату, не договорил. Ему вдруг показалось, что Сеймур такой, каким он всегда считал его прежде - заботливый, искренний, честный. Поэтому он любит бывать у него, у Теймура, в доме, где все дышит чистотой и теплом. И ребенка любит. Узнать бы, какая злая сила сломала, подчинила Сеймура, толкнула на темный путь преступлений, опутала угрозами. Может быть, он все готов отдать, чтобы вырваться из этого проклятого болота.

Теймур поднял глаза на часы. Шел одиннадцатый час...

Ляман поставила чай. Сеймур сообщил новость - будут сносить и их дом. Ляман, как всегда, увлеклась разговором о реконструкции Нагорной части. Сеймур слушал с улыбкой ее восторженную речь, но в конце заметил, что человеку трудно расстаться с местами, в которых жил, рос, с которыми связаны дорогие воспоминания детства. И это массовое переселение жителей в другие районы кажется ему грубым вмешательством в личную жизнь, в судьбы целых семей.

Ляман стояла на своем:

- Это совсем не нужно, чтобы люди были связаны всю жизнь с привычным, старым. Что за радость жить в старых лачугах, где зимой сырость, а летом пыль? Те, кто переселяется в новые дома, быстро начинают ценить это. И до каких пор должны оставаться эти хибары в Нагорной части? Ведь это будет один из красивейших уголков города!

Сеймур не соглашался с Ляман, которая увлеченно стала рассказывать все, что знала о будущем Баку. Она вдвойне любила свой город, как бакинка и как художница.

Взгляд Теймура снова невольно задержался на часах. Без трех минут двенадцать. Он легонько коснулся плеча Ляман.

- Поздно, пора укладывать малыша.

- Ой, правда, скоро уже двенадцать, а Аббас еще не спит. - Она обернулась к деверю: - Сеймур, мама знает что ты у нас?

- Знает, - кивнул Сеймур. - Я предупредил, что приду поздно.

- Тогда другое дело, - ответила Ляман и поспешила к сыну.

Только, когда они остались наедине, Сеймур задал вопрос, который давно ждал Теймур.

- Тебе никуда идти не надо?

Теймур пожал плечами.

- Куда же в такую пору?

- Я просто подумал, может, ты - дежуришь ночью.

- Нет, сегодня я дома.

- Если не хочешь спать, поиграем в нарды?

- Что ж, давай...

Теймур принес нарды, плотно притворил за собой двери комнаты и кухни, рассеянно расставил шашки. Лихорадочно бились мысли, одна другой тревожней.

Почему он не уходит? Чего ждет? Может, готовится к разговору. Как говорить с ним? Что происходит сейчас там, где Володя... Вдруг кто-нибудь предупредил, - и, может быть, поэтому Сеймур так спокойно отсиживается.

- Ты действительно предупредил мать? - нервно спросил Теймур.

- Почему ты удивляешься? Я же не к чужим пошел!

- Удивляюсь, потому что в последнее время ты заходишь редко и то на секунду. Если мне странно, матери тем более покажется странным.

- Нет, мама не будет беспокоиться, - улыбнулся Сеймур. - Я сказал, что задержусь.

- Ты хочешь остаться на ночь у нас?

- А что, нельзя?

- Почему нельзя, пожалуйста! Мы только рады будем.

- Ну, если так, я теперь буду чаще оставаться у вас...

Теймур покачал головой, решительно отшвырнул зары.

- Нет, ты не сможешь приходить к нам, Сеймур. После этого...

- Почему? После чего? - Сеймур поднял на брата спокойные, чистые глаза.

- Потому, что тебя арестуют рано утром, или даже ночью. А у меня... У меня ты просто прячешься.

- Теймур! Что ты говоришь?

Теймур положил на стол зажигалку.

- Эта вещь тебе знакома?

- Я же сам подарил тебе...

- Да, получилось наоборот. Я с фронта вез ее в подарок тебе, а вышло, что ты мне ее подарил.

- Не понимаю...

- В ночь, когда я возвратился из госпиталя, эта зажигалка лежала у меня в чемодане.

- Ты пришел не ночью, а утром.

- Потому что всю ночь провалялся полуживым на лице. - Теймур вплотную подошел к брату. - Ты помнишь, что было у меня с головой? Меня крепко стукнули тогда. С рук на руки сдала меня бандитам Гюльдаста. Твоя любовница, что родила тебе сына - Фахраддина. Та самая Гюльдаста, что обвинила меня в своей смерти. Та самая, что якобы утопилась в море... Та самая, что околпачила простофилю полковника. И теперь изменяет ему с тобой! Ты хорошо знаешь, что я разыскивалее. Да, это Гюльдаста тогда сказала бандитам, чтобы они стукнули меня покрепче. Она очень старалась, чтобы я подох. Вы всегда прячете концы. Ради этого убили вы и Алладина, и Мурадяна. Но я уцелел. Я здоров, я жив... Да, эту зажигалку я хотел подарить тебе, а вышло наоборот.

Широко раскрытые глаза Сеймура выражали только удивление. Ничто не выдавало в нем страха или замешательства.

Теймур рванул ворот рубашки, будто ему не хватало воздуха.

- У тебя один путь к спасению. Сейчас ты пойдешь со мной и назовешь имена и адреса всех своих сообщников. Слышишь? Сейчас же...

Монотонно стучит маятник. В тишине слышен сонный голос Ляман, тихая колыбельная.

Сеймур не пошевельнулся. Только глаза его сверкнули холодно, зло. Он аккуратно, бесшумно закрыл нарды.

- Встань! - негромко приказал Теймур.

Сеймур дернулся, но продолжал сидеть.

- Через час будет уже поздно! Если тебе жалко мать... Если тебе дорога жизнь. Пойдем!

Сеймур молчал.

Теймур схватил его за плечи, тряхнул, что было силы, зашептал горячо, с мольбой:

- Я знаю. Ты все время боялся. Боялся, что и мать, и я узнаем... Надеялся как-нибудь выпутаться. Но так не бывает. Это болото засасывает. Я понимаю... Десять лет ты скрывал. Трудно сейчас. Но ты должен. Возьми себя в руки, Сеймур! Пойми, осталось меньше часа. Расскажи. Кто они? С кем грабил людей, магазины, дома? Я прошу тебя! Сеймур!

Сеймур будто окаменел. В ладони его весело подпрыгивали два костяных кубика.

Теймур отошел к окну.

- Ты думаешь, вот так молчать - мужество? Нет, это - подлость. Ты скрываешь тех, кто оставляет сиротами детей. Ты боишься, выдав их, выдать и себя. Но что я могу сделать для тебя больше? Я все сказал. Я хотел что-то сделать... И не ради тебя, а ради матери. Вот сейчас, в эту минуту шофер гаража Таптыг Новрузов остановил у своего дома "ГАЗ-51". Через несколько минут ваши люди угонят машину к промтоварному магазину. Они войдут в магазин, не подозревая, что наши уже ждут и внутри, и снаружи. Теперь ты понимаешь? Я знаю и то, что в этом налете заняты не все ваши люди. Назови хотя бы два-три имени, адреса. Ты здесь, в моем доме, значит, ты не пошел с ними. Сознательно не пошел. Ты охладел к Гюльдасте в последнее время. Да, и это мне известно. Но ты знаешь, что они будут продолжать грабеж и разбой. Говори! Стряхни то, что связывает тебя по рукам и ногам. Я прошу, Сеймур, говори! Я никогда никого так не просил. Тебя прошу. Оставь их! Раньше ты был пацаном, не понимал. Потом тебя запугали, да? Идем со мною, Сеймур!.. Что ты за человек? Я так и не могу понять тебя.

Стукнули о крышку стола брошенные зары. Сеймур медленно поднялся, привычным жестом поправил густые волосы. Теймура на мгновение обожгла надежда, он весь подался к брату.

Но как чуждо и холодно прозвучал голос Сеймура.

- И мама, и я говорили тебе: уйди с этой работы. Мы знали, ты принесешь несчастье в наш дом... Все эти годы ты разыскивал Гюльдасту. Тебе не удалось. Теперь рад, что схватил меня. Иди - донеси на брата. Может, тебе дадут повышение... За одну звездочку на погонах продать брата!.. С матерью в придачу. Так знай же - я никого не выдам. Ни при каких обстоятельствах.

Сеймур впервые посмотрел на брата с откровенной злобой.

Теймура сковал ужас. Он всего ожидал, только не этого - не глумливого цинизма, холодной неприязни.

+ Замолчи! - хрипло выкрикнул Теймур. - Ты никого не хочешь выдавать, потому что боишься. На твоей совести смерть Алладина.

Сеймур презрительно прищурился.

- Не за меня ты боишься. За свою шкуру дрожишь. Поэтому...

Звук пощечины отдался в стенах кухни и тотчас же в распахнутые двери вбежала Ляман. Она схватила за руки Теймура, старалась оттащить его от брата. Высвобождаясь, Теймур разорвал ей рукав - она не заметила, только кричала:

- Что ты делаешь? Не трогай его, Теймур! Не надо... Ряди меня!

Уняв мужа, Ляман кинулась к Сеймуру, вытерла кровь с разбитой губы.

Кажется, землетрясение поразило бы ее меньше, чем эта схватка. С недоумением и ужасом, не в силах удержать дрожи, спросила мужа:

- Как ты посмел, Теймур?

- Не погань руки, отойди от него, - крикнул Теймур, задыхаясь от гнева.

Он схватил жену за локоть и хотел оттолкнуть ее. Но в это время позвонили.

Теймур отпустил руку Ляман и сам пошел открывать.

- Поздравляю вас! - воскликнул Володя с порога.

Теймур не ответил. Прикрыв дверь, он пригласил Скворцова в комнату. Владимир прошел за ним и непонимающе спросил:

- Что с вами, Теймур Аббасович? На вас лица нет!

- Это не имеет значения, - оборвал его Теймур. - Скажи, как прошла операция?

- Почему вы так спрашиваете... Разве это дело подготовил и провел я? без улыбки сказал Скворцов.

- А кто же?

- Вы, Теймур Аббасович. Вот уже несколько лет вы идете по их следам. Все построено на основе ваших наблюдений, ваших советов, ваших доказательств. Мы действовали по вашим указаниям. Мы были только исполнителями.

- Ты всегда отличался скромностью, Володя. Но ты не ответил на мой вопрос. Как прошла операция?

Володя снял фуражку, вытер пот со лба, жадно припал к стакану с водой.

- Сначала я связался с шефом, подробно объяснил ему все. Потом встретился с Алешей Филипповым. Вы, наверно, знаете, он работает теперь инструктором в горкоме комсомола. Алеша в темпе собрал дружинников. Мне выделили пять опытных работников. Я их обстоятельно проинструктировал. Но в отделение не пошел. Думаю, у тех, за кем мы следим, свои наблюдатели тоже не спят. Это только в книжках врагов полными дураками выставляют. Было одиннадцать часов. Волнуюсь - справлюсь ли? Честно говоря, несколько раз порывался к вам. Думал, упрошу, докажу, что вы сами должны завершить начатое. И уже решил было, надел пальто. А тут звонят из министерства. Начальник отделения вызывает к себе. Этой операцией, говорит, интересуются в республиканском управлении, лично министр в курсе. Ну, у меня совсем сердце в пятки... А вдруг провалим, опозоримся! Они-то ведь действительно матерые преступники. В соседних домах и напротив магазина нашлись люди, которые согласились нам помочь. Дружинники по двое, по трое отправились к ним "в гости". На всякий случай вызвали машину скорой помощи. За полчаса до налета к водителю скорой помощи подошла красивая женщина и спросила, кого он ждет. Шофер безразлично ответил, что на пятом этаже кто-то заболел. А за шофером, внутри машины сидел Алеша Филиппов. Он сразу же узнал Гюльдасту.

Наши люди (и я сам) расположились в квартирах, где были телефоны. Все машины поддерживали радиосвязь между собою. Наконец, увидели из окон, как крытая грузовая автомашина марки ГАЗ-51 пересекла двор и остановилась у внутреннего входа в магазин. Появились и люди, их было семь человек. Одни прибыли с машиной, другие уже ждали в темноте. Один за рулем. Всего восемь. Дверь открыли очень легко, будто делали это ежедневно. Все семеро кинулись внутрь. Шофер стоял на страже. Минут десять-пятнадцать из магазина не доносилось ни звука. Потом выскочили трое с большими узлами, еле волокут. Ну тут-то их и взяли. Тихо взяли. Все трое так растерялись, что даже не пикнули. Да и не смогли бы при желании, рты мы им заткнули, оттащили в сторонку.

В магазин бросилось пятнадцать дружинников вместе с нашими людьми. Бабаев не отставал. Только тут небольшой шумок вышел, но не долго... Троих выволокли. Четвертая, Гюльдаста, шла сама. Таким образом, без потерь и жертв, были взяты все восемь.

- Девять, - поправил Теймур.

- Я не ошибся, Теймур Аббасович. Их было восемь. Семь в магазине, и один - шофер.

- А один здесь...

- Не понимаю...

На улице негромко хлопнул пистолетный выстрел. Теймур с Володей переглянулись и одновременно кинулись в коридор. Теймур распахнул дверь на кухню.

- Где Сеймур?

- Не знаю. Я ничего не знаю. Уйди... - снова расплакалась Ляман.

Выстрел раздался под окном комнаты, дверь на кухню была плотно закрыта, и Ляман в завывании ветра ничего не расслышала.

Теймур схватил ее за плечи.

- Где Сеймур?

- Не знаю... Я ничего не поняла. Он что-то пытался говорить, то твое имя называл, то жаловался на судьбу. Потом вдруг сказал, что надо повидаться с матерью. Я не хотела пускать его, я хотела помирить вас. А тут пришел Володя. Сеймур услышал его голос. Оттолкнул меня... Я не могла удержать его.

Теймур с Володей, перепрыгивая через ступеньки, бросились вниз на улицу.

Метрах в пятнадцати от подъезда, уткнувшись лицом в землю, лежал человек. Теймур рывком перевернул его на спину. Вдруг подкосились колени, рука коснулась липкого расплывшегося пятна. Теймур шарил рукой по тротуару, искал оружие.

"Он сам себя...".

Скворцов склонился рядом с ним, приподнял голову Сеймура.

- Стреляли оттуда! - он кивнул в сторону забора. Теймур тяжело, всей грудью приник к телу брата.

Рука скользнула по окоченевшим ногам, поднялась к груди, лицу, от которого отлила кровь, остановилась на простреленном затылке.

В Сеймура стреляли сзади.

Значит, его выследили и, обвинив в провале, приговорили к смерти. Значит, шайка схвачена не вся, оставался еще кто-то. Он и поспешил отомстить. Кто?

Здание напротив дома, где жил Теймур, надстраивали и поэтому часть улицы огородили. Временно движение автотранспорта здесь было запрещено. Автомобиль Володи стоял в соседнем переулке. Услышав выстрел, водитель выскочил из машины с пистолетом в руках и, не поняв толком в чем дело, решил, что со Скворцовым произошло неладное. Кинулся к дому, где жил Теймур. В соседних домах проснулись жильцы, захлопали окна, балконные двери.

Опустив труп в машину, Теймур и Володя вместе с двумя милиционерами, подоспевшими на выстрел, бросились прочесывать соседние улицы. Обшарили все дворы, площадки и скверы, но никого не обнаружили.

XIX

Теймур вернулся домой только под утро. Ляман плакала, в чем-то бессвязно обвиняя мужа, жаловалась на свою судьбу. Он безучастно и печально смотрел на пачку "Казбека", оставленную братом на столе еще три часа назад.

- Нет, нет! - нервно выкрикивала Ляман. - Я больше не могу терпеть. Не могу, не могу! Ни дня, ни ночи! Я работать не могу! Что можно ожидать от человека, если он может поднять руку на родного брата... Где ты бродишь ночами? Сколько можно не спать? Что ты сделал с Сеймуром? Ты бы посмотрел, в каком виде он ушел домой. Если мама увидит его таким, представляешь, что с нею будет!

Теймур облизал спекшиеся губы:

- Она никогда не увидит больше Сеймура...

- Чтобы ветер унес твои слова, - со слезами оборвала Ляман и, только вглядевшись в мертвенно бледное лицо Теймура, крикнула не своим голосом: Говори, что с ним?

- Он погубил себя... Сеймура больше нет...

Цепляясь руками за стену, Ляман стала медленно сползать на пол.

Когда Ляман открыла глаза, давно уже рассвело. Первое, что увидела она - потухшая папироса в искусанных губах мужа.

Погладив ей волосы, Теймур тихо сказал:

- Думаешь, сон? Нет. Все правда. Послушай. Сейчас мы не имеем права распускаться. Встань, умойся, приведи себя в порядок. И внимательно выслушай меня.

С ужасом слушала Ляман историю воскрешения Гюльдасты. А когда слуха ее коснулось имя одного из основных членов шайки, зарыдала, уткнув лицо в подушку.

- Что же нам теперь делать, Теймур?

- Поберечь жизнь матери. Это должно стать главной твоей заботой.

- А что зависит от меня?

- Ты сейчас же поедешь к маме. Вернее, перейдешь к ней на несколько дней, а может, и недель. Скажешь, что работаешь над большой картиной, в которой есть образ матери, и ты хочешь писать с нее. Она же к этому привыкла, ты много рисовала ее.

- А... Сеймур? - растерянно спросила Ляман.

- Скажешь, что Сеймур срочно выехал, куда - хорошенько не расслышала. Какая-то важная служебная командировка, Теймур, дескать, придет и все объяснит.

- Нет, она не поверит мне. Сердцем поймет.

- Не бойся, я приду и сам поговорю с ней. Ведь Сеймуру случалось и вправду несколько раз срочно выезжать в другие города.

Ляман хрустнула пальцами, заметалась по комнате.

- Значит, я целый день должна сидеть лицом к лицу с несчастной? Как я посмотрю ей в глаза? Для этого нужны стальные нервы. А жизнь с тобой издергала меня. Я не могу, Теймур!

Теймур посмотрел на сына, занятого игрушками.

- Ты будешь не одна, Ляман. Аббас, хоть и маленький, но может сделать больше тебя. Мать очень обижается, что мы редко приносим к ней внука. Ты увидишь, она обрадуется. Аббас с утра до вечера, и даже ночью, будет с бабушкой, у нее на руках... Поторопись, родная.

Нельзя было мешкать. Ляман стала лихорадочно собирать вещи, необходимые на случай, если придется надолго задержаться у свекрови.

Теймур укладывал рубашонки и игрушки сына в чемодан. Оба молчали, боясь даже словом коснуться того, от чего сердца обливались кровью.

Ляман укутала сына и сама оделась потеплее.

- Пошли? - спросил Теймур.

- Пошли, - тяжело вздохнула Ляман.

Такси остановилось в переулке, и Ляман, взяв сына на руки, вышла из машины. Теймур хотел ей помочь, но Ляман остановила его:

- Не надо, Теймур, я сама донесу чемодан. Не выходи, лучше пусть мать не видит тебя.

Теймур молча повиновался.

Тогда водитель такси сам подхватил тяжелый чемодан из рук Ляман, вошел следом за нею во двор.

Джаваир, услышав стук калитки, выглянула на веранду. Сначала она обмерла, увидев Ляман с Аббасом на руках и незнакомого мужчину с чемоданом.

- Что случилось, дочка?

Ляман заставила себя улыбнуться:

- Ты что, не рада гостям, мама?

Улыбка Ляман слегка успокоила старую Джаваир.

Она приняла у нее из рук Аббаса и, целуя его, спросила:

- Что это, или ты вздумала перейти к свекрови?

- Да, мама, хочу погостить у тебя недельку.

- А где же Теймур? - Джаваир все не могла успокоиться.

- На работе, как всегда. Надоело, одни да одни.

Шофер непонимающе захлопал глазами. Подозрительной показалась ему эта молодая женщина, так ловко обманывающая свекровь.

- Сеймур ночью у вас был? - спросила Джаваир, проводив Ляман в комнату.

Ляман старательно занялась вещами, выкладывая их из чемодана. Так ей легче было избегать пытливого взгляда свекрови.

- Да. Я угостила его фисинджаном.

- И он поел?

- Еще и пальчики облизал.

- Он ел у вас? На него это не похоже...

- Я сама удивилась. С таким аппетитом пообедал. Раньше силой не заставишь, а вчера...

- И на ночь у вас остался?

- Нет... Ночью он куда-то уехал. Кажется, на самолете вылетел. Они говорили на кухне с Теймуром. Видно, Сеймура послали в командировку, по работе. Он что-то говорил... Нужно получить специальный цемент, металл и разные новые медикаменты.

Маленький Аббас сполз с колен бабушки, Джаваир даже не заметила. Руки ее, как слепые, беспокойно шарили по гладким доскам стола.

- И куда же он поехал?

- А куда он обычно ездит?

- Не знаю. То в Ростов, то в Харьков.

- На этот раз, кажется, подальше. В Свердловск, что ли...

- А это очень далеко?

- Да, на севере.

Джаваир всплеснула руками:

- Что он, ума лишился, что ли? По такому холоду в такой одежде да еще на север!

- Не волнуйся, мама. Я ему все положила. У Теймура полно теплого белья.

- А почему мне он ничего не сказал? - недоверчиво допытывалась Джаваир. - Разве я не могла собрать его сама?

- Он говорил - я очень спешу, а вы завтра утром маме передайте.

- Я всю ночь уснуть не могла.

- Почему? Разве он не сказал, что идет к нам?

- Сказал...

- Он даже Теймура успокаивал, дескать, мама знает. Сказал ему, может, у нас останется и на ночь. А потом узнал, что есть ночной рейс. Разве он тебе не говорил, что собирается в командировку.

- Да, да... Но все это так на него не похоже...

Она зачем-то прошла на веранду, постояла там, снова вернулась в комнату, что-то шепча, покачивая головой.

Ляман облегченно вздохнула.

"Вроде поверила, - подумала она. - А что мы потом будем говорить ей? И до каких пор это может продолжаться?"

* * *

К приходу Теймура уже успели допросить пять арестованных. В коридоре, на видавшей виды скамье беспокойно ерзал верзила с глуповатым лицом. Потертые штаны были заправлены в шерстяные носки. Азиатские галоши, разорванные в нескольких местах, напоминали несуразные корабли, потерпевшие крушение. Он то и дело шмыгал носом, морщил узкий лоб и, сбычив шею, обреченно поглядывал по сторонам.

Бабаев, глянув на его галоши невероятного размера, спросил с любопытством.

- Слушай, ты столько воровал, неужели не мог себе туфли приличные купить, или хоть бы украсть, на худой конец?

- Нету, - поморщился арестованный. - На мою ногу нету ничего, нигде. Найди - куплю втридорога.

- Ну и ноги...

- Уж какие бог дал...

- Чем давать тебе такие ножищи, бог лучше бы дал тебе хоть капельку ума.

Арестованный туповато хмыкнул.

- В селении я чарыхи носил. А приехал сюда, сколько ни бьюсь, ничего подходящего не найду.

Из двери выглянул Скворцов.

- Введи арестованного.

Бабаев что-то шепнул ему на ухо.

- Хорошо, - кивнул Володя.

- Из какого, ты говоришь, района?

- Из Али-Байрамлов.

- Слушай, ты из Али-Байрамлов в Баку за туфлями приехал? - не удержался Бабаев.

- Нет, к родственникам.

- А кто твои родственники? - насторожился Скворцов.

- Сюнбюль-ханум.

- Ее фамилия?

- Как по мужу, я не знаю.

- А девичья фамилия?

Верзила беспомощно развел руками. Бабаев снова вмешался:

- Ну, и родственнички... Где проживает Сюнбюль-ханум?

- В городе, в самом центре. Да теперь и она здесь. Ночью она с нами была.

- А как настоящее имя этой ханум?

- Не знаю, - замялся арестованный.

Бабаев усмехнулся.

- Вы, наверно, недавние родственники.

- Зачем же все-таки приехал в Баку? - продолжал Владимир Скворцов.

- Хотел на работу устроиться.

- Что, тебе в Али-Байрамлах работы мало было? Колхозы, нефтяные промысла, ГРЭС...

- Я такую работу искал, чтобы по душе...

- Значит, воровство и грабеж тебе по душе?

-Не дай бог!

- А как же ты очутился ночью в магазине?

Арестованный уставился в пол.

- Туфли себе по ноге искал, - ответил Бабаев вместо него.

К концу допроса верзила назвал одно только имя: Ширахмед. По словам арестованного, от одного взгляда Ширахмеда у всех тряслись поджилки!

На вопрос Владимира Скворцова о Сеймуре верзила заморгал глазами. Было похоже, что верзила - новичок в шайке. Из арестованных никто, кроме него, не назвал имени главаря. Допрошенный был последним из семи арестованных мужчин. Оставалась Гюльдаста.

Бабаев увел узколобого. В кабинете остались Теймур со Скворцовым.

- А Гюльдаста всю ночь колотила в дверь кулаками и требовала отпустить ее. Угрожала своим мужем, полковником. Что он, дескать, разнесет нас в пух и прах и еще отцам нашим достанется...

Володя рассмеялся.

- В третьем часу заявился сюда ее муж. Начал с того, что всюду ищет жену, обращался и в скорую помощь, и в больницы - нигде нет. Помогите, найдите! Я ему втолковал, что такую жену потерять - редкостная удача. Пусть он больше не ищет ее. Полковник ушел, хватаясь за сердце.

Дверь растворилась. Бабаев ввел Гюльдасту и вышел из кабинета.

Гюльдаста, увидев Теймура, на мгновение остановилась, будто споткнувшись. Глаза ее потемнели, сузились. Теймура она видела дважды, с Владимиром Скворцовым несколько месяцев работала вместе, когда-то даже предлагала ему быть "братом". Но сейчас Гюльдаста, конечно, поняла, что рассчитывать на знакомство бесполезно. И сразу перешла в наступление. Гордо вскинув голову, с угрозой бросила в лицо сидящим.

- Не имеете п'гава!

Ни Теймур, ни Володя не ответили.

- Я буду жаловаться! - в голосе Гюльдасты зазвенел металл.

Теймур с Володей опять промолчали. Они в упор разглядывали Гюльдасту. Володя помнил ее девушкой, она и тогда была такой, что парни голову теряли. И вот - сейчас, несколько лет спустя, он снова удивлялся ее зрелой, яркой красоте, благородной завершенности форм. Только хищное трепетание ноздрей выдавало злую, низменную силу ее натуры.

"Эх, Сеймур, если бы ты не предупреждал ее, ни она, ни другие твои сообщники, не причинили бы нам столько хлопот, - горько думал Теймур, глядя на Гюльдасту. - Скольких ты погубила! И вот доигралась. Молодость уходит, красота увянет. Была ли ты счастлива когда-нибудь? Или все в тебе было фальшивым, как и эта деланная поза. Ты, как изношенное платье, что вылиняло и никому не нужно. Кто пойдет за тебя в огонь и в воду? Кому дорога ты по-настоящему..."

Убедившись, что угрозы ее не привлекли внимания этих двух глубоко задумавшихся людей, Гюльдаста вдруг сникла. Резче обозначились складки в уголках рта.

- Садись! - приказал, наконец, Скворцов.

Гюльдаста послушно опустилась на стул. Начался обычный допрос.

Судя по ее скользким ответам, Гюльдаста намеревалась ни в коем случае не называть своего настоящего имени, фамилии. Она призналась только в том, что причастна к задержанной семерке, которая действительно собиралась ограбить магазин. Скворцов снова задал вопрос:

- Значит, вы - не Гюльдаста Шахсуварова?

- Нет.

(Гюльдаста отрицала, что она - Гюльдаста!).

- Почему же в таком случае вы путаетесь с ворами? Ваш муж - полковник, вам вполне хватало на жизнь.

Гюльдаста виновато опустила голову, по-детски жалобно всхлипнула.

- Я обманулась... очень обманулась...

Скворцов, подавив закипавшую ярость, взглянул на часы и с прежним хладнокровием задал снова вопрос:

- Кто ваш главарь?

- Кто 'ганьше проснется, тот и командует...

- Значит, у вас нет главаря?

Гюльдаста поиграла плечами.

- Не знаю, я недавно с ними...

- Значит, ты не знаешь, кто такой Ширахмед?

- Нет. С'геди нас не было такого.

- Подумай, может, вспомнишь.

- Вы слышали о нем? Почему же не взяли?

- Потому, что он, как и ты, скрывает свое истинное имя,

Гюльдаста сделала вид, что пытается вспомнить.

- Нет, я действительно не слышала о таком...

Она отрицала и свою связь с Сеймуром, утверждая, что никогда и знать не знала его.

Скворцов указал на Теймура и спросил:

- А этого человека знаешь?

Гюльдаста беглым взглядом окинула Теймура и отрицательно качнула головой.

Допрос Гюльдасты шел уже второй час и Володя чувствовал, как от напряжения начинает ломить в висках.

Он снова взглянул на часы и решительно подытожил:

- У нас сколько угодно доказательств, что вы и прежде совершали преступления, что вы никто иная, как Гюльдаста Шахсуварова. Достаточно пригласить в свидетельницы несколько девушек, с которыми вы работали когда-то в артели... Но если я не докажу, что вы - Гюльдаста, вас все равно будут судить за участие в ограблении магазина. Можете не сомневаться - ваше признание, что вы и есть Гюльдаста Шахсуварова, для меня дело второстепенное. Меня интересует ваш главарь. Вы смягчите свою участь, если укажете сообщников, которых мы не успели взять.

- Я же сказала, что не знаю никакого Ши'гахмеда, никакого Сейму'га.

- Идем! - поднялся Скворцов.

Гюльдаста послушно встала. Возражать не имело смысла, ведь она арестованная.

Скворцов почтительно обратился к Теймуру.

- Я прошу вас, Теймур Аббасович... Вам будет тяжело. Оставайтесь здесь.

Теймур медленно, тяжело поднялся и, не проронив ни слова, первым шагнул к двери.

Слова Скворцова насторожили Гюльдасту. Но она безо всякого сопротивления вышла на улицу и направилась к машине, стоявшей у входа, на которой не было никаких знаков, говорящих о ее принадлежности к милиции.

Гюльдаста села сзади, между Теймуром и Скворцовым, а Бабаев поместился рядом с шофером.

Машина направилась вниз, к центру города. Наконец, сбавив скорость, въехала в больничный двор, окруженный трехэтажными корпусами.

Гюльдаста ни о чем не спрашивала. Она двигалась, как стрелка, послушная магниту. Никто не обронил ни слова по пути к внутреннему входу. Было что-то зловещее в молчании спутников. Гюльдасте стало не по себе. Она невольно замедлила шаг и никто не поторопил ее.

Бабаев открыл низкую дверь. Спустившись на полэтажа, они оказались в просторном чистом помещении; от кафельных стен, пола, выложенного каменными плитами, веяло холодом. Из единственного оконца сочился слабый свет, от которого поблескивал высокий прозекторский стол. Сначала Гюльдасте показалось, что он пуст. Но потом, заметив две обнаженные смуглые ноги, она содрогнулась, попятилась. Слегка подтолкнув ее в спину, Бабаев приподнял простыню. Несколько секунд было совсем тихо. И вдруг раздался нечеловеческий вопль. Сжав лицо ладонями, Гюльдаста пятилась к стене.

Скворцов и Бабаев снова подвели ее к трупу.

Гюльдаста, вырываясь, забилась в их руках, но вскоре ослабла, перестала сопротивляться. Покорно подошла к столу, уставилась на труп потухшими, немигающими глазами и вдруг упала со стоном на мертвое тело. Заплакала горько, навзрыд, и так же неожиданно умолкла. Выпрямилась, провела рукой по темным, слипшимся на лбу волосам Сеймура, спросила хриплым шепотом:

- Кто его?

Не получив ответа, Гюльдаста обернулась к Теймуру.

- Кто ст'гелял в него?

Теймур отвернулся. Ответил ей Скворцов:

- Ясное дело, не мы. Если бы мы хотели арестовать его... это можно было сделать в любую минуту. Его убили ваши, возле дома Теймура Аббасовича.

- За что?

- За то, что он, - Скворцов покосился в сторону Сеймура, - за то, что он хотел порвать с вашей бандой. Кто-то после провала в магазине пронюхал об этом. И решил, что выдал Сеймур.

Гюльдаста снова приблизилась к трупу, припала на мгновение к неподвижному лицу и решительно направилась к двери.

- Пошли!

В прежнем порядке заняли они места в машине. Газик выехал в город.

Гюльдаста не знала названия улицы, которую они искали, но время от времени подсказывала:

- Здесь нап'гаво... Тепе'гь налево... П'гямо...

На улицах было многолюдно. Баку меняется в зависимости от времени суток.

Утром - дети спешат в школы, взрослые - на работу. На остановках автобусов, троллейбусов и такси толпы ожидающих, по проспектам деловито спешат прохожие. Ритм движения убыстряется, нарастает. И вдруг поток на улицах схлынет, отдохнут перекрестки от толчеи и спешки. Свободней пройдется морской ветерок, задорно-похлопает форточками в опустевших домах, тронет уголки афиш, вырвет газету из рук зазевавшегося прохожего и пойдет куралесить. Но наступит час, когда к бульвару двинется самый почитаемый транспорт - коляски с младенцами; голубые, розовые, белые коляски, подталкиваемые седовласыми бабками и дедами. Смотришь - постовой командует "стоп" веренице машин: гуськом, держась за хвостики фартучков, тянется к зеленым клумбам цепочка дошколят.

В полдень снова шумно. По улицам бродят вкусные запахи свежих пирожков и сосисок. Возле ресторанов витает шашлычный дух. Люди выходят на перерыв, гуляют, спешат в магазины и почтовые отделения. Чуть, позже на перерыв выходят продавщицы, их можно узнать по форменным, элегантным халатикам. Активизируется армия мороженщиков.

В конце рабочего дня снова заполняются улицы шумливыми потоками, хлынувшими с заводов, промыслов, строек.

Именно в такой час машина, в которой ехали Теймур и его спутники, поднималась по проспекту Кирова. У кинотеатра Низами бурлили очереди.

Задумчиво смотрела в окно Гюльдаста; сейчас в ее лице не было ничего, кроме смертельной усталости. И Скворцов подумал о том, что еще час назад невольно любовался изменчивым блеском ее огромных черных глаз. Сейчас рядом сидела утомленная, подавленная горем женщина. Непонимающе, растерянно смотрела она на бегущие мимо улицы, где закипала настоящая жизнь, где шли, спорили, смеялись люди, которым не надо было оглядываться, лгать, ловчить, преодолевать чувство постоянного страха.

Газик свернул к ипподрому и прибавил скорости.

- Налево! - предупредила Гюльдаста и спросила Скворцова, кивнув на шофера: - У этого паг'ня есть о'гужие?

- Должно быть...- усмехнулся Скворцов.

- Стоп! - тихо приказала Гюльдаста. - Пусть этот па'гень следит вон за теми пятью окнами.

- Он тут живет? - спросил Скворцов.

Гюльдаста кивнула.

Позвонили. Никто не подошел к дверям, не откликнулся. Еще звонок. Опять ни звука в ответ. Постучали - безрезультатно.

- Давай ломать! - решил Скворцов.

Через несколько минут, не выдержав напора трех мужчин, дверь распахнулась настежь. Странный ералаш открылся глазам вошедших; как будто квартиру только что покинули беженцы, спасавшиеся от стихийного бедствия. Последняя комната была побольше остальных. Здесь всюду, на стульях, подоконниках, на столе валялись одежда, туфли, разбитое стекло, пух и перья из разорванной подушки, обрывки бумаг.

- Где же он? - обернулся Скворцов к Гюльдасте.

- Опоздали! Смылся!

- Это и слепому видно, ханум, - заметил Бабаев. - Когда он сбежал и куда - вот что неизвестно.

- Может, еще ночью - хрипло произнесла Гюльдаста. Вновь злобно сверкнули глаза.

- Нет, - возразил Теймур. - Ночью он вряд ли приходил домой. Боялся: они все не доверяют друг другу. По-моему, он даже не ночует здесь. Здесь живет еще кто-то. Вот этот человек утром, наверно, и подал ему знак: "все спокойно". Хозяин, не теряя времени, пришел сюда, забрал все ценное и скрылся.

- Когда же они скрылись? - задумчиво бормотал Скворцов, распахивая двери шкафов, перебирая разбросанные вещи.

- Незадолго до нас, - убежденно ответил Теймур.

- Как вы узнали?

Теймур взял со стола банку мацони и показал Скворцову:

- Приглядись повнимательней.

По стенкам банки медленно двигались вниз к донышку струйки свежего мацони; кто-то совсем недавно наспех опустошил банку.

Скворцов мгновенно обернулся к Теймуру:

- Похоже, он сбежал, услышав звонок. Значит, в Доме есть другой выход?

Теймур знал, что многие владельцы легковых автомобилей, живущие в частных домах, превращают одну из комнат в гараж и, поставив машину, как правило, сразу проходят через внутренние двери в жилое помещение.

Он спросил, не глядя на Гюльдасту:

- У Ширахмеда есть машина?

- Да...

Теймур подошел к ковру, висевшему на стене, приподнял его и сильным пинком распахнул дверь, которая обнаружилась за ним. Ворота гаража были открыты настежь, а сам гараж пуст.

Скворцов закусил губы. Гюльдаста дотронулась до его локтя:

- Что вы стоите? Машина "Победа"... Цвет светло-се'гый. Номе'г 16-15.

Через несколько минут вся городская госавтоинспекция была поставлена на ноги. Десятки голосов повторили в телефон: "Победа"... Светло-серая... Номер 16-15. А через час начали поступать первые сигналы о маршруте "Победы" 16-15. Ширахмед метался по кривым улочкам Балаханов, пытаясь любой ценой прорваться в Бинагады, а оттуда к шоссе Куба-Хачмас. Но с каждой минутой смыкалось кольцо вокруг светло-серой "Победы".

Наконец, в Балаханах, у караван-сарая, оставшегося, по преданию, еще со времен Шаха Аббас, на развилке трех дорог, кривая окончательно сомкнулась.

Ширахмед убедился, что не осталось и игольного ушка, куда бы он мог проскользнуть.

"ГАЗ-67" со скрежетом притормозил и, описав дугу, остановился перед носом "Победы". Скворцов и Бабаев одновременно рванули дверцы машины. Ширахмед, не успел выхватить оружие. Почувствовав прикосновение металлического холодка к своему затылку, осторожно обернулся и увидел хмурое, молодое лицо Скворцова,

Ширахмед нехотя поднял руки. Взвизгнула его спутница в беличьей шубке. Ширахмеду было самое малое лет пятьдесят пять-шестьдесят, спутница годилась бы ему во внучки - размалеванной, встрепанной девчонке лет восемнадцать, не больше. Она вся дрожала, выкрикивая:

- Мамя, ай, мамя, ай, мамя!

- Выходи! - подтолкнул Скворцов Ширахмеда.

Бабаев распахнул дверцу, Ширахмед медленно вылез из машины и, посмотрев на мотоциклистов, сипло пробасил:

- За что?

- Иди сюда, ко мне, - поманил его Скворцов на заднее сиденье "Победы".

- Посиди немного, отдохни, мы тебе доложим что к чему...

- Не имеете права! - огрызнулся Ширахмед. Но Скворцов подтолкнул его в машину, набитую узлами и чемоданами, и сам сел рядом с ним. Ширахмед оказался между Бабаевым и Скворцовым. Накрашенная девица, по-прежнему дрожа, выкрикивала свое:

- Ай, мамя, ай, мамя...

Один из сотрудников госавтоинспекции сел за руль вместо Ширахмеда, и они двинулись в город. Теймур, оставшись на заднем сиденьи "ГАЗ-67" вдвоем с Гюльдастой, заметил:

- Голос его мне кажется очень знакомым.

- Чей?

- Ширахмеда.

- Ты его ни г'азу в жизни не встг'ечал.

- Голос... Голос слышал. Помнишь, осенней ночью 1943 года ты подошла ко мне и попросила проводить тебя?

Гюльдаста изумленно посмотрела на Теймура, но промолчала.

- Я тебя проводил. А ты сдала меня на руки своим дружкам. Среди них был и Ширахмед...

Гюльдаста сжалась в комок. Теймур говорил, не поворачивая головы, от каждого его слова Гюльдаста болезненно морщилась, покусывая губы.

- Вспоминаешь? - спросил он негромко, но властно.

- Столько было, г'азве всех упомнишь? - устало отозвалась она.

Но Теймуру хотелось, чтобы она непременно вспомнила ту ночь.

- Тогда у меня рука была в гипсе. Я с фронта возвращался. Мне скомандовали "раздевайся!" Я отказался. Одного из вас я пинком сбил, остальные накинулись сзади. А потом ты крикнула, чтобы меня еще раз стукнули. Теперь вспомнлла?

- Нет, - поморщилась Гюльдаста.

- У меня в чемодане было несколько тысяч денег. Я вез отрезы для матери и брата. И еще в чемодане была зажигалка, немецкая...

- Зажигалка?

- Да...

Гюльдаста задумалась.

- Я пода'гила ее Сейму'гу, - она обернулась и посмотрела на Теймура. Знаю, ты бг'ат его. Хог'ошо знаю. Ты меня один г'аз задег'жал. Но не знала, что мы тогда тебя... Значит, это был ты? Значит, если бы ты умег' тогда, ничего бы этого не случилось...

Машина проехала под черногородским мостом и свернула направо. Еще не совсем стемнело, а на улицах уже зажглись фонари, в их изменчивом свете то расплывался, то четко вырисовывался хищный профиль Гюльдасты.

- Лучше б ты умег'! - спокойно произнесла Гюльдаста. - Ты сделал меня несчастной, ты довел меня до этого чег'ного дня. Будь ты пг'оклят! Ты газлучил меня с Сеймуг'ом. Ты выгнал меня из дому, из гог'ода... Ты...

Шофер не выдержал - притормозил у обочины, обернулся к Теймуру:

- Товарищ Джангиров, разрешите заткнуть рот этой суке!

- Поезжай, - строго приказал Теймур. Машина тронулась.

- Что же ты не г'азг'ешил ему? - Гюльдаста не унималась. - Пожалел жену бг'ата?

- Ты была во многих городах, - брезгливо отозвался Теймур. - И в каждом городе у тебя был муж.

- Нет, настоящий один. Сеймуг'. У нас и сын есть. Ты пг'о него хог'ошо знаешь. Тепег'ь мой мальчик в интег'нате. Я хочу попг'ощаться с ним, - она тронула плечо шофера. - Повег'ни напг'аво. Интег'нат в той стог'оне.

Водитель, не сводя глаз с дороги, усмехнулся:

- Нет, ханум, давеча, когда мы искали дом Ширахмеда, ты была нашей проводницей, а теперь положись на нас. Дорогу знаем.

Гюльдаста обернулась к Теймуру.

- Что вы за люди! Отог'вать г'ебенка от матег'и... Звег'и!

Теймур горько усмехнулся:

- А вы? Сколько матерей оставили без сыновей! У Алладина дети - сироты! Мать Мурадяна, старуха, от горя умерла. Вы разлучали отца с сыном, брата с братом. Сколько домов, сколько семей вы разрушили! У тебя нет никакого права на Фахраддина. Он никогда не узнает о женщине, которая его родила. Я усыновлю его. Он вырастет настоящим человеком.

Наступило тяжелое молчание.

За стеклами автомобиля засверкали рекламы, ярко освещенные витрины магазинов.

- Смотри хорошенько, смотри, - раздался голос водителя. - Ты никогда больше не увидишь улиц этого города. Прощайся с Баку... Если даже ты отбудешь свой срок, тебе не разрешат жить здесь.

Гюльдаста не ответила шоферу. Она жадно смотрела на вечнозеленые скверы, на детвору у голубятен, знакомые перекрестки; на все, что становится во сто крат дороже, когда рвутся нити, связывающие тебя с внешним миром.

Машина притормозила у здания главного управления милиции. Теймур обернулся к Гюльдасте:

- Мы больше не увидимся. Тебе полагается очень суровое наказание...

- Меня г'асстг'еляют? - бесстрастно спросила Гюльдаста.

Дверцы машины открылись. У входа в здание Гюльдасту поджидали два милиционера.

- Думаю нет, - ответил Теймур. Взгляды их скрестились в последний раз.

- Я ненавижу тебя, - медленно сквозь стиснутые зубы выговорила Гюльдаста, - не-на-ви-жу, - голос ее сломался. - А руки у тебя, как у брата. Мизинец кг'ивой. И у него тоже...

Больше Теймур ничего не слышал. Почти выхватил из рук шофера только что зажженную папиросу, жадно затянулся.

За спиной, по асфальту коротко простучали каблуки. Гюльдасты.

ЭПИЛОГ

Каждый день после работы Теймур спешил к матери. Обедали все вместе. Потом он возвращался в милицию или шел ночевать к себе домой. Отвечал на тревожные вопросы матери о Сеймуре так, как было условлено с Ляман.

Ляман упорно старалась развеять тяжелое, молчаливое раздумье Джаваир. Однако, видела, что у маленького Аббаса это получается лучше. Собственно, малыш помогал им обоим. Его затеи и игры отвлекали их. Иногда Ляман казалось, что Джаваир ни о чем не подозревает. По тому, как перешептывались соседи и умолкали, завидев Джаваир, Ляман понимала - узнали правду о Сеймуре. Теперь, оставаясь с глазу на глаз с Джаваир, она ощущала еще большую неловкость. О чем-то Джаваир догадывалась, нельзя обмануть одержимое тревогой материнское сердце. Порой Ляман до боли ощущала переполнявшее Джаваир горе. Не затаенное, неясное предчувствие, а жгучее, молчаливое горе. "Знает!" Сколько же надо мужества, душевной силы, чтоб так сдержанно вести себя на людях.

Состояние Джаваир все больше вызывало тревогу и у Теймура. Он замечал, что растерянность и страх в глазах матери сменились невыразимой тоской. Последнее время она не называла Сеймура по имени, которое прежде произносила всегда с любовью. Когда речь заходила о младшем сыне, Джаваир повторяла: "он... его... ему... он говорил... он всегда так делал..."

Теймур внимательно следил за матерью. И она по-новому вглядывалась в старшего сына, вздыхала при виде его рано поседевшей головы.

Наконец, однажды, когда Теймур принес Ляман загрунтованный холст в подрамнике, Джаваир покрыла голову черной шалью и, как привидение, встав на пороге, спросила тихо:

- Где похоронили его?..

* * *

Владимир Скворцов умело вел операцию к концу. С каждым допросом все четче прояснялись самые неожиданные связи основного ядра банды. Как разветвления злокачественной опухоли, поражали, разъедали они все, не обладающее силой сопротивления.

Выяснилось, что и Намазовы, и люди, привлеченные по делу инкассатора, и убийцы Алладина, и Мурадяна - все связаны между собою. Зейналабдин, отбывавший наказание на большом строительстве в Сумгаите, опознал многих, в том числе и Гюльдасту. Девица, которую задержали в машине Ширахмеда, призналась в сожительстве с бандитом, который годился бы ей в деды. Старшая сестра ее работала в той самой сберкассе, где инкассатор получал деньги перед ограблением.

Постепенно восстанавливалась истинная картина сложной организации воровского быта. Единственное, что оставалось не совсем ясным, это - фигура человека, занимавшего самое высокое положение в шайке; человека незримо, но властно направляющего всю ее деятельность.

Показания Ширахмеда постепенно убеждали, что главарем шайки был не он. Кто-то ловко, с отличным знанием особенностей каждого, управлял бандой, прячась за спиной Ширахмеда. Ширахмед не разубеждал тех, кто считал именно его атаманом. Наоборот, видимо, истинного главаря устраивала эта маскировка. Но были и такие, что знали наверняка - Ширахмед только посредник, доверенное лицо главаря... Были такие. Но даже и сейчас, схваченные, припертые к стене, они боялись нарушить волчьи законы воровского мира. Никто из задержанных не назвал имени главаря, никто не обмолвился ни словом, которое могло бы стать недостающим звеном в цепи. И это очень тревожило Скворцова и Теймура.

Ведь если оставить на воле самого матерого хищника, он вновь, переждав тревогу, соберет стаю.

Да, Теймур не ошибался. Шайка и в самом деле напоминала ветвистое дерево. Владимир Скворцов не желал считать операцию завершенной, не докопавшись до самого ядовитого корня.

Шло следствие, тянулись допросы, устраивались очные ставки. А тем временем на старую улицу, где прошли детство и юность Теймура, сгружались различные приспособления и механизмы. Соседи покидали свои домишки, переезжая в новые, благоустроенные квартиры. Старой Джаваир тоже предложили одну комнату в новом доме. Но потом пришли к иному решению: если Теймур сдаст свою жилплощадь, им с матерью выделят просторную двухкомнатную квартиру. Настал день, когда за стол села вся семья. И только оглядев приготовленные приборы, Джаваир смахнула слезу. А потом громко рассмеялся, потянулся к ней маленький Аббас и она улыбнулась, обнимая внука.

Их соседом по этажу оказался Меченый Шамси. Нино и Ляман подружились с первого же дня. Теймур, исполняя обещание, устроил Шамси в стройконтору, которая начинала предварительные работы в их старом квартале. Прежде, чем строить новое здание, следовало разрушить дряхлые домишки.

Когда прораб дал указание снести дом в самом конце улицы, окруженный высоким забором, на губах Шамси появилась злая усмешка.

Это был забор сеидов. С него он когда-то свалился и рассек щеку. Все началось отсюда. Теперь же ему, Шамси, предстояло снести этот забор своими руками.

Хозяина дома давно оповестили и предложили перебраться в новую квартиру. Весь квартал переехал, только он не трогался с места. Прежде, чем ломать забор, вызвали трех человек из жилконторы, чтобы еще раз поставить в известность старика, который тянул с переездом. Решили выделить ему грузовик и людей в помощь, только бы поскорее устроился на новом месте. Каково-же было удивление соседей, посланных на переговоры! Сеид Кязим лежал на узкой, застланной старым паласом тахте, мертво уставившись в потолок давно потухшими глазами.

Экспертиза установила, что восьмидесятилетний здоровяк умер не своею смертью, в его крепко сжатой руке был обнаружен пузырек с остатками яда. Из подвала его дома извлекли восемь горшков с золотом - монеты царской чеканки, часы, браслеты, кольца с драгоценными камнями. Кроме того, в подполье оказалось оружие различных систем. Арестованные, неизвестным образом прослышавшие о смерти Сеид Кязима, открыто выражали свою радость, как люди, избавившиеся от страшного бремени. Их атаман умер. Теперь они старались все валить на него.

Говорят, скорпион, попав в огненное кольцо и чуя обреченность, жалит сам себя. Так поступил и Сеид Кязим.

И этот дом разрушили, сровняли с землей. Медленно оседала пыль развалин.

Там, где стояли хибары, открылась широкая и ровная площадь. Теперь здесь пройдет новый проспект...

* * *

Ночь. Ни месяца, ни звездочки. Тяжелые тучи, низко повисли над городом. Вот-вот блеснет молния, грохнут раскаты грома.

Сначала шлепнулись об асфальт крупные капли, потом дробно загудели крыши, водосточные трубы, целый оркестр весеннего неистового ливня. Побежали по лужам девушки с кое-как втиснутыми в сумки нарядными туфельками. Вдоль стен и в подъездах выросли целые колонны разноцветных дождевиков. Из-под каждого виднеется несколько пар ног, слышатся веселые голоса.

Рано пришла весна в том году. Дождь лил неделями, а жадной бакинской земле, все было мало. Казалось, уже насквозь промокли дома, строительные краны, фонари, тротуары и даже такси, мчавшиеся в каскадах брызг.

Двое мужчин шагают под дождем, низко опустив капюшоны плащ-накидок.

- Идите к нам! - кричат им из-под высоких ворот какие-то велосипедисты, - Скорее! Не то унесет в Каспий... - машут мокрыми шарфиками смуглолицые девчата.

Приветливо вскидываются руки, кивают островерхие капюшоны и все дальше уходят двое под дождем. Люди, стерегущие город...

О каждом из них можно написать повесть. О каждом дне невидимых боев, в которых раньше срока седеют головы.

1 Джа - игра в кости.

2 Тендир - конусообразная печь из глины. Иногда это просто яма, стенки которой обмазаны глиной.

Сурин Сергей Алексеевич

Тень совы (Повесть)

Сергей Алексеевич Сурин родился в г. Москве в 1944 г. Окончил химический факультет МГУ им. М. В. Ломоносова. Сегодня мы знакомим читателей нашего журнала с первой повестью молодого автора.

Северный ветер разогнал облака, и дожди кончились. Утром лужи замерзли, но небо над городом было ясным, по-осеннему прозрачным, и день обещал порадовать солнцем.

Гудинас смотрел в окно на мальчишку в школьной форме, каблуком ботинка проламывавшего ледяную корочку на луже.

«Наверняка прогуливает», — подумал Гудинас.

Вызвал к себе Раймонис — начальник управления уголовного розыска.

— Капитан, вы не интересуетесь живописью? — сразу же начал он.

— Полный невежа, товарищ полковник, — ответил Гудинас.

— Стало быть, имя художника Котинаса вам ни о чем не говорит, — констатировал полковник. — А зря. Котинас не только известный художник, но и хороший художник. Но это лирика. А дело, наше дело, в том, что у него на даче в Тракае сегодня утром обнаружен труп женщины. Таким образом... Выезжайте в Тракай, капитан. Следователь прокуратуры там уже был. Сегодня вы должны встретиться и с ним, как понимаете...

Выйдя от полковника, Гудинас позвонил домой и предупредил жену, что к обеду наверняка не освободится. Та в ответ проворчала, что у него не служба, а каторга.

Это Гудинас уже слышал.

В первый момент Гудинас не заметил миниатюрного револьверчика, судорожно зажатого в руке женщины, лежавшей посреди комнаты. Револьверчик с трудом вынули из окостеневших пальцев. Гудинас с интересом осмотрел оружие. Не револьвер, а этакий сувенирчик с крохотной рукояткой, затейливо украшенной перламутром и серебром. Однако в барабане находились самые настоящие патроны малого калибра. Теперь предстояло установить личность убитой и — повод, по которому она явилась стреляться на дачу художника Котинаса. Капитан вздохнул. За одиннадцать лет работы в милиции он насмотрелся и на человеческое горе, и на глупость, и на жестокость. Но от сознания, что молодая, очень красивая женщина покончила с жизнью, было горько. «Чего же тебе не жилось? Такая замечательная осень, погода прекрасная, а ты застрелилась!» — подумал он и наклонился над трупом.

— Что скажешь? — спросил он судмедэксперта.

— Лет ей двадцать пять — двадцать семь. Смерть наступила более двух суток назад. Проникающее пулевое ранение в височную часть черепа. Видишь: выстрел произведен с близкого расстояния — волосы обожжены, опалена кожа возле раны.

— Грустная история. Из-за чего стреляются молодые женщины, а?

— Скажу одно: от хорошей жизни не стреляются ни молодые, ни старые, — усмехнулся тот.

— Видимо, ей было очень плохо. — Гудинас кивнул вошедшему в комнату участковому: — Пригласите соседей.

Вошли пожилые мужчина и женщина — супруги Ковальские, со страхом покосились на труп.

— Вы обнаружили тело? Расскажите, пожалуйста. Только по порядку.

— Котинас платит нам с мужем за то, что за домом присматриваем, — несмело начала женщина. — Нас тут некоторое время не было... Ездили к сестре в деревню. Вчера вернулись. Утром сегодня думаю: дай приберусь, Котинас возвратится с юга, вдруг заглянет на дачу? Пришла, ну и... Позвонили в милицию, прибежал он... — Женщина кивнула на участкового.

— Покойная была вам знакома?

— Магдой зовут, а фамилию не помню.

— И я фамилию не помню, — словно эхо, повторил за женой Ковальский.

— Расскажите, что вам известно о ней?

— Года два назад часто приезжала с Котинасом. Грешно о покойниках плохо говорить, но думала я о ней нехорошее: Котинас мужчина известный, денежный. Вот и вертятся возле него всякие... — Женщина махнула рукой. — Да и сами посудите: ему пятьдесят семь, а ей — двадцать шесть. Котинас-то был неравнодушен к ней, а она только хвостом крутила!

— Когда видели в последний раз Магду?

Супруги переглянулись.

— Да что ты мигаешь!— вдруг сердито сказала Ковальская мужу. — Две недели назад видели. Мы на автобус спешили, а она шла под горой. И не одна, с мужчиной.

— Что за мужчина?

— Высокий, солидный, лет под пятьдесят. С бородкой. В светлом плаще. Я их заметила, когда они прошли под фонарем, потому что сумеречно было... Часов шесть. А Магда-то нас не приметила. Да что ты все мигаешь! — Ковальская раздраженно посмотрела на мужа. — Ясно, что они тут делали... И вели себя осторожно. Я специально вернулась посмотреть, куда они пойдут. Зашли на дачу. Но не через калитку, а через задний двор. Когда вошли, даже ставни не распахнули.

— Прошу вас, товарищи, внимательно осмотреть дом, не исчезло ли что-нибудь из вещей, все ли находится на своих местах, — обратился Гудинас к Ковальским и направился во двор.

Под косогором вода озера свинцово поблескивала в лучах октябрьского солнца. Лес на противоположном берегу еще не растерял красные и золотые краски. Гудинасу не хотелось возвращаться в дом.

— Красивая! — произнес вдруг лейтенант Глушаков, сопровождавший Гудинаса.

— Что? — не понял тот.

— Красивая, говорю, была женщина. Но если она покончила с собой, почему даже записки не оставила? Хотела, чтобы ты поломал голову?

— Вместе со мной ломать голову придется и тебе, так что не иронизируй. Придется выяснить многое...

Вернулись на дачу, застали смущенно топтавшихся в дверях Ковальских.

— Ну как? Все на месте? — спросил Гудинас.

— Ценного ничего не пропало, все цело: и картины, и ковры, и радиоаппаратура. Только вот... — Ковальский замялся. — Пустые мешки из-под картошки из подвала куда-то исчезли.

— Мешки из-под картошки?

— Да, Котинас у нас картошку на зиму берет. Три полных мешка я ему поставил в подвал, а два пустых положил рядом. Их нет. И еще: когда я картошку затаскивал, натоптал там грязи. Убираться мне было некогда, — подумал, жена после нашего возвращения уберет. Но сейчас там чисто.

Гудинас нахмурился. Вместе с Ковальскими прошел в подвал. Там, в трех закутках, увидел ящики для хранения овощей, хозяйственный инвентарь, подрамники, пустые бутылки. Ковальский указал на лопату:

— Ее я оставил не здесь, а в другом углу. Точно.

На кирпичном полу стояли три туго набитых мешка с картошкой. Гудинас вгляделся: вокруг мешков — ни песчинки, кирпичи будто выскоблены.

— Лейтенант, — обратился Гудинас к Глушакову, — поработайте с экспертами. А я к Котинасу. Он должен прилететь сегодня с Кавказа.

Котинас жил в многоэтажном кооперативном доме на девятом этаже. Дверь распахнулась. Седой краснолицый гигант в махровом полосатом халате внимательно оглядел капитана. Было видно, что он только что вышел из ванной.

— Чему обязан? — дружелюбно пробасил он.

Капитан протянул удостоверение.

— Проходите. Я сейчас...

На стенах комнаты были развешаны литографии, пара пейзажей и портрет, который тотчас привлек внимание Гудинаса: портрет Магды. Вот она, значит, какая была при жизни: серые, большие глаза гордо глядели на капитана; волевой вздернутый подбородок, чувственная линия губ. За холодком в выражении лица угадывались упорство и задор.

Гудинас с первого взгляда почувствовал к художнику расположение, и о беде сообщать не хотелось. Но деваться все равно некуда, можно лишь оттянуть этот тяжелый момент.

Вошел Котинас — в строгом сером костюме. Энергичным жестом пригласил капитана устроиться в кресле, сам сел напротив и вопросительно посмотрел на Гудинаса.

Капитан спросил, указав на портрет Магды:

— Ваша работа?

Котинас кивнул и нетерпеливо забарабанил пальцами по подлокотнику кресла.

— Давайте, капитан, перейдем к делу.

— Не могли бы вы указать имя и адрес девушки, изображенной на портрете? — спросил Гудинас.

— Зачем? Познакомиться хотите? — усмехнулся Котинас.

— Приехал поговорить о ней.

— Что она натворила? — нахмурился хозяин.

Гудинас помедлил с ответом, потом предложил:

— Давайте договоримся: сначала вы ответите на мои вопросы, затем, если понадобится, я отвечу вам. Поверьте, это и в ваших интересах, а мне будет проще работать. — Итак, прошу вас, анкетные данные девушки. Сами понимаете — не ради любопытства!

— Магда Бените, двадцать шесть лет, была замужем, развелась года четыре назад. Почему? Не знаю. Познакомился с ней позже. По образованию она художник-оформитель.

— Пожалуйста, подробнее о ваших отношениях...

— Встретились в позапрошлом году в Тракае. Я писал этюд на берегу озера, когда Магда появилась в компании молодых людей. Красивая, жизнерадостная женщина... Ну и... познакомились...

— У вас с Магдой установились близкие отношения?

— Да. Мы любили друг друга и, смею надеяться, чувство было обоюдное. Магда и я люди резкие, страстные, без предрассудков. — Котинас говорил почти сердито.

— Извините, я не хотел задевать вас...

— Да ладно... — отмахнулся Котинас. — Мы действительно были близки. Даже собирались пожениться, несмотря на разницу в возрасте. Однако в загс Магда не явилась: раздумала в последний момент. Потом я, словно мальчишка, умолял ее передумать, но... она не вернулась. — Котинас вздохнул.

— Так почему же Магда вас оставила?

— Видите ли, думаю, ощущала мое превосходство над собой, дарованное мне жизненным опытом; утверждала, что в ее первоначальном решении выйти за меня замуж была доля расчета на обеспеченную жизнь. Мысль об этом и мешала ей. Правда, в этом я был виноват: дал повод понять, что положение известного художника уже само по себе дарует кое-какие преимущества...

— Что за повод?

— Магда окончила художественное училище и, помимо работы художника-оформителя, в свободное время занималась живописью. Она несколько раз посылала свои работы на выставки, но безрезультатно. Я же помог ей через отборочную комиссию выставить несколько картин и устроил так, что их отметила критика. Это неожиданно открылось и задело Магду. Так появилась трещина в наших отношениях. Вы поняли, что за человек Магда? — Котинас помолчал минуту. — Впрочем, характер у нее не гладкий: норовистая, достаточно легкомысленная, к жизни относится, как к цепочке приключений: приятных, острых... Так бывает, если в жизни везет. Ведь за промахи ей расплачиваться не приходилось. А в целом девушка она умная, гордая.

— Вы говорили, что Магда была замужем.

— Да. Выскочила за одноклассника, потом, убедившись, что он рохля, развелась. Подобно многим молодым, Магда нетерпима к недостаткам других. В общем... сломала парню жизнь.

— Вы знаете ее бывшего мужа?

— Он приходил ко мне поплакаться в жилетку. До сих пор любит Магду, умоляет возвратиться. Я советовал ему проявить характер, оставить Магду, заняться каким-либо делом, влюбиться в другую; бесполезно!

— Способен ли он на крайнее проявление чувств, на преступление из-за ревности, например?

— Думаю, нет... — Котинас тревожно посмотрел на капитана. — Он добрый малый...

— Расскажите о жизни Магды в последнее время.

— Мы редко видимся. Летом мне казалось, что она счастлива, кажется, влюбилась по-настоящему. Но случайно встретил ее в конце августа, накануне отъезда, и поразился: Магда была подавлена, зла, сказала, что находится на мели. Я подумал, что дело в деньгах, предложил помощь, она отказалась, объяснила, что дело в другом: на этот раз оставили ее. Я ей предложил воспользовался дачей, если появится охота отдохнуть...

— Есть у вас ее фотографии?

— Конечно. — Котинас принес стопку фотокарточек. — Это я снимал ее сам, а вот эти фотографии сделаны для оформления витрины фотоателье.

— Позвольте взять карточки с собой? Временно...

— Молодой человек, что все-таки случилось?

— Скажите, — спросил Гудинас вместо ответа, — кто в ваше отсутствие мог воспользоваться ключами и попасть на дачу?

— Фу, черт! — с облегчением воскликнул художник. — Я думал, с Магдой что-то случилось, а тут всего-навсего ограбление... сразу скажу: Магда к этому отношения иметь не может!..

— Магда покончила с собой, — перебил его Гудинас.

— Что?! — поразился Котинас. Он растерянно и испуганно смотрел на капитана. — Когда, почему?

— Почему и когда, выясняем, а застрелилась она у вас на даче. Нужно провести опознание тела. Прошу вас поехать со мной...

Котинас кивнул и тяжело поднялся из-за стола.

В свете люминесцентных ламп обнаженное тело Магды казалось изваянным из мрамора.

Котинас подошел и прикрыл тело простыней, лежавшей в ногах у покойной, оставив открытым только лицо и плечи. Долго смотрел на нее, потом, как бы очнувшись, сказал:

— Да-да, это Магда Бените. — Осторожно закрыл простыней и лицо, подписал протянутую бумагу и, не говоря ни слова, направился к выходу.

Гудинас нагнал его:

— Я вас подвезу.

— Спасибо, пройдусь пешком, — ответил художник. И продолжил задумчиво: — Не верю, не могу представить, чтобы она покончила с собой. Здесь что-то не так... Да, насчет похорон: у нее тетка в Каунасе. Сообщите ей... Все остальные заботы я беру на себя.

Когда Гудинас вернулся, судмедэксперт вновь стянул простыню с тела:

— Смотри, на животе и под грудью едва приметные желтые пятна. Следы гематом. За две недели до смерти ее избили. А теперь смотри сюда. — Он повернул тело. На коже спины отчетливо проступал сизый, идеально круглый рубец. — Странный шрам, вроде выжженного клейма. Между прочим, свежий.

Когда Гудинас ознакомился с результатами экспертизы, сомнения исчезли: медики и баллистики убедительно доказывали, что он имеет дело с убийством, замаскированным под самоубийство.

Перечитав акты экспертиз, Гудинас отправился на квартиру Бените.

Делать здесь особенно было нечего: квартирка крохотная, однокомнатная. В комнате диван, стол, шкаф да пара стульев. На стенах несколько пейзажей, над столом — фотопортрет Магды. В целом уютно и аккуратно. Две пожилые женщины, приглашенные в качестве понятых, растерянно наблюдали за действиями Глушакова и экспертов. Но в квартире, похоже, что-то искали: слой пыли под диваном нарушен, в бельевом шкафу беспорядок. Но деньги и украшения целы.

Когда Гудинас и Глушаков вышли в прихожую, Глушаков тихо доложил:

— В подвале на даче пол и стены в некоторых местах выскоблены щеткой и промыты несколько раз. В одном месте, под лестницей, обнаружены подозрительные пятна. Эксперты взяли на анализ пробы.

Гудинас кивнул и прошел в комнату. Принялся перебирать бумаги в ящике стола: документы, письма, сберкнижка. Гудинас открыл ее. На счету лежало всего сорок пять рублей. По записям было видно, что Бените редко пользовалась услугами учреждения, в котором деньги хранить выгодно и удобно, — либо не обращала внимания на рекламу, либо хранить ей было нечего.

В большой коробке из-под печенья обнаружились фотографии. Судя по ним, Магда была веселой и общительной женщиной: почти везде сфотографирована в окружении друзей и знакомых, в выражении лица нет даже тени какой-либо озабоченности или удрученности. На нескольких цветных фотографиях Магда была снята с тремя другими девушками. Эти фотографии Гудинас уже видел сегодня у художника. Гудинас попросил понятых, соседок Бените, посмотреть, кто из сфотографированных людей бывал у Магды.

Одна из соседок опознала Котинаса, затем начальника Бените; узнала и девушек на цветных фото, выполненных в фотомастерской. Только имена их не смогла назвать.

Гудинас внимательно принялся рассматривать фотографию с девушками. В бикини те были сфотографированы на фоне стен Тракайского замка и выглядели эффектно.

— Безобразный снимок! — заявила другая соседка, заглянув через плечо капитана на фотографию. — Позволить себе почти голыми демонстрироваться у всех на виду! Вот вам мораль нынешней молодежи. Бесстыдница Магда, бесстыдница! — упрямо твердила она, глядя на Гудинаса. — Мужчины так и вьются возле нее, днем и ночью. Она до бесчувствия напивается с ними! То старика художника завлекла, а недавно я увидела такое!.. Ее привели совершенно пьяную домой три мужика! Да еще ночью! Я плохо сплю и услышала, как они возились с ней на лестнице; заглянула в глазок двери. Магда на ногах не держалась, ее тащили под мышки!

— Опишите ее спутников, — попросил капитан.

— Один — красивый, молодой, а два других уже пожилые, солидные. Один из них — высокий, плотный, а другой — низенького роста, суетливый. Они открыли дверь и заволокли Магду в квартиру, а затем заперлись вместе с ней. Зачем, спрашивается? — Женщина обернулась к соседке. — А затем, что Магда распутница!

— Когда это произошло?

— В прошлый понедельник.

— Был там высокий гражданин с бородкой?

— Нет... Вечером я специально заглянула к Магде, чтобы увидать ее бесстыжие глаза. Открыла... Помятая, опухшая, глаза заплыли с перепоя, в квартире перегаром воняет... Тьфу!

— Когда видели Бените в последний раз?

— На этой неделе, во вторник. Мимо меня по лестнице прошмыгнула. Даже не поздоровалась. — Тетка обиженно поджала губы.

Гудинас повернулся к другой соседке.

— Я видела Магду в среду утром, — сказала она. — Уходила на работу. Подавленная была, грустная...

В Каунасе Глушаков и Гудинас вместе с участковым пошли к тетке Бените.

Высокая, сухопарая старуха четко и немногословно отвечала на вопросы капитана. Магда приезжала в прошлое воскресенье, была очень грустной, привезла с собой портфельчик-«дипломат».

Когда Гудинас завел речь о револьвере, старуха побледнела, ни слова не говоря, поднялась из кресла и достала из старинного комода лакированный футляр с серебряной инкрустацией. Трясущимися пальцами открыла замочек. Внутри, в специальном гнезде, находился точно такой же револьверчик, что был и в руке покойной. Рядом — пустое гнездо. В специальных лунках торчали головки патронов. Часть лунок пустовала. Капитан вопросительно посмотрел на старуху.

— Магда взяла второй револьвер, — тихо произнесла та. Пояснила: — Револьверы делал еще дед Бените в своей мастерской в тридцатом году. Когда он разорился в годы депрессии, последний комплект оставил себе на память.

Вопрос, откуда оружие, разъяснился. Гудинас попросил разрешения осмотреть комнату Бените. За шкафом был припрятан тот самый «дипломат», который она привезла с собой. Портфельчик открыли, и Гудинас даже присвистнул от изумления — внутри, завернутые в полиэтиленовые пакеты, лежали пачки денег в банковской упаковке.

Гудинас и Глушаков удивленно посмотрели друг на друга. Такого они не ожидали. В присутствии понятых деньги пересчитали: ровно десять тысяч. Составили акт об изъятии.

Гудинас аккуратно защелкнул портфельчик, и они отправились обратно в Вильнюс.

«Видно, его-то и искал кто-то у Магды дома», — подумал Гудинас.

Бывший муж Магды обитал в одном из старых кварталов города.

Гудинас и Глушаков долго плутали по темным коридорам, тыкались в разные двери, прежде чем отыскали нужную. Прямо из общего коридора шагнули в маленькую грязную комнатушку. В углу, на древней тахте сидел сутулый, худой, неопрятно одетый молодой человек. Редкая бороденка и длинные космы, упавшие на лоб, когда он поднял голову, оттенили болезненную бледность лица. Мутным взглядом он долго рассматривал вошедших. Трудно было поверить, что перед ними — муж красавицы Бените. На подоконнике стояла початая бутылка водки, валялись огрызки хлеба.

— Вы бывший муж Магды Бените? — строго спросил Гудинас, брезгливо покосившись на остатки трапезы.

Мужчина пьяно всхлипнул:

— Да, бывший муж... Магды Бените! Я бедный Венантас Бенитас. Смотрите, сочувствуйте — я скорблю, люблю и ненавижу!

Патетика его речи никак не соответствовала жалкому облику.

— Я вам объясню, отчего Венантас Бенитас, бывший муж красавицы Магды, скорбит, любит и ненавидит, — продолжал тот. — Бенитас скорбит оттого, что умерла красивая женщина, с которой он познал неземное блаженство и которая носила его фамилию. Венантас любит, потому что умеет любить всей душой и будет любить одну Магду Бените. Венантас и ненавидит, ох как ненавидит Магду Бените! Это она превратила Венантаса в такого, каким вы видите его. Венантас ненавидит, любит и скорбит. Выпейте с ним за упокой ее души!

— Откуда вам известно, что Магда умерла? — Гудинас тяжелым взглядом смотрел на дрожащую руку Венантаса, потянувшегося за бутылкой.

— Этот, как его, Котинас. Глупый и добрый старик. Он думал, Магда останется с ним, а она его провела так же, как и меня. И инженера этого провела... и красавчика... тоже.

— Какого инженера? Какого красавчика?

— Красавчик этот мразь, — отмахнулся Венантас. — Тадеуш. А инженер — Оринтас. Но по мне лучше бы выходила замуж за художника. Он-то любил Магду по-настоящему, почти как я. — Он дотянулся до бутылки и глотнул из горлышка.

— Бросьте пить. Вы и без того пьяны. Ложитесь-ка спать!

— Да... — Венантас послушно забрался на тахту, накрылся одеялом.

Гудинас кивнул на дверь — пошли...

Пока Глушаков выяснял, какое отношение к Бените имеют некоторые адресаты из записной книжки Магды, изъятой у нее на квартире, Гудинас отправился к ней на службу.

Не без труда он отыскал приземистый дом, где размещалась контора. Прошел через холл, очутился в огромной комнате, уставленной кульманами, за которыми никто не работал. Все сотрудники — человек двадцать, собрались в дальнем углу и о чем-то тихо переговаривались. Гудинас заметил слезы в глазах женщин и понял, что о смерти Бените тут уже знают.

В центра собрания находился полный молодой человек, вероятно, начальник.

Капитан представился.

— Извините, у меня кабинета нет, — развел руками молодой человек. — Придется поговорить в холле.

Они устроились за журнальным столиком.

— Когда видели Магду в последний раз? — начал Гудинас.

— На этой неделе, в среду утром, она прибежала на работу, чтобы отпроситься со службы, была очень взволнована, я бы даже сказал, возбуждена.

— Вы не испытали беспокойства, когда она не вышла в четверг и в пятницу?

— Я полагал, она уехала к больной тетке в Каунас.

— Расскажите о характере ее работы.

— Она оформляла стенды и витрины. За ней были закреплены два завода, магазин, несколько ателье. Ее работой были довольны. На конкурсе по оформлению витрин этой весной она получила премию. Очень способная художница. Недавно директор фотоателье, за оформление которого она получила премию, опять попросил откомандировать ее для работы. И только ее. Даже посулил достать для нас дефицитные материалы. Но Бените неожиданно наотрез отказалась от этого предложения. Прямо в слезы ударилась. Оказывается, этот директор приставал к ней. Вообще-то в подобном случае Магда запросто давала по рукам, и делу конец, а тут какая-то болезненная реакция...

— И чем закончилась история?

— Ну... я послал не Бените, а старичка-пенсионера. Так, понимаете, этот директор Буткус прогнал его, позвонил мне и принялся скандалить: ему, видите ли, нужна именно Магда. Я ответил, что если его волнует не работа, а ножки Бените, то он вообще ничего не получит. Договор мы расторгли. Если же говорить о Магде, то она во всех отношениях была очень приятная женщина: красивая, общительная, острая на язык, задиристая, но не злая.

— Магда была веселой, с ней было легко, — вступила в разговор одна из сотрудниц. — Она никогда не отказывала в помощи... Способная, трудолюбивая.

— Отмечали ли вы что-либо необычное в ее поведении в последние дни?

Стоявшие вокруг капитана закивали головами:

— Замечали.

— Я вам скажу... — Начальник вновь привлек внимание к себе. — Трагическое событие заставило нас уже обсудить этот вопрос. И все без исключения пришли к выводу: с Магдой случилось нечто ужасное за несколько дней до гибели. Что именно, никто из нас не знает. В прошлый понедельник Магда тоже не вышла на работу. Позвонила ее подруга, сказала, что заболела тетка Магды, и та просит оформить два дня за свой счет. Ну, знаете, дело житейское, я оформил и не придал этому значения. Магдочка вышла в среду, но, боже мой, что с ней стало! Худая, зеленая, с синими кругами под глазами и совершенно на себя не похожая. Какая-то, даже не знаю, как выразиться...

— Потухшая, — подсказал кто-то.

— Вот именно потухшая! — подхватил молодой человек. — И так до своей трагической смерти она и не пришла в себя.

— А я видела, как Магдочка плакала, — вмешалась в разговор другая девушка. — Наши столы рядом.

Гудинас уточнил числа. Это был тот самый понедельник, когда соседка по дому видела ночных гостей у Магды, а за два дня до этого Магда была замечена Ковальскими в Тракае, с бородачом.

В управлении Гудинаса ожидал сюрприз: на внутренней стороне крышки чемоданчика, найденного у тетки Бените, а также на полиэтиленовых пакетах с деньгами обнаружены отпечатки пальцев некоего Федоровича А. М., разыскиваемого органами милиции.

Гудинас перечитал заключение эксперта и призадумался. Он знал, что дело Федоровича было частью большой работы, проводимой ОБХСС по раскрытию хищений на некоторых текстильных предприятиях. Федорович Анатолий Макарович, 1924 года рождения, белорус, шофер ростовской автобазы, был одним из главных организаторов преступной шайки. Летом шайка была разоблачена, часть ее членов арестована. Однако Федоровичу удалось скрыться. Предполагалось, что он прихватил с собой крупную сумму денег. По данным, которыми располагало следствие, Федорович скрывался на территории Литвы: в конце сентября на вокзале в Вильнюсе Федоровича опознал постовой милиционер. И вот — новый след...

Глушаков обзвонил всех, чьи телефоны нашел в записной книжке Магды, но ничего нового о ней не узнал. Правда, обращало на себя внимание то обстоятельство, что несколько листков было вырвано.

— Возьмем-ка в оборот те предприятия, где она занималась оформлением, — предложил ему Гудинас. — Может, тут-то что-нибудь обнаружится. Езжай-ка на завод, а я направлюсь в фотоателье.

Через четверть часа Гудинас уже стоял возле дверей фотоателье. Дверь распахнулась, и из нее выкатился низенький толстячок с живыми, веселыми глазками.

Толстячок открыл дверцу белого «москвича», оглянулся.

— Молодой человек, у нас обеденный перерыв. Фотографироваться прошу через полчасика!

— Мне нужен директор, — сказал Гудинас.

— Заведующий я. Буткус, — представился толстячок, пытливо посмотрев на капитана.

Гудинас предъявил удостоверение.

Они прошли в помещение, и Буткус пригласил капитана полюбоваться оформлением интерьера.

Холл был разделен перегородкой на две половины. На одной половине оформление в стиле «ретро», на другой «модерн». И фотографии сделаны соответственно: четыре женщины были сфотографированы либо в платьях прошлого столетия рядом со старинным экипажем, запряженным лошадью, либо в модных платьях и костюмах возле спортивного автомобиля.

— У вас год назад оформителем работала Магда Бените. Расскажите, что вам известно об этой особе?

— Работала. Но что случилось? Почему она интересует милицию?

Гудинас почувствовал, что заведующий насторожился, и его замечательное настроение явно испортилось. Он принялся многословно рассказывать, как Магда работала, всячески расхваливая ее.

— У вас есть координаты этих девушек? — спросил Гудинас, указывая на фотографии женщин в витрине.

— К сожалению, нет. Это всё подружки Бените.

Они вышли на улицу. Садясь в автомобиль, Буткус предложил:

— Вас подвезти?

— Спасибо, пройдусь, — улыбнулся Гудинас.

Едва автомобиль скрылся за углом, Гудинас вернулся в фотоателье. В съемочной комнате обедал молодой человек.

— Давно здесь работаете? — представившись, спросил Гудинас.

— Четвертый год.

— Девушек на фотографиях в холле знаете?

— Конечно, Магда, Ирене, Ядвига и Лайма.

— Адреса, телефоны, места работы?

— Я знаю телефон Магды, Ядвига работает на каком-то заводе, Ирене в драмтеатре — в костюмерной мастерской. Платья, в которых они снимались, — оттуда.

— Когда вы их видели в последний раз?

— Они все часто заходили сюда зимой, потом перестали. Только Ядвигу я видел здесь летом.

— Что за срочная необходимость возникла недавно в оформительских работах?

— Это фантазия старого Пинкявичуса, — пожал плечами молодой человек. — Буткус у нас номинальный заведующий. На самом деле всем заправляет Пинкявичус. Он до Буткуса был заведующим, но два года назад ушел на пенсию и числится теперь просто фотографом. А Буткуса, который раньше был фотографом, рекомендовал в заведующие. Однако, что ни скажет Буткусу, — тот выполняет.

— Я могу видеть Пинкявичуса?

Молодой человек покачал головой: — Он сильно болен. В четверг его из дома на «скорой» увезли. Сердце...

Вернулась с обеда приемщица заказов. Гудинас подсел к ее столу, задал вопрос про девушек.

Женщина сказала, что работает в ателье всего четыре месяца. Девушек по именам не знает, но блондинку и брюнетку видела на прошлой неделе: она указала на Магду и Ядвигу.

— В тот день в обеденный перерыв я пошла в мясной магазин и случайно увидела, как по улице к ателье очень решительно прошла блондинка. Видно, очень спешила, прямо-таки летела. А минут через десять следом за ней — брюнетка.

— Обе вошли в ателье?

— Вот этого не знаю. Когда пришла после обеда, кроме Пинкявичуса и его племянника, здесь никого не было.

— Точную дату вспомнить не сможете?

— В прошлую среду, часов в двенадцать. Меня еще тогда Пинкявичус раньше отпустил.

— Как была одета блондинка?

— В плащ малинового цвета и сапоги в тон... Очень элегантно.

— У меня просьба: никому ни слова о нашем разговоре.

— Ну, еще бы! — понимающе поджала губы женщина.

Не прошло и получаса, как Гудинас поджидал Ирене возле служебного входа в драмтеатр.

— В жизни вы красивее, чем на фотографиях, — произнес капитан, когда костюмерша появилась в дверях. Затем, отрекомендовавшись, спросил: — Вы знаете Магду Бените?

— Конечно, что случилось?

— Значит, знакомы... — констатировал Гудинас. — Расскажите о ней.

— А что произошло? — переспросила Ирене. — Я не хочу отвечать. Вдруг мои ответы повредят ей?

— Ирене, вы обязаны ответить. Дело серьезное.

— Ну что ж... Познакомилась я с Бените, когда та приехала за костюмами для съемок в каком-то фотоателье. Пригласила сниматься и меня. Я заинтересовалась: директор обещал хорошо заплатить... Это было в сентябре прошлого года. Мы с мужем сидели на мели, и я решила подзаработать. Помню, снимались в старинных платьях на улицах города, ездили в Тракай, фотографировались возле замка. Погода была отличная. Даже купались...

— С вами были еще женщины, — напомнил капитан.

— Да, кроме Магды, Ядвига и Лайма. Вечером Пузан... Ой, простите, — засмеялась Ирене, — так мы прозвали заведующего фотографией Буткуса, — пригласил нас всех в ресторан. И день и вечер были чудесными! Даже Буткус казался приятным малым... Трудно было предположить, что потом он окажется свиньей!

— Даже так?

— Так. Но, извините, рассказывать и стыдно и противно.

— Но все-таки? Мне крайне важно знать детали...

— Ох, — поморщилась женщина. — Ну, да ладно! В конце концов, этот Буткус должен получить то, что заслужил.

— После поездки в Тракай, — продолжила Ирене, — мы все обменялись телефонами, адресами: девчонки были очень симпатичными, да и с Буткусом было интересно общаться. Он организовывал пикники, приглашал нас в рестораны, постоянно звонил, интересовался здоровьем. Иногда чисто по-приятельски я забегала к нему в фотоателье поболтать, выпить чашечку кофе. Буткус вскоре вошел в курс наших дел и забот. Он чуть флиртовал со всеми, однако никогда не был назойлив или груб. Постоянно оказывал множество мелких услуг, не требуя ничего взамен. Помог мне, например, устроить сынишку в садик. Знакомство было легким, приятным, полезным. Нельзя было подумать, что за всем кроется расчет и дело обернется пакостью.

Женщина тяжело вздохнула, как бы не решаясь продолжить рассказ. Потом, видно, совладав с собой, сказала:

— Весной он мне позвонил, пригласил меня в кафе, и за двести рублей предложил сняться для порнографических карточек. Как он выразился, — «в жанре «ню». Обещал загримировать таким образом, что не только муж, но и сама не узнаю.

— Ну, и чем закончился ваш «деловой» разговор?

— Я встала и ушла. Он не отставал, бежал рядом, еще что-то сулил — маленький, противный, брызгающий слюной. Прекратил преследование только тогда, когда я дала ему пощечину. Он сразу озлобился, обругал меня грязными словами, погрозил насплетничать мужу.

— Позже он названивал мне на работу, пытался шантажировать. Я все рассказала мужу. Он отловил этого Буткуса и отлупил его как следует. Только тогда Пузан и отстал окончательно.

— Делал ли Буткус аналогичные предложения вашим подругам?

— Да. И особенно уламывал Магду — она ведь красавица. Однако ничего у него не вышло. Магда тоже надавала ему оплеух.

— Когда вы видели в последний раз Бените?

— В августе.

— У вас есть адреса ваших подруг?

— Конечно. Только Лайма не живет в Литве. Летом она вышла замуж и уехала с мужем во Владивосток.

Ирене достала записную книжку и продиктовала Гудинасу адрес и телефон оставшейся в городе женщины — Ядвиги Гирич.

— С кем из вас Магда была особенно дружна?

— С Ядвигой. Они были знакомы еще до съемок. И Магда часто бывает у нее дома. Но что случилось? Почему вас интересует Магда?

— Магда покончила с собой, — медленно ответил Гудинас. — Причины самоубийства неясны.

— Ой! — испугалась Ирене. — Не верю!

— К сожалению, правда.

По телефону Гудинас убедился, что Гирич уже вернулась с работы, и направился к ней.

Ему открыла дверь невысокая, смуглая женщина. Взгляд ее тревожно метнулся по лицу капитана.

— Гражданка Бените вам знакома? — спросил Гудинас.

— Да. Бените на нашем заводе оформляла стенд года два назад, а я готовила его чертежи. Так мы познакомились. А почему вы спрашиваете? Знакомство, можно сказать, шапочное.

— Что еще вы можете рассказать о Бените?

— Ничего определенного! Мне только казалось, что женщина она легкомысленная. После работы над стендом мы виделись несколько раз, вот и все.

— А из чего же вы заключили, что она легкомысленная?

— По ее высказываниям, взаимоотношениям с мужчинами. Мне думается, что в знакомствах она не слишком разборчива. А с какой стати...

— Ядвига Казимировна, может быть, у вас были общие знакомые? С Бените?

— У нас нет общих знакомых! — резко ответила Гирич и, поняв, что получилось грубовато, добавила уже мягче: — Я уже говорила, что мало знаю Бените...

— А вам знаком Буткус? — спросил капитан, тотчас отметив, как испуганно расширились зрачки Ядвиги и дрогнули губы.

— Ах, вот вы о ком! — Она помолчала, обдумывая ответ. — Но я его тоже почти не знаю...

— А подруг Магды, которые фотографировались вместе с вами? Может быть — адреса, телефоны?

— К сожалению, ничем не могу помочь, — ответила Гирич упрямо.

В управлении капитан спросил Глушакова:

— Говоришь, в записной книжечке Бените телефонов этих трех ее подружек не обнаружил? Дай-ка книжечку!

Гудинас пролистал ее:

— Слушай, а ведь из алфавита вырваны как раз те странички, где и должны быть записаны телефоны этих дам! Похоже, кто-то не желает нашей встречи с ними. Теперь понятно, почему Буткус отказался назвать их координаты, но Гирич? Завтра с утра берем в оборот фотоателье. Похоже, искать надо там! Тем более, Бените видели последний раз вблизи этого заведения.

— А приемщица не могла ошибиться?

— Нет, она точно описала, в чем была одета Бените... — Гудинас присел на край стола, но тут же встал, увидев вошедшего в комнату полковника Раймониса.

— Сидите, — устало махнул тот рукой. — Да и я присяду... И расскажу вам давнюю историю, которая, возможно, имеет отношение к нашим сегодняшним делам... — Сначала о Котинасе. Вы знаете, что этот художник — личность едва не легендарная? Да-да, художник Котинас. Он-то меня вряд ли помнит: я был лейтенантом в райотделе милиции, а вот он командовал спецротой, занимавшейся ликвидацией националистических банд. В те времена про него ходили настоящие легенды. Он показал себя как лихой боевой командир, хотя, на мой нынешний взгляд, был слишком своеволен. Но бандиты его боялись. Именно его рота уничтожила две банды в Литве: «Ляха» и «Совы». Главарями этих банд были отпетые бандиты — столько крови осталось на их руках, что и представить трудно. Я воевал на фронте с сорок третьего, видел много всего, но таких зверских преступлений, какие творили эти гады, не припомню.

Теперь о деле. Сотрудники занимаются всем, что связано со скрывающимся Федоровичем. Так вот. С завода Федорович вывозил контейнеры с насосами. В каждом контейнере оставалось место, чтобы разместить до сотни спортивных костюмов. Эта левая продукция изготовлялась на текстильной фабрике, на машинах экспериментального цеха, который — забор в забор — расположен рядом с этим механическим заводом. Так ворюгам удавалось утаивать неучтенную продукцию и красть ее с предприятия. Теперь об убийстве Бените... Анализы проб с пола в погребе дачи Котинаса пришли?

— Обещали сегодня, товарищ полковник, — доложил Глушаков.

— Загадочная история, — произнес Раймонис задумчиво. — Потом. Почему на даче Котинаса? И деньги? Сумма-то крупная... И еще. Помните тот странный, в форме круга рубец на спине Магды?

— Судмедэксперт предполагает чуть ли не клеймо, — ответил Гудинас.

— Вот именно. — Раймонис задумался. — Капитан, видно, не зря мы сегодня с вами углубились в историю: дело в том, что кое-кто из бандитов-националистов, как мне помнится, бывало, клеймил свои жертвы. А поэтому посмотрите архивные дела. Вдруг что-нибудь всплывет? Выполняйте!

В архиве КГБ Гудинас заказал дела о борьбе с националистическим подпольем, а затем отправился на кладбище: в полдень хоронили Бените.

Процедуру похорон Гудинас наблюдал издали. Народа вокруг могилы было немного. Всем распоряжался Котинас. Он был суров, деловит, собран. Когда вырос могильный холмик, Котинас, держа под руку старую тетку Магды, повел ее к выходу. Разошлись и остальные. Только Венантас Бенитас задержался возле могилы бывшей жены. Пронзительный октябрьский ветер трепал его ветхое пальто. Он съежился от холода, но долго стоял, не шелохнувшись. Капитан окликнул парня.

— Извините, но позавчера я нес всякую чушь, — сказал тот хмуро. — Был пьян... На меня даже капля вина действует убийственно...

— Скажите, как долго вы жили с Магдой?

— Ровно год. А развелись уже пять лет назад...

— И вы не можете забыть ее?

— Если не видел ее несколько дней кряду, то тосковал так, что буквально выть хотелось! Вот и ходил за ней по пятам все эти годы. Вчера совсем было плохо — хоть в петлю.

— Когда видели Магду в последний раз?

— Во вторник. Я был у нее дома. Она сказала: «Бедный мой Венантас, прости меня. Оказывается, быть сильной очень трудно, но и слабой быть не просто».

— И что же эта фраза могла означать?

— Не знаю. — Венантас пожал плечами. — Но на глазах у нее появились слезы. Она поцеловала меня и больше ничего не сказала... Но ушел я прямо-таки счастливым.

— Извините, мне важно знать об увлечениях Магды после развода. Вы, возможно, в курсе дела?

— У Магды всегда было много поклонников. — Венантас горько усмехнулся. — Сначала она увлекла одного спортсмена, этакого здоровяка. Потом был Котинас. Почему они не поженились, не знаю. Думаю, с ним ей было бы хорошо. Самый последний — инженер одного завода, Оринтас. Магда его любила. Но в последнее время словно черная кошка между ними пробежала — разошлись, перессорились. Магда очень страдала из-за разрыва их отношений. Думаю, Тадеуш приложил к этому руку.

— Какой Тадеуш?

— Вертелся возле нее «красавчик» — кстати, это его прозвище, — пытался ухаживать, но безрезультатно. Магда на нем сразу крест поставила. Он затаил обиду и, видимо, отомстил. Деталей не знаю, только догадываюсь. Однажды в августе я встретил его, он принялся говорить о Магде мерзости, даже обещал продемонстрировать какие-то фотографии, унижающие ее. Оринтасу, уверен, он и показал эти фотографии...

— Какие фотографии?

— Не знаю. Я Тадеушу врезал в тот раз по физиономии.

— Понятно. Откуда вы все знаете о ее поклонниках?

— Я же как тень следовал за ней эти годы.

Гудинас заметил, что к свежей могиле подошел высокий молодой мужчина. Уже полчаса назад капитан обратил на него внимание. Тот, как и Гудинас, издали наблюдал за похоронами. Теперь этот человек стоял около могилы, скорбно опустив голову. В руках у него Гудинас заметил букет. Преклонив колено, мужчина положил цветы рядом с венками в изголовье, затем поднялся и быстро пошел по аллее.

— Это и есть Оринтас... — пояснил Венантас, заметив, что капитан напряженно следит за незнакомцем.

Кивнув Бенитасу, капитан направился за мужчиной и нагнал его у выхода с кладбища.

У Оринтаса было красивое, мужественное лицо: высокий лоб, прямоугольный подбородок, твердый взгляд. На вопросы тот отвечал кратко и уверенно, с высокомерием поглядывая на капитана.

— Вы были в близких отношениях с Бените? — прямо спросил Гудинас.

— Предположим.

— И сами разорвали отношения?

— Да. Я сказал Магде, что не желаю ее видеть, поскольку... поскольку у нее было слишком бурное прошлое и не менее бурное настоящее.

— Откуда вам это известно?

— К сожалению, капитан, я абсолютно уверен в том, что утверждаю. Я привык верить собственным глазам. Извините, но мне пора на работу...

— Я подвезу вас, — предложил Гудинас и в машине вновь обратился к Оринтасу: — Однако на могилу вы пришли. Значит...

— Мне жалко Магду, капитан, — сухо оборвал его инженер.

— Кто очернил ее в ваших глазах?

Оринтас молчал. Затем произнес:

— Преступник перед вами. Это из-за меня Магда застрелилась.

— Так... Из-за чего же конкретно?

— Во вторник я позвонил ей из Волгограда, где был в командировке, и сказал, что порываю с ней. Женщина, которая водит дружбу с таким подонком, как Тадеуш, для меня не существует. Я сказал это и повесил трубку. А на следующий день она покончила с собой.

— Насколько мне известно, Магда не хотела иметь с Тадеушем никаких отношений, — заметил Гудинас, припомнив рассказ Венантаса.

— Я собственными глазами видел их вместе возле проходной нашего завода. Втроем они поджидали свою подружку Гирич.

— Когда это было? — насторожился капитан.

— Недели две назад, в пятницу. А накануне Магда уверяла меня, что ненавидит этого подонка и ничего общего с ним не имеет... Зачем она обманула меня?

— Вы сказали, там был третий?

— Да. Но его я не знаю. Высокий мужчина средних лет, с бородкой. В светлом плаще.

— И что же дальше?

— Они дождались Гирич и вчетвером уехали на машине. В субботу и в воскресенье я разыскивал Магду, но ее не было в Вильнюсе. Позже Ядвига мне сказала, что они ездили на пикник.

— Кто и когда сказал вам о смерти Бените и о ее похоронах?

— Та же Ядвига Гирич. Сегодня утром.

— И все же кто именно так отрицательно повлиял на ваше мнение о Магде?

— Тадеуш говорил мне, что Магда близка с ним. Ядвига подтвердила это.

Из машины Гудинас задумчиво следил, как Оринтас пересекает заводской двор. Какая-то женщина, проходя мимо, поздоровалась с ним. Он важно и холодно кивнул в ответ. Женщина остановилась и, пока Оринтас не скрылся в административном корпусе, смотрела ему вслед. Гудинасу она показалась знакомой. Он пригляделся и узнал: это была Ядвига Гирич.

В Управлении Гудинас получил затребованные дела и поднялся к себе в кабинет.

В комнату влетел Глушаков. Скинув плащ, уселся в кресло напротив капитана и выложил на стол фотографию:

— Ничего девочка, а?

— Ничего, — согласился Гудинас, разглядывая изображение обнаженной девицы.

— Узнаешь? — Глушаков подсел поближе. — Вглядись внимательно. Это же Гирич. Только в гриме. Помнишь, Ирене рассказывала, что Буткус предлагал ей фотографироваться загримированной?

— Так вот почему Гирич скрывает свои отношения с Буткусом... — протянул Гудинас.

В эту минуту полковник Раймонис вызвал сотрудников по селектору к себе в кабинет.

Совещание было коротким. Раймонис проинформировал всех о найденных отпечатках пальцев Федоровича на чемоданчике с деньгами, отметив, что это пока единственный след, свидетельствующий о недавнем пребывании Федоровича в Литве. Гудинас слушал полковника, и тут его осенило: он вспомнил о бородаче, сопровождавшем Бените на дачу. По всем признакам, это мог быть Федорович. Гудинас попросил слова и доложил об этом.

— Необходимо предъявить фото преступника Ковальским для опознания, — заключил он.

— Ну что ж, капитан, — кивнул Раймонис. — Дельное предложение. Сегодня же организуйте повторный осмотр дачи художника... Да... еще мешки. Кому они понадобились? Дача находится на берегу озера. Может быть, в мешках что-либо захоронили под водой? Обязательно проверьте!

В Тракае эксперты вновь обследовали пол в подвале и очертили мелом места, где, согласно заключениям экспертов, была обнаружена кровь. Глушаков между тем обнаружил на лодке Котинаса ворсинки от дерюги, зацепившиеся за шляпку плохо вбитого гвоздя.

Тем временем водолазы тщательно осматривали дно озера напротив дачи Котинаса. Вскоре наверх был поднят холщовый мешок. В нем оказался светлый плащ и мужской костюм. Через полчаса вытащили труп мужчины. По татуировке на тыльной стороне левой ладони и отсутствию фаланги на указательном пальце той же руки пришли к предварительному заключению, что это Федорович.

Ковальская, рассмотрев фотографию Федоровича, опознала бородача.

Архивная папка в синем дерматиновом переплете была толстой и тяжелой. Собранные здесь документы касались ликвидации вооруженных банд в районе, где действовала рота Котинаса. Гудинас принялся читать.

«...Наиболее крупное формирование (главарь по кличке «Лях») насчитывало более сорока человек. Банда «Совы» имела в составе тридцать восемь человек. 11 октября 1946 г. банда Ляха была окружена группой бойцов под командованием ст. л. П. Котинаса и взводом милиции. В ходе трехчасового боя уничтожена. Главарь банды «Лях» (фамилия не установлена), находясь в безвыходном положении, застрелился. Операция по ликвидации банды «Совы» проводилась в несколько этапов летом и осенью 1946 г. и представляла значительные трудности ввиду того, что банда была рассредоточена на значительной территории группами по пять-шесть человек, имела несколько запасных баз, хорошо замаскированные бункеры, налаженную связь с подпольем в городах. Для проведения крупных операций группы сосредотачивались в определенных местах. В результате активного поиска и преследования летом 1946 г. численность банды значительно сократилась. Окончательно банда была разгромлена в сентябре 1946 г. 14 сентября раненый главарь — некий Ю. Андрюлис по кличке «Сова» был захвачен в плен. В ночь на 16 сентября ему удалось совершить побег из камеры райотдела милиции. Вместе с ним бежал вор Копыль А. Ф., накануне задержанный органами милиции. Преступникам удалось достигнуть болот, где их след был утерян. Предполагается, что бандиты погибли в болотных топях».

Далее в деле шел длинный список убийств, надругательств над женщинами, детьми, стариками, следовали рапорты работников милиции и прокуратуры, расследовавших злодеяния «Совы» и его людей. Гудинас забыл об усталости. Даже он, проработавший в уголовном розыске более десяти лет и сталкивающийся по службе с самыми различными преступлениями, был потрясен описанием зверств в сухих и бесстрастных протоколах. Сначала Гудинас подумал, что жестокость «Совы» носит исключительно патологический характер и обусловлена нарушением психики, но вскоре наткнулся на фотографию убитой девушки, лежавшей на дощатом полу. На обнаженной спине девушки бандиты сделали надпись. Отчетливо были видны слова первой строки: «Мое кредо!»

В деле был подшит и пожелтевший листок бумаги — письмо «Совы», оставленное в руке одного из убитых. Чернила изрядно выцвели, каракули можно было разобрать лишь с трудом:

«Краснопузые! Я веду точный счет всему, что вы у меня забрали! И за все возьму плату, не будь я Андрюлисом. Вы разорили нашу ферму, одну из самых богатых в Литве, вы взяли скотину, которая принадлежала мне и моей сестре, вы забрали мой дом и мою землю. За все вы расплатитесь слезами и кровью! Вам не жить в моем доме — я его сжег! На пепелище я нашел старое тавро, которым еще мой дед клеймил скотину. И этим тавром я вновь стану клеймить коров, своих коров. Этими коровами станут ваши жены, дочери. Я буду клеймить их точно так же, как клеймят скотину. Они будут визжать и извиваться от боли, а я буду хохотать над ними и над вами, потому что ненавижу вас! Это мой знак, символ моей борьбы и ненависти. Запомните его и страшитесь!»

В кружочке, ниже, была нарисована чернилами сова.

В конце дела шли документы, по которым Гудинас восстановил ход уничтожения банды.

«...Приступили к прочесыванию леса. В 12.30 в 300 метрах севернее высоты 23 обнаружен бункер с оружием, взрывчаткой и продовольствием. В 14.00 на опушке леса замечена группа вооруженных людей. Ответным огнем бандиты уничтожены. В 15.30 в центре рощи обнаружена другая группа. В результате перестрелки двое бандитов убито, двум удалось прорваться к болотам. Болото оцеплено. Потери с нашей стороны: двое бойцов погибли, пятеро тяжело ранены. В 18.00 окруженные предприняли попытку вырваться из кольца: один убит, второй сдался.

24 июля 1946 г. Ком. спец. роты ст. лейт. Котинас».

Итак, Гудинас вновь столкнулся с прошлым художника.

«Рапорт.

В ходе операций по ликвидации националистической банды «Совы» за четырнадцать дней уничтожено восемнадцать бандитов, захвачено восемь пленных. Ликвидировано шесть бункеров, три склада боеприпасов. Потери роты: пять бойцов убиты, одиннадцать тяжело ранены.

10 августа 1946 г. Ст. лейтенант Котинас».

«Для органов милиции. Выписка из показаний арестованных из банды «Совы». Четыре члена банды, лично знавшие главаря и неоднократно выполнявшие его поручения, показали следующее: главарь банды, Юргенас Андрюлис, из семьи богатых хуторян. Рост 182-185 см, волосы редкие, пшеничного цвета, худощав, глаза голубые, возраст 30 лет. Обладает уникальной способностью хорошо видеть в сумерках и даже в ночное время. За это получил прозвище «Сова». Пользуясь этой способностью, неоднократно уводил руководимую им группу от погони, проскальзывая мимо сторожевых постов. «Сова» храбр, дерзок, хитер, физически силен и вынослив. Отлично владеет всеми видами стрелкового оружия.

Составил ст. л. К. Ушбукис».

«Рапорт.

В результате прочесывания местности 20-25 августа в районе болот были уничтожены две группы общей численностью в девять человек. Группы действовали в составе террористического кулацкого формирования, предводительствуемого главарем по кличке «Сова». По показаниям арестованных, главарь имеет ранение в руку. Остатки банды стремятся уйти в район болот, где имеется несколько бункеров и складов с боеприпасами, продовольствием и теплой одеждой, приготовленных на случай разгрома. Бункеры утеплены и приспособлены для длительного проживания. Основной задачей подразделения считаю не допустить отход остатков банды в глубь болот. Прошу обратить внимание на связь бандитов с подпольем в г. Каунасе. Связь осуществляется через некоего Шмакуса или Шмукаса.

26.8.46 г. Ст. лейтенант П. Котинас».

«Рапорт.

...Остатки банды окружены группами сельской самообороны, милиции и отрядом ст. л. Котинаса. Захвачен связной банды по фамилии Шмукас. По его словам, группа «Совы» насчитывает пять человек. Двух тяжелораненых «Сова» застрелил, чтобы не сковывать маневренность остальных. В конце августа и первых числах сентября бандиты совершили следующие акты насилия: убили трех человек, уничтожили скот в двух хуторах, подожгли сельсовет и склад с зерном. «Сова» рассылает угрозы в адрес работников милиции и органов безопасности. Образчики подобных писем угрожающего содержания прилагаю к рапорту.

7.9.46 г. Ст. лейтенант К. Ушбукис».

Из конверта, подклеенного в папку, Гудинас достал несколько пожелтевших листочков.

«Сволочь Котинас! Ты третий месяц гоняешь меня по болотам, ты убил многих моих людей. Но рано, собака, радуешься. Меня-то тебе не взять. Тень совы можно увидеть, но не поймать ее. А ты попадешься ко мне в лапы! Я шкуру с тебя с живого сдеру, обещаю. Ты ходишь с забинтованной головой — это моя пуля! Жаль, что не взял прицел пониже. Но отыграюсь, когда встретимся грудь с грудью, с глазу на глаз».

В письмах «Совы» была ярость загнанного зверя, хищного и опасного. И вместе с тем в угрозах ощущалось отчаяние и беспомощность бандита.

«Рапорт.

Поиски в течение трех суток бежавших из камеры предварительного заключения Андрюлиса и Копыля не дали результатов. Предполагаю, что бежавшие погибли, в ночное время переправляясь через болотную трясину.

Лейтенант Раймонис».

Утром по повестке к Гудинасу явилась Гирич. Сначала он задал ей те же вопросы, что и при первой встрече, и получил аналогичные ответы: с Бените просто знакома, из ее окружения никого не знает, к фотоателье уже давно никакого отношения не имеет.

Вошел Глушаков, сел в углу.

Когда Гирич подписала протокол, Гудинас сказал:

— Наша беседа еще далека от завершения. Посмотрите эту фотографию. — Он протянул ей порнографический снимок.

Гирич побледнела, однако, справляясь с волнением, недоуменно и зло поглядела на Гудинаса.

— Вы знаете эту женщину? — спросил капитан.

Гирич положила снимок на стол и молча уставилась куда-то в угол комнаты; машинально взяла стакан с водой, сделала большой глоток.

— Буткус, когда мы начнем его допрашивать, вас выгораживать не станет, — нарушил тишину капитан. — Кстати, ваши подруги утверждают, что Буткус им тоже предлагал сняться в таком виде. За деньги. Итак: на снимке — вы?!

— Да! — прошептала Гирич. Потом подняла голову, заговорила: — Сначала я ему отказала... Но, понимаете, я задолжала Буткусу большую сумму... Он то сапожки импортные, то польский гарнитур предложит, то замшевый костюм или шубу... У нас было туго с финансами, мы с мужем только квартиру кооперативную купили. Он мне давал в долг, под расписку.

— Сколько же вы ему были должны?

— Много... Он сказал, что простит долг, если я соглашусь ему позировать. Загримировал меня... Я думала, что никто не узнает... Я была вынуждена...

Женщина зарыдала.

— Ладно, — вздохнул капитан. — Оставим пока это дело в стороне, поговорим о Бените. Почему вы так старательно пытаетесь скрыть свои дружеские отношения с ней? Ведь вы подруги...

— Это неправда, мы просто знакомые...

— Знакомы вы около двух лет, — прервал Ядвигу капитан. Добавил:— Я говорил с Оринтасом. Вы знали о ее смерти до нашего разговора?

— Нет, я ничего не знала! Просто мы поссорились! — Ядвига со страхом глядела на Гудинаса.

— В среду Магда была у вас?

— Да...

— Из-за чего же вы поссорились?

— Из-за Оринтаса. Я ревновала...

— Она была вашей соперницей?

— Да... Я люблю Оринтаса! — отчаянно выкрикнула Ядвига.

Гудинас вспомнил: заводской двор, взгляд Ядвиги вслед Оринтасу. Спросил:

— Почему же вы поссорились именно в тот момент, когда Оринтас порвал отношения с Бените?

Ядвига растерянно смотрела на капитана. Наконец произнесла:

— Магда прибежала ко мне и затеяла ссору. Она решила, что все это сделала я. Она была словно сумасшедшая, кричала, оскорбляла меня. Поэтому я и отрицала нашу с ней дружбу.

Гудинас, размышляя, прошелся по комнате.

— Зачем же вы обе в среду после разговора у вас дома кинулись в фотоателье?

Лицо Гирич приняло какое-то хитрое, хищное выражение. Она напряженно думала. Вопрос явно вызвал у нее замешательство.

— Из-за моих фотографий... Чтобы опорочить меня... Я побежала за ней, желая предотвратить ее встречу с Буткусом... Она могла украсть у него фотографии и вообще...

— Ну и что же?

— Был обеденный перерыв, — фотоателье закрылось...

«Действительно, в эти часы — обеденный перерыв и ателье могло быть закрыто, — вспомнил Гудинас. — Но мелет она неизвестно что... Запуталась».

— Простите, вы не знакомы с художником Котинасом? — неожиданно в разговор вступил Глушаков.

Ядвига внимательно посмотрела на Глушакова и Гудинаса, стараясь понять, какой подвох кроется в вопросе, неуверенно ответила:

— Нет, лично не знакома. Слышала от Магды.

— Вы говорите неправду, — бесстрастно произнес Глушаков. — Я сегодня утром был у Котинаса с вашей фотографией. Котинас узнал вас, даже вспомнил имя. В прошлом году вы с Магдой несколько дней гостили у него на даче. Более того. В своем альбоме Котинас отыскал снимок, на котором вы сфотографированы у него в саду — вот эта карточка! — Глушаков протянул ей снимок.

Ядвига молча переводила взгляд с Гудинаса на Глушакова.

— Почему же вы скрываете, что посещали дачу художника?

— Просто... я не желаю его впутывать...

— Заботитесь о спокойствии Котинаса? Или желаете убедить нас в том, что не имеете никакого отношения к месту, где был найден труп Магды Бените? — резко спросил Гудинас.

— Нет, я не знаю, где был найден ее труп! — выкрикнула в отчаянии женщина.

— Допустим. Скажите, кто этот бородач, вместе с которым видели Магду Бените, Тадеуша и вас возле проходной завода? — сухо спросил капитан.

Реакция женщины была неожиданной. Лицо ее побелело, она покачнулась...

Глушаков поднес ей воды.

— Вы в состоянии продолжить беседу?

— Нет... — Она отрицательно покачала головой. — Перед глазами все плывет.

— Хорошо, встретимся завтра, — согласился Гудинас.

Ядвига тяжело поднялась со стула, не глядя, взяла пропуск...

— Спокойно обдумайте свое положение, — напутствовал ее Гудинас.

На глянцевой поверхности снимка, который держала женщина, Гудинас заметил четкие отпечатки пальцев. Приказал лейтенанту:

— Срочно к экспертам, пусть немедленно сравнят с отпечатками, обнаруженными на портфельчике Бените. А за Гирич мы теперь понаблюдаем... Наверняка новости не заставят себя ждать. Увидишь.

Работники Управления, занимавшиеся расследованием махинаций на фабрике, обнаружили старый канализационный лаз. Один из люков лаза выходил в подвал корпуса, где расположился экспериментальный цех текстильной фабрики, другой был непосредственно в помещении склада мехзавода. Этот лаз воры использовали для преступных целей: под землей по нему переносили неучтенную продукцию с территории фабрики на склад мехзавода. Когда воры получили известие о том, что Федорович и его люди засыпались, оба люка заасфальтировали. При беглом осмотре на пятно нового асфальта в подвале экспериментального цеха не обратили внимания, но позже одному из работников милиции это показалось подозрительным, асфальт разбили и нашли люк. В подземелье нашли часть нереализованной продукции и тележку, на которой ее перевозили под землей. Улики были налицо. Костюмы шили в экспериментальном цехе и по канализационному лазу увозили на склад мехзавода, где их заталкивали в контейнеры с насосами, загружаемые в грузовик Федоровичу.

Главный закройщик и начальник цеха спорттрикотажа, два работника экспериментального цеха признались в том, что принимали участие в изготовлении «левой» продукции. Они утверждали, что деньги и указания получали от начальника экспериментального цеха Улдукиса. А Улдукис просто не мог не заметить, что в его цехе шьют костюмы, не имеющие отношения к экспериментальному производству. В двенадцать часов полковник Раймонис сам собирался провести допрос Улдукиса, надеясь выявить его связь с Федоровичем.

Гудинасу было приказано присутствовать на допросе.

— Итак, гражданин Улдукис, — начал полковник, — под вашим руководством осуществлялись производство и транспортировка на мехзавод неучтенной продукции. Ваши сообщники утверждают, что именно вы являетесь руководителем дела: от вас они получали деньги, указания, вы же давали сведения о возможных проверках и ревизиях.

Улдукис долго раздумывал, почесывая пальцем переносицу, потом ответил:

— Я только выполнял роль передаточного звена в цепочке. Деньги и распоряжения относительно производства получал от других лиц. Руководителя в лицо не видел, кто он такой, не знаю. Думаю, лишь покойный Даймон — главный технолог завода знал его лично.

— Каков был механизм связи и как вы получали деньги?

— Мне звонили по телефону или присылали письма с необходимыми указаниями. Но в основном я поддерживал связь с патроном через объявления, которые наклеивались на определенном столбе. Я должен был посещать условленное место два раза в день — по дороге на работу и с работы. Нужный мне листочек выделялся специальным значком, мелко нарисованным в углу: сова, обведенная кружком. В листочке обычно указывалось, когда и сколько костюмов я обязан передать на склад механического завода или число, место и время, когда я должен был получить деньги для нашей группы. Остальное меня не касалось. Я уверен, что шефы имели сведения о том, что происходит на фабрике, по своим каналам. Были ЧП, когда они реагировали моментально, и сами давали мне оперативную информацию о внезапных проверках или комиссиях.

Раймонис откинулся на спинку стула, с интересом поглядел на подследственного:

— Кто вас вовлек в преступную организацию?

— Главный технолог Даймон. Ныне покойный. Он предложил мне перейти из НИИ на фабрику и участвовать в деле. Основная схема транспортировки продукции с фабрики к этому времени уже сложилась. В мою задачу входило технологически оформить непрерывный цикл производства неучтенной продукции. Вообще-то я полагал подсобрать деньжат и уйти. Но втянулся. К большим деньгам привык. Да и не позволяли мне уйти, угрожали.

— И вы что, ни разу не пытались выяснить, кто стоит над вами?

— Конечно, пытался. — Улдукис мрачно усмехнулся. — В конце концов я подкараулил того человека, который вывешивал для меня объявления: низкорослый, рыжеватый толстячок. Повесив объявление, он проехал на трамвае три остановки, вылез и пересел в светлый «Москвич». Однако на следующий день я получил письмо. В нем было сказано, что если еще раз попытаюсь проследить за связным, со мной будет то же, что и с Даймоном. Зная номер машины, я все-таки выведал, кто ее владелец — некий Буткус, директор фотоателье. Но, думаю, этот Буткус тоже пешка. Со временем я выяснил, что основное его занятие — мелкая спекуляция. Он и кличку имеет среди спекулянтов — «Мячик»! Его явно используют...

— Давайте поговорим о Даймоне, — перебил его Раймонис. — Заключение о его смерти гласит: Даймон ловил рыбу, упал в воду за борт лодки и утонул.

— Утонул? Утопили его! — запальчиво воскликнул Улдукис. — Еще за несколько часов до того, как он собирался на эту рыбалочку, мне по телефону сообщили, что он погиб, и связь с руководителями дела теперь буду осуществлять я. Если же попытаюсь улизнуть или обмануть главарей, со мной поступят так же, как с Даймоном. Сами видите — во главе банды стоят люди серьезные.

— За что его убили, как вы думаете?

— Думаю, его убрали потому, что он уже выполнил свою роль: организовал производство. И стал лишним звеном. К тому же он знал «хозяина»».

— Неужели вам ни разу не приходилось встречаться с «хозяином»?

Улдукис задумался, затем признался:

— У нас было две встречи. Но полезную информацию вы от меня вряд ли получите: в лицо его я не видел — встречи происходили в темноте, в подъезде строящегося дома. Этот человек шепотом задавал мне вопросы. А во второй раз мы увиделись потому, что у меня возникла идея, как резко увеличить количество левой продукции. Для осуществления этой идеи требовались материальная помощь и соответствующее увеличение сбыта продукции. Это я не мог решить без главного руководителя. И потребовал встречи. Вечером, по дороге домой, меня перехватили на улице. Какой-то пожилой седой человек. Привел в подворотню. Там был «хозяин». Я изложил идею. И поразило меня то, как он замечательно знал нашу фабрику: и производство, и структуру... Даже тонкости взаимоотношений в руководстве. Могу также сказать, что это специалист высокой квалификации. Суть дела, а вопрос был технологический, он схватил прямо-таки на лету. С ним было легко разговаривать.

— Какие-либо особенности не заметили? Может быть, произношение, акцент, дефект речи?

— У него четкая дикция, хороший литовский язык. Я видел его силуэт: это человек высокого роста, худощав, по-видимому, — пожилой.

— Как же закончилась история с вашим «рацпредложением»?

— Мое предложение приняли. Через некоторое время я получил деньги за организацию дела и «премию» за идею.

— Сказывалось ли нарушение технологии раскроя на качестве продукции?

— Конечно. Ведь шов теперь проходил слишком близко от кромки ткани, и материал в этих местах быстро расползался.

— Стало быть, в результате страдал покупатель?

— Несомненно.

— Нарисуйте, пожалуйста, сову, — попросил Гудинас. — Ту, что служила для вас паролем.

Улдукис взял ручку и нарисовал сову внутри кружочка. Похожий символ Гудинас видел вчера в архивном деле — на «письмах» бандита Совы.

— Если верить Улдукису, — подытожил Раймонис, когда подследственного вывели из кабинета, — то во главе шайки стоит опытный, умный преступник, видимо, неплохой организатор и конспиратор. Но односторонняя связь обладает недостатком: она неоперативна. Стало быть, у него был еще надежный канал связи, по которому он получал информацию с фабрики.

— Может быть, он пользовался официальными каналами? — вступил в разговор Гудинас. — Скажем, подобно Даймону, он работает где-то на фабрике и поэтому в курсе всех событий?

— По всей вероятности. — Полковник прошелся по кабинету, остановился у стола. — И вполне возможно, что он работает где-то в руководстве, вспомните, как быстро решился вопрос с увеличением производства. Затем: связь между убийствами Магды и Федоровича, а также махинациями на фабрике получает новые подтверждения: всюду фигурируют одни и те же лица.

— Не только одни и те же лица, но и одна и та же символика.

И Гудинас рассказал о бандите Сове, о клейме и штампе, который Сова оставлял на записках более чем 30-летней давности; о том, что подобное клеймо выжжено на спине Бените и символ «Совы» снова служит паролем, теперь уже воровской шайки.

На своем столе Гудинас нашел записку от сотрудницы, наблюдавшей за Гирич. Та сообщала, что, выйдя из управления, Гирич сразу же позвонила кому-то по автомату. Ядвига была в паническом состоянии, громко и возбужденно говорила в трубку, поэтому сотрудница часть разговора слышала. Гирич, плача, кричала:

— Они все знают! Все, все. И про Бените! Я боюсь. Не приходите!

Затем Гирич около часа бродила по улицам. Потом забрала дочку из сада и поехала домой. За ее квартирой велось наблюдение.

Во время обыска у Буткуса нашли целый баул с порнографической продукцией и негативами. Полковник сам решил допросить заведующего фотоателье. Гудинас привел его в кабинет начальника.

Буткус был ошарашен случившимся. Он испуганно переводил взгляд с полковника на капитана, вытирал платком пот, обильно выступавший на лбу и залысинах.

Раймонис некоторое время молча перебирал карточки, потом поверх очков взглянул на толстяка:

— Знаете, как это называется, гражданин Буткус?

У Буткуса от страха забегали глазки, он покраснел, но молчал.

— Называется это порнографией. И вы, Буткус, наверняка информированы о статье, которая предусматривает наказание за изготовление и распространение таких снимков.

— Я не распространял, — промямлил толстяк. — Это для собственного потребления. Невинная страстишка пожилого холостяка.

— Страстишка, — наклонил голову Раймонис. — У нас хранится чуть ли не чемодан с вашими страстишками! Тысяча экземпляров страстей, не много ли для одного Буткуса?

Буткус молчал, по-прежнему потея и отдуваясь.

— Одна ваша натурщица, Буткус, призналась. Кроме того, имеются показания других женщин, которых вы пытались склонить фотографироваться в подобном виде. И, наконец, известны те, кому вы продали карточки. Однако в данный момент меня мало волнует вопрос о ваших страстишках. К ним мы вернемся позже. А теперь расскажите о записочках, которые вы наклеивали на столбе рядом с доской объявлений.

Буткус буквально покрылся испариной.

— Не знаю никаких объявлений! — выкрикнул он.

— Ах, вот как... А я-то полагал, что вы рядовой исполнитель, который не знает содержания шифровок. Но ваш отказ заставляет думать, что вы на самом деле отлично сознаете, в какую историю влипли.

— Какая история?! Мне платили за то, чтобы я развешивал эти бумажки.

— Так. Теперь просветите нас, кто же вам платил. Может быть, мы с капитаном тоже подрядимся клеить бумажки?

— Кто... — сердито пробурчал Буткус. — Пинкявичус, вот кто! Наш фотограф, бывший заведующий.

— Он вам давал записки?

— Нет, он мне диктовал и еще заставлял рисовать филина. Или сову, черт его знает... В уголке. И так — не очень разборчиво...

— Бените позировала для порнографических карточек? — спросил Гудинас.

— Сдалась вам эта Бените, капитан! — подпрыгнул на стуле Буткус. — У меня и без нее забот полон рот. Она отказалась. Очень грубая женщина...

— Кстати, в последний раз Бените видели вблизи от фотоателье. В прошлую среду.

— А в прошлую среду меня как раз не было на работе. Целый день у начальства заседали, — обрадовался Буткус. — Пинкявичус командовал в ателье, а у этой Бените свои шашни с Пинкявичусом и с его племянником Тадеушем. Я за них отвечать не собираюсь.

— Зачем вы так настойчиво приглашали ее недавно для повторного оформления витрин?

— Это Пинкявичус велел мне взять ее на пару недель во что бы то ни стало. Видно, хотел расплатиться с ней таким образом за то, что она гуляет с ним и Тадеушем. У них свои дела. Сам видел...

— Расскажите подробнее...

— Как-то ночью, полмесяца назад, примерно, заявляется Пинкявичус, требует, чтобы я взял снотворного для инъекции и со шприцем шел к нему в машину. По образованию я фельдшер, могу уколы делать. Взял я лекарство, шприц, спустился, а у них в машине Бените сидит — пьяная и всю ее трясет. Тадеуш держит девчонку за руки, а она вырывается, плачет. Ну, сделал я ей укол — притихла. Поехали отвозить ее домой. Мы с Тадеушем Магду по лестнице тащили: лифта в доме нет. Еле довели: вырывалась, пьянь несчастная. Так что нализалась она в компании со старым Пинкявичусом и Тадеушем.

— Что из себя представляет Тадеуш?

— Племянник Пинкявичуса. Шмукас его фамилия. Мать его и отец умерли, вот Пинкявичус и воспитывал парня.

— Займитесь Пинкявичусом и Тадеушем! — приказал полковник, когда Буткуса увели.

— Вчера к Пинкявичусу ездил Глушаков, — сказал Гудинас. — Пинкявичус очень болен, еле передвигается. В четверг на прошлой неделе его доставили на «скорой» в больницу. Но в понедельник он потребовал отпустить его под расписку. Ничего заслуживающего внимания Пинкявичус Глушакову не сказал.

— Съездите к нему еще раз, — приказал полковник. — И осторожно расспросите про Бените, про записочки. И Тадеушем поинтересуйтесь. Как следует.

В дверь постучали: принесли акт экспертизы. Гудинас прочитал его, нахмурившись, передал полковнику. Отпечатки пальцев, ранее обнаруженные на полиэтиленовых мешочках, в которые были упакованы деньги в портфеле, найденном у тетки Магды, и те, что остались на фотографии, которую держала Гирич на допросе, совпали.

— Свяжитесь с прокурором и возьмите санкцию на обыск квартиры Гирич, — сказал полковник.

В кабинет вошел Глушаков.

— Извините, товарищ полковник. Разрешите обратиться к товарищу капитану?

Раймонис кивнул.

— Товарищ капитан, срочное сообщение: гражданка Гирич пыталась покончить с собой. В настоящий момент увезена в больницу машиной «скорой помощи».

Полковник выразительно поглядел на Гудинаса.

— Выезжайте немедленно!

Едва Гудинас вернулся в кабинет, позвонила сотрудница из его группы, которая была послана следом за Гирич.

— Что у вас, лейтенант? — спросил ее Гудинас.

— Видела молодого человека, который час назад приходил к Гирич, — доложила она. — Ее он, естественно, уже не застал...

— Так. И куда он пошел?

Лейтенант назвала адрес и номер квартиры. Адрес показался Гудинасу знакомым. Он глянул в записи. Так и есть — в этой квартире живет Пинкявичус...

— Буду через полчаса, ждите, — сказал он.

Приехал раньше. Расстроенная сотрудница поджидала его в подъезде.

— Сбежал, — объяснила она. — Минут двадцать назад, как ошпаренный, выскочил из дома и кинулся через проходной двор на улицу. Я не успела за ним. Видела, что он сел в такси.

Гудинас, укоризненно посмотрев на нее, вздохнул...

Поднялись на третий этаж. Гудинас позвонил. За дверью ни звука. Он нажал на ручку. Дверь отворилась. В прихожей было темно. Гудинас осторожно отворил дверь в комнату. Здесь сильно пахло лекарством. Гудинас нащупал выключатель, зажег свет. На софе, лицом вниз, неподвижно лежал полный седой мужчина. Возле софы валялась кислородная подушка. На тумбочке стояли пузырьки, горкой лежали разноцветные таблетки.

Гудинас взял за запястье безвольно свисающую руку. Пинкявичус был мертв.

Судмедэксперты вскоре дали заключение: Пинкявичус не умер от сердечного приступа. Он был задушен.

По описанию сотрудницы, дежурившей у квартиры, молодой человек, который входил туда, был похож на племянника покойного — Тадеуша.

Гудинас срочно дал распоряжение о розыске возможного преступника.

Шмукас... Эта фамилия, произнесенная Буткусом, не давала Гудинасу покоя. И вдруг он вспомнил: Шмукас — связной, доверенное лицо Совы в Каунасе! Это Шмукасу удалось скрыться при аресте. Теперь стало понятным, почему Тадеуш носил иную фамилию, нежели его дядя. А что если дядя жил под чужой фамилией, а настоящая фамилия старого Пинкявичуса — Шмукас? Так неужели он и был когда-то связным главаря банды?

В управлении Гудинас первым делом заглянул в папку из архива. Догадка подтвердилась: приметы Пинкявичуса и Шмукаса совпадали.

На оперативке Раймонис сообщил, что в квартире Гирич изъяты деньги: причем в таких же пакетах, что были в портфельчике Магды. И тоже десять тысяч. На купюрах, на целлофановых пакетах обнаружены отпечатки пальцев Федоровича.

Попросив слова, Гудинас доложил о том, что Пинкявичус, вероятно, тот самый связной бандит, который скрылся в 1946 году. Раймонис, как бы рассуждая сам с собой, заметил:

— Если Пинкявичус и Шмукас одно лицо, может быть, преследуя какие-то цели, именно он и воспользовался символикой Совы?

— А если, товарищ полковник, предположить, что тут действует сам Сова, который выжил после ранения? Убеждает в этом и хладнокровное убийство Федоровича, и клеймо, выжженное на спине Бените. Сова испытывал личную ненависть к Котинасу и таким образом мог отомстить ему. Но для какой цели Сова применял символику в системе связи, не знаю. Могу лишь предположить. В архиве имеются документы, оставленные Совой. В них бандит клянется до конца своих дней бороться с Советской властью, бороться не на жизнь, а на смерть. Эти письма весьма эмоциональны. Так что, как мне думается, мы столкнулись не просто с уголовными преступлениями. В какой-то степени это акт вредительства и мести.

— Резон в вашем предположении имеется, капитан, — сказал Раймонис. — А в какой стадии находится расследование?

— Мы определили круг лиц, — ответил Глушаков, — которые знают состояние дел и производство на фабрике, а также лично знакомы с некоторыми подследственными. Как правило, эти люди в свое время занимали руководящие посты на производстве, а потом перешли на работу в трест или министерство. Не исключено, что кто-то из них мог руководить шайкой.

— Расскажите о них.

— Пакальнис — заместитель начальника главка, бывший директор фабрики. Лидас — начальник отдела в тресте, бывший главный инженер фабрики, и Адомайтис — начальник отдела снабжения треста, а до этого — снабженец на фабрике. У него обширные связи. Но признака, по которому мы могли бы выделить преступника, пока нет.

Ядвига очень изменилась: лицо осунулось, под глазами набрякли мешки. Выглядела она много старше своих лет.

— Ну, вот мы и опять встретились, — в упор глядя на нее, сказал Гудинас.

Ядвига жалко улыбнулась. Произнесла тихо:

— С утра решаю вопрос: исповедоваться ли мне перед вами или подождать, пока вы сами до всего доберетесь?

— Это вопрос риторический. Отвечу я на него так: здесь вы не из-за страха перед правосудием, а из-за страха перед случившимся. Если будете молчать и дальше, то останетесь одна-одинешенька перед преступлением. Мы же рано или поздно все равно докопаемся до самой сути, будьте уверены. Хотите, покажу одного из тех, кто внушает вам ужас?

Гирич кивнула. Гудинас достал фотографию Пинкявичуса.

По лицу Ядвиги пробежала мучительная судорога, она решительно кивнула:

— Хорошо. Только задавайте вопросы. Иначе мне трудно сосредоточиться.

— Не будем останавливаться на том, как вы оказались в лапах Буткуса. Это ясно. Каких еще услуг он требовал от вас?

— Его знакомые иногда останавливались у нас. Иногда он или Тадеуш давали мне поручения — что-то отнести или забрать у неизвестных мне людей.

— Какую роль при этом играл Тадеуш?

— Буткус продал меня Тадеушу. Да-да, продал, вместе с карточками. Как скотину. Он ведь все покупает и все продает! И меня стал «пасти» Тадеуш. Так он и говорил: «Я тебя теперь стану пасти, Ядвига». Я вынуждена была исполнять любую его прихоть! — Ядвига вытерла слезы.

Гудинас налил воды, протянул ей стакан.

— Я во всем виновата: в своей гибели, в смерти Магды! Только я одна! — Дрожащей рукой Ядвига накапала в стакан из пузырька лекарства, выпила одним глотком. Постепенно успокоилась. Они долго молчали, не глядя друг на друга. Наконец капитан попросил:

— Расскажите о Магде.

— Тогда уж о Магде и об Оринтасе, — выдохнула она. — Понимаете, семейная жизнь у меня сложилась неудачно. Вышла не по любви, а так... чтобы в девках не засидеться. Муж зарабатывает хорошо, квартира... Но мне тяжело с ним... Я чувствую себя спокойнее, когда он в плавании... — Ядвига закрыла глаза и несколько секунд собиралась с мыслями. — А Оринтас... Ему стоило только поманить меня пальцем... Но появилась Магда. Оринтас приударил за ней... Однако Магда не побежала к нему, как большинство женщин, а только над ним посмеивалась. Поначалу я обрадовалась, что у него ничего не выходит, но позже заметила, что Оринтас внутренне изменился. И я поняла, что он полюбил Магду. Вообще едва я с ней познакомилась, как сразу же почувствовала, что она лучше и счастливее меня. С одной стороны, как и многих, меня тянуло к ней — она веселая, умная, раскованная... И в то же время завидовала; завидовала, что ей хорошо, что она умная, что ее любит Оринтас... Это двойственное чувство по отношению к ней мною и руководило. Я подружилась с Магдой, но уже подсознательно чувствовала, что при первой же возможности сделаю все, чтобы ей было плохо. Магда не догадывалась об этом. Оринтас же растерял весь свой цинизм, стал каким-то другим. А год назад я их встретила вместе на улице и поняла, что они счастливы.

— И вы решили отомстить Магде?

— Да! Особенно после того, как связалась с Буткусом. Получилось, что из всех четырех лишь я оказалась низкой женщиной, они смеялись над Буткусом, я им подыгрывала, но ощущала себя такой мерзкой, такой грязной! Тадеуш познакомился с Бените в прошлом году, в фотоателье. Магда ему очень понравилась, но все знаки внимания встречала равнодушно, а это задевало его самолюбие. При мне он часто рассматривал фотографию Бените и говорил, что неплохо было бы переспать с этой гордячкой. Раз он высказался об этом и при Буткусе. Буткус уже давно питал ненависть к Магде за то, что она отказалась сниматься для порнографии да еще надавала ему оплеух. Он подсказал Тадеушу план: заманить Магду, напоить до одурения и овладеть ею.

— Какая же роль отводилась вам в плане Буткуса?

— Самая гадкая. — Ядвига скривила губы в горькой усмешке. — Но, впрочем, я злорадствовала: сможешь ли ты, Магдочка, теперь остаться чистенькой!? И что подумает обожающий тебя Оринтас?

С моей помощью все было разыграно словно по нотам: я встретила Бените после ее отпуска, счастливо проведенного с Оринтасом, — они уже собрались пожениться; затащила в кафе поболтать. Там, вроде бы случайно, оказался Тадеуш. За стаканом вина разговорились. Тадеуш как бы между прочим сообщил, что у его близкого друга есть присланные из Парижа альбомы репродукций Дали, Пикассо, Матисса, а также масса интересных пластинок. Пригласил... Но Магда одна не желала ехать и принялась уговаривать меня составить ей компанию. Я для вида отнекивалась, но в конце концов позволила себя уговорить. Друг Тадеуша обрадовался компании. Откупорили шампанское, затем стали готовить коктейли. В стакан Магды Тадеуш незаметно добавлял что-то, она быстро пьянела и совершенно потеряла голову. Застолье принимало все более фривольный характер. Парни спровоцировали разговор таким образом, что выходило, будто Магда сама стремится провести с Тадеушем ночь, а меня уговаривает пить и остаться в этом доме против моего желания. Весь разговор они незаметно записывали на пленку.

Утром Магда очнулась в постели Тадеуша. Ей стало совсем жутко, когда она прослушала магнитофонную запись вчерашнего разговора. Выходило, что она виновата не только в своем падении, но и моем тоже. Она умоляла меня простить ее. Я же разыграла трагедию, убеждала, что она разрушила мою семью. Тадеуш стал требовать, чтобы Магда приходила к нему. Та наотрез отказалась. На следующий день Тадеуш сказал Оринтасу, что Магда якобы его любовница, и дал прослушать по телефону часть магнитофонных записей. Я тоже подтвердила Оринтасу, что Магда изменяет ему с Тадеушем. Я не осознавала в то время, что ставлю крест и на своей судьбе. — Ядвига смотрела на капитана тусклым, казалось, невидящим взглядом.

— Не понимаю, как можно было пойти на такое...

— Я и сама сейчас не понимаю. Кажется, будто все происходило в ужасном сне. Магда ведь погибла тоже из-за меня. — Ядвига затравленно оглянулась вокруг, будто боялась, что кто-то может подслушать ее исповедь. — В конце сентября Тадеуш и Пинкявичус приказали мне устроить у себя на пару недель квартиранта, обещали щедро заплатить и после этого совсем оставить меня в покое. Квартирант, мужчина лет шестидесяти, солидный, высокий, сильный, отрекомендовался Анатолием. Позже я узнала, что фамилия его Федорович. А потом Пинкявичус привел еще одного человека. Прежде чем ввести его в квартиру, он везде погасил свет, а мне приказал сидеть на кухне. Этот человек долго разговаривал с Федоровичем в комнате. До этого момента я думала, что главным в их компании является фотограф, но тот, другой, лица которого я так и не увидела, распоряжался, а фотограф выполнял его команды. В конце визита этот главный шепнул мне в темной прихожей, чтобы я глаз не спускала с Федоровича. А однажды Федорович попросил меня купить для него портфель, сотню полиэтиленовых пакетиков и рюкзак. Я подсмотрела, что в пакеты он упаковал деньги; часть сложил в рюкзак, другую часть — в портфель. На следующий день он одел штормовку моего мужа, взял лопату и куда-то уехал с рюкзаком. Возвратился только вечером. Пока Федорович жил у меня, он отрастил бородку.

— Пинкявичус знал о деньгах?

— Да, я рассказала ему.

— Что же было дальше?

— Пинкявичус сказал, что ему нужно поселить Федоровича на один-два дня за городом. Я сразу подумала о пустующей даче Котинаса, потому что от Бените узнала о том, что художник в отъезде и ей разрешено пользоваться домом. Нужно было как-то уговорить Магду поселить там Федоровича. Тадеуш обещал навсегда оставить ее, если она устроит там большого начальника из Москвы, рыболова, всего на день-два. Я тоже стала умолять разрешить воспользоваться дачей. Она согласилась, но оставить в этом доме чужого человека не могла и сказала, что сама эти дни должна быть в Тракае. Она попросила и меня приехать, так как не хотела, чтобы потом возникли какие-либо кривотолки о ее поведении. На том и порешили. Договорились вести себя так, чтобы соседям не бросалось в глаза, будто на даче проживают посторонние, поэтому ставни в доме не открывали. Все это как нельзя лучше подходило Пинкявичусу.

Тадеуш сказал, что на своей машине отвезет всех в Тракай после работы в пятницу, а сам потом уедет обратно в Вильнюс. Ну, в пятницу вечером Магда, Тадеуш и Федорович поджидали меня в машине возле здания нашего заводоуправления. Я уже бежала по лестнице, когда меня окликнул Оринтас. Какая-то минутная злость заставила меня сказать ему, что я очень спешу, так как внизу меня поджидают Магда и Тадеуш, чтобы поехать с компанией на пикник в Тракай. Оринтас посмотрел в окно, увидел их и побледнел. А я ушла.

В Тракае Магда и Федорович пошли берегом озера к даче, а мы с Тадеушем отправились в магазин, чтобы купить съестного к ужину. Тадеуш передал мне бутылку коньяка, в котором было растворено снотворное. Я должна была, когда Федорович и Магда уснут, незаметно впустить в дом Тадеуша и Пинкявичуса. Вечером мы смотрели телевизор и потягивали коньяк. Я только делала вид, что пью; Магда, к сожалению, тоже почти не пила. Зато Федорович выхлестал полбутылки. Снотворное подействовало, и он прямо за столом стал клевать носом. Наконец и Магда захотела спать. Мы поднялись наверх, в спальню. Когда Бените уснула, я спустилась вниз. Федорович храпел за столом. Я отперла дверь. Тадеуш и Пинкявичус связали Федоровича. Потом привели его в чувство. Стали допытываться, где он спрятал деньги. Федорович ругался и кричал, что делиться ни с кем не намерен. На это Пинкявичус ответил: «Хорошо. Поговоришь с Совой. Он устроит тебе небольшой ад». Пинкявичус велел Тадеушу погасить свет, а мне подняться в мезонин. Сам же со свечой в руке отправился отпирать дверь. Когда я поднималась по лестнице в мезонин, то заметила, что старик впустил в дом высокого мужчину — в шляпе и темном пальто. Я лежала в постели, ожидая чего-то ужасного. — Ядвига задрожала и закусила губу. Она уставилась взглядом в одну точку и несколько минут молчала, потом слабым, срывающимся голосом произнесла: — Боже мой, этот крик я никогда не забуду!.. Он так закричал там, внизу...

— Кто?

— Федорович... Магда проснулась, недоуменно посмотрела на меня, потом вскочила и бросилась из комнаты. Я кинулась вслед за ней и все, что было дальше, видела с лестницы. Фотограф схватил Магду, ударил ее кулаком. В комнате горела только одна свеча. Лица не различались, только силуэты в полумраке... В этот момент из подвала вышел Сова. По голосу я узнала — это тот, самый главный у них. Он схватил Магду за волосы. Я услышала, как затрещала разорванная на ней ночная рубашка...

— Как выглядел этот Сова?

— Я не разглядела — темно и всего несколько секунд... Из подвала — стоны Федоровича. Ужас! Потом клеймо... Раскалили его на свече... Вопль Магды. — Ядвига махнула рукой. — И тут Сова крикнул, что выполнил обещание, данное Котинасу... А Федорович сказал, где деньги. Сова отправился за ними. А мне связали руки и велели спуститься в подвал. Тадеушу приказали сторожить нас. Федорович лежал без сознания. Магда забилась в угол. Мне показалось, что она потеряла разум. Потом Сова вернулся с деньгами. Они с Пинкявичусом считали их. Денег было очень много. Тадеушу дали двадцать пять тысяч. Тот был счастлив. Смеялся среди крови. Потом Сова и Пинкявичус обсуждали, что делать с Магдой и со мной. Господи! Зачем она проснулась от крика! Сова настаивал, чтобы ее убили, так как неизвестно, что она может выкинуть. Да и меня они собирались убить. Пинкявичус ему возражал, опасался, что при розыске выйдут на фотоателье. Это был ужас! Я вспомнила, что всех нас накануне видел Оринтас, и крикнула об этом из подвала. Это решило нашу судьбу, Сова сказал, что Пинкявичус сам возьмет гарантию молчания у Магды: кровь и деньги заставят ее молчать. Потом хлопнула входная дверь. Это ушел Сова. Больше на даче мы его не видели.

Пинкявичус спустился в погреб, вложил нож в руку Бените и велел ей ударить Федоровича. Магда хотела вонзить нож себе в живот, но Пинкявичус вовремя схватил ее за руку. Фотограф сказал ей, что меня будут пытать у нее на глазах, и Магда упала в обморок... Тадеуш несколько раз ударил Федоровича ножом. А после они положили труп в мешок и утопили его... В подвале весь пол был в крови. Когда Магда пришла в себя, Пинкявичус заставил меня и ее тщательно все вымыть, чтобы ни пятнышка... Магда была сломлена. Она молчаливо выполняла все распоряжения. Потом Пинкявичус поделил деньги, найденные в портфеле Федоровича, между мной и Магдой. Портфель Федорович привез с собой на дачу. Нам дали по десять тысяч. Мне эти деньги засунули в сумку, Магде отдали прямо в портфеле. А деньги, найденные в пиджаке Федоровича, Пинкявичус рассовал нам по сумочкам. Сказал, что за молчание через месяц получим еще столько же. Затем нас заставили до одурения пить водку, особенно Магду. Утром Пинкявичус отвез домой меня и Магду. В понедельник я позвонила к ней на работу и сказала, что Магда выйдет лишь через два дня. Я знаю, за Магдой потом следили, с нее глаз не спускали. Относительно меня они были спокойны.

— Но Магду убили...

— Все было сложнее. Через неделю Магда заявилась ко мне домой. Я болела, поэтому не вышла на работу. Она очень изменилась, похудела, глаза лихорадочно блестели. Была очень возбуждена и говорила, что знает, как отомстить за пережитый кошмар. Из сумочки она достала маленький револьвер и сказала, что собирается вызвать на встречу Сову, заставит его валяться в ногах, а потом пристрелит на глазах у всех этих подонков. Последствия такого шага ее не волновали, так как она считала себя конченым человеком. Ею владело единственное стремление — убить изверга, отомстить за позор. Меня же она хотела просто предупредить о своих намерениях и еще раз просила, чтобы я простила ее. Она так и не догадалась о моей роли в этой истории.

Потом Магда бросилась в фотоателье, чтобы заставить Пинкявичуса вызвать Сову. Я попыталась предупредить фотографа по телефону, но номер был занят. Тогда, сама не знаю зачем, я кинулась следом за Магдой. Войдя в фотоателье, услышала голос Бените, доносившийся из комнаты для съемок. Вошла туда. Магда держала под прицелом Пинкявичуса и Тадеуша. Пинкявичус пытался объяснить Бените, что вызвать Сову невозможно. Магда сказала, что в таком случае убьет их обоих. Потом, услышав мои шаги, Магда оглянулась, Тадеуш в этот момент хотел обезоружить ее, она выстрелила. Попала ему в плечо. Он завизжал, а Бените зло рассмеялась. Тогда Тадеуш заплакал и принялся рассказывать, как я помогала ему заманить Магду в ловушку. Бените посмотрела на меня и поняла, наконец, все. Она беспомощно опустила руки. В этот момент старый Пинкявичус навалился на нее. Навязалась борьба, раздался выстрел, Магда стала оседать на пол. Пуля попала ей в голову. Пинкявичус побежал запирать входную дверь, потом оттащил Магду в темную комнату, завернул в штору. Мне велел сидеть там же.

Часов в одиннадцать вечера он подогнал к дверям ателье свои «Жигули», и мы отправились в Тракай, чтобы утопить тело в озере. Так же, как и труп Федоровича. Но когда Тадеуш попытался отцепить лодку Котинаса от пристани, у соседнего дома собака подняла лай. Пинкявичусу стало вдруг плохо. Он повалился на землю и лежал, закатив глаза. Потом пришел в себя, велел нам отнести тело в дом Котинаса и инсценировать самоубийство. Мы затащили ее в дом, потом уничтожили следы нашего присутствия и вышли через черный ход. Пинкявичус надеялся, что тело обнаружат не скоро. На обратной дороге ему стало совсем худо. Добравшись до Вильнюса, мы вызвали «скорую помощь». Потом, уже из больницы, Пинкявичус дал распоряжение отыскать деньги и портфель Федоровича у Магды и ни в коем случае не говорить Сове о том, что произошло с ней, если тот свяжется с кем-либо из нас.

На квартире Бените денег мы не нашли. — Ядвига закрыла глаза, несколько минут лежала молча, затем продолжила рассказ: — Вчера, после допроса, я позвонила Пинкявичусу. Он велел мне приехать. Я не поехала. Тогда он предупредил меня, что за мной зайдет Тадеуш. Я поняла: они вызывают меня, чтобы убить и замести следы. Тогда... — Ядвига заплакала и отвернулась лицом к стенке.

По опыту Гудинас знал, что каждое дело подразделяется на два этапа. Первый, и самый трудный, подобен тяжелому изнурительному подъему в гору — период, когда ничего не ясно, идет сбор фактов, свидетельств: период колебаний и сомнений. Второй же этап можно сравнить со стремительным спуском с кручи. Он начинается в тот момент, когда факты и наблюдения увязываются в логические схемы, очерчивая круг лиц, среди которых следует искать виновных. Сейчас интуиция подсказывала ему, что расследование находится на вершине.

Утром он допрашивал задержанного на вокзале Тадеуша. Тот был полностью подавлен.

— Сова заранее планировал убить Федоровича? — спросил Гудинас.

— Он хотел выпытать, где тот прячет деньги. А Федорович не хотел делиться... Если бы не проснулась Магда!.. — процедил он с досадой. — И кто думал, что Федорович так закричит! Если бы она не проснулась, утром Ядвига объяснила бы ей, что Федорович неожиданно уехал в Вильнюс, а она, мол, проводила его.

— Расскажите, что было вчера?

— Сова до вчерашнего дня не знал, что произошло с Магдой: был в командировке. Дядя боялся говорить ему о смерти Бените, потому что тот, заметая следы, расправился бы и с ним. Сова появился в городе вчера утром. Он позвонил дяде и почувствовал из разговора неладное. Позвонил на работу Бените. Там ему сообщили, что она умерла.

Сова приказал мне привести вечером Ядвигу к Пинкявичусу, но та наотрез отказалась от встречи. Я пошел к ней. Но ее увезли в больницу. Тогда я поехал к дяде. И застал там Сову. Он был в бешенстве, сказал, что за мной от дома Ядвиги потянулся хвост, — он, дескать, наблюдал в окно... Пинкявичус заволновался. У него начался приступ, он попросил вызвать «скорую». Тогда Сова повернул дядю на живот и прижал его голову к подушке. — Тадеуш заплакал. — А я... У меня ноги словно приросли к полу. Только когда дядя затих, я рванулся из комнаты и выскочил из квартиры. Возвращаться домой не стал. Решил бежать.

— Что вам известно о взаимоотношениях Совы, Пинкявичуса и Федоровича?

— Дядя мне рассказал, что в 1945 году Сова привлек его в свою организацию. Дядя стал выполнять роль связного между «лесными братьями» и подпольем в Каунасе. После разгрома подполья он пробрался в район, где действовал отряд Совы, в тайный бункер. Ночью к бункеру вышли Сова и вор Копыль. Они бежали из-под ареста. Копыль на спине нес раненого Сову, а тот указывал в темноте путь по болоту среди топи. Все трое перезимовали в бункере. Весной Сова достал из тайника документы погибших граждан и снабдил ими дядю и Копыля. Так дядя стал Пинкявичусом, а Копыль — Федоровичем. Свое же новое имя Сова скрыл даже от дяди. Весной 1947 года они перешли на легальное положение и поселились в разных районах Литвы, но отношений между собой не прерывали. Иногда встречались, чтобы совершить ограбления. Позже занялись хищениями. Руководил делами Сова.

— А как вы оказались в этой компании?

— Меня вовлек Пинкявичус. Когда умер отец, Пинкявичус стал помогать маме воспитывать меня. Восемь лет назад умерла и мама. Пинкявичус взял надо мной полную опеку. Он хотел, чтобы после его смерти я наследовал все им накопленное.

— Как Сова относился к вам?

— Сова был не против того, чтобы я заменил дядю: тот в последнее время часто болел.

— Значит, Сову вы ни разу не видели в лицо?

— Ни разу. Он тщательно скрывался. Даже вчера, в квартире дяди, он действовал в темноте. Пользовался тем, что отлично видит в таких условиях. Только дядя знал, где и как его найти.

— Итак, полностью установлены картины убийства Федоровича и Бените, — подытожил полковник после доклада Гудинаса. — Центральной фигурой преступления является Юргенас Андрюлис — Сова. Далее. Сова руководит и хищениями. Этот вывод можем сделать на основании многочисленных фактов. — Полковник принялся загибать пальцы. — Деньги и распоряжения для работников фабрики Пинкявичус получал от Совы. Через Федоровича Сова контролировал транспорт, сбыт и выручку. Поведение «хозяина», по показаниям Улдукиса, соответствует поведению Совы: встречи устраивались вечером, в затемненных местах. Кроме того, Улдукис по фотографии Пинкявичуса опознал пожилого мужчину, который приводил его однажды на рандеву с «главным». Ну и, наконец, Сова по своему характеру никак не смирился бы со второстепенной ролью. К тому же — символика, используемая преступниками... Круг, мне думается, замкнулся. Теперь остается узнать, под чьим же именем — Адомайтиса, Лидаса или Пакальниса — скрывается бандит.

— Кстати, все они во время убийства Магды были на конференции в Киеве, вернулись вчера утром, — сказал Глушаков. — А в день убийства Федоровича Лидас и Адомайтис находились в Москве. В командировке. То есть остается Пакальнис...

— А вам не кажется странным... — полковник помедлил. — Что Сова уехал с дачи Котинаса раньше всех остальных? Что же заставило его покинуть сообщников в такой ответственный момент? Почему он лично не проконтролировал завершение дела? Второе: поступила информация, что к Тадеушу на квартиру приходил какой-то мужчина. Значит, его ищут. Может быть, Сова чем-то выдал себя и теперь хочет расправиться с ним? Возможно, у Тадеуша имеется информация, которая может дать ключ к разоблачению Совы. Может быть, какая-то мелочь, о которой он и сам не догадывается. Надо вызвать Шмукаса и допросить его еще раз.

Тадеуш старательно вспоминал каждую мелочь, рассчитывая в будущем получить хотя бы кроху снисхождения, но ничего нового к прежним своим показаниям добавить не мог. Потом сказал:

— Да-а! За несколько дней до убийства Федоровича Сова позвонил мне на работу и потребовал, чтобы я срочно раздобыл ему паспорт пожилого мужчины. Знать об этом не должен был никто, даже Пинкявичус. Я поначалу растерялся, но потом вытащил паспорт из кармана пиджака своего сослуживца, Карбаускиса. Паспорт Карбаускиса я запечатал в конверт и передал его на площади Гидеминаса девушке, присланной Совой. Через несколько дней эта же девушка передала мне паспорт обратно, и я подбросил его Карбаускису.

— Опишите девушку, — попросил Гудинас.

— Невзрачная, скромная, худышка. В больших очках. Светленькая.

— Когда Сова исчез с дачи Котинаса?

— В ту же ночь, когда убили Федоровича. Очень торопился, боялся куда-то опоздать.

— Значит, говорите, фамилия — Карбаускис? — переспросил Раймонис. — Ну, что же, посмотрим...

...Полковник прошелся по кабинету, сказал:

— Где требуют паспорта при оформлении билетов? В Аэрофлоте. Там и поищем фамилию Карбаускиса... Глушаков, посмотрите в аэропорту регистрационные книги. Обратите внимание на рейсы из Москвы и, естественно, обратно. А вы, Гудинас, завтра в министерстве и в тресте попытайтесь найти невзрачную девушку, которая встречалась по поручению начальника с красивым молодым человеком на площади Гидеминаса. Думаю, преступник использовал какую-нибудь секретаршу, чтобы не показаться Тадеушу лично.

Вскоре Глушаков сообщил: пассажир по фамилии Карбаускис действительно совершил рейс из Москвы, а затем обратно в столицу.

«Значит, либо Адомайтис, либо Лидас», — подумал капитан, снимая трубку телефона внутренней связи.

— Какие новости? — спросил Раймонис.

— Или Лидас, или Адомайтис, — коротко сказал капитан.

— Немедленно свяжитесь с Котинасом и представьте ему для опознания их фотографии, — приказал полковник. — Времени, конечно, прошло немало, Сова мог измениться неузнаваемо, однако... попробуйте.

Гудинас бросился к художнику, но выяснилось, что тот с утра уехал на этюды к себе на дачу. Капитану не оставалось ничего, как только последовать за ним.

При выезде из города Гудинас связался с Раймонисом по рации. Выслушав доклад, тот сказал:

— Сова, вероятно, не кто иной, как Лидас. Он уже два дня отсутствует на службе. Вам, Гудинас, сегодня надлежит быть возле художника.

«Лидас — Сова»! — стучало в висках у Гудинаса, когда он с включенной сиреной обгонял транспорт, пересекая осевую линию.

Дача была заперта. Ковальские, копавшиеся в огороде, сказали, что Котинас рисует на противоположном берегу озера.

На холме Гудинас остановился, залюбовавшись тем многоцветьем природы, что бывает только в ясные осенние дни: зеленью хвойных перелесков, красно-желтыми осинниками и чернотой перепаханных полей. Художник работал за этюдником на большой поляне среди сосен.

— Не ожидали? — Капитан, улыбаясь, протянул ему руку.

— Что-нибудь случилось? — Котинас отложил кисть, встал с небольшого складного стульчика.

— Я привез фотографии... — начал Гудинас и осекся...

Из-за деревьев на поляну вышел высокий человек в темном пальто и велюровой шляпе. Какой-то миг Гудинас вспоминал, где он видел это длинное, с дряблыми щеками и узким разрезом глаз лицо; потом понял: Лидас...

— Ручки, милиция, ручки... — произнес бандит ровным, глухим голосом и выразительно покачал «парабеллумом». — Вот так. А теперь достань свою пушку. Двумя пальчиками. И предупреждаю: без фокусов. Со мной они не проходят. Так что лучше и не пытаться. Расстегни плащ... Теперь — пиджак...

Гудинас сжал зубы от досады. Передернуть затворную раму, опустить предохранитель, выстрелить — все это требовало слишком много времени, слишком... А перед ним стоял не тот, кто бы мог промахнуться, — ствол «парабеллума» отслеживал каждое движение художника и капитана.

Пистолет Гудинаса полетел к ногам Совы. Тот поднял его, сунул в карман.

— Кончила веревочка виться, Котинас... — Сова хрипло хохотнул. — Тридцать лет ждал этой минуты. Тридцать лет мечтал раздавить тебя, наступить сапогом на лицо! По ночам снилось, что корчишься у моих ног, собака! Но не просто убить я тебя хотел... Хотел выждать, когда ты на вершине будешь... Счастливый, беззаботный, вот тут-то я тебя и... Не вышло. Придется теперь поспешить...

Котинас хмуро и презрительно смотрел в глаза врагу. Сова не отводил взгляда.

— Все одно, подохнешь! — с презрением сказал художник.

— Все подохнем, — Сова усмехнулся. — Кто раньше, кто позже, кто в грязи, а кто на белых простынях — какая разница! — Теперь он говорил раздраженно. — Я сильный человек и никогда не боялся смерти. Ты помнишь мое кредо, Котинас. Видишь, мои слова не были пустым звуком. Я жизнь положил, чтобы выполнить клятву! Убивал вас и в бою и из-за угла; душил своими руками! Жег ваши дома, травил скот, грабил, только бы вреда вам было побольше!

— Злоба разъела тебе разум, — прервал его Котинас. — Пока ты ненавидел, мы жили, делали свое дело, любили. А ты уже давно мертвец.

По лицу Совы пробежала болезненная судорога.

— Врешь, Котинас! Я пожил! Ты не сделаешь мне больно! А чтобы тебе больнее было помирать, вот что скажу: Магда твоя валялась подо мной. Я еще помню, как она стонала и извивалась. Мое клеймо осталось на ней! — Он усмехнулся. — Больно слышать об этом? А теперь, Котинас, пора. — Сова поднял пистолет.

— Не спеши, Лидас, — сказал капитан. — Дело гораздо сложнее, чем ты думаешь... Просто так тебе отсюда не уйти.

— Ну да? — с иронией сощурился тот.

— Представь себе, — скучным тоном продолжал Гудинас. — Ты здесь благодаря счастливой случайности: попал, что называется, в «окно», когда оцепление только начиналось. Теперь же «окно» закрыто. Дороги, проселки, станции — везде наши люди. И надеяться на повторную счастливую случайность — более чем глупо. Через полчаса я должен связаться с управлением. У моего начальства есть несколько вопросов к нему... — Гудинас кивнул на Котинаса. — И если разговор не состоится, на наш розыск...

— Ну, я понял, — прервал его Сова. — Если и врешь, то логично. И... какие же предложения?

— Думай сам, — проронил капитан.

Сова потер лоб.

— Ну вот что, милиция... — процедил со злобой. — Сочиняешь ты или нет, проверить нетрудно... Ты должен связаться со своими начальничками из машины?

— Да.

— Так. — Сова закусил губу. — Хорошо. Сейчас пойдем к машине. И поговоришь... Естественно, сообщишь, что все в порядке... И ты — тоже... — Он с ненавистью посмотрел на Котинаса. — А затем отвезете меня, куда скажу. Тебе, — он кивнул капитану, — жизнь обещаю. Насчет него — подумаю... В конце концов рано или поздно, а все равно с ним рассчитаюсь... Пусть и не сегодня. Я еще надеюсь пожить. Но повторяю: без фокусов! — Он вновь потряс пистолетом. — Ты, милиция, знаешь, что такое профессионал... Пошли!

Гудинас и Котинас двинулись по тропе к дачам. Сова шел сзади. С каждым шагом капитан понимал, что надеяться на случай не приходится, — противник упредит любую ситуацию, любое сопротивление... Котинас молча шагал рядом, хмуро поглядывая на капитана.

Возле машины остановились. Капитан посмотрел на дачу Ковальских: те, вероятно, уже закончили свои хлопоты в огороде и ушли в дом обедать.

— Открывай машину, — приказал Сова. Пистолет он держал под полой расстегнутого пальто. — Ну?!

Капитан открыл дверь. Сел на место водителя. Котинас — рядом. Сова разместился сзади, приставил ствол «парабеллума» к затылку Гудинаса.

— Включай рацию! — потребовал он. — И без шуточек!

Капитан, слегка нагнувшись, ткнул пальцем в кнопку. Вскинув глаза, в зеркале увидел Сову: скулы сведены, губы дрожат от напряжения, рука, согнутая в локте, держит чуть подрагивающий «парабеллум».

Гудинас медленно начал поворачивать рычажок настройки, непроизвольно, левой рукой сжав рукоять регулировки спинки сиденья. И вдруг, даже не успев до конца осознать, что делает, потянул рукоять вверх, сам же откинулся назад, на Сову.

В салоне машины выстрел прозвучал оглушительно. Пуля попала в плафон. Сова пытался освободить руку с пистолетом, прижатую к телу подголовником сиденья. Гудинас, изогнувшись, схватил бандита за кисть. Еще выстрел. Гудинас видел только костистый кулак с зажатым в нем «парабеллумом»; и вдруг кулак безвольно разжался, пистолет выскользнул, и почему-то стало тихо-тихо... Потом щелкнула дверь, в машину ворвался свежий воздух, и капитан увидел Котинаса с монтировкой в руке, кулем завалившегося в проход Сову, каких-то людей, бежавших к машине...

Непослушными пальцами Гудинас поднял с пола «парабеллум».

«Ну вот и всё... — подумалось устало и отчужденно. — Вот и всё...»

...В Вильнюс капитан возвращался вечером. Шел дождь. Мокрое шоссе облепили желтые листья осени.

Гудинас подставил ладонь под холодную струйку воздуха, пробивавшуюся сквозь дырку в лобовом стекле — второй выстрел Совы...

— Последний выстрел, — произнес Гудинас вслух.

И прибавил скорость. В управлении его ждали дела.

Владимир Туболев

Воробьиная ночь

1

Он сам напросился на этот вылет.

Когда знаешь, что это твой последний, в лучшем случае — предпоследний полет и больше ты никогда в жизни не возьмешь в руки штурвал, привередничать особенно не приходится. А если в условиях специально для командира самолета за один-единственный рейс предусмотрено пять миллионов — тем более. Благодетели в наше время крайне редки. Пять миллионов, конечно, не Бог весть какие деньги, но это в любом случае почти месячная зарплата пилота. Не считая аренды, которая не идет в общий котел…

Или ты без долгих рассуждений ввязываешься в это дело, или…

Вот то-то — или. Ты пролетал без малого двадцать лет, из них одиннадцать — на поисковой съемке на агрегате, именуемом Ан-2, который по производимому шуму и грохоту сопоставим с шаровой мельницей. Но, поскольку летал на нем не один только ты, то и не слишком задумывался над тем, что он вытворяет с твоими барабанными перепонками. Потом однажды ты выбираешься на пикничок в великолепный смешанный лес. Ты радуешься затопившему всю округу расплавленным золотом солнышку, с наслаждением вдыхаешь смолистый запах сосен, любуешься рябиновыми и калиновыми кустами, ощущаешь упругость травы…

И вдруг замираешь.

Все дело в том, что верхушки деревьев качаются под ветром и по всем физическим законам должны создавать шум. Но они его не создают. Сухие сучки под твоими ногами, ломаясь, должны потрескивать. Однако не потрескивают. Ты стал настолько невесом, что земли не касаешься? Идешь по ней, яко Христос по водам? Но все твои чувства, за исключением слуха, свидетельствуют об обратном.

Ты слышишь, и достаточно отчетливо, голоса твоих друзей, чириканье птиц, даже цвирканье кузнечиков. Но ты уже отчетливо понимаешь, что твоя песенка как летчика спета. Через неделю у тебя медицинская комиссия, тебя заставят прослушать пиликанье генератора звука, и это конец. В былые времена пилот при уходе на пенсию получал бы сто двадцать рублей — около девятисот тысяч нынешних. Тебе же назначат — примерно четыреста тысяч. На бывшие советские деньги — около пятидесяти рублей. Могут и больше, если докажешь, что это профессиональное заболевание. Некоторые доказывали. Но каких это стоило им нервов, какой беготни и, главное, времени! Никого не интересует, что запишет в книжке медицинская комиссия. Добудь десятки справок из отдела кадров, от профсоюза, от инженера по технике безопасности, от… На полтора-два года удовольствий.

А у тебя жена и двое ребятишек. Пусть ты с ними и не живешь — тем более надо позаботиться об их содержании.

Работы ты не найдешь, для списанных летчиков такая роскошь не предусмотрена. Раньше еще можно было стать диспетчером, дежурным штурманом, начальником штаба, на худой конец пойти в ВОХР, вооруженную охрану порта. Сейчас об этом и думать нечего. На завод, на стройку, в торговлю?

Твоя голова набита знаниями, как у академика, руки умеют поднимать, вести и сажать самолет с ювелирной точностью, но нигде и никому ни твои знания, ни твое умение не нужны. Без самолета ты ноль.

И даже если паче чаяния что-нибудь и найдешь подходящее, до этого еще надо продержаться. Нужно время, чтобы хоть чему-то научиться. Нужно…

Вот так-то, отличник Аэрофлота, первый класс, кандидат в заслуженные… Никто не станет считаться с тем, что ты и сам до этого дня не подозревал о том, что творится с твоим слухом. Никто не посчитается с тем, что ты отлично слышишь переговоры по рации — как в кабине самолета, так и внешние. Есть медицинские допуски. Все.

— Ты согласен на этот вылет? — спросил Кедров.

Кедров — бывший комэск, ныне председатель частного коммерческого авиапредприятия, бизнесмен. Бизнесмен из него такой же, как из Останина архиепископ, но он нагл, упрям, изворотлив и умеет даже свои промахи приспособить себе на пользу. Не говоря о промахах других, а другие — тоже бизнесмены не ахти какой закваски.

— У меня нет выбора, — пожал плечами Николай. — Тебя в этом деле что-то смущает?

— Сам не знаю. Куш они за этот рейс отвалили изрядный. Торговаться не стали. Оплату командиру из своих бабок предложили они же. Раньше этого никто не делал. Я вполне могу допустить, что они миллиардеры, но…

— Но?

— Как-то все слишком легко и просто. Так не бывает… Я достаточно бит, чтоб не знать: так не бывает.

— Еще что?

— Рейс на север.

— И что?

— Национальность не внушает. Кавказцы. Какого черта они потеряли в Уренгое? Вернее, какого черта они везут в Уренгой? Вот если бы они туда ехали с деньгами, а оттуда волокли цистерну нефти…

— Еще?

— Ижевск рядом. Там автоматы Калашникова. А в Чечне война. Думай.

— Думаю.

— И последнее. Они настаивали на твоем экипаже. Вернее — на тебе, об экипаже речи не было.

Останин приподнял брови и уперся в него немигающим взглядом.

— На мне?

— Да.

— Откуда они могут обо мне хоть что-то знать? Даже фамилию. На доске объявлений ее нет.

— И доски тоже, — пробурчал Кедров.

— Чем я выделяюсь среди других командиров?

— Вот именно — чем? Заказчик сам выбирает для себя командира самолета. Это что-то новенькое.

— Что из себя представляет заказчик?

Кедров побарабанил пальцами по столу, перевел на него взгляд зеленых, навыкате глаз.

— Это тебе ничего не даст. Двое. Черноволосые. Элегантные. Вежливые. Но с тобой полетят не они. Трое сопровождающих. Я их не видел.

— А я смогу?

— До взлета — вряд ли. Я не могу приказать им явиться для осмотра. Я не знаю, кто они и где они.

— Стоп. Через неделю я — никто. Мне нужны деньги. Они не могут знать?..

— Пока об этом знаем только мы двое, а я — не болтлив. Сомневаюсь, что и ты, задрав хвост…

— Колокольчика на хвосте нет.

— Но если бы они даже и знали… Какое отношение это может иметь к вылету?

— Никакого.

— Я тоже так думаю. Вряд ли они решили от щедрот своих подкинуть тебе на пропитание.

— А документы?

— В порядке. Комар носа не подточит.

— Груз не указан?

— Указан. Полсотни ящиков. Две тонны двести пятьдесят четыре килограмма. Осенило?

— М-да… А мы не можем потребовать вскрыть несколько ящиков?

— Не можем.

— Почему?

— Допустим, в ящиках оружие. Его конфискуют. Вылета нет. Денег нет. — Кедров вытащил из пачки сигарету, щелкнул зажигалкой. — Второй вариант: вскрыли — в ящиках безобидный груз. Как думаешь, этот заказчик впредь когда-нибудь к нам обратится?

— Нет.

— Но главное: документы в порядке, груз в самолете, все осмотрено и проверено. Законными представителями власти, на законном основании. Я или ты подходим к этому законному представителю и говорим: а давайте-ка вскроем вот эти ящички и посмотрим, что в них находится. И он спросит: на каком основании? Ах, только потому, что вам что-то показалось. А вот мне ничего не кажется, потому что я их уже проверил и перепроверять самого себя не буду. И ты никогда не узнаешь: действительно ли он что-то там проверил, или ему дали на лапу, чтоб не проверял. А если там оружие, то уж на лапу точно дали, и ничем ты его с места не шевельнешь.

— О, времена, о, нравы.

— С трудов праведных не наживешь палат каменных.

— Вылет во сколько?

— В час двадцать.

— Время они определили?

— Да.

— Что до Уренгоя, что до Чечни — где-то вокруг четырех часов. Ночь.

— Да.

— Все равно ни о чем не говорит.

— Нет. Так что, берешься?

— У меня нет выбора… — повторил Останин.

Кедров выдвинул ящик стола, вытащил из него обернутую банковским бандажом пачку пятидесятитысячных купюр.

— Даже так? — сказал Николай.

— Даже.

Он взял пачку и, не вскрывая, сунул ее в карман.

— Вряд ли из тебя получится что-нибудь путное. Ни один капиталист не стал бы рисковать и платить за еще не выполненную работу.

— Я рискну, — сказал Кедров.

Он еще раз залез в ящик и вынул газетный сверток. Тот глухо стукнул по столу. Кедров двинул его к Николаю.

— А это что?

— ТТ…

Он жестко, чуть прищурившись, взглянул в глаза Останину. Последняя точка.

— Дело начинает пованивать, — сказал Николай, и в его лице на секунду промелькнуло напряжение. Это уже были не шутки. Разговор, даже самый что ни на, — одно. Пушка — совсем другое. — Чей?

— Не мой.

— Зачем?

— Чем бес не шутит. Такой организм, — он окинул взглядом обширную фигуру Останина с головы до ног, — не хотелось бы, чтоб разукомплектовали.

— А мне не хотелось бы связываться с законом.

— Отчета не потребуют. А форточка в самолете всегда под рукой.

— Круто. — Он все еще не притрагивался к пистолету. — А может, поговорить с оружейниками?

— Не дадут. Частная лавочка. И не в том дело. За тобой могут следить. Черт. Не хотелось мне во все это ввязываться. Но если тут все чисто — и в трубу вылетать не хочется. Такие предложения делают не каждый день.

Останин взял пистолет, проверил предохранитель, обойму, застегнул кобуру и сунул сверток во второй карман.

2

…Один из вежливых господ сказал Кедрову:

— За рейс мы вам хорошо платим?

— Да.

— Вот вам еще пять миллионов — специально для командира. Желательно, чтобы им был Останин. Договоритесь, чтоб дверь кабины в полете не закрывалась.

Нужно быть круглым идиотом, чтобы не понять: самолет пойдет не туда, куда планируется вылет, — в кабину войдут и укажут новый маршрут. Но какое до этого дело ему, Кедрову? Никакого. А если они еще подбрасывают пять миллионов Останину — чего ж лучше?!

…Спустя некоторое время приходит третий не менее вежливый и элегантно одетый господин.

— Мы переведем на ваш счет двадцать миллионов, если этот рейс состоится точно по плану.

— Что вы имеете в виду?

— Возможно, самолет попытаются захватить в воздухе и направить в другую точку. Это необходимо предотвратить.

— И как это сделать?

— Предупредить и вооружить командира.

По двадцать миллионов на каждом перекрестке, конечно, не валяются. И все же.

— А если я этого не сделаю?

— Сделаете.

Сталь в глазах и голосе? Смерть — вот что в них. Холодная, равнодушная смерть. И каким бы смелым и решительным бывший комэск Кедров ни был, он слишком хорошо понял, что таким господам вопросов не задают. Он молча взял протянутый ему «ТТ».

Когда Останин вышел, Кедров откинулся на спинку стула и немного расслабился.

— А что я мог еще сделать?! — спросил он себя со злобой. — Что?

Возможно, он подставил хорошего человека, который этого не заслуживает. Приговорил? Да откуда ему, Кедрову, знать, если он сам ничего не понимает в этой чертовой головоломке. Ему нужно, чтоб самолет взлетел. Остальное его не касается.

Конечно, он не был настолько наивным, чтобы ничего не видеть и не слышать И не ему первому пришла в голову мысль, что на развале империи можно нажиться ничуть не хуже, а даже лучше, чем на ее создании. На создание все-таки нужно затрачивать какие-то материалы, а это хочешь не хочешь уменьшает твой куш. На развале же нужно всего лишь тащить то, что плохо лежит. Или специально плохо положено. Не только «ваучеризация и приватизация», которые, с его точки зрения, обернулись самым гнуснейшим и наглым ограблением народа за всю историю человечества.

Война в Чечне для оборотистых дельцов как с одной, так и с другой стороны стала поистине золотой жилой. В Чечню шли колоссальные средства — якобы на восстановление разрушенного, на помощь пострадавшим и беженцам, на содержание армии. Гигантские суммы из них разворовывались, изымались при ограблении банков, касс, предприятий, исчезали неизвестно где по пути при перечислении. На них покупалось оружие, продовольствие, обмундирование, продавалось втридорога, вырученные суммы снова пускались в оборот.

Война была невыгодна ни русским, ни чеченцам, невыгодна солдатам с обеих сторон, которые клали головы в боях. Одни — за независимость, другие — во исполнение долга. Но она была выгодна тем, кто стоял в тени и сколачивал на ней огромные состояния. Состояния, об источниках которых никто и никогда не заикнется после того, как вся эта заваруха так или иначе кончится. Как — их совершенно не интересует. Они твердо знают, что в любом случае внакладе не останутся.

Кедров хорошо понимал, что сам он во всей этой игре просто мелкая сошка. Содержатель крохотной ямской избы — вот он кто. Но это отнюдь не означало, что он и впредь согласен довольствоваться такой ролью. Если пирог рвут все, кому не лень, он тоже намерен отхватить соответствующий кусок.

Вокруг этого рейса с самого начала было слишком много ажиотажа и немалое число характерных лиц, чтобы все это не навело на размышления. Поразмыслив же, Кедров пришел к выводу, что дело, скорее всего, связано с контрабандой оружия. Судя по всему, одной группировке нужно, чтобы оружие куда-то попало, а другой — чтобы оно никогда и никуда не попало. Испарилось, Вместе с самолетом и экипажем.

Но платили и те, и другие. А ему и его нарождающейся фирме нужны деньги. И он не несет никакой ответственности за арендованный самолет, если тот исчезнет по не зависящим от фирмы причинам. Нечего мудрить. Останину сказано достаточно. Каждый играет свою игру…

Боковая дверь из соседнего кабинета открылась без щелчка: она все время была приоткрыта. В проеме показался среднего роста мужчина в тройке, лет сорока четырех-пяти, с аккуратной чеховской бородкой, но без пенсне, на носу у него красовались очки в изящной золотой оправе. Тот самый, третий.

Кедров поднялся ему навстречу:

— Мои обязательства выполнены?

— Несколько многословно. И об оружии можно было не упоминать.

— Тогда какого черта он должен стоять насмерть перед амбразурой, то бишь, перед дверью кабины с пушкой в руках и не пущать?

— Могли бы найти другое объяснение.

— Когда вы меня инструктировали, такового не оказалось. Пришлось импровизировать.

— Не злитесь

— Я ввязываюсь в историю, в которой ни бельмеса не смыслю, и даже позлиться не могу?

— Можете, но это мешает делам. У дельца ум всегда должен быть холодным.

— Благодарю за совет.

— Не надо. Просто воспользуйтесь. Возможно, это наша не последняя встреча.

— Понял.

Он еще раз окинул Кедрова взглядом — холодным, пронизывающим, но в то же время и чуть заинтересованным. Подождал. Сказал:

— Ваши обязательства выполнены. Мы свои тоже выполняем. — Он вытащил из нагрудного кармана радиотелефон, набрал номер и произнес одно слово: — Перечислить. — Потом снова поднял взгляд на Кедрова. — Через час можете проверить. — Секунду поколебался и протянул руку: — Адью.

Глядя ему вслед, Кедров ухмыльнулся: нет, не железный. Железные не устраивают самопоказуху.

3

Останин заглянул в комнату отдыха. Несколько пилотов сидели в креслах, кто-то — прикрыв глаза в полудреме в ожидании вылета, кто-то читал, некоторые беседовали. Штурман Станислав Матецкий и второй пилот Геннадий Минин играли в шахматы. Увидев командира, Матецкий смахнул фигуры с доски и поднялся. Минин направился вслед за ним.

— Посидим на травке в скверике, — предложил Останин.

То, что штурману нужно выложить все без утайки, Останин решил сразу. А вот в том, следует ли посвящать в кое-какие подробности второго пилота, он не был уверен. И даже не потому, что Минин может испугаться или отказаться от вылета. От вылета ни один пилот и ни один штурман не откажется: времена не те. Но, зная о подозрениях командира, тот и сам станет подозрительным и как бы ненароком чего-нибудь не напартачил.

Что-то все же с этим вылетом неладно. И неладно не в том смысле, будто их могут вынудить изменить маршрут. Такими вещами сейчас никого не удивишь, это может случиться в любом вылете с любым экипажем.

Останин немало полетал на поисковой съемке, где не только штурману, но и пилоту приходится запоминать мельчайшие детали рельефа, чтобы точно провести машину по маршруту. Это хорошая школа для развития наблюдательности. Привычка ничего не упускать из виду, все запоминать, сопоставлять, оценивать превратилась во вторую натуру. Сейчас Останин и в людях видел чуть больше, чем они хотели бы показать.

Неуловимое и неладное промелькнуло во время его разговора с Кедровым. Да, тот выложил ему достаточно информации для размышлений. Возможно, всю, которая у него имелась. И все-таки промелькнуло еще что-то, что-то очень важное для него, Останина. Ему нужно во что бы то ни стало понять, в чем тут дело. Но понимание это не давалось.

Он снова и снова проигрывал весь разговор, вспоминая каждое слово, каждый жест, звук, интонацию, и всякий раз вынужден был отступать, признавая, что картинка не складывается. Отсюда и колебания в отношении второго пилота.

Было часов одиннадцать, на небе ни облачка, тихо, ни ветерка, и было жарко. Еще бы — 21 июня, самый длинный день, самая короткая ночь, пятница. Все трое прошли в скверик возле диспетчерской и опустились на траву посреди кустов.

— Вот в чем дело, ребятки, — сказал Останин. — В час двадцать у нас вылет на Уренгой. Все бы ничего, но заказчики — кавказцы. С нами полетят трое сопровождающих. Вполне возможно, что это пустые подозрения. Но может статься и так, что после взлета нас попытаются заставить изменить маршрут и вместо Уренгоя лететь в…не знаю куда. Поэтому я попрошу вас быть предельно внимательными. Вдруг что-нибудь заметите, пока будем подходить к машине, проходить в кабину… В откровенных шпионов не играть, усиленно не глазеть, делать вид, что ничего такого и в мыслях нет, но все-таки посматривайте. Если что заметите, потом в кабине сообщите.

— Финт, — сказал Минин.

— Понял, — сказал штурман.

— Вопросы?

— На кой черт им в полете захватывать ими же груженный самолет, если они могли его сразу заказать туда, куда им нужно? — спросил второй пилот.

— Не возражаю, если ты сходишь и задашь им этот вопрос. У меня на него ответа нет.

— Разбежался. А куда бежать?

— Да в любую сторону. Какая разница! Адреска не оставили. Забыли.

— Лучше бы они забыли, что в штанишки писать нельзя. Неприятно, зато другим беспокойств меньше.

— Я учту ваше замечание на будущее, второй пилот, — сухо сказал Останин.

— Простите, командир.

— Прощаю. Но ты можешь отказаться от вылета, это твое право.

Минин вздыхает.

— Лишней полки нет, командир.

— При чем тут полка?

— Чтоб зубы положить…

«Раздать им сейчас деньги? — думал Останин. — Как бы эти зубы в самом деле не застучали. Ладно, после вылета».

— Свободен. Сбор, как обычно, в штурманской за час до вылета. Штурман, задержитесь.

Тот кивнул, сорвал стебелек пырея и начал его грызть. Когда Гена скрылся за кустами, Останин спросил:

— Вы из пистолета хорошо стреляете?

— Так и знал, что этим кончится, — проворчал тот. — Кому что, а дураку бублики. Средне-сдельно. Как учили, сколько там — выстрелов десять сделал из Макарова.

— А из Токарева?

— Держал в руках. Разница не велика.

— Этого достаточно. Если придется стрелять, для вас главное — нажать собачку. Из вашего предбанника цель можно будет дулом в пузо ткнуть.

— Спасибо, командир, успокоили. Вот только бы оно было не из мяса, а из перьев. Как подушка, например. А то я как-то не удосужился потренироваться на живых людях.

— Дай Бог, чтоб и не довелось. Конечно, вы можете отказаться.

— Чего уж там. Если кинутся обыскивать, то вас первого, да и глаз у вас на затылке нет. Мне сподручнее, как ни крути.

— Не боитесь?

Тот пожал плечами.

— При чем тут боязнь? Я, конечно, не герой, но нужда заставит, так и прокукарекаешь.

— Если придется стрелять, стреляйте сразу и без всяких раздумий. Что бы там ни показалось.

— Даже в кошку?

— Даже в кошку, хотя такой вариант и маловероятен. Повторяю: что бы ни было. Все, что проникает в дверь, ничем другим, кроме опасности, быть не может.

— Так. При Гене вы держались чуть иначе. Дело настолько скверно?

— Сам не знаю. Но может оказаться очень скверным. И я хочу, чтобы ты это понял.

— То есть пулю я схлопочу в любом случае?

— Если окажешься растяпой.

— В переводе на посконный штиль: если я их всех не перебью, то кто-то убьет меня.

— Дошло?

— Еще как.

— Имеешь полное право отказаться от вылета.

— Не долдонь. Я все запоминаю с одного раза. Где пушка?

Останин вытащил из кармана газетный сверток и протянул штурману.

— Здесь две обоймы. Одну можешь расстрелять для тренировки.

— И меня сцапает первый же мильтон. Да еще с чужим оружием.

— Это твои проблемы. Постарайся, чтобы не сцапал.

«А, да черта ли!» — решил Останин. Он вытащил из кармана деньги, распечатал пачку, отсчитал и протянул Матецкому.

— Держи.

— Это что? — спросил тот в изумлении.

— Тут миллион. Твоя доля.

— За что?

— За страх.

Тот подумал, взял деньги, повертел перед глазами.

— Это несколько скрашивает. — Он сунул деньги в карман. — А не мог бы ты добавить еще столько же? Тогда я перехлопал бы в два раза больше народа.

— Где я тебе народа наберусь? Нет у меня запасного.

— Жаль. Что ж, придется умерить аппетиты. Послушай, все это ты говоришь так, будто у тебя железные нервы и поджилки не трясутся. Насколько это соответствует действительности?

Останин пожал плечами.

— Мне не по себе. И все это мне не нравится. Но поджилки у меня не трясутся.

— Ну, хоть не по себе. Дурно эта история все-таки пахнет. Если это контрабанда оружия для чеченцев, то они, может, и в своем праве. И не нам бы лезть в такие дела.

— Если бы я знал это наверняка, я сейчас же отказался бы от этой затеи. Но я не знаю. И мне нужны деньги. Я извозчик, я взялся довезти их до Уренгоя, и я свои обязательства добросовестно выполню. Хотелось бы, чтобы и они свои выполнили: тихо-мирно ждали, пока их привезут в указанное ими же место. Позволить же прищелкнуть себя, как беззащитного барашка, я даже ради величайшей в мире идеи не дам. Я всего лишь принимаю меры для нашей защиты, если до этого дойдет. Будем надеяться, что не дойдет.

— Будем. С бортмехаником говорил?

— Нет.

— Надо бы предупредить.

— Нет.

— Штурман подумал.

— Ты прав.

Бортмеханик был хорошим человеком и хорошим специалистом. Но он боялся своей жены.

4

Останин вернулся домой, снял с себя форму, ботинки, прошел в ванную, сполоснул лицо и бросился на кровать. Впрочем, «домой» — сильно сказано. После развода с женой они разменяли квартиру, ей с детьми досталась двухкомнатная, ему — однокомнатная. Предыдущие жильцы были или слишком бедны, или, скорее всего, просто неряхи, которых не интересовало, в каких условиях они живут. Они даже оклеить стены обоями не удосужились — так строительный накат до сих пор и остался, только основательно побитый и поистершийся. У Останина заняться ремонтом тоже пока руки не дошли. Вся обстановка — пружинная кровать, круглый полированный стол, три стула, шкаф для одежды, радиоприемник да десятка три-четыре книг. На кухне газовая плита и холодильник.

Итак, что мы имеем? — сказал он себе, закинув руки за голову и глядя в потолок. Ему надо было обдумать все это еще раз — и более основательно. Если это обычный рейс, все в порядке. Но если необычный? Будем рассуждать логично. Что тут настораживает? Первое — командиру дают взятку. Второе — точно указывают фамилию. Третье — кавказцы. Четвертое — оружие.

Взятка — это понятно. В наше время и святой от нее не откажется, а если откажется, то он просто глуп. Ну, скажем, это лишнее напоминание командиру о том, чтоб он не слишком шутил при взлете и посадке и не оцарапал самолет. Груз особо ценный, допустим — свеженькие яйца, и заказчик ими очень дорожит. Груз надо беречь. Взятка ни о чем не говорит, потому что южане и в более идейные времена прибегали к этому способу убеждения.

Фамилия — говорит. Это значит, что уважаемые заказчики заранее ознакомились с его послужным списком и нашли в нем что-то такое, что им, так сказать, импонирует. Что?

Для заказчика важно, чтобы груз был доставлен в целости и сохранности в точно указанное место. Он — отличник Аэрофлота, пилот первого класса. Подходит, но он не исключение. С профессиональной точки зрения он ничем не отличается от десятков других летчиков. Да, работал на поисковой съемке и может лучше многих ориентироваться на малых высотах. Слишком специфично, слишком профессионально. Для этого надо самому быть профессионалом, а заказчик, кто бы он ни был, вряд ли станет принимать в расчет такие тонкости.

Или станет? Если они планируют угнать самолет в Чечню, то садиться ему явно предложат не на оборудованный по последнему слову техники аэродром. В лучшем случае — на районный МВЛовский, а то и просто на какую-нибудь совершенно не оборудованную площадку. И посадка в этом случае будет играть второстепенную роль. Главное — найти ее, а вот тут его опыт незаменим. Могли они это просчитать?

Несколько минут он обдумывал такую возможность и пришел к выводу: вполне.

Так. Делаем зарубку.

У него конфликт с медициной. Но заказчик или заказчики знать этого никак не могут. А если бы и знали, что им это дает? Скажем, чеченцы. Скажем, полагают, что поскольку в России работа пилотом ему не светит, то он соблазнится на нее в Чечне. Тем более что прибудет с собственным самолетом, а медицинские допуски для его ушей они могут соорудить любые.

Он ухмыльнулся. Вот уж чушь. На кой им черт самолет, если у них нет аэродромов, а если бы и были, то его все равно сбили бы в первом же вылете. Загнать машину, приобретенную по дешевке, и на вырученные деньги приобрести необходимое им снаряжение? Кому это они ее загонят? И как? Все равно ведь пришлось бы взлетать, и этот вылет оказался бы последним.

Покопаемся в биографии. Окончил школу, летное училище, под судом не находился, был довольно-таки лояльным и верящим в светлое будущее советским гражданином, ну, с небольшим скепсисом, так кто без греха…

Ничего примечательного.

Одинок? Легче прихлопнуть — плакать будет некому? И никто не пострадает от потери кормильца? Он чуть не расхохотался. У того, кто приготовил для тебя пулю, вряд ли могут появиться такие тонкие моральные соображения.

Родился в Белоруссии…

Он приподнялся.

А вот в этом что-то может быть. Он похлопал себя по карманам, вытащил сигареты, зажигалку и закурил.

Прикидываем. Шквал самоопределения и независимости смел империю. Все хотят быть независимыми. Пока что эта независимость всем без исключения вылезает боком, но осуждать такое стремление я не берусь. Тем более что младшие братья всего лишь последовали примеру старшего. Если уж при том, что этот старший заказывал музыку и все-таки возмечтал о независимости, что говорить о младших. Даже сыновьям отеческая забота редко бывает по нутру. Каждый желает устраивать свое благополучие по своему разумению, а не по чьей-то указке. Итак, я хоть и родной, но братец. Или двоюродный? Родственные отношения у меня всегда были слабым местом. И если милейшие заказчики подойдут к русскому пилоту и попросят его отвезти в Чечню тысчонку-другую стволов, чтоб из них убивать русских же… Относительно независимости он, может, что-то и поймет, а вот относительно убийства…

Впрочем, ни о каком убийстве они говорить и не стали бы. Объяснили бы, что народ мерзнет, голодает, нет жилья, медикаментов или что-то подобное. И при таком повороте с белорусским братцем договориться все же шансов больше.

…У людей, занимающихся освобождением (или закабалением) народов, должна быть стопроцентной или близкой к ней уверенность, что их планы никто не нарушит. Сомнительно, чтобы они стали полагаться на сочувствие или добрую волю кого бы то ни было. А если этот сочувствующий тем не менее возьмет да и учудит что-то вовсе несочувствующее? Если с ним, с Останиным, о чем-то подобном и заговорят, то никак не раньше взлета. Взятка — пожалуй, намек на то, что заговорят. Вряд ли их интересуют лишние трупы, хотя тут уверенным быть ни в чем нельзя.

Даже если они благополучно долетят, сядут и разгрузятся, где гарантии, что ему позволят взлететь? Что, в благодарность за услугу их всех облобызают, низко им поклонятся и с почестями отпустят по домам? Слишком романтично. А не проще ли и не надежней прошить автоматной очередью? Или взять в заложники? Да и машину зачем же врагам возвращать?

Вопросики.

Но ведь еще и до приземления нужно преодолеть уйму препон. Главная: у государства есть и истребители, и летчики, умеющие хорошо стрелять как из пушек, так и ракетами. Одно дело, когда перед ними пассажирский самолет с ни в чем не повинными аборигенами. Совсем другое, когда в сетке прицела появляется взбесившийся грузовой извозчик. Никем и ничем не контролируемый. С грузом неизвестного назначения. Да еще грозящий протаранить какой-нибудь ни о чем не подозревающий пассажирский лайнер.

Пока Останин упражнялся в этих логических построениях, не менее, а может, и более интенсивно работала вторая, подсознательная система. К тому времени, как он начал любоваться истребителями, картинка почти полностью сложилась.

Кедров сообщил ему все, что знал сам. И если бы они говорили один на один, это прозвучало бы так: «Ты наверняка повезешь оружие. Я уверен, что самолет в воздухе попытаются захватить, а тебя заставят изменить курс. Поскольку тебе за это отвалили деньги, решать проблему тебе, мне же совершенно безразлично, куда ты полетишь. Если бы от меня зависело, я вооружил бы тебя своим пистолетом. Я же дал тебе не свой. Те, кому ты везешь груз, вооружать тебя ни при каких обстоятельствах не стали бы, потому что они-то и собираются захватить машину. Тебя вооружили те, кто заинтересован в том, чтобы груз к заказчику не попал».

Примерно так.

Кедров знал или подозревал, что их разговор прослушивается. Значит, есть какая-то третья сила. Которой нужно, чтобы в самолете поднялась пальба, и он исчез. Или приземлился в Уренгое.

Ну, вот видишь, сказал себе Останин, ты и до каббалистики добрался. Третья сила, пятая колонна, три карты, Священная война…

Суммируем, мрачно подвел он итог. Что ты повезешь, ты, скорее всего, никогда не узнаешь. Куда повезешь — узнаешь только после того, как позволишь захватить самолет. Чем это кончится — узнаешь только тогда, когда кончится. Хорошенькая перспектива, ничего не скажешь.

Многое же ты выяснил.

Самое ценное — теперь ты точно знаешь, как поступить.

Тебя, как первоклашку, подставили и бросили на произвол судьбы.

Он заплевал окурок и раздавил его в пепельнице. Обычно он так никогда не делал.

5

Лена пришла часа в три пополудни и приготовила обед.

— …Я просто боюсь за тебя.

— Чего ты боишься?

— Летчики разбиваются. Я не хочу, чтобы ты разбился.

— Вот тебе на, — сказал Николай. — Я и не брал на себя никогда таких повышенных обязательств. Кстати, по статистике летчики разбиваются реже, чем шоферы, водители троллейбусов, машинисты поездов. Реже, чем пешеходы попадают под зазевавшиеся колеса. Что это на тебя нашло?

— Меня не интересуют ни шоферы, ни машинисты, ни пешеходы. Я не хочу, чтоб с тобой что-нибудь случилось.

— Исус Мария! Да ведь ты наверняка сначала обратила внимание на мои блестяшки, а уж потом на меня. Не так ли?

Не знаю. Может, и так. Только мне не нужны твои блестяшки. Мне нужен ты.

Вот так-так! А если я перестану летать?

— Да я Богу помолюсь, хоть и не верю в него.

Чудеса, да и только. Ты всегда так гордо и величественно выступаешь рядом с моим иконостасом. А ну-ка я его сбрось, чем тебе гордиться? Старичком в цивильном мундиршлене?

— Найду чем. Не смей мне заговаривать зубы. У тебя что-то неладно.

— Нюх у тебя, как легавой.

— Фу, как грубо!..

— Извини. Впредь постараюсь не грубить, хотя предпочитаю точность. Не завидую я твоему будущему мужу.

— Почему же это?

Сразу учуешь, если он, так сказать, вильнет.

— Ты не был верен жене?

— Даже при большом желании я не мог быть верным. Я долго работал на поисковой съемке и иногда месяцами находился в командировках.

— Почему — месяцами?

— Из-за плохой погоды. Из-за неисправности аппаратуры. Из-за нехватки бензина. Причины находились.

— У тебя с женой и детьми были плохие отношения?

— Прохладные. Мы не особенно интересовали друг друга. Если спросишь почему — не знаю. Когда и с чего началось? Не знаю. Может, с того, что редко что-нибудь исполнялось, о чем я просил. Может, не слышали друг друга. Слушали, но не слышали. Так тоже бывает. Может, просто надоели друг другу.

Он всегда хорошо умел обосновать, почему делает другим пакости.

— И она так легко согласилась на развод?

— Не слишком.

— Ты об этом не говорил.

— Ты не спрашивала. А самому говорить об этом было не в моих интересах.

— Да, у тебя очень развито чувство ответственности.

— Ответственности у меня хоть отбавляй. Могло бы быть и поменьше, я не обиделся бы.

— Я вхожу в число твоих ответственностей?

— Входишь.

— Но сейчас тебя больше всего беспокоит предстоящий вылет?

— Еще бы, это моя работа.

— Что с этим вылетом?

— Вылет как вылет. Надо взлететь и сесть.

— Взлететь и сесть. Сколько я помню, раньше это тебя никогда не волновало.

— Меня и сейчас это не волнует. Я умею взлетать и садиться.

— А что волнует?

— Ничего.

— Значит, то, что между взлетом и посадкой. А что между ними?

— Полет.

— Очень исчерпывающий ответ. И так все объясняет, если учесть, что и полет тебя никогда не беспокоил.

— Он меня и не беспокоит. Послушай, девочка, что с тобой? Отчего ты всполошилась? У меня что, шишка на носу вскочила?

— Я не девочка!

— Да, это уже вряд ли исправишь.

— Не смей так шутить!

— Ну, какие ж тут шутки.

— Я не то имела в виду. Я не ребенок. И я имею право знать, что с тобой происходит.

— Имеешь право? Ты не рано заговорила о правах?

Первый скандал, отметил он машинально.

— Но я… если я беспокоюсь, то я хочу…

— Женщина, — мягко сказал он. — Это ты беспокоишься. Если меня когда-нибудь что-нибудь будет беспокоить, я тебе об этом обязательно сообщу.

И первая ложь, отметил он. Никогда я тебе ничего не скажу, особенно если меня что-то будет беспокоить. Он поцеловал ее.

— Договорились?

Она улыбалась, и губы ее подрагивали. Такие улыбки чаще всего кончаются слезами. Слезы так и не выкатились. Она кивнула.

— Договорились…

— Скажи-ка мне, женщина, сколько тебе лет?

У нее округлились глаза.

— Хороший способ знакомиться, — пробормотала она. — Через два месяца после того, как затащил в постель…

— Давай все-таки уточним. Это ты со мной познакомилась, а не я с тобой.

— И он еще смеет об этом напоминать! — сказала она с возмущением.

— Но это соответствует истине, — возразил он.

— Не всякая истина настолько хороша, чтоб…

— Понятно. Мне тоже дается индульгенция на отпущение грехов, или это только твоя привилегия? — Она промолчала. — Так сколько же тебе лет?

— Двадцать два года.

— Значит, я старше тебя на шестнадцать с хвостиком…

— Какое это имеет значение?

— Для меня никакого. Для тебя имеет.

— Какое?

— Разное. Хотя бы то, что тебе еще надо закончить институт.

— Я его закончу. Это предложение руки и сердца или наоборот — отставка?

— Ни то, ни другое.

Потом он проводил ее и попутно зашел в сбербанк, где сдал деньги. В графе «Завещание» он написал всего одну строку. «Любопытно, потренировался штурман стрелять или нет?» — рассеянно подумал он, возвращаясь. Но он не слишком задержался на этой мысли. Он хорошо понимал, что если до этого дойдет, то стрельба штурмана будет мало чего стоить.

6

В этот день, пожалуй, не было ни одного пассажира экспресса «Аэропорт — город», шедшего рейсом в одиннадцать сорок пять, который не обратил бы внимания на молодого человека лет двадцати пяти-шести в летной форме. Форма была безукоризненно подогнана и выглажена, кокарда, погоны, значок штурмана первого класса сверкали золотом, туфли вычищены до ослепительного блеска. Черные, вразлет, брови, нос с горбинкой, проницательные, васильковой синевы глаза, аккуратные черные усики, изящно очерченный рот, абсолютно точные и экономные движения, вежливость — все в нем казалось воплощением интеллигентности и в то же время мужественности. Не той, что давит физическим превосходством, как прессом, а спокойной, мягкой, ненавязчиво-защитительной.

При посадке в автобус он помог пожилой юркой старушке внести чемодан и устроил ее на лучшее место у окна, а сам даже не сел, не опустился — как-то мягко и точно вписался в сиденье рядом. Женщина поблагодарила его, и он сказал ей «пожалуйста» с такой доброжелательной интонацией и улыбкой, что она просто растаяла и почувствовала себя молоденькой чаровницей.

Когда же при въезде в город автобус сделал остановку и вошли еще пассажиры, на всех мест не хватило. Молодой человек тут же поднялся и четко сделал шаг в сторону, дотронулся до предплечья стоявшей в проходе девушки и уронил в поклоне голову:

— Пожалуйста, прошу вас.

Лицо его осветила такая обворожительная улыбка, что девушка засмущалась и от избытка благодарности даже сделала попытку отказаться от места, а из-за растерянности — села.

— Ка-акой кавалер! — восторженно и во всеуслышание, ничуть не смущаясь, объявила на весь автобус его предыдущая протеже, не отрывая взгляда от летчика, — ты только погляди, девонька, какой красавчик и какая вежливость! А еще говорят, что все сейчас охамели и омужичились. Не-ет, скажу я вам, омужичились, а не все, и хамом стал — да не всякий!

Она обвела автобус победительным взглядом, как если бы ее любимая собачка взяла на выставке золотой приз. Потом склонилась к девчушке:

— Правду я говорю, голубушка? Ах, будь я молоденькой, уж я бы…

От такой безаппеляционности «голубушка» вспыхнула как маков цвет и не знала, куда ей деваться, а старушка, встряхнув седыми буклями, перевела взгляд на летчика и задорно подмигнула, и тот ответил ей тем же без всякого смущения, озорно и неожиданно.

— Благодарю за комплимент, мадам!

— Вот, — гордо огляделась та. — Из хама хоть так, хоть этак не сделаешь пана, а интеллигент всегда джентльмен. Правду я говорю, доченька?

На губах летчика играла улыбка, и женщины откровенно любовались им, а почти все мужчины снисходительно решили простить ему этот грех. Как-то даже у самых крутых он не вызывал раздражения.

Это был штурман Матецкий.

«Так твою и перетак и растак, — думал в это время интеллигентнейший молодой человек с обаятельной улыбкой, он, прижимая левой рукой полу пиджака, прикрывавшего пистолет. — Вот же удружил мне задачку, хоть глаза лопни. Лети туда, не знаю куда, бери пушку и пуляй в живых людей, как в перепелок. Ну не гнусь все это, а? Мать твою! Бери и пуляй. Как будто я всю жизнь только тем и занимаюсь. А я еще не застрелил ни одного живого человека… Да мать же твою, взял бы сам и пулял, если пришла такая охота или делать больше нечего. Как будто я им нанимался. Ну, хорошо, я умею рассчитать и проложить маршрут, провести по нему машину, держать связь, завести самолет на посадку… мало ли что я умею! Но — так твою перетак! — в живых людей стрелять мне еще ни разу не приходилось. И еще неизвестно, я в него выстрелю или он в меня. Сплошь и рядом бывает: ты копаешь яму другому и сам же туда ухнешь. Таких примеров тьма, вся история ими завалена. И хотел бы я знать: с какого такого рожна я должен стрелять в совершенно незнакомого мне человека? Он что — забор вокруг моего дома разгородил? Или, может, отравил мою любимую собаку? Мать твою! (Пожалуйста, пожалуйста, проходите.) Ни хрена он мне не сделал! Так зачем же мне портить ему настроение? Не хочу я в него стрелять, и все тут. Или — еще лучше: он меня шлепнет. Ну, ей же ей, это уже чересчур! Одни расходы на похороны… мать твою, да тут паршивым миллионом не обойдешься. (Пожалуйста, пожалуйста, вот свободное место, присаживайтесь.) Что, Останин потом по тебе заплачет? Держи карман. Хрена он заплачет. Разве пожалеет, что пулемета не дал. Ну, допустим, не убьют. Просто наделают дырок в шкуре. Так твою и растак! У меня что — этих шкур навалом? Если у тебя нет запасного народа, то и у меня шкур не избыток. (Извините, я нечаянно!) Как подумаешь, волком взвоешь. Голова идет кругом. Ну, мать твою…»

И по пути от автобусной остановки до дома штурман продолжал рассуждать в таком же духе, нехорошо отзываясь о командире, о тех, кто его собирался убить и, соответственно, кого он сам, об окружающем мире и вообще о жизни. Попутно он разъяснил какому-то провинциалу, как добраться до нужной улицы, и тот был просто покорен его обходительностью, воскликнув про себя: «Что значит — городские, черти!» Перекатил через перекресток коляску с детенышем, помогая женщине, у которой на подходе явно намечался очередной законопослушный (а может, и не очень) гражданин великой державы. Отдал тысячу рублей слепому нищему баянисту.

Перед самым своим домом штурман приказал: «А ну, возьми себя в руки и прекрати истерику!»

Перед дверью квартиры окончательно пришел в себя.

Порог он переступил вполне целеустремленным и собранным мужем.

Он думал, что его сразу же встретит жена с пацаном, но они ушли в магазин или на прогулку, и это дало ему дополнительную передышку.

Штурман жил в двухкомнатной квартире. В комнате размером побольше находились диван, круглый стол и шесть стульев, телевизор, посудная стенка. На стенах висело в им самим сколоченных рамах несколько репродукций картин, в основном пейзажи Левитана и Айвазовского. На окне радужным разноцветьем переливались колеус, герани, глоксинии, бегония.

Вдоль всех стен в меньшей комнате высились до потолка стеллажи, заполненные книгами. Стеллажи сооружал штурман тоже сам. У окна к стоякам был приспособлен откидной столик.

Станислав положил на столик деньги, потом отстегнул пистолет и бросил рядом.

— Ты вернулся! — сказала из прихожей жена, неслышно открывшая дверь. — А мы за молочком на кухню съездили. И купили тебе вкусного хереса. Хочешь выпить?

— Хотеть-то хочу, да не могу. Ночью на вылет.

— Жалко. Такой хороший херес. И еще я буженинки взяла.

— Завтра выпьем, тем более — суббота. Я быстро вернусь.

— А куда тебе лететь?

— В Уренгой. Часа три туда, столько же обратно. Примерно в это время буду здесь.

Она захлопала в ладоши.

— Тогда мы знаешь что сделаем? Съездим на Шарташское озеро, искупаемся, позагораем. Я давно тебя хотела вытащить, чтоб ты как следует отдохнул. Я все приготовлю не спеша, а на озере сейчас должно быть прямо чудно.

Когда она глядела на штурмана, глаза ее прямо-таки сияли. Вряд ли ее можно было назвать красавицей, но она была очень миленькой, и в ней таилась какая-то тихая притягательная прелесть, так и лучившаяся откуда-то изнутри. У нее были длинные, почти до лопаток, каштановые волосы, чуть завивавшиеся на концах, большие зеленые глаза с невинно хлопающими, тоже длинными, ресницами, маленький аккуратный носик и пунцовый рот. Сразу было видно, что она без памяти влюблена в мужа и совершенно счастлива.

— Чудно-то чудно, — улыбнулся штурман, — да народу будет в выходной…

— А мы лодку возьмем. Ты так давно не катался, да и я тоже. Настоящий праздник устроим. Как это — уик-энд?

— Примерно, — сказал штурман. — Вот, возьми деньги, купишь что надо, — повернулся он к столу и тут же чертыхнулся про себя: забыл убрать пистолет. Попытался прикрыть его собой, но Света уже увидела.

— А это что?! Зачем тебе пистолет? Откуда?

Он беспечно пожал плечами.

— От государства, откуда еще! Нам выдают оружие на каждый вылет. Ты же знаешь — угонщики, террористы, сепаратисты, особисты…

— Но раньше я у тебя никогда не видела ничего такого. — Лобик у нее над переносьем собрался в ижицу.

— Так я никогда и не брал домой, — сказал он. — Решил вот почистить — надо же когда-то.

— А, — вздохнула она с облегченьем. — А то я испугалась. Какие ж террористы в Уренгое!..

Штурман вздохнул с облегчением. Еще вздумала бы позвонить кому-то из ребят… Потом ночь не спала бы. Он задвинул пистолет подальше с глаз, протянул жене деньги.

— Тебе дали аванс?

— Премия.

— За что?

— Так квартал кончается. Не заметила?

Она всплеснула руками.

— И правда. Так замоталась с Никиткой — то постирушки, то побрякушки, — она рассмеялась.

— А ты попробуй с кем-нибудь из соседских старушек договориться на завтра-послезавтра, чтоб посидели с пареньком. Тогда мы сможем взять с собой палатку да и укатить на пару дней. Деньги заплатить есть — чего еще? Надо ж и тебе когда-то отдохнуть.

— Слушай, ты чудо. — Она обхватила руками его за шею и расцеловала в обе щеки и в губы. — Так и сделаем! Ура! Тебе приготовить что-нибудь поесть?

— Часика через два. Сначала я должен съездить к Рогову и забрать расчетчик.

Когда она вышла, штурман вытащил из-под стола дипломат. Он повертел в руках пистолет и сунул его внутрь. Остановился перед коляской с сыном, наставил на него указательный палец.

— Никогда не становись писателем, — назидательно сказал он ему. — Все писатели плохо кончают. Одни сходят с ума, другие стреляются, третьих стреляют или сажают в психушки. Понял?

Он легонько ткнул его пальцем в носик. Тот сказал:

— Гу…

Может, понял, может, нет.

Затем штурман с независимым и беспечным видом направился к лифту. Ехать ему надо было не к Рогову, а на электричке за Шарташское озеро. Там начинался большой лес.

7

Для второго пилота Геннадия Минина предстоящий полет проблемой не был и никаких мыслей не вызывал. Ни радостных, ни тревожных. Ни взлет, ни посадка для второго пилота заданием не предусматривались, а подержаться час-другой за штурвал в горизонтальном полете — дело не только привычное, но уже и начинавшее помаленьку приедаться. Финансовые проблемы второго пилота совершенно не занимали. Отец работал иллюзионистом в цирке, мать — дрессировщицей, и они не бедствовали. Тех же денег, которые получал он как второй пилот, ему хватало с избытком. Конечно, у него не было и не предвиделось, как у некоторых его одногодков, ни зарубежных тачек, ни благоустроенных коттеджей, ни сногсшибательных аудио и видеоаппаратуры, но он и не стремился все это заполучить, так что никому и не завидовал.

— Что это вы так на меня уставились? — услышал он вдруг неожиданный голос.

Звон льдистых колокольчиков.

Он любил мороженое и конфеты и сейчас сидел в кафе перед креманкой напротив молоденькой девушки, занятой тем же похвальным делом, что и он. Ну, конечно, разве он мог отыскать себе другое место в абсолютно пустом кафе с множеством пустых столиков, а не за единственным занятым, если он занят девушкой? Даже если для этого потребовалось совершить кругосветное путешествие через весь зал?

Поскольку он уже отчаялся обрести любимую, он потерял бдительность. Эту девушку он просто-напросто не заметил. Но ноги все равно принесли его к ней. Против природы не попрешь.

Он перевел взгляд с креманки на нее, и тот с отчетливым щелчком прилип к ее груди и не смог отлепиться, когда он повел им по подбородку, губам, носу, глазам, волосам…

Она была красавицей.

— Что-о?! — сказал он. — Уставился?

Он и не думал на нее «уставляться».

Она даже взгляда не подняла.

— Не просто уставились. Вытаращились.

— Это один из ваших приемчиков знакомиться или единственный?

Она наконец оторвала взгляд от мороженого, медленно повела им по сторонам, наконец остановила на Гене. Она и не на него глядела — куда-то сквозь него, рассеянно, далеко, и Гене захотелось оглянуться, нет ли у него там кого за плечами.

— Приемчиков? — переспросила она, и было совершенно понятно, что она его и сейчас в упор не видит. Это была величественная снежная королева, занятая своими медленными снежными мыслями.

«Чудо, до чего глупа!» — восхитился Гена.

Но огромные, как два черных озера, глаза, толстенные огненные косы, лежащие на груди, как на подносе, изящная талия… Его неудержимо потянуло наклониться и заглянуть под стол, но он сдержался.

— Ну да. Я вас и не заметил вовсе, где мне было уставляться или вытаращиваться.

— Не только вытаращились, у вас глаза на лоб полезли, они и сейчас у вас на лбу, — сказала та, и взгляд ее наконец подтянулся из-за его спины ко лбу, и Гене захотелось пощупать свой лоб.

— Как это вы ухитрились разглядеть мои глаза, если не отрывались от мороженого? — с ехидцей поинтересовался он, с ехидцей и беспокойством.

— Что? — не поняла она. — Я все время их видела.

Относительно глаз он ничего не мог сказать, но челюсть повела себя плохо. Гена почувствовал, как она легла ему на грудь. Это его рассердило. Он слегка приподнялся и протянул руку к ее ушку, прикрытому косой. Чуть дотронулся кончиками пальцев до волос девушки и вытащил оттуда свои «Командирские». Потом подбросил их на ладони.

— Зачем тебе понадобились мои часики? — сурово спросил он. — Тоже мне: нашла куда прятать!

Если Гена рассчитывал ее удивить или поразить, он потерпел полное фиаско. На ее лице появилась лишь легкая деловая заинтересованность.

— А куда надо было?

«Если я сейчас у нее из-за пазухи вытащу курицу, она спросит, когда та снесет яйцо, — подумал Гена. — А какие у нее мысли относительно яйца?»

Он еще раз протянул руку — за вырез платья на груди. Девушка глядела на него все так же отстраненно и рассеянно и вовсе не подумала пошевельнуться или отодвинуться. Гена отдернул руку и перекинул яйцо с одной ладони на другую.

— Жжется, — пояснил он, но дуть на пальцы не стал.

— Неплохо, — сказала она. — А где ты этому научился?

— Отец в цирке работает, — ответил Гена неохотно.

— А-а… И часто тебе приходится это проделывать?

— Четвертый раз.

— Это уже лучше.

— Чем лучше?

— Ну, в этой очереди всегда лучше быть последней, чем первой.

— Вот как? — сказал Гена. — А можно тебя поцеловать?

— Прямо сейчас? Влюбился, что ли?

— В такую рыжую! Вот уж нет.

— Хорошо. А зачем же тогда фокусничать?

— Хотел узнать, способна ли ты хоть чему-то удивляться.

— Но что удивительного в том, что фокусник умеет показывать фокусы? — сморщила она лоб. — Человек сидит на столбе — это удивительно?

«Держись, парень, — мужественно приказал себе Гена. — Это только начало».

— Тебя это не удивило бы?

— Я подумала бы, что он наверно электрик.

— Я похож на фокусника?

— Сначала я подумала, что ты милиционер.

— Лестно. Но поскольку я не стал надевать на тебя наручники…

— Раньше. Ты такие интересные кренделя выписывал по залу.

— А я и на заметил, — сказал Гена. — Тебе, правда, понравилось?

— Не очень, — отозвалась она. — Фокусы немного лучше, но…

Ее звали Алисой.

8

Как только зазвенел будильник, Останин рывком поднялся на кровати и сбросил простыню. Он не любил после сигнала тянуть время или обманывать себя, будто звонок и не всерьез и можно еще немного поваляться в постели. Его чуть широковатое, с оспинками, лицо без всяких промежуточных стадий сразу отвердело, и он обвел комнату пристальным взглядом редко мигающих коричневых глаз. Пока звенел будильник, он сделал несколько резких приседаний, потом опустился на пол и начал размеренно отжиматься.

Когда-то он дошел до того, что его большое тело начало заплывать жиром и даже появилось солидное брюшко. Штурман Багун, с которым он в то время летал на аэросъемке на самолете Ан-2, достал-таки его своими насмешками. И однажды, узнав, что тот как раз в это время занялся строительством дома в садике, Останин без всяких разговоров забурился к нему на участок и начал с остервененьем размахивать топором, строгать рубанком, пилить, колоть, копать, сколачивать… В две недели они втроем — был еще какой-то поэт — срубили и скатали сруб, еще через месяц настлали полы, сложили печь, обшили стены изнутри и снаружи, поставили окна — в общем, навели полный порядок. Дом получился, как звон.

До этого времени Останин о собственном садике и не помышлял. Но тут вдруг оказалось, что ему нравится строить. Нравится вырубать чашки венцов, нравится стругать доски, сколачивать рамы, класть кирпич, даже землю копать нравится. И он загорелся — а ведь и он себе все это может сделать. И не хуже, а лучше. Опыт есть, сноровка появилась.

Он добился выделения ему положенных шести соток под садик, и они той же командой отгрохали и ему приличные хоромы — он уже соорудил даже не двухэтажный, как у Багуна, а трехэтажный дом.

Попутно получился и вполне приличный побочный эффект: брюшко опало, жирок исчез, вместо него проявились вполне литые мускулы, и Останин неожиданно для самого себя превратился в поджарого, гибкого, ловкого атлета. Ну, если и не атлета, то в мужика не из последних. По крайней мере, подбросить на плечи стокилограммовый мешок с цементом или торфом для него стало таким же баловством, как раньше справиться с полсотней килограммов. Таким образом он постиг одну часть истины: лучше быть здоровым, чем больным.

Вскочив с пола, он позвонил в парк и заказал такси.

Он побрился, встал под холодный душ и растерся жесткой мочалкой, вытерся жестким же льняным полотенцем. Оделся, съел бутерброд с ветчиной и запил черным кофе.

Порылся в инструментальном ящике и отыскал охотничий нож. Вытащив его из ножен, он долго глядел на широкое, остро отточенное лезвие. Однажды этим ножом он убил волка. Чего только не приходится человеку делать за свою жизнь! Не на охоте — он не был охотником. И рыбалку не любил.

Он расстегнул ремень и повесил нож на пояс, с левой стороны.

Ему было немного жаль, что он не может повидать сына.

Он захлопнул дверь и спустился вниз, к подъезду.

Минут через пять подошло такси.

Останин доехал до профилактория, прошел медицинский контроль и направился в штурманскую. У входа его окликнул Слава Балабан, когда-то летавший с ним вторым пилотом, а теперь такой же полноправный командир, как и он сам, только не на Ан-26, а на Як-42.

Они поздоровались.

— Летишь? — спросил его Останин.

— Ростов-Дон. А ты?

— Уренгой. А может, туда же.

— Что так?

— Заказчики — кавказцы.

— А. Наплюй, а то скоро своей тени станем бояться. Обойдется.

— Надеюсь. В вашей епархии как дела?

— Так себе. Почти не летаем. А ты разве не у нас?

— Частная лавочка.

— Ого! Слышал, что-то организовалось. Кедров?

— Он.

— И как при капитализме?

— Хрен редьки не слаще.

— Этого следовало ожидать.

— Но все же сам себе хозяин. Может, и пойдут дела.

— Ну, Кедров всегда умел вертеться. Да и ребят дуром никогда не обижал. Как он сейчас — я давно его не видел?

— Как всегда — громогласен.

Балабан хохотнул.

— В этом ему не откажешь. Надо будет при случае к вам заглянуть. Ладно. Ты вот что. Хотел тебе звонить, а тут сошлись встык. Завтра у меня день рождения, жена рвется закатить ба-а-льшие гульки. Так я от имени коллектива, завкома, профкома, парткома — тьфу ты, этого ж нет! — ну — от себя лично… Короче, приходи вместе со всей своей командой.

— Приду. Еще кто будет?

— Да все наши прежние. Рогов, Гена Хижняк… Эх, Багуна нет, кутнули бы вместе как следует.

— Да… жаль парня. Невезуха.

— Все вы — невезуха, невезуха! — рассердился Балабан. — Никакой невезухи там не было, я в этом уверен. Он сам все это устроил. Довели мужика до ручки, вот и…

— Может, и так.

— Не может, а так. Кроме него, никто не погиб. Все это им было обмозговано и просчитано. Не мне его судить… а все равно глупо. Человек не должен сдаваться.

— У меня и этот что-то царапает.

— Не шутишь? Что за чума на этих штурманов. Надавай по ушам, пока не поздно. От добра добра не ищут. Если летающий на-ачал писать — жди беды.

— Надаешь. На вид — воск, а упрям, как мул.

— Мне ты отваливал, не стесняясь. Постарел, помягчел? Этот, поди-ка, тоже — печальник горя народного? Пусть на пенсию выходит, тогда и плачет. Он что — эстафету, так сказать, от Багуна подхватил?

Николай пожал плечами.

— Они ведь не были знакомы.

— Читал что-нибудь. Я на твоем месте вправил бы ему мозги.

— Попробую при случае. Ну, будь.

— Счастливо. И не забывай — жду.

— Не забуду.

Он прошел в штурманскую. Штурманская — просторная светлая комната с двумя огромными окнами и длинным, почти от стены до стены, столом посредине. На столе под плексом — карты и маршрутные палетки с указанием магнитных путевых углов и расстояний между поворотными пунктами. За ним пилоты и штурманы готовились к вылету. В противоположной от двери стороне в торец к продольному был поставлен поперечный стол поменьше. На нем находились хронометр, папки с бумагами, справочная документация. Это был стол дежурного штурмана, который контролировал предполетную подготовку экипажей.

Стены штурманской были сплошь увешаны различными подсобными материалами: огромная обзорная карта страны, карты барической топографии, приземные синоптические, прогностические, рисунки с изображением кучевых, перистых, высокослоистых, разрванно-дождевых облаков, синоптический код, ватман с ключами для штурманских расчетов.

К вылету готовились человек пять-шесть. Останин подошел к Матецкому.

— Бортжурнал рассчитал?

— Заканчиваю.

— Документацию всю получил? «Розу»?

— Да.

— А Гена где?

— Пошел проверить заправку и встретить сопровождающих.

— Да, а предварительный план полета?

— Составил, сдал. Все в порядке. — Он записал несколько цифр в бортжурнале, щелкнул движком навигационной линейки и сунул ее в штурманский портфель. — Готов. Идем на метео?

Командир кивнул.

— Вам везет, — сказал синоптик, вручая Николаю прогноз и широко улыбаясь. — Антициклон. Видимость миллион на миллион. Прогуляетесь, как по пляжику.

— Зато температурка…

— Что есть, то есть. Но идеал только в раю.

— А как Северный Кавказ?

— Какой район тебя интересует?

— От Каспия до Черного.

— Кизляр — Минводы — Адлер — обойма циклонов и холодных фронтов. Грозы, ливни, шквалы.

— Лихо.

— Ну, не так, чтоб очень, но тому, кто туда пойдет, придется повертеться.

Синоптик протянул ему прогностическую карту. Командир со штурманом склонились над ней и несколько минут молча изучали, потом Матецкий ткнул пальцем в районе севернее Грозного. Останин кивнул. Они переглянулись так, что и любому постороннему стало бы ясно: вот уж куда ни один из них лететь не пожелал бы.

— Что вас так притягивает Северный Кавказ? — заинтересовался синоптик. — После Уренгоя хотите смотаться туда позагорать и поесть фруктов?

— Кроме Балобана туда кто-нибудь идет? — спросил Останин.

— Минут десять назад на Баку улетел Нестерчук. Тебе что, всерьез юга заинтересовали? Могу подготовить прогноз.

— Попозже.

Они вернулись в штурманскую. Подошел Минин, поздоровались, тот доложил:

— Груза две двести, центровка, крепление проверены, заправка пять пятьсот, второй к полету готов.

Останин поднял брови.

— Под пробки? Кто распорядился?

— Видимо, Кедров.

— Штурман, сколько по расчету нужно горючки до Уренгоя?

— Три девятьсот.

— Ладно. Сопровождающие на борту?

— Да. Пьют вино и едят кур. Не гиганты, но народ крепенький, спортивного типа. Оружия не видно, рожи не злодейские, о том, что собираются на нас нападать, не намекнули. Один пытается шутить, остальные — так себе. Все вежливые…

— Понял, — сказал командир.

— Но? — сказал штурман.

— Очень вежливые, — повторил Минин.

— Кавказцы вообще редко грубят. Твое мнение, штурман?

— Не факт.

— Согласен. Что ж, посматривайте. Я с ними перекинусь парой слов, но в кабину заходить толпой и быстро. Я — замыкающий. По моим прикидкам, если нас повернут, то после посадки или прихлопнут, или попадем в заложники.

— Штурман понял.

— Второй понял.

— Тащи регламент, штурман.

Матецкий вынул из портфеля огромный фолиант, отыскал Уренгой, и они склонились, изучая схему захода на посадку и частоты связных и приводных радиостанций. Потом прошли штурманский контроль и направились к самолету.

9

Самолет Ан-26 — это грузовой вариант пассажирского Ан-24. В нем нет мягких кресел, вместо них по обоим бортам навешены легкие откидные сиденья. Борта не отделаны пластиком, поэтому по всей длине фюзеляжа, как ребра, выступают полукружья шпангоутов. Хвостовая часть фюзеляжа снизу скошена — это откидная платформа-рампа, по которой можно завезти или занести груз. В случае нужды рампа откатывается под фюзеляж, и тогда в люк можно вплотную к полу подогнать грузовую машину. Пол представляет собой транспортер, который включается по мере загрузки ящиков или контейнеров, передвигая груз в глубь фюзеляжа.

Скошенный к хвостовому оперению фюзеляж придает машине несколько кургузый вид, да и два четырехлопастных винта на крыльях не служат ей украшением. Но это довольно удобный и дешевый самолет. В нем можно разместить до пяти с половиной тонн груза, а дальность полета составляет более двух тысяч километров. Крейсерская скорость у него 430 километров в час, но при необходимости он способен развивать и 540.

Пилотам и штурманам машина не слишком нравится. Пилотам потому, что приходится очень точно выдерживать режимы на всех этапах взлета и посадки в зависимости от загрузки и центровки самолета. Штурманам — потому, что навигационное оборудование на ней слишком устарело: локатор маломощный и картинку дает нечеткую, системы ближнего наведения берут уж слишком близко, радиокомпаса несовершенны, компьютера нет, и все расчеты приходится выполнять на обыкновенной деревянной логарифмической линейке.

Стоянка была ярко освещена. На подходе к самолету их встретил бортмеханик Михаил Бурлаков. Первое впечатление от него — здоровый малый, но дубина. Он был на полголовы выше командира, массивнее и шире в плечах. Несмотря на то, что на широком квадратном лице его торжествовал большой горбатый нос, оно казалось добродушным и чуть глуповатым, хотя глупым он, конечно, не был.

— Товарищ командир, заглушки и чехлы с двигателей, приемников воздушного давления, кассет сигнальных ракет и дренажа сняты, груз закреплен, керосина пять пятьсот, самолет исправен, бортмеханик к вылету готов, — доложил он.

— Господин командир, — с ехидцей поправил его Гена, который терпеть не мог этой официальщины. — Сколько тебя учить?

— Не цапайтесь, — сказал Останин. — Как сопровождающие?

— На борту.

— Ладно.

Все вместе они обошли самолет, проводя внешний осмотр. Затем поднялись по стремянке в фюзеляж.

Между кабиной и ящиками, которые были опутаны крепежной сеткой, оставалось метра полтора свободного пространства. Двое из сопровождающих находились на сиденьях, третий — опустившись на корточки — прислонился к ящикам. Один из них был с усами и короткой бородкой, второй — только с усами, третий, судя по всему, самый молодой, не имел никакой растительности. У Останина невольно мелькнула мысль: не обзаводятся ли они соответствующей атрибутикой по достижении определенного возрастного ценза?

Они еще не успели закончить трапезу, и перед ними на небольшом чемоданчике, застланном полотенцем, стояла початая бутылка сухого вина, лежала кура, ветчина, хлеб, яблоки и виноград.

Увидев летчиков, бородатый поднялся с сиденья, вслед за ним вскочили двое других. Когда мимо них вслед за Мининым в кабину проходил штурман, усатый неловко качнулся и, чтобы удержать равновесие, оперся руками о его поясницу.

— Извините, — сказал он вслед затем и выпрямился.

Бородатый поздоровался:

— Здравствуйте, командир. — Он приподнял бутылку, слегка ткнул ею ему в живот, подмигнул: — Не выпьешь, друг? А то мы тут немного…

Николай, пропуская бортмеханика, улыбнулся, покачал головой.

— И рад бы, друг, да служба не велит. Как устроились?

— Отлично. Тогда, может, хоть перекусите?

— После взлета не откажусь, — кивнул он.

— Ждем, будем рады.

— Приятного полета.

Он шагнул в кабину, закрыл дверь, щелкнул замком.

Второй пилот, располагавшийся по правому борту, пристегивал ремни, бортмеханик возвышался в центре на откидном сиденье, как на троне, перед пультом управления. Рабочее место штурмана находилось по левому борту у блистера между кабинной переборкой и креслом командира. Он раскладывал на откидном столике, отделявшем его от прохода, карты, бортжурнал, расчетчики. Место радиста, находившееся через проход справа от штурманского, не было занято — экипаж работал в сокращенном варианте.

Останин поднялся на свое сиденье.

— Говорить тихо. Минута на обмен мненьями. Второй пилот?

— Прежнее.

— Штурман?

— Была проверка. Усатый качнулся не случайно.

— Черт! — сказал Гена. — Подтверждаю. Меня дружески похлопал по пояснице безусый.

— И меня вниманием не обошли, — сказал командир. — Значит, быть готовыми. Второй, твои фокусы могут как-нибудь пригодиться? Отвести там глаза, запудрить мозги, заговорить зубы?

— Как же. Здесь не цирк.

— Нет, не цирк.

Во время этого разговора бортмеханик переводил недоуменный взгляд с одного на другого.

— Вы о чем это, ребята? Я не врубился.

— И не надо, инженер, — успокоил его Гена. — Меньше знать будешь, дольше проживешь. Дяди шутят.

— А… о чем?

— О длине шеи у жирафа, — серьезно разъяснил тот, чем поставил бортмеханика в окончательный тупик. Есть такие люди: мгновенно выполнят чужое распоряжение, но самостоятельно будут очень долго соображать, как донести ложку до своего рта.

— Второй пилот, делаю вам замечание, — ровно сказал Останин. — При повторении отстраню от полетов. Все. Запрашиваем запуск. — Он нажал кнопку внешней связи на штурвале. — 26678 — Атлантида. Разрешите запуск.

— Атлантида — 26678, запуск разрешаю, — мгновенно прозвучал металлический голос.

У штурмана запуск — самая запарка. Ему приходится работать за двоих. Он поднимает столик и перешагивает через проход на место радиста. Все питание для приборов и запуска двигателей подается через его щиток. Аккумуляторы, генераторы, преобразователи нужно включить не только в строго определенной последовательности, но в точно отведенное время, которого в распоряжении штурмана — секунды. Так. Аварийный переключатель — «автомат». Вольтметр — «аварийная шина». Генераторы, преобразователи: щелк, щелк, щелк…

Он слышит голос командира и ответ бортмеханика:

— РУД* — ноль, винт с упора!

— Установлен, с упора снят.

Слышен свист раскручиваемой турбины и голос механика:

— Давление масла есть… давление топлива есть… температура газов растет… срезка топлива есть… Левый запущен!

Штурман прыгает на свое место. Пристегнуться. Надеть наушники. Включить, проверить и настроить радиокомпаса, установить канал аэропорта на станции ближнего наведения, проверить локатор, согласовать компаса…

Перекличка по карте обязательных проверок.

— Опознавание?

— Включено, работает.

— Топливная система?

— По заданию — пять пятьсот.

— Электросистема?

— Проверена, работает нормально.

— РСБН, АРК**?

— Включены, канал установлен, первый — дальний, второй — ближний…

— Атлантида-руление, разрешите?..

— 26678, выруливать разрешаю.

— РУД — двадцать!

— Двадцать есть, — отвечает бортмеханик, сдвигая рычаги вперед.

Машина легко и мягко страгивается с места. Правая рука командира на штурвале, левой он легонько поворачивает штурвальчик управления носовым колесом. Он точно и плавно вписывается в разворот, самолет выкатывается на рулевую дорожку.

— Атлантилда-старт, прошу исполнительный.

— Исполнительный разрешаю.

— Закрылки пятнадцать!

— Закрылки выпущены.

— Атлантида, прошу взлет с ходу!

— 26678, разрешаю.

— Винт на упор! Включить фары!

— На упоре. Фары включены.

— РУД — взлетный режим!

— Есть взлетный.

Обычно серая бетонная полоса в свете фар приобретает молочно-белый цвет. По обеим сторонам черно, и она как выстрелена за горизонт, в звездное небо. Она раскручивается, словно приводной пас, и набегает все стремительней.

Командир слышит в наушниках голос штурмана:

— Скорость растет… сто тридцать… сто пятьдесят… сто семьдесят… рубеж!

Эта команда дает пилоту на раздумье одну-две секунды. Если с самолетом что-то неладно, он мгновенно должен прекратить взлет, иначе будет поздно. Потому что если он замешкается хотя бы еще на несколько секунд, никакие тормоза уже не помогут. Самолет вышвырнет за пределы полосы.

— Подъем!

Командир легонько тянет штурвал на себя, отрывая от полосы переднее колесо.

— Отрыв!

— Убрать шасси.

Глухой удар снизу — бортмеханик убрал колеса.

— Высота семьдесят, скорость двести пятьдесят

— Убрать фары.

— Фары убраны.

— Высота сто двадцать, скорость двести девяносто.

— Закрылки убрать!

— Курс тридцать, — голос штурмана.

— Беру тридцать.

Командир дает левой ногой и чуть давит левой рукой на штурвал. Самолет кренится, звезды медленно передвигаются по лобовому стеклу слева направо. Подсветка мягкая, почти уютно-домашняя.

— Взял тридцать.

Он выравнивает самолет. Он пробегает взглядом по приборам. Скорость 320, вертикальная — шесть с половиной метров в секунду, крен пятнадцать градусов, шарик в центре, разворот координированный. Двигатели работают ровно, звук чуть приглушенный, спокойный. Не мигает ни одна красная сигнальная лампочка тревоги.

На земле экипаж — не экипаж. Это просто кучка всеми затюканных и затурканных нищебродов, которые всем должны и обязаны, а им никто и ничто, и мечтающих об одном-единственном: взлететь. Им испортил настроение командир эскадрильи или, как в этом случае, хозяин фирмы, медицина, диспетчера, ремонтники, заправщики, грузчики, дежурный штурман, синоптики… даже уборщица и та норовит ими покомандовать. Кто только ими не помыкает — и все правы, все имеют право требовать, приказывать, распоряжаться. У экипажа единственное право: терпеть и молчать. Попробуй огрызнись — тут тебе таких палок в ходульки навтыкают, что на первом же шаге нос расшибешь.

Самолет на земле — не самолет. Во-первых, это просто рогатая уродина, во-вторых, она намертво прикована к бетону заправочными шлангами, силовыми кабелями, проводами связи, да и просто своей тяжестью непомерной.

Зато в воздухе экипаж — люди. Самолет — птица. Взаимопонимание тут полное. Взаимовыручка абсолютная. Согласованность между людьми и самолетом безукоризненная. Тут не то что с полуслова — с полунамека все понятно как людям, так и машине, все спокойно и уверенно делают свое обусловленное извечное дело. Никаких трений, никаких обид, никаких недоразумений. Отношения на «вы» — в смысле высочайшего почтения друг к другу.

Останин нажимает кнопку внешней связи:

— Атлантида-подход, занял четыре пятьсот, выхожу из зоны.

— 26678, работайте с контролем, конец.

— Штурман, работай.

И он слышит голос штурмана:

— 26678 — Атлантида-контроль. Занял четыре пятьсот, удаление сто, выход из зоны через двадцать семь минут.

— 26678, занимайте пять сто, выход доложить.

— Занимаю пять сто. Доложу.

Чем хорош ночной полет — тишиной и покоем. Днем в эфире обычно творится такой бедлам, хоть святых выноси. Один докладывает о входе в зону, другой о пролете поворотного пункта, третий о выходе, четвертый об обходе грозовой облачности, пятый запрашивает разрешение на смену эшелона… Из этого хаоса нужно выделить команду, которая относится к тебе, изловчиться вклиниться в разговор в перерыве между двумя докладами или запросами. Да еще нужно на основании докладов бортов составить более или менее полную мысленную картинку: где какой самолет в данное время находится, куда идет и на какой высоте, как эта картинка будет меняться в ближайшие десять, пятнадцать минут, через полчаса, чтобы ты никому не помешал и в тебя никто не врезался. Правда, долголетняя постоянная привычка к такому анализу привела к тому, что это происходит автоматически, как бы само собой, где-то на уровне подсознания и никаких особых усилий не требует. И все же ночной полет Останину всегда доставлял большее удовольствие, чем полет в дневное время. Помимо всего еще и тем, что можно спокойно и не торопясь что угодно обдумать. Ведь после набора высоты, когда самолет выведен на устойчивый режим, можно передать управление второму пилоту или вообще через автопилот переключить его на штурмана и больше до самой посадки ни во что не вмешиваться. Сиди спокойно, слушай, думай, а хочешь — помечтай.

10

Как бы человек ни готовился к неожиданностям и как бы готов к ним ни был, они всегда приходят неожиданно и развиваются отнюдь не так, как бы им полагалось.

Бортмеханик трогает Останина за плечо.

— Командир, вас зовут.

Он указывает большим пальцем в сторону двери. Останин чертыхается про себя: он потерял бдительность. Уши все-таки подвели. Он снимает наушники.

— Командир, мы вас ждем! — раздается голос из-за двери.

— Зовут поесть, — поясняет бортмеханик.

Останин секунду медлит. Потом говорит:

— Благодарю вас, ребята. Кушайте сами на здоровье.

— Командир, нам надо поговорить. Откройте дверь.

— Посторонним заходить в кабину не полагается.

— Командир, откройте!

— Не имею права.

— Командир, мы будем стрелять!

Так. Вот оно. Началось.

— Бортмеханик — на место радиста! — негромко приказывает командир.

— Че-го?!

— Быстро на место радиста! Не рассуждать!

Бортмеханик сидит в самом центре кабины на своем троне, находящемся прямо против двери. Даже если специально стараться попасть мимо — по такой цели не промахнешься. На месте же радиста есть хоть какая-никакая защита — помимо кабинной переборки, еще и приборный щиток.

На лице бортмеханика полнейшее недоумение и недовольство, тем не менее он послушно сверзается со своего сиденья и втискивается в тесное кресло радиста.

— Гена, бери управление! Штурман…

— Командир, вы откроете кабину?

— Нет!

— Предупреждаю еще раз: будем стрелять!

— И я предупреждаю: самолет взорвется или загорится.

За его спиной раздается короткое — фр-р-р, будто мальчишка выдохнул сквозь трубочку пяток горошин в фанеру, и вслед за тем негромкое: кр-рак! Он еще успевает чуть повернуться, но рука до ножа так и не дотягивается, застывает на полдороге. За его плечами — бородатый, и к его спине приставлен короткоствольный пистолет-пулемет, что-то наподобие «узи», которыми пользуются гангстеры в крутых боевиках. Второй ствол, придерживаемый безусым, направлен в голову бортмеханика. Штурман распластан на столике лицом вниз, его правая рука безжизненно свешивается в проход.

В следующую секунду с командира и второго пилота сорваны наушники.

В дверном проеме появляется третий — усатый. В руках у него такое же короткоствольное оружие, как и у двух остальных. Лицо настороженное. Не выпуская пистолета, он левой рукой приподнимает и отталкивает штурмана к блистеру, перегибается через стол, шарит у него по боку и вытаскивает из кобуры пистолет. Штурман не догадался положить его на столик перед собой или хотя бы на блистер. Не догадался или не захотел?

Усатый показывает пистолет бородатому, прячет его в карман, проходит к командиру, охлопывает его по пояснице и отстегивает нож. Бородатый глядит на командира, неодобрительно покачивает головой, забирает нож и пристегивает его к своему поясу. Усатый так же ловко обыскивает второго пилота и бортмеханика, но у них ничего нет.

Все это проделывается быстро, четко, профессионально. Без единого звука.

Командир откидывается на спинку кресла, поворачивает голову, обегает взглядом по привычной схеме приборы на доске и застывает неподвижно, уставясь взглядом в ночное небо над обрезом кабины. Второй пилот держит штурвал, лицо у него застывшее и тоже неподвижное.

— Командир, вы не хотите спросить, что происходит? — вежливо интересуется бородатый.

Странно, я не обратил внимания, что он единственный из тройки в зелено-коричневом камуфляжном комбинезоне, думает Останин. Неужели ему и здесь нужно выделяться? Впрочем, кто только и какой не носит сейчас камуфляж…

— Нет, — говорит он.

— Самолет захвачен революционными бойцами Ичкерии.

— Благодарю за разъяснение.

— Если вы будете точно выполнять наши указания, все окончится хорошо.

— Зачем вы убили моего штурмана?

— Командир, мне очень жаль. Поверьте, мы не хотели этого. Но вы сами виноваты. Не нужно было давать ему оружие. И нужно было открыть дверь, когда мы потребовали.

Да, конечно. Могла ли даже бронированная дверка служить хоть малейшим препятствием для профессионала?

— Мы сожалеем, командир, что так случилось.

Он говорит на чистейшем русском языке, без всякого акцента. И в голосе его действительно звучит сожаление.

Ах вы ж, сволочи! Убить человека — из-за угла. В спину. Не требовалось большого ума, чтобы сообразить: его прошили пулями прямо сквозь переборку, из грузовой кабины. Несмотря на все предыдущие размышления и приготовления, он все-таки не очень верил в то, что самолет станут захватывать, да еще с применением оружия. Но неопределенность раздражала его, и он основательно перенервничал. Убийство штурмана вызвало в нем вспышку такого гнева, что он на какое-то время чуть не потерял над собой контроль.

Прекрати, сказал он себе. Это все-таки случилось. Обида, гнев, ненависть для тебя сейчас слишком большая роскошь. Он словно поршнем выталкивает из себя все: страх, раздражение, дикое желание крушить все вокруг, мысли. Какое-то время он пуст, как спущенный воздушный шарик. Только руки лежат на штурвале, ноги — на педалях, и только они заняты привычным делом.

Когда он позволяет себе вернуться в нормальное состояние, он уже знает: он должен слушать, все замечать, ждать.

— Его бы это, конечно, утешило.

— Не надо так, командир.

— Я просил бы разрешить второму пилоту осмотреть штурмана и если надо — перевязать.

— Разрешаю, — говорит бородатый и кивает усатому напарнику: — проследи.

— Второй пилот! — говорит Останин.

— Иду.

Он отпускает штурвал, отстегивает привязные ремни и, сопровождаемый дулом пистолета, проходит мимо бородатого. Тот сразу же разворачивается и перешагивает на его место, опускается в кресло. Ствол пистолета направлен в сторону командира. Останин приподнимает брови.

— Только помочь штурману, — говорит он второму.

— Понял.

Командир отворачивается и застывает.

Молодой боевик отступает в фюзеляж. В проеме, прислонившись к обрезу, остается усатый. Он настороже, палец на спусковом крючке, оружие чуть подрагивает в руках. Второй пилот откидывает штурманский столик, осматривает Матецкого. Через некоторое время он сообщает:

— Командир, по-моему, штурман мертв.

— Что с ним?

— Изрешечена вся спина, пульс не прощупывается.

— Кровь идет?

— Не знаю, здесь все в крови.

— Все равно вынеси его в фюзеляж и перевяжи на всякий случай.

— Чем?

— Порви рубаху. Посмотри в аптечке йод и бинт.

Бородатый склоняется вперед.

— Механик! — Тот оглядывается. Бородатый взмахивает пистолетом, показывая в сторону Минина. — Помогите второму пилоту!

А, ну да, говорит себе командир. То, что он бортмеханик, они могли узнать и при посадке. Но, скорее всего, нас всех им показали заранее.

Пять тысяч сто. Командир чуть отдает от себя штурвал и выравнивает самолет. И тут же слышит распоряжение бородатого:

— Командир, правым разворотом курс двести. Занимайте эшелон пять четыреста.

Та-ак! Об этом он мог и раньше догадаться. В штурмана они тоже стреляли наверняка, все заранее просчитав. Так, чтобы пули достались только ему. Он нажимает педаль и слегка кренит полукруг штурвала. Потом оглядывается.

Усатый вслед за напарником тоже отступает в фюзеляж, давая возможность пройти второму и бортмеханику, которые, подхватив штурмана, осторожно несут его из кабины. Они исчезают за перегородкой.

— Вы правильно ведете себя, командир, — одобряет бородатый.

— В последнее время я редко падаю в обмороки.

— Командир, еще раз прошу — поверьте, я очень сожалею. И хотел бы сам узнать: что произошло?

— То есть?

— Вам было выделено пять миллионов. Вы их взяли. Следовательно, никаких неожиданностей не должно было случиться. Вы знали, на что шли, и дверь кабины должна была оставаться открытой.

Останин прилагает некоторые усилия, и челюсть у него остается на месте.

— Разъясните, что значит: я знал, на что шел?

Теперь уже бородатый мешкает и с минуту молча смотрит на командира. Но ничем не выдает своего изумления и вежливо разъясняет:

— Вас должны были предупредить, что вы полетите не по тому маршруту, который запланирован. Дверь кабины открыта, к вам заходят террористы, и вы под угрозой оружия выполняете все их требования. После завершения рейса вы спокойно возвращаетесь домой. Ни со стороны хозяина, ни со стороны властей к вам не может быть никаких претензий.

Командир медленно поворачивает голову и долго смотрит в глаза бородатому.

— Это для меня новость.

— Ваши действия для меня тоже новость. Значит, вы не получили такого предупреждения?

— Нет.

— Странно.

— Мне тоже странно. Потому что в этом случае я просто отказался бы от вылета.

— Я понимаю. — Он некоторое время молчит, изучающе глядя на командира. — Вы не спрашиваете, куда мы летим?

— Вы мне скажете.

— Вы мне нравитесь, командир.

— Вы мне тоже.

Что ж, это он может сказать. Чтобы, рискуя жизнью, захватить самолет, от человека кое-что требуется.

— Командир, мне не хотелось бы это говорить, но при малейшей вашей попытке что-то предпринять самостоятельно…

Ствол пистолета-пулемета, направленный прямо в живот командиру, весьма красноречив, так что говорить этого и не следовало. А у тебя, приятель, нервишки тоже на взводе. Командир усмехается.

— Разрешите узнать, как вас зовут?

— Зовите меня… Асланом.

— Ну, что ж, меня…

— Я знаю.

— Понятно. Хорошо, Аслан. Просто для вашего сведения. Пока мы с вами вели эти…задушевные беседы, у меня была сотня возможностей не предпринять, а сделать.

— Беда в том, что после этого ни я, ни вы предпринимать уже ничего и никогда не смогли бы. Так что не стоит, командир. Будьте благоразумны.

— Гусак всегда благоразумен, да всегда в щи попадает.

Некоторое время Аслан обдумывает его слова. У него красивое, мужественное лицо. Тонкие черные брови подвижны и красноречивы. К тому же он намного моложе, чем кажется. Борода его старит. Ему, скорей всего, не больше тридцати.

Потом кивает:

— Что вы хотите знать?

— Куда и кому идет груз?

— В Ичкерию. Или, если вам привычней, — в Чечню.

— Зачем же нужно было прибегать к таким рискованным, а главное — сложным комбинациям? Ведь чем сложнее план, тем больше шансов у него провалиться, вы-то это должны знать. И, как видите, он уже с ходу начал давать сбои. Ну, в Чечню для боевиков груз не пропустят. Но кто вам мешал зафрахтовать самолет до Ставрополя, Элисты, Махачкалы, наконец… Зачем было устраивать такой фейерверк?

— Груз могли задержать и конфисковать. Мы не хотели раньше времени указывать даже направление полета.

— Сейчас это направление известно любой уборщице в аэропорту.

— Ну… не я составляю планы. Да сейчас это уже не имеет никакого значения.

— Вы уверены? Одного выстрела с истребителя достаточно, чтобы разнести нас в клочья.

— Командир, над своей территорией истребители по своим самолетам не стреляют. Даже у нас. По крайней мере, такого прецедента пока еще не было.

— Как только мы окажемся над Чечней, такой прецедент может появиться. Мы не пассажирский лайнер. Мы — грузовик.

Тот пожимает плечами.

— Шанс всегда есть. Особенно если вы нам поможете. А я надеюсь, что поможете.

Ага. Ведешь ты себя не как дуролом в посудной лавке, а вполне вежливо и корректно. И, конечно, во имя великой идеи. Тем не менее ты, не поморщившись, убиваешь у меня штурмана. А уж о том, как это проделано… умолчим. Какую беду он вам сотворил? Клянусь, ты мне за это ответишь.

— Это почему?

— Командир, вы белорус.

— Этот хвост не от той кошки.

— Что вы этим хотите сказать?

— Ничего. Продолжайте.

Аслан молчит, морщит брови, думает. Потом продолжает:

— Если бы ваш народ вел борьбу за свою свободу, как бы вы поступили?

— Не могу вам сказать. Но в любом случае сначала бы постарался выяснить, что это за свобода и кому она нужна.

— Мы выяснили. Так почему нам отказывают в этом праве? Почему нас убивают, нашу землю разоряют? Разве мы развязали войну?

Почему ты мне задаешь эти вопросы?

— Начали вы.

— Только после того, как стало ясно, что никакими другими путями ни свободы, ни независимости мы не получим. И нам слишком хорошо понятно, почему. Нефть — вот в чем дело.

— Об этом я не берусь судить. Но вот что моему штурману она была не нужна, я уверен. И то, что он был целиком и полностью за вашу независимость, знаю точно. Тем не менее, его убили.

— Командир, если бы я не убил его, он убил бы меня. И вы это хорошо знаете.

Даже чужую вину на себя берешь? Ладно. И — я знаю? Да, знаю. Он пистолет из кобуры даже не пытался вытащить. Уж это я знаю точно.

— Я думал, вы сочувствуете нашей борьбе, командир.

— Я сочувствую.

— А помочь все-таки не хотите?

— Кто меня об этом спрашивал?

— Я спрашиваю.

— Как видите, помогаю.

— Да, но…

Пять четыреста. Курс двести. Привести самолет к горизонту. К горизонту.

— Командир, если бы вы имели хоть малейшее представление о том, скольких из нас убили. Танки, самолеты, вертолеты… Бомбы и снаряды — в своей стране, на своих детей. В бою я беззащитного убивать не стал бы.

А не в бою — можно?

Командир молчит.

— Командир, я перевязал штурмана. Но и меня перевязали.

Командир оглядывается. В дверном проеме стоит второй пилот. Он поворачивается боком, и командир видит его связанные за спиной руки.

— Бортмеханика — тоже.

— Штурман жив?

— Мертв.

Бывают доводы, которые убеждают крепче слов самого Господа Бога.

11

Целую вечность командир сидит неподвижно, глядя в пустоту перед собой пустым же, ничего не видящим взглядом. Затем спрашивает ничего не выражающим голосом:

— Зачем же вы связали моих ребят?

Его страж неохотно разъясняет:

— Когда они потребуются, их пригласят. Им ничего плохого не сделают. Их даже накормят.

— Да, я уверен, что сейчас у них аппетит разыгрался.

Аслан морщится.

— Мы не можем рисковать.

— Конечно. И вы уверены, что я смогу вести самолет без штурмана, бортмеханика и второго пилота?

— Любой командир это может сделать.

— Вы задаете мне все больше задачек. Не боитесь переборщить?

— Командир, давайте не будет угрожать друг другу. И вы, и я отлично понимаем, на что мы способны. Можете поверить, что держать вас под дулом пистолета радости мало. Даже меньше, чем вам находиться под ним.

— Ваша деликатность делает вам честь.

— Я предпочел бы иметь вас если не другом, то хотя бы не врагом.

— Ваши методы завоевывать дружбу впечатляют.

— Когда мы добьемся независимости и у нас отпадет необходимость прибегать к таким методам, я устрою пир горой. Заранее приглашаю вас на него, командир. Вы убедитесь, что у нас есть и другие методы.

Останин молчит.

— Принимаете приглашение, Николай Васильевич?

Вот как близко мы знакомы. Когда успели?

— Нет.

— Почему?

— Даже царский пир мне штурмана не вернет.

— Будьте справедливы, командир. В его гибели и ваша немалая доля вины. Пусть даже и невольная. Но и мы ведь не вольны.

— Чего вы от меня добиваетесь?

Аслан поворачивает голову к двери.

— Идрис! Карту!

Почти мгновенно на пороге возникает Идрис — самый младший, почти мальчишка. Он протягивает Аслану аккуратно сложенный пакет. Тот передает его командиру.

— Вот маршрут, по которому мы должны пройти.

Командир разрывает пакет. Так. И карта у них подготовлена. Прямая линия от Уральска до Гудермеса.

Аслан протягивает ему еще один листок. Мелкомасштабная карта, стометровка. Район Гудермеса. Красным квадратом очерчен участок с проходящим по нему шоссе.

Вот место, куда мы должны долететь.

Командир внимательно рассматривает карту. Аслан протягивает третий листок — схему.

— Вот кроки местности, где мы должны сесть.

Прямая дорога, примерно пять-шесть километров длиной. Начинается от разрушенного одинокого дома, расположенного справа. Ориентир характерный — одна-единственная стена. Даже прилично нарисована: один оконный проем цел, второй срезан наискосок. Почти посредине участка находится идеально круглый водоем и вокруг него — пирамидальные тополя. Конец шоссе круто, почти под прямым углом, сворачивает на север.

— И вы уверены, что я это найду?

— Да.

— Без штурмана?!

— Командир, вы долго летали на съемке. Значит, умеете хорошо ориентироваться на малых высотах. И значит, при желании это для вас не составит большого труда.

Останин решает больше ничему не удивляться.

— Уважаемый Аслан, на малых высотах я летал на самолете Ан-2. А между Ан-2 и Ан-26, как выражаются одесситы, две большие разницы.

— Но если вы постараетесь, вы это сделаете.

Да уж.

— Я похож на Бога?

— Командир, не надо меня проверять. Ладно? До такой степени я осведомлен.

— Ваша уверенность…

— … делает вам честь.

Командир секунду смотрит на него молча, потом говорит:

— Сомневаюсь. Ни на чем не основана, так точнее.

— Это неважно. Включите автопилот. Наденьте наушники. Слушайте, но не отвечайте. Внутренняя связь в вашем распоряжении. Если вас уж чересчур допекло, можете власть поматериться, я стерплю.

— Я тоже.

И он пристраивает наушники на голову.

Останин включает автопилот. По барабанным перепонкам ударяет голос диспетчера:

— Атлантида-контроль — 26678! Почему изменили курс? Отвечайте! 26678! Ответьте. Ваш прямой — сорок восемь градусов, удаление семьдесят. Почему возвращаетесь?

— Определитесь, где мы находимся, — приказывает Аслан командиру.

— Мне нужны штурманские принадлежности. Портфель, транспортир, навигационная линейка, карандаш.

— Идрис, подай, — не оборачиваясь, бросает тот пареньку, все еще стоящему в ожидании за его спиной. Портфель и все остальное появляется на коленях у пилота чуть ли не одновременно с распоряжением Аслана. Проворный паренек. Командир опускает портфель на пол кабины слева от себя, пристраивает планшет на штурвале, кладет на него карту, на нее — транспортир, ставит на карте точку и проводит до нее прямую от аэродрома. Затем откладывает расстояние и показывает Аслану.

— Как мы пройдем Уральск?

— Километрах в тридцати восточнее.

Тот кивает.

— Хорошо. Минуем — выходите на маршрут.

А наушники по-прежнему зовут:

— 26678, ответьте! 26678, ваши действия? Ваш маршрут? 26678…

— Аслан, вы раньше имели какое-то отношение к авиации? — спрашивает командир. — Я, конечно, имею в виду не такие прискорбные случаи, как этот…

— Можно сказать и так.

Пустышка. Что ж. Это я в любом случае выясню.

— Откуда вы так хорошо знаете русский?

— Долго жил в России.

— Где?

— В Москве. Родители там жили. Ну, чтоб вам не задавать лишних вопросов: окончил университет, работал в министерстве, экономист. С удовольствием занимался бы своим делом, но бойцы сейчас нужнее. В армии был десантником.

Десантник. Худо. С десантником-профессионалом иметь дело в его положении не намного приятнее, чем с пилотом-профессионалом. Скорее, наоборот. Но хоть это прояснилось. А с пистолетиком ты не расстаешься. Держишь на взводе. Дружеская беседа кошки с мышкой. Такой миленький задушевный разговорчик.

Вообще-то, он это знал и раньше. Не опасность страшна. Ожидание опасности выводит человека из себя и влияет угнетающе. А когда видишь ее и знаешь, в чем она заключается, начинаешь думать и действовать. Сейчас он думает холодно и спокойно. Почти спокойно.

Он не желает, чтобы на борту его судна кто-то командовал им. Во имя каких бы соображений и целей это ни делалось. Он отвечает за экипаж и за самолет. Может, эта задачка и поскромнее, чем отвечать за свободу и независимость, но ему не нравится, когда в борьбу за эту независимость его суют силком.

Штурман убит. Второй и бортмеханик связаны. У самого руки прикованы к штурвалу, а ноги к педалям. Ну, сейчас не прикованы, машину ведет автопилот, но от этого не легче. Он один, против него трое вооруженных и хорошо натасканных в своем деле профессионалов. Было у них время поднатореть. Помощи ему ждать неоткуда. Но ведь и он не подарок. Пускай он не владеет приемами самбо-ямбо, каратэ и фуетэ, но ведь Бог силушкой не обидел. И не он ворвался в чужой и поэтому все-таки пугающий дом, а к нему вломились. Он в своей тарелке и в своем праве. Кое на что неожиданное и непредвиденное и он способен.

И все-таки, все-таки. Не ниндзя и не супермен. Нормальный человек, попавший в идиотское положение.

Будь он в машине один, может, он и не стал бы так уж протестовать против этой незапланированной прогулки. Но что, если после приземления этим ребяткам взбредет на ум почесать руки и пустить в расход всех остальных? В охотку они уже вошли. И никакие их обещания и успокоения гроша ломаного не стоят. Даже если эти вполне искренни, могут найтись другие, менее покладистые.

Те, кто устраивает заварушки, как бы они ни назывались: революции, контрреволюции, освободительные войны или борьба с национализмом и сепаратизмом — никогда не спешат подставлять свои лбы под пули. Расхлебывать приходится таким, как ты да вот эти ребятки.

Плевать мне на ребяток. Моя задача — избежать пули самому и выручить экипаж. Все остальное пусть хоть в тартарары летит. Тебя не спросили, желаешь ли ты во всем этом участвовать или нет, так пусть и не рассчитывают ни на твою благодарность, ни на твою совесть.

Это не твоя война.

Ты должен все переиначить.

Так что же ты сидишь и раздумываешь? Отчего медлишь? Вставай, перевяжи их, к чертовой матери, и дело с концом. Это ведь совсем не сложно. А потом вези их хоть в Чечню, хоть в Уральск на расстрел.

Расстрел-то тут при чем?

При том.

Все же сволочное дело. В чужом пиру похмелье.

Заткнись. Вязальщик! У самого в пузе ствол торчит, а туда же…

Если для того, чтобы спастись нам, потребуется убить их, я это сделаю. Все.

Вот только бодливой корове Бог рогов не дает.

Дает, дает. Тот, чьи планы и намерения известны, всегда проигрывает. Не спеши. Думай. Жди. Время у тебя есть. И уже сквозь смуту что-то брезжит.

— Атлантида-контроль — борт 26678. Ваш обратный триста пятьдесят, удаление девяносто. Если слышите, сообщите, почему изменили курс. Сообщите маршрут. Борт 26678…

— Покажите, — говорит Аслан.

Командир ставит точку на карте. Она почти рядом с не им проложенным маршрутом.

— После выхода на линию пути смените курс.

— Понял.

Ровный гул двигателей. Он словно прилип к обшивке самолета, они стремительно уносятся в ночную неизвестную даль, на юг. Под ними иногда мелькают редкие огоньки. И при всем неуважении к земле командир сейчас им завидует. Завидует тем людям, которые в уюте этих огоньков читают книги, смотрят телевизор или пишут письма друзьям. Или страдают бессонницей. Но им не приходится решать такие головоломки, какими занят он. Им не нужно искать выход из безвыходного положения. Счастливчики. И никто из них даже не подозревает, что там творится над ними, в бесконечном небе. И никто пальцем не шевельнет, чтобы ему помочь.

Несущиеся с бешеной скоростью навстречу самолету звезды неподвижны. Но и в своей скорости, и в своей неподвижности они знают свой путь. А вот он заблудился. Или его заплутали, да так, что и просвета никакого.

Кедров обо всем этом знал? Не мог не знать. И заранее вычеркнул их из списка?

А какая роль отведена их полонителям, если и они всем происходящим поставлены в тупик?

Да какое тебе до этого дело, с раздражением думает командир, протягивая руку к автопилоту и чуть доворачивая машину. Почему ты снова и снова возвращаешься к одному и тому же? Какая связь между тобой и теми, кто на тебя напал, кроме единственной — избавиться от них любым способом и при возможности отплатить той же монетой, какой тебе уплачено? Что, если ты поймешь, какие во всей этой неразберихе играют роли Кедров, заказчики, твои вертухаи и ты сам, так это поможет тебе освободить себя и экипаж? Не связывай одной веревочкой несвязуемое. Думай только о своих проблемах. Задачка проста — убить убийц.

Решение чуть сложновато.

12

Сколько раз за свою жизнь поднимался Останин в ночное небо и, как одинокий странник, обходил свои необъятные владения от Полярной звезды почти до Южного Креста! Как пастух, пересчитывающий свое стадо, или часовых дел мастер, проводящий смотр после хорошо выполненной работы, он всякий раз убеждался, что все в его хозяйстве как следует отлажено, находится на своих местах, ничего не пропало и действует в согласии с предписанными законами.

В хозяйстве и сейчас идеальный порядок. Мерцающая россыпь звезд, как ей и положено, поддерживает и баюкает свою младшую и потому особенно оберегаемую сестренку Землю, вставший в полнеба месяц подсвечивает ей дорогу, сама Земля понемногу укутывается невесомым, почти прозрачным флером слоистых облаков, который по мере ночного похолодания становится все плотнее. А потом взойдет солнце и, как обычно, примется за свою изначальную неустанную работу — освещать, греть, растить…

И все же механизм лишь внешне, лишь издали кажется исправным и хорошо отлаженным. В нем завелась червоточина.

Человек развил в себе величайший дар общения, приспособил под средства коммуникации письмо, телеграф, телефон, лазерную технику, поезда, самолеты; казалось бы, чем дальше, тем больше он должен быть связан с себе подобными нерасторжимыми узами взаимопонимания, но чем развитее становится речь, чем совершеннее связь, тем в большем одиночестве он оказывается среди себе подобных. Непонимание становится всеобщим, тотальным, необратимым не только между народами, государствами, людьми — каждый отдельный человек сам себя понимает все меньше и меньше. Как бы ни убеждали в обратном философы, психологи, социологи, несокрушимыми рядами выстраивая свои неопровержимые теории, истина все-таки состоит в этом.

Уж не потому ли так происходит, что человек изначально повел себя в своем крохотном — а он ох какой крохотный, уж Останину ли в этом было не убедиться — домике, как слон в посудной лавке, совершенно не заботясь ни о лавке, ни о самом себе, и природа в конце концов инстинктивно встала на свою защиту и решила руками самого же человека избавиться от человека? По тому самому принципу, по которому если Бог решает кого-то погубить, то он прежде всего лишает его разума? А ведь для этого не обязательно избавлять от рассудка: чтоб агония не затягивалась и он не погубил все окончательно, достаточно ускорить процесс. Всего лишь, поскольку ему так уж невтерпеж, дать преждевременные знания.

Трагедия людей знающих извечно состоит в том, что они и в окружающих предполагают ум, но их знания всегда применяют хитрозадые дураки по-дурацки. Исключения здесь крайне редки. Так, может, это и не трагедия вовсе, а вполне самоорганизующийся природный механизм, ничем не отличающийся от таких процессов, как кристаллизация, сублимация, реакция замещения или вытеснения? И он, Останин, пылинка, попавшая в эту вселенскую катастрофу уже под занавес, чтобы превратиться в отработанный продукт, как разлагается и превращается ненужный хлам в первоначальные частицы, тем не менее, пытается шебуршиться?

Какое тебе дело до вселенских катастроф?

Такое, что с ума сойти, если задуматься о не вселенских. Вселенские — статистика, свои — простреленная или поджаренная шкура. А это, знаешь ли, болезненные штуки. И ум, и шкура протестуют, они не хотят об этом ничего знать.

Уфа вползает слева на экран локатора V-образным светлым пятнышком, как крылья бабочки-капустницы. И медленно ползет по зеленоватому кочану, совершенно не считаясь с тем, что самолет в это время проносится в небе мимо нее со скоростью, превышающей треть звуковой. Впрочем, земля всегда безнадежно отстает от событий, происходящих в воздухе.

Командир поднимает руку и переключает радиостанцию на позывные Уфы. И слышит голос Балабана:

— 426544 — Уфа-контроль, пять четыреста, пролет точки, выхожу из зоны через двадцать минут.

— 42544, следуйте пять четыреста, траверз Бавлы доложить. — И через секунду: — У вас есть связь с бортом 26678?

— Пять четыреста, траверз доложу. Нет.

— Попробуйте с ним связаться.

Балабан зовет:

— 26678, ответьте борту 42544!

Командир косится на Аслана, тот отрицательно качает головой. Командир отворачивается и снова застывает неподвижно, глядя немигающим взглядом на звезды прямо перед собой.

— 26678…

Эх, Слава. Ответил бы. И единичку убавил бы, и поболтали бы мы минутку о твоем дне рождения или о том, как оттрепать штурману уши…

— Не отвечает. Уфа-контроль, а что с бортом?

— Он идет в южном направлении следом за вами, на вызовы не отвечает.

— Что-о?!

— Конец связи. До выхода.

— До выхода, — медленно произносит он, и в его голосе слышится недоуменная растерянность. — До выхода, — повторяет он машинально.

— Вы вышли на линию пути? — спрашивает командира Аслан.

— Не знаю.

— То есть, как не знаете?

— Настройка и управление компасами, локатором, пеленгатором расположены на приборной доске штурмана, — скучно сообщает командир. — Я со своего места настроить их не могу, а без этого определить, где мы находимся, невозможно. Развяжите второго пилота и разрешите ему занять место штурмана.

Аслан думает. Потом говорит:

— Нет. Сходите и настройте сами.

Командира так и подмывает спросить: настолько трусите?

Но он сдерживается. Отстегивает ремни, медленно поднимается, медленно поворачивается, медленно идет к штурманскому столику. Он обводит пристальным взглядом фюзеляж. У борта на сиденьях рядком, как на посиделках, расположились усатый, бортмеханик, второй пилот, Идрис.

Командир чуть мешкает, внимательно присматриваясь. Второй пилот, заметив Останина, быстро ведет подбородком к правому плечу и чуть скашивает глаза, показывая вниз, за спину.

Потом распрямляется и смотрит на командира вопросительно.

Останин поворачивается, откидывает штурманский столик.

Сиденье штурмана в крови. Останин вытаскивает из кармана носовой платок и осторожно вытирает его. Потом переворачивает испачканную тряпицу, складывает в несколько слоев и трет более тщательно. Испачканный платок кладет на блистерное стекло и занимает место штурмана.

Он перестраивает первый компас на Уфу, второй — на Самару. Устанавливает канал Самары на станции ближнего наведения, локатор переключает на дальность 250 километров.

Сняв показания приборов, он переносит их на карту и ставит точку места самолета. Снова пристально поглядев на второго пилота, который и при его возвращении проделывает те же малопонятные манипуляции, командир поднимается в свое кресло.

— Где? — склоняется к нему Аслан.

Командир указывает отмеченную точку.

— Сто пятьдесят километров восточнее Самары. Двадцать километров восточнее линии пути.

Тот смотрит на карту.

— Покажите по локатору.

Останин показывает.

— Ладно, — говорит Аслан и откидывается в кресле. Потом возвращается к тому, что не дает ему покоя: — Командир, вы ведь должны знать, что Чечня никогда добровольно не присоединялась к России. Когда-то нас завоевали большой кровью.

— Я слышал о Шамиле, — сдержанно говорит тот.

— И отпускать без крови не желают.

— Что вам даст независимость, если с севера — Россия, а с юга — Грузия?

— Мы хотим жить своей головой, а не по чужой указке, как бы хороша она ни была, — почти слово в слово повторяет он уже давно пройденное Останиным. — Но она и плоха. Вы не согласны?

— Почему же. Хуже некуда, хоть и говорят, что не бывает так плохо, чтоб не могло стать еще хуже.

— Вам повезло — у вас все обошлось без бойни.

— Да уж. Позавидовал слепой глухому. — Не хочется ему решать мировые проблемы, и все тут. — Вышли на вашу линию.

Он доворачивает самолет на курс 205 градусов. Конечно, надо бы учесть и ветер… да черта ли ему! Точность нужна, когда самолет идет по нормально запланированному маршруту в нормальных условиях. Они же несутся, как шизанутые подвыпившие фендрики, без руля и ветрил, неизвестно куда. Эх, хочу, так получу! Не бывает так. За каким-нибудь углом обязательно да нарисуется полковник.

— Не понял.

— И не надо. Вам приходилось убивать?

Аслан с минуту молчит.

— Приходилось, — неохотно говорит наконец. Он колеблется. — Когда аул Джафара был уничтожен ракетным огнем, мы заметили номер вертолета. Потом его захватили.

— Кто такой Джафар?

Аслан указывает большим пальцем поднятой левой руки за плечо, в сторону фюзеляжа.

— С усиками. Мой друг. Отец, мать, две сестры, жена, трое ребятишек — все погибли.

— Он стрелял в штурмана?

— Я.

Не мог ты этого сделать. Слишком мало было времени. В кабину ты ворвался первым. Что ж, благородно.

Как они пронесли оружие на самолет? Или — оно уже здесь находилось, припрятанное в ящиках?

Много вопросов, на которые его обязательный собеседник ответить явно не пожелает. Ладно, не будем их и задавать. Тем более что к стоящей перед тобой задаче они никакого отношения не имеют.

— Неважно кто…

— Неважно. Идрис его младший брат. Только они двое и остались…

— Вы уверены, что второй пилот и бортмеханик в безопасности?

— Уверен. Кровная месть — не всеобщее уничтожение. К тому же у вас ее значение сильно преувеличивают. Наша цель — свобода. Это выше мести.

Да будь вы все неладны! Все поют одну и ту же песню испокон веков. Сколько можно верить сказочкам?! Свобода! Да что такое свобода? Свобода — лгать, воровать, грабить, мучить, унижать и убивать. Не было и нет свободы просто мирно жить. И не будет. Пряников на всех никогда не хватает.

Вот она, ваша свобода, — лежит на полу за кабинной переборкой.

Но если я не последний осел, то второй пилот давал мне понять, что связанные руки у него свободны. С его способностями это возможно. Неужто отец с мамой такому пустяку его не обучили? И вот эта-то свобода — нечто ощутимое и реальное. Если так, то наши шансы повышаются. Но что это ему дает?

Пока — ничего. Против пули даже свободные руки слабоваты.

Не профукай только все так же бездарно, как один раз уже сделал.

Что ты можешь?

Бросить самолет в пике, после чего твой соседушка распластается на потолке, как муха. Приятная картинка. Вот только потом машину надо будет из него вывести, а это вряд ли окажется тебе по плечу с мешком… этого самого, когда оно отлипнет от потолка и повиснет на штурвале.

Свалить самолет на крыло или заложить такой вираж, чтоб глаза у всех на лоб полезли?

Это можно. Если крылья выдержат.

Из всех — реальный шанс: болтанка.

Вот эту-то возможность он и рассматривает со всех сторон бесконечно. Ему нужен не одноразовый трюк, при котором что-то то ли будет, то ли нет. Ему нужно действовать наверняка. А болтанки им не избежать.

13

Раздрай, случившийся с бортмехаником Михаилом Бурлаковым в результате всех этих несуразностей, начинает помаленьку образовываться и утрясаться. Михаил оглядывает самолет, второго пилота, своих пленителей-сторожей-охранителей пусть все еще и довольно диким, но постепенно проясняющимся взглядом. Калейдоскоп последних невозможных и необъяснимых событий начинает стабилизироваться в его голове и обретать хоть какой-то смысл.

— Это… что? Выходит… они нас захватили? — задает он Геннадию кристальный по своему логическому обоснованию вопрос.

Глаза у него голубенькие, как незабудки, и смотрят доверчиво. Он глядит на второго пилота. Он передергивает кистями рук, пытаясь ослабить стягивающую их бельевую веревку. Веревка жмет, но главное — вызывает страшное раздражение своей инородностью, своей несовместимостью с тем, что он привык и должен делать и что происходит в эту минуту.

— В способности делать правильные выводы из немногих фактов тебе не откажешь, — одобряет Гена.

— Но — зачем?

— Вопрос вопросов. Как «быть или не быть» Шекспира.

— Я его знаю? — сбивается с мысли Михаил.

— Вряд ли.

Михаил морщит лоб, припоминает.

— Это тот тип, который тысячу лет назад писал всякую заумь? — Интеллект бортмеханика не относящимися к практическим делам сведениями явно не обременен. — Чего ты мне его суешь? Он что — нам поможет?

— Не поможет, — соглашается Минин.

— Ну и нечего тогда приплетать всяких там… Зачем они убили штурмана?

— Спроси у них.

Механик поворачивается к Джафару.

— Зачем вы убили штурмана?

Тот молча косится на него и отворачивается.

— Вот это гадство! — изумляется Михаил одновременно тому, что штурмана убили, и тому, что на простой вопрос ответить не могут. И хоть сам он сидит связанным, до него все еще никак не доходит, что все это всерьез и его самого тоже касается. — А нас зачем связали?

И вдруг его поражает: как это он, такой здоровущий, позволил себя связать? Да он здесь все мог разнести в щепки, а он и пальцем не шевельнул. У него даже рот открывается, когда он постигает всю эту несообразность. Он с недоверием поворачивает голову, пытаясь заглянуть себе за спину.

— Во блин! — говорит он.

— Эх, Миша, Миша! — говорит второй пилот.

— Что «Миша, Миша»? — пыхтит тот: заглянуть за спину не удается, и он бросает эти попытки. — А как полетит самолет без штурмана, бортмеханика и тебя? Они соображают это или совсем опупели?

— Летит.

— И долго пролетит? — с ехидцей спрашивает он. — Это вам что — телега с лошадью? Шуточки нашли!

— Мой грех, мой грех, — удрученно согласился Гена. — Недоглядел.

— Что ты мне смешки все строишь?! — сердится Михаил. — Дело-то серьезное!

— Еще бы. Только я тут при чем, а, Миша?

— Ты тут ни при чем, — вынужден тот согласиться. — И все-таки это никуда не годится! Надо что-то делать.

— Ты попал в самую точку.

— Но что?

— Не знаю.

— Командир молчит, второй — не знает, эти два дундука воды в рот набрали, я тут пеньком торчу. А самолет, того и гляди, хлопнется. Я даже не знаю, сколько из каких групп керосина выработано. Вот так хорошенькое дело!

— Миша, какой, к дьяволу, керосин?! Ты хоть понимаешь, что говоришь?

— Понимаю. На этой машине из правой группы баков выработка идет всегда быстрее, я это давно заметил… И еще…

— Миша, — болезненно морщится второй пилот, — прежде чем дело дойдет до керосина, нас эти два добрых молодца трижды пристрелят.

— Ну да? — говорит Миша недоверчиво.

— Да.

— И кто поведет машину? Господь Бог? А кто ее сажать будет?

— Миша, вон туда взгляни, — кивает Гена на пол, где лежит тело штурмана.

Тот смотрит.

— Вот это… — тянет он.

— …гадство, — подсказывает ему Гена. — Самое настоящее, Миша. Первостатейное.

Их стражи в разговор не вмешиваются. Они сидят по обе стороны от пленников и смотрят перед собой отсутствующими взглядами. Может, получили такое указание, а может, разговор их действительно не интересует. Дело, в которое он ввязались, дает им немало пищи для собственных размышлений.

Минин звеняще думает: о том, что руки у меня свободны, ни один из них не догадывается. Если въехать в горло кулаком вот этому шибздику, он и опомниться не успеет, как оружие окажется в моих руках.

Да, но…

Вот именно — но. Усатый-то мгновенно всадит в тебя всю обойму, а в ней не меньше тридцати патронов. Хватит и на тебя, и на механика. Как говорит Миша: гадство. И командира никак не предупредишь…

— Такого со мной еще ни разу в жизни не делалось, — сокрушенно говорит Бурлаков.

— Неужели? — не верит ему Гена.

— Да.

Миша опускает голову.

— Была б здесь Верка… — бормочет он.

— Кто это? — спрашивает Гена.

— Моя жена.

— Она всегда знает, что делать?

— Всегда.

— Завидное качество. Напрасно ты ее в полет не взял, — серьезно попрекает он Мишу.

Механик, по всей видимости, всерьез обдумывает такую возможность, потому что глаза его загораются, но быстро отказывается от нее как от не предусмотренной руководством по летной эксплуатации самолета и вообще глупой затеи.

— Ну да, тебе лишь бы язык почесать, — раздраженно говорит он, потом спрашивает: — А что все-таки об этом думает командир?

Безнадежен, сдается Геннадий. Он еще попытался прикинуть, сможет ли механик быть хоть чем-то полезен, когда дело дойдет до настоящей заварушки, но сейчас же даже от мысли об этом отказывается. Если тому приказать: бей! — он обязательно спросит: куда? Нет, на механика рассчитывать не приходится.

Думай, голова, шапку куплю.

— Ну, брат, у тебя действительно ума палата, — качает он головой.

— Я не хвастаюсь своим умом, как некоторые, — огрызается бортмеханик. — Но делать все равно что-то надо. Не сидеть же, сложа руки.

— Займись рычагами управления, — грустно советует Гена.

— А ты меня развяжешь?.. Мать моя вся в саже и не моется!.. Ну, скажу я вам… Приехали…

— Да уж, — соглашается Гена.

— Вот!

Он набычивает голову и упирается в пол сердитым и расстроенным взглядом. На своем рабочем месте бортмеханик всегда знал, что и когда надо делать. Он знал, какой процент тяги дать двигателям при взлете, при работе на номинале или крейсерском режиме, при заходе на посадку и посадке. Какую держать температуру масла и газов, как не допустить неравномерной выработки топлива из баков, что предпринять при отказе генераторов или пожаре на самолете. Но он и всегда получал на каждый случай совершенно точные и четкие распоряжения от командира или второго пилота. А сейчас не то, что никаких указаний не поступало, — никто сам не знал, что происходит и как же в конце концов надо поступать.

А вот будь жив штурман, тот наверняка знал бы, как выйти из положения. Он всегда все знал. Надо ж, убили! Хороший был штурман, культурный. Рассказывал о всяких таких вещах. И не заносился, как некоторые. Строят из себя.

Штурман всегда знал, что надо делать. Жена бортмеханика всегда знала, что делать. Командир самолета тоже всегда знает, что делать. Но его не принято об этом спрашивать, пока сам не скажет. А как он скажет, если его здесь просто нет?

«А вот взять, откатить рампу да включить транспортер, — мстительно думает механик. — То-то удивятся, когда пол у них из-под ног в люк поедет! Шутка в деле».

Бортмеханику неуютно и мусорно. Но мысли в его голове ворочаются.

Самолет несется в безоблачном небе на юг сквозь звезды и гул собственных двигателей. Командир склоняется к боковой форточке и внимательно смотрит вниз, на землю. Ни единого огонька. Плотный белый слой облачности нижнего яруса до горизонта — как пуховая перина. Если на нее упасть, не провалишься, она прогнется и подбросит тело, как батут.

Командир отворачивается от форточки, наклоняется вперед, к приборной доске, и приглушает реостатами свет в кабине. На приборах, расположенных на панелях и щитках, — неяркий красноватый отблеск. Белый свет он полностью выключает.

В наушниках слышатся спокойные переговоры находящихся в воздухе бортов с диспетчерами аэропортов, изредка — между собой, когда штурманы уточняют скорость и направление ветра или наличие по маршрутам грозовых очагов.

Борт 26678 никто не вызывает и не пытается связаться.

Не так уж и невозмутим начальник тройки, как хочет показать.

— Вы хорошо ознакомились со схемой посадки? — спрашивает он Останина после долгого молчания. Видимо, сомнения, поселенные командиром, гложут и его.

— Хорошо. Да, хорошо.

— И тем не менее утверждаете, что не сможете найти это место и сесть?

— Утверждаю.

— Разъясните.

Командир разъясняет:

— Вы предлагаете сажать самолет на шоссе, никак не предназначенное для таких целей. Никто не знает, выдержит ли оно тяжесть самолета, а главное — оно слишком узко. Малейший сбой, и… Но это бы еще полбеды. Как прикажете найти нужный участок, если там нет ни приводных радиостанций, ни локаторов, ни пеленгаторов, ни посадочных систем? Да с нашей скоростью, когда вблизи земли и разглядеть-то ничего невозможно?

— Но вы летали ведь на аэросъемке!

— Летать-то я летал, да я не штурман.

— Любой пилот знает столько же, сколько штурман, и чуть больше.

— Понятно. Сразу видно, что вас инструктировал пилот высокого класса, а такие люди всегда склонны свои достоинства приписывать и другим. Но если бы он был классом чуть пониже, то хотя бы поставил вас в известность о том, что одновременно пилотировать самолет и вести визуальную ориентировку — задачка чуть посложнее, чем… Ладно, не будем. Найти нужный участок на малой высоте да при нашей скорости — немыслимо. По крайней мере, для меня. Вот он бы сделал, — показывает он через плечо большим пальцем руки. — Но вы поторопились.

— Поверьте, мне очень жаль, что так получилось.

— Ваши сожаления ничем не помогут ни ему, ни мне, ни вам. Так что можете спокойно засунуть их себе в… Извините.

— Ради идеи иногда приходится жертвовать…

— Плевать мне на идеи. Слишком хорошо я знаю им цену. Ни одна идея не стоит человеческой жизни. Идеи должны служить человеку, а не наоборот.

— Ну… Тут я с вами не согласен.

— Я никого не принуждаю соглашаться. Оставим это.

— Вы можете предложить какой-нибудь выход из создавшегося положения?

— Нет.

— Подумайте. Как там ни верти, мы в одной лодке.

— Не я создал эти проблемы.

— И все-таки… я прошу вас подумать. — На какое-то время он теряет самообладание. — Вполне возможно, — цедит он сквозь зубы, — что у вас появится соблазн отвезти нас не в Чечню, а куда-то в другое местечко. Не поддавайтесь ему. Вы обязаны пролететь над Гудермесом. А я и мои ребята его ни с чем другим не спутаем.

— Принял к сведению.

Уютный полумрак кабины. Комнатное тепло, хотя за бортом минус десять. Мерцание звезд на остеклении. Спокойная обстановка, джентльменский разговор. И ночь, и ночь, и ночь…

Мечтай и размышляй.

Командир проверяет по топливомеру остаток топлива и расход его по группам баков. Из правой выработка идет быстрее. Он отключает их, чтобы выровнять запас керосина в левом и правом крыльях.

Он смотрит на своего ангела-хранителя. Его лицо застыло в полумраке, и на черной бороде красноватый отблеск. Впечатление неправдоподобное и странное. Чтобы напомнить о себе, что мистика и чертовщина не по его части, пилот нажимает кнопку внутренней связи. Голос его звучит буднично и сухо, как монолог судейского, зачитывающего приговор:

— Через несколько минут мы войдем в зону действия Самарского диспетчерского пункта. Насколько мне известно, и в ней, и в Волгоградской расположены солидные средства ПВО. Могу заверить: ребята это серьезные и слишком уж шутить не склонны. Если мы по-прежнему и дальше вот так молча будем переть на стенку напролом, они могут обидеться. Боюсь, они врежут нам так, что от нас не только мокрого — сухого места не останется. Мне как-то, знаете, не по себе кончать так жизнь в разгаре цветущих лет. А вам?

Аслан поворачивает голову и долго смотрит на Останина, словно пытаясь что-то прочесть по его лицу.

— Что вы предлагаете, командир?

— Сначала я хотел было предложить сообщить земле, что с нами в действительности происходит…

— Это исключается.

— Я не договорил. Это исключается не потому, что вы налагаете запрет. Просто сейчас в этом нет никакого смысла. О том, что произошло, они уже знают совершенно точно. Просто такое сообщение н а м ничего не дает. Ведь вам надо, чтобы нас хотя бы по глупости не сбили, не так ли?

— Так.

— Впереди нас минутах в двадцати лета примерно этим же курсом идет мой друг. Если я попрошу его докладывать пролет контрольных точек и нашим бортом, это он сделает. Скажем, наш пролет он будет докладывать минут на десять раньше своего или позже.

— Что это даст?

— На какое-то время собьет с толку наземные службы. Пока они разберутся, в чем дело, истребителей не пошлют и ракеты пулять не станут.

— Почему вы все время твердите об истребителях? Ведь раньше их никогда не поднимали!

— И у вас есть стопроцентная гарантия, что так будет и впредь?

— Нет.

— А что вы будете делать, если нас возьмут в клещи и поведут на любой аэродром?

Тот молчит.

— Я спрашиваю — что? Станете палить мне в спину?

— Не стану.

— А что станете?

Молчание.

— А ваши дружки-приятели?

Молчание. Командир несколько секунд смотрит на Аслана в упор. Тот опускает голову. Командир отворачивается.

— Так что?

— Как вы это сделаете? Ваши переговоры услышат.

— Это мои проблемы.

— Но никаких сообщений о захвате самолета.

Командир пожимает плечами. Он протягивает руку и устанавливает на щитке радиостанции частоту Самарской зоны диспетчерской службы. И почти сразу же слышит голос Балабана, докладывающего пролет Курумоча. Он выжидает минутку и нажимает кнопку внешней связи.

— Слава, плюс три.

— Понял.

Командир снова тянется рукой к щитку станции и прибавляет к частоте, на которой работает контроль Самары, три единички. Нажимает кнопку.

— Николай, — говорит он. — Доложи мой пролет через десять минут, а выход из зоны за десять до своего. Так же Волгоградскую.

— Понял.

— Сам.

— Понял.

— Конец.

Останин снова устанавливает частоту Самары. Этим способом пилоты частенько пользуются, когда надо сообщить друг другу о житейских новостях, каверзах начальства или просто поболтать. Смена частот — чтобы не мешать другим бортам, выходящим на связь, и чтобы не возбуждать излишнего любопытства. В этом случае Останин просто вспомнил давнюю договоренность со Славой о связи в случае каких-то неприятностей на борту. Сейчас он сообщил, что борт захвачен тремя террористами, он не хочет, чтобы вмешивалась земля, поскольку это может только ухудшить положение, и справиться рассчитывает своими силами.

Конечно, Останин и сам не слишком верит в возможность посылки на их перехват истребителей. Но умников только в радости мало, на беду их всегда хватает, вон стоит взглянуть на сидящих в машине, в том числе и на него самого. Он и без того в… этом самом… по уши, а случись такое…

Палачи и жертва, скованные одной цепью… Миниатюрная копия страны с тысячелетней историей. И жертве всегда приходится спасать палачей…

Ну, Славе он сообщил, как у него обстоят дела. Да толку… Если до этого дойдет, сообщения с его борта, может, чего-то и будут стоить, хотя и сомнительно…

Аслан спрашивает:

— Что значит — плюс три?

— Частота, на которой работает Самара — 131, 1. Плюс три — 134, 1.

Видимо, ответ его удовлетворяет, потому что больше он вопросов не задает. Он откидывается на спинку сиденья и смотрит сквозь лобовое стекло на примерзшие к нему капли звезд.

Через несколько минут в наушниках слышится голос Славы Балабана:

— 26678 — Самара-подход, пять четыреста, пролет точки.

Судя по всему, диспетчер чем-то отвлекся и не сразу сообразил, кто его вызывает. Он механически отвечает:

— Самара-подход, — 26678, работайте с западом 131,3. Конец.

— Конец.

И сразу же, словно спохватившись, Самара восклицает:

— 26678! Ваш маршрут? Куда идете? Сообщите, что случилось? 26678, ответьте!..

Эфир молчит. Диспетчер еще несколько раз повторяет свой вызов, но в ответ ни звука. Он переключается на работу с другими бортами.

Аслан говорит командиру:

— Спасибо.

Лицо командира — застывшая маска. Его взгляд обегает шкалы приборов. Высота 5400, скорость 430, стрелка вариометра на нуле, силуэт самолетика замер точно на контрольной линии авиагоризонта, а шарик в центре, курс… Обороты двигателей, температура масла и газов, давление топлива… Отбор воздуха, перепад давления за бортом и в кабине в норме. Ни одна контрольная лампочка не вспыхивает красным светом. Расход топлива в баках выровнен, Останин протягивает руку и включает насосы второй группы.

Справа по полю локатора, хоть и смутно-далеко, отбивается ленточка Волги. Командир медленно переводит взгляд вправо, за форточку. Если бы не было облачности, он мог бы увидеть отсветы расположенных на реке городов. В ясную погоду зарево видно почти сплошной цепью издалека. Сейчас ослепительно-белый свет облачного покрывала под самолетом уже чуть ли не на расстоянии вытянутой руки тускнеет, переходит постепенно в серый и теряется во тьме у горизонта.

Где они идут? Где-то между Волгой и Уралом. Для штурмана определить абсолютно точно место самолета было бы минутным делом. Но для этого нужно снять с приборов показания, проложить на карте пеленги, отсчитать расстояния, продублировать. У того и навигационных приборов побольше, чем у командира, и рабочее место получше оборудовано, да и навыки покрепче.

Нет штурмана.

Да и зачем ему сейчас, в такой обстановке, точное место? До Каспия дойдут, там и определится.

Если дойдут.

Но за штурмана и за все прочее вы мне еще ответите, думает командир, сжимая зубы. Этого я вам не прощу.

15

У пилота в руках 5600 лошадиных сил — такое вообразить невозможно, и вся эта мощь мгновенно подчиняется малейшему движению руки. Почти двадцать четыре тонны металла невесомы, едва заметное отклонение элеронов тотчас отзывается креном; рулями высоты посылаешь самолет в набор или снижение; вслед за отклонением руля поворота послушно уплывают вместе с горизонтом звезды. Триммером можно сбалансировать машину так, что никакой автопилот не нужен, не нужно трогать ни педали, ни штурвал. Однажды, когда Останин еще летал на поисковой съемке на Ан-2 — тогда еще жив был штурман Алексей Багун, — ему пришлось сажать машину вообще без штурвала и педалей, с полностью отказавшим управлением, только с помощью триммеров. Подлое это было дело, специально подстроенное, до сих пор вспоминать противно. Довел с участка самолет и посадил. Ан-26 с помощью одних триммеров, конечно, вряд ли посадишь, хотя кто знает. Как когда-то выразился Гена Хижняк, приземливший вертолет без хвостового винта, жить захочешь — сможешь.

Останин тянется рукой к тумблеру, чуть отклоняет триммер элерона вверх и смотрит на авиагоризонт. Идеально.

Несмотря ни на что, даже такой полет доставляет ему удовольствие. На какое-то время он отключается от всех этих навязанных ему забот, он занят только полетом. Он чутко вслушивается в мощную симфонию работающих турбин, и их безукоризненно синхронный ровный гул наполняет его гордостью. Ему приятно трогать рычаги управления, регулируя тягу двигателей, управляться с педалями и штурвалом, следить за приборами, выбирать наивыгоднейший режим полета. Ему нравится регулировать яркость освещения, громкость приема и передачи радиостанций, температуру воздуха в кабине. Он внимательно вслушивается в переговоры экипажей с диспетчерами и с увлечением составляет мысленную картинку воздушного пространства: кто где находится, какой тип самолета куда идет, на какой высоте и каком удалении.

Через ребристые ручки штурвала, через педали, всем своим телом, наконец, он чувствует упругую податливость воздуха, рассекаемого неимоверно мощной и огромной птицей, но в то же время и надежность, прочность этой опоры. Он — как снаряд, выпущенный баллистой, но и одушевленный, с огромной волей, выбирающей свои пути. И мощь, и стремительность машины — не чуждая пилоту стремительность и мощь, она его, своя, неотъемлемая. И хоть это всего лишь иллюзия, как ты ни пытайся соотнести с иллюзией или самообманом все это, но ощущение настолько реально и осязаемо, что никакие доводы рассудка ни в чем не убеждают. И ты, и самолет — единое цельное живое существо, с единой волей, разумом, устремлениями. Не симбиоз, нет — именно одно.

Пространство, скорость, время — в твоем полном и неотъемлемом подчинении, твоя стихия, твоя жизнь. Твоя свобода. В полете ты — царь и Бог.

Такие чувства вряд ли испытывает хоть один человек любой другой профессии, и именно поэтому летчики так ею дорожат. Несмотря на то, что и неприятностей, с ней связанных, побольше, чем где бы то ни было.

Была бы земля такой, как небо.

Ах, если бы на цветы да не морозы, да если бы небо — без земли…

Земля вся запластована облачностью.

На экране локатора почти прямо по курсу положенной набок запятой прорисовывается озеро Аралсор. Спутать его ни с каким другим ориентиром невозможно. Вот и точное твое место.

Командир бросает взгляд на карту — траверз Волгограда.

Нынешние непрошеные работодатели Останина не озаботились тем, чтобы проложить ему маршрут по существующим воздушным трассам. Не только трасс — и управления здесь никакого нет, район ничейный. Вернее — заграница, Казахстан. Не миновать дипломатических осложнений. Хоть плачь, хоть хохочи. А лучше без эмоций. С одной стороны — хорошо: ты никому не мешаешь, и тебе никто. С другой — все равно что идти голеньким по Красной площади.

И начинается рассвет.

— 26678 — Волгоград-контроль. Пролет точки, пять четыреста, выход из зоны через сорок три, — голос Славы Балабана, неудачно прикидывающегося шлангом: он пытается изобразить голос Останина.

Чего уж там. Кто эти голоса будет сличать?

Волгоградцы уже в курсе. То есть знают, что бесхозный самолет без спросу вломился в их зону. И они хотят хоть что-то знать вразумительное о его дальнейших финтифантах. Поэтому диспетчер и взмывает:

— Волгоград-контроль — 26678, маршрут и цель полета? Ваше место?

Конечно же, он знает, что никакого поименованного борта над городом нет, но откуда гром, проследить по локатору не успел. И еще с минуту тщетно разоряется в эфире. А через десять минут Балабан докладывает уже свой пролет. И кто-то еще сообщает о входе в зону. И Слава в ту же масть:

— Плюс единичка.

— Есть, — щелкает переключателем командир.

— Проснулся дядя Шум.

— Подбрось цифирьку.

— Минус семнадцать.

— Понял. Засветки есть?

— Пока чисто. Чем могу?

— Грозишку, парень, да побыстрее, засветочки, да помощнее.

— Запросики. Не по силам, — огорчается тот. — Как у тебя?

— Справлюсь. Дядя ни к чему.

— Понял. Конец.

— Конец.

Аслан спрашивает:

— О чем вы говорили?

— Воины зашевелились.

— И… что-нибудь о нас?

— Сейчас узнаем.

Сам Останин не догадался поинтересоваться частотой, на которой здесь работают военные. Но отнять от Волгоградской семнадцать и щелкнуть переключателем пока способен. И сразу слышит голоса:

— Объект продолжает следовать с курсом двести. Только что прошел Аралсор. Азимут… удаление…

— Ты уверен, что тот самый?

— Соседи утверждают — тот.

— Продолжай наблюдение. Я свяжусь с КП. Расчетное границы?

— Тридцать шесть.

— Следи. Конец.

— О нас? — спрашивает Аслан.

— О нас.

Его лицо мрачнеет. Командиру тоже радости мало. Ну и растепа! Вот это и план, вот это и подготовка к вылету. Сообразил — отделался от пистолетика. Даже Балабан оказался предусмотрительней, хотя ему и предусматривать было что-то вовсе ни к чему. Вот так все планы. Вот так учеты и расчеты. Учат дураков, да не в коня корм. Заткнись и думай. О чем думать? Твои стратеги тоже лопухнулись. Вот это греет. Ах, как греет. Не один идешь ко дну — и у соседа корова подохла.

— Вы считаете, что они все-таки на нас нападут? — спрашивает Аслан.

— Я ничего не считаю, — хмуро говорит командир, хотя и думает про себя: я обязан так считать. Я много чего был обязан, да не обязался. — Кстати, что мы все-таки везем?

— Ну…

Он поворачивает к Аслану голову, смотрит жестко.

— Опасаетесь, что побегу им сообщать? Я должен принимать решения. А для этого должен знать.

— Оружие.

— Какое именно?

— Автоматы… пулеметы…

— Черт бы вас… Тогда понятно.

— Что вам понятно?

— Им это известно.

— Им не может быть это известно! Наши люди…

— Ваши, ваши, — ворчит командир. — Или наши.

Хоть собачьи, хоть телячьи — на его голову. Его вдруг обдает холодком. А если это — Кедров? Запросто. Зачем ему, чтоб русские автоматы стреляли в русских? Зелененьких ему это не прибавит. Один звонок… Погибнут самолет и летчики? Даже пожалеет. Искренне. Как пожалел волк кобылу. Или крокодил, пустивший слезу. За сведения ведь могут и приплатить? Хороший рейс. Хороший бизнес. Одним — промолчать, другим — сказать. И концы в воду.

Коротка ты, воробьиная ночь. И можешь оказаться совсем коротенькой. Где твои громы и молнии? Грозы мне нужны!

Вот уж о чем ни один пилот в здравом уме не мечтает. Нужда заставит… прокукарекаешь?

Гадство.

Весь лексикон всего экипажа и чуть больше, как и положено командиру. И никаких тебе мыслей о вечном, благом и возвышенном. Один сплошной вой и мат в ожидании действий и невозможности приступить к ним немедленно. Прорва затягивает все глубже, а ты вынужден, зажав дыхание и волю, подчиняться течению.

Я долго могу терпеть, а потом наступит и мой черед. Нашему бы теляти… Выигрывает тот, кто умеет ждать. Вспомни, как тебе с Багуном досталось на этой чертовой кимберлитовой трубке, которую вы так некстати обнаружили. Ты еще там мог остаться вечным памятником и себе, и ей. Да вот не остался же, и трубочка тоже — тю-тю. Испарилась. Мыслишки — не шило, иголкой виляют туда, где послабже? Виляют. Печенка заставит — она ведь не броневая.

Он косит глазом на дуло пистолета-пулемета. Потом снова поворачивает голову и застывает.

— Если к нам припожалуют гости — я могу вступить с ними в переговоры?

— О чем?

— Хотя бы сообщить о том, как у нас обстоят дела. Кто здесь и зачем.

— Что это изменит?

— Откуда мне знать? — раздражается командир. — Думать и решать вынудим. Пожалеть и слезу пустить заставим. Время затянем.

— Разве что слезу…

С юморком человек.

— Если они узнают, что самолет захвачен, а не добровольно прет в Иран, Туркестан, Пакистан, им придется что-то решать, согласовывать, предпринимать. Чечня им еще подбросит загадок. Болтовня в любом случае требует времени, только молчание можно мгновенно оборвать. Сделать безвременным.

— Хорошо. Но курса в любом случае не менять.

Пилот поворачивает голову и приподнимает брови. Долго смотрит на Аслана. Разлепляет губы.

— Курс нам менять придется, и дай Бог, чтоб не один раз.

— Я имею в виду — мы должны сесть в Чечне.

— Ваши бы слова да Богу в уши. Вернее, одно слово: сесть. А уж где… Только я вот все больше и больше сомневаюсь, что нам это удастся сделать.

И как бы в подтверждение его пророчества — голос диспетчера ПВО:

— Два самолета подготовить к вылету!

— Есть подготовить!

Аслан вздрагивает.

— Это — что?

— То самое. — Командир некоторое время молчит, потом говорит с сожалением: — Олухи вы царя небесного. Я имею в виду не только вас и ваших дружков. Самолет вы захватили… мастерски. Но вот что касается тех, кто все это планировал и организовывал… Захватить в пять секунд самолет, чтоб в одну потерять?

— А как бы поступили вы? — огрызается Аслан.

— Сейчас открою для вас филиал академии по терроризму и угону самолетов. Вам не кажется, что если вы только сели на унитаз, то с поддергиванием штанишек надо и погодить?

— Не острите.

— К чему мне? Заострено каллиграфически.

Не те прихлопнут, так эти убьют.

— Поступайте так, как считаете нужным, — говорит Аслан. — Только помогите довезти груз до места.

— Да места-то — нет!

— Любое по вашему выбору в районе Гудермеса поближе к горам. С остальным мы справимся сами.

Та-ак…

16

Небо на востоке все больше светлеет. И вот далеко на юге выстраиваются и застывают первые группки чечевицеобразных облачков. А высоко над ними пламенеют коготки и косы стратосферных перистых — растут внахлест, неудержимо. Все это верные признаки холодного фронта. Облака возникают из пустоты, из ничего и увеличиваются в размерах прямо на глазах. Они не приближаются, нет — движения не видно, не ощущается; а ощущается, что именно растут, как на дрожжах, взбухают, вспучиваются. Иллюзия, которая после Ан-2 сначала как-то озадачивала, пока он не привык и перестал обращать внимание. На Ан-2 всегда к чему-то приближаешься, будь то город, озеро или облака. А когда сидишь в кабине Ан-26, все это внезапно и неожиданно появляется из ничего и, оставаясь недвижимым, стремительно растет и разбухает.

То, что в обычном, нормальном полете пилотам и штурманам портит жизнь — грозовые облака, кучевка, восходящие и нисходящие воздушные потоки и связанная с ними болтанка, грозовые разряды и необходимость маневрировать, чтобы избежать опасности, сейчас вселяет надежду и поднимает у командира настроение. Ого-го, говорит он себе, глядя на взмахивающие в зенит протуберанцы. Так, может, мы еще повоюем?

— Аслан, вы когда-нибудь управляли самолетом? — спрашивает он соседа.

— Да как сказать…

— Так и скажите.

— Не управлял.

— Хотите попробовать?

— Нет.

— Но почему? Вам это будет интересно.

Тот хмурится.

— Пилотом мне уже не быть, так что и пробовать не стоит.

Не то, не то, парень. Впрочем, я на это и не слишком рассчитывал. Пустышка как пустышка.

— Как хотите. Как говорится, была бы честь оказана.

— Благодарю за честь.

Что ж, значит, только облака.

Мне нужны бортмеханик и второй, и я, пожалуй, получил бы их, объясни я моему дружку Аслану, что нас ожидает в облаках. Но вот этого-то я как раз сделать и не могу. Пустив их на свои места, он тут же встанет со своей пушкой у нас за спинами, и — все, конец. Никакие грозы нам уже не помогут.

Но с этим я справлюсь. Как быть без штурмана, если управление локатором находится на его приборной доске? Мне надо знать, где расположены наиболее опасные грозовые очаги, удаление до них, куда их сносит и где обход. Мне нужно знать, что я могу и чего не могу.

И главное — у штурмана тоже есть управление машиной, пусть даже через автопилот. Когда мне придется все здесь бросить и пулей вылетать в фюзеляж… Вот что мне руки бы развязало.

Тебе достанется не то что скверно — омерзительно. И рассчитывать ты можешь только на себя. Чтобы справиться с этим делом, тебе придется влезть в грозовые облака. Вылезти из них — один шанс из сотни. Не влезть — ни одного.

— Коля, взлетели, — раздается голос Славы Балабана. — Откуда — не знаю.

Останин просил его время от времени прослушивать эфир на частоте военных, и вот — предупреждение.

— Понял… — он чертыхается про себя. — Засветки наблюдаешь? — это он уже о грозовом фронте.

— Сто двадцать.

— Ладно. Один раз ответь. И — все.

— Счастливо.

Останин тут же переключает частоту, но военные пока молчат. Он бросает взгляд на экран локатора. Снизу слева на его поле обозначилось темное пятно. Каспий. Ну, наконец-то, я тебя заждался. И Слава уже засветки видит. Значит, до фронта где-то километров двести. Эх, был бы чуть поближе. Вот, дьявол, началось. Ему бы еще минут двадцать-двадцать пять. Не вовремя. Но времена, как говорится, всегда несвоевременны.

Не поворачивая головы, он роняет:

— Взлетели истребители.

— Я понял. Плохо.

— Еще бы.

— Как скоро они нас обнаружат?

На детские вопросы десантничка потянуло? Да ты никак нервничаешь, приятель? Понятно, это не безоружным в спину стрелять. Тут дело уже пошло о собственной шкуре. А это всегда и для всех достаточно щекотливый вопрос. Даже для железно-каменных героев. Но им-то как раз проще. Хотя бы потому, что действительного положения вещей они так до конца почти никогда не представляют. На то они и герои. Того, кто знает и понимает, на подвиги как-то не слишком тянет.

Командир пожимает плечами. Дядя, когда рыбка клюнет? — что ответишь на такой вопрос?

Светает быстро, звезды гаснут, растворяется в небытие луна. Солнечные лучи, коснувшись верхних слоев облаков, заставляют их сверкать ослепительной белизной. Двойные батончики мороженого на креманке. Струнно перетянутые в талиях балеринки. Летающие снежные тарелки. Даже если вами управляют чужеземные пришельцы с квазимордами и десятипалыми когтистыми щупальцами, предпочитаю их своим. Снежные бабы, растущие в белых слонов.

— Скоро нам придется пересекать грозовую облачность, — говорит командир. — Мне нужно настроить локатор на верхний обзор и поглядеть, что творится вокруг.

— Настраивайте. Командир включает автопилот и медлит, изучая показания приборов. Не как в аптеке — как на самолете. Кое-чему и вы у нас могли бы поучиться. Вот так-то.

Он отстегивает ремни. Неаккуратно, друг-приятель-брат, неаккуратно. Взываешь о сочувствии и помощи, а палец на спусковом крючке, а дуло твоей дуры синхронно следует за моей печенкой. Некрасиво. Ну что ж, у каждого своя игра.

А ваша мама вас любила?

Командир поднимает столик, усаживается на место штурмана и окидывает взглядом приборную доску. Хотя управляться со штурманским хозяйством на практике ему почти не приходилось, все здесь знакомо и затруднений в обращении не вызывает. Первое — настроить радиокомпаса на Астрахань и Кизляр. С фиксированной настройкой возиться нет смысла — отнимает слишком много времени. Значит, плавная. Он устанавливает сначала на одном, потом на другом щитке необходимые диапазоны и подстраивает частоту. Надев наушники, включает телеграфный режим и прослушивает морзянку позывных: ти-ти… ти-ти-ти… ти…

Отлично. Теперь — локатор. Приподнять антенну, дальность — двести пятьдесят, режим «метео». Ого-го. Засветочки — дай Бог. Пол-экрана как корова языком слизнула. Не лишку ли даже для тебя, приятель? Ведь тут и мышь не проскользнет. А ну — масштаб сто двадцать пять… Останин едва сдерживается, чтоб не присвистнуть. Пожалуй, лишковато. Неведомый Бог явно грешит гигантоманией. К Иосифу бы Виссарионовичу тебя в напарники, а он, Останин, удовлетворился бы и меньшим. Вот так-то: попроси — тебе отвалят…

Он долго всматривается в бегущую линию разведки, хмурит брови. Засветки настолько мощные, что невольно вызывают спазм под ложечкой. И командир невольно думает, что, может, он напрасно понадеялся на фронт. Еще неизвестно, что лучше — вот этакая мерзость, истребители или террористы. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы представить, как обернутся дела, когда самолет влезет в эту мясорубку. Его мгновенно может вышвырнуть в стратосферу над грозовой наковальней, оставив без крыльев и оперения, или затянуть в шкваловый ворот и грохнуть о землю. Его может поразить разрядом. Его может…

Он склоняется к блистеру и смотрит вниз. Глухая накипь вдаль, до горизонта. Ну где ты, хоть одна сочувствующая, родственная душа? Отзовись, помоги!

Но выбора-то у тебя все равно нет.

Он сжимает зубы, устанавливает наклон антенны ноль и поднимается.

Он бросает взгляд в фюзеляж. Джафар, бортмеханик, второй пилот, Идрис. В том же порядке, в тех же позах — на сиденьях вдоль борта. Кавказцы поднимают на него ничего не выражающие взгляды и молчат. Бортмеханик ни на что не обращает внимания; глаза его уткнуты в пол, и его красноречивый нос опущен долу, как флаг разбитого полка. Второй пилот в упор и напряженно глядит на командира. Тот на мгновение задерживается у двери и сообщает безразличным, скучным тоном:

— Я понял. Минут через двадцать будем пересекать холодный фронт.

И так же скучно, безразлично отворачивается, проходя на свое место. Пристегивается и говорит Аслану:

— Пристегнитесь. Если начнется болтанка, вас бросит на штурвал и самолет спикирует. Двоих мне вас не вытащить.

Не выпуская пистолета из руки, тот щелкает замком ремней.

— Истребитель ПВО — борт 26678, ответьте!

Голос Балабана:

— Отвечаю.

— Вы — борт 26678?

В эфире повисает тишина.

— Борт 26678! Отвечайте!

В ответ — ни звука.

— Всем бортам, кроме 26678, - радиомолчание! Борт 26678 — отвечайте!

Все, даже отдаленные голоса, смолкают. Тишина. В кабине тоже никто не произносит ни слова.

Дождались.

Чтобы маневрировать среди грозовых очагов, ему, Останину, придется отключить автопилот и перейти на ручное управление. Он сразу же окажется намертво прикованным к штурвалу и педалям. А ведь нужно еще регулировать тягу двигателей, следить за оборотами турбин и температурой газов, положением машины, курсом.

Испросить все-таки хотя бы бортмеханика? Ведь разрешат, куда уж тут деваться… И сразу же между чеченцем и тобой взрастет ничем не пробиваемая стена. Ты ничего не сможешь предпринять. Ничего, даже если представится такой случай.

Он делает еще одну попытку.

— Впереди перед нами — мощный грозовой фронт, — говорит он Аслану. — Без штурмана и его расчетов нам его не преодолеть. Если вы хотите жить, я советовал бы сесть в любом ближайшем аэропорту.

Тот поднимает отяжелевший взгляд.

— Если вы хотите жить, то вы его преодолеете, — говорит он жестко. Потом: — Справа — истребитель.

Но и слева, сзади, медленно вплывает в сектор обзора серый конус с длинным, как у меч-рыбы, копьем.

17

Ничего не скажешь — внушает. Почетный эскорт. Это были новейшие истребители со стреловидными крыльями, вытянутыми тонкими фюзеляжами — стремительные и хищные. Останин смотрит сначала на одну машину, потом переводит взгляд на другую. Королевское сопровождение для убогого и тихоходного по сравнению с ними Ан-26. Впрочем, ничего удивительного — самые убогие короли всегда имели самую пышную свиту.

До истребителя, который идет слева от него, — рукой подать, метров сто-сто пятьдесят. Сквозь остекление кабины отчетливо виден шлем летчика; хоть и смутно, Останин даже различает его лицо. Высотный костюм пилота напоминает костюм космонавта или еще романтичней — марсианина. И, естественно, Останин сейчас предпочел бы иметь дело с марсианином, а не с дорогим земным соотечественником. Но друзей, как известно, не выбирают. Или врагов, которые всегда так кстати и ко времени навязываются в друзья?

Повернув голову в сторону Ан-26, марсианин, судя по всему, внимательно рассматривает самолет и самого Останина. Потом в наушниках раздается совершенно четкий и очень близкий голос:

— Борт 26678, вы меня наблюдаете?

Наблюдаю, наблюдаю. Еще бы не наблюдать, если ты бревном в глаз ко мне залез.

— Борт 26678, вы меня слышите? Ответьте.

— Отвечу, когда замечу, — бурчит про себя командир. Потом нажимает кнопку внутренней связи и почти не разлепляя губ приказывает Аслану: — Сорвите с меня наушники.

— Что-о? — изумляется тот.

— Делайте, что вам говорят! Да пушку свою приподнимите, чтоб заметили.

Приперлись избавители, думает Останин со злостью. Что, может, вы у меня с борта этих приятелей снимете? Валяйте, буду признателен. Вот уж действительно — заставь дурака Богу молиться…

Аслан склоняется на своем сиденье, протягивает левую руку и сдергивает с головы командира наушники. Правую с пистолетом он приподнимает над головой.

— Ткните меня в висок. Да хоть не выстрелите сду…

Аслан выполняет его распоряжение. Останин переключает радиостанцию на частоту военных и говорит Аслану:

— Передавайте мне слово в слово, о чем они будут говорить.

— Есть, — отвечает тот, хотя и видно, что в действиях командира он абсолютно ничего не понимает. Лицо у него бледное и напряженное, над переносьем прорезается глубокая вертикальная морщина, взгляд непреклонный. Такие люди не в последний момент принимают решения, в последний момент они их лишь выполняют.

Так, сейчас у них начнется толковище, думает Останин, косясь на пилота в соседнем самолете. Вам придется сообщить начальству обо всем увиденном, а начальству придется думать. Думать же начальство не любит, а принимать решения — тем более, поэтому начнет согласовываться с вышестоящим начальством, а то…

В любом случае минут десять я выигрываю, а то и больше.

Рядом с крыльями проносятся бывшие балеринки и снегурочки, выросшие до размеров белых башен. Некоторые из них оказываются прямо по курсу, и самолет прошивает их в мгновение ока. Свет-тень-свет… Внизу облачность исчезла, иногда появляются зеленые квадраты насаждений, но в основном — рыжеватая степь или отливающая желтизной песков пустыня.

— Аист — База-один, цель обнаружена, блокирована, — дублирует Аслан. — На запросы не отвечает. Визуально: командир самолета без наушников, бортмеханика и второго пилота нет, на месте второго пилота вооруженный пистолетом террорист.

«Цель, — бормочет про себя Останин. — Быстро же у вас объекты в цели превращаются…»

— Высота, скорость, курс цели?

— Пять четыреста, четыреста пятьдесят, двести тридцать.

— Сопровождайте. Ждите.

— Сопровождать, ждать.

Белые птицы с серыми клювами висят в воздухе по обе стороны от Останина, словно привязанные. Ни на метр влево, ни на метр вправо, вперед или назад. Идут, как по струнке. Идиллически-мирная картинка, и стороннему зрителю, если ее кто видит, она наверняка должна нравиться. И переговоры, как между далекими собеседниками, так и внутри кабины, совершенно мирные. Обыденные. Деловые.

— У вас есть какое-нибудь решение, командир?

Останин поворачивает голову к Аслану. Первый шок у того, по всей видимости, прошел, и лицо его сейчас абсолютно бесстрастно.

— Нет у меня никаких решений.

— Но что-то вы можете предложить?

— А вы?

Аслан долго молчит. Потом отворачивается.

— Продолжайте следовать с этим же курсом.

Ну, мать твою… Соломон!

Командир тоже отворачивает голову, плотнее устраивается в кресле и смотрит перед собой немигающим взглядом. Положеньице. Как бы выходил из него его дядюшка Кастусь Грабарь, если бы влип вот в такую историю? Но тот ведь хоть знал, где свои, где чужие. А тут весь мир против тебя. Черта он знал, и черта он вышел. Выпрыгнул из огня да в полымя. То же и с тобой повторяется. Родовая отметина, что ли? Не убьют, так посадят… И как же огорчатся все подонки мира, если именно он окажется не на высоте. Ведь сами-то они такие порядочные и благородные, что куда там… за чужими спинами.

Не злись, приятель. В твоем положении это тебе не по карману. И заботы о чести оставь другим. Вот твои заботы…

Черно-синяя стена вырастает по курсу, охватывая весь горизонт дугообразной лентой. Она еще далеко, но и отсюда он различает беспрерывно вспыхивающие в ней огненные сполохи.

Останин придвигается к тубусу локатора и долго всматривается в прорисовывающуюся вслед за бегущей линией развертки безрадостную картину. Потом снова устремляет неподвижный взгляд прямо перед собой. Сердце его на какое-то мгновение болезненно сдваивает.

Вот ты и дождался воробьиной ночи… или утра… без разницы.

Брови его сдвигаются, лицо становится угрюмым. Он поднимает левую руку и обхватывает ею ручку штурвала. Ставит ноги на педали. Упершись ими покрепче, сдвигает тело вплотную к спинке сиденья. Потом переносит правую руку на пульт бортмеханика и отключает автопилот. Перестраивает радиостанцию на частоту Астрахани. Правая рука тоже ложится на ребристую поверхность штурвала.

— Истребитель передает: делай, как я, — говорит Аслан.

Но Останин и без его подсказки видит. Самолет, висевший рядом с ним, покачивая крыльями, выходит вперед. Летчик, приподняв над собой руку, смотрит на командира и кренит машину в левом развороте.

Конечно же, в истребителе сидит не осел и слишком хорошо понимает, чем грозит им всем возвышающаяся перед ними черная мрачная стена. То, что она состоит всего лишь из дождевой пыли и капель, не делает ее податливей, чем если бы она была возведена из железобетона.

— Вы своего решения не меняете? — спрашивает чеченца командир.

— Нет.

— Если мы туда войдем, то обратно уже не выйдем. Мы вообще никуда не выйдем.

— Постарайтесь выйти, — отрезает тот. — И не обратно, а с той стороны.

Вот так со всеми твоими прикидками и расчетами. Ты хотел получить небольшую болтанку… так, слегка выворачивающую у посторонних головы и внутренности. Сейчас ты получишь ее на всю катушку и на всю оставшуюся жизнь, до отвала налопаешься.

А все-таки, ваша мама вас любила?

Левый истребитель все дальше уходит в сторону, выписывая дугу перед взбухающими в бесконечность облаками. На фоне этой огромной и грозной стихии серебристый самолетик кажется просто никчемной мошкой, которая через мгновение будет смята и брошена прахом на уже начавшую мутнеть от поднимающегося песка землю. Истребитель справа подходит почти вплотную, как бы пытаясь оттереть их машину от надвигающейся угрозы. Останин медленно поворачивает голову и видит, как пилот поднимает над собой руку и грозит ему сжатым кулаком. И его молоденькое лицо он видит сквозь плекс шлемофона — сердитое и наверняка лейтенантское.

Командир несколько мгновений смотрит на него в упор, они оба смотрят в упор друг на друга и оба хорошо видят друг друга и, наверно, тот кричит ему что-то по рации, потому что подглазья у него передергиваются, но Останин так же медленно отворачивается и застывает в неподвижности, уже глядя прямо перед собой.

Мрак перед ним то и дело вспухает багряными отсветами, прорывающимися откуда-то изнутри туч, будто там лопаются огромные огненные пузыри. Иногда по ним пробегают ломаные линии, словно прорастающие коренья.

Странно, что в грозу они входят почти сразу. Войдут. Обычно перед грозовыми фронтами на много километров и десятков километров простирается более спокойная слоистая или слоисто-кучевая облачность.

— Что говорят истребители? — спрашивает командир Аслана.

— Ничего, — отвечает тот не сразу.

Командир иронически кривит губы. Ничего. Да они уже наверняка голосовые связки порвали, крестя их ослами и остолопами, лезущими по своей тупости прямо в распахнутую пасть смерти. Он поднимает наушники и надевает их на голову. И сразу же слышит взъяренный голос:

— Борт 26678, следуйте за мной! При неподчинении приказано стрелять! Вы слышите?

Ах ты ж… да век бы вас не слышать! Но мне и нужно-то от силы пять минут. Он давит кнопку внешней связи, разжимает губы.

— Говорит командир борта 26678. Ребята, вы о капитане Грабаре когда-нибудь слышали?

Прямо чувствуется озадаченное молчание.

— Это тот, что во время войны угнал самолет из Германии? Герой Советского Союза?

— Да.

— При чем тут капитан?

— Он мой дядя. Родной брат матери.

— Он жив?

— Он умер через два месяца после присвоения звания.

— Как так?!

— Слишком долго перед этим находился в лагерях.

Молчание. Еще минуточку… Ребятоньки, еще…

— Зачем вы нам все это говорите?

— Чтоб вы знали, в кого будете стрелять. К тому же штурман у меня уже убит.

— Сейчас доложим, — как бы извиняясь.

— Доложите.

Ну вот и… А все-таки хоть небольшая щелочка, да есть. Малюсенькая.

Еще не веря, он поспешно припадает к тубусу локатора. А — есть! Не отрывая взгляда от экрана, Останин доворачивает машину вправо. Идущий рядом истребитель свечой взмывает вверх.

18

Командир переносит правую руку на рычаги управления двигателями и плавно подает их вперед: сто градусов, взлетная мощность. Скорость возрастает до пятисот километров. Еще минута, и самолет исчезает в облаках.

Дело сделано. Визуальный контакт потерян. И ни один наземный локатор или пеленгатор его сейчас не возьмет. Сомнительно, чтоб и на истребителях имелось оборудование, способное обнаружить среди сплошных грозовых засветок мизерную точку от Ан-26, канувшего в эту круговерть.

Останин переводит работу турбин на номинал, потом на крейсерский режим. Сбрасывает скорость до трехсот восьмидесяти километров в час. Теперь надежда только на локатор. Серая пелена сжимает самолет со всех сторон мертвой хваткой, по частям отламывая от него сначала консоли, потом крылья до двигателей, вот и сами двигатели исчезают. Остается только плывущая во мраке кабина да руки, а вот и их пилот почти не видит, только торчит черным футбольным мячом голова чеченца.

Командир включает освещение.

Вот и все, что у тебя в наличии: приборная доска, полукруг штурвала да хлипкая стенка кабины. Да ровный, успокаивающий гул турбин, как последний друг, который остается верным до конца. Но голос этого друга едва слышен: в наушниках стоит сплошной треск от бушующих вокруг электрических разрядов. Даже если бы сам Господь Бог окликал его сейчас, чтобы подсказать выход из создавшегося положения. Останин его не услышал бы.

Он напряженно всматривается в экран локатора, отыскивая малейшие лазейки среди взбесившегося хаоса стихий.

Ага, вот здесь чуть потемнее. Плавный поворот, вписался в коридорчик. Еще левее, чуть… А тут дадим правой ноги… еще… по кромочке, по кромочке…

Губы у командира пересыхают, а по телу под одеждой течет пот. То слева, то справа, то прямо по курсу взбухают оранжевые блики, на время заливая кабину дрожащим маревом и заставляя в такт вибрировать все существо. Если у человека есть душа — то это именно она вибрирует, и мучается, и просит пощады.

Как командир стремился побыстрее достичь этого фронта, рассчитывая на него как на спасение! А сейчас у него из головы начисто исчезают все до единой мысли, кроме одной: прорваться, продержаться! Сумасшедшим надо быть, чтобы еще помнить о болтанке или на нее полагаться.

Бортмеханик думает вот о чем: какие-то абсолютно неизвестные ему и нехорошие люди неизвестно зачем убили штурмана. Возникает вопрос: кто будет вести ориентировку, держать связь и кто, наконец, рассчитает схему захода на посадку, когда они придут в Уренгой?

Его самого отстранили от управления, связали руки и сунули в фюзеляж, где ему совсем не место. Кто будет следить за температурой масла и газов, перепадом давления, расходом топлива, работой турбин, генераторов и преобразователей? Второго пилота тоже связали и припарковали рядом с ним, воткнув обоим в животы по стволу. Как же, дьявол побери, один командир справится с такой прорвой работы? Ведь это ж верная гибель и для самолета, и для экипажа, и для всех этих козлов, которые ничего даже в соображение взять не могут. А тут вон еще темень теменью и полыхает так, что, того гляди, все разнесет в мелкие щепки. Шутка в деле.

А у него в садике остался недостроенный дом. Только-только выкупил десять кубометров бруса, отличный брус — сто на сто пятьдесят, как раз то, что надо. Правда, обошелся в сумасшедшие деньги — чуть не по триста тысяч за кубометр. Считай. Всю наличку убухал, да еще у ребят пришлось подзанять. Но: четыре венца уже положены, до подоконников добрался. Пришлось с Веркой подналечь. И еще черт сколько дел осталось: сруб надо закончить, потолки, полы настлать, печь сложить, крышу соорудить… А дощечкой обить, обоями оклеить, застеклить окна, навесить двери?

Во, блин, хлопнемся — это кто же все будет делать? Чужой дядя? Господь Бог? Или вот эти охламоны с постными рожами?

Верка-то хоть и насобачилась топором тюкать да пилу дергать, но одной ей лопнуть, ничего не сделать. А попробуй найди мужика — где у нее деньги?

Вот это гадство.

Сегодня вернулся бы с Уренгоя — два дня свободных. За два дня сколько можно прирубить? Два венца. Куда с добром. На тебе — кукуй.

Тут Михаил соображает, что дело и совсем даже хуже, чем ему кажется. Ведь если их захватили — то не для того же, чтоб по-прежнему лететь в Уренгой, не так ли? Так куда же они сейчас в таком случае прут?

Он поворачивается ко второму пилоту и с тревогой спрашивает:

— Гена, ты не знаешь, где мы сейчас находимся?

— В небе, — коротко отвечает тот.

— Я не шучу. Куда мы летим?

— Я тоже. Спроси у них.

Михаил спрашивает. Ему не отвечают. Говорят: «Заткнись». Михаил затыкается.

Поскольку родители второго пилота почти постоянно находились на гастролях, а он оставался, пока она была жива, с бабкой, то Гена Минин прошел хорошую школу самостоятельности. Неотъемлемой и существенной частью этой самостоятельности на протяжении многих лет были уличные драки и потасовки. Поэтому любой мордобой его не страшил. А сейчас он отлично понимал, что если он не устроит хорошего мордобоя, то окажется последним кретином и дуриком, который и получит то, что его ожидает, — его пристрелят. Не сейчас, так после посадки. На этот счет у него никаких иллюзий не было.

И еще его бесило: он только что нашел то, что ему нужно, и — нате вам. Вмешиваются какие-то идиоты. Девчонка уплывает прямо из-под рук, самому всаживают пулю в лоб — привет, я ваша тетя. Штурмана угробили же. Вот сволочи — прямо из-за угла, как последние подонки. Как… ну, был такой сучонок, тоже любитель из-за угла. Ну, он не Муму, чтобы сложа руки ждать, пока его Герасим утопит.

А вот и случай — вон что за бортом. Командир понял, что руки у него свободны, недаром предупредил о приближающемся фронте. Значит, он тоже что-то замышляет. Единственный вопрос: начать заварушку самому или подождать сигнала? Подождать — не штука, да вот будет ли он?

И он решает: до первой хорошей встряски, которая заставит этих чернозадых ухватиться за сиденья или шпангоуты и убрать оружие из-под ребер.

Самолет подбрасывает, кренит, опускает. Тело штурмана переворачивается лицом вниз. Самолет выравнивается, но начинается мелкая неприятная тряска, словно они катятся по булыжной мостовой.

Михаил думает: нет, ну вы скажите, если мы грохнемся или вот эти козлы нас застрелят — кто будет достраивать дом? Где Верка денег возьмет? Негде ей их взять.

Михаилу становится неудержимо жалко Верку. И он неудержимо звереет.

Джафар глядит на бьющегося лицом о пол штурмана. Ему неприятно и жалко. Он приподнимается и делает шаг вперед, чтобы перевернуть тело.

И тут в фюзеляже раздается утробный рев, переходящий в тонкий вой. Механик взлетает с сиденья головой вперед и стенобитным тараном врезается в спину Джафара.

Они еще только падают, еще не успевают растянуться на полу, а с рук второго пилота уже соскальзывают путы. Левой он отбивает и выворачивает у Идриса пистолет, правая с хрустом обрушивается на его нос. Идрис мешком сползает между сиденьями и ящиками.

Как только до Аслана долетает рев механика, он круто поворачивается, направляя пистолет-пулемет в сторону фюзеляжа. В следующее мгновение голова его взрывается от сокрушительного удара. Кулак Останина срабатывает, как молот. Пока Аслан заваливается на борт, а его оружие падает на пол, командир молниеносным движением правой руки включает автопилот, а левой отбрасывает защелку привязных ремней. Одним рывком он перебрасывает тело с сиденья на пол, подхватывает пистолет и вылетает в фюзеляж.

И получает очередь в ноги. Вывернувшись из-под бортмеханика, Джафар полоснул по первому, что оказалось в его поле зрения, а первым был Останин.

Второй очереди он сделать не успевает — на его голову обрушивается пистолет, находящийся в руках второго пилота. Стрелять тот не рискнул, боясь попасть в механика.

— Связать! — приказывает командир. Он круто разворачивается, правой ноге горячо, и она подкашивается. Он хватается руками за спинку кресла и переваливается на сиденье. Ставит ноги на педали, хватается за штурвал и нажимает кнопку отключения автопилота. Бросает взгляд на локатор. Давит левой ногой на педаль.

И все равно не успевает. Вернее, — неизвестно, потому что посреди этой взбесившейся стихии вряд ли кто-то смог бы сказать: не успел или поторопился, или лучше бы вообще ничего не предпринимал. Самолет пращой бросает вверх. И больше ничто его не стабилизирует — он вяло переваливается с крыла на крыло, с носа на хвост, как подхваченный вихрем лист. Рули ходят, как в вате, давления воздуха на них совершенно не ощущается. Командир протягивает руку к рычагам управления двигателями и посылает их полностью вперед.

Долгие две-три секунды кажется, что и это не поможет.

И все-таки за что-то зацепился. Вздрагивает. Турбины воют. Останин отдает штурвал от себя. И чувствует упругость воздуха.

Он переводит дыхание. Машина снова послушна рулям. Он бросает взгляд на высотомер: шесть тысяч. За каких-то пять-шесть секунд их подбросило на шестьсот метров!

В самолете стоит неприятный тонкий свист, и командир не сразу соображает, откуда он идет и что означает. Но тут же до него доходит.

— Второй, механик! По местам! Быстро!

Когда в кабину просовывается голова механика, он указывает на чеченца:

— Вышвырнуть и связать! Быстрее!

Михаил подхватывает и выволакивает Аслана, как котенка. С его-то силушкой… Останин бросает второму, уже занявшему свое место:

— Фюзеляж пробит. Кислородную маску!

И сам выхватывает свою и натягивает на голову. Но прежде, чем она занимает свое место, до командира доносится удушающий запах горящей изоляции.

— Бортмеханик!

Но тот уже и так в кабине.

— Проверьте, что горит.

Бортмеханик склоняется к щитку радиста.

— Отказ правого генератора!

— Отключить. Огнетушитель в кабину.

Механик щелкает выключателем и бросается в фюзеляж за огнетушителем. Через несколько секунд он появляется обратно. Спрашивает:

— Поливать? Дым шел из-за щитка.

— Отставить. Надеть маску. Всем осмотреться.

Все внимательно оглядывают кабину.

— Дым идет?

— Нет.

В это время раздается прерывистый зуммерный сигнал и начинает мигать лампочка: «Пользуйся кислородом».

— Механик, — говорит командир. — Пройдите в фюзеляж и осмотритесь. Если обнаружите дыры, попробуйте чем-нибудь заткнуть. — Вспомнив о недюжинных сообразительных способностях механика, он тут же добавляет: — Возьмите у чеченца из кармана мой нож и отрежьте от резинового коврика заплаты.

— Есть.

Бортмеханик исчезает в фюзеляже. Вскоре свист становится не таким пронзительным, почти стихает. Бортмеханик поднимается на свое сиденье и натягивает маску.

— Как там? — спрашивает командир.

— Заткнул три дыры. Но где-то еще есть.

— Ладно. РУД — сорок один.

— Сорок один есть.

— Чеченцы хорошо связаны?

Бортмеханик ухмыляется.

— Двоих вязал Гена, а я учился.

— Понятно. Не пришли еще в себя?

— Бородатый лупает глазами. Остальные в отключке.

— Ладно. Попробуем снижаться. Второй, держите управление. Вертикальная — десять метров в секунду. Курс… О, черт!

Он нажимает правой рукой на штурвал, кренит самолет и изо всех сил давит правую педаль: прямо по курсу перед ними тьму распарывает грозовой разряд. Ну вот и ну! Не молния — канат толщиной в руку.

Хорошо — глаза были закрыты, как раз моргнул.

— Второй, механик, видите?

— Второй — не вижу.

— Механик — плохо.

А у самого правую ногу просто перекорежило от боли.

— Держитесь, ребятки. Это пройдет. Механик, у меня с правой ногой непорядок. Посмотри, что там.

Механик склоняется.

— Тут у вас дыра в штанине, командир, и кровью заляпано. Резать можно?

— Режь.

Бортмеханик вытаскивает нож.

— Ага, уже лучше вижу, — сообщает он. — Гена, и у тебя пройдет. Так, сейчас…

Он распарывает штанину и гмыкает.

— Ну что там? — спрашивает командир, который не может оторвать взгляда от локатора.

— Вообще-то в ноге дырка, — сообщает тот, — но хорошая, командир.

— Хорошая?

— А вот еще бы сантиметрик правее, и я за вашу семейную жизнь гроша ломаного не дал бы. А так ничего, командир. Куда с добром.

Командир не знает — то ли ему выть от боли, то ли хохотать. Поэтому он приказывает:

— Сходи в фюзеляж, возьми в аптечке йод и бинт и перевяжи. — Он поворачивается ко второму. — Гена, как глаза?

— Уже видят.

— Бери штурвал. — Он смотрит на экран локатора. — Курс сто восемьдесят. Вертикальная пятнадцать.

Через десять-пятнадцать секунд:

— Курс сто семьдесят…

— Курс двести!… двести десять!… сто пятьдесят!… Вертикальная десять!

Вряд ли хоть одному вусмерть пьяному бичу выпадало выписывать такие зигзаги, как нам сейчас, думает второй пилот, выполняя команды Останина.

19

Рана перевязана, второй и бортмеханик на местах. На высотометре три тысячи метров.

— Горизонт! — командует Останин. Гена выравнивает самолет. Но это только так говорится — выравнивает. Машина идет словно по гигантским волнам, ее то подхватывает и несет вверх, то бросает вниз. Гена всеми силами пытается удержать самолет в равновесии, но ему это не удается. Он весь взмок. Самолет, того и гляди, сорвется на крыло, встанет на хвост или войдет в пикирование. Он весь дрожит от непосильного напряжения. Минину даже кажется, что он слышит, как скрипят и стонут лонжероны и потрескивают заклепки на обшивке.

— Командир, — говорит он, облизывая губы. — Какого черта! Эти ребятки, — мотнув головой в сторону фюзеляжа, — не слишком вежливо с нами обошлись. Почему мы должны стесняться? Давай откроем рампу и вышвырнем их отсюда вместе с их добрым.

— Ты это всерьез?

— Куда серьезней. Ты послушай машину. Того и гляди — без крыльев останемся. А выбросим — хоть нагрузка станет меньше.

— И что мы скажем после посадки?

— То и скажем. Жизни спасали, машину спасали. Не по своей же воле мы влезли в эту зубодробилку. Да и кому будет дело до каких-то паршивых угонщиков? Вон… у-ух… мама миа!..

Самолет швыряет вниз, в какую-то бездонную затяжную яму, и пилотов сначала отрывает от сидений, а потом долго давит, мнет, утрамбовывает, как заготовку под прессом. Свист турбин перегоняет машину и уносится куда-то вперед, как поезд в тоннель.

— Видишь, командир?

Они вдвоем с трудом выравнивают машину. Словно давая передышку или раздумывая, как взяться за этих наглецов посерьезней, на какое-то время стихии оставляют их в покое.

— Твое мнение, бортмеханик?

— Ясно, они везут оружие. Иначе зачем им нас было захватывать? — говорит тот. — Я уже думал об этом. А в кого б оно стреляло? В нас же. Выбросить, и все.

— И ты это сделаешь?

— А чего мне. Откачу рампу под фюзеляж да включу транспортер. Вот глаза на лоб полезут. А то все думают — шуточки им тут.

— А вы не слишком кровожадны, ребятки?

— Станешь кровожадным, — ворчит Гена. — Тебе руки не вязали и дулом в пузо не тыкали.

— Тыкали, тыкали. Кстати, как это ты умудрился развязаться?

— Фокус не хитрый.

— Поучишь при случае? Вдруг когда еще пригодится.

— Типун тебе на язык. Извини, командир. Но такая предусмотрительность, знаешь ли… Всякую охоту летать с тобой отбивает.

— Извиняю. Курс сто тридцать.

— Беру сто тридцать. Так как насчет рампы?

— Может, погодим немного?

— Как бы потом не оказалось, что перегодили.

— Ты, бортмеханик, все еще рвешься открыть рампу?

Но у того, видимо, зуд уже прошел.

— Ну… как сказать, — бормочет он. — Оно, конечно… А с другой стороны — все ж люди.

— Пожалей, пожалей, — говорит Гена. — Тебя они пожалели. И штурмана тоже. А вот пока мы в благородных героев играем, они развяжутся да и всадят нам в задницы по хорошей очереди.

— Ну, оружие-то у нас, — нерешительно возражает бортмеханик.

— У нас, у нас, — соглашается Гена. — Только стрелять ты из него умеешь? — он смотрит на лежащий справа пистолет-пулемет. — Я, например, такую дуру впервые в жизни вижу.

Бортмеханик опускает взгляд к себе на колени, между которыми у него зажато оружие.

— Вот-вот, — ехидничает Гена. — Именно там и держат свои пушки настоящие супермены в ожидании выстрела в затылок. В самом интимном месте. А у них ими весь фюзеляж завален.

— Ладно, — решает командир. — Основную акцию пока откладываем. Гена, сходи в фюзеляж, проверь, как там дела. Да у кого-то из них еще пистолет штурмана остался — забери.

— Ну, пистолет я давно забрал, не такой уж дурак, — хлопает он себя по карману. Потом вытаскивает ТТ и передергивает затвор. Поясняет: — Этот хоть издали видел.

Когда он скрывается в фюзеляже, бортмеханик спрашивает:

— Командир, а где мы сейчас находимся? Вы не скажете? — на «ты» Михаил так и не решается перейти.

— Подходим к Грозному, Миша.

— Мать моя вся в саже!.. — изумляется механик. — Вот куда занесло. Шутка в деле! Это ж когда мы теперь обратно будем?

— Хотел бы я сам знать это, — вздыхает командир.

— День коту под хвост! — не может прийти в себя механик. — Ну — не паразиты?!

— Хорошо, что день всего, Миша.

— Верка там с ума сойдет. Собирались строить ехать! Ну, блин.

— Может, сейчас откроешь рампу? — усмехается командир.

Михаил осекается.

— А пошли они, — говорит он. — И без того голова кругом. Ну, задаст мне Верка перцу! — он углубляется в безрадостные размышления. И окончательно падает духом: — Это ж нам и завтра не добраться. Вам в больницу надо, а кто самолет поведет? Пушкин?

— Да не расстраивайся ты так, — успокаивает командир. — Ведь ты же в этом не виноват. Объяснишь, поймет.

— Как же, объяснишь. Скажет — куда сам смотрел? Здоровый, а… Во, блин.

Возвращается второй пилот, занимает свое место.

— Пробовали развязаться, — сообщает. — Пообещал пристрелить.

— Лучше бы — открыть рампу, — говорит механик мрачно.

— Не сообразил. Скажу в следующий раз.

Не успевает он пристегнуться, как самолет подхватывает какая-то невидимая сила и неудержимо тянет вверх. Командир до предела подает вперед рычаги управления двигателями и жмет штурвал от себя. Турбины пронзительно свиристят на самой высокой ноте. Ничто не помогает. Самолет затягивает все выше и выше. Три тысячи пятьсот метров. Четыре тысячи. Пулеметным треском стучит по фюзеляжу град.

— Включить противообледенительную систему.

— Противообледенительная система включена, — докладывает механик, щелкая выключателями.

Свистит вырывающийся из самолета воздух. Непрерывно зуммерит сигнал опасности и мигает лампочка: «пользуйся кислородом». Они надевают маски. Четыре тысячи пятьсот. Пять тысяч. Шесть тысяч метров…

Если их выбросит в стратосферу… Если град пробьет крылья…

В кабине становится светлее, но это от высоты, облачности конца-края не видать. Где-то рядом, кажется, на удалении вытянутой руки вспыхивает ослепляющее пламя и от грохота закладывает уши. Вместо едва заметных проблесков от винтов — два огненно пылающих малиновых круга, как раскаленное в горне железо. С прорисовывающихся среди облачной мути консолей стекает голубое пламя: словно медленно извивающиеся полотенца. Бортмеханик смотрит на все это, как завороженный. Второй пилот бледнеет. Командир прикусывает нижнюю губу.

Такого никто из них никогда не видывал и никогда не поверил бы, расскажи об этом кто-то другой.

Как-то Останину вместе с Багуном чуть не семь часов пришлось отлетать на высоте пятидесяти метров под покровом облаков с отказавшими компасами. В другой раз они же попали в циклон и их уволокло от Тюмени аж до Ишима. Но такого…

— Наушники снять, — приказывает командир, срывая с себя наушники и опуская на пол. — Бортмеханик — в фюзеляж. Осмотреть крылья, двигатели. Проверить чеченцев.

Шесть пятьсот. Подъем замедляется. Вот где они оказались…

Стрелка вариометра медленно успокаивается на нуле.

— Счастлив наш Бог… — бормочет про себя Останин. Если бы их швырнуло с той же скоростью, когда они подскочили всего на шестьсот метров, они наверняка остались бы без крыльев и оперения. Но сейчас подъем был все же хоть и затяжным, но не таким стремительным.

Голубые полотенца на консолях истончаются и превращаются в небольшие то сжимающиеся, то растягивающиеся треугольнички. Останин смотрит на экран локатора, доворачивает машину на курс сто восемьдесят. Эта самая короткая воробьиная ночь для них превращается в самую длинную, и что-то конца ей так и не видно.

Возвращается бортмеханик. Дышит он с трудом, как выброшенная на берег рыба, и сразу же натягивает на себя кислородную маску. Отдышавшись, докладывает:

— Визуально: двигатели и крылья в порядке. Чечены лежат пластом. Если мы не выберемся отсюда как можно быстрее, нас вышвырнет над наковальней грозового облака, и у нас вскипит кровь.

— Не успеет, — мрачно предрекает Гена. — Нас рассыплет на клочки еще раньше, чем мы приблизимся к наковальне.

— Дырки я опять заделал, командир, — добавляет Михаил. — Только… Все равно свищет, ничего не держит.

— Если мы из этой заварушки выберемся, я поставлю Богу свечку, — обещает Гена.

— В Бога поверил?

— Относительно Бога мне мало что известно, — ворчит тот. — Я не верю в попов, политиков и метеорологов.

— Бери управление, — говорит Останин. — Вертикальная — двадцать метров в секунду.

Тот кладет руки на штурвал.

— Понял. Двадцать.

Глядя на экран локатора, командир отыскивает малейшие лазейки между сплошной массой засветок. Он слишком хорошо понимает, насколько близки к истине предостережения второго пилота и бортмеханика. Да и что тут понимать — все руководства и наставления недвусмысленно говорят: ближе пятидесяти километров к грозовой деятельности и приближаться не смей. А они находятся в самом центре этого кипящего котла. Будь у него на борту не то что самый блестящий штурман — сам всемогущий Господь Бог, и тот не смог бы тут ни черта ни просчитать, ни предусмотреть. Невозможно предсказать, куда даже те тропинки и коридорчики, которые он определяет по локатору, заведут их через минуту или две. Не говоря уже о том, как далеко до берега всей этой свистопляски, но и в какой точке земного шара они находятся, не знает. Но он говорит:

— Ничего, ребятки. Бывает хуже.

— Но реже.

— Выберемся. Вправо! Еще правее! Так!

Нога болит — моченьки нету. Имел он дело со сломанными ребрами, ключицу ломал, об ушибах и ссадинах говорить не приходится. Сломанные ребра зудят и ноют, ушибы простреливают болью, но проходит она быстро, а тут — как будто тебе впаяли кулак под солнечное сплетение да так и забыли его оттуда вытащить. И все же это — пустяки по сравнению с той безликой, величественной и беспощадной стихией, которая играет сейчас ими, как мячиком.

Вот! У — ух!.. В сиденье вдавливает так, словно под ними сработала катапульта. Пикирующий самолет будто на стену натыкается, а в следующее мгновение уже проваливается вниз, в невесомость. Как еще держатся крылья и не отлетают двигатели, уму непостижимо. А вот и еще один такой же выстрел, только растянутый в пространстве и во времени до бесконечности.

Как удержать эту ставшую непослушной и неуправляемой, словно утюг, махину в повиновении… в равновесии… не дать свалиться на крыло или войти в штопор…

Удержали.

У второго пилота все-таки неплохая реакция. Он точно предугадывает действия командира и работает штурвалом и педалями почти синхронно. Хорошо. Сработай они хоть раз вразнобой, и неизвестно, чем бы это кончилось. А одному ему или Минину с этой круговертью явно не управиться. Это уж точно.

Бог мой, как же все это бедный самолетик выдерживает. Может, и в самом деле вышвырнуть к чертовой матери все то добро, что камнем на шее повисло у них в фюзеляже? Пока не поздно? И сколько бед от него ожидать еще впереди?

Вот чуть оправиться и — вон…

— Это… это уже ни в какие ворота не влезает, — говорит бортмеханик, широко разевая рот. — Это — настоящее гадство.

Высота четыре тысячи.

— Вертикальная пятнадцать.

— Беру пятнадцать.

Командир расслабляет руки и ноги. Хоть секундную передышку…

Когда твой противник — человек, пусть и вооруженный до зубов, почти всегда есть шанс. Но когда противник — восставшая всей своей мощью и беспощадностью стихия, шансы сводятся к нулю. Бессмысленно бороться с тайфуном. Не устоишь против цунами. Не остановишь шкваловый ворот. И не прикроешь ладошками восходящий и нисходящий воздушный поток.

Все пространство слева от них превращается в дрожащий мертвенный багрянец. Он плавит мозги, на языке, зубах появляется привкус, будто дотронулся языком до клемм сильной батарейки. Кабину заполняет сухой и резкий запах озона. Грохот.

Бортмеханик рывком пригибается к пульту. Потом медленно выпрямляется.

— Гадство, — говорит он.

Внутри у командира взрывается что-то дикое, животное: «Меняй курс!» Он чувствует, что и второй пилот едва сдерживается, чтобы не рвануть штурвал и не дать правой ноги. Но и штурвал, и педали, чуть качнувшись, замирают на месте. Он никогда не смог бы объяснить толком, почему остался недвижимым. Может, сработало атавистическое чувство, что снаряды дважды в одно место не ложатся. Там, куда он чуть было не рванулся, бичом хлестнула молния. Всем своим нутром он ощущает, как там вдруг просто испарились облака. А вместе с ними испарилось и пространство.

— Десять метров в секунду, — говорит он. Потом: — Второй, приборы видишь?

— Да.

— Меня немного ослепило. Передаю управление.

— Беру. Что, сильно, командир? — с тревогой спрашивает он.

— Пройдет. На трех тысячах выравнивай.

— Понял.

Пройдет? Дай Бог. Вот это полоснуло. Будто в самые зрачки ткнули сварочным стержнем.

Не вовремя. Тут каждая секунда дорога, без локатора им вообще крышка, а второму тянуться до локатора — с таким же успехом можно и до неба. Хоть экран локатора и расположен посреди приборной доски, но когда руки прикованы к штурвалу, а глаза — к вариометру…

Он отпускает штурвал, подносит руки к глазам и потихоньку массирует веки. Приоткрывает, смотрит — все та же намертво запечатлевшаяся вспышка. Он трясет головой и ожесточенно моргает: быстрей! Быстрей же возвращайся!

Не возвращается. Командир угрюмо смотрит перед собой на эту проклятую омертвевшую вспышку.

Да ну же!..

Отпускает.

Отпускает!..

Еще немного — слабый мутный свет. Локатор.

Командир приподнимается и припадает лбом к тубусу.

— Возьми влево. Еще. Еще. Стоп!

— Видишь? — обрадованно спрашивает Гена. И шумно вздыхает. — Ну, черт! И пере… же я.

— Ничего. Бывает.

— Есть там хоть какой-то просвет по локатору?

— Трудно сказать. Как будто.

— Как нога?

— Болит, что еще с ней может быть.

— Говорила мама — не бегай по грязи в дырявых ботинках.

— Мамы всегда правы.

— Вот только дети непослушны.

— Ну, на шутки потянуло — еще поживем. Второй пилот Минин!

— Я!

— Мы с каких пор с вами запанибрата?

У Гены растягивается рот до ушей.

— Виноват, командир! С Богом не равняются, с командиром не шутят.

— То-то же, — ворчит Останин.

— Три тысячи занял.

— Выравнивай, — говорит Останин. — Курс двести.

20

Это был прочувствованный вздох — сродни тому, который сделала бы внезапно проткнутая камера семитонного самосвала, под завязку груженного щебенкой или моральными устоями кого-нибудь из «новых русских». Командир косится на бортмеханика и снова переводит взгляд на открывшуюся панораму.

Это грандиозное зрелище. Узкая дорожка безукоризненно чистого пространства, с обеих сторон сжатого синими, почти черными утесами грозовых облаков. И высоко-высоко, далеко-далеко в бесконечности — в ладонь величиной лоскуток до невозможности голубенького неба. Того неба, которое бывает только в детстве да в сказках и о котором они уже начали забывать.

— Гоп-ля, — говорит второй пилот.

Командир гмыкает. Авиагоризонт, вариометр, указатель скорости, высотомер, указатель скольжения, тангажа… Обороты двигателей, расход горючего, температура масла и выходных газов… Норма. Самолет в дырках, но послушен рулям, крылья на месте, двигатели работают, ничто не горит и ничем не грозит. Можно представить: серебристая искра, зависшая между стенами ущелья, в тишине и беззаботности. Мошка, наперекор всему восставшему против нее миру вырвавшаяся из хаоса в целесообразное и упорядоченное пространство и наслаждающаяся снизошедшим на нее благостным покоем.

— Могу пройтись в джиге, — скромно предлагает Гена.

— Бери управление. Занимай девятьсот метров.

— Беру управление. Занимаю девятьсот.

Хоть девяносто. Хоть девять тысяч. Займу. Эка нам. У тебя вполне сносный голос, командир.

— Ползи по коридору. Скорость двести девяносто. Вертикальная пять.

— Хоть на четвереньках. Лишь бы он был.

— На четвереньках не надо. Ты пилот.

Он отстегивает ремни и осторожненько, потихонечку вылезает в проход.

— Ты куда, командир?

— Разомнусь.

Он поднимает с подлокотника пистолет, внимательно осматривает его и засовывает за ремень, под рубашку. Он выходит в фюзеляж.

Два ближайших к кабине по правому борту сиденья подняты, чеченцы сидят на полу, привалившись к ним спинами. Все трое мрачно глядят в пол перед собой, и мысли у них явно невеселые. Идрис и Джафар при появлении командира так и не поднимают глаз. Аслан поднимает. Командир и Аслан пристально, в упор смотрят друг на друга. Кажется, это длится бесконечно. Оба молчат. Аслан ничего не говорит, ни о чем не просит. Он знает, что проиграл и проигрыш этот окончательный, обжалованию не подлежит. Потом он передергивает плечами и тоже опускает взгляд на пол. Командир продолжает на него смотреть. Он делает еще попытку.

Это не моя война, говорит он себе. Я к этому не причастен и не желаю быть причастным. Это не моя война.

А ваша мама вас любила?

Он молча, так и не произнеся ни слова, поворачивается и, пересиливая боль, возвращается на свое место.

С каждой минутой ущелье становится все шире. С каждой минутой растет уверенность, что они наконец вырвались, что больше в такую переделку, в которой они только что находились, они уже не попадут. А вот и земля начинает просматриваться сквозь тоненькую дымку слоистых облаков. По сторонам, в черно-синих утесах, бушуют грозы и сверкают молнии. Вспухают багрянцем. Картина величественная и захватывающая дух. Но в наушниках стоит непрерывный шум и треск. Какой же ад скрывается там, внутри, за этой красотой.

Но здесь, у них, тихо и мирно.

Останин не слишком обольщается этой тишиной. Тем не менее, прикидывая, чем эта потрясающая красота им еще может грозить, он невольно любуется ею.

Коридорчик в ущелье кажется выходом из ловушки. Но действительно ли это выход? Ничто не мешает ему оказаться входом в еще более скверную западню.

За долгую практику командир хорошо натренирован из хаоса звуков, постоянно заполняющих эфир, извлекать именно его касающуюся и ему нужную информацию. И сейчас он пытается отфильтровать и выделить из бессмыслицы смысл. И выделяет. И мрачнеет.

— Занял девятьсот, — докладывает второй пилот.

— Хорошо, — рассеянно отвечает Останин. — Возьми двадцать вправо.

— Но там облачность.

— Она без засветок.

— Ну, командир. Мне она сейчас хоть с засветками, хоть без — поперек… Ладно.

Он доворачивает машину. Серая пелена окутывает самолет. По остеклению ползут дождевые разводы. В кабине сумрачно.

— Бортмеханик, возьми оружие, выйди в фюзеляж и не спускай с наших подопечных глаз.

— Есть, командир.

Тот уходит.

Самолет вырывается в затопленное солнечным светом пространство. Вокруг — редкие ватные купки облаков, вверху — голубое небо, внизу — зеленая, с коричневыми проплешинами, земля. Мир. Покой. Идиллия.

С маленьким диссонансом: справа и слева от их машины на расстоянии сотни-другой метров бесшумно пристраиваются и зависают легко, плавно, изящно две прекрасные акулы. Минин в изумлении таращит на них глаза:

— Что за комиссия, создатель?!

— По нашу душу, — роняет командир.

— Здравствуйте. Я ваша тетя. Какого черта им тут надо?

— Сейчас узнаем.

— Понял.

Рация настроена на Махачкалу, но Останин и не думает переключаться на частоту Астрахани. Сами найдут. Вон, их нашли же. А что им стоило перемахнуть фронтик в стратосфере? Раз плюнуть.

— …шестьсот семьдесят восемь, ответьте. Вы меня слышите?

— Слышу.

Никогда бы мне вас не слышать, думает командир. Навязались на мою голову помощнички. Но он предельно вежлив.

— Командир Грабарь, доложите, что у вас случилось.

Грабарь так Грабарь.

— Самолет захвачен террористами. Штурман убит.

— Чего они хотят? Их требования?

— Посадка в Грозном.

— Какая помощь вам нужна? Мы можем что-то сделать?

— Можете. Уйти к себе на базу.

— Но если мы и вас туда уведем?

— Они взорвут самолет.

— А если проводим до Грозного?

— То же самое.

— Вы самостоятельно справитесь с обстановкой?

— Да. У нас все будет в порядке. Но вы должны уйти.

— Понял. Ждите.

— Жду.

Переключиться и послушать? Сами скажут. Минин спрашивает тихонько, не нажимая кнопки СПУ:

— Что за притча, командир? Ты меня заикой сделаешь.

— Не вмешивайся.

— Понял. Не вмешиваться.

Через несколько минут в наушниках снова раздается голос:

— Командир Грабарь, вы меня слышите?

— Слышу.

— Мы уходим, командир. — В баритоне слышится дружеское сочувствие. — Желаем удачи.

— Приятного полета, ребята.

Истребители взмывают ввысь и с крутым разворотом уходят на восток. Останин со вторым провожают их взглядами. Они становятся все меньше. Растворяются.

— Так что же все-таки все это значит, командир? — спрашивает Гена. — Откуда они взялись?

— Они встретили нас еще перед фронтом, — неохотно отвечает тот. — Сулились стрелять.

— А почему не стали?

— Мы влезли в грозу.

— А сейчас?

— Ты слышал.

— Но зачем было говорить, что самолет захвачен? Если им нравится, пусть бы провожали.

— Куда?

— До Грозного. Ты же сказал, что посадка в Грозном?

— Сказал.

— А на самом деле?

— Перед собой. Ищи площадку.

Кажется, за сегодняшнюю ночь второму пилоту пора бы разучиться удивляться чему бы то ни было. Не разучился.

— Николай Васильевич, ты в своем уме? Как это мы посадим такую махину вне аэродрома?

— Посадим.

— Где, какая площадка?! Взгляни на землю!

— Занимай триста метров.

— Занимаю. Командир, зачем нам эта свадьба? Угрохать самолет и самим угрохаться?

— Мы не угрохаемся.

— Мне самолет не посадить, а тебе с твоей ногой…

— Посажу. Смотри площадку.

— Но зачем?!

— Второй пилот, что ожидает чеченцев, если мы сядем на аэродром?

— Какое мне дело до чеченцев?! Они убили штурмана и чуть не угробили нас!

— Гена, штурмана не вернуть, — устало говорит командир. — А из чеченцев одного наверняка поставят к стенке, остальных… Я не палач.

21

Это не твоя война, убеждает себя командир, внимательно вглядываясь в проносящуюся под крылом землю и угрюмо супясь. Ты никого не просил втягивать себя в эти проблемы, и тебе до них нет никакого дела. Нет тебе никакого дела ни до чеченцев, ни до русских, ни до белорусов. Ты сам по себе. Твоя единственная забота — экипаж. Ты остался без штурмана, сам ранен. Бери курс на ближайший аэродром и садись.

— Командир, ты хорошо все обдумал? — настойчиво спрашивает Минин.

— Обдумал, — бурчит тот, не дотрагиваясь до кнопки СПУ. — По рации об этом ни слова.

— Я и не трогаю рацию, — возражает тот, действительно не пользуясь переговорным устройством. Не хватало еще, чтобы запись обо всем этом осталась на магнитофонной ленте. — Я ничего не имею против того, чтобы чеченцы убрались куда-нибудь к дьяволу и остались живы. Но я не хочу, чтобы мы оказались трупами.

— Не окажемся.

— Ты уверен?

— Уверен.

Ни в чем он не уверен.

— Тогда все в порядке, командир. Меня только беспокоит твоя нога.

— Проморгается. — По этому ответу видно, насколько он раздражен и зол и на себя, и на весь мир. — Видишь что-нибудь подходящее?

— Пока нет.

Проклятая нога болит все сильнее, она распухла и превратилась в деревяшку. Командиру незачем корчить из себя несгибаемого железного мужчину: что болит, то болит, и если человеку небо с овчинку кажется, то так оно и есть. Он хмурится, потихоньку скрипит зубами и беспрерывно чертыхается.

Земля изувечена взрывами и пожарами, изборождена гусеницами самоходок и танков. Попадись при посадке хоть к своим, хоть не к своим — добра не жди ни от тех, ни от других. Эта твоя глупость еще вылезет тебе боком, в который раз предостерегает себя Останин. Уже вылезла, и еще вылезет.

В чужом пиру похмелье.

— Командир, по-моему, вот эта подходяща, — сообщает второй пилот, указывая рукой в сторону своей форточки. — Взгляни-ка.

Останин закладывает крутой вираж, внимательно присматривается.

Да, пожалуй. Что-то наподобие небольшого плато, и, кажется, площадка довольно ровная. Вокруг — ни кустов, ни посадок, голые холмы, засаде скрыться негде. Он делает стандартный разворот, снижается до ста метров и проходит, внимательно изучая землю. В то же время он засекает по секундомеру время.

Когда площадка кончается, он включает секундомер. Почти минута. Чуть больше четырех тысяч метров. Этого ему с запасом хватит, чтобы сесть и взлететь с ходу, без разворотов. Ни к чему ему терять лишние секунды.

— Как, на твой взгляд, грунт? — спрашивает он Гену.

— По-моему, подходит. Ям и выбоин я не заметил.

— Садимся. Бортмеханик! — поворачивается он в сторону фюзеляжа. — В кабину! Займи свое место!

Михаил усаживается перед пультом, пристегивается.

— Подготовку проводим без карты, — говорит командир. — Пилотировать буду я. Доложить готовность к посадке.

— Бортмеханик к посадке готов.

— Второй — готов.

— Выпустить шасси.

Глухой удар под фюзеляжем, загораются лампочки.

— Шасси выпущено.

— Закрылки пятнадцать.

— Выпущены на пятнадцать.

— Закрылки тридцать восемь.

— Выпущены. — Одновременно бортмеханик начинает отсчет высоты по радиовысотомеру: — Семьдесят метров… шестьдесят… пятьдесят…

— РУД — двадцать!

— Есть двадцать!

Командир неотрывно всматривается в набегающую землю. Едва заметными движениями штурвала и педалей он нацеливает самолет на начало площадки. Земля неудержимо несется навстречу.

Это не первая посадка Останина на грунт. Но это первая посадка, о которой он ничего не знает. Не знает ни прочности грунта, ни коэффициента сцепления, ни того, не окажется ли не вовремя под колесами какая-нибудь выбоина, колдобина или выброшенный за ненадобностью горшок. И он немного нервничает.

— Десять метров.

Командир начинает выравнивать машину. Касание. Стучат амортизаторы. Самолет бежит по земле.

— РУД — ноль! Винт с упора!

— Ноль. С упора снят.

Самолет довольно сильно потряхивает. Еще до остановки командир приказывает:

— Бортмеханик — в фюзеляж! Открыть рампу, вышвырнуть все из самолета. Гена, помоги ему.

— Только чеченцев или груз тоже?

— И то, и другое.

— Но, командир…

— Сбросить! И скажи чечне, что они где-то в двадцати километрах от своего Гудермеса.

Куда ехали, туда приехали, угрюмо думает он. Почему мы всегда поступаем так, как будто в мире есть что-то важнее жизни? А, плевать. Он обессиленно откидывается на спинку сиденья и опускает руки. Прикрывает глаза. Двигатели работают на малом газе. Он слышит тонкое пение сервомоторов, откатывающих под фюзеляж рампу и двигающих транспортер. Слышит сзади голос Аслана:

— Спасибо командир.

— Убирайтесь, — говорит он, не оборачиваясь.

Устал он от всего этого до тошноты.

Стук падающих на землю ящиков, потом пение моторов и хлопок вставшей на место рампы. Второй пилот и бортмеханик возвращаются в кабину.

— Чечены высажены, груз сброшен, рампа закрыта, — докладывает бортмеханик.

— Хорошо.

— Командир, ты знаешь, что мы везли? — спрашивает второй пилот.

— Знаю.

— Вряд ли. В ящиках — чистый речной песок.

— Что-о?!

— Желтенький.

— Правильно, песок, — подтверждает бортмеханик. — Я такой копал возле речки, когда бетонировал фундамент. — Он смотрит на командира сплошным недоумением. — Зачем им было везти песок, если его здесь — выше ушей?

— Откуда вы знаете?

— А несколько ящиков разбилось, когда я транспортер включил.

Командир склоняется к штурвалу, опускает на него руки. Кладет на них голову и начинает неудержимо хохотать.

— Мама моя родная… Своя свояша обос… краша…

— Командир, что тут смешного?

Он вытирает слезы.

— Верно. Что тут смешного? Грустно это, правда, ребятки? — он выпрямляется. — Экипаж, занять места!

Когда второй пилот и бортмеханик усаживаются, он открывает форточку и выбрасывает в нее пистолет.

— Гена, Миша, давайте сюда ваши пушки.

Те передают ему оружие. Оно тоже летит за борт. Останин задвигает форточку.

— Экипаж, взлетаем! Винт на упор, РУД — сто!

Двигатели взвывают.

18 марта 1997 г.

Халилуллин Рашит Ибрагимович

Истинное лицо

Часть 1. Возвышение.

Бодро взревывая мотором, желтый "ПАЗик" неторопливо наматывал один километр дороги за другим. Сидевший на переднем сиденье режиссер Алиханян Арам Гургенович, задумчиво смотрел на едущий впереди "УАЗ" и усмехнулся – встретили группу киношников, прибывших из Ленинграда с истинно южным гостеприимством. А когда узнали цель приезда, буквально ни в чем не стало отказа.

А приехали они снимать фильм. И не просто фильм, а фильм о человеке-герое, кем по праву мог бы гордиться не только колхоз или район, но и область. А может быть, чем судьба не шутит, и вся страна?

В областном комитете партии, едва услышав, чего хочет съемочная группа, сразу одобрили кандидатуру человека. Предоставили транспорт, и вот уже второй час машина пылит по грейдерной дороге, в жаркой духоте июня. Вокруг простирались поля золотистой пшеницы, уходя за видимую часть горизонта.

– Гургеныч, – подсел к нему на сиденье оператор Сергей Михайлович, которого все давно и прочно звали просто по отчеству – Михалыч. Он так давно работал с Гургенычем, что уже никогда и ни чему не удивлялся, и был по своей натуре легким на подъем. И эта поездка для него была всего лишь ещё одной, в длинной цепочке других.

– Гургеныч, вот ты мне, как художник художнику, объясни – какого черта мы прёмся в это Богом забытое село? Конечно, здесь, на Алтае, места просто сказочные, и рыбалка, я думаю тоже хорошая. – Михалыч закатил глаза. Ассистенты Денис и Андрей, услышав это, сдержанно заулыбались – ни для кого из съемочной группы не было секретом, каким фанатиком рыбалки был Михалыч. – А ближе никого не нашлось?

Гургеныч посмотрел на Михалыча, тяжело вздохнул, увидев легкую смешинку в глазах оператора.

– Вот ты знаешь, Михалыч, тебе, как другу скажу – есть такое хорошее слово «надо». Этот ответ тебя устроит?

– Ну знать-то хочется. – Не унимался Михалыч.

– Всему свое время. – Терпеливо повторил Гургеныч. – Все узнаешь. Когда будет нужно.

Михалыч открыл было рот, но передумал и отсел на свое место, глубоко задумавшись.

Натужно прогудев мотором, автобус взобрался на гору и с вершины открылся вид такой красоты, что все члены группы прильнули к окнам, испустив восхищенный возглас удивления.

Внизу, у подножия горы, на берегу реки привольно раскинулось село. Прямые, длинные улицы, с ровными рядами ухоженных домов. В середине села гордо возвышалось двухэтажное здание.

– Школа. – Сказал водитель, махнув рукой. – А рядом контора. Вот туда я вас и доставлю. – Добавил он, поворачивая руль.

Уходящее солнце подсвечивало вершины невысоких гор, золотя склоны, добавляя сказочности и красоты. Казалось все село залито белою кипенью цвета садов, добавляя нереальности происходящему.

Вниз автобус побежал намного бодрее и вскоре, скрипнув тормозами, остановился у широкого крыльца конторы. Обгоняя клуб пыли, резво подкатил «Уазик» и рывком открыв дверцу, наружу выкатился плотный, как колобок, первый секретарь обкома партии Данилов.

– Пройдемте, товарищи. – Приглаживая волосы, пригласил он, кивнув головой. Гургеныч, а за ним и остальные, двинулись следом.

В просторной, светлой приемной, от стола поднялась секретарша, но Данилов вскользь поинтересовался.

– У себя? – Вопросительно вздернул брови и, не дожидаясь ответа, потянул дверь.

В небольшом кабинете, за массивным столом сидел одетый в простецкую, клетчатую рубашку мужичок и что-то мягко, но непреклонно басил в трубку.

– А я тебе говорю, не могу я… – Он приглашающе указал на стулья, стоящие вдоль стен и продолжил, – ты, Иваныч, совесть-то поимей – что, колхоз на тебя одного работать будет? Где я тебе возьму столько машин? Все. Все говорю. Приезжай в контору – тут и поговорим. Как не приедешь? Тьфу! – В сердцах бросил трубку мужичок. – Черт старый, вот ничем его не проймешь.

– Ты что, Чиграш, все воюешь? – Поинтересовался Данилов, наливая воду из графина, стоявшего на столе.

– Да как тут не повоюешь? – Спокойно парировал Чиграш, вытирая лицо большим платком. – Ф-фу, как парит, не иначе как к дождю. А ты как думаешь, глава области?

– А что тут думать? – С наслаждением глотнул из стакана Данилов. – Если парит, наверное к дождю.

– А может не будет дождя? – Хитровато прищурился председатель. – Так и к жаре парить может.

– А кто его знает – может и к жаре.

Председатель потянулся к графину, но поймав насмешливый взгляд секретаря обкома, досадливо двинул стулом.

– Вот всегда ты так, Данилов. Ничем тебя не проймешь.

Данилов поставил стакан на стол.

– А ты как хотел? – Первый секретарь встал и прошелся по кабинету. – Вас у меня целая область, и если я не буду все знать, как мне областью руководить?

Чиграш задумчиво покачал головой.

– Ну да, ну да. – Он глубоко вздохнул. – А чего приехал? Инспекцию какую привез? – Председатель цепко взглянул на съемочную группу, рассевшуюся вдоль стола.

Первый секретарь поморщился.

– Антей Семенович, ты же умный человек, а иногда такие глупости несешь. Это серьезные люди, приехали к нам из Ленинграда. Кино снимать.

– Кино? – От удивления Чиграш. – И что же это за кино будет?

Данилов остановился.

– Есть такое мнение, – веско сказал он, – нужно увековечивать, так сказать, наших героев. Людей проявивших себя, для нынешнего и будущего поколения. Что бы живой пример был у них перед глазами. Вот как ты думаешь, в твоем селе кто может быть таким примером?

– А тут и думать нечего. – Председатель широко улыбнулся. – Есть у нас Багров, Григорий Иванович. Геройский мужик. Всю войну прошел, орденов, медалей полная грудь. И после войны трудом своим добавил ещё столько же. Ежели и снимать это ваше кино у нас, – то только про него.

Данилов посмотрел на Гургеныча. Тот переадресовал взгляд обратно. Первый секретарь довольно хмыкнул и повернулся к председателю.

– Ну что ж, я так понимаю, наши взгляды совпадают. В военкомате нам посоветовали Багрова, героя войны. И мы о нем наслышаны, о его трудовых подвигах. Думаю так и сделаем, согласны, товарищи? – Обратился он к съемочной группе.

– Конечно. – Важно прогудел за всех Михалыч.

– Ну тогда знакомьтесь. – Данилов приглашающее кивнул головой.

– Алиханян. – Поднялся Гургеныч. – Режиссер.

– Авксеньтев. – Михалыч подумал немного и веско добавил. – Сергей Михайлович. Без меня они никто. Даже снять ничего не смогут.

– А это, – Гургеныч указал на Потапова и Чирина, – мои ассинтенты.

– Очень приятно. – Председатель поднялся с кресла и сунул руку режиссеру. – Чиграш, Антей Семенович. Руковожу тут всем. И надо сказать – неплохо с этим справляюсь.

Данилов улыбнулся.

– Скромничаешь, Антей Семенович, скромничаешь. Одни из лучших колхозов в области, если не самый лучший.

– А вот позвольте полюбопытствовать. Можно? – Сунулся Михалыч. – А почему Антей?

Председатель горько вздохнул.

– Ну вот как всегда. Одно беспокойство мне через мое имя.

– А все-таки? – Не отставал Михалыч.

– Ну как вам сказать. – Начал председатель. – Папашка мой, дай бог ему ещё здоровья, в молодости авиацию шибко сильно любил. Даже хотел летчиком стать, но не сложилось. И вот видел он один раз самолет, большой такой, и имя у него было – «Антей» прозывался. Вот с честь него меня папашка то и назвал. Так теперь и живу.

– И что, много дразнили? – Сочувственно поинтересовался Гургеныч.

– Хватало. – Председатель кивнул головой. – Много в детстве пришлось лбов порасшибать. Я хоть маленький, но жилистый, всегда любил железо покидать. Ну что ж, гости дорогие, поздно уже, вечереет. Давайте мы вас разместим на постой, а завтра с утра я познакомлю с нашим героем.

********

Ночлег, организованный председателем, был хорош. Небольшой, но уютный Дом Колхозника располагался неподалеку от конторы. Каждому выделили по комнате, в которых стояло по две кровати, шкаф и телевизор на тумбочке. Правда, программ было всего три. Но не за этим они сюда приехали.

Несмотря на позднее время, администратор Елена Михайловна, строившая глазки Михалычу – уж чем-то он ей приглянулся, организовала легкий ужин, пообещав, что с утра, когда откроется кухня, их накормят со всем местным гостеприимством.

– Ну, – сидя за столом и лениво ковыряя спичкой в зубах, поинтересовался Михалыч, – что дальше делать будем?

Гургеныч, не торопясь, отхлебнул из кружки горячего чая и не ответил.

– Чего задумался? – Не отставал Михалыч.

– Да ни о чем. – Гургеныч взял печенье с тарелки и так же не спеша, надкусил.

– И долго медитировать собрался? – Сплюнул в сторону Михалыч. – Как работать завтра будем?

– Как, как – каком. – Гургеныч отодвинулся от стола. – Вот так всегда, Михалыч, можешь ты отдых испортить.

– Так я же не просто так. Я за дело переживаю.

– А что тут переживать? Есть типовой сценарий, утвержденный и отработанный график, ничего нового придумывать не нужно. Как всегда – снимем дома, в саду, с женой, с детьми, с внуками, в поле где-нибудь, на работе, на отдыхе. Завтра с утра и начнем. А сейчас всем спать.

Гургеныч встал и кивнув благодарно администратору, направился к выходу из столовой. Поднявшись в номер, он не торопясь разделся, улегся в кровать и мгновенно уснул.

Утром его разбудило деликатное постукивание в дверь. Гургеныч бросил взгляд на часы. Время было почти восемь часов.

– Кто там? – Громко спросил он.

– Товарищ режиссер, вставайте. – Раздался из-за двери бодрый голос.– Петушок уже давно пропел.

– Встаю, встаю. – Проворчал Гургеныч.

Из-за двери раздался довольный гогот ассистентов, удалившийся по коридору. Гургеныч встал, наскоро умылся в умывальнике в конце коридора и отправился в столовую. Вся группа уже была в сборе. Так же за столом сидела молодая девушка в светлом платье и длинными волосами.

– Здравствуйте. – Поднялась она навстречу и смело глядя в глаза, подала руку.

– Здравствуйте. – Аккуратно пожал ладонь Гургеныч.

– Давайте знакомится, – продолжила девушка. – Меня зовут Настя Багрова, я отвечаю за работу комитета комсомола в колхозе. И ещё, – она запнулась, и продолжила,– это о моем дедушке вы будете снимать фильм.

Гургеныч улыбнулся и лёгким жестом указал на стул.

– Присаживайтесь, Настя. Мы сейчас позавтракаем, а вы нам пока расскажите, какие у нас планы на сегодня.

– Хорошо. – Послушно присела на стул Настя. – Минут через тридцать подъедет машина – Антей Семенович дал вам свою, и мы поедем в контору, туда дедушка подойдет. – Девушка слегка отодвинулась, давая пройти поварихам, несущим подносы с тарелками. – Только дедушка ещё ничего не знает, ему сам председатель скажет, а то он ух как рассердится.

– Строгий он у вас? – Спросил Михалыч, осторожно пробуя горячий суп с ложки.

– Не то слово. – Вздохнула Настя. – У него знаете сколько наград? – Она взмахнула руками, щеки её раскраснелись. – Дедушка воевал, был ранен, ему сам Рокоссовский орден вручал. И здесь, когда после войны стал работать, так хорошо работал, что про него и в газете писали, и награды давали. А он, если что ему нужно было, никогда не стеснялся.

У нас как-то раз, моя мама ещё маленькая была, приехал начальник из области и приказал сеять. А весна у нас тогда поздняя была, снег только-только сошёл, и земля не прогрелась. А секретарь говорит – есть указание партии сеять. Выполнять. Ему за сев отчитаться нужно было. Председатель у нас тогда другой был, он и заробел. Антей Семенович не такой, он не из пужливых. – Девушка смутилась, опустила глаза, но тут же продолжила. – А дедушка встал и говорит – да ты и есть самый главный вредитель, все зерно из-за тебя погубим и ничего не вырастим, ты же, говорит, осенью первый нас за это ругать будешь. И сказал, что он лично, ни одного трактора на поля не выпустит. Не для того, сказал, воевали, что бы плохо жить. Дойду до самого верха, а добьюсь, что бы такого никчемного руководителя сняли. И добился ведь. Ездил в область, ещё куда-то, письмо писал, но добился. Вот такой он, дедушка. Ой! – Настя, спохватившись, прикрыла ладошкой рот. – Что-то я разболталась, а нам уже ехать пора.

Пока Настя рассказывала о своем дедушке, вся съемочная группа успела непринужденно съесть завтрак и была готова к работе.

– Мы сейчас едем в контору, там Антей Семенович хочет ещё раз с вами переговорить…

– А чего нам с ним говорить? – Недовольно пробасил Михалыч. – У нас и так времени в обрез, некогда его ещё на разговоры тратить.

– Ну я не знаю…. – Растерялась Настя.

– Успокойтесь, это у нас так Михалыч шутит. Обязательно поговорим с вашим председателем. – Гургеныч пристукнул стаканом об стол и встал, отодвинув стул. – Ну, все поели? Пора и за работу браться.

Остальные члены группы согласно встали и направились на выход. Выйдя на крыльцо, Гургеныч восхищенно зажмурился. Ласково пригревало солнце, на небе не было ни облачка.

– Да, не угадал председатель – не будет нынче дождя. – Михалыч благодушно закурил. – Ну что, пройдемся пешком? Что же по такой погоде в машине трястись?

Гургеныч первым направился по направлению к конторе, за ним потянулись и остальные. Рядом, стараясь приноровиться к широкому, мужскому шагу, поспевала девушка. Дойдя до конторы, Гургеныч поднялся на крыльцо, дернул ручку двери и, пройдя по коридору, очутился в знакомой приемной.

– Здравствуйте,– поднялась из-за стола навстречу миловидная секретарша. – Проходите, – указала она на дверь. – Антей Семенович ждет вас.

Группа вошла в кабинет. Сам хозяин сидел за столом в той же самой клетчатой рубашке с расстегнутым воротом, и казалось, что он никуда не уходил со вчерашнего вечера. Спиной к вошедшим сидел мужчина с седой головой и мощным загривком, крепко посаженной на широких плечах головой и по-военному прямой спиной.

– А вот и наши гости пожаловали. – Чиграш встал и протянул руку, здороваясь. Затем он указал на седовласого и продолжил. – Знакомьтесь, это Багров, Григорий Иванович.

На Гургеныча, из-под нахмуренных бровей, цепко посмотрели серые глаза. Какое-то время Багров изучал его, потом улыбнулся и протянул руку. Улыбка полностью изменила выражения его лица. Ещё минуту назад холодное, неприступное и неприязненное, сейчас оно излучало радушие и обаяние.

– Здравствуйте-здравствуйте, – крепко пожал он ладонь. – Всегда рады гостям. Если они к нам приезжают с добром. Ох, егоза, и ты тут? А зачем? – Увидел он свою внучку.

– Я тут, дедушка, по делу. – Важно ответила Настя. – Мне комитет комсомола поручил.

– Ну что ж, по делу, так по делу. Говори, председатель, зачем вызвал? – Багров плотно уселся на стул, выложив руки перед собой на стол, и выжидающе уставился на председателя.

– Думаю тебе вот товарищи из Ленинграда, лучше об этом расскажут. – Чиграш кивнул Гурченычу.

– Да, конечно. – Гургеныч уселся напротив и не менее пристально вгляделся в Багрова. – Присаживайтесь, товарищи. – Бросил он остальным.

– Ну что смотришь, мил человек? – Багров смело вернул взгляд обратно.

– Скажи мне, Григорий Иванович, вот вы коммунист?

– Нет. – Не сразу ответил Багров, не опуская глаз. – Сразу вот как-то не сподобился, а потом уже не решился, молодым дорогу нужно давать.

– Ну что же, это говорит только в вашу пользу. – Улыбнулся Гургеныч. – Мы имеем для вас ответственное поручение. Вы герой войны, труда, имеете много наград и благодарностей, пользуетесь уважением односельчан. Именно такой человек как вы, Григорий Иванович, может послужить примером для других, стать тем, на кого будут равняться другие, в своей жизни…

– Хорошо говоришь. – Кивнул крупной головой Багров и хитровато прищурился. – Наловчился в большом городе, на людях-то? Только ты со мной не юли, не плети все энти кружева, а говори прямо и толково – чего надо-то?

– Нам поручено снять фильм о простом человеке, герое, орденоносце, труженике, и сказали что лучше кандидатуры чем вы, не найти.

– Складно, складно говоришь. – Багров задумался. – А ежели вот я, к примеру, откажусь?

Гургеныч и Михалыч переглянулись.

– Ну что ж, это ваше право. – Гургеныч сожалеюче покривил губами. – Заставить мы вас не может – такие дела делаются исключительно по доброй воле и душе. Только..

– Только тогда получится, что мы приехали зря, – подхватил Михалыч. – И те люди, которые рекомендовали вас, получается, ошиблись? И мы потратили, даже не свое, а государственное время и деньги зря. Не так нам о вас говорили, не так. – Помотал он сокрушенно головой.

– А что же говорили? – Вскинулся Багров.

– Да как сказать. – Гургеныч помолчал. – Говорили что вы человек твердый, жесткий, но справедливый, не любите ложь, за правду стоите, воевали честно и после войны трудились так, что не каждый и угнаться мог, и человек вы государственный, копейку всегда бережете.

– Так, так, – откликнулся председатель. – Не знаю, кто вам это говорил, но именно так и есть. Григорий Иваныч у нас бездельников и лоботрясов не любит, и не любит когда добро государственное разбазаривают почем зря.

Багров взглянул на председателя и озадаченно покряхтел.

– Надо, Григорий Иваныч, – убежденно продолжил Чиграш, – это нам всем нужно, ты это своим трудом заслужил.

– Ну что же, – сказал Багров. – Надо так надо. А что делать придется?

– Вот насколько мы знаем, вы, Григорий Иваныч, продолжаете работать..

– Это правда, – согласился старик, – хотя мне недавно и стукнуло семьдесят, а не могу дома сидеть. Руки работы просят, да и здоровье позволяет ещё.

Председатель засмеялся.

– Да ты, Григорий Иваныч, на себя посмотри. Ты нас ещё всех переживешь.

И действительно, глядя на Багрова, никак нельзя было дать ему его семьдесят лет. Крепкий, жилистый, по-крестьянски скроенный мужчина, если бы не седая голова, выглядел лет на пятьдесят. И в его могучей фигуре, чувствовалась немалая сила и легкость движений.

– Да уж, что есть, то не отнимешь. – Снова улыбнулся Багров. – А всё труд на свежем воздухе – закалил меня, это я могу ответственно заявить.

– Так вот, – продолжил Гургеныч, когда замолк смех,– мы хотим побывать у вас дома, снять вас, так сказать в кругу семьи, послушать ваши рассказы о жизни, как вы воевали, трудились, проедем по колхозу, где вы работали, как вы отдыхаете. В общем, это будет фильм о вашей жизни.

– Ну добро. – Легко поднялся со стула Багров. – Раз это задание государственное, то и мне отказываться не след. Жинку свою предупрежу и жду вас в гости через часок.

– Только ещё просьба, Григорий Иваныч…

– Это какая же?

– Наденьте ваши награды – пусть все видят, что ваш труд и жизнь оценена правительством по достоинству.

– Ох, не люблю я это дело. – Сокрушенно помотал головой Багров. – Ну наградили и наградили, а выставлять напоказ.

– Нужно, Григорий Иваныч, – мягко улыбнулся Гургеныч, – это же ваши собственные награды, ваша кровь, пот и слезы, пусть люди все видят.

– Как говорится – назвался груздем, полезай в кузов. – Насмешливо подмигнул Багров.

Он как-то легко, по молодому, повернулся и вышел из кабинета.

– Ну вот, – выдохнул Чиграш, – это и есть наш, или как уже правильнее сказать – ваш герой.

Гургеныч достал из внутреннего кармана пиджака небольшой блокнот и ручку.

– Антей Семенович, а теперь я попрошу немного, ну так вкратце, рассказать о Багрове. Нам важно мнение людей, работавших с ним, а кто может лучше рассказать о работнике, как ни его руководитель?

– Хорошо умеешь закрутить, товарищ кинематографист. В самую, так сказать, точку. – Председатель покрутил головой. – Ну что сказать? Сам я местный, вырос здесь, отец мой отсюда родом и все корни мои здесь.

Григорий Иваныч не из наших, пришлый он, приехал к нам сразу после войны. Сам родом откуда-то из Украины, то ли из Беларуси, не знаю, у кадровиков можете поспрошать. Сами знаете, как там война прокатилась. Вот у него всю родню то и повыбило, остался один, как перст. Вот и решил поехать туда, где Родине нужнее.

Женился он тоже здесь, так и прожил. И вы знаете, хорошо прожил. Дом справный у него, дети хорошие, работящие, внуки, вот уже и правнук подтянулся. А работать он любит. – Чиграш помотал головой. – Ох и дюже злой Иваныч на работу. Все до мелочи повыспрашивает – как, да что, да почему? И лентяев не любит. – Председатель помолчал. – Работал он бригадиром, и был у него в бригаде один работничек, мужичонка злой, ленивый и паскудный. Только ему все жрать да спать. Поставил его Григорий Иваныч сцепщиком, а он возьми и прозевай, сломал сеялку. Ну в общем, с кем такое не бывает? А они с трактористом бросили все и спать легли. Бригадир его пристыдил, нельзя так работать, а он в драку полез, скандалить начал. Ну Иваныч его из бригады и попросил. Летом поставили его на подвоз, он то проспит, то не вовремя привезет, то не то привезет. Так Багров его по-тихому и побил. – Закончил Чиграш под общий смех. – Не задерживались у него бездельники – сам работал как вол, и другие, глядя на него, так же тянулись. В общем, к нему в бригаду всегда мужики работящие просились, потому что знали – много поработают, но и получат потом тоже хорошо.

– Интересный рассказ. – Отметил Гургеныч, помечая себе в блокноте. – Думаю это можно включить в фильм, как смотришь, оператор?

– Ну да, ну да, – важно кивнул Михалыч. – Потом мы этот эпизод и доснимем.

– Да вы что! – Замахал руками Чиграш. – Не-е-ет уж, увольте! – Решительно произнес он. – Это не для меня. Я перед своими, да когда нужно что бы до печёнок пробрало, могу сказать. А вот перед чужими, да на камеру – не могу. Пробовали меня как-то наши телевизионщики снимать… Как же! Колхоз передовик, председатель-руководитель.. Тьфу!! – В сердцах сплюнул. – Поставили меня перед камерой, заставили медали надеть.. Только конфуз вышел, я и сказать ничего не смог.. Так что – это не для меня..

– Не переживайте, Антей Семенович, есть у нас способы вас разговорить. – Под улыбки съемочной группы сказал Гургеныч. – Мы все сделаем, комар носа не подточит.

– Не врете? – Недоверчиво переспросил Чиграш.

– Нет. Не врем.

За окном раздался сигнал подъехавшей машины.

– А вот и наш автобус приехал. Пойдемте. – Гургеныч встал. – А ты, девушка-красавица, показывай нам дорогу. – Обратился он к Насте, так и просидевшей тихонечко, как мышка в углу, во время всего разговора.

Девушка бодро вскочила и направилась к выходу, вслед за ней потянулась съемочная группа. На улице, у крыльца, стоял знакомый «ПАЗик» с аппаратурой, куда все и погрузились. Автобус взревел мотором и резво покатил по улице, следуя указаниям взявшей на себя обязанности штурмана Насти.

– А вот мы и приехали! – Громко объявила девушка, останавливая автобус возле большого дома с резными наличниками и разукрашенного резьбой, спрятавшегося за затейливо покрашенным забором.

Съемочная группа высыпала наружу, во все глаза разглядывая дом. Каждый столбик у забора заканчивался выточенной из дерева фигуркой какого-нибудь сказочного персонажа. Ворота, навешенные на два кедровых столба, под вычурной крышей, походили на дворцовые.

– Вот это да-а-а! – Восхищенно протянул кто-то за спиной Гургеныча.

Посмотреть действительно было на что. Открылась калитка и хозяин, уже одетый в праздничный костюм, гостеприимно пригласил войти.

– Ого! – Снова протяжно выдохнули сзади.

Багрова было не узнать. Весь его торжественный вид немного портило смущенное выражение лица. В красивой белоснежной рубашке и пиджаке, на котором солидно теснились ордена и медали, он выглядел именинником.

– Ну-у-у, Григорий Иваны-ы-ыч… – удивленно сказал Михалыч, – это надо же.

– Да вы проходите. – Багров посторонился, пропуская киношников во вдор. – Цыц, Дружок, не лезь! Настя! Где ты там? Привяжи Дружка, о то он мне всех гостей обслюнявит.

Настя, выскочив из-за спин гостей, ловко поймала выбежавшую и счастливо вертевшуюся под ногами собаку, вздымавшую бешено вертящимся хвостом клубы пыли, медленно оседающую на брюки и ботинки людей, и увела вглубь двора.

– Заходите, заходите, гости дорогие. Проходите у дом. – Напевно проговорила вышедшая на крыльцо дома статная хозяйка, вытирая руки чистым полотенцем. – Стол уже накрыт. Проходите.

– Сейчас. – Гургеныч кивнул и поманил Михалыча. – Давай определяйся, сразу и начнем съемку.

– А что, даже за столом не посидим? – Грустно поинтересовался Михалыч.

– Конечно посидим. Мы посидим. – Уточнил режиссёр. – А кое-кому и поработать нужно. Или ты сюда отдыхать приехал? – Гургеныч ласково посмотрел на оператора.

– Да не без этого. – Михалыч подмигнул, но тут же поправился. – Но работа, прежде всего. Как говорится – делу время, а потом можно будет и отдохнуть.

– Вот и отлично. – Гургеныч достал свой блокнот. – Смотри, делаем как всегда – сядем за стол, вот список вопросов, – указал он листок и отчеркнул ручкой, – свою задачу ты знаешь..

– Ну конечно, не впервой. – Согласно поднял руку Михалыч. – Осторожнее. – Прикрикнул он на ассистентов, заносивших ящик. – Там стекло – не побейте.

Вскоре в просторной большой комнате стало удивительно тесно. Хозяева внимательно смотрели на суетившихся гостей, носившихся с непонятной аппаратурой и проводами.

– Простите, как вас зовут? – Обратился Гургеныч к хозяйке.

– Анна Георгиевна. – Ответила она, улыбаясь.

– Очень приятно. – Вернул улыбку Гургеныч. – Анна Георгиевна, нам нужно немного больше места, что бы расставить свою аппаратуру. Можно мы немного стол подвинем?

– Конечно, конечно. – Заторопилась она. – Я сейчас сына позову, что бы он вам помог, а то что же вам одним тяжести таскать?

Хозяйка степенно повернулась и вышла.

– Хорошая у вас у жена. – Завистливо вздохнул Михалыч, устанавливая штатив.

– А то. – Откликнулся Багров. – Уже, посчитай, сорок два года вместе живем – душа в душу.

– И что, даже не ругались никогда? – Живо заинтересовался Денис, установив треногу прожектора и вытирая пот со лба.

– Ну как же без этого. – Улыбнулся в бороду Григорий Иваныч. – Было, что уж тут говорить. Но, – он поднял палец, – никогда не доводили до греха.

– Это как? – Не понял Денис.

– А так, – строго прикрикнул Михалыч. – На сторону, значит, не бегали. Ты от работы не отвлекайся, неси другой прожектор. Только сначала этот поправь – косо стоит.

С помощью подошедшего сына Багрова, киношники перетаскали всю аппаратуру, установили прожекторы и начали работу. Стол развернули, что бы на него дополнительно падал свет из окна, хозяина усадили во главе, рядом села жена, по сторонам уселись подошедшие дети супругов. Получилась большая и шумная компания.

– Большая у вас семья. – Уважительно сказал Гургеныч, оглядывая стол.

– Так это ещё не все. – Степенно отозвался Григорий Иваныч, усаживаясь поудобнее.

– А сколько всего у вас детей?

– Так я уже и не припомню. – С хитрецой, стрельнув глазами в жену, отозвался хозяин.

– Всё бы тебе шутить.– Улыбнулась Анна Георгиевна. – Шестеро у нас, две дочери и четыре сына.

– А ещё семь внуков, пять внучек и один правнук. – Дополнил Багров, и коротко хохотнул. – Так что здесь у нас ещё не все сидят. Если все дети придут, то придется стол на улице накрывать, и то не факт, что поместимся.

– Да-а-а, – присвистнул Михалыч из-за камеры. – Вот это я понимаю.

– Камера готова? – Спросил Гургеныч у него, устанавливая микрофон на стол.

– А как же. – Утвердительно ответил оператор. – Можно начинать.

– Камера. Мотор. Начали. – Скомандовал Гургеныч. – Здравствуйте, дорогие зрители. Сегодня мы находимся в гостях у выдающегося человека. Можно даже сказать Человека с большой буквы. Он прожил жизнь, жизнь в чем-то простую, но и вместе с тем замечательную. Что мы можем сказать о нем? Фронтовик, герой, прошедший горнило войны, сумевший вернуться к мирной жизни, создавший семью, вырастивший детей и вместе с тем труженик, работавшим на благо своей страны. Кто-то скажет, что этого мало. Но ордена и медали, которыми наградила нашего героя Родина, говорят об обратном. Давайте познакомимся, это Григорий Иванович Багров. Здравствуйте, Григорий Иванович.

– Здравствуйте, – глядя в камеру, солидно поздоровался Багров.

– Расскажите немного о себе. Я думаю, нашим зрителям, хочется узнать о вас побольше.

Багров ненадолго задумался и медленно, не торопясь начал говорить.

– Пожалуй начну я с самого начала. Родился я в деревне Буда, что на Полесье, в Беларуси. Деревня наша была небольшая – тридцать восемь домов, а семья – мамка да нас двое у нее. Отец умер ещё до войны, так что жили втроем. Жили, конечно, бедновато, но дружно. Нам Советская власть много чего дала, такие возможности, каких до революции и не было. Я закончил курсы трактористов, работал в МТС (Машинно-Тракторная Станция), а пришло время пошел в армию, как все отслужил, не посрамил, так сказать, честь своей фамилии. Вернулся в родную деревню, стал работать также в МТС. Женился, родилась у меня дочушка, жили хорошо, справно. – Тут Багров длинно вздохнул. – А потом война началась. Мобилизовали меня почти сразу, попал я в артиллерию, трактористом тягача гаубичной батареи. Только воевал недолго – разбомбили нашу батарею и меня ранило. Попал в госпиталь, а фронт так далеко рванул, что нас даже эвакуировать не успели. Некоторых жители разобрали было по домам, да не всех успели. Немцы пришли. Неходячих сразу постреляли и сожгли в бараке. – Григорий Иваныч замолчал, тяжело упершись локтями в стол. Жена незаметно подсунулась ему под руку и прижалась к плечу, успокаивая. – Я, хорошо, уже ходил к тому времени, выменял кое-какую одежонку немудрящую да и пошел.

– А куда вы пошли? – Спросил Гургеныч.

– Домой, конечно. Куда же ещё? – Недоуменно переспросил Багров. – Фронт-то к тому времени далеко ушел – не догонишь. Вокруг немцы, что делать – никто не знает. Немец в сорок первом силе-о-он был, ой как силён. Наглый, холёный, уверенный, на все так снисходительно посматривал, это потом, когда ему по мордам надавали под Москвой, все свое нахальство потерял и озлобился. В общем, пришел я домой, за дорогу обносился весь, оголодал, по дороге что ведь ел? Что люди подадут, да в лесу найдешь. А дома все так же. Нашу деревеньку немец с ходу проскочил, так похулиганил немного – курей похватал, свиней постреляли да пару коров свели. И все. Только людей попугал. Правда потом приехало начальство, меня как тракториста сразу забрали – директива тогда пришла от немецкого командования, убрать весь урожай. Вот людей и выгоняли на поле работать, пока не убрали – никого не отпустили. Ну-у наш народ не проймешь. – Багров засмеялся. – Успевали и себе припрятать. В общем, зажили как-то. А вот зимой немец лютовать начал. Ревизии проводили, кто успел припрятать, те ещё нормально жили, а вот у остальных – выгребали подчистую, голодать начали. Я первую зиму ещё перемогся, только работать приходилось много, но ничего – выжили. А у нас как? Леса кругом, да болото, есть где спрятаться, и стали люди в партизаны уходить. Тогда немцы стали операции проводить. Людей арестовывать, продукты отбирать. Сильно местные выслуживались..

– Это какие местные? – Уточнил Гургеныч.

– Местные украинцы, которые к немцу служить пошли. Кто пошёл на железную дорогу работать, кто на службу, а кто и в полицаи подался – новый порядок наводить, своим хозяевам прислуживать. Вот там и был всякий сброд. Кого только не было. И уголовники беглые, и при Советской власти пострадавшие – вот они сильнее всех людей ненавидели. Я весной в лес ушел, к партизанам. Была у меня такая оказия. Работал в МТС один человек, погиб он потом. – Багров помолчал. – Выдал его кто-то, он мне и шепнул куда идти. Меня же хотели в Германию мобилизовать, так вот я и ушел. Своим только сказал, что бы говорили всем, что пропал.

– А это зачем?

– Вы знаете, что делали с теми семьями, у кого отцы, мужья, или братья в Красной Армии служили? – Нахмурился Багров.

– Нет.

– Вешали. Притом никого не щадили – ни взрослых, ни детей. Всю деревню сгоняли и заставляли смотреть, дом сжигали, а тела еще по нескольку недель висели, не давали снимать. Все это делалось для устрашения. – Григорий Иванович разволновался. Жена тревожно смотрела на него.

– Успокойтесь, Григорий Иванович. – Сказал Гургеныч. – Если вы устали, можем сделать перерыв.

– Да чего уж там. – Поник за столом старик. – Только тяжело вспоминать все это. Нашу деревню сожгли в ноябре сорок третьего, людей – кого постреляли, а остальных угнали. Ни одного двора не осталось. Только пепелище и печи из них торчат. Пришел своих навестить – ан нет никого. Даже собак и тех постреляли. И жинка моя с дитем загибли. – Багров тяжело вздохнул, и сморгнул предательски подступившую слезу. – Сам. Своими руками схоронил. – Григорий Иванович невидящими глазами смотрел перед собой. Возможно где-то там, в голове, у него снова возникла та самая картина. – И не только нашу деревню пожгли, много таких было. Акцию проводили немцы, по очищению территории от партизан. Уже Красная Армия наступала и боялись они. Мы же постоянно выходили на операции – уничтожали гарнизоны, обозы перехватывали, дороги взрывали. – Багров воодушевился и от возбуждения замахал руками. – Может, слышали о «Рельсовой войне»?

– Конечно. – Гургеныч кивнул головой. – Об этом очень подробно писали.

– А то, что партизанские отряды воевали между собой, слышали?

– Как это? – Удивился Гургеныч.

– А так. – Как маленькому, стал объяснять Багров. – Вот мы были боевой отряд – у нас была связь со штабом партизанского движения, к нам самолеты прилетали, оружие, боеприпасы сбрасывали, и мы с немцами воевали по-настоящему. А были так называемые тихие партизанские отряды. Они были отрядами только по названию – сидели себе в глухом лесу, сухари да грибы сушили, а все туда же – партизаны. Они к нам даже делегации присылали, что бы мы не так активно воевали. Мы ведь как, выйдем из леса, погромим что-нибудь, проведём операцию и снова в лес. А немцы следом за нами карателей отправят, а те не разбирали, мирные или воюют, всех в капусту крошили. – Старик вздохнул. – А как-то раз у нас пропал часовой. Прошли мы по следам и застали такую картину – они его на мясо выкрали.

– Что? – Не веря услышанному, переспросил режиссёр.

– А то, – посмурнев лицом, ответил Григорий Иванович. – Зима была, голодно было, холодно. А они сидели в чаще, продуктов не было. Решили у нас человека выкрасть и на продукты обменять. Да не рассчитали, слишком сильно по голове ударили. Пока тащили – помер он. Кто-то и предложил съесть его. – Он вздохнул. – Люди от голода облик человеческий совсем потеряли. Когда мы пришли, они сидели суп из мяса человеческого ели, и ещё поджарили. В общем, – махнул рукой старик,– мы их всех там… По закону военного времени. Вот так и воевали. Как нас Красная Армия освободила, все прошли проверку…

– Это что ещё за проверка? – Заинтересовано подался вперед Гургеныч.

– Как это какая? – Словно на несмышленого ребенка посмотрел на него Багров. – Нас всех вывели из леса, поставили на постой в лагере и СМЕРШ (сокращение от «Смерть Шпионам» – в годы войны ряд контрразведывательных организаций) всех проверял – кто и как, откуда и прочее. Знаете, сколько врагов выявили? Попадались и шпионы, и трусы, и прочие антисоциальные элементы. – Блеснул ученым словом Григорий Иванович. – В общем, прошел я проверку, и призвали меня в Красную Армию. Служил в артиллерийском полку, да не в простом. – Григорий Иванович поднял стакан с компотом и медленно отпил. – Ох, как вкусно. Вот не понимаю я тех, кто пьет водку. – Он назидательно поднял вверх палец. – Голову она тумани-ит. Ох, как туманит.

– А вам разве на фронте, положенные наркомовские сто грамм (Неофициальный термин, имевший хождение в 1940-х годах в период ведения Красной Армией боевых действий, которым обозначали норму выдачи алкоголя (водки) военнослужащим) не выдавали? – Поинтересовался Гургеныч.

– Выдавали. – Не стал отказываться Багров. – Как же не выдавали, если положено. Я ведь начинал в партизанах, а потом воевал в гвардейском полку реактивной артиллерии, на БМ-13, «Катюшах» знаменитых. У нас снабжение было поставлено хорошо. И боеприпасы вовремя подвозили, и продукты.

– А боевые сто грамм? – Улыбаясь, спросил режиссер.

– И без них не обходилось. – Кивнул головой Григорий Иванович. – Только я не употреблял.

– А почему?

Старик немного помолчал.

– Это было в сорок третьем году. Мы тогда как раз получали посылки с Большой Земли, почти каждый день. Наши отряды партизанские координировали и готовили к большой операции, может слыхали? – Дождавшись кивка головой Гургеныча, Багров продолжил. – И вот в одну из ночей самолеты сбросили груз. Все мешки подобрали, кроме одного. Ну не нашли его просто. – Развел он руками. – Как потом оказалось, его наши и припрятали – там были консервы и водка. Спрятали, значит, и начали тайком попивать в карауле. И вышли на нас немецкие егеря. Вырезали подчистую весь караул, и подобрались к землянке с командиром. Хорошо у нас понадобилось одному до ветру выйти, он и углядел их. Из кустов. – Уточнил старик.– Ну, не надевая штанов, дал по ним очередь из автомата. Мы даже в туалет с оружием ходили, строго было с этим. Поднялась тревога. Егеря отбились и ушли, много наших положили, а через день началась облава. Вот с той поры я ни капли в рот не беру.

– Не берет. Могу подтвердить. – С гордостью глядя на мужа, сказала Анна Георгиевна.

Старик любовно погладил жену по руке.

– Тяжело тогда было. Немцы стали район от партизан чистить, облава за облавой – передохнуть некогда было, постоянно с места на место переходили. А ещё нужно было боевую задачу выполнять. Какая уж тут водка? Так и пережили зиму. А потом уже пришла Красная Армия, земли наши освободил, нас всех пропустили через проверку и кого комиссовали, кого призвали, и пошли мы дальше врагов бить. Только после всего этого на водку даже смотреть не хотелось.– Закончил Багров под смешок.

Гургеныч смотрел на старика и его семью. Все сидевшие за столом жадно и внимательно слушали, стараясь не пропустить ни одного слова. По всему было видно, что не часто ветеран рассказывал о том, как воевал. Это была одна общая черта всех людей, прошедших войну – они не любили говорить о том, что пережили, как терпели лишения, как теряли своих друзей и боевых товарищей.

– Скажите, – начал снова Гургеныч, – и что было дальше?

– А дальше была война. – Ответил Багров. – А война, это тяжелая и грязная работа, которую нужно было просто делать. Вот я её и делал. Как мог. И думаю, – он посмотрел на свой пиджак, где теснились ордена и медали, – делал неплохо.

– Снято. – Отодвинулся от камеры Михалыч.

В комнате сразу спало напряжение.

– Это все? – Спросил Багров, придвигая к себе чашку с чаем.

– Да нет, Григорий Иваныч, – улыбнулся Гургеныч, – это даже не половина. – Мы только так, наметили общие контуры. Вот вы, как нам известно, до сих пор ещё работаете?

Багров выпрямился и согласно кивнул головой.

– Да, работаю. – Он хитро прищурился. – Вам уже председатель пожаловался?

– Нет. – Вернул улыбку Гургеныч.– Он вас наоборот – хвалил.

– А как же по-иному? – Багров развел руками. – Ведь не по государственному это будет. Вот возьмем, к примеру, приусадебное хозяйство: я там работал, жена моя работала – столько сил туда вложили и что теперь, когда видишь бесхозяйственность, пройти мимо? Нет, это будет не по-советски, неправильно. Вот поэтому и пошел я туда, в меру своих сил трудиться. Да и помогаю – где советом, где руками.

– Ну а вы, что скажете? – Обратился Гургеныч к детям.

– А что нам сказать? – Ответил один из сыновей, старший, по всей видимости. – Батя у нас человек суровый, – он сдержанно засмеялся, – но справедливый. Зазря кричать не будет, но если увидит что не так – не смолчит.

Остальные поддержали говорившего согласным гулом, поддерживая друг друга.

– Ну, гости дорогие, – вытер лоб платком Багров, – время работе и час отдыху. Давай, хозяйка, накрывай на стол, – он поднял руки, – и возражения не принимаются, угостим как полагается.

Выйдя на улицу, Гургеныч с наслаждение вздохнул полной грудью свежий, вечерний воздух. Смеркалось. Дивной красоты закат уступил место сумеркам. Сердечно попрощавшись с хлебосольными хозяевами, киногруппа отправилась отдыхать. Шагая по улице в сторону Дома Колхозника, Гургеныч ещё раз прогнал в голове отснятый материал, вопросы, которые он хотел задать и остался собой доволен. Судя по всему, фильм должен получится отменный. Начало этому было положено.

** ** ** ** ** **

Громкие крики петухов, раздавшиеся за окном, заставили Гургеныча оторвать голову от подушки. Не открывая глаз, он прислушался. Вот прозвучал заливистый напев одного петуха, ему ответил другой, следом подхватил третий. Где-то дальше по улице протяжно промычала корова и хлестко щелкнул кнут пастуха. Гургеныч перевернулся на другой бок и снова крепко заснул.

Второй раз его разбудил осторожный стук в дверь.

– Кто там? – Громко спросил Гургеныч.

– Вы просили разбудить вас. – Отозвался из-за двери девичий голос.

Гургеныч посмотрел на часы, стрелки которых показывали семь часов утра. Он все вспомнил – вчера они договорились с утра проехать по полям, и он просил разбудить пораньше.

– Хорошо, встаю.– За дверью простучали легкие шаги, удалившиеся по коридору.

Гургеныч откинул одеяло и потянулся за одеждой. Споро одевшись, он умылся и спустился в фойе.

– А вот и вы.– Подскочила со стула, ожидавшая его Настя. – А ваши уже все собрались, сидят – кушают.

– Вот хорошо. – Улыбнулся Гургеныч. – Сейчас мы с вами попьем чай и поедем, как и договорились.

– Ой, – вскинулась девушка и замотала головой. – Я не хочу – я дома завтракала.

– Никаких возражений не принимается. – Решительно подхватил её под руку Гуреныч и повлек в столовую. – Поедем когда все, – выделил он слово, – поедим. Что же нам? Голодными целый день ходить?

Съемочная группа в лице оператора Михалыча и ассистентов Дениса и Андрея, уже сидели за обильно накрытым столом.

– Это что ещё такое? – Остановился пораженный Гургеныч.

– А то и есть. – Чуточку горделиво ответила, стоявшая здесь же администратор Елена Михайловна, – кушайте гости дорогие, и помните наше алтайское гостеприимство. – Она кокетливо стрельнула глазами в Михалыча, и снова поправила скатерть. – Если что будет нужно – не стесняйтесь, обращайтесь прямо ко мне.

Женщина ещё раз оглядела стол, сидевших за ним мужчин и с сожалением отправилась к себе за стойку.

– Так, – не переставая хлебать борщ, промычал Михалыч, – у нас сегодня по плану поле, потом на хозяйство проедем.

– Да, – кивнул Гургеныч. – Сегодня снимем натуру, завтра доснимаем семью и закончим на этом. Материала я думаю хватит, ещё нужно оставить хронометраж на военные вставки.

– Это какие ещё вставки? – Оторвавшись от тарелки, спросил оператор. – Почему я не в курсе?

– Узнаешь. – Невозмутимо попробовал суп режиссер. – Всему свое время. Ешь давай и за работу. Вон молодые ребята как тебя уже обогнали. – Кивнул он на Дениса и Андрея, стремительно опустошивших тарелки с первым блюдом и придвинувших новые.

Михалыч свирепо оглядел стол и снова взялся за ложку. Покончив с завтраком, при этом Гургеныч бдительно следил, чтобы Настя тоже позавтракала, вся группа дружно уселась в автобус и поехала к конторе.

Рядом с конторой стоял пропыленный «УАЗ», в котором сидели председатель, куривший папиросу и насупившийся Багров.

– Доброго утра.– Бодро поприветствовал их Гургеныч.– Чего это вы такие нахохлившиеся?

– Доброго.. – Отозвался Антей Семенович. – Да невозможно с ним разговаривать – ты ему одно, а он тебе другое! Тьфу! – В сердцах сплюнул председатель.

– А в чем спор?

– Вот и я говорю – не о чем. – Солидно отозвался с заднего сиденья Багров. – Я говорю, что нужно к уборке урожая привлечь школьников, как всегда делали…

– Так это же дети. – Председатель повернулся к нему и для убедительности показал рукой рост ребенка. – Садись давай – ехать пора. – Сказал он Гургенычу. – Ты понимаешь, Иваныч – снова повернулся к Багрову, – они несовершеннолетние! Им и работать больше четырех часов нельзя, и тяжелое поднимать тоже. И учиться они должны. Лучше студентов пригласить – быстрее уберут.

– Да, – согласился Багров, – только твои студенты обойдутся дороже – и привезти их, и заплатить, и кормить, и жить им где-то надо. С нашими парнями опять передерутся, как в прошлом году.

– И что ты, Иваныч, предлагаешь? Взять школьников?

– Именно.– Невозмутимо подтвердил Багров. – Они до обеда пусть учатся, а после обеда будут на поле работать. Кто захочет. И к труду приучаться и денежку заработают. А она никогда лишняя не бывает.

– Тьфу ты. – Снова сплюнул председатель и повернулся вперед.

Пока они спорили, машина тронулась, и проехав по широким улицам, выехала за село. Позади солидно пылил автобус со съемочной группой и оборудованием.

– А ведь твоя правда, Иваныч, – после долгого молчания сказал Антей Семенович. – Денежка, она лишняя никогда не бывает. Себя вот вспомнил, как мамка нас после войны тянула.

– Вот-вот, – наставительно произнес Григорий Иваныч,– и я тебе о том же.

Дорога стелилась под колесами машины и бежала своим чередом – километр за километр.

– А вот посмотрите направо, – указывая рукой, сказал председатель, – вот это наш пруд. Сами построили плотину, сделали слив и на выходе мельницу установили. Теперь себе муку молем, не нужно закупать в магазине. На оборудование денег не пожалели.

– Ну да, не пожалели. – Усмехнулся едва слышно Багров, но так, что его все услышали.

– Кстати, идея Григория Ивановича была. – Не стал хвалиться Антей Семенович. – Долго, конечно, мы с ним спорили. У нас ведь как? Зона рискованного земледелия, но рожь всегда отменно родит. Да пшеничка, при правильном выборе, не обижает урожаем. Вот и решили, что своя мельница нам не помешает. Муку – на пекарню, отруби – на корма, а в пруд малька запустили. Бригада протянет сеть – вот и рыбка свеженькая. Нас военные годы многому научили.

Чиграш задумчиво уставился в окно, глядя на убегающие за горизонт поля. Немного погодя, показались дома полевого стана, вытянувшиеся в линию.

– Вот тут я и работал. – Оживился Багров. – Ох, как вчера все помню.

Машина остановилась. Из автобуса высадились ассистенты, и принялись налаживать аппаратуру. Зрачок камеры уставился на ветерана.

– Когда-то тут стоял ветхий такой барачишко, – указал рукой Багров, – крыша соломенная, стены из горбыля, и печка, это само собой. Вот когда я стал бригадиром, то сразу решил – хочешь, что бы у тебя работник хорошо работал, то дай ему условия. Привезли глину, налепили кирпичей саманных, поставили стены и завели крышу. Вот и стало готово жилье для нас.

– А кто это все делал? – Поинтересовался Гургеныч.

– Эх, мил человек, сами все и построили. – Усмехнулся Григорий Иваныч. – Не то время было, что бы на кого-то надеяться. Я так сказал – мужики, хотите жить хорошо? Есть, пить, спать в тепле? Нужно тогда сделать – никто не придет и нам не сделает. Вот сами и старались. Где час не поспим, где от работы кто освободится – вот за лето и возвели. Это столовая, – указал он на длинное здание, вытянутое по фасаду, – это общежитие, а это баня. – Стоявший недалеко от колодца домик, дымил высокой трубой. – Ведь человеку как? – Хитро прищурился старик. – Поработал хорошо, сходил в баньку и отдых, и для здоровья полезно. Это я ещё на фронте понял – вот где лучше бани ничего не было.

Багров увлекся, он показывал на другие дома и рассказывал другие случаи.

– Я вот что думаю, – говорил он, – без поддержки государства крестьянину ну никак. Вот даже после войны, какое бы ни было трудное время, государство нас не бросало. Займы всякие, дороги, больницу вон у нас построили, школу новую. Ну и мы соответственно работали. Давали стране хлеб, мясо, молоко. Вот сейчас как говорят по телевизору? Больше участвуйте в жизни страны, помогите нам. Мы живем в этой стране, здесь жить нашим детям, вот и нужно постараться для себя. Вот разрешили заниматься индивидуальной трудовой деятельностью, – старик говорил бойко и без запинки, – и я считаю это правильно. Дайте человеку, если он может заработать, отдал процент государству, а остальное себе. У меня дочка шьет, теперь она кооператор. Нужно нашим чиновникам активнее законы принимать, – рубанул рукой Багров.– Сколько можно одному и одному? Что-то отдать частнику, он лучше справится. На земле завсегда лучше частник, потому как он бережнее работает, думает о том, как ему завтра жить. Вот как у нас раньше было? Дают нам из области указание сеять, мы сеем. Что скажут, то и кидаем в землю. А так нельзя. Рожь, вот она любит, где попрохладнее, а пшенице солнце подавай. И сеять нужно, когда земля готова, а не когда секретарь решит, что пора. Вот тогда народ накормим и план выполним, и денег заработаем. Дайте крестьянину самостоятельность.

– Вам, Григорий Иваныч, нужно было в начальники идти, там бы вы развернулись. – Улыбнулся председатель.

– Да нет, не мое это. – Поморщился Багров. – Там бы я быстро закис, воздух в кабинетах уж больно нехороший. Мне здесь, – он повел рукой вокруг, – хорошо. В поле, с людьми.

Оператор свернул камеру и оборудование занесли в автобус. Все дружно погрузились в машину и поехали по дороге.

– Вот оно, моё поле. – Дрогнувшим голосом, произнес Багров. – Вдоль и поперек я его вот этими ногами исходил. Каждый комочек руками размял.

Машина остановилась у кромки дороги. Старик стоял под лучами палящего солнца, и нежно гладил загрубевшей рукой колосья.

– Вот она, пшеничка родная. – Его глаза предательски заблестели. Камера бесстрастно фиксировала каждый миг, не упуская ничего. – Кормилица наша. Готовиться нужно к уборке, в этом году хороший урожай будет. – Обратился он к председателю.

– Ох, Григорий Иваныч, ну что же ты меня, как мальчишку строишь? – Чиграш недовольно мотнул головой. – Не первый год, чай, на земле хозяйствую. Все уже готово – и техника, и люди, и зернотоки. Вот только ждем, когда можно будет.

– Опять пока приказ сверху спустят? – Строго нахмурился Багров.

– Да нет. – Председатель неожиданно тепло улыбнулся. – У нас только один командующий, вот когда сама пшеничка нам прикажет, тогда и начнем уборку.

Они еще постояли у кромки поля, вглядываясь вдаль и вслушиваясь в доносившиеся отовсюду звуки, и каждый видел что-то свое.

– Ну что, поедемте? – Нарушил молчание Антей Семенович.

Они молча погрузились в УАЗ, бодро запрыгавший по дорожным ухабам. Следом так же важно пылил автобус.

– Ну и как вам наше хозяйство? – Поинтересовался председатель, вполоборота поглядывая с переднего сиденья. – Мы ещё сейчас заедем на подсобное хозяйство и сад вам наш тоже покажем.

– Хорошо. – Согласно кивнул головой Гургеныч. – Покажем нашего героя, так сказать, в контексте всего хозяйства.

– Я ничего не знаю, про ваш там какой-то контекст, – улыбнулся Антей Семенович, – но то, что Григорий Иваныч у нас завсегда готов помочь и словом и делом, это я могу отметить непосредственно.

– А почему бы не помочь? – Григорий Иванович поправил пиджак, на котором висели многочисленные ордена и медали. – И словом, и делом. То же подсобное хозяйство. Сколько, в свое время, из-за него пришлось вынести. И запрещали нам его, и приказывали закрыть.

– Это зачем? – Поинтересовался Гургены.

– А не положено. Как это – ни у кого нет, а у вас есть.

– Мне так в райкоме один важный чиновник сказал. – Сконфуженно пояснил Антей Семенович. – Я ему говорю – пусть они себе тоже заведут. Так они не могут, отвечают, специалиста у них нет. А агроном на что? Не его это работа – разводят руками. Я аж оторопел. Если бы не Григорий Иваныч, даже не знаю, что бы было бы, с нашим то подсобным хозяйством.

– Да какая там помощь. – Багров смущенно улыбнулся. – В обкоме секретарь воевал в одном полку со мной, мы с ним правда не встречались, но все равно – однополчане. Посидели, поговорили, вспомнили наши дорогие боевые, он и помог, вставил гвардейского фитиля этому чинуше-перестраховщику. – Григорий Иванович басовито хохотнул. – Враз отстали. А как корреспондент областной газеты о нас статью написал, так даже в пример ставить стали. Заслужили.

– А мы уже и приехали. – Глянув за окно остановившейся машины, сказал председатель. – Это наши теплицы. Пойдемте. – Полез он из машины.

Легкие, каркасные теплицы, с тройным остеклением, напоминали диковинные дома, где должны жить какие-нибудь необычные люди, но здесь было царство зелени.

– Вот, пожалуйста, смотрите.– Вошел в роль экскурсовода Багров. – Это у нас зелень здесь всякая столовая растет, её хорошо в столовые, кафе и рестораны берут. Там – указал он рукой, – овощи, помидоры, огурцы. Каждая культура отдельно. Для каждой свой микроклимат нужен, свойственный только ей, вот. – Важно поднял он палец. – Вот так, копеечка к копеечке даёт рубль.

– Да этот рубль баловство твое съедает. – Сказал подошедший незаметно Антей Семенович.

– Людям завсегда отдых нужон. – Угрюмо ответил Багров. – Умел заработать – умей потратить. – По тому, как старик засуровел лицом, было видно, что спор старый, и длится уже давно.

– О чем воюете? – Спросил Гургеныч.

– Да так. – Махнул рукой председатель.– Пустое это дело.

– Не пустое. – Запальчиво начал Григорий Иваныч. – Зато как глаза у женщин горели, когда на праздник цветы вручали. И по начальству когда едешь, завсегда тебе букетов в машину для их жён кладем или для дам государственных. Ни один недовольный не был.

– Ну тут твоя правда, Иваныч, ну кругом ты прав. А я уже хотел ещё грядок с огурцами посадить.

– Не дам. – Отрезал Багров. – Вот как есть – не дам. Не позволю погубить. Ведь столько денег заплачено. Луковицы для тюльпанов из самой Голландии заказывали. А ты, председатель, все под корень? Не дам. И как есть, всех супротив тебя подниму.

– Да ладно-ладно, – рассмеялся Чиграш.– Не трону. Пусть растёт. Для души польза.

– А о чём спор? – Поинтересовался Гургеныч.

– Мы когда теплицы поставили, – председатель указал рукой, – все места распределили, согласно плана. А семян не рассчитали. И посадили в оставшейся земле цветы. И пошло с той поры – на юбилей цветы, на праздник – цветы, в райком или обком еду – с собой цветы беру. К нам теперь даже из областного центра машину присылают за цветами. Дальше – больше, поливалки купили специальные, эти, как их – луковицы тюльпанов, аж из самой Голландии заказали. Вот такое баловство получилось, но приятное. Я бы, конечно, лучше овощей побольше посадил – они то повыгоднее будут, но Иваныч не дает. Костями лягу, сказал, но не дам.

– Ну ты пойми сам, Антей Семенович, – сказал Багров, – огурчики, помидорчики и прочее, это все хорошо, но зайдешь вот так, посмотришь как цветёт все вокруг и на душе легче становится, и жить хочется.

Старик замолчал, глядя на стеклянные стены теплиц. Уже потом, когда прошли двойной тамбур и окунулись прозрачное, влажное тепло, Гургеныч понял, почему Багров так яростно отстаивает свое детище.

– Летом мы даем отдохнуть землице, – негромко пояснил председатель, – сейчас и с открытого грунта хватает урожая. А вот когда похолодает, тогда и начнем тут работать. А пока подсыплем землицы, заменит, где нужно, подкормим по технологии – работы хватает. Вот такое у нас хозяйство.

Михалыч добросовестно водил камерой, не пропуская ничего из происходящего. Багров с гордостью указывал на ровные грядки, с аккуратными табличками, как по линеечке вытянувшиеся вдоль прохода.

Потом, когда уже ехали в машине, Багров шумно вздохнул.

– А ведь хорошо-то как.

– Ты о чем это, Григорий Иваныч? – Поинтересовался Чиграш.

– Да жить вот так то. Даже если умру, какая-никакая память обо мне останется.

– А разве это главное? – Спросил Гургеныч.

– Конечно. – Старик кивнул головой.– Вот в детях моих память останется, во внуках.– Он вздохнул. – И в делах моих останется. Вы, робята, хорошо поработали. Надо вам и отдохнуть, а председатель, как ты думаешь?

– Конечно нужно. – Согласился Чиграш.

– Во-во, – Багров оживился. – А мы завтра, поутру, на рыбалку поедем. Вот там и отдохнем.

– А вы любите рыбачить? – Гургеныч заинтересовано поднял глаза.

– Да вы что. У нас в округе лучше нет рыбака, чем Григорий Иваныч.– Рассмеялся Чиграш. – В любое время, в любую погоду пойдет и без улова не вернется.

– Места знать надоть. И повадки рыбьи. – Наставительно произнес Багров. – А то идут наобум, водку с собой берут, а потом удивляются – рыбы нет совсем и не ловится.

– Ну вам тогда об этом нужно с нашим оператором поговорить. Вот он рыбак страстный. – Пояснил Гургеныч.

– То-то я смотрю взгляд у него такой знакомый – воистину рыбак рыбака….

– Вот завтра у утра и отправляйтесь. – Подвел итог председатель. Машину я дам.

*************

Водитель не доехал до реки каких-то метров сто, когда Багров, сидевший рядом с ним дернул его за рукав.

– Стой. – Негромко сказал он и указал рукой. – Вот там, возле деревьев машину ставь. – Повернувшись к Гургенычу и Михалычу, сидящих на позади, так же негромко добавил. – Отсюда пешком пойдем.

– Это почему же? – Спросил Гургеныч.

– Эх ты, темнота.– Укоризненно протянул Михалыч и переглянулся с Багровым. – Вот сразу видно – не рыбак. Рыба, она шума не любит. – Наставительно произнес он. – И на берегу – не бегать, не кричать и вообще лучше помалкивать

Багров одобрительно кивнул и, дернув дверцу машины, вывалился наружу. Следом за ним потянулся Михалыч. Они споро разобрали снасти и неторопливо направились к реке. Следом за ними пошел Гургеныч, оставив водителя в машине, где он растянулся на креслах, собираясь как следует вздремнуть.

Подойдя к воде, рыбаки разобрали удочки и каждый выбрал себе место, руководствуясь только ему видимыми приметами. Поплавки легли на воду, мерно покачиваясь из стороны в сторону. Настроившись на долгое ожидание, рыбаки философски нахохлились над удочками. Легкий ветерок, налетая, слегка рябил воду, приподнимая поплавки, и еле слышно шелестя камышом и листьями ив, растущих по берегам реки. Солнце всходило над горизонтом и едва видимый туман, легкой дымкой поднимался от реки.

Тут у Багрова поплавок лег на воду и резко ушел вниз. Едва заметным движением старик сделал подсечку и легко выкинул на берег крупного судака. Ловко подхватив его под жабры, он опустил его в садок, где рыба шумно заплескала хвостом. Почти тут же клюнуло у Михалыча и он вытащил на берег крупного окуня. Не успел Григорий Иванович закинуть удочку, как у него снова поплавок ушел вниз и он снова вытащил судака.

– Стая подошла, – кивнул он на воду, – кормится. Теперь только успевай таскать.

В течении получаса Багров наперегонки с Михалычем таскали одну рыбу за другой, успевая поглядывать друг на друга. Клев закончился так же внезапно, как и начался. Гургеныч опустил камеру, напоследок отсняв панораму реки, стараясь запечатлеть красоту этого удивительного места при свете восходящего солнца.

– Вот это правильно. – Оскалился Михалыч, приподнимая одной рукой садок, полный рыбы, из воды. – Хоть немного душу отвел. Спасибо, Григорий Иваныч, давно у меня такой рыбалки не было.

– А я это место давно приметил.– Отозвался Багров. – И прикормил немного. Здесь, главное со временем угадать – немного позже, немного раньше и все – ничего домой не принесешь. Но я сюда редко хожу – зачем зря рыбу переводить? А вот когда хочется чего-нибудь такого, что бы душа успокоилась, – Григорий Иваныч выпрямился и шумно вдохнул полной грудью, – прихожу сюда. Иногда даже удочки не закидываю – просто сижу и смотрю на всю эту красоту. И так мне хорошо становится, спокойно, и понимаю, что не зря я жизнь прожил и положил её вот за всё это.

Было немного нелепо слышать эти торжественные слова здесь, но было понятно, что Багров говорит это искренне.

– Ну что, робяты, на сегодня клев закончен. Пошли домой? – Григорий Иваныч ловко подхватил садок с рыбой и направился к машине.

Уложив снасти и растолкав сонного водителя, рыбаки отправились назад в село.

– Сейчас приедем и я вас такой ушицей угощу. – Багров повернулся к Михалычу и залихватски подмигнул. – Вы подобной точно не едали. Меня тесть научил, можно сказать семейный рецепт.

Мерно потрескивали дрова в небольшой приземистой печке под навесом, выложенной из кирпичей. Михалыч и Гургеныч сидели на скамейке за небольшим столом, вкопанным в землю. Беседка, оплетенная вьюном, бегущим вверх по натянутым струнам, была уютной и просторной. Багров хлопотал у казанка, стоящего на печке, и сердито плюющего кипящей водой.

– Уютно у вас здесь. – Михалыч огляделся вокруг.

– А то, – отозвался Григорий Иванович, не прекращая суеты. – Я когда баньку поставил, подумал – а хорошо бы и уголок небольшой такой соорудить, что бы можно было летними вечерами посидеть всей семьей, за столиком. Потом рядом печку соорудил, сверху крышу. Когда тепло, оно удобнее на улице готовить – не так жарко в доме. Да и люблю я на открытом огне готовить – вкуснее получается. Вот сейчас заправлю ушицу, доспеет она и можно будет кушать.

Длинной деревянной ложкой он зачерпнул прозрачно-желтоватый бульон и шумно подул губами.

– М-м-м, а запах-то какой. – Попробовав уху, Багров довольно крякнул и прикрыл крышкой казан. Нагнувшись, он стал шуровать кочергой внутри печки, равномерно распределяя угли. – Ну вот, немного ещё потомится и готово.

На столе появился черный хлеб, тарелки, деревянные ложки и полная миска нарезанной зелени, которую выставила Настя. Она же принесла и полотняные салфетки, которые положила перед каждым.

– Ушицу нужно непременно есть деревянной ложкой. – Приговаривал Багров, большим половником наливая в тарелки янтарно светящуюся уху. – Добавить побольше зелени и чёрного хлеба впридачу. Вот тогда и получится самый смак. – Старик поставил перед каждым по тарелке с густой, наваристой ухой. – А что, может по сто грамм? Сам то я не употребляю, но для гостей всегда держу. Прямо из морозилочки, как есть ледяная.

– Нет уж, спасибо. – Сказал Гургеныч, взяв ложку и напрочь игнорируя умоляющие взгляды Михалыча. – Мы же всё-таки на работе. А вкусно как!

Уха действительно была знатная, вкусная, горячая, обжигающая, и все дружно попросили добавки, едва доели. Тут подошли ассистенты Денис и Андрей.

– Всё закончили? – Строго спросил Гургеныч.

– Да. – Дружно ответили они.

– Чем это так вкусно пахнет? – Спросил Денис, шмыгнув носом.

– А вы содитесь, робята, – предложил Багров, указывая на скамейку. – Во-он там вам как раз места и хватит. Похлебайте с нами ухи – больше нигде такой не отведаете.

Не заставляя себя долго уговаривать, Денис и Андрей уселись за стол и каждый принял по тарелке.

– Как вкусно. – Промычал Денис, набирая ложку за ложкой. Андрей лишь кивнул, прикусив обожженный по торопливости язык.

Отвалившись от стола, Гургеныч благодушно посматривал на них, и слушал Багрова.

– Вот как сейчас я помню, – рассказывал тот, – довелось нам выйти на отдых. Расположились лагерем, как раз над рекой, а я возьми и поспорь с разведчиками – кто рыбы больше поймает. Ну я снасти приготовил, место выбрал, прикормил и тягаю одну за другой, а у них не клюёт. Сидели так, сидели, а потом у них старшина разозлился, прибегает и как шарахнет толовую шашку в реку. – Багров засмеялся, а Денис и Андрей от удивления даже перестали есть. – Вода столбом, рыба оглушенная всплыла, разведчики обрадовались и давай её тягать из воды. А тут машина едет, останавливается и из неё командир дивизии выходит, значит. Ну, естественно, кто старший, а подать его сюда, и что происходит. Старшина стоит бледнёхонький, но так подходит строевым, браво вытягивается и рапортует – так мол и так, был замечен подозрительный предмет, возможно плавучая мина, был принято решение уничтожить, для этого и бросили толовую шашку. Ну не подкопаешься. Если посмотреть с одной стороны, проштрафились разведчики, нужно наказать. Но с другой стороны – герои, предотвратили, значит. А улик то и нету. Ну комдив сделать вид что поверил, и приказал позвать командира…

– А кто спор выиграл? – Спросил Денис.

– А никто не выиграл.– Немного помолчав, ответил Багров. – Командира их не просто так вызвали. Сыграли разведчикам тревогу, собрались они и ушли.

– А куда пошли? – Подал голос Андрей.

– Воевать, робята, воевать. Это мы отдыхать остались – а они снова в тыл к врагу пошли. Ну что же вы? Давайте ещё по тарелочке.

– Нет, Григорий Иваныч.– Решительно поднялся Гургеныч. – Пора нам. Пока соберемся, там и время ехать. У нас ведь тоже работа и тоже сроки нас поджимают.

– А что же вы так мало побыли? – Раздался голос от дома и слегка косолапя от усталости, к беседке подошел Антей Семенович. – Фу-уф. – Сел он на скамейку и блаженно вытянул ноги. – Набегался за день, – вешая кепку на гвоздь, пожаловался председатель, – в сотне мест побывать ведь нужно. Спасибо. – Благодарно кивнул Насте, принимая тарелку с ухой. – Как чувствовал, что зайти нужно – думал, будет Иваныч свою уху знаменитую варить. Ведь никому рецепт не говорит. А вы значит уезжаете?

– Да, – сожалеюче кивнул головой Гургеныч. – Материал мы отсняли, нам предстоит ещё одна экспедиция и потом будем монтировать фильм.

– Тогда первый показ должен быть у нас.

Гургеныч переглянулся с Михалычем.

– Так это не от нас зависит. – Гургеныч развел руками. – Как руководство решит.

– А от кого это зависит? – Председатель был полон решимости. – Где же ещё должна состояться премьера, как не здесь? Потом можно где угодно показывать, но сначала у нас. Я могу и на обком выйти – помогут.

– Хорошо. Напишите официальное письмо с просьбой, я его отдам по руководству, думаю они решат положительно.

– Вот это по-нашему. По-сибирски. – Обрадовался Чиграш. – Когда думаете ехать?

– А с утра и поедем. – Гургеныч оглядел свое воинство, шумно дохлебывающее уху. – У нас все готово, вещи собраны – чего тянуть?

– Та-а-ак, а к нам снова когда?

Гургеныч задумался.

– Ну я думаю примерно через месяц. Если всё будет в порядке, то нам этого времени хватит закончить работу.

– Значит решено. – Антей Семенович поднялся из-за стола.– Через месяц вас ждем с готовым фильмом. Если не приедете – выйду на обком, пусть они с вами разбираются.

Чиграш улыбнулся скупой улыбкой, снял с гвоздя кепку и попрощавшись с каждым за руку, ушёл.

– Ну что ж, – поднялся Гургеныч. – Пора и нам, время уже позднее, а у нас ещё дел много. Спасибо вам, Григорий Иваныч, за хлеб-соль и ласку.

– Вам спасибо. – Бодро откликнулся Багров. – Ждем вас в гости ещё. Приезжайте.

– Обязательно приедем. – Улыбнулся Михалыч, пожимая руку старику.

Собрав вещи и погрузив их в автобус, все дружно потянулись в столовую. После вкуснейшей ухи, приготовленной Багровым, есть ну совершенно не хотелось, но что бы не обидеть персонал, дружно принялись пить чай.

– Значит так, утром подъем в семь часов, – отставил кружку Гургеныч. – Завтракаем и выезжаем в 8 часов. Нам нужно к 12 успеть на поезд. Все поняли.

Дождавшись дружного ответа, Гургеныч поднялся и направился к себе в номер. Лежа в жаркой, удушающей темноте, он ещё раз продумал в голове выполненную работу и остался доволен поездкой. Закрыв глаза, Гургеныч приказал себе спать и вскоре уже негромко посапывал.

Утром вся группа дружно, без опозданий, собралась в столовой. Прощальный завтрак был выше всяких похвал, за три дня пребывания в селе, ленинградские киношники оставили о себе добрую память. Сдержанно попрощавшись, они погрузились в автобус и расселись на места. Дверь автобуса закрылась, отрезая ещё один кусок жизни. Долго ещё стояла пыль на дороге, по которой только проехал автобус.

Часть 2. Расплата.

За прошедший месяц мало что изменилось – так же дорога, та же пыль вьётся позади, и вот, натужно пропев мотором, автобус вытянулся наверх и сверху открылся уже знакомый вид на село. Только теперь было меньше цветов и больше зелени. Наверное в садах ветви деревьев уже гнулись под тяжестью спелых плодов. Знакомо скрипнув тормозами, автобус остановился всё у той же конторы и водитель открыл дверь.

– Приехали. – Сказал он. – Во-он вас уже целая делегация встречает.

Действительно, от здания конторы поспешали несколько людей, среди которых Гургеныч увидел знакомые лица. Первым к автобусу подошёл председатель.

– Ну здравствуйте, гости дорогие. – Сказал Антей Семенович, протягивая руку. – Ждали вас, ждали. Звонили нам из области, предупредили, что вы приезжаете.

Гургеныч пожал руку председателю.

– Как и обещали – привезли вам фильм. Как говорится, ещё тепленький – с пылу, с жару. Наше руководство решило удовлетворить вашу просьбу.

– Но это просто замечательно! – Воскликнул невысокий, пожилой человек в белой рубашке, вытирающий огромным платком лысину на крупной голове, покрывающуюся потом под жарким солнцем. – Васильев, Юрий Дмитриевич, директор школы. Нам как раз нужно такое мероприятие.

– Вы когда думаете показать фильм? – Поинтересовался председатель, немного отодвинув Васильева.

– Я думаю, что затягивать с этим не стоит. – Гургеныч улыбнулся. – Вот сегодня вечером в клубе и покажем.

– Замечательно. Вы пока отдохните с дороги, а мы людей оповестим – у нас это просто делается. – Чиграш улыбнулся в ответ и указал на молодого, серьезного парня, стоявшего рядом.– Это Марат, наш завклубом. Он вам все объяснит, и если понадобится какая-нибудь помощь, обращайтесь к нему.

Автобус подъехал к клубу, и Марат открыл тяжелый замок на двери. Споро перетаскав коробки в кинобудку, вся группа уже привычной дорогой направилась в Дом Колхозника.

– Арам Гургенович, – расцвела улыбкой, увидев их, администратор Елена Михайловна. – Как я рада вас видеть. Снова вы к нам.

Михалыч, подойдя, склонил голову и галантно поцеловал руку у женщины.

– Ну что вы так. – Залилась краской она. – Хотя очень приятно. Сразу видно галантного мужчину. Что для вас сделать?

– Для начала мы хотим пообедать. – Жадно пожирая лицо женщины, ответил Михалыч. – А из рук такой прекрасной женщины, все что угодно будет вкусным.

– Скажете тоже, Сергей Михайлович. Проходите в зал, сейчас принесут меню.

Женщина ещё раз одарила всех улыбкой и заспешила в кабинет. Киношники прошли в зал и неторопливо расселись вокруг стола. Гургеныч оглядел своих подопечных. Михалыч сидел с непроницаемым лицом, перелистывая меню, Денис и Андрей смотрели в разные стороны, стараясь не встречаться взглядом друг с другом.

– Ну, чего приуныли, орлы? – Спокойно поинтересовался Гургеныч.

– А чего веселиться? – Ответил Михалыч, бросая меню на стол. – Такую бомбу привезли. Даже неловко как-то.

– За что неловко? – Медленно процедил Гургеныч.– Мы что-то сделали не так? Украли? Оклеветали?

– Так-то оно так. – Согласился Михалыч. – Только может, не стоило именно так, – выделил он, – делать? По-другому нужно было.

– А что, по твоему, люди не должны знать, какая мразь рядом с ними живет? И то, что прошло много лет, ничего не меняет.

– А может… – Начал было Денис.

– Не может. – Перебил его Гургеныч. – Твой номер десятый, и помалкивай, когда взрослые дяди разговаривают. Мал ещё, что бы меня обсуждать.

– Может он и мал, но только ты не прав, Гургеныч. Не нужно так с людьми разговаривать. – Мрачно заметил Михалыч.

Гургеныч замолчал и глубоко вздохнул.

– Ты прав. – Бросил он Михалычу. – Извини, Денис, что-то нервишки у меня в последнее время подсели. Не то говорю, что нужно.

– Ладно, проехали. – Кивнул Денис, не улыбнувшись.

Обед прошёл в полной тишине, без разговоров и обычных шуток. Администратор Елена Михайловна, подойдя, немного постояла, и видя что киношники не в духе, так же тихо отошла, не смея навязываться.

Клуб был заполнен до отказа. Празднично наряженные люди сидели в креслах, даже в проходах теснилась стайками ребятня. В селе все знали и уважали Багрова, и новость о том, что киношники из Ленинграда привезли фильм, снятый о нем, заставил всех сельчан забыть о своих делах.

Когда в зал вошёл Багров, все зрители поднялись и зааплодировали. Григорий Иваныч поднялся на сцену и сел на стул, стоявший за столом, где уже сидели председатель колхоза Чиграш, директор школы Васильев и Гургеныч. Аплодисменты постепенно стихли. Чиграш встал.

– Дорогие сельчане! – Начал Антей Семенович. – Ни для кого не секрет, зачем мы сегодня собрались здесь. И не кривя душой, я скажу, что для меня это радостное событие. Все мы знаем и уважаем нашего дорогого односельчанина Григория Ивановича Багрова, и нам известно, как все эти годы он трудился на благо нашей Родины. И по праву отмечен благодарностями и медалями за свой доблестный труд, так же ранее он был отмечен за свой ратный подвиг и это заслуженно им сполна. Давайте же поприветствуем его.

Зал взорвался аплодисментами и на сцену выбежали школьники в пионерских галстуках с букетами цветов, которые они вручили смущенному ветерану. Так же неторопливо поднялся Васильев.

– Товарищи! – Громко сказал он. – Некоторое время назад, наша активная группа вышла с предложением назвать пионерскую организацию нашей школы, в честь героя войны и труда, нашего дорогого, заслуженного односельчанина Багрова Григория Ивановича. – В зале раздались бурные аплодисменты. – Васильев поднял руку, призывая к тишине.– Сегодня мне позвонили из районного отдела народного образования и сообщили, что наша просьба удовлетворена. И с сегодняшнего дня наша пионерская организация носит имя Багрова Григория Ивановича.

Бурные овации сотрясли зал и не смолкали несколько минут. Гургеныч, поднявшийся из-за стола, чувствовал себя как в бурном море, посреди непрекращающегося шторма. Наконец зал стих.

– Дорогие друзья, не буду говорить много слов. Я не буду хвалить наш фильм, но мы старались, и, надеюсь, экран все скажет за нас. Приятного просмотра, Григорий Иванович. Багров медленно спустился в зал и уселся в оставленное ему в первом ряду, среди многочисленной родни, место. Со сцены унесли стол и стулья, медленно опустился экран, и лампа за лампой погас свет. На белоснежный экран полились лучи кинопроектора. Зал затаил дыхание.

Полилась музыка и зазвучал голос диктора.

– … Что такое Родина для нас? У каждого она своя. Для кого-то это город, в котором он вырос, и улицы, по которым он бегал. Для кого-то это деревня, окруженная полями, с тянущимися к небу колосьями хлеба. С него начинается Родина? С колыбельной песни, которую пела нам наша мать? Или с первых шагов, которые мы делаем, с друзей, которые рядом с нами всегда. Давайте задумаемся – кто все эти люди, которые с нами рядом, и не уходят просто так – все они оставляют свой след. Бывает так, что люди находятся рядом всю жизнь, исподволь, или явно влияя на нас. И не всегда это родные люди. Давайте оглянемся вокруг. Кто он? Отец, брат, друг, сосед. Но это всегда Человек с большой буквы. Тот, кем по праву можно, и нужно гордиться. И наш сегодняшний фильм именно о таком человеке.

Я не зря призываю вас оглядеться, – продолжил диктор, – этот человек всю жизнь прожил с вами рядом, скромно и незаметно, делая своё дело – дело, которому он посвятил свою жизнь. Вот он, простой человек, чья жизнь неразрывно связана с нами, кто был и есть ориентиром для нас. Ваш сосед, односельчанин Багров, Григорий Иванович. Ветеран войны и труда, человек, по праву носящий заслуженные им в тяжелых боях и изнурительном труде, награды, чьи заслуги по праву были оценены нашим правительством. Так кто же он?

Весь зал, затаив дыхание, смотрел на белый экран, внимая голосу, несущемуся из динамиков.

–…. Знаю Григория Ивановича очень давно. – На экране появился председатель колхоза Чиграш. – Так уж получилось, что это моё родное село, и мне довелось работать под его началом. Что могу сказать? Человек он въедливый, всегда доходит до самой сути, работает сам и другие у него работают. Может, кому то это и не подходит, но когда я у него работал то знал – он и сам заработает, и люди у него не будут обижены. И потом, став руководителем, всегда мог доверить Григорию Ивановичу самый трудный и ответственный фронт работ, так как знал – не подведёт.

На экране менялись лица, люди.

–… Вот оно, моё село. – Багров указал рукой и камера послушно следовала за ним, показывая дома, выстроенные ровными улицами. – Здесь я нашел свою вторую родину, после того как ненавистный враг уничтожил мою малую родину. Тут моя семья, дети, внуки и даже уже правнук появился, так что корень жизни моей продолжится дальше. Как я жил? – Говорил Григорий Иванович, и легкий ветерок трепал его волосы. – Как умел, так и прожил – за меня скажут мои дела, мои поступки. Спросите у людей и они не соврут.

– … Мы с Гришей поженились после войны. – Анна Георгиевна поправила платок. – Приехал он весь из себя такой интересный, фронтовик, медалей у него полная грудь, хотя тогда этим было сложно удивить.

– Так ты за меня из-за медалей пошла? – Хмыкнул Григорий Иванович.

– И из-за них тоже. – Кивнула головой Анна Георгиевна. – Есть медали – значит воевал, не отсиживался в тылу, тем более знали ранен был. Познакомились. Тогда ведь как было? Долго не ухаживали, как сейчас, поженились и стали жить. Поначалу трудно было, но мои родители помогали, да и Григорий мужчина работящий, был на хорошем счету, дом поставили, детишки пошли – так и прошла наша жизнь. И жили не хуже других. Всех детей вырастили, на ноги поставили.

На белом экране мелькали картины деревенской жизни, шли по полю комбайны и голос за кадром продолжал владеть вниманием людей.

– …. Все вы знаете, какую страшную войну нам пришлось пережить, как меняла она людей, как человек в мирной жизни добрый и нерешительный становился другим, когда приходилось защищать себя и свою семью. Изменяя себя, он становился другим, меняя свое лицо, и сколько их у него было, знает только он сам.

На экране застыла картинка – Багров, во весь рост стоял в парадном костюме, с орденами и медалями. Камера наплыла, показывая лицо крупным планом.

– Вглядитесь. – Торжественно зазвучал голос диктора. – Это ваш односельчанин, человек, который прожил рядом с вами всю свою жизнь, который был вашим другом и товарищем. Он честно и смело воевал, всегда был готов подставить плечо своим друзьям в беде, и его однополчане знали – он не подведёт.

– … Представьтесь, пожалуйста. – Корреспондент поднёс микрофон ветерану, одетому в парадный китель.

– Гвардии полковник в отставке Швецов Виктор Сергеевич. – Отрекомендовался тот, слегка улыбаясь.

– Расскажите о себе. – Попросил журналист.

– Ну что рассказывать? – Вздохнул тот. – Говорить особо нечего. Родился я в городе Киеве, до войны поступил в военное училище. После окончания учёбы был направлен для прохождения службы в Западный военный округ. Там и встретил войну. Воевал, командовал сначала расчетом, а потом батареей гвардейских миномётов. Войну закончил в Берлине. Служил после войны, затем демобилизовался.

– Скажите, вот нас интересует – в вашей батарее воевал Багров, Григорий…

– Гриша Багров? – Пожилой, но с прямой спиной ветеран, одетый в китель с погонами полковника, взволновано поправил рукой седые волосы. – Конечно, знаю такого. Хороший был солдат – умный, дельный.

– А с какого времени вы его знаете?

– Да почитай с лета сорок четвертого года. Я тогда старшим лейтенантом был, командовал расчетом БМ-13. Освобождали мы Белоруссию, в книгах подробно все написано. К нам тогда приходило пополнение. Так вот Багров был из партизан, воевал, хорошо воевал – награжден был. Прошёл проверку и направили его к нам. Заряжающим. У нас он тоже воевал хорошо, за чужими спинами не отсиживался. Стал наводчиком, получил сержанта, авторитет у него был. – Он усмехнулся. – Гриша Багров росточка был небольшого, сам невидный, но из автомата стрелял великолепно. Однажды, на марше, на нас АКовцы (Армия Крайова, в переводе с польского – Отечественная Армия, вооружённые формирования польского подполья во время Второй Мировой войны), напали, это в Польше уже было. Так вот Гриша со своим ППШа (советский пистолет-пулемет, разработанный в 1940 году конструктором Г.С.Шпагиным), один оборону держал, пока мы засаду обходили. А уже потом, в Пруссии, мне на день рождения пистолет подарил с экипажем – выиграл у одного щеголя штабного…

– … Подождите. – Заволновался корреспондент. – Как вы сказали? Невысокого роста? Невидный?

– Ну да. – Ветеран недоуменно посмотрел на него. – Ему даже обмундирование не сразу подобрать могли, ещё Семенко, старшина наш, он до войны портным был, ему всё ушивал. Да я вам сейчас фото покажу.

Швецов встал и подошел к книжному шкафу. Достав большой, с бархатной обложкой альбом, он присел снова за стол.

– Вот смотрите. – Открыл он альбом на первой странице. На большой ростовой фотографии был молодой улыбающийся офицер в парадной форме. – Это я, сразу после выпуска. А это уже на побывке в отпуске. – Перелистывались страницы, под внимательным взором объектива камеры, показывая тяжёлый, трудный путь по дорогам войны. – Это я, с товарищами, на переформировке. А вот, – ветеран остановился, указывая на фотографию, на которой стояли четверо мужчин в военной форме, – об этой фотографии я вам и говорил. Это мы сразу после капитуляции, в Берлине. Это я, – указал он, – это наш начштаба, это старшина Семенко, а вот этот, с краю и есть Гриша Багров.

С фотографии, из далёких военных лет, сквозь время смотрели солдаты, прошедшие горнило войны. Рядом с офицерами, стоял невысокого роста солдат, с погонами сержанта на плечах. Небольшие, залихватские усики придавали ему немного мальчишеский вид, совсем не добавляя солидности. Но твердый, спокойный взгляд говорил о тяжелых испытаниях, выпавших на его долю.

– Да, это Гриша. – Повторил Швецов. – Он сам с Белоруссии, тяжко ему там пришлось. У него всю семью фашисты убили. Гриша не любил говорить об этом, но мы все равно знали. После войны он демобилизовался и уехал к себе, и больше о нем мы не слышали. Пытались найти после войны, но.. – Он развел руками.

– Скажите,– корреспондент осторожно положил на стол фотографию Багрова. – Этот человек вам знаком?

Ветеран надел очки, взял фото и долго всматривался в лица на фотографии.

– Нет. – Наконец сказал он. – Впервые вижу.

– Странно, – корреспондент открыл папку, которую держал в руке. – Ведь согласно документам, предоставленным нам милицией и военкоматом, это и есть тот самый Григорий Багров, который воевал с вами. Посмотрите ещё раз.

Швецов недовольно дернул плечом.

– Вы что-то путаете. – Наставительно произнёс он. – Пусть я и старый, но склероза у меня нет. И память хорошая. Если я вам сказал, что это не он, значит это так и есть. Это кто-то другой..

На экране появилась чёрно-белая фотография, на которой был изображен молодой мужчина в форме германской армии. В зале сдавленно ахнули.

На фото был изображён Багров, ещё молодой, не лысый, тем не менее, он был легко узнаваем – тот же мощный загривок, сосредоточенный взгляд. Голос диктора обрел мощь.– Нам удалось установить настоящее имя этого человека.

Человек в штатском костюме, появившийся на экране, сухим, официальным голосом стал читать по бумаге.

– Управлением КГБ по городу Ленинграду и Ленинградской области, за совершение военных преступлений в годы войны, разыскивается Шарко, Богдан Николаевич, 1917 года рождения, уроженец села Колхозовка, Петриковского района Днепропетровской области. В период с 1941 по 1944 годы, являясь командиром карательного подразделения оккупационных войск вермахта, он совершил ряд преступлений, руководя арестами, облавами и расстрелами мирных граждан, партизан и военнопленных на территории Украины и Белоруссии.

В зале раздался сдавленный вздох.

– … Приметы: славянской внешности, рост 184 см, крепкого телосложения, лицо овальное, лоб прямой, брови прямые, глаза серые, нос прямой, средний, губы средней толщины, подбородок средний с ямочкой, волосы прямые, светлые.

Возможны возрастные изменения во внешности, другие имя и фамилия. Всем, кому известно местонахождение этого человека, просьба сообщить в ближайшее отделение милиции, или управление КГБ.

Сурового мужчину сменила панорама сельской местности.

– Благословенна наша великая Родина. – Негромко продолжил голос диктора.– Неисчислимы её земли, велик наш народ, живущий одной большой, братской семьей. Но довелось ему пережить немало горестных минут в своей жизни. Белоруссия и Украина, две братских республики – именно эту землю топтал враг, стремясь в своей лютости загубить её. Именно здесь начал кровавый путь палач своего народа Шарко. Здесь он родился, и здесь он жил. Много лет прошло, но до сих помнят его люди.

«.. Поганая семейка была. Дюже поганая. – Нина Прокофьевна Иванова, жительница села Колхозовка, нервно сжала руки. – Дед Шарко ещё до революции магазин держал. Жадный был. Все под себя греб. Даст людям товар в долг, а потом последнее отбирает. – Нина Прокофьевна поправила платок. – Был у нас Ефим-печник. Работу любил. И выпить любил. Вот и сгубила его водка. Он в магазине берет, а Шарко дает – пей мол, один раз живем. Так он у него все заработанное и спускал. Обнищал вконец. Дом Шарко забрал, за долги, всю семью по миру пустил. А Ефим руки на себя и наложил. Как революция пришла, магазин-то у него отобрали, дом правда не стали – они сами в маленький перебрались, а большой колхозу отдали. Дед Шарко все говорил – мы, мол, осознали, что были эксплуататоры, а теперь перековались и сами за мировую революцию. Только ему никто ни на грош не верил.

Молодые все в город подались, так он хвастал – что его внуки большие люди в городе. Перед войной совсем плохой стал, ходил с костылем и на нас грозил все. Молодой, Богдан, как приедет, идет бывалоча, меня увидит, остановится, спросит – как здоровье? Как живу? Отвечу и иду, а спиной взгляд чувствую – нехороший, волчий и так страшно.

Как война настала, приехали они, стали людей арестовывать, да все коммунистов и евреев. Так же меня встретил. Идет посреди улицы, та дубинкой поигрывает. Здравствуй, говорит, Нина Прокофьевна, как здоровье? Я отвечаю – что не жалуюсь. А он снова – ноги не болят? Я говорю – не болят. А он как вдарит дубинкой по ноге, я и упала. Ухмыльнулся так недобро и пошел, обернулся и говорит – иди домой, старая, да Бога моли, что бы я про тебя не вспомнил. Еле дошла домой, и месяц ещё нога болела. Только уехали мы к сестре, а по весне они нашу деревню и сожгли. А арестованных всех за деревней расстреляли. И в овраг кинули..»

« .. были у нас в деревне Тимонины – Иван да Марья. – Рассказывает Марфа Петровна Суетина.– Сын у них был красный командир, пограничник. Приезжал перед войной на побывку. В форме, стройный, ладный да такой красивый – уси девки по нему сохли. А как война началась, приихали полицаи. Главным у них Шарко и был. Дом разграбили, а Ивана с Марьей повесили на дубе, что перед домом рос. Сам Шарко и вешал. Говорил – развешаем красных на деревьях сушиться. Младшую дочку, Маринку, ссильничали сначала все вместях, а потом распяли у забору…

– Простите, Марфа Петровна, как это – распяли? – Переспросил корреспондент, сидевший рядом.

– А так, – продолжила Марфа Петровна. – Руки и ноги железными костылями прибили до забора, сами поставили стол и сели самогон пить. Долго пили, а она все не умирала, висит и хрипит – сказать что-то хочет. Говорю же – молодая девка была, красивая. Тогда Шарко достал нож, позвал молодого полицая, был у них один такой, Михась звали, дал ему и говорит – иди и зарежь. Тот спросил – как резать? А Шарко говорит – как свинью режь. Тот нож-то взял, подошел и стал тыкать. Тычет, а она кричать начала, так сам Шарко подошел, нож отобрал и зарезал девчонку.

Старшая дочка у них, Варька, до партизан допрежь подалась, связная была. Нам потом рассказывали. Так её через неделю привезли. Живого места на ней не было – вся битая, исколотая. Как над ней изгалялись – просто страшно. Тоже Шарко привез со своими, её на том же дубе и повесили, где родители висели. Нам запретили снимать. А хату сожгли. Ночью пришли партизаны, сняли их и похоронили по-человечески. А полицаи приехали, взяли мужиков, заставили выкопать и бросили тела у реку…»

Анастасия Федоровна Коваль, разведчица партизанского отряда: «Мы пошли в село вместе с Митей Коршуном. Только зашли к его родным, приехали каратели, наши, украинцы. На двух машинах. Окружили село и стали сгонять народ на площадь. Вышел у них самый главный, мордатый такой, зачитал приказ – при нападении партизан на колонну, погибли немцы и за это казнят каждого десятого.

Выстроили людей, шли вдоль строя и каждого десятого выводили. На кого выпадал счет, тут же убивали. Я была шестая.

Один счет выпал на девочку, маленькую, лет восьми. Мать вцепилась в неё и не отпускает. Тогда один полицай ударил её прикладом, этот главный схватил девочку и бросил в колодец. У меня до сих пор стоит в ушах крик ребенка. Знаете, какой это крик? Ребенок летит и кричит, кричит, как откуда-то из-под земли, с того света. Это недетский крик и не человеческий… А Митю взяли, положили на бревно, привязали и распилили пилой. Пополам…»

Борис Аристархович Межин, партизан : «Вокруг всё горело. Жгли деревни вместе с людьми. Жгли людей на больших кострах. В школах… В церквах… Я сам собирал огарки. Семью друга. Находили только косточки, иногда кусочек одежды, хоть окраешек и по нему узнавали, кто это. Поднял я один кусок, он говорит: «Кофта жены.» И упал. Собирали в наволочку, в простынку, что у кого было. И клали в общую могилу. Только косточки белые. Или костную золу. Она такая белая-белая была.

Картина на экране сменилась. В просторной комнате сидели люди, напряженно поглядывая на стоящего перед ними Гургеныча.

« ..– Уважаемые товарищи, – негромко начал Гургеныч. – Мы хотим показать вам небольшой фильм. Посмотрите внимательнее, может что-то, или кто-то покажется вам знакомым.

Лампы погасли и негромко застрекотал проектор, прорезав лучом сумрак и упершись в экран, висевший на стене. Люди негромко переговаривались и оператор прилежно ловил камерой их лица.

– …. Смотри, село какое-то. – Мужчина в пиджаке с наградами, склонился к соседу, седому с палкой в руках и толкнул его локтём. – Может девок каких, голых, покажуть.

Седой сдержанно заулыбался, но улыбка тут же сползла с его лица. На фоне поля, поросшего спелой пшеницей, стоял Багров.

– Ты глянь, какие тут девки. – Едва слышно просипел он. Сосед повернул голову и перестал улыбаться. – Жив таки, сволочь…

Седой обернулся и палка, которую он сжимал в руках, полетела в киномеханика. Тот дернулся в сторону, рукой задел киноаппарат, с грохотом полетел стул, зацепив шнуры, и проектор погас. Вспыхнул свет.

– Так вот, какое кино вы нам показать решили? – Седой тщетно рвался из рук своего соседа, но тот держал его крепко. – Что же вы делаете, сволочи? – В горле у него булькнуло и он поперхнулся словами. По его морщинистому, с глубокими шрамами лицу, текли слёзы, теряясь в седых вислых усах.

– Скажите – вы знаете этого человека? – Спросил Гургеныч.

– Ну как же ему не знать? – Ответил за него мужчина в пиджаке. – Как же не знать, если этот палач его самолично пытал, а мамку с батькой на его же глазах убил.

Режиссер помолчал.

– Мы понимаем, как вам тяжело, но не могли бы рассказать хоть что-нибудь».

Старику подали стакан воды, он его жадно выпил и тяжело оперся, ссутулившись, на палку. Он молчал и люди, сидевшие вокруг, не говорили ни слова.

« В сорок втором году мне было девятнадцать лет. – Негромко начал старик. – У нас как раз по деревням стали агитаторы ездить – зазывать на работу в Германию. Мне родственник шепнул, что бы я бежал из дома – у него дочь уехала туда и с той поры не слуху, ни духу. Письма не доходят, ходил в комиссариат – оттуда его просто выгнали. И слухи нехорошие пошли. Тяжелые новости. Что живут наши, те кто уехал, хуже скота – недоедают, недопивают, как рабы. Я собрался и ушёл в лес, к партизанам.

Отряд у нас был небольшой, подвижный, иначе нельзя было – немцы как раз тогда стали против нас егерей пущать, как зверей травили. Но и мы били их, как могли. Но как-то летом нас хорошо обложили – слева болото, справа бьют по лесу из артиллерии, впереди немцы, а позади чистое поле. Держались, сколько могли, а потом командир наш, молодой ещё совсем был, приказал пробиваться через лес. Другого пути у нас не было. Раненые остались в заслоне, а мы пошли.

Помню разрыв был, сознание потерял, а очнулся уже в сарае, связанный и раздетый. Меня один из полицаев узнал, местный он был, всё про меня доложил. Сначала пытали, а потом моих матку и батьку взяли…..

– Скажите, а почему они это сделали? – Спросил Гургеныч.

– Я связной был, ходил в город на связь с подпольем. На меня один из наших указал – не выдержал он пыток. Им нужно было знать, с кем я встречался, где, когда, имена адреса. Сначала били, крепко били. – Старик усмехнулся и потёр правую руку. – Сломали мне её, – пояснил он, – с тех пор всегда на плохую погоду ноет и так болит, что хоть на стенку лезь, до того плохо.

Шомполами били – вся спина в шрамах. Очень уж им нужно было наше подполье. Они склад с горючим и боеприпасами взорвали, ох как немцы злы были. Как раз тогда и приехала эта зондеркоманда и начали они над нами измываться. Ступни прижигали, ногти на руках и ногах все выдернули. А потом привезли батьку и мамку. – Старик тяжело вздохнул. Из уголка глаза медленно покатилась слеза. – Батьку раздели и стали бить. Кнутом. Был у них один такой здоровый полицай, Грицай его звали. Он конец кнута разделил и связал узелками, так вот этим и били. Так и забили батьку до смерти. А меня, что бы я смотрел, к столбу рядом привязали. – Сидевший рядом друг обнял старого партизана за плечи. – Потом меня в сарай утащили, и снова били…. Вот этот, на пленке, – он кивнул в сторону киноаппарата, – командовал там всем. Ходил в отутюженных брюках, сапожках хромовых начищенных и морщился всё брезгливо. Я сознание терял – меня водой обливали из колодца и продолжали. Так, наверное, и забили бы, только дело уже к вечеру было. Бросили в сарай, под замок. А на следующий день повезли в город на машине. – Старик усмехнулся. – Только колонну разгромили. Так я и попал снова в отряд, только уже в больницу.

– А ваша мать? – Осторожно спросил Гургеныч.

– Её тогда же повесили. – Старый партизан, тяжело вздохнул. – С табличкой на груди – «Мать партизана». Мне потом сказали – вешал вот этот самый – ходил и табуретки ногой выбивал..

В зале не раздавалось ни звука. Люди сидели и молча смотрели, как на экране кадры старой кинохроники сменяли друг друга.

« – Эта пленка была захвачена у оккупантов в ходе боев. – Голос диктора с экрана был трагичен и суров. – На этой пленке, с истинно немецкой педантичностью запечатлены моменты расправы над мирными жителями. »

На экране, под объективом кинокамеры, на фоне виселиц, позировали люди в немецкой форме.

« – Вы видите перед собой солдат особой группы зондер-батальона «Дирленвангер», готовящихся к убийству людей…»

На подъехавших грузовиках стояли люди. Солдаты споро взбирались в кузов и надевали им на шеи петли. Среди них выделялся крупный офицер, в форме с закатанными рукавами, который успевал командовать и лично участвовать в подготовке к казни.

« – Смотрите. – Диктор возвысил голос. – Вы видите казнь партизан и мирных жителей, захваченных в ходе карательной операции. Нет прощения этому преступлению. Вглядитесь внимательно в лица этих людей, которых уже нет, но они взывают к отмщению. Вот их палачи».

Стоп-кадр попеременно выхватывал смеющиеся лица солдат, позирующих на фоне виселиц.

Мужчина, сидевший за столом, беспокойно перебирал руками.

– Вы успокойтесь. – Корреспондент, сидевший напротив, отложил блокнот, в котором делал пометки. – И расскажите нам обо всем.

Мужчина бледно улыбнулся.

– Как легко вам говорить об этом. А я до сих пор там. – Он сильнее сцепил руки. – В апреле 1942 год наша подпольная организация была разгромлена. Многих моих товарищей арестовали. Их пытали в гестапо, а потом вешали на площади.

Я был связным и каждый день ходил по адресам. Кого-то успел предупредить, а кого-то нет. Их всех арестовали. Сильнее всего лютовали полицаи, из украинцев. За главного говорили наш – из местных, так он у них и был главным палачом – лично любил вешать и расстреливать. Сам видел.

– Посмотрите фотографии. – Корреспондент достал из папки и разложил перед мужчиной фото. – Может, узнаете кого.

Мужчина расцепил руки и медленно принялся перебирать фотографии.

– Этот, – отложил он одну, – вот этот, – добавил другую. – А этот и был у них самый главный. – Мужчина перевернул фото и прочел. – Шарко Богдан….

В зале зажегся свет. Слаженный вздох раздался у зрителей, сидевших в зале. Люди опустили глаза, не имея смелости смотреть друг другу в глаза. В первом ряду, где сидела семья Багрова, рядом с закрывшей руками лицо Анной Георгиевной, сиротливо пустовало кресло. Багров исчез.

Люди поднялись и направились к выходу. Постепенно определилось направление, куда все шли. Первые ряды замерли у дома Багрова. Люди стояли и смотрели на улыбающиеся фигуры, венчающие столбики, на дом, на резные ставни и молчали. Тут в воздухе просвистел камень и врезался в окно. С жалобным писком лопнуло стекло. Люди как будто очнулись. Каждый хватал камень и что есть силы, кидал его.

Дом как будто осел под тучей летящих обломков. Где-то сбоку, кто-то молчаливо крушил ломом забор, попутно сшибая резные фигурки. Наконец резко запахло бензином и появился первый робкий дымок. Деловито обходя дом, двое мужчин поливали бензином стены и постепенно огонь набрал силу.

Никто не тушил пожар. Лишь когда на крыше от жара стал лопаться шифер, люди отошли подальше. Да ещё один из толпы затоптал головешку, отлетевшую слишком далеко. Дом охватило огнем. С ревом он вырвался из окон, торопливо пожирая резные ставни, жадно облизывая стены. Подъехавшие пожарные машины встали поодаль, даже не делая попытки подъехать ближе, пробившись через толпу людей. Они стояли, плотно сплотившись, молчаливо глядя на догорающий дом. Пожарные размотали шланги и лишь изредка пускали воду, заливая отлетающие и пышущие жаром головни.

Лишь к утру, когда дом догорел, оставив после себя груду обгорелых обломков, люди стали расходится. Всё это время остальные, не переставая, продолжали искать Багрова. Были просмотрены не по разу сараи, амбары, цеха МТМ, теплицы, но нигде так его найти и не смогли.

Вскоре после обеда, к конторе подлетел запыленный мотоцикл и запыхавшийся мотоциклист бросился в кабинет директора, где сидели сам директор, участковый, парторг и директор школы. Они так сидели с раннего утра, не произнося ни слова. Лишь изредка директор отвечал на телефонные звонки. Прослышав о фильме, позвонили из области, но только сочувственно сказали несколько слов и прервали разговор.

Это неловкое молчание прервал молодой человек, влетевший в кабинет. Он жадно хватал воздух, как будто бежал всю дорогу. Схватив графин, парень налил себе полный стакан воды и в три огромных глотка жадно выпил.

– Он забаррикадировался в школе. – Едва переведя дыхание, жадно выпалил он.

Участковый торопливо поднялся, надевая фуражку.

– Только он повесился. – Добавил парень ему в спину.

Уже практически выйдя за дверь, участковый повернулся, как-то беспомощно посмотрел на сидевших в кабинете и, махнув рукой, вышел.

Повешенный висел в петле до самого вечера, пока из района не приехали врач, констатировавший смерть, следователь, и ещё целая комиссия. Только после этого повешенного сняли с петли, положили на носилки и погрузили в машину. Из комитета госбезопасности в милицию передали копию дела, в котором подтвердились факты, приведенные в фильме.

Машину провожала всё село, молча наблюдая за неторопливыми действиями милиции.

В тот же день село покинули сыновья Багрова и его жена. Они, не торгуясь, распродали имущество, а что продать не удалось, просто бросили. Куда они уезжали – никто не знал. Им предстояло начинать жизнь на новом месте. Так же в спешке собирали вещи все остальные родственники.

Всё это наблюдали участники съемочной группы, собирая вещи и готовясь к отъезду. После показа, все работники Дома Колхозника и жители села, торопливо проходили мимо, стараясь не поднимать голову и не встречаться с ними взглядом. Все они как будто испытывали стыд, который ничем не искупить.

Провожать автобус, в который уже уселись киношники, пришёл один директор. Он крепко пожал всем руки и молча ушёл, не оглядываясь.

Поезд мерно постукивал колесами на стыках рельсов.

– Нет, Гургеныч,– мерно пророкотал Михалыч, продолжая разливать водку по стаканам, – я все-таки думаю, что ГэБисты (гэбист, гэбэшник – сотрудник органов государственной безопасности), всё-таки ещё те садисты. Это же надо было такое придумать.

– А что тебе не понравилось? – Гургеныч насмешливо посмотрел на старого оператора.

– Да нет. Можно и так конечно. – Михалыч поставил бутылку и уцепил стакан широкой ладонью. – Но почему нельзя было просто арестовать? И судить. Так сказать по всей строгости советского суда, самого справедливого суда в мире.

– Нет, Михалыч, – мотнул головой Гургеныч, – нужно было именно так. Сначала поднять до небес, а потом скинуть вниз, да так, что бы жив не остался.

Он вспомнил тот день, когда к ним на студию пришли два молодых человека в одинаковых костюмах.

– Здравствуйте.– Вежливо поздоровались они. – Вы Алиханян Арам Гургенович?

– Да, я. – Сварливо ответил Гургеныч, ещё не отошедший после трудного разговора с редактором.

– Мы из Ленинградского управления КГБ.– Представились они, показывая удостоверения. – Вы можете проехать с нами?

– Меня что, арестовывают? – Недоуменно спросил Гургеныч.

– Нет. – Улыбнулся молодой человек. – Просто приглашаем вас на беседу. Если вы не возражаете.

– Ещё как возражаю.

– Но разве это повод отказываться от приглашения? – Сказал второй мужчина, до этого молчавший.

– Вы, конечно, можете отказаться, – снова улыбнулся молодой человек. – Но вы потом пожалеете об этом.

– Ну понятно. – Протянул Гургеныч, догадливо кивая.

Чекисты переглянулись.

– Нет. Вы не так поняли. Никаких репрессий не будет. Просто вам хотят предложить поучаствовать в одном проекте. Думаю, вас это заинтересует.

– Ну что же, когда приглашает такая серьезная организация, ей отказывать не принято. – Ответил Гургеныч, надевая пиджак и кепку. – Миша! – Крикнул он, обернувшись.

– Что? – Раздалось откуда-то сверху.

– На сегодня всё. Завтра в это же время. И уточни насчет зала.

– Ладно. – Ответил тот же голос, откуда-то из глубины павильона.

Гургеныч и чекисты небольшой группой вышли на улицу и сели в черную «Волгу». Машина быстро, но тем не менее соблюдая правила дорожного движения, промчалась по улицам и остановилась у дома, известного каждому ленинградцу.

Выйдя из машины, они прошли ко входу. Там один из сопровождающих показал удостоверение, взял пропуск и протянул его Гургенычу.

– Нам к лестнице. На третий этаж. – Указал он рукой.

Поднявшись на третий этаж и пройдя до конца коридора, Гургеныч зашел с попутчиками оказался в просторной приемной, где едва увидев их, секретарь, сидевшая за массивным столом, потянулась к кнопке селектора.

– Александр Владиславович, здесь Мирич и Семашко.

Из селектора прозвучал ответ.

– Пусть войдут.

Секретарь кивнула им на дверь, обшитую светлыми деревянными панелями и сняла трубку телефона.

Пройдя в дверь, они оказались в кабинете. За большим массивным столом, спиной к окну, прикрытым тяжелыми шторами, сидел мужчина. Он был одет в светлую рубашку, с расстегнутым воротом и закатанными рукавами, без пиджака. Темные волосы были зачесаны набок. Он поднял голову и пытливо уставился на вошедших темными, пронзительными глазами.

– Ваше приказание выполнено. – Вытянулся один из спутников.

– Свободны. – Сухо кивнул им мужчина.

Сопровождавшие Гургеныча синхронно повернулись и так же слаженно вышли.

– Присаживайтесь, Арам Гургенович. – Мужчина указал Гургенычу на уютный диванчик, стоявший у стены. Сам он поднялся, легко, и даже грациозно прошел и мягко опустился рядом. Дверь открылась и в кабинет вошла девушка в белом переднике. Перед собой она катила небольшой столик на колесах.

– Спасибо, Наташа. – Поблагодарил её хозяин кабинета.

Он сам расставил чашки.

– Чай? Кофе? – Вопросительно приподнял небольшой чайник.

– Кофе. – Ответил Гургеныч.

Улыбнувшись, мужчина неторопливо разлил кофе по изящным, тонким фарфоровым чашкам. Аккуратно поставив койфейник, гостеприимно указал рукой.

– Угощайтесь.– Предложил он.

Не заставляя повторять дважды, Гургеныч положил в чашку сахар, неторопливо размешал ложечкой и аккуратно сделал глоток.

– Замечательно. – Сказал Гургеныч.

– Рад, что вам нравится. – Ответил хозяин кабинета.

– Так зачем вы меня пригласили? – Поинтересовался Гургеныч. – И кто вы?

Мужчина отложил ложечку, которой помешивал в чашке.

– Меня зовут Шелстов, Александр Владиславович. И мы…

– Мы?

– Да именно мы, хотим предложить вам одно интересное дело. – Видя, что Гургеныч вопросительно смотрит на него, продолжил. – Нужно снять документальный фильм об одном человеке. – Хозяин кабинета встал, прошёл к столу и взяв две папки, вернулся обратно. Одну подал Гургенычу. – Вот этот человек.

Гургеныч поставил чашку и взял предложенную папку. Открыл на первой странице. Прямо на него открытым взглядом, смело глядел с фотографии седой, но, тем не менее, крепкий мужчина в пиджаке, с орденами и медалями, теснившимися на груди слева и справа.

– Это Григорий Иванович Багров, – охотно пояснил Александр Владиславович. – Ветеран войны и труда, герой, орденоносец. У нас есть масса материалов о нем – фотографии, кино и фотодокументы, свидетельства и прочее, прочее. Этот материал собирали наши следователи, кое-что нам подкинули коллеги из Западной Германии. Мы дадим вам со всем этим ознакомиться.

Пролистав папку и просмотрев бумаги, Гургеныч положил её на стол.

– А почему именно о нём? – Недоуменно спросил он.

Шелстов протянул ему вторую папку.

– Настоящая фамилия этого человека Шарко. – Ответил Александр Владиславович. – Во время войны он сначала состоял, а потом командовал особой группой зондер-батальона «Дирленвангер», и на оккупированной территории Украины и Белорусии лично, – подчеркнул он, – повесил более шестисот человек. В основном евреев и коммунистов.

Гургеныч принял папку, и принялся неторопливо перелистывать листы.

– Так если у вас столько материала, то почему вы его не арестуете? – Поинтересовался он. – Насколько я помню, по военным преступлениям срока давности нет.

Немного помолчав, Шелстов ответил.

– Видите ли, в чем дело, не всё так просто. – Чекист горестно вздохнул. – Вы же знаете, как в последнее время народ относится к КГБ, что о нас пишут в газетах на Западе. И мы знаем по опыту, что если его сейчас арестовать, то на Лубянке он проживет не более суток.

– Это почему? – Спросил Гургеныч.

– Его убьет страх. Сорокалетний страх. Дело закроют в связи со смертью обвиняемого, а общественность скажет, что в КГБ замордовали ещё одного хорошего человека. А это неправильно. Наши следователи работали, разыскали эту мразь, и нельзя дать ему спокойно дожить. Посмотрите дело. Мы сделали вам копии, можете их забрать. А потом посмотрим кинохронику.

Гургеныч открыл папку. На фотографиях, рядом с виселицами, стояли люди в полевой форме вермахта. На них легко угадывался Багров. Молодой, ещё не лысый, но с таким же мощным загривком, широкими плечами и крепкими руками. Он сосредоточенно руководил процессом.

– Скажите, если это Шарко, – прервал молчание Гургеныч, – то кто тогда Багров? И где он?

Чекист встал, и взял со стола ещё одну папку. Медленно раскрыл.

– Багров, Григорий Иванович, семнадцатого года рождения, уроженец деревни Буда, Октябрьского района, Полесской области. Деревня уничтожена в апреле сорок второго года. Как нам удалось выяснить, ушёл в партизаны, воевал, после освобождения прошел проверку и был призван в ряды Красной Армии. Служил сначала заряжающим, затем наводчиком расчета БМ-13, в корпусе реактивной артиллерии Резерва Главнокомандования. Войну закончил в Берлине, в звании сержанта, в составе первого Белорусского фронта. Приказом по части демобилизован в июле сорок пятого года. Согласно документам убыл к месту проживания. – Он отложил папку.

– Подождите, – сказал Гургеныч,– а как же тогда Шарко получил его документы?

Шелстов взял из папки очередную бумагу.

– Из этого документа следует, что пятнадцатого августа сорок пятого года, при проведении розыскной операции в районе города Барановичи, была обнаружена, а затем уничтожена, оказавшая активное вооруженное сопротивление банда.

В ходе допроса, захваченные в плен члены банды, показали, что неоднократно захватывали военнослужащих Красной Армии, следовавших по дорогам. У них изымалось обмундирование, документы, награды.

Как нам удалось установить, на момент демобилизации, сержант Багров был награжден медалью «Партизану Отечественной войны» второй степени, медалями «За боевые заслуги», «За отвагу», орденом «Красной Звезды». Военкомат Ологанского района предоставил нам документы Багрова-Шарко, у него имеются медали и орден с номерами идентичные номерам, врученные Багрову Григорию.

– И что же это значит? – Непонимающе спросил Гургеныч.

– А то и означает. – Вздохнул Шелстов. – Настоящий Багров был убит в августе сорок пятого года. А его документами и наградами воспользовался Шарко.

Гургеныч взял фотографию, лежащую на столе. С переснятого потертого снимка на него смотрел невысокого роста солдат, с наградами на груди. Его слегка простоватое лицо, с широкими скулами, дышало спокойствием, что говорило о силе духа этого человека.

Потом, просматривая в зале кинохронику, где Шарко командовал казнями, он невольно сравнивал этих двух людей, носивших одну фамилию, но тем не менее разных. Разных судеб, разных путей.

… Гургеныч отвернулся и уставился в окно. За окном проносились поля, перелески сменялись рощами, но перед взором Гургеныча стоял тот июньский день 1941 года, когда отец поднял его на руки и подкинул высоко над головой. Потом прижал к себе и отпустил на землю. На его плече повисла мама, глядя побелевшими от горя глазами на отца. Он крепко поцеловал мать, вскинул на плечо вещмешок и ушел не оглядываясь. Тогда Гургеныч видел отца в последний раз.

Он смотрел в окно, где рощи сменялись лесками, а видел снег, январским утром 1942 года, влетающий в выбитое близким взрывом окно и опускающийся на лицо матери. Снег, который не таял.

Видел себя, сидящим закутанным в теплый тулуп в кузове полуторки, увозящей его из Ленинграда по ледяной дороге Ладожского озера. Он видел, как над колонной машин с ревом пронеслись самолеты с крестами на крыльях, обстреливающие колонну из пушек и пулеметов. Видел как машина, идущая позади, нырнула в полынью, и сразу исчезла под водой.

Как там сказал герой известного фильма? – « Развалинами рейхстага удовлетворен»? Гургеныч усмехнулся.

– Своей работой удовлетворен.

– Ты чего, Гургеныч? – Недоуменно посмотрел на него Михалыч.

– Да так, – Гургеныч мотнул головой, – мысли вслух.

– А-а-а-а, – понятливо кивнул Михалыч.

«Да, именно так, – подумал Гургеныч, – своей работой удовлетворен».

Конец.

Гунар Цирулис

«Магнолия» в весеннюю метель

Дебют

Дом дышал множеством распахнутых окон. Утро было солнечным, и столбики термометров изрядно вытянулись в длину. Избалованные обитатели верхних этажей наконец-то обрели возможность безбоязненно выпустить из комнат столь необходимое для хорошего самочувствия тепло, до сей поры оберегавшееся ими как символ их привилегий. Отдыхающие, что располагались поближе к земле, получили возможность надеяться, что солнечный свет принесет им ощущение уюта. И лишь обитатели среднего звена вели себя как обычно — проветривали комнаты, заменяя застоявшийся за ночь воздух другим, насыщенным дыханием моря и сосновым озоном.

Весна подоспела как раз к первому апреля, и никто не думал о том, что солнечное утро может оказаться весьма обманчивым. В дни отпуска веришь в свою удачу, а не в календарь.

«Магнолия» — значилось на доске у стеклянных вращающихся дверей, так что по аналогии с ежегодными летними лагерями труда и отдыха для школьников, носившими обычно название «Лотос», можно было предположить, что сюда, в курземский рыбачий поселок, люди приехали не только ради отдыха, но и для творческой работы. Все прочее даже в этот солнечный день оставалось окутанным мглой. Высеченный на камне маленькими буквами пояснительный текст, к сожалению, никакой ясности не вносил, так что работающие здесь местные женщины называли свое место работы попросту «инкубатором». И это было близко к истине. Инкубатор идей, открытий, свершений — какими только аргументами не пользовались авторы проекта, чтобы выжать из Всесоюзной Академии наук средства для строительства двенадцатиэтажного дома. И вовсе не случайно они избрали местом строительства отнюдь не Юрмалу, но отдаленный Приежциемс, где захудалой лавчонки и той не было, не говоря уже о кафе или столовой… По возможности дальше от искушений, которые могли бы закружить ученые головы и отвлечь их от процесса мышления.

Эти как будто очевидные преимущества привели, однако, к определенным осложнениям. По соседству с возникающим главным корпусом пришлось прежде всего построить общежитие для строителей, в котором позже можно было разместить обслуживающий персонал. А поскольку женщины округи не захотели оставить свои семьи, скот, сады и огороды ради того, чтобы кормить ученых и убирать их комнаты, большой автобус дважды в день привозил из дальних приморских деревушек людей, без чьей помощи никак нельзя было обойтись в эпоху НТР.

Открытие дома состоялось пасмурным осенним днем. В первый месяц существования «Магнолии» путевки в нее выдавались в качестве премии за значительный вклад в научную отрасль «кибматавтоматики», во второй — разыгрывались на заседании месткома, а уже на третий месяц добровольцы отправлялись сюда разве что привлеченные перспективой новогоднего вечера с сюрпризами, потому что слухи о причудах латвийского климата докатились даже до Владивостока. Чтобы дом не простаивал полупустым, дирекция в мертвый сезон предоставляла комнаты шахтерам, два этажа предназначались случайным почитателям одиночества и удобств, и лишь три верхних оставались в распоряжении института.

Если верить записям в книге регистрации, то именно таким был состав отдыхающих и на этот раз. Внизу — шахтеры, которым близость к земле должна была облегчить трудности климатической адаптации; на олимпийских высотах — светила науки, а между теми и другими — с трудом поддающаяся определению прослойка, анализ которой мог бы дать представление о дружеских отношениях дирекции дома с различными влиятельными организациями и снабженческими учреждениями…

С первого взгляда могло показаться, что обширный вестибюль пуст и заброшен. В наступившем безветрии оставались неподвижными и вершины сосен, и кусты на дюнах, видные в зеркальные окна, — весь тот переменчивый декор, который удалось создать без недешево обходящейся помощи художественного комбината. Правда, портреты духовного покровителя дома пришлось заказывать трижды, и каждый раз с немалыми расходами — виной тому были изменения в табели о рангах в данной отрасли науки. Однако и тут оказалось возможным найти компромиссное решение, так что теперь входящих встречали взгляд и улыбка самого Ломоносова, как бы напоминая о том, что гении рождаются повсеместно, даже и на далеких окраинах.

Полулежа в глубоком кресле, дремал заместитель директора дома подполковник в отставке Апситис. Прошло уже два года с тех пор, как он покинул армию, но привычка постоянно находиться на боевом посту заставляла его оставаться здесь и в этот тихий промежуток времени между завтраком и открытием бара. Как-никак он отвечал за все — в особенности сейчас, когда директор Игаунитис убыл в отпуск, кратко, но многозначительно предупредив на прощанье:

«Смотри, чтобы все тут было…»

Ну, а как смотреть, если кабинет твой находится на краю света, а директорский — заперт и опечатан? Вот и осталось только оборудовать свой наблюдательный пункт напротив лифтов.

Сейчас Апситис с таким же успехом мог бы дремать и у жены под боком, в своей уютной квартирке на главной улице районного центра. Покой «Магнолии» не нарушало ничто: обитатели нижних этажей отправились на традиционную экскурсию по историческим местам Старой Риги, остальные — кто засел в комнатах, склонившись над испещренными цифрами и формулами рукописями, кто отправился, в поисках вдохновения, на одинокую прогулку по залитому солнцем пляжу или по лесу. Дрема Апситиса не нарушалась ни стуком биллиардных шаров, ни щелчками настольного тенниса, доносившимися из подвального помещения. Но стоило приглушенно загудеть мотору лифта, чтобы заместитель директора мгновенно открыл глаза: сказалась военная привычка к бдительности. Лифт, однако, до вестибюля так и не добрался.

«И что они там разъезжают?» — подумал Апситис, прежде чем задремать снова.

Призывно мигали разноцветные огоньки игровых автоматов, расположенных вдоль глухой стены, ежеминутно тикала, продвигаясь по циферблату, стрелка электрических часов. Однако время в «Магнолии», казалось, стояло на месте…

Виктор Кундзиньш не мог понять, как это ему в конце концов все же удалось выкарабкаться из напоминающего агонию сна. Ночью ему не раз казалось, что в следующий миг сердце остановится, что жизнь его закончится здесь, совсем недалеко от хутора, где он полета лет назад родился в семье бедняка-новохозяина. Навалилось запоздалое сожаление и угрызения совести: неужели глупая выпивка, традиционно знаменовавшая завершение работы, перечеркнет все усилия последних лет, в которых сплавились воедино и опыт, и наблюдательность, и дар аналитика? Стоило ли стараться, учиться в Риге и в Москве, потом целые годы пополнять знания за границей, руководить сектором института, до седьмого пота трудиться над докторской, чтобы в один прекрасный вечер втоптать в грязь все плоды работы — ожидаемую ученую степень и великим трудом заработанное повышение?

«Слава богу, жив!» — было первой мыслью, прорвавшейся сквозь барьер головной боли и добравшейся до отупевшего мозга. Кундзиньш глянул в окно и, громко застонав, снова откинулся на подушку. Яркий свет колол, как раскаленные иглы. Он привычным движением потянулся за таблетками, лежавшими под рукой, в ящике тумбочки, безошибочно нащупал сердечные и попытался проглотить. Язык не слушался, не желал двигаться. Лишь с третьим глотком воды таблетки проскользнули, однако рот так и остался сухим, как пустыня. Теперь лежать, лежать не двигаясь, пока лекарство не подействует…

Но мысли не желали униматься. Они упорно возвращались ко вчерашнему. Что же это заставило его затеять этот проклятый раут в баре? С той поры, когда Кундзиньш, уже много лет назад, расстался с женой, на банкеты он не ходил, а в одиночку не пил никогда. Не пил даже в тот вечер, когда Аустра заявила, что уходит к другому и что это — единственный разумный выход из их совместной жизни. Сам виноват: если уж он решил, что без семьи будет одиноко, надо было жениться на божьей коровке, а не на стрекозе на двенадцать лет моложе, которую привлекали лишь сверкающие перспективы загранпоездок и развлечений.

Воспоминания об Аустре не разогнали мрачного настроения, даже наоборот — усилили мучительное ощущение одиночества. Страх человека без близких впервые ясно и угрожающе возник, когда Кундзиньш поставил последнюю точку в диссертации и увидел впереди две недели отпуска, не заполненные никакими обязанностями, — страх этот, наверное, послужил катализатором дальнейших событий. По сути, уже к концу первого проведенного в Приежциемсе дня ему захотелось пригласить Руту Грош посидеть где-нибудь вдвоем, и с каждой прогулкой вдоль берега желание это становилось все сильнее. Может быть, за чашкой кофе ему удалось бы наконец преодолеть робость и заговорить и о своих чувствах, а не только о проблемах охраны природы. Конечно, какому же мужчине не нравится, когда его внимательно слушают и понимающими кивками выражают поддержку даже самым фантастическим его проектам? Но в последнее время одного этого ему было мало — хотелось проломить броню молчания привлекательной женщины, заглянуть в ее душу или хотя бы в мир ее дум.

В баре, за бутылкой вина, Кундзиньш действительно кое-что выяснил. Рута — единственная дочь недавно умершего академика Гроша, единственная, кто ухаживал за ним на протяжении последних десяти лет. После всех забот, связанных с похоронами, она получила бесплатную путевку сюда, чтобы хоть как-то прийти в себя. Объяснилось и то, почему Рута недавно наотрез отказалась посмотреть вместе какой-то фильм. Киновед, она давно уже все это пересмотрела. Однако стоило Кундзиньшу попытаться перевести разговор на более интимные темы, как она встала, отодвинула стул и сдержанно улыбнулась.

«Ушедший поезд не догнать. И я сомневаюсь, стоит ли садиться в следующий, — неизвестно, куда еще он завезет… Спасибо за прекрасный вечер!»

Кундзиньш хотел проводить ее. И не только распрощаться у двери, но попытаться войти к ней или пригласить к себе. Можно было бы заварить чай, вместе послушать музыку. Похоже было, что и она страшится одиночества.

И все же он за Рутой не пошел. Вежливо попрощался и остался в баре. Кундзиньш боялся не того, что его отвергнут, но холода непонимания, корректного равнодушия, которое часто читал в глазах бывшей жены. Продолжение без обоюдного влечения… А какие были основания надеяться, что Рута видит в нем нечто большее, чем ненавязчивого спутника на прогулках? Нет, у него не было никакого права переступать за порог приятельских отношений, во всяком случае пока не было.

Он заказал чай. Вскоре к нему присоединился черноволосый Мехти Талимов, у которого тоже распалась компания: секретарша директора института Ирина Владимировна должна была уложить и убаюкать очередной сказкой дочку. И хорошо, что Рута ушла; вся вторая половина вечера помнилась Кундзиньшу как бесконечная вереница тостов и здравиц, так что вряд ли стоило и вспоминать все это.

«Можешь себе представить? — перешел на «ты» Талимов, хотя до того они только раскланивались издали. — Мне, самому горячему патриоту «Магнолии», отводят девяносто третью комнату, а не тысяча сто одиннадцатую — мою, к которой я привык! В которой написал научно-популярную книгу «Я, ты и наш робот», которая вскоре выйдет повторным изданием! Меня пытались загнать в камеру с видом на лес! Меня, старого моряка, который жить не может, не видя моря! Знаешь, я всегда тихий, как ягненок. Но обижать себя никому не позволю. Тогда во мне просыпается лев, настоящий Талимов, мичман военного времени. Может, ты слышал — я служил под Сталинградом в Волжской флотилии, сам командующий в мемуарах вспоминает, как я сошел на берег и привел ему «языка». А эти тут надеялись, что я так просто сдамся…»

Он лихо хлопнул себя по затянутой в полосатую тельняшку широкой груди, потом сердито почесал объемистый живот. «Нет, в моем теле и сейчас живет душа борца. Я ножом взломал замок, оккупировал свою комнату и объявил сидячую забастовку. Сам не выходил и никому не отворял. Эти подсовывали письма под дверь — сперва грозились, потом упрашивали. Наверное, боялись, как бы я не помер с голоду, — не знали, конечно, что у меня с собой провианта на неделю. А этот подхалим гладкий, Вилис, не может в отпуск уйти, пока все не разложено по полочкам, не осмеливается уехать — нельзя же оставить в вестибюле на чемоданах того беднягу из Литвы, в чьей комнате забаррикадировался сумасшедший Талимов, вторую Брестскую крепость там устроил. Ну, в конце концов уговорили того идти на девятый этаж, у него не та закалка, что у меня. Часа через четыре я пошел к нему мириться и скажу — такому слабаку нечего делать на нашем этаже… Твое здоровье!»

Еще Кундзиньшу помнилось, что и сам он похвалялся своими успехами — что закончил диссертацию и в следующий раз сюда приедет уже доктором наук.

Каким-то образом оказался за столом старый профессор Вобликов и, как всегда, стал сыпать афоризмами собственного сочинения.

«Ценность человека определяется не званием перед именем, а тем, что вслед за этим званием написано».

Кундзиньш и сейчас еще чувствовал, как у него после этого замечания загорелись щеки, но на этом лента воспоминаний минувшего вечера обрывалась. Единственное, чему сейчас можно было безоговорочно верить, — это тому, что он находился в своей комнате и часы показывали одиннадцатый час утра.

Какое счастье, что завтрак пропущен! От одной мысли, что пришлось бы жевать вечный творог с сахаром и диетическую морковную запеканку, ему сделалось дурно и стало теснить под ложечкой.

Кундзиньш осторожно спустил ноги с кровати, сел, увидел на стуле пижаму и заключил, что спал голым. Потом заметил разбросанную по полу одежду. Осторожными шагами вышел в кабинет. Ноги слегка подгибались, но все же выдерживали тяжесть тела. Может быть, сделать зарядку, к которой организм привык, как к повседневному стимулятору?

Кундзиньш встал перед растворенной дверью на балкон, приподнялся на цыпочки и глубоко вздохнул. Кровь прилила к голове, и он едва не потерял равновесия, однако упражнения для рук выполнил с выработавшейся за годы ловкостью. Решился даже на приседания. В этот миг кто-то отворил и тут же затворил дверь комнаты, мгновенный сквозняк взвихрил лежавшие на столе бумаги и вынес их на балкон. Кундзиньш бросился за ними. Балконная дверь с резким стуком захлопнулась за ним, и тихо звякнул защелкнувшийся крючок.

В первый миг это не встревожило Кундзиньша: намного важнее казалось собрать листки блокнота, прижавшиеся к перилам или задержанные неровно уложенными плитками пола. Лишь немногие вылетели наружу и теперь непомерно большими хлопьями снижались к декоративным кустам. Следовало побыстрее одеться и спуститься — пока на них не набрел одержимый манией чистоты садовник. Кундзиньш выпрямился. По спине пробежали мурашки: снаружи, как выяснилось, было не так тепло, как сперва показалось. Да и что удивительного? В тошнотворно синем море, словно взбитые сливки в черничном киселе, еще покачивались пригнанные позавчерашним штормом глыбы льда. Кундзиньш подергал за ручку, но дверь не поддалась. Приблизив лицо к стеклу двери, он увидел, как медленно затворяется дверь в коридор.

Как же так? У него же вошло в привычку запираться изнутри каждый вечер. Сейчас холод уже выгнал из головы остатки дурноты, и в памяти воскресла картина его возвращения: правильно, только наверху он сообразил, что не взял у администратора, ключ от комнаты, снова лезть в лифт не хотелось, и он решил разбудить уборщицу этажа Астру, которая время от времени, особенно когда по вечерам показывали кино, заночевывала в бельевой. Разбуженная зычным голосом Талимова, девушка отперла дверь, впустила Кундзиньша в его апартаменты и пожелала доброй ночи. Такой уж доброй ночь не была, но по сравнению с теперешней ситуацией казалась вершиной счастья.

И вдруг он покрылся потом. Были ли на столе только те несколько листков, которые он держал сейчас в руке? Кундзиньш снова припал к стеклу, успевшему запотеть, всмотрелся. Рукописи не было видно, в стекле отражались только его растрепанные волосы и выпученные в испуге глаза.

«Спокойно, только спокойно!» Кундзиньш снова заставил себя припомнить все, что произошло между ужином и тем моментом, когда он оказался в этой чертовой ловушке. Вчера, закончив писать, он надел клетчатый пиджак и, держа рукопись под мышкой, направился, как некий пикадор, вооруженный острым копьем, дразнить быков судьбы. В баре Кундзиньш все время сидел, подложив рукопись под себя, из опасений облить ее вином или чаем. Ну, а потом? Не хотелось верить, что он мог забыть ее внизу, скорее уж — засунул в «дипломат», содержимое которого находилось под охраной патентованного замка с цифровым шифром…

Но как ни старался сейчас Кундзиньш, он не мог вспомнить того числа, которым отмыкался замок. В комбинацию цифр вдруг влезла совершенно бестолковая, но назойливая мысль: ну, а если рукопись кто-то украл? Кто его, Кундзиньша, заставил написать жирными литерами на первой странице магическое слово «секретно»! Он хотел, чтобы мать не лезла в рукопись, не перепутывала ненумерованные страницы, — какое мальчишество! Наивно было надеяться, что гриф придаст его диссертации большее значение, подействует на будущих оппонентов. В особенности теперь, когда открытия уже зарегистрированы, оформлены международные патенты… Пока что эта надпись подействовала лишь на похитителя, которому не понадобилось даже взламывать дверь…

Абсурд! Так можно додуматься бог знает до чего. Надо поскорее попасть в комнату, проверить «дипломат», затем поискать в баре. Да найдется! Кому нужна рукопись, где в джунглях формул заблудилась бы даже машинистка сектора? Уже во вступительной части уперлась бы как в стену и не продвинулась ни на шаг. Вот точно так же, как он сейчас.

Кундзиньш немилосердно мерз. Он еще раз проверил крепость крючка. Не тут-то было. Голыми руками не открыть. Нет надежды и выбить двойное стекло рамы. Звать на помощь? Позор на всю округу. А стук вряд ли кто-нибудь услышит. Перегнувшись через перила, он попытался заглянуть на соседний балкон — может быть, Рута дома и придет на выручку? Не удалось и это. Стена в два кирпича толщиной не позволяла увидеть ничего. Но, оглядевшись вокруг, Кундзиньш облегченно вздохнул: путь к спасению находился тут же — под ногами.

Именно так, потому что он стоял на крышке люка, соединявшего этот балкон с находившимся под ним, а уже оттуда можно было по лестнице спуститься до второго этажа даже, на который в случае бедствия можно было добраться при помощи выдвижной пожарной лестницы. Надо спускаться — не может быть, чтобы нигде не оказалось ни души. Ну, а уж в крайнем случае он проникнет в чужой номер и вызовет помощь по телефону.

Кундзиньш присел и попытался трясущимися от озноба пальцами приподнять железную крышку. Она словно приросла: наверное, за все время существования дома ее ни разу не поднимали. Он попробовал еще и еще раз. Наконец, тяжелая крышка поддалась, сперва медленно, потом все легче поворачиваясь на петлях, пока не встала вертикально.

Кундзиньш опустился на колени и, словно крот, сунул голову в люк, но тотчас же отпрянул. Набрался смелости и заглянул опять. Там, этажом ниже, раскинувшись в укрытом от ветра шезлонге, подставляя ласкам солнца все свои женские прелести, лежала совершенно обнаженная Рута Грош, прикрывая полотенцем только глаза и нос.

«Не зря говорят, что женщины куда выносливее нас. Я здесь мерзну, даже зубы стучат, а она загорает себе». Эту мысль сразу же сменила другая, куда более значительная: он ведь и сам голый, так что путь вниз закрыт. Мало ли что может прийти Руте в голову, если она увидит его рядом с собой в таком виде! И в заключение в его тяжко соображающем мозгу возник вывод: «Я же поступаю неприлично. Если Рута увидит, как я подглядываю, я никогда больше не смогу посмотреть ей в глаза». И, стараясь не шуметь, Кундзиньш опустил крышку люка.

Отчаяние нахлынуло с новой силой. Будь прокляты одиночество и тишина Приежциемса, которыми он еще вчера восторгался! Человек гибнет, и нет никого вблизи, кто пришел бы на помощь… Долго ему не выдержать, начнет выть или бросится в бездну… Интересно, что напишут в некрологе его коллеги: «Внезапная и нелепая смерть вырвала из наших рядов в расцвете творческих сил…» Он не хотел, чтобы его унесло. Ни с пустого пляжа, ни от холодного моря, равнодушно дышавшего у подножья дюн. И меньше всего — из жизни.

И тут Кундзиньш заметил на желтом песчаном просторе что-то вроде раздувшегося пингвина. Вглядевшись повнимательнее, он заключил, что то был Мехти Талимов, через которого, как уверял зубоскал Вобликов, было легче перепрыгнуть, чем обойти его. Но Кундзиньшу он в это мгновение показался воплощением мужской красоты.

Он уже совсем собрался крикнуть, но вовремя удержался и даже отступил за укрытие стены. Талимов не должен был заметить, что за ним наблюдают. На такую подлость Кундзиньш, хотя у него зуб на зуб не попадал, все же не был способен. Выпростав свое шарообразное тело из халата, Талимов вошел в воду. Пройдя несколько шагов, остановился, повернул голову направо, налево и, убедившись, что зрителей нет, быстро намочил волосы и поспешно возвратился на берег. «А вчера хвалился, что записной морж и купается зиму напролет», — невесело усмехнулся Кундзиньш.

Подождав, пока Талимов не вынырнул из тени сосен, Кундзиньш крикнул:

— Слышишь, друг, поднимись ко мне! Только никуда не сворачивай!

… Оказалось, что Талимов — настоящий друг, с которым, пользуясь его же излюбленной характеристикой, можно смело идти в разведку. В его лице не дрогнуло ни черточки — наверное, во хмелю с ним приключалось и не такое.

— Теперь мигом под горячий душ! — скомандовал Талимов. — Когда стану тереть спину, ты еще пожалеешь, что жив остался.

— Мне очень нужно знать, заходил ты ко мне сегодня или нет? — спросил Кундзиньш, когда к нему вернулся дар речи.

— Не люблю беспокоить больных людей, — в устах Талимова эти слова прозвучали как жизненный принцип, возведенный до уровня заповеди. — А тебе не мешало бы подлечиться.

— Да погоди, пожалуйста… Не откажись ответить еще на один вопрос: ночью, в лифте, была у меня в руках рукопись, такая довольно толстая?

— Спроси чего полегче. Единственное, что я могу утверждать с полной уверенностью, — тебе сейчас было бы очень полезно принять чарку. Да и мне тоже не помешает улучшить кровообращение после холодного купания. Так что прошу ко мне!

Комната Талимова напоминала скорее выставку трофеев начинающего коллекционера, чем кабинет ученого. Преобладали тут сувениры на морскую тему, но даже у такой сухопутной крысы, как Кундзиньш, возникло впечатление, что все они относились к массовой продукции, предназначенной для туристов с тощим кошельком: стилизованные модели парусников с пергаментными парусами, термометры в оправе в виде якоря, такелажные ножи разных размеров. И пестрые безделушки с советских и заграничных курортов: куколки, одетые матросами, компасы, раковины, брелоки в виде штурвала, бусы.

— Если уж лечиться, то основательно, — гордо произнес Талимов, извлекая из холодильника плоскую зеленоватую бутылку с прозрачной жидкостью. В жидкости плавала змея, колебавшаяся в такт его шагам.

— Из Вьетнама, — кратко пояснил Талимов, хотя чувствовалось, что скромность эта напускная. — Неотъемлемая часть чествования высокого гостя. Лучшее средство от смерти. Кто осилит первый стаканчик, будет жить долго, — он налил и чокнулся со стопкой Кундзиньша. — Ну — чтобы пар всегда держался на марке!

Поняв, что сопротивление бесполезно, Кундзиньш зажмурил глаза и в полном смысле слова вогнал содержимое стаканчика в глотку. Жидкость обожгла горло, через мгновение заставила желудок сжаться и незамедлительно потребовала выхода.

— Это же медицинский — в обычной водке этот гад давно сгнил бы… Запей водичкой! Вот-вот, сейчас полегчает, — утешительно приговаривал Талимов.

И действительно, после талимовского «лекарства» возникло удивительное ощущение легкости, некое озарение, предупреждавшее: более ни глотка! Но вместе со способностью связно думать пришло и серьезное волнение за пропавшую рукопись.

— Это диверсия! — вынес категорическое суждение Талимов и тут же прибавил: — Шпионские штучки, поверь мне, старому разведчику… Ты спросишь: почему же в таком случае рукопись не похитили раньше — скажем, в Москве, где несравнимо легче спрятать концы в воду? И я отвечу: потому что они дураки — что бы стали они делать с незавершенной работой? И вообще, крадет лишь тот, кто сам не в состоянии ни придумать, ни написать. А едва ты закончил, они тут как тут, и пиши пропало.

— А может быть, я все-таки забыл в баре? — слабо протестовал Кундзиньш.

— Там-то обычно и начинаются все несчастья… Достаточно мне появиться в кабаке, как сразу налетают всякие плагиаторы: «Мехти Алиевич, дорогой, расскажите о ваших творческих планах! Как будет называться ваша следующая книга?» Вот и в войну так было: вокруг меня всегда увивалось человека четыре, все вынюхивали. Но Талимов — кремень! — И, как бы подтверждая свою несокрушимую бдительность, он ударил кулаком в свою необъятную грудь.

Только сейчас Кундзиньш уразумел, что Талимов поправлял свое здоровье уже с самого утра.

— Извини, но мне все-таки хочется проверить, не оставил ли я ее в баре. В последнее время я стал несколько рассеянным, не помню даже шифр замка чемодана…

— Иди, иди, — благосклонно разрешил Талимов. — Я подключусь к операции, когда потребуется принимать важные решения. Талимов всегда успевает в нужный момент…

В баре не было ни единого посетителя. Кофейный автомат еще только грелся, бармен, включив кофемолку, вытирал пыль с декоративных бутылок из-под изысканных напитков, перемывал мерные стаканчики, оставляя в каждом капель по десять чистой воды: копейка рубль бережет.

— Простите — вчера здесь, по-моему, работала женщина… — Кундзиньш запнулся. — Понимаете, я только хотел узнать…

— Джозефина сегодня выходная. Работа не отдых, приходится делить на двоих, — долговязый Екаб Калниетис, старомодным пенсне и ленточкой в народном стиле вместо галстука напоминавший скорее дирижера хора, чем деятеля общепита, грозно глянул на Кундзиньша. — Однако если вы ей задолжали, всячески рекомендую рассчитаться сегодня же, будет легче на душе. Помните: в долг берешь чужие и на время, а отдаешь…

С той поры, как Калниетис успешно завершил лечение от пьянства, он использовал любую возможность, чтобы поучать других, считая давно надоевшие прибаутки лучшим воспитательным средством.

— Да нет, наоборот, — внес ясность Кундзиньш. — Я очень надеялся, что она оставила кое-что для меня…

— Остатки напитков мы не сохраняем. Не откладывай на завтра то, что можно…

— Разве я похож на такого? — Кундзиньш понимал, что принял неверный тон, но никак не мог избавиться от ощущения вины. — Вчера мы здесь немного засиделись, а сегодня я нигде не могу найти мою докторскую диссертацию.

— Что поместья пропивали, мне приходилось слышать, а вот… А вы уверены, что диссертация эта у вас написана? — строго спросил Калниетис. — Может, вы как раз надеялись обнаружить ее на дне бутылки?

— Что вы, что вы! — Кундзиньш засунул все еще дрожавшие руки поглубже в карманы. — Просто мне кажется, что я забыл рукопись здесь. Такие листы бумаги, исписанные, посмотрите, пожалуйста, может быть, ваша коллега их где-нибудь спрятала…

Калниетис покачал головой.

— Пьяный проспится, дурак — никогда. Ну подумайте сами: к чему ей ваши каракули? В ломбард снести, что ли? Ладно, попробуйте позвонить ей домой. Мало ли во что женщины завертывают рыбу…

Когда Кундзиньш уже судорожно нажимал кнопку лифта, он, разумеется, понял, что следовало ответить бармену, чтобы поставить его на место. К сожалению, такого рода мысли всегда запаздывают — и при обмене мнениями с директором или товарищами по работе. Самые убедительные аргументы всегда рождаются в голове, когда совещание уже закончилось. Вот и теперь он стал перебирать в уме сокрушительные ответы.

— Вы чем-то недовольны, товарищ Кундзиньш? — услышал он любезный голос. Рядом с ним стоял заместитель директора. — Я не расслышал, вы что-то сказали…

— Это безобразие! — по инерции продолжал Кундзиньш свой монолог. — Простите, товарищ Апситис, это к вам не относится.

— Так что же случилось? Говорите же! — возбуждение Кундзиньша передалось и Апситису. — Вас что-то задело?

— Слишком мягко сказано. Мне просто плюнули в лицо! Но самое ужасное в том, что ничего другого я и не заслужил. Я действительно вчера вел себя, как последний дурак. И вот труд четырех лет — псу под хвост.

— Ясненько… — Апситис сочувственно потупился, хотя на самом деле ничего не понял. — Ваши гипотезы зашли в тупик… Ничего, не вешайте носа, погуляйте на солнышке, потом часик поспите, и все представится в совершенно ином свете! — Апситис был уверен, что ученых надо уговаривать, как малых детей.

— Я ожидаю от вас практической помощи, — и Кундзиньш расправил плечи. — Есть ли возможность позвонить буфетчице, что работала вчера? Может быть, она подобрала мою рукопись или, по крайней мере, заметила, куда она девалась?

— Будет исполнено!

В следующий миг он уже набирал номер. Сонный женский голос откликнулся не сразу.

— Беспокоит заместитель директора. Это ты, Жозите?

— А сам директор что же? Не признаю никаких заместителей; или директор, или никто! — капризно ответила она.

— Слушай внимательно. У нас тут пропали важные документы.

— А кто это говорит?

— Да перестань ты дурака валять! Ну, Гунар говорит, из «Магнолии», если уж ты иначе не можешь.

— А, это и правда ты, Гунар… Что же за документ у тебя исчез? Свидетельство о браке? Иначе ты в такую рань не звонил бы.

— Скажите ей, что на первой странице было написано «секретно», — подсказал Кундзиньш.

Пальцы Апситиса еще крепче сжали трубку.

— Вчера во вверенном тебе баре, за который ты несешь всю полноту ответственности, проводили время несколько ученых, гостей нашего дома, — теперь Апситис рубил слова как топором. — Постарайся вспомнить!

— А, эти балаболы? Только болтать умеют, ничего другого… Знаешь, пошли их на один дом подальше! — Видимо, буфетчицу командный голос Апситиса не испугал.

— В последний раз спрашиваю. Не прибрала ли ты куда-нибудь такую толстую пачку бумаги?

— Мне чужое добро ни к чему, это ты, мой милый, прекрасно знаешь! — И щелчок недвусмысленно засвидетельствовал, что буфетчица положила трубку.

— Еще не проспалась, а ведь время уже к обеду, — в смятении констатировал Кундзиньш.

— В нерабочее время я не могу ей указывать, — развел руками Апситис. — У нее жених — моряк, уже три месяца как в море, кто знает, может, она лечит тоску сонной терапией? Вообще-то она девица что надо, если нужно помочь, никогда не отказывает… — Тут он спохватился, что в данный момент это не имеет значения. — Сколько я здесь работаю, в нашем доме и иголки не пропадало. И вдруг — секретные документы! А вы уверены?

— Не совсем.

— Не совсем — в чем? Что они секретные или что пропали?

— Существует альтернатива: я мог и запереть их в своем «дипломате», — признался Кундзиньш.

— А-я уж боялся, что придется сообщать милиции. В отсутствие директора! Он мне этого в жизни не простил бы… Ну, так чего мы еще ждем? Идемте, проверим!

Поднявшись наверх, они отперли сто шестнадцатый номер. Одновременно дверь на балкон со стуком захлопнулась, заставив Кундзиньша вспомнить недавние мучения. А также и то, что клочок бумаги с записанным шифром лежит одиннадцатью этажами ниже, где-то между рододендроном и клумбой с тюльпанами.

— Открывайте! — поторопил Апситис, пододвинув Кундзиньшу плоский чемоданчик.

Кундзиньш тупо глядел на кольца с цифрами. Почему-то комбинация их показалась знакомой. 1812… Ну да, это же его собственный день рождения — восемнадцатое декабря. Неужели «дипломат» так и простоял все время незапертым?

Он поднял крышку. Чемоданчик был пуст.

— Как же так? — упавшим голосом спросил Апситис.

Заместитель директора уже глубоко сожалел о том, что из-за своего добросердечия влез в чужие неприятности. Администрация несет ответственность исключительно за ценные вещи, сданные на хранение. Какого черта он не усидел на месте? Известно же, что от всего, связанного с секретами, лучше держаться как можно дальше. Теперь не избежать разговоров со всякими должностными лицами. Конечно, упрекнуть его не в чем, и все же получилось неладно: уже в первый день после отъезда директора в «Магнолии» — Чрезвычайное происшествие…

— Не мешало бы прежде всего посоветоваться с каким-нибудь понимающим человеком, — проговорил Апситис, видя, что Кундзиньш упорно молчит. — Поднять тревогу всегда успеем.

— Только без публичного скандала! — воскликнул Кундзиньш. — Неужели же не найдется? Да кому она нужна, моя диссертация, ведь все равно через месяц-другой ее разослали бы по всем институтам сходного профиля.

— А секретные сведения и выводы? — напомнил Апситис.

— Нонсенс! Не садитесь и вы на талимовского конька: не старайтесь во всем видеть придворные интриги.

— Мехти Алиевич — человек умный и отзывчивый. С большим жизненным опытом, — задумчиво проговорил Апситис. — И никогда не бросает друзей в беде.

В комнате Талимова звучала восточная музыка. Со стола еще не было убрано. Хозяин комнаты устроился на диване и с увлечением писал, пристроив на скрещенных ногах кусок фанеры.

— Мы пришли, чтобы апеллировать к вашему здравому смыслу, — сказал Кундзиньш. — Похоже на то, что в баре я ничего не оставлял.

— Кроме денег, — заметил Талимов и повернулся к Апситису. — Дежурные и уборщицы допрошены?

— Будет исполнено! — Начальственный тон Талимова словно бальзам для души Апситиса: теперь больше не надо было самому ломать голову.

— Немедленно собратьи выяснить! — приказал Талимов.

— Может быть, прежде поговорить с профессором Вобликовым? — предложил Кундзиньш. — Он, кажется, тоже поднимался с нами в лифте.

— Только во вторую очередь! — Лицо Талимова пылало жаром деятельности. От его лысины, казалось, поднимался пар, создавая над головой некое облако энергии мысли. — Этот старичок мне давно уже не внушает доверия: родился за Уралом, живет в Москве и говорит по-латышски…

— Профессор Вобликов в первые послевоенные годы работал в Риге, преподавал в университете. Я сам у него учился и уже тогда восхищался…

Талимов не позволил Кундзиньшу закончить.

— И теперь стал завидовать успехам бывшего студента — вот вам уже и мотив. Может, мне махнуть рукой на кибернетику и начать писать психологические детективы?

Эх, было бы времени побольше… Виктор Янович прав: сперва надо выслушать показания Вобликова, вам ясно, Апситис?

— А какое я имею право? Я же не следователь милиции, — уклончиво ответил заместитель директора. Перспектива вступить в словесный поединок с острым на язык профессором его никак не привлекала. И все же Апситис обиделся, услышав возглас Талимова:

— Да вы там и близко не смейте подходить, все испортите! В доме милиция просто кишит! Вот пусть и займутся, иначе чего доброго разжиреют на казенных хлебах.

Заместитель директора не смог скрыть восхищения. Ну и хватка у Талимова! Наверное, и в самом деле служил в разведке. Только второй день в доме, и уже все разнюхал! Апситис строго-настрого запретил и своей племяннице, и ее сослуживцам появляться в форме. Хотя незаконного тут ничего не было. Существовала официальная заявка, положительная резолюция директора, все было оплачено строго по квитанциям. В милиции что, не люди работают? Разве не имеют они права отдохнуть и повеселиться после только что сданных государственных экзаменов? Все равно — Апситису было бы куда спокойнее, если бы никто не узнал, что Гунта Апсите является столь близкой его родственницей: иначе летом не отобьешься от желающих пристроить своих родных и знакомых.

Но в настоящее время это было идеальным решением вопроса. Свалить все на плечи милиции! Кому нужна самодеятельность, если тут находятся профессионалы с дипломами минской Высшей школы милиции, на которых еще и чернила не успели высохнуть?

— Если потребуется моя консультация — после обеда буду в вашем распоряжении, — любезно сообщил Талимов, — а до того оставьте меня наедине с музой. — И, повернувшись к стене, он сделал вид, что засыпает.

* * *

Для Владимира Зайциса, как и для Виктора Кундзиньша, этот солнечный день начался не лучшим образом. Хотя предыдущим вечером он и не прожигал жизнь, тем не менее не выспался и проснулся с онемевшей шеей.

Кровать со всеми ее простынями и подушками Зайцис уступил поздним гостьям, сам же устроился на узком диванчике, укрывшись плащом и подложив под голову жесткий диванный валик. Но не это лишило его сна. Поминутно просыпаться заставило его опасение собственного храпа. Жена его в этом не упрекала, потому что всегда засыпала первой, зато товарищи, вдосталь намучившиеся с ним в минском общежитии, здесь единодушно уступили ему одноместную комнату. И сейчас он проклинал и комнату, и неожиданный визит.

В первое мгновение капитан Зайцис был весьма обрадован тем, что сотрудницы не забыли его и приехали поздравить с окончанием высшей школы. Зайцис познакомил их с друзьями и пригласил на прогулку. Затем выяснилось, что девушки не видели нового арабского фильма, и все вместе направились в кино, а потом надо было проводить их до автобуса. Времени, казалось, было еще навалом, и на автобус пошли дальней дорогой, вдоль моря, но остановка оказалась еще дальше, чем они предполагали, и последний автобус уже ушел. Это никого особенно не обеспокоило: завтра нерабочий день, домашних можно предупредить по телефону. А когда друзья разошлись, не оставалось иного выхода, как предложить дамам ночлег в его комнате.

Он долго не мог уснуть. Возбуждало присутствие женщин, хотя, ежедневно встречаясь с ними на работе, Владимир никогда не испытывал ни малейшего влечения. А вот теперь волновало все: и легкий аромат духов, и равномерное дыхание. И еще больше — собственное разгулявшееся воображение.

Когда в дверь постучали, Владимир чистил зубы в ванной.

— Кто там? — спросил он и с ужасом услышал в ответ голос своей жены.

— Я, милый! Мы с Андритисом приехали проверить, не позабыл ли ты нас.

Владимир бросил взгляд в комнату. Гостьи еще не вставали. И, как последний дурак, он выпалил первое, что пришло в голову:

— Обождите, добреюсь!

— Не глупи, открывай! — уже начиная сердиться, потребовала жена.

Впустить Маруту в этот момент — означало бы неизбежно вызвать семейный скандал: Марута ни за что не поверила бы, что он ни в чем не виноват. И Владимир стоял на своем:

— Подожди. Я еще не одет.

На цыпочках он прокрался в комнату, бесшумно затворил дверь в прихожую и приблизился к телефону.

— Имант, я вляпался по уши. Жена нагрянула, как гром с ясного неба… Попробуй затащить ее к себе, пока я не выдворю дам. Или еще что-нибудь придумай… Только в темпе, пока Марута еще не высадила дверь!

Гостьи лихорадочно одевались. Они тоже не чувствовали за собой вины, но поняли нелепость ситуации и хотели избежать конфликта. Такая возможность существовала: наметанным глазом работника милиции они почти одновременно увидели спасительный путь — пожарную лестницу, соединявшую балконы. Через мгновение девушки, помахав на прощанье с балкона, одна за другой уже нырнули в люк.

— Привет, Марута! — послышался за дверью преувеличенно бодрый голос Иманта. — Ты за этот месяц стала еще прекраснее! А наследник — ну прямо вылитый отец! Знал бы я, что вы приедете, заказал бы еще две чашечки… Ах да, малыш, наверное, только молоко и пьет? Зато мои приятельницы с раннего утра хлещут кофе. Примчались с первым автобусом, мой сосед еще спал, так что пришлось пока что разместить их в комнате Владимира, он-то с раннего утра на ногах — похоже, ждал тебя…

Отчаяние Владимира возрастало с каждым словом друга. Вот уж оказывает поистине медвежью услугу, да еще, наверное, и гордится своим хитроумием! Владимир глянул на балкон — от девушек не осталось и следа. Более идиотской ситуации и не придумаешь! Но дальше тянуть было нельзя, приходилось отворять дверь.

Даже не поздоровавшись с мужем, Марута, пылая гневом и таща за руку четырехлетнего отпрыска, влетела в комнату и вызывающе оглядела пустое помещение.

— Твои гостьи пошли искупаться, — заявил Владимир и тут же понял, что окончательно запутался во лжи: кто же это в апреле полезет в ледяную воду?

— Моржихи! — произнесла Марута сквозь зубы, извлекла из сумки бутылку лимонада, поставила на придвинутый Имантом поднос и ядовито прибавила: — Наверное, вам больше подошло бы что-нибудь покрепче…

Несколько секунд никто не нарушал молчания. Молчал даже Андритис, чувствуя, наверное, угрожающие вихри в атмосфере. Наконец, Имант решил разрядить напряженную обстановку.

— Ну, откроем! — предложил он и, ясно понимая, насколько неуместно прозвучат его слова, все же не удержался: — И, может, споем что-нибудь народное, а? На три голоса…

Тишина сгустилась еще больше. Владимир не мог выговорить ни слова. Наконец Марута отодвинула стул и встала.

— Ну, благодарим за гостеприимство, убедились хотя бы, что ты жив-здоров… Едем, Андритис! Нет, не провожайте, найдем дорогу и сами.

Дверь за собой она оставила полуоткрытой, но, несмотря на это, у Владимира возникло ощущение, словно между ним и семьей опустился железный занавес.

— Ты что, хотел, чтобы я один все расхлебывал, — тоном упрека сказал Имант, — а сам как воды в рот набрал!

Только тут Владимир сообразил, что и на самом деле не сказал жене ни единого слова. Может быть, броситься вдогонку? Но и на это у него не хватило мужества.

За завтраком инцидент был проанализирован со всех точек зрения, как в моральном, так и в правовом аспекте.

— Наверное, подаст на развод, — сухо констатировала Гунта Апсите. — Родного сына даже не поцеловал! Одно это уже может побудить женщину прервать совместную жизнь.

— А как ты обоснуешь? Несходством характеров? — Зайцис обеспокоился не на шутку.

— Не пойман — не вор, — успокоил друга Имант Приедитис. — У Маруты нет ни единого доказательства.

— Типично мужской подход: греши сколько влезет, умей только замести след! — Апсите взволновалась, словно затронута была ее собственная честь. — Как можно смешивать совершенно разные вещи — чувства и юриспруденцию! Знаете, почему я твердо решила обойтись в жизни без детей? Потому что и так достаточно несчастных созданий, никогда не видавших своего отца трезвым!

— О моем Андрисе не беспокойся, — защищался Владимир. — И вообще, это же ты вчера предложила дамам остаться переночевать! Если ты считаешь меня таким развратником, отчего же не пригласила их в свою комнату?

Гунта Апсите работала в Лиепае, где в сфере ее деятельности находились общежития работниц галантерейного комбината. О своей работе она разговаривать не любила, однако нравственный уровень и того, и другого пола расценивала, видимо, одинаково. Теперь она могла надеяться на новое назначение — иначе какой смысл был отдавать все свободное время учебе? Пока еще неясно было, какие именно перемены ее ожидали, однако она не унывала. Даже канцелярская работа в паспортном отделе казалась ей землей обетованной. Только бы не возвращаться в осточертевшее бабье царство! Именно по этой причине Гунта придумала двухнедельный отдых в Приежциемсе, выжала из дяди семь путевок и уговорила приехать и руководителя дипломных работ, профессора криминалистики Березинера. Но впустить двух женщин в свою комнату — нет, этого от нее требовать было нельзя. Дверь в ее комнату ночью не запиралась в ожидании совсем другого посетителя…

— Ну, и правильно, что не побежал за женой. Тогда она уж точно решила бы, что ты виноват, — одобрил действия Владимира Язеп Мурьян, чья сомнительная популярность основывалась на умении всегда найти общий язык с кем угодно, в том числе и с преступником, к месту и не к месту соглашаясь с каждым.

— Своих жен вы всегда цените меньше, чем чужих, — продолжала Гунта атаку на мужское непостоянство.

— Вчера этот сочинитель афоризмов, Вобликов, ту же мысль выразил в более приемлемой форме, — усмехнулся старший лейтенант Приедитис. — Совращение становится искусством лишь тогда, когда объектом его является собственная жена.

Гунта собралась было возразить, но капитан Находко по праву старосты группы и представителя местных властей не позволил ей подняться до обобщений.

— И не надоело вам болтать? Пошли, Саша, биллиард простаивает!

— В такую прекрасную погоду… — надулась Гунта.

— Мы только одну партию, — поспешил успокоить ее Александр Войткус, — пока воздух еще не прогрелся. Тогда пойдем с тобой хоть до маяка и обратно.

Ни для кого не было секретом, что надежды Гунты на перевод в Ригу в немалой степени основывались и на ожидаемом замужестве, где партнером предстояло быть этому бородатому уполномоченному ОБХСС. Вот тогда-то она успеет показать коготки, а до тех пор разумнее было не лишать его мелких удовольствий. И Гунта вместе с мужчинами направилась в подвал, где находился в «Магнолии» зал для настольных игр.

Здесь-то Гунар Апситис и разыскал наконец свою племянницу после безуспешных поисков в комнатах и в саду. Он таинственно подмигнул ей в соответствии с законами конспирации.

— Поговорю с ребятами, — тут же согласилась она. — Они, безусловно, согласятся помочь, тунеядство даже мне стало надоедать. А ты пока что закажи для всех нас кофе.

— Нет-нет, меня ты в это дело не впутывай. Ни с какой стороны, — запротестовал заместитель директора. — Я лицо должностное и к милиции могу обращаться только официально.

— Тогда поставь нам кофе как неизвестный благодетель, иначе я с ними и разговаривать об этом не стану, — не отступала Гунта.

В своем Саше, а также Иманте Приедитисе Гунта не сомневалась — они всегда принимали участие во всяких проделках. Мурьяна тоже, наверное, удастся уговорить. Она опасалась только Владимира, который сейчас, после визита жены, был явно не в себе, да еще Леонида Находко, который мог и не захотеть действовать за спиной своего начальства: как-никак «Магнолия» находилась на территории его района. Так что действовать надо было осторожно.

— Где же это наш профессор? — поинтересовалась Гунта, когда все разместились за сдвинутыми столиками.

— Вместе с моим начальником на рассвете отправились рыбачить. На какие-то там стопроцентные места с вимбой, — завистливо протянул капитан Находко.

— Да, умеет наш Березинер устраиваться. Нет, наверное, в стране такого города, где бы не работали его бывшие студенты — от Камчатки до Калининграда.

— И Латгалия не является исключением, — поддел Мурьяна особенно раздражительный сегодня Зайцис. — Попробуй только забыть, как он ночь напролет исправлял твои «нововведения» в русскую стилистику, — не то я напущу на тебя всех собак из моего отдела охраны. Другой на твоем месте давно уже полез бы с аквалангом в воду, чтобы нацеплять на крючок своего спасителя самых жирных угрей…

— Да я что? — тут же согласился Мурьян. — Я только и хотел сказать, что он куда башковитее нас всех. Не убивает время, а живет, — последнее слово он выговорил особенно торжественно.

— Да, мне стучать по мячику тоже осточертело, — неожиданно взбунтовался Имант. — И картишки по вечерам.

— Если ты истосковался по своим уголовникам, тебя никто тут не держит, — не на шутку обиделась Гунта. Однако тут же вспомнила о своей дипломатической миссии, — Хотя не помешало бы немножко разогреть кровь.

— Ты и правда так думаешь? — спросил Войткус без восторга.

— А знаете, ребята, эта тихая заводь куда глубже, чем с первого взгляда кажется, — и, забросив этот крючок, Гунта умолкла.

Но привлечь внимание мужчин ей не удалось. Как назло, именно в это мгновение в бар вошла некоронованная королева красоты «Магнолии» Ирина Перова. Она вела за руку свою кудрявую и всеми балованную наследницу Таточку. Одетая в черные блестящие брюки «диско» и прилегающий белый джемпер с короткими рукавами, она выглядела инородным телом в окружении традиционных тренировочных костюмов. Однако манеры ее были не вызывающими, а, скорее, выражали как бы смущение тем, что она вынуждена носить наряды, привезенные мужем из-за границы, поскольку ее собственной зарплаты секретарши не хватает на то, чтобы покупать другие, менее бросающиеся в глаза вещи.

Радостная улыбка, какой она приветствовала сидевших, была искренней, а разочарование по поводу того, что ее не пригласили в компанию, выглядело совершенно естественным.

Красиво опершись локтями о стойку, Перова охотно позволила любоваться ее стройной фигурой, свежим загаром лица в обрамлении темных волос, придававших ей облик южанки.

«Такая может даже моему Саше вскружить голову», — сердито подумала Гунта и демонстративно повернулась к Ирине спиной.

— Если вам больше нравится немое кино, я могу и помолчать, — язвительно заметила она.

— Давай говори, — от общего имени сказал капитан Находко.

Уже после первых слов Гунты никто больше не обращал на Перову никакого внимания.

— И ты хочешь, чтобы мы, вроде пионеров, участвовали в этой военной игре? — скептически спросил затем Владимир. — Спасибо, мне сейчас хватает забот и посерьезнее.

— Ну, а если и на самом деле? — встал на сторону Гунты Войткус. — Ты и представить себе не можешь, какие беды случаются от пьянства.

— Тогда тем более нечего совать голову в петлю. От этих сумасбродных ученых вообще лучше держаться подальше. Проветрят как следует голову — и окажется, что диссертации этой вообще никогда не существовало… — попытался Находко обратить разговор в шутку.

Однако провести Приедитиса ему не удалось.

— Чего ты боишься?

— Ладно, могу сказать откровенно. Предположим, Кундзиньш говорит правду, и рукопись, хотя и важная, все же секретной является весьма условно. Он это знает, мы этому верим. Но все остальные думают, что она содержит государственные тайны — случайно нашедший ее, или похититель, если он вообще существует, или тот же дядюшка Гунты, уже вышедший из игры…

— И ты нам советуешь последовать его Примеру и придерживаться страусовой политики?

Слова Приедитиса и решили вопрос.

Ферзевый гамбит

— Я вас в последний раз предупреждаю: орденов за это нам никто не даст, — молвил Находко, когда они выходили из лифта на одиннадцатом этаже.

— Слышали! — отмахнулся Приедитис. — Что ты зудишь, как комар ночью? Посмотри лучше, не провалилась ли рукопись в эту вот щель, — и он показал на полоску пустоты между полом кабины и порогом этажа.

— Это же не камень! — возразила Гунта. — Бумаги, когда падают, разлетаются, как известно, в разные стороны. Если даже их объединяет одна и та же мысль.

— А может, они были в папке? — На сей раз Мурьян не знал, на чью сторону встать. — Спросим Кундзиньша.

— Проще спуститься вниз и проверить, — предложил смекалистый Приедитис и уже протянул руку, чтобы нажать кнопку. — Вы представить не можете, чего только не скапливается за годы на дне шахты лифта.

— Кататься будем потом. Я вчера подсчитал, что в этих черепашьих лифтах мы проводим почти пять процентов времени, полагающегося нам по путевке. И чем выше человек живет, тем больше теряет. За месяц набирается полный день! А если к тому же случается застрять в лифте, можешь учинить гражданский иск и получить компенсацию, — даже находясь не на службе, Войткус предпочитал излагать свои заключения на языке юридических терминов.

Сыщики достигли конца коридора, где с левой стороны находилась дверь в комнату Кундзиньша. Прежде чем постучать, они несколько секунд помедлили у окна — вид с высоты открывался действительно впечатляющий, не такой, как с их этажа, где балконы, казалось, опирались на вершины сосен. Здесь ничто не напоминало о земле, впереди простиралась водная равнина, ограниченная только затянутой дымкой линией горизонта.

— После обеда дойдем до тех валунов, — предложила Гунта. — Видишь черные точки за маяком? Там, говорят, стоит на якоре прославленная верша, которой старый Раубиньш ловит угрей.

— А что, разве верши выставляют так близко к берегу? — поинтересовался Мурьян, распространявший и на рыболовство возведенную в сан поговорки глупость: «Чем дальше, тем лучше».

— У нас — сразу за третьей мелью, — ответил урожденный помор Зайцис. — Весной салака прет в самое устье реки.

— Живи я здесь, никогда не написала бы ни строчки, — мечтательно промолвила Гунта. — С утра до вечера любовалась бы красотой.

Находко насмешливо поглядел на товарищей.

— Тогда, может, откажемся от поисков диссертации — пока еще не поздно?

Приедитис вместо ответа постучал в дверь, потом стукнул кулаком, потом дернул за ручку, но дверь не отворялась.

— Иду, иду! — послышался изнутри хриплый голос.

Ключ повернулся в замке. В дверях стоял Виктор Кундзиньш. В полосатой пижаме, без очков он ничуть не напоминал всегда безупречно одетого ученого, никогда не опаздывавшего на обед.

«Может ли такой человек быть рассеянным? — подумал Приедитис. — А может быть, самодисциплина — его единственное средство против забывчивости?»

— Скорая помощь! — браво доложил Мурьян, — Извините, если не вовремя побеспокоили.

— Совсем наоборот, это я должен извиниться, — и Кундзиньш, смущенно улыбаясь, пригласил гостей войти. — Внезапно накатила слабость. Наверное, от перемены давления…

— Скорее уж после всех волнений, — Войткусу хотелось побыстрее достичь ясности. — Значит, рукопись благополучно нашлась, раз вы так спокойно спали?

Кундзиньш резко изменился в лице. Казалось, забытые в дремоте тревоги нынешнего утра снова вытеснили из сознания все остальное, даже привитый воспитанием рефлекс вежливости. Не предлагая гостям присесть, он поспешно скрылся в спальне, откуда вернулся в том же самом одеянии, но уже в очках.

— Помогите, товарищи, я возмещу…

Приедитис помешал ему продолжить:

— Прежде всего мы должны знать, как все произошло. Рассказывайте все, что помните. Даже то, что вам кажется не имеющим никакого значения.

Кундзиньш снова вышел. В не до конца затворенную дверь Гунта видела, как он извлек из тумбочки несколько коробочек с лекарствами, отсыпал в горсть несколько разноцветных таблеток, проглотил, жадно запил «фантой» прямо из горлышка. «Две синих, две белых и одна черная, — на всякий случай запомнила Гунта, — уж не наркоман ли он?» Она внимательно всмотрелась в глаза Кундзиньша, попыталась разглядеть, нет ли на обнажившемся предплечье следов от уколов. «Нет, так низко он, видимо, не пал, но без стимуляторов жить уже больше не может…»

Он рассказывал бессвязно — скорее свои ощущения и гипотезы, чем факты, поскольку их он мог вспомнить лишь приблизительно. Но никто его не прерывал. Приедитис, усевшийся за письменный стол, записывал на листке почтовой бумаги имена возможных свидетелей. Остальные стояли неподвижно, не выражая ни сочувствия, ни осуждения.

— Тогда я рассказал обо всем заместителю директора, и с его любезной помощью вы… — Кундзиньш умолк на полуслове и с надеждой оглядел гостей, как бы ожидая, что один из них тут же вынет из-за пазухи пропавшую рукопись.

— Пожарные всегда приезжают слишком поздно, — констатировал Приедитис.

— Если позволите, мы теперь попытаемся кое-что уточнить, будем задавать вопросы, — сказал Войткус, понявший, что Находко не собирается взять инициативу в свои руки, и постаравшийся выражаться как можно более деликатно. — Перед законом все невиновны — пока суд не докажет обратного. Но в этом случае пока не установлена истина, для нас подозреваемым является каждый. В том числе и вы.

— Я потерпевший, — возразил Кундзиньш.

— Вы на сто процентов виновны, особенно потому, что все произошло по причине пьянства. И ведь еще в Библии предусмотрена санкция за введение во искушение, — хмуро заметил специалист по охране Зайцис, а Находко своим замечанием еще подлил масла в огонь:

— У нас есть такая поговорка: «Береженого и милиция бережет». И еще мы говорим — допрос пострадавшего, а не беседа с ним. Ваше счастье, что на сей раз я в допросе участвовать не буду: должность не позволяет. Но у меня случайно оказалась с собой следственная сумка, и я окажу товарищам помощь в качестве беспристрастного эксперта. Погляжу, нет ли отпечатков пальцев и других следов проникновения.

Он встал, без разрешения хозяина сунул в карман недопитую бутылочку «фанты» и бесшумно выскользнул в коридор.

— Я в вашем распоряжении, — проговорил Кундзиньш.

— Кто еще знал, что ваша диссертация засекречена? — спросил Приедитис. — Действительно или в кавычках, это сейчас не столь важно.

— Моя мать.

— А следовательно, и все соседи, — уверенно сказал Приедитис.

— Я попрошу!.. — Но Кундзиньш сдержался и спокойным голосом пояснил: — Она только второй год живет в Москве, по-русски говорит плохо и ни с кем не контактирует.

— А кто перепечатывал рукопись на машинке? — не отставал Приедитис.

— Пока никто. Оригинал печатал я сам, двумя пальцами. Это куда рациональней, чем потом выправлять опечатки после машинистки. И потом, у меня такая машинка, со сменным шрифтом, есть даже гарнитура с математическими символами и греческими буквами. Если хотите, могу продемонстрировать.

— Допустим… Теперь объясните: зачем вы потащили рукопись в кабак? Вы же обычно не носите ее с собой?

— Да как сказать… — Кундзиньш, казалось, впал в растерянность. — Это из области психологии. Результат двухлетнего непрерывного труда. Взял ее как символ моего триумфа, как победный вымпел…

— Не очень логично, но понятно, — Приедитису не хотелось без надобности травмировать Кундзиньша. — И где вы ее там держали? На столе?

— Сперва — да. Потом испугался, что можем залить ее, и сунул ее под… одним словом, сел на нее.

— И весь вечер не вставали? — подавив улыбку, спросил Приедитис.

— Вставал, конечно. Поднялся, когда прощался с товарищем Грош, вскакивал, когда Талимов провозглашал тосты, когда здоровался с профессором Вобликовым.

— А к стойке не подходили? Горючее подносила Жозите?

— Когда пришел мой черед заказывать, я, кажется, пошел сам. К чему затруднять женщину? Но это лишь гипотеза, настаивать на которой не решаюсь, потому что как следует не помню…

— А как возвращались сюда, помните? — спросила Гунта.

— Талимов уверяет, что вернулись Мы вместе, следовательно, в лифте были втроем: он, Марат Макарович и ваш покорный слуга, — Кундзиньш принужденно улыбнулся. — А когда профессор приглашал к себе на зеленый чай, нас было уже только двое: Талимов, наверное, пошел отдыхать…

— Или же унес… — впервые вступил в разговор Мурьян.

— Ну ладно! — нетерпеливо прервала его Гунта. — И вы зашли к профессору?

— Видите ли, мне тоже хотелось поскорее добраться до постели. А тут в коридор вышла Астра, наверное, мы громко разговаривали и ее разбудили, и она отперла мою комнату.

— Обождите, это же очень существенно! Когда вы заметили, что ключ остался внизу? Шарили по карманам, верно? Постарайтесь сосредоточиться: рукопись в тот момент была у вас?

Кундзиньш наморщил лоб, отчаянно стараясь вспомнить, потом беспомощно пожал плечами.

— Извините…

— Выйдем в коридор. Бывает, что реконструкция ситуации помогает восстановить в памяти, — предложил Войткус. Подражая речи и манерам Кундзиньша, он продолжал: — Небольшой следственный эксперимент, если вы не возражаете.

Дверь отворилась не сразу. Когда Войткус нажал на нее плечом, в коридоре что-то упало с глухим стуком. Это оказался портфель Находко, который он прихватил с собой в отпуск потому, что в портфель помещался фотоаппарат с лампой-вспышкой и набором объективов. И теперь он так разозлился, что не смог даже как следует выругаться.

Приходилось начать все сначала. Он отвинтил крышку бутылочки, кисточкой нанес на ручку двери серебристый порошок, потом приложил сверху клейкую пленку.

— Кто из нас тут хватался за ручку — ты, Имант? — грозно вопросил он. — Тут, самое малое, пять разных отпечатков…

— Все сходится. Товарища Кундзиньша, Астры, Талимова, мои и таинственного утреннего посетителя.

— Образец Кундзиньша у меня уже есть, ты тоже никуда не денешься, — ухмыльнулся Находко. — Теперь посмотрю-ка я «дипломат».

Кундзиныиу и в коридоре не удалось связать прервавшуюся нить воспоминаний. Он посмотрел на дверь, на потолок, засунул руки в карманы — ничто не помогло. Пришлось вернуться в комнату..

— А вы уверены, что рукопись не унесла Рута Грош?

— Если в этом мире я вообще в чем-то уверен, то это в ее порядочности. Голову могу прозакладывать! И в конце концов, к чему ей моя докторская?

— Здесь вопросы задаем мы, — механически ответил Мурьян, затем задумался. — А и в самом деле, на черта ей?.. С другой стороны, может, она и знакомство с вами свела только ради рукописи?

— Скажите, товарищ Кундзиньш, — поспешил спасти неловкую ситуацию Войткус, — а каковы ваши версии? Вы, как ученый, конечно, привыкли разбираться в непонятных явлениях, анализировать закономерности… Кто-нибудь здесь искал дружбы с вами? С кем вы проводили свободное время? Кто сидит за вашим столиком в столовой?

— Хорошо, отвечу и на эти вопросы, — согласился Кундзиньш, преодолев внутреннее сопротивление. — Дружеские отношения у меня единственно с дамой, о которой ваш товарищ позволил себе высказаться некорректно. За нашим столиком сидят еще супруги, ученые из Эстонии: член-корреспондент Академии наук Карел Лепик с супругой, люди весьма уважаемые. Я чувствовал бы себя польщенным, если бы он ознакомился с моей диссертацией, хотя надежды на это мало. В его возрасте это было бы лишним затруднением.

Войткус мысленно вычеркнул Лепиков из списка подозреваемых. При всем желании трудно было представить в роли похитителей этих трогательных стариков, выглядевших представителями давно ушедшей эпохи, и в ушах прозвучало язвительное замечание Вобликова относительно их старческой глухоты: «Без ущерба, нанесенного временем, античные статуэтки лишились бы половины своей привлекательности».

— Кроме того, здесь отдыхает еще мой старый знакомый профессор Вобликов, секретарша нашего института Ирина Владимировна Перова, уже упоминавшийся кандидат наук Мехти Талимов. Есть еще несколько коллег, с которыми я здороваюсь издали, например…

— Друзья, мы топчемся на месте, — прервал его Мурьян. — За дело!

Они попрощались с Кундзиньшем и попросили его не уходить далеко, и тем более — никому не рассказывать о его беде.

— А Талимов и Апситис? — напомнил Кундзиньш. — Их тоже следовало бы предупредить.

— Это мы сделаем сами.

* * *

«Производственное совещание» состоялось в солярии на крыше. Оказалось, что и во время отпуска они не в силах отказаться от бюрократической привычки — начинать любое дело в соответствии с заранее разработанным планом. Однако вся прославленная коллегиальность на этот раз вполне могла выразиться в добровольном подчинении решениям начальства, вот только взять на себя эту роль пока еще никто не пожелал, хотя в глубине души каждый был уверен в собственном превосходстве над всеми остальными.

Да, только в мыслях Гунта могла себе признаться в том, что она умнее мужчин с ее курса. Но придет время, когда у гадкого утенка вырастут широкие лебединые крылья. И тогда они с Сашей поднимутся на такую высоту…

Гунта сняла шерстяную кофту.

— Жарко.

Хотя ветер и дул здесь с удвоенной силой, так что временами казалось, что дом раскачивается, все же под защитой плексигласовых щитов стояла воистину тропическая температура.

— Мне на сей раз придется вас огорчить, — сказал Зайцис и встал. — Своя жена как-никак ближе чужих секретов, и через полчаса уходит рижский автобус. Меня можете использовать только в качестве полномочного посла по чрезвычайным поручениям.

Остальные с облегчением вздохнули, так как в глубине души побаивались Владимира в качестве самодеятельного детектива.

— Скажи Маруте, что утренние события связаны с нашим новым заданием, — посоветовал Приедитис. — Милицейские жены не очень избалованы, а твоя в особенности… Но и мне надо поторопиться. Поговорить с дамами по горячим следам.

— Жозите оставь мне, — попросил Мурьян. — Я все равно собирался сегодня прочесать районный универмаг. Ну, и заодно…

— Настоящая женщина никогда не прощает, если ее посещают только «заодно», — предупредила Гунта. — А мы с Сашей возьмемся за персонал, правда, милый?

Войткус поморщился, но промолчал.

— Если диссертация действительно украдена, а не потеряна, она сейчас находится уже за тридевять земель. Не булавка же, которую и здесь можно спрятать, — продолжала она.

— Ты полагаешь, здесь действовал человек со стороны? Что же, версия, заслуживающая внимания… — согласился Зайцис.

— Это бросает тень на вашу обожаемую Жозефину. Не вижу никого другого, кто мог бы пробраться сюда незамеченным, — заключила Апсите не без злорадства.

— Но смысл, какой в этом смысл? Объясните мне, какой мотив, и я назову вам похитителя, — заявил Мурьян.

— Прежде всего надо выяснить — каким образом, а потом станем ломать голову и над причинами, — рассудительно заметил Войткус. — По-моему, самым убедительным был бы объединенный вариант: рукопись прибрал к рукам кто-то из обитателей дома, а из дома вынес ее уже посторонний.

— Я — обеими руками «за», — оживился Зайцис. — Помните, вчера, когда мы возвращались с нашими несчастными гостьями, близ дверей стоял красный «Запорожец». А сегодня утром его уже не было.

— Ну, чужих машин тут хватает. Каждый день у подъезда — черная «Волга», наверное, за кладовщицей приезжает из Риги муж. Придется нам с тобой, Гунта, приглядеться к этой семье на колесах. — И Войткус тяжело вздохнул.

* * *

Комнаты Вобликова казались необитаемыми. На столе кучей лежали газеты, в другой куче — книги, посредине — раскрытая общая тетрадь и несколько очинённых карандашей. Но на раскрытой странице не было ни единой записи. Столь же стерильной — почти как реанимационная палата в больнице — выглядела и спальня с кроватью, заправленной в соответствии со всеми требованиями санитарии. Единственным живым здесь был солнечный луч, в котором танцевали неистребимые пылинки.

В первой половине дня Вобликов неизменно носил темно-синий тренировочный костюм, как бы стремясь засвидетельствовать свою вечную спортивную форму. И действительно, жилистый профессор ничем не напоминал рассыпающихся на ходу старцев, какими Приедитису представлялись люди, прожившие уже три четверти столетия. Единственно склонность к монологам, вновь и вновь уснащавшимися остротами собственного производства, заставляла думать о возрастном склерозе, хотя возможно, что в этом сказывался многолетний опыт университетского преподавателя, превратившийся уже во вторую натуру и связанный с необходимостью постоянно тормошить аудиторию.

— Я пришел поговорить о Викторе Яновиче Кундзиньше; если не ошибаюсь, вы знакомы с ним давно, — назвав свою фамилию, но позабыв присоединить к ней место работы и звание, начал Приедитис.

Вобликов не обратил внимания на эти мелочи. Он был рад любому посетителю и любой причине, которые оправдали бы стойкое нежелание садиться за стол.

— Садитесь, молодой человек, садитесь и чувствуйте себя как дома. Но ведите себя как в гостях, а главное — не вздумайте курить, — предупредил профессор, заметив, что Приедитис положил на стол пачку сигарет. — Все интеллигентные люди давно уже расстались с этой привычкой, и рекомендую вам поступить так же. Только таким способом можно сохранить творческую потенцию до преклонного возраста… Да, мой друг Кундзиньш… Когда мы познакомились, его именовали молодым талантливым ученым. Теперь он стал известным, но о таланте его больше не говорят. Впервые за много лет вчера у нас возникла возможность поговорить по душам. И вдруг оказалось, что мы можем сказать друг другу единственное лишь: «Ах, как я рад вас видеть!» Мы отложили сердечный разговор еще на пять лет, словно бы у нас вся жизнь впереди… Хотя — если слухи оправдаются и он на самом деле станет нашим ученым секретарем — это сомнительное удовольствие придется пережить значительно раньше…

Приедитису профессор понравился сразу. В другое время он послушал бы его с удовольствием, даже попытался бы запомнить одно-другое выражение, чтобы потом пересказать товарищам, но сейчас необходимо было направить разговор в требуемое русло.

— Что вы думаете о его работе? Читали его докторскую диссертацию?

— Выдающийся практик, однако, к прискорбию, не более того… Знаете, возможность быть откровенным — единственная привилегия, предоставляемая на склоне лет. Если вдумаемся — что нового можно сказать, занимаясь теоретическим анализом зарубежных достижений в этой области прикладной науки? Но он пробыл за границей достаточно долго, чтобы увериться в коэффициенте целесообразности и развить перспективные идеи. С этим Кундзиньш справится блестяще, в этом нет сомнений. Но диссертации его я не видел.

— Разве он не просил вас быть его оппонентом?

— Пока только пригрозил. Оппозиция даже с течением лет не превращается в позицию, вам не кажется? Поэтому я и не спешу соглашаться, мне хватает здесь работы с рижским аспирантом. Вчера его опять принесло… Я охотно предложил бы вам отведать цидониевой настойки, что он вчера привез, но интеллигентные люди до обеда не пьют.

— Зато после ужина надираются порой до белых мышей — простите за затрепанный оборот.

— Слова никогда не старятся, старятся те, кто их без конца повторяет.

— Вчера Кундзиньш, кажется, изрядно поддал. Даже не помнит, как добрался до своей комнаты.

— Чего тут не помнить? Сперва мы проводили до машины моего аспиранта. Вот он действительно был, что называется, в дрезину, ни за что не соглашался остаться на ночь. Размахивал сумкой и лишь повторял: «Вы меня не учите, как доехать до дому!» В конце концов — где сказано, что студент не может быть умнее своего профессора?

— Ну, а потом?

— Потом поднялись наверх… А, что, с Кундзиньшем что-то случилось? За завтраком я его не видел, а он обычно является так пунктуально, что по нему часы можно ставить.

— Еще один вопросик, товарищ профессор… Было ли у него что-нибудь с собой — сверток или папка, когда вы с ним выходили из бара?

— Послушайте, молодой человек, вы случайно не из компании профессора Березинера, что так активно меня выспрашиваете? Если у Кундзиньша что-то стряслось, не скрывайте!

— Да все в порядке. Он просто не может вспомнить, куда девал важный документ, и я думал — может быть, вы знаете.

— В своей памяти каждый — сам себе хозяин. При всем желании не могу помочь вам ничем.

— А может быть, ваш аспирант что-нибудь заметил?

— Улдис Вецмейстар? Судя по написанному им, он дальше собственного носа вообще не видит. Знаете, что значит современная неграмотность? Человек умеет и читать, и писать, но не делает ни того, ни другого.

— Благодарю, товарищ профессор, — и Приедитис собрался встать.

— Слишком вы робки. Собираетесь уйти, не рассказав своей биографии… Это же самое распространенное хобби. Я давно не бывал в Латвии, так что не очень разбираюсь в ваших новых словечках, но думаю, что вас все-таки понял бы.

Было бы просто невежливым не сделать Вобликову комплимент за его знание латышского. Однако эта похвала позволила открыться новым шлюзам красноречия:

— Некоторые коллекционируют сувениры. А я считаю, что такие вещички «на память» на деле никакой памяти не оставляют. И поскольку я никогда не был, да и не буду туристом, то из каждого нового места я привозил то, что является главным богатством народа, — язык. Сейчас их в моей коллекции уже четырнадцать… Ну хорошо, молодой человек, бегите, результаты вашего труда, по-видимому, зависят от ног больше, чем от головы, хотя старая мудрость гласит: «Тише едешь — дальше будешь».

Нанеся таким образом последний укол Приедитису, Вобликов сердечно потряс его руку и пожелал всяческих успехов в труде, в семейной, а также личной жизни.

К сожалению, в комнате Перовой никто не отозвался, поэтому Приедитис опустился этажом ниже и постучал в дверь Руты Грош. И здесь никто не откликнулся, но изнутри доносился шум льющейся воды, и Приедитис без стеснения отворил дверь. Он мог позволить себе такую вольность, поскольку знал Руту издавна — сперва как соседскую девчонку, охотно помогавшую первоклашкам выполнять домашние задания, потом как девушку, которая чуть ли не каждый вечер целовалась в темном подъезде с долговязым юнцом, еще позже как тетю Руту, нередко приходившую перехватить соли или спичек — самостоятельно хозяйничать она так и не научилась. А сейчас? Прошло шесть лет с тех пор, как Приедитис из коммунальной квартиры перебрался в отдельную, в другом районе города, и теперь, встретившись с Рутой в Приежциемсе, никак не мог решить, называть ее на «ты» или на «вы».

Комната выглядела прямой противоположностью апартаментам Вобликова. Везде были разбросаны различные принадлежности дамского туалета. На спинке стула висели трусики и лифчик, купальник находился на столе в окружении баночек с кремами, флакончиков с лаком для ногтей, бутылочек с лосьоном, трубочек с тушью и баллончиков дезодоранта.

За спиной Приедитиса послышались мягкие шаги. Повернувшись, он увидел Руту. Она куталась в белую купальную простыню, и лицо ее, лишенное слоя косметики, оказалось на удивление молодым. Свежестью веяло и от округлых плеч, подрумяненных солнцем, на которых блестели капельки воды. Быстро прикинув, что ей никак не меньше тридцати пяти, Приедитис не смог скрыть удивления.

— А я думала, уборщица! — радостно воскликнула Рута. — Ну, наконец-то собрался навестить! И как раз сегодня, когда я впервые по-настоящему почувствовала, что отпуск начался! Садись.

Приедитис пододвинул ей тапочки и удобно устроился в кресле.

— Можно курить?

— Угости и меня!

Они закурили, и Приедитис начал разговор теми же словами, что и с Вобликовым:

— Я пришел поговорить о Викторе Кундзиньше…

Рута глубоко затянулась, закрыла глаза и выпустила дым тонкой струйкой. С ответом она не торопилась. Но когда Приедитис уже решил, что она предпочла пропустить его вопрос мимо ушей, Рута все же отозвалась:

— А что ты о нем думаешь? Стоит выходить за него замуж?

— А он что — предлагал руку и сердце?

— А тебя это удивляет? Ты не замечал? Да я и тебе могла бы закрутить голову — только никак не забуду, как ты бегал по двору в коротких штанишках…

— Нет, серьезно. Он к тебе сватался?

— Пока еще нет. Но мы, женщины, чувствуем это, когда мужчина еще даже не успел решить для себя самого. Стоило мне поманить его мизинчиком — и он объяснился бы еще вчера. — И Рута снисходительно улыбнулась.

— Да, кстати, относительно вчерашнего, — быстро перешел Приедитис на нужную тему, поскольку в вопросах любви себя авторитетом не считал. — Ты не помнишь — у него в баре была с собой его диссертация?

— С какой-то папкой он все время возился, как дурень с писаной торбой… Я под конец совсем разнервничалась.

— Потому и ушла так рано?

— Мне не понравилась его прижимистость. Я привыкла праздновать с шампанским, чтобы пробки вылетали очередями. А он поил меня сухим винишком, сам пил чаек и говорил о сродстве душ.

— И тебе еще нужен совет? Поехали-ка лучше вниз, выпьем по чашке кофе — во имя старой дружбы.

— Беда в том, что он мне нравится, — голубые глаза Руты налились теплотой. — Он такой незащищенный, такой трогательный. И так похож на моего отца…

— Тогда выходи за него, и дело с концом! — Приедитис почувствовал себя чем-то вроде флюгера в урагане чужих чувств.

— Но, может быть, это сходство меня и пугает, — с логикой, постижимой единственно для нее самой, возразила Рута. — С ним придется возиться, как с малым ребенком, жертвовать личными интересами, поскольку его работа, что и говорить, важнее моих кинопросмотров, рецензий и интервью… Знаешь, сейчас мне начинает казаться, что до сих пор я жила неправильно. Надо было принести деду внука, и это привязало бы его к жизни куда прочнее, чем все мои старания.

— Эмансипация оборотная сторона медали. Но, как я вижу, еще совсем не поздно. Ты вполне способна осчастливить Кундзиньша — если только он не слишком стар.

— В браке меня беспокоит повседневность, а не повсенощность. Я этих ученых знаю как свои пять пальцев — они сильны своей слабостью и нерасторопностью. Если уж выходить за человека в годах, то хочется, чтобы он тебя лелеял, прочитывал на губах каждое твое желание — а вовсе не наоборот.

— Ты что, всерьез надеешься добиться равновесия на весах любви? — повторил Приедитис излюбленное выражение его матери. — И вообще — в этой области я в консультанты не гожусь. Я пришел ради того, чтобы помочь ему.

— Он что, послал тебя посредником? — с презрением спросила Рута. — Похоже…

— Он влез в такие неприятности, что, скорее всего, вообще забыл о том, что ты существуешь на свете.

— Да что ж ты сразу не сказал? Я мигом!

Рута набросила халат и вылетела из комнаты.

* * *

Дверь в номер Перовой была все еще на замке, и Приедитис решил поискать ее на пляже. Впрочем, от самого себя он не скрывал, что разыскивает ее не столько из-за диссертации, дело с которой выглядело достаточно туманно, сколько из-за самой Иры, чью красоту он ставил превыше всех научных открытий, вместе взятых. Далеко уйти она не могла — обычно Таточка со своими совками и ведерками обосновывалась у первой же песочной кучи.

В вестибюле он увидел выходившую из кинозала Гунту, только что закончившую опрашивать уборщиц и официанток.

— Никто ничего не знает, — вполголоса проговорила она. — А как на твоем фронте?

— В баре папка у него была, это подтверждает Рута Грош. А вот дальше — глухо. Теперь все надежды на Жозите.

— Поедешь с Мурьяном?

— С какой стати! Я соединю приятное с полезным — иду на поиски жгучей Иры.

Утоптанная дорожка привела Приедитиса к углубленной площадке, которую отдыхающие окрестили сковородкой, — на ней можно было поджариваться на солнце даже в ветреные дни. Он не ошибся: на склоне дюны лежала на пестрой простыне Перова, а около нее возилась Тата, упорно старавшаяся зарыть ноги матери в песок. Девочка была тепло одета и безбожно потела, что никак не мешало ее деятельности.

Услыхав шаги, Перова повернула голову в сторону приближавшегося и открыла глаза. Затем попыталась завязать на спине тесемки купальника, но, убедившись в невозможности этого, снова растянулась на простыне, словно обессилев.

— Помочь? — предложил Приедитис.

— Терпеть не могу, когда остаются белые полосы. Если это вас не шокирует, можете расположиться рядом, — проговорила Перова и, отодвинувшись, освободила узкую полосу простыни. — Только не ложитесь на песок!

Приедитис быстро скинул костюм, заметив при этом, какой противно-бледный, по сравнению с матовым загаром Перовой, выглядела его кожа, и тут же ощутил, что по спине его как будто побежали мурашки. Это Тата принялась сыпать на него песок.

— Оставь дядю в покое! Он пришел поговорить со мной.

Но пускаться в разговоры Приедитису сейчас не хотелось. Ему было хорошо. Вокруг царила такая тишина, как если бы они находились в центре пустыни, а вовсе не в двух шагах от железобетонного здания, битком набитого достижениями технического прогресса — от пылесосов до кондиционеров. Хотелось расслабиться под теплыми лучами и ни о чем не думать. А меньше всего — об исчезнувшей рукописи. В конце концов, что ему за дело? Пусть Кундзиньш сам и ищет, если она ему так уж нужна. Внезапно Приедитису сделалось не по себе от необходимости выспрашивать, расставлять ловушки, балансировать на грани искренности. Подозревать Ирину он был не в силах. К чему ей присваивать скучный трактат? Заграничный журнал мод такая женщина еще может прибрать к рукам, но диссертацию…

— О чем задумались? — спросила Перова.

— О вас.

— Это помогает вам не уснуть? — уколола она. — Ладно, добро за добро. Я рада, что вы пришли, чтобы скрасить мою скуку.

— Разве вы не стремитесь к одиночеству? Мне казалось, что вы избегаете общества.

— Только наших, институтских. Они всегда себе на уме и, пусть даже бессознательно — все равно, стараются подъехать, чтобы заручиться, в случае чего, моей поддержкой у шефа. Знают, бездельники, что он мне доверяет… Но вам-то от меня ничего не нужно, разве не так? Кроме, может быть, меня самой… А это приятно каждой женщине. Нет-нет, без рук, я же не сказала вам, что готова начать традиционный курортный роман — я просто за откровенность.

— Тоже не новая игра: пять минут откровенности.

— Согласна. Первый ход ваш.

— Почему вы приехали сюда в мертвый сезон?

— Отвечаю: потому что я сама себе не хозяйка. Я технический секретарь, хотя громко именуюсь референтом. И мне приходится приспосабливаться к причудам шефа. Правда, он формулирует это более утонченно: «Я не могу обойтись без вас, эрго — вам без меня тут нечего делать». Профком позаботился о бесплатной путевке — и в результате я оказалась здесь… Еще вопросы?

— Почему вы иногда грустите?

— Всегда смеются только дурочки. Да и чему радоваться, скажите? Тому, что я сильна — с соизволения шефа? Тому, что я всегда одна? Что муженек за границей катается как сыр в масле, а нам дважды в год привозит обновки? — Понемногу она разгорячилась. — Но я уже вышла из Таткиного возраста, когда радость из-за новой игрушки заставляла забыть обо всех невзгодах. Совсем наоборот: сколько еще можно ждать в моем возрасте? Прошли времена, когда жены ожидали, когда мужья возвратятся с войны.

— Но вы его любите?

— Вернее будет сказать — любила. Сейчас — не знаю. У него там есть другая. Иначе разве он отказался бы от кресла заведующего отделом в московской редакции? Да он и сам постоянно заявляет, что не может отказываться от свободы. А нас с Таткой связал по рукам и ногам. А еще говорят о женском равноправии. Смешно!

— Значит, вы все еще его любите — и все-таки хотите разойтись?

— Почему сразу так? Прежде чем это сделать, надо как следует обдумать, чтобы не остаться без ничего. На мою зарплату и алименты мы с Таткой не проживем. Мы привыкли к гонорарам Сергея. А такого человека, ради которого я могла бы от них отказаться, я пока не встретила… Нет, лучше отомстить ему иначе — в рамках этого самого равноправия…

Приедитис затруднялся решить: то ли Перова действительно искательница приключений, недвусмысленно приглашающая к флирту, то ли случайно начатая игра побудила ее облегчить душу. А почему именно перед ним, с которым до сих пор перемолвилась лишь парой вежливых слов? Скорее всего потому, что они вскоре расстанутся навсегда. Случайные знакомцы нередко оказываются наилучшими собеседниками — не осуждают, не лезут в душу, не выражают никаких упреков. И все же его мужское самолюбие было бы удовлетворено, если бы оказалось, что последние слова Ирины адресовались именно к нему. Так или иначе, он чувствовал бы себя куда свободнее, если бы хоть на миг мог забыть, что и сам играет не в открытую.

Об этом напомнило ему замечание Перовой:

— Через две минуты настанет мой черед спрашивать.

— Вопрос из другой оперы: что вы думаете о Кундзиньше?

— В институте его считают перспективным ученым, шеф ожидает многого от его диссертации, отпустил его в творческий отпуск, чтобы он наконец закончил работу. Но, признаться, организатор Виктор Янович никудышный — ему может втереть очки любая лаборантка. Я далека от ревности, но мне не нравится его роман с этой белобрысой Рутой. Из-за нее он и голову потеряет, не только диссертацию.

— Откуда вы знаете?

— Стоп! Ваше время истекло, теперь спрашивать буду я. И не пытайтесь приврать: секретарши все-все знают. В том числе и то, что вы — инспектор уголовного розыска и хотите получить у меня информацию… Вопрос первый: может ли мужчина в отпуске забыть о служебных обязанностях и поухаживать за привлекательной женщиной? Без серьезных намерений, а просто для развлечения.

— Тогда я не мог бы находить вас прелестной.

— Тонкий комплимент, хотя и высказан чересчур сложно. В отпуске я предпочла бы большую прямолинейность… Вы женаты?

— Разведен.

— Это не заслуга. Скажите, охота за преступниками доставляет вам удовольствие?

— Это моя работа, и я проклинаю ее каждый день, но без нее не могу себя представить. Почти каждый день наши задерживают какого-то преступника. Можно ли назвать это удовольствием? Намного важнее сознавать, что таким путем мы боремся с преступностью вообще. Лишаем такого человека возможности совершать новые преступления: убийства, насилия, кражи. Профессор Вобликов уверяет, что взамен одной отрубленной головы у дракона отрастает несколько новых, но разве поэтому надо сложить оружие? Врачи тоже спасают не все человечество, а только отдельных людей.

— И вам никогда не казалось, что так можно потерять веру в самого себя? У вас нет будущего…

— Да, бессмертной славы, работая в милиции, не заслужишь. Но наши стремления проще: работать так, чтобы все поняли, что наказание неизбежно. Тогда рисковать станут разве что слабоумные.

— Хорошо, вернемся на грешную землю. Можете ли вы допустить, что я — современная Мата Хари? Что через мужа я пересылаю за рубеж секретную информацию о деятельности института? На экране телевизора такая версия выглядела бы вполне приемлемой, правда?

Приедитис покраснел и пробормотал:

— Ирина, это нечестно… Это удар ниже пояса… Прошу вас…

— Просить не надо, отвечайте на последний вопрос: почему же, в таком случае, вы до сих пор не попытались поцеловать меня?

— Мам, я есть хочу! — прозвучал голос Таты.

— Ну вот, разве я не говорила, что связана по рукам и ногам? — весело рассмеялась Перова, и у Приедитиса возникло подозрение, что его все время водили за нос.

…В столовой он сел не за свой столик, а на свободное место у окна — прямо позади Кундзиньша.

Он пришел первым и теперь мог, как из оркестровой ямы, держать в поле зрения всю «сцену», наблюдая за появлением на ней действующих лиц. Шахтеры еще не вернулись из Риги, и люди вливались в зал тонкими струйками, завихрявшимися вокруг столиков и растекавшимися в разных направлениях. На отсутствие зрительной памяти Приедитис не жаловался и почти каждого узнавал уже издалека. Вот сутулый человек в вязаной безрукавке, он даже сюда явился с погасшей сигаретой в пухлых губах, почетный член многих зарубежных академий; не желая прослыть высокомерным, он раскланивался направо и налево, хотя зачастую вряд ли знал, кого приветствует. Плотный лысый мужчина со значком ветерана труда в петлице, напротив, не транжирил знаки вежливости, и по его любезной улыбке можно было безошибочно определить, кто из обедающих пользуется влиянием в институте. Размахивая, как обычно, термосом, влетел моложавый ученый из Литвы и, еще не присев, уже набивал рот закуской, словно боясь потерять хотя бы минуту своего драгоценного времени. Скрестив на груди руки, шаркая домашними шлепанцами, завхоз Среднеазиатского филиала института выступал во главе семьи — жены и двух малышек с косичками.

Только сейчас до Приедитиса дошло, какую безнадежную обязанность он по доброй воле взвалил на себя: кто из этого пестрого общества мог, умышленно или по недоразумению, прибрать к рукам чужую рукопись? И он с облегчением вздохнул, когда в зал, как порыв свежего ветра, влетели его товарищи — три оставшихся в Приежциемсе мушкетера и их верная оруженосица.

За ними, почти никем не замеченные, в столовую вошли Майя и Карел Лепики. Она — в черном шелковом платье и в высоких шнурованных сапожках, он — в застегнутом на все пуговицы сюртуке, какой был в моде у русской интеллигенции в предреволюционные годы, и в бархатной четырехугольной ермолке. Одной рукой опираясь на трость, другой придерживая локоть жены, престарелый академик медленно и достойно добрался до столика, там браво выпрямился, отодвинул стул для дамы и, галантно поклонившись, неожиданно звучным голосом пожелал ей приятного аппетита. Прежде чем сесть самому, он повернулся к Приедитису.

— У нас новый сосед? Весьма приятно… Позвольте представиться: Карел Лепик, профессор университета, Тарту. С кем имею честь?

Приедитис вскочил и, вспомнив слышанное раньше о глухоте старичков, во весь голос отрапортовал:

— Имант Приедитис, Рига!

Лепика так и передернуло, словно от удара током. Видимо, он не выключил слуховой аппарат, вмонтированный в оправу очков.

За соседним столом Приедитис заметил нового; до сих пор не встречавшегося ему отдыхающего. Измятый костюм, колтун нечесаных волос, тяжелые мешки и синие круги под глазами свидетельствовали о том, что настроение его не было чересчур бодрым. Выловив из рассольника несколько кусочков маринованного огурца, он положил ложку и больше к еде не прикасался.

— Блудный сын вернулся, — прошептала официантка Приедитису, заметив его любопытство. — Вчера, последним автобусом. Сегодня, когда пришла на работу, я его растолкала — спал в баре за столиком. Забыл номер своей комнаты. Он тут пробыл всего несколько минут — чемодан, как был, закрытый, засунул под кровать, повесил галстук на спинку стула и исчез в неизвестном направлении. Наверное, в Ригу к подружке — так, во всяком случае, директор говорил заместителю, когда тот собирался объявить розыск…

Еще раз оглядев незнакомца, Приедитис решил отказаться от незамедлительного его допроса.

Рута и Кундзиньш явились в столовую вместе, однако Приедитис затруднялся определить, изменилось ли что-либо в их отношениях. Рута, как обычно, была заключена в панцирь своей неприкосновенности, и ледяная улыбка, застывшая на ее губах, свидетельствовала о несокрушимости этой брони. Глаза Кундзиньша были опущены, и он что-то тихо бормотал.

— Сегодня мы последовали вашему примеру, — усевшись, заговорила с соседкой Рута. — Не стали спускаться на лифте, а сошли с одиннадцатого этажа пешком.

— Вверх надо, вверх, милое дитя, если хотите дожить до преклонного возраста, — посоветовала мадам Лепик. — Пусть не так быстро, зато укрепляется сердечная мышца.

— Пока закаляется только характер, — прибавил Лепик. — А у нас он закален с детства. Но на следующий год придется все же поселиться этажом ниже. Особенно затруднительно после обеда: не успеваем прийти к себе, как уже надо спускаться к полднику.

— Поэтому сегодня я взяла с собой зонтик, и после обеда мы пойдем на прогулку… Почки — человеческой жизни точка! — предупреждающе воскликнула она.

Лепик послушно поставил графинчик с уксусом на стол и пояснил:

— Полностью этот стишок звучит более внушительно: «Не беречь от яда почки — жизнь толкать к последней точке». В оригинале там хорошая рифма. Однако, милая, следовало ли в присутствии столь молодой дамы напоминать, что мне уже за шестьдесят?

Наконец заговорил и Кундзиньш:

— Простите, но я, например, был бы польщен, если бы жена так заботилась обо мне.

— Поживите с мое, тогда поймете, что иногда это осложняет жизнь, — и Лепик поцеловал жене руку.

«Две парочки за одним столом. Не много ли? Я тут определенно лишний», — подумал Приедитис.

Но самое неприятное было еще впереди. Словно завидевший красную тряпку бык, через весь зал в атаку на столик устремился Мехти Талимов. Глянув исподлобья на Приедитиса, он процедил сквозь зубы:

— Я с тобой за один стол не сяду. Если поел, уважаемый, то идите! Боюсь, что ваше присутствие испортит мне аппетит.

Приедитис и не собирался задерживаться. Наверху его ждали товарищи.

— В самое время! — воскликнул Находко, когда Имант вошел в комнату. — Дай сюда руку, если только ты уже не предложил ее кому-нибудь из твоих дам. Не Шерлок Холмс, а прямо Казанова с милицейскими погонами.

Он долго изучал сквозь лупу кончики пальцев Иманта, затем торжественно провозгласил:

— Твои, все сошлось! Так что неидентифицированной остается только мозолистая рука с зигзагообразным шрамом на широком большом пальце. Идеальная примета — как из учебника.

— Ты что, хочешь, чтобы мы ходили взад и вперед и пожимали руку каждому отдыхающему? — запротестовал Войткус.

— Если вы доверяете моему нюху, то в этом доме нам искать нечего. Такая ладонь может быть только у рыбака, скажу еще точнее: у повредившего палец крючком для ловли угря. Это, конечно, еще не доказывает, что он унес рукопись.

— А что другое мог он искать в чужой комнате? — Войткус был готов согласиться с версией капитана. — Не к девочкам же шел!

— Может, хотел продать рыбу. Мало ли…

— Рыбу обычно обеспечивает Том Дзирнавниекс, шофер из «Латвии», — сообщила Апсите. — Но сегодня ловкач пересел на большой автобус и укатил в Ригу.

— Тем больше оснований самому искать клиентов… Настоятельно советую тебе, Саша, поглядеть, где дымит коптильня, и сходить познакомиться.

— Непременно, — обещала Апсите. — Мы как раз собирались в поселок, может, что-нибудь выясним у киномеханика Олега. Он, говорят, частый гость в «Магнолии».

— Не слишком донимайте его вопросами. Во всяком случае, пока не вернется Мурьян. По-моему, пока не получим показаний Жозите, будем шарить вслепую, — посоветовал Приедитис.

— Значит, и у тебя впустую?

— Почему «и»? — немедленно возразила Апсите. — В наших руках, самое малое, четыре нити.

— Лучше, если бы одна, — покачал головой Войткус. — Но какой-то шахер-махер мы здесь раскопаем. А тогда можно будет и назначить ревизию.

— Чего же вы еще ждете? — начальственным тоном вопросил Находко. — За работу, товарищи!

Атака на королевском фланге

Если считать по минутам, то на одиннадцатом этаже работы было меньше, чем на нижних. Но Астра никогда не выходила отсюда раньше трех. Она считала, что должна приспособиться к ритму жизни отдыхающих, а не вводить свои порядки. В этом, полагала она, и заключался глубокий смысл обслуживания. Человек приехал побездельничать, и надо дать ему возможность спокойно выспаться, а если захочет — и поработать, когда вздумается. Убрать комнату она может и в обеденное время, и даже вечером, если понадобится. Лишь в некоторых вопросах она была непреклонна: раз в день пыль должна быть вытерта, кровать застелена, ванна вымыта, пепельница и корзины для бумаг опорожнены. Как выглядела палата Талимова после его двухдневной забастовки? Не выразить словами! Такого она на своем этаже больше не потерпит! И в этом отношении ее не смог сломить даже обитатель комнаты номер 1115, хотя он каждое утро тщетно пытался противостоять акции наведения чистоты и порядка.

А в остальном Зубков был старик что надо — это Астра поняла раньше прочего персонала, пришлось лишь привыкать к тому, что убирать надо было в присутствии хозяина, который даже в столовую не спускался. Как приехал, так и не переступал порога, еду велел доставлять наверх, свежим воздухом дышал на балконе.

— Почему я должен здесь видеть те самые физиономии, которые осточертели мне еще в институте? — в первый же день изложил он Астре свое кредо. — К чему тогда было выбивать творческий отпуск? Мне надо работать, пока еще голова варит, — и, заметив, что девушка с удивлением глядит на пустой стол, стеснительно прибавил: — Мне деньги платят за то, что я думаю.

Астру в этом доме ничего больше не удивляло. Один целыми днями не разгибал склоненной над рукописью спины, другой просыпался к обеду, зато у него до утра горел свет и слышались шаги. Иные уходили на далекие прогулки, чтобы проветрить легкие и мозги, были и такие, которые непрерывно отравляли свой организм никотином и кофеином, потому что работать могли только в состоянии возбуждения.

«Знаешь, когда я чувствую себя по-настоящему счастливым? — однажды признался ей кто-то из ученых. — Когда надо работать, а я бездельничаю. Тогда отдых дает самое большое удовольствие. Зато в законном отпуске мне скучно, и я всегда захватываю с собой какую-нибудь работу, хотя жена и сердится.»

Мало ли приходилось слышать упреков и трагических вздохов, когда слово получали жены отдыхающих.

«Если уж не желаешь заботиться о себе, подумай хоть о семье. Куда мы без тебя денемся?»

Летней порой жены успокаивались достаточно быстро — утро проводили на пляже, после обеда просили Астру показать ягодные и грибные места. И лучшего проводника они не нашли бы во всем Приежциемсе. Правда, на свою укромную грибную плантацию девушка не водила никого, но горожанки приходили в восторг и в рощах, полных лисичек, и на полянах, густо поросших земляникой. В приступе благодарности одна страстная охотница за грибами попыталась засунуть Астре в карман сложенную десятку.

«Купи себе конфет. И еще раз спасибо за все!»

Девушка в растерянности грубо оттолкнула ее руку.

«Я на чай не прошу!» — И, повернув назад, оставила женщину на лесной тропинке.

О своей грубости она пожалела на следующий день, когда в комнате уехавших отдыхающих обнаружила адресованное ей письмо и сверточек.

«Не поминайте лихом и примите маленький сувенир как талисман грибника.»

В свертке оказалась расписанная множеством слов трикотажная рубашка с кроваво-красными буквами Love в районе сердца. Хотя в школе Астра учила немецкий, она все же знала, что по-английски слово это означает любовь, но понадеялась, что мать этого не поймет, потому ей очень захотелось сразу же надеть красивый подарок.

Этот первый подарок Астра хорошо помнила потому, что из-за него у нее начались разногласия с матерью. Богобоязненная вдова, по воскресеньям усердно певшая в церковном хоре, никак не могла примириться с тем, что дочь ее расхаживает, напоминая афишную тумбу и привлекая внимание окружающих не своей скромностью, а приемами суетной рекламы. Несогласия переросли в открытый конфликт, когда Астра однажды позволила Олегу проводить ее до дома и даже пригласила зайти к ней, чтобы отведать сока смородины. Не хватало только, чтобы она стала предлагать ему себя самое — на той самой кровати, на которой впервые увидела свет божий!.. Нет, такого прегрешения мать не допустит, лучше вызвать гнев господний жестоким отношением к собственному дитяти.

«Чтобы ноги его больше здесь не было, соблазнителя этого! Если еще раз явитесь вдвоем — не отворю двери, бог свидетель!»

Зато у нее никогда не возникало возражений, когда Астра возвращалась с работы не с пустыми руками. Остатки жирного супа годились для свиньи, кусочек-другой сахара — для кроликов, вываренная кость — для домашнего сторожа, которому давно уже приелись рыбьи потроха.

Похоже было, что материнская строгость заставила девушку возвратиться на путь истинный. На самом же деле Астра теперь каждый вечер, возвращалась домой лишь потому, что в ее рабочей кладовке ночевал Олег Давыдов. И действительно — куда зимой деваться киномеханику, если в этом же Приежциемсе ему предстоит еще и дневной сеанс? Не гнать же машину в райцентр, за сорок два километра, а потом — обратно.

«Это был бы неправильный, с государственных позиций, подход, — внушал он Астре между двумя поцелуями, пытаясь за этими словами укрыть свои интимные цели.

— Впусти меня и сама тоже оставайся, обижать тебя я не собираюсь.»

Быть может, Астра и осталась бы, не улови она в этот момент сходства между собой и той терпеливой девицей, о которой поется в песне. Прошел еще месяц, прежде чем она поняла, что настырный киномеханик, который заботился вроде бы только о собственном благе, на самом деле был ребенком-переростком в облике бородатого гиганта. Ребенком, который в своих похождениях искал не удовольствия, но только счастья. И стремясь дать ему это счастье, Астра стала счастливой и сама.

Олег был первым мужчиной в ее жизни, и Астра очень надеялась, что он останется и единственным. Поэтому надо было сделать все, чтобы нравиться парню. Веснушчатое личико со вздернутым носом не переделаешь, зато рыжим волосам оказалось возможным придать огненный блеск и расстаться с деревенскими мышиными хвостиками. И одеваться как попало теперь тоже нельзя было.

Первый подарок Астра получила против желания. Теперь она стала действовать хитрее: подруги рассказывали, что отдыхающие дамы нередко оставляют в универмаге последние копейки, включая и деньги на обратный билет, и тогда задешево продают кое-что из собственных туалетов.

«Чем же это платье лучше того, которое было на вас вчера?» — наивно удивлялась Астра, когда ее приглашали полюбоваться очередной покупкой.

«Лучше? Вряд ли. Но оно другое, — был ответ. — Если хочешь привязать к себе мужчину, надо постоянно изменяться. Мой муж, к примеру, этого даже не замечает, но подсознательно чувствует, что сейчас обращается не с той женщиной, что вчера. И это благотворно сказывается на семейной жизни, поверь моему опыту.»

Это наставление Астра запомнила и вскоре и сама оказалась жертвой современной эпидемии купли-продажи. Джинсы обменяла на доходившие только до икр штаны, расписанную литерами рубашку — на блузку, клетчатую юбку — на другую, колоколом. Только с высокими каблуками или платформами она никогда не расставалась, чтобы не выглядеть смешной рядом с Олегом.

Олег охотно позволял его баловать. Сознавая, что женскую благосклонность доставляло ему положение холостяка, он не хотел лишаться своего преимущества и уже в начале знакомства обычно предупреждал: «Убежденный холостяк, без каких-либо брачных намерений».

Астре он тоже уже во время их первой совместной прогулки высказал свои взгляды на свободную любовь, которую не следует ограничивать загсовскими штампами. Говорил о притуплении чувств под влиянием унылой повседневности, о романтике и созвучии душ, не признающих бюрократических ограничений. Успокоив свою совесть, Олег принимался решать практические вопросы и уже на вторую неделю их близости пристроил ее на место кассира и билетерши. Теперь Астра могла с полным правом четырежды в неделю оставаться в «Магнолии» на ночь, а киномеханик — расправляться с деликатесами, купленными на ее дополнительный заработок.

…Перед тем как расспросить Астру, Гунта и Войткус решили получить кое-какие добавочные данные о ней у уборщицы с их этажа — почему бы и не воспользоваться ее болтливостью, если поможет найти общий язык со свидетельницей? И в этом разговоре сразу же возникло имя Олега Давыдова.

«Бедная глупышка даже не подозревает, что у него в каждом поселке любовница. Знай прихорашивается и тратит последние копейки, чтобы понравиться тому жеребцу. Эх, была бы я лет на двадцать пять помоложе, уж я бы ему рога пообломала…»

Немолодая уборщица гордо выпустила изо рта клубы дыма, вышвырнула сигарету в отворенное окно и тотчас же воткнула в золотозубый рот новую.

«Иначе здесь от скуки подохнешь… А директор как этакий капризный мальчик — мол, быть обязательно с семи до трех, если нет работы — хоть мух ловите. Словно дома делать нечего…»

«Ну, кое-что, надо думать, прирабатываете стиркой», — попытался остановить поток красноречия Войткус, сам пользовавшийся ее услугами.

«Да много ли? Словно вы не знаете, сколько нынче стоит самое простое курево… Мне бы ее годы — я бы тоже нашла местечко повыгоднее. Однажды, правда, удалось обставить ее. Жил здесь один художник, слегка тронутый, он вербовал натурщиц — по два рубля в час. Она испугалась, что придется позировать голышом, и не пошла. А мне что — не жалко, пусть только платит! И что вы думаете? Он меня засадил чинить сети и даже пальцем не тронул, пристроился поодаль и только малевал… Таким довольным я его никогда раньше не видела…»

«А как Астра прирабатывает?» — поинтересовалась Гунта.

«Да как и все мы, — уклончиво ответила уборщица. — Тащит все, что можно… Вы даже представить себе не можете, чего только не выбрасывают профессора эти — на одних пустых бутылках да макулатуре уже прожить можно. И кино ей то да се приносит: билетик оторвать забудет — и тридцать копеечек в кармане, как закон. А вообще — девчонка совсем голову поверяла, все сделает, что этот бандит захочет.»

Удивительно ли, что представление об Астре у них возникло весьма неблагоприятное? Сперва не хотелось верить, что рыжеволосая девчонка, сидевшая с вязанием в комнате отдыха на одиннадцатом этаже, и есть та самая ветрогонка, о которой только что шла речь. Веснушки, наивное выражение голубых глаз, трогательно прикушенная нижняя губка, исцарапанные коленки — лучшую модель типичной деревенской девчонки художник в этом доме вряд ли нашел бы, пририсуй только лужок — и картина готова, и объект куда привлекательнее, чем сплетница снизу.

— Что это вы, Астра, в такую погоду засели в комнате? — начал разговор Саша. — Вязать и на солнышке можно.

— Нельзя, — сердито ответила Астра. — Мои сегодня все словно спятили. Им бы бежать, как на праздник, а они все позапирались. Кундзиньш убирать не пустил, Талимов снова не открывает, даже старик Вобликов с утра гулять не пошел, принимает посетителей. Сумасшедший дом, да и только.

— Тем лучше, — не поняла ее забот Гунта. — Я на вашем месте давно бы уже удрала.

— Это потому что вы на моем месте не работаете.

— А ты правда считаешь, что эта работа тебя достойна?

— Мой брат, старший, окончил университет и в анкете называется служающим. У меня только школа, зато на целых две буквы больше: я обслуживающая. Чем плохо звучит?

— Но это же не профессия. Мне, например, даже у себя дома убираться неохота.

— Вот видите! Значит, должен быть кто-то другой, кто этим займется. А мне доставляет удовольствие работать для других. В интернате меня прозвали вечной дежурной… — улыбнулась Астра.

— Вы и там мечтали именно о такой будущности?

— Мечты — слишком высокое слово. Все мы мечтаем стать артистками или врачами, а работаем потом продавщицами или счетоводами. Вы тоже, наверное, мечтали стать такой мудрой женщиной-сыщиком; какую недавно в кино показывали… Да нет, не то чтобы у меня не было выбора. Звали на курсы, но это значит — опять жить не дома. А я без моря не могу, задыхаюсь, если хоть разочек в день не пройдусь по дюнам… Никогда не понимала, чего люди так стремятся в город — какого счастья там ищут? Я свое счастье собираюсь найти здесь.

Войткус переводил взгляд с одной женщины на другую. И та, и другая правы по-своему, но вот сам он скорее женился бы на девушке, думающей как Астра, хотя такой старомодный характер никак не обещал, что совместный путь по жизни с нею окажется усыпанным розами. Вмешиваться в спор было опасно, и прежде всего потому, что женщины в таких случаях неожиданно объединяются против сильного пола.

— А этот шарфик — тоже род ваших услуг? — кивнул он на рукоделье Астры. — Вяжете для кого-то из отдыхающих?

— Не издевайтесь, пожалуйста. Я вам ничего плохого не сделала.

— Подарок Олегу? — предложила перемирие Гунта.

Астра, шевеля спицами, кивнула.

— Гляди только, как бы не пришлось готовить приданое младенцу. Нынешних мужиков таким способом не привяжешь.

— А если я и не хочу его привязывать? — внезапно ощетинилась Астра. — Если хочу его такого — который приходит, чтобы разделить со мной радость, и исчезает, когда начинается отлив? Если я слишком люблю его, чтобы навязывать свои требования?

— Вчера после кино он остался у тебя? — деловито задала вопрос Гунта. — Он ведь был в твоей кладовке, когда приходил Кундзиньш, верно?

— Ну, был. А что в этом плохого, не понимаю! Мать вас на меня напустила, что ли?

Чувствуя, что разговор вот-вот зайдет в тупик, Войткус поспешил на выручку:

— Да бог с ним. Нас интересует только рукопись, которую Кундзиньш по своей рассеянности куда-то засунул. Вы ее вчера не заметили?

— Что вы, да я в его сторону даже глянуть не посмела. Я выскочила в коридор совсем без ничего, только в этом вот халатике. А за дверью — целая мужская компания. Хорошо, что свет был притушен, а то бы я сразу пустилась наутек. Отперла его дверь и шмыгнула к себе. Боялась, как бы Олег не проснулся.

— Когда вы пришли, он спал?

— Я вернулась — его уже не было! Но это меня не встревожило. Холодными ночами Олег иногда спускается вниз и прогревает мотор, чтобы радиатор не замерз.

— И долго его не было?

— Не знаю. Когда он рядом, я сплю крепко, — как бы в поисках поддержки, Астра взглянула на Гунту. — Под его крылом я чувствую себя такой защищенной… Проспала до утра, а тогда его и не должно здесь быть, заместитель директора начинает обход с первыми петухами… Я выглянула в окно — машины нет, значит, все нормально.

— Ты считаешь нормальным, если он исчезает, не попрощавшись? — не сдержалась Гунта.

— Почему он вам так не нравится? Скоро дневной сеанс там мы с ним и увидимся.

…Сельского жителя утром в кино и колом не загонишь. О таких развлечениях можно думать лишь после того, как ухожена скотина и сделана работа дома и в огороде. Поэтому Олег обычно назначал сеанс на три часа, а начинал в половине четвертого, когда не оставалось больше надежды, что придет еще хоть кто-нибудь.

В Приежциемсе кино показывали в старом сарае для сетей, который пустовал с той поры, как прибрежная бригада с ее моторными лодками и всей рыбацкой снастью перекочевала в новую гавань в устье речки Личупите. Теперь в сарае был оборудован зрительный зал с экраном, скамейками в двенадцать рядов и возвышением в дальнем конце, где в небольшой, обитой асбестовыми пластинами будке находилась аппаратура.

Даже когда показывали самые популярные картины, на скамейках сидела только детвора. Женщины и немногочисленные зрители мужского пола приносили с собой стулья и ставили их куда хотели. Если уж смотреть фильм, то с удобствами, сорок копеек — деньги немалые. Олег же согласился бы и не на такие нововведения, лишь бы они способствовали наполнению зала: его заработок находился в прямой зависимости от плана.

На сей раз зрителей набралось — всего ничего. Даже жанровое обозначение в броской рекламе «мелодрама», обычно открывавшее путь слезам из глаз и деньгам из кошельков, оказалось не в силах соперничать с прелестью первого солнечного дня, так что Астра, сидевшая как раз на границе между холодным, как склеп, сараем и теплом пробуждающейся природы, уже начала надеяться, что не продаст ни единого билета. Тогда можно было бы отменить сеанс и уговорить Олега съездить в те места, где росли строчки. Грибов, понятно, там еще не будет, но разве они — главное? Прогуляться по опушке и ощутить тихое счастье, стоящее больше, чем все страсти кинематографических героев…

Но как назло прибежали два сорванца того возраста, когда в кино ходят без билетов, положили на столик скомканный рубль и горсть медяков.

— Бабушка скоро придет и просила без нее не начинать.

— Там видно будет, — неопределенно ответила Астра и пока что оставила деньги лежать на месте.

Надежды рухнули окончательно, когда девушка завидела приближающегося Кундзиньша, который не пропускал ни одной картины. Что же он вчера не пришел? Тогда сегодня у него не трещала бы голова и не пришлось бы укрываться от солнца… А может быть, Рута еще отговорит его, она-то в кино никогда не ходит — может быть, уведет его отсюда?

Они впервые шли под руку, и после всех своих лет одиночества Кундзиньш, которого жена и в этом отношении не баловала, чувствовал, как прекрасно, когда рядом человек. Человек, который приходит, чтобы утешить в тяжелую минуту, и не бросает его одного даже после обеда. Если теперь ко всему еще нашлась бы и рукопись, Кундзиньш посчитал бы этот день счастливейшим в своей жизни.

— Ну, как вам сказать? — оживленно говорил он. — Автоматизация — не самоцель, она не принесет человечеству опасности бездуховности, которой вы так опасаетесь. Скорее наоборот — высвободит творческие силы. Она не подавит человека, а освободит… ну, вот хотя бы нашу милую Астру. Это проще простого: один автомат в обмен на копейки выдаст жетон, а при входе вы его опустите… Такая автоматика давно стоит на любой станции метро, отчего бы не использовать ее и здесь?

— А я-то надеялась, что вы, закончив диссертацию, хотя бы до конца месяца забудете слово «автоматизация»… Зачем отнимать у человека радость личного общения, — возразила Рута. — Я допускаю даже, что это экономически выгодно, и все же — нет, трижды нет! Мудрецы вашей специальности способны изобрести многое, например — конвейер, по которому вдоль наших столиков будут скользить тарелки с едой. А мне хочется, чтобы эти же котлеты принесла мне Айна, которая с милой улыбкой пожелает мне приятного аппетита, а котлеты каждый раз назовет по-иному: молотым бифштексом, шницелем или бризолем. Я не умею покупать в магазинах самообслуживания — лучше я постою в очереди, но зато и смогу поговорить с кем-то. Вот и сейчас приятно было бы перекинуться несколькими словами с Астрой — спросить, стоит ли смотреть этот фильм, хотя я и так прекрасно знаю, что это дрянь, попросить ее выбрать для нас местечко получше…

— Значит, вы согласны? — просиял Кундзиньш.

— Виктор, друг милый, не требуйте от меня такой жертвы, в этом храме кино мы ведь не найдем вашей диссертации, не так ли? Какой же смысл опять запираться в четырех стенах? Вы сегодня, если не ошибаюсь, еще не были у моря, а день воистину прекрасный… — Она посмотрела на Кундзиньша и почувствовала, что он ее даже толком не слушает. — В конце концов, дело ваше, но хоть объясните: почему, сколько мы знакомы, вы каждый вечер просиживаете в кино? Наверное, засыпаете через пять минут, признавайтесь!

— В Москве я просто не могу попасть. Приезжие раскупают все билеты.

— В Москве вы многого не можете, например — проводить время со мной… Впрочем, я не вешаюсь вам на шею — идите, забудьтесь от своих неприятностей… — Она вырвала свою руку и так решительно устремилась прочь, что едва не налетела на Гунту и Войткуса. — И вам я тоже посоветовала бы не терять времени зря!

Это ничем не оправданное извержение гнева на деле было первым шагом к капитуляции — разве ж она не понимала, что для некоторых людей после интенсивной умственной работы нужна разрядка, какую дает перенесение в другой мир? Сама она именно по этой причине и не ходила в кино: хотелось отключиться от повседневности, от привычки анализировать режиссуру, операторское мастерство и актерскую работу. В Кундзиньше Руту привлекала прежде всего та детская откровенность, которая граничит с простодушием и после перенасыщенной хитроумнейшими интригами атмосферы киномира позволяла полностью расслабиться. Вот и теперь ее тронула его растерянность, но сделать следующий шаг ей не хотелось — это означало бы полное поражение. И Рута удалилась.

У входа возникли неожиданные осложнения. Астру привел в смущение факт, что ученый с ее этажа, то есть в какой-то степени свой человек, почти три часа проторчит, как петух на насесте, на узкой скамейке, и за свои же деньги в придачу. Еще уснет и свалится… И девушка незамедлительно предложила Кундзиньшу свой стул, от которого он не менее энергично отказался.

Оставив Гунту у дверей, Войткус поднялся в царство киномеханика. Мужской разговор мог оказаться кратчайшим путем к откровенности.

Давыдов, может быть, на пару сантиметров уступал посетителю в росте, но выглядел куда более внушительно, заполняя своим торсом штангиста почти все пространство между проекторами и пирамидой коробок с частями фильма. Под черным кожаным пиджаком и облегающими черными брюками ощущался каждый мускул, каждое движение, и если глядеть сзади, можно было представить, что в полутемной будке орудовал светловолосый негр. Саша некоторое время наблюдал за механиком и, ничего не смысля в этом деле, все же решил, что парень — настоящий специалист: настолько целесообразным казалось каждое его движение. Наконец Давыдов повернулся и нелюбезно оглядел пришедшего.

— Пришел поглядеть, как возникает седьмое чудо света?

Голос был чуть хриплым, но в нем не чувствовалось никакого удивления — наверное, в деревне такие визиты являлись частью повседневного быта киномеханика. Это подтвердили последующие слова Олега:

— Не надейся — искусством здесь и не пахнет. Голая техника. И сверхчеловеческая выносливость. Хочешь или не хочешь — приходится смотреть, хотя самому уже нехорошо и руки так чешутся — перепутать части, как мы делали, когда я еще плавал. Знаешь, что в нашей профессии главное? Правильный фокус, или попросту — резкость. И, конечно, план.

— Он же от тебя не зависит, — охотно поддержал разговор Войткус. — Ты же сам картин не снимаешь. Показываешь, что дадут.

— Если бы я брал только то, что мне пытаются всучить, то давно положил бы зубы на полку, — и, доказывая противоположное, Давыдов широко улыбнулся. — Кассовые ленты хотят все. Но у каждого из нас есть свой трюк или, по-русски говоря, фокус.

— Ну, и каково же твое секретное оружие? — Парень нравился Войткусу все больше.

— Психология. Жаль, что это строго запрещено, а то я заменил бы половину названий — и в зале ступить было бы некуда. К зрителю надо относиться с уважением, тогда он охотно расстанется со своими копейками, да еще тебе спасибо скажет. Что важнее для ученого: время или деньги? Ну вот видишь! В «Магнолии» я всегда объявляю удлиненный сеанс, в конце концов документальные фильмы тоже надо людям показывать… Они начинают стонать: нет времени, работать надо. Разве я не понимаю? Но у меня тоже работа и кассовый план. И здесь вступает в действие закон математики насчет перемены мест слагаемых: не все ли равно, с какого конца удлинить сеанс? Важно, чтобы не уменьшалась сумма выручки. И вот я пускаю сперва художественный фильм, а потом оплаченный довесок. Кто спешит — может уходить, выход бесплатный. Ты и представить не можешь, как такая рационализация помогает жить! А в основе всего — психология.

— А если в зале не останется никого?

— Сэкономлю электроэнергию. За это тоже дают премию.

— И на полчаса раньше окажешься у дамы сердца… — улыбнулся Войткус, про себя решив, что с такими нарушениями он бороться не станет.

Давыдов и не подумал ни отрицать, ни протестовать против такого вмешательства в его частную жизнь. Скорее было похоже, что он чувствовал себя польщенным.

— «Чем плохо, пока мы молоды?» Астра утверждает, что латыши могут все на свете оправдать цитатами из своих песен. У каждого есть не только своя дайна, но и свой девиз.

— Сейчас ты станешь меня уверять в том, что такая жизнь как раз по тебе.

— Конечно. Когда я служил, то был без малого два года как привязан к своему кораблю. Зато теперь вижу мир вдвойне: и в натуре, и на экране. В фильмах путешествуют обвешанные фотоаппаратами пенсионеры, а я хочу видеть жизнь своими глазами, а не через объектив камеры. Успеет еще прийти время, когда не захочется больше вылезать из дому, и залогом семейного покоя будет телевизор…

— Выходит, с Астрой у тебя несерьезно… Жаль, другую такую девушку найти будет нелегко.

— Слушай, тебя Астра подослала, что ли? — наконец догадался спросить Давыдов. — Ты ее агент, признавайся!

От необходимости отвечать Войткуса спас голос Гунты:

— Эй, вы там, мужчины! Астра просила сказать, что через десять минут можно начинать. Продано тридцать два билета. Такую проворную девушку вижу впервые в жизни, прямо хоть куда! И хорошенькая…

Заметив, что лицо Давыдова становится все более мрачным, Войткус поспешил прервать восхищенные излияния Гунты:

— Хватит! А если я тебя сейчас спрошу, Олег, куда ты исчез прошлой ночью, то только по той причине, что в эту ночь у одного ученого пропала рукопись. И чтобы ты не думал, что мы явились сюда, чтобы разбираться в твоих любовных похождениях, открою еще один секрет: мы с нею, когда не находимся в отпуске, работаем оба в милиции. Ясно?

— Куда уж яснее, — нимало не смутился Давыдов. — Проверяете версию киномеханика… К сожалению — какой бы она ни казалась захватывающей, это все же не более чем совпадение, самое элементарное. Я и в глаза не видал ни вашего ученого, ни его рукописи. А что нельзя поднять, то нельзя и украсть, — блеснул он переиначенной поговоркой.

— И все же в твоем алиби надо еще убедиться, — Войткус безошибочно угадал, что юридическая терминология достаточно знакома Олегу по приключенческим фильмам.

В ответ киномеханик, не увиливая, рассказал о своих дальнейших похождениях той ночью.

— Ну да, из Астриной кладовки я выскочил. К лифту можно было пройти беспрепятственно, и я спустился вниз. Хотел немножко погреть мотор, чтобы с утра не барахлил, ночи стоят еще холодные. А внизу уже возится бедолага — Жозите. Пилит и пилит, и никак не может запустить свою фасонную иномарку. Я сперва подумал, что пересосала, стал возиться сам — не заводится, и все тут, напрасная любовь. В темноте иди, разбери: То ли жиклер засорился, то ли вода где-нибудь замерзла. Попробовал протащить — без толку, лак что пришлось дотянуть ее до самого дома. Ну, а там провозился до утра, пока разобрался, что к чему. Не в моем характере сделать дело до половины.

— А женщину оставить в неизвестности? Это вашей чести не роняет? — напустилась на него Гунта.

— Зачем отказываться от выгодной халтуры? — неловко оправдывался механик. — Здешний мастер к иномаркам и прикоснуться боится. А пешком Жозите такой кусок не пройти.

— А ты уверен, что никаких других услуг ей не оказал? — в такую двусмысленную форму облек Войткус возникшие у него подозрения по поводу буфетчицы.

Да, имя Джозефины возникало в этом деле в самых разнообразных ситуациях, и неразумным было бы отрицать, что она не только имела возможность присвоить оставленную в баре рукопись, но и, если документ и на самом деле содержал государственные тайны, могла переправить диссертацию за рубеж, используя в качестве посредника своего друга — торгового моряка, в чьей машине она теперь разъезжала.

Нечистая совесть заставила Давыдова истолковать вопрос буквально.

— Все-таки это Астра вас настропалила. Честно говоря, если бы я не боялся этой ее ревности, то хоть сегодня повел бы за руку в загс…

* * *

— Как ты думаешь, было у него все же что-то с вашей любимицей Джозефиной? — спросила Гунта, когда они уже шли по единственной улице Приежциемса.

Войткус улыбнулся и не ответил. Сейчас важно было разобраться в показаниях киномеханика. При всех случайных совпадениях, они звучали вроде бы правдоподобно. Но именно «вроде бы». Окончательный ответ надо было искать в характере Олега, как сейчас казалось — достаточно противоречивом. Выражение глаз, какое было у Давыдова, когда он говорил об Астре, позволяло думать, что девушку он любил искренне и историю о ночном приключении выдумал специально для того, чтобы скрыть нечто, связанное с рукописью Кундзиньша. Первую часть его рассказа, конечно, можно будет проверить, но в разговоры о своей интимной жизни Джозефина вряд ли захочет пускаться. Опять придется полагаться на интуицию и знание людей… Чем буфетчица завоевывала симпатии мужчин? Улыбкой, неиссякаемым потоком острот, готовностью выпить глоточек за компанию, суточным кредитом, который она охотно открывала даже малознакомым отдыхающим. За это ей прощалась привычка наливать крепкие напитки без мерного стаканчика, прощался светло-бурый и безвкусный напиток, который даже оптимистически настроенный дальтоник не принял бы за черный кофе.

— Может быть, ты объяснишь наконец, куда мы направляемся? — нетерпеливо спросила так и не дождавшаяся ответа Гунта.

— Разоблачать похитителя со шрамом на большом пальце.

Авторы проекта «Магнолии» выбрали для его реализации Приежциемс главным образом потому, что, в отличие от других рыбацких поселков, шоссе огибало кучку домов у подножия большой дюны плавной дугой. Однако и здесь, как в других местах, жители поставили свои дома длинной вереницей по обе стороны единственной улицы, в точности повторяющей изгиб берега. За последние годы застроились и участки в низине, протянувшейся до самого пляжа, так что не осталось ни клочка свободной земли, пригодной для строительства. Вокруг высотного здания, как яблоки, падающие недалеко от яблони, расположились, кроме общежития, еще и дачи некоторых, наиболее зажиточных работников. Один-другой строитель тоже пустили корешки в песчаную почву Приежциемса и по вечерам, а также в свободные дни пускали в ход сэкономленные на работе энергию и стройматериалы. Кое-что осталось, впрочем, и на долю рыбаков, так что теперь чуть ли не каждый двор украшали разрушавшие, к сожалению, этнографическую гармонию пристройки из силикатного кирпича и пенобетона, мансарды из шпунтованной доски и декоративных панелей, сваренные из арматуры ограды, за которыми можно было разглядеть летние обиталища родных и знакомых владельца, из вежливости называвшиеся беседками.

До неузнаваемости изменилась и сама улица. Перемены постигли не только покрывшуюся асфальтом проезжую часть, с которой моторизованный транспорт давно вытеснил телеги и велосипеды, но еще в большей степени тротуары, по которым теперь шествовали женщины в брюках, юнцы в по-женски пестрых рубашках, девчонки в шортах и длинноволосые мальчишки в туфлях на высоких каблуках. Однако эта унифицированная мода являлась лишь внешним проявлением того влияния, какое оказывала на местную жизнь «Магнолия» и какое куда ярче проявилось в области нравов и обычаев, в которой материальный стимул все чаще становился доминирующим мотивом деятельности.

Гунта первая ощутила запах дыма. Повертев головой, туда и сюда, втягивая воздух ноздрями, она наконец указала на продолговатое строение из красного кирпича.

— Там! Ветер все время рыскает, потому мы и прошли мимо.

— Ну и носик у тебя! Мал, да дорог. На твоем месте я пошел бы работать экспертом на парфюмерную фабрику.

— Ну, сколько можно болтать?.. Лучше посмотри, с какой быстротой приближается туча. Как бы не было грозы.

— Слишком рано, даже в наш космический век. Скорее предвесенняя метель… — Войткус остановился у открытой калитки и постучал по почтовому ящику с выведенным на нем названием дома «Раубини». — Хозяин, отзовись!

Послышался лязг цепи и заливистый лай. Преодолевая неприятное чувство, Войткус вошел во двор и, сделав еще несколько шагов, за углом дома увидел окутанное белым дымком небольшое сооружение, образованное двумя сдвинутыми вместе половинами распиленной поперек гребной лодки. Посаженный на цепь подле хлева черный пес в бессильной злобе вновь и вновь бросался на пришельца и, остановленный цепью, каждый раз вставал на задние лапы. Наконец появилась хозяйка.

— Нету еще, еще не прокоптились, — ответив на приветствие Войткуса и даже не спросив о цели посещения, сообщила она. — Заходите через часок или же оставьте деньги. Если вы из большого дома, то мой старик сам и привезет.

— А он найдет? — выразил сомнение Войткус.

— Какой же мужчина не найдет дороги в кабак? Потому и говорю: денежки оставьте мне.

Есть женщины, которым и в глубокой старости удается сохранить следы былой привлекательности. Хозяйка «Раубиней», похоже, никогда не выделялась среди людей своего поколения особой красотой, но эта немолодая женщина обладала какой-то притягательной силой, в основе которой лежала доброта. Судя по платью, еще не так давно она была куда более стройной, а затем набрала килограммов двадцать лишка. Это, видимо, произошло так стремительно, что она до сих пор не желала примириться с прискорбным фактом и носила все те же платья, какие надевала и раньше. Но излишки должны были где-то размещаться, и потому юбка сама собой поднималась выше округлых колен и напоминала вышедшее из моды мини. Узковатая шерстяная кофта оставалась незастегнутой, однако хозяйка упорно старалась стянуть ее полы на груди.

Голубые глаза Раубинихи глядели на мир весело и как бы с вызовом: «Вот такая я, уж не взыщите…»

Войткус терпеть не мог рыбы с того самого дня в детстве, когда его с застрявшей в горле рыбьей косточкой отвезли в больницу. Даже миног он не ел. Но вытащил кошелек: не он, так друзья полакомятся.

— Боитесь, что он там спустит весь улов?

— Мой муж? Ну, можно ли говорить так некрасиво! — Лавизе Раубинь встала на защиту семейной чести. — Ну, заглядывает, конечно, когда привозят заграничное пивцо или Джозефина достанет еще что-нибудь этакое. Прополощет горло, а мне обязательно принесет какую-нибудь конфетку.

— Выходит, вы на большой дом не в обиде?

— Боже упаси! Можно ли обижаться на людей, из дальних краев приехавших к нам отдохнуть? Да и сколько можно было поселку погрязать в отсталости? До магазина добежать — и то шесть километров приходилось отмерить… Ребенок, пока в школе учился, только по воскресеньям дома и появлялся. А теперь живет у нас — работает в большом доме электриком, невестка тоже устроилась… Раньше от одиночества хоть вешайся, а теперь хоть есть с кем дома поговорить — и внучка, и скотинка…

— В точности как в Америке, когда открыли золотые россыпи, — пошутил Войткус.

— Ну, золотые ли… Расходы порой получаются больше, чем все блага. Но стараемся, и это уже помогает держаться. Хотя бы мой старик. Пять лет назад только и знал, что жаловаться на всякие хвори, встать и то сам не мог, когда приходила пора картошку копать. А теперь его в бригаде пенсионеров назначали главным, и пошевеливается так, что любо-дорого. Сегодня еще до света мотор запустил…

— И много ли поймал?

— Когда погода меняется, всегда найдется, что коптить, — неопределенно ответила хозяйка. — А что же ваша не подходит, медведя бояться не надо, это только голос у него такой грубый…

Приободренная приглашающим жестом хозяйки, Гунта присоединилась к ним и сразу же взялась за дело.

— Где же сам? В море ни одной лодки не видно.

— А он теперь дома, можно сказать, и не бывает, — словно сменив пластинку, Раубиниха неожиданно перешла к жалобам. — Обещал к вечеру вернуться, по телевизору хоккей будет. А перед тем еще завезет в контору начальству его долю — а то только и рыбацкого в колхозе, что надпись на вывеске. А и к ним ведь со всех концов едут за хорошей закуской. Не испортился бы мой будильник, я бы сразу определила, сидит он еще с мужиками на пристани или пивко тянет в вашей распивочной.

— Взял бы да починил, — вдруг предложила Гунта, как и всегда проникавшаяся сочувствием к одиноким женщинам.

Прежде чем Войткус сообразил, что у нее на уме, хозяйка успела воскликнуть:

— Так вы часовщик, выходит? Сейчас принесу… Забирайте свои деньги и моему скажите, чтобы поглядел — не завалялся ли у него для хороших людей угорек, он нынче хвалился, что целую дюжину вытянули. Не было у него времени все расторговать. Так и скажите, что Лавизе велела!

Старые рыбаки и на самом деле еще не покидали берега — устроились кто на лодочных днищах, кто на мостках. Тут же рядом стояли их мотоциклы и мопеды, без которых они теперь не желали передвигаться даже на территории поселка. Издалека все они выглядели почти одинаково в своих брезентовых и резиновых плащах, которые теперь, когда небо быстро заволакивалось тучами, вовсе не казались лишними. Однако вблизи сильно отличались друг от друга — один к старости высох и согнулся, как трубка, которую он держал в беззубом рту, другой с течением лет стал чрезмерно тучным и прятал слезящиеся глаза за темными стеклами очков. Вот руки у всех были жилистыми и натруженными. И на них-то и следовало обратить особое внимание: иначе как опознаешь непрошеного гостя, побывавшего у Кундзиньша? Подозрение, падавшее на Яна Раубиня, пока еще было весьма неопределенным, а после знакомства с тетушкой Лавизе и вовсе могло рухнуть.

— Да, почти как в добрые старые времена, — словно бы завершая давно начатый разговор, произнес маленький сухой старичок, которого, казалось, даже порыв весеннего ветра сдул бы с палубы.

— А что толку! — с нескрываемым огорчением возразил сидевший рядом лысый старец. — Ты не забудь, сколько теперь горькая стоит. Считай как хочешь, все равно получается полштофа за угря. С той наценкой, что в «Магнолии», мы и вовсе прогорим.

— А что же ты в магазине не взял? — неожиданно тонким голосом воскликнул, ни к кому в частности не обращаясь, добродушного облика пузан. — Начальник опять за спасибо взял?

— Не начинай старую песню! — резко прервал его все еще статный и на диво свежий старик. — Если так разобраться, он и спасибо мог бы не говорить. Записал улов в наш план вылова ценной рыбы и обещал квартальную премию, если продолжим в таком духе… Кому не нравится, пусть стоит в сторонке, дело добровольное.

— Правильно, для двух лодок нас и так многовато, — тут же поддержал его первый оратор. — Нынче хотя бы. Тридцать угрей, чего еще можно ждать? Не рыбы мало, а наших слишком много!

— Может, скажешь, что вообще пенсионеров чересчур много развелось? — обиделся жалобщик.

— Не ной, браток, так оно и есть. В нашем поселке только третья часть в пенсионных годах… Ничего, за навязчивость тебя не убьют, а пока я звеньевой, буду брать тебя на лов, — пообещал сильный старик и повернулся к Гунте и Войткусу: — Что на сердце, молодые люди?

— Тетушка Лавизе прислала, — Войткус больше не сомневался, что это и есть Ян Раубинь. — Надо поговорить.

— С глазу на глаз? — усмехнулся рыбак, но все же протянул парню руку.

Странно, но рукопожатие его оказалось не таким крепким, как можно было ожидать. На деле жесткая ладонь лишь прикоснулась к пальцам Войткуса, словно прошлась по ним наждачной бумагой, и определить, есть ли на большом пальце шрам, таким способом не удалось. Пришлось искать более хитрый путь.

— Хотите, моя подружка вам погадает, — предложил Войткус, отведя Раубиня в сторонку, — У нее это в крови от бабки-цыганки.

Не понимая толком, чего от него хотят, Раубинь протянул левую руку.

— Правую! — велела Гунта, на удивление легко включившаяся в игру. — Начну с прошлого, потому что на нем основано будущее каждого человека.

Но Раубинь уже сообразил, что его разыгрывают, и резко отдернул руку.

— Если нужна рыбешка, так и скажите, и не валяйте дурака. И так отдаем за полцены.

Но Гунта уже успела заметить на большом пальце правой руки шрам, и теперь ее мог бы остановить разве что железнодорожный шлагбаум.

— Этим утром, уважаемый, по пути на небеса, где все мы рано или поздно окажемся, вы задержались на одиннадцатом этаже большого дома и, находясь во власти низких побуждений, вломились в комнату ближнего своего, гонясь за мирскими благами…

— Какие это такие блага? За угря толщиной в твою ляжку мне даже поп не дал бы меньше пятерки этой самой, да еще отпустил бы грехи. Но в прошлый раз этот профессор забраковал работу моей хозяйки — мол, не влюбилась ли, что так пересолила… Ну, я и отнес ему сырого — пускай сам варит или жарит, если уж такой разборчивый, жалко, что ли? Где сказано, что весь улов надо пропускать через женину сберкассу? Взъехал наверх и заглянул к этому. Чуть дверь отворил — и сразу там кавардак поднялся, бумажки полетели в воздух, даже та записка улетела, что была в дверь воткнута. Я пробовал ухватить, да куда там — все выдуло в окошко, с последним приветом от прошлой зимы. Потом я просил невестку поглядеть в саду, да она только зубы скалила — если надо, говорит, еще раз напишет. Вчера он, мол, крепко перебрал. Так и было, наверное, иначе разве человек полезет голяком на балкон?

Картина, нарисованная Раубинем, казалась неправдоподобной, и Войткус уже подумал — а не принял ли с утра и сам рыбак. Кто-кто, но чтобы Кундзиньш без штанов…

— Папаша, вы не обижайтесь только — не прихватили нечаянно с собой диссертацию профессора?

— Чего?

— Ну, такую пачку бумаги, исписанной, — как мог, объяснил Войткус. — Буквы там, цифры всякие…

— Если на ней уже написано, кому она нужна? — пожал плечами Раубинь. — Даже копченую камбалу не завернешь в такую, не те времена пошли.

Он круто повернулся и на несгибающихся ногах зашагал к своему звену.

На обратном пути Гунте с Войткусом пришлось побороться со все усиливавшимся восточным ветром, швырявшим в лицо пригорошни колких песчинок. Оберегая глаза, оба из-под опущенных век смотрели только под ноги, и прошли бы мимо Кундзиньша, если бы он не окликнул их первым.

— Надеялся в кино отвлечься от своих бед, но нет мира и под египетскими оливами, если позволите использовать такую игру слов.

— Пока нечем порадовать, — поняв, что Кундзиньш не решается задать прямой вопрос, сообщил Войткус. — Но ничего. Вот; просеем все, что узнали, и найдем истину.

— Хоть бы поскорее! А то я совсем с ума сойду.

Кундзиньш обеими руками вцепился в светлую шляпу, которую порыв ветра сорвал было с его головы, и, словно призывая небеса в свидетели, застонал:

— И за что мне такое наказание, за что?

Рокировка в разные стороны

Теоретически Гунта, конечно, знала, в какой степени точка зрения зависит от занятой позиции, но практически почувствовала это лишь сегодня. Впервые в жизни она сидела в кино, повернувшись не к экрану, но находилась на сцене и с возвышения глядела на собранных в зале работников дома отдыха. Когда они стали подниматься с подвального этажа, где находились кухня и всякого рода кладовые, когда по дорожкам парка со стороны конторы и гаража люди двинулись к главному корпусу, показалось даже, что поток белых и серых халатов никогда не иссякнет. Создается такое впечатление, что обслуживающего персонала здесь больше, чем самих отдыхающих. Но здесь, в зале, все эти уборщицы и официантки, поварихи и судомойки, администраторши и санитарки, монтеры и транспортные рабочие, врачи и бухгалтеры, садовники и сантехники заняли лишь семь первых рядов — те самые, что во время демонстрации фильмов оставались, как правило, пустыми. Чуть поодаль расположилась неразлучная троица, в которой первой была черноволосая дантистка, которая настолько сочувствовала своим пациентам, что когда дело доходило до удаления зуба, первой принимала сердечные капли. Рядом с ней сидела румяная заведующая бельевым складом. Не сумев найти в рыбацком поселке, где обитал ее муж, должное применение своим знаниям филолога с университетским дипломом, она приказала горничным со всех этажей именовать ее мадам кастеляншей. Третьей была тощая диетологическая сестра, чья хилость вселяла в приезжающих сомнения относительно ценности ее медицинских рекомендаций. К этой троице, как обычно, примкнул седовласый маркер из биллиардной, считавший себя вечным должником зубного врача, и свою благодарность за новые протезы старавшийся выразить при помощи цветов и кофе. Еще не привыкнув как следует к искусственным зубам, он надевал их лишь в особо торжественных случаях, а в рабочие дни хранил в шкафу, где под двумя замками укрывал комплект шаров из слоновой кости и кий черного дерева, выточенный им собственноручно. Сейчас рот его отливал перламутровым блеском, поскольку маркер, как, впрочем, и все остальные, полагал, что коллектив приглашен на предпраздничное собрание. На это ошибочное предположение натолкнул их стол, установленный перед экраном, и расположившийся за столом как бы президиум: Гунар Апситис, его племянница Гунта, Войткус и — за отдельным столиком, боком к публике — библиотекарша, которой было поручено протоколировать все сколько-нибудь важные показания.

«Перестарался дядюшка», — к такому выводу пришли одновременно и Гунта, и Войткус. Ну что может знать об исчезнувшей диссертации помощница повара, которая вчера ушла домой еще до полдника и вообще на верхних этажах практически никогда не появлялась? Какими ценными сведениями мог обладать автослесарь из гаража или грузчик, весь день проведший в разъездах? Созвать надо было тех, кто дежурил минувшим вечером и ночью, и расспросить их, не замечал ли кто-нибудь чего-либо подозрительного. Но именно эти люди сейчас отдыхали… Поэтому Гунта попросила, чтобы ей дали возможность побеседовать с людьми из смены, заступившей ранним утром, — с уборщицами и официантками, из которых кто-то, быть может, и наткнулся на разбросанные по полу или по стульям листки рукописи. Однако заместитель директора использовал этот повод, чтобы показать, как далеко простирается его власть, что и не преминул подчеркнуть в своей речи:

— Я созвал вас для того, чтобы поговорить о нежелательных явлениях, бросающих тень на доброе имя «Магнолии». Когда уезжал товарищ Игаунис, я попросил его запереть жалобную книгу в сейф, а ключи от него увезти с собой. Тем самым я принял обязательство работать так, чтобы отпала даже малейшая необходимость в этой книге. И вот теперь неприятное происшествие грозит расстроить мои добрые намерения, ставит под угрозу выполнение обязательств, которые хотя и не зафиксированы ни в одном документе, но за которые каждый из нас отвечает перед своей совестью. Поэтому я прошу каждого работника усвоить это, прежде чем мы перейдем к обсуждению конкретного происшествия.

За пять лет, отданных службе в милиции, Войткус стал неплохим физиономистом. Друзья уверяли, что ему стоило бросить взгляд на лицо торгового работника, чтобы незамедлительно сделать вывод относительно его честности. К сожалению, суду недостаточно одной лишь уверенности, необходимы еще и неопровержимые доказательства. И пришлось свыкаться с мыслью, что доказательства эти можно добыть только в тщательной, утомительной работе, изучая и проверяя тысячи накладных, приемо-сдаточных актов, денежных ведомостей и множество других бухгалтерских и складских документов, подвергая сомнению даже то, что два плюс два каждый раз дают четыре, — и так до момента, когда собранные факты подтвердят или, напротив, опровергнут сделанные предположения. Однако на этот раз Войткус не спешил с выводами относительно собравшихся здесь, так как понимал, что в этом отдаленном доме отдыха работает в качестве обслуживающего персонала немало людей случайных, жителей окрестных поселков, к которым трудно было подходить с его профессиональной меркой.

Первым попросил слова недавно в третий раз переизбранный председателем месткома администратор, занимавший ту же должность еще на строительстве дома. Правда, тогда ему платил профсоюз, а теперь приходилось отрабатывать зарплату за конторкой и через каждые трое суток заботиться о том, чтобы отдыхающим были выданы ключи именно от их комнат и именно на их имя пришедшие письма и извещения о переводах. Толком не зная, что же надлежит сейчас сказать, он напомнил о праве каждого гражданина на отдых, особо подчеркнув применение этого права к отдыхающим «Магнолии», творческая активность которых непосредственно зависит от слаженной работы персонала; затем, как бы спохватившись, он поблагодарил присутствующих за внимание и уселся на свое место.

Когда слово получила культорг дома и стала вставать с места, Гунте почудилось, что это движение сможет остановить лишь потолок зала — такой уж был рост у Скайдрите Круминь. Казалось, что жизнь ее неизбежно должна была быт неразрывно связанной со спортом, но даже лучшим тренерам ТТТ и сборной так и не удалось использовать ее преимущество в росте для блага республиканского баскетбола. Не хватало честолюбия, стремления к спортивной борьбе. Пришлось ей, к сожалению, отказаться и от балета и вообще от всего, связанного со сценой, куда звали ее чувствительное сердце и музыкальная одаренность, — ни один режиссер так и смог подобрать подходящего для нее партнера. Оставалось лишь учиться на дирижера. Однако вскоре выяснилось, что ее характеру чуждо стремление к лидерству, она не умела ни воодушевить людей, ни распоряжаться ими. Так что она даже не попыталась протестовать, когда после окончания техникума культуры ее направили в Приежциемс. И здесь она беспрекословно старалась выполнять все указания районного начальства, несмотря на то, что постоянно менявшийся контингент отдыхающих был явно непригоден для реализации спускавшихся сверху инструкций.

— Позвольте мне с места, — ее глубокий, мелодичный голос заставил все головы повернуться. — На этот раз заезд выдался очень удачным: среди шахтеров есть плясуны, один играет на балалайке, уже организуется двойной квартет украинской народной песни. Несколько способных людей нашлось и среди ученых: профессор Вобликов, например, жонглирует мячиками для пинг-понга, молодой ученый из Литвы Дзиньдзиляускас обещал публично продемонстрировать умножение и деление в уме трехзначных чисел, товарищ Талимов, как и всегда, прочтет свои стихи. Я еще не разговаривала с работниками милиции, но неужели же они, все вместе, не смогут показать что-нибудь интересное? Хуже всего обстоит пока с объединенным хором. Так что попрошу после собрания не расходиться — проведем первую репетицию, а когда с экскурсии вернутся шахтеры — совместную. Иначе на районном смотре мы не сможем исполнить даже обязательный репертуар… У меня все, товарищ заместитель директора, извините.

По рядам прошло нечто, напоминавшее неодобрительный гул. Чувствовалось, что дополнительная нагрузка никого не обрадовала и возражения не замедлят последовать. Однако инициативу вовремя перехватила Гунта. Стараясь не смотреть в сторону дядюшки, она поднялась со стула.

— Внутренние вопросы коллектива, вероятно, должны решаться без присутствия посторонних, — извиняющимся тоном произнесла она. — Мы же хотели воспользоваться возможностью встретиться со всеми вами сразу, чтобы попросить вашей помощи. У товарища Кундзиньша из тысяча сто шестнадцатой комнаты вчера пропала его докторская диссертация. Примерно сто пятьдесят страниц на машинке, с диаграммами и вычислениями среди них. В серой папке, на которой красными чернилами написано, что содержание ее секретно. Однако в данный момент главным является не это, главное — найти рукопись, в которую ученый вложил труд многих лет. С этой работой у него связаны все дальнейшие планы. Поэтому он предлагает вознаградить нашедшего за его труды. По его мнению, искать следует в столовой, баре и вестибюле, может быть, также на лестнице и в шахте лифта. Возможно, кто-то из вас видел папку, но не придал этому значения…

Она обвела зал взглядом, но нигде не заметила ни малейшего движения. Люди сидели неподвижно и глядели в пустоту, словно ожидая, что на экране вот-вот начнут происходить события. Нервничали единственно повара, оставившие на кухне котлы с кипящим супом, а в духовке — тушившееся мясо, которое грозило подгореть.

— В нашем доме пропасть ничего не может! — послышался вызывающий голос из второго ряда, и Войткус узнал в говорившей уборщицу последнего этажа Астру Розе.

— Это тебе так кажется. Ты там у себя наверху и не знаешь, каково нам здесь, внизу, приходится. У меня, к примеру, вчера увели две тарелки, о ножах и вилках уж и не говорю. А поди попробуй найти такие в нашей поселковой лавочке! — пожаловалась толстая, задыхающаяся от одышки официантка.

— Не бойся. Как только Талимов сделает перерыв в своем интеллектуальном труде, я тебе снесу все, на чем он уносит к себе закуски, — пообещала Астра. — За эти дни у него там целый склад накопился.

— Да это что, это капля в море, — не утерпела заведующая обеденным залом. — У меня каждый вечер недосчитывается самое малое десять стаканов. Как будто трудно по-человечески выпить кефир и поставить стакан на место. Так нет, уносят и распивают по Углам — кто среди ночи, кто натощак с утра. В конце квартала зарплаты не хватает, чтобы покрыть недостачу.

— Ну, по тебе не видно, чтобы ты жила впроголодь, — поддел ее дежурный электрик. — Иначе мы тебя хоть раз увидели бы в столовой для персонала.

— Да, вопрос с этой столовой надо решить раз и навсегда, — вступила в разговор главный врач «Магнолии» Свиридова. — В мои обязанности входит трижды в день снимать пробу — хочешь или не хочешь, есть у тебя аппетит или нет. После этого от одной мысли, что надо еще и сидеть за общим столом, мне хочется объявить голодовку. Но разве директору что докажешь.

— И каждый месяц удерживает из зарплаты за полное содержание, — подхватила заведующая столовой.

— А ты копейки пожалела? — презрительно бросила шеф-повар Визбулите Ландовска, любившая к месту и не к месту напоминать, что со времен кулинарного техникума сохранила стройную фигуру.

— Не денег жаль, а продуктов, — не унималась заведующая столовой. — Зачем выбрасывать? Пускай выдают сухим пайком, я бы своим отнесла домой.

— Не беспокойся, зря ничего не пропадает, — неожиданно заявил главный бухгалтер. — Твоя доля до рабочей столовой даже и не доходит. Вот я сейчас сделаю приблизительную калькуляцию…

Он встал, старчески дрожащими пальцами извлек из нагрудного кармана темного пиджака сложенный вчетверо листок бумаги и поднес его к толстым линзам очков. Именно из-за плохого зрения Павел Алнис в день своего шестидесятилетия распрощался с банком, хотя там и обещали ему не только сохранить пенсию, но и предоставить облегченные условия работы. Сейчас в зале тоже было недостаточно светло, чтобы он мог разобрать свои заметки, и оставалось только надеяться, что ему поверят на слово, которое у него всегда оставалось честным.

— По моим всесторонним наблюдениям, примерно половина членов нашего коллектива ежедневно не пользуется столовой — одни на выезде или отдыхают после ночного дежурства, другие вообще в нее не ходят или же заняты более важными делами, чем завтрак или обед за пятьдесят копеек. Помножьте, однако, их на двадцать, получите десять рублей в государственных ценах. Я, конечно, не знаю, с какой прибылью можно реализовать на рынке, допустим, гречку, которая нам надоела хуже горькой редьки, но которой в магазинах днем с огнем не сыскать, за сколько можно продать масло, мясо, яйца. Одним словом — соломинка к соломинке, а птичке — гнездышко…

— Товарищи, неужели мы действительно станем рыться в грязном белье в присутствии посторонних?

Войткус только сейчас заметил невысокую брюнетку, чей на удивление громкий голос наполнил, казалось, весь зал.

— Если кто-то нашел утерянную диссертацию, пусть не постыдится признаться. Не оторвут ему головы, если даже он собирался потихоньку сдать ее в макулатуру, чтобы получить талон на дефицитную книгу. Мы лишаем граждан возможности в такой прекрасный день прогуляться по пляжу…

В зале стояла тишина. Поняв, что ее замысел грозит провалиться, Гунта снова встала. Заведующая продуктовым складом Ольга Гринберг, безусловно, права — кто же станет при всех признаваться, что хотел присвоить находку? Надо было поговорить с каждым, кто мог найти рукопись, в отдельности, объяснить, что работа имеет государственное значение, а не устраивать спектакль, который постепенно переходит в сведение старых счетов. Самое время с честью отступить.

Но ее схватил за руку Войткус.

— Сиди! — повелительно прошептал он, повинуясь проснувшемуся охотничьему инстинкту. — Мы здесь узнаем много полезного.

А зал более не обращал на них внимания. Плотина рухнула, и потоки мутной воды низвергались на все окружающее.

— Тебе-то что! — кричала Мария Казанович, заведующая бельевым складом. — К продуктам что угодно можно применить: и усушку, и переувлажнение, и мыши поели, и естественная убыль, ловкий товаровед умеет заработать даже на колбасных хвостиках. А что у меня? С той поры, как Игаунис заболел манией бдительности, без его резолюции я не могу и наволочку обменять. Раньше списанные простыни я рвала на тряпки и выдавала уборщицам. Теперь надо составлять акт на каждый лоскут, который ветром унесет, и давать на утверждение лично директору.

— Ты еще про полотенца расскажи, — иронизировала Гринберг. — И о том, что без резолюции директора боишься даже в казенный халат высморкаться.

— Потому что не дружу с начальством, — не оставалась в долгу Казанович. — Ну-ка расскажи, что твой муженек по дороге в Ригу выгружает в директорском дворе!

— Не мути воду! — не смутилась Гринберг. — Ты скажи ясно: присвоила докторскую диссертацию или нет. И иди, посыпай нафталином свои ватники. Не то снова придется сочинять объяснительную, весна на носу, не видишь?

— Неглупая женщина, — подтолкнула Гунта Войткуса, указывая глазами на Гринберг.

— Скорей скользкая, как угорь в иле, — так же тихо ответил он. — А здесь становится все интереснее.

— Ты же не думаешь, что такая вот глубоководная акула станет пачкать руки какой-то диссертацией?

— Такая не пройдет мимо ни одной возможности сунуть в карман лишнюю копейку. А секретные сведения под ногами не валяются, и за них можно получить немалые суммы. Не забывай, что речь идет о научном открытии.

— Я помню и то, что ты обещал пройти со мной до самого маяка, — обиделась Гунта. — Но я могу и одна. Пока еще солнышко. — Она встала и, не оглядываясь, направилась к выходу.

Войткус решил было догнать ее, но подумал, что такой коллективный уход могут расценить как демонстративный жест.

«Удивительно, что Апситис не вмешивается в свару, — подумал он затем. — Хотя не исключено, что он метит в директорское кресло и умышленно спровоцировал обмен обвинениями. Надо только понять мотив: хочет выдвинуться или же действительно навести порядок?» — и Войткус пытливо всмотрелся в лицо заместителя директора, но не прочел в нем ровно ничего.

Ощутив взгляд инспектора, Апситис перешел к действиям.

— Благодарю всех за похвальную откровенность. Не сомневаюсь, что столь же откровенно была бы рассмотрена и проблема исчезнувшей диссертации, и поскольку этого не случилось, могу заключить, что никто из нас не видал ничего похожего на нее. — Он покосился, чтобы убедиться, что библиотекарша записывает слово в слово. — Все прочее пусть остается в ведении контрольной группы, а мы на этом разговор закончим, поставим точку.

«Многоточие», — мысленно поправил его Войткус.

… Гунта все еще ждала его в вестибюле. Она вовсе не была такой уж ярой поклонницей лечебного терренкура, какой хотела выглядеть, подбивая Войткуса на дальние прогулки. Но вдвоем она со своим нареченным находила общий язык куда скорее, чем в присутствии друзей, когда вдруг выяснялось, что и у него есть свое мнение и есть что сказать. Словно шарик ртути, стремящийся слиться с другими такими же, Саша выскальзывал из пальцев и забывал все, что успел пообещать, находясь непосредственно в сфере ее влияния: и что никогда больше не станет впутываться в безнадежные дела, потому что это плохо отражается на карьере, и что сделает все, чтобы получить назначение в тихий маленький городок, где можно будет построить свой домик и разбить сад, одним словом, что будет жить по-человечески, а не как милиционер, которому и вздохнуть некогда, не то что заботиться о своей жене. Об этих вещах Гунта думала все чаще. Живя у чужих людей, Гунта отлично понимала женщин из общежития, согласных отдать последнее, чтобы только обзавестись отдельным, своим жильем. Нося форму, скорее отвращавшую, чем привлекавшую поклонников, она поняла и то, что девушки готовы идти на компромисс с совестью, чтобы только одеваться по последней моде. Нечестные приемы, конечно, она отрицала, но теперь она видела путь к своей цели и средства, какими можно было ее достигнуть, и она собиралась идти по этой дороге, не сворачивая, если даже придется ради этого пожертвовать частью своей гордости.

Вот почему она так и не ушла дальше вестибюля, но уселась в излюбленном кресле своего дядюшки и поджидала Войткуса.

Со стороны он вовсе не выглядел тем путником, который способен преодолеть препятствия, пробиться сквозь метель, не потерять верного направления даже в тумане. Но Гунта по опыту знала, что этот узкоплечий книжный червь, спортивные притязания которого не распространялись дальше биллиардного стола, не заблудится даже в самом сложном лабиринте распоряжений и дополнительных указаний. Вот и сейчас он держал курс прямо на намеченную цель — кабинет старшего администратора — и, проходя мимо, бросил Гунте:

— Проверим список отдыхающих, мне версия случайно нашедшего что-то не очень нравится.

— Почему ты так думаешь? — Гунта последовала за ним без возражений.

— Видишь ли, если рукопись Кундзиньша действительно настолько важна, то можно допустить, что человек приехал сюда специально, чтобы похитить ее, — устроился в этом доме, следил за Виктором Яновичем и наконец улучил удобный момент.

— Но мы ведь не знаем даже, вломился ли похититель в комнату или орудовал в баре.

— В том-то и беда. Поэтому необходимо искать мотивы, а они зачастую скрываются в биографиях людей. Человек, которому диссертация Кундзиньша нужна настолько, что он готов ради нее нарушить закон, сам пачкать руки не станет. Значит, возникает вариант с посредником. Конечно, можно было подкупить какую-нибудь уборщицу или местного жителя, но мне кажется, что на этот раз игра ведется шире.

Старший администратор, получившая этот титул и связанную с ним прибавку к зарплате в связи с предстоящим осенью уходом на пенсию, казалось, была очень обрадована неожиданным посещением. Ну и денек выдался! Сперва захватывающее собрание, на котором она услыхала много интересного, теперь еще разговор с двумя инспекторами милиции… Будет что рассказать директору, когда тот вернется из отпуска, не придется высасывать информацию из пальца или повторять поселковые сплетни… Однако о своих административных функциях она так и не смогла сказать что-либо конкретное.

— Меня здесь все называют «буфером». Главная моя задача — облегчать жизнь директору. Быть крепостной стеной и отражать нападения. Директор принимает посетителей раз в неделю, я — в любое время. Через мои руки проходят все заявления и жалобы. Одна лишь я знаю, какое значение имеет то, что дата под директорской подписью написана римскими, а не арабскими цифрами. Но этого я даже вам не скажу, это профессиональная тайна.

— Значит, без его резолюции вы даже чихнуть не можете, — более подходящего оборота речи Войткус не смог найти.

— Ну, не совсем так. Я ношу паспорта на прописку, отвожу приехавшим те комнаты, которые указаны в путевках, определяю плату за ночлег и питание…

— Но все утверждает только товарищ Игаунис?

— Безусловно. Более высокого начальства у нас в республике нет. А в Москву он обращается лишь в исключительных случаях.

О том же свидетельствовала и папка, в которой хранились поступившие в этом году заявления. На каждом была резолюция с неразборчивой подписью Игауниса. Заявления были то напечатаны на машинке, то нацарапаны шариковой ручкой, порой на учрежденческом бланке с печатью, гарантировавшей перевод денег, иногда просто на листке почтовой бумаги. Последние в особенности интересовали Войткуса, поскольку давали представление о круге друзей и знакомых директора.

Обитатели самых верхних и самых нижних этажей не вызывали никаких сомнений: ученых сюда направляла дирекция и профком института, для шахтеров ежемесячно выделялось определенное количество комнат, и изменить его можно было лишь при заключении очередного годичного договора. Оставались средние этажи, на них-то и надо было искать мотивы поступков Игауниса.

Вот отношение правления колхоза с просьбой в порядке шефской помощи предоставить путевку председателю колхоза, нуждающемуся в отдыхе после операции на сердце. Положительное решение этого вопроса выглядело бы совершенно естественным, поскольку колхоз располагался по соседству и поставлял «Магнолии» свежие овощи. Тогда зачем было делать приписку: «В порядке исключения»? Вскоре выяснилось, однако, что такая приписка присутствует во всех резолюциях директора — словно бы благожелательность входила в стиль его работы только в исключительных случаях.

— Что за удовольствие рыться в старых бумагах? — упрекнула Войткуса Гунта. — Тогда и сам Кундзиньш еще не знал, получит ли отпуск и где именно станет его проводить.

— Возражение принято, — вздохнул Войткус, медленно переворачивая страницу. — Но все же хотелось бы составить представление относительно облика Игауниса… Сейчас апрель. Что за парочки обитают в двухместных номерах седьмого этажа?

Двумя пальцами, словно боясь запачкаться, он поднял листок бумаги в клеточку, вырванный из тетради.

— Просят устроить четырех человек, а подпись лишь одна. Ливсалниекс Таутмилис Сергеевич — это что за птица?

— Самый известный экстрасенс на нашем побережье, — почтительно прошептала седовласая администраторша. — Ему хватило одного сеанса, чтобы избавить меня от ломоты в костях, которая терзала меня все последние годы.

— Знахарь, одним словом.

— Ну что вы! Он кандидат медицинских наук с колоссальным зарядом положительных биотоков, — Чувствовалось, что почтенная дама в совершенстве овладела терминологией суггестивной терапии. — Доктор Ливсалниекс излечивает даже по телефону — без микстур, без мазей. Этой зимой у меня были такие ужасные головные боли — хоть на стенку лезь. Не помогал ни пирамидон, ни этот пресловутый баралгин. В конце концов я не выдержала и позвонила доктору на дом. Он велел мне ничего больше не предпринимать, только думать о нем, и пообещал передать на расстоянии магнетический импульс. И что вы думаете — через полчаса боль как рукой сняло. И он это почувствовал — тут же позвонил и поинтересовался результатом. Вот видите!

— И вы в знак благодарности уговорили директора продать ему четыре путевки, — деловито заключил Войткус.

— Что вы, мне и словечка молвить не пришлось, — возразила администраторша. — Разве директору его здоровье не дорого?

— Надо полагать, что дорого, раз уж он, не моргнув глазом, предоставил два двойных номера двум парам людей, не состоящих в браке.

— Не может быть, — без особой уверенности запротестовала администраторша. — У меня значится, что в одном номере живут двое мужчин, во втором — две женщины.

— В таком случае, один из нас является жертвой гипноза Ливсалниекса и вызванных им галлюцинаций, — усмехнулся Войткус, — потому что действительность резко отличается от того, что записано в вашей документации.

— Знаешь, Саша, — заговорила Гунта, и в ее голосе чувствовалась едва сдерживаемая ярость, — я понемногу начинаю верить, что ты тоже наделен зарядом биотоков. Только отрицательным! Просто удивительно, как это ты всегда ухитряешься раскопать какие-то нарушения.

— Почему ты думаешь, что это бросает тень на твоего дядюшку? Его подписи нет даже на наших заявлениях.

— О своей репутации пусть заботится он сам. А я хочу, чтобы дело двигалось, — не сдавалась Гунта. — Ищи дальше, не приехал ли кто-нибудь вчера, позавчера — во всяком случае, после Кундзиньша. А у этой докторской компании срок заканчивается завтра, так что сегодня они устраивают прощальное празднество.

— На, смотри сама, — сердито отодвинул папку Войткус. — Если уж я такой невыносимый педант.

— Ты из лучших побуждений видишь в каждом одно лишь плохое.

— Санитары нужны и в джунглях, — защищался Войткус. — Иначе я не стал бы работать в милиции.

— А на старости лет ты примешься писать анонимки. И как я только это выдержу!

— Тебя никто не принуждает…

В это мгновение дверь кабинета отворилась, и в нее заглянул дежурный.

— Звонит некто капитан Зайцис и просит к телефону кого-нибудь из ваших. Дать этот номер или подойдете к моему аппарату?

Они перешли в комнату дежурного. Гунта первой схватила трубку, но передумала и с неловкой улыбкой передала ее Войткусу.

— Владимир, тут Войткус, ты откуда звонишь? Как Марута, отпустила твои грехи?

— До нее я еще и не добрался. Тут такое дело: по дороге мы обогнали милицейский газик, который тащил на буксире в Юрмалу вдребезги разбитый красный «Запорожец». Я, понятно, вылез и сейчас еще сижу в автоинспекции. Тот вобликовский аспирант, как бишь его… да, Улдис Вецмейстарс, ночью врубился в дерево. Хорошо еще, что ехал один, от пассажирского места там вообще осталось одно воспоминание… Сам остался в живых. Но в сознание еще не приходил.

— Обязательно поговори с ним.

— Для того и собираюсь сейчас в больницу. Его доставили туда вместе со всеми вещами.

— А что врачи? — поинтересовался Войткус.

— Выживет. Облепят гипсом, наложат швы и дадут вылежать сотрясение мозга. Защиту диссертации придется, конечно, отложить на осень, а в остальном — все в порядке. Будет жить без водительских прав, пешеходы от этого только выиграют… Выясни у Вобликова, какие еще вещи могли быть у Вецмейстарса. Сетка, полиэтиленовая сумка? Я на всякий случай еще позвоню из больницы.

— Если его положили в травматологическое, то дела вовсе не блестящи, — сказала Гунта, слышавшая каждое слово Владимира. — Не забудь сказать, чтобы собрали данные на мужа Ольги Гринберг.

Войткус встретил это предложение перемирия благодарной улыбкой, она же, перехватив трубку, добавила:

— Только смотри, предупреди Маруту! Чтобы не подумала, что ты о ней и думать позабыл.

— Пробовал уже, но дома никто не отвечает. Когда у нас возникает размолвка, она всегда подхватывает мальца и бежит к матери, а там телефона нет. Ничего, ребята обещали, что сообщат ей, так получится еще внушительнее… Привет всем нашим, у них, наверное, тоже никаких новостей…

— Теперь поднимемся наверх, — предложила Гунта, когда разговор с Зайцисом закончился.

— К профессору пускай сходит Имант, у нас тут еще хватит работы.

— Рыться в мусорных ящиках можешь без меня! — снова рассердилась Гунта. — Я отказываюсь! Сейчас, когда возникает вполне реальная версия, я не стану возиться с кухонными отходами.

— А вот у меня такое ощущение, что тут речь не о мелочах. Не из-за зарплаты же Ольга Гринберг сменила Ригу на этот поселок. Да и их главная повариха тоже — такую голыми руками не возьмешь. Нет, чует мое сердце, здесь пахнет крупной аферой…

— Тогда подай рапорт, чтобы тебя отозвали из отпуска и поручили тебе расследование. А я не желаю портить отпуск. Особенно сейчас, когда погода устанавливается, — упрямо не соглашалась Гунта. — Вот поговорю еще с Вобликовым и пойду на море. И уж там без компании не останусь, будь спокоен.

Решительно повернувшись, она направилась к лифту. Уступить еще раз — ну уж нет! Пусть сидит в подвале хоть до конца путевки! Пусть перебирает бумажки хоть до конца жизни! Если он не изменит своих принципов, то придется ему искать другую жену! А она в такой игре участвовать не станет, не позволит похоронить себя заживо под грудой актов ревизии. Гунта скорее откусила бы собственный язык, чем созналась бы, что это как раз она выбрала Войткуса в качестве будущего спутника жизни, что же касается его самого, то он разве что не противился.

Примерно такие же мысли занимали в это время и Иманта Приедитиса. Сидя в своей комнате и глядя на пустую кровать Войткуса, он не знал — завидовать ли другу или радоваться собственной независимости. После краткой и неудачной совместной жизни с самой красивой девушкой из их класса, которая на протяжении двух лет его военной службы еженедельно присылала ему письмо с маниакально точным описанием событий ее жизни, самостоятельность представлялась ему вершиной счастья. После заведенного женой педантического порядка в семействе Приедитисов снова восторжествовали нормальные отношения, когда каждый член семьи уходил и приходил, когда ему было нужно, разогревал оставленную в духовке еду, в нерабочие дни отсыпался, сколько хотел, нимало не беспокоясь об остывшем завтраке. Иманту казалось, что и Сашу ждет та же судьба, Войткус не из тех, кто старается навязать свою волю другим, а демократия в понимании Гунты являлась всего лишь добровольным подчинением всех остальных ее самодержавному режиму. В этом Имант уверился, когда возникла идея этого самого отпуска. По-настоящему хотела поехать сюда одна лишь Гунта, да еще профессор Березинер, надеявшийся в деревенской тиши завершить давно начатый обзор нынешнего состояния криминологии. Тем не менее Гунте удалось уломать всех, даже Владимира с Марутой, хотя семейство Зайцисов свободные дни проводило всегда у родителей мужа, где помогали на сенокосе.

Почему люди так страшатся одиночества? Даже сегодня, например, об этом говорилось не раз и не два. Рута Грош рассудком понимала, что надо держаться подальше от Кундзиньша, и все-таки она не откажет, если только чрезмерно робкий ученый осмелится сделать ей предложение — бросит все и поедет за ним. А Ирина Перова? Почему не порывает связей с неверным мужем? Материальные обстоятельства были только предлогом, на самом же деле ее пугал удел разведенной жены, наверное, она понимала, что среди множества теперешних ее поклонников нет ни одного серьезного претендента. Не зря говорят, что женщина после смерти мужа становится вдовой, а вот мужчина после смерти жены превращается в лакомый кусочек… Почему Олег Давыдов так часто оставался в Астриной кладовке, где ему и ноги вытянуть было негде? Его заставляла тоска по теплоте, по близости другого человека, сердечного собеседника. Да и сам он — разве не обрадовался, встретив давнюю знакомую, и разве не привлекала его красавица Ирина, с которой можно было так непринужденно разговаривать?

Хорошо, что в этот момент к нему в дверь постучалась Гунта.

В комнате профессора было необычно много людей. Из уважения то ли к профессорскому званию, то ли к его личности, они стояли у стены, даже в разгар дискуссии не позволяя себе расхаживать по комнате. Закурить осмелился только шофер Том Дзирнавниекс, еще не успевший переодеться после возвращения из Риги. Но и он для этого обосновался у балконной двери и пускал дым в сторону моря.

— Словно бы без Вецмейстарса я дороги не найду. Не впервые мне в эту баню возить, доеду с закрытыми глазами, — самоуверенно заявил он.

— Ну, так чего мы еще ждем? Поехали! — нетерпеливо воскликнул адвокат Кауфман, сорокалетний мужчина среднего роста с несколько расплывшимися чертами лица и удивительно густыми курчавыми волосами, непроходимой чащей встававшими над его лбом.

— Без аспиранта все же неловко как-то, — возразила хрупкая блондинка, которую Имант всегда путал с ее подругой, столь же маловыразительной женщиной с внешностью витринного манекена. — В конце концов, Улдис устроил эту баню в честь профессора Вобликова, а мы все просто присоединились.

— И он обещал все обеспечить и привезти, — прибавила подруга. — Во сколько он обещал быть здесь?

— Сразу же после обеда, но это понятие растяжимое. Когда женщина говорит, что ей едва за тридцать, это еще ничего не значит, — проговорил Вобликов. — Разумеется, сказанное не имеет никакого отношения к присутствующим здесь вечно юным дамам. — Он поклонился Руте Грош, тем самым сделав обиду еще более болезненной. — Так или иначе, я без Вецмейстарса никуда не поеду.

— Ждать дальше не имеет смысла, — слова Ливсалниекса прозвучали, как окончательный диагноз. — У меня такое впечатление, что он вообще не появится. Никак не могу установить с ним контакт.

Гунта и Имант переглянулись: неужели этот лысый толстяк с волосатыми руками и в самом деле обладает талантом провидца? А может быть, он руководствуется тем, что пессимисту ошибочные прогнозы прощают куда охотнее, чем оптимисту — невыполненные обещания? Во всяком случае, тянуть дальше не было смысла.

— Вецмейстарс вчера, возвращаясь домой, попал в катастрофу и сейчас находится в больнице. Состояние тяжелое. Моральную ответственность за это несут все, кто позволил ему пьяным сесть за руль. — Приедитис терпеть не мог назидательного тона, но другие слова не подвертывались. — Пока у меня лишь один вопрос к товарищу профессору. Попытайтесь, пожалуйста, вспомнить, что было у вашего гостя с собой. Портфель, сумка, какой-нибудь пакет?

— Древние римляне всегда обходились без багажа — все ценное хранилось у них в голове. У нашей молодежи головы пустые, так что… — но тут Вобликов сообразил, что его традиционные ехидные замечания сейчас неуместны. — Все, что было в портфеле, он оставил здесь, а в портфель засунул пустую авоську, без которой в наши дни никто не выходит из дому. Скажите — он ведь не безнадежен — я имею в виду его здоровье?

— Придется ему полежать месяц, а то и больше, — ответила Гунта.

— Надо полагать, переломы, — заметил Ливсалниекс, — и сотрясение мозга.

— Это позволяет надеяться, что в конце концов он все же напишет хоть сколько-нибудь приемлемую кандидатскую, — и на этом интерес Вобликова к его аспиранту был исчерпан. — Пусть попросит академическую пролонгацию и начинает сначала. Но уж я к нему в руководители больше не пойду.

— А как же с финской баней? — напомнил адвокат. — Надо же как-то отметить окончание отпуска. Помахать рукой и пожелать успехов в труде и счастья в личной жизни, а затем расстаться навсегда — не в моем духе.

Чувствуя, что кто-то должен сказать решающее слово, шофер «Магнолии» снова вступил в разговор:

— Я так понимаю, что сомневаться нечего. Баня уже самое малое час как топится. Позаботьтесь о прохладительном, а я смотаюсь к старикам за какой-нибудь рыбкой.

— Вы поедете? — тихо спросила у Иманта Ирина. — Тогда мы с Татой тоже, девочке вы очень понравились.

Он настолько растерялся, что смог лишь кивнуть. Неужели в присутствии экстрасенса способность читать чужие мысли возникала и у других? Имант сам только что решил предложить Ирине доверить дочку попечениям Гунты и присоединиться к компании.

— А вы, Рута? — повернулась Ирина. — Дождемся, пока Кундзиньш придет из кино, и поедем погреть косточки!

Гунта энергично замотала головой:

— Он в таком состоянии, что испортит настроение всем остальным, и прежде всего мне. Тогда уж лучше позовем Талимова.

— Если профессор и правда бастует, то в моей колымаге есть еще два места, — поддал жару Дзирнавниекс.

— Слушай, Имант, — зашептала Гунта. — Там я могла бы тебе помочь. Ты еще не выяснил, нет ли в диссертации Вецмейстарса каких-то точек соприкосновения с исследованиями Кундзиньша?

— Это я уже давно выяснил, — столь же тихо отразил ее атаку Приедитис. — Вецмейстарсу достаточно было бы заимствовать у Кундзиньша два положения, чтобы прослыть в своем институте гением. И именно поэтому тебе следует остаться. Будешь поддерживать связь между Владимиром и Сашей. Да и версия Ольги Гринберг с мужем еще висит в воздухе. Так что придется тебе попотеть в «Магнолии».

* * *

Талимов сразу же взял бразды правления в свои руки.

— Я человек не скупой, но председателю того колхоза надо позвонить, — заявил он. — Год назад я помог им автоматизировать эту баню, так неужели он откажет своему консультанту в бочоночке пива? А в теплице определенно уже созрели первые огурчики. С медом они ничуть не уступают арбузам.

— Способствуют потению, — деловито дополнил обычно молчаливый Ливсалниекс.

Талимов, повернувшись к Иманту, сделал гримасу.

— А каков будет вклад милиции в общее дело? Тут не трамвай, где вы можете проехать бесплатно.

— Буду заботиться о безопасности дам, — нашелся Имант.

Рута стала уже жалеть, что предложила пригласить экспансивного южанина, который вел себя как генерал на провинциальной свадьбе и намеревался командовать всеми прочими. К тому же было ясно, что на Приедитиса рассчитывать не приходится — он не спускал восхищенного взгляда с чернявой Ирины. И правильно делал. Если бы Рута сама была мужчиной, она несомненно выбрала бы ту же самую очаровательную женщину. Да, кажется, не следовало отказываться от общества Кундзиньша…

Вестибюль встретил их странно знакомой мелодией. Что-то безусловно слышанное и в то же время настолько непривычное доносилось из кинозала, что Приедитис далеко не сразу сообразил, что это — с детства знакомая ему ливская песня, но в темпераментном исполнении украинцев. Размеренное дыхание моря, тихий шелест ветра сменился бурлением днепровских порогов в ритме, свойственном скачке запорожских казаков.

Едва они свернули с шоссе, как дыхание моря перестало ощущаться. Дорога ручейком извивалась по долине между облетевшими вязами и поросшими березой пригорками, на северных склонах которых еще белел снег.

«Уж не тут ли секретное грибное местечко Астры?» — подумал Имант и попытался представить себе окрестность, пестрящую красными шляпками подосиновиков. К сожалению, Ирина оказалась убежденной горожанкой, и разговор о прелестях грибной охоты не получился.

— До осени еще далеко, — отмахнулась она. — Расскажите лучше, как дела с расследованием. Хотя, может быть, об этом нельзя говорить подозреваемому лицу?

— А я надеялся, что вы пригласили меня как мужчину, а не в качестве источника информации, — уклонился Имант от прямого ответа. — Хотите, чтобы я размяк на банном полке? Не забудьте только, что в сауне как раз сухо.

— Тепло всегда кстати. Не знаю только, выдержу ли сто градусов. И не смейтесь, пожалуйста, сегодня я буду в сауне впервые в жизни. Туда что, действительно заходят голыми?

Приедитис подавил улыбку: любопытство, конечно, одержало верх над стыдливостью, обычно предложение париться раздельно, хотя бы в первый раз, исходило от мужчин.

— Единственное, что необходимо снять — это обручальное кольцо. — Он помолчал, но затем, сжалившись, объяснил: — Когда нагоняют настоящий жар, так на сто сорок, можно обжечь палец. Все остальное — на добровольных началах, в плавках даже самые строгие начальники становятся демократичными.

Дорога разветвилась, превратилась в лесную тропу, затем в узкую просеку, ехать по которой было трудно. Но Дзирнавниекса это не смущало.

— Крестьянские хитрости. Надеются, что никто не найдет их речку, где водится форель, и пруд с прикормленными лещами. А сами возят сюда всяких композиторов и писателей. Как будто те способны держать язык за зубами…

Деревья внезапно расступились, и взглядам открылся обширный заливной луг, разделенный пополам насыпанной для удобства езды насыпью. В конце ее, на берегу озера, над длинным бревенчатым строением поднимался дым.

— Так и не удалось уговорить перейти на электрический обогрев, — разочарованно вздохнул Талимов.

— Баня без дыма — все равно что кавказский анекдот без акцента. Соли не будет, — сказал адвокат и сладко потянулся. — В левой половине можно париться, как древние латыши, — веником.

Контраст между внешностью бани и интерьером был поразителен. Видимо, колхозные строители приняли во внимание рационализаторские предложения Талимова, начиная от стеклянных дверей, отделявших сени от комнаты отдыха. Они растворялись автоматически, еще до того, как их касались рукой.

— Как в Москве, в международном аэропорте, — восхитилась Ирина.

— Так же и все остальные двери. Даже душевая оборудована фотоэлементом, — похвастал Талимов.

— Ах! — с наигранным ужасом воскликнула подруга экстрасенса. — А кому же потом достаются карточки с голыми людьми?

Но даже подобная техническая безграмотность была не в силах испортить настроение Талимову, поскольку рядом с камином возвышался заказанный по телефону бочонок с пивом.

— И без всяких биотоков, — попытался он кольнуть Ливсалниекса. — Можно сказать — мост дружбы между Азербайджаном и Латвией. Его опоры вцементированы в сердца хороших людей.

— Хорошо, если под ними не течет подземный ручей. Как под этим помещением, например, так что я убедительно советую вам не слишком задерживаться за столом, — отомстил экстрасенс. — Я всем своим существом ощущаю, что под фундаментом бьет родник.

— Только не начните искать еще и нефть. Это работает вибратор, который я посоветовал им вмонтировать в бассейн. Для волнового массажа, как в Цхалтубо, — усмехнулся апологет автоматизации, однако на всякий случай поспешно вышел.

— Прямо-таки гидрофлирт, — улыбнулся Приедитис и взял за руку Тату, — Пойдем, посмотрим на озеро.

Правильно заключив, что приглашение распространяется и на нее, к ним присоединилась и Ирина Перова.

К берегу они подошли по мосткам, которые вели от дверей бани, заходя довольно далеко в озеро, где они заканчивались покатым спуском. Вода не выглядела гостеприимной, в ней отражалось помрачневшее небо, гуляли небольшие серые волны, чуть-чуть колебавшие сваи, что поддерживали мостки. Ирина вздрогнула.

— И тут придется нырять?

— Не обязательно. Охладиться можно и под душем или в бассейне. Но принято считать, что вот это и есть самый кайф.

— А вы? — неожиданно резко спросила вдруг Ирина. — Вы всегда поступаете так, как все?

— Обычно я стараюсь не поддаваться массовому психозу. От так называемых общепринятых норм мне бывает противно. Но все же какое-то рациональное зерно есть во всяком суждении.

— Нет дыма без огня, да?

— Это уже относится к людским пересудам…

— О поведении людей, да. Вы и представить себе не можете, какие слухи пойдут в нашем институте относительно сегодняшней экскурсии. — Ирина снова вздрогнула и плотнее закуталась в свою огромную вязаную шаль.

— Тогда и не приглашали бы меня, — обиделся Приедитис.

— А я хотела! С кем мне проводить время? С квартетом врача-чудотворца? От Талимова и в Москве трудно отбиться. Он посвятил мне неоконченную поэму, и ему не хватает только апогея, чтобы написать гимнический финал. С вами мне хотя бы спокойно.

— Тонкий намек — чтобы не рассчитывал на курортный флирт…

— Похоже, вы никак не можете обойтись без таких вот затертых штампов. Какое значение имеют время и место, если чувство идет от сердца?

— С этим я не спорю. Два молодых и свободных человека встречаются во время отпуска, чтобы потом провести вместе всю жизнь. Я обеими руками — за! Но мне не по нраву любовные романчики, рассчитанные ровно на двадцать четыре дня.

— Вот это мужской разговор. — Ирина умело переключилась на волну Иманта. — Один грешок перед тем, как выйти на орбиту? Когда грозит невесомость? Когда у горизонта сгущаются грозовые тучи? В присутствии ребенка? — Возмущение в голосе Ирины все возрастало. Но тут же она неожиданно улыбнулась, вцепилась в локоть лейтенанта и просто-таки потащила его назад, в баню. — Не откажусь!

В комнате отдыха в камине горел огонь. Он, безусловно, нагревал воздух, а атмосферу? Атмосфера казалась крайне напряженной, как если бы люди говорили об одном, а думали в то же самое время совсем о других вещах. Быть может, о том, что их жизненные пути вот-вот разбегутся в разные стороны, двадцать четыре беззаботных дня вскоре улетучатся из памяти, и люди эти никогда больше не встретятся. Мужчины успокаивали себя тем, что уже заранее предупреждали, что никаких надежд питать не следует, мысли женщин вращались вокруг непременного: «А стоило ли?»

Талимов был уже в сауне. Захватив со стола две кружки с пенящимся пивом, к нему присоединился и адвокат, в надежде таким способом прогнать грусть. Ливсалниекс тоже охотно примкнул бы к ним, однако Рута Грош не выпускала его из-под перекрестного огня вопросов.

— Почему вы считаете, что только ваши методы врачевания помогают человеку восстановить здоровье?

— Это не я так думаю, а мои больные. К сожалению, многие приходят ко мне, когда болезнь запущена и они уже стоят одной ногой в могиле.

— А как все это началось? Вы, если не ошибаюсь, работали в больнице невропатологом, даже защитили кандидатскую о возможностях использования электроакупунктуры и магнитофонов при лечении невралгии…

— Приятно, что моя известность достигла и представителей гуманитарных наук, — улыбнулся польщенный Ливсалниекс. — Именно в этой связи я убедился, что мои руки обладают большей силой воздействия, чем электрическое или магнитное поле; Ну, как бы вам это объяснить…

— Только голыми фактами — по существу дела, — подсказала Рута. — Если что-то будет непонятно, я сама спрошу.

— Видите ли, каждое живое существо обладает своим запасом энергии, зарядом биотоков, — Ливсалниекс понемногу во шел в роль проповедника. — Это мы замечаем даже в детском возрасте. Один — сонлив и безразличен, другой — неудержимый шалун, потому что ему необходимо освободиться от чрезмерного внутреннего напряжения. И я неожиданно убедился, что если не избавлюсь от внутренних резервов, то произойдет короткое замыкание. Так почему же заодно не оказать помощь страдающим людям?

— Как вы объясните это с научной точки зрения?

— Очень просто. Магнетическими функциями, которые далеко еще не исследованы до конца. Я же не шарлатан, и мне в голову не приходит лечить таким способом, скажем, гнойный аппендицит или желтуху. Свой метод я использую в тех случаях, когда болезнь возникает вследствие сужения кровеносных или других сосудов. А также в психотерапевтическом плане.

— Иными словами, во всех случаях, когда за это платят? — чувствуя, что попадает под влияние экстрасенса, Рута попыталась найти спасение в грубости.

— Ни в коем случае! Деньги мне не нужны, — махнул рукой Ливсалниекс.

— Да, я слышала, что в последнее время знаменитости взимают гонорары натурой или же в виде ответных услуг.

— Ну, а приходилось вам слышать о том, что в мире происходит немало необъяснимых явлений, которые именуют седьмым чудом света, или же шестым чувством? — перешел в наступление уже Ливсалниекс. — Об этом даже фильм сняли. Я, например, заранее чувствую, когда возможен контакт, и с вами, например, не стал бы даже и пробовать, если бы даже вы об этом очень просили. А вот тому молодому человеку, который сейчас пытается заговорить зубы нашей королеве красоты, я бы хоть сейчас адресовал заряд биотока. По моим ощущениям, сам он тоже экстрасенс, хотя сам еще не вполне понимает это.

— А как это могло бы проявиться? — Как пристало кинематографисту, Рута предпочитала увидеть, а не услышать.

— Пусть переходит от слов к делу! — и Ливсалниекс вперил в Приедитиса немигающий взгляд.

— Вторую кружку вы получите только после бани, иначе процедура утратит всякий смысл, — заявил Имант Ирине. — Идемте переодеваться.

В первое мгновение у Ирины перехватило дыхание. Тело и голова ее погрузились в настолько раскаленный воздух, что страшно было даже втягивать его в легкие — не в цирк же она попала, где глотают огонь… Словно в поисках помощи, она огляделась и увидела на самом верхнем полке Приедитиса.

— Мерзну, — пожаловался он. — Затвори дверь, положи сюда вот дощечку и садись. — В бане не было принято обращаться на «вы».

Ирина прилегла, и сразу ей стало немного легче, появилась даже возможность осторожно вдохнуть воздух и ощутить, как зной раскаленными иглами массирует кожу и открывает поры. Вот только глаза щипала растаявшая тушь. Наверное, та же судьба постигла и сделанную пару часов назад и закрепленную лаком прическу? Ирина привычным, ласкающим движением дотронулась до волос и тут же отдернула обожженные пальцы.

— Сто пятнадцать градусов, — прокомментировал сверху не спускавший с нее глаз Приедитис.

— Удивительно, что можно выдержать такое.

— Сейчас начнешь потеть. Когда со лба по носу протечет пятнадцатая капля, для первого раза будет достаточно. Если боишься лезть в озеро, побежим в бассейн.

— Что же, все время сидеть и считать?

— Можно и поболтать. Только не о серьезных вещах, пожалуйста. Не верю я, что финские государственные деятели решают в бане важные проблемы.

— Как будто мы вообще хоть когда-то разговаривали о важном. Ты ведь, надеюсь, не принял за чистую монету мои рассуждения насчет эмансипации?

Приедитис промолчал. Что он мог сказать? Что и вправду настроился на легкую любовную интрижку? Однако сейчас он вдруг понял, что такую женщину, как Ирина, завоевать можно только идя на немалые жертвы, используя все силы души, что легкий флирт может перерасти в глубокое чувство, которое не исчезнет до конца его дней и перевернет его жизнь до самого основания. Независимо от того, будет ли он пользоваться взаимностью или нет. Но он не был готов к этому. И так он зашел уже слишком далеко, забыл о своем долге перед товарищами и беднягой Кундзиньшем, которому была обещана помощь. Именно сейчас, когда можно было бы допросить явившегося среди ночи «блудного сына», который, быть может, хоть что-нибудь подозрительное заметил или хотя бы повстречал Березинера, он нежится на полке и притворяется влюбленным дурачком…

— Пятнадцатая! — ликующе заявила Ирина. — А сейчас что прикажешь делать?

Приедитис сполз сверху.

— Если хотите, можно освежиться под душем, — предложил он, заранее зная, что подобная уступка лишь заставит Ирину заупрямиться.

Она добежала до бассейна первой и, сложившись в клубок, обхватив колени руками, нырнула. Когда через мгновение голова ее снова показалась над водой, в ее глазах был вызов, и Приедитис забыл о только что продуманной им политике сдержанности. Его пыл не охладила даже ледяная вода — он подплыл, обнял Ирину и сильно поцеловал в губы, еще хранившие тепло сауны.

В «Магнолию» они возвратились рано, и не только потому, что оставшаяся без дневного сна Тата стала капризничать; почему-то никому не удалось, расслабиться, и даже весельчак Талимов, убедившись, что его не раз испытанные юмористические изречения не находят внимательного слушателя, хмуро молчал и пил без тостов. Не было той легкости, какая обычно возникает после резких перемен температуры в сауне, подавляла внезапно наступившая за окном мгла, в которой сгущались угрожающие грозовые облака. Ветер злобно тряс оконные рамы и наконец нашел способ ворваться в помещение — через камин, вместе с клубами горького дыма, как если бы собирался размалевать всех присутствующих сажей. Только Ирина с Имантом охотно продлили бы пребывание здесь, потому что не знали, как сложатся их отношения после того, как они вернутся в дом отдыха. Но Дзирнавниекс торопил:

— Пора, пора, уважаемые. Если нагрянет проливень, засядем мы на той просеке как пить дать.

— Посошок? — неуверенно предложил Талимов.

— Ради бога! — ужаснулась Рута. — Когда латыши говорят — «пей, и поехали», то настоящая пьянка только начинается.

— Может быть, в автобусе ты сядешь с Рутой? — предложила Ирина. — За весь вечер ты с ней и словечком не перемолвился, все-таки друг детства…

— Выходит, это тоже всем известно? — изумился Приедитис.

— Секретарши всегда знают все… Нет, серьезно, Имант, боюсь, что Татка по дороге уснет.

И действительно, у «Магнолии» крепко спящего ребенка пришлось вынести из машины. Приедитис собирался предложить свои услуги, но, увидев, как крепко руки девочки обвились вокруг материнской шеи, отказался от этого намерения. К тому же в вестибюле его уже с нетерпением ожидали.

Нервно расхаживая по обширному помещению, Владимир Зайцис в форме капитана милиции казался здесь по меньшей мере неуместным.

— Побывал дома, — понимающе проговорил Имант. — Помирился с Марутой?

— Пропала без вести… Но у меня есть вопросы поважнее.

— Вецмейстарс?

— Эта версия, я думаю, отпадает. В его портфеле торричеллиева пустота, авоська тоже просматривается насквозь — грузоперевозки велись в одном направлении. Допрашивать врач не советовал, да я и не настаивал. — Зайцис пожал плечами. — Он не помнит даже, как оказался в больнице, о чем же было его спрашивать…

— Где же обещанная сенсация?

— Поднимемся ко мне, — и он взял Приедитиса под руку. — Как ты думаешь, Имант, — есть у меня шансы перейти на оперативную работу? Совсем не то, что распоряжаться тетками из охраны да проверять сигнализацию…

После такого вступления Приедитис уже не ожидал ничего хорошего. Он еще помнил времена, когда работники уголовного розыска считали дни, остававшиеся Зайцису до капитанского звания, которое давало возможность перевести усердного сыщика на другую должность, соответствующую новому званию, — туда, где его теории дедукции, заимствованные из заграничных полицейских романов, никому не помешают жить. Однако на сей раз показалось, что найденная Зайцисом ниточка и на самом деле принадлежит клубку, который стоит того, чтобы его размотать.

В управлении милиции Зайцису повезло. Дежурил майор, знакомый ему еще по службе в Риге и без лишних вопросов подписавший запрос. К счастью, оказалось, что на учете был только один ранее судимый Гринберг, 1939 года рождения, с весьма пестрой биографией, и жену его звали Ольгой.

— Опять Раймонд Гринберг, — не сдержал вздоха молодой лейтенант, выросший в этом районе и потому хорошо знавший местное население. — То, что я могу о нем сказать, никого не заинтересует, а то, что знаю, — к сожалению, не могу доказать. Сидел он за соучастие в спекулянтской афере, в деле о левой продукции цеха кулинарии. После отбытия наказания устроился на работу в сеть общепита. Зачислен сантехником, хотя на торговых судах плавал поваром и любит похваляться, что он — единственный в Латвии повар, умеющий приготовить устриц и виноградных улиток. Получает сто двадцать в месяц, разъезжает на «Волге» и лето проводит на даче, оформленной на имя матери. Ночует обычно у любовниц, в последнее время — у одной и той же, к которой днем, пока Ольга на работе, понемногу перетаскивает все ценное: японское радио и стереомагнитофон, иконы и альбомы по искусству. Но разводиться с женой не осмеливается, наверное, она слишком много знает о его темных делишках. Каждый вечер он гоняет машину в Приежциемс и обратно, и не думаю, чтобы он жег бензин из чистой любви. От груза избавляется где-то по дороге, если бы на моем участке, то я наверняка знал бы — где. — Самоуверенности инспектору было не занимать.

— Думаете, продает на рынке?

— Такими мелочами роковой Раймондо не пробавляется, — покачал головой лейтенант. — Поставляет оптом, эн-гро, как говорят здешние бизнесмены, и порто-франко — транспортные расходы включены в стоимость товара. Все они страдают одной общей болезнью: неумением остановиться вовремя. Могу поспорить, что Гринберг сколотил уже достаточный капитал, чтобы до конца дней своих жить беззаботно. Так нет же! Какая-то ненасытность гонит их вперед, заставляет хватать все, что плохо лежит. Мне бы его голову и энергию, я давно бы уже ходил с большим портфелем под мышкой.

— Ну, а как вам кажется — может Гринберг совершить и более тяжкое преступление? — спросил Зайцис.

— Все, что дает доход, за исключением убийства. Хотя — в приступе гнева или во хмелю… Не смог бы поручиться… Вот что вы могли бы сказать, например, об этом человеке?

Лейтенант указал в окно на плечистого блондина, неторопливо пересекавшего сквер. На нем была модная дубленка, на голове — меховая шапка.

— Типичный спекулянт, — согласился Зайцис. — Именно таким я представлял Гринберга по вашему рассказу.

— Видите ли, — удовлетворенно улыбнулся лейтенант, — Раймондо — это вон тот очкарик с паршивой таксой на поводке.

Невидный мужичок в поношенном плаще силой тащил несчастную собачонку через пространство, где каждое дерево было, казалось, создано для того, чтобы задрать ногу.

— Не надейтесь, Гринберг буквы закона не нарушит. Он даже песика приучил писать только там, где это разрешено постановлением исполкома.

Именно эта последняя деталь заставила Зайциса окончательно увериться в том, что диссертацию Кундзиньша похитил именно Гринберг.

Зайцис выглядел настолько довольным собой, что Приедитис не осмелился выразить сомнение ни одной черточкой лица. Капитан, видимо, специально завернул домой и облачился в мундир, чтобы задержать злоумышленника, находясь в полной форме. Однако опыт подсказывал розыскнику, что в версии Зайциса имелось множество слабых мест. Профессиональные преступники — а именно к ним, судя по всему, принадлежал Гринберг — меняют специальность лишь в редких случаях: кто привык спекулировать, не станет лезть в чужой карман, квартирный вор не пойдет грабить инкассатора, а брачный аферист не применяет оружия.

— Саше рассказал уже? — спросил Приедитис.

— В том-то и дело, что он своим путем докопался до тех же самых выводов, — не скрыл удовлетворения Зайцис. — Словно бы мы с разных сторон рыли туннель и точно пришли к месту стыковки.

— Известно ли, во сколько Гринберг вчера приехал к Ольге?

— Это самое слабое звено в цепи, — согласился Зайцис. — Перед ужином. И больше его здесь не видели… Но может быть, ошибается Кундзиньш, может, он начал праздновать сразу после обеда? Знаешь ведь, какие слабые головы у этих профессоров. Но есть еще и такая возможность, что рукопись пока лишь припрятана и в Ригу ее повезут сегодня вечером или завтра.

— В этом Войткус тоже согласен с тобой?

— Он сейчас занят нарушениями, открывшимися на складах, и больше ничем. Собирается даже, воспользовавшись какой-то статьей, напустить на супругов Гринберг ребят из хозяйства Находко со внезапной ревизией. Можешь себе представить — всю зиму она выписывала продукты по нормам летнего сезона…

— И из-за диссертации Кундзиньша поставила на карту такую райскую жизнь?

— Может быть, он и без ведома жены, — попытался возразить Зайцис, однако неожиданно легко примирился с поражением: — Наверное, ты прав… — Но внезапно его лицо озарилось новой мыслью: — Слушай, а если в этом деле замешаны мои вчерашние гостьи? Иначе с чего бы это им удирать так стремительно?

В этот миг Приедитис дал себе торжественное обещание, что сделает все возможное, чтобы Зайцис, даже стань он полковником, никогда не переступил порога уголовного розыска. Он положил руку на плечо друга и осторожно, как безнадежно больному, сказал:

— Не станем спешить с окончательными выводами. Еще не вернулся Мурьян, неизвестно, что раскопали Войткус с Гунтой. Давай спустимся и спокойно выпьем по чашке кофе. Там, я думаю, вскорости соберутся все наши.

Но прежде всего он рассчитывал, что в баре появится Ирина Перова.

Угроза цейтнота

Выйдя на дорогу, Язеп Мурьян почти сразу пожалел, что надел серо-голубой вельветовый пиджак, купленный в Минске в честь защиты диплома. Здесь, куда не достигал ветер, солнце пекло немилосердно и, отраженное темным асфальтобетоном, шоссе излучало одну волну зноя за другой. Как назло не было видно ни одной машины, утренний пик разъездов давно уже спал, так что можно было рассчитывать лишь на случайного ездока. Однако частновладельцы останавливаются неохотно: в случае аварии им ведь придется отвечать за здоровье пассажира. Мурьян и сам предупреждал знакомых о том, что останавливаться надо только по сигналу милицейского жезла: времена расцвета автостопа ушли в далекое прошлое.

Наверное, самым разумным было бы вернуться в дом отдыха, переодеться, и час, остававшийся до рейсового автобуса, провести в бильярдном зале. Но не хотелось, чтобы товарищи заметили, как он вырядился. Чего доброго, подумают, что он собрался потрясти Джозефину; им же не понять, что иногда белая рубашка, галстук и нарядный костюм являются лишь внешним выражением внутренней потребности. А также уважения к себе и своему окружению.

Гул мотора предупредил о приближении машины, и из-за поворота показался широкогрудый «КамАЗ». Подчиняясь поднятой руке Мурьяна, он притормозил рядом.

— Если в район, то садитесь, — распахнул дверцу шофер. — Только быстро!

Мурьян вскарабкался в кабину. Сильный мотор зарычал со сдержанной яростью, и машина постепенно набрала скорость.

За рулем был темноволосый парень лет двадцати двух. Резиновые сапоги, солдатские брюки, синий ватник; растрепанные, цвета смолы волосы падали на лоб. Мурьян заметил, что шофер поглядывает на него в зеркальце и добродушно улыбается уголками губ.

— Не жарко в таком обмундировании? — спросил Мурьян, чтобы что-нибудь сказать.

— Два года служил в Туркмении, привык, — ответил парень. — А вот рыбка такой погоды не любит. Вот и спешу.

Машина неслась со скоростью девяносто в час, так что доверху нагруженный прицеп нещадно мотало, и он то и дело грозил соскользнуть в канаву.

— Мог бы в нашем доме оставить часть. Всю неделю ни разу свежей рыбы не пробовали.

— Нынешнего улова хватит на полреспублики. Колхозные холодильники полны, и я уже вторую ездку делаю. Весенняя салака глупа — не понимает, что у нас лимит и уже завтра вытащим невод окончательно. — По азартному тону Мурьян понял, что шофер в этих краях живет с недавних пор.

— Спасибо за услугу, — сказал он, когда машина остановилась на рыночной площади, и вместо традиционной рублевки вытащил из кармана служебное удостоверение. — Когда надоест возить дохлую рыбу, приходи к нам. В вытрезвитель я тебя устрою в любой момент.

Удовлетворенный двусмысленной шуткой, Мурьян огляделся. В первое мгновение ему показалось, что он приехал в свой родной городок, — до такой степени современная типовая архитектура унифицировала облик городов. И наверное, у Леонида Находко в этой курземской провинции были те же заботы, что и у него самого в Латгалии, — разве что там домашнее пиво послаще и покрепче, ругань посочнее и хмель — агрессивнее.

Выбор товаров в универмаге мало чем отличался от привычного, домашнего. В сувенирном отделе таинственно улыбались все те же Нефертити, произведенные на потоке, грустили деревянные кошечки и собачки, штилевали модели корабликов с пластмассовыми парусами, покрывались пылью давно уже никому не нужные штопоры для пробок, которым фантазия дизайнеров придавала все более экзотические формы. Разумней было купить что-нибудь на память у тетушек, по вечерам предлагавших свои изделия в вестибюле «Магнолии». Там были янтарные брошки, варежки с народным орнаментом, бусы из крашеных сливовых косточек, оклеенные ракушками шкатулки для бижутерии, изредка попадалась даже свирель или свисток.

Выяснив дорогу к дому Джозефины, Мурьян убедился, что проехал мимо него. Естественно — Лесная улица могла находиться на окраине, но никак не в центре города, сыщику такой просчет не делал чести. В наказание пришлось пройти пешком неблизкий путь до района частных домиков.

Район этот находился еще в стадии возникновения и на каждом шагу отражал характер и архитектурные принципы застройщиков. Заборы, правда, поспешили поставить все до единого — чтобы не растаскивали кирпич, шифер и тес, как безошибочно определил Мурьян, снова мобилизовавший все свои розыскные способности. Но за заборами… Одни, судя по ухоженным огородам, уже лет пять довольствовались временным жильем, отдавая все силы сельскому хозяйству; другие, похоже, считали дом чем-то вроде пристройки к теплице или другому доходному предприятию, столярной мастерской или авторемонтной, к кузнице или ферме по разведению кур и кроликов. Третьи заботились исключительно о своем комфорте, подчинив все идее красивой жизни, какую демонстрировали рекламные проспекты — в домах с открытой террасой и застекленной верандой, с гаражом в подвале и крутым переходом к бассейну, где, судя по глубине, можно было с успехом принимать разве что ножную ванну.

На семнадцатом участке царил полный хаос, так как здесь ощущались две противоположные тенденции: стремление прежнего владельца подчеркнуть свое высокое общественное положение, просуществовавшее, правда, лишь до первой же ревизии, но еще ощущавшееся в опиравшемся на пилястры куполе над крыльцом и в окнах первого этажа с частыми переплетами. Злые языки утверждали, что таким образом бывший владелец приучал себя к мысли о неизбежной тюрьме, однако суммы, полученной от Джозефины при продаже дома, оказалось достаточно, чтобы покрыть недостачу. Новая хозяйка дома сначала не собиралась затруднять себя достройкой — мол, поживу, пока работаю в «Магнолии», а там дом можно будет и продать с прибылью, поскольку цены на недвижимость, как известно, не стоят на месте. Однако нашелся сожитель, решивший вложить в дом и свои деньги, и свои амбиции. Десять месяцев в году проводивший на палубе судна в Средиземном море, штурман Эльдар Зотов мечтал о жизни в просторном доме, утопающем в зелени. И внезапно возникла возможность реализовать давнюю мечту. Поэтому на участке появились тес и декоративный кирпич, оконные рамы и кафель, был вылит фундамент для пристройки, забетонирован погреб, воздвигнут кирпичный гараж, перед которым красовался ярко-синий «форд» — символ благополучия, но одновременно и источник всяческих хлопот для Джозефины. В частности, в Приежциемсе было лишь одно место, где она рисковала сделать разворот, так что каждый день приходилось делать крюк до асфальтированной площадки перед коптильным цехом, чтобы можно было направиться к дому.

Мурьян нажал кнопку звонка. Из-за калитки не было слышно, прозвучал ли звонок в доме. Он уже собирался повторить сигнал, когда за окном второго этажа дрогнула занавеска.

— Нажми на ручку и заходи! — прозвучал искаженный динамиком скрипучий голос, в котором очень трудно было бы различить обычные для Джозефины льстивые интонации.

Щелчок в замке засвидетельствовал, что устройство сработало, и Мурьян оказался в саду. Вдоль накрытых толем штабелей стройматериалов, словно вдоль крепостной стены, он добрался до входа, где в дверях уже стояла хозяйка. Мурьян подумал, что до сих пор ему случалось видеть Джозефину лишь за стойкой, где она, видимо, стояла на приступке, теперь же она выглядела куда менее рослой и более гибкой, чем казалась в накрахмаленном халате. Волосы, на работе закрытые белой наколкой, обладали цветом спелой ржи и были коротко, по-мальчишески подстрижены, лишенное косметики лицо как бы посерело и утратило выражение, и даже глаза представлялись как бы потухшими — наверное, она еще не проснулась по-настоящему.

— Привет, Язеп! — поздоровалась она, словно бы ничуть не удивившись. — Если пришел в гости, придется немного обождать. Приберу комнату, наведу лоск на свой фасад, тогда посидим за чашкой кофе. По-моему, она нам обоим не помешает.

— Можно тем временем полюбоваться твоей колымагой? В жизни не сидел в такой шикарной машине.

— Чувствуй себя как дома. — Она сняла с гвоздика ключи и протянула Мурьяну. — Заодно принесешь мне сумку, вчера приехала так поздно, что не осталось сил разгрузиться.

Ни в салоне, ни в багажнике машины никакой диссертации, разумеется, не оказалось. Непонятным представлялось лишь то обстоятельство, что сумка, сильно пахнувшая натуральным кофе, была совершенно пуста и словно бы даже протерта мокрой тряпкой после опустошения. Когда это она успела? Ночью, с утра? И почему не помнит? А может быть, Олег Давыдов и в этом ей помог? Вопрос на вопросе, и на каждый из них надо, не вызывая подозрений, найти ответ. Необходимость эта угнетала Мурьяна, но все же приятно было еще немного посидеть в комфортабельной машине, откинуться на сиденье, почувствовать прикосновение эластичной кожи и представить, что он стремглав мчится по приморскому шоссе, оставляя позади «Волги» и «Жигули», не говоря уже о тарахтящих «Запорожцах».

Обстановка внутри дома была, наоборот, весьма скромной. Возникало впечатление, что она носит временный характер в ожидании лучших времен, когда можно станет развернуться во всю ширь — оклеить стены гобеленовыми обоями, повесить чешские хрустальные люстры, поставить финскую мебель.

— Для меня крепкий кофе — вместо утреннего завтрака, — словно оправдываясь, проговорила Джозефина, поставив чашечки на подлокотники, — без него не могу прийти в форму.

Теперь, в ожидании наслаждения от первого обжигающего глотка, глаза ее радостно загорелись. Других перемен в ее внешности не произошло — тот же длинный халат, из-под которого виднелись ноги в домашних туфлях, лицо по-прежнему без грима, посвежевшее после душа. Странно, но такой Джозефина, хотя и казавшаяся постаревшей и усталой, нравилась Мурьяну больше, чем обаятельная хозяйка бара с неизменной гостеприимной улыбкой на кроваво-красных губах.

— Самообслуживание, — сказала она, придвинув кофейник так, чтобы гость мог достать его. — Отдыхаю по методу контраста и потому дома не делаю ничего из того, что приходится на работе.

— А наоборот? — спросил Мурьян, наливая себе кофе. В действительности он любил только чай, но не хотелось обижать Джозефину. — Если бы ты попробовала быть на работе такой, как сейчас? Естественной, свободной, без всяких штучек…

— А мне казалось, что вам как раз и нравятся всякие дешевые выходки, — серьезно ответила Джозефина. — Что мужчины на отдыхе хотят почувствовать себя словно в каком-то другом мире. В рижском ночном баре я была совсем другой, там я старалась создать атмосферу уюта — чтобы клиенты помнили о своих женах и не очень перебирали.

— Чего же ты перебралась в этот богом забытый угол? Земля под ногами горела, что ли?

— Когда-то надо ведь и успокоиться, все барахло в мире так или иначе не захватишь. Да еще подвернулся дружок с серьезными намерениями.

— Этот самый моряк?

— Когда я с ним спуталась, то и не думала, что Эльдар вдруг почувствует зов предков. Он в жизни никогда не удалялся от моря дальше, чем до Сигулды, и на тебе — захотел рыться в земле, выращивать огурцы, помидоры… В общем, готовит почву для счастливых пенсионных лет, — она допила чашку и сразу же налила себе вторую. — Теперь перестал даже привозить мне подарки из-за границы — ни флакончика духов, ни красивой тряпки. Все до последней копейки вкладывает в стройматериалы, а когда хочет принять рюмку — выпрашивает у меня. И в рейс берет нашу выпивку, чтобы там обменять на ходовой товар, который мне потом приходится реализовать. Но при всем при том денег как не было, так и нет, ты не поверишь, если сказать, сколько этот дом съедает!..

— Сколько же ему лет? — после краткой паузы поинтересовался Мурьян, окинув взглядом стройную фигурку Джозефины. Может быть, тут и крылась загадка ее поведения?

— Он такой мужчина, что дай бог вам всем. Но на берег сходит раз в четыре месяца. И тогда вкалывает здесь до седьмого пота. Разъезжает вокруг, ищет вагонку, стекло, мало ли еще что… В марте, в последнюю ночь перед тем, как уйти в рейс, он возил чернозем. Шесть машин, а когда снег стаял, осталась хорошо если половина. Когда вернется — станет упрекать, что не уберегла. Я для него что-то вроде бесплатной сторожихи, — Джозефина сделала забавную гримасу, и все же в голосе ее чувствовалось скорее тепло, чем обида.

— А что же в этом плохого? — рассудительно произнес Мурьян. — Человек мечтает о нормальной жене, а не о бардаке. Вы хоть зарегистрировались?

— Да что ты! У нас и так несогласий хватает. Я хочу прежде всего ребенка, а он — достроить дом, что уж тут говорить о семейном согласии… Я ему прямо сказала, что не стану сидеть в одиночестве в этой проклятой конуре, пока он шатается по морям. Пускай расстарается на младенца, тогда буду ждать его. А белокурую Эмми пусть играет кто-нибудь другой, роль ревнивой жены моряка — не для меня…

— Если только в этом беда! В конце концов, я должностное лицо, — напомнил Мурьян. — Знала бы ты, Жозите, милая…

— Знаю, знаю, — небрежно отмахнулась она. — Пример не совсем удачный, ты уж не обижайся. Вот ночью забрел сюда Олег, ну, длинный такой киномеханик, может, ты знаешь… Битых два часа возился с моей машиной, потом еще полчаса отмывался. Что прикажешь делать, не выгонишь же среди ночи на улицу?.. Ну, пригласила переночевать. Был бы у меня нормальный муж — так, кажется, ты выразился? — а не такой морской бродяга, как у меня, он бы знал, что постелила я Олегу в гостиной. А так об этом знаем только он да я.

— Ну, а как же было на самом деле?

Об этом, наверное, не следовало спрашивать так прямо. Лицо Джозефины омрачилось, глаза закрылись, словно захлопнувшиеся от внезапного порыва ветра ставни, пальцы сжали пустую чашку.

— А это никого не касается, а уж тебя — в последнюю очередь! — почти крикнула она. — И вообще — что тебе от меня нужно? Пить ты не пьешь… стараешься только в душу влезть, словно баптистский проповедник…

— Я же тебе сказал, что пришел как должностное лицо, — решил Мурьян действовать без обиняков. — Разве Апситис не говорил тебе по телефону, что пропал документ, из-за которого у всех могут быть немалые неприятности? Никто толком не знает, какие секреты там у Кундзиньша в его диссертации. Но иначе не написал бы на ней «секретно». И не уберег. А теперь нам с тобой надо постараться выяснить, куда она девалась.

— Допрос? — усмехнулась Джозефина, с негромким свистом втягивая воздух. — С подписью на каждой странице протокола…

— Обойдемся и так, — успокоил ее Мурьян. — Ты ведь сказала заместителю директора, что не брала ее. Но может быть, сможешь вспомнить, как вчера все было в баре. Рассказывай по порядку, я сам разберусь, что важно, что нет.

Джозефина была хорошей рассказчицей — не зря утверждают, что на такой работе, как у нее, человек должен быть внимательным наблюдателем и хорошим знатоком людей. Так что Мурьяну удалось увидеть вчерашний вечер ее глазами.

Он начался как обычно, и ничто не указывало на то, что продолжаться он будет так бестолково. Первыми в бар заглянули те, кому лень было подниматься в свои номера между ужином и кино. Заказывали мороженое или просто присаживались за столики, чтобы провести оставшееся до сеанса время. Среди них был и эстонский академик с женой, которая неизвестно почему стремилась посмотреть именно египетскую мелодраму. Затем Мурьян увидел у стойки самого себя и своих товарищей по выпуску, услышал голос Гунты, высказавший, в форме просьбы, приказание ограничиться молочным коктейлем… «Две серии, — прикинула про себя Джозефина, — значит, наплыва гостей ждать не приходится. На всякий случай убрать несколько бутылок в сторонку и приготовиться к сдаче смены. Пораньше попаду домой и успею еще замочить постельное белье.»

Но не прошло и получаса, как из зала стали появляться зрители. Сперва поодиночке, потом, словно спасаясь от пожара, целыми группами. И кое-кто из них решил поправить испорченное в кино настроение теми средствами, какие были в баре.

— Знаешь, есть такие, — рассказывала Джозефина, — кто вместо снотворного пьет кофе. А когда хочет взбодриться — берет крепкий чай. Это правда, что мы из кофейных бобов извлекаем часть кофеина для лекарств?

Этого Мурьян не знал. Зато хорошо помнил, сколько, по расчетам Войткуса, Джозефина ежедневно клала в карман, манипулируя с дозами отпускаемого кофе. Выходило, что сэкономить можно чуть ли не полкилограмма, и без того риска, который неизбежно связан с алкогольными махинациями, потому что разбавления напитка водой не простит ни один клиент.

— После твоего кофе я тоже быстро засыпаю, — съязвил Мурьян. — Но вскоре просыпаюсь и начинаю думать — за что же платил деньги.

— Забочусь о твоем драгоценном здоровье, — ничуть не обиделась Джозефина. — Слушай дальше, если уж разговорил меня… Вчера немало всякого народа было настроено на умеренную выпивку. Может, из-за перемены погоды, уж не знаю, но только даже твой Кундзиньш заказал бутылку сухого.

— А папка была при нем, не помнишь?

— А как же! Он все время ею хвалился…

— Стой, не так быстро! Ты можешь поручиться, что видела в баре его диссертацию?

— Не только видела, но и сама в руках держала! — категорически уверила Джозефина. — Он собирался оставить ее мне в залог, когда я не могла дать ему сдачу со сторублевки. Чуть ли не силой мне навязывал и даже обиделся, когда я сказала, что его честное слово мне дороже всяких бумажек. «На эти бумажки, как вы изволили их назвать, можно купить весь ваш буфетишко и еще множество импортного питья в придачу!» — ну надулся как индюк, ей-богу. Я просто не знала, как от него избавиться. Но потом догадалась сказать, что боюсь залить его драгоценность бальзамом, тогда он взял папку обратно. Положил на стул и сел на нее, как наседка на яйца.

— А когда это было? Ну хоть примерно: до того, как пришел Талимов, или потом?

— Толстый Мехти как уселся после полдника, так никуда и не выходил. Праздновал свою победу и угощал всех, кто оказывался вблизи… На часы я не смотрела, но было еще светло. Во всяком случае — еще до того, как ушла та дамочка с манерами… Представляешь — подходит она и предлагает заплатить вместо Кундзиньша, а рожа у нее такая, словно только что хватила уксусу… Но у меня в кассе к тому времени было уже достаточно, чтобы от ее предложения отказаться — Вецмейстарс заказал виски, разлил по стаканам и разнес посетителям. Таким сердитым я старика Вобликова никогда раньше не видала, он прямо-таки был готов задушить своего аспиранта. И не только по врожденной скупости, а из боязни, что тот в конце концов провалится с треском.

Буфетчица умела образно рассказывать, а инспектор — слушать и вживаться в чужое настроение. Когда товарищей спрашивали, что же в конце концов за человек Мурьян, они обычно, пожав плечами, отвечали: «Да никакой. Не вареный, не жареный. Всегда попадает под влияние очередного собеседника и лишь впоследствии испытывает угрызения совести — не надо-ли было все-таки возразить». Это стремление приноравливаться не вызывалось интересами карьеры, но проистекало из слабости характера, из желания понравиться, все равно кому — начальнику, случайному свидетелю, подозреваемому… К сожалению, на его выводы нельзя было безоговорочно полагаться, и потому и в тридцать лет Язеп Мурьян все еще ходил в лейтенантах.

— Ну ладно, — прервал он слишком уж пространный рассказ Джозефины. — Скажи лучше — где была диссертация, когда эта самая Рута удалилась в свою норку?

— Перекочевала на стол, лежала в самой середине. Так потребовал Талимов — чтобы все видели, по какому поводу пьют. Он даже хотел каждую страничку обмыть в отдельности. Кундзиньш был уже под градусом, хорошо, что у Вобликова хватило ума удержать их.

— А как профессор оказался за их столиком?

— Ты что, не знаешь, что старики уже после пары рюмок только одного и хотят: говорить. О девочках или о своей работе. И ищут компанию по профессиональному признаку. А те все были уже в том состоянии, когда не различают, чего еще недостает и чего уже слишком много… Ты даже представить не можешь, что сказал профессор, например, о своем аспиранте. Сказал, что это — перепутанный словарь.

— Точнее и не скажешь. А тот что?

— Обещал исправиться и попросил Кундзиньша взять над ним шефство. Он, мол, в долгу не останется. И в виде аванса выставил еще одну бутылку. Но тут даже Талимов забастовал.

— А потом что было?

— Ушли, понятно, — развела руками Джозефина. — Что делать в баре, если не пить?

— А рукопись?

Мурьян намеренно начинал каждый вопрос таким образом, чтобы возникало впечатление непрерывного, естественно развивающегося разговора.

— Там и осталась, под бутылкой.

— Что же ты ее не прибрала, раз она такая ценная?

— Собиралась, ей-богу, думала припрятать. Да у меня только две руки. А тут как раз возник этот наш «блудный сын», не иначе, как прибыл с последним автобусом. Присосался к стойке, словно тонущий к спасательному кругу, и заказал кофе с коньяком.

— А ты?

— Плеснула чистого коньяку. Кофе возбуждает, он воспрянул бы и стал чудить. Это я вычитала в одном американском романе: пьяному надо позволить спокойно уснуть. И этот тоже быстро сник за столиком Кундзиньша, даже не допил стопку.

— Уснул с диссертацией под головой, — ядовито усмехнулся Мурьян. — Картина для богов.

— Не знаю, не посмотрела. Тем временем вся академическая команда вернулась за аспирантским портфелем. Может быть, заодно прихватили и твою драгоценную папку… Я в тот миг обслуживала вашего дорогого Березинера и даже не смотрела в ту сторону. С ним надо держать ухо востро. Принес термос и попросил влить туда восемь чашек черного кофе — чтобы взять с собой на рыбалку. Сам понимаешь — профессору уголовного права надо отмерить точно, как в аптеке. Тогда оставит рубль на чай, а если решит, что его обмерили, — поднимет скандал. Уж не работал ли он раньше в торговле?

— И он был последним клиентом?

— Куда там! Зашел администратор за сигаретами, потом завернул дядюшка Ян, потом еще двое шахтеров перед сном заправились минералкой…

— И все?

— Разве мало для одного вечера? И так уже Калниетис нервничал, словно опаздывал на поезд.

— А может, он и правда спешил?

— Вчерашний день искать, что ли? — усмехнулась Джозефина. — Такого сухаря смерть — и та взять не захочет… Ну, закрыл бы буфет на полчаса позже, подумаешь, он тут поблизости снимает комнату, где переночевать после смены. Сесть на велосипед и доехать…

— А больше никого не было? — не отставал Мурьян.

— Правильно, чуть не забыла Олега, — Джозефина не очень убедительно сыграла забывчивость. — Просунул голову, когда я уже оделась, чтобы ехать. Он снаружи грел мотор и хотел сам обогреться. Сказал, что увидел свет в окне. Вместе вышли, а остальное ты уже знаешь…

— Стой, стой. Когда ты гасила свет, не заметила — была рукопись на столе или не было?

— Ты бы предупредил заранее, тогда я обязательно посмотрела бы, и не раз. — Джозефина напряглась, вспоминая. — Я ведь грязную посуду убирала, разве не заметила бы?

«Показание не весьма убедительное, суд его не признает — самый слабый адвокат и то не пройдет мимо», — грустно подумал Мурьян и собрался уже прощаться. Но тут удовлетворить свое любопытство захотела уже Джозефина.

— Да скажи же наконец — что в этой диссертации такого, что ты из-за нее отмахал такой конец?

В первое мгновение ему показалось, что лучше всего будет отделаться комплиментом — диссертация, мол, была лишь предлогом, чтобы навестить женщину, давно уже завладевшую его мыслями. Но потом Мурьян решил играть в открытую.

— Понятия не имею. Но на ней значилось «секретно». И уже одно это может смутить разных сомнительных типов… Кто, по-твоему, мог ее зацепить?

— Никто! — не задумываясь, ответила Джозефина. — Спереть ножик, который пригодится, когда пойдешь за грибами, унести в комнату стакан — это каждый может, даже ты. А обокрасть частное лицо — это же преступление.

— Вот об этом я и говорю. Если в рукописи содержатся государственные тайны, то это уже шпионаж.

— Ты думаешь? — Джозефина не скрыла удивления. Затем ее лицо омрачилось. — Может, ты думаешь, что я в это замешана? — В ее голосе слышалось возбуждение, не сулившее ничего хорошего. — Знаешь что, Язеп, давай сейчас же обыщи мой дом! Это ничего, что у тебя нет санкции, это моя личная просьба. Добровольная, ясно? Не желаю, чтобы на меня падало хоть малейшее подозрение! Знаю вашу примитивную логику: у сожителя связи за границей, сама неизвестного происхождения, недаром окрестили Джозефиной… — она все более повышала голос, но не вставала с места и не подавала никаких иных признаков того, что готова распахнуть все двери и провести лейтенанта по дому.

— Да успокойся, Жозите, я скорее отрублю себе руку, чем стану копаться в твоем барахле. Я перед тобой раскрыл сердце, а ты лезешь на стенку, — Мурьян, как умел, пытался отразить ее нападение. — И вообще — мой автобус уходит через пятнадцать минут. Почему я должен из-за чертовой диссертации лишаться обеда?

Этот последний аргумент, кажется, именно своей будничностью убедил буфетчицу. Так и не достигнув высшего уровня, истерия улеглась так же стремительно, как и началась, хотя голос женщины по-прежнему звучал враждебно:

— Если программа твоего посещения выполнена, то будь здоров. А я лягу досыпать — в первый выходной я всегда сплю до ужина. И одна, запомни!

Распрощаться таким образом? Нет, это никак не соответствовало бы стилю жизни Мурьяна. Выглянув в окно, он запротестовал:

— В такую погоду это было бы просто грешно. А почему бы тебе не подышать весной?

— Предложение принято! — Перемены настроения Джозефины не смог бы предусмотреть и опытный психолог. В этот миг она сияла как солнышко на картинке, сопровождающей наиоптимистический прогноз погоды. — Раскочегарим тележку и поедем навестить родные края!

— С тобой — хоть на край света! — подхватил Мурьян, все еще не веря, что Джозефина говорит серьезно.

— Так далеко не надо. Прокатимся до Риги и обратно. Там у меня кое-какие делишки. А ты подтолкнешь машину, если она опять начнет фордыбачить, как вчера. Давай посмотрим, захочет ли мотор вообще завестись.

— А переодеваться не будешь?

Джозефина отмахнулась, и Мурьяну не оставалось ничего другого, как последовать за ней.

Так получилось, что он пропустил не только обед, но опоздал и на ужин и вернулся в «Магнолию» еще позже, чем припозднившиеся любители финской бани.

* * *

Невзирая на полную кошмаров ночь, в кино Кундзиньш так и не уснул — так сильно переживал он пропажу результата двух лет работы. Потому он и не мог переживать за героев картины, потому и ушел еще до начала второй серии.

В «Магнолии» настроение его испортилось еще больше, в особенности после того, как администратор почему-то счел своим долгом сообщить ему, что Рута Грош уехала в сауну и вернется поздно. Вот, уже и посторонние думают, что они близкие друзья, неразлучная пара, на самом же деле он одинок, одинок как… Кундзиньш не смог подыскать соответствующего сравнения, потому что до сей поры не знал, что такое одиночество или скука. Даже в те черные дни, когда жена оставила его, он не ощущал себя по-настоящему несчастным: оставалась работа, которая давала ему внутреннее удовлетворение. Теперь не было больше ничего. Только малознакомые люди, с которыми вместе можно веселиться, но не делиться горем; только неуютные комнаты и воющий за окном ветер, швыряющий в стекла мокрый снег. Снег прилипал к стеклу, образуя своего рода белые жалюзи, отделяя помещение от мира и превращая его в подобие тюрьмы. Из нее, правда, в любой миг можно было бежать, однако Кундзиньш понимал, что от себя, от собственных мрачных мыслей никуда не скроешься. Они будут преследовать его, как тень, которая исчезает единственно на полуденном солнце — или же в ночной мгле.

Конечно, следовало бы принять снотворное и попробовать забыться сном. Но тогда он не сможет дождаться Руты, в двери которой оставил записку с просьбой позвонить — все равно, в котором часу. Кундзиньш вытащил ящик тумбочки и стал перебирать лежавшие в нем лекарства. В одном полиэтиленовом пакете хранились успокоительные средства, в другом — возбуждающие, те, что помогали высвобождать духовную энергию. Он проглотил таблетку и немного спустя — другую. Теперь сон не придет до самой ночи — по рассказам других Кундзиньш знал, что посещение сауны может затянуться до утра.

Что угнетало его сильнее — тоска по Руте или сожаление о потерянной диссертации? Ее ведь можно и написать заново, в конце концов все исходные данные сохранились, мозг еще не покрылся известью. Может быть, даже хорошо, что теперь он яснее видел слабые места объемистой рукописи. Вот хватит ли желания? В одиночестве — вряд ли, вдвоем — определенно!

И мысли его снова вернулись к Руте. Другой такой женщины, которая так овладела бы и его чувством, и рассудком, он больше в жизни не встретит. Это Кундзиньш понимал ясно. Рядом с Рутой он вновь обретет молодость и радость творчества. Под влиянием принятого лекарства он уже не понимал, чего ради так долго тянул и не мог осмелиться. Нынче же он признается в любви! Иначе нет смысла жить — ни с докторским дипломом в кармане, ни даже с зарплатой ученого секретаря института.

…В это время Рута Грош находилась уже в вестибюле «Магнолии», где вечерами старалась не задерживаться, так как терпеть не могла ощущение стерильности, как в операционной, вызывавшееся лампами дневного света: в ее возрасте женщина испытывает потребность в тепле всегда и везде. Однако на этот раз пребывание внизу затянулось: в первую кабину лифта она не попала, лифт по праву устроителей празднества оккупировал квартет экстрасенса, во вторую сразу же втиснулся Талимов, и, предугадывая неизбежное приглашение продолжить вечер в его комнате, Рута сочла разумным в эту кабину не садиться. Когда опустилась третья кабина, в вестибюле возник Карел Лепик, и это было так неожиданно, что она позволила створкам сомкнуться.

— Видимо, меняется давление, — счел нужным пояснить ученый старец. — На седьмом этаже у меня вдруг закружилась голова, и Майя настояла, чтобы я дальше ехал на лифте. Вызвала кабину и силой затолкала меня в эту клетку.

— А где же она сама?

— Поднимается по лестнице. Без меня она развивает куда большие обороты, так что скоро будет здесь…

— Но вы же спустились вниз!

Лепик огляделся и облегченно улыбнулся:

— И в самом деле. А то я уже стал бояться за свой вестибулярный аппарат, мне все время казалось, что проваливаюсь в преисподнюю, даже в ушах закололо!.. — Внезапно лицо его выразило озабоченность. — Господи, могу себе представить, как испугается Майя! Она у меня всегда была паникершей и сейчас уже, наверное, видит меня бездыханным в шахте лифта. А я здесь любезничаю с прелестной соседкой по столу. — Он заторопился. — Пожалуйста, если это вас не затруднит, помогите мне попасть наверх. Ключ от комнаты у меня, и она не может даже добраться до своих сердечных снадобий.

Он еще только собирался войти в лифт, как соседние дверцы распахнулись, и из лифта вышла Майя Лепик. Увидев мужа, она вздохнула и тут же принялась выговаривать ему:

— Я же видела, что ты нажал не на ту кнопку — прямо как ребенок, который не может дотянуться до нужной. Я тебе кричала, но разве ты хоть когда-нибудь слушаешь меня?

Она глядела на мужа глазами, в которых заблестели слезы, отчаяния или растроганности, Рута определить не могла, но и так было ясно, что она счастлива. Настолько счастлива, что в этот миг вряд ли следовало ехать с ними вместо того, чтобы оставить стариков наедине. Таким образом, Рута снова осталась внизу.

Хотелось ли ей быть на месте Майи Лепик, мечтала ли она о таком будущем? Так далеко ее мысли не простирались, Рута достаточно хорошо знала себя и потому не верила ни в любовь с первого взгляда, ни в долговечность своих чувств. Слишком долго она вращалась в кругах, где обоюдное восхищение потоком ассоциаций Феллини или цветовыми эффектами Антониони считали вполне достаточным поводом для того, чтобы провести ночь вместе. Правда, неприкрытые предложения Талимова все же вызывали у нее отвращение. Может быть, из-за ее снобизма, а может быть, потому, что смерть отца выбила почву из-под ее ног и заставила по-новому взглянуть на жизнь… Так или иначе, сейчас стеснительность и робкие проявления симпатии Кундзиньша были единственным светлым лучом, как бы маяком, в том мраке, в который ее душа стала погружаться еще в бане; как бы надежной гаванью, в которой после всех неудачных путешествий можно бросить якорь и обрести убежище.

Рута вошла наконец в лифт и нажала кнопку.

* * *

…Приблизительно в то же самое время у хозяйственного подъезда «Магнолии» остановилась кинопередвижка. Кино сегодня тут не предусматривалось, и Олег не хотел показываться перед главным входом, где его мог увидеть администратор, в чьи служебные обязанности входило, кажется, и любопытство. Еще подумает что-нибудь… Пустит слух, что Олег соскучился по Астре.

Однако после того, как киномеханик долго и безуспешно стучал в дверь кладовки, он понял, что это были бы не слухи, а абсолютная истина. Наверное, больше не было смысла скрывать это. И тут оказалось, что его тайна давно уже всем известна.

— Она ночует у матери. И ключ унесла с собой, словно бы там у нее хранились бог знает какие ценности, — сообщила администратор. — Да тебе одному там и делать нечего. Замерзнешь, как тот ямщик в степи. Видишь, что на дворе творится?

Это Олег знал хорошо. Последние километры он добирался вслепую, чуть ли не ощупью, потому что свет залепленных снегом фар едва озарял пятачок перед самыми колесами машины. Приходилось в полном смысле слова пробиваться через темноту, исполосованную летящим снегом, метр за метром преодолевая насыпанные метелью преграды. И все же он не сдался. Сейчас ему казалось, что самое важное — это увидеть Астру, выяснить, почему она тогда ушла, не дождавшись конца сеанса. Обычно девушка оставалась до последней минуты, помогала погрузить в машину коробки с лентами, приводила в порядок зал и лишь после того прощалась, напоследок даря многообещающий поцелуй. Неужели тот долговязый милиционер шепнул-таки Астре, что Олег ночевал у Джозефины? Если так, то лучше было бы, конечно, переждать, пока схлынет волна ревности. Но ждать он почему-то больше не мог, и казалось, что если он сегодня же не встретится с девушкой, мир погибнет. Именно прошлой ночью он по-настоящему осознал, что любит Астру, и как много значит для него исполненный доверия взгляд девушки и ее нежные губы. Неужели же один легкомысленный шаг разрушит всю их общность, ради которой он в эту минуту был готов отказаться от всех воспевавшихся им раньше достоинств свободной любви? И Олег так упрямо гнал машину по скользкому шоссе, как будто риск, какому он подвергал свою жизнь, мог свести на нет его вину.

И вот оказалось, что в конце пути его не ждал никто. Уязвленное самолюбие заставило Олега распахнуть дверь в бар. За стойкой хозяйничал Калниетис, все остальное было как прежде — за столиками, скрываясь в облаках табачного дыма, сидели посетители и возбужденно обсуждали проблемы, нуждавшиеся в гораздо более серьезном разрешении.

— Мороженого, — буркнул он. По шарику каждого сорта.

Олег любил мороженое и не стеснялся публично признаться в этом. Курить ему не позволяла специфика профессии, выпивал он лишь по большим праздникам, почему же не позволить себе такой слабости? Если у кого-то возникает сомнение в его мужском характере — что же, пусть выходит один на один. И Олег вызывающе повел взглядом, однако никто не обращал на него внимания.

Понемногу в нем созрело решение поехать к Астре. Почему он не может показаться на глаза ее матери, чем он ее обидел? Если богобоязненная женщина иначе не согласится, Олег поведет ее дочь и к алтарю, ему не жалко… В согласии Астры он не сомневался, он ведь уже преодолел себя и готов был сказать те три простых слова, от которых до сих пор уклонялся как от старомодных и слащавых — «я тебя люблю». И Олег, решившись, вскочил на ноги.

Отношения Гунты и Александра, напротив, зашли в тупик. Правда, Войткус еще только подсознательно ощущал это, поскольку рассудок его был сейчас занят куда более существенной проблемой: как добиться признания завскладом Ольги Гринберг, в чьей преступной деятельности он более не сомневался. Гунта же со свойственной женщинам интуицией уже поняла, что их характеры диаметрально противоположны и взгляды на жизнь не совпадают ни в одном пункте. Лучше сделать из этого вывод сейчас, чем после свадьбы, когда это несоответствие будет проявляться на каждом шагу, даже в таких незначительных вопросах, как покупка мебели иди выбор обоев. В этом отношении время, проведенное в «Магнолии», дало недвусмысленные результаты. Хотя сердце все равно болело.

Почему? Чтобы выяснить это, Гунта решила прогуляться по излюбленному маршруту до маяка и обратно. Что с того, что сгущавшиеся тучи предостерегали от далеких прогулок и что порывы ветра с моря неудержимо лохматили волосы? В ее душе бушевала гораздо более жестокая буря: неужели она на самом деле не любит Сашу, если сейчас может так хладнокровно взвешивать все «за» и «против» своего будущего? Были ведь горячие поцелуи, взволнованный шепот, та близость между женщиной и мужчиной, которую принято считать высшим подтверждением любви… Способна ли она вообще полюбить кого-нибудь по-настоящему, если так легко отказывается от всего? Наверное, все же способна, если решила прекратить отношения с Сашей, поняв, что они не приведут к счастливой семейной жизни…

В этом Гунта окончательно убедилась совсем недавно, когда они шли на ужин — как обычно, держась за руки. В вестибюле собралось несколько местных жителей, укрывшихся здесь от плохой погоды и предлагавших, как и кое-кто из работниц дома отдыха, свои изделия. Гунта даже не посмотрела в ту сторону, но Войткус не преминул прочитать очередную проповедь и, забрав высокую ноту, обвинить обывателей в потворстве спекуляции. «Но они же не воруют, продают то, что сами сделали, кому от этого плохо?» — не согласилась Гунта. «Продают без разрешения худсовета и без ведома финотдела. Это просто вредительство!» — «Не все ли равно?» — «Равнодушие — первый признак падения», — заявил Войткус.

Но сейчас Гунте было уже все равно. Завтра она уедет отсюда и оставшуюся неделю отпуска проведет в деревне, у бабушки. А потом возвратится в Лиепаю или поедет к новому месту службы — в Ригу, какую-нибудь Индру или в Айнажи, все-едино. Лишь бы не пришлось работать в одном отделе с Сашей, этого она не выдержит!

Слезы мешались со снежинками, которые ветер швырял в лицо. Чем смыть горечь сегодняшнего дня?

Она пересекла вестибюль и открыла дверь в бар.

Войткус все еще находился в продуктовом складе. Он понимал, конечно, что не имеет полномочий задерживать после работы, и еще менее — допрашивать завскладом, но ему нужна была ясность. И — как ни Странно — Гринберг не протестовала, хотя не хуже его самого знала, что у инспектора нет даже официального указания, не говоря уже о санкции прокурора… Ей тоже хотелось как можно скорее ликвидировать досадное недоразумение. Уехать в Ригу — пусть хоть в полночь, зато со спокойной душой.

Полуподвальное помещение было обширным, с двумя большими окнами, которые, правда, давали немного света, потому что выходили к откосу дюны. Мешки с крупой, мукой, изюмом и сухофруктами, ящики с банками самых разных овощных консервов, закрома с картофелем и морковью, штабеля пачек соли и сахара, куча коробок с макаронами, пирамида емкостей с приправами, пестрые ряды бутылок. Но главное богатство хранилось за железными дверями, что вели в холодильник: мясо и колбасы, масло и сыр, а также деликатесы, подававшиеся на стол по большим праздникам.

Здесь, по мысли Войткуса, и находился центр всех махинаций, тут надо было искать ключ к раскрытию нарушений закона. Нельзя до последней горсти установить, сколько израсходовано манки или перловки, вычислить, сколько маслин было вложено в супы или сколько яиц вбито в муку для оладий. Зато каждый килограмм мяса или масла должен быть отражен в документации, потому что ежедневные нормы их расхода были строго определены. В инструкции записано, сколько граммов жиров полагается каждому отдыхающему на завтрак, обед, ужин. И не менее точно можно высчитать, сколько можно украсть, манипулируя с весами. Однако самый значительный «левый» остаток, безусловно, создавали продукты, которые можно было списать на еще не приехавшего или досрочно уехавшего — одним словом, на счет Отсутствующих лиц. Эти продукты вообще не попадали на кухню, но отправлялись прямиком на черный рынок.

Как и всякий молодой работник милиции, Александр Войткус мечтал работать в отделе по борьбе с наиболее опасными преступниками, задерживать убийц и грабителей, насильников и автомобильных воров. Казалось, именно там понадобится концентрация всех сил души, знаний психологии, способности аналитика. Но со временем он понял, что не менее опасны и расхитители государственных средств, действующие хладнокровно, по заранее разработанным планам, а не в состоянии аффекта, во власти болезненных или низких побуждений. Уличить их порой бывало еще труднее, потому что для этого нужно было знать не только основы криминалистики, но и тонкости народнохозяйственной жизни — начиная с бухгалтерии и кончая инвентаризационной системой.

Работа, какой бы она ни была неприятной, остается работой, и ее следует делать по возможности лучше: если уж взялся за плуг, то не оглядывайся назад. С годами старший инспектор Войткус приобрел известность крупного специалиста, и ему доверяли самые сложные задания, в том числе и до такой степени запутанные, что искать там какие-либо доказательства казалось безнадежным. И свою прославленную настойчивость он старался использовать и сегодня.

— Скажите, по каким принципам вы выписываете, вернее — выдаете продукты?

— Согласно численному составу, который накануне получаю в дирекции, — без запинки, словно выученное стихотворение, уже не в первый раз повторила Ольга Гринберг. — И в соответствии с меню…

— Следовательно, вы знали, что сегодня около половины отдыхающих поедут на экскурсию в Ригу и к обеду не вернутся?

— Такие мелочи не калькулируются. В последний момент многие отказываются ехать, а бывает, ломается машина и поездка вообще отменяется.

— Правильно. Но сегодня ее не отменили. Куда девались продукты, которых не съели экскурсанты?

Гринберг пожала плечами, как бы показывая, что подобные мелочи ее не интересуют.

— Откуда мне знать? Закуски и десерт, наверное, оставили на столах — чтобы съели на полдник, если проголодаются в Риге. Остальное пошло в общий котел: официанткам, судомойкам, мало ли кому.

— Но ведь можно было и рискнуть и оставить соответствующее количество продуктов на складе, — не отставал Войткус. — Набралось бы как-никак пять килограммов мяса без костей, дюжина яиц, килограмм масла, если не ошибаюсь… Не говоря уже о прочих продуктах, о сладком. А после работы все это отправить в Ригу… Об ужине я ничего не говорю, предусмотреть поход в баню вы не могли.

— Да что вы привязались? — наконец возмутилась Гринберг. — Продукты я отпускаю на кухню под расписку, а остальное — не моя печаль. Ни то, сколько хлеба они там кладут в котлеты, ни то, сколько жиров попадает в щи.

— Конечно, без соучастия шеф-поварихи вам не обойтись, — согласился Войткус. — Наверное, приходится платить подать и директору, но при ваших оборотах это мелочь… Ладно, не будем больше говорить о сегодняшних делах, и о диссертации Кундзинына тоже не будем, мне и так ясно, что это не ваше амплуа. Но может быть, она заинтересовала вашего супруга?..

Фраза так и осталась висеть в воздухе. Как бы не понимая, о чем говорит инспектор, Гринберг молчала, словно сберегая свой мелодичный голос для более удобного случая. И Войткусу пришлось повернуть допрос в новое русло.

— Начнем другую песню. На дорогу из Риги сюда и обратно ваша семейная «Волга» расходует примерно двадцать пять литров бензина, в неделю это в денежном выражении составит рублей шестьдесят. Выходит, что обеих ваших зарплат не хватает даже на транспортные расходы. Поскольку ваш муж, как известно, тоже получает не тысячи. Как же вы сводите концы с концами? — поинтересовался Войткус и сам же почувствовал, что выстрел пропал впустую.

— А это, простите за откровенность, не ваше дело, — Гринберг выпрямилась, и показалось даже, что она вот-вот набросится на инспектора, — Может быть, я работаю здесь из патриотических побуждений и ежемесячно продаю унаследованные от матери бриллианты, чтобы не приходилось трястись в автобусе… Лучше бы вы не задавали таких глупых вопросов, а попросили, чтобы мне установили персональную прибавку, тогда ваша совесть была бы спокойной.

«Так мы далеко не уедем, надо возвращаться на землю, где можно оперировать фактами, а не предположениями». И Войткус раскрыл свой блокнот.

— Извините, если я затронул ваши священные чувства. Любовь, как я в этом убеждаюсь, действительно не признает материальных препятствий… У меня тут сделано несколько выписок из книги регистрации отдыхающих, и из них следует, что в дни заездов дом практически пустует. Исходя из продуктового номинала, ежемесячно возникает возможность сэкономить или — простите за откровенность — положить в карман сумму, которая превышает ваш оклад в…

— Не продолжайте! — прервала его Гринберг. — Мне эта цифра тоже долго не давала покоя. Но потом я разделила ее на количество обслуживающего персонала, и получилась мелочь… Ну, пусть хоть раз в месяц поедят по-человечески… И все же вы правы — что-то тут не так. Не выписывать продукты я не имею права, я же должна отчитываться по датам, указанным в путевках. И в то же время продуктов жаль. Сэкономить-то нетрудно, а как их потом использовать? Вот подумайте вместе с директором, не восстановить ли старую традицию — выдавать каждому отъезжающему дорожный паек. Моего ума тут не хватает.

В то, что ее ума не хватает, Войткус не верил, однако и доказательств у него не было. Словно шестым чувством ощутив растерянность инспектора, Гринберг перешла в контратаку:

— А не хотите ли вы недельку поработать на моем месте? Тогда и увидите: приходится прыгать, как ершу на сковородке. Я как заведенные часы: с утра до вечера лишь о том думаю, как выполнить заказы отдыхающих. Наше меню ведь с выбором. Планируется, что рыбу по-польски потребует каждый пятый отдыхающий, и вдруг выясняется, что ее захотели почти все. Оля, давай судака! А где я его возьму, об этом никто не думает. Можно, конечно, на базе обменять на мясо и отказаться от компенсации за разницу в ценах… Но вы уже познакомились с нашим главбухом, так что комментарии, как говорится, излишни… И все же я работала бы здесь до пенсии, если бы не эти вечные обвинения и подозрения: раз ты завскладом, то определенно жульничаешь, если за тобой приезжает муж, то не без выгоды для себя… Вот и вы не верите, что он меня просто жалеет… Да что я так много: спросите самого Раймонда!

И действительно, на площадке за окном затормозила антрацитово-черная «Волга» и мигнула огнями дальнего света. Затем мотор умолк, глухо стукнула дверца машины, и через несколько секунд вошел, не постучав, муж заведующей — среднего роста человек лет пятидесяти с гладко зачесанными темными волосами и чисто выбритым лицом, чьи маловыразительные черты привлекали внимание уже одним тем, что не говорили ничего о его характере. Протирая запотевшие очки, Гринберг не заметил, что жена тут не одна, и не счел нужным даже поздороваться.

— В такую собачью погоду выезжать из гаража не окупается, я два раза чуть не угодил в кювет. Спасибо новой резине, что привез тот полоумный морячок. А ты еще деньги жалела…

— Может, заодно изложишь товарищу и свою биографию? — Ольге удалось наконец остановить монолог мужа. — Инспектор милиции будет тебе очень благодарен.

— Вы из Риги? Тогда можем поболтать по дороге, — не смутился Гринберг. — А сейчас нельзя терять ни минуты — если подморозит, я за ваши жизни не смогу поручиться.

— Следовательно, у меня нет морального права отнимать у вас время, — Войткус сразу понял, что имеет дело с хитрым противником. — Все зависит от ваших ответов. Чем они будут содержательнее, тем быстрее мы закончим. Итак: что вы каждый вечер везете из «Магнолии» в Ригу?

— Самое ценное мое достояние: жену.

— А я слышал, что вы вовсе не такой уж идеальный супруг. Даже подали заявление о расторжении брака…

— Именно поэтому. Она ведь имеет право на половину имущества, — с издевкой ухмыльнулся Гринберг.

— И по пути в Ригу вы никуда не заезжаете?

— В вашем вопросе запрограммирован ответ, который вы сами хорошо знаете. Когда удается вырваться пораньше, всегда останавливаемся на базе или в колхозе. Откуда, как вы думаете, на вашем столе огурчики и салат из зеленого лука? Не была бы Ольга такой проворной, отдыхающие давно уж заболели бы авитаминозом. А за спасибо никто ничего не даст. Везде приходится что-то оставить — хотя бы коробочку конфет или букет цветов.

— Понятно. — И Войткус неожиданно сменил тему разговора. — Вы не скажете, во сколько вчера выехали в Ригу?

— Около четырех. В половине пятого были уже у председателя «Рассвета». Он, если потребуется, подтвердит.

— Не нужно — я с ним уже разговаривал. И услыхал, что из правления колхоза вы направились не в Ригу, а снова свернули на Приежциемс. Может быть, скажете, что вы такого забыли в «Магнолии»?

— Я? — Гринберг счел наилучшим выходом не запираться. — Я никогда ничего не забываю. Жена — да, она может и голову потерять, — он пытался обратить разговор в дешевую шутку. — На этот раз, к счастью, то была только сумочка со всеми накладными…

— И из-за нее вы задержались здесь чуть ли не до полуночи…

— От таких забот, сами понимаете… — Он почесал подбородок. — Но я — ни капли, за рулем никогда не пью. Да и не было так поздно.

— Буфетчица может рассказать, во сколько вы ушли.

— Ну что вы! — вмешалась в разговор Ольга. — Мы не так богаты, чтобы пить с ее наценками. Для несчастных случаев у меня есть свой резерв. Экспортный вариант. Если бы Раймонд так не спешил, я бы вас охотно…

— Полностью исключено. — Войткус снова обратился к мужу Ольги. — Так где же вы заметили секретную диссертацию?

— Впервые слышу. Чужие секреты волнуют только баб.

— Так уж и в глаза не видали? Такая картонная папка, завязанная белой тесьмой…

— К сожалению, могу сказать только «нет». Охотно услужил бы, но на сей раз это не в моих силах.

— Ну, и на том спасибо. Если все же вспомните что-нибудь, обязательно дайте знать. Меня зовут Александр Войткус, и я буду здесь еще целую неделю. Счастливого пути!

Попрощавшись затем с Ольгой, он направился в бар.

— Этот роковой Раймондо, как говорится, не первый раз женат. Поэтому важно было создать впечатление, что разговор о продуктах был лишь маневром, чтобы отвлечь его внимание от главного: от диссертации.

— Но она же и на самом деле — главное, — не понял Зайцис. — Чего же ты добился?

— Что он не станет запутывать следы и не предупредит Игауниса, который после этого мог бы и не возвратиться из отпуска. А без директора картина будет неполной.

— Ты думаешь, что директор… — усомнился Приедитис. — Тогда получается, что вообще никому нельзя верить.

— Может быть, он использовал служебное положение — существует такая формулировка… Или преступная халатность… Ревизия покажет. А куда девался Находко? За ужином я его не видел.

— Между прочим, твоей Гунты тоже нет, — произнес Зайцис трагическим голосом.

— Наверное, снова гуляет, она на свежем воздухе просто помешалась, — безразлично пожал плечами Войткус.

— Сам ты помешанный! — не выдержал Имант. — Ты посмотри, что на улице делается!

— Думаешь, надо идти на поиски? — и Войткус неохотно встал.

— Можешь не стараться, — удержат его Приедитис. — Она уехала. Совсем. С Жозите, которая доставила сюда нашего сердцееда Мурьяна. Просила передать, чтобы ты ее не искал. И чтобы не поминал лихом. А если хочешь знать, что она о тебе думает, на, выпей кофе. Это она не допила.

Войткус машинально протянул руку, но к чашке не прикоснулся. Конечно, в последние месяцы постоянное присутствие Гунты, непрестанное стремление будоражить и подталкивать его, к месту и не к месту подавать советы и руководящие указания — все это порой доводило его до белого каления, и тогда хотелось громко завыть, стукнуть кулаком по столу, спрятаться, удрать на край света, чтобы вернуть себе свободу действий и самоуважение. Аргументы Гунты, всегда предварявшиеся дополнительным предложением: «Если ты меня любишь…», со временем стали вызывать в нем сомнение в крепости ее любви и в том — стоило ли из-за нее нести все эти бесконечные жертвы… Даже и сейчас Войткус не мог разобраться, что в нем преобладало: чувство облегчения или боль? Было лишь оскорбленное самолюбие и пустота. Да еще сожаление о том, что этот решающий шаг предпринял не он, тогда, может быть, удалось бы сохранить дружеские отношения. Ничего, заживет и это — мало ли друзей вокруг?

— Слушай, Саша, — с запинкой проговорил Зайцис, — мы тут с Гунтой уже сходили к ее дядюшке… Если и ты не станешь возражать, вместо Гунты приедет Марута с Андрисом, и мы оставшуюся неделю проведем вместе. А ты перешел бы в мою комнату и жил бы как кум королю, без помех изучал бы свои складские бумаги.

Наверное, последних слов говорить не следовало, потому что все сразу вспомнили о бесследно исчезнувшей докторской диссертации. Прошел целый день, удалось нащупать множество нарушений, разорвались, казалось бы, прочные отношения и возникли новые, выкристаллизовавшиеся, свежие представления, проверены четыре гипотезы, каждая из которых зашла в тупик. И оставалось только надеяться, что вскоре вернется Находко и объявит, что его научный метод привел к успеху.

В противном случае придётся признать свое поражение и просить помощи опытного криминалиста, профессора Григория Березинера.

Эндшпиль

Капитан Находко считал себя закаленным, прошедшим сквозь огонь и воду розыскником, которого ничто не в состоянии смутить, лишить равновесия. Однако в последнее время он убедился, что еще способен на переживания. Перед каждым государственным экзаменом он волновался, как салажонок, и едва сдержал радостные слезы, когда начальник минской Высшей милицейской школы вручил ему диплом и значок; он заказал даже дубликат значка, чтобы можно было носить его и на гражданском костюме. Сейчас, сидя в одиночестве в своей комнате, он терзался угрызениями совести. Его товарищи играли в индейцев, вышедших на тропу войны, искали следы, проводили допросы, а может, кто знает, и обыски, по уши погрузились в процесс розыска, увлеченно выдвигали различные версии. И только он отказался участвовать в этой самодеятельности. А почему? Товарищи ведь просили его взять на себя руководство. Неужели он почувствовал себя слишком старым для таких самопроизвольных действий, не подпадавших ни под какие инструкции? Неужели в тридцать четыре года превратился в формалиста и бюрократа? Что это — возрастное явление? Да нет — его отец непременно поддержал бы затею Гунты, хотя давно уже получает полковничью пенсию, позволяющую ему жить сложа руки. Леонид Находко-старший не увлекался ни садоводством, ни рыбалкой, ни другими доходными занятиями, переименованными в активный отдых. В конце войны он участвовал в освобождении районного центра, а сейчас там же исполнял обязанности начальника штаба добровольной народной дружины, хорошо сочетавшиеся с хронической бессонницей, но еще лучше — с его молодым энтузиазмом.

Так же, как и его отец, Леонид-младший не признавал неумных утверждений относительно того, что большие события не затрагивают маленьких городов, но верил морскому правилу: шторм на мелководье намного опасней, чем в открытом море. И сильно надеялся, что сын — ну да, обязательно сын, рождение которого ожидалось в конце лета, так же полюбит тихий провинциальный городок со всей его кажущейся сонливостью.

Капитан милиции Находко с самого начала отрицательно относился к «Магнолии» и всему, что было связано со строительством и эксплуатацией крупного курортного комплекса. Разумеется, было бы близорукостью отрицать те блага, которые комплекс принес экономике района. Прежде всего, дом отдыха предоставил рабочие места тем жителям рыбацких поселков, которые не были заняты на лове и обработке рыбы. Однако капитан не соглашался с официальной точкой зрения, гласившей, что новая обстановка приведет к укреплению семьи. Деньги, заработанные в доме отдыха, не пополняли общий бюджет, но расходовались на нужды, возросшие под влиянием московских и рижских мод. Даже копаться в огороде местные девицы теперь желали лишь в фирменных джинсах и рубашках сафари. А какой мужчина мог удержаться от соблазна отведать консервированного финского пива, продававшегося в баре по полтора рубля банка?

Раньше он ни за что не поверил бы, что в районе может пропасть какой-либо секретный документ. Большинство жителей вообще не знало, что это такое — диссертация. В этом отношении Приедитис прав: виновника надо искать среди ближайшего окружения потерпевшего — между отдыхающими и людьми, связанными с «Магнолией».

К сожалению, полученные до сих пор результаты свидетельствовали о том, что он ухватился не за тот конец. Ученые — не дети, не понимающие, что у лжи короткие ноги. Если кто-либо из них — рижский аспирант Вецмейстарс или какой-нибудь сотрудник московского института — присвоил бы диссертацию в надежде использовать ее положения в своей работе, плагиат вскоре неизбежно обнаружился бы. Не менее абсурдным выглядел вариант, согласно которому в деле был замешан кто-то из шахтеров либо один из заглядывавших в «Магнолию» людей — киномеханик, рыбак, проезжий автомобилист. Существует, правда, поговорка, что в хорошем хозяйстве все пригодится. Но не исписанная бумага, это в первые послевоенные годы она пошла бы на кульки для черники иди малины. В наши дни на рынке скорее увидишь перфоленты от ЭВМ. По таким же причинам отпадал и персонал дома — нет смысла, нет материального стимула… «Возможен ли другой мотив? — размышлял Находко. — Психологический, личный? Может быть, месть? Или скверная шутка из числа так называемых розыгрышей? Но даже самовлюбленный Талимов не стал бы так долго мучить коллегу. А циник профессор Вобликов? Он ведь считается только с самим собой и каждый раз, увидев в зеркале свое отражение, раскланивается с ним, в каждом разговоре оставляет за собой не просто последнее слово, а, самое малое, последние пятьдесят». Находко не завидовал тени профессора, вынужденный постоянно находиться в его обществе. Однако профессор давно уже достиг той высоты, с которой чужие достижения не воспринимаются более с завистью. Притянутой за волосы показалась и фантастическая гипотеза, по которой диссертация была уничтожена, чтобы отнять у Кундзиньша возможность занять высокий пост, на который претендовал другой кандидат. Нет, это все бредовые сны, не более.

Оставалось предположить, что здесь все же орудовал посторонний — преступник, тщательно спланировавший похищение, а вовсе не увидевший случайно диссертацию и присвоивший ее, чтобы не упускать случая. Такой не станет полагаться на импровизацию, не будет рассчитывать на то, что Кундзиньш где-нибудь забудет рукопись или оставит дверь незапертой. Такой заранее изучит возможности проникновения в комнату. Сам или через подручного выяснит, что Кундзиньш ежевечерне принимает снотворное и спит при открытом окне. Вот единственный надежный путь, по которому можно добраться до диссертации — если она действительно стоит такого риска.

Находко встал и вышел на балкон. Вовсе не нужно быть альпинистом, чтобы по пожарной лестнице взобраться на одиннадцатый этаж, при желании он и сам с этим справился бы. Версия казалась все более убедительной, надо было только еще убедиться в том, что и со стороны Кундзиньша растут такие же ветвистые сосны, которые могли облегчить первые шаги подъема. И вслед за этой мыслью возникла навязчивая идея испробовать самому, насколько сделанный им теоретический вывод реален, провести следственный эксперимент своего рода. Не зря же он утром предложил свои услуги в качестве эксперта.

На этот раз Кундзиньш отворил после первого же стука, но, узнав Находко, помрачнел.

— Пришли порадовать доброй вестью? — спросил он до странности равнодушно, даже не пытаясь скрыть разочарование.

— Цель науки — выяснение истины, если не ошибаюсь, — к своей цели Находко приближался по спирали. — Хочу, если у вас нет возражений, проверить одну версию… Прошлой ночью вы спали крепко?

Кундзиньш скривился, видимо, воспоминание было не из приятных.

— Обычно я сплю очень чутко. Даже со снотворным просыпаюсь, самое малое, раз в ночь. Но вчера были особые обстоятельства…

— Понятно. Значит, не исключено, что кто-то проник в комнату и унес рукопись, которую вы все-таки не оставили внизу?

— Я всегда оставляю окно приотворенным. Но вы же не думаете, что кто-то спустился по трапу с вертолета? Других подступов к моему балкону нет: одиннадцатый этаж все же, не второй и не третий.

— А с соседнего балкона?

— Такая же картина — я сам утром убедился, — Кундзиньш понемногу стал проявлять интерес к разговору. — Это под силу разве что цирковому акробату со страховочным поясом…

— Значит, остается путь по вертикали. С вашего разрешения я попробую спуститься по нему и вернуться обратно.

Не услышав ответа, Находко уже собирался поднять жалюзи, которые дополнительно изолировали Кундзиньша от неуютного внешнего мира, но хозяин комнаты предупредил его движение: память живо нарисовала в его воображении то, что он видел утром на балконе Руты.

— Минутку, так можно испугать человека. Сейчас предупрежу даму, которая живет этажом ниже… — Он набрал номер телефона Руты, однако на звонок никто не откликнулся, тогда Кундзиньш положил трубку и отошел в сторону. — Прошу вас! Только имейте в виду: если что-то случится, я не стану бросаться за вами.

Пластмассовая занавесь поднялась с тихим шорохом, в отворенную дверь влетели снежинки, которые порывистый ветер закручивал вихрем. Дверь тут же захлопнулась снова, отрезав капитана от уютного помещения, и он понял, что лишь изображал деятельность. Кому еще нужен этот дешевый театр, если не ему самому, чтобы вернуть потерянное нынче утром чувство общности с товарищами? В темноте ведь не увидишь ни отпечатков пальцев, ни других следов. Разве что не до конца закрытая крышка люка могла свидетельствовать о том, что до капитана этим путем воспользовался кто-то другой.

Он посмотрел вниз, но не увидел ничего. Метель ревела и выла, хлестала белыми полотнищами, водила хоровод вокруг дома, создавая нечто, похожее на заполненную точками бездну, откуда, конечно, никто не мог увидеть его. Тщетной оказалась и попытка услышать, не доносится ли из комнат какой-либо шум — в ушах стоял только стон бури, предупреждавший не пускаться в рискованное предприятие. Но еще глупее было бы вернуться — что он скажет Кундзиньшу и как посмотрит в глаза товарищам, которые ждут от него хоть какой-то помощи?

Находко заставил себя разжать закоченевшие пальцы, судорожно вцепившиеся в перила, и, ухватившись за железную скобу, поднял обжигающе-холодную крышку люка. Она повернулась на петлях легко, словно ее недавно смазали. Хорошо, что он обут в кеды, еще лучше, если бы догадался прихватить и перчатки, потому что уже на первой остановке — на балконе Руты Грош — пришлось отогревать руки, засунув их под вязаный жилет.

Здесь крышка люка оказала упорное сопротивление, вселив тем в Находко некоторые сомнения. Хотя не исключено, что снизу, упершись спиной и плечами, поднять ее легче…

На девятом этаже хозяин балкона был дома. Через оранжевые гардины пробивался теплый свет, круглый абажур настольной лампы светился, как заходящее солнце, причудливо — то съеживаясь, то вырастая до предела — двигалась тень человека, которому неотвязные мысли, наверное, не позволяли усидеть на месте. Находко и тут не стал задерживаться, опасаясь потревожить погрузившегося в работу ученого. Надо думать, что он не станет выходить на балкон, иначе следы на свежем снегу заставят его думать о визите пассажира неопознанного летающего объекта. К этому времени метель улеглась, мороз усилился и в небе показалась луна.

Еще тремя этажами ниже из темной комнаты плыли звуки симфонической музыки. Находко не сразу понял, что здесь живет Приедитис и что он, по всей вероятности, забыл выключить репродуктор. Капитан так замерз, что решил прервать свое путешествие — и так уже было ясно, что физически нормально развитый мужчина может даже среди ночи воспользоваться этим путем, чтобы забраться в комнату даже на одиннадцатом этаже. Если только не окоченеет по дороге — как это произошло сейчас с самим Находко, уже готовым пренебречь всеми законами вежливости и прямо в тренировочном костюме забраться под пуховое одеяло друга, чтобы только восстановить кровообращение. Он перегнулся через перила и заметил, что значительно ниже на балконной балюстраде что-то виднелось: то ли лоскут, то ли снег, но с таким же успехом это могло оказаться и достаточно большим листком бумаги.

Впоследствии Находко не мог объяснить, какая гипнотическая сила заставила его пренебречь привлекательным убежищем и продолжать мучительный спуск.

Конкретная цель придала ему сил, и не очень большое расстояние Находко преодолел относительно быстро. Он осторожно отделил бумагу от мокрых перил, сунул в карман и пустился в обратный путь, В комнате Приедитиса Находко зажег свет и попытался разобраться в расплывшемся от влаги тексте. Как ни странно, лучше всего сохранились места перегиба бумаги, благодаря чему удалось прочитать обращение «Уваж. тов. Кундзиньш», а также цифры под неразборчивой подписью: «1105». Стоп, стоп, это ведь, кажется, номер комнаты профессора Березинера? Находко схватил телефонную трубку.

— Товарищ Кундзиньш, это беспокоит капитан Находко… Вы не помните, о чем писал вам Григорий Ильич Березинер? Может быть, сообщал, когда собирается вернуться с рыбалки?

— Мне? — непритворно изумился Кундзиньш. — Да мы даже и не знакомы как следует. В первый день он подошел к нашему столику и представился, но с тех пор мы разве что здоровались… Нет, милый друг, вы что-то перепутали. А где вы сейчас вообще — все еще между небом и землей?

— В приежциемской конторе связи!

Кундзиньш не понял сарказма и бодрым голосом, плохо сочетавшимся с его последующими словами, попрощался:

— Ну и слава богу! Потому что я хотел уже запереть балкон и идти спать.

Находко задумчиво смотрел на найденную записку, сохнувшую сейчас на пластмассовом абажуре лампы и испускавшую струйки пара. Штрихи все более приобретали фиолетовую окраску, но не желали складываться в буквы. Хотя капитан и не был уверен, что это почерк Березинера, интуиция подсказывала, что писал записку обитатель 1105-й комнаты. Какую информацию хотел он сообщить Кундзиньшу, почему не воспользовался телефоном или не передал письмо в руки адресату — дать ответ на это мог только сам профессор. Находко набрал номер Березинера, затем позвонил администратору и получил ответ, что рыболовы еще не возвращались. После мгновенного колебания он попросил разыскать Приедитиса и сказать, чтобы тот поднялся в свою комнату: продолжать ночной эксперимент у Находко не оставалось ни малейшего желания.

* * *

Когда в четыре часа с минутами раздались прерывистые сигналы электронного будильника, Григорий Березинер проклял свой характер, упрямо не желавший согласиться с тем, что в его возрасте рыбалка ранним утром вовсе не является удовольствием, а, скорее, нарушает привычный режим. Теперь до самого обеда не избавиться от головной боли… Если верить тому, что бессонница является первым признаком возраста, то профессор был еще весьма молод, потому что мог с удовольствием проспать двенадцать часов, не раскрывая глаз. Но начальник районной милиции уверял, что судак клюет только в предрассветные сумерки, и он, как последний дурак, не решился отказаться.

После холодного душа, который Березинер ненавидел хуже зубной боли, но считал единственным способом сохранить необходимую форму, на сердце немного полегчало, и когда десять минут спустя он влезал в зеленый «газик» райотдела внутренних дел, уже трудно было сказать, кто из двух седоков профессор, а кто — его бывший студент. Даже не выспавшись, он выглядел моложе своих шестидесяти семи лет — стройный, с узкой головой, коротко подстриженными седыми волосами, с пристальным взглядом за стеклами очков в белой металлической оправе. Худое лицо выдавало в нем кабинетного работника. Березинер принадлежал, безусловно, к тем людям, которые, не повышая голоса, всегда могут настоять на своем. Начальник райотдела милиции Ральф Клиншкалнс был, напротив, тучным и рано облысевшим сорокалетним человеком с одышкой, плоскостопием, потливостью в подмышках и прочими трафаретными приметами комического персонажа. Он тоже не был присяжным рыболовом, озеро с его особенностями знал только по рассказам сослуживцев, но чего только человек не сделает ради некогда обожаемого преподавателя, обладавшего связями даже на самых высоких уровнях министерства!

На озере они оказались не первыми. В комнате отдыха базы уже шевелились приехавшие еще с вечера спиннингисты: делились опытом, хвастались импортными катушками и самодельными блеснами. Когда выяснилось, что среди ночевавших есть и несколько женщин, настроение Березинера значительно улучшилось: как знать, может быть, и был свой смысл в раннем вставании… После утреннего кофе профессор окончательно примирился с судьбой. Успеется еще чувствовать себя дедушкой и ограничивать круг своих интересов проблемами кафедры — пока ранним утром кофе доставляет удовольствие и прекрасный пол волнует, ничто еще не потеряно. И правильно, что он вырвался из своей повседневности, забрался в этот уголок Латвии и сейчас готов с удочкой в руках тряхнуть стариной.

Березинер потребовал отдельную лодку. Не потому, чтобы ему очень уж хотелось грести, но казалось неудобным ехать в качестве слабосильного пассажира. К тому же общество Клиншкалнса не сулило ничего доброго — рассказы провинциальных криминалистов отличаются от рыбацких баек унылым однообразием. Зато в одиночестве профессор никогда не скучал. Догребет до ближайшего заливчика, поспит до восхода солнца, в худшем случае раз-другой забросит удочку и будет не спеша размышлять о чем захочет — и все будет хорошо.

Утро пришло незаметно — прохлада понемногу отступила, темнота шаг за шагом сдавала позиции, разными красками заиграл берег. Песни проснувшихся птиц обещали, что день будет солнечным. Эту примету Березинер усвоил, прочитав какую-то книжку для детей, и ею его познания о природе исчерпывались. Он признавал ее красоту, но если бы потребовалось опирать ее, то у него получилось бы нечто, очень похожее на протокол осмотра места происшествия.

Загнав нос лодки в камыши, он поднялся на ноги и, коротко размахнувшись, забросил удочку. Блесна упала совсем недалеко и с легким всплеском ушла под воду. Надо было вытягивать, пока она не зацепилась за что-нибудь в глубине, но и это Березинер сделал только для очистки совести. Покрутил катушку, вытер крючок, снимая с него водоросли, и забросил еще раз. Затем вновь уселся и закурил толстую гаванскую сигару — предпоследнюю из красивой коробки, преподнесенной ему дипломантами на выпускном вечере.

Да, этой зимой у него была очень приятная группа заочников — и не только потому, что общение с этими студентами пробуждало приятные воспоминания о работе в прокуратуре Латвийской ССР. Это не было сентиментальной ностальгией — то, что побудило его принять участие в совместном отдыхе, как не было и желанием еще раз «перед смертью» увидеть места, в которых прошли «лучшие годы жизни». Нет, в памяти профессора люди эти остались каждый в отдельности и все вместе, он восхищался их дружбой и взаимопомощью, всегда преодолевавшей препятствия, возникавшие из-за несходства характеров. Объяснить их сплоченность лишь наличием у всех общей цели было бы слишком примитивно. Наверное, доброжелательную атмосферу порождало что-то другое — корни, это трудно определимое понятие, заставляющее рижан, случайно встретившихся в Москве, на улице Горького, целые вечера проводить вместе в гостиничном номере, или москвичей, случайно оказавшихся вместе в другом городе, не расставаться ни на одной экскурсии. Но и это не совсем точно — в таком случае в «Магнолии» их связь распалась бы… Наверное, ответ следовало искать в его личных симпатиях к каждому из этого латвийского секстета.

Относительно Гунты все было ясно; красивые девушки Березинеру всегда нравились, и чем они бывали молчаливее, тем лучше. Конечно, Гунта была девицей достаточно сложной. За красивым личиком и невыразительным взглядом голубых глаз скрывалось вполне сформировавшееся себялюбие, сводившее любое явление и решение к одной формуле: «А мне это выгодно?» В Минске ей было выгодно дружить со всеми, в «Магнолии» она сконцентрировала усилия на Войткусе, но старалась и не испортить отношений с возможными будущими сослуживцами и начальниками. К сожалению, все женщины такого типа обычно усаживаются между двух стульев, и оставалось только надеяться, что Гунту такая судьба не постигнет.

Судя по всем признакам, Войткус все-таки сорвется с крючка. Именно ему Березинер предлагал аспирантуру — профессору импонировала настойчивость и стремление докопаться до корней каждого явления.

Но ближе всего сердцу профессора был являвшийся душой небольшого общества Имант Приедитис, разносторонее одаренный игрок, который, если требовали обстоятельства, был способен без малого на все: и вступить в философскую дискуссию, и широко гульнуть, и терпеливо ожидать в засаде появления преступника, и за компанию принять участие в туристическом переходе третьей категории трудности.

Рядом с ним Язеп Мурьян выглядел бледной тенью, его действия были лишены примет индивидуальности. Какое-то время, несомненно, можно щеголять в чужих перьях, плавать под чужим флагом, но ничего значительного таким путем не добьешься. Тогда уж легче найти общий язык с Владимиром Зайцисом, не претендующим на роль светила. Он — рядовой в лучшем смысле слова, без таких не обходится ни, одна армия; человек, на которого — зная предел его возможностей — можно смело положиться. Как и на крестьянское трудолюбие Леонида Находко и на его любовь к порядку. Никакого полета воображения, ни малейшего азарта, но зато систематический поиск по давно проверенной методике.

Мимо проскользнула лодка Клиншкалнса, Обшитые кожей уключины едва слышно поскрипывали, но в утреннем безмолвии и они прозвучали как сигнал тревоги. И действительно, белесый диск солнца уже показался из-за деревьев, а профессор все еще бездельничал и на два поднятых пальца начальника милиции не смог ответить ничем. Так недолго и совсем упустить лучшее время клева!

Березинер неохотно поднялся, расправил затекшие руки. Заныл поврежденный на теннисе локоть, и бросок вышел еще менее удачным, чем предыдущий. Быстро смотать леску, чтобы не осрамиться окончательно в глазах Клиншкалнса! Но уже при втором обороте катушки ощутимым стало сопротивление. Была бы блесна своей, он даже и пробовать не стал бы отцепить ее — перекусил бы леску, и дело с концом. Теперь же приходилось как-то отвоевывать у тростника зацепившийся крючок. Березинер поднял удилище, спиннинга повыше, ослабил леску, стал наматывать снова. Как ни удивительно, таким образом удалось отвоевать несколько метров, и тут профессор внезапно сообразил, что старается не зря, что на том конце лесы находится рыба, и, судя по ее сопротивлению, не маленькая. Стараясь припомнить, как это делалось в молодости, он разными хитрыми приемами, насквозь вспотев от волнения, подтянул добычу к самому борту. И вся его невозмутимость исчезла, стоило ему увидеть хищные челюсти щуки. Как заполучить это чудище в лодку, если у него нет даже сачка для бабочек, не говоря уже о серьезной рыбацкой снасти? Он попытался оглушить рыбу веслом, но оно, ударившись о поверхность воды, лишь обрызгало незадачливого рыбака. Можно было бы, конечно, вытащить щуку и руками, но Березинер, что греха таить, боялся прикоснуться к скользкой чешуе.

— Ральф! — крикнул он срывающимся голосом. — Погляди, какой подарок я для тебя приготовил!

У Клиншкалнса тоже не было подходящего сачка, но общими усилиями они все же прижали щуку к борту и втащили в лодку.

— Килограмма четыре, не меньше, — определил Клиншкалнс, даже не пытаясь скрыть зависть, которую среди рыболовов принято считать наивысшим признаком успеха. — Моя жена и не поверила бы, что сами поймали, обязательно спросила бы, сколько за нее взяли на рынке.

— Тогда пошабашим и отвезем ей! — обрадовался Березинер возможности закончить операцию побыстрее. — Ничего лучшего нам так или иначе не поймать.

Клиншкалнс не заставил себя упрашивать — и для него рыбалка была скорее общественной нагрузкой, чем удовольствием. Временами у него возникала даже еретическая мысль, что и одному-другому гостю это занятие тоже не доставляло особого наслаждения. Но в последнее время рыбалка и охота прочно вошли в ритуал гостеприимства, такое препровождение времени считалось более утонченным, чем угощение в сауне, и моде покорялись и хозяева, и гости самых разных рангов.

Зато на кухне Клиншкалнса оба они почувствовали себя прекрасно. Жена подполковника ранним утром уехала в Ригу, и они смогли развернуться в просторном помещении по-настоящему. Здесь кухня более походила на поварню старинного деревенского дома, чем современный цех для приготовления пищи, уставленный до тесноты модной мебелью и оснащенный капризными комбайнами, о которых мечтают все нынешние новобрачные. Ножи — и те оказались на диво острыми, и чистка щуки не доставила особых трудностей. Фаршировать ее оба не захотели — это, в конце концов, женское дело. Лучше всего просто поджарить на сковороде.

После второй рюмки оба разоблачились до нижних рубашек, и разговоры сразу же сделались куда непринужденнее, как если бы пиджаки мешали им излить душу.

— Вчера донял меня один столичный журналист, — рассказывал Клиншкалнс. — В этом году наш район посчитали лучшим в республике, и он приехал, чтобы разобраться, как мне удалось этого добиться. Я пробовал ему доказать, что это не моя заслуга — преступники поглупели, и ловить их стало легче. А он решил, что это мое заявление только свидетельствует о таком моем благородном качестве, как скромность. Совсем прижал меня, как говорится, к стене, чтобы я дал ему материал для литературного портрета. Чтобы получился полнокровный образ работника милиции с индивидуальными деталями… Наконец у меня выскочило словечко о коллекции монет, которая у меня хранится, помнишь, еще с тех времен, когда мы занимались аферами нумизматов. Чтобы разобраться в людях получше, я и сам стал тогда собирать… Видел бы ты, как он расцвел, не пожелал даже заметить, что на коробках пыль десятилетней давности. И теперь газета меня прославит как страстного нумизмата, другие полоумные станут мне писать, делиться опытом, предлагать обмен… Ну скажи — разве не безбожное вранье?

— Бывает хуже, — Березинер не пытался изображать сочувствие. — Такова уж судьба положительных героев… Знаешь, почему я не ухожу с кафедры, которая мне, честно говоря, давно надоела? Потому, что больше всего боюсь стать Никому не нужным пенсионером, потому, что не хочу терять связь со студентами, — их общество создает у меня иллюзию молодости…

— М-да, о твоих любовных похождениях до сих пор ходят легенды.

— Очень точное обозначение, потому что на самом деле в них нет ни грамма правды. И именно поэтому я их не опровергаю, к греховодникам все относятся с некоторым восхищением, — хитро усмехнулся Березинер. — Ты ведь тоже не случайно услал жену в Ригу — на случай, если мне взбредет в голову устроить здесь небольшую пирушку, разве не так?

— А чем мы будем заниматься весь день? — вопрос Клиншкалнса прозвучал несколько разочарованно. — Может, съездим в финскую баню, куда собрались твои друзья — отдыхающие?

— С таким же успехом можно было посидеть в бассейне «Магнолии»… Нет, лучше немного поспим здесь, — и Березинер широко зевнул.

* * *

— Предъявите ордер на обыск! — потребовал Приедитис, когда отпер дверь и увидел перед собой Леонида Находко, — Ты, конечно, имеешь полное право подозревать меня и Сашу, но надо соблюдать требования законности.

Это должно было прозвучать шуткой, однако чуткое ухо Находко различило в голосе друга обиженные нотки, и в свою очередь обиделся сам.

— Если бы ты не застал меня на месте преступления, так и умер бы, ни о чем не подозревая, — парировал он. — Моя отмычка следов не оставляет. Никто не мог предвидеть, что тебя вдруг принесет из бара. Забыл достать деньги из чулка, что ли?

— Администраторша предупредила, — растерянно ответил Приедитис, затем усмехнулся. — Наверное, приняла тебя за снежного человека. Что ты бродишь по дому в таком виде, словно собрался штурмовать Эльбрус и установить на его вершине районный вымпел?

— У каждого свои следственные методы, не всем же греться в сауне. Кто-то должен делать и черную работу. Вот я и решил проверить, нельзя ли забраться в номер Кундзиньша снаружи.

— Нашел подходящее время! — Приедитис с нескрываемым интересом оглядел Находко. — Что ж удивительного, что ты сдался на полдороге, я наверняка и до четвертого этажа не добрался бы.

— Да, прогулка была не из легких, — удовлетворенно подтвердил Находко и, посмотрев в окно, театрально вздрогнул.

— А стоило ли? — не веря в успех друга, без особого воодушевления поинтересовался Приедитис. — Нет, погоди рассказывать, сначала тебе надо выпить хорошего грога, не то завтра же сляжешь с воспалением легких… Поехали вниз, остальные тоже захотят услышать последние новости.

В баре было на удивление малолюдно. Не найдя лучшего способа вербовки добровольцев для объединенного хора, Скайдрите Круминя мобилизовала всех, кто не испытывал отвращения к вокалу, и заманила их в кинозал. Сейчас там шла репетиция, из-за неплотно закрытых дверей доносились звуки, вызывавшие представление скорее о цыганском романсе, чем о ливской народной песне.

— Я рекомендовал им петь по системе канона, в этом их единственное спасение, — самодовольно сообщил профессор Вобликов. — Одни начинают, затем эту же мелодию подхватывают другие, и наконец вступают третьи. Ни текста не разобрать, ни за музыкой уследить, и жюри не к чему будет придраться. Увидите, еще повысят оценку за оригинальность исполнения.

Находко не дали говорить прежде, чем он осушил до дна «лекарство от смерти», которое Калниетис приготовил по старому доброму морскому рецепту из горячего чая, лимона и изрядной толики рома. Чувствуя, как крепкое питье неожиданно ударило в голову, Находко решил быть особенно осторожным в выражениях.

— У меня такое ощущение, что диссертация Кундзиньша находится, вероятнее всего, в номере профессора Березинера…

Продолжать он не смог — гул возражений заглушил мотивировку версии. Громче всех смеялся обычно сдержанный Зайцис:

— Ну конечно, иначе зачем он поехал бы с нами! Джеймс Бонд из Минска, вот так номер!

Джозефина вчера обслуживала профессора, но ничего, кроме термоса, при нем не заметила, — сказал Мурьян. — И вы мне поверьте, глаз у нее — как рентген, видит сквозь одежду, — удовлетворенно прибавил он.

— Да, раньше Леонид до дешевых шуток не опускался, — заметил Войткус.

Находко рассердился всерьез: о нем говорили в третьем лице, как о человеке, с которым уже нет смысла спорить, ибо он одной ногой в могиле. Но он так просто из игры не выйдет!

— А что тебе, Саша, нынче говорил дядя Ян, который сознался, что утром отворял дверь в номер Кундзиньша? Что в балконную дверь выпорхнула засунутая в дверь повестка от врача, а? — Дождавшись утвердительного кивка Войткуса, он продолжал: — Так вот, кажется мне, что я ее нашел. И в ней содержится приглашение зайти к профессору Березинеру, а вовсе не к врачу или в лабораторию.

— Он сказал, что ветер разметал всякие бумажки, — прибавил Войткус. — Может быть, эта записка пролежала на столе неделю…

— И этот вариант проверен. Они настолько мало знакомы, что ни о какой переписке речи быть не может.

— Ну, что ты тянешь? Скажи сразу — что же было в той записке? — предложил практичный Зайцис.

— В том-то и беда, что разобрать ничего не удалось, — сознался Находко. — Но к чему гадать, если можно проверить?

— Что же ты предлагаешь? — поинтересовался Приедитис. — Снова хочешь вломиться в чужое жилище? Через окно или для разнообразия воспользуешься дверью?

— Твое предложение принято, — и Находко встал. — Только сначала посмотрим, не оставил ли Березинер ключ у администратора.

Ключ действительно оказался в гнезде 1105 номера; он лежал там, завернутый в бумажку.

— Здесь написано, что ключ можно выдать Кундзиньшу, — с сомнением поглядел на них администратор.

— Совершенно верно. Он ждет нас наверху! — И, не давая старику опомниться, Находко схватил ключ.

В лифте они поднимались в молчании. Никто более не сомневался, что диссертация обнаружится в комнате профессора. Но каким путем она туда попала и почему? Уж не задумал ли Григорий Ильич устроить своим выпускникам дополнительный экзамен, чтобы посмотреть, как применят они теоретические знания на практике? Маловероятно, чтобы почтенный заведующий кафедрой прибегнул для такой цели к военной игре, достойной пионерского лагеря. Нет, тут должна была быть какая-то другая причина…

Капитан Находко отпер дверь, распахнул ее. В полосе света, падавшего из коридора, они увидели на столе серую папку с красной надписью «Секретно».

Через мгновение они уже стучали в дверь Кундзиньша. Но им не отворили. Внутри было темно и так тихо, словно хозяин затаил дыхание, чтобы ничем не выдать своего присутствия. Когда в ход пошли кулаки, внутри кто-то зашевелился, показалось даже, что послышался чей-то шепот, причем у Приедитиса возникло впечатление, что в одном из голосов он узнал голос Руты Грош! Наконец, Кундзиньш отозвался:

— Чем могу служить?

— Отворяйте! Диссертация нашлась! — поспешил сообщить Мурьян, словцо бы это было прежде всего его заслугой.

— Спасибо! Большое спасибо! — Кундзиньш умолк, а после паузы, словно успев получить указания, продолжил более энергично: — Могу ли попросить вас оставить ее до утра в вашей комнате?

— У вас будет надежнее… — Зайцис все еще ничего не понимал. — Неплохо было бы и проверить, не пропала ли страница-другая…

В ответ за дверью раздался капризный голос Руты:

— Имант, ты тоже тут? В таком случае прекрати, пожалуйста, эту недостойную суматоху!

— Ладно. Нашу находку можешь считать свадебным подарком.

Но ретироваться без лишнего шума им не удалось. В конце коридора отворилась другая дверь, и из нее выглянула темноволосая головка Ирины Перовой.

— Тише! — громко предупредила она. — Я только что едва убаюкала Тату. Если сейчас она проснется, то не успокоится до утра. А я слышала, что у вас потрясающие новости, расскажите!

— Только не здесь, не то сюда сбежится весь этаж, — Приедитис приложил палец к губам и, не спросив разрешения, проскользнул в комнату Ирины.

— А куда это Имант девался? — спохватился у лифта Зайцис.

— Пошел бороться за мир, — усмехнулся Войткус. — Есть такое стихотворение, в котором говорится, что если почаще смотреть на спящих детей, то третья мировая война окажется невозможной…

Дверь лифта с тихим шипением распахнулась, и из кабины вышел профессор Березинер. В телогрейке и рыбацких сапогах, с висящей через плечо спортивной сумкой, он казался существом из другого мира.

— Администратор сказал, что вы забрали мой ключ. Но не ожидал столь торжественной встречи. Не хватает разве что оркестра и девушек с цветами… — Заметив под мышкой у Находко папку с диссертацией, профессор нахмурился. — Почему вы до сих пор ее не отдали? Человек, может быть, собирался сегодня поработать…

— Знали бы вы, Григорий Ильич, сколько крови нам испортила эта самая диссертация! — не выдержал Мурьян. — Весь день только и занимались ее розыском.

— Ничего не понимаю, — покачал головой Березинер. — Я же оставил ему записку, чтобы взял в моей комнате.

— Это сразу не объяснишь… — начал было Войткус.

— Тогда идемте ко мне, поставим самовар, и за чайком вы обо всем расскажете.

— А вы — нам, — прибавил Находко.

Самовар еще даже не зашумел, когда профессор уже завершил свой рассказ. Он был предельно простым. Ожидая в баре, пока Джозефина наполнит объемистый термос, Березинер заметил забытую на столике диссертацию Кундзиньша и на всякий случай забрал ее, чтобы не пропала, — в конце концов, рукопись была государственной важности. Так и не достучавшись до Кундзиньша, он написал записку о том, что уезжает на рассвете и поэтому оставит рукопись в своей комнате, а ключ — у администратора. Коротко, ясно, логично — просто удивительно, почему такая возможность никому не пришла в голову. Но нередко бывает, что плывущее поверху не привлекает внимания ныряльщиков на глубину.

Рассказ о приключениях сыщиков занял куда больше времени. Профессор умел терпеливо слушать, так что высказаться сумели все, включая и Приедитиса, появившегося в последний миг и теперь делившегося главным образом впечатлениями от неотразимого обаяния Ирины.

— Я рад за вас, — сказал Березинер. — По-моему, сегодня каждый из вас что-то приобрел. В том числе и те, кто пока считает себя проигравшими.

— Вы говорите так, профессор, словно собираетесь любой ценой подвести события в «Магнолии» под какое-то нравоучение, — усмехнулся Приедитис. — Так сказать, это, мол, вам будет наука…

— В таком случае беру свои слова обратно, — Сразу же согласился Березинер. И все же обойтись совсем уж без назидания не смог: — Тем более потому, что из этой последипломной практики каждый из вас уже сделал свои выводы… Благодарю вас, и не обижайтесь, но после ваших сегодняшних тревог мне очень хочется спать.

Михаил Черненок

Детективные повести:

При загадочных обстоятельствах. Жестокое счастье. Последствия неустранимы

Точки пересечения

ПРИ ЗАГАДОЧНЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ

1. Убийство на пасеке

Такого заядлого грибника, как дед Лукьян Хлудневский, в Серебровке не знали со дня се основания. Несмотря на свои семьдесят с гаком, старик был еще так легок на ногу, что потягаться с ним мог не каждый из молодых. От колхозных дел Лукьян отошел «по пенсионным годам», и поскольку мать-природа здоровьем его не обделила, с наступлением грибного сезона старик почти ежедневно неутомимо сновал с берестяным туесом по серебровским колкам.

Тот сентябрьский день для Хлудневского начался неудачно. Едва дед вытащил из-под лавки туес, обычно спокойная бабка Агата заворчала:

— Угомонился бы ты, суета, с этими грибами! Девать-то их уже некуда…

— В сельпо сдадим, — бодро ответил Лукьян, — На прошлой неделе Степка Екашев с сыном полста рублей отхватили за малосольные груздочки.

— То Екашев! У Степана копейка меж пальцев не проскочит, не то что у тебя, простофили! Вчера-ить полнехонький туес по деревне задарма расфукал, а ныне опять навостряешься…

— Не задарма — за спасибо. Зачем, старая, нам деньги? Пенсии хватает.

Бабка Агата сердито принялась мыть в чугуне картошку. Опасаясь, как бы старуха и его не втравила в домашнюю работу, дед Лукьян тихонько юркнул за дверь, позабыв второпях бутылку воды, которую всегда брал с собой.

День, будто назло, выдался безветренным и жарким, словно в разгаре лета. Когда солнце подобралось к зениту, старик основательно запарился. Недалеко от Выселков, — так серебровцы называли заросший густой крапивой участок прежних крестьянских отрубов, — дед Лукьян свернул на знакомую тропку и зашагал к студеному роднику. До желанной воды оставалось рукой подать, но деду вдруг вспомнилось, что у родника обосновался цыганский табор, подрядившийся слесарничать в колхозе. Хлудневский терпеть не мог навязчивых цыган. Досадливо крякнув, старик остановился, поцарапал сивую бороду и задал кругаля к колхозной пасеке. Возможная встреча с пасечником Гринькой Репьевым, прозванным в Серебровке Баламутом, тоже не радовала деда, однако пасечник, хотя и баламут, был все-таки своим, однодеревенским — не то, что бродячие цыгане.

Сокращая путь, Хлудневский вошел в молоденький березовый колок и, поглядывая по сторонам — не попадется ли где попутно груздочек, — неожиданно увидел роящихся над ворохом прошлогоднего сушняка пчел. Это удивило. «Х-хэ, дурехи! Нашли, лентяйки, медовое место», — усмехнулся дед Лукьян. Из любопытства старик подошел к сушняку. Осторожно, чтобы не жиганула шальная пчела, стал растаскивать хворостины. Под ними оказалась пятидесятилитровая алюминиевая фляга, измазанная у крышки янтарными потеками свежего меда.

«Мать моя, мачеха! Не иначе Гринька припрятал, чтоб уворовать», — встревоженно подумал Хлудневский и, отмахиваясь от пчел, торопливо уложил хворост на место. После этого старику совсем расхотелось появляться на пасеке. «Глаза бы мои тебя не видали, баламута», — возмутился дед. Но до Серебровки предстояло топать добрых две версты, а пасека — вот она, за колком сразу. Пить хотелось — хоть помирай. И дед Лукьян все-таки решил зайти на пасеку — не узнает же Гринька, что его секрет с медовой флягой раскрыт.

Над пасечной избушкой дрожало знойное марево. Безудержно стрекотали кузнечики. Словно соревнуясь с ними, одинокая пичуга раз за разом вопрошала: «Никиту видел, видел? Никиту видел, видел?» Рядом с избушкой, уткнувшись оглоблями в густую траву, стояла телега. За ней, раскинув босые ноги, навзничь лежал Репьев. Недалеко на зеленой траве желтели крупные куски медовых сотов и валялась опрокинутая глиняная миска.

«Вот работничек царя небесного — в такую жарищу до потери сознания водки натрескался». — осуждающе подумал о Гриньке Хлудневский. Стараясь не потревожить пасечника, он поставил на землю туес с груздями и тихонько подошел к избушке, у которой, возле распахнутой настежь двери, на скамеечке стояло ведро с водой. Вода была теплой, словно парное молоко, но дед Лукьян прямо через край ведра пил ее жадными глотками, обливая сивую бороду. Утолив жажду, отдышался и вдруг почувствовал необъяснимую тревогу — показалось, будто Гринька Репьев не дышит. Старик, крадучись, подошел к нему и остолбенел — горло пасечника было глубоко перерезано, а прорванная на груди рубаха запеклась черным пятном крови.

Хлудневский никогда не отличался религиозностью, но тут чувствуя, как ноги словно приросли к земле, старательно начал креститься.

2. Осмотр места происшествия

Оперативная машина милиции круто свернула с магистрального шоссе на старую проселочную дорогу и устремилась к серебровской пасеке. Через несколько минут между березок замелькали разноцветные ульи. За ульями показалась черная от времени избушка-зимовник, возле которой, будто часовой на посту, замер низенький участковый инспектор милиции с капитанскими погонами на серой форменной рубашке. Тут же, сидя на ошкуренном бревне, хмуро курили два молодых парня в механизаторских спецовках и сутуло насупившийся рослый мужчина в черной морской фуражке с позеленевшим «крабом». Рядом с «моряком» сидел белобородый сумрачный старик.

Едва только оперативная машина остановилась, участковый решительно направился к ней, словно хотел отдать рапорт по всем правилам устава. Однако мигом выскочивший из машины щуплый, будто подросток, оперуполномоченный уголовного розыска Слава Голубев опередил его:

— Ну, что Кротов?..

— Убийство при загадочных обстоятельствах, Вячеслав Дмитриевич, — участковый показал на труп. — Огнестрельное ранение в грудь. К тому же, видать, бритвой по горлу…

Из машины тяжело вылез грузноватый районный прокурор с двумя звездами в петлицах. Протягивая участковому инспектору руку, проговорил:

— Здравствуй, Михаил Федорович. Как же ты проморгал такое?

— Здравия желаю, товарищ Белоносов, — поздоровался Кротов и стал объяснять: — Случай, полагаю, преднамеренный. Предупредить его было затруднительно, поскольку участок у меня, сами знаете, не малый, и на всей территории в летнюю пору наблюдается массовый наплыв горожан, которые…

— Считаешь, это — дело рук приезжих? — перебил прокурор.

— Непременно, товарищ Белоносов. За многолетнюю мою службу такого здесь не случалось.

— Вот, а теперь случилось.

Участковый развел руками — дескать, что поделаешь.

Выбрались из машины и остальные участники следственно-оперативной группы: белобрысый молодой следователь прокуратуры Петр Лимакин; лысоватый, преждевременно располневший хирург районной больницы Борис Медников, выполняющий обязанности судебно-медицинского эксперта; всегда хмурый эксперт-криминалист Семенов и пожилой проводник служебно-розыскной собаки сержант Онищенко со своим подопечным Барсом.

— Приступайте, — коротко сказал кинологу прокурор.

Онищенко, ослабив поводок, что-то шепнул овчарке. Шерсть па загривке Барса вздыбилась. Пригнув морду к траве, дымчато-серый пес неуверенно потоптался перед входом в избушку и сунулся к трупу. В трех шагах от него нервно заводил носом, словно принюхиваясь к босым ногам пасечника, затем изо всей силы потянул кинолога к тревожно насторожившемуся старику. Старик испуганно повалился с бревна на спину. Сидевший рядом с ним мужчина в морской фуражке быстро вскочил на ноги, как будто приготовился схватить собаку за горло.

— Товарищ Онищенко! — вскрикнул участковый. — Дед Лукьян Хлудневский обнаружил труп, а возле него — колхозный бригадир из Серебровки Витольд Михалыч Гвоздарев и ребята, приглашенные мною в качестве понятых.

Кинолог натянул поводок, опять что-то шепнул Барсу. Тот мгновенно присел и чуть слышно заскулил. Поводив мордой, вернулся к избушке, покружил вокруг телеги и размашисто бросился к березовому колку, в сторону родника. Оперуполномоченный Голубев устремился следом.

Ворвавшись в колок, Барс сунулся к сушняку, из-под которого виднелся белый бок фляги, повернул было назад, но, словно передумав, закружил на месте. Неожиданно он повеселел и потянул кинолога вдоль тропинки. Быстро миновал колок, прыжком перемахнул через прозрачный родничок и вместе с Онищенко выбежал на утоптанную поляну, где чернело широкое пепелище недавнего костра. Здесь суетливо сделал несколько восьмерок. И лег, виновато уставясь на своего хозяина.

— Управился, лучший друг человека? — спросил запыхавшийся от бега Голубев.

— Многие тут наследили, — попытался оправдать собаку Онищенко.

Голубев медленно побрел по поляне. Кругом валялись обрывки газет, окурки, пустые папиросные и сигаретные пачки, консервные жестянки, несколько бутылок из-под виноградного сока. В трех местах торчали колышки от просторных палаток.

Рядом с родником в зарослях крапивы чернели догнивающие толстые бревна, видимо, когда-то, очень давно, служившие фундаментом небольшого строения. Суглинок вокруг родника был густо затоптан босыми ребячьими ногами. В кустах лежали обломки старого тележного колеса. За кустами трава примята, словно от поляны по направлению к пасеке проехала телега.

Онищенко пустил Барса по этому следу. Обогнув колок, тележный след вывел на выкошенный неширокий луг. Здесь по отпечаткам копыт можно было предположить, что лошадь гнали во весь мах к старому тракту, проходящему от пасеки метрах в ста пятидесяти.

Возле пасеки телега вроде бы останавливалась. У этого места Барс опять занервничал и круто свернул к пасечной избушке. Не добежав метров пять до трупа, над которым склонились следователь Лимакин, судмедэксперт Медников и криминалист Семенов, он остановился, поводил носом и через реденький колок вернулся к тележному следу на выкошенном лугу. Отмахав вдоль него до старого тракта, покрутил восьмерки и точно так же, как прошлый раз на поляне у родника, прилег, высунув набок мокрый розовый язык. Голубев, пристально рассматривая поросшую травой старую дорогу, без подсказки Онищенко понял, что дальше собака ровным счетом ничего не покажет — проехавшая следом за телегой груженая автомашина широкими своими скатами, словно утюгами, пригладила колею.

Когда Голубев и Онищенко с понурым Барсом пришли к пасеке, следователь Лимакин уже набрасывал схематический план места происшествия, а эксперт-криминалист Семенов, сосредоточенно морща лоб, «колдовал» над принесенной из колка флягой, снимая с нее отпечатки ладоней и пальцев. Борис Медников, докуривая сигарету, разговаривал с прокурором. Участковый Кротов, старик Хлудневский, волею случая оказавшийся свидетелем, колхозный бригадир и понятые насупленно слушали их.

Голубев кивнул в сторону родника:

— Что за туристы там стояли?

— Табор цыганский с полмесяца обитался… — густым басом ответил бригадир Гвоздарев и, словно сам испугавшись своего голоса, смущенно кашлянул. — Дело такое — уборочная в разгаре, а слесарей у меня в бригаде не хватает. Подвернулись эти самые цыгане, предложили свои услуги. Я, конечно, с председателем колхоза Игнатом Матвеевичем Бирюковым согласовал. Тот дал «добро», ну и пристроил я цыган в механической мастерской. Работу нарядами оформлял, оплата — в конце каждой недели. Так договорились. Работали любо-дорого. Сегодня спозаранку, как всегда, в мастерскую пришли, а когда удочки смотали — ума не приложу…

— Что, и деньги, заработанные за последнюю неделю, не получили? — удивился Голубев.

— Деньги они получали в правлении колхоза, в соседней деревне Березовке, — бригадир посмотрел на старика Хлудневского. — Когда дед Лукьян сообщил мне об убийстве, я как-то сразу на цыган подумал. Позвонил из конторы в мастерскую — там их нет. Стал звонить в правление колхоза, чтобы расчет не выдавали, а мне говорят, что цыгане в Березовке не появлялись сегодня…

В разговор вмешался участковый Кротов:

— Товарищ Голубев, в ваше отсутствие по распоряжению товарища прокурора я из служебной машины связался по рации с дежурным райотдела и попросил, чтобы придержали в райцентре табор, если он там появится, поскольку на цыган подозрение падает.

— Правильно сделали, Михаил Федорович.

Прокурор, глядя на труп пасечника, сказал:

— Есть предположение, что из допотопной охотничьей берданки почти в упор стреляли. Старую латунную гильзу тридцать второго калибра нашли и два газетных пыжа.

Голубев подошел к трупу, спросил Медникова:

— А горло действительно бритвой?..

— Это уже мертвому разрезали.

— Зачем?

Медников тщательно загасил окурок, усмехнулся:

— Тебе, Слава, как сотруднику уголовного розыска, самому на этот вопрос ответить надо, а ты врача спрашиваешь.

— Со временем ответим, Боря.

Потянув за козырек. Голубев надвинул фуражку чуть не на самые глаза и подошел к распахнутой настежь двери пасечной избушки. Заглянул в нее.

В избушке у единственного оконца стоял самодельный стол с перекрещенными ножками. На нем — крупно нарезанные ломти хлеба, черный от копоти эмалированный чайник, две деревянные ложки, захватанный пальцами граненый стакан и чуть сплющенная алюминиевая кружка. За столом, в углу. Слава увидел узкую кровать с перевернутой постелью. Возле нее — опрокинутая табуретка и новые женские босоножки небольшого размера. В правом углу, сразу у двери, была сложена из кирпича примитивная низкая печь, на которой стояла прикрытая крышкой кастрюля. От печки вдоль стены выстроился ряд пустых бутылок.

Прокурор тоже заглянул в избушку. Спросил у Голубева:

— На месте табора, Вячеслав Дмитриевич, нет характерных деталей?

— Кто-то на телеге торопился в сторону райцентра, Семен Трофимович, — ответил Голубев. — Надо следователю с криминалистом основательно там поработать.

— Здесь управимся, перейдем туда.

— У цыган лошадь была?

— Бригадир говорит, была старенькая пегая монголка.

— Любопытно, куда обувь пасечника делась? Почему он босиком и никакой мужской обуви не видно?

— Вчера утром, говорят, ходил в новых кирзовых сапогах. Приезжал в Серебровку за колесом для пасечной телеги. Получил его на складе, а куда дел — тоже не известно. Телега стоит на старых колесах. Бригадир предполагает, что цыганам продал. У их телеги одно колесо совсем негодное было.

— Вполне такое возможно, за родником обломки старого колеса валяются. Что понятые о пасечнике говорят?

— В один голос с бригадиром заявляют: выпивал Репьев лишнего, но дело свое исполнял старательно.

— Он из местных жителей?

— Нет, приезжий.

— Это чьи? — показывая на женские босоножки, спросил Слава.

— Говорят, одной цыганочки из табора. Розой ее зовут, — прокурор достал из кармана пачку «Беломорканала», закурил. — Видимо, приласкал пасечник эту Розу, а у цыган на сей счет обычай суровый. Кстати, участковый такую версию выдвигает.

— Михаил Федорович! — позвал Голубев, и Кротов тотчас подошел. — У цыган было ружье?

— По моим сведениям огнестрельного оружия в таборе не имелось.

Голубев сдвинул фуражку на затылок:

— Что за табор, Михаил Федорович?..

— Собственно, две цыганских семьи, возглавляемых Козаченко Николаем Николаевичем, который имеет паспорт с временной пропиской в городе Первоуральске Свердловской области.

— Как вели себя цыгане?

— В первые дни цыганки бойко стали продавать местным женщинам губную помаду, краски для глаз да бровей, заграничные духи. Цену значительно завышали. Я побеседовал с Козаченко — спекуляция прекратилась. Одновременно состоялся разговор на предмет незаконного хранения не только огнестрельного, но и холодного оружия. Козаченко заверил, что такового в таборе не имеется. Оснований для досмотра вещей, сами понимаете, никаких не имелось. Пришлось поверить на слово.

Заговорил прокурор:

— Может, зря, Михаил Федорович, мы цыган подозреваем? Гильзу-то нашли от старой берданки. У кого из местных жителей есть такое ружье?

— Ружья системы Бердан, товарищ Белоносов, местными охотниками давно не употребляются. Теперь в моде высококлассные двуствольные бескурковки.

Подошли бригадир и следователь Лимакин.

— Извините, Семен Трофимович, — обращаясь к прокурору, сказал следователь, — надо бы избушку внутри осмотреть…

— Осматривайте, — ответил прокурор. — После этого тщательно поработайте с криминалистом на месте стоянки табора. Замерьте ширину тележной колеи, снимите отпечатки копыт лошади…

— Надо, Петя, попытаться зафиксировать рисунок протектора автомашины, которая после телеги по тракту проехала, — подсказал Голубев.

— Попробуем, — вздохнул следователь.

Прокурор повернулся к бригадиру:

— Сколько цыгане у вас заработали?

— За последнюю неделю около двухсот рублей вышло. Наряды у меня в столе лежат, можно подсчитать точно.

— О Розе какого мнения?

Бригадир махнул рукой:

— Смазливая цыганочка. Поет, пляшет, гадает, ребятам подмигивает. Вот Гриня за ней и приударил.

— Сколько же лет Репьеву было?

— Тридцать с небольшим… Мертвый он значительно старше выглядит.

— Холостяк?

— Да.

— Увлекался женщинами?

— Не сказал бы. Впервые на него какая-то дурь с этой цыганочкой нашла. Предупреждали ведь и я, и Кротов: «Не шути, Гриня, с огнем». Нет, не внял разуму. Видимо, судьба…

Помолчали. Прокурор опять спросил:

— Слушай, Гвоздарев, а из местных никто с Репьевым не мог счеты свести?

Бригадир отрицательно крутнул головой:

— Нет, за местных жителей я ручаюсь. Гриня, конечно, не ангелом был, и прозвище «Баламут» к нему не случайно прилипло. Иной раз, как выпьет, зубатился с людьми. Но из наших селян ни один человек на убийство не решится.

— А из гостей?..

— Гости в Серебровку обычно по субботам да воскресеньям наплывают, а сегодня — средина недели.

Прокурор повернулся к Голубеву:

— Будем отрабатывать версию с цыганами. Мы сейчас закончим здесь осмотр, прочешем прилегающую к пасеке местность и уедем, чтобы в райцентре допросить цыган. Тебе же, Вячеслав Дмитриевич, придется на денек остаться в Серебровке и по поручению следователя потолковать с народом.

3. Цыганская лошадь

Серебровка была обычной сибирской деревней с двумя рядами добротных бревенчатых домов, выстроенных вдоль одной ровной, как линейка, улицы. От других сел, будто оправдывая свое название, она отличалась, пожалуй, лишь особой ухоженностью. Крыши домов белели аккуратно пригнанным шифером, окна — в узорных, ярко выкрашенных наличниках. Огороженные палисадники густо заросли цветниками и малинником, а по сторонам от проезжей дороги вдоль всей улицы зеленела — такая редкая в современных селах — придорожная мурава.

Смерть пасечника вызвала у серебровцев неподдельное удивление. Все, с кем пришлось беседовать Славе Голубеву, будто сговорившись, заявляли, что врагов у Репьева в селе нет. Не без того, конечно, кое с кем из селян Гриня скандалил, но ни рукоприкладства, ни угроз никогда не было, и ему, само собой, никто мстить не собирался.

В Серебровке Репьев появился пять лет назад, освободившись из исправительно-трудовой колонии. Где он отбывал наказание и за что, серебровцы не знали. В колхозе начал работать шофером, водительское удостоверение у него было, — затем пробовал трактористом, комбайнером, куда-то уезжал из Серебровки, но быстро вернулся и упросил бригадира Гвоздарева направить его на курсы пчеловодов. Проучившись зиму в Новосибирске, прошлой весной принял колхозную пасеку. С той поры поселился в пасечной избушке. В деревню наведывался лишь за продуктами да по делу. Подвыпив, любил разыгрывать стариков и «качать права» начальству. Трезвый был замкнутый, нелюдимый и как будто стеснялся своих пьяных выходок. Несмотря на «художества», пчелиное хозяйство Репьев вел добросовестно и колхозный мед не разбазаривал, хотя на пасеку частенько подкатывались горожане. Своим же колхозникам, по распоряжению бригадира и председателя, меду не жалел. Об отношениях Репьева с цыганами никто из серебровцев ничего толком не знал, за исключением того, что Гриня «крутил любовь» с Розой.

Поздно вечером, допросив по поручению следователя около десятка сельчан, Голубев пришел в бригадную контору. В просторном коридоре с расставленными у стен стульями пожилая техничка мыла пол, а из кабинета бригадира сквозь неплотно прикрытую дверь слышалось пощелкивание конторских счетов. Гвоздарев, кивком указав на стул, подбил костяшками итог, записал полученную цифру и сказал Голубеву:

— Двести сорок один рубль тридцать четыре копейки надо было получить цыганом за прошедшую неделю.

— Такие деньги шутя не оставляют… — проговорил Слава. — Витольд Михалыч, а можно сейчас пригласить сюда кого-нибудь, кто сегодня утром начинал работу с цыганами?

— Пригласим… — бригадир посмотрел на приоткрытую дверь. — Матрена Марковна!

В кабинет заглянула техничка:

— Чо такое?..

— Сходи до Федора Степановича Половникова. Скажи, бригадир, мол, срочно в контору зовет.

— Прямо щас бежать?

— Прямо сейчас.

Когда техничка скрылась за дверью, Гвоздарев повернулся к Голубеву:

— Половников — кузнец наш. В прошлом году на пенсию вышел, а работу не бросает. По моей просьбе он как бы шефствовал над цыганами.

— Что они хоть собою представляли, эти цыгане?

— Всего их десятка два, наверное, было. Мужчины в возрасте от тридцати до сорока. Один, правда, молодой парень, лет двадцати — двадцати двух. Красивый, на гитаре, что тебе настоящий артист, играет. Старуха годов под семьдесят да два пацаненка кудрявых. Старшему Ромке лет около десяти, а другой года на три помладше. Ну, да вот Роза еще…

— Сам Козаченко как?

— Деловой мужик. Слесарь первейший и порядок в таборе держит — будь здоров! Я как-то смехом предлагал ему стать моим заместителем по дисциплинарной части. Отпетых разгильдяев у меня в бригаде, конечно, нет, но, что греха таить, дисциплинка иной раз прихрамывает. Как ни крути ни верти, а в сельском хозяйстве трудновато наладить работу по производственному принципу. У нас ведь, как страда начинается, — перекурить некогда…

Только-только Голубев и бригадир разговорились о житейских делах, в кабинет вошел кряжистый мужчина с морщинистым лбом и густой проседью в медно-рыжих, подстриженных «под горшок» волосах. Взглянув на Голубева, одетого в милицейскую форму, он смял в руках снятый с головы кожаный картуз, невнятно буркнул «Добрывечер» и, словно изваяние, застыл у порога.

— Проходи, Федор Степанович, садись, — пригласил бригадир. — Разговор к тебе есть.

— Дак, я ж ничего не знаю, — с акцентом сказал кузнец, примащиваясь на стул у самой двери.

— Откуда тебе известно, о чем разговор пойдет?

Бронзовое лицо кузнеца покраснело. Он словно растерялся и виновато кашлянул:

— Дак, по селу брехня покатилась, вроде цыгане на пасеке убийство совершили…

— И ты о цыганах ничего нам сказать не можешь?

— А чого я про них плохого скажу?..

— Нам не только плохое нужно.

— Ну, а так… цыгане есть цыгане.

— Как они сегодня с работы ушли? — спросил Голубев.

Кузнец пожал плечами:

— Дак, кто ведает, как…

Бригадир нахмурился:

— Ты не был, что ли, с утра на работе?

— Был.

— Ну, так в чем же дело, Федор Степанович? Почему откровенно не говоришь?

— Я ж ничего особого не знаю.

— Тебя про особое и не спрашивают. Вопрос простой и ясный; как цыгане сегодня ушли с работы?

Кузнец помолчал, откашлялся, словно у него першило в горле, и медленно заговорил;

— К восьми утра все десятеро под главенствованием самого Миколая Миколаича Козаченки явились в мастерскую. Не успели перекурить, Торопуня на своем самосвале подкатил. Правую фару, видать, по лихости умудрился выхлестать…

— Это шофер наш, Тропынин фамилия, а прозвище за торопливость получил, — объяснил Голубеву бригадир.

Кузнец, будто соглашаясь, кивнул:

— С Торопуниной фарой занялся сам Козаченко. Быстро управился, и цыгане всем гамузом стали домкратить списанный комбайн, на котором в прошлом годе Андрюха Барабанов работал. Хотели годные колеса с комбайна снять… Часов в десять прибег Козаченкин Ромка и во весь голос: «Батька! Кобылу угнали!» Козаченко мигом сгребся и — к табору. Совсем недолго прошло, опять Ромка прибег. Прогорготал с цыганами по-своему: «гыргыр-гыр», — и вся компания чуть не галопом подалась из мастерской. Больше я не видал их…

— Что там у них стряслось?

— Дак, если б Ромка по-русски говорил… Вот, когда первый раз про кобылу закричал, это я понял.

— В какое время Ромка первый раз прибежал?

— Глядя по солнцу, часов в десять, может, чуток позднее. Надо Торопуню спросить — тот всегда при часах.

— Это при Тропынине произошло?

— Нет, наверно, час спустя после того, как Торопуня с Андрюхой Барабановым от мастерской отъехали.

Бригадир опять пояснил Голубеву:

— Барабанов — наш механизатор. Поехал покупать себе «Ладу». Вчера утром из райпотребсоюза звонили, что очередь его подошла. — И спросил кузнеца: — Значит, Андрей с Торопуней в райцентр уехал?

— Ну, — подтвердил кузнец.

Голубев перехватил его настороженный взгляд:

— Цыгане не упоминали в разговоре пасечника Репьева?

— Этот раз нет.

— А раньше?

— Вчерашним утром пасечник в мастерскую заходил.

— Зачем?

— Чего-то с Козаченкой толковал.

— Что именно?

— Навроде про тележное колесо разговор вели. Не знаю, на чем столковались.

— Репьев предлагал колесо цыганам?

— Так навроде.

— А цыганочку Розу знаете?

— Знаю.

— Она не родня Козаченко?

— Сестра. Миколай Миколаевич в строгости ее содержит, а Роза подолом так и крутит.

Кузнец заметно успокоился, однако лицо его по-прежнему каталось напряженным. Задав еще несколько вопросов и не получив в ответ ничего существенного, Голубев закончил писать протокол и предложил кузнецу расписаться. Тот с неохотой вывел в нужных местах неразборчивые закорючки, правой рукой сделал перед грудью замысловатое движение, вроде бы перекрестился, и поспешно вышел из кабинета.

— Верующий он, что ли? — спросил Голубев бригадира.

— Есть у Федора Степановича такая слабость. Библию почти наизусть помнит, церковные посты соблюдает… — Гвоздарев усмехнулся. — Любопытная штука с религией получается. Взять, к примеру, того же Половникова. Всю сознательную жизнь при Советской власти прожил, а в бога верит. Поддался с молодости религиозной мамаше. Понимаете, даже семьи собственной не завел, бобылем живет, с домашним хозяйством один управляется. Но мужик честный до беспредельности.

— Странный какой-то… — Голубев помолчал. — Каждое слово из него клещами вытягивать надо. Кажется, что-то он недоговаривает.

— Недоговорить Федор Степанович может, но соврать — никогда, Великим грехом ложь считает. — Гвоздарев мельком взглянул иа часы: — Ого! Придется вам заночевать у меня, гостиницы в Серебровке нет.

— Я обещал Кротову. Не беспокойтесь.

— До кротовской усадьбы дальше, чем до моей.

— Разговор у меня с участковым.

— Это другое дело, — пробасил бригадир.

Серебровка, погруженная в осеннюю темень, тихо засыпала. В доме участкового светились только два окна. Кротов в старомодных очках с тонкими металлическими дужками, сидя за кухонным столом, читал газету.

— Думал, уж не придете… — сказал он Голубеву. — Семья спит, сам ужином угощать буду, — и несуетливо стал разогревать на электроплитке большую сковороду жареных окуней. — Вчера вечером березовские мальчишки подарили. Удочкой на Потеряевом озере ловят.

— Часто в Березовке бываете? — спросил Слава.

— Каждый день. Там центральная усадьба колхоза, ну и, понятно, рабочий кабинет мой там же.

— Не надоедает взад-вперед ежедневно по два километра шагать?

— Это у меня как физзарядка. При срочности — служебный мотоцикл имеется, связь к моим услугам, — Кротов показал на телефонный аппарат, стоящий на тумбочке у кухонного буфета, и неожиданно сменил тему разговора: — Какие успехи в раскрытии преступления?

— Неутешительные.

Голубев устало присел к столу и принялся пересказывать то, что узнал от серебровцев. К концу его короткого рассказа «подоспели» окуни. Ставя на стол скворчащую сковородку, Кротов заговорил:

— У Репьева в пьяном состоянии имелась порочная замашка неразумные шутки шутить. То, бывало, начнет с нехорошим смешком кому-либо угрожать, что подожжет усадьбу. То засидевшейся в гостях старухе скажет, что ее старик только что в колодец упал. То всей деревне объявит, будто у пасеки фонтан нефти из земли вырвался и там начался такой пожар, который вот-вот докатится до Серебровки и спалит всю деревню. Словом, находясь в нетрезвом состоянии, Гриня баламутил народ основательно. Имел, к тому же, в этом отношении артистические способности. Так вот, полагаю, не подшутил ли Репьев таким способом над цыганами? Серебровцы, понятно, давно раскусили его неразумные шутки и пропускали их мимо ушей: мели, мол, Емеля — твоя неделя… А цыгане по неведению могли принять за чистую монету…

Весь ужин Голубев и участковый, словно соревнуясь, высказывали друг другу самые различные версии, но ни одна из них не была убедительной. В конце концов оба решили, что утро вечера мудренее, и Кротов провел Голубева в отведенную ему для ночлега комнату.

Рядом с кроватью высилась вместительная этажерка, битком заставленная годовыми комплектами журнала «Советская милиция». У окна стоял письменный стол. На нем вразброс лежали: толстый «Комментарий к уголовно-процессуальному кодексу РСФСР», такой же пухлый том «Криминалистики», «Судебная медицина», «Гражданский кодекс РСФСР» со множеством бумажных закладок, школьный учебник русского языка и небольшой сборник стихов Александра Плитченко.

Над столом, в простенке между окнами, висела застекленная большая фотография, на которой улыбающийся молодой генерал с пятью звездами в квадратных петлицах пожимал руку совсем юному красноармейцу, чем-то похожему на Кротова. Заметив, что Голубев внимательно рассматривает фотографию. Кротов с некоторой смущенностью заговорил:

— За неделю до начала Великой Отечественной войны сфотографировано. Командующий Западного Особого военного округа поздравляет меня с выполнением боевой задачи по стрельбе на «отлично». Через сутки, как я отправил эту фотографию родителям, грянула война.

Голубев с нескрываемым уважением посмотрел на Кротова:

— С самого первого дня Отечественную начали?

— Так точно. И в последний день расписался на рейхстаге, фашистских главарей из фюрербункера выкуривал, умерщвленных геббельсовских детишек своими глазами в кроватках видел. Жуткая картина, доложу вам.

— Трудно в первые дни войны было?

На глазах Кротова внезапно навернулись слезы, однако он быстро совладал с собой:

— На войне всегда нелегко, товарищ Голубев, а для Западного округа Отечественная началась особенно трагически. Командование утеряло связь с войсками. Наш стрелковый полк, к примеру сказать, трижды попадал в окружение. Когда последний раз вырвались из кольца, в живых осталось всего около роты…

Голубев рассеянно взял со стола сборник стихов. Перелистнув несколько страничек, спросил:

— Поэзию любите?

— В райцентре недавно купил. Стихи о деревне понравились. Есть шутливые, но вроде как про нашу Серебровку написаны. Вот послушайте…

Участковый взял у Голубева сборник, полистал его и с неумелой театральностью продекламировал:

Шумно в нашем сельсовете.

Ба! Знакомые все лица.

Разлетевшиеся дети

Прилетели подкормиться…

Возвращая сборник, улыбнулся:

— Совершенно точно подмечено. По воскресным и праздничным дням молодежь из города в село, словно саранча, налетает. И мясо отсюда в город везут, и овощи разные. Родители едва-едва успевают разворачиваться.

— Из «прилетающих подкормиться» пасечник ни с кем не конфликтовал?

— Исключать такое, полагаю, нельзя, но доложу вам, серьезных конфликтов у Репьева с односельчанами не было. Пьяные его куражи близко к сердцу не принимали, напротив — потешались и только.

— Откуда Репьев здесь появился?

— После исправительно-трудовой колонии. Отбывал семилетнее наказание по статье сто двадцать пятой.

— Да?.. — удивился Голубев. — Редкая статья. Выходит, он детей воровал?

— Выходит, так. Подробностей не знаю. Пробовал вызвать Репьева на откровенность, однако Гриня под разными предлогами уклонился от разговора:

— Не отомстил ли ему кто из родителей?

— Затрудняюсь ответить… — Кротов, поджав губы, задумался и вдруг предложил: — Давайте отдохнем, товарищ Голубев, а то мы до утра будем ломать головы и все равно ничего путного не придумаем.

Заснул Слава, как всегда, быстро, но спал на редкость беспокойно: ворочался с боку на бок, бормотал что-то невнятное, всхлипывал и по-настоящему окунулся в сон лишь под самое утро. Очнулся от громкого возгласа:

— Товарищ Голубев!..

Слава открыл глаза — в дверях комнаты стоял одетый по форме Кротов.

— Цыганская лошадь нашлась, — сказал участковый.

— Где?! — вскакивая с постели, спросил Слава.

— У железнодорожного разъезда Таежный, который на полпути от Серебровки к райцентру.

— Немедленно едем туда!

Голубев, торопясь, стал одеваться.

— Лошадь уже здесь, во дворе, — Кротов, словно оправдываясь, принялся объяснять: — В шесть утра мне по телефону сообщили с разъезда, что со вчерашнего дня там бродит пегая монголка, запряженная в телегу. Я немедленно — на мотоцикл и в Таежный. Как увидел лошадку, сразу признал — цыганская. Оставил у начальника разъезда свой мотоцикл и на подводе сюда…

Голубев вместе с Кротовым вышел во двор. Лошадь, с натугой вытягивая шею из хомута, жадно срывала зубами растущую во дворе густую траву. Заложив руки за спину, бригадир Гвоздарев хмуро разглядывал на телеге бурое пятно величиною с тарелку. У передка телеги желтела кучка свежей соломы и стояла завязанная в хозяйственную сетку трехлитровая стеклянная банка, наполненная чем-то золотистым. Поздоровавшись с бригадиром, Голубев спросил:

— Это и есть цыганская лошадь?

— Она самая, — ответил бригадир и показал на левое переднее колесо. — А вот это от пасечника Репьева к цыганам перекочевало…

Голубев подошел к телеге. Бурое пятно на ней оказалось засохшей кровью.

— Было соломой прикрыто, — сказал Кротов. — Банка тоже под соломой находилась. На месте обнаружения. Я в присутствии понятых все это документально зафиксировал.

— Молодец. Что в банке?

— Натуральный мед.

— Давай-ка, Михаил Федорович, срочно приглашай еще понятых. Для гарантии сделаем с каждого пятнышка отдельные соскобы. И надо срочно укрыть телегу полиэтиленовой пленкой, чтобы сохранить все для осмотра экспертом. Есть надежная пленка?

— Так точно, в парнике имеется.

— Неси быстренько.

Закончив юридические формальности, связанные с обнаружением кровяных пятен, Голубев принялся звонить в прокуратуру. Прокурорский телефон на вызов не ответил. Не оказалось на месте и следователя Лимакина. Лишь начальник РОВД подполковник Гладышев снял трубку после первого же звонка. Обстоятельно доложив ему о лошади. Слава спросил:

— Что делать, товарищ подполковник? Прокурор и следователь на мои звонки не отвечают.

Гладышев, прежде чем ответить, вроде бы закурил. Голубев представил хмурое, с насупленными густыми бровями лицо подполковника и тут же услышал:

— Прокурор и следователь разбираются с цыганами. Вчера мы здесь притормозили этих кочевников, ну и весь табор перед прокуратурой свои шатры раскинул…

— На чем цыгане добрались до райцентра?

— Говорят, на попутной машине, а лошадь якобы у них украли… Ты поручи теперь оперативную работу Кротову, пусть он держит нас в курсе дела. А сам гони цыганскую подводу сюда. Тут и решим, чем дальше заниматься.

4. Оперативное совещание

Передав лошадь с телегой эксперту-криминалисту Семенову, Голубев зашел в свой кабинет. Вскоре позвонила секретарь-машинистка и предупредила, что в двенадцать ноль-ноль у подполковника Гладышева собираются все участники следственно-оперативной группы, выезжавшей на серебровскую пасеку. Слава занялся текущими делами и почти не заметил, как пролетело время. Когда он вошел в кабинет подполковника, там, кроме самого Гладышева, уже сидели прокурор, следователь Лимакин и судмедэксперт Борис Медников. Разговаривали, как догадался Голубев, о цыганах. Точнее, говорил Медников — остальные слушали. Сразу за Голубевым появился эксперт-криминалист Семенов с неизменной кожаной папкой. Разговор прервался. Подполковник посмотрел на часы:

— Товарищи, минут через пятнадцать к нам приезжает…

— Ревизор? — шутливо вставил Медников.

— Нет, Боря, — Гладышев улыбнулся. — Новый начальник нашего отделения уголовного розыска.

— Любопытно, кто?

— Скоро увидите, — подполковник обвел взглядом присутствующих. — Есть предложение подождать, чтобы… новый товарищ сразу включился в дело.

— Резонно. Как говаривал один замполит: «Поступило предложение принять предложение», — сказал Медников и продолжил прерванный разговор: — Так вот… Морской капитан нанял цыганскую бригаду покрасить пароход. Написал договор, выдал цыганам краску и ушел на берег. Возвращается — пароход сияет, как новенький, а цыган-бригадир ждет деньги за выполненную работу. Пошел капитан проверять сделанное. Смотрит — другой борт парохода совсем не крашен. Спрашивает цыгана: «Какие ж вам деньги, дорогие друзья? Вторую сторону ведь не красили». Цыган достает договор: «Ты, капитан, эту бумагу писал?» — «Я». — «Так читай, батенька, чего тут написано: мы, цыгане, с одной стороны, капитан парохода — с другой…»

Все засмеялись.

— Опять свежий анекдот где-то подхватил, — глядя на судмедэксперта, улыбнулся подполковник.

— Из жизни случай, — флегматично возразил Медников. — На пасеке вчера бригадир Гвоздарев рассказал. Он много лет в Морфлоте проработал.

Дверь кабинета внезапно распахнулась. Появившийся в ее проеме широкоплечий рослый капитан милиции проговорил:

— Прощу разрешения, товарищ подполковник.

— Разрешаю, — живо отозвался Гладышев и быстро представил вошедшего: — Вот и Антон Игнатьевич Бирюков — новый начальник нашего уголовного розыска.

— Антон? — словно не веря своим глазам, воскликнул Голубев. — Игнатьич! Согласился все-таки вернуться к нам?

— Как видишь…

Бирюков стал здороваться. Прокурор, придержав его руку, спросил:

— Сколько проработал в областном управлении?

— Два с лишним года.

— Уезжал туда, помнится, старшим оперуполномоченным, а вернулся начальником отделения. Заметно вырос.

— Генерал приказал вырасти.

— Ну, да не скромничай. Это ведь дело хорошее.

— Его больше месяца на повышение уговаривали, — с восторгом вставил Голубев.

Прокурор подмигнул Славе:

— Не радуйся прежде времени. Неизвестно, как с новым начальником служба пойдет.

— У нас пойдет! Не первый год друг друга знаем.

Судмедэксперт Медников, пожимая широкую ладонь Бирюкова, упрекнул:

— Впустую из-за тебя веселую историю выдал. Только бы смеяться надо, а тут ты — с корабля на бал прикатил.

— Давайте вместе посмеемся.

— Смех у нас невеселый. В Серебровке вчера пасечника убили, — сказал прокурор и, повернувшись к следователю Лимакину, вздохнул: — Что ж, Петре, рассказывай…

Лимакин открыл записную книжку. Утешительного в его рассказе было мало. Опрошенные цыгане объясняли свой внезапный отъезд из Серебровки опасением, что их могут обвинить в убийстве Репьева, который накануне отдал вожаку Козаченко колхозное колесо для телеги. Первым увидел убитого пасечника цыганенок Ромка — искал якобы угнанную неизвестно кем лошадь и забежал на пасеку.

— В это можно бы поверить, но один факт настораживает… — Лимакин задумчиво помолчал. — Кто-то очень жестоко избил цыганочку Розу, Когда я предъявил ей обнаруженные в пасечной избушке туфли, она страшно перепугалась и стала утверждать, будто Репьев угостил ее медом и предложил остаться на ночь. Роза отказалась. Тогда пасечник отобрал туфли и стал хлестать Розу кнутом. Вот тут и возникает «но»… По словам бригадира Гвоздарева, Репьев жестокостью не отличался, да и кнута у него на пасеке никакого не было…

Подполковник повернулся к судмедэксперту:

— Что показало вскрытие?

— Вот официальное заключение, — Медников протянул бланк. — Коротко могу сказать… Пасечник находился в легкой стадии алкогольного опьянения. Весь заряд дроби пришелся ему в сердечную полость и застрял там. Смерть наступила вчера между девятью и десятью часами утра, а горло перерезано примерно на полчаса позднее. Резаная рана создает впечатление, будто нанесена опасной бритвой, однако исследование показало, что сделано это остро заточенным ножом с широким и коротким лезвием.

Едва Медников замолчал, снова заговорил следователь:

— Могу добавить, что особое внимание мы уделили осмотру ступней Репьева. Они чисты. Обувь снята уже с мертвого… Из груди Репьева извлечено двадцать восемь свинцовых дробин третьего номера. Выстрел произведен из гладкоствольного оружия небольшого калибра, что так же подтверждается найденными на месте происшествия газетными пыжами и латунной гильзой. На одном из пыжей — часть фотоэтюда с подписью «Тихий вечер». Удалось установить: оба пыжа сделаны из районной газеты за девятое августа этого года. Порох для заряда был применен охотничий, дымный. Характер пороховых вкраплений в области ранения показывает: выстрелили в Репьева с расстояния не далее двух метров. При нормальной длине ружейного ствола заряд дроби на таком расстоянии практически не успевает рассеяться. В данном случае — заметное отклонение от нормы. Можно сделать предположение, что стреляли из ружья с укороченным стволом…

— Из обреза? — удивился подполковник.

— Да, что-то в этом роде.

Подполковник встретился вопросительным взглядом с экспертом-криминалистом. По привычке всегда докладывать стоя, капитан Семенов поднялся. Положил на край стола папку и сухо-официально сказал:

— Предположения следователя поддерживаю.

— Повышенное рассеивание дроби возможно и при непропорционально большом, по сравнению с дробью, заряде пороха, — заметил Бирюков.

— Правильно, — согласился Семенов. — Но в данном случае заряд пороха был небольшим.

— Что показывает дактилоскопическая экспертиза?

Прежде чем ответить, криминалист передал Бирюкову несколько увеличенных фотоснимков. Убедившись, что тот рассмотрел их, заговорил:

— На стакане из пасечной избушки обнаружены отпечатки пальцев Репьева и Розы. Есть отпечатки пасечника и на фляге с медом, которую нашли под хворостом. Однако унес ее туда не Репьев, На ручках и на самой фляге имеются отпечатки ладоней, но кому они принадлежат, пока не установлено. Отпечатков пальцев цыган на месте происшествия не обнаружено. На цыганской телеге — человеческая кровь второй группы с положительным резус-фактором. У Репьева была третья группа…

Наступило молчание. Бирюков снова принялся рассматривать фотографии. Подполковник Гладышев взял лежащую на столе пачку «Казбека», закурил. Борис Медников «стрельнул» у него папиросу. Прокурор, рассуждая вслух, сказал:

— Не ранил ли Репьев перед смертью своего убийцу…

— Чем, Семен Трофимович? — спросил следователь Лимакин. — На пасеке мы даже столового ножа не обнаружили.

— Между тем нож у пасечника был, — вдруг заметил Бирюков. Он отыскал среди снимков сфотографированный стол, где отчетливо пропечатались крупные ломти нарезанного хлеба. — Вот, Петя… Это не топором нарублено. Кроме того, как можно жить на пасеке, не имея ножа?..

— Был, конечно, у Репьева нож, — поддержал прокурор. — Вопрос в другом: куда он исчез?

Бирюков глянул на эксперта-криминалиста:

— Отпечатки следов ног на месте происшествия обнаружены?

— Трава там. Что в траве обнаружишь… — хмуро ответил Семенов и передал Бирюкову фотоснимок трехлитровой банки с медом. — Вот на этой посудине есть пальцевые отпечатки — и Репьева и еще одного человека. Кто этот человек, пока тоже не установлено.

Бирюков, отложив снимок, выбрал другую фотографию, на переднем плане которой просматривался четкий след телеги, проехавшей по жнивью, а через реденькие березки виднелась пасечная избушка. Передавая ее следователю, спросил:

— Это что, Петя?

— Можно предположить, что от этого места на пасеку прошел человек и вернулся назад. Доказательства, что это был именно убийца, нет… — Лимакин помолчал. — Такое могло произойти до убийства или после него.

— Чья телега?

— По отпечаткам копыт лошади, ширине колеи и характерным особенностям колес — телега цыганская. После нее по старому тракту проехал груженый ЗИЛ. К сожалению, зафиксировать рисунок протектора не удалось — тракт сплошь покрыт травой.

— Барса у пасеки применяли?

— Не взял Барс след.

— О пасечнике какие сведения?

— Со слов участкового, Репьев до приезда на жительство в Серебровку семь лет отбывал наказание по статье сто двадцать пятой, — вместо следователя ответил Голубев.

— Семь лет?.. Предельный срок по этой статье за пустяк не дают. Запроси-ка, Слава, подробную справку на Репьева в информационном центре УВД. И вот еще что… — Бирюков отыскал фотоснимок засохшего кровяного пятна на телеге. — Надо обзвонить все больницы и фельдшерские пункты в районе. Не обращался ли туда кто-либо с ножевым или огнестрельным ранением?

Голубев понятливо кивнул, а судмедэксперт лукаво усмехнулся:

— Вот, Славик, взял тебя новый начальник в оборот! Старается время не упустить.

Бирюков нахмурился:

— Опасаюсь, Боря, что мы его уже упустили. Лошадь обнаружена на разъезде Таежный, где в сутки останавливается больше десяти электричек, идущих в оба направления. Преступник мог воспользоваться любой из них. — Повернулся к прокурору: — Семен Трофимович, из цыган никто не исчез?

— Козаченко говорит, все на месте. Но мы ведь не знаем, сколько их было в действительности.

— А которые в колхозе работали?

— Те, что работали, все в наличии.

— О лошади что говорят?

— «Кто-то угнал»… Цыганки в то время в палатках находились, не видели, а из мальчишек слова не вытянешь… — Прокурор помолчал. — Подозрительным кажется поведение Розы. Мне она сказала, что спала в палатке, а другие цыганки говорят, будто Роза догнала табор на шоссе, когда цыгане «голосовали», останавливая попутные машины.

— Может, она просто отстала?

— Может быть, но что-то тут не то. Роза сильно запугана, без слез говорить не может…

После оперативного совещания у подполковника остались прокурор и Антон Бирюков. Все трое были невеселы. Посмотрев на Бирюкова, подполковник вздохнул:

— Видишь, Антон Игнатьевич, как приходится тебе вступать в новую должность. Будто нечистая сила подкинула это убийство! — И, словно стараясь приободрить нового начальника уголовного розыска, заговорил бодрее: — С жильем для тебя вопрос решен. Можешь прямо сейчас идти в горисполком. Возьмешь там ордер и ключ от квартиры. В новом доме…

Бирюков ладонью откинул свалившуюся на лоб волнистую прядь волос:

— Спасибо, Николай Сергеевич. Пожалуй, будет лучше, если я сейчас, не тратя времени, поеду в Серебровку. По-моему, ключик от преступления надо искать там.

— Считаешь, Голубев не справится?

— Мне легче, чем ему. В Серебровке ж мои земляки живут…

— Да! — словно вспомнил подполковник. — Ты ведь родом из Березовки, а от нее до Серебровки — сущий пустяк. Родителей попутно проведаешь. Давно у них был?

— В прошлом году.

— С отцом-то твоим, Игнатом Матвеевичем, я часто вижусь. Председательствует он в колхозе славно, на здоровье сильно не жалуется. Рассказывал, что даже дед Матвей и тот еще бодро себя чувствует. Сколько лет твоему деду?

— Как он сам говорит, давно уже со счета сбился.

— Геройский старик! — Подполковник обернулся к прокурору.

— Представляешь, в империалистическую войну всех четырех Георгиев заслужил, а за гражданскую — орден Красного Знамени имеет.

— Так ведь и Игнат Матвеевич с Отечественной вернулся полным кавалером «Славы»…

Бирюков встал. Подполковник живо спросил:

— Значит, едешь?

— Прежде переговорю с Козаченко и Розой.

— Возьми нашу машину.

— Не стоит, Николай Сергеевич, в Серебровку мне лучше на попутной добраться.

— Ну, как знаешь, — Гладышев протянул руку. — Желаю успеха.

Когда Бирюков вышел из кабинета, подполковник сказал прокурору:

— Мировой парень! В свое время я его через год после института в старшие оперативники выдвинул, и он ни одного дела не завалил.

— Голубев слабее? — спросил прокурор,

— Голубеву подсказывать надо. Вот с Бирюковым у него прекрасно получается: Бирюков — голова. Голубев — ноги.

5. Вожак и Роза

Сутулясь на стуле, Козаченко исподлобья смотрел на Бирюкова и молчал. Боковой свет из окна делил угрюмое лицо и окладистую бороду цыгана на две симметричные половины. Затененная левая сторона казалась сизовато-черной. На ней выделялся лищь выпуклый злой глаз да под ухом золотилась круглая серьга величиною с металлический рубль. Поверх атласной желтой рубахи на цыгане была замшевая черная жилетка. Брюки из зеленого вельвета с напуском на хромовые сапоги. Плечи широкие, крепкие. Руки с крапинками въевшегося металла. По паспорту цыгану было за пятьдесят, но выглядел он моложе.

— Почему нам не разрешают уехать из райцентра? — наконец хрипло выдавил Козаченко. — Мы не совершили никакого преступления…

Бирюков облокотился на стол:

— Подозрение, Николай Николаевич, на ваших людей легло.

— Подозрение — не обвинение.

— Да вас ведь и не обвиняют. Но пока обстоятельства дела выясняются, придется вам побыть в райцентре.

— Больше десяти суток ждать не будем. Не предъявите за это время обвинение — уедем.

— Думаю, что за десять суток все выяснится, — сказал Бирюков. — Вам доводилось отбывать наказание?

— Нет. Я не нарушаю закон.

— Откуда же знаете уголовно-процессуальный кодекс?

— Я старший в таборе, мне все надо знать.

— Почему, как старший, не хотите отвечать на вопросы, касающиеся убийства пасечника?

— Потому что не убивали его, Я прокурору уже отвечал…

— Неубедительно отвечали. Сами, Николай Николаевич, посудите: разве взятое у пасечника колесо может послужить поводом для обвинения цыган в убийстве? Уезжая из Серебровки, вы чего-то другого испугались… Чего?

Не отводя от Бирюкова немигающих глаз, Козаченко словно воды в рот набрал. Светлая половина лица его нервно вздрагивала, как будто ее кололи иголкой. Чтобы не играть в молчанку, Бирюков заговорил снова:

— И еще неувязка, Николай Николаевич, получается… Никто из находившихся в таборе не видел, как угнали вашу лошадь. А ведь прежде, чем угнать, лошадку запрягли в телегу…

— Ромка, сын мой, запрягал кобылу, — неожиданно сказал Козаченко. — В столовку с братом хотел съездить…

— Столовой в Серебровке нет.

— В Березовку хотел ехать. Пока братана будил — кобылу угнали.

Сказанное могло быть правдой, однако чувствовалось, что Козаченко боится запутаться в своих показаниях.

— Кто избил Розу? — спросил Бирюков.

— Гришка-пасечник.

— За что?

— Пьяный, собака, был. Кнутом хлестал.

— У него не было кнута.

Козаченко напружинился:

— Кобылу Гришка на пасеке держал… Как без кнута с кобылой?..

— Не было у Репьева кнута, Николай Николаевич.

Козаченко хотел что-то сказать, но передумал. Чуть приоткрывшись, он тут же замкнулся, как испуганная улитка. Проводив его, Бирюков снял форменный пиджак — появляться в цыганском табора в милицейской форме не имело смысла. Заглянувший в кабинет Слава Голубев спросил:

— Что толкует Козаченко?

— Ничего конкретного. У тебя какие успехи?

— Больницы обзвонил — никаких раненых за последние двое суток. Сейчас начну по фельдшерским пунктам шерстить.

— Давай, шерсти. А я попробую встретиться с Розой.

Три серых цыганских палатки пузырились за домом прокуратуры, на опушке соснового бора, рассеченного широкой лентой шоссейной дороги, уходящей из райцентра на восток. У обочины шоссе, метрах в двадцати от палаток, пустовал синенький летний павильон автобусной остановки. Бирюков подошел к павильону и присел на скамью. Будто дожидаясь автобуса, стал присматриваться к табору.

У крайней от дороги палатки старая цыганка в пестром наряде сама себе гадала на картах. Чуть подальше от нее молодой чубатый цыган медленно перебирал струны гитары. Рядом с ним худенькая цыганочка кормила грудью ребенка. За палатками двое шустрых цыганят бросались друг в друга сосновыми шишками. Старшему, видимо, надоело это. Он проводил завистливым взглядом промчавшегося по дороге мотоциклиста и вдруг направился к Бирюкову. Не дойдя метра три, остановился. Почесал одна о другую пыльные босые ноги, спросил:

— Куда едешь?

— Пока не еду — автобус жду, — ответил Антон.

— Дай пятак — на пузе и на голове спляшу.

Бирюков подмигнул:

— Сам умею плясать.

— А дым из ушей пускать умеешь?

— Нет.

— Дай сигарету — покажу.

— Рано тебе курить, — Антон достал из кармана гривенник. — Держи без пляски и курева.

— Обманываешь?

— Ну, почему обманываю?

— Бесплатно деньги отдаешь.

— Не хочешь так брать, расскажи что-нибудь или спой.

— Чего рассказать?

— Как тебя зовут, например.

— Ромкой зовут… А спеть чего?

— Цыганское, конечно.

Мальчонка живо схватил монету и, притопывая изо всей силы пятками, зачастил:

А ручеечек-ручеек,

А брала воду на чаек,

А вода замутилася,

А с милым разлучилася-а-а-а…

— Хорошая песня, — сказал Антон. — Кто тебя научил?

— Сеструха батькина, Розка.

— Пригласи ее сюда.

— Зачем?

— Чтобы она сама мне эту песню спела.

Ромка насупился:

— Нельзя.

— Почему?

— Батька в палатку ее засадил.

— За что?

— Рыжих цыганят хотела в таборе расплодить.

— Чего?..

— За медом к пасечнику повадилась, вот чего.

— А кто Розу кнутом исхлестал?

— Твое какое лело? — огрызнулся Ромка. — Давай еще деньги — сразу две песни про любовь спою.

— Лучше расскажи, кто у тебя лошадь угнал.

— Я это знаю, да?

— Расскажи, что знаешь.

— Хитрый ты…

Ромка разжал кулак, будто хотел убедиться — на месте ли монета, и внезапно со всех ног стриганул к палаткам. Бирюков пошел следом.

Вызвать из палатки Розу оказалось не так-то просто. Старая цыганка, раскладывающая карты, прикинулась, непонимающей по-русски, а чубатый гитарист отрицательно покрутил головой. Пришлось показать служебное удостоверение. Глядя в раскрытые корочки, цыган не столько читал, что там написано, сколько сверял фотографию с оригиналом. Убедившись, кто перед ним, нехотя проговорил что-то на своем языке сидящей рядом цыганке, только что прекратившей кормить ребенка. Та поднялась и вместе с ребенком скрылась в одной из палаток.

Прошло не меньше десяти минут, пока появилась Роза. Бирюков узнал ее по синякам на смуглом лице. В отличие от своих соплеменниц, одетых в крикливо-пестрые наряды с длинными юбками, Роза была в светленьком современном платье, обнажающем до колен загоревшие стройные ноги, исполосованные синяками. Густые смоляного цвета волосы были откинуты за спину. На шее — бусы из разноцветных крохотных ракушек, в ушах — клипсы-висюльки. Особенно Бирюкова заинтересовали Розины глаза. Большие, с сизоватым отливом, они были переполнены ужасом.

Едва Бирюков заговорил о пасечнике, Роза прижала маленькие ладони к ушам:

— Не знаю! Ничего не знаю!

— Вы послушайте… — начал было успокаивать Антон.

— Не буду слушать! Ничего не буду слушать!

— Кто вас так напугал?

— Кровь! Кровь! Кровь! — истерично раз за разом выкрикнула Роза и убежала к палатке.

Чубатый парень с силой ударил по струнам гитары.

— Что это с ней? — сумрачно спросил Бирюков.

Лицо цыгана нервно передернулось:

— Собака-пасечник до крови изувечил.

— За что?

— Спроси собаку!

Бирюков повернулся и зашагал к райотделу.

Слава Голубев к этому времени успел обзвонить все фельдшерские пункты, расположенные вблизи Серебровки и в райцентре. Ни в одном из них медицинскую помощь подозрительному раненому не оказывали.

Решив немедленно ехать в Серебровку, Антон надел форменный пиджак и фуражку.

6. На основе фактов

В разгар уборочной страды поймать попутную машину легче всего у районного элеватора. Именно туда и «подбросил» Бирюкова шофер ровдовского «газика».

От ворот хлебоприемного пункта тянулся чуть не километровый хвост груженых «Колхид», самосвалов, бортовых автомашин, армейских трехосок и «Беларусей» с прицепными тележками. Бирюков показал вахтеру удостоверение, прошел на территорию элеватора, тоже забитую машинами, и огляделся. У весовой площадки, в кузове очередного ЗИЛа, пухленькая лаборантка в белом халате, запуская длинный металлический зонд в золотистый ворох зерна, брала пробы. Подойдя к ЗИЛу, Антон спросил:

— Девушка, с кем бы мне в Серебровку уехать?

Лаборантка, стрельнув подкрашенными глазами, оглядела с высоты многочисленные машины и звонко крикнула:

— Тропынин!.. Иди-ка сюда, родненький!

— Поцеловать на прощанье хочешь? — послышалось издали.

Лаборантка, как пикой, погрозила блеснувшим на солнце зондом:

— Вот этим поцелую — долго помнить будешь.

— Ради этого не пойду.

— Иди, родненький, попутчик тебе есть.

— А не попутчица?..

— По-пут-чик!

— Я больше попутчиц уважаю, но на безрыбье, как говорится, и рак рыба.

— Болтун, человек тебя ждет.

— Скажи, чтобы пятерку готовил.

— Не дороговато ли?

— Овес, Верочка, ноне подорожал…

Из-за кузова ЗИЛа вышел веселый парень в нейлоновой куртке на многочисленных замках-молниях. Увидев одетого по форме Бирюкова, он опешил:

— Здравия желаю, товарищ капитан!

— Здравствуй, земляк, — улыбнулся Антон. — Может, скидку с тарифа сделаешь?

— Об чем речь! — Парень смутился, но не стал ронять марку перед улыбающейся лаборанткой: — Членов профсоюза, участников войны и сотрудников милиции вожу бесплатно… Вам куда?

— До Серебровки.

— С ветерком прокачу!

Промчавшись по окраине райцентра, парень вырулил на магистральную дорогу и повел свой трехтонный самосвал так лихо, что за приспущенными стеклами кабины и впрямь запел ветер. Разгоняясь на спусках, машина легко взбегала в гору, и встречные грузовики пролетали мимо, как пули.

— Не залетишь на крутом повороте? — спросил Антон.

— По семь ездок в день на элеватор гоняю. Не только повороты, каждый камешек на дороге изучил.

— Тебя как зовут?

— Торопуня… — парень смущенно поморщился. — То есть фамилия моя — Тропынин. А по имени-отчеству я полный тезка академика-космонавта Королева.

— Сергей Павлович, значит?

— Угадали. А вы не родня нашему председателю?

— Сын его.

— То-то смотрю, вылитый портрет Игната Матвеича, с той лишь разницей, что лет на тридцать моложе. — Тропынин, гуднув в знак приветствия встречной машине, помолчал. — А что в Серебровку едете, а не в Березовку, к родителям?

— Дела ведут, Сергей Павлович.

— По убийству пасечника, наверно?..

— По нему. Что в Серебровке об этом говорят?

— А чо говорить?.. Укокошили цыгане ни за грош, ни за копейку, — Тропынин скосил глаза на Антона. — Слышал, в райцентре возле прокуратуры табор осел. Наверно, прокурор за цыган взялся?

— Допустим, — ответил Антон.

— Козаченку жалко — дядька толковый. Да, собственно, и не он убил Гриню.

— Кто же?

— Левка или Роза.

— Какой Левка?

— Чубатый гитарист из табора.

— Почему так думаешь?

— Предполагаю на основе фактов…

Самосвал стремительно спускался к мостику через узкую, поросшую камышом речку, названную из-за крутых спусков к ней Крутихой. Перед самым мостиком Тропынин резко тормознул и, прижав машину к правой кромке дороги, заглушил двигатель. Достал из-под сиденья резиновое шоферское ведро, склеенное из куска старой камеры.

— Водички надо подлить…

Бегом спустился под мостик, зачерпнул воды и так же быстро вернулся. Наливая воду в горловину дымящегося паром радиатора, заговорил:

— Вот, товарищ капитан, чтоб в рубашках двигателя не образовывалась накипь, воду на охлаждение беру только в Крутихе. Речка вроде как все другие, но вода в ней будто с антинакипивом…

Тропынин одной рукой ловко закрыл крышку на горловине, выплеснул на дорогу остатки воды и, сунув заклеенный кусок камеры под сиденье, лихо вскочил в кабину.

— Так какие же у тебя, Сергей Павлович, факты по убийству Репьева? — спросил Бирюков, когда самосвал угрожающе зарычал и, разгоняясь, рванулся через мостик в гору.

— А на основе фактов, товарищ капитан, такое кино выходит… Левка-гитарист без ума любит Розку, но, по каким-то цыганским обычаям, ему на ней жениться нельзя. Обычай — обычаем, а цыганская кровь кипит… Гриня Репьев, понятно, от скуки за цыганочкой ухаживал, но Левка всерьез это принял. Лично мне говорит: «Зарежу собаку-пасечника, если к Розке приставать не перестанет». Я, понятно, Гриню предупредил, но Гриня ж — баламут. Зальет, бывало, глаза водкой и — все ему до фонаря. Вот добаламутился…

— Когда убили пасечника. Левка с другими цыганами в мастерской работал, — сказал Антон.

— Не было его там.

— Кузнец Половников говорит, что утром все цыгане вышли на работу.

— Может быть, в восемь утра и все, но полчаса девятого Левки в мастерской не было. В это время я туда подъехал фару подлатать. Козаченко за час ее выправил, и мы с Андрюхой Барабановым укатили. Левки все еще там не было.

— По пути его не видел?

— Нет. Я сразу рванул к комбайнам на Поповщину. Так по старинке у нас зовется пшеничное поле, которое правее пасеки.

— Знаю это поле.

— Ну, значит, загрузился я от комбайнов и по старому тракту газанул к шоссейке. Поравнялся с пасекой — сигналю… — Тропынин внезапно осекся. — Стоп, машина, задний ход… Пропустил одни факт. Когда ехал к комбайнам, у пасеки высадил Андрюху Барабанова. Меду тот хотел прихватить для родственников — в райцентре живут. Договорились, что Андрюха будет ждать меня против пасеки на старом тракте. Подъезжаю — нет его. Посигналил — глухо. Тормознул, еще посигналил — ничего. Значит, думаю, махнул Андрей на шоссейку пешим ходом и на другой попутке укатил…

— В какое время ты сигналил у пасеки? — спросил Антон.

— Ровно в одиннадцать, — посмотрев на часы, ответил Тропынин. — Андрей завтра прикатит из Новосибирска на новой «Ладе». Вы его порасспрашивайте толком. Может, он потому и не дождался меня, что на пасеке ЧП случилось.

— Барабанов в Новосибирск за машиной уехал?

— Ну! Машины-то оформляют на оптовой базе облпотребсоюза, которая в Клещихе находится.

— Почему он через райцентр поехал? Проще было сесть на электричку в Таежном.

— Пятьсот рублей у Андрея не хватало на «Ладу», хотел в райцентре перехватить у родственников.

Бирюков вспомнил, как следователь Лимакин рассказывал об автомобильном следе, пригладившем след телеги. Спросил.

— Цыганскую подводу, Сергей Павлович, не видел, когда ехал по старому тракту?

— Подводу — нет, а самих цыган видел, когда порожняком возвращался с элеватора. На шоссейке они «голосовали». Это уже в половине первого было.

— Левка и Роза были среди цыган?

— Не разглядел. — Тропынин резко остановил самосвал и показал на жнивье влево. — Вот, как раз на этом месте весь табор гуртовался.

Бирюков вылез из кабины и перешел через дорогу. Судя по затоптанной стерне, на ней не раньше, как вчера, топтались десятка два человек. По разбросанным консервным банкам можно было догадаться, что люди здесь даже обедали. Пыль от беспрестанно проносящихся по дороге машин успела прикрыть жнивье, поэтому искать что-то характерное было бесполезно.

Антон знал это место еще с детской поры, когда в нынешнем жнивье в летнюю пору густо кудрявился фиолетовый клевер. До серебровской пасеки отсюда было километра два, а до железнодорожного разъезда Таежный, где нашлась цыганская лошадь, — около пяти. Через дорогу от жнивья до самой Серебровки тянулись густые березовые колки.

Неожиданно вспомнилась фотография завязанной в хозяйственную сетку банки с медом на цыганской телеге. Антон подошел к самосвалу и спросил у Тропынина:

— Сергей Павлович, в какую посуду Андрей Барабанов хотел меду взять?

— Стеклянную трехлитровую банку в сетке он вез из Серебровки, — ответил Тропынин. — А чо такое?..

— Да так, ничего, — сказал Бирюков.

Едва Антон сел в кабину, Тропынин включил скорость и посмотрел на часы:

— В Серебровку вас отвезу да еще одну ездку на элеватор сделаю. Обещал бригадиру сегодня рекорд поставить.

— О Розе что-нибудь можешь рассказать?

— А чо о ней говорить?.. С виду Роза легкомысленная, но на самом деле строгая.

— Ты говорил: Левка или она убили пасечника.

— Ну, это я так, от фонаря, сказал, хотя Роза может номер отмочить… — Гриня Репьев имел привычку, с девчатами руки распускать. Вполне могло случиться; сунулся он к Розе, а та вгорячах полосонула его ножом по горлу. Дед Лукьян Хлудневский вчера рассказывал, что Грине как литовкой горло распластали…

— Ружья никакого у пасечника, не было?

— В прошлом году держал Гриня на пасеке казанцевскую переломку шестнадцатого калибра. Кажется, участковый Кротов у него то ружьишко конфисковал.

— Друзья какие-нибудь к Репьеву на пасеку захаживали?

— Не было у него друзей. Так разве… бутылку на троих с кем раздавит.

— А из прежних дружков в Серебровке никто не появлялся?

— О прежних своих дружках Гриня даже пьяный ни слова не говорил. Может, он на пасеке скрывался от них, а?..

Бирюков промолчал. Среди поредевших березок показались шиферные крыши серебровских домов. Тропынин быстро спросил:

— Вас к бригадной конторе подвезти?

— К участковому, — ответил Антон.

7. Загадочный выстрел

Участковый инспектор Кротов с наслаждением ел арбуз. Отрезав ломоть, он пристально разглядывал его, кончиком ножа терпеливо выковыривал каждое зернышко, вздыхал и, жмурясь от удовольствия, сочно вгрызался в рубиновую мякоть. Управясь с одним ломтем, неспешно вытирал руки, затем губы полотенцем. Хрустя спелой арбузной коркой, отпахивал новую порцию и повторял все в строгой последовательности.

Занятый столь аппетитным занятием, участковый увидел Бирюкова, когда тот уже поднялся на крыльцо. Кротов смущенно бросил на стол недоеденный наполовину ломоть, торопливо провел ладонью по губам и, скомкав полотенце, выскочил из-за стола так проворно, словно ему предстояло рапортовать внезапно нагрянувшему начальству.

— Разрешите, Михаил Федорович? — входя в распахнутую настежь дверь, проговорил Антон.

— Добро пожаловать, товарищ Бирюков! — отчеканил Кротов.

Он энергично тряхнул протянутую для рукопожатия ладонь и снизу вверх посмотрел рослому Антону в глаза.

— С прибытием на родную землю!

— Спасибо, Михаил Федорович.

— Недавно звонил подполковнику Гладышеву. Хотел сообщить о некоторых результатах, однако тот посоветовал дождаться вашего прибытия и доложить вам все в подробном виде.

— Есть новости?

— Относительные, — участковый широким жестом показал на арбуз. — Присаживайтесь к столу, товарищ Бирюков, угощайтесь. Вчера сельпо порадовало нас дарами юга, вся деревня их покупает. — И, не дожидаясь согласия Антона, разрезал остатки арбуза на крупные ломти.

Антон, усевшись за стол, выбрал один из ломтей. Кротов пристроился напротив, сразу сказал:

— Располагаю устными сведениями, что на прошлой неделе в Серебровке при загадочных обстоятельствах произведен как будто ружейный выстрел. Кто стрелял, пока установить не удалось…

Осторожно стряхнув с арбузного ломтя созревшие черные зерна, Антон вопросительно посмотрел на участкового. Кротов, выдержав паузу, в свойственном ему канцелярском стиле стал рассказывать, как неделю назад жена бригадира Гвоздарева, работающая в Серебровке почтальоном, в середине дня слышала негромкий выстрел. Где стреляли, она толком не поняла, однако предполагает, что выстрел раздался или во дворе Степана Екашева, или в соседней от него усадьбе деда Лукьяна Хлудневского. Кротов пытался выяснить этот вопрос и попал в странное положение: Хлудневский со своей старухой уверяют, будто стреляли у Екашева, а Степан Екашев говорит, что слышал выстрел у Хлудневских.

Смакуя тающую во рту арбузную мякоть, Бирюков спросил:

— У кого из них ружья?

— У Лукьяна Хлудневского штучная двуствольная тулка выпуска тридцатого года. Ружье смазано. Признаков недавнего употребления на нем не обнаружено. Степан Екашев от роду огнестрельного оружия не имел. Правда, к нему приезжает из райцентра сын Иван — заядлый охотник…

Бирюков, вспоминая, задумался:

— Иван, кажется, самый старший из сыновей Екашева?

— Так точно. На кирпичном заводе в райцентре работает. Передовик труда, районная газета неоднократно о нем писала.

— Давно он в Серебровке был?

— На прошлой неделе. Помогал Степану сдавать соленые грибы сельповскому заготовителю. Нынче у нас, как говорят, аномальный год выдался — вторая волна груздей, вместо августа, в начальных числах сентября пошла. — Кротов сделал многозначительную паузу. — И еще одна загадка, товарищ Бирюков, мне покоя не дает. Хлудневский заявляет, будто со дня выстрела у него пропал кобелек. Букетом звали. Безвредный был песик. Больше пяти лет у Лукьяна жил, а тут пропал.

— Михаил Федорович, Сергею Тропынину можно верить? — вдруг спросил Антон.

— Торопуне?.. При официальном разговоре, полагаю, можно. Парень работящий, хотя в поведении много ветрености. Большой любитель почесать язык и непревзойденный проказник на всевозможные причуды.

— Так вот, Тропынин говорит, что в прошлом году Репьев держал на пасеке ружье…

— Так точно. Шестнадцатый калибр системы Казанцева. Из-за отсутствия регистрации и охотничьего билета одностволка у Рельева мною была изъята и сдана в районный охотничий магазин с оформлением всех установленных законом документов.

— А молодого цыгана Левку из табора знаете?

— Знаю. На гитаре виртуозно играет и пляшет отменно.

Бирюков положил на стол арбузную корку. Достал носовой платок, чтобы вытереть руки, но Кротов подал ему полотенце и поинтересовался:

— Вероятно, о Левкиной ревности слышали?

— Слышал. Это правда?

— Был такой случай, когда Левка брал Репьева за грудки, но до драки дело не дошло. Имею сведения, что после того они помирились. Вы другой информацией располагаете?

— Есть предположение, что цыгане крепко поссорились с Репьевым. Попытаться бы осмыслить корни этой ссоры. И с выстрелом надо разобраться. Хлудневский дома?

Кротов посмотрел на часы:

— Вероятно. Вас проводить?

— Если не трудно…

Участковый снял со стены в прихожей форменный пиджак с такими же, как у Бирюкова, капитанскими погонами и стал одеваться.

Небольшой светлый домик деда Лукьяна Хлудневского весело голубел простенькими наличниками через три усадьбы от дома Кротова. За ним прогнулась подернутая зеленоватым мхом крыша когда-то добротного крестовика. Большую часть его окон прикрывали перекошенные старые ставни, а сам дом от времени будто врос в землю и съежился. Участковый показал на него:

— Хоромы Степана Екашева. Надорвался мужик непосильной работой, запустил усадьбу. Всего второй год, как ушел на пенсию, а высох, что тебе щепка.

— Болеет?

— Трудно сказать… Ни сам Екашев, ни его старуха ни разу у врачей не были, хотя на болезни жалуются постоянно. Полагаю, от усталости у них это. Представьте себе, товарищ Бирюков, по четыре головы крупного рогатого скота держат. По сорок-пятьдесят центнеров ежегодно вдвоем сена накашивают. В три часа ночи уходят на покос и возвращаются в одиннадцать вечера. Старуха прибежит, управится со скотиной и опять — на помощь Степану. А тот, не разгибаясь, день-деньской машет литовкой. Так, по-бурлацки, в Серебровке, кроме Екашевых, уже давно никто не работает. В сенокосную пору правление колхоза выделяет специальный трактор с косилкой, и тот по очереди всем накашивает для личного скота. А Екашевым невтерпеж управиться с покосом, по старинке привыкли жилы рвать.

— Помнится, раньше Екашев сапожным ремеслом подрабатывал, — сказал Антон.

— Сапожник и пимокат он отменный. В послевоенные годы, можно сказать, всю Серебровку и Березовку обувал. Теперь народ привык к фабричной обуви, однако Степан своего ремесла не бросает — идут некоторые к нему с заказами.

— Что ж он дом не починит? Неужели денег нет?

— Каждый год по весне умирать собирается, не хочет связываться с ремонтом. Что касается денег, говорит, сыновьям отдает. У него, кроме Ивана, еще четверо. Трое из них в Новосибирске определились, семьи завели. А последний — не удался. Был судим за хищение и где теперь находится, не известно.

— Это Захар, что ли?

— Он самый. Знаете?

— В школе вместе учились, только он и восьми классов не закончил. Когда его осудили?

— Еще до того, как вы после института в наш райотдел приехали работать. Скотником в бригаде Захар числился и, представляете себе, занялся систематическим хищением комбикормов. В райцентре похищенное сбывал, на водку денег не хватало…

Разговаривая, подошли к дому Хлудневского. Кротов распахнул калитку и пропустил Бирюкова вперед. Дед Лукьян, сидя на крыльце, перебирал свежие грибочки. Увидев сразу двух капитанов милиции, он с завидной для его лет легкостью вскочил на ноги.

— Вольно, дед Лукьян, сам рядовой, — пошутил Кротов.

Старик смущенно потеребил белую бороду:

— Думал, военное начальство нагрянуло, а тут все свои. — И, прищурясь, посмотрел на Антона: — Если не ошибаюсь, Игната Матвеича сын?..

— Он самый, — подтвердил Кротов. — Теперь начальник уголовного розыска нашего района. Имеет желание с тобой побеседовать. Букет так и не нашелся?

— Нет, Михаил Федорович.

— Агафья Васильевна в избе?

— В сельпо подалась Агата. Говорят, там со вчерашнего дня арбузами торгуют.

— Тогда веди нас в избу. Составим разговор без посторонних наблюдателей.

— Милости прошу, милости прошу, — заторопился Хлудневский.

Кротов и Бирюков следом за стариком прошли в светлую горницу, обставленную скромной мебелью. В переднем углу висела потемневшая старая икона, рядом с которой на большом цветном плакате улыбался космонавт Юрий Гагарин. Весь угол под иконой занимал телевизор с большим экраном.

Участковый бросил короткий взгляд на икону и усмехнулся:

— Телевидение, дед Лукьян, смотришь, а от бога отвыкнуть не можешь.

— По мне, что есть бог, что нет. Агата с молодости к нему привыкла, будто курящий мужик к табаку, — Хлудневский быстренько переложил с одного из стульев на стол пачку номеров районной газеты. — Да вы присаживайтесь, присаживайтесь! В ногах, как говорится, правды нет.

Разговорились. Старик довольно быстро пересказал, как он обнаружил убитого пасечника. Затем перевел беседу на запоздавший и необычайно богатый урожай грибов в этом году. Стал перечислять наиболее грибные места, которые успел обойти прежде, чем, сгорая от жажды, завернул на пасеку. Антон знал перечисленные делом Лукьяном колки. Находились они далековато от пасечной избушки, и в том, что старик не слышал выстрела, которым убили Репьева, ничего странного не было. Когда же Бирюков спросил о «загадочном» выстреле в Серебровке, Хлудневский без всякого сомнения заявил:

— У Степки Екашева за амбаром бабахнуло. Мы с Агатой на дворе как раз были, грибы перебирали и ошибиться насчет выстрела не могли.

— Не спрашивали у Екашева, кто стрелял?

— Не вожу я с ним дружбы.

— Почему?

— Душа моя не принимает таких людей. Жаден до невозможности Степка. Старухи наши часто встречаются, а мы со Степаном так, мимоходом… здравствуй — будь здоров.

Бирюков машинально посмотрел на лежащие на столе газеты и вдруг вспомнил о пыжах, обнаруженных оперативной группой.

— За этот год районка? — спросил он Хлудневского.

Тот утвердительно кивнул:

— За этот. Интересный рассказ с продолжением печатается потому и собираю все газетки подряд.

— Можно посмотреть?

— Почему ж нельзя.

Дед Лукьян придвинул газеты к Бирюкову. Антон быстро перебрал всю пачку и неожиданно для себя отметил, что из августовских номеров не хватает одного лишь номера за девятое число, то есть того самого, из которого были сделаны пыжи. На вопрос — куда исчезла эта газета? — Хлудневский с искренним недоумением пожал плечами:

— Агата, должно быть, куда-то подевала. Сколько ни наказываю, чтобы не брала, а она все продолжает брать без моего ведома.

— А сами вы, случайно, никому не отдали этот номер?

— Ни-ни! Очень увлекательное продолжение, второй месяц подряд читаю. Про наши места написано. Вот смотрите, «Тайна Потеряева озера» называется… — дед Лукьян ткнул пальцем в рисованный заголовок и вдруг старательно принялся перебирать газеты.

Пока он занимался этим делом, из магазина вернулась с большущим полосатым арбузом запыхавшаяся бабка Агата. Хлудневский встретил ее сердитым вопросом:

— Сознавайся, старая, куда подевала газетку за девятое августа?!

— Будто я их разглядываю, когда беру, — поздоровавшись с Кротовым и Бирюковым, ответила старуха. — Чего случилось-то?

— Продолжение разрознила, елки-моталки! — вспылил дед Лукьян. — Сколько раз наказывало не трожь без спросу!

— Тю, старый! Какая муха тебя сегодня укусила? Чего, говорю, случилось?

— Ничего страшного, Агафья Васильевна, — постарался успокоить Антон. — Просто газета потерялась.

Старуха смущенно пожала плечами и вдруг виновато посмотрела на деда Лукьяна:

— Две недели назад, может, попозже я в одну газетенку кусок соленого сала завернула для Екашихи. Это ж надо так жить? На покос люди собираются и всего-навсего берут буханку хлеба да жбан молока. Много ли на таких харчах протянешь? Сердце мое не вытерпело, отнесла Екашихе кусок свиного сала.

— Сколько наказывал: не трожь газетки! — опять вскипел Хлудневский.

Бабка Агата с укором покачала головой:

— Копеечный клок негодной бумаги пожалел. — И, словно меняя неприятный для нее разговор, обратилась к участковому: — Михал Федорыч, а до тебя Федя-кузнец направился. Арбуз от магазина попутно подмог мне донести.

— Чего это он ко мне надумал?

— Не ведаю, Федорыч. Хмурый шел…

Кротов вопросительно посмотрел на Бирюкова. Антон уже понял, что вряд ли дед Лукьян теперь расскажет что-то откровенное, поднялся.

Возле угрюмо съежившегося дома Екашевых стояли два самосвала с зерном. Их номера были городскими. Кротов недовольно проговорил:

— Зачастили приезжие водители к Степану в гости. Надо срочно прикрывать левоту.

— Что они у него нашли? — поинтересовался Бирюков.

— Любители выпить разнюхали подпольный винзавод.

— Екашев занимается самогоноварением?

— Так точно. Уголовное дело против него возбуждено по признакам статьи сто пятьдесят восьмой. Подполковник Гладышев поручил мне провести дознание, но вот убийство Репьева все планы спутало… — Кротов кашлянул. — Полагаю, вы не случайно заинтересовались у Хлудневского газетой?

— На пасеке обнаружены пыжи, изготовленные из районной газеты за девятое августа.

Кротов чуть было не остановился:

— Предлагаю немедленно побывать у Екашева.

— Не надо, Михаил Федорович, спешить.

8. Золотой крест

Низенькая, под стать самому Кротову, жена участкового на вопрос — заходил ли кузнец? — ответила прямо-таки в кротовском стиле:

— Только что был. По какому вопросу хотел видеть, не сказал. Просил, по возможности, заглянуть к нему домой.

Над Серебровкой уже загустели вечерние сумерки. Во дворах мычали вернувшиеся с выпаса недоеные коровы, хозяйки брякали подойниками. Недалеко от деревни, сразу за поскотиной, глухо рокотали работающие комбайны.

Окна Кузнецова дома чуть-чуть желтели, словно за ними горела тусклая коптилка. Снаружи дом почти не отличался от других серебровских домов, но, войдя в него, Бирюков поразился «оригинальностью» планировки. Громадная, во всю величину дома комната казалась пустующим спортивным залом, незначительную часть которого занимала высокая русская печь, прижавшаяся к стене слева от порога. Вдоль всей правой стены, под окнами, тянулась широкая лавка. Уходящий вдаль ее конец упирался в старинный буфет с обломанными наполовину резными украшениями. У противоположной стены стояла самодельная деревянная кровать заправленная байковым одеялом. Над кроватью — рисованный ковер с лебедями, но без традиционной целующейся парочки. В изголовье кровати, свернувшись клубком, спал пушистый черный кот. Возле печи стоял небольшой стол, рядом с ним — две табуретки. За столом — старинный сундук. На шпагате, протянутом от притолоки за печь, сушились пучки травы-кровохлебки. На столе лежала старая зачитанная Библия.

Больше всего поражала передняя стена. Без окон, она, как церковный иконостас, была увешана иконками и цветными литографиями с божественными сюжетами. Перед стеной с потолка свисала на медных цепочках фиолетовая стеклянная лампадка с тонкой восковой свечкой, а под самым потолком тускло светилась маломощная электрическая лампочка.

Рассматривая от порога иконы, Антон с некоторым замедлением сообразил, что, кроме черного кота, в доме никого нет. Кротов как глянул и не то шутя, не то серьезно, произнес:

— Федо-о-ор! Ау-у-у…

— Ор-ру-у!.. — коротко отозвалось эхо.

Кот, вскинув голову, сверкнул зеленоватыми глазами и опять свернулся клубком. За дверью послышались грузные шаги. Дверь скрипнула, и с подойником парного молока вошел кузнец. Сняв с медно-рыжей седеющей головы картуз, он поклонился Кротову:

— Здоров будь, Михаил Федорыч. — Повернулся к Антону: — И вы, молодой человек, здравствуйте. — Прошагал к буфету. Достал из него несколько глиняных кринок. Начал сцеживать в них молоко. — Садитесь там… Разговор, можа, долгий получится… Вот с хозяйством справлюсь…

— Так, Федя, и живешь, как на казарменном положении, — усаживаясь на лавку возле окна, вздохнул Кротов. — Корову сам доишь. Разве мужское это занятие, к примеру спросить?.. И чего ты только терпишь холостяцкую жизнь?

— Бог терпел и нам велел, — спокойно ответил кузнец.

— Женился бы давным-давно, детишек завел. Это — цветы жизни, можно сказать.

— Пошли тебе бог их полный букет,

— У меня, Федя, внуки уже имеются.

— И слава богу.

— Вот дался тебе бог. Влип ты, Федя, в религию, как несмышленая муха в мед.

Кузнец не ответил. Он разливал по кринкам молоко неторопливо, словно тянул время. Остатки из подойника плеснул в консервную банку на полу, скомандовал:

— Жук!

Дремавший на кровати кот черной молнией метнулся к банке. Кузнец молча вынес кринки. Потом достал из печи тугун с горячей водой. Ополоснув подойник, выставил его за дверь. Погремел во дворе рукомойником. Шикнул на загоготавшего гуся, похоже, загнал в хлев корову и вернулся в дом. Однако начинать разговор не торопился. Убрал со стола Библию, как будто она ему мешала. Придвинул к столу табуретку. Сел и уставился в пол.

— Как понимать твое молчание, Федя? — не вытерпел Кротов.

Кузнец тяжело вздохнул:

— Чудится мне, Михаил Федорыч, что погиб пасечник за золотой крест…

Кротов недоуменно переглянулся с Бирюковым. Хмыкнув, сказал:

— Не совсем понятно, Федор Степаныч, твое заявление.

— Я не заявляю — подсказываю, из-за чего убийство могло совершиться.

— Нам подробности надо знать, — вмешался в разговор Антон, а Кротов тут же представил его кузнецу:

— Это товарищ Бирюков, начальник уголовного розыска района.

Кузнец ничуть не удивился:

— Бирюковых издали по обличью видать. — И с паузами, словно взвешивая каждое слово, стал рассказывать, как недавно пасечник Репьев предлагал ему за тысячу рублей архиерейский крест с изображением распятия. Крест был старинный и стоил намного дороже, чем тысяча.

— Где Репьев взял эту церковную реликвию? — спросил Антон. — Не поинтересовались у него?

— Спрашивал. Гриня сказал, будто бы в роднике близ цыганского табора нашел.

— Из Америки с подземным потоком выплыл? — иронично вставил Кротов, но кузнец вполне серьезно ответил:

— Нательные золотые да серебряные крестики, были случаи, люди и раньше в роднике находили. Часовня в старое время стояла там. С годами разрушилась. Остатки бревен Степан Екашев — безбожник в войну на дрова себе увез, оттого и чахнет теперь здоровьем…

— Откуда же, Федя, кресты в роднике? — недоверчиво спросил Кротов.

— Видно, служители после революции зарыли их в землю, а вода подмыла. Кресты не для земли делаются.

— По-твоему, Репьев на самом деле мог найти крест?

— Мог найти, а мог и украсть.

— У кого?

— У тех же цыган.

— Думаешь, за это цыгане и убили Репьева?

Кузнец торопливо перекрестился:

— Упаси бог так думать. Винить цыган не хочу. Верней всего кто-то другой на Гриню руку наложил.

— Кто же, по-вашему? — спросил Антон.

— Я ж ничего не знаю. Только подсказываю, что у пасечника был золотой крест.

— Почему уверены, что после убийства Репьева этот крест на пасеке не обнаружен?

Кузнец растерянно посмотрел на Бирюкова, затем на Кротова, но ни слова не произнес.

— Вопрос поставлен конкретно… — строго-официальным тоном начал Кротов, однако, перехватив осуждающий взгляд Антона, закончил мягче: — Ты, Федор Степаныч, не скрывай, сам понимаешь, преступник должен быть наказан.

— Я ж на самом деле не знаю, можа, нашелся крест на пасеке, можа, нет. У меня другая думка: пока Гриня не показывал золото — был жив и невредим, а как только показал — сразу жизни лишился.

Золотой крест не на шутку заинтересовал Бирюкова, но сколько он ни старался узнать у кузнеца что-нибудь определенное, тот отделывался туманными предположениями и вроде бы даже сожалел, что затеял этот разговор. Исподволь наблюдая за морщинистым рыжеватым лицом, Бирюков несколько раз приметил, будто кузнец хочет в чем-то признаться и никак не может набраться для этого решимости. Стараясь приободрить его, Антон сказал:

— Федор Степанович, коль уж начали помогать розыску, то помогайте до конца.

— Боюсь с толку вас сбить, — мрачно обронил кузнец.

— Не бойтесь. Мы разберемся.

Лицо кузнеца как будто посветлело. Глядя на иконы, он вдруг перекрестился и, повернувшись к Бирюкову, словно извиняясь, заговорил:

— Вчерашним вечером бригадир Гвоздарев и молодой офицер из милиции спрашивали меня: все ли цыгане в день убийства были на работе? Со страху сказал, что все, а как после одумался, то одного не было…

— Кого именно?

— Левкой его зовут, — тихо сказал кузнец и опять перекрестился. — Прости меня, господи, грешника твоего. Не по злому умыслу сказал неправду, извелся от такого греха за сутки.

— Почему Левка не вышел в то утро на работу?

— Этого не ведаю.

Черный кот, вылакав байку молока, сыто потянулся, подошел к порогу и уставился на кузнеца светящимися в сумраке зеленоватыми глазами. Кузнец поднялся и выпустил его за дверь. После этого опять сел у стола. Морщинистое лицо его теперь заметно повеселело.

Бирюков, размышляя о золотом кресте, вспомнил, что при осмотре на пасеке не обнаружили даже столового ножа, необходимого в повседневном обиходе.

— Михаил Федорович, — обратился он к Кротову, — у Репьева был какой-нибудь нож?

— Безусловно. Охотничий… Понимаете, товарищ Бирюков, как зима ляжет, в селе начинается массовый забой личного скота. Это праздничный месяц для Грини Репьева был — нанимался резать свиней да бычков. Туши свежевать мастерски умел. Денег за работу не брал, а поллитровку и свеженины на закуску полную сковороду — обязательно.

— Сломал Гриня недавно тот ножик, — неожиданно сказал кузнец.

Кротов удивился:

— Мне этот факт не известен.

— Сам Репьев говорил, просил сделать финку. Я отказался, дескать, не имею права такие ножи изготовлять.

— Правильно поступил, Федя.

Антон, задумавшись, спросил:

— До того, как поселяться на пасеке, Репьев у кого в Серебровке жил?

— У Екашевых, — быстро ответил Кротов. — Имеются какие-то предположения?

— Просто связь ищу…

От кузнеца Бирюков и Кротов ушли поздно, когда деревня уже засыпала. Тишину прохладной ночи нарушал лишь приглушенный расстоянием гул комбайнов, работающих в ночную смену.

— Полагаю, заночуете у меня? — спросил участковый.

— Нет, Михаил Федорович, пойду в Березовку, — ответил Антон. — Надо проведать родителей, почти год их не видел.

— Зачем идти? На мотоцикле через пять минут там будем. А утречком за вами подъеду.

9. Вот такие бывают люди

В доме Бирюковых заполночь горел свет. Хлопотавшая на кухне Полина Владимировна, как всегда, не то удивленно, не то обрадованно всплеснула руками:

— Антоша, сынок! Вот не ведала — не гадала. Слышу, мотор под окнами фыркнул. Подумала, наконец-то отец с полей вернулся, а тут ты заходишь. Надолго ли заглянул?

— На одну ночь, — поцеловав мать, ответил Антон. — По работе приехал.

— Наверно, с пасечником серебровским разбираться?

— С ним.

— Ох, сынок, какое несчастье ужасное стряслось… — Полина Владимировна суетливо стала доставать из буфета посуду. — Сейчас ужин соберу, отец вот-вот должен подъехать. Да ты снимай пиджак, умывайся с дороги…

Повесив на вешалку фуражку и пиджак, Антон снял галстук. Расстегнул ворот рубахи, быстренько умылся и, присев к столу, спросил:

— Дед Матвей спит?

— В поле с отцом на машине утянулся. Ворчит, мол, надоело телевизор смотреть, вези, Игнат, по полям — хочу своими глазами увидеть, чего там ныне делается.

— Все здоровы?

— Слава богу. С прошлой недели у отца в плече осколок заныл, так у него с самой войны к непогоде плечо ноет.

— Значит, ненастье ожидается?

— Позавчера, говорят, над райцентром весь вечер гроза бушевала, а у нас ни дождинки не выпало. — Полина Владимировна тревожно посмотрела на сына: — Видать, запутанное убийство, если тебя из Новосибирска прислали с ним разбираться?

— Я, мам, теперь в районе буду работать начальником отделения уголовного розыска.

— Зачем, сынок, тебе это начальствование? В петлю ведь голову суешь.

— Ну, какая ж тут петля?

— А вот такая… Уголовники не пышки в карманах таскают — револьверы да ножики. Устроился бы ты лучше адвокатом.

Антон улыбнулся:

— Если все юристы перейдут в адвокаты, кто же ловить преступников станет?

— Кому нравится, тот пусть и ловит.

— Вот этим я и занимаюсь.

— Так ведь риск-то какой, Антоша…

— Волков бояться — в лес не ходить.

— Тревожусь я за тебя.

— Не тревожься, мам. Не так черт страшен, как его малюют.

— Это тебя еще жареный петух не клевал…

Осветив окна фарами, у дома остановился «газик». Лязгнули дверцы, и послышался громкий голос деда Матвея:

— Не доказывай мне, Игнат, что попало! Поповщина — земля пшеничная, а за Винокуровским наделом пшеница никогда не родилась. Там же хвощ сплошной, закисленная почва. Вот рожь в нынешнем году ты на том клину собрал бы.

— На удобрения с агрономом понадеялись.

— Чо, паря, твои удобрения? Химия есть химия! Отравили землицу — и только!

— Ну, батя, не перегибай.

— Скажи, недогибаю! За тем же Винокуровским наделом, помнишь, сколько тетеревов раньше водилось? Осенью березки от них чернели! А теперь?.. Напылили химией так, что сороки дохнут. В природе, Игнат, все с умом построено…

— Вот с умом и надо улучшать.

— Если б он у каждого ум тот был!..

Полина Владимировна улыбнулась Антону:

— Опять просчет обнаружил наш дед Матвей. Бушует!

Дверь отворилась. Держа под мышкой огромный арбуз, в кухню вошел Игнат Матвеевич Бирюков, За ним, задиристо выставив белую бороду и сердито пристукивая дубовым батогом, сутуло ступал высоченный дед Матвей.

Антон обнял отца, затем — деда. Засмеявшись, спросил:

— Воюешь с молодежью, дед?

— А чо на них смотреть, едри-е-корень! Помешались люди на химии, отравляют землю и живность.

— Здоровье как?

— Лучше, чем у пионера! — дед Матвей подмигнул, — Повышенное обязательство взял: дожить до сотни лет.

— Сдержишь слово?

— Бирюковы никогда болтунами не были.

— Умывайтесь, полуночники, ужинать станем, — пригласила Полина Владимировна и посмотрела на мужа: — Арбуз-то откуда? В райцентр заезжали?

— Это в Серебровку завезли. Завтра нам обещают, — ответил Игнат Матвеевич.

За ужином шел обычный разговор. Дед Матвей не терпел бесхозяйственности и, обнаружив таковую, сурово отчитывал провинившихся. Вот и сейчас не скоро он отвел душу, но уж отведя и допив чай, сразу удалился на покой. Полина Владимировна собрала посуду. Антон с отцом остались наедине.

— Ну, что там, на пасеке? — сразу спросил Игнат Матвеевич. — Кротов сказал: ты по этому делу приехал.

— Пока — загадка, — ответил Антон.

— Не скрывай; на кого след наводит?

— Честно говорю, скрывать нечего.

— Неужели убийца все следы замел?

— Следов много, но их расшифровать надо. Пока все шишки валятся на цыган, однако, насколько я успел сориентироваться, не в цыганах дело. Старых дружков Репьева надо искать. Знаешь откуда Репьев к вам приехал?

— Знаю. Но старые дружки, как мне известно, к нему не наведывались.

— Так они тебе и представятся! Пасека — на отшибе. Кто там у Репьева бывал, сам бог не знает. Кстати, Репьев о своем прошлом не рассказывал?

— Толковали мы с ним на эту тему. Наказание он отбывал с Захаром Екашевым, который в одном классе с тобою учился. Освободились из колонии вместе. Захар сговорил Репьева заехать в Серебровку. Тому приглянулись наши места, решил остаться в колхозе.

— А за что в колонии оказался?

— Ребенка украл. История такая… Умерла молодая женщина, а зять с тещей не поделили годовалого мальчика. Жили они в разных городах. И вот эта самая теща за две с половиной тысячи уговорила Репьева выкрасть внука. А чтобы сразу не навести следствие на нее, условились, что Репьев с полгода подержит мальчика у своих родителей, выдав его за своего внебрачного сына. После этого старуха обещала заплатить еще две тысячи, а сама на пятый месяц отдала богу душу. Оказавшись в пиковом положении, Репьев надумал сорвать деньги за украденного ребенка с папаши. На этом «бизнесе» и попался.

— Уголовных привычек за ним не замечалось?

— Нехорошие замашки у Репьева, конечно, были — семь лет ведь общался с уголовниками, — однако ни воровством, ни хулиганством он не грешил. Вот спиртным злоупотреблял, И то, надо сказать, последнее время умереннее стал пить. На прошлой неделе я заезжал к нему на пасеку, потолковали по душам. Предупредил его крепко. Он дал слово, что со временем или сам избавится от водочной заразы, или поедет лечиться.

— А где Захар Екашев теперь? — опять спросил Антон.

— Мотается по белу свету. Как-то разговаривал я со Степаном, говорит, в воду Захар канул. Из всех сыновей только старший, Иван, стариков навещает. Остальные разъехались, и как будто не существует для них родителей.

— Что это они так?

— Сам Степан виноват. С детства замучил парней в личном хозяйстве, ни одному сыну образования не дал. Вот они как ушли на службу в армию, так и не вернулись. А Захар из-за судимости и служить не попал, заколобродил.

— Кроме Репьева, он еще никого в Серебровку не привозил?

— Вроде бы, нет.

Помолчали. Антон снова спросил:

— Почему Екашев так бедно живет?

Игнат Матвеевич нахмурился:

— У этого «бедняка» денег, наверное, уже миллион.

— Ты серьезно?..

— Конечно, не шучу. От жадности Екашев задыхается. И дядька Осип, отец Степана, такой же скряга был. Работал, как вол, от зари до зари, а в таких портках зачуханных ходил, что другой, на его месте, от стыда бы сгорел. В сундук деньги складывал. Скотины полный двор имел, но мясо в доме было только по церковным праздникам и то не досыта.

— Екашевы из кулаков, что ли?

— Настоящие кулаки на чужом горбу наживались, а Осип Екашев сам спину гнул и Степана приучил… — Игнат Матвеевич задумчиво помолчал. — Правда, при коллективизации чуть было Екашевых не раскулачили — хозяйство-то они солидное имели. Наш дед Матвей за них заступился. Представляешь, в знак благодарности Осип принес деду Матвею ягненка.

— И что дед?..

— Сковородником огрел Осипа за «благодарность». Думаешь, обиделся Осип?.. Как бы не так! От радости, что ягненок в хозяйстве остался, упал деду Матвею в ноги. Вот такие, сын, бывают люди…

— Помнится, Степан Екашев раньше в колхозных передовиках ходил, — сказал Антон.

— До самой пенсии безотказно трудился. Сколько правление ему премиальных выплатило — не перечесть! Двужильный мужик. С виду — в чем только душа держится, а за дело возьмется — не каждый здоровяк с ним потягается. И что характерно… После колхозной работы, не разгибаясь, Степан управлялся с личным хозяйством. До самого последнего времени держал корову, телку, поросят…

— Зачем вдвоем со старухой иметь такое хозяйство?

— Спроси его….

10. Кулацкий обрез

Несмотря на ранний час, в коридоре серебровской конторы дым висел коромыслом. Как бы ни была отлажена работа в бригаде, на утренней разнарядке всегда выявляется что-то «вдруг». У комбайна вдруг «рассыпался» подшипник и без мастерской-летучки там дело — труба; у одного из тракторов — ни раньше, ни позже — вдруг «полетел» поршень, который — страшный дефицит — можно достать только в районной Сельхозтехнике; кузнецу для ответственной поковки вдруг понадобился древесный уголь, а где его взять теперь, и сам кузнец не знает. Даже скотники и те вдруг надумали перегонять дойный гурт на новые выпаса и пришли к бригадиру за советом: «А то обождем, Витольд Михалыч, денек-другой? Надои молока, кажись, пока не снижаются»…

Толклись люди в конторском коридоре. Судили-рядили о колхозных делах, шумели-спорили, дымили табаком. И каждый норовил проскользнуть в кабинет к бригадиру раньше другого. Всем было позарез некогда, всем — срочно!

И бригадир Гвоздарев, сдвинув на затылок флотскую фуражку, которую не снимал даже в кабинете, срочно отправлял к остановившемуся комбайну мастерскую-летучку; на собственном мотоцикле гнал нарочного в Сельхозтехнику за дефицитным поршнем; хватался за телефон в поисках древесного угля, которого раньше на селе было хоть пруд пруди, а теперь — сгори он синим огнем! — в век электричества дефицитом стал; вытирая вспотевший лоб, советовал скотникам, что не стоит, мол, дорогие товарищи, дожидаться, когда надои снизятся — поднимать их тяжело будет, сами знаете. И скотники охотно соглашались: ясно дело, Витольд Михалыч, знаем…

По мере того, как колхозники покидали бригадирский кабинет, разноголосый шум за его дверью постепенно утихал. Уже в девятом часу, проводив взглядом монументальную повариху, приходившую жаловаться на лихача Торопуню, который самосвалом раздавил новехонькую алюминиевую флягу с молоком для комбайнеров, бригадир наконец-то посмотрел на терпеливо сидящих у окна Антона Бирюкова и участкового Кротова. Облегченно вздохнул:

— Уф-ф-ф… Теперь и перекурить можно…

На вид Гвоздареву было около сорока пяти. Плечисто-сутулый, с загоревшим до смуглости крупным лицом и воспаленными от недосыпания глазами, он в своей флотской фуражке больше походил на корабельного боцмана, чем на колхозного бригадира.

— Витольд Михайлович, — заговорил Антон, — когда Барабанов должен вернуться в Серебровку?

Разминая в толстых пальцах папиросу, Гвоздарев надолго подумал:

— Покупка машины — дело одного дня. Вчера вечером надо бы Андрею появиться, но пока что нет его… — Прикурив, посмотрел на Антона. — А что, нужен вам Барабанов?

— Он в день убийства утром на пасеку заходил и, вероятно, видел пасечника еще живого.

— Да?..

Антон рассказал, как Тропынин высадил Барабанова возле пасеки, где тот хотел взять меду для родственника из райцентра, у которого собирался занять деньги. Гвоздарев выслушал внимательно, пустил к потолку густое облако табачного дыма и сердито заговорил:

— Неужели Андрей в райцентре загулял? Шурин у него там живет на улице Кирпичной, Костя Ляпин — брат бывшей жены. Неужели машину обмывают? Ну, всыплю, когда появится!

— Адрес этого шурина знаете?

— Номер дома не помню. Да там все Костю знают.

Бирюков подсел к телефону.

Слава Голубев ответил так быстро, словно нетерпеливо ждал этого звонка и обрадовался ему. Выслушав Антона, он скороговоркой прочастил:

— Минут через двадцать буду у Кости Ляпина и, если Барабанов там, мигом направлю в Серебровку.

— Поговори с ним насчет пасечника, — подсказал Антон. — И вот еще, Слава… Попроси Лимакина, чтобы выяснил у чубатого гитариста Левки, где тот находился утром в день убийства. На работе, как стало известно, его не было. О результатах сразу звони мне, буду в кабинете бригадира.

— Понятно!

Бирюков положил трубку. Участковый поднялся и зашагал по кабинету. Обращаясь к Гвоздареву, спросил:

— Тебе известно, Витольд Михалыч, что Степан Екашев самогоноварением занимается? Или тебе ничего не известно?..

Гвоздарев насупился:

— Зачем Степану самогон? Он же непьющий.

— За воротник льющий, — скаламбурил Кротов. — Приезжим шоферам по выгодной цене продает. Ты понял, какие дела у нас под носом, можно сказать, творятся?

— За приезжих я — не ответчик, — Гвоздарев вроде с облегчением затянулся папиросой. — А с Екашевым сам меры принимай.

— Вон как?

— Что, вон как?.. В магазине у нас, можешь проверить, ни бутылки спиртного нет, Степан же теперь пенсионер, мне не подчинен.

— И его предпринимательство тебя не тревожит?

— У меня других забот — по самую макушку, — хмуро обронил бригадир. — Надо хлеб в поле до последнего колоска убрать.

— Узко подходишь к делу.

— Это почему же?

— Потому, что своим невмешательством потворствуешь самогонщику. Знаешь, что за это может быть, если до районных властей докатится?..

— Я знаю, что государству убыток будет, если хлеб под снегом оставлю. А то, чем занимаются в селе пенсионеры, меня не щекочет.

— По-твоему, пусть Екашев безобразничает?

— На ликвидацию такого безобразия у нас силенок хватит… — Гвоздарев бросил в пепельницу искуренную папиросу и достал новую. — Надо сегодня же разгромить у Степана самогонный аппарат да штрафануть его для острастки.

— Штрафануть! Против Екашева возбуждено уголовное дело. Происшествие с пасечником вот помешало вплотную Степаном заняться.

— Ну, Михаил Федорович, это лишнее. Степану жить от силы полгода осталось.

— Он еще нас с тобой переживет.

— Нет, — бригадир, прикуривая, повел головой. — Совсем никудышным Степан стал. Вчера его видел — кожа да кости. Говорят, в придачу к туберкулезу старая грыжа открылась, а в больницу ни под каким предлогом ехать не хочет.

— Екашев — туберкулезник? — заинтересовался Бирюков.

— Уже много лет барсучье да собачье сало пьет.

Антон быстро взглянул на Кротова:

— Не Екашев ли застрелил Букета?..

— Полагаю, вполне возможно, — сразу согласился Кротов. — Кобелек у Хлудневского был очень упитанный.

За окном внезапно закудахтали перепуганные куры. Тут же послышался приближающийся гул автомобильного мотора, и возле конторы, будто наткнувшись на невидимую стену, остановился запыленный самосвал. Заметив через окно всклокоченного шофера Тропынина, бригадир нахмурился:

— Как с цепи сорвался, молокодав. Видать, оправдываться за новую флягу приехал.

А Тропынин между тем достал из кабины что-то похожее на ружейный приклад, громко хлопнул дверцей и со всех ног бросился к конторе. Ворвавшись в бригадирский кабинет, он возбужденно оглядел присутствующих, резко протянул Бирюкову перемазанную подсохшим илом куцую винтовку и выпалил:

— В Крутихе нашел, товарищ капитан! У мостика…

Бирюков и Кротов стали рассматривать обрез. Это была старая винтовка со стволом, расточенным для стрельбы дробью и отпиленным, примерно, на три четвертых своей длины. Судя по ржавчине на месте отпила, сделан он был давным-давно. Повернув рукоятку, Антон осторожно открыл затвор. В патроннике тридцать второго калибра гильзы не было.

— Кулацких времен оружие, — насупленно сказал Кротов.

— Приглашай, Михаил Федорович, понятых. Надо это дело оформить юридически, — проговорил Бирюков и посмотрел на Тропынина: — Расскажи, Сергей Павлович, как ты эту штуку отыскал.

— Просто, товарищ капитан. Радиатор у моего самосвала немножко перегревается, парит. Первым рейсом зерно сдал — возвращаюсь из райцентра. Решил водички подлить, чтобы не запарился движок. Остановился у Крутихи, где всегда воду беру, Спускаюсь под мостик, а там кто-то передо мной черпал, муть со дна поднял. Прошел метра два к камышу. Присматриваю, где бы поглубже место найти. Вижу — в прогалине между камышами приклад ружья под водой. Там сантиметров двадцать глубина, не больше. Разулся, забрел в речку — кулацкий обрез! Сразу — в кабину и к вам…

Завязался оживленный разговор. Участковый привел двух понятых, и Бирюков стал оформлять протокол добровольной выдачи Тропыниным ружья. Едва только понятые расписались, зазвонил телефон. Бригадир Гвоздарев ответил и передал трубку Бирюкову.

— Антон Игнатьич, вот какое дело… — встревоженно заговорил на другом конце провода Слава Голубев. — Барабанов не появлялся у Кости Ляпина.

— А уговор между ними был насчет денег?

— Был, но Барабанов за деньгами не приехал. — Голубев вздохнул. — И из райпотребсоюза никто в Серебровку не звонил. Очередь Барабанова на машину подойдет только через месяц.

— Ты, Слава, ничего не напутал?

— Путать нечего. От Ляпина я сразу заехал к председателю райпо. Он всех опросил, кто с машинами связан. Никто о Барабанове ни сном ни духом не знает. Мигом позвонили на оптовую базу в Клещиху. И там Барабанов не был.

— Подожди, Слава. — Бирюков повернулся к бригадиру: — Витольд Михайлович, с кем из райпотребсоюза говорил Барабанов насчет машины?

Гвоздарев встревожился.

— Я сам разговаривал. Позвонила оттуда женщина, назвалась секретаршей. Потом передала трубку будто бы председателю правления райпо. Тот мне все рассказал, а я передал Андрею, что слышал. Барабанов сразу недостающие деньги стал занимать по селу.

— Сколько денег он с собою повез?

— Деньги у него в райцентре на сберкнижке лежали. Но, видно, недостаточно. Тысячи полторы он в Серебровке занял. Я тысячу дал, да еще, по-моему, у кузнеца Андрей пятьсот перехватил.

— У кузнеца Андрюха четыреста взял, а еще сотню — у деда Лукьяна Хлудневского, — уточнил Тропынин.

Бирюков, морщась, потер висок и сказал в трубку;

— Слава, с другого телефона позвони сейчас в сберкассу: был ли там Барабанов? Результат сразу мне. Я жду.

Вскоре снова послышался голос Голубева:

— Барабанов в сберкассе не был.

— Вот что, Слава… — Бирюков опять потер висок. — Передай следователю Лимакину, пусть немедленно возьмет Онищенко с Барсом, экспертов… Словом, полностью оперативную группу. И, начиная от речушки Крутихи до серебровской пасеки, прочешите весь березняк глубиной метров на тридцать вправо от дороги. Каждый кустик проверьте. Скажи следователю, я просил. Понял?

— А слева от дороги не надо? — уточнил Голубев.

— Слева — жнивье, там искать нечего.

— А в кустах что?..

— Что найдете, все наше будет.

— Понятно.

Бирюков положил трубку и встретился взглядом с любопытно насторожившимся Тропыниным:

— Тебе, Сергей Павлович, срочно надо ехать к Крутихе. Дождись там милицейскую машину и покажи оперативникам, где и как нашел обрез. Скажи, я тебя прислал. Понял?

— Конечно!

— Давай, не трать время.

Тропынин, запнувшись за порог, выбежал из кабинета. Насупившийся Кротов тревожно спросил:

— Полагаете, организованное преступление?..

— Кажется, Михаил Федорович, очень ловко организованное, — ответил Антон.

— Каковы ближайшие планы?

— Все будет зависеть от того, что обнаружит оперативная группа между Крутихой и пасекой.

— Будем ждать результата?

— Нет, сложа руки сидеть не будем. Сделаем осмотр жилых и хозяйственных помещений Екашева. — Антон посмотрел на бригадира: — Витольд Михайлович, вы, случаем, не депутат сельского Совета?

— Депутат, — ответил Гвоздарев.

— Прекрасно. С понятыми и в вашем присутствии поищем у Степана Екашева самогонный аппарат. Быть может, при этом посерьезней что-либо найдем.

11. Барс свое дело знает

Тропынин подъехал к Крутихе почти одновременно с оперативной группой. Подробно рассказал все следователю и стал наблюдать за оперативниками. Те что-то измеряли, высчитывали, фотографировали. Прошли через мост на другой берег и опять начали измерять, подсчитывать, фотографировать. Тропынин поскучнел и стал разглядывать красивую овчарку, которую держал за поводок пожилой милицейский сержант. Не вытерпев, спросил:

— Много жуликов поймал?

— Девять задержаний на границе и здесь двадцать четыре, — ответил сержант.

— Ого! Знает свое дело, а?..

— Знает.

— А чего демобилизовали с границы?

— По ранению, — сержант погладил на левом боку собаки широкий заросший шрам. — Видишь, пуля прошла.

Тропынин присвистнул. Восхищенно поразглядывав Барса, он поднялся на подножку своего самосвала и крикнул разговаривающим на мостике оперативникам:

— Эй, начальство! Мне зерно возить надо…

Белобрысый молодой следователь махнул рукой — поезжай, дескать. Самосвал, лихо развернувшись, запылил в сторону Серебровки. Резво спускавшийся с пригорка встречный «Москвич» испуганно вильнул и осторожно проехал мимо стоящих на мостике оперативников.

Зеркальная гладь воды у мостика желтела редкими пятнами опавших листьев. На одном из них растерянно елозила божья коровка с черными крапинками на глянцевито-красной спине. Метрах в шести, раскачивая спелыми метелками, шелестел густо затянувший речку белесый камыш, за которым скрывалась водная прогалина, где Тропынин наткнулся на старый винтовочный обрез. Несколько тонких камышинок перед ней надломленно склонили макушки. Приглядываясь к ним, эксперт-криминалист Семенов сделал шаг в сторону по мосту и сказал:

— Можно предположить, что вот отсюда бросили обрез в речку.

Слава Голубев подошел к Семенову. Прищурясь, подтвердил:

— Точно, макушки надломлены прямо по траектории падения.

Следователь Лимакин сделал пометку в блокноте. Судмедэксперт Медников с сожалением заглянул в пустую сигаретную пачку и недовольно проговорил:

— Меня зачем сюда привезли? Траекторию высчитывать, так я вам насчитаю…

— Сейчас, Боря, лес начнем прочесывать, — ответил следователь.

— Нашли чесуна, — Медников смял пачку и бросил ее под мост. — Петь, дай закурить, кончились свои-то.

Лимакин протянул «Приму».

— Без фильтра куришь, не бережешь здоровье, — упрекнул его судмедэксперт.

Следователь улыбнулся:

— Ты, Боря, как тот «нищий с претензией». Заходит в хлебный магазин и к продавцу: «У вас батоны есть?» — «Есть». — «Свежие?» — «Свежие». — «С изюмом?» — «С изюмом». — «Подайте милостыню, Христа ради».

Голубев засмеялся.

— Чего смешного? — вроде бы обиделся судмедэксперт. — Вот народ пошел: дешевой сигареткой угостят и еще попрекают. Даже спасибо говорить не хочется.

Лимакин сложил блокнот:

— Кури, Боря, на здоровье, что дают.

Осмотр березняка начали от реки. Шли цепью — метрах в шести друг от друга: Слава Голубев — у придорожного кювета, правее него — Медников, дальше — криминалист, следователь, а в самой глубине леса — Онищенко с Барсом. По шоссе медленно двигался милицейский «газик», мимо которого то и дело проносились машины.

Освещенные сентябрьским солнцем березки, роняя желтые листья, тревожно лопотали на ветру. В глубине колков было сумрачно и тихо. Густую траву покрывали матовые пятна утренней росы. От земли тянуло сырой свежестью. Впереди, будто накликая беду, надсадно каркала ворона.

— Вот это фрукт! — внезапно воскликнул Борис Медников и показал Славе Голубеву ядреный, чуть не с фуражку, груздь. — Надо было корзинки взять, на всю бригаду запаслись бы грибами!

Опять пошли молча. Грузди попадались на каждом шагу. Целыми семействами они нахально выпирали из травы, хотя, судя по обрезкам грибов, здесь уже прошел не один отряд грибников. Видно, удачливый год выпал. Или место оказалось такое.

Выйдя с опушки очередного колка к шоссе, Голубев огляделся. От Крутихи было пройдено уже больше километра. Столько же оставалось и до серебровской пасеки. Вдали, параллельно шоссе, зеленый электровоз шустро тянул по высокой насыпи длинный хвост грузового состава. В той же стороне среди тополей виднелись покрытые красной черепицей крыши пристанционных домиков разъезда Таежный. Через жнивье к разъезду черной полосой пролегала накатанная проселочная дорога.

Из колка вышел Борис Медников, подошел к Голубеву и показал на ладони старую обгоревшую спичку:

— Вот нашел. Посмотри, по-моему, шведская…

Голубев шутку не принял:

— Знаешь, Боря, о чем сейчас думаю?

— О чем, Сократ?

— Вот с этого места убийца Репьева мог направить лошадь с порожней телегой к разъезду Таежный, а сам — на попутную машину и — в райцентр… Возможен и другой вариант. Сначала он направился на лошади до райцентра, а когда утопил в Крутихе обрез, сообразил, что до Таежного ближе, и подкатил на лошади прямо к электричке…

Медников прищурился:

— А если на попутную машину, но — в другую сторону?

— Там сплошь деревни, нового человека сразу заметно.

— Зато милиционеров нет, а в райцентре на вашего брата запросто нарвешься. Что лучше?.. Кстати, тебя не заинтересовал серебровский шофер? Мне, например, показалось, что обнаружить в камышах обрез можно только при очень пристальном внимании.

Оба задумались. Надсадно каркавшая ворона, ненадолго умолкнув, раскаркалась снова. Близко, за колком. Там же длинными очередями застрекотала сорока. Голубев повернулся к березняку:

— Что это птицы разговорились?

— Кстати, о птичках. У бегемота… — Медников широко развел руки и внезапно так и замер: из глубины колка послышался отрывистый лай Барса.

Придерживая кобуру с пистолетом. Голубев бросился в колок. Грузноватый судмедэксперт запыхтел следом. С березок густо посыпались жухлые листья, под ногами захрустел валежник. Приостановившийся на шоссе милицейский «газик», словно по тревоге, свернул в придорожный кювет, выбрался из него и, оставляя в траве примятую колею, быстро помчался в объезд колка.

Метрах в пятидесяти от шоссе, почти у самой опушки Семенов и Лимакин смотрели на невысокую кучу хвороста. Тут же удерживал за поводок лающую собаку Онищенко. А из-под хвороста нелепо торчали две ноги в черных лакированных полуботинках. Бурые остатки раздавленных на корню груздей хранили вмятины шипов, похоже, от подошвы кирзового сапога.

— Понятых?.. — спросил Голубев.

— Конечно, — ответил следователь. — Выбеги на шоссе, останови кого-нибудь.

Минут через пятнадцать Слава привел в колок двух пожилых водителей. Им объяснили суть дела и начали разбирать хворост.

Убитый лежал на боку. Серый, в крупную клетку пиджак был расстегнут. Под левой лопаткой виднелась прорезь, заполненная сгустком засохшей крови, пропитавшей и пиджачную ткань.

Подошедший — шофер милицейского «газика» молча протянул экспертам их чемоданчики. Семенов сфотографировал труп с разных точек. После этого Лимакин склонился было над трупом, но сразу выпрямился и просяще посмотрел на Медникова:

— Боря, пожалуйста, обыщи карманы.

— Нашел ищейку, — надевая резиновые перчатки, буркнул Медников.

— Не могу, запах…

В карманах, кроме носового платка и тощего бумажника, лежали паспорт и сберкнижка Барабанова Андрея Александровича. На сберкнижке числилось ровно четыре тысячи рублей. Наличных денег не было ни копейки.

12. Екашев мутит воду

Просторный двор Екашева был так густо изрыт свиньями, что походил на вспаханное поле. Все дворовые постройки, как и сам дом, почернели от времени и вросли в землю. Возле покосившегося плетня, отгораживающего огород, прогнулся старый амбар, рядом с которым возвышался сеновал с летним загоном для скота. У загона на навозе копошились куры, а посреди двора блаженно похрюкивали два разомлевших на солнце борова.

Антон Бирюков вместе с Кротовым, бригадиром и понятыми прошел через заполненные всякой рухлядью сени в такую же захламленную кухню с потрескавшейся русской печью и широким обеденным столом. У стола на низеньком сапожном табурете, обхватив руками живот, сидел небритый сморщенный старик и раскачивался из стороны в сторону. Антон с большим трудом признал Степана Екашева, так сильно он изменился. На приветствие Екашев не ответил.

— В чем дело, Степан? Оглох, что ли? — хмуро спросил бригадир.

Екашев измученно уставился на него и заплакал:

— Загибаюсь я, Гвоздарев.

— Почему не едешь в больницу?

— Чего там делать? Час мой пришел, к вечеру грыжа доконает. Папаша родной, помню, таким же манером загнулся. Болезни-то, оказывают, по наследству передаются.

Бригадир огорченно вздохнул:

— Жадность у тебя, Степан Осипович, наследственная.

— Побойся бога, Гвоздарев. Чего жалеть, когда все хозяйство порушилось…

В доме сильно пахло перебродившей бардой. Участковый пригляделся к Екашеву:

— Да ты в нетрезвом состоянии, Степан!

— Не скрою, выпил стакашек. Думал, облегчение боли наступит, а грудь, туды-ее-нехай, еще больнее защемила.

— На каком основании самогон варишь?

— Чего?

— Самогоноварением, говорю, почему занимаешься? В избе от барды не продохнуть.

— Не кати на меня, бочку, Кротов. Последний день доживаю…

Бирюков исподволь огляделся. В доме было мрачно-темно. На полу у печи громоздились черные чугуны, полные вареной картошки «в мундирах», видимо, для свиней. Тут же, на лавке, стояла немытая посуда. Грязный некрашеный пол, облупившиеся стены, засиженные мухами окна. Казалось, свет и то меркнет, проходя сквозь них. Из всего, что окружало Степана Екашева, Бирюков отметил единственное светлое пятно: на низком верстаке около печи, среди обрезков и выкроенных лоскутов кожи, белела выскобленная деревянная рукоятка сапожного ножа с широким косым лезвием.

У порога переминались с ноги на ногу понятые. Бригадир, посмотрев на них, спросил Екашева:

— В доме у тебя стулья или табуретки есть?

— Нету, Гвоздарев. Старые поизносились, а новых не завел. Рассиживаться некогда было. Сыновья мои, как знаешь, непутевые удались, побросали родителей. Как хочешь, так и загибайся теперь.

— Иван-то ведь навещает…

— Какая польза от его навещаний? Если б он деньгами старикам помог, другое дело.

— Хозяйка-то где?

— По грибы подалась.

— Так вот, Степан, — начал участковый, — пришли мы, чтобы прикрыть твой подпольный винзавод. Добровольно выдашь аппарат или поиски начнем?

Екашев начал трезветь:

— Какой у меня аппарат, Кротов? Помру сегодня к вечеру, тогда хоть весь дом переверни.

— Ты смертью не прикрывайся. У меня имеется официальное заявление, что опаиваешь приезжих шоферов. Начальник милиции и районный прокурор разрешили применить к тебе самые строгие меры. Что, будем искать?..

— Ну, ищи. Кротов, ищи! — с неожиданной злостью выкрикнул Екашев. — Не найдешь — я на тебя в суд подам.

— А найду?..

— Тогда, что хочешь, со мной делай!

— Так и отметим в протоколе: «Выдать самогонный аппарат добровольно гражданин Екашев не захотел», — Участковый повернулся к Бирюкову: — Полагаю, в первую очередь осмотрим надворные постройки?

Антон утвердительно наклонил голову. Понятые облегченно вздохнули — видимо, их смущала необычность положения — и торопливо вышли во двор.

— Ты в доме, Кротов, ищи, в доме! — опять крикнул Екашев.

— Подсказывать, Степан, не надо, — строго сказал участковый.

— Прошу выйти вместе с нами и присутствовать при осмотре надворных построек.

Екашев через силу поднялся. Обул у порога обрезки от старых валенок и, еле-еле передвигая ноги, зашаркал позади всех. Увидев, что участковый с понятыми первым делом направился к амбару, на дверях которого висел здоровенный замок, он медленно опустился на прогнившее крыльцо и с натугой выдавил:

— Кротов… Там нет аппарата…

Участковый обернулся:

— Это мы сейчас посмотрим. Неси ключ, Степан.

Екашев, обняв низ живота, продолжал сидеть, как будто сказанное участковым к нему не относилось.

— Ну, в чем дело, Степан Осипович? — удивился бригадир. — Почему ключ не даешь?

— Потерял я его, Гвоздарев.

— Не валяй дурака. Думаешь, без ключа твой амбар не откроем?

— Чего к амбару прилипли? Говорю, нет там аппарата. Уничтожил я аппарат.

Кротов перешел на официальный тон:

— Гражданин Екашев, не дадите ключ — будем взламывать дверь.

— А чинить кто будет? — обреченно пробормотал Екашев. Сунув руку в карман грязных заношенных штанов, он кое-как отыскал ключ и со злостью швырнул его на землю: — На, Кротов, подавись!.. Сажай меня в тюрьму, а я к вечеру подохну… Велика радость тебе будет?..

3амок никак не открывался. Пока участковый раз за разом проворачивал ключ, с улицы в екашевский двор, чуть не крадучись, вошли дед Лукьян Хлудневский и кузнец Федор Степанович Половников. Антон хотел было тут же выдворить незваных свидетелей, но, подумав, что понятые все равно разнесут по селу подробности, смолчал.

Наконец замок щелкнул. Из амбара потянуло застойным запахом плесени. Бирюков вошел в амбар вместе с Кротовым и понятыми. Кругом стояли рассохшиеся старые бочки, громоздились друг на друга какие-то пустые ящики. Слева от входа стоял замкнутый на такой же замок, как амбарная дверь, старинный сундук. Рядом лежали велосипедные колеса с погнутыми ржавыми спицами, негодные обручи от бочек. В дальнем углу темнело дощатое сооружение наподобие ларя. Над ним пристроились широкие полати заваленные изношенной вдрызг обувью. Все было так густо покрыто пылью, что рыться в этом старье не имело смысла. Слой пыли покрывал и прогнивший пол амбара, по которому тянулась дорожка следов к замкнутому сундуку.

— Надо посмотреть, что там, — показывая на сундук, сказал участковому Антон.

Прижавшись к дверному косяку, в амбар тревожно заглянул Екашев. Участковый спросил:

— Ключ от сундука подашь, Степан, или взламывать будем?

— Ломай, Кротов, чужое добро. Курочь без жалости!

— Попробуйте амбарным ключом, замки с виду одинаковые, — подсказал Бирюков.

Замок действительно открылся. Кротов поднял тяжелую крышку. Сундук наполовину был заполнен старыми сапожными заготовками, покрытыми зеленоватой плесенью. В одном из углов заготовки поднимались бугром и, судя по стертой плесени, их недавно ворошили. Участковый быстро разгреб бугор и неожиданно, сам удивившись, достал из сундука добротные кирзовые сапоги с засунутыми в голенища портянками из домотканого холста. Увидев их, дед Лукьян Хлудневский чуть не уперся бородой в лицо рядом стоящего кузнеца:

— Федя, кажись, Гриньки-пасечника обувь!

— По размеру вроде его, — растерянно сказал кузнец.

— Портянки Гринькины! — заволновался дед Лукьян. — Это моя Агата по весне ему кусок холстины отдала за то, что воску ей на лампадные свечки принес.

— Иуда-предатель! — вдруг взвизгнул Екашев.

Дед Лукьян мигом развернулся к нему:

— Жлоб-преступник!

— Разговорчики!.. — строго прикрикнул Кротов и поставил радом с Екашевым сапоги, голенища которых доходили тому чуть не до пояса. — Полагаю, размер тебе великоват, Степан, а?.. Екашев как воды в рот набрал.

— Почему молчишь? — опять спросил Кротов, — Сказать в свое оправдание нечего?

— Пасечник оставил…

— Позабыл обуться, когда в гостях у тебя был?

— Не бесплатно, ясно дело, оставил.

— А как?

— Пятерку взаймы выпросил.

— У тебя зимой горсть снегу не выпросишь, — быстренько сказал дед Лукьян.

— Помолчи, Иуда-предатель, — морщась, огрызнулся Екашев.

— Прекратите взаимные оскорбления, — Кротов, глядя на Екашева, прищурился: — Выходит, за пять рублей Репьев и портянки тебе пожертвовал, и босиком ушел?

— Пошто босиком… Опорки старые у меня взял.

— Ой ли, Степан?..

Лицо Екашева болезненно покривилось:

— Не ойкай, Кротов. На какую холеру портянки без сапог?.. Ей-богу, не вру. За день до своей погибели приперся Гринька вечером и вот оставил, на мою пропасть, в залог сапоги.

— Это мы установим, когда Репьев у тебя был…

Угрюмо насупленный кузнец неожиданно сказал:

— Правда, за день до смерти пасечник заходил в Степанову усадьбу. Я аккурат с работы шел, видел.

Екашев посветлел так, словно вся его боль разом исчезла:

— Слыхал, Кротов, что православный человек говорит? — Поклонился кузнецу: — Спасибо, Федор, за искренние слова, благословит тебя господь бог.

Участковый недоверчиво посмотрел Екашеву в глаза:

— Какие дела привели к тебе Репьева в тот вечер?

— Говорю, пятерку взаймы канючил.

— Ну и заливаешь, Степан Осипович! — вклинился Гвоздарев. — Натуральным алкашом пасечника представил.

— Разве он не пил?

— Выпивал Репьев, скрывать нечего, но деньги-то у него всегда водились.

— Поиздержался, видать, с молодой цыганкой.

Гвоздарев махнул рукой — что, мол, разговаривать с человеком, который несет невесть какую чепуху. Кротов сокрушенно покачал головой и стал осматривать сундук. Заглянув за него, он вдруг вытащил кусок ветхой мешковины. Судя по густым полосам ржавчины и масляным пятнам на мешковине, в ней долгое время хранился винтовочный обрез. Металлическая оковка с торца приклада оставила четкий ржавый след, будто печать. Поддерживая мешковину на вытянутых перед собой ладонях, словно полотенце, приготовленное под хлеб-соль, Кротов показал ее понятым:

— Прошу определить, что здесь пропечаталось?

Два молчаливых колхозника переглянулись друг с другом. Один из них пожал плечами:

— Кажется, ружейный приклад…

— Не кажется, а точно — приклад, — подтвердил другой.

Кротов повернулся к бригадиру:

— Вы, товарищ депутат сельского Совета, как полагаете?

— Чего тут полагать, Михаил Федорович, — хмуро ответил бригадир. — Обрез был завернут.

— А ты, Степан, что по этому поводу скажешь? — обратился Кротов к Екашеву.

Тот, обхватив руками живот, какое-то время молчал, как онемевший. Потом глаза его тревожно забегали, словно он хотел определить — кто же это из присутствующих так крепко ударил исподтишка?.. И вдруг, сморщась, заплакал:

— Чего привязались?.. Пасечник тряпку оставил, ружье с обрезанным дулом приносил…

Бирюков решил, что настало время брать инициативу в свои руки.

— Зачем Репьев принес к вам это ружье? — спросил он Екашева.

— Собачка Лукьянова повадилась куриные яйца в гнезде уничтожать, Гринька прикончил ее, чтоб не пакостила.

Дед Лукьян Хлудневский возмутился:

— Ой, воду мутишь, Степан! Ой, мутишь! Мой Букет отродясь не трогал сырых яичек.

— В своем доме, может, и не трогал, а по чужим дворам давно пакостил.

— Брешешь, Степан!

— Сам ты брехун…

— Куда дели убитую собаку? — останавливая назревающую перебранку, спросил Антон.

Екашев показал на роющихся в навозе кур:

— Там где-то пасечник закопал.

— Ружье куда дел?

— С собой ночью унес.

— А золотой крест Репьев не предлагал вам купить?

Ноги Екашева обмякли. С трудом удерживаясь за дверной косяк, он уставится на Бирюкова непонимающим взглядом:

— Какой крест?

— Золотой, с распятием.

— Нет, не предлагал… — Екашев растерянно забегал глазами по хмурым лицам понятых, затем перевел взгляд на кузнеца и внезапно как будто обрадовался: — Федор, не дай соврать, православный… Это ж тебе пасечник хотел продать крест, ей-богу, тебе.

— Откуда знаешь такое? — удивился кузнец.

— Гринька мне сказывал, как ты отказался.

Пристально наблюдая за выражением лица Екашева, Бирюков интуитивно понял, что золотой крест у него. Обращаясь к участковому, сказал:

— Надо, Михаил Федорович, поискать застреленную собаку, потом — крест.

— Может, сам покажешь, Степан? — спросил Екашева участковый.

— Чего?

— Где золотой крест находится.

— Нету у меня креста. Кротов. Истинный бог, нету! А самогонный аппарат в бане спрятан, под полом.

— Аппарат не волк — в лес не убежит.

— Ты ж за аппаратом ко мне пришел…

— Обстоятельства, как говорится, переменились.

— Не убивал я пасечника! — сорвавшимся голосом вдруг взвизгнул Екашев.

— А мы тебя в этом пока и не обвиняем. Может, все-таки добровольно выдашь золотой крест?

Екашев промолчал…

Найти останки Букета оказалось нетрудно. Приглядевшись к навозной куче возле загона, понятые вилами отрыли посеченную дробью голову и шкуру собаки. Куда трудней было что-то отыскать в доме. Хозяева накопили здесь столько всякого старья, что, казалось, сам черт мог сломать в нем ногу. Неизвестно, сколько пришлось бы провозиться в захламленных комнатах, если бы не сам Екашев. Войдя в дом, он сел на свой сапожный табурет и стал отчужденно наблюдать за участковым и Антоном Бирюковым. Обследовав прихожую, они с понятыми вошли в большую комнату, где стояли два массивных сундука с навесными замками. Екашев сразу заволновался и внезапно спросил:

— Кротов, а если покажу крест, что будет?

— Зачтется, как добровольная выдача.

— Значит, отберешь?

— Не отберем, а изымем как добровольно выданное вещественное доказательство.

— Крест же мой, а не Гринькин!

— Степан Осипович, мы во всем разберемся, — сказал Бирюков.

Екашев недоверчиво посмотрел на него, но встал, порылся в карманах, вытащил ключ. Затем подошел к одному из сундуков, задумался, словно все еще не решился: открывать или не открывать. Тяжело вздохнул, отомкнул замок и, откинув крышку, перегнулся через высокий край. Как и все в доме, сундук был заполнен древним старьем, и Екашев, зарывшись в него, похоже, чуть не задохнулся. Выбравшись оттуда, он дрожащими руками протянул Бирюкову сверкнувший золотом крест высотою сантиметров тридцать. Антон впервые видел такую церковную реликвию. С интересом порассматривав на кресте скорбно склонившего голову Христа, он пригласил в комнату кузнеца Половникова:

— Это предлагал вам пасечник?

— Это, это… — не дав кузнецу открыть рта, заторопился Екашев. — Я просил Гриньку продать. Перед смертью хотел деньжонок выручить, чтобы похороны себе справить…

— Где взяли крест? — спросил Антон.

— Когда часовню у родника разбирал, под полом нашел, — на глазах Екашева появились крупные слезы. — В войну еще это было. Сгнила часовня, на дрова ее увез. С той поры хранил крест, а тут, чую, — загибаться стал, думаю, пропадет золото ни за понюшку табаку…

По деревне к бригадной конторе стремительно промчался милицейский «газик». Бирюков поручил участковому оформить протокол. Сам вышел на улицу. Машина, успев уже развернуться, мчалась назад. Едва она затормозила возле усадьбы Екашева, из нее выскочил Слава Голубев и, подбежав к Антону, стал рассказывать об обнаруженном трупе Барабанова. Подошли Лимакин и Медников, только эксперт-криминалист Семенов остался в машине.

— Труп на попутном грузовике в сопровождении Онищенко отправили в морг, — со вздохом закончил Слава. — У тебя тут как дела?

— Нашли сапоги пасечника с портянками и еще кое-что, — Бирюков повернулся к Медникову; — Боря, осмотри Екашева. Если не симулирует, надо срочно его в больницу.

— Неужели он?.. — многозначительно спросил Лимакин.

— Определенно сказать нельзя. Улики выдают, но в поведении Степана Осиповича много нелогичного.

— Цыгана Левку я допросил. Сыщенко его фамилия. Оказывается, в то утро он действительно не был в Серебровке. Тысячу рублей оформлял на аккредитив в районной сберкассе.

— В какое время?

— Утверждает, приехал в райцентр на попутке рано утром, а сотрудники сберкассы запомнили, что цыган был у них около двенадцати часов… У тебя не появилось фактов, связывающих убийство пасечника с убийством Барабанова?

— Пока нет.

— На опушке того лесочка, где обнаружили труп, мы нашли нож, которым, по всей вероятности, убит Барабанов…

— Как бы его посмотреть?..

Лимакин позвал эксперта-криминалиста. Семенов, подойдя к ним, показал Бирюкову упакованный в прозрачный целлофан длинный охотничий нож. На остро заточенном лезвии и на плексигласовой наборной рукоятке ножа засохли бурые потеки крови. Внимательно осмотрев его, Антон сказал:

— Предъявим для опознания. — И поднял глаза на Семенова: — Во дворе лежит голова застреленной собаки. Надо взять несколько дробин на анализ.

Когда Бирюков и участники оперативной группы вошли в дом, Екашев понуро сидел на своем табурете. Понятые и Гвоздарев, примостившись кто где, наблюдали за пишущим Кротовым. Взгляд Бирюкова задержался на чисто выскобленной деревянной рукоятке сапожного ножа, белеющего словно инородное тело среди общего серого фона. Антон взял его с верстака, повертел и положил перед Кротовым:

— Включите, Михаил Федорович, и это в протокол выемки. На лице Екашева не отразилось ни малейшего волнения. Возможно, он был под впечатлением только что сказанного Медниковым: «Немедленно надо в больницу».

Предъявленный охотничий нож по наборной рукоятке и выцарапанной на ней метке «Л. С.» опознал кузнец Федор Степанович Половников. По просьбе цыгана Левки он на прошлой неделе выправлял у этого ножа зазубренное лезвие.

13. Вечер воспоминаний

Убийство серебровского механизатора Барабанова озадачило Антона Бирюкова. Собственно, само убийство без всякого сомнения квалифицировалось как преднамеренное, с целью грабежа, и загадки здесь никакой, можно сказать, не было. Задуматься заставляло другое: сразу две смерти в небольшом тихом селе, где даже бытовая драка — явление редкое.

Оставшись после отъезда оперативной группы в Серебровке, Бирюков надеялся получить хоть какие-то дополнительные сведения от жены Екашева, которая лишь к вечеру заявилась из лесу с двумя огромными корзинами груздей. Полусонная от усталости бабка Екашиха, как называли ее серебровцы, на все вопросы тускло отвечала одним и тем же: «Не знаю, родимый, врать не хочу». Только на вопрос о золотом кресте ответила по-иному:

— Поминал как-то старик, чтобы в гроб его соборовали с золотым хрестом, а где тот хрест взять, не сказал.

— Давно он это говорил?

— Не помню, родимый, врать не хочу.

Антон обвел взглядом убогое жилище, посочувствовал:

— Бедновато у вас в доме.

Старуха дремотно клюнула носом:

— Мы усю жизнь у нужде.

— Сыновья не помогают?

— Сыны — отрезанные ломти, чего с них возьмешь.

— Где ваш Захар?

— У тюрьме сидит.

— Он же, говорят, освобождался.

— Ослободился и опять сел.

— Кто вам об этом сообщил?

— Старик мой.

— А старику кто?

— Вроде друг Захара какой-то объявлялся, переночевал у нас и тем же разом сгинул.

— Давно это было?

— Несколько дён назад. В точности, родимый, не помню, врать не хочу.

— Как он выглядит?

— Ростом высокий, а лицо не разглядела — в темноте шел в дом, по темноте спозаранку и ушел.

— Один?

— С Гриней Репьевым.

— Они, что, знакомы были?

— Не знаю, родимый, врать не хочу,

— О чем говорили?

— Не слухала я ихнюю болтовню.

— Как Репьев у вас на квартире жил? — опять спросил Антон.

Старуха пожала худыми плечами:

— Как усе квартиранты живут. Пятерку у месяц за ночлег платил, а питался сам. Нам кормить его нечем было.

— Говорят, он выпивал часто…

— А теперь многие мужики пьют.

— Не буянил пьяный?

— Не, не буянил, врать не стану. Только, как сильно перепьет, тюремные песни затягивал и плакал.

— Когда последний раз Репьев к вам заходил?

— Кажись, с Захаровым другом…

— Деньги в долг не занимал?

— Откуда у нас деньги, чтобы в долг раздавать…

— Хозяйство у вас приличное. Неужели не хватает денег?

— Старик деньгами усю жизнь правит. Не знаю, родимый, куда они у него расходятся, врать не хочу.

Старуха устало склонила голову и, как показалось Бирюкову, даже всхрапнула. Антон задал еще несколько вопросов и, не получив в ответ ничего вразумительного, попрощался.

В бригадной конторе, тихой в это позднее время, кроме бригадира, никого не было. В неизменной морской фуражке, Гвоздарев подбивал на счетах какую-то сводку. Указав взглядом вошедшему Бирюкову на стул у окна, он несколько раз двинул костяшками туда-сюда и с удовлетворением откинулся на спинку стула:

— Вот работнул сегодня Тропынин! Два суточных плана сделал. Придется простить парню раздавленную флягу с молоком. Утром в его честь флаг трудовой славы поднимем. — Улыбнулся и без перехода спросил: — Что бабка Екашиха рассказала?

— Измученная она до изнеможения, спит почти на ходу, — ответил Антон.

— И сам Екашев, как присядет, так дремлет. Они ж, как египетские рабы, спин не разгибают. Хронически не высыпаются.

— Что за нужда у них такая?

— Загадка!.. Я, например, ничего понять не могу. Степан пенсию хорошую получает, но дело даже не в пенсии. Прошлую осень наш бухгалтер из интереса подсчитал, сколько Екашев получил денег из колхозной кассы… — Гвоздарев придвинул к себе счеты и принялся отщелкивать костяшками. — Нетель на четыреста рублей сдал, двух бычков на восемьсот, кабана почти на двести пятьдесят да картошки на тысячу. Итого получается… Две тысячи четыреста с лишним рубликов, не считая того, что еще одного борова Степан продал мясом в райцентре на базаре да, наверно, полдесятка овец туда же свез. Живут Екашевы вдвоем. В месяц, по словам продавца, тратят через наш магазин не больше двадцати рублей. Где остальные деньги?..

— На сберкнижку, видимо, складывают…

— В том-то и дело, что нет у Екашева сберкнижки. Одевается, сами видели, как. Сегодня перед отправкой говорю Степану: «Переоденься почище, не стыдно в навозных штанах в больницу ехать?» А он серьезно отвечает: «Нету у меня, Гвоздарев, во что переодеваться». Ну, мыслимо ли в наше время такое?..

— У них действительно в доме одни обноски.

— А в Серебровке издавна повелось: не годна стала одежонка, тащи Екашевым — доносят до последней нитки.

Антон невесело усмехнулся:

— Вот уж в самом деле, как сказал бы Кротов, загадочные обстоятельства. Может, все-таки, Екашевы на детей тянутся?

— Дети от них отреклись. Старший Иван — мой ровесник, даже когда-то дружками были. Не так давно разговорились с ним, спрашиваю: «На вас, что ли, отец жилы рвет?» Тот с болью: «По конфетке внукам ни разу не купил. Одна песня у старика — на беспросветную нужду жалуется»…

Припоминая старшего сына Екашева, Антон спросил?

— Иван, кажется, танкистом служил?

Гвоздарев кивнул:

— Знаете?

— Я еще школьником был, когда он то ли в отпуск, то ли закончив службу — в танкистской форме к родителям приезжал. Помню, здоровый такой, спокойный парень.

— Точно. Ванюшка Екашев за свою жизнь, наверно, мухи не обидел.

— А остальные сыновья?

— Остальные — тоже спокойные ребята, кроме Захара. Этот прохвост! Лет пять тому назад после колонии появлялся здесь. Заграничным коньяком перед деревенскими парнями хвастался. Спустил деньжонки, сколько было, и опять скрылся.

— Бабка Екашиха сказала, будто друг Захара у них недавно ночевал. Не видели?

— Я днем почти не бываю в селе. Да и вряд ли Захаровы дружки станут мне или участковому Кротову на глаза попадаться. Захар, по-моему, крепко завяз в уголовщине.

— Давно в Серебровке бригадирствуете? — спросил Антон.

— Шестой год.

— Помнится, вы на флоте служили…

— В общей сложности пятнадцать лет флоту отдал. Боцманскую школу закончил. После увольнения в запас устроился в Черноморское пароходство. На судах загранплавания работал. Повидал белый свет.

— И что же в родной край потянуло?

Бригадир усмехнулся:

— После женитьбы скучно стало по белу свету мотаться. Отдал якорь с женой у ее родителей в Евпатории. У меня диплом малотоннажника есть. Устроился на пассажирский теплоход «Герой Токарев» вдоль Евпаторийского пляжа отдыхающих прогуливать. Сначала вроде ничего казалось, потом надоедать стало…

— Тогда и надумали в Серебровку?

— Отец ваш помог надумать. Принимаю однажды на борт своего «корвета» новую группу отдыхающих, пожелавших отправиться к памятнику героям Евпаторийского десанта, и вдруг слышу: «Гвоздарев! Витольд!»… Смотрю — Игнат Матвеевич! Обнялись, конечно, разговорились. А вечером, когда я с вахты сменился, зашли возле морвокзала в кафе «Маяк» и до закрытия там просидели. Сговорил Игнат Матвеевич к себе в бригадиры.

— Не жалеете, что согласились? Работа здесь — не на прогулочном теплоходике.

— Первый год сильно по морю тосковал, а теперь… — бригадир потянул за козырек фуражку. — Вот только мичманка иной раз и напоминает о прошлом…

Слушая Гвоздарева, Бирюков думал о своем. Пытался уловить связи Екашева с пасечником или Барабановым, но никаких зацепок как будто не было. Самые разные мысли кружились в голове Антона. Он дотошно анализировал поведение Екашева, цыган, сложившуюся ситуацию и никак не мог соединить разрозненные факты в логическую цепочку. Цыгане, не получив в колхозе расчета и бросив на произвол судьбы лошадь, внезапно снялись с облюбованного места. Левкин нож найден почти у трупа Барабанова. Репьев, по словам Екашева, застрелил из обреза собаку Хлудневского, а Тропынин, словно нарочно, отыскал этот обрез в Крутихе. Екашев непонятно зачем спрятал в амбаре сапоги и портянки убитого пасечника. У него же оказался золотой крест, который Репьев хотел продать верующему кузнецу. Чей же это крест? Если Репьева, то где пасечник его взял? Кто телефонным звонком из райцентра спровоцировал Барабанова на покупку машины? Не Роза ли с Левкой?..

— Витольд Михайлович, — сказал Бирюков, — мне бы еще о Барабанове узнать побольше.

Гвоздарев недолго подумал:

— Отличный был механизатор. Армейскую службу закончил три года назад. В технике разбирался великолепно. Хоть на трактор его сади, хоть на автомашину, хоть на комбайн. Норму пока не выполнит, с работы не уйдет. В прошлом году, например, снег рано припугивать начал, а у нас гектаров пятьдесят пшеницы в валках на полосе лежало. Будто на грех, задождило. Комбайны на подборке валков худо пошли. Андрей почти трое суток сам штурвал не бросал и других механизаторов за собой увлек. До последнего колоска пшеницу убрали, хотя в других, соседних с нами, колхозах немало зерна снегом накрыло. Вот такой это был работник…

— А как человек?

— И как человек хороший. Малость лишь легкомысленный.

— В чем?

— Женщины Андрею жить мешали. Внешностью парень был видный. Общительный, веселый и… врун порядочный. Правда, врал без корысти, ради забавы. А женщины прямо липли к нему. Куда бы ни поехал в командировку — обязательно новую любовь заведет.

— Холостяк был?

— Как сказать… Женился он как-то смешно. Нынешней весной Тропынин в отпуск ушел. Самосвал пришлось на прикол поставить. А тут наряд на фуражное зерно дали, срочно надо вывозить с райцентровского элеватора. Пришлось Барабанова на самосвал садить. Вечером заявляется в контору: «Задание выполнил, Витольд Михалыч!» — «Невесту не нашел новую?» — смеюсь. «Нашел, — говорит, — в эту пятницу свадьбу будем гулять до понедельника. Официально вас приглашаю». Я посчитал это шуткой. Посмеялись. А он на самом деле в пятницу невесту привозит — лаборантку элеваторскую. Верой звать…

— Пухленькая такая, хохотушка невысокая? — догадался Бирюков.

— Точно. Знаете? — вскинул Гвоздарев брови.

— Вчера на элеваторе в попутчики меня к Тропынину определила.

— Правильно, она и теперь на элеваторе работает. Ну вот… Преподнес нам Барабанов сюрприз со скоропалительной женитьбой. Пришлось в срочном порядке отдельную квартиру ему подбирать. За стенкой у меня пустовала половина дома — для агронома держали. Устроил я молодоженов туда. Веру агрономом назначили, она в сельхозинституте по этой специальности заочно училась. Отгуляли всем селом свадьбу. Зажили Андрей с Верой любо-дорого, пока ему командировка в Новосибирск не подвернулась. Мигом там кралю нашел, а Вере кто-то передал. Та собрала свои вещички и опять на элеватор. Случилось это в июле… А недавно видел Андрея с райцентре с какой-то новой любовью.

— Как она выглядит?

— На мой взгляд, ничего особенного… Чем-то смахивает на пани Монику, только возрастом значительно моложе. Помните, юморную телепередачу про кабачок «Тринадцать стульев»? Вечером, значит, я их видел, вроде бы в ресторан «Сосновый бор» направлялись, а утром Андрей пришел на разнарядку с большущим фонарем под глазом. Сколько я его ни пытал, так и не сознался, от кого такое украшение получил.

— Барабанов не из местных?

— Из Подмосковья. В Новосибирске служил. После увольнения в запас решил остаться в Сибири.

— Почему именно в Серебровку попал?

— Будучи солдатом, на хлебоуборку сюда приезжал. Приглянулся мне, ну и, как в свое время Игнат Матвеевич меня уговорил, так и я Андрея. Родни у него не было.

— А друзья были?

— Друзей — хоть отбавляй, особенно — подруг. Как говорится, через день да каждый день какие-то кисочки из райцентра «Андрюшу Барабанова» по телефону спрашивали.

— Какое содержание разговоров было?

— Любовная травля, как говорят на флоте. Смешочки, намеки разные, приглашения в гости.

— А Репьеву последнее время никто не звонил?

— Гриня, по-моему, вообще телефона боялся… — Гвоздарев достал из пачки папиросу и стал разминать ее в пальцах. — Вот письмо какое-то недавно Репьев получал. Жена мне рассказывала, она почтальоном работает. Говорит, встретила Гриню у бригадной конторы и передала ему письмо. Он разорвал конверт, начал было читать, а потом, прикуривая, поджег письмо спичкой. Даже не дочитал до конца…

Неторопливо, сумрачно велась беседа, и походила она на своеобразный вечер воспоминаний.

В кабинете бригадира зазвонил телефон. Гвоздарев снял трубку, назвался и сразу передал ее Бирюкову. Слава Голубев сообщил, что необходимые экспертизы закончены. Во-первых, дробь, которой убит пасечник и застрелена собака Хлудневского, оказалась по структурному составу схожей. Во-вторых, между рукояткой и лезвием сапожного ножа, изъятого у Екашева, обнаружены груздевые споры и остатки крови той же группы, что и кровь пасечника, а кровь на охотничьем ноже и на цыганской телеге по группе и резус-фактору соответствует крови Барабанова. В-третьих, все отпечатки с рукояти охотничьего ножа стерты. Пересказав это, Голубев замялся.

— В-четвертых — ничего нет? — хмуро спросил Антон.

— Есть, — со вздохом ответил Слава. — Левка с Розой из табора исчезли…

14. Контрольный рейс

Солнечное утро выдалось ослепительно чистым и по-сентябрьски грустноватым. Шагая по росной траве вдоль Серебровки, Бирюков еще издали увидел на высоком флагштоке у бригадной конторы лениво колышущееся кумачовое полотнище. Здесь же, переговариваясь, курили собравшиеся на разнарядку колхозники. Поздоровавшись с ними, Антон прочитал на фанерном щите, прибитом к флагштоку: «Флаг Трудовой Славы поднят в честь шофера С. П. ТРОПЫНИНА, выполнившего задание предыдущих суток на 200 процентов».

Вскоре появился и сам виновник торжества. Разогнав с дороги кур, тупоносый самосвал рявкнул сиреной и чуть не уткнулся радиатором в флагшток. Тропынин выскочил из кабины на подножку, хотел что-то сказать испуганно отшатнувшимся от машины колхозникам, но, увидев Бирюкова, лишь смущенно поздоровался:

— Здравия желаю, товарищ капитан.

— Здравствуй, передовик труда, — Антон подошел к самосвалу. — Аварию когда-нибудь так сделаешь.

— Каждый день тормоза проверяю — гидравлика железная!

— А вчера раздавил флягу с молоком.

— Повариха виновата — бросает где попало.

— До райцентра увезешь?

Тропынин нырнул в кабину и распахнул дверцу с противоположной стороны:

— Такси подано!

— Только, Сергей Павлович, без ветерка поедем, — усаживаясь, сказал Бирюков.

— Как прикажете. — Тропынин соскочил на землю. — Путевой лист у бригадира возьму и покатим.

Минут через пять он выбежал из конторы. Отпустил несколько реплик набросившимся на него с шутками колхозникам, ущипнул сунувшуюся было к нему с какой-то просьбой грудастенькую доярку в белом халате, отрицательно крутнул ей в ответ головой и прямо-таки ковбойским прыжком взлетел за руль на свое место. Повернувшись к Бирюкову, спросил:

— Чо, опасаетесь быстрой езды?

— Дело в другом, Сергей Павлович… — Антон чуть помолчал. — Надо мне провести что-то вроде следственного эксперимента.

— А чо это такое?

— Дорогой объясню.

— Две доярочки просят подбросить их до Таежного. Не возьмем?..

Бирюков покосился на угол свободного сиденья рядом с собой:

— Если вместятся, возьми. Может, понятые потребуются.

Тропынин, высунувшись из кабины, крикнул:

— Танюшка, бегите с Олей сюда! Быстро! Разрешение на ваш проезд получено.

Девушки недоверчиво подошли к машине. Бирюков, открыв дверцу, усадил их в кабину. Тропынин сразу выпалил:

— Понятыми будете!

— А нас за это в тюрьму не посадят? — тревожно спросила насторожившаяся Таня.

— Нет, самое большее — на химию залетите — Тропынин подмигнул Бирюкову. — Так ведь, товарищ капитан?..

Антон улыбнулся:

— Не пугай, Сергей Павлович, девушек. Давай-ка сейчас сосредоточься самым серьезным образом. Сделаем мы с тобою контрольный рейс. Провези нас точно по тому пути, каким вез Андрея Барабанова, и попутно рассказывай: где что видел, кого обогнал, кого встретил. Словом, меня интересуют все подробности, вплоть до пустячных мелочей. Понял?

— Я понятливый, как утка, только отруби не ем. От мехмастерской рейс начнем, как тогда?

— Начнем с деревни.

— С деревни так с деревни.

Самосвал, рявкнув мотором, запылил по Серебровке. Поравнявшись с домом кузнеца, Тропынин быстро проговорил:

— Вот здесь Федора Степаныча гусыня чуть голову не сунула мне под колесо. Так?..

— Так, — глядя на часы, сказал Антон.

— А вот тут я своему собственному кабанчику на виду у своей собственной мамаши чуть бампером под зад не поддал. Так?..

— Так.

— Здесь вот бабка Екашиха с пустыми ведрами хотела мне дорогу перейти. Сигналом пугнул — она аж креститься начала.

Дальше, до конца деревни, Тропынин молчал. Девушки исподтишка попеременно смотрели то на него, то на Бирюкова, делающего пометки в блокноте. Выскочив из Серебровки на проселочную дорогу, самосвал запылил мимо березовых колков, Антон посмотрел на показания счетчика километража и перевел взгляд на спидометр — стрелка словно прикипела к цифре «60». Отмахав от околицы ровно километр, Тропынин, будто вспомнив свою обязанность, заговорил:

— А вот на этом месте догнал самого Екашева. С двумя корзинами за грибами топал. Тормознул, кричу: «Залазь, дядька Степан, в кабину рядом с Андреем! До пасеки подброшу, там грибное место!» Он рукой махнул — катись, дескать. Я опять газанул на всю железку… — Помолчал не дольше полминуты и показал на приближающийся колочек. — Вот тут какой-то заезжий грибник пасся.

— Почему «заезжий»? — спросил Антон.

— В этом колке никогда грибы не растут, местные грибники сюда не ходят.

— Как этот грибник выглядел?

— Здоровый бугай, в зеленом брезентовом дождевике.

— Дождь, что ли, был?

— Здесь — нет, а в райцентре накануне вечером хлестал — света белого не видно. Видать, этот мужик в прошлый день из райцентра сюда по грибочки заявился.

— Лицо его не разглядел?

— Не-а. На четвереньках он елозил. Только разок на самосвал зыркнул и в колок побрел.

Бирюков попросил Тропынина остановиться. Вместе с ним и девушками вылез из кабины, подошел к опушке колка. Никаких грибов, следов — тоже. Располагался колок на взгорке. С его противоположного конца просматривалась, как на ладони, бывшая стоянка табора. Чуть подальше пестрели разноцветные ульи серебровской пасеки. За пасекой, мимо других колков, тянулся старый тракт, сворачивающий на шоссе против разъезда Таежный. Само шоссе, уходя влево, взбегало на небольшой подъемчик и ныряло в низину к Крутихе. За Крутихой начинался длинный подъем, с перевала которого, как знал Антон, уже виднелась окраина райцентра с высоким элеватором вдали.

На отдельном листке Бирюков быстро набросал план местности. Показав его Тропынину, спросил:

— Так, Сергей Павлович?..

— У вас зоркий глаз, товарищ капитан! — воскликнул Тропынин,

— Вот это и подтвердим своими подписями, — с улыбкой сказал Антон.

— А потом?..

— Поедем дальше.

Когда самосвал обогнул колок, Тропынин свернул к пасеке. Притормаживая, показал место, где высадил Барабанова. Спросил:

— Дальше куда, товарищ капитан?

— Точно той дорогой, как тогда ехал.

— Значит, на Поповщину. Загрузиться зерном можно?

— Конечно. Делай все так, как тогда.

— Ясненько!

Вскоре впереди зажелтело широкое пшеничное поле, по которому уступом, друг за дружкой, медленно двигались комбайны. Было их около десятка. Над передним горделиво трепыхался красный флажок возглавляющего группу.

Развернувшись на стерне, Тропынин притормозил. Придерживая правой ногой педаль газа и не выпуская руль, он вылез из кабины на подножку в полный рост и ловко пристроил машину к переднему комбайну. Подставив кузов под брезентовый рукав и уровняв ход самосвала с ходом комбайна, закричал:

— Петро-о-ович!.. Шуруй!..

Пожилой комбайнер, блеснув на солнце стеклами пылезащитных очков, остановил комбайн, и тотчас из брезентового рукава в кузов хлынул поток зерна.

Загрузившись, Тропынин глянул на Бирюкова:

— Опять, товарищ капитан, ехать, как тогда?

— Опять.

— В тот день на краю поля пшеницу убирали.

— Вот туда и заедем.

Самосвал, урча, покатил по мягкой стерне влево от комбайнов. Обогнув попавшийся на пути березничек, развернулся по часовой стрелке и, всхрапнув, вырвался с облегчением на старый тракт. Через несколько минут слева мелькнуло место цыганской стоянки. Впереди показалась пасека, отгороженная от тракта реденьким березовым колком. Подъезжая к нему, Тропынин нажал ладонью на сигнал, а поравнявшись, затормозил. Глядя па часы, сказал:

— Все в точности повторяю.

Еще раз продолжительно посигналил. Выждал по часам ровно минуту, скрежетнул рычагом скорости и пустил самосвал по тракту дальше.

— Никого здесь не видел? — спросил Антон.

— Перед пасекой тетерка почти из-под колес вылетела и нисколько рябчиков через дорогу фыркнули. А после пасеки, как в пустыне…

— До самого шоссе?

— Ну. Я даже подумал: «Что так пусто на дороге?» Обычно, когда по старому тракту мчишься, всякая живность из травы по сторонам разлетается.

Припоминая вычерченную следователем Лимакиным схему места происшествия, Бирюков про себя отметил, что после пасеки Тропынин ехал по следу недавно промчавшейся цыганской подводы. Потому и опустел перед ним затянутый травою старый тракт.

— Сергей Павлович, когда с Барабановым проезжал мимо цыганского табора, лошадь их там не видел?

— Запряженная стояла монголка.

— А когда с зерном от комбайнов на тракт выехал?..

— Палатки слева виднелись, а лошадь… Нет, лошади тогда уже не было.

«Все сходится», — подумал Бирюков и, увидев приближающийся березовый колок, в котором, по рассказу Славы Голубева, следственно-оперативная группа обнаружила труп Барабанова, попросил Тропынина остановиться.

Осенняя грусть подчеркивалась необычайной тишиной. Казалось, все живое в колке спряталось, и природа умиротворенно ждет того часа, когда ее укроет снег.

Войдя в березняк, метрах в десяти от опушки, Антон быстро отыскал кучу хвороста. Рассматривая оставленные оперативниками следы, задумчиво постоял и вернулся к машине.

— Чо там, товарищ капитан? — любопытно спросил Тропынин.

— Ничего хорошего, поехали дальше.

Сразу за колком старый тракт пересекала наезженная проселочная дорога, идущая к шоссе. Тропынин свернул на нее.

— Этот свороток, по-моему, из Серебровки никак не миновать, — сказал Бирюков.

— Угу, товарищ капитан! Если и по новой дороге ехать, все равно на шоссе только тут выедешь.

— Припомни, Сергей Павлович, что видел на этом месте?

Тропынин прикусил губу, подумал:

— Справа машин не было, а слева грузовой ГАЗ к Крутихе пылил. Я выехал на шоссейку и — за ним.

Антон указал на виднеющийся впереди Таежный:

— А там?..

— По линии электричка в райцентр катила.

— Лошадей на дороге не было?

— При выезде на шоссе — нет. Дальше, честно говоря, не смотрел.

— Людей каких-нибудь поблизости видел?

— Как в пустыне.

Бирюков посмотрел на притихших девушек-доярок и сказал Тропынину:

— Сейчас завезем девчат в Таежный и покатим в райцентр. Попутно остановимся у Крутихи. Покажешь, где возле мостика обрез выловил.

— Так меня уже следователь там допрашивал! — будто испугался Тропынин.

— Я допрашивать не буду. Просто покажешь мне и расскажешь. Не бойся.

— А чо мне бояться…

Из Таежного возвращались вдвоем. Пропустив перед собой «Колхиду» с загруженным прицепом, Тропынин выехал на шоссе и переключил скорость. Когда самосвал поднялся на взгорок, с которого начинался спуск к Крутихе, сказал:

— Прошлый раз сюда вот выскочил, идущий впереди ГАЗ крутихинокий мостик переезжал.

— Тоже с зерном? — спросил Бирюков.

— Порожний. В кузове один мужик сидел в дождевике с капюшоном. Как монах.

— Не зеленый был дождевик?

— ГАЗ пылил здорово. Не разглядишь…

— Незнакомая машина?

— Райпотребсоюзовский грузовик, с красной полосой на кузове. Арбузы в Серебровку привозил.

— Значит, он из Серебровки ехал?

— Ну!.. Только не по старому тракту, как я, а по новой дороге. На тракт там сворачивают перед самым выездом…

— Не видел, как ГАЗ сворачивал?

— Нет. Когда я к шоссе подкатил, он уже вовсю пылил к Крутихе.

Проехав скрипнувший под тяжестью груженого самосвала мостик через Крутиху, Тропынин свернул к обочине и пошел показывать, где и как увидел в речке обрез. Тенью следуя за ним, Бирюков чуть ли не с первых слов понял, что лихой передовик труда лукавит самым беспардонным образом. А тот, не ведая об этой догадке, старательно показывал, где возле мостика была взмутненная вода, как он обошел камыши и, приглядывая место почище, внезапно увидел под водою приклад обреза. Внимательно выслушав его, Антон спокойно проговорил:

— Обстоятельно, Сергей Павлович, рассказал, но, к сожалению, все рассказанное — неправда.

Тропынин опешил:

— Чо такое, товарищ капитан?..

Бирюков подошел к мостику и показал на низкий, словно обрубленный, берег:

— Видишь, глубина почти метр. Как здесь, черпая воду, ил со дна взмутишь? К тому же, место проточное. Долго ли на таком течении муть удержится?..

Тровынин покраснел. Антон повел шофера к тому месту, где был обнаружен обрез. Берег здесь тоже круто обрывался, и возле него можно было легко набрать чистой воды.

— Наклоняйся и черпай, — сказал Антон. — Зачем, Сергей Павлович, понадобилось тебе камыши разглядывать?

— Для убедительности хотел поправдивее рассказать…

— Свидетель должен говорить правду, а не правдивость. Давай начистоту.

— И так все чисто, товарищ капитан, самую малость заврался…

Тропынин протянул руку по направлению взгорка, с которого недавно спустились к Крутихе. — Помните, я говорил, когда прошлый раз на ту горушку выехал, ГАЗ через мостик проезжал? Ну, значит, показалось мне, будто в тот момент из кузова что-то в речку полетело — даже камыш пригнулся. Сразу я не сообразил, а вчера стал заливать радиатор и вспомнил. Думаю, дай погляжу… Прикинул на глазок, где могло упасть, подошел, пригляделся к воде — обрез! Думаю, тут чо-то неспроста. Достал — сразу к вам. Честное слово.

Теперь Тропынин вроде бы рассказывал правду, но в его голосе, как у всякого, только что уличенного во лжи, чувствовалась неуверенность. Он торопливо добавил:

— Наверное, мужик из кузова ГАЗа выбросил.

— Прямо у тебя на виду? — недоверчиво спросил Антон.

— Так он же спиной ко мне сидел! Ни разу не оглянулся. Даже когда после Крутихи я обогнал ГАЗ, морду в сторону отвернул. Честно, клянусь!

Ответ показался Бирюкову искренним. Направляясь с Тропыниным к самосвалу, он, будто ненароком, упомянул Барабанова. Видимо, чувствуя неловкость за недавнюю ложь, Тропынин мигом подхватил новую тему и стал рассказывать, как однажды в бригадной конторе Андрей Барабанов «вот заврался — так заврался!».

— Зимой на перекуре мужики завели беседу про Левшу, который блоху подковал. Ну, Андрюха и толкует: «Блоха — сказка! Вот у нас в Подмосковье один старик часы деревянные сделал. И корпус, и стрелки, и пружинки, и шестеренки, и винтики-шурупчики — все из натурального дерева!» Бригадир спрашивает: «А стекло?..» — «И стекло деревянное!» Представляете, что там было?.. Мужики от хохота чуть в осадок не выпали…

Тропынин вырулил с обочины на проезжую часть шоссе и резко прибавил скорость. Недолго помолчав, заговорил снова:

— Вообще-то про Андрюху много всяких анекдотов в Серебровке ходит, а вчера кто-то додумался распустить слух, вроде убили его в один день с пасечником…

— К сожалению, это правда, — сухо сказал Антон.

Тропынин широко открытыми глазами уставился на него:

— Да вы чо, товарищ капитан! За что убивать Андрея? Он же никому зла не делал. Неужели из-за денег, которые вез с собой?..

— Разбираемся.

— Ну, дела-а-а… Да лучше бы отказался Андрюха от той, проклятой, машины!.. Нет, ну дела… — Тропынин сокрушенно покачал головой. Почти минуту он нахмуренно молчал. Затем, не отрывая взгляда от смотрового стекла, задумчиво заговорил: — Хороший парень был Андрей. Хвастун, правда, но безвредный. «Ладу» ведь из-за чего решил купить? Чтобы не беднее других выглядеть и перед поклонницами своими шиковать. Ох, и липли к Андрею бабенки!.. — Тропынин махнул рукой встречному грузовику, за рулем которого ему в ответ улыбнулась белокурая молодка.

— Вот, Нюра Бояринцева покатила — тоже одна из любовей Барабанова. В Транссельхозтехнике работает. Неразлучные подруги были с Верой, на которой Андрей подженивался, а теперь враги…

— Из-за Барабанова? — спросил Антон.

— Из-за кого ж больше…

— Что это он так себя вел?

— Да ведь Андрей не столько делал, сколько о нем разговоров велось. Сами же поклонницы и болтали, вроде гордились его вниманием. Недавно в райцентре Андрею за какую-то бабенку даже влетело — неделю синяк под глазом носил.

— Кто его украсил?

— Андрей привычки не имел жаловаться.

— Почему ж говоришь, что избили из-за женщины?

— Нюра Бояринцева рассказывала, как возле ресторана «Сосновый бор» какой-то хмырь Андрею фингал преподнес. Ну, а из-за чего ему могло влететь, как не из-за бабы? У Барабанова одна слабость была — тут и сомневаться нечего.

— А кто мог позвонить насчет покупки машины?

— Почему «мог»? Сам же бригадир Гвоздарев с райпотребсоюзом разговаривал… — Тропынин помолчал. — Вообще-то «Ладу» Андрею мы с Верой накаркали. С его бывшей женой. Помните лаборантку, которая позавчера на элеваторе нас познакомила?

— Помню.

— Ну так вот, значит, неделю назад сидим мы с ней в элеваторской лаборатории, болтаем от скуки. Вера с ночной сменилась, а мне очередь под разгрузку выстаивать. Чо делать? Там есть телефон. Говорю Вере: «Давай Андрюху разыграем. Позвоним в Серебровку, как будто из райпотребсоюза, и скажем, мол, очередь Барабанова на машину подошла, надо срочно выкупать. Вот потеха будет! У Андрея несколько тысяч еще не хватает до «Лады» — заегозит деньги занимать. Набегается, приедет в райцентр, а тут ему кукиш с маслом», Вера смеется: «Кто поверит в такой звонок?» — «Поверят! Ты секретаршей назовешься, а я на председателя райпо басом отговорю». Трубку уже снял, но Вера отказалась. Слишком злая, мол, шутка получится. Да и сам я потом одумался… Поболтали вот так, а через неделю Андрею по правде пришлось деньги занимать.

Стараясь не пропустить ни малейшего оттенка тропынинского голоса, Антон Бирюков с трудом верил своим ушам и не мог понять: серьезно рассказывает это Тропынин или довольно нелепо пытается выставить себя в роли своеобразного провидца. Могло быть и другое: Тропынин с Верой все-таки разыграли Барабанова. Кто-то подслушал их и, зная, что Барабанов поедет в райцентр с крупной суммой денег, воспользовался «розыгрышем», а сам Тропынин теперь, предчувствуя недоброе, пытается чистосердечным признанием реабилитировать себя. Мысли закружились одна мрачнее другой. А безупречен ли сам Тропынин? Почему он, высадив Барабанова у пасеки и загрузившись зерном, не дождался его на старом тракте? Или почему Барабанов не дождался Тропынина?..

— Сергей Павлович, когда ты с Верой разговаривал, кто еще, кроме вас, находился в лаборатории?

— Вдвоем болтали. А чо?..

— Разговор ваш могли подслушать?

— Кому такое надо? Там только дежурные лаборантки взад-вперед мотались.

Самосвал натужно одолевал длинный подъем от Крутихи. Вот-вот должны были показаться окраинные домики райцентра, за ними вдали — махина элеватора, а справа от шоссе — двухэтажные кирпичные дома так называемого поселка «Целинстрой», который почти вплотную примкнул к райцентру. Тропынин скосил глаза на Бирюкова:

— А чо, товарищ капитан, из того: слышал нас с Верой кто или не слышал?

— Дело в том, Сергей Павлович, что ложный был звонок Барабанову и в точности такой, как ты сейчас рассказал.

Тропынин затормозил так резко, что самосвал метров шесть прополз по дороге юзом.

— Товарищ капитан! Честное слово! Мы с Верой только поговорили о розыгрыше! Зачем нам Андрея разыгрывать?!

— Кто вместо вас мог это сделать?

— Не знаю, честное слово, не знаю! — Тропынин задумался и вдруг хлопнул себя ладонью по лбу: — Товарищ капитан! Левка тот раз со мной из райцентра в Серебровку ехал. Гвоздарев, кажется, в Сельхозтехнику его за терморегулятором посылал.

— И Левка слышал твой разговор с Верой?

— Не знаю. На улице он дожидался, пока разгружусь. Разок только заглянул в лабораторию, спросил: «Успею в столовку сбегать?» Я говорю: «Беги, подъеду к столовой».

— В день, когда Барабанову звонили насчет машины, Левка и Роза были в райцентре?

— Я за ними не следил.

— Ладно, поехали.

— Ой! Да что это я остановился? — удивленно воскликнул Тропынин. — Вас куда подвезти?

— К элеватору.

— С Верой хотите поговорить?

— Хочу.

— Она, может, сегодня не в смене.

— Домой заеду. Знаешь, где живет?

— Знаю.

Тропынин вздохнул и засигналил обгон вырвавшейся вперед «Колхиде».

15. «Пани Моника»

В это утро перед элеватором машин почти не было. То ли установили дополнительные весы, то ли какую-то рационализацию ввели хлебоприемщики, но машины с зерном шли теперь через ворота, как говорится, зеленой улицей и не задерживались на территории элеватора ни одной лишней минуты.

Вера оказалась «в смене». Бирюков и Тропынин отыскали ее в светлой лаборатории, заставленной столами с микроскопами, колбами, пробирками и прочими премудростями, о назначении которых несведущий человек мог только гадать. Свободным от всей этой «техники» был один небольшой канцелярский столик возле открытого настежь окна, сразу у входа. Как раз за ним сидела Вера. Зажав между ухом и приподнятым левым плечом телефонную трубку, она что-то записывала под диктовку в лежащую перед ней «амбарную книгу». Закончив писать и положив трубку на аппарат, с напускной строгостью спросила Тропынина:

— Разгрузился?

— Нет пока…

— Чего телишься, родненький? Из «Гранита» двадцать машин с зерном враз вышли. Сейчас подкатят — опять начнешь искать блатные каналы, чтобы без очереди прошмыгнуть.

— Разговор к тебе есть.

— Сначала разгрузись, потом языки чесать будем.

Заметив нерешительность Тропынина, Бирюков поддержал Веру:

— Иди, Сергей Павлович, иди…

Тропынин пожал плечами — мол, как вам угодно — и с неохотой вышел из лаборатории. Бирюков представился Вере и попросил ее рассказать о «розыгрыше» Барабанова с покупкой машины. Вера удивилась:

— Зачем вам эта чепуха?

— Не ради забавы, разумеется, — сказал Антон.

Вера пожала плечами и довольно бойко, порою имитируя интонации и манеру Тропынина, заговорила. Судя по тому, как она почти дословно повторила рассказанное Тропыниным, память и наблюдательность у нее были превосходными. Когда Бирюков стал задавать уточняющие вопросы, Вера без труда вспомнила по именам и фамилиям всех трех лаборанток, которые в тот день работали. А «молодой цыган, надумавший сбегать в столовку», оказывается, заглядывал в лабораторию не через дверь, как почему-то предполагал Антон, а через распахнутое настежь окно.

— Вот сюда он заглянул, — Вера показала на раскрытое у стола окно и добавила: — Я сидела вот так же, а Торопуня напротив.

— Цыган мог слышать ваш разговор?

— Мы не таясь говорили.

— И лаборантки слышали?

Вера потерла вздернутый носик, задумалась и стала припоминать вслух:

— Зина Ласточкина пробу приносила, Надюха Чумасова журнал учета у меня брала, пани Моника анализ на влажность делала…

— Пани Моника?..

— Это Майку Тузкову шоферы так прозвали.

— За что?

— За придурковатый апломб.

В голосе Веры просквозила откровенная неприязнь, и Антон вспомнил, как Гвоздарев недавно видел Барабанова в райцентре «с какой-то новой любовью», которая чем-то смахивает на телевизионную пани Монику.

— Значит, Тузкова ваш разговор слышала?

— Она не слушала, а мешала. Ужасно бестолковая — пока анализ сделала, тысячу вопросов задала.

— Тузкова знает Барабанова?

— Его все наши лаборантки знают.

— Как вашего мужа?

— Бывшего, — уточнила Вера.

— Если не секрет, почему не ужились с Андреем?

— Слишком любвеобильный. За чужими юбками любит бегать.

— За Тузковой он не ухаживал?

— Черт его знает. Нужен он мне, как рыбке зонтик. — Вера насторожилась: — Чего это вы Барабановым заинтересовались?

— Разыграли его с телефонным звонком, — ответил Антон, умолчав о главном.

Страшная весть о Барабанове, как видно, не докатилась еще до элеватора. Вера усмехнулась:

— И Андрей уголовному розыску пожаловался? Не похоже на него. Барабанов, когда ушами прохлопает, молчит как паинька.

— Не знаете, кто в райцентре недавно его избил?

— Первый раз слышу…

В лабораторию ворвался запыхавшийся Тропынин:

— Порядок в танковых частях! Чо, теперь поговорим, товарищ капитан?

— Мы с Верой уже переговорили, — сказал Антон.

— Без меня?!

Вера игриво подмигнула:

— Зачем ты нам, родненький? Третий — лишний. Признайся, Торопуня, разыграл все-таки Андрея, а?..

— Ты что, Верк, сдурела? Сама же отказалась секретаршей выступить.

— Может, ты с пани Моникой дуэтом выступил.

— Чего? А ты какого-нибудь пана Директора себе в компанию не подыскала? — Тропынин растерянно повернулся к Бирюкову: — Этой Монике, товарищ капитан, пока смысл втолмачишь — разыгрывать не захочется.

Вера, с лукавым прищуром глядя Тропынину в глаза, вдруг спросила:

— Не ты, родненький, наговорил капитану, что Андрея в райцентре кто-то избил?

— Бояринцева мне рассказывала…

— И ты поверил Нюрке?

— А чо?

— По злобе она Барабанова поливает. Замуж за него хотела, а он ей ручкой сделал.

Тропынин обиделся:

— Запутался Андрей с вами, а я теперь вроде болтуном оказался. Под глазом-то у Андрея фингал целую неделю сиял…

— Барабанов в армии чемпионом по боксу был, — с явной ноткой гордости сказала Вера.

— Подумаешь, шишка! В райцентре, есть такие чемпионы по бегу, что морду начистят, и не догонишь. — Тропынин глянул на Бирюкова. — Поговорите с Бояринцевой, товарищ капитан.

— Где ее можно встретить? — спросил Антон.

— Из «Гранита» зерно возит, скоро подъедет, — с усмешкой ответила Вера.

Бояринцева появилась на элеваторе через полчаса, однако, вопреки заявлению Тропынина, никаких подробностей Антону не сообщила, Поминутно демонстрируя в очаровательной улыбке миниатюрную ямочку на правой щеке, она даже мысли не допускала о какой-либо связи с Барабановым и не хотела говорить ни о каких его знакомствах в райцентре. Единственное, что в конце концов удалось вытянуть Антону, Бояринцева «совершенно случайно» видела, как однажды поздно вечером у ресторана «Сосновый бор» какой-то здоровый парень из-за спины ударил Барабанова кулаком и сразу убежал. С кем был в тот вечер Барабанов в ресторане и что за парень его ударил, Нюра «совершенно» не знала.

Так ни с чем и ушел Антон Бирюков с элеватора. Получалось, что провокационный звонок в Серебровку могли организовать разные люди. Не высвечивалась определенно и цель звонка: то ли это была нелепая шутка, которой воспользовался преступник, то ли организованное преступление.

Не откладывая, Антон решил зайти на автобазу райпо, переговорить с шофером, который двое суток назад возил в Серебровку арбузы.

Отыскать шофера оказалось нетрудно — с арбузами ходила всего одна машина. Но разговор долгое время не клеился. Низенький краснощекий шофер-первогодок, приняв Бирюкова за автоинспектора, с пеной на губах начал доказывать, что попутных пассажиров еще ни разу за свою короткую шоферскую жизнь не брал. Лишь через полчаса терпеливой беседы парень уразумел, чего от него добивается капитан милиции, и стал рассказывать откровенно. Выгрузив утром арбузы, он выехал из Серебровки в райцентр новой дорогой. На шоссе, перед крутихинским подъемником, догнал идущего мужчину в зеленом брезентовом плаще. Мужчина поднял руку. Шофер остановился и предложил попутчику место в кабине. Однако мужчина предпочел ехать в кузове.

— Как он выглядел? — спросил Антон.

— Высокий. По годам, наверное, лет тридцать.

— Характерных примет не запомнили?

— Черный, как цыган. Левая рука вроде протезная или больная. Плащ у него наподобие солдатской накидки. Так он левую руку, даже когда в кузов залазил, из-под плаща не вынимал. Правой поймался за борт, на колесо наступил и — там.

— Где высадил его?

— А он сам вылез, — с неожиданной бодрецой заявил шофер. — К райцентру я подъехал, остановился. Открываю дверку, спрашиваю: «Где вылазить будешь?» Ни звука… Заглянул в кузов — пусто!

— И на дороге никого?

— Не-ка… Он, наверное, в целинстроевский поселок подался, я ведь там мимо проезжал.

— На Крутихинском мостике пассажир ничего в речку не выбрасывал?

— Кузов пустой был. Чего оттуда бросить?

— И у мужчины ничего с собой не было?

— А что у него должно бы быть?

— Скажем, корзина с грибами…

— Ничего не было.

Предположение Тропынина о том, что винтовочный обрез выбросили из райпотребсоюзовского грузовика, становилось похожим на выдумку. И опять мысли Бирюкова вернулись к телефонному звонку, идея которого принадлежала Тропынину. Кто все-таки звонил в Серебровку? Через кого можно выйти на след «звонарей»? Вера, чувствуется, недолюбливает лаборантку Тузкову, прозванную «пани Моникой». Интересно, а как Тузкова относится к Вере? Не поможет ли она разгадать загадку провокационного звонка?..

16. Другая версия

Кабинет Славы Голубева оказался на замке, и Антон прошел пустующим коридором в приемную начальника райотдела. Увидев его, чернявенькая секретарь-машинистка Любочка обрадованно защебетала:

— Ой, какие вы легкие на помин, товарищ капитан! Только что подполковник вас спрашивал. Я искала-искала… Заходите к нему, Николай Сергеевич один. — И доверительно сообщила: — Сегодня генерал звонил из Новосибирска…

Такую информацию Любочка выдавала далеко не каждому сотруднику, и это можно было расценивать, как признак особого расположения секретаря-машинистки, у которой забота о сохранении служебной тайны, пожалуй, была выше заботы о собственной внешности, в чем, она, по словам судмедэксперта Бориса Медникова, преуспевала зело борзо.

Подполковник прикуривал папиросу. Затушив спичку, он поздоровался с Бирюковым за руку, пригласил сесть и спросил:

— Что выездил в Серебровке?

Бирюков подробно рассказал о результатах. Подполковник внимательно выслушал его и поделился своими новостями:

— Помнишь, на стеклянной банке с медом, снятой с цыганской телеги, кроме отпечатков пасечника Репьева, были обнаружены отпечатки пальцев еще одного человека? Это, оказывается, пальцы Андрея Барабанова.

— Значит, на этой телеге и всадили ему нож под лопатку, — сказал Антон.

— По всей вероятности… Слушай еще. Козаченко подтвердил, что нож, которым убит Барабанов, принадлежал Левке, но… за сутки до убийства Левка выменял на него у пасечника то самое тележное колесо, которое оказалось у цыган. Продавать колхозное имущество Репьев якобы отказался, а нож, как говорит Козаченко, очень был нужен пасечнику. Признаться, что-то здесь мне кажется сомнительным…

Бирюков подумал.

— Пожалуй, Николай Сергеевич, этому можно верить. У Репьева было своеобразное хобби: по осени забивать скот. Свой нож он, кажется, сломал. Просил кузнеца Половникова сделать ему новый — кузнец отказался. Поэтому вполне возможно, что Козаченко говорит правду. Без ножа Репьеву было как без рук. Кстати, куда Левка с Розой из табора делись?

— Перехватили их в Новосибирске на железнодорожном вокзале. Говорят, в Первоуральск направились — там у них какие-то родственники. Следователь Лимакин на этих «беглецов» уйму времени ухлопал, а информации — ноль… — Гладышев нахмурил седые брови. — Генерал сегодня звонил. Предлагает помощь управления. ЧП, надо сказать, невиданное для нас.

— Что вы на это ответили?

— Сказал, постараемся управиться сами, но теперь вот жалею. Версия с цыганами рушится… — подполковник загасил в пепельнице папиросу. — Ну, подумай: с чего бы Левка бросил свой нож почти рядом с трупом Барабанова?..

— Уже думал об этом. Надо, Николай Сергеевич, начинать отработку другой версии.

— Какой?

— С телефонным звонком в Серебровку. По-моему, убийцу интересовал только Барабанов, а пасечник оказался жертвой нелепого случая… Антон потер переносицу. — Правда, тут вмешивается старик Екашев…

Гладышев неожиданно перебил:

— Вот еще что новенькое: на фляге с медом, утащенной в березовый колок, есть отпечатки ладоней, и пальцев Екашева.

— Как его состояние?

— Плохое. Рак легких. Медников предполагает, от силы месяц выдюжит.

— Сейчас в сознании? Следователь не допрашивал?

— Легочники, обычно, до последнего часа в сознании, однако допрашивать человека при таком кризисе, сам понимаешь…

— Где Голубев? — помолчав, спросил Антон.

— Сила Голубева в ногах, — сказал подполковник. — Помчался Слава беседовать со старшим сыном Екашева, Иваном. Через паспортный стол узнал его адрес.

— Иван Екашев, насколько мне известно, работает на кирпичном заводе.

— Верно.

— А живет где?

— По улице Целинной — это почти рядом с заводом.

— В целинстроевском поселке? — мгновенно заинтересовался Бирюков.

— Да, — Гладышев шевельнул бровями, — Имеет значение?

— Может иметь, Николай Сергеевич. Пассажир-то в зеленом дождевике исчез из машины как раз где-то у этого поселка.

— Если я правильно понял, шофер тебе говорил, что подвозил мужчину вроде бы с протезной рукой…

— Под дождевиком можно спрятать не только протез, но и… обрез.

— Верно! — поддержал Гладышев. — К месту сказать, дождевик — деталь любопытная. В день убийства и в Серебровке, и в райцентре солнце сияло. Зато накануне у нас такая гроза молотила — чертям тошно. Значит, что?..

— Значит, мужчина этот выехал из райцентра в Серебровку накануне. Как раз в тот день, когда Барабанову насчет машины позвонили. Звонок был утром. А гроза здесь началась?..

— В середине дня.

— Выходит, мужчина выехал после телефонного звонка. Подполковник ногтем указательного пальца постучал по папиросной пачке:

— Не зря говорится: курочка по зернышку клюет. Собирай, Антон Игнатьевич, эти зернышки, собирай. Так, пожалуй, и до истины доклюемся…

От начальника райотдела Бирюков направился в прокуратуру, чтобы передать Лимакину протоколы проведенных допросов и поделиться с ним своими соображениями о новой версии. Там тоже появились новости. Следователю удалось вызвать Козаченко на откровенность, и тот показал, что в момент убийства Репьева Роза находилась в пасечной избушке. При ней заявился Барабанов и попросил налить ему «в кредит» трехлитровую банку меда. Репьев открыл флягу, которая стояла на телеге, и наполнил банку. Недолго о чем-то поговорив с пасечником. Барабанов завязал банку в хозяйственную сетку и пошел по направлению к старому тракту. Репьев, заглянув в избушку, сказал Розе, что сейчас принесет «сотовую рамку из настоящего воска, а не из синтетического». Взял большую миску, Левкин нож и пошел к ульям. Минут через десять Роза через окно увидела, как за редким березняком недалеко от пасеки остановилась мчавшаяся рысью цыганская подвода. От нее к пасеке пробежал мужчина в зеленом плаще, и почти у самой избушки раздался выстрел. Перепуганная Роза несколько минут ждала Репьева, но, видя, что тот не приходит, выскочила босиком за дверь — пасечник с окровавленной грудью лежал навзничь возле телеги. Позабыв о своих туфлях, Роза бросилась в Серебровку, однако, испугавшись обвинения в убийстве, не добежала до деревни и спряталась в лесу. Когда часам к одиннадцати, одумавшись, она тайком пробралась к роднику, цыгане уже снялись с места, и Роза догнала их лишь на шоссе, где они пытались остановить попутные машины.

— Здесь Козаченко и «поучил» сестру цыганским кнутом, — закончил прокурор.

— Чего сам-то он испугался? — спросил Антон. — Зачем весь табор на ноги поднял?

— Пока Козаченко искал угнанную лошадь, табор стихийно снялся. Ромка панику раздул. После выстрела мальчуган примчался к пасечной избушке. Увидел окровавленного пасечника и убегающую Розу, перепугался. И с криком — в табор: «Розка Гриню насмерть запорола!» Цыгане все подтверждают показания Козаченко. Вину отрицают полностью.

— Чего ж Левка с Розой надумали улизнуть, если не чувствуют вины?

В разговор вмешался Лимакин:

— Козаченко говорит, они не первый раз пытаются порвать с табором. Любовь, дескать, у них.

— Каких-либо примет того мужчины, который подбегал к пасеке, Роза не указала? — опять спросил Антон.

— Она подумала, что это Левка, потому и перепугалась сверх меры. А из примет только — зеленый плащ вроде солдатского. Мы пробовали за эту примету ухватиться, но такими плащами в районе с самой весны торгуют. — Лимакин усмехнулся: — Даже у нас с Семеном Трофимовичем по такому плащу для осенней охоты на уток имеется.

— Да, да, — подтвердил прокурор и обратился к Антону: — Хотя бы общую картину преступления представляешь?

— Предположительно…

— Как, по-твоему, дело было?

— По-моему, дело было так… — Бирюков положил на стол схему дорог возле пасеки и протоколы допросов. — Вот здесь все нарисовано и записано. Серебровцы обычно добираются в райцентр электричкой от разъезда. Из Серебровки до Таежного, как правило, идут пешком — там близко. Мужчина в зеленом плаще считал, что Барабанов, отправляясь покупать машину, поступит так же, и с обрезом под полой ждал его на проселочной дороге возле березнячка на взгорке, откуда просматривается вся панорама вплоть до Таежного. Однако Барабанов проехал мимо в кабине тропынинского самосвала. Глядя вслед, мужчина отлично видел, как Барабанов вылез из машины у пасеки и оттуда, уже с банкой меда, зашагал по старому тракту к Таежному. Догнать его можно было только на лошади, которую так кстати запряг Ромка…

— Зачем же он пасечника убил? — спросил прокурор.

— Может быть, чтобы избавиться от свидетеля, может, нож Левкин приглянулся… Короче, на цыганской лошади мужчина догнал Барабанова, предложил подвезти его и довез до ближайшего колка.

— Если он забрал у пасечника нож, почему обрез до самой Крутихи под полой тащил?

— По всей вероятности, опасался навести розыск на след Степана Екашева. Хоть Степан Осипович и говорит, что обрез принадлежал Репьеву, не верю я этому.

— Предполагаешь, Екашев — соучастник?

— Как показывает экспертиза, горло Репьева перерезано сапожным ножом, который мы изъяли у Екашева. У него же оказались и репьевские сапоги с портянками… Не могу лишь понять: зачем старик уже мертвому пасечнику перерезал горло, разул его и в березовый колок спрятал тяжелую флягу с медом?..

— Для нас с Семеном Трофимовичем это тоже загадка, — читая показания шофера Тропынина, проговорил Лимакин. Он закончил чтение и поднял глаза на Бирюкова: — Любопытные сведения выдал твой земляк…

— Петя, что Козаченко о Екашеве говорит? — спросил Антон.

— Ровным счетом ничего. Он даже его не знает.

— Странно… А пасечник не предлагал цыганам золотой крест?

— Предлагал. Сначала заломил две тысячи, потом до одной сбавил, но Козаченко все равно отказался.

Бирюков задумчиво побарабанил по столу пальцами:

— Не этот ли крест привел Екашева на пасеку?..

Прокурор вздохнул:

— Умрет не сегодня-завтра старик и придется нам на кресте крест поставить.

17. Жадность

Районная больница, где находился Екашев, была на окраине райцентра, в густом сосновом бору. Бирюков прежде всего встретился с Борисом Медниковым. Тот сидел в беседке прибольничного скверика и сосредоточенно затягивался сигаретой. Рядом, на столике, лежала распечатанная пачка «Золотого пляжа». Антон, здороваясь, протянул руку;

— Как жизнь, Боря?

— Цветет и пахнет!

— Хорошее настроение?

— Угу… Бывший пациент только что заходил. В прошлом году язву ему оперировал. Доходяга был — смотреть страшно. А теперь раздобрел, курить начал… Пришлось конфисковать сигареты, чтобы не забывался…

— Людей отучаешь от курева, а сам…

— Мне что! Я каждый квартал бросаю.

— И каждый раз начинаешь сызнова?

— Картинки привлекают, — Борис взял сигаретную пачку. — Научились у нас такие штучки оформлять, просто и весело, да?.. Видишь? «Золотой пляж» называется. Ну, как не подышать в Сибири запахом Черноморского побережья?..

Антон улыбнулся, но сразу посерьезнел:

— Боря, Екашев хоть ненадолго поправится?

— Нет.

— Что-то, не задумываясь, отвечаешь.

— Если бы ты спросил: «Можно ли в Спортлото трижды подряд угадать все шесть номеров?» — я, возможно, и задумался бы: чем черт не шутит, когда бог спит… С Екашевым думать нечего — все ясно, как ясный день. Самолечением человек угробился. У него рак легкие доедает, а он, видите ли, собачьим салом от туберкулеза себя потчевал.

— Знает о том, что не выживет?

— Догадывается. Утром сегодня на обходе тихонько шепчет: «Доктор, загнусь на днях. Скажи, судить меня будут, как живого, или помилуют за смертью?» «За что вас судить?» — спрашиваю. «Дак вот… с пасечником набедокурил»…

— Надо было посоветовать: со следователем, мол, лучше по этому поводу поговорить.

— Представь, это я сделал и без твоей подсказки.

— Ну и что он?

— На полном серьезе жалуется: «Следователю подмазать надо, чтобы замял дело, а у меня денег — ни гроша». Потом о тебе вспомнил: «При обыске, кажись, сын нашего председателя, Игната Бирюкова, присутствовал. Бирюковы — мужики справедливые, подачек не берут. Может, Бирюков-младший бесплатно за меня заступится перед судом, чтобы принародно мои кости не полоскали? Земляки мы ведь с ним».

— Ты это серьезно?

— В подобной ситуации грешно шутки шутить,

— Как бы мне поговорить с ним?

Медников глянул на часы:

— Сейчас процедуры идут. Минут через двадцать организую встречу, если не заснет старик. Спит он так, будто всю жизнь не спал. Поразительно умудрился изнурить себя работой. Мне доводилось обследовать механизаторов после уборочной страды, когда людям, считай, полный месяц приходится спать урывками, и то у них даже намека на такую, как у Екашева, изнуренность не было. У старика нечто феноменальное в этом отношении.

— На сыновей не жалуется?

— Даже не вспоминает.

Помолчали. Антон спросил:

— Какие вообще новости в райцентре? Я ведь два с лишним года здесь не был.

— Новости… Директора ресторана «Сосновый бор» скоро судить будут.

— За что?

— В котлетах мясо обнаружили.

Бирюков улыбнулся:

— Старо, Боря.

Медников затушил окурок, вздохнул и с самым серьезным видом опять заговорил:

— Слушай новее… Это в Эрмитаже было. Перед рембрандтовской «Данаей» стоит импозантная пара. Профессорского вида мужчина, в пенсне, со знанием дела рассказывает даме о голландской живописи семнадцатого века. Подкатывается к ним старичок екашевского покроя. Повертелся с разных сторон — любопытно насторожил уши. Только мужчина умолк, он быстренько показывает на обнаженную Данаю и говорит: «Представляете, граждане, недавно в нашей деревне аналогичная картина произошла. Сосед мой, основательно запарившись, вышел нагишом в предбанник и сослепу сел на натурального живого ежа». У мужчины чуть пенсне не выпало: «Простите, к чему вы это сказали?» — «Разве не понятно? — удивился старик. — К тому, чтобы увлекательный разговор поддержать».

Антон засмеялся:

— По-моему, Боря, ты сам сочиняешь?

— Зачем сочинять — жизнь подкидывает сюжеты… Вчера, например, Екашева спрашиваю: «Что ж вы, Степан Осипович, так сильно запустили болезнь? Почему раньше к врачу не обратились?» Знаешь, что он на это ответил?.. Колхозный шофер, видите ли, ему сказал, что пенсионеров в больницах не лечат. Дескать, чего на них попусту государственные средства тратить. Вот кадр! Серый, как штаны пожарника после просушки. Такое впечатление, что человек ни разу в жизни ни газету не читал, ни радио не слышал, ни телевизор не смотрел.

— Какой там телевизор!

— Что какой?

— У Екашева в доме простейшего радиодинамика нет.

— Оно и видно. Такой дремучестью от старика веет, словно законсервировался человек в доисторическом периоде и ни о чем окружающем представления не имеет. — Медников посмотрел на часы, сунул в карман сигареты и поднялся. — Пошли, сыщик, процедурное время заканчивается.

Екашев лежал в одноместной палате. Под белой простыней до подбородка он, с закрытыми глазами, походил на мертвеца. И только по тяжелому, с прихрипом дыханию можно было догадаться, что старик еще жив. У кровати стояли больничная табуретка и невысокая тумбочка. На тумбочке — графин с водой и чуть надкусанное румяное яблоко. Бирюков сел на табуретку, тихо окликнул:

— Степан Осипович…

Екашев медленно поднял веки. Почти полминуты глаза его абсолютно ничего не выражали. Затем внезапно взгляд стал осмысленным, и старик еле слышно проговорил:

— Кажись, Игната Бирюкова сын?..

— Его. Антоном меня зовут.

— Стало быть, Антон Игнатьевич… — Екашев моргнул. — Доктор тебя прислал?

— Почему доктор?..

— Вчера я говорил ему… Бирюковы — мужики справедливые.

— Как здоровье, Степан Осипович?

— Нету, Бирюков, здоровья… Загибаюсь основательно…

— Врачи сделают все возможное, чтобы вылечить.

— Поздно хватился.

— Давно надо было в больницу обратиться.

— Дак… где ж было время взять… Хозяйство, будь оно неладно, в доску замотало. Да и Торопуня меня с панталыку сбил… Ишшо весной просил его: «Свези, Серега, в больницу — задыхаться чего-то стал». А он в ответ: «Теперь, дядька Степан, такой указ издан, чтобы не лечить престарелых граждан. Как узнают, что ты пенсионер, сразу укол в задницу и — на удобрение»…

— Тропынин глупо посмеялся над вами.

— Теперь понимаю — доктор мне правду обсказал… А тогда поверил торопунинским словам. Пользы государству от пенсионеров на самом деле никакой нет… Зачем на них казенные деньги тратить…

Антон намеренно не начинал интересующий его разговор. Ждал, когда Екашев заговорит сам, но тот словно и не собирался исповедоваться. Пришлось осторожно намекнуть:

— Что вы, Степан Осипович, вчера Бирюковых вспоминали?

Екашев ответил не сразу. Он как будто не мог набраться решимости. Наконец все-таки решился:

— Суровые в вашем роду мужики, но справедливые… Твой дед Матвей моего папашу от раскулачивания спас. И отца твоего, Игната, я уважаю. За всю колхозную жизнь ни разу Игнат меня не обидел, ни единой копейкой не обсчитал… — Глаза Екашева затуманились, вроде он пытался что-то вспомнить. — Мы ж с Игнатом вместе росли. Только по-разному наши жизни сложились… Папаша мне после маломальской грамоты запретил дальше учиться, с малолетства, как щенка, натаскивал в хозяйстве спину гнуть… С той поры присох я к земле… Теперь вот загибаюсь.

В палату вошла молоденькая медсестра. Извинившись перед Бирюковым, отсыпала из коричневого флакончика три таблетки и, подождав, пока Екашев запьет их, удалилась. Проводив взглядом медсестру, старик озабоченно спросил:

— Не знаешь, Бирюков, сколько те лекарства стоят, какими меня потчуют?

— В больнице лечение бесплатное, Степан Осипович.

— Это я понимаю… Только лекарства не за бесплатно делаются. Десятку, наверняка, стоят, а?..

— Есть и дороже.

— Сурьезно?! — Екашев от удивления даже сделал попытку приподняться. — Ой-ёй-ёй, в какую копеечку это пустое дело обходится… Не по-хозяйски так разбазаривать деньги… Ну, какая польза будет от того, что меня вылечат?.. Один убыток. Вот и получается: на меня — десятку, на другого, на третьего… А есть же пенсионеры, которые годами по больницам ошиваются. Это и в добрую сотнягу на их затраты не уложишься…

Наблюдая за Екашевым, Антон заметил, что, заведя разговор о деньгах, старик преобразился. Глаза его стали тревожно-колючими, крепкие мозолистые пальцы нервно заперебирали по простыне. Даже первоначальная одышка, мешавшая говорить, уменьшилась, Только в груди по-прежнему что-то сипело, булькало и хрипело.

— Говорят еще, будто бы в сумасшедших домах дураков всю жизнь лечат за счет казны, содержат их там, — продолжал Екашев. — К чему такие неразумные траты? Если человек дураком уродился, никакая больница ему ум не вправит. Это ж до гробовой доски калека… — На глазах старика навернулись слезы. — Ты, Бирюков, наверно щас рассуждаешь: «Вот до чего жадный дядька Степан!» Неправильно такое рассуждение. Я, сколько себя помню, в труде спину гнул. Потому знаю стоимость копейки, какая с потом и кровью достается. Потому и рассуждаю по-хозяйски…

— Вы, Степан Осипович, лучше расскажите о пасечнике. Что там произошло? — перебил Антон.

Екашев разом сник. Сунул было под простыню натруженные руки, но тут же вытащил их и сосредоточенно стал разглядывать мозолистые пальцы. Затем тревожно посмотрел на Антона:

— Поможешь ли, Бирюков, мне оправдаться перед судом, если всю правду тебе выложу?

Антон пожал плечами:

— Сначала послушаю, что расскажете. После станет видно, чем помочь…

— Плохое расскажу…

— Плохое плохому — рознь.

Екашев натянуто скривил губы, вроде бы хотел усмехнуться. Помолчав, заговорил:

— Другой, на твоем месте, золотые горы мне за признание наобещал бы, а ты — ничего. Все вы, Бирюковы, такие. Потому и уважаю вас… Хочешь, расскажу, как сапоги пасечника в мой амбар перекочевали?

Старик закашлялся. Тяжело, с хрипом. Лицо его посинело, на худой кадыкастой шее до предела натянулись жилы Выждав, когда приступ утих, Антон сказал:

— Кое-что, Степан Осипович, я знаю.

Екашев моргнул. С натугой спросил:

— Чего, например?..

— Сапоги вы уже с мертвого Репьева сняли и флягу с медом в колок унесли…

— И свой золотой крест на пасеке забрал, — словно опасаясь, что не успеет сказать, натужно добавил Екашев.

Признание было ценным, но Антон сделал вид, будто и это для него не новость. Екашев сник, как азартный картежник, враз лишившийся всех козырей. Тяжело переводя дыхание, он упавшим голосом спросил:

— Как ты узнал, Бирюков?

— Работа моя такая, Степан Осипович.

— Я ж ни единой живой душе не рассказывал…

— Разве в этом дело?

— А в чем, Бирюков?

— Кто совершил преступление, узнать легче, чем разобраться: почему преступление совершено.

— Какая необходимость тебе знать, почему я сапоги у Грини забрал?

— От этого зависит степень вашей вины.

Екашев долго хрипел, тяжело откашливался. Наконец тихо зашептал:

— Злость, Бирюков, меня погубила… Как флягу с медом доволок на руках от пасеки в березняк, глаза замутились, будто главная жила внутри лопнула… Мне ж нельзя тяжестей поднимать, грыжа какой уж год мучает, туды-ее-нехай…

— Зачем же тащили флягу?

— От злости… Думал, крест золотой пропал… Такая беда вышла: смерть свою я почуял. Папаша покойный приснился, спрашивает: «В чем, Степан, собороваться думаешь? Рубаха у тебя хоть есть добрая, в которой на вечный покой не стыдно отправиться?» — «Нету, — говорю, — нужда заела». — «А куда золотой крест подевал, что в старой часовне нашел?» — «Берегу, как зеницу ока, — отвечаю. — С ним и в гроб лягу». — «Зачем тебе крест в гробу? Нагим, что ли, тут перед нами щеголять будешь? Продай его за тысячу и справь соборование себе да старухе — ей тоже не сегодня-завтра на погост»…

— Вы продали крест Репьеву? — воспользовавшись паузой, спросил Антон.

— Нет, я только попросил Гриньку продать. Литру самогона ему споил, а он не продал. Цыгане и православный кузнец Федор отказались купить, пожадничали.

— И Репьев не вернул вам крест?

— По моей подсказке хотел еще с Агатой Хлудневской поторговаться, она — богомольная старуха. Но не успел Гринька…

— Почему сами не продавали?

— Нельзя самому было. Меня, как облупленного, в Серебровке знают.

— Неужели, Степан Осипович, у вас действительно нет денег?

— А откуда они, Бирюков?.. Сыновья-проглоты все до копейки с меня вытягивают.

— Иван говорит, что вы не помогаете им.

— Слушай ты Ивана!.. Иван на меня злой за то, что с малолетства приучал его к труду. Приедет в гости — матери разных сладостей привезет, а мне — хоть бы рубль когда дал. Вот до чего ненависть к отцу родному человека довела…

— Кто выстрелил в Репьева?

— Шуруп, должно быть…

— Кто это?

— Холера его знает, проходимца. Тюремный дружок моего младшего… Захара помнишь?

— Помню.

— Дак вот, в заключении, на отсидке, они снюхались. И пасечник с ними раньше сидел. Но Гриня, как в Серебровку приехал, остепенился, хотя и попивал…

Задавая вопрос за вопросом, Бирюков кое-как выяснил, что поздно вечером, накануне убийства, к Екашеву заявился пасечник Репьев с черным здоровым парнем, одетым в зеленый брезентовый дождевик. В компании с ним стал распивать самогон. При этом Екашев объяснил Антону, что пятидесятилитровую флягу «косорыловки» он выгнал еще весной из порченой свеклы, которую за ненадобностью выбросили в отвал на колхозной свиноферме, и что продавал свою продукцию «почти за бесценок», да в придачу к поллитровке доложил еще луковицу на закуску.

Из разговора подвыпивших собутыльников Екашев понял, что вместе они провели не один год в колонии, но Репьев освободился давно, а парень — недавно. Вспоминали они и Захара. Потом парень завел разговор о Барабанове. Чего он говорил, Екашев не понял, но Репьев стукнул кулаком по столу: «Ну, Шуруп! Как ты до такого додумался? Я ж ни за какие деньги на мокруху не пойду — с меня семилетки хватит, которую отдубасил. А тебя, если хоть одну душу в Серебровке пришьешь, заложу, как последнего гада, или придушу своими руками!» После этого парень притих — видать, побаивался Репьева — и, когда Репьев после ушел, спросил у Екашева: «У тебя, пахан, завалященького ружьишка не найдется? Хочу уток на серебровских озерках попугать». Екашев принес из амбара старый обрез, из которого иной раз тайком стрелял собак, чтобы добыть себе на лекарство сало. Парень привязался — продай да продай. Пришлось уступить ему за пятерку обрез вместе с заряженным патроном. Парень просил еще патронов, но заряженных у Екашева больше не оказалось.

— Где, Степан Осипович, вы взяли этот обрез? — спросил Антон.

— Под полом старой часовни вместе с золотым крестом нашел.

— И столько лет хранили?

— Он пить-есть не просил.

— Почему теперь решили продать?

— Смерть, говорю, свою почуял. Хоть пятерку хотел выручить.

— Ну, и… что дальше тот парень?

— Остался у меня ночевать. Про Андрея Барабанова опять разговор завел.

— Он знал Барабанова?

— Наверное, знал… Сходи, говорит, пахан, к Андрею, узнай: когда и каким путем он намерен в райцентр двигать. Пугать даже меня стал — глазищи-то самогоном залил. Пришлось идти. Совсем уж до бригадирского дома дошел, где Андрюха проживает, и тогда мне в голову стукнуло, что Барабанов днем по Серебровке деньги занимал на легковую автомашину — краем уха слыхал я разговор его с Лукьяном Хлудневским. Не поверишь, Бирюков, холодным потом прошибло, когда догадался, что парень не иначе — ограбить Андрюху надумал. Чтобы беду отвести, вернулся домой и говорю, мол, в шесть утра Андрюха потопает по новой дороге на Таежный…

— А не вы рассказали парню, что Барабанов собирается покупать машину?

Екашев вяло перекрестился:

— Ей-богу, Бирюков, не я.

— Откуда же парень узнал об этом?

— Дак тот же Гринька-пасечник мог ему рассказать. До выпивки они мирно толковали. Парень спрашивал — почему, мол, он, Репей, на письмо не отписал. Гринька ему в ответ: «А чего, Шуруп, писать было?.. Когда из колонии уходил, русским языком сказал: ша!.. Забыл, что ли?..» Вот так… По-блатному больше объяснялись. Многие слова я и не запомнил…

Судя по тому, как старик к месту употреблял запомнившиеся ему жаргонные словечки, разговор Репьева с Шурупом он действительно слышал. Однако Антона мучил вопрос: все ли на самом деле было так, как рассказывает умирающий Екашев. Не сочиняет ли он чего-либо в свое оправдание?

В палату вошел Борис Медников, в этой больнице была его основная работа — хирургом. Пощупав у Екашева пульс, он показал Антону на часы — пора, дескать, закругляться. Екашев, заметив этот жест, встревожился:

— Обожди, доктор, обожди. Мне надо досказать Бирюкову главное. Слушай, Бирюков, слушай… Ушел тот Шуруп от меня часов в пять утра, а в восемь я сам за груздями подался. У поскотины поискал — нету. К пасеке — на грибное место — потопал, По пути Торопуня обогнал на самосвале, с Андрюхой Барабановым ехал. Подвезти хотел — я отказался, потому как задыхаюсь от бензинового духа в машине. Часу, наверно, не прошло, слышу, на пасеке будто из моего обреза пальнули. Я рядом, в колочке, находился. Думаю: «Мать родная! Этот Шуруп вполне может мой золотой крест у Гриньки заграбастать!» Со всех ног кинулся к избушке — из нее цыганка молодая мелькнула. Думаю: «Все! Накрылся золотой крест!» Не помню, как докандыбал до избушки, и обомлел — Гринька с кровавой грудью у телеги плашмя лежит… Злоба лютая глаза мне сразу застила. Как в лихорадке затрясло: «Чего можно у пасечника вместо креста взять?» Сгреб в охапку с телеги флягу с медом, доволок до березничка — жила лопнула. Вернулся к избушке, новые кирзачи на Гриньке увидал. Зачем такая роскошь мертвому? Потянул сапог — Гринька вроде рукой махнул и голову сдвинул набок. Сдуру выхватил я из корзинки сапожный нож, которым грузди резал… Больше Гриня не шевелился… Когда кирзачи стянул, просветление наступило. Вспомнил, что пасечник на моих глазах прятал крест под свою постель. Сунулся в избушку, руку — под матрас. На месте крест! От радости совсем рассудка лишился. Каким чудом сапоги Репьева домой припер, убей — не помню… — Екашев надсадно задышал. — Оправдай, Бирюков, меня перед народом. Разъясни суду, мол, лютая злоба разум старика помутила…

«Такая злоба, Степан Осипович, хуже называется», — хотел было сказать Антон, но, заметив, как лицо Екашева натужно стало синеть, промолчал. Медников быстро принес в палатку кислородную подушку. Следом вбежала медсестра. Чтобы не мешать им, Антон тихо вышел.

18. «Тайник в Госбанке»

Квартиру Ивана Екашева Голубев отыскал быстро, однако на продолжительные звонки никто не отозвался. Слава хотел уж постучать в соседнюю дверь, но та вдруг, как по щучьему велению, приоткрылась и невысокая полная женщина с любопытством спросила:

— Вам кого, молодой человек?

— Екашевых.

— На работе они.

Разговорившись, Голубев узнал, что это именно тот Иван Степанович Екашев — из Серебровки, и что действительно он трудится на кирпичном заводе, а Маруся — жена его — нянчится в целинстроевском детсадике. Поскольку Славу интересовал Иван Степанович, то он, поблагодарив женщину, направился к кирпичному заводу.

У заводских ворот стриженный наголо молодой парень любовался только что вывешенным фанерным щитом, на котором жизнерадостный большеротый забияка в комбинезоне, замахнувшись мастерком, похожим на саперную лопату, лаконично призывал: «СТРОИТЕЛЯМ РАЙОНА — ПРОЧНЫЙ КИРПИЧ». Ярко-синюю пустоту на щите заполняла парящая белокрылая птица. Слава остановился рядом с парнем, порассматривал вместе с ним щит и улыбнулся:

— Встретим «покупателя полноценной гирей»

Парень смущенно царапнул затылок:

— Профорг придумал. Я подсказывал, что двусмысленность получается, а он говорит: «Сойдет».

— Белый альбатрос на плакате зачем? В нашем районе такая птица не водится.

— Это чайка. Для композиции.

— Для композиции годится, — Голубев посмотрел па парня. — Сам почему не по моде подстрижен? Конфликт с обществом?

— В военно-морское училище хотел, но опоздал. Вернулся на завод, а профорг заставил наглядной агитацией заняться.

— Сам рисовал?

— Сам. Что, плохо?

— Для агитации хорошо… Слушай, где Ивана Степановича Екашева найти? Знаешь такого?

— Так это ж наш временный профорг!

— У вас до сих пор временное правительство?

Парень хмыкнул:

— Да нет… Постоянный профорг в отпуске, Иван Степанович его замещает. — Показал на заводскую контору: — В коридоре первая дверь налево.

За первой дверью налево оказался узенький длинный кабинетик, большую часть которого занимал покрытый зеленым сукном канцелярский стол с взлетающим каменным орлом над чернильным прибором, чудом сохранившимся с той поры, когда искусство переживало расцвет фундаментализма. Возле могучего стола приютился современный столик на тонких ножках, заставленный банками с кистями, гуашью и масляными красками. Возле стен выстроились новенькие мягкие стулья. На одном из них, у окна, плечистый смуглый мужчина с забинтованной левой рукой старательно оттирал смоченной, судя по запаху, ацетоном тряпочкой бурое пятно на зеленом брезентовом плаще-накидке.

— Вы Иван Степанович Екашев? — спросил Слава.

— Да, — спокойно подтвердил мужчина, не отрываясь от своего занятия. — Одну минуту. Ототру вот, чтобы не засохло…

— Кровь плохо оттирается, — взглянув на пятно, подсказал Слава. — Надо — в химчистку.

— Это не кровь — художник краской мазанул. На вешалке плащ висел. Чего этот живописец с кистью туда полез… — ворчливо ответил Екашев и, видимо, чтобы сгладить вынужденную паузу, стал объяснять: — Качество кирпича у нас плоховатым выходит. На днях комиссия из области была. Проверяли-проверяли и заключение вынесли, мол, кроме технических недоработок, имеются, так сказать, идейные упущения. Наглядная агитация, например, отсутствует. Вот теперь приходится в срочном порядке ликвидировать пробел. Хорошо, свой художник подвернулся… — Помолчав, вздохнул: — Агитация, понятно, дело нужное, только далеко на ней не уедешь. Новый карьер надо открывать — в старом добрую глину выбрали, но у нас руки не доходят. Уж очень велик спрос на кирпич стал, про дерево строители теперь совсем забыли… — Екашев поднес плащ к самому окну: — Вот, пожалуй, оттер кое-как…

— Профоргом здесь работаете? — стараясь издали подойти к сути, спросил Голубев,

Екашев повесил плащ на вешалку в углу кабинета и сел рядом с Голубевым у окна.

— Экскаваторщик я, член месткома, — показал забинтованную руку. — Поранил вот, бюллетеню. Вчера вызывает директор, говорит, мол, надо указание комиссии по наглядной агитации выполнять, а председатель местного комитета вернется из отпуска только через полмесяца. Не будем же мы его столько ждать. Потому как ты, Иван Степанович, профсоюзный деятель — берись за агитацию. В ней не рычаги двигать — головой соображать надо. Вот и соображаю, как могу…

— Что с рукой?

— Бытовая травма. Соседкин ухажер, крепко подгуляв, размахался столовым ножом. Я сунулся успокаивать, да неловко за нож схватился — до самой кости развалил ладонь. — Екашев посмотрел на погоны Голубева. — Неужели в милиции стало об этом известно?

— Нет, Иван Степанович, я — по другому вопросу. Давно в Серебровке были?

— Перед тем, как руку поранить.

— По каким делам?

— Родители там живут. Который год уговариваю стариков ко мне перебраться — квартира позволяет. Не хотят. Замордовались в хозяйством, словно дикари. Отец — черт бы с ним. Мать жалко.

— Что об отце-то так?

— Да ну его… — Иван Степанович махнул забинтованной рукой. — К старости совсем помешался. Собственно, он и в прежние годы ненормальным был. Еще пацаном помню, после войны, все вздыхал: «Эх, Ванек, скопить бы нам миллион. Вот бы зажили тогда!» Всю семью экономией извел, в соседских обносках, считай, выросли. А в сорок седьмом году при денежной послевоенной реформе его чуть паралич не разбил. В райцентр помчался, сколько-то там обменял накопленных денег, на остальные полную бочку повидла привез. Первый день всей семьей ложками ели, потом из экономии запретил такую «роскошь». Так почти вся бочка и пропала, испортилась… — Екашев тяжело вздохнул: — Нас, пацанов, работой измотал. Сверстники, бывало, в колхозе копны на лошадях возят при сенокосе, а мы от зари до зари для собственной скотины литовками машем. Еле с сенокосом управимся — на полмесяца собственную картошку копать. По целому гектару сажали. Пока не выкопаем, в школу не пускал. Да и учились мы: кто до пятого класса, кто до седьмого, полностью ни один из нас школьного образования не получил. Это я уж в армии с техникой познакомился, специальность там приобрел. Вернулся со службы, плюнул на отцовские порядки и вот сюда, на завод, устроился. Глядя на меня, другие братья так же поступили. Лишь самый младший из-за судимости на службу в армию не попал — так балбесом и остался…

— Где он теперь?

— Никто из наших не знает, где его черт носит. Уже несколько годов ни слуху ни духу нет.

— А что о серебровском пасечнике можете сказать?

— О Григории Репьеве?.. Я мельком его несколько раз видал, когда он квартировал у стариков. Вот с тем же Репьевым… Отец брал с него за квартиру десять рублей в месяц, а матери говорил, что всего пятерку квартирант платит.

— Зачем он деньги копит?

— Спроси чудака! И куда прячет накопленное, никто из нашей семьи не знает.

— Может, в сберкассу складывает?

— Какая сберкасса!.. — Иван Степанович грустно усмехнулся: — Старик не верит никаким сберкассам. Да что об этом говорить… Он за всю свою жизнь в долг никому никогда копейки не дал.

— У него золотой крест был?

Невеселые глаза Ивана Степановича насторожились, но ответил он по-прежнему спокойно:

— Помню, еще Отечественная война не кончилась, показывал металлический желтый крест. Золотой, нет ли — не знаю, но тяжелый. Подержать его дал и говорит: «Вот, Ванек, сколько у твоего папаши золота! Может, на целый миллион»…

В общей сложности Голубев проговорил с Иваном Степановичем больше часа. На все вопросы тот отвечал обстоятельно и так спокойно, что казалось, будто говорит он не о родном отце, а о совершенно постороннем человеке, которого ненавидит всей душой, стараясь, правда, не показать эту ненависть. О покупке Барабановым машины и об убийстве пасечника Иван Степанович, судя по его ответам, ничего не знал.

Одно только насторожило Голубева: Екашев-сын так ни разу и не спросил, что это вдруг милиция заинтересовалась его отцом?.. Невольно напрашивался вывод: или Иван Степанович настолько сдержан, что не позволяет себе задавать вопросы сотруднику милиции, или осведомлен обо всем происшедшем ничуть не меньше этого сотрудника…

С кирпичного завода Голубев направился на железнодорожный вокзал, чтобы узнать — не замечали ли там дежурные в последние два-три дня каких-либо подозрительных приезжих лиц? Ничего заслуживающего внимание он на вокзале не узнал и на попутной машине доехал до райотдела.

Погода портилась. К шести вечера, когда в кабинет внезапно вошел Бирюков, сумерки сгустились уже так, что Голубев сидел при включенной настольной лампе.

— Информцентр УВД прислал справку о судимости Репьева? — спросил Антон.

— Так точно, — Слава достал из сейфа отпечатанную на машинке страницу. — Оригинальная судимость…

Бирюков внимательно прочитал текст — официальное сообщение полностью подтверждало то, что рассказывал Бирюкову-старшему сам Репьев.

Разговорились. Антон заинтересовался было ранением руки Ивана Степановича, но, подумав, сказал:

— По-моему, Иван в этой истории сбоку припека. Кстати соседа-буяна за шуточки с ножом привлекать надо. Но сейчас меня другое беспокоит… — Антон поднялся и заходил по кабинету. — Скажи, Слава, в районе есть уголовник по кличке «Шуруп»?

— Первый раз такую кличку слышу.

— Я тоже. Давай вместе соображать. Может, какой-нибудь Шурупов есть?

Голубев задумался:

— Нет Шурупова… Винтиков есть!

— Черный, здоровый?

— Наоборот. Беленький сморчок-карманник.

— Не тот. Еще?..

Слава по памяти перебрал все знакомые фамилии привлекавшихся в последнее время по уголовным делам, но ни одна из них не подходила, чтобы стать производящей для клички «Шуруп», Начали прикидывать от обратного — опять ничего не получилась.

После получаса бесплодных догадок Бирюков сел к столу и, глядя на Голубева, сказал:

— Ладно, Слава, давай подумаем, кто мог организовать провокационный звонок в Серебровку? У Ивана Екашева есть квартирный телефон?

— Да. Я вначале обнаружил его в телефонной книжке — Екашев И. С., потом уточнил у наших паспортистов.

Антон взял телефонный справочник. Отыскав фамилии, начинающиеся с буквы «Т», проговорил:

— Может, и у «пани Моники» есть телефончик…

— У кого? — не понял Слава.

— У одной из знакомых Барабанова, — Антон быстро прочитал короткий столбец фамилий и словно удивился: — Есть! Тузкова М. Л., улица Целинная, двадцать четыре, квартира восемь. И номер телефона, пожалуйста…

— Майя Тузкова? — спросил Голубев.

— Она. Лаборанткой на элеваторе работает. Знаешь?

— Не только Майю, но и самого Тузкова — бывшего ее мужа, который повесился, знал.

— Повесился?.. Как?

— Довольно оригинально. Пьяный забрался в платяной шкаф, в современных квартирах ниши такие есть с дверками. Спрятался Тузков туда и на шелковом галстуке… Ушел, как говорится, в мир иной.

— Причина?

— Белая горячка. И воровал.

— Как Майя к этому относилась?

— Прятала краденое. — Слава оживился. — Однажды додумалась тайник в Госбанке устроить. Она там тогда работала. Туфли и золотой браслет в служебный стол замкнула. Больше месяца мы их искали, пока мне в голову не стукнуло на работу к Майе заглянуть. Только присел к ее столу, она и обомлела. Сам Тузков по этому делу полтора года ИТК получил, а Майя столько же схлопотала условно. Из Госбанка ее, конечно, уволили, и она устроилась на элеватор. Между прочим, после судебного процесса в районной газете был напечатан фельетон моего собственного сочинения под детективным заголовком «Тайник в Госбанке».

— Ух ты, детективщик, — Антон улыбнулся. — А как теперь Тузкова?..

— По уголовным делам больше не проходила, но с друзьями бывшего мужа, по-моему, общается. Недавно в ресторане видел с Сашкой Бабенко.

— Кто это такой?

— Похлеще карманника Винтикова. Из неполных тридцати — десять лет провел в местах не столь отдаленных.

— Как выглядит внешне?

— Черный… Здоровый…

— Кличка?

— До судимости был «Шуровоз», в колонии могли перекрестить.

— «Шуровоз», говоришь?.. — Антон вдруг нахмурился. — Значит, Шура… Шур… Шуруп, а?..

— Вполне возможно! — подхватил Голубев, на секунду задумался, заглянул в раскрытый телефонный справочник и торопливо выпалил: — Смотри, Игнатьич!.. Тузкова живет в том же доме, что и Иван Екашев. У нее восьмая квартира, а у Ивана — шестая…

19. Психологический эксперимент

Антон Бирюков прекрасно понимал, что многие события и факты, кажущиеся поначалу необъяснимыми совпадениями, на самом деле закономерны и объяснимы. Надо только настойчиво и быстро искать ту невидимую нить, которая впоследствии увяжет все «случайности» в единую логическую цепь.

— Не Сашку ли Бабенко успокаивал Иван Степанович, когда руку поранил? — неуверенно произнес Голубев.

— Может быть. Еще?..

— У Тузковой и Екашева на квартирах есть телефоны. С любого из них Майя и Иван Степанович, сговорившись, могли без свидетелей «разыграть» Барабанова с покупкой машины.

— Сколько лет Тузковой?

— Не больше тридцати.

— Ивану, насколько знаю, далеко за сорок. Сомневаюсь в их альянсе… — Антон придвинул к себе телефонный аппарат, задумался; — Сейчас, Слава, проведем психологический эксперимент. Я звоню Тузковой и спрашиваю, знает ли она Андрея Барабанова…

— Что это даст?

— Во-первых, по тому, как отреагирует Тузкова, можно узнать, насколько близка она была с Барабановым. Во-вторых, если только Майя принимала участие в розыгрыше, она от неожиданности должна растеряться или хотя бы замешкаться. Согласен?

— Логично… Но как ты назовешься? Скажешь, что говорят из уголовного розыска?

— Я ничего не скажу, я спрошу.

— А дальше?..

— Будем действовать в зависимости от того, как отреагирует Майя.

— Дерзай, Игнатьич!

В телефонной трубке долго раздавались длинные гудки, словно в квартире никого не было. Бирюков совсем уж было хотел разочарованно положить трубку, но в это время гудки смолкли, и, похоже, нетрезвый женский голос нараспев протянул:

— Да-а-а…

— Майя? — быстро спросил Антон.

— Да-а-а…

— Вы знаете Андрея Барабанова из Серебровки?

— Андрея? — голос как будто протрезвел, в трубке громко треснуло и сразу запикал сигнал отбоя.

Голубев вскочил из-за стола.

— Что?!

— Она бросила трубку, — поднимаясь, сказал Антон. — Вот так. Слава! Я немедленно еду к Тузковой, а ты звони ей. Ответит — говори, что хочешь. Не ответит — все равно набирай ее номер, Пусть думает, что тот, кто только что звонил, не отходит от телефона.

— Слушай, Игнатьич, — заволновался Голубев. — Если у Тузковой окажется Бабенко, он может много шуму наделать.

— Постараюсь сработать тихонько, — пошутил Антон.

Оперативный милицейский «газик» стремительно промчался по сумеречному райцентру. Минут через пять Бирюков уже надавил кнопку звонка возле дверей Майи Тузковой. В ответ — ни звука. Где-то внизу, под лестницей, тягуче промяукала кошка. Антон, оглядев пустующий тихий подъезд, нажал на кнопку еще раз и долго ее не отпускал. За дверью послышались осторожные шаги словно к двери кто-то подкрадывался. Вроде бы тот же женский голос, что отвечал по телефону, протянул:

— Кто-о-о?..

— Уголовный розыск. Откройте, пожалуйста.

— Бросьте разыгрывать! Я сейчас в милицию позвоню!

— Если не верите, приглашу соседей.

Шаги за дверью удалились, но вскоре опять послышались вблизи. Все тот же голос заспанно проговорил:

— Подождите. Мне одеться надо.

Ждать пришлось долго. Наконец за дверью раздался тяжелый вздох. Замок щелкнул, дверь медленно отворилась на длину запорной цепочки, и в образовавшейся щели Бирюков увидел невысокую молодую женщину в коротком халатике, внешне очень похожую на пани Монику из популярной в свое время телепередачи. В том, что перед ним Майя Тузкова, Антон не сомневался, однако для порядка спросил:

— Ваша фамилия Тузкова?

— Да-а-а.

— Мне необходимо с вами поговорить.

— Покажите документы.

— Пожалуйста.

Бирюков раскрыл удостоверение, Тузкова изучала его слишком долго. Затем вялым движением сняла с двери цепочку.

— Входите.

Антон вошел в узкую прихожую, по укоренившейся профессиональной привычке огляделся. Слева была кухня. Хотя лампочка в ней и не горела, но на кухонном столе можно было различить остатки недавнего пиршества и массивную пепельницу с грудой белых папиросных окурков. Справа — небольшая квадратная комната, ярко освещенная люстрой со стеклянными подвесками. Из комнаты — дверь в спальню, где виднелась кровать с вроде бы наспех разобранной постелью. В квартире сильно пахло свежим табачным дымом, а под потолком, как показалось Антону, даже еще не успели раствориться сизоватые дымные полосы. В спальне настойчиво звонил телефон.

— Вы одна? — спросил настороженную Тузкову Антон.

— Да-а-а. Что вам надо?

— В первую очередь — присесть.

— Говорите на ногах.

— Разговор серьезный.

— Да-а-а?.. — Тузкова с неохотой повернулась к Антону спиной и пошла в комнату. — Проходите.

Пройдя за ней, Бирюков, опять же по привычке, прежде всего сориентировался. В спальне так же, как в кухне, света не было. Балконную дверь и широкое окно в комнате прикрывала плотная красная штора. Справа — диван-кровать, на которой таращил глаза-пуговицы большой плюшевый медвежонок, и в углу — телевизор на высоких черных ножках. Слева — полированный шифоньер, а рядом с ним — выкрашенная в голубой цвет двухстворчатая дверь, прикрывающая нишу платяного шкафа, где, по рассказу Голубева, повесился Тузков. Посреди комнаты — квадратный стол, возле него четыре стула.

Тузкова поставила один из стульев так, чтобы усадить Бирюкова спиной к двери и к платяному шкафу. Сама села на диван-кровать, обхватила ладонями локти. Тускло сказала:

— Садитесь…

Бирюков сам выбрал место. Слева от него оказалась Тузкова и открытая дверь в спальню, справа — полированный, как зеркало, шифоньер и голубая дверь шкафа, а прямо — выход в прихожую.

Притихший на несколько секунд телефон зазвонил снова. Тузкова не шелохнулась. Бирюков встретился с ней взглядом:

— Кто так настойчиво звонит?

— Хулиган какой-то.

— Разрешите успокоить?..

— Зачем?

— Он же поговорить нам не даст.

— На лице Тузковой не дрогнул ни один мускул. Несколько затянув ответ, она пожала плечами:

— Успокойте, если сможете,

С самой первой минуты, как только Антон вошел в квартиру, его не покидало предчувствие, что здесь, кроме самой хозяйки, присутствует еще кто-то. Поэтому, входя в спальню, он приготовился ко всему. Однако спальня оказалась пустой. Антон поднял телефонную трубку:

— Бирюков из уголовного розыска…

— Игнатьич, она ни разу мне не ответила, — протараторил Голубев.

— Вы не туда попали… Будешь хулиганить — я тебе позвоню! Понял меня?..

— Понял, жду, — мигом догадался Слава.

Положив трубку, Бирюков мельком глянул на расправленную, но совершенно не измятую постель. Когда он вернулся в комнату, Тузкова сидела в прежней позе, обхватив ладонями локти, и тряслась, как в приступе малярии. Видимо, стараясь унять эту лихорадочную дрожь, она крепко прижала к груди лупоглазого медвежонка. Халат при этом высоко задрался, обнажив полноватую загорелую ногу, но Майя будто этого и не заметила.

— Температурите? — спросил Антон.

— Не-е-ет… — протянула Тузкова. — Знакомые приходили, посидели компанией. Только спать улеглась — тут вы…

Вид у нее был не то больной, не то чуточку пьяный, — Бирюков решил не тянуть время:

— Майя, знаете Андрея Барабанова?

— Конечно, — спокойно ответила Тузкова. — Бывший муж одной нашей лаборантки.

И замолчала, словно никакой Барабанов не интересовал и не мог ее интересовать. Пришлось Антону опять проявить инициативу.

— Когда вы с ним последний раз встречались?

— С чего бы мне с ним встречаться? Я с Барабановым вообще не встречаюсь.

— А ведь недавно вас с ним видели.

— Интересно, где?..

— В ресторане.

Тузкова замешкалась, однако, видимо, решив перейти в наступление, иронично усмехнулась:

— Там не один Барабанов был.

— Кто еще?

— Полный зал народу.

— Но вы-то с Андреем в ресторан пришли.

— А вы-то за нами следили?! — передразнив, неожиданно вспыхнула Тузкова.

Бирюков сдержался:

— Мы, Майя, слежкой не занимаемся. Других забот хватает. Не пойму — что вас обидело?

— На каком основании я должна перед вами отчитываться? С кем пошла, куда пошла… Вы разве муж мне?..

— Я сотрудник уголовного розыска… — начал было Антон, но Тузкова грубо оборвала:

— И это дает вам право задавать интимные вопросики?

— Не раздувайте из мухи слона. Я пришел не ради амурного разговора.

Тузкова, вероятно, осознав беспочвенность своего возмущения, тихо проговорила:

— Ну, а чего Барабанова мне клеите…

— В тот вечер, когда вы были с Андреем в ресторане, его крепко ударили. Не знаете, кто?

— Не знаю, — поспешно ответила Майя. — Барабанов вышел из ресторана раньше меня. Когда я подошла к нему, у него уже был синяк под глазом.

— И вас это не заинтересовало?

— Андрей сказал, что не разглядел, кто ему кулак припечатал. Все?

— Нет, Майя, не все. Не слышали, как серебровский шофер Тропынин хотел по телефону подшутить над Барабановым насчет покупки машины?

Тузкова отвела взгляд в сторону:

— Не слышала.

— Ложный ответ.

— Хотите сплетницей выставить?

— Хочу знать правду.

— А потом скажете Тропынину, что я на него наговорила…

— У меня нерушимое правило: собирать информацию, а не распространять.

— Честно, Тропынин о нашем разговоре не узнает?..

— Не будем торговаться, не на базаре…

Майя нахмурилась, прикрыла полой халата обнаженную ногу и стала рассказывать, как лаборантка Вера и шофер из Серебровки Тропынин безжалостно разыграли Барабанова. Сейчас Тузкову прямо-таки нельзя было узнать. Антону даже показалось, что она всерьез подражает телевизионной пани Монике.

Слушая, Бирюков не мог избавиться от тревожного предчувствия и краем уха стал ловить посторонние звуки. За стенкой крутили магнитофон, в подъезде тоскливо мяукала кошка, на кухне тихонько журчала вода, бегущая из крана.

— Вера и Тропынин звонили при вас? — спросил Антон, когда Тузкова замолчала.

— Не-е-ет. Сергей снял трубку, чтобы звонить, а я закончила анализ и ушла из лаборатории.

— Но вы вроде как уверены, что они звонили…

— Само собой, уверена, Верка на каждом шагу мстит Андрею.

Бирюков хотел задать очередной вопрос, и вдруг показалось, будто то ли у шифоньера, то ли у платяного шкафа скрипнула дверца. Он чуть-чуть скосил глаза вправо и заметил, как одна из голубых створок ниши, начавшая было раскрываться, медленно прижалась на прежнее место. Тузкова, видимо, стараясь отвлечь внимание, капризно вздернулась:

— Собственно, что вам от меня надо?

— Шурупа знаете? — неожиданно спросил Антон.

На лице Тузковой мелькнуло похожее на испуг недоумение:

— Кого-о-о?

— Бывшего «Шуровоза», Сашку Бабенко.

— Сто лет не видала, — с усмешкой ответила Майя, но от Антона не ускользнуло, какой силы воли стоило ей ответить спокойно. Придерживаясь намеченного принципа неожиданности, он опять спросил;

— Кто у вас прячется в квартире?

Лицо Тузковой вспыхнуло так, словно ей влепили хлесткую пощечину. На несколько секунд Майя даже онемела, затем яростно швырнула медвежонка на пол и подскочила, как ужаленная:

— Перестаньте оскорблять!

Бирюков тоже поднялся:

— Откройте шкаф.

— Хотите на мои платья поглазеть?

— В женских платьях я плохо разбираюсь. Хочу увидеть Сашку Бабенко.

— Это произвол!

— Сейчас приглашу понятых…

— Вы рехнулись?

— Нет, я в здравом уме и трезвой памяти, — Антон быстро прошел к телефону. Краем глаза присматривая за дверью шкафа, набрал номер Голубева:

— Слава, срочно с опергруппой — на Целинную! Не забудьте санкцию прокурора на обыск у Тузковой…

— Через десять минут жди! — выпалил Голубев.

Бирюков бросил телефонную трубку и, по-прежнему не выпуская из вида шкаф, громко сказал:

— Выходи, Бабенко, говорить будем!

Около минуты в квартире царило гробовое молчание. Затем дверные створки шкафа с треском, словно их ударили изнутри, распахнулись, и оттуда, из-за развешанных на плечиках женских платьев, неуклюже вылез похожий на цыгана здоровенный детина с финкой в руке. Явно бравируя перед Тузковой, он ощерился в улыбке:

— Амба, начальник, добровольно сдаюсь. Пока твои не подъехали, давай разойдемся мирно. Отваливаю тебе полторы тысячи. Больше нету, честное слово,

— Вот ты какой, Шуруп… — медленно проговорил Антон. — Легким испугом отделаться хочешь?

Бабенко, поигрывая финкой, набычился. Что произошло в следующую секунду, Тузкова, видимо, не поняла. Реакция Антона на стремительный бросок Шурупа была мгновенной — финка, сверкнув лезвием, звякнула в прихожей, а сам Шуруп, утробно ёкнув, будто перевернутый тяжелый мешок, глухо ткнулся макушкой в пол. Перемахнув через него, Бирюков подхватил финку и мигом вернулся в комнату.

Наступила немая сцена. Антон издали услышал приближающееся завывание милицейской сирены. По зашторенному окну мелькнул яркий свет автомобильных фар, и тут же у подъезда дома захлопали двери оперативной машины. На полу, приходя в сознание, шевельнулся Бабенко.

Майя Тузкова, зажав ладонями рот, стояла возле дивана словно заледеневшая. У ее ног непонимающе таращил пуговицы-глаза плюшевый медвежонок…

20. Конец «эксперимента»

Солнце заполняло просторный кабинет начальника райотдела поигрывая бликами на длинном лезвии остро заточенного финского ножа, лежащего поверх пухлой пачки денег. Разговор участников следственно-оперативной группы, среди которых отсутствовал лишь следователь Лимакин, начал было переходить на отвлеченную тему, но подполковник Гладышев вернул его в прежнее русло. Посмотрев на деньги, он повернулся к Бирюкову и спросил:

— Значит, Бабенко рассчитывал взять у Барабанова больше?

— Да, Николай Сергеевич, — ответил Антон. — Шуруп считал, что Барабанов будет иметь при себе не меньше пяти тысяч, а у того наличными оказалось всего полторы тысячи.

Борис Медников, обращаясь к прокурору, невесело сказал:

— Храните деньги в сберегательной кассе…

Подполковник опять спросил у Бирюкова:

— Если, как ты рассказывал, Бабенко подбил глаз Барабанову, то почему Барабанов так безоглядно подсел к нему на цыганскую телегу?

— По всей вероятности, Андрей действительно тогда не разглядел, кто его ударил у ресторана.

— Ну, а чего этот… Шуруп бушевал с ножом, когда Ивану Екашеву руку поранил?

— Сцену ревности Тузковой закатывал.

— За секретаршу вымышленного председателя райпо по телефону говорила Тузкова?

— Да. Но об истинном замысле Бабенко она не знала. Майя рассказала Шурупу «идею» Тропынина. Тот сразу за нее ухватился и стая уговаривать Тучкову «подшутить» над Барабановым. Доказывая свою преданность, Тузкова согласилась. Кстати, в Серебровке Бабенко не в первый раз появился. Сразу после отбытия наказания он несколько дней тайком жил у Екашева — привет от сына привозил, самогоном позабавлялся. Хотел узнать, где старик прячет деньги, но безрезультатно. Даже убив Репьева и Барабанова, Шуруп не терял надежды «колупнуть» старика.

Судмедэжсперт Медников покачал головой:

— Чем Репьев Шурупу насолил?

— Пасечник припугнул Бабенко, что выдаст его в случае грабежа с убийством, а такие угрозы, Боря, убийцы не прощают.

— Непонятно, зачем он екашевский обрез до самой Крутихи под полой тащил.

— Чтобы уничтожить свои отпечатки и не навести на след Екашева. Я уже говорил: насчет старика у Бабенко были дальние планы.

— Разве Шуруп не мог без стрельбы покончить с Репьевым?

— Репьев был не из тех, кого можно в открытую ножом прикончить, — сказал Антон. — Бабенко это знал и решил бить наверняка. Кстати, за обрез он заплатил Екашеву двадцать пять рублей — дешевле старик категорически отказался продать.

— А Екашев говорил, за пятерку…

— Что касается денег, Степан Осипович все значительно уменьшает.

— Вот двужильный скряга! Меня очень интересует… Ну, допустим, накопил бы Екашев миллион, и дальше что?..

— Ничего, так и жил бы нищим.

— Нет, ты скажи: ну куда бы он сунулся с такими деньгами в нашем непорочном обществе?

— Никуда, Боря, успокойся. Миллионерам у нас путь заказан. Наше общество предпочитает жить скромно-одинаково.

— Эх-х-х… — сокрушенно вздохнул Медников. — Лучше бы мы жили по-разному, но богато.

Бирюков улыбнулся:

— «Разговорчики!» — как сказал бы участковый Кротов.

— Это было бы смешно, если б не было так грустно, — флегматично проговорил судмедэксперт и снова спросил Антона: — Как же Левкин нож оказался у Шурупа?

— Репьев в момент нападения на него вырезал свежие соты с медом для Розы, и Шуруп после убийства пасечника прихватил этот нож, чтобы «подпустить следователям тумана».

Подполковник Гладышев протянул Медникову только что распечатанную пачку «Казбека»:

— Закури, Боря, а то вконец замучаешь Бирюкова вопросами.

— Спасибо, Николай Сергеевич, бросил.

— В который раз?..

— Я такие пустяки не считаю.

— Не можешь жить без трудностей?

— Древние философы говорили: «Жизнь есть борьба». До обеда с голодом борюсь, после обеда — со сном. А насчет курева советую всем: бросайте травиться никотином — станете здоровыми и находчивыми, как Бирюков, который не занимается дымным делом.

Через распахнутое окно кабинета с улицы донесся размеренный цокот лошадиных копыт по асфальту. Прокурор, подойдя к окну, сумрачно продекламировал:

— Цыгане шумною толпой покочевали в Серебровку.

— Чего они опять туда? — спросил подполковник.

— Заработанные деньги получать.

Бирюков тоже посмотрел в окно. Мимо райотдела неторопливо цокала пегая монголка. На телеге с тюками немудреного скарба величаво восседал бородатый Козаченко и сутуло горбилась повязанная черным платком старуха. За телегой степенно шагали мужчины в ярких рубахах, за ними тянулся гомонящий хвост цыганок. Замыкал шествие кудрявый Ромка.

— Что-то Левки с Розой не видно, — сказал Антон. — Так и не вернулись они в табор?

— Нет, не вернулись… — прокурор вроде бы хотел еще что-то добавить по поводу цыган, но вместо этого обвел взглядом присутствующих и словно подвел черту: — Итак, товарищи, будем считать расследование законченным. Ломакин уже над обвинительным заключением работает. На днях передадим дело в суд.

…Степан Осипович Екашев скончался в районной больнице за неделю до начала суда. Вскоре после его смерти в подполе обветшалого дома в Серебровке нашли тайник с необычным кладом. Глубокий, выложенный старинным кирпичом подкоп был плотно забит перевязанными навощенной дратвой пачками денег. Половину из них сгноила плесень.

ЖЕСТОКОЕ СЧАСТЬЕ

1. Запонки «SEA LORD»

Июльское утро выдалось хотя и солнечным, но довольно прохладным. Начальник уголовного розыска Антон Бирюков, как всегда, пришел в райотдел за полтора часа до начала работы, чтобы на свежую голову, без суеты ознакомиться с оперативной сводкой происшествий. В дежурной части в это время обычно спокойно. Однако на этот раз, едва открыв дверь дежурки, Бирюков догадался: случилось что-то серьезное. Кроме дежурного по райотделу, здесь уже находились следователь прокуратуры Петр Лимакин, судебно-медицинский эксперт Борис Медников, старший оперуполномоченный ОУР по делам несовершеннолетних — сам похожий на щупленького подростка — Слава Голубев, эксперт-криминалист капитан милиции Семенов и проводник служебно-розыскной собаки высоченный сержант Онищенко. Все молчали — старались не мешать разговаривающему по телефону дежурному. Голубев по-мальчишески глянул снизу вверх на рослого Бирюкова и прошептал:

— Дежурный пытался к тебе домой дозвониться, телефон не ответил…

— Что произошло? — тихо спросил Антон.

— В Заречном промтоварный магазин обворовали. Тебя да прокурора ждем, сейчас поедем.

Зная, что прокурор большей частью выезжает на происшествия, связанные с убийством, Бирюков нахмурился:

— Труп?

— Колхозного сторожа, кажется, убили.

— Какое отношение имеет колхозный сторож к магазину?

— Пока неясно. — Голубев скосил взгляд на дежурного. — С нашим участковым инспектором из Заречного Эдуардом Востриковым разговаривает, а тот еще толком не разобрался.

Дежурный, закончив разговор, сказал проводнику служебной собаки:

— Тебе, Онищенко, с Барсом там делать нечего. Преступники на мотоцикле укатили.

Сержант пригнулся, чтобы не удариться макушкой о притолоку, молча вышел из дежурной комнаты. Почти тотчас в дверях показался прокурор района — пожилой грузный мужчина в форменном пиджаке с петлицами.

— Едем, Антон Игнатьевич? — обратился он к Бирюкову. Заметив, что Слава Голубев тоже намеревался ехать с оперативной группой, спросил: — А ты зачем?

— Есть предположение, подростки кашу заварили, — вместо Голубева ответил дежурный. — Кстати, Семен Трофимович, участковый говорит, сторож пришел в сознание. Может, выживет…

— Дай-то бог…

Через полчаса желтый милицейский «уазик» быстро пропылил по центральной улице малолюдного села, широко разбросанного над речным крутояром, и остановился у приземистого деревянного магазинчика с вызывающе крупной вывеской «Промышленные товары». Возле крыльца стояли два бородатых старика, смуглая молодая женщина в клетчатом платье и одетый по форме курносый участковый инспектор с погонами младшего лейтенанта милиции. Бирюков первым из оперативников подошел к участковому.

— Что здесь, Востриков, случилось?

— Сорванцы, понимаете ли, в магазин проникли… — Участковый взглядом показал на выдавленное в оконной раме стекло, затем — на любопытно насторожившихся стариков. — Я понятых уже пригласил. — И перевел взгляд на женщину. — А это продавец, она же завмаг, Тоня Русакова.

— Потерпевший где?

— Сторож?.. В медпункте. Кирпичом его оглушили. Хорошо, в теплой шапке был, а то бы насмерть…

— Он что, охранял магазин?

Востриков живо повернулся к заведующей магазином:

— Тонь, расскажи.

Русакова покраснела, но затараторила бойко:

— Сторожа у нас по штату нет. Магазин оборудован охранной сигнализацией. Колокол всегда исправно работал, а на прошлой неделе чего-то забарахлил — не включается, хоть разбейся! Я, конечно, понимаю: магазин без охраны оставлять нельзя. Доложила начальству в райпо и попросила своего свекра, чтобы ночью присматривал. Он тут, рядом, колхозный склад охраняет. Три ночи спокойно прошло, а сегодня вот…

— В магазин после случившегося не входили? — спросил прокурор.

— Ой, что вы! Нет, конечно… — Русакова кивнула в сторону участкового инспектора. — Эдик строго-настрого запретил туда соваться до вашего приезда.

— Замок не поврежден?

— Нет, контролька цела.

Прокурор посмотрел на судмедэксперта Медникова:

— Борис, пока мы здесь разбираемся, сходи в медпункт. Может быть, сторожу помощь нужна.

Бревенчатый магазин был тесно заставлен радиоприемниками, телевизорами, велосипедами и холодильниками. Одну из стен занимали полки с эмалированными ведрами, тазами, мисками и кастрюлями. Между ними лежали слесарные инструменты. В углу возвышался большой ворох резиновых сапог и ватных телогреек. Рядом стояла секция вешалок с верхней одеждой, а у разбитого окна на длинном прилавке пестрели тюки разноцветных тканей. Примыкающая к окну часть прилавка была застеклена. Под стеклом лежали наручные часы, дешевые браслеты, цепочки с кулонами, броши, кольца и перстни с искусственными камешками. На полках за прилавком располагались галантерейные товары и парфюмерия. Все в образцовом порядке, и с первого взгляда не возникало даже мысли, что в магазине побывали воры.

— Ой, кажется, ничего не успели украсть… — обрадованно проговорила Русакова.

— Видать, своевременно Назар Гаврилыч пуганул воришек, — высказал предположение один из понятых, а другой, хмыкнув в седую бороду, авторитетно добавил: — Ясно дело! Гаврилыч — старый солдат. Знает, когда надо пугать, чтоб воры пятки салом смазывали.

Бирюков, рассматривая на полу за прилавком осколки оконного стекла, спросил Русакову:

— Вчерашнюю выручку не оставляли в магазине?

— Я вчера не торговала, — бойко ответила заведующая. — Целый день на базе райпо провела. Потом, как привезла полученный товар, выкладку стала делать.

— Что получили?

— В основном галантерейную мелочь да парфюмерию.

— Товаров повышенного спроса не было?

— «Дефицитов»?.. Разве только золоченые «лордовские» запонки стоимостью по двадцать пять рублей.

— Где они?

Заведующая с разрешения Бирюкова зашла за прилавок и выдвинула один из ящиков. Затем она торопливо принялась двигать ящик за ящиком, но, так и не обнаружив того, что хотела показать, растерянно заговорила:

— Нету запонок. Девятнадцать комплектов, в общей упаковке. Одну пару на витрину выставила, а остальные сюда, под прилавок… Тут была и бутылка французского коньяка «Камю». У знакомого товароведа на базе выпросила. Мужу на день рождения…

Бирюков посмотрел на витрину прилавка, где среди прочих украшений заметно выделялась раскрытая импортная коробочка с желтыми запонками. На ее атласной подкладке под рисунком короны синела английская надпись «Sea Lord».

— Коньяка тоже нет? — спросил Бирюков.

— Нету.

— Что еще, на ваш взгляд, исчезло?

Русакова сосредоточенно наморщила лоб, долго рассматривала полки.

— Затрудняюсь ответить…

В присутствии понятых осмотр продолжался около часа и ничего утешительного для оперативной группы не принес. Случившееся напоминало банальную кражу. Повод к размышлениям давали всего лишь два факта. Их-то и решил выяснить Бирюков.

— Тоня, если бы охранная сигнализация была исправна, смог бы преступник проникнуть в магазин через окно? — спросил он заведующую.

— А почему бы нет? — удивилась Русакова. — Есть такие спецы — любую сигнализацию отключат.

— В вашем магазине никаких признаков отключения мы не обнаружили. Значит, о неисправности сигнализации было известно тому, кто сюда лез…

— А черт его знает! — вдруг вспыхнула завмаг.

— Давайте рассуждать дальше… — спокойно продолжил Бирюков. — Забравшись в магазин, преступник сразу открыл ящик, где находились запонки и бутылка коньяка.

— Может, он случайно на этот ящик наткнулся.

— Может быть. Но, согласитесь, слишком уж подозрительна такая случайность.

Русакова вроде бы растерялась:

— Что вы имеете в виду?

— Кражу совершил кто-то из осведомленных…

— Например?..

— Например, тот, кто вчера заходил в магазин, когда вы делали выкладку товаров.

— Кроме мужа, который помогал мне, в магазине никого вроде бы не было. Если его подозреваете, то как же он своего отца чуть не убил?..

Бирюков встретился с Русаковой взглядом:

— Тоня, мне надо знать: кто заходил в магазин, когда вы с мужем делали выкладку товаров? Вчерашний вечер был душным, дверь магазина наверняка вы открыли настежь. Так?..

— Ну так.

— Вспомните: может, кто-то заглядывал…

Заведующая тяжело вздохнула и принялась вспоминать вчерашних посетителей. Русакова припомнила троих механизаторов, колхозного зоотехника и звеньевого-кукурузовода. Все они «не вызывали ни малейших подозрений». После этого вспомнила, что пятиклассник Шура Востриков — братишка участкового инспектора Эдика — заглядывал в магазин и спрашивал: «Теть Тонь, новых лобзиков для выпиливания не привезли?»

— Что ему ответили? — спросил Русакову Антон.

— Сказала: «Нет, Шурик, в следующий раз привезу».

Антону показалось, что заведующая умышленно вспоминает не тех, кого надо, и он снова задал вопрос:

— Кто из подростков еще заглядывал?

— Еще два парня заходили. Нельзя сказать, что подростки, но молодые. Ненашенские они, не из Заречного.

— Как выглядят?

— Одному, наверное, лет семнадцать, от силы — восемнадцать. Высокий, симпатичный, в новеньких штатовских джинсах.

— В американских, что ли?

— Ну. Я сразу приметила — такие джинсы редко на ком из деревенских увидишь. И рубашка тоже американская. Синяя, с короткими рукавами.

— А другой что за парень?

— Другой — среднего роста. Годами постарше. Вертлявый, разговорчивый. Выпивши был… Одет простецки… Белая футболка на нем была с картинкой и надписью «Ну, заяц, погоди!».

— Что они хотели купить?

— Тот, который в джинсах, спросил: «У вас сигареты «Мальборо» есть?» Я ответила, что сигаретами в продуктах торгуют… — Русакова притихла и вдруг оживилась: — А другой — верно ведь! — коробку с «лордовскими» запонками увидел на прилавке и стал приценяться. А я убрала коробку и сказала, что торговать буду завтра… Парни сели на мотоцикл и уехали.

— Кто из них управлял мотоциклом?

— Который в джинсах.

— А мотоцикл какой?

— Без коляски. Толком через окно не разглядела.

— Об охранной сигнализации разговора не было?

— Нет, — поспешно ответила Русакова.

Бирюков посмотрел ей в глаза:

— Тоня, говорите правду…

Заведующая потупилась:

— Откровенно признаться, парень в футболке сразу показался мне подозрительным. Чтоб припугнуть его, я так это… между прочим, сказала мужу: «Знаешь, Миша, сегодня сторожу новых патронов к ружью привезла». А муж-то не понял, к чему это, и проворчал: «Ты давай-ка лучше начальство тереби, чтобы сигнализацию наладили».

— М-м-да, — с досадой обронил Бирюков.

В магазин заглянул Слава Голубев:

— Антон Игнатьич, Боря Медников сторожа из медпункта привел…

2. В цирке по канату ходят…

Колхозный сторож Назар Гаврилович Русаков оформился на пенсию два года назад, но поскольку здоровьишко у старика еще было, то он продолжал охранять по ночам зернофуражный склад. Село Заречное располагалось в стороне от магистральной дороги. Воровством здесь не грешили. Поэтому, когда сноха попросила Назара Гавриловича присмотреть за магазином, старик без всяких яких согласился.

В последний вечер перед дежурством Русаков почувствовал в правом плече «засевший от войны» осколок. Так бывало каждый раз при резкой перемене погоды от устойчивой жары к дождю. Опасаясь, не застудиться бы ночью, Назар Гаврилович, несмотря на июль, нахлобучил кроличью шапку и прихватил из дому брезентовый плащ.

Ночь выдалась не по-летнему хмурой. Правда, брызнувший с вечера дождик скоро перестал, однако сизовато-серые облака затянули небо так плотно, что не проглядывало ни единой звездочки. Привычно поправляя сползающий с плеча ремень двустволки, Назар Гаврилович прохаживался между магазином и складом. Заречное постепенно засыпало. Около полуночи Русаков присел на чурбачок у складских ворот. Неожиданно в ночной тишине послышался треск приближающегося от околицы мотоцикла. Сторож прислушался, и ему показалось, будто у магазина мотоцикл заглох. Назар Гаврилович тяжело встал. Стараясь шагать потише, двинулся к магазину. Внезапно из темноты возник высокий парень и хрипловато спросил:

— Батя, закурить не найдется?

Русаков сдернул с плеча двустволку.

— Ну-ка, топай отсюда!

Парень испуганно отскочил в сторону и скрылся в темноте. Русаков настороженно подошел к магазинному крыльцу, напряг зрение. Возле стены стоял мотоцикл, а в оконной раме как будто бы чернела дыра. Старик не успел еще сообразить, что предпринять, как земля рванулась из-под ног и стремительно опрокинула его навзничь…

— Это ж он, окаянный, кирпичом по голове меня огрел, — с обидой проговорил Русаков, снял с забинтованной головы шапку и протянул ее Бирюкову. — Во, глянь, сынок, тут даже кирпичный след остался.

— Тебе, Назар Гаврилыч, надо бы немедленно по ворюге дробью пальнуть!

— Легко, Григорьич, такое сказать… — Русаков сплюнул. — Если б, к примеру, на войне фашист предстал передо мной, одним разом его на тот свет отправил бы. А тут же, чую, наш парнюга… Разве поднимется рука в своего человека заряд выпустить?..

— Ясно дело! — солидным басом изрек другой старик и ухмыльнулся в седую бороду. — Вот, ядрена шишка, этот парнюга по-свойски и раскровил тебе голову.

Сторож махнул рукой — что, мол, после времени пустое обсуждать. Бирюков, возвращая ему шапку, спросил:

— Дальнейшее не помните?

— Ну, как же! Помню. Окончательно-то сознание потерялось после выстрела. Чтобы тревогу поднять, дуплетом бабахнул… — Назар Гаврилович болезненно сморщился. — От выстрела, можно сказать, и мозги отключились. Ружейный приклад так по больному плечу ударил, что… очухался в медпункте.

Дальнейшее, со слов Русакова, произошло «как в кино». После удара кирпичом сторож быстро пришел в себя. Парень, который просил закурить, уже сидел на трещавшем мотоцикле. В тот же миг из магазинного окна вывалился малый в белой майке. Накинув на плечо ремень спортивной сумки, он одним прыжком плюхнулся на заднее сиденье мотоцикла. Мотоцикл вильнул было к дороге, но, когда Русаков во весь голос закричал: «Стой! Стрелять буду!», на полном газу рванулся прямиком через пустырь, где метрах в пятидесяти от магазина протянулся длинный овраг. Проехать там было невозможно, и Назар Гаврилович ожидал, что мотоциклисты повернут назад, однако, к его изумлению, те перемахнули овраг, как будто по мосту. И вот после этого Русаков для острастки пальнул им вслед разом из обеих стволов.

— Похоже, мы со следователем напрасно сюда приехали, — сказал Бирюкову прокурор. — Преступление, как говорится, по вашему ведомству…

Бирюков молчал. Он посмотрел на пустырь, за которым сейчас, в дневное время, был хорошо виден размытый ливневыми водами овраг, и спросил Русакова:

— Каким же образом, Назар Гаврилович, мотоциклисты перепрыгнули эту ямищу? На крыльях, что ли?..

Сторож развел руками:

— Там, вообще-то, рельса лежит, но если соображать с умом, то проехать по ней не всякий циркач сможет…

Все пошли к оврагу. Ширина его, как прикинул на глазок Бирюков, была не меньше пяти метров, а глубина — около двух. Когда-то через овраг был перекинут пешеходный мостик. Теперь же от него остался лишь кусок железнодорожного рельса, лежащего основанием вверх и вдавленного концами в землю. Антон достал из кармана миниатюрную рулетку, присел на корточки и замерил ширину рельсового основания. Показывая Голубеву тринадцатисантиметровую отметку, спросил:

— Можно по такой нитке ночью проехать на мотоцикле?

— А что?.. — оптимистично ответил Слава. — В цирке и по канату ходят…

— Придется этих «циркачей» искать. Кстати, один из них носит американские джинсы… — Бирюков повернулся к заведующей магазином. — Тоня, а фирму джинсов на том парне не приметили?

— На карманчике рубашки «Рэнглер» было написано, — ответила завмаг. — По-моему, и джинсы той же самой фирмы.

— А второй парень, значит, в белой футболке?

— В белой… Только не с зайцем — такие у нас продавали, а с волком, как в мультиках.

3. Потерянная туфля

Когда вернулись из Заречного в райотдел, Слава Голубев прежде всего занялся картотекой типичных происшествий. Выудить ничего не удалось. Слава вздохнул и стал припоминать знакомых подростков, которые лихачили на мотоциклах. Среди состоявших на учете в инспекции по делам несовершеннолетних такие молодчики были, но, насколько знал Слава, никто из них не имел импортных джинсов, тем более еще и рубашки. Не доводилось ему встречать в райцентре и парня в футболке с нарисованным волком.

Бесплодно поразмышляв. Голубев взялся за телефон и по памяти набрал номер. Когда в трубке послышался голос директора Дома культуры, скороговоркой сказал:

— Люда, это Слава Голубев. Привет.

— Здравствуй, Славочка.

— Люд, сегодня будут танцы?

— Конечно. А что?

— Хочу посмотреть, как мои подшефные танцуют.

— Несовершеннолетних мы на площадку не пускаем.

— Паспорта при входе спрашиваете?

— Зачем? Их по внешности видно.

— Слушай, Люд, ты не видела среди подростков такого парня, который носит американские джинсы и рубашку с этикетками «Рэнглер»?

— Мне, Славочка, некогда этикетки рассматривать, с оркестровкой замаялась. Приходи, сам увидишь.

— Спасибо, радость моя, приду.

Огороженная высокими синими рейками летняя танцевальная площадка располагалась в густой тополевой роще, рядом с полузаросшим озером и высоким старинным мостом через речку, пересекающую райцентр. Вечерами здесь гремела музыка. Энтузиасты самодеятельного ансамбля в поте лица выколачивали из немудреных электромузыкальных инструментов модные джаз-ритмы, а залитая светом люминесцентных ламп танцплощадка в это время походила со стороны на встревоженный муравейник.

Одетый в штатское Слава Голубев появился возле летнего места отдыха районной молодежи еще засветло, когда музыканты во главе с энергичной худенькой директором Дома культуры отлаживали свистяще-хрипящую «оркестровку». Слава издали понаблюдал небольшую очередь у кассы и, не приметив интересующих его лиц, прошел к заросшему тальниковыми кустами берегу. Отсюда хорошо была видна не только билетная касса, но и вход на площадку. Постепенно очередь у кассы стала расти. Купившие входные билеты разбредались парочками по сумрачным аллеям среди тополей.

Недалеко от берега, на низенькой скамейке под кустами, несколько подростков лет по одиннадцати-двенадцати, чуть не уткнувшись друг в друга носами, оживленно о чем-то разговаривали. Над головами мальчишек вился сизоватый дымок. Голубев тихо подошел к ним и внезапно спросил:

— Какую отраву курим, мужики?

— «Космос»… — растерянно ответил один из подростков — черноголовый, с большими карими глазами, и мигом придавил ногой окурок.

— Ого! Семьдесят копеек пачка. Где такие деньги взяли, аристократы?

— По десятничку сбросились.

— А потом по рублю на бутылку станете бросать?

Почувствовав неладное, мальчишки со всех ног брызнули в разные стороны. Лишь черноголовый ошеломленно остался сидеть на скамейке. Голубев подсел к нему.

— Тебя как зовут?

— Борька.

— А фамилия?

— Муранкин.

— Родители кто?

— Папка в прошлом году умер, а мамка на железнодорожном вокзале мороженым торгует.

— В каком классе гранит науки грызешь?

— Нынче в пятый пойду.

— Хорошо учишься?

— В основном трояки…

— Вот видишь… — Слава показал на раздавленный окурок. — Задымил себе голову и маешься. Чем курить, лучше бы книжки читал. Или пошел бы в Дом пионеров, записался в какой-нибудь кружок. Знаешь, какие там отличные кружки?

— Знаю, я в фотографический ходил. Почти две недели. А как банка с проявителем нечаянно разбилась, меня выгнали.

— Ну, Борис, не повезло тебе, — посочувствовал Слава и сразу спросил: — Сами сигареты покупали?

— Самим нам не продают… Васек купил.

— Кто такой?

— Студент. К тете Марусе Данильчуковой приехал.

— А кто такая тетя Маруся?

— На нашей улице живет, на Заводской.

— Вы просили Васька купить вам курева?

— Он сам догадался. Увидал, что мы у табачного киоска тремся, и говорит: «Что, шнурки, курить хочется? Давайте деньги». Мы по десять копеек ему собрали, а он нас обманул. По одной сигаретке только выдал, а пачку себе забрал.

— Чего ж так?

— Вредно курить, сказал.

— Молодец Васек. Воспитатель! — Слава покачал головой. — Он здесь, наверное? На танцы пришел?

— Ушел уже.

— Топай-ка и ты, Боря, домой. И запомни: курить действительно вредно.

Мальчишка угрюмо кивнул, вскочил со скамейки и задал стрекача по аллее к Заводской улице. Голубев посмотрел на часы — приближалось начало танцев. Молодежи возле площадки заметно прибавилось. Мелькнуло несколько футболок с нарисованными зайцами, но «волка» не было видно. Неторопливо обогнули площадку знакомые Славе дружинники. Затем как из-под земли вынырнули сразу три парня в джинсах. Голубев прошелся мимо них и невооруженным глазом определил продукцию местного промкомбината, хотя у одного парня на штанах без зазрения совести была пришлепнута затертая этикетка фирмы «Монтана».

С каждой минутой оркестр начинал звучать слаженнее. Ровно в девять под его тоскующий аккомпанемент пухленькая юная певичка с распущенными волосами, чуть не целуя микрофон, ностальгическим голосом затянула:

Я еще не успела испить свою осень,

А уже снегопад сторожит у ворот…

Это явилось своеобразным сигналом к началу танцев. У входа на площадку тотчас создалась толкучка — по необъяснимой причине всем почему-то захотелось пройти через узкую калитку одновременно. В дело вмешались дружинники. Созерцая оживленную толпу. Голубев обратил внимание на стройную нагловато-красивую девицу в ярко-оранжевом батнике и в джинсах явно не промкомбинатовского изготовления. Девушка бесцеремонно оттолкнула плечом белобрысого парня в футболке с зайцем, решительно прорвалась мимо дружинников на танцплощадку и заметалась по ней, словно пойманная в клетку птица. Сделав несколько стремительных зигзагов среди топчущихся на одном месте пар, тут же бросилась назад, к выходу. С разбегу наскочила все на того же белобрысого «футболиста», опять двинула его плечом. «Полегче, корова!» — оскорбился парень. «Заткнись, деревня!» — громко огрызнулась девушка, выбежала за ограду площадки и нервно огляделась. Выражение ее лица при этом было таким, как будто она срочно кого-то искала.

Голубев подошел к дружинникам. Показывая взглядом на девушку, спросил:

— Кто такая?

— Приезжая краля, — ответил один. — Вторую неделю здесь с каким-то пареньком вихляется, тоже не из наших.

— Как тот паренек выглядит?

— Современный, в импорте.

— Какой фирмы «импорт»?

— Кто его знает.

Слава опять скосил глаза на девушку:

— Нервничает чего-то…

— Винцом от нее попахивает, — сказал дружинник. — Выпила и психует.

Девушка с трудом выдернула из заднего кармана джинсов яркую пачку сигарет, демонстративно закурила и, чуть покачиваясь на высоких каблуках, удалилась в затененную аллею.

Из динамиков грянула магнитофонная запись джаз-музыки, и старенький пол танцевальной площадки застонал от дружного топота молодых ног.

Выяснив у дружинников, что вертлявый парень в футболке с нарисованным волком ни разу не попадался им на глаза, Слава Голубев принялся бродить по аллеям. Летний вечер быстро угасал. Призрачным светом над площадкой вспыхнули люминесцентные лампы. В аллеях сразу потемнело. У приречных кустов Слава вспугнул целующуюся пару. Подошел к скамейке, на которой перед началом танцев беседовал с курильщиком Борькой, устало сел и принялся обдумывать различные предложения. Место было укромным, затишливым. От реки веяло прохладой.

Неожиданно из кустов послышался злобный, сквозь сжатые зубы, голос: «Шлюха!» В тот же миг раздался звук пощечины. «Кошка! Гадина!» — Голос по-мальчишечьи сорвался на дискант. Пощечины посыпались одна за другой…

Голубев бросился к кустам. С разбегу ворвавшись в темноту, он ничего не успел разглядеть — кто-то сильно ударил кулаком в лицо. Слава мячиком отлетел назад. Мгновенно вскочив на ноги, приготовился отразить очередной удар, но сквозь гулкий звон в ушах запоздало услышал удаляющийся топот. Сразу кинулся вдогонку, однако быстро сообразил, что в темном лабиринте кустов погоня — бессмысленное дело.

Левую скулу, казалось, прижгли раскаленным железом. Слава приложил к больному месту носовой платок. На платке отпечаталось темное пятно крови. Злясь на свою опрометчивость, стал выбираться из кустов. Внезапно наступил на что-то упругое и поднял с земли женскую туфлю на высоком каблуке.

От танцевальной площадки, заглушая музыку и голос певицы, доносился ритмичный гул отплясывающих «Желтоглазую ночь». Уставшая за вечер директор Дома культуры, когда Голубев подошел к ней, испуганно всплеснула руками:

— Славочка!.. Это кто тебя так?..

— Пусть не лезут, — мрачно отшутился Слава и протянул туфлю. — Объяви, Люда, через микрофон. Может, найдется хозяйка этого башмачка…

4. «Дикая кошка»

Через распахнутое настежь окно утренний воздух мигом наполнил небольшую холостяцкую квартиру Бирюкова прохладной свежестью. Чтобы размяться после сна, Антон вместо гимнастики по привычке взялся за двухпудовку. Сначала правой рукой, затем левой выжал гирю по пять раз, вымылся холодной водой до пояса и, заварив крепкий чай, сел завтракать. Настроение со вчерашнего дня было неважное. Думалось об одном и том же — о краже в Заречном. Сама по себе кража не являлась сногсшибательным делом, но возникало опасение, что расследование осложнится, так как воры не оставили на месте происшествия ни единой существенной улики. Правда, заведующая магазином как будто запомнила подозрительного парня в футболке и его дружка в импортных джинсах, однако все это могло оказаться чистой случайностью, и тогда…

Сосредоточиться помешал телефонный звонок. Бирюков, дожевывая бутерброд, ответил и услышал встревоженный голос дежурного по райотделу:

— Антон Игнатьевич, в озере, которое через дорогу от танцплощадки, труп женщины обнаружен. Оперативная группа сейчас туда направляется. За тобой заезжать?..

Настроение Бирюкова еще больше ухудшилось. Он машинально глянул на часы — стрелки показывали восемь утра.

— Не надо. Своим ходом доберусь…

Озеро заросло у берега желтыми кувшинками. От железнодорожного вокзала к тополевой роще и синеющей между тополями танцевальной площадке вел через реку пешеходный мост.

Много лет назад со стороны рощи брали из озера воду пожарные машины. С той поры сохранился заросший травою подъезд да гнилой дощатый настил на почерневших столбах. Он уходил метров на семь от берега. У этих столбов и обнаружили труп. Женщина в оранжевом батнике и джинсах, широко распластав руки, лежала на воде лицом вниз, как будто упала или ее столкнули с пожарного настила. Над озером дымился жиденький утренний туман. Мирно цвели кувшинки, и не верилось, что в таком месте, на мелководье, можно утонуть.

— Лодку ждем, — сказал подошедшему Бирюкову районный прокурор. — С настила не достать… — И хмуро добавил: — Второй день подряд начинаем с происшествий.

Антон покосился на собравшуюся у озера толпу любопытных.

— Осмотр сделали?

Прокурор утвердительно кивнул. Стоявший рядом с ним следователь Лимакин раскрыл портфель и достал почти новую коричневую дамскую туфлю с правой ноги.

— Вот нашли у пожарного настила. Размер тридцать шестой, фирма «Олимпия»… На настиле — небольшое пятно засохшей крови и вот это…

Лимакин достал из портфеля разорванную пополам фотографию паспортного формата. Антон осторожно, чтобы не оставить на лицевой стороне отпечатки своих пальцев, сложил половинки. Со снимка смотрело совсем юное девичье лицо с игривым прищуром четко подкрашенных глаз и загнутыми кверху, как у куклы, ресницами. На обороте фотографии мелким округлым почерком было написано: «Любимому Ваську — от «Дикой кошки». Такой кисой была я в 16 лет».

Толпа у озера ширилась прямо на глазах. Со стороны улицы Заводской подошли два пожилых мужчины: один — высокий, подстриженный под бокс, другой — низенький, розоволицый, с белесым пушком на обширной лысине. К ним вскоре присоединился шофер остановившегося молоковоза — широкогрудый коренастый парень. Все трое закурили, исподтишка поочередно глянули на Бирюкова и стали заговорщицки о чем-то шептаться. Шофер показался Бирюкову знакомым. Антон начал было припоминать, но тут наконец принесли складную охотничью лодку, и ему, по просьбе следователя, пришлось проявить свои «мореходные» способности. Антон, загребая веслом, подплыл к трупу. То ли от озерной сырости, то ли от нервного напряжения по спине пробежал озноб. Пересиливая похожее на брезгливость чувство, Бирюков взялся за ворот батника. Упираясь веслом в дно озера, подтянул труп к берегу. Когда утопленницу повернули, толпа приглушенно ахнула.

— Господи! Молодая-то… — произнесла седенькая женщина.

Лицо утопленницы действительно было почти юным. Короткие, пепельного цвета волосы слиплись. На веках расплылась от воды зеленоватая краска теней. Мокрые джинсы плотно обтягивали стройные босые ноги с вишневыми пятнами накрашенных ногтей. Таким же цветом были накрашены ногти худеньких рук. На шее желтела цепочка с золотым крестиком.

Прокурор строгим голосом попросил сгрудившуюся толпу отойти. Следователь Лимакин шепнул на ухо Бирюкову:

— Разорванная фотография ее…

Бирюков показал на красно-синюю джинсовую этикетку с кошачьей лапой:

— Шотландская фирма «Вилд Кэт»… «Дикая кошка»…

— Отсюда прозвище?

— По всей вероятности.

— В заднем кармане джинсов что-то лежит. Посмотри, а?..

Антон присел на корточки, слегка повернул труп и достал из кармана смятую пачку «Мальборо» с размокшими сигаретами. Затем извлек небольшую газовую зажигалку. Опуская их в подставленный следователем целлофановый пакет, сказал:

— Больше ничего нет.

— «Олимпия», похоже, с ее ноги. Вторую бы туфельку поискать… Может, в озере осталась, — словно попросил следователь.

Бирюков направился к лодке. Он доплыл до того места, где была обнаружена утопленница, и стал потихоньку раздвигать листья кувшинок. Темнеющее совсем на небольшой глубине дно сквозь зеленоватую озерную воду просматривалось достаточно хорошо, но, сколько Антон ни старался, туфлю найти так и не смог.

Когда Бирюков вернулся на берег, утопленницу уже отправили в морг, а толпа любопытных растворилась — люди спешили на работу. Укатил на своем молоковозе шофер, показавшийся Антону знакомым. Судмедэксперт Борис Медников и криминалист Семенов уехали в машине с районным прокурором. Лишь следователь Лимакин разговаривал со стриженным под бокс высоким мужчиной. Рядом стоял розоволицый мужичок. Антон подошел к ним. На вопрос следователя — не нашлась ли туфля? — отрицательно крутнул головой. Лимакин вздохнул:

— Оказывается, Антон Игнатьевич, потерпевшая жила у некой Галины Тюменцевой по улице Заводской, недалеко отсюда. — И посмотрел на высокого мужчину. — Товарищ вот говорит…

Мужчина повернулся к Бирюкову:

— Исаков моя фамилия. Живу в соседях с Тюменцевой и эту девушку, что утонула, несколько раз с Галиной видел. На прошлой неделе, кажется, она здесь, в райцентре, появилась. Не то родственница Галине, не то подруга. Часто на мотоцикле с молодым пареньком каталась.

— Как тот паренек выглядит? — спросил Антон.

— Совсем юноша… Волосатый… Одет прилично…

— Брюки какие?

— К брюкам не приглядывался.

— А эта… Тюменцева кто?

— Молодая деваха, лет двадцати. Муж ее бывший, Сергей, на одной машине со мной и Павлом Моховым работает, потому как у нас, на гормолзаводе, трехсменка у шоферов. — Исаков глухо кашлянул в кулак. — К слову, привет вам от Павла Мохова, помните, который магазин у Сельхозтехники обворовал, когда пьяница Гоганкин с перепугу помер?..

Это было уголовное дело пятилетней давности, и Бирюкову сразу вспомнилось, где его сводила судьба с широкогрудым коренастым шофером молоковоза. Стараясь сообразить, к добру или худу переданный привет, спросил:

— И как теперь Павел?

— Образумился, дельным человеком стал. Пока наказание отбывал в исправительно-трудовой колонии, на шофера выучился. Теперь сменщиком у меня. — Исаков вроде бы ни с того ни с сего положил ладонь на плечо стоящего рядом с ним розоволицего мужичка. — А это Виктор Андреич Суржиков, сосед мой. Тоже шоферил…

— Гаишники незаконно у меня права отобрали, — тонким голоском сказал розоволицый.

— Погоди, Андреич, дай мне докончить, — оборвал Исаков. — В общем… Ночью его самосвал в угол моего дома врезался. К слову, дом и машина давно уже в порядке, а Андреич без работы продолжает оставаться.

Бирюков воспользовался паузой:

— С подобными вопросами надо к начальнику ГАИ капитану Филиппенко обращаться.

— Да обращались мы к нему — слушать не хочет. — Исаков откашлялся. — Вот тут Павел Мохов и надоумил. Увидел, как вы утопленницу из озера доставали, и говорит: обращайтесь, дескать, мужики, к начальнику районного угрозыска товарищу Бирюкову. Если он возьмется за это дело, то раскрутит до полной ясности и водительские права Андреичу ГАИ возвернет. Дескать, в данном конкретном случае — так Павел высказался — отсутствует состав преступления, потому как в момент наезда Андреич самосвалом не управлял.

Антон улыбнулся:

— Я ведь, товарищи, не самовольно решаю, за какие дела браться.

— Да дело-то выеденного яйца не стоит, — пробасил Исаков. — Если б Филиппенко не уперся в ту проклятую стопку, которую, на свое несчастье, выпил с родственниками Андреич, то наверняка действительных виновников наезда можно было бы отыскать.

— Нетрезвым за рулем находились? — спросил Суржикова Бирюков.

Суржиков даже приподнялся на цыпочки:

— Не был я за рулем! Истинный бог, не был! Пацаны хотели машину угнать, а рулевое управление у моего ЗИЛа тугое. Силенок не хватило поворот вывернуть, и запахались сморчки в угол дома. Когда ГАИ приехала, пацаны удрать успели. Тут, понятно, все шишки на меня посыпались.

Суржиков погладил ладонью пушок на лысине и стал подробно обсказывать, как это произошло. В среду на той неделе рано утром ему предстоял рейс в Новосибирск. Чтобы не тащиться спозаранку до автохозяйского гаража, он договорился с главным механиком, что оставит машину на ночевку у своего дома. Вечером приехал домой, а там гости: сестра с мужем из Крыма прилетели — десять лет с ними не виделся. Сели за стол, по рюмочке выпили. Когда на дворе окончательно затемнело, пацаны ЗИЛ завели и на соседний дом наехали.

— Почему решили, что непременно подростки хотели угнать машину? — спросил Антон. — Видели их?

— Видеть не видел. Но кому больше машина нужна? — удивился Суржиков. — А гаишники приехали, сунули пробирку мне ко рту: «Ага! Выпивши!» И права забрали.

— Это малолетки нашкодили, — решительно сказал Исаков. — Разве не знаете, как современная молодежь к технике рвется? Далеко за примером ходить не надо. Позапрошлой ночью на нашей Заводской у той же Галины Тюменцевой новенький мотоцикл «Восход» из гаража угнали. Накатались сколько душа просила и за огородами бросили.

— Что-то не слышал я об этом угоне, — сказал Бирюков.

— Галина, по-моему, не сообщала в милицию. Мотоцикл исправен. Всего лишь стекло стоп-сигнала разбили сорванцы да бензин сожгли.

— Кто обнаружил угнанный мотоцикл?

— Сама Тюменцева. Я вчера утром на смену шел. Смотрю, Галина катит вдоль улицы свою технику. Пришлось подмогнуть женщине…

Молча слушавший разговор следователь Лимакин сказал Бирюкову:

— Придется приглашать Тюменцеву в прокуратуру.

— Когда переговоришь с ней, направь ко мне, — попросил Антон.

— Может, вместе побеседуем?..

Бирюков посмотрел на часы:

— Через десять минут у нас оперативка.

— Товарищ начальник… А как же с моей бедой? Поможете ли восстановить справедливость? — чуть не со слезами спросил Суржиков.

— Пока ничего не обещаю, но с Филиппенко поговорю…

В отделе Бирюков появился за минуту до начала оперативного совещания. Когда он вошел к подполковнику Гладышеву, просторный кабинет показался тесным. Антон мельком оглядел присутствующих и понял, что совещание на сей раз будет расширенным.

— Что на озере? — сразу спросил начальник райотдела.

Бирюков стал рассказывать. Как только он упомянул оранжевый батник и джинсы на потерпевшей, скромно притулившийся в уголке на стуле Слава Голубев воскликнул:

— Игнатьич! Вчерашним вечером эта девица, весьма нетрезвая, крутилась возле танцплощадки…

Под левым глазом у Славы темнел лиловый синяк, а на скуле белела нашлепка лейкопластыря. Бирюков улыбнулся:

— Это не она разукрасила тебя?

— Служебное невезение, — с подковыркой вставил щеголеватый начальник ГАИ Филиппенко.

— Не всем же, Гриша, так крупно везет по службе, как тебе, — мигом отпарировал Слава.

Несмотря на серьезность совещания, сотрудники не смогли сдержать смех. В райотделе, пожалуй, не было человека, который бы не знал, как нынешней весной начальник ГАИ торопливо переходил дорогу, поскользнулся и попал под машину «Скорой помощи», после чего с загипсованной ногой больше двух месяцев отлежал в больнице.

— Поведай о своем невезении, — попросил Славу Антон.

Слава быстро пересказал события вчерашнего вечера. Закончил тем, что найденная в кустах туфля была фирмы «Олимпия», коричневого цвета, с левой ноги. Директор Дома культуры трижды объявляла через микрофон, но хозяйка туфли так и не появилась.

— Она, вероятно, и не появится, — сказал Бирюков. — Правая коричневая туфелька «Олимпия» сегодня найдена у озера. Размер ее совпадает с размером ноги потерпевшей. Ты где туфлю оставил?

— У директрисы Дома культуры, — ответил Слава. — Предупредил, чтобы без моего ведома никому не отдавала.

Антон повернулся к начальнику райотдела:

— Товарищ подполковник, пусть Голубев сейчас же отнесет туфлю в прокуратуру Лимакину.

— Действуй, Голубев, — приказал подполковник, а Бирюков вслед уходящему Славе добавил: — И обязательно побывай на том месте, где тебе глаз подбили. Может, какие-либо следы там разглядишь…

Оперативное совещание шло больше часа. Последним обсуждался вопрос о краже из зареченского магазина. Уточняя показания сторожа о том, что преступники перемахнули на мотоцикле через овраг по рельсу, Бирюков спросил начальника ГАИ:

— Могли они, Гриша, такой трюк проделать?

Обиженный недавней колкостью Голубева, Филиппенко высокомерно усмехнулся:

— Насколько мне известно, в нашем районе мастеров такого класса нет.

— А если бы были?.. — настойчиво повторил Антон.

— Если бы да кабы…

Подполковник Гладышев нахмурил седые брови:

— Конкретнее, Григорий Алексеевич…

Высокомерие с лица Филиппенко исчезло.

— Конкретно, товарищ подполковник, по полотну шириной тринадцать сантиметров, да еще ночью, может проехать мотоциклист, имеющий природный талант вождения. По крайней мере мастера спорта звание надо иметь.

— У нас таких мастеров нет?

— Наши «мастера» по дороге толком проехать не могут.

Бирюков снова спросил начальника ГАИ:

— А кто из твоих инспекторов разбирался с автопроисшествием на Заводской? Сегодня ко мне обращались ответчик с потерпевшим. Говорят, автомашину подростки пытались угнать.

— Какие подростки! Водитель Суржиков лыка не вязал. Официальный протокол об этом имеется.

— Он утверждает, что всего одну стопку выпил.

— Другие на его месте, еле ворочая языком, пытаются доказать: «Т-только к-к-кружку п-пива!» — На лице Филиппенко появилось обиженное выражение. — Собственно, с какой стати угрозыск вмешивается в дела ГАИ? Своей работы не хватает?

Антон примиряюще улыбнулся:

— Не обижайся, Гриша, мне надо знать правду.

— Правда у Суржикова на физиономии написана. Будет тебе известно, такие розовые лица бывают только у алкашей. Неужели не понял…

— Внешность, как говорит Слава Голубев, может быть обманчивой.

— Очень вы с Голубевым умные, как я погляжу!..

5. Свинцовая дробина

Невысокого роста, но плотная Галина Тюменцева выглядела старше своих двадцати лет. Лицо румяное, круглое, с чуть вздернутым носом. Копна желтоватых волос. Голубые глаза с сильно накрашенными веками тревожно ускользали от взгляда Бирюкова. Сжимавшие на коленях дамскую сумку руки чуть вздрагивали. На вопрос о мотоцикле она ответила так тихо, что Антону пришлось сказать:

— Говорите громче, Галина Петровна, нас никто не подслушивает.

Тюменцева растерянно огляделась, словно хотела убедиться, действительно ли в кабинете нет посторонних, и повторила:

— Утром вышла из дому — гараж открытый. Заглянула — пусто. Пошла искать и нашла мотоцикл за огородом в конце улицы.

— Почему пошли именно туда, а не в другую сторону? — уточнил Антон.

— Пошла, и все.

— Так не бывает, Галина Петровна, — осуждающе проговорил Бирюков. — Поступки людей обычно логически объяснимы. Видимо, вам кто-то подсказал, что мотоцикл находится за огородом.

— Никто мне не подсказывал, — возразила Тюменцева и нервно щелкнула замком сумки.

— Вы как будто беспокоитесь?

— С чего бы вдруг?..

Всего на одну секунду столкнувшись взглядом с глазами Тюменцевой, Антон сказал:

— По-моему, вы знаете, кто угонял мотоцикл, но боитесь выдать угонщика.

Тюменцева, опустив глаза, открыла сумку и достала из нее сложенный тетрадный листок.

— Вот чего я боюсь…

На листке из ученической тетради в клеточку синей шариковой пастой печатными буквами было написано:

«Галка мотоцыкл твой валяетця за огородами в конце Заводской. Ты здоровая телка прикатишь его без бензина. Вякнешь милиции жалеть горько будишь».

Бирюков перечитал записку несколько раз. Положив листок перед собою на стол, спросил:

— Кого подозреваете?

— Кого-то неграмотного.

— Грамотностью, Галина Петровна, действительно владеет не каждый, а неграмотно написать может всякий. Судя по содержанию записки, сочинил ее кто-то из ваших знакомых.

Тюменцева в натянутой улыбке скривила пухлые губы:

— Не знаю. И вообще, напрасно беспокоитесь. Подавать в суд на угонщиков я не собираюсь.

— У вас нет к ним претензий?

— Нет.

— А если бы мотоцикл не нашелся?

— В петлю бы не полезла.

— Кто передал вам записку?

— На крыльце, под дверью лежала.

— Замок гаража взломали?

— Естественно, — быстро ответила Тюменцева и сразу испугалась: — Ой, нет!.. Замок на земле валялся.

— Значит, его открыли?

— Н-не знаю. Может, я забыла на ночь замкнуть.

Бирюков нахмурился:

— Не надо лукавить, Галина Петровна. Мне вовсе не из праздного любопытства захотелось с вами встретиться. Допустим, на вашем мотоцикле угонщики совершили преступление…

Тюменцева изумленно уставилась на Антона:

— Ой, какая глупость! Это же наверняка мальчишки покатались, пока бензин в бачке был.

— И много его там было, бензина?

— Не знаю, наверное, полный бачок…

— Вы так неуверенно говорите, что придется нам вместе посмотреть ваш мотоцикл. — Антон решительно поднялся из-за стола. — Согласны?..

Тюменцева тоже поднялась:

— Если хотите, пожалуйста.

Дорогой она стала более разговорчивой и откровенной. Задавая вопросы, Бирюков уже на полпути узнал, что работает Галина Петровна мастером-кондитером в кулинарном магазине. Сейчас в очередном отпуске. Была комсомолкой, однако последнее время не стала платить взносы и механически выбыла. Почему перестала платить? Поссорилась с комсомольским секретарем: тот заставлял учиться, а зачем это, если работа кондитера нравится, а лезть в начальство никакого желания нет. Живет одна. Замуж выскочила по дурости. Теперь с мужем развелась. Дом, мотоцикл, обстановка — все ее. «Муженек-то на третий день после свадьбы служить в армию отправился. Два года там прокантовался, пришел на готовенькое да еще и воспитывать начал: не так, мол, жить надо. Собрала ему солдатские вещички — и гуляй, родимый». Заговорив о бывшем муже, Тюменцева вдруг вспомнила:

— Знаете, запасной ключ от гаража остался у Сергея… Может, он мне пакость с мотоциклом сделал?

— Плохой человек? — спросил Антон.

— Для кого, возможно, и хороший, но я ведь с ним крепко поцапалась… — Тюменцева тяжело вздохнула. — Второй день неприятности валятся на мою голову. Вчера мотоцикл, сегодня — подруга утонула.

Антон словно не понял:

— Кто?

— Знакомая моя, Ирина Крыловецкая. В прокуратуре следователь больше часа допытывался: кто она, зачем ко мне приехала, как познакомились… Рассказала все по-честному, а он, зануда, еще в уголовный розыск, к вам, направил. Не доверяет, что ли? Хотите, слово в слово повторю?

— Повторите.

Тюменцева еще раз вздохнула и принялась рассказывать о своих отношениях с Крыловецкой. Познакомились они прошлым летом в санатории «Центросоюз» курорта Белокуриха Алтайского края. Ирина отдыхала по чужой путевке. Была общительная, остроумная и не жадная. Весь сезон не скучали. Знакомство продолжилось после санатория. У Крыловецкой большая квартира чуть не в центре Новосибирска. Тюменцева несколько раз ездила к ней в гости. Жила Ирина одна. Официально числилась замужем, но муж — геолог, намного старше Ирины, мотается по разным экспедициям, дома бывает редко. На прошлой неделе Крыловецкая приехала в райцентр «подышать свежим воздухом». Была вроде как не в себе: много курила, нервничала. Вчера близко к шести вечера ушла на танцы, больше Тюменцева ее не видела.

— Сколько Ирине было лет? — спросил Антон.

— Вчера девятнадцать исполнилось.

— Когда ж она замуж успела выскочить?

— Год назад, когда совершеннолетие подошло.

— Мужа ее видели?

— Только на фотографии. Когда я приезжала, его ни разу дома не было. То в Нарыме, то в Якутии, то в Забайкалье мотается и кучу денег получает. Квартира у них богатейшая! Вся драгоценными камнями завалена. К тому же мама Ирины в торговле работает, любой импорт запросто достает…

— На танцы Крыловецкая трезвой ушла?

— Немножко выпили по случаю дня рождения.

— Рюмку, две? — уточнил Антон.

— Бутылку коньяка и бутылку шампанского, — не задумываясь, ответила Тюменцева и спохватилась: — Не вдвоем, конечно. Муженек бывший приходил с другом…

— Об угоне мотоцикла мужу не говорили?

— Нет. Я ведь только теперь вспомнила, что у Сережки запасной ключ от гаража остался.

— Зачем Сергей приходил?

— А-а… — Тюменцева поморщилась. — Начал, как всегда, нотацию читать. Идейный до тошноты. Я психанула и послала подальше вместе с другом. Без него воспитателей хватает. Ирина тоже вскоре ушла. Я хотела телевизор посмотреть, легла на диван. Пока интересное в программе искала, заснула…

Разговаривая, подошли к шлакоблочному дому со светлыми окнами. Тюменцева открыла калитку. Бирюков следом за хозяйкой вошел в прибранный дворик и по привычке оперативника прежде всего огляделся. Слева стояла металлическая коробка гаража с закрытой на замок дверью. Бетонированная дорожка от калитки упиралась в чисто вымытое деревянное крыльцо. На крыльце белел газетный сверток.

— Сейчас ключ от гаража принесу, — сказала Тюменцева.

Она шагнула к крыльцу, увидела сверток и недоуменно остановилась. Бирюков сразу же заметил на газете крупные буквы, наспех начерченные черным фломастером.

— Гости приходили? — спросил он.

Тюменцева пожала плечами, прочла надпись и с еще большим недоумением стала разворачивать газету. В свертке оказалась коричневая дамская туфля. В отличие от туфельки, найденной следователем Лимакиным на берегу озера, она была с левой ноги.

— Ой!.. — воскликнула Тюменцева. — Иркина «Олимпия»…

Антон взял из ее рук помятый номер «Советской Сибири» за прошедший день. Надпись на газете угрожающе предупреждала: «Ирка, не пей — голову потеряешь! Я поехал домой. Привет!»

Бирюков пригласил понятых.

Осмотр мотоцикла продолжался недолго. На заднем крыле «Восхода» внимание Антона привлекла пустая глазница стоп-сигнала. По краям глазницы торчали острые осколки красного стекла, а в электропатроне с разбитой лампочкой чернел крохотный бугорок. Антон пригляделся, достал из кармана ключ от служебного кабинета и его концом осторожно выколупнул на подставленную ладонь сплющенную свинцовую дробину…

6. По горячим следам

Художественный руководитель районного Дома культуры Михаил Карпович Шпоров от природы был одаренным артистом, но к пятидесяти годам завоевал репутацию человека не от мира сего и стал искать утешения в книгах о выдающихся людях русской сцены.

В этот день Шпорову особенно повезло. Он раздобыл наконец трехтомник воспоминаний о Шаляпине. Михаил Карпович принес первый том на работу и сразу уткнулся в книгу. От приятного занятия оторвала директор Дома культуры. Она вошла в заваленный реквизитом кабинет, поставила перед Шпоровым на стол дамскую туфлю и попросила:

— Михаил Карпович, выслушайте меня внимательно…

— Я весь внимание, — торопливо ответил Шпоров.

— Мне нужно съездить в Новосибирск. Возможно, в мое отсутствие за этой туфелькой кто-то придет. Запомните: без ведома оперуполномоченного угрозыска Голубева туфлю не отдавайте никому! Хорошо меня поняли?

— Прекрасно понял. Простите, а кто должен за ней прийти: мужчина или женщина?

— Пока неизвестно. Может, вообще никто не придет. Кстати, вы Голубева знаете?

— Из милиции?.. Безусловно, знаю. Вячеслав… э-э-э…

— Дмитриевич, — подсказала директор Дома культуры.

— Да, Вячеслав Дмитриевич. Хотя его Славой все зовут…

— Так вот, Михаил Карпович, если у вас спросят туфлю, постарайтесь сразу позвонить Голубеву.

— Сказать, что за туфелькой пришли?

— Нет. Скажите: «Мы очень ждем вас на репетицию».

— Разве у нас сегодня состоится репетиция?

Директор Дома культуры поморщилась:

— Так мы с Голубевым условились. Вы, Михаил Карпович, поняли меня?

Шпоров обиделся:

— Чего ж не понять сущего пустяка? Как только попросят туфельку, немедленно приглашу товарища Голубева на вымышленную репетицию.

— Только сделайте, пожалуйста, это очень осторожно, чтобы тот, кто придет за туфлей, не заметил, что его водят за нос.

— Не беспокойтесь. Уж такую пустяковую роль постараюсь сыграть отменно.

Шпоров предусмотрительно спрятал туфлю в стол, попрощался с директором и как ни в чем не бывало опять уткнулся в книгу. Сколько прошло времени, он потом вспомнить не мог. Во всяком случае, немного, так как Михаил Карпович успел прочитать всего лишь пять-шесть страниц. В дверь постучали. Вошел молодой высокий парень атлетического сложения, одетый в синюю модную рубашку с короткими рукавами и в джинсы.

— Где можно увидеть директора Дома культуры? — спросил он.

— Директор уехала в Новосибирск, — ответил Шпоров. — Простите, вы по какому вопросу?

— Вопрос пустяковый… — Парень замешкался, переступил с ноги на ногу. — Вчера в конце танцев несколько раз объявляли по микрофону о найденной туфле.

— Вчера объявляли?.. Ах, о туфельке! Да, да, объявляли! Сейчас отдам… — Шпоров засуетился. — Только, простите, мне очень срочно надо пригласить на репетицию одного человека. — Достав телефонный справочник, Михаил Карпович раскрыл его на странице, где перечислялись телефоны милиции, и, не зная, по какому номеру звонить, дрогнувшим пальцем набрал 02. — Дежурный? Будьте любезны, пригласите товарища Голубева… На оперативном совещании у начальника? А когда освободится? Не скоро?..

Парень спокойно сел на стул возле стола, посмотрел на встревоженного Шпорова и обаятельно улыбнулся:

— Голубев разрешил мне взять туфлю, а на репетицию он вряд ли придет — совещанию конца не видно.

— Простите… — вконец опешил Михаил Карпович. — То есть каким образом разрешил, как?..

— Ну, как разрешают… — Парень иронично усмехнулся. — Голубев сказал: «Зайди к директрисе Дома культуры и возьми».

— Какие подтверждения у вас на этот счет имеются?

— Моей сестры эта туфля. Она коричневая, фирмы «Олимпия», с левой ноги, размер тридцать шестой… Еще что?.. Каблук длинный, тонкий…

Шпоров неуверенно достал из стола туфлю и стал ее рассматривать, словно впервые увидел необычный сувенир. Приметы, названные парнем, совпадали. Стараясь выиграть время для размышлений, Михаил Карпович поинтересовался:

— Как же ваша сестрица потеряла туфельку?

Парень насупился:

— Пьет она у нас. — И, указав пальцем на лежащую перед Шпоровым книгу, спросил: — О Федоре Ивановиче читаете? Вот человечище был!

— Да, да! Величайший певец, природная одаренность. В наше время…

— Техника в наше время выручает, — перебил парень. — Если бы Шаляпину дать микрофон… Собственно, Шаляпин и без микрофона заставлял люстры дрожать. Надо отметить, что раньше не только певцы, но и вообще все артисты талантливее были. А возьмите режиссеров: Станиславский, Мейерхольд, Немирович-Данченко… О Немировиче есть прекрасная книга из серии «Жизнь в искусстве». Читали?..

Глаза Шпорова загорелись:

— К сожалению, не читал. Теперь нелегко купить интересную книгу.

— Хотите — подарю.

— То есть как… Я могу заплатить…

— Деньги — ерунда, — махнул рукой парень и мгновенно сменил тему разговора. — Не отдадите, значит, туфлю?

Шпорова осенило:

— Вы расписочку напишите, что забрали туфельку с разрешения товарища Голубева.

Парень вытащил из нагрудного кармана фломастер.

— Бумаги не найдется?

Шпоров переложил на столе скопившиеся за последние дни газеты. Обнаружив под ними несколько чистых листков, протянул парню:

— Пожалуйста. Укажите фамилию, имя, отчество, где живете. И обязательно распишитесь.

Парень понятливо кивнул. Он быстро настрочил текст и передал листок Михаилу Карповичу. Тот начал было читать, но парень, бесцеремонно взяв со стола газету, отвлек его:

— Можно туфлю завернуть?

— Да-да, пожалуйста…

Пообещав к вечеру занести книгу о Немировиче-Данченко, парень попрощался. Шпоров снова увлекся чтением, но не успел осилить и полстраницы, как в кабинет заглянул Слава Голубев:

— Привет, Михаил Карпыч! Где начальница?

— В Новосибирске… — рассеянно ответил худрук. — Простите, вам, наверное, дежурный передал?..

— Какой дежурный? Что передал? — не понял Слава. — Мне у директрисы туфлю одну надо забрать.

Шпоров с испугом уставился на заклеенную пластырем скулу Голубева.

— Простите, Вячеслав… э-э-э… Дмитриевич, я только что отдал туфельку брату.

Голубев ошарашенно сел на стул.

— Какому брату?

— Которому вы разрешили. Вот расписочка…

Слава торопливо прочитал:

«Мной, Цветковым Василием Анатольевичем, временно проживающим в г. Новосибирске, по разрешению тов. Голубева получена в районном Доме культуры дамская туфля с левой ноги, принадлежащая моей сестре».

Ниже стояла незамысловатая ученическая роспись.

— Как он выглядит, этот братишка? — быстро спросил Слава.

— Приятный юноша, в летней рубашке и джинсах.

— Детали, Михаил Карпович!..

Худрук не понял, что дал маху, и заволновался:

— Рубашка… э-э-э… синяя, с планочкой, два кармашка. На левом — этикетка «Вранглер»…

— Может, «Рэнглер»? — уточнил Слава.

— Правильно, «Рэнглер». Э-э-это молодежь ее «Вранглером» называет, поскольку английское написание…

— Лицо запомнили?

— Лицо выразительное, волевое и в то же время мягкое… Чем-то похожее на лицо Грега Бонама. Знаете, конечно, английского певца…

— Нет, конечно, не знаю, — раздраженно сказал Слава. — У вас есть фотография этого Грега?

— Она всюду на конвертах с дисками его записей. Фирма «Мелодия» недавно выпустила… В любом киоске…

Из Дома культуры Голубев ушел с таким чувством, которое образно выражается пословицей: близок локоть, да не укусишь. Ведь стоило минутой раньше забежать к худруку, и сейчас уже состоялась бы беседа с парнем, шутя облапошившим доверчивого Шпорова. Не надо было иметь семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что произошел один из неприятнейших в розыскной работе ляпсусов, когда минутное опоздание приводит к многодневному изнурительному труду по раскрытию преступления.

От досады Голубев, казалось, перестал соображать. Он направился было в прокуратуру, но вовремя спохватился, что без туфли там совершенно нечего делать. Слава пощупал ноющую под лейкопластырем скулу, резко повернулся и зашагал к танцплощадке.

Днем на берегу реки было тихо. Слава нашел то место, где вчерашним вечером по нелепой беспечности заработал себе фонарь под глазом, и старательно стал обследовать измятую траву. Дотошно осмотрел каждый сантиметр небольшой полянки среди кустов. Результатом явились два коротких окурка «Мальборо» и едва надкуренная сигарета «Космос», придавленная, похоже, подошвой ботинка или туфли. Слава пристально обследовал петляющую в кустах узкую тропу, но и там, кроме нескольких вмятин от дамского каблучка, ничего примечательного не оказалось.

Голубев поднялся на примостовую насыпь. За насыпью сияло озеро, из прибрежных кувшинок которого утром подняли труп. Слава посмотрел на ветхий пожарный настил, где, судя по всему, ночью разыгралась таинственная пока трагедия. Затем прошел к мосту, облокотился на широкие деревянные перила и тоскливо стал рассматривать светлое здание железнодорожного вокзала, расположенного неподалеку от моста на противоположном берегу реки.

Коротко гуднув сиреной, в сторону Новосибирска покатила электричка. Голубев вдруг подумал, что в одном из вагонов спокойненько посиживает парень, так блистательно унесший у него из-под носа туфельку. На душе стало еще муторнее. «Надо было после Дома культуры сразу на вокзал топать, а не окурки на берегу разыскивать, — мысленно ругнул себя Слава. — Сейчас бы уже мог перехватить «Грега Бонама» и познакомиться с ним». Внезапно вспомнилось, что на вокзале есть киоск Союзпечати, где продаются грампластинки. И тотчас до зарезу захотелось увидеть портрет английского певца, о существовании которого час назад даже не подозревал.

На пустующем перроне полнолицая чернявая мороженщица скучала у своего лотка. Слава на всякий случай поинтересовался, не видела ли она молодого парня в синей импортной рубахе с короткими рукавами и в джинсах. Мороженщица равнодушно зевнула:

— Нет, золотце, не видела.

Голубев вошел в зал ожидания. Лысый киоскер-пенсионер Союзпечати от безделья читал газету. Слава остановился у витрины с разноцветными конвертами грампластинок. На одном из них выделялась крупная желтая надпись «Грег Бонам». С небольшой цветной фотографии улыбался симпатичный молодой человек в расстегнутой кофте. Из-под кофты выступал отложной ворот рубахи. В продолговатом смуглом лице не было ничего вызывающе броского. Даже волосы — в отличие от большинства молодежных кумиров — не свисали на плечи сосульками, а пушисто кудрявились.

— Дедусь, — обратился к киоскеру Голубев, — продайте один экземплярчик… Грега Бонама.

Старичок отложил газету, вытащил из-под прилавка конверт с пластинкой и поднял глаза на Голубева. Увидев под глазом у Славы расплывшийся синячище, он словно обрадовался. Лукаво прищурясь, щелкнул себя по горлу:

— Винболом или боксом увлекаетесь?

— Стойку на бровях отрабатываю, — с самым серьезным видом сказал Слава и ткнул пальцем в портрет английского певца. — Дедусь, этот артист сегодня не был здесь, на вокзале?

Киоскер весело подмигнул:

— Утречком на перроне с Аллой Пугачевой целовался.

— Я, дедушка, в уголовном розыске работаю. — Голубев показал удостоверение. — Ищу похожего на этого артиста парня. Посмотрите внимательно: не появлялся ли он сегодня здесь?

Старичок долго приглядывался к портрету Грега Бонама и наконец вспомнил, что примерно полчаса назад у киоска вроде бы маячил похожий парень. Только годами помоложе и не в кофте, а, кажется, в синей рубахе.

— Что-нибудь купил у вас? — спросил Слава.

— Нет, просто постоял, поглазел и ушел.

— Не в электричке ли он уехал?

— Мог и уехать. Пассажиров немножко было, и, честно сказать, больше этого паренька я не видел.

Настроение у Голубева окончательно упало. С купленной пластинкой Грега Бонама он поплелся к райотделу.

В дежурной части новостей не было. Антон Бирюков отсутствовал. Слава открыл свой кабинет, уселся за стол. Не зная от расстройства, чем заняться, вытащил из стола ножницы и стал вырезать из плотного конверта фотографию английского певца. Вырезав, подровнял края, порассматривал, вздохнул и сунул в записную книжку. Долго сидеть без дела, да еще в одиночестве, Слава не мог, решил заглянуть к эксперту-криминалисту Семенову.

Обычно мрачноватый криминалист на сей раз бодренько насвистывал незатейливый мотивчик. Причиной его приподнятого настроения, как узнал Голубев, явились пригодные для идентификации отпечатки двух больших пальцев, снятые на дактилопленку с лицевой стороны разорванной фотографии «Дикой кошки». Семенов даже продемонстрировал Голубеву на небольшом квадратике бумаги, каким образом была разорвана фотография. Слава поздравил эксперта с успехом и стал рассказывать ему о своей неудаче.

Разговор перебил телефонный звонок. Семенов ответил и сразу сказал Голубеву:

— Беги в дежурную часть, Бирюков тебя разыскивает.

В дежурке Слава схватил лежащую на столе трубку и начал было жаловаться Бирюкову на невезение, однако тот не дал договорить:

— Туфля у меня. Кроме того, отыскался мотоцикл, на котором совершена кража из зареченского магазина…

— Как у тебя?! Где отыскался?!

— Звоню из дома хозяйки этого мотоцикла. Фамилия ее Тюменцева. Она сейчас во дворе разговаривает с понятыми. — Бирюков, похоже, сильно спешил. — Слушай, Слава, пока я здесь завершаю формальности, срочно созвонись с больницей и всеми здравпунктами в райцентре. Сторож, оказывается, все-таки выстрелил по мотоциклистам и, вероятно, всыпал заднему в спину. Срочно предупреди всех медиков! Хозяйка идет в дом — работай, Слава…

Обзвонить медицинские учреждения, куда предположительно мог обратиться за помощью раненый преступник, было пустяковым делом. Застрял Слава лишь на железнодорожной амбулатории, единственный телефон которой упорно показывал «занято». Раз за разом набирая один и тот же номер. Голубев нетерпеливо поглядывал на часы.

Через четверть часа терпение лопнуло. Прикинув, что быстрее, пожалуй, съездить в амбулаторию, чем неизвестно сколько крутить телефонный диск, Слава выскочил к автобусной остановке. Здесь опять началось невезение. Пассажирские автобусы курсировали в райцентре, можно сказать, по наитию, и Голубеву пришлось проторчать на остановке больше двадцати минут. Затем столько же времени автобус простоял перед полосатым, подмигивающим красным глазом шлагбаумом у железнодорожного переезда, пока проходили встречные электровозы с длинными-предлинными составами грузовых вагонов.

Пахнущий лекарствами вестибюль амбулатории, когда Голубев наконец заявился туда, пустовал. Слава прежде всего поискал взглядом кабинет главного врача, где, по справочнику, находился телефон. Из приоткрытой двери с табличкой «Перевязочная» слышались возбужденные женские голоса. Голубев почувствовал внезапную тревогу и зашел в перевязочную.

…Слушая сбивчивый рассказ молоденькой медсестры, у которой от пережитого заметно дрожали руки, Слава проклинал в душе невезучий сегодняшний день. Буквально час назад главный врач амбулатории уехал на вызов к больному, а медсестра стала прибирать в его кабинете. Неожиданно в кабинет вошел невысокий парень в черной рубахе навыпуск, улыбнулся и попросил «посмотреть спину». Не подозревая подвоха, медсестра предложила снять рубаху, а когда увидела три ранки с большими пятнами воспалительных покраснений, испугалась. Она хотела вызвать по телефону «Скорую помощь», чтобы отправить пациента в хирургическое отделение районной больницы, но парень выхватил из кармана пистолет и угрожающе приказал: «Сейчас же положь трубку на стол!» После этого закрыл на защелку английского замка дверь, усмехнулся: «Ну-ка, сестричка, выколупни мне дробины из спины». Медсестра робко заикнулась, что для такой операции надо, мол, сделать обезболивающий укол, а у нее нет шприца и необходимого лекарства. Парень снова погрозил пистолетом, опять усмехнулся: «Колупай так — я терпеливый». И правда, пока медсестра скальпелем и пинцетом удаляла из-под кожи свинцовые дробины, он ни разу не вскрикнул, только скрежетал зубами. Потом осушил одним глотком из мензурки оставшийся спирт, которым медсестра обрабатывала ранки, собрал извлеченные из спины дробины, еще раз погрозил пистолетом и спокойно ушел из амбулатории…

Голубев попытался выяснить у медсестры характерные приметы столь необычного пациента, но та с испугу запомнила лишь на правом предплечье парня расхожую среди уголовников татуировку «Года идут, а счастья нет».

Вот с такими довольно скромными сведениями Слава вернулся в райотдел.

В кабинете эксперта-криминалиста Антон Бирюков и следователь Лимакин рассматривали надпись на разорванной фотографии «Дикой кошки». Едва Голубев появился в дверях, оба вопросительно уставились на него.

— Полдня, как ищейка, по горячим следам пробегал, — обреченным голосом сказал Слава. Он опустился на стул и принялся рассказывать о своем невезении. Когда закончил невеселое повествование, передал Бирюкову расписку Василия Анатольевича Цветкова, временно проживающего в Новосибирске, о получении в районном Доме культуры дамской туфли с левой ноги. Тяжело вздохнул: — Вот, единственный «документ» выбегал. По-моему, этот Цветков вполне мог назваться Иваном Сидоровичем Петровым, постоянно проживающим в Рио-де-Жанейро…

Бирюков прочитал «расписку», передал ее следователю и спросил:

— Не тот ли это Васек, которому «Дикая кошка» подарила свое фото?

— Может, под «Васька» кто-то сработал, — высказал предположение следователь.

Голубев пробежал взглядом надпись на фотографии, повернулся к Бирюкову:

— Игнатьич, вчера я узнал такую штуку… Говорят, на Заводскую, к какой-то тете Марусе Данильчуковой приехал племянник-студент. Зовут Васьком. Не поинтересоваться ли нам этим племянничком, а?..

— На Заводскую? — переспросил Антон и сразу посмотрел на следователя. — Слушай, Петя, похоже, к этой улице все концы ведут…

— Точно! — подхватил Лимакин. — Мотоцикл у Тюменцевой угнали, Крыловецкая у нее жила, туфельку, унесенную из Дома культуры, Галине Петровне на крылечко подложили…

— Какой мотоцикл? Какая Крыловецкая? — не понял Голубев.

Бирюков коротко рассказал о сути дела и заключил:

— Срочно, Слава, займись тети Марусиным племянником, а я тем временем повстречаюсь с бывшим мужем Тюменцевой. Он на гормолзаводе шофером работает.

7. Друзья по несчастью

На просторную асфальтированную территорию гормолзавода один за другим въезжали тяжелые молоковозы. Опростав у приемного цеха свои вместительные утробы, машины сразу отправлялись в новые рейсы.

Антон Бирюков улучил удобную минуту, пока очередной молоковоз пристраивался под разгрузку, подошел к молоденькой приемщице в белом халате и спросил о шофере Тюменцеве. Девушка прежде, чем ответить, посмотрела на миниатюрные часики с новым лакированным ремешком:

— Тюменцев будет в ночную смену.

— Домашний адрес его не знаете?

— Не знаю. — Девушка опять полюбовалась часами, и Антон догадался, что в них вложена первая самостоятельная зарплата. — Через десять минут подъедет напарник Тюменцева. Он наверняка скажет адрес Сергея.

Бирюков улыбнулся:

— У вас такая точность, до минут?

— У нас график — закон, — с очень серьезным видом ответила приемщица.

Напарник Тюменцева опередил «закон» почти наполовину. Из распахнувшейся дверцы молоковоза высунулся коренастый парень и задним ходом стал устанавливать машину к приемному патрубку. Антон пригляделся. Вначале вспомнил, что видел этого парня у озера, когда поднимали труп, а затем уже память подсказала, что это как раз и есть тот Павел Мохов, привет от которого передавал шофер Исаков, хлопотавший за своего соседа Суржикова насчет водительских прав. Бирюков подождал, пока Мохов соединил сливной шланг молоковоза с приемным патрубком, подошел к нему и поздоровался.

— З-здравствуйте, — вроде бы растерялся Павел, но тут же досадливо махнул рукой. — Вот дурная привычка! Столько лет пролетело, а при встрече с угрозыском сердце екает.

— Не забыл еще?

— Такое не забывается.

— Лет шесть, кажется, чудил?

Мохов помял в руках белую ветошь, которой обтирал фланец шланга перед присоединением к патрубку, усмехнулся:

— Шесть с половиной отсидел в два приема, а дурью маялся больше семи. Будь она проклята, шальная жизнь.

Вакуумная установка быстро проглотила содержимое молоковоза, угрожающе засипела. Юная приемщица мигом выключила рубильник и генеральским тоном приказала:

— Павел! Отъезжай!

— Один момент, — извинился перед Бирюковым Мохов. Уступив место очередной машине, он отъехал в сторону, распахнул дверцу кабины и стал закуривать. Когда Бирюков подошел к нему, спросил: — Наверное, по поводу Суржикова?..

Антон чуть помолчал:

— Не только.

— Да?.. — Мохов глубоко затянулся сигаретой. — Что касается других поводов, не знаю, но Суржиков не виноват в наезде на дом Исакова. Потому и я посоветовал к вам обратиться. Тут в общем… Филиппенко на Виктора Андреича ополчился. Физиономия ему показалась подозрительной, а у Суржикова лицо всегда красное, будто свеклой натертое.

— Тебе, вероятно, известно, что работники ГАИ не только по цвету лица трезвость определяют…

— Ну, запашок у Андреича, скрывать нечего, имелся. Тут никуда не попрешь. Но ведь надо по-человечески разбираться. Разве шофер с двадцатилетним стажем, если нормально держится на ногах, в угол дома заедет?

— Тебе откуда известно, что Суржиков нормально держался на ногах? — спросил Антон.

— Видел всю комедию, когда инспектора ГАИ разбираться приехали. Со смены как раз домой шел.

— В какое время это случилось?

— В двенадцатом часу ночи. В одиннадцать я Сергею Тюменцеву молоковоз передал. Минут двадцать автобуса на остановке дожидался, потом примерно столько же ехал. Вот, считайте сами…

— Кто же, по-твоему, это сделал?

— Недоростки малолетние. — Мохов стряхнул с сигареты пепел. — У меня у самого на днях чуть не случилось подобное. Остановился в сумерках у дома, чтобы перекусить. Минут через пятнадцать выхожу — пацан с соседней улицы в замке зажигания проволокой ковыряет. Надрал ему уши — на том дело кончилось. А если бы я по оплошности ключ в замке зажигания оставил? Тоже бы сопляк в первый же угол въехал.

— Чей подросток?

— С соседней улицы, говорю, с Заводской. Борька Муранкин. Мать его на вокзале мороженое продает, крикливая женщина.

— Ты на Садовой, что ли, живешь?

— Ну… В мамашином доме пока обитаю.

— Не женился?

— Не-е… С кем попало не хочу судьбу связывать, а порядочные от меня шарахаются после колонии. Теперь мне долго придется авторитет зарабатывать.

— Тюменцева адрес знаешь?

— Угу. К родителям Серега от Галки перебрался. Наверное, по поводу угона мотоцикла им заинтересовались?

— Ты догадлив.

— Опыт общения с угрозыском подсказывает. — Мохов покосился на сиденье рядом с собой. — Садитесь, подвезу до Сергея. Мне все равно в ту сторону ехать.

Бирюков поднялся в кабину. Молоковоз рыкнул мотором, миновал заводские ворота и покатил по райцентру. Мохов выбросил в открытое окно сигаретный окурок. Недолго помолчав, заговорил:

— Про угон мотоцикла у Галки Тюменцевой мне Исаков рассказывал сегодня у озера, когда там доставали труп фартовой молодки…

— Не знаешь ее?

— Не-е, не знаю. Сергей Тюменцев, железно скажу, не виноват в угоне Галкиного мотоцикла. Это малолетки развлекаются. Схватят, дураки, срок — слезы лить будут…

— Первое наказание ты, кажется, за угоны мотоциклов отбывал? — вспоминая прошлые грешки Мохова, спросил Бирюков.

— По совокупности. Вдобавок к угонам детали откручивал. Хотел «Урал» по частям собрать. Фару да карбюратор только и успел в заначке припрятать.

— Любопытна логика несовершеннолетних угонщиков… — начал Антон, но Мохов не дал ему договорить:

— На арапа все делается, без логики. Помню первый свой угон. Сидели ночью на лавочке. Десятый раз старые анекдоты пересказали, а спать не хочется — днем выспались. Кто-то из пацанов вякнул: «На мото бы покататься?» — «В чем дело?.. — говорю. — Кругом гаражи, хозяева дрыхнут». — «Слабо, Пашк!» — «Бутылку ставишь?» — «Ставлю!» Ударили по рукам и… на соседском мотоцикле весь бензин, что в бачке был, прокатали. А выигранная по спору бутылка водки в ту пору мне была нужна как собаке пятая нога. От одной рюмки целый день тошнило…

Бирюкову не хотелось касаться прошлого Мохова, но Павел сам начал. Видно, сидела в нем боль за некогда совершенное преступление, и некому было ее излить. А Бирюков все знал, и это побуждало Павла к откровенности.

— Многое, конечно, от подстрекателя зависит, — продолжал Мохов. — В мое время табунил Пшендя — мелкий щипач, выдававший себя за урку. У таких, как Пшендя, подлый закон: сам замаран — другого замарай. Потом тверди недоростку, пугай его: назад дороги нет — заметут, жить хочешь — держись за меня, сопляк, одна у нас теперь дорожка… Ну и лопухи, конечно, верят гадам, пятки им лижут…

Еще и потому, может быть, вспомнил Павел Мохов свое безрассудное и горькое прошлое, что теперь-то мог гордиться собой. Бирюков не перебивал, чувствовал — надо человеку выговориться. Не столь часто, к сожалению, приходится работникам милиции вот так — уже на равных — беседовать с бывшими их подопечными. Лишь после того, как Мохов, тяжело вздохнув, замолчал, Антон спросил:

— А куда подевался этот Пшендя?

— Водкой, паразит, захлебнулся.

Такой вопрос Антон задал не случайно. Павел натолкнул: довольно часто на первое преступление сбивает подростков опытный уголовник. Поэтому и «вдохновителем» угона мотоцикла у Тюменцевой мог быть кто-то постарше. Бирюков попробовал выяснить взаимоотношения Сергея Тюменцева с бывшей женой, но Мохов демонстративно уклонился от ответа:

— В семейном деле Серега пусть сам исповедуется. — И затормозил у домика с расписными наличниками. — Вот как раз его резиденция…

Бирюков открыл скрипнувшую калитку и вошел в просторную ограду, похожую на оранжерейный цветник. На скрип калитки из-за угла небольшой веранды выбежала лохматая болонка, залилась звонким беззлобным лаем. В ту же минуту показался обнаженный по пояс загорелый парень в спортивных брюках.

— Чапа, не пустозвонь! — прикрикнул он.

Собачка послушно умолкла. Бирюков назвал свою должность и спросил:

— Вы Сергей Тюменцев?

— Да, — спокойно ответил парень. На его лице при этом не появилось ни малейшего оттенка удивления, как будто он давно ждал сотрудника уголовного розыска. — Проходите в тень, там прохладней. — И, пошаркивая спадающими шлепанцами, направился за веранду.

В тени навеса стояла старая тахта. На ней обложкой кверху лежал развернутый учебник физики за десятый класс, а рядом — школьная тетрадка с заложенным в нее карандашом.

— Садитесь, — показывая на тахту, предложил Тюменцев и сам пристроился на краешек.

Бирюков сел. Стараясь исподволь подойти к интересующей его теме, показал на книгу:

— Занимаетесь?

— Нынче хочу в автодорожный институт на заочное поступить. Надо учиться, пока годы молодые да память свежая.

Тюменцев ладонью поправил волнистые русые волосы. Он производил впечатление уравновешенного человека, чуточку ироничного. В отличие от некоторых «обиженных» мужей не стремился поливать свою бывшую жену грязью. Напротив, даже в чем-то сочувствовал ей, старался основную вину в неудавшейся семейной жизни взять на себя. А жизнь эта, по словам Тюменцева, и не могла состояться.

За месяц до призыва в армию Сергей познакомился на танцах с Галиной, и сразу — заявление в загс. Кое-как дождались регистрации, отгуляли свадьбу, и он уехал на два года служить. Когда вернулся со службы, не узнал Галину — так она изменилась. Каждую субботу к ней приходили подруги из общепита с мужьями. Играли допоздна в карты. Ну а где карты, там и выпивка. Сам Тюменцев в этих развлечениях не участвовал: и презирал такой отдых, и работа не позволяла — с похмельной головой до аварии один шаг…

— Обычно при разводах какая-то причина бывает, — с намеком сказал Бирюков.

— С Галиной рано или поздно мы все равно бы разошлись. Между нами ничего общего нет: ее к роскоши тянет, а мне роскошь — до лампочки. Загорелось ей «Жигули» купить. Спрашиваю: «Зачем нам машина? Хватит мотоцикла». — «На мотоцикле ездить уже не престижно», — отвечает. «Да разве в этом престиж заключается?» — «А в чем? Надо мной подруги хихикают за то, что машины нет». — «Да кто они, твои подруги? Обывательницы районного пошиба». — «Дурак идейный!»… Вот поговорили, называется…

— После этого вы и ушли?

— Нет… Ушел, можно сказать, по своей вине: невпопад обидное Галине ляпнул. На прошлой неделе, значит, прихожу домой после ночной смены уставший, как черт. Смотрю, на диван-кровати в зале парочка спит. Тихонько спрашиваю Галину: «Кто такие?» — «Подруга, которая мне импортные вещи достает, из Новосибирска приехала отдохнуть с мужем». Сразу-то я поверил, но, когда пригляделся, вижу, что этому «муженьку» — и «подруге» тоже — лет семнадцать… Злость меня взяла, говорю: «Ты что, дом свиданий организовала?» Ну тут Галина и спустила на меня всех собак, аж «муж с женой» проснулись. Попробовал скандал на тормоза перевести — еще сильнее по кочкам понесла, бельишко мое из шифоньера вышвырнула. Собрал я вгорячах, что под руки подвернулось, сунул в солдатский рюкзак, и прощай, золотая рыбка.

— Что за гости у Галины ночевали? — спросил Бирюков.

— Кто их знает. Парня того больше не видел.

— А женщину?

— Да какая там женщина. — Тюменцев небрежно махнул рукой. — Размалеванная косметикой девица. Как Пашка Мохов о ней сказал: «Молодка, ловящая фарт».

Антон, стараясь не показать вида, сосредоточился:

— Значит, вы с Моховым вчера были у Галины?

— Был, с Пашкой… Когда вещички собирал, ключ от гаража в кармане остался. Ну а зачем он мне? Решил отнести. Мохова за компанию позвал, чтобы соседки языки не чесали, дескать, похаживает Сергей к бывшей женушке…

Бирюков посмотрел Тюменцеву в глаза:

— Так вот, Сергей, Галина говорит, что ключ от гаража вы ей не отдавали.

— Почему не отдавал? — удивился Тюменцев. — При Мохове и при той размалеванной девице лично в руки Галине отдал. Правда, Галина была заметно выпивши, может, забыла. — И сразу спросил: — Вы насчет угона мотоцикла?

— Хочу выяснить…

— Позапрошлую ночь ключ у меня был, — с прежней непосредственностью сказал Тюменцев.

— А не у вашего друга?

— У какого?

— Скажем, у Мохова.

— Зачем Пашке ключ? Пашка в ту ночь работал. Утром его сменил Исаков, а последнюю ночную смену крутил баранку я. Вот отоспался немного да за физику сел… — На лице Тюменцева появилось такое выражение, словно его осенила внезапная догадка. — Думаете, Мохов опять за старое взялся? Нет! Пашка теперь совсем другим стал. Честное слово!

— Давно с ним знакомы?

— Мы — друзья по несчастью. Когда Пашку первый раз судили, я тоже чуть было за компанию не загремел. На угнанном мотоцикле разок прокатился. — Тюменцев смущенно опустил глаза и вдруг стал оправдываться: — Нет, честное комсомольское, ключ Галине при свидетелях отдавал!

— Куда она его положила? — быстро спросил Антон.

Тюменцев показал на левую сторону груди:

— Вот тут у Галины на зеленой трикотажной кофточке карманчик есть. Она туда ключ сунула.

— Но почему, Сергей, вы целую неделю держали ключ у себя и только вчера надумали отдать?

— Забыл про него. А вчера в конце дня Мохов зашел, говорит, что на пересменке Исаков рассказывал — у Галины, мол, «Восход» угоняли. Тут я и вспомнил. Думаю, надо отдать ключ, а то, чего доброго, еще на меня согрешат. Сразу и пошли с Пашкой к Галине. Пришли, а там коньяк с шампанским на столе, сидят с подружкой попивают. Нам налили, дескать, выпейте за день рождения подружки. Иркой Галина ее называла. Мохов, не стану утаивать, выпил, а я отказался — мне ж Исакова надо было в ночную смену менять, да и вообще я выпивку не признаю. Галина начала хамить. Чтобы не нарваться на неприятность, я отдал ключ, и мы с Пашкой потопали…

Бирюков выяснил, что Тюменцев с Моховым пробыли у Галины минут тридцать. Когда они вошли в дом, Галина кого-то убеждала по телефону: «Нету ее у меня, нету! И не было никогда… Нет, не было!» Положив трубку, обеспокоенно сказала Ирине: «Он, кажется, все-таки с семичасовой электричкой прикатит». — «Обалдел идиот!» — проговорила Ирина и щелкнула зажигалкой. Курила она сигарету за сигаретой. На среднем пальце правой руки у нее сверкал перстень, а на безымянном левой — золотое кольцо с вензелем-печаткой. Сам Тюменцев в подобных побрякушках не разбирается, но, по мнению Мохова, такой перстенек стоит не меньше трех тысяч, а печатка — рублей двести пятьдесят.

«Ни того, ни другого на пальцах мертвой Ирины не было», — отметил про себя Бирюков и, поднимаясь с тахты, сказал:

— Что ж, Сергей… Спасибо за информацию.

— Не за что.

Тюменцев легонько оттолкнул ногою ласкающуюся к нему болонку и проводил Бирюкова до калитки.

8. Племянник тети Маруси

Получив от Антона задание заняться тети Марусиным племянником, Слава Голубев первым делом забежал в паспортный стол, чтобы узнать адрес Данильчуковой. На улице Заводской была прописана пенсионерка Данильчук Мария Захаровна. К ней и направился Слава, заранее настроясь на неуспех.

Пенсионерка оказалась еще довольно крепкой словоохотливой женщиной с загрубевшими, в трещинах, руками, которые она во время разговора стеснительно прятала под фартук. Благодаря общительному характеру Слава быстро нашел с Марией Захаровной общий язык и поначалу даже не поверил во внезапно свалившуюся на него удачу: Василий Анатольевич Цветков доводился Марии Захаровне родным племянником — сыном младшего брата. Было этому Василию Анатольевичу от роду семнадцать лет. Родители его живут в Новокузнецке, а сам Вася, закончив нынешней весной школу, приехал поступать в Новосибирский институт связи, но, поскольку приемные экзамены там начнутся только в августе, надумал погостить у тети. Явился к ней как гром с ясного неба на прошлой неделе и целыми днями пропадал на речке. Ночевал на сеновале — летом в избе спать душно.

Мария Захаровна подтвердила, что одет Вася в синюю рубаху с короткими рукавами и в «тесные заграничные штаны». Никаких вещей с собой не привез, «в чем есть, в том и приехал».

— А где сейчас Вася? — спросил Голубев.

— Домой чего-то надумал поехать, — ответила Мария Захаровна. — Я сегодня с утра пораньше в мастерскую-бытовку отправилась, пылесос из починки взять. Подошла к озеру, а там народу тьма-тьмущая. Утопленницу молоденькую из воды вытащили. Ну, пока там потолклась, затем пылесос получила, в хозмаг зашла мыла купить. Прихожу домой — дом на замке. Ключ в летней кухне, где мы всегда его оставляем. Открыла — на столе записка от Васи. Вот…

Мария Захаровна взяла с буфета розовую бумажную салфетку и подала ее Голубеву. «Тетя Маруся, я поехал домой», — прочитал Слава написанное черным фломастером. Вспомнив расписку, оставленную худруку Шпорову, он вытащил фотоснимок Грега Бонама.

— Тетя Маруся, на этого парня Вася похож?

Мария Захаровна прищурилась:

— Волосы похожи, а лицо у Васи моложавей. И рубаха совсем другая.

— Фотографии его нет?

— Нет, фотографии нету, — спокойно ответила Мария Захаровна и вдруг встревожилась: — Разве случилось с Васей что?

— Одного нехорошего человека ищем. Предполагается, что Вася знает его, — уклончиво ответил Голубев.

— Господи-боженька! В нашем роду никто с плохими людьми не связывался.

— Несовершеннолетние, бывает иногда, по неопытности знакомятся с кем попало.

— Так-то оно так. Только, по моему соображению, у Васи и знакомых здесь, в райцентре, никого не было. Он в первый раз сюда приезжал.

— А с соседкой вашей, Галиной Тюменцевой, Вася разве не знаком?

— Что ты, миленький!.. Галина — разведенная с мужем женщина, а Вася — совсем мальчишка.

— Мария Захаровна, вспомните, пожалуйста, как узнали, что Вася в Новосибирский институт поступает, почему он неожиданно надумал к вам приехать…

Мария Захаровна шевельнула под фартуком пальцами и принялась неторопливо размышлять вслух. О том, что племянник уехал из Новокузнецка поступать в Новосибирский институт связи, ей сообщил полмесяца назад брат. Васин отец. Он вызвал ее на телефонный разговор, сказал адрес института и попросил съездить туда, чтобы узнать, как Вася устроился с общежитием. На следующий же день после разговора с братом Мария Захаровна набрала в огороде корзиночку свежей клубники, чтоб не с пустыми руками явиться к племяннику, и на утренней электричке отправилась в Новосибирск. В приемной комиссии института ей сказали, что Василий Цветков поселился в общежитии рядом с институтом, по улице Нижегородской, 23. Какая-то девушка, видать, из студенток, проводила Марию Захаровну в это общежитие и помогла найти комнату, куда поселили Васю, однако на месте его не оказалось. Товарищ, живущий с ним, сказал, что Вася «поехал учить на пляж». Вернется поздно вечером.

Пообедав в студенческой столовой, Мария Захаровна прождала племянника весь день и, когда до отхода последней электрички в райцентр остался всего час, побрела с корзиночкой клубники на железнодорожный вокзал Новосибирск-Южный. На полпути неожиданно встретила Галину Тюменцеву. Оказывается, Галина приехала к подруге, которая живет близко от института, на улице Гурьевской. Узнав, что Мария Захаровна с расстройства не сообразила оставить в комнате племянника клубнику, охотно взяла корзиночку, записала адрес и фамилию Васи, чтобы завтра утром передать ему подарок от тети.

— Получается, с Тюменцевой Вася все-таки был знаком? — спросил Голубев.

Мария Захаровна помедлила с ответом:

— Нет. Галина, как вернулась из Новосибирска, сказала, что сама она не смогла забежать в общежитие и оставила ягоды у подруги, а та якобы обещала отнести.

— Имя или фамилию той подруги Тюменцева не говорила?

— Говорила… То ли Верка, то ли Ирка…

— Кажется, на днях какая-то подруга у Тюменцевой гостила, — намекнул Слава.

— Не знаю, болтать не буду.

— А что это Вася задолго до приемных экзаменов в институт приехал?

— Подготовительные курсы хотел посещать. Неделю походил на них и бросил. Самостоятельно стал готовиться.

— С книжками к вам приехал?

— Нет, без книжек, — ответила Мария Захаровна таким тоном, как будто только теперь догадалась, что племянник, находясь у нее, попросту говоря, бездельничал.

Голубев еще раз перечитал короткую записку на розовой салфетке и опять спросил:

— Куда же Вася уехал: в Новокузнецк или в Новосибирск?

— Должно быть, в Новокузнецк. Дом-то его там, — неуверенно проговорила Мария Захаровна и, чуть подумав, добавила: — А может, он уже и общежитие институтское домом считает.

— Деньги у него были?

— Наверно, были. Как-то давала рубль на мороженое — не взял.

— С девушками Вася как?.. Дружил?

— Слюнтяй он на этот счет. Семнадцать уж стукнуло, а не знает, с какой стороны подойти к девушке.

— А вообще характер у Васи какой?

— Вообще-то характер у него материн: вспыльчивый, как порох. И уж что зарубит, хоть кол на голове теши, своего добьется. Очень самолюбивый и настойчивый. Взять с тем же институтом… Упирались родители всяко, чтоб он в Новокузнецке учился. Помощь при поступлении обещали. Нет, сказал, поеду учиться в Новосибирск, поступлю без вашей помощи. И поступит! У него за десятилетку ни одной троечки нет, почти все пятерки. Этим в отца удался. Братец мой сильно башковитый мужик. Большим начальником на металлургическом комбинате работает, а вот дома — размазня. Жена в семье главенствует…

Заговорив о Васиных родителях, Мария Захаровна настолько увлеклась, что Голубеву пришлось прервать ее. Слава записал новокузнецкий адрес Цветковых, попрощался с разговорчивой пенсионеркой и заторопился на железнодорожный вокзал.

Июльское солнце нещадно палило с безоблачного неба. На перроне вокзала ожидающие очередную электричку пассажиры плотным кольцом окружили лоток с мороженым. Разбитная мороженщица бойко привлекала покупателей:

— Мужчины, кто с похмелья, подходите без очереди! Всего пятнадцать копеек за облегчение души! Девушка, не торопись, пропусти дядечку поправить здоровье!..

Приглядываясь к подросткам и молодым парням, Голубев взад-вперед прошелся по перрону — ни одного знакомого лица не было. Слава заглянул в малолюдный зал ожидания. У киоска Союзпечати две девчушки старательно перебирали открытки с портретами киноактеров. Лысый киоскер-пенсионер, едва увидев Славу, развел руками: интересующий, мол, тебя парень так и не появлялся. Слава молча кивнул — дескать, вас понял — и подошел к расписанию поездов. Единственный в сутки поезд из Новосибирска на Новокузнецк проходил райцентр в двенадцать часов ночи. Прикинув, что сидеть сложа руки до этого времени в вокзале будет слишком роскошно, Голубев решил поручить контроль за Васей Цветковым — если тот, конечно, появится, дежурному сотруднику линейного отдела транспортной милиции.

Пожилой приземистый сержант, как узнал Слава, заступил на дежурство в середине дня. Он внимательно выслушал словесный портрет Васи, посмотрел фотографию Грега Бонама и с украинским акцентом сказал:

— Нэ, такого хлопца нэ видэв. Появится — нэ упущу.

Голубев вышел из линейного отдела, пересек привокзальную площадь и на автобусной остановке присел на скамейку. Автобуса, как всегда, не было. Со стороны железнодорожного переезда показался желтый мотоцикл с коляской. По белому хоккейному шлему Слава издали узнал сидящего за рулем Филиппенко. Поднял руку. Когда начальник ГАИ остановился, попросил:

— Гриша, подбрось до прокуратуры.

— Мог бы и на своих двоих прогуляться, — видимо, не забыв еще утреннюю колкость, усмехнулся Филиппенко, однако тут же скосил взгляд на прикрытую брезентом коляску мотоцикла. — Надевай шлем.

Слава мигом вытащил из-под брезента шлем и впопыхах нахлобучил его задом наперед. Начальник ГАИ нахмурился:

— Надень как следует и ремешок застегни.

— Есть, надеть как следует! — козырнул Голубев, усаживаясь на заднее сиденье.

Филиппенко плавно тронул с места. Не оборачиваясь, спросил:

— Не знаешь, чего Бирюков по Суржикову против меня копает?

— Видать, Гриша, ты промашку дал. Антон Игнатьич зря копать не станет.

До прокуратуры доехали молча. В кабинете следователя Лимакина одиноко курил судмедэксперт Борис Медников. Поздоровавшись с ним, Слава спросил:

— Чего здесь прохлаждаешься?

— А кофейку попить зашел да в картишки с прокурором срезаться, — в обычной манере флегматично пошутил Медников.

— Заключение, наверное, принес?

— Угадал, сыщик.

— Ну и что там, Боря?

— Паралич дыхательного центра вследствие гипоксии, вызвавшей фибрилляцию желудочков сердца и его остановку.

— Ой, как умно! Другими словами сказать можешь?

— Для умственно отсталых могу: смерть от утопления.

— В такой луже?.. — удивился Голубев. — Там же воробью по колено!

— Захлебнуться можно в ложке, — изрек Медников и многозначительно добавил: — Особенно если этому поспособствовать…

— Боря, не томи.

Судмедэксперт старательно раздавил в пепельнице окурок.

— На затылке потерпевшей имеется травма, от которой обычно наступает помрачение сознания. Если в таком состоянии столкнуть человека в воду, утопление гарантировано. К тому же красавица была пьяна…

— Когда наступила смерть?

— Около двенадцати ночи.

— Значит, сразу после танцев?

— Это вам, сыщикам, решать: после танцев или после ресторана.

Вошел Петр Лимакин. Бросил на стол папку с материалами начатого расследования и посмотрел на Голубева невеселым взглядом. Слава, не дожидаясь вопросов, принялся выкладывать информацию о племяннике Марии Захаровны Данильчук. Когда он упомянул улицу Гурьевскую, на которой в Новосибирске вроде бы живет подруга Тюменцевой, лицо следователя повеселело. Но заговорил Лимакин лишь после того, как Слава, что называется, на едином дыхании полностью выдал собранные сведения.

— Адрес по Гурьевской Тюменцева сообщила мне на допросе. — Следователь раскрыл папку. — Я из кабинета Семена Трофимовича только что переговорил с областной прокуратурой. Там через городское адресное бюро узнали: в квартире по указанному адресу десятый год прописан Фарфоров Вадим Алексеевич, а в прошлом году прописалась Крыловецкая Ирина Николаевна, на семнадцать лет его моложе…

— На каком основании оформлена прописка?

— На основании свидетельства о браке…

— Крыловецкая — жена Фарфорова?

— Так выходит…

Зазвонил телефон. Лимакин ответил, сразу сосредоточился. По содержанию разговора Голубев понял, что звонит Бирюков. Следователь подробно пересказал полученную от Славы информацию о Васе Цветкове, выслушал сказанное в ответ, кинул короткий взгляд на Голубева и закончил:

— Он сейчас у меня. Сделаем, Антон Игнатьевич, быстро сделаем.

Когда Лимакин положил телефонную трубку, судмедэксперт Медников поднялся.

— Ну я пошел…

— Спасибо, Боря, — пожимая ему руку, сказал Лимакин и повернулся к Голубеву. — Слава, надо срочно выбрать из вашей картотеки всех, кто привлекался по уголовным делам, с именем Валерий…

— Только имя… А фамилия?..

— Фамилию Бирюков пока не знает, но высказывает предположение, что в деле замешан какой-то Валерий и что кража в Заречном и смерть Крыловецкой завязаны в один узел.

— Откуда он звонил?

— Из райпо.

— Чего его занесло в торговую фирму?

— Не знаю, не стал он этого объяснять. Как управишься с картотекой, побывай на вокзале в кассе предварительной продажи билетов на транзитные поезда. Бирюков подсказывает, что племянник тети Маруси Данильчук, возможно, заказывал там билет до Новокузнецка. Если только уже не уехал в Новосибирск.

9. Железная интуиция

В философии интуицией принято считать непосредственное постижение истины без предварительного логического рассуждения. Не отрицая, в общем-то, философского толкования, Антон Бирюков все-таки подобное определение интуиции относил к категории чистой случайности. В своей работе, начиная распутывать замысловатый клубок, он с первых шагов старался проникнуть в самую суть преступления, и, когда это удавалось, эмоциональный Слава Голубев обычно восклицал: «Игнатьич! У тебя железная интуиция!»

От Сергея Тюменцева Бирюков получил такие сведения, которыми следовало не только заинтересоваться, но и срочно их проверить. Возникшее первоначально подозрение в неискренности Галины Тюменцевой после разговора с ее бывшим мужем окрепло. Опыт подсказывал Антону, что некоторые люди, впервые оказавшись в роли свидетеля или потерпевшего, начинают нервничать уже от необычности своего положения. Каждый уточняющий вопрос ведущего дознание кажется им подвохом, и, стараясь не попасть впросак, они иногда несут откровенную ахинею, доходящую до ссылки на внезапную потерю памяти. Галина Тюменцева на свою память не жаловалась. Делая вид, что напугана запиской, оставленной угонщиком мотоцикла, она боялась чего-то другого. Чего?..

Дверь долго не открывали. Лишь после третьего настойчивого стука в сенях послышались шаги и нетрезвый женский голос спросил:

— Валерк, ты?..

— Я, — машинально ответил Антон.

Звякнул отброшенный крючок — в распахнувшейся двери показалась Галина Тюменцева. Прическа ее была изрядно помята, а плотное тело обтягивал такой минихалатик, что, будь на месте Бирюкова остряк Борис Медников, он наверняка бы пробурчал: «Мадам, вы очаровательно раздеты».

Немая сцена продолжалась несколько секунд. Тюменцева, придя в себя, демонстративно зевнула:

— А-а-а, снова угрозыск…

— Войти можно? — спросил Антон.

— Я одна дома.

— Тем лучше. Поговорим с глазу на глаз.

Тюменцева, покачнувшись, отступила в сторону, пропуская Бирюкова впереди себя. Антон вошел в чистенькую светлую кухню. Все здесь на первый взгляд было как прежде: справа — кафельная печь-плита, слева — полированный современный буфет с обеденными яркими тарелками и чайными стаканами, рядом — тумбочка с красным телефонным аппаратом, против окна — покрытый новой клеенкой стол. Сейчас на столе стояла пузатая черная бутылка с роскошной импортной этикеткой. Возле нее — хрустальная рюмочка на тонкой ножке и надломленная плитка шоколада. В кухне ощутимо чувствовался запах горелой тряпки.

Тюменцева присела к столу, заложила ногу на ногу и, наблюдая, как Бирюков садится напротив нее у кафельной печи, бесцеремонно спросила:

— Коньяку хотите?

«Камю», — прочитал на этикетке Антон.

— Французский?

— Естественно. Шик-модерн! С горем пополам одну бутылочку на базаре райпо у товароведа выпросила.

— Для Валерки?

— Это кто такой?

— Которому дверь открыли…

Тюменцева пьяным движением руки словно сорвала с лица паутину и внезапно расхохоталась.

— Выпила я сегодня с расстройства… Уснула, и вот, надо же такое!.. Приснилось, что познакомилась с парнем, которого Валеркой зовут, и как будто это он пришел ко мне в гости, стучит, а я никак не могу проснуться… Когда вам открыла, еще от сна не очухалась… — Тюменцева игриво повела глазами. — Вторую неделю ведь без мужа живу… — И потянулась к бутылке. — Давайте лучше выпьем…

Бирюков мягко остановил ее руку:

— Не надо пить, Галина Петровна. Я пришел к вам не на свидание.

Лицо Тюменцевой начало багроветь.

— Да чем я перед вами провинилась?! Бывший муженек, поди, что-нибудь натрепал?

— Кое-что рассказал Сергей…

— Слушайте его больше! Он наговорит всякой ерунды.

— С кем приехала из Новосибирска Ирина Крыловецкая?

— Откуда мне знать, с кем.

— Повторяю: мы не на свидании. С кем приехала Крыловецкая?

— С каким-то парнем!

— Как его зовут?

— Не знаю.

— Галина Петровна, не ставьте себя в глупое положение… — Антон принюхался к неприятному запаху горящей тряпки. — Что у вас горит?

— Душа пылает, а вы опохмелиться не даете, — снова перешла на игривый тон Тюменцева.

Бирюков заметил столь быструю перемену и как бы из любопытства открыл дверцу печи — там медленно дотлевал клок белой материи.

— Зачем вы сожгли окровавленную футболку? — наугад спросил Антон.

Тюменцева равнодушно зевнула:

— Попробуйте доказать, что это была футболка.

— Мне, Галина Петровна, не надо этого доказывать, мне достаточно это знать… — На вашем мотоцикле совершена кража из сельского магазина, покушение на сторожа. Преступление серьезное. Допустим, мотоцикл у вас действительно угоняли, но… каким образом в вашу печь попала футболка, которая была на одном из преступников?

— Докажите это, — с прежним равнодушием произнесла Тюменцева.

— Не сомневайтесь, докажу, что вы или соучастница преступников, или укрывательница. И в том и в другом случае придется сесть на скамью подсудимых. Перспектива, как понимаете, далеко не радостная…

Тюменцева помрачнела. Казалось, она хотела что-то сказать, но никак не могла решиться. Бирюков заговорил снова:

— Вы, вероятно, не представляете, какую беду сотворили угонщики мотоцикла, и напрасно их укрываете…

— Да не знаю я их! — Тюменцева прижала к груди скрещенные руки. — Честное слово, не знаю! А футболку подобрала около брошенного мотоцикла. Свернутая она валялась. Думала, пригодится вместо тряпки пол мыть. Когда дома развернула, испугалась крови и в печку бросила.

В торопливом ответе Бирюков уловил тревожную нотку то ли неуверенности, то ли раскаяния. Не давая Тюменцевой долго раздумывать, он спросил:

— Почему утром сказали, что Сергей не отдал вам запасной ключ от гаража?

— Так Сережка же только вчера вечером отдал, а мотоцикл угоняли позапрошлой ночью…

— Значит, подозреваете, что бывший муж угонял мотоцикл?

— Да ну, глупости. — Тюменцева стыдливо опустила глаза. — Утром перепугалась смерти Ирины и от страха что попало наговорила.

— Если не виноваты, пугаться нечего.

— Как бы не так. Следователи всегда мягко стелют, да жестко спать потом приходится.

— Чтоб мягко спалось, не надо совершать преступлений. Лгать тоже не надо, — посоветовал Антон и спросил: — Все-таки с каким парнем Крыловецкая сюда приехала? Как его зовут?

— Васьком Ирка называла.

— Фамилия как?

— Не знаю.

— А кто вчера звонил из Новосибирска, когда Сергей с Моховым пришли к вам?

— Почему из Новосибирска?..

— Семичасовая электричка в райцентр только оттуда приходит.

Тюменцева уставилась было на Бирюкова, но тут же ее взгляд ускользнул в сторону:

— Вадим звонил, муж Ирины. Ревнует он Ирку по-сумасшедшему. А чего, спрашивается, ревновать, если Ирка капитально решила с ним развестись…

Наконец-то Тюменцева сказала правду. Результат дальнейшей беседы полностью зависел теперь только от сообразительности и чутья Антона. Задавая вопрос за вопросом, Антон помог Тюменцевой «вспомнить», что муж Крыловецкой все-таки приехал в райцентр с семичасовой электричкой, позвонил с вокзала и, узнав, что Ирина ушла на танцы, повесил трубку. «Вспомнила» Галина Петровна и фамилию Васька, который, оказывается, доводился Марии Захаровне Данильчук племянником, а родители его вроде бы жили в Новокузнецке. По мнению Тюменцевой, у Ирины насчет Васька были какие-то дальние планы, однако в предпоследний день они крупно поссорились, после чего Васек даже не пришел отметить девятнадцатилетие Крыловецкой.

Бирюков попытался выяснить причину ссоры, но Тюменцева или действительно этого не знала, или сама была замешана в конфликте. Уставясь взглядом в окно, она хмуро объяснила, что готовила на кухне ужин, когда Ирина и Васек, находящиеся в комнате, ни с того ни сего схватились между собой, и Васек выскочил из дома злой как не знаю кто. После этого он у Тюменцевой больше не появлялся.

— Неужели не поинтересовались у Ирины, что между ними произошло? — настойчиво спросил Антон.

Тюменцева дернула плечом:

— Интересовалась… Ирина махнула рукой: «Сопляк он! Давай, Галка, лучше выпьем».

— Выпили?

— Да. Поужинали и спать завалились. Не слышали даже, как мотоцикл угнали.

— Что Ирина привезла с собой из Новосибирска?

— «Дипломат» ее можете посмотреть.

— Давайте вместе посмотрим.

Тюменцева провела Бирюкова в комнату, показала на прислоненный к серванту плоский чемоданчик. Затем, чтобы не блеснуть голым телом из-под мини-халатика, сделала похожее на книксен приседание, взяла «дипломат» и, положив его на стол, открыла.

Бирюков перебрал содержимое чемоданчика: темные очки в тонкой роговой оправе «Нанси», косметичка с набором косметики и флакон духов «Елена», четыре нераспечатанные пачки «Мальборо» и сборник повестей Франсуазы Саган «Немного солнца в холодной воде». В книге, словно закладка, лежал паспорт на имя Крыловецкой Ирины Николаевны. Фотография в паспорте, казалось, была точной копией той, которую нашли разорванной возле пожарного настила на берегу озера. На страничке «Семейное положение» стоял прошлогодний штамп о регистрация брака с Фарфоровым Вадимом Алексеевичем. Через неделю после регистрации была оформлена прописка по улице Гурьевской. До этого чернели два штампа с прописками по улицам Дмитрия Донского и Тургенева.

Антон показал на яркие пачки «Мальборо»:

— Откуда у Ирины эти сигареты?

Тюменцева вздрогнула:

— Не знаю, она всегда такие курила…

— В райцентре их продают?

— Да… откуда мне знать… — неопределенно ответила Тюменцева и вроде бы смутилась: — Сама я не курю…

— А Вася Цветков курит?

— Нет, кажется… Иногда за компанию с Иркой вроде баловался.

— Он на вашем мотоцикле позавчера днем никуда не ездил?

— Позавчера я весь день дома не была — отпуск оформляла. Ирина тоже со мной ходила. Вернулись после шести, вскоре Вася пришел… Тут они и сцепились с Иркой.

— А вообще Цветков умеет управлять мотоциклом?

— Не знаю.

— Какие драгоценности были у Ирины?

Мутноватые глаза Тюменцевой заблестели:

— Ой, дорогие!.. Перстень с бриллиантами за три тысячи сто пятьдесят шесть рублей с копейками ей муж подарил в день бракосочетания, и еще Ирка носила красивую золотую печатку, а на шее — цепочку с крестиком. Тоже золотые…

— С этими украшениями Крыловецкая и ушла на танцы?

— Да! Она даже на ночь никогда их не снимала. Берегла, наверное.

— Следователь показывал вам труп Ирины для опознания?

— Показывал… Но я, честное слово, кроме лица, ничего не разглядела.

Исподволь рассматривая во время разговора обставленную полированной мебелью комнату, Бирюков подумал, что Тюменцева чистоплотная хозяйка. Это несколько противоречило ее теперешнему растрепанному, полупьяному виду. И еще одно бросалось в глаза: вместительный импортный сервант до отказа был заставлен хрустальной посудой, а полки книжного шкафа, входящего в состав комнатного гарнитура, пустовали. Лишь на одной из них красовались сидящие как на смотринах нарядные дорогие куклы и лежали друг на дружке две колоды игральных карт: верхняя основательно потрепанная, нижняя — совершенно новая, в упаковке.

— Сейчас, Галина Петровна, пригласим понятых, и я заберу у вас чемоданчик до выяснения причины смерти Крыловецкой, — сказал Бирюков.

— А мне все равно… — с внезапной апатией проговорила Тюменцева. — Забирайте, если надо.

На формальности, связанные с изъятием «дипломата», потребовалось совсем немного времени. Выйдя от Тюменцевой, Бирюков зашел к ее соседу шоферу Исакову, который помогал Галине катить к дому угнанный мотоцикл, и без труда выяснил, что никакого свертка из хлопчатобумажной материи у Галины в то время не было.

«Этого и следовало ожидать…» — мрачно подумал Антон, глянул на часы и попрощался с Исаковым. Рабочее время близилось к концу, а надо было сегодня же зайти в контору райпо.

Директор объединения розничной торговли принял Бирюкова очень любезно. По-спортивному стройный, он, несмотря на жару, был при галстуке, в новеньком замшевом пиджаке. Едва Антон заговорил о краже из зареченского магазина, директор сразу признался, что завмаг Тоня Русакова сообщала ему о неисправности охранной сигнализации, но он замотался в повседневной текучке и забыл своевременно принять меры. Теперь сигнализация уже налажена.

Проведенным срочно учетом в магазине выявлена недостача четырехсот восьмидесяти рублей. Иными словами, воры похитили всего только коробку с «лордовскими» золочеными запонками да еще какую-то пятирублевую пустяковину, вроде спортивной сумки. Стоимость припрятанной завмагом бутылки коньяка «Камю» в недостачу не включена, так как магазин — не место для хранения личных ценностей.

— Этот коньяк меня особо интересует, — сказал Антон. — В свободной продаже его не было?

Директор поправил галстук:

— Нет, конечно. Случайно к нам на базу всего десять бутылок попало.

— Можно узнать, сколько из них осталось?

— Попробуем. Сейчас приглашу товароведа…

Вскоре в кабинет вошла белокурая молодая женщина. По ее словам, из десяти бутылок «Камю» семь находятся до сих пор на складе.

— Где три остальные? — строго спросил директор.

— По фактуре отпустила центральному гастроному, — быстро ответила товаровед.

Директор хотел что-то сказать, но Бирюков опередил его:

— Кто купил эти три бутылки? — И, чтобы не тянуть время, добавил: — Одну — завмаг из Заречного Русакова. Кто — две других?..

Сбитая с толку осведомленностью незнакомого ей человека, товаровед быстро призналась, что вторую бутылку незаконно продала сотруднице кулинарного магазина Галине Тюменцевой, а третью купила сама.

— Анна Леонидовна! Товарищ Огнянникова, я вас уже неоднократно предупреждал… — с металлической суровостью заговорил директор объединения, однако Бирюков, извинившись перед ним, поинтересовался у товароведа сигаретами «Мальборо».

Эти сигареты оказались в райпо такой же редкостью, как и французский коньяк. Прислали их на базу всего несколько блоков, по пятьдесят пачек в каждом укрупненном блоке. Сигареты дорогие, поэтому особым спросом не пользуются. Один блок «Мальборо» получила по фактуре заведующая продовольственным магазином из села Заречного.

— Когда она этот блок получала? — спросил товароведа Бирюков.

— Вместе с Тоней Русаковой приезжала, позавчера. Получили каждая свои товары и на одной машине уехали.

— Галина Тюменцева не покупала «Мальборо»?

— На складе — нет, а у завмага — не знаю.

— Она что, была на складе, когда завмаг получала сигареты?

— Да, Галка часто у нас бывает. Увидала, что я продала Русаковой бутылку «Камю», и тоже выцыганила. От Тюменцевой, если прилипнет, никакими отговорками не отбояришься.

Бирюков попросил директора розничного объединения созвониться с заведующей зареченского продмага и узнал, что там за два дня разошлось всего шестнадцать пачек «Мальборо»: пять в первый же день купил какой-то приезжий парень, остальные из любопытства к заграничному оформлению взяли местные жители.

10. Люди гибнут за металл

После разговора по телефону со следователем Лимакиным Бирюков направился из райпо в райотдел пешком, чтобы по пути заглянуть на железнодорожный вокзал и избавить Славу Голубева от дополнительной работы, если тот не успел еще ее сделать. Помахивая «дипломатом», Антон стал переходить улицу и увидел приближающийся попутный молоковоз со знакомым номером. Мохов затормозил. Открыл дверцу кабины, улыбнулся:

— Сегодня я у вас как личный шофер.

— Надеюсь, не обижаешься по старой памяти, — усаживаясь рядом с ним, сказал Бирюков.

— Какой разговор!

— Ты почему, Павел, от меня скрыл, что вчера вечером у Галины Тюменцевой коньячок пробовал?

Мохов переключил скорость.

— Не хотел раньше Сергея в пекло лезть. Я ж говорил, в семейных делах пусть он сам перед вами исповедуется.

— Побоялся противоречий в показаниях?

— Теперь мне бояться нечего. Со старым намертво покончил. А Тюменцев, повторяю, мировой парень. Жалко вот только с женитьбой, чудак, запутался — любит Галку.

— Зато ты, похоже, Галину ненавидишь.

— Это точно. У нее ж на морде крупными буквами написано: дура беспросветная!

— Я этого не заметил, — умышленно возразил Бирюков.

— Галку с первого захода не раскусишь. Когда дело коснется жульничества, она становится верткой, как змея.

— В чем Тюменцева жульничает?

— Во всем. Зарплату заячью получает, а живет, как слон, на широкую ногу… Обстановку в ее доме видели? Импортный гарнитур с книжным шкафом завела! Кукол вместо книг целую полку насадила… — Мохов ухмыльнулся. — Со временем, конечно, напокупает и книг — мода теперь такая. Только зачем Галке книги, если она, как говорится, всего один букварь на двоих с братом прочитала?..

— Давно ее знаешь?

— Порядком. До последней судимости со старшим Галкиным братцем дружбу водил. Такой же болван, как сестрица.

— Где он теперь?

— Вроде бы в Новосибирске болтается. Нынче весной в зоопарке его встречал. В веселом подпитии, вихляться передо мной начал. Плюнул я и разговаривать с трепачом не стал.

— Скажи, Павел, среди знакомых Тюменцевой какой-нибудь Валерка есть?

Мохов бросил на Бирюкова удивленный взгляд:

— Вот этого братца Валеркой и зовут. Воронкин фамилия. Галка до замужества тоже ведь Воронкиной была.

Антон заинтересовался биографией братца, но Мохов о своем бывшем друге сказал лишь, что раньше Валерка шарил по чужим карманам, а последний раз погорел, кажется, на магазинной краже. О Васе Цветкове Павел совершенно ничего не знал, а об Ирине Крыловецкой отозвался еще резче, чем прошлый раз:

— Дрянь девка?..

Когда Антон завел разговор о бриллиантовом перстне и золотом кольце с печаткой, исчезнувших с пальцев Ирины, Мохов категорически заявил:

— Из-за драгоценных цацек районные мазурики на убийство не пойдут.

За разговором Бирюков чуть не проехал железнодорожный вокзал. У кассы предварительной продажи билетов Антон увидел Голубева и по его сияющему лицу догадался, что у Славы есть хорошие новости. Едва они вышли вместе на перрон, Слава заговорил:

— Ну, Игнатьич, у тебя железная интуиция! Кассир утверждает, что парень, похожий на Грега Бонама, фотографию которого я показал, утром купил плацкартный билет до Новокузнецка в девятый вагон поезда шестьсот пять. Поезд приходит к нам в двенадцать ночи. Стоянка здесь десять минут. Прежде чем бежать по твоей подсказке сюда, я созвонился с областным управлением розыска. Попросил ребят, чтобы побывали в общежитии института связи. Вася Цветков уже больше недели там не появляется. Вещи его и документы находятся в целости-сохранности…

— Остановись, Славочка, задохнешься. — Антон улыбнулся. — Картотеку проверил?

Голубев перевел дыхание:

— Так точно. Всего один Валерка за последние пять лет у нас по уголовному делу проходил.

— Воронкин?

— Так точно. Валерий Петрович… — Голубев уставился на Бирюкова. — Откуда знаешь?

— Секрет фирмы, — шутливо сказал Бирюков. — Что же Валерий Петрович натворил?

Слава стал рассказывать. Уголовное дело, по которому последний раз привлекался к судебной ответственности Воронкин, было четырехлетней давности, когда Антон Бирюков еще работал старшим оперуполномоченным угрозыска областного управления. Преступление совершилось в новогоднюю ночь со своеобразной предысторией. Вечером 31 декабря в дежурную часть райотдела вбежала перепуганная девушка. Она шла на бал-маскарад, и у Дома культуры неизвестный парень, угрожая пистолетом, отобрал у нее завернутые в газету туфли. Лицо парня потерпевшая не разглядела. Запомнила лишь на его черной шапке вырезанную из бумаги большую белую снежинку. Дежурный немедленно направил на патрулирование улиц оперативную машину. Патруль объехал весь райцентр, но вернулся с пустыми руками. Ровно в полночь, под перезвон транслируемых по радио курантов, на пульте охранной сигнализации сработал сигнал тревоги из промтоварного магазина ОРСа железнодорожников. Выехавшая туда группа задержания обнаружила на месте происшествия оставленную впопыхах преступником черную шапку с приколотой к ней бумажной снежинкой. Служебно-розыскная собака уверенно взяла след. Вскоре был задержан с поличным пьяный Валерий Воронкин, ранее привлекавшийся за карманные кражи. При обыске у него изъяли самодельную зажигалку-пистолет, какие нередко тайком мастерят умельцы в исправительно-трудовых колониях.

— Что за этот новогодний «подарок» Воронкин получил? — спросил Голубева Бирюков.

— По совокупности за два преступления четыре с половиной года.

— Значит, теперь он еще отбывает наказание?

— Нет, условно-досрочно освободился.

— И видимо, раздобыл новую зажигалку…

— Имеешь в виду того парня с дробью в спине, который сегодня в железнодорожной амбулатории перепугал медсестру? — мигом ухватился за мысль Слава. — Слушай, Игнатьич, вполне возможно!

— Какого возраста Воронкин?

— При последней судимости исполнилось девятнадцать, плюс четыре, итого двадцать три годика получается, — быстро сосчитал Голубев. — Но выглядит он значительно моложе, потому что комплекцию имеет не богаче моей.

Вот-вот должен был подойти очередной электропоезд. На перроне томились под палящим солнцем редкие пассажиры. Мороженщица лихо рекламировала свою продукцию:

— Последнее научное открытие! В летний зной сливочный пломбир заменяет эликсир молодости! Граждане, налетай, — подешевело!..

Слава кивнул в сторону звонкоголосой торговки:

— Омолодимся?..

Бирюков посмотрел на часы:

— Подождем, электричка пройдет — тогда.

Электропоезд прибыл через три минуты. Он быстро всосал в себя отъезжающих и умчался дальше. С десяток приехавших потянулись к автобусной остановке. Мороженщица окинула взглядом опустевший перрон и стала быстро собирать с лотка в горсть вырученные монеты. Бирюков невольно загляделся на ярко сверкающие при каждом движении пальца золотое кольцо с вензелем-печаткой. Вместе с Голубевым он подошел к лотку, спросил:

— Где купили такое симпатичное колечко?

— Где купила, там больше нет, — бойко ответила мороженщица.

— А точнее?..

— Зачем тебе, золотце, точно знать? Где я покупала, там ты не купишь.

Бирюков показал служебное удостоверение. На какое-то время мороженщица словно потеряла дар речи. Затем перепуганно уставилась на Антона большими карими глазами и выпалила:

— Чес-слово, не знала, что кольцо ворованное!

— Откуда оно у вас?

— Сегодня часов в одиннадцать утра здесь, на перроне, у молодого парня за свои собственные купила.

— Сколько заплатили?

— Пятьдесят рубчиков, а кольцо-то, может, фальшивое. Я в золоте не разбираюсь, на риск пошла.

— Как тот парень выглядит?

— Не помню.

— Пройдемте в вокзал, к дежурному милиции.

— Зачем в милицию?..

— Чтоб вспомнили парня, у которого кольцо купили.

— Я уже вспомнила! Высокий… Здоровый… Кажется, в джинсах и в синей рубашке.

— Вася Цветков… — тихо сказал Бирюкову стоявший рядом с ним Слава Голубев.

Насторожившаяся мороженщица мигом подтвердила:

— Он самый, Цветков!

— Знаете его? — спросил Антон.

— Кого?

— Цветкова.

— А-а, нет, не знаю! Это я к слову…

— К слову не надо. Говорите правду.

— Да, чес-слово, правду говорю.

— Пройдемте к дежурному милиции, — снова предложил Антон.

— Пожалуйста! Я не воровка. Меня все вокзальные милиционеры знают, подтвердят.

Пожилой сержант-украинец, когда Бирюков рассказал ему о сути дела, с упреком посмотрел на мороженщицу:

— Ну як же ты, Муранкина, такую противозаконную покупку совершила?

— Як? Як? Вот так! — огрызнулась та. — Сами пораспускали шпану, теперь виновных ищете!

— Та, может, тот хлопец вовсе нэ шпана. Вздумал купить яку-нибудь вещь и стянул из дому колэчко.

— Пусть воспитывают детей, чтоб не тянули!

— Та у самой же сын есть…

— Мой Борька по струнке ходит.

— Смотри, щоб нэ сорвался со струны.

— Не переживай, Панас Никитич, у меня не сорвется!

Сержант глянул на кольцо, вздохнул и осуждающе покачал головой:

— Прямо як у той опере, где поется, шо люди гибнут за металл…

Бирюков попросил у сержанта бланк протокола. Сказал мороженщице:

— Колечко мы у вас заберем. — Повернулся к Голубеву. — Пригласи понятых.

— А кто мне деньги вернет? — встрепенулась мороженщица.

— Задержим парня, тогда о деньгах разговор поведем.

— А вдруг не задержите?..

Антон достал авторучку.

— Вы ведь, говоря юридическим языком, соучастницей преступления стали. За это уголовным кодексом ответственность предусмотрена.

— Какая?

— Если парень, продавший кольцо, окажется несовершеннолетним, то довольно серьезная.

Всю дальнейшую процедуру, связанную с изъятием кольца, мороженщица просидела молча. Закончив формальности, Бирюков отпустил ее вместе с понятыми. После этого созвонился со следователем Лимакиным, попросил пока не уходить с работы.

По сути дела в прокуратуру Антон и Слава Голубев успели перед самым закрытием побывать в районном универмаге. Заведующая отделом галантереи осмотрела кольцо и уверенно сказала, что таких колец у них в продаже не было.

— А в других магазинах райцентра? — спросил Бирюков.

— Золото только у нас бывает… — Заведующая подозвала молоденькую продавщицу, показала ей кольцо. — Зоя, кажется, у тебя точно такое?..

— Такое, Александра Денисовна, — подтвердила продавщица.

— Где покупала?

— Месяц назад в новосибирском «Яхонте». Вместе со мной такую же печатку купила Нина Муранкина. Знаете, на железнодорожном вокзале мороженым торгует…

Слава Голубев с нераскрываемым удивлением уставился на Бирюкова. Не меньшее удивление выразил и следователь Лимакин, когда Бирюков пересказал ему загадочную историю с кольцом. Все трое стали прикидывать возможные версии, но ничего путного из этого не получилось.

— Надо задерживать Васю Цветкова! — словно подводя итог бесплодным размышлениям, заявил нетерпеливый Слава Голубев.

— У нас для этого нет оснований, — возразил Бирюков.

— Ну, как же, Игнатьич!.. — Слава принялся загибать пальцы. — Во-первых, Вася унес туфлю из Дома культуры, во-вторых, ночевал с Крыловецкой у Тюменцевой, в-третьих, золотое колечко…

— Это пока всего-навсего наши предположения. Надо, Слава, встретиться с Цветковым. Приди пораньше к поезду. Возможно, Вася действительно надумал вернуться в Новокузнецк. Если Цветков появится на вокзале перед самым отправлением поезда, тогда садись с ним в вагон и поезжай до следующей станции.

— Правильное решение, — поддержал Бирюкова Лимакин и спросил: — Что делать с мужем Крыловецкой? Вызывать сюда для официального допроса, или, может быть, Антон Игнатьевич, вначале повстречаешься с ним, так сказать, неофициально?..

Бирюков задумался:

— Если сегодняшняя ночь не подбросит сюрпризов, съезжу завтра в Новосибирск к этому Фарфорову Вадиму Алексеевичу. Посмотрю, что он собой представляет.

11. Бежать бесполезно

Первые пассажиры, отъезжающие с новокузнецким поездом, стали появляться на вокзале около одиннадцати вечера. Время тянулось медленно. Голубев приглядывался к каждому вновь вошедшему в вокзал. Он чуть не наизусть выучил вокзальные расписания, дважды сходил в станционный буфет выпить лимонаду, постоял у закрытого киоска Союзпечати и за пятнадцать минут до прибытия поезда вышел на освещенный перрон. Пройдя вдоль него до багажного склада, где, по словам сержанта линейного отдела, обычно останавливается девятый вагон транзитных поездов, Слава прислонился к затененной стене.

Поезд прибыл с незначительным опозданием. У девятого вагона выстроилась очередь. Ни одного подростка или парня среди пассажиров не было. У других вагонов стояли лишь проводницы.

Когда последний пассажир втянул в девятый вагон громоздкий чемодан. Голубев с досадой подумал, что, по всей вероятности, кассир предварительной продажи билетов ошиблась. Как раз в этот момент от противоположной стороны затененного багажного склада к девятому вагону подбежал высокий парень в джинсах и торопливо подал проводнице билет. Не успела проводница разглядеть, тот ли номер вагона указан в билете, Голубев уже стоял рядом с нею. Молодое лицо парня показалось Славе похожим на портрет Грена Бонама, и Слава спросил:

— Если не ошибаюсь, вы Вася Цветков?

— Ну и что?..

— Я из уголовного розыска, хочу с вами поговорить.

— Поезд сейчас уйдет.

— Проедусь…

Парень оставил билет в руках ничего не понимающей проводницы и со всех ног бросился вдоль перрона. Голубев метнулся за ним. Сержант линейного отдела наблюдал эту сцену со стороны. Он мгновенно оценил обстановку: пересек парню путь, поймал его за руку и успокаивающе заговорил:

— Та ты шо, хлопец, як с цепи сорвался?.. Ты шо, милиции пугаешься?..

Тут же подоспел запыхавшийся Слава:

— Ну, парень, откалываешь номера!.. Попыткой к бегству ты облегчил мою задачу… Теперь на основании статьи сто двадцать второй уголовно-процессуального кодекса я имею полное право задержать тебя… Быстро говори, что натворил?

— Ничего.

— А зачем побежал от меня как угорелый?

— Ничего я не бежал.

— Выходит, это мне приснилось?.. Давай уточним: фамилия, имя, отчество?..

— Цветков Василий Анатольевич.

— Прекрасно. Тебя, дружок, я и ищу. Туфельку Ирины Крыловецкой сегодня в Доме культуры взял?

— Ну, взял.

— Зачем она тебе понадобилась?

— Чтобы Ирине отдать.

— А где сейчас Ирина, знаешь?

— Ничего я не знаю! — закричал Вася.

— Не шуми. Паспорт с собой?

— Нет, в Новосибирске, в общежитии.

— Почему без документа в Новокузнецк направился?

— Мое дело…

— Твои дела стали нашими заботами, — с упреком сказал Слава. — В кармане что?

— Тридцать пять рублей с мелочью.

— Ножа нет?.. — Голубев быстро ощупал карманы Цветкова и сам же ответил: — Молодец, что ножик с собой не таскаешь. Сейчас зайдем в вокзальную милицию, оформим протокольчик о твоем задержании…

— Не виноват я, — сдавленно буркнул Цветков.

— Вот и прекрасно. Утром с тобой побеседует следователь, разберется и, если ты действительно невиновен, отправит домой. — Голубев посмотрел на сержанта. — Никитич, забери у проводницы Васин билет и возврати его в кассу.

Новокузнецкий поезд отпустил тормоза, плавно тронул с места. Заметив, как на глазах Цветкова навернулись слезы, Слава успокаивающе проговорил:

— Не расстраивайся, Вася. Поможешь разобраться нам в запутанной истории и уедешь к маме с папой. Ну, чего ты в самом деле как маленький…

При оформлении протокола Цветков отвечал на вопросы вроде бы искренне, но настолько лаконично, что создавалось впечатление, будто он дрожит над каждым словом. По его показаниям выходило, что с Ириной Крыловецкой познакомился в райцентре на танцах. Несколько раз встречался с ней у Тюменцевой, но ни разу там не ночевал. Когда узнал, что Ирина замужем, крепко поругался с ней. Как узнал? Случайно заглянул в паспорт. О том, что Иринина туфля находится в Доме культуры, Васе рассказала знакомая девчонка — раза два или три танцевал с ней, но ни имени, ни фамилии не спросил. Почему забрал туфлю? Потому что не считал это преступлением. Просто хотел, чтобы Ирина поняла, что нельзя так сильно напиваться и что знакомство на этом кончается.

— Как же ты, Вася, узнал, что Ирина была пьяной? — спросил Голубев.

— Видел Ирку вечером перед началом танцев.

— Где?

— У моста, рядом с танцплощадкой. — Цветков потупился. — Она с каким-то мужчиной разговаривала.

— С каким?

— С бородатым и сутулым, как боксер.

— О чем они говорили?

— Я на мосту стоял, не слышал. Кажется, ругались. Мужчина держал Ирку за руку. Ирка вырвалась и побежала. Потом остановилась. Вроде бы кольцо с руки сорвала и в мужчину бросила.

— Точно кольцо?

— Не знаю. Мужчина нагнулся, что-то поднял и спустился с насыпи к реке, в кусты. — Цветков тревожно глянул на Голубева и вновь потупился. — Больше ничего не видел, ушел домой, к тете Марусе.

— И не знаешь, что случилось после с Ириной?

— Не знаю.

— Ну а зачем же соврал в Доме культуры, будто я разрешил тебе забрать туфлю?

Цветков стыдливо покраснел:

— Так получилось…

Голубев пригляделся к импортной этикетке на левом кармане Васиной рубашки, быстро спросил:

— У тебя и джинсы «Рэнглер»?

— Да.

— Где раздобыл?

— Папа из заграничной командировки привез.

Слава потрогал лейкопластырь на своей рассеченной скуле:

— А вот это не ты вчера мне засветил в кустах?..

Цветков исподлобья уставился на Голубева:

— Я вас первый раз вижу.

— Там, Вася, темно было, так что ты мог меня не разглядеть.

— Не был я вчера ни в каких кустах.

— Это хорошо, если не был. А на мотоцикле гонять умеешь?

— Теперь каждый пацан умеет.

— Здорово ездишь?

— Не падаю.

— Позавчера в Заречном пять пачек сигарет «Мальборо» покупал?

— Я не курю.

— А у мальчишек пачку «Космоса» конфисковал… Зачем?

— Чтобы не привыкали к табаку молокососы. — Цветков опять уперся взглядом в пол. — Я ту пачку бросил в реку.

— Интересно… Ну а теперь расскажи, что за кольцо продал на вокзале мороженщице…

Лицо Цветкова вздрогнуло, и он тихим голосом проговорил:

— Какое еще кольцо… Никаких колец не продавал, у меня свои деньги на билет были.

— Значит, вины за собой не чувствуешь?

— Нет, не чувствую.

— Почему же пытался от меня убежать?

— Думал, вы меня за кого-то другого приняли.

— За Грега Бонама? — с улыбкой спросил Слава.

— Не знаю такого…

— Я тоже до сегодняшнего дня не знал, что есть такой английский певец, а благодаря тебе расширил свой кругозор. — Голубев поднялся. — Ладно, Васек, пойдем мы сейчас в районную милицию, там в изоляторе переночуешь.

— Может, я у тети Маруси переночую?.. — робко спросил Цветков.

— Бегаешь ты очень быстро. Опасаюсь, завтра уже не догоню тебя.

Подошедший к концу разговора дежурный сержант отдал Цветкову возвращенные кассой деньги за билет. Бросив короткий взгляд на щупленького Славу Голубева, намекнул:

— Машину бы вызвали…

— Пешком дойдем, здесь рядом, — сказал Голубев и улыбнулся Васе: — Надеюсь, еще раз не побежишь?

— Чего бежать — все равно поймаете, — насупленно ответил тот.

Голубев с Цветковым вышли из вокзала. Ночные улицы пустовали. Редкие лампы тускло освещали дорогу. Заговорили о житье-бытье. Поднялись на мост через сонную речку, спокойно дошли до ее середины. Внезапно Цветков шарахнулся от Голубева, прыжком вскочил на перила моста и головою вниз бросился в черную темень.

Тяжелый глухой всплеск привел остолбеневшего Славу в себя. Он безотчетно перемахнул через мостовые перила, едва успел вытянуть руки по швам и почти с десятиметровой высоты «солдатиком» врезался в воду. В ушах гулко зазвенело. Слава спружинил ногами о дно — пробкой выскочил на поверхность. Рядом барахтался Вася Цветков…

Когда оба, вконец обессиленные, выбрались на берег, Голубеву показалось, что он переплыл, по крайней мере, Обь. Долго сидели молча, глубоко дыша и не чувствуя мокрой одежды. Болезненно скрючившись, Цветков тихонько постанывал.

— Животом, что ли, хлопнулся? — спросил Слава.

— Н-н-ну…

Голубев вдруг вспылил:

— Ты что, умом рехнулся?! Ошалел? Нашел время трюкачить! А если бы я за тобою не прыгнул?.. Теперь бы наверняка, дурачок, концы отдал! Еще раз драпануть хотел… Зачем, а?.. Мог бы уже после первого раза понять, что бежать бесполезно…

Цветков застонал громче.

— Больно? — спросил Голубев.

— У-угу…

— До больницы дойти сможешь?

— Н-не-зна-а-аю…

Слава с трудом поднялся на ноги.

— Ну-ка, шальной… Держись за меня…

12. Первая разгадка

Утром, узнав в дежурной части, что задержанный Голубевым Вася Цветков находится в больнице, Антон Бирюков позвонил Борису Медникову. На вопрос Антона о состоянии Васи судмедэксперт недовольно проговорил:

— Хорошо, что этот мастер беспарашютного спорта плашмя об воду ударился. Если бы нырнул головой, воткнулся бы в дно — и поминай как звали.

— Скоро поправится? — спросил Антон.

— За два-три дня отлежится.

— Надо постараться, чтобы не убежал из больницы.

— Пока ему не до побега…

— Поговорить с ним нельзя?

— Какой сейчас разговор…

Антон положил телефонную трубку и вышел из дежурной части. В коридоре чуть не столкнулся с вокзальной мороженщицей. Раскрасневшаяся Нина Муранкина тянула за руку еле поспевающего за ней подростка. Увидев Бирюкова, она заискивающе выпалила:

— Мы к вам, товарищ начальник! — И смерила подростка сердитым взглядом. — Что надо сказать дяде?

Мальчишка исподлобья зыркнул черными глазами:

— Здрасте.

Бирюков поздоровался и пригласил ранних посетителей в свой кабинет. В кабинете Муранкина усадила мальчишку рядом с собою, вздохнула и с возмущением заговорила:

— Это сын мой, Борька. Четырнадцать лет балбесу. Был парень как парень, а вчера… — Бесцеремонно шлепнула сына по затылку. — Ну-ка, балбес, излагай своими словами, какую пакость вчера отмочил!

Борька втянул голову в плечи:

— Кольцо мамкино в карты проиграл.

— Как же это ты, Боря?.. — с упреком спросил Бирюков.

Подросток недолго посопел:

— Мы в дурака утром играли. Подошел тети Маруси Данильчукой Васек, спрашивает: «У кого, шнурки, деньги есть?» Я десятничек показал. Говорит: «Хочешь, в настоящую игру научу? Двадцать одно называется»… — Борька рассказывал и хмурился. — Стали играть. Я у Васька рубль выиграл, потом еще пятьдесят копеек. Васек говорит: «Ух, шнурок, какой ты везучий, аж завидки берут! Сыграем по-крупному?» Я сказал, что у меня крупных денег нет. «Из дома принеси, — говорит. — Наверняка выиграешь — назад положишь»… Мамка всегда в буфете деньги оставляла, а вчера не оставила. Кольцо взял, принес… Васек говорит: «По частям или сразу все ставишь на кон?» — «Сразу», — говорю… Сбанковали. Васек банк взял. Я говорю: «Банкуй еще». Он говорит: «Сегодня некогда, как-нибудь в другой раз отыграешься»… И ушел с кольцом, а у меня рубль пятьдесят его остались…

— Сбанковал, балбес! За рубль пятьдесят золотую печатку фукнул!.. — Муранкина всплеснула руками. — Самое главное, товарищ начальник, картежник Васек мою же печатку и мне же продал за полсотенки. Я к Данильчуковой бегала, но ее племянника и след простыл.

— Как же вы не узнали свое кольцо?

— Подумала, чес-слово, подумала: вылитая моя печатка! Но этот картежник гипнозом с толку сбивает. Ой, выдающийся жулик! Настоящей дурочкой меня сделал.

— Какой там гипноз… — сухо сказал Антон. — За дешевизной погнались.

— Ну, знаете, я, конечно, не миллионерша. За полную стоимость, понятно, не стала бы одинаковое кольцо покупать, но тут… Перед людьми теперь стыдобушка…

— А когда за бесценок покупали у знакомого парня золото, не стыдно было?

— Чес-слово, не знала я этого проходимца! Балбес мне рассказал, когда из вокзальной милиции вчера домой пришла, в буфет глянула — и сердце обмерло. Я ж за трудовые деньги свое колечко покупала…

— Зачем же ты, Боря, согласился на деньги играть? — спросил мальчишку Антон.

— Васек все время проигрывал… Он еще карандаш мне подарил…

Мальчишка достал из кармана черный фломастер. Бирюков взял его и положил перед собой на стол:

— На время заберу у тебя. С кем еще Васек в карты играл?

— Не видел, не знаю.

— А дружил на вашей улице с кем?

— С Галины Тюменцевой подружкой, которая в озере утонула.

— Где ты их вместе видел?

— На танцах и на пляже.

Борька, в общем-то, оказался осведомленным малым. Бирюков узнал от него, что Васек не только танцевал и купался с «подружкой», но и часто катал эту «подружку» на Галинином мотоцикле. Еще Борька видел, как позавчера после обеда Васек укатил от дома Тюменцевой с каким-то парнем в белой футболке. Был ли на футболке у парня нарисован волк, Борька сказать не мог, потому что смотрел на мотоциклистов издали. К вечеру они вернулись и закатили мотоцикл в гараж.

— Боря, а ты не знаешь, кто у Галины Тюменцевой в ту ночь угонял мотоцикл? — спросил Антон.

— Не знаю.

Примолкшая было Муранкина внезапно вспыхнула:

— Чего прикидываешься незнайкой. А кто у дяди Вити Суржикова машину хотел угнать?..

Мальчишка взглянул на нее исподлобья:

— Меня не про машину спрашивают.

— Рассказывай всю правду!..

— Минуточку, — остановил Муранкину Бирюков. — Давай, Боря, спокойно поговорим. Ты знаешь, кто хотел угнать машину Виктора Андреевича Суржикова?

Борька уставился в окно:

— Это на прошлой неделе было…

— Об этом тебя и спрашиваю.

Наступила пауза. Мальчишка заерзал на стуле. Молчание взрослых начало его беспокоить, и он вдруг признался:

— Я хотел на дяди Витиной машине прокатиться.

В больших карих глазах Муранкиной метнулся ужас.

— Чего мелешь, балбес?! — сорвавшимся голосом крикнула она.

Борька поежился:

— Это правда, мам…

— А чего ты мне про Пашку Мохова молол?!

— Мохов мне уши надрал…

— За что?!

— За то, что хотел на его молоковозе прокатиться.

— Ох, я тебя, балбес, сегодня прокачу! Ох… — От возмущения у Муранкиной перехватило дыхание.

Изредка бросая на багровую от гнева мамашу боязливый взгляд, Борька откровенно рассказал, как Павел Мохов застал его в кабине молоковоза и как потом у него всю ночь горели уши. В отместку за это Борька решил проехаться на машине Суржикова, а сказать на Пашку. Но самосвал врезался в избу Исакова — пришлось убегать.

— Кто, Боря, научил тебя заводить машину? — спросил Бирюков.

— Дядя Сережа Тюменцев. Он любит пацанов. Когда у Галины жил, часто меня в рейсы брал. Советовал, если после школы в институт не поступлю, на шофера учиться.

Муранкина ядовито ухмыльнулась:

— В институт… В колонию для несовершеннолетних, дурачок, поступишь!

Бирюков кинул на нее строгий взгляд. Опять спросил мальчишку:

— Боря, а Галины Тюменцевой брата знаешь?

— Валерку? Знаю. Его фамилия Воронкин.

— Когда последний раз его видел?

— Давно, как судили…

— И ты, балбес, по Валеркиному пути пойдешь! — снова сорвалась Муранкина. — Ну, миленький, сегодня высеку тебя как сидорову козу!

— За правду сечь нельзя, — строго сказал Бирюков и обратился к мальчишке: — Боря, выйди в коридор, мы с мамой поговорим.

Мальчишка с явным облегчением шмыгнул за дверь. Муранкина возмущенно вздохнула, однако Бирюков остановил ее:

— Нельзя так воспитывать ребенка.

— Как… как это нельзя? — На лице Муранкиной появилось откровенное недоумение. — Он же черт-те что на себя наплел!

— Дети, как правило, на себя не наговаривают.

— Так Борька же у меня неправильный! Он как две капли воды в отца дураком уродился. Тот, кровосос, мне нервы трепал, пока не подох от водки, теперь… Ну разве нормальный ребенок станет такую несуразицу в уголовном розыске плести?.. Это он Пашку Мохова выгораживает! Запугал Пашка его, поверьте моему слову, запугал…

— Сами вы ребенка запугали, — сказал Бирюков. — Нельзя одними окриками да ремнем детей воспитывать.

— По головке за такие дела надо гладить?

— Поймите, ребенок сказал правду… Получив за это наказание, он в дальнейшем начнет лгать.

— Что ж мне с ним делать? — спросила Муранкина. — Я целыми днями на работе, присмотреть некому…

— Постараемся помочь. Поставим Бориса на учет в инспекции по делам несовершеннолетних, будем контролировать. — Бирюков снял телефонную трубку, набрал номер Голубева. — Слава, к тебе сейчас придут мать с сыном. Оформи их показания протоколом, как положено. После сразу зайди ко мне. В одиннадцать уеду в Новосибирск.

Муранкина заволновалась:

— Товарищ начальник, как же моя золотая печатка?..

— Вашим делом займется старший оперуполномоченный по делам несовершеннолетних. По коридору направо шестнадцатый кабинет.

Голубев появился у Бирюкова только через час. Прямо с порога возбужденно заговорил:

— Ну, Игнатьич, накрутил Вася Цветков! И наш начальник ГАИ товарищ Филиппенко, кажется, «прокольчик» выдал по делу Суржикова, а?.. Но Вася — феномен! Скажи: разве заурядный паренек отважится самой хозяйке продать ее же кольцо?

— Сомневаюсь, что это сознательно… — Антон помолчал. — Надо, Слава, через областное управление внутренних дел срочно отыскать Валерия Петровича Воронкина.

— Понял. Ты надолго в Новосибирск?

— К вечеру вернусь. Хочу с мужем Крыловецкой встретиться. Смотри, чтобы Вася Цветков из больницы не улизнул, и срочно вызови из Новокузнецка его родителей. — Бирюков протянул Голубеву взятый у Борьки Муранкина фломастер. — А вот это передай следователю. Пусть Лимакин назначит экспертизу, чтобы сравнить химический состав пасты с надписью на газете, в которую была завернута туфля Ирины Крыловецкой.

13. Женитьба Вадима Фарфорова

В Новосибирске Антон Бирюков отыскал магазин «Хрустальный башмачок», рядом с которым в сером многоэтажном доме по улице Гурьевской находилась квартира Фарфорова.

За время работы в уголовном розыске Бирюкову много раз доводилось входить в чужие квартиры незваным гостем, и поначалу при каждом таком визите он испытывал неловкость. С годами это прошло, но чувство «незваного гостя» все-таки осталось.

Дверь открыл невысокий мужчина с загорелым лицом и окладистой бородой. Наморщив широкий обветренный лоб, он снизу вверх уставился на Бирюкова, одетого в штатский костюм, и резко шевельнул сутулыми плечами, как будто поправил за спиною тяжелый рюкзак.

— Фарфоров Вадим Алексеевич? — спросил Антон.

Мужчина несколько секунд помолчал:

— Да, я Фарфоров Вадим Алексеевич. А кто вы?

Бирюков достал удостоверение:

— Начальник уголовного розыска, из района.

— Пожалуйста, входите, — смутился Фарфоров.

Просторная комната, в которую он провел Бирюкова, походила на уголок геолого-минералогического музея. Чего только здесь не было! Оригинально устроенный из прозрачно-слюдянистых кирпичиков электрический камин, красные и оранжевые сердолики, крупные куски ярко-зеленого малахита, яшмы всевозможных тонов и узоров, отшлифованные до глянца пластинки белоснежного мрамора и красновато-черного гранита. Камни загромождали двухтумбовый письменный стол, за которым на стене висел увеличенный портрет бородатого хозяина квартиры. Камни лежали на пианино, книжных полках, подоконниках и на полу по краям пушистого яркого ковра, устилающего всю комнату.

— Вы геолог? — обращаясь к Фарфорову, спросил Антон.

— Да, геолог. Вот мои документы… — Фарфоров вдруг занервничал, достал из ящика стола паспорт и удостоверение личности. — У меня безупречная репутация… Можете справиться в тресте…

— Разговор будет о вашей жене.

— Ирина совершила преступление?

— Трудно сказать…

Фарфоров указал на одно из кресел:

— Садитесь, пожалуйста, — и опустился в кресле напротив.

— Меня интересует прошлое Ирины, — усевшись, сказал Антон.

Широкий лоб Фарфорова бугристо наморщился.

— Стыдно признаться, но ее прошлого, можно сказать, я не знаю. Будем взаимно откровенны: что случилось с Ириной? Если не скажете правды, отвечу тем же…

Фарфоров смотрел на Бирюкова взглядом уставшего, мучительно переживающего человека. Создалось щекотливое для Антона положение: с одной стороны, чтобы установить с Фарфоровым контакт, надо было сейчас же сказать ему о смерти жены, с другой — откровенность могла оказаться преждевременной. Антон пошел на компромисс:

— Вадим Алексеевич, я скажу вам правду, но прежде прошу ответить на несколько моих вопросов. Согласны?

— Согласен, — чуть подумав, сказал Фарфоров.

— Когда вы узнали, что ваша жена уехала в райцентр?

— Несколько дней назад.

— Точнее?..

Фарфоров зажал в кулак бороду.

— Точнее… Последние три месяца я был в нарымской тайге. В Новосибирск прилетел неделю назад — Ирины уже дома не было, хотя я ее предупредил телеграммой.

— И она получила эту телеграмму?

— Да, получила. — Фарфоров на несколько секунд отлучился на кухню. Вернулся оттуда с телеграфным бланком. — Вот эта телеграмма валялась под кухонным столом. Можете прочесть.

«ИРИШКА БУДУ ЗАВТРА ЖДИ ЦЕЛУЮ ТВОЙ БОРОДАТЫЙ ПАПОЧКА»,

— прочитал Антон. Подняв на Фарфорова глаза, спросил:

— Ирина называла вас папочкой?

— Да… То ли дурачилась, то ли из стыдливости, что я намного старше ее.

— От кого узнали, что Ирина в райцентре?

— Позавчера отыскал Лелю Кудряшкину — Иринину подругу. Леля дала телефон какой-то Галины Тюменцевой из райцентра. В конце дня дозвонился до этой Галины. Она сказала, что моей жены у нее нет и никогда не было.

— И вы поверили?

— Не поверил, но в райцентр не поехал.

— Почему?

— Вначале хотел поехать, но передумал. Зачем больше двух часов томиться в электричке, если тебя не хотят видеть?.. — с обидой проговорил Фарфоров и побагровел. — Больше не отвечу ни на один вопрос, если не скажете, что случилось с Ириной.

— Ирина утонула, — тихо сказал Бирюков.

Морщинистый лоб Фарфорова стал быстро покрываться испариной, словно в квартире наступила жара. Какое-то время он недоумевающе смотрел на Антона…

— Что?.. Как?.. Нет! Вы шутите…

— К сожалению, это правда.

— Как же… Как же о такой жестокой правде вы можете столь спокойно говорить? — почти прошептал Фарфоров.

Бирюков встретился взглядом с немигающими глазами Фарфорова:

— Видите, Вадим Алексеевич… Сотрудникам уголовного розыска нередко приходится говорить людям жестокие слова, однако это вовсе не означает, что мы жестоки. Работа наша такая… Являемся к незнакомым без приглашений и, большей частью, с бедою, хотя сами этих бед не делаем.

— Да-да, я понимаю… — словно соглашаясь с неизбежностью внезапно свалившегося горя, сказал Фарфоров. — Где и как это произошло с Ириной?..

Бирюков уклонился от ответа:

— Сейчас в этом разбираемся. Думаю, вы нам поможете.

— Чем же я могу помочь? Три месяца меня не было дома. Как Ирина здесь жила, почему уехала в райцентр — для меня такая же неизвестность, как и для вас.

— Вы почти год жили с ней под одной крышей…

Фарфоров болезненно усмехнулся:

— Под одной крышей мы находились совсем мало. Я геолог-поисковик. Моя работа не позволяет сидеть в городе.

— Ирина не высказывала по этому поводу претензий.

— Напротив. По-моему, ее даже устраивали мои длительные командировки. Мне уже под сорок, Ирине позавчера исполнилось девятнадцать. Разница, как видите, существенная…

— Это сказывалось в ваших взаимоотношениях?

— Видите ли… — Фарфоров ладонями сдавил виски. — Я не успел Ирину понять. Она решительная… Волевая… Часто сумбурная, с душой нараспашку. Собственно, как женщина Ирина еще не состоялась, и я утешал себя надеждами на будущее…

— Ссорились часто?

— Что? — Фарфоров явно не расслышал вопроса.

— Если вам трудно сейчас говорить, Вадим Алексеевич, я могу подойти позднее, — сказал Бирюков.

— Нет, нет, спрашивайте, пожалуйста. — Фарфоров попытался взять себя в руки. — Мне хуже остаться одному…

— У вас с Ириной бывали ссоры?

— Никогда… Я взрослый человек и знал, на что иду, дав согласие на брак.

— Вы не оговорились, Вадим Алексеевич?.. Обычно согласие на брак дает женщина.

Фарфоров поморщился:

— Не оговорился. Инициатором нашего брака была Ирина.

— Как вы с ней познакомились?

— У Ирины, по-моему, все знакомства были случайными. В кинотеатре «Мир» наши места оказались рядом. Смотрели фильм «Женщина, которая поет». После кино разговорились. Мнения совпали. Вдруг Ирина спрашивает: «Вы богатый человек?» — «Относительно». — «Можете одолжить сто рублей?» — «При себе таких денег нет, но зайдем домой, одолжу». — «У вас очень строгая жена?» — «Я не женат». — «Идемте!» Пришли вот в эту квартиру. Ирина заинтересовалась моей коллекцией минералов, как любознательный ребенок. Я не мастер плести разговоры, особенно с девушками, поэтому передал ей деньги и пожелал всего доброго. На следующий день улетел в командировку. Вернулся через месяц. В почтовом ящике записка: «Как отдать вам долг? Позвоните по телефону, спросите Ирину Крыловецкую». Набрал указанный в записке номер. Ответил женский голос. Позднее я узнал, что это была Леля Кудряшкина — подруга Ирины. Короче говоря, через час после моего звонка Ирина заявилась сюда. Положила на стол деньги и спрашивает: «Хотите, стану вашей женой?» Признаться, от столь бесцеремонного предложения я растерялся, пробормотал что-то о ее родителях. Мол, как они на это посмотрят… Ирина заплакала: «У меня нет родителей, я детдомовская…» — Фарфоров помолчал. — Вам это неинтересно?..

— Внимательно слушаю, Вадим Алексеевич, — ответил Антон.

— Собственно, больше добавить почти нечего… Упоминание о детском доме отозвалось во мне. Я ведь тоже вырос не у родителей. Словом, на следующий день мы с Ириной подали заявление в загс, и через месяц нас зарегистрировали. На свадебном банкете в основном были мои друзья. Со стороны Ирины — только Леля Кудряшкина… — Мочки ушей Фарфорова ярко зарозовели. Он нервно дернул плечом, задумался. Внезапно очнувшись, заговорил снова: — О том, что Иринина мама Алла Константиновна Крыловецкая живет в Новосибирске по улице Дмитрия Донского, мне стало известно лишь через полгода после свадьбы… Оказалось, у них произошел серьезный конфликт, и последний год перед совершеннолетием Ирина вместе с Кудряшкиной снимали крохотную комнатенку в частном доме на улице Тургенева. Иными словами, Ирина не жила с матерью.

— Как отнеслась к вашему браку Алла Константиновна?

На лице Фарфорова мелькнула печальная усмешка.

— Теща оказалась всего на два года старше зятя. Отсюда можете представить, что произошло в ее душе, когда она узнала о замужестве своей единственной дочери… Но к чести Аллы Константиновны… Она не стала закатывать истерик и поливать зятя грязью, выставляя в роли соблазнителя. Поначалу это меня даже насторожило. Подумалось, что теща, будучи далеко не старой женщиной, решила избавиться от повзрослевшей дочери. Потом лишь я убедился в глубокой ее порядочности. После гибели мужа она словно обет дала…

— Кем был ее муж?

— Летчиком-испытателем.

— Какая же причина толкнула Ирину на брак с вами? — снова спросил Бирюков.

— Сначала мне казалось, что ее привлекает материальная сторона. Когда перед загсом мы выбирали обручальные кольца, Ирина попросила купить ей бриллиантовый перстень и на радостях расцеловала прямо в магазине, воскликнув: «Я жестоко счастлива, Вадим!»

— Почему жестоко?..

— Любимое ее словцо.

— Значит, не материальная сторона…

— Нет. По-моему, она запуталась в жизни, и брак был единственной возможностью обрести надежный тыл. — Фарфоров тоскливо посмотрел мимо Антона. — И потом, мне кажется, у Ирины были какие-то непонятные планы. Меня, конечно, она никогда не любила. При регистрации мне хотелось записать жену на свою фамилию. Ирина расхохоталась: «Вадим, ты сумасшедший! Мне стать Фарфоровой?.. Это ж все равно что Попкиной. Нет, Вадим, я останусь Крыловецкой! Фамилия женщину должна украшать».

— Вы несколько раз упомянули Лелю Кудряшкину. Кто она?

— Самая близкая подруга Ирины, по-моему, сожительница какого-то спекулянта импортными тряпками.

Бирюков на всякий случай записал адрес Кудряшкиной, затем с разрешения Фарфорова осмотрел комнату Ирины. Здесь ничего не было лишнего. Узкая односпальная кровать, покрытая золотистого цвета пледом. Возле кровати на полу — пушистый коврик. Единственное окно прикрывала светлая шелковая штора. Справа от окна стоял раскрытый секретер. В нем небольшая стопка школьных учебников и портативный магнитофон со множеством кассет. Слева — трельяж с флакончиками и коробочками. Пестрота этикеток. К трельяжу сиротливо прислонилась гитара. На стене против окна красовался большой рекламный плакат Аэрофлота с портретом картинно улыбающейся стюардессы. Рядом на одной кнопочке держалась цветная фотография самой Крыловецкой в пляжном костюме.

— Ирина когда-то мечтала летать, — показывая взглядом на плакат, тихо проговорил Фарфоров.

Бирюков повернулся к нему:

— Вадим Алексеевич, как вы сами расцениваете свое решение жениться на юной девице?

— Учитывая мою заурядную внешность и возраст?..

— Нет, вашу работу. Постоянные командировки, на мой взгляд, далеко не радостное явление для мужчины, имеющего очень молодую жену, не обремененную к тому же жизненными заботами. Ирина где-нибудь работала или училась?

— Она хотела поступать в торговый институт. Что касается моего решения жениться на ней… — Фарфоров, поправляя несуществующий рюкзак, нервно дернул плечом. — Не стану лгать. Я не был избалован вниманием женщин, поэтому, когда Ирина заговорила о браке, настолько обрадовался, что совершенно не подумал о будущем… Поверьте, это была не корысть, не ошибка… Это было малодушие — не устоял перед юной красотой.

— Вы сильно ревновали жену?

— Ревность — не то слово. Я старался предостеречь Ирину от опрометчивых поступков… В мое отсутствие, как поговаривают соседи, сюда захаживали мальчики…

— На этой почве конфликтов не было?

— У меня хватало выдержки не делать из мухи слона.

— Ирина часто выпивала?

— При мне вообще к спиртному не притрагивалась. Что было без меня, сказать не могу.

— Как встретиться с Аллой Константиновной?

— Она отдыхает в Ялте. Сегодня же дам ей телеграмму, чтобы срочно возвращалась в Новосибирск. Ох, как все это жестоко…

Сутулые плечи Фарфорова совсем опустились, а глаза словно остекленели. Геолог, безусловно, был потрясен свалившимся горем, но на протяжении всего разговора ни единым словом не заикнулся о том, как и при каких обстоятельствах погибла его молодая жена. Это насторожило Бирюкова. Расставаясь с Фарфоровым, Антон уже у самого порога спросил:

— Вадим Алексеевич, значит, позавчера вы в райцентр не приезжали и жену там не видели?

Фарфоров нервно дернул плечом:

— Нет, нет! Что вы!..

14. Банальная история

Несмотря на тихий солнечный день, настроение у Антона Бирюкова после встречи с Фарфоровым было тягостное. Чтобы досконально разобраться в «опрометчивых» поступках Ирины, предстояло найти ее друзей, из которых пока был известен адрес только Лели Кудряшкиной. Прежде чем встречаться с неведомой Лелей, Антон решил побывать в управлении внутренних дел, навести там справку о Валерии Воронкине и посоветоваться с кем-либо из знакомых сотрудников областного угрозыска.

В имформцентре УВД подсказали, что Воронкиным совсем недавно интересовался начальник отдела розыска майор Шахматов. Бирюков поднялся на третий этаж, вошел в знакомый кабинет. Шахматов говорил по телефону. Он протянул Антону руку, приветливо кивнул и сказал в трубку:

— Вот появился твой начальник у меня. Ничего к нему нет?.. Тогда поезжай в Таежный, там все о Воронкине выяснишь… Пока, желаю успеха. — Шахматов положил трубку, глянул на Бирюкова. — Голубев звонил, рассказывал о ваших происшествиях. Воронкина подозреваете по магазинной краже?

Антон сел возле стола.

— Подозреваем, Виктор Федотович. Насколько уловил краем уха, Воронкин сейчас в Таежном находится?

— Да. Последний год дорабатывает на стройке народного хозяйства.

— Информация точная?

— Абсолютно. — Шахматов поправил на столе бумаги. — Значит, Ирина Крыловецкая у вас там погибла? Фотографию ее привез?

Бирюков достал из нагрудного кармана небольшую фоторепродукцию с разорванного снимка «Дикой кошки». Заметив, как насторожилось лицо Шахматова при взгляде на фотоснимок, спросил:

— Знакомая девушка?..

— По картежному делу свидетельницей проходила.

Бирюков знал историю этого дела, нашумевшего полтора года назад. Группа отъявленных мошенников в сговоре с таксистами между аэропортом Толмачево и Новосибирском обыгрывала в карты бесшабашных северян, имеющих при себе крупные деньги. Чтобы раскрыть преступление этой шайки, Шахматов несколько месяцев дотошно изучал картежные приемы и в конце концов научился манипулировать картами так, что в один прекрасный день не только продемонстрировал матерым шулерам, какими хитростями они «выигрывают», но и собранными доказательствами усадил картежников на скамью подсудимых.

— В чем заключались свидетельские показания Крыловецкой? — снова спросил Антон.

— По ресторанам с игроками гуляла.

— Сама в деле не участвовала?

— Предположения намечались, что иногда картежники подставляли ее в качестве приманки, но убедительных доказательств собрать не удалось… Вообще надо отметить, Крыловецкая обладала отменной наглостью. Лгала на следствии без зазрения совести.

— Что-нибудь из ее ранней биографии можешь сказать?

— У Крыловецкой, собственно, и биографии-то еще не было… После окончания средней школы ушла от матери. Общалась с разными сомнительными типами, жила на их подачки. Судебный процесс, видимо, ее напугал, и она выскочила замуж за вполне приличного геолога.

— Признаться, Виктор Федорович, этот геолог произвел на меня двойственное впечатление. Ревность отрицает, но видно, что ревновал молодую жену.

Шахматов задумался:

— Кажется, Фарфоров его фамилия?

— Да.

— Когда Крыловецкая скоропалительно вышла за него замуж, мы наводили справки. Прошлое Фарфорова безупречно, ну а ревность — чувство сложное. Тут всякое может быть.

— Фарфоров дал мне адрес некой Лели Кудряшкиной. Не знаешь такую?

— Знаю. По паспорту — Елена. Она-то и свела Крыловецкую с картежниками. После ухода от матери до замужества Крыловецкая жила с Кудряшкиной в частном домике у престарелой старушки по улице Тургенева. Обе бездельничали и развлекались.

— Теперь Кудряшкина чем занимается?

— В прошлом году познакомилась с одним фарцовщиком. Тот за свои неблаговидные дела получил срок с конфискацией имущества, а Леля пригрелась у книжного спекулянта по прозвищу Империалист. Есть в Новосибирске такой гражданин. В настоящее время гастролирует по Уралу, добывает дефицитные книги. Когда вернется, тоже, видимо, сядет на скамью подсудимых. Грехов у него много, да еще из Свердловска в наш ОБХСС поступили дополнительные сведения.

— Почему Империалист?

— На языке книжных спекулянтов «империал» — пятнадцать рублей. Этот барыга дешевле ни одну книгу не продает.

— Так за счет фарцовщиков да спекулянтов Леля и перебивается? Сама не работает?

— Чтобы не схлопотать статью за тунеядство, периодически пристраивается кое-куда на месяц-полтора, но большей частью бьет баклуши.

— Посоветуй, чем вызвать ее расположение.

— Самозабвенно обожает внимание к своей персоне. Сделай вид, что очень тебе понравилась, и Леля разоткровенничается. Умом она не блещет.

— О книгах завести разговор можно?

— Кудряшкина в них ничего не смыслит. Но для затравки можешь спросить любую редкую книгу.

Бирюков встал. Шахматов тоже поднялся. Пожимая на прощанье руку, сказал:

— Будут вопросы — заходи.

Пришлось несколько раз продолжительно нажимать кнопку звонка, прежде чем за дверью послышался раздраженный женский голос: «Подожди!» Через некоторое время дважды щелкнул открываемый замок. В распахнувшейся двери прямо перед Бирюковым появилась высокая пышнотелая девица с шелушащимся поблекшим лицом. Старенькое летнее платье с глубоким вырезом на груди, если учесть крупногабаритную фигуру, было до неприличия укорочено.

— Красавица, хозяин дома? — почти по-цыгански спросил Бирюков.

Девица бесцеремонно смерила его оценивающим взглядом:

— Зачем тебе хозяин?

— Книгу обещал…

— Детектив?

— Нет. «Княжну Тараканову» Данилевского.

— Разыгрываешь?.. Что это за княжна с рабоче-крестьянской фамилией?

— Честное слово, была такая! — поклялся Бирюков и сразу сделал вид, будто удивился: — Вы, кажется, Леля Кудряшкина?!

— Еще что?..

Антон изобразил смущение:

— Да нет, ничего. Ирина Крыловецкая нас как-то знакомила. Помните, я еще в любви вам объяснялся?..

Тонко выщипанные брови Кудряшкиной чуть-чуть дернулись, а серые глаза с напускным равнодушием скользнули по лицу Бирюкова.

— Наверное, в кабаке знакомились?

— Да, в ресторане?

— В каком?

Опасаясь, как бы не назвать такой ресторан, в который Кудряшкина ни разу не заходила, Антон улыбнулся:

— Сами, Леля, вспомните…

— Я кабацких знакомств не запоминаю. — Кудряшкина брезгливо ухмыльнулась. — По пьянке все молодчики мне объясняются, а когда проспятся — ищи ветра в поле. — И вдруг предложила: — Заходи, чего в дверях вытянулся?

Бирюков еле-еле разминулся с Кудряшкиной в узком коридорчике и вошел в просторную комнату, уставленную книжными стеллажами. Рядом с новенькими томами современной литературы стояли старинные издания Гоголя, Льва Толстого, Достоевского и основательно потрепанные комплекты дореволюционных журналов. Все это было расставлено, как приметил Бирюков, в определенной последовательности и, учитывая нынешний книжный ажиотаж, безусловно, представляло большую ценность.

Кудряшкина небрежно предложила Бирюкову стул. Сама села у письменного стола, заваленного номерами «Книжного обозрения», и в упор стала разглядывать Антона.

— Ты кем работаешь? — внезапно спросила она.

— Геологом, — не моргнув глазом, ответил Антон.

— О-о-о!.. — На лице Кудряшкиной появился нескрываемый интерес. — Вадьку Фарфорова знаешь?

— Конечно. Ирины Крыловецкой муж.

— Вместе вкалываете?

— Нет, я в другом управлении.

— Денег столько же зашибаешь, как Вадим?

— Не меньше.

— Значит, шикарно живешь?

— Как сказать… Не бедствую.

— А Ирку откуда знаешь?

— В ресторане познакомились.

— Вот лошадь! — Кудряшкина скривила тонкие губы. — Богатого Фарфорова на себе женила, да еще других по кабакам подбирает.

— Мы с Ириной по-хорошему знакомы…

Кудряшкина лениво махнула рукой:

— Толкуй мне басни дедушки Крылова. Будто я не знаю кабацких знакомств. — И вдруг без всякого перехода спросила: — Слышь, геолог, у тебя толковые знакомства есть?

— С кем?

— Понимаешь, до зарезу надо к зиме раздобыть дубленку. Есть у тебя кто из знакомых, чтобы по госцене такое дельце провернуть?

— Надо подумать…

— Что рядишься? Не бесплатно прошу, за деньги. Или, может, хороший полушубок достанешь? Геологам ведь дают полушубки.

— Они самим нам нужны.

— Это дураку понятно. Сделай, если я тебе нравлюсь. Жене своей небось толковые вещи достаешь…

— Я не женат.

— Ой, мама моя!.. — Кудряшкина расхохоталась. — Все вы, соловьи-разбойники, не женаты, когда с девушками заигрываете.

Антон тоже засмеялся:

— Серьезно, Леля, говорю. Работа такая, что не до женитьбы. Сплошные командировки.

— Ну и что? Вадька Фарфоров тоже из командировок не вылазит, а ведь подженился на молодячке.

— И теперь локти кусает…

— Не все же такие наглые лошади, как Ирка. — Кудряшкина скосила глаза в висящее на стене зеркальце и кокетливо улыбнулась Антону. — Вот я, например, если выйду замуж за хорошего человека, стану верной ему, как преданная собака.

— Вы разве не замужем?

— Понятно, нет. Стерегу квартиру, пока эрудит-книголюб по своим делам рыщет. Вернется — уйду отсюда совсем. В белых тапочках я таких мужей видала.

— Ирина, по-моему, тоже от Фарфорова ушла. Сегодня Вадима встретил — расстроен ужасно.

— Так лопуху и надо!.. Я ж ему русским языком сказала, где Ирку искать. Поехал бы в райцентр, всыпал бы ей как следует и на полном серьезе пригрозил, что выгонит из дому. Ирка мигом бы того фирмача-малолетку забыла…

— Васю Цветкова?

Кудряшкина недоуменно наморщила лоб:

— Как угадал?

— Секрет фирмы, Лелечка… — Бирюков интригующе подмигнул.

Кудряшкина задумалась. Шахматов оказался прав — Леля на самом деле умом не блистала. Поверив в перспективного «жениха-геолога», она перешла с Антоном на «вы» и, напропалую кокетничая, стала вовсю чернить Крыловецкую, как будто никогда не водила с ней дружбу, а, наоборот, всегда осуждала Ирину за легкомысленное поведение. Поначалу Бирюкову подумалось, что Кудряшкина делает это ради собственного престижа, но после нескольких вопросов он без особого труда узнал, что «яблоком» раздора между подругами стал не кто иной, как Вася Цветков.

История, в общем-то, была самая банальная. Недели полторы назад Крыловецкая попросила Кудряшкину отнести в общежитие института связи, на Нижегородскую, какому-то Васе Цветкову корзинку с клубникой, оставленную у Крыловецкой подругой из райцентра Галиной Тюменцевой. Цветков оказался «фирмовым» мальчиком, мастером спорта, а его папа — крупным специалистом. Своей радостью, что завела такое «козырное» знакомство, Кудряшкина поделилась с Крыловецкой. Ирина тоже захотела познакомиться с Васей. По простоте душевной Леля привела Цветкова к Крыловецкой, а тот «лопух мигом втрескался в Ирку».

— Ирка умеет мужикам мозги компостировать…

— Зачем она за Фарфорова замуж вышла? — спросил Антон.

— Чтобы жить по-козырному.

— Что ж не живется?

— А у Ирки семь пятниц на неделе. Сама не знает, чего хочет. То стюардессой стать хотела, то в киноартистки собиралась, то в физкультурный техникум документы сдавала, а нынче в торговый институт нацелилась — по стопам мамочки решила идти. Только если мамочка протекцию не сделает, ни в жизнь Ирке туда не поступить.

— Почему?

— Теперь же все на торговле помешались. Конкурс — страшно глядеть! А Ирка в ученье балда балдой. Мы с ней в прошлом году в водный институт поступали. Кое-как она схитрила на приемных экзаменах, на лекции походила полмесяца и поняла, что мозги имеет не по циркулю, чтобы технические науки изучать. Бросила, дура, институт и меня с толку сбила… — Кудряшкина вдруг спохватилась. — Вообще-то, если я замуж выйду, в любой институт поступлю. Сейчас у меня просто стимула нет учиться, а тогда…

— Вадим, наверное, ревнует Ирину? — стараясь не упустить инициативу разговора, перебил Антон.

Кудряшкина звонко захохотала:

— В ревности Вадька юморной. Нынче перед Новым годом, как всегда, где-то в тайге бродил, в командировке. Мы с Иркой в новогоднюю ночь забалдели от шампанского и чувака знакомого у себя ночевать оставили. Сами в спальне легли, а его, тоже забалдевшего, на диване в комнате уложили. Утром слышим: трамтарарам!.. Фарфоров домой заявился! Увидал спящего парня и, не поверите, со злости джинсы его в форточку выкинул. Вот клоунада была!.. Народу уже на улице полно, а парень тот пляшет босиком на морозе, штаны на себя напяливает, а штаны, как назло, не лезут, тесные…

Бирюков улыбнулся:

— Повеселил, значит, вас Вадим.

— Не говорите, прямо животики заболели от смеха. После, конечно, Ирке пришлось поплакать. Фарфоров ее, как нашкодившую кошку, оттрепал. Неделю у меня жила, кое-как я их помирила. Ох, если бы Вадька застал свою женушку с Васьком!.. Убил бы обоих… — Кудряшкина заметила недоверчивую улыбку Антона. — Точно убил бы! Знаете, насколько он раскипятился, когда парня того из квартиры выметал? Чуть дверь в щепки не разнес…

Бирюков попытался выяснить, ездил или нет Фарфоров в райцентр, когда ему стало известно, что Ирина находится там у подруги, но Кудряшкина этого не знала. И вообще разговор о Крыловецкой Леле явно надоел. Видимо, не теряя надежды понравиться Антону, она бестолково принялась искать на стеллажах «Княжну Тараканову». Антон поднялся.

— Вы уходите?! — словно испугалась Кудряшкина.

— Позже зайду, когда хозяин вернется.

В глазах Кудряшкиной мелькнула откровенная тоска:

— Заходите без хозяина. Правда, мне приятно будет.

— Спасибо, постараюсь, — на всякий случай обнадежил Антон.

15. Без выстрела

В Таежный Слава Голубев поехал автобусом. В распадке каменистых сопок дымил заводскими трубами рабочий поселок. Когда автобус въехал на поселковую улицу, Голубев спросил у соседки:

— Где у вас здесь стройка народного хозяйства?

Женщина широко провела рукой:

— У нас кругом стройки. Какую надо?

— На которой осужденные работают.

— Химики?.. Так они по всем стройкам, а общежитие их — на следующей остановке надо выходить. Одноэтажное длинное здание… — Женщина скосила глаза на заклеенную пластырем скулу Голубева, затем смерила взглядом его дорожный штатский наряд. — Тоже отрабатывать по суду?..

— Нет, проверять, как работают, — улыбнулся Слава.

На лице женщины появилось недоверчивое выражение:

— А что химикам не работать? Оклады хорошие, знай не ленись. Общежитием обеспечивают, свиданки с родными разрешают. Можно и вообще семью сюда перевезти…

Автобус резко затормозил, распахнул двери. Голубев вышел на остановку, увидел невдалеке одноэтажное длинное здание и зашагал к нему. Вспоминая только что состоявшийся разговор с попутчицей, подумал о том, как сильно укоренилось в обиходе насмешливое слово «химик», происшедшее от того, что после указа, разрешающего заменять лишение свободы исправительно-трудовыми работами, первых осужденных, как правило, направляли на новостройки химической промышленности, где в ту пору не хватало рабочих рук. Много воды утекло с той поры. Давно уже выросли и окрепли химические гиганты, давно их коллективы укомплектованы кадровыми рабочими, а осужденных по указу, как и прежде, называют «химиками».

Общежитие «химиков» представляло собой два длинных ряда комнат, разделенных прямолинейным широким коридором. В самом начале коридора Голубев прочитал табличку «Комната отдыха» и открыл дверь. В просторном помещении стоял большой бильярд, телевизор, несколько столов с подшивками газет и журналов. У открытого окна два коротко стриженных парня — видимо, недавно прибывшие из исправительно-трудовой колонии — играли в шахматы. Один из них — худощавый, в полинялой маечке-безрукавке — вежливо ответил на приветствие Голубева, другой — богатырского сложения, с татуировкой «Нюра» на запястье левой руки — лишь мельком глянул в сторону Славы, прикусил толстую губу и мужественно стукнул по шахматной доске конем. Худощавый в ответ по-лисьи двинул пешку.

— Гроссмейстер, вам — мат!.. — довольно потирая ладони, проговорил он и засмеялся. — Теперь сдаешься, Толян?..

Богатырь изумленно уставился в шахматную доску:

— Дай перехожу…

— Ты уже семь раз перехаживал.

— Делать же нечего, пока бригадир придет…

— Уговорил, с тебя пол-литра. — Худощавый передвинул пешку назад, повернулся к Голубеву: — Новенький или к бригадиру?

— К бригадиру, — сказал Слава, усаживаясь на расшатанный стул. — Когда он появится?

— Сказал, через минуту, а уже полчаса ждем.

— Непыльно работаете.

— А чо нам, молодым да красивым.

— Каждый день так?

— Не-е, мы из командировки только что вернулись. Нарядики на завтра получим и пойдем баиньки.

В комнату вошел широкоплечий молодой мужчина, комплекцией не уступающий «гроссмейстеру». Не обратив на Голубева ни малейшего внимания, он достал из кармана брюк пачку сложенных вдвое бланков, бесцеремонно выставил из-за стола шахматистов, сел и ученической шариковой ручкой стал заполнять наряды. За стеной забренчала гитара. Мужчина недовольно покосился на стену, словно сам себя спросил:

— Как этот артист работал?

— Нормально! — с бодрецой воскликнул худощавый шахматист.

— В рюмку не заглядывал?

— Стаканы предпочитал.

— Почему не позвонил мне?.. Больше, Ушмоткин, никогда старшим в отъезд не поедешь!

Худощавый жалобно сморщил лицо:

— Вам, Евгений Павлович, легко строжиться — вы бригадир. А я — кто?.. Расконвоированный «химик». Наябедничаю начальству — темную схвачу.

За стеной голос вдруг завел:

За меня невеста

Отрыдает честно.

Бригадир изо всей силы трахнул кулаком по стене — пение мгновенно оборвалось. Голубев засмеялся:

— Оригинальное выключение…

Бригадир удивленно поднял на него глаза:

— Вы кто такой?

— Старший оперуполномоченный уголовного розыска из района.

— Да?.. Сейчас, подождите…

Бригадир коротко подписал наряды, сунул их притихшим шахматистам, и те, столкнувшись в дверях, разом исчезли из комнаты отдыха.

Едва Слава упомянул фамилию Воронкина, бригадир нахмурился. Оказывается, Таежнинское строительно-монтажное управление наряду с прочими объектами строило в райцентре поликлинику. На прошлой неделе там потребовались газосварщики. Бригадир командировал в райцентр расконвоированного «химика» Ушмоткина, имеющего высший разряд газоэлектросварщика, а в помощь ему назначил таких же «химиков» Анатолия Телкова и Валерия Воронкина.

— Первых двух вы сейчас видели, — сказал бригадир. — А Воронкин за стеной арии исполняет. Напакостничал он что-то в райцентре?

— Разбираемся. У него есть футболка с рисунком из мультиков «Ну, заяц, погоди!»?

— По-моему, нет… В такой футболке уезжал Ушмоткин. Перед отправкой, помню, пригрозил ему: «Напортачишь в сварке — я тебе, заяц, покажу!»

— Воронкин и Ушмоткин внешне, кажется, одинаково выглядят?

— Абсолютно. И замашки у обоих одинаковые.

— Кто из них на магазинную кражу способен?

— Оба по одной статье отбывают.

— Живут все трое вместе?

— Да.

Молчание за стеной показалось Голубеву подозрительным, и он предложил бригадиру встретиться с Воронкиным. Когда они вошли в соседнюю комнату, Ушмоткин и Телков сидели на кроватях друг против друга, молча дымили сигаретами. На третьей кровати лежала гитара.

— Где артист? — кивком показав на кровать с гитарой, строго спросил бригадир.

— В магазин смотался, харчишек купить, — ответил Ушмоткин.

— В какой магазин?.. Что-то я не слышал, чтобы по коридору кто проходил.

Ушмоткин, виновато улыбнувшись, показал сигаретой на открытое окно:

— Мы, Евгений Павлович, напрямую ходим.

Голубев шагнул к окну — улица была пустынной. Через дорогу от общежития на двери скромного магазинчика с вывеской «Продукты» висел здоровенный замок. За магазином хмурился дремучий сосновый лес. «Ушел пройдоха!» — досадливо подумал Слава и повернулся к Ушмоткину:

— Вы говорили Воронкину, что у бригадира находится сотрудник уголовного розыска?

— А это тайна?..

— Ушмоткин!.. — вспылил бригадир. — Не прикидывайся простачком! Куда скрылся Воронкин?

— Провалиться сквозь землю, Евгений Павлович, не знаю! Мы с Толяном, как наряды получили, зашли в свою комнату. Валерка с гитарой на кровати сидел. Я говорю, мол, там к бугру… то есть к бригадиру, конечно, какой-то гражданин заявился, вроде из районной милиции. Валерке мигом шамать захотелось, ну и по привычке шмыгнул напрямую через окошко к магазину…

— Где ваша футболка? — спросил Ушмоткина Слава.

— Пижону одному в райцентре продал. Прилип как банный лист…

— Какому?

— Да я его совсем не знаю.

— Можно вашу спину посмотреть?

Ушмоткин замялся:

— На ней ничего красивого нет.

— Не болит?

— Спина-то? Давно отболела…

— Разденьтесь, покажите…

Ушмоткин нехотя стянул через голову майку, повернулся к Славе выпирающими худенькими лопатками — во всю спину синела татуировка безобразной русалки с распущенными волосами и упруго загнутым рыбьим хвостом. Ни малейших следов ранения на спине не было.

От мысли, что Воронкин сбежал, как говорится, из-под самого носа, Голубев расстроился. Первым делом он попросил у начальника Таежнинского отделения милиции в свое распоряжение проводника со служебной собакой.

Поджарая молодая овчарка обнюхала койку Воронкина, потянула кинолога из комнаты в открытое окно и уверенно вышла к автобусной остановке, откуда отправлялись маршрутные «Икарусы» до райцентра. Здесь след оборвался. Голубев попросил начальника отдела, отвечающего за соблюдение режима условно-досрочно освобожденными, немедленно объявить розыск Валерия Воронкина. На попутной машине Голубев помчался в райцентр, чтобы на конечной остановке, у железнодорожного вокзала, перехватить водителя маршрутного автобуса, на котором мог укатить из Таежного Воронкин.

Предположение Славы подтвердилось. Пожилой, хитровато щурящийся шофер новенького «Икаруса» припомнил невысокого парня в черной рубахе навыпуск — покупая в Таежном билет, тот болезненно морщился, словно у него невыносимо зудела спина. Доехал этот парень до конца маршрута и среди других пассажиров ушел от железнодорожного вокзала через деревянный мост куда-то в райцентр.

— Наверно, «химик» тягу дал? — не удержался от вопроса шофер.

— Пытается дать, — ответил Слава. — Только ни шиша у него из этой затейки не получится.

Шофер досадливо хлопнул по коленке:

— Знать бы раньше — я его из автобуса не выпустил бы.

— Вот так и поступите, если он еще сунется в ваш автобус.

— Вряд ли беглый назад из райцентра в Таежный поедет.

— Чем черт не шутит…

— Тоже верно, — согласился шофер и пообещал: — Буду смотреть, рейс-то мой еще через полтора часа.

После разговора с шофером Голубев забежал в отдел милиции при железнодорожном вокзале. Ориентировка на Воронкина туда уже поступила. Слава наказал сотрудникам «смотреть в оба» и созвонился с дежурным по райотделу. Там тоже получили ориентировку из Таежного и сразу оповестили всех участковых. Кроме этого, на патрулирование улиц райцентра вышла оперативная машина. Оказавшись вроде как не у дел, Голубев после недолгих раздумий направился к строителям районной поликлиники, где еще вчера работали таежнинские сварщики.

На стройке полным ходом шли отделочные работы. В конце коридора, у большого светлого окна, усатый старик неторопливо стеклил раму. Возле него стоял мужчина в серой кепке и, похоже, давал «руководящие указания». Это был прораб, Иван Ефимович. На просьбу Голубева — уединиться для разговора — он предложил пройти в прорабскую — дощатый вагончик. Узнав, что Голубев интересуется таежнинскими «химиками», обстоятельно заговорил:

— Ну что про ребят сказать?.. Ушмоткин — классный сварщик. Другой на его месте в два раза дольше канителился бы с таким объемом работы, какой он выполнил. Анатолий Телков тоже молодец — хорошо Ушмоткину помогал. Крестьянской закваски мужик. Рассказывал, по пьяному делу супругу свою «поучил» малость и залетел на «химию»…

— А Воронкин как? — поторопил Слава.

— Валера Воронкин — прохиндей. Больше суетился да винишко попивал, чем работал.

— Со стройки часто отлучался?

— Последние два дня вообще его на стройке не видел.

— Где ж он находился в эти дни?

— Вроде сестра у него здесь, в райцентре, живет. Чтобы не путался под ногами, Ушмоткин как-то при мне сказал Валере: «Катился бы ты, помощник, отсюда. Сеструху, что ли, иди проведай». Ну Валера мигом смотался. Еще и в футболку Ушмоткина принарядился. У самого-то чистой рубахи даже не имелось.

— Иван Ефимович, а в последние час-полтора Воронкин здесь не появлялся? — снова спросил Слава.

— Как будто нет…

— Если появится, сразу сообщите нам.

— Чего сообщать? Мои ребятки без сообщения могут непосредственно в милицию этого субчика доставить.

— Вот спасибо!

Голубев почувствовал «второе дыхание» и заторопился в райотдел. В дежурной части его ожидала новость.

…Патрульная машина, посланная на розыск Воронкина, подъезжала к улице Заводской. В составе патруля находился инспектор Дубков, в участок которого входила эта улица. Внезапно он показал на молодую женщину со спортивной сумкой, только что свернувшую в тополевую рощу у озера, и проговорил: «Вон Галина Тюменцева пошла, сестра Воронкина. Надо спросить, не заглядывал ли сегодня к ней Валера?..» Дубков вышел из машины, громко окликнул «Галя!»… Тюменцева продолжала идти, словно оклик ее не касался. Тогда участковый инспектор догнал ее: «Ты, Галинка, разве не слышишь?» Тюменцева от испуга чуть не выронила сумку. «Что несешь?» — спросил Дубков. Тюменцева будто онемела. Участковый попросил открыть сумку и увидел полную коробку «лордовских» золоченых запонок…

— Бирюков недавно приехал из Новосибирска и сейчас выясняет у Тюменцевой, каким путем эти запонки попали к ней, — сказал Голубеву дежурный.

Голубев мигом выскочил из дежурки. Перемахивая разом через несколько ступенек, взбежал на второй этаж. Когда он вошел в кабинет Бирюкова, Антон уже закончил допрос. На столе красовалась импортная коробка с запонками. Тюменцева, красная, как вареный рак, молча подписала протокол и с разрешения Антона вышла из кабинета.

— Ну, что она наговорила? — сразу спросил Слава.

Бирюков положил протокольные листы в папку:

— Говорит, недавно прибежал к ней Валерка и предупредил, что под крыльцом Вася Цветков спрятал коробку с иностранными запонками. Если, мол, не хочешь влипнуть в неприятность, срочно куда-нибудь унеси эти запонки.

— И куда Тюменцева их несла?

— Хотела в озере утопить.

— А Валерка куда делся?

— Руками разводит.

— Игнатьич!.. Воронкин следы заметает, а?..

— Похоже, так…

— Но ведь дробовое ранение на спине он никуда не спрячет. К тому же, это самое… — Слава начал рассказывать о поездке в Таежный.

Бирюков выслушал Голубева, чуть подумал:

— В том, что кражу в Заречном совершил Воронкин при соучастии Васи Цветкова, сомнений почти нет. Сложнее разобраться со смертью Ирины Крыловецкой…

Слава перевел дыхание:

— В Новосибирске ничего не узнал?

— Так, кое-что… Эксперт-криминалист новость нам подбросил. Помнишь, на пожарном настиле у озера было засохшее пятнышко крови?.. Так вот, экспертизой установлено, что кровь не Ирины…

— Чья же?

— Аналогичная группа и резус-фактор такой же у Васи Цветкова, но… у него нет телесных повреждений. Это вроде бы в пользу Цветкова, однако опять же «но»… На лицевой стороне разорванной фотографии «Дикой кошки» остались четкие отпечатки Васиных пальцев. Значит, можно предположить, что Цветков на берегу озера поссорился с Ириной и сгоряча разорвал фотографию.

— Тюменцеву еще раз не спрашивал о Крыловецкой?

— Тюменцева гнет свою линию: дескать, муж Ирины приезжал в райцентр и отомстил за измену.

— Ну а на самом деле как он, этот муж?

— Сложное у него положение… — Бирюков посмотрел на часы. — Скоро пойдет электричка в Новосибирск. Надо, Слава, проконтролировать: не попытается ли туда укатить Валера Воронкин.

Голубев тоже вскинул руку с часами:

— Ого! Через пятнадцать минут знакомый шофер маршрутного автобуса до Таежного отправляется — тоже надо посмотреть Валеру. Бегу на вокзал!

— Будь осторожен. Не исключай, что Воронкин вооружен.

Голубев махнул рукой — пока, мол!..

На привокзальной площади в ожидании вот-вот прибывающего проходного электропоезда рядком стояли небольшие автобусы и грузотакси, обслуживающие сельские маршруты. Особняком от них солидно выделялся таежнинский «Икарус» с распахнутыми дверями. В салоне «Икаруса» сидели пассажиры, но шофера на водительском месте не было.

Слава стороной миновал машины, вышел на вокзальный перрон и прошелся среди встречающих электропоезд. Не приметив ни одного парня, даже отдаленно похожего на разыскиваемого Валерия Воронкина, направился в вокзал и в дверях внезапно встретился с шофером «Икаруса». Тот обрадовался, отвел Славу подальше от вокзальных дверей и взволновано стал рассказывать, что парень в черной рубахе навыпуск сел-таки опять в автобус, купил билет до Таежного.

Шофер понизил голос, огляделся:

— Я объявил пассажирам; сбегаю на вокзал за папиросами, после этого сразу отправимся в рейс. Дескать, не отлучайтесь, чтобы не отстать… — Еще раз оглядевшись, добавил: — Между тем позвонил с автомата в милицию. Дежурный обещал срочно подослать патрульную машину.

— Почему двери автобуса не закрыли? — спросил Слава.

— Техникой безопасности категорически запрещено, когда пассажиры в салоне, а водителя нет.

— Значит, поступаем так… Садитесь в «Икарусе» на свое место и ждите меня. Как только я войду в заднюю дверь, переднюю сразу закрывайте. Понятно?

— Само собой…

— Идите, я следом.

Шофер вразвалочку вышел с перрона на привокзальную площадь. Перед тем, как подняться в водительскую кабину, он демонстративно распечатал предусмотрительно купленную пачку «Беломорканала», закурил и, вроде бы проверяя, попинал носком ботинка передние колеса машины.

Едва только шофер сел за руль, Голубев шагнул в «Икарус». Окинув взглядом пассажиров, Слава сразу узнал Валерия Воронкина — тот настороженно сидел в первом ряду кресел. Внезапно Воронкин оглянулся. Реакция его была молниеносной. Словно катапультировавшись из кресла, Валера бросился к передней двери, но у самого его носа дверь захлопнулась. Воронкин выхватил из кармана пистолет и угрожающе крикнул шоферу:

— Немедленно открой!..

Шофер побледнел. Перепуганные пассажиры вжались в кресла. Голубев чуть-чуть замешкался, однако тут же рванулся по салону вперед.

— Застрелю!!! — пронзительным дискантом взвизгнул Воронкин.

Видимо, впопыхах, от волнения он машинально надавил на спуск — из ствола пистолета метнулся безобидный язычок пламени.

— Спокойно, граждане, стрельбы не будет… — проговорил Голубев. Чувствуя от нервного перенапряжения слабость во всем теле, Слава, как в замедленной киносъемке, подошел к Воронкину, поймал трясущуюся с пистолетом руку и облегченно засмеялся: — Не надо, Валера, пугать людей. Отдай зажигалку!..

16. Большие дети — большое горе

После утреннего оперативного совещания Антон Бирюков хотел сразу допросить Валерия Воронкина, но позвонил следователь Лимакин. Он готовился допрашивать Васю Цветкова и стал уточнять некоторые вопросы. Закончив разговор со следователем, Бирюков начал было набирать номер дежурного по изолятору временного содержания, чтобы тот привел на допрос Воронкина, но в этот момент вдруг включился внутренний селектор. Подполковник Гладышев срочно пригласил к себе. Когда Антон вошел в кабинет начальника райотдела, там, кроме подполковника, находился представительный, хорошо одетый мужчина с пышными седыми волосами.

— Анатолий Захарович Цветков, — представил мужчину Гладышев, указал взглядом на Антона и добавил: — А это наш начальник уголовного розыска товарищ Бирюков. Можете прямо сейчас пройти к нему, обстоятельно все обговорить…

Цветков поднялся, пожал на прощание подполковнику руку и взял с пола желтый кожаный портфель. В кабинете Бирюкова он первым делом попросил разрешения закурить. Затем спросил:

— Что случилось с моим сыном?

— Вася подозревается в серьезном преступлении, — ответил Бирюков. — Подполковник, видимо, уже рассказывал…

— В общих чертах. Мне хочется знать подробности.

— Подробностей, Анатолий Захарович, пока мы сами не знаем.

— Тогда на каком основании Васю арестовали?

— Ну, если быть юридически точным, — Антон чуть помедлил, — то сын ваш не арестован. Его временно задержали, чтобы выяснить, почему он пытался бежать от сотрудника милиции.

— Странно звучит — пытался бежать…

— К сожалению, это так. При попытке к бегству Вася ушибся, попал в больницу.

— Ушиб серьезный?

— Нет. Врачи говорят, уже все прошло.

Цветков глубоко вдохнул дым:

— Вас интересует характеристика моего сына?

— Безусловно.

Анатолий Захарович притушил в пепельнице недокуренную сигарету, открыл портфель, порылся в нем и протянул Бирюкову с десяток почетных грамот:

— Вот Васины заслуги…

Грамоты были разные: «За отличную учебу и примерное поведение», «За активную работу с пионерами». «За победу в летней Спартакиаде народов СССР», «За первое место в туристском ориентировании», «За добросовестное участие в озеленении города Новокузнецка» и так далее и тому подобное.

Когда Бирюков отложил последнюю грамоту, Анатолий Захарович достал из портфеля роскошную красную обложку с золотым тиснением:

— А вот диплом чемпиона по мотогонкам.

— Значит, ваш сын прекрасно водит мотоцикл? — рассматривая красиво написанный в дипломе текст, спросил Антон.

— Недавно Вася получил звание мастера спорта.

— Ему уже исполнилось восемнадцать лет?

— Немного не хватает. За высокую результативность спорткомитет сделал для него исключение.

Бирюков кратко рассказал о магазинной краже в Заречном. Анатолий Захарович подряд сломал две спички, нервно прикурил новую сигарету. Глубоко затягиваясь, спросил:

— Вы уверены, что именно Вася управлял мотоциклом?

— Утверждать рано, но не исключено.

— Не могу представить, чтобы мой сын связался с уголовниками. Мать контролировала каждый его шаг.

— К сожалению, Анатолий Захарович, вырвавшись из-под родительского контроля, подростки нередко сбиваются с заученного.

— Какой он подросток! Парню семнадцать лет.

— В таком возрасте год-полтора еще ничего не решают.

— Вы правы. Но Вася… Нет, не представляю!

— В деле замешана молодая красивая женщина, мягко говоря, не совсем строгого поведения. Для Васиного возраста это большой соблазн…

— Она из Новосибирска?

— Да.

— У Васи были с ней близкие отношения?

— Анатолий Захарович, что можно, я вам рассказал. Остальное — следственная тайна.

— По долгу работы мне доверяют государственную тайну. Если позволите, с вашего телефона закажу Москву и соединю вас с министром металлургии…

— Зачем? Больше того, что сказал вам, я не скажу и министру, в ведении которого не работаю.

Лицо Цветкова густо покраснело:

— Поймите правильно. Я не хотел щегольнуть служебным положением и, поверьте, никогда не злоупотреблю им. Но судьба сына… Можно мне с Васей встретиться?

— Не рекомендую. Сейчас нам важно быстрее выявить истину. А встреча ваша может помешать, и это осложнит Васину судьбу…

— Но истина может оказаться для Васи печальной…

— Возможно.

— Ценю вашу откровенность и надеюсь получить искренний ответ на более щекотливый вопрос… Какова вероятность возникновения следственной ошибки?

Бирюков откинул со лба свалившуюся прядь волос:

— За ошибки нас очень строго наказывают. Кроме того, мы ведем так называемое предварительное следствие, а окончательное решение о виновности, как вам известно, принимает народный суд.

— Я, разумеется, понимаю, что закон одинаков для всех, тем не менее… — Анатолий Захарович показал на почетные грамоты. — Вот это действительно учитывается при вынесении приговора?

— Безусловно.

— Если не секрет, когда можно ожидать полной ясности по этому делу?

— Думаю, скоро.

— И последний вопрос… — Цветков посмотрел Антону в глаза. — Точнее, просьба: постарайтесь в поступках моего сына разобраться объективно.

— Это не только служебный долг, но и святая обязанность каждого работника следствия. — Антон ободряюще улыбнулся. — Давайте, Анатолий Захарович, не будем прежде времени справлять по Васе панихиду. Вполне может статься так, что Вася к этой печальной истории причастен или косвенно, или совершенно случайно.

— Благодарю за обнадеживающие слова. Надеюсь, позволите мне интересоваться дальнейшим ходом расследования?

— Пожалуйста, заходите, звоните…

— Спасибо.

Цветков встал и, склонив седую голову, тяжело вышел из кабинета. Мысленно представив себя на его месте, Бирюков почувствовал щемящую боль.

Из невеселых раздумий Антона вывел телефонный звонок. Звонил следователь Лимакин.

— Знаешь, Игнатьевич, — озабоченно сказал он. — Вася Цветков на допросе наговорил такое, что голова кругом…

— Что именно? — хмуро спросил Бирюков.

— Почти все грехи на себя берет. И, представляешь, обстоятельства складываются таким образом, что многому из его показаний приходится верить.

— Подожди делать выводы. Иду к тебе…

Не успел Бирюков подняться из-за стола, как в кабинет вошли бородатый Фарфоров и худенькая, с заплаканными глазами женщина в темном платье.

— Алла Константиновна… По моей телеграмме из Ялты вернулась, — тихо проговорил Вадим Алексеевич, виновато кашлянул и, как будто Антон сам не мог догадаться, добавил: — Мама Ирины…

С неожиданным облегчением Бирюков вдруг подумал, что на этот раз избавлен от неприятной необходимости сообщать трагическую весть — о смерти дочери Крыловецкая уже знала. Антон посмотрел на Аллу Константиновну и невольно отметил, насколько сильно погибшая дочь походила на нее. Такая же короткая прическа, те же мягкие черты лица, тот же подбородок и даже тени под глазами казались одинаковыми, с той лишь разницей, что у дочери они были наведены искусственно, а у матери — от безысходного горя. Заметив на себе взгляд, Алла Константиновна срывающимся голосом чуть слышно спросила:

— Как это произошло?

— К сожалению, пока не могу сообщить подробностей. Обстоятельства смерти Ирины еще выясняются, — ответил Бирюков.

— Почему расследование ведет уголовный розыск? Ирина совершила преступление?

— Дело в производстве у следователя прокуратуры. Мы, как водится, ему помогаем.

— Ирина замешана в чем-то серьезном?

— Много непонятно. — Бирюков посмотрел на сутулящегося Фарфорова. — Вадим Алексеевич, к сожалению, некоторые поступки Ирины объяснить не смог. Может быть, вы внесете какую-то ясность…

Алла Константиновна медленно раскрыла черную дамскую сумочку, вынула из нее распечатанный почтовый конверт и подала Бирюкову:

— За день до страшной телеграммы Вадима Алексеевича мне в Ялту пришло письмо от Ирины… Прочтите, после кое-что постараюсь объяснить.

Антон развернул тетрадный лист, исписанный с обеих сторон красивым разборчивым почерком:

«Дорогая мамуля! Приближается мое девятнадцатилетие, а рядом — ни тебя, ни бородатого Фарфорова, ни подруг. Все меня бросили. Даже с Лелькой К. на днях окончательно разругались. Она, дура, по-черному завидует мне и не подозревает своим куриным умом, что мое «счастье» страшно жестокое. Ты, конечно, усмехнешься и не поверишь в искренность этого письма — слишком много я тебе врала. Но, клянусь всеми святыми, на сей раз ни капельки не вру. За последнюю неделю часто вспоминала слезы, которые причинила тебе своим дурным поведением, обдумала каждое твое словечко, когда ты уговаривала меня остепениться и прекратить глупости. Бог мой, как ты была тысячу раз права! Какой дурочкой выглядела я, мечтая о беспечном счастье! И лишь теперь, накануне девятнадцатилетия, поняла, насколько жестоким и наглым выглядит такое счастье. Мамуль, ты отдыхай спокойно, лечись. Я тебя люблю и глупостей больше делать не буду. Когда вернешься из Ялты, все-все объясню. И если последний раз меня простишь, клянусь, мы заживем с тобой по-настоящему, как жили тогда, когда ты звала меня кисой. Бог мой, как хорошо и как ужасно давно это было! Обнимаю и целую тебя в щечку. Твоя непутевая доча Иришка».

Антон внимательно разглядел почтовый штемпель на конверте — письмо было отправлено из Новосибирска в день отъезда Ирины в райцентр.

— Вы находились в ссоре с дочерью? — спросил Антон Аллу Константиновну.

— Да… Как только Ирина вышла замуж, мы с ней совершенно не встречались. Ира звонила мне изредка, расхваливала свою жизнь, но… Материнское сердце не обманешь — в восторженном голосе я чувствовала фальшь…

— Вам известно, что Ирина проходила свидетельницей в суде по делу картежников?

— Боже… Когда?..

— В прошлом году, перед самым замужеством.

— Моя вина — не знала… Ира тогда уже не жила со мной, — сказала Крыловецкая и умолкла.

Бирюков отчетливо видел, насколько трудно ей говорить. Он налил из графина воды, протянул стакан Алле Константиновне. Молчаливо сидевший рядом с ней Фарфоров совсем ссутулился, схватил бороду в кулак и нервно дернул плечом. Странно было смотреть на эту пару — даже убитая горем теща выглядела моложе зятя. Отпив всего один глоток, Крыловецкая поставила стакан на стол и продолжила:

— Наш конфликт с Ириной начался, когда она училась в десятом классе… За погибшего в испытательном полете мужа мне установили приличную пенсию и выплачивали до совершеннолетия дочери. Ирина, можно сказать, ни в чем не нуждалась. Когда Ира перешла в десятый класс, она стала слишком много уделять внимания своей внешности. Краситься стала до неузнаваемости. Часами просиживала перед зеркалом… Из вещей не признавала ничего отечественного — только импортное. Надолго исчезала из дома к подругам. Однажды пришла нетрезвой… В другой раз в кармане ее шубы я обнаружила пачку дорогих американских сигарет… Не на шутку испугалась и перестала давать Ирине деньги. В ответ она закатила такую истерику, что меня с инфарктом уложили в больницу. На какое-то время Ира стала прежней послушной девочкой, но… — Алла Константиновна дрогнувшей рукой взяла со стола стакан, сделала еще глоток, чуть помолчала. — Но стоило только мне немного отойти, все началось сызнова. Школу Ира закончила еле-еле и заявила, что надо с годик отдохнуть. Я кое-как уговорила ее хотя бы попытаться поступить в вуз. Она выбрала водный и на приемных экзаменах познакомилась с Лелей Кудряшкиной…

Крыловецкая опять замолчала. Бирюков воспользовался паузой:

— Какие интересы объединяли Ирину с Лелей?

— Точнее сказать: отсутствие интересов. — Алла Константиновна, видимо, стараясь сдержать слезы, потерла переносицу. — Обе девочки хотели жить, не затрачивая ни умственного, ни физического труда.

— Почему Ирина ушла от вас?

— Как-то я пришла с работы в накуренную квартиру и застала дочь у зеркала за раскрашиванием ресниц. Не сдержавшись, назвала Иру тунеядкой и нахлестала по щекам… В этот же день Ира ушла… Поселилась она вместе с Лелей Кудряшкиной на улице Тургенева… Как они там жили и на какие средства, не знаю… Несколько раз я приходила туда, пыталась установить с дочерью контакт — бесполезно. Ира стала высокомерной, дерзкой… Больно говорить такое о своем единственном ребенке, стыдно сознаваться в своей беспомощности, но… так было. Все мои слова и мольбы отскакивали от Ирины, как горох от стенки. Это были самые черные дни в моей жизни… Где, как я упустила из-под контроля дочь — до сих пор не могу понять… Вот уж на самом деле… Малые дети — малое горе, большие дети — большое горе…

Бирюков посмотрел на сутулящегося Фарфорова.

— Вадим Алексеевич, говорят, вы сильно ревновали Ирину…

Фарфоров вздрогнул:

— Кто такую чушь мог сказать?

— Знающий вас человек.

— Наглая ложь! Единственный раз я выставил за дверь полупьяного молодца, который с комфортом разлегся спать в моей квартире.

— Простите, — извинился Антон и снова повернулся к Крыловецкой: — Вы приехали, чтобы забрать… Ирину?

Алла Константиновна утвердительно склонила голову.

— Для этого вам надо зайти в прокуратуру и переговорить со следователем Лимакиным, — сказал Антон.

— Нам разрешат увезти Иру?

— Да, конечно.

— Можно идти?

— Пожалуйста.

Наступило молчание. Крыловецкая, прижимая ладонь к сердцу, с трудом поднялась, тихо попрощалась и медленно пошла к двери. Направившийся следом за ней Фарфоров у самого порога вроде бы остановился. Антон быстро спросил:

— Вадим Алексеевич, хотите что-то сказать?

— Да… собственно, нет, — растерянно буркнул Фарфоров и, словно опасаясь, что его сейчас задержат, торопливо вышел из кабинета.

Бирюков уперся руками в стол, немного подождал. Затем снял телефонную трубку и набрал номер следователя Лимакина. Едва тот ответил, заговорил:

— Петя, только что от меня ушли в прокуратуру мать и муж Ирины Крыловецкой. Допроси-ка обстоятельно мужа. Чувствую, приезжал все-таки Вадим Алексеевич в райцентр и виделся с Ириной накануне смерти.

— Сделаю все, как надо, — ответил следователь. — А с Васей Цветковым ты не передумал встретиться? Знаешь, с ним произошла метаморфоза. Вначале признал себя виновным и в магазинной краже, и в смерти Крыловецкой. Когда же дело коснулось подписания протокола допроса, категорически отказался. Улыбается, мол, понарошке наговорил…

— Направь его ко мне.

— Жди, вызываю конвойного.

17. Сплошные парадоксы

В сопровождении сержанта-конвоира Вася Цветков вошел в кабинет Бирюкова с таким видом, с каким провинившийся ученик обычно входит к директору школы, ожидая крепкой взбучки. Антон отпустил козырнувшего у порога сержанта, глянул на потупившегося Васю и миролюбиво сказал:

— Садись, Василий, беседовать будем.

Цветков покосился на стул и присел на самый краешек. Бирюков посоветовал:

— Усаживайся надежней, беседа предстоит долгая.

Вася послушно придвинулся к спинке стула. Насупившись, буркнул:

— Если хотите, признаюсь сразу.

— Мне не признание твое надо, а правда.

— Правды я не знаю.

— В чем же тогда хочешь признаться?

Цветков капризно отвернулся. Бирюков строго заговорил:

— Не буду с тобой заигрывать и обещать помилования. За то, что натворил, ответишь по закону. Однако предупреждаю: чистосердечное признание учитывается судом при вынесении приговора. Так вот…

— В чем хотите меня обвинить?

— Обвинение будет после, а сейчас давай кое-что выясним. Я стану приводить факты. Ты будешь или подтверждать их, или опровергать. Да или нет. Третьего не дано.

Бирюков раскрыл папку и подал Васе протокол с показаниями Борьки Муранкина о проигранном в карты золотом кольце. Вася, словно заучивая наизусть, долго читал написанное. Возвращая протокол, буркнул.

— Это не факт… На днях я отобрал у ребят сигареты, вот Борька по злости и плетет на меня.

— Ты знаешь Борину маму?

— Нет. Кроме тети Маруси, я никого в райцентре не знаю.

— Это тебя и подвело. Выигранное у Бориса колечко ты продал его же маме — она на вокзале мороженым торгует.

Цветков вроде бы растерялся, но упрямо повторил:

— Ничего я не выигрывал и не продавал.

— Откуда, в таком случае, Муранкина узнала, сколько у тебя было денег? — спросил Бирюков и, заметив, как Вася насторожился, пояснил: — Мороженщица говорит, что заплатила тебе за свое же кольцо пятьдесят рублей. Если к тем деньгам, которые обнаружены у тебя при задержании, приплюсовать стоимость купленного тобою билета до Новокузнецка, то как раз пятьдесят рубликов и получается. Чем объяснишь такое совпадение?

— Не знаю. Наверное, случайность…

— Случайных совпадений, Вася, бывает немного. Позавчера на твоем стуле сидела Галина Тюменцева и пыталась доказать, что случайно пошла за огород и обнаружила там угнанный у нее мотоцикл… В действительности, как выяснилось, пошла она туда совсем не случайно, а по записочке, которую ей подсунули. Не ты написал записку?

Цветков натянуто усмехнулся:

— Ничего я не писал.

— Следователь прокуратуры брал у тебя образец почерка?

— Ну… брал.

— Как у тебя в школе с русским языком было?

— Нормально, без ошибок писал.

— А записка, подсунутая Тюменцевой, написана с ошибками. Только вот почерк… — Бирюков умышленно сделал паузу, и Вася не сдержался:

— Какой там почерк…

— Тебе разве известно, что записка написана печатными буквами? — спокойно спросил Антон.

Цветкова словно укололи:

— Я так не говорил!

— Как?

— Что записка печатными буквами написана.

— Но знать-то об этом знаешь.

— Ничего я не знаю! — Вася опустил глаза. — В прокуратуре следователь допытывался, кто Ирку Крыловецкую утопил. Вы начинаете загадывать ребус про мотоцикл Тюменцевой и какую-то записку. Я не отгадчик…

Бирюков взял из подставки карандаш. Рисуя на листке перекидного календаря большой вопросительный знак, заговорил:

— К сожалению, отгадывать приходится нам со следователем, а вот загадали этот «ребус», судя по имеющимся фактам, вы с Воронкиным. Знаешь брата Галины Тюменцевой?

Цветков молчал.

— Повторяю: брата Галины Тюменцевой Валерия Воронкина знаешь? — снова спросил Антон.

Цветков долго хмурился, нервно ерзал на стуле. Наконец сказал:

— Один раз видел у Галки.

— В Заречное за сигаретами «Мальборо» с ним ездил?

— Нет, не с ним. — Вася сказал и осекся. Это был явный промах: он признался, что пользовался мотоциклом Тюменцевой, этого не следовало допускать. Васино лицо сделалось пунцовым. — Кстати, мотоцикл Галка сама разрешила мне взять — сигареты для ее подруги нужны были, для Ирки Крыловецкой. Да и, приехав из Заречного, я сразу поставил мотоцикл на место.

— С кем ты ездил в Заречное?

— Парень какой-то попросил попутно подвезти. — Вася смутился еще больше. — Он мне дорогу показывал.

— Докуда же ты довез того парня?

— До Заречного, там он остался.

— Как его зовут?

— Не спрашивал…

— Жаль!.. А тот парень обворовал в Заречном магазин. В момент кражи было покушение на сторожа. Следы от мотоцикла, на котором умчались преступники, абсолютно схожи с протекторами мотоцикла Тюменцевой. И еще: тот парень говорит, что под крыльцо дома Галины спрятал ворованные запонки… Кто бы, ты думал?.. Вася Цветков! Выходит, он тебя знает, а ты его нет?..

Цветков с искренним удивлением уставился Бирюкову в глаза и вдруг выпалил:

— Вранье! Подлое вранье!.. Никаких запонок я не прятал!

— И к магазинной краже в Заречном, конечно, никакого отношения не имеешь, — с легкой иронией сказал Антон.

Вася опустил глаза:

— Конечно, нет.

— Мотоцикл у Тюменцевой тоже не угонял?

— Зачем угонять, если Галка сама разрешала ездить…

— Логично, но… Где ты провел ночь после того дня, когда ездил за сигаретами в Заречное?

Цветков, сосредоточенно наморщив лоб, молчал чуть не минуту. Наконец через силу выдавил:

— Не помню где.

— Как же так, дружок?.. Всего-то ничего с той поры прошло, а ты уже начисто забыл… — Бирюков сунул карандаш в подставку. — Ладно, прекратим разговор о краже. Скажи, из-за чего поссорился с Ириной Крыловецкой?

— Не ссорился я с ней, — еле слышно проговорил Цветков.

— Вот тебе раз! А что ты говорил нашему сотруднику — Голубеву, когда он задержал тебя на вокзале? Помнишь, заглянул в паспорт Ирины и узнал, что она замужем…

— Ну это было. Я думал о другом…

— Значит, еще одна ссора была?

— Нет, не было.

— Зачем же подаренную тебе фотографию разорвал?

— Какую?

Антон положил на стол репродукцию с разорванной фотографии. Заметив, как насторожился Вася, сказал:

— Чтобы не играть в кошки-мышки, сразу поясню: на снимке сохранились отчетливые отпечатки твоих пальцев…

— Это правда совпадение, — с большим трудом выговорил Цветков.

— Нет, Вася… Вот таких совпадений никогда не бывает. История криминалистики не знает случая, чтобы пальцевые отпечатки разных людей оказались идентичными.

Стараясь не запугать Цветкова и не подсказывать ответы наводящими вопросами, Бирюков в конце концов вызвал его на разговор. Однако рассказанное Васей ничего нового к тому, что уже было известно Антону, не добавило. Собственно, Цветков добросовестно пересказал то, что говорил Славе Голубеву в момент задержания. Антон слушал не перебивая, следил за интонацией Васиного голоса и присматривался к выражению его волевого красивого лица.

На какое-то время внимание Антона привлекла «рэнглеровская» этикетка на кармашке Васиной рубахи. Под этикеткой темнела вертикальная полоса, похожая на замытое кровяное пятно. Тотчас вспомнилась засохшая кровь на пожарном настиле у озера.

— Кто тебе разбил нос? — внезапно спросил Антон.

Цветков потянулся было к носу рукой, но вовремя спохватился:

— С чего вы взяли?

— На рубахе кровь заметна. Плохо замыл.

Вася круто скосил взгляд, несколько секунд рассматривал кармашек рубахи и вроде как вспомнил:

— Это давно… от жары кровь из носа пошла.

— А почему замывал недавно? — с укором спросил Бирюков и, не давая Цветкову раздумывать, добавил: — Кровь такой же группы, как у тебя, обнаружена на пожарном настиле у озера, где, кстати сказать, нашли и разорванную фотографию. Ты встречался там с Ириной?

— Я уже говорил Голубеву, что видел Крыловецкую, когда она ругалась на насыпи у моста со своим отцом, — угрюмо ответил Цветков.

— С кем? — будто не понял Бирюков.

— Ну это… С бородатым мужиком… У Ирки отец с такой бородой.

— Отец Ирины погиб несколько лет назад. Он летчиком-испытателем был.

На лице Цветкова появилось недоверие, и у Антона мелькнула мысль, что Вася искренне заблуждается в родственных отношениях Крыловецкой с Фарфоровым.

— Ирка рассказывала, что отец у нее бородатый, как Хемингуэй, а работает геологом, — проговорил Вася.

— Бородатый геолог — муж Ирины.

Цветков натянуто улыбнулся:

— Не обманывайте. Он же старик по сравнению с Иркой.

— Мне нет смысла обманом заниматься… — Бирюков помолчал. — Это ты, Вася, со мной неискренен. На это вот что хочу сказать… Если ты каким-то образом причастен к смерти Ирины, не скрывай. Допустим, тебе удастся скрыть свою причастность к трагедии, что, конечно, маловероятно, но допустим такое… Тебе сколько сейчас лет?

— Почти восемнадцать.

— Вот, видишь, всего-то «почти восемнадцать»… Жизнь твоя, можно сказать, только-только начинается. И представь, что до глубокой старости придется носить на душе камень…

Цветков насупленно молчал.

— Кстати, Валера Воронкин, которого ты выгораживаешь, уже задержан, — снова заговорил Бирюков. — Хочешь, сейчас его приведут сюда?..

Вася недоверчиво глянул на Антона, но опять же не проронил ни словечка. Тогда Антон позвонил дежурному по изолятору. Узнав, что Воронкина только что увел на допрос Слава Голубев, попросил:

— Скажите Голубеву, чтобы он с Воронкиным зашел на минутку ко мне.

Вскоре дверь открылась, и Голубев ввел в кабинет, держа под руку, словно задушевного друга, растрепанного Валерия Воронкина. Слава тут же положил на стол перед Антоном пистолет-зажигалку и золоченые часы с браслетом. Коротко сказал:

— Изъято при задержании…

Антон прочитал на тыльной стороне часов гравировку «Васе в день 17-летия от мамы», показал надпись Цветкову и спросил:

— Мамин подарок отдал другу?

Пока вконец растерянный Цветков собирался с мыслями, поднаторевший в следственных делах Воронкин быстро заговорил:

— Погорели, Васек, мы с магазином. Раскалывайся чистосердечно — от этого облегчение на суде выйдет. А мокруху насчет Ирки, извини-подвинься, я ни за какие гроши на себя не возьму!..

— Уведи его, — сказал Голубеву Бирюков.

— Гражданин начальник! Все откровенно расскажу!..

Воронкин отшатнулся от Голубева, но Слава опять взял его под руку:

— После расскажешь, после…

— Это Васек оглушил сторожа в Заречном! — успел все-таки крикнуть Валера.

Антон посмотрел на подавленного Цветкова:

— Такие вот пироги получаются… Такая-то, с позволения сказать, «солидарность» уголовников. Каждый за свою шкуру дрожит.

— Не убивал я Ирину, — еле слышно проговорил Вася.

Бирюков почувствовал усталость и не стал скрывать этого. Вздохнув, он облокотился на стол:

— Вот что, Цветков. Только что ты голословно отрицал почти все факты. Прикажешь верить теперь? Нет. Соберись, дружок, с мыслями и, когда решишься на откровенность, позови меня.

Антон набрал номер изолятора временного содержания. Через минуту после звонка в кабинет вошел конвоир. Оставшись один, Бирюков глубоко задумался. Мысли прервал звонок телефона.

— Ну, что с Васей?.. — спросил следователь Лимакин.

— Битый час толкли воду.

— Можешь быстренько ко мне прийти? Посоветоваться надо. Фарфоров, оказывается, действительно приезжал сюда в тот вечер, когда погибла Крыловецкая. И бриллиантовый перстень у нее с золотым кольцом забрал. Вот они, эти украшения, передо мной на столе лежат, а Фарфоров с тещей — в коридоре. Я приостановил допрос.

— Иду, — сказал Бирюков.

Солнечная с утра погода начинала портиться. Небо густо закурчавело темными облаками, пухнущими у горизонта в предгрозовые сгустки. Ветер закручивал на асфальте дорожную пыль, порывисто трепал верхушки деревьев. Отворачиваясь от пыльных зарядов, Бирюков вошел в тихий коридорчик районной прокуратуры. У кабинета Лимакина молча сидели со скорбными лицами Алла Константиновна и Фарфоров. Когда Антон поравнялся с ними, Фарфоров, нервно дернув плечом, растерянно заговорил:

— Поверьте, я не виноват в такой мере…

— Сейчас попробуем разобраться, Вадим Алексеевич, — остановил его Бирюков и вошел в кабинет следователя. Присаживаясь у стола перед оторвавшимся от бумаг Лимакиным, спросил: — Что у тебя, Петя?..

Лимакин развел руками:

— Сплошные парадоксы… Фарфоров при допросе на удивление быстро сознался, что приезжал в райцентр, чтобы уговорить жену вернуться домой. Ирина категорически отказалась. Тогда в Фарфорове заговорило самолюбие, и он потребовал у Ирины драгоценности… — Следователь показал на бриллиантовый перстень и золотое кольцо. — Вот первый парадокс: Вадим Алексеевич прямо как специально, чтобы поставить себя под подозрение, выложил мне эти дамские радости. Скажи, нормальный человек так поступит?

Бирюков задумался.

— Так, Петя, может поступить или кристально честный человек, или дилетант-преступник: вот, мол, если бы я был виноват, разве показал бы вам отнятые у потерпевшей драгоценности?..

— Кто, по-твоему, Фарфоров? Дилетант?

— Понимаешь… Вадим Алексеевич несколько раз вроде бы порывался что-то сказать мне, но у него не хватило смелости.

— Почему же он мне сразу все выложил?

— Психология, Петя… Я вел с Фарфоровым окольный разговор, вокруг да около, а ты сразу взял быка за рога: «Я — следователь прокуратуры… Ваша фамилия, имя, отчество? Предъявите паспорт…» И так далее и тому подобное — вплоть до предупреждения об ответственности за дачу ложных показаний. Это, знаешь, действует… К тому же, из разговора со мною Вадим Алексеевич, по всей вероятности, сообразил, что его приезд в райцентр не остался незамеченным.

— Но зачем сейчас Фарфоров привез с собой отнятые у жены драгоценности? — не сдавался Лимакин.

— Вероятно, догадывался, что окольными разговорчиками здесь не отделаться. Алиби его выяснил?

Лимакин подал Бирюкову железнодорожный билет пригородного сообщения, пробитый в двух местах ревизорским компостером:

— Вот единственное «алиби» Вадима Алексеевича. Утверждает, что приехал в райцентр на семичасовой электричке, а обратно укатил в десять вечера, то есть когда Крыловецкая была еще жива. Но билетик-то этот действителен для проезда в пригородных поездах двое суток…

— Да, неубедительно… — согласился Антон. — Знаешь, давай-ка еще с ним поговорим…

Лимакин пригласил Фарфорова в кабинет. Когда тот сел на предложенный стул, Бирюков спросил:

— Вадим Алексеевич, почему скрыли от меня, что приезжали в райцентр к Ирине?

Фарфоров виновато пожал сутулыми плечами:

— Смалодушничал. Можете судить, привлекать к ответственности, я готов на все. Прошу лишь об одном снисхождении: разрешите похоронить жену.

— Этого вам не запрещают, — сказал Антон. — Но давайте еще раз проанализируем последние поступки Ирины. Почему она буквально перед самым вашим возвращением из командировки внезапно уехала в райцентр?

Фарфоров дернул плечом:

— Сожалею, но помочь вам не в силах. Ирина не оставила ни письма, ни записки.

— И в квартире, когда вы вернулись, все было как обычно?

— Да, как обычно… — Фарфоров помолчал. — Единственное, на что я обратил внимание: в гардеробе Ирины появилось новое платье «сафари».

— Почему это платье привлекло ваше внимание?

— Потому что на рынке такие платья стоят очень дорого, а больших денег я жене не оставлял, так как она не умела ими распоряжаться.

— Может, Ирина купила «сафари» в магазине?..

— Сегодня утром этот вопрос мы обсуждали с Аллой Константиновной. Она позвонила знакомому директору торга, и тот авторитетно заявил, что в последние два месяца подобных платьев в новосибирских магазинах не продавалось.

— Возможно, Ирина у кого-то одолжила деньги…

— У кого?

— Скажем, у своей подруги Кудряшкиной…

— Леля Кудряшкина сама кое-как перебивается.

Бирюков попробовал выяснить отношения Крыловецкой с Тюменцевой, но Фарфоров на все вопросы только пожимал плечами да теребил бороду. Не мог он ничем, кроме билета, и подтвердить своего алиби. Антон, разглядывая пробитый ревизором билет, спросил:

— Вадим Алексеевич, внешность ревизора, который проверял у вас билет, не запомнили?

— По-моему, невысокий старичок в очках, — неуверенно ответил Фарфоров.

Бирюков повернулся к Лимакину:

— Давай проведем опознание… Позвони начальнику станции насчет ревизора. Кажется, есть такой…

Лимакин раскрыл телефонный справочник, перелистнул несколько страниц и снял трубку.

Невысокого старичка ревизора в очках отыскать оказалось совсем нетрудно. Через полчаса он уже прибыл в прокуратуру. Проблема возникла в другом. Для опознания вместе с Фарфоровым следовало предъявить еще не менее двух бородатых мужчин примерно такого же возраста, как и Фарфоров, а в райцентре бороды были не в моде. Кое-как отыскали одного бородача, работающего инспектором в Госстрахе, а другого — художником в комбинате бытового обслуживания.

Ревизор, которому следователь Лимакин объяснил суть дела, в присутствии понятых очень долго протирал носовым платком очки, затем с чрезвычайно суровым видом разглядывал предъявленных для опознания и вдруг, когда Фарфоров нервно дернул плечом, обрадовался, словно ребенок:

— От этот!.. Официально заявляю, что видал этого гражданина уезжающим из райцентра!

— На какой электричке? — спросил Лимакин.

— На вечерней десятичасовой. Пассажиров немножко было. Помню, подсел к гражданину, хотел от нечего делать поговорить, но гражданин от разговора уклонился. Плечом дернул, как сейчас, и в окно стал смотреть. И еще прекрасно помню, что билет был куплен им из Новосибирска в оба направления сюда и обратно, в Новосибирск.

Алиби Фарфорова подтвердилось.

Оставшись вдвоем с Лимакиным, Бирюков сказал:

— Один парадокс ликвидирован. Теперь подумаем о Воронкине и Цветкове. Ты не предупреждал Цветкова об ответственности за ложные показания?

— Нет, конечно. Цветков ведь задержан в качестве подозреваемого…

— Может быть, это в какой-то мере и сказалось на Васином поведении во время допроса?

— Не знаю, что сказалось, только на допросе Вася нес откровенную чепуху. Можешь прочитать протокол, который он отказался подписывать.

Следователь порылся в столе и протянул Бирюкову три стандартных листа, заполненных с обеих сторон убористым почерком. Антон внимательно стал читать. Показания Цветкова действительно были путаны и беспардонно лживы. Бирюков возвратил Лимакину напрасно исписанные листы, задумался и вдруг с интересом спросил:

— Откуда у Ирины Крыловецкой появилось новое платье «сафари»?

Лимакин досадливо поморщился:

— Черт знает, где они умудряются доставать импортные тряпки. Собственно, чего тебя это платье заинтересовало?

— Я глубоко уверен, что всякое тяжкое преступление начинается с малого. Это, знаешь, как камешек с горы, а потом — лавина. Согласен?

— Конечно.

— Вот и давай порассуждаем. Допустим, Крыловецкая, заняв деньги у кого-то из знакомых втайне от мужа, решила расплатится с долгом тоже тайком. Доходов у нее — ноль-ноль целых и столько же десятых. Что Ирина могла сделать в такой пикантной ситуации?..

— Сговорить Васю Цветкова на кражу… — высказал предположение следователь и ткнул пальцем в протокол допроса. — Кстати, обратил внимание, что Цветков в своих сумбурных показаниях заявил, будто обворовал зареченский магазин в соучастии с Крыловецкой?

— Это детская сказка, но в каждой сказке доля правды есть. Так вот, обворовал магазин Валера Воронкин — у него на спине дробовое ранение — при соучастии Цветкова, который прекрасно водит мотоцикл. А в роли наводчицы под влиянием Иры Крыловецкой, вероятнее всего, выступила Галина Тюменцева. Она, выпрашивая на торговой базе бутылку французского коньяка, без сомнения, знала, что завмаг из Заречного Русакова в тот день получила новые товары…

— Дальше что?

— Дальше… Что-то там они не поделили… Насколько известно, у Ирины был нагловатый характер. Чтобы завладеть львиной долей — ей ведь требовалась приличная сумма за платье, — она вполне могла пойти на шантаж, и соучастники кражи заставили Крыловецкую «замолчать». Это одна версия. Другая, на мой взгляд, заключается в банальной формуле «Вася плюс Ира равняется любовь». Здесь клубочек значительно сложнее.

Лимакин перевернул листки протокола допроса Цветкова и на последней странице черкнул по чистому полю ногтем:

— Вот в этом месте Вася показал, что столкнул Ирину в озеро по просьбе бородатого мужчины, являющегося вроде бы отцом Крыловецкой…

— Такое Васино показание подтверждает возникшее у меня предположение, что он не знает истинных отношений Ирины Крыловецкой с Вадимом Алексеевичем Фарфоровым. А поводом для этого «показания» послужило то, что Вася видел, как Ирина грубо разговаривала с «бородатым мужиком».

— Не могу понять, с какой целью забрал Цветков в Доме культуры туфлю Крыловецкой и оставил расписку, выводящую на свой след… — медленно проговорил Лимакин. — Так мог поступить лишь тот, кто не знал о трагедии на озере. Знал Вася о смерти Ирины или не знал, когда шел в Дом культуры за туфлей?

— Скорее всего не знал… Хотя недавно перешагнувшие подростковый возраст парни иногда совершают такие дерзкие поступки, что, с точки зрения взрослого человека, их поведение кажется необъяснимым.

Оба замолчали. Следователь встал из-за стола, устало повел плечами и прошелся по кабинету. Остановившись перед сидящим Бирюковым, спросил:

— Кто ж все-таки, Игнатьевич, приложил к Ирине Крыловецкой руку: Воронкин или Цветков?

— Если подтвердится версия дележа краденого, то Воронкин. При любовной версии — Цветков.

— Ну а если кто-то третий?..

— Давай пока эти две версии отработаем.

— Давай…

Тихо задребезжал телефон. Лимакин снял трубку и встретился взглядом с Бирюковым:

— Дежурный изолятора говорит, что Цветков изъявил желание что-то тебе рассказать.

Бирюков поднялся:

— Пусть через десять минут доставят Васю в мой кабинет…

Процедура появления Васи Цветкова в кабинете Антона повторилась почти в точности, как в прошлый раз. Выждав, пока Вася уселся на стуле, Бирюков спокойно показал ему взятый у следователя протокол допроса и спросил:

— Зачем ты эту сказку наговорил?

Цветков не вымолвил ни слова.

— Здесь же сплошная неправда, — не дождавшись ответа, снова сказал Антон.

— Почему сплошная? — буркнул Вася.

— Потому, например, что кражу из магазина совершил не ты с Ириной Крыловецкой, а Валерий Воронкин при твоем соучастии.

— Чем это докажете?

— У Воронкина на спине сторож магазина крепкую отметину оставил. Это во-первых. Во-вторых, меня интересует вопрос: зачем ты сказал следователю, будто утопить Ирину тебя попросил бородатый мужчина?.. Это ж детский лепет, Вася…

Цветков задумался, потом вскинул на Антона невеселый взгляд и вроде бы из мальчишеского интереса спросил:

— Ну а если признаюсь, что действительно участвовал в краже с Воронкиным и без всякой просьбы утопил Крыловецкую? Что тогда?..

— Тогда я задам вопрос: почему ты это сделал?

— Какая разница — почему…

— Большая, Вася. Ведь к соучастию в краже могут принудить, а убийства не так уже редко происходят по нелепой случайности. Поэтому разве можно, скажем, закоренелого рецидивиста и случайно оступившегося человека стричь под одну гребенку?

— Все преступники одинаковы.

— Нет, Вася, далеко не все. Сознайся, тебя Воронкин запугал?

Цветков ухмыльнулся:

— С чего вы это взяли?

— Хотя бы из того, что твои часики оказались у него.

— Может, я продал их Валерке.

— Может, но… денег у тебя не было. Ты ведь от безденежья обманул в карты сына мороженщицы и выудил у него золотое кольцо, чтобы на билет до дому раздобыть… — Бирюков сделал паузу, ожидая, что Вася возразит, но тот промолчал. — Вот видишь, и сказать тебе в свое оправдание нечего. Пойми, расследование продолжится до полной ясности. Поэтому рано или поздно тебе придется рассказать правду во всех подробностях. Словом, судьба твоя сейчас зависит от твоей искренности…

Цветков насупленно уставился в пол и словно воды в рот набрал. Антон не торопил. Внезапно Вася поднял на Антона голубые глаза и сначала сбивчиво, перескакивая с пятого на десятое, затем постепенно успокаиваясь, заговорил…

18. «Мастер» и «Маргарита»

В первый же день приезда из Новокузнецка в Новосибирск Вася Цветков сдал документы в приемную комиссию электротехнического института связи и получил место в общежитии. Целую неделю он самым добросовестным образом отсидел на подготовительных курсах, где в основном подобрались рабочие парни да девушки и уволенные из армии в запас солдаты, подзабывшие за время службы школьные науки. Ни к одной из этих категорий абитуриентов Цветков не принадлежал — школьную программу Вася знал уверенно. Убедившись, что подготовительные курсы ровным счетом ничего не дадут, он предпочел проводить время на городском пляже.

В один из вечеров, когда Вася вернулся в общежитие, сосед по комнате — здоровенный парень с веселой фамилией Загуляйко, имевший привычку к месту и не к месту употреблять слово «впрочем» — оторвался от учебника и вроде как с сожалением проговорил:

— Пропадаешь целыми днями, а тут, впрочем, тетушка к тебе приезжала. Кажется, Марией Захаровной зовут. Похоже, корзинку с продуктами привозила, но не оставила. Наверно, побоялась, что без тебя слопаю.

— Ты наверняка ей сказал, что я на курсы не хожу?

— Ну, совсем плохо меня знаешь. Доложил, будь здоров! Мол, вашему племяннику на курсах, впрочем, делать нечего.

На второй день после этого разговора, когда Загуляйко отправился в институт штудировать науки, Вася улегся на койку и стал раздумывать, чем бы вместо пляжного времяпрепровождения заняться более содержательным. В комнату без стука вошла высокая полногрудая девица с сильно накрашенным лицом. Она смерила взглядом быстро поднявшегося с койки Васю и спросила:

— Цветков?

— Вероятно.

— Цветков или нет, спрашиваю?

— Да, Цветков.

— С чем и поздравляю. Тетя витаминов тебе прислала. Кушай на здоровье, расти большой и сильный. — Девушка поставила на стол завязанную белой салфеткой корзинку, еще раз, более внимательно, оглядела Васю и словно удивилась: — Слушай, у тебя, кажется, приличные заточки есть…

— Чего? — не понял Вася.

— Ты что, мальчиш-глупыш?.. Знакомства, говорю, есть, где такие фирмовые джинсы, как у тебя, достать можно?

Из девушки настолько откровенно выпирали простота и непосредственность, что Вася решил от скуки поболтать с ней. Судя по тому, как она охотно откликнулась на разговор, Цветков заинтересовал ее с первого взгляда. Это была Леля Кудряшкина. Разговаривая обо всем в общем и ни о чем в частности, они стали есть клубнику. Вася узнал, что работает Леля на телеграфе и что Васина тетя передала ягоды какой-то соседке из райцентра, соседка — подруге, а подруга, в свою очередь, попросила Лелю доставить тетин подарок племяннику. Беспредметный разговор скоро надоел Кудряшкиной. Леля бесцеремонно потрогала на левом кармашке Васиной рубахи яркую этикетку и спросила:

— Слушай, ну где ты так фирмово приоделся? В «Березке» или у тебя денег куры не клюют — на барахолке покупаешь?

— Зачем мне на барахолке покупать? Отец из загранки привез.

— Он у тебя шишка?

— Шишка не шишка, но вроде опухоли, — пошутил Вася.

— Повезло тебе! Слушай, а папуля твой не сможет достать дубленку моего размера? Попроси, а?.. Соври для пользы дела, мол, любимая девушка о дубленке мечтает…

— Я стараюсь не врать родителям.

— Ой, шутник! Кто это тебе поверит?.. Вообще-то с обеспеченными стариками можно и без вранья обойтись — вымогать ничего не надо. Если единственный сыночек у мамочки с папочкой, то они без вымогательства в доску разобьются… — Леля пренебрежительно усмехнулась.

Это обидело Васю. Цветков достал из чемодана удостоверение мастера спорта и тоже с усмешкой гордо похвалился:

— Между прочим, Лелечка, такое вот звание даже единственному сыночку не обеспечат самые сверхобеспеченные родители.

— Ты — мастер спорта? — изумилась Кудряшкина.

— И чемпион к тому же, — с напускным равнодушием добавил Вася.

— Олимпийский?

— Нет, но если займусь каким-либо из олимпийских видов…

— Обязательно займись! — не дала договорить Кудряшкина. — Знаешь, в нашем городе живет Александр Тихонов — многократный олимпийский чемпион по бим… бол… Ну, как этот спорт называется, где стреляют и на лыжах бегают?

— Биатлон.

— Правильно. Так вот, к твоему сведению, этот знаменитый наш бим… биатлонист в каких только странах не побывал! А подарков, а наград у него!.. В пятикомнатной квартире не вмещаются.

Цветков улыбнулся:

— Где ж он их хранит? На чердаке или в подвале?

— Не улыбайся, мастер. Мне соседка Тихоновых рассказывала, — обиделась Кудряшкина и тут же подмигнула: — Слушай, давай любовь закрутим! Я тоже в институт поступлю, вместе учиться начнем…

— А чемпионские награды и подарки куда складывать будем?

Видимо, сообразив, что перехлестнула с опрометчивым предложением, Леля надулась:

— Думаешь, мне награды твои нужны? Просто внешность у тебя приятная…

— Если так, то предлагаю рвануть на пляж.

— У меня купальника с собой нет. Может, закатимся в приличный кабак ради знакомства? — спросила Кудряшкина и сразу будто спохватилась: — Вообще-то я рестораны не люблю.

— Я тоже, — тоном бывалого кутилы сказал Вася.

На этом кончилась первая встреча Цветкова с Кудряшкиной. Махнув Леле рукой из уходящего к пляжу автобуса, Вася не предполагал, что когда-либо еще увидит эту простоватую раскрашенную девицу. Но следующим же утром, к Васиному удивлению, Кудряшкина вновь пришла в общежитие — на этот раз с купальником.

Почти весь день они провалялись на пляже. Потягивали из горлышка бутылок лимонад, охлажденный в мокром песке, болтали о разных пустяках. Когда полуденная жара спала и от реки потянуло холодком, Леля, зябко обхватив ладонями покрасневшие плечи, предложила поехать к ее подруге:

— Музыку там покрутим, Ирка на гитаре побренчит. Знаешь, я обещала ей тебя показать.

— Смотрины?

— Ой, тошно мне! Ты прямо как девочка…

Мысленно представив еще один вечер в обществе толстяка Загуляйко с его неумолкающим «впрочем», Цветков согласился поехать к Лелиной подруге.

Так Вася впервые увидел Ирину Крыловецкую. Она была в вечернем цвета морской волны платье с глубоким вырезом на спине и обнаженными плечами. И внешностью, и умением вести себя Ирина отличалась от Лели, как небо от земли.

Включив магнитофон и оставив Цветкова в комнате созерцать коллекцию минералов, подруги удалились в кухню. Вася не слышал, о чем они там разговаривают, но в одну из пауз в магнитофонной записи из кухни донесся голос Кудряшкиной:

— Ирк, оставь нас одних…

— Тебе через час на работу, — строго сказала Крыловецкая.

— Я и за час успею разыграть такую любовь, что он всю жизнь по мне сохнуть будет.

— Нельзя совращать малолетних.

— Ой, тошно мне!.. С каких пор…

Магнитофон, чуть передохнув, загудел все заглушающей джаз-музыкой, и разговор на кухне опять словно оборвался. Вскоре Васю пригласили пить кофе. Кудряшкина, осторожно прикасаясь накрашенными губами к горячей чашке, многозначительно посмотрела на Крыловецкую:

— Может, вместо этого кипятка флакончик беленькой из холодильника достанешь?..

— Ты же знаешь, что я не пью водку.

— Нам с Васьком накропи по стаканчику.

Ирина погрозила пальцем:

— Тебе на работу, не забывай.

— Ой, тошно мне!..

Кудряшкина помрачнела и, прихлебывая кофе, сердито принялась уплетать с тарелки нарезанную тонкими ломтиками ветчину. Скоро она повернулась к Цветкову:

— Ну, Васек… Поблагодарим гостеприимную хозяйку за угощение всухую и откланяемся? Знаешь, как в одном анекдоте: пейте, студенты, чай да подыскивайте квартиру, а то вас дети боятся…

— Мне некуда спешить, — неожиданно для себя сказал Вася.

Крыловецкая, будто поддерживая его, улыбнулась:

— Иди, иди, Леля. Не съем я твою мечту.

На лице Кудряшкиной появилось выражение не то растерянности, не то обиды. Она молча подошла к двери, остановилась и с ядовитой ухмылкой предупредила Цветкова:

— Чтобы твои фирмовые джинсы не упорхнули в форточку, как у того Карлсона… не вздумай, Васенька, здесь заночевать.

Крыловецкая вспыхнула:

— Лелька!..

— Шучу. Ночуйте на здоровье, — мрачно сказала Кудряшкина и, хлопнув дверью, застучала каблучками по лестнице.

Ирина смущенно улыбнулась:

— Вот так каждый раз… Терпеть не может, когда ей в чем-то отказывают. Может быть, я напрасно не угостила вас водкой?

— Не занимаюсь таким делом, — весело сказал Вася.

— Люблю непьющих ребят. Вы правда мастер спорта?

— Правда.

— Ох, как это, должно быть, интересно!..

Из кухни они перешли в комнату. Сели поодаль друг от друга на диван. Долго разговаривали о спорте и спортивных знаменитостях. Потом Ирина нагнулась к стоящему рядом с диваном креслу, взяла лежащий там томик Франсуазы Саган и показала Васе:

— Читали?

Вася постеснялся сказать, что знает популярную французскую писательницу лишь по рассказам ребят да рецензиям. Ответил с напускным равнодушием:

— Ничего интересного в такой писанине не вижу.

Ирина вроде бы смутилась:

— Напрасно. Франсуаза умеет опоэтизировать самые интимные отношения и подать их читателю без пошлости. А как прекрасно она знает женскую психологию!..

Цветков решил увильнуть от разговора на незнакомую тему. Он посмотрел на портрет бородатого мужчины над письменным столом и с повышенным интересом спросил:

— Это что за Хемингуэй?

— Это?.. — словно сбитая с толку неожиданным вопросом, переспросила Крыловецкая. — Это мой папочка, геологом работает. — И сразу предложила: — Хотите послушать самодеятельный концерт? Я ведь артисткой собиралась стать…

— С удовольствием послушаю, — сказал Цветков.

Крыловецкая принесла гитару. Подстраивая, взяла несколько аккордов. Играла Ирина, как показалось Васе, превосходно. Знала много старинных романсов. Слушая ее пение, Вася поймал себя на мысли, что ему хочется поцеловать Ирину. И она будто угадала его желание — прижала ладонью струны, улыбнулась:

— Вы очень-очень мне нравитесь. Мастер. Хотите, стану вашей Маргаритой?.. Булгакова читали?..

— Читал, — сорвавшимся голосом ответил Вася и потянулся к Ирине. Крыловецкая испуганно отстранилась:

— Не торопите события, Мастер…

В студенческое общежитие Цветков заявился близко к полуночи. Клевавший носом над учебником Загуляйко посмотрел на часы:

— Впрочем, уже не ждал тебя. Сияешь… Влюбился, что ли?

— Вероятно, — с гордостью сказал Вася.

Загуляйко пухлыми пальцами протер осоловелые глаза:

— Кажется, Евтушенко написал: «Когда ты любишь, ты еще живешь…» А впрочем, дурное дело не хитрое.

Долго не мог уснуть в эту ночь Вася Цветков. Ворочаясь на жесткой койке, он словно наяву видел лицо Ирины Крыловецкой. В ушах отчетливо звучал напевный ее голос, и казалось, даже здесь, в прокуренной бывшими жильцами комнате, присутствует аромат Ирининых духов. Вася перебирал в памяти свою жизнь. С усмешкой думал, насколько примитивными, детскими радостями были все прошлые успехи, связанные с учебой и спортом, по сравнению с сегодняшним, внезапно свалившимся на него счастьем.

Если бы знать Васе, каким коротким и жестоким окажется это счастье…

На следующее утро, стараясь избежать встречи с Кудряшкиной, Цветков улизнул из общежития ни свет ни заря. Перекусив в первом попавшемся кафе, он бесцельно побрел по залитому солнцем городу и неожиданно для себя пришел к многоэтажному дому, где жила Ирина. Первым желанием было подняться к знакомой двери и нажать на кнопку звонка. Однако смелости хватило лишь на то, чтобы из кабинки телефона-автомата набрать номер, который вчера при расставании назвала Ирина.

Телефон долго не отвечал. Вася хотел уже повесить трубку, когда в ней послышался заспанный недовольный голос Ирины:

— Слушаю!

— Маргарита, это ваш Мастер, — волнуясь, проговорил Вася.

В трубке несколько секунд тянулось молчание, затем Ирина обрадованно воскликнула:

— Васек! Милый, я так счастлива, что ты позвонил! Надеюсь, увидимся сегодня?

— Готов хоть сейчас.

В трубке опять наступила пауза. Крыловецкая вроде бы или не очнулась еще ото сна, или о чем-то раздумывала.

— Приходи через час. Мне надо привести себя в порядок, — наконец сказала она и чуточку замялась: Только… прошу… не входи в квартиру на виду у соседей. В звонок тоже не греми — дверь будет не заперта.

Когда Цветков пришел, Крыловецкая сразу же закрыла дверь на защелку, заговорщицки приложила палец к губам и предупредила:

— Никому не открываем, на телефонные звонки — молчим…

— Ты разве замужняя? — почувствовав тревогу, спросил Вася.

— Чудак… — Ирина рассмеялась. — Мой папочка очень беспокоится о нравственной чистоте единственной доченьки и, если соседи ему накап… словом, наговорят… Ну, ты же знаешь, как это там у Фамусова… «Что за комиссия, создатель, быть взрослой дочери отцом!» Так, кажется?..

Ирина улыбнулась с такой искренностью, что Вася почувствовал себя круглым дураком и угрюмо извинился:

— Прости, Ира, ревную, как мальчишка.

Они пили кофе. Слушали магнитофонные записи популярных зарубежных ансамблей. Сидели на диване, как и вчера, поодаль друг от дружки. Потом Вася попросил Ирину спеть. Крыловецкая взяла гитару, лукаво посмотрела на Васю и запела что-то цыганское. Закончив петь, улыбнулась:

— Ну как?!

— Здорово! — похвалил Вася и ни к селу ни к городу ляпнул: — Знаешь, Ира, я больше не хочу встречаться с Лелькой. Сегодня специально убежал из общежития пораньше, чтобы…

— Лелька сама больше не придет, — не дала договорить Ирина. — У нее, если хочешь знать, есть богатый любовник с собственной машиной, дачей и приличной квартирой. Короче, не чета тебе.

«Что ж она, ненормальная, предлагала любовь закрутить?» — чуть было не сорвалось с языка у Васи, однако он вовремя сдержался и сказал первое пришедшее в голову:

— Кудряшкина, по-моему, еще молодая для такой роли.

— Чудак, кому нужны старые любовницы, — засмеялась Крыловецкая, но, мигом посерьезнев, торопливо заговорила: — Знаешь, Васек, чем ты меня свел с ума? Мальчишеской непосредственностью. Это прекрасно! В настоящем мужчине до глубокой старости должно оставаться хоть что-то мальчишеское. Тогда женщине с ним хорошо и весело.

— Откуда тебе такое известно? — нахмурился Вася.

— Из книг, разумеется, — ответила Ирина и залихватски ударила по струнам гитары.

…Так продолжалось с неделю. И каждый раз Вася предварительно звонил Крыловецкой по телефону, затем поднимался тайком от соседей к знакомой двери, ожидая, что в его отношениях с Ириной вот-вот произойдет что-то новое, значительное. Однако ничего нового не происходило. Встретившись, они по-прежнему радостно улыбались друг дружке, разговаривали о незначительных пустяках, пили кофе, жевали бутерброды, которые Ирина делала на скорую руку, слушали магнитофон и подолгу играли на гитаре. Ирина вела себя легко и непринужденно, но стоило только Васе допустить хоть маленькую вольность, она тотчас шарахалась от него, словно пугливая, одичавшая кошка. Между тем все шло как по сценарию…

Однажды, войдя в квартиру Крыловецкой, Вася почувствовал запах табачного дыма. Стараясь избежать лобового вопроса, шутливо-угрожающе проговорил:

— Здесь мужским духом пахнет…

— Это я, Васек, надымила, — плаксивым, как у провинившейся девочки, голоском ответила Ирина.

— Ты разве куришь?

— Изредка, когда расстроюсь. — Крыловецкая ласково положила руки на Васины плечи. — Не сердись. Теперь многие девчонки дымят напропалую. Другой спросил бы, отчего я расстроилась, а ты… Ну, хочешь, поцелую?..

Встав на цыпочки, Ирина чмокнула Васю в губы. Теряя рассудок, Вася схватил ее на руки и ошалело принялся целовать губы, щеки, шею, глаза. Целовал до тех пор, пока Ирина не прикрикнула:

— Перестань — обижусь!

— Кто посмел тебя расстроить? — не выпуская Крыловецкую из своих рук, наконец опомнился Вася.

— Лелька Кудряшкина… — тяжело переводя дыхание, капризным тоном ответила Ирина. — Представляешь, Мастер, любовник подарил Лельке настоящее «сафари». Платье такое: цвета хаки, с патронташиком, пуговички на всю длину, четыре кармана, рукавчик короткий с отворотом и вверх, типа погончика…

Вася шутливо затряс головой:

— Патронташики, погончики… Чем тебя Лелька расстроила?

— Тем… Лельке с ее монументальной грудью только безразмерные водолазки носить, а не «сафари». Не лезет на нее фирмовое платье, а на меня — в самый раз. Вот чем…

— Ну и что? — не понял Вася.

— Надо триста пятьдесят рэ, а у меня, как назло, оставленные папочкой деньги кончаются. Хотя бы три сотни где-то перехватить…

— Пошли в общежитие, деньги есть.

— Мастер, милый! Ты не можешь себе представить, какую радость для меня сделаешь! Только в общежитие не пойду — нам не надо на людях вдвоем показываться. Давай через час встретимся у библиотеки?..

— Давай! Я принесу триста рублей.

Вася сдержал слово.

На следующий день — как запомнил Цветков, это было воскресенье — телефон Крыловецкой ответил лишь к вечеру. Ирина радостно спросила:

— Хочешь увидеть меня в «сафари»?

— Конечно, — радуясь предстоящей встрече, сказал Вася.

— Немедленно приходи.

В новом платье Крыловецкая показалась Цветкову изумительной. Закрыв дверь на защелку, Ирина сразу бросилась Васе на шею. Потом они долго целовались на диване, закрыв глаза от палящего через светлое окно солнца. Внезапно Ирина дрогнувшим голосом попросила:

— Задерни штору.

Когда Вася выполнил это и комната погрузилась в полумрак, Ирина сказала:

— А теперь помоги мне снять платье…

Усталые и опустошенные, они молча лежали в наспех разобранной постели в Ирининой спальне. С рекламного аэрофлотовского плаката на стене картинно улыбалась хорошенькая стюардесса. Рядом, на цветном фотоснимке, позировала в мини-купальнике улыбающаяся Ирина.

— Подари мне эту фотографию, — попросил Цветков.

Ирина помолчала:

— Эту нельзя. Она в одном экземпляре — папочка с ходу заметит. Хочешь, подарю другую, когда на паспорт снималась. Там я такая киса, что даже сама себе нравлюсь.

— Подари. Только подпиши не от «Кисы», а от «Дикой кошки».

Лицо Крыловецкой вспыхнуло. Она приподнялась на локте, с прищуром заглянула Васе в глаза и отрывисто спросила:

— От Лельки узнал?..

— Что?

— Про «Дикую кошку».

Цветков усмехнулся:

— Почему от Лельки… Сам в душе называл тебя «Дикой кошкой» за то, что шарахалась от меня, как от чумного.

Крыловецкая засмеялась:

— Мастер, я у тебя первая?..

— Конечно…

— Значит, запомнишь на всю жизнь. Я где-то читала, что в памяти каждого мужчины навсегда остаются три женщины: первая, последняя и еще одна…

— Ты слишком много читаешь о мужчинах и женщинах.

— А тебя разве не волнует эта извечная тема?

— Раньше другие темы волновали, теперь становлюсь твоим единомышленником.

— Жалеешь, что так произошло?

— Чего мне жалеть?..

Цветков на самом деле ни о чем не жалел. Ослепленный и оглушенный первой любовью, Вася по юношеской наивности считал, что безоблачное счастье будет вечно.

Первый отдаленный раскатик грома проворчал утром следующего дня. Позавтракав в студенческой столовой, Цветков с удивлением обнаружил, что от родительских денег, выданных на время подготовительных курсов, осталось всего пять рублей. Даже при самом скромном расходовании этого могло хватить на два-три дня. Второй удар громыхнул значительно сильнее, когда Вася позвонил Ирине и услышал в телефонной трубке ее тревожный голос:

— Нам нельзя больше встречаться. Папочка прислал телеграмму, завтра он будет дома.

— Познакомь нас, и мы найдем общий язык.

— Сумасшедший, ты не представляешь моего папочку! — испугалась Ирина. — Знаешь что… Поедем в райцентр, где живет твоя тетя?.. Там у меня подруга есть, я у нее остановлюсь…

За это предложение Цветков ухватился, словно за спасительную соломинку — у тети можно было спокойно прожить до начала вступительных экзаменов, а к тому времени родители обещали еще прислать денег.

— Между нами все остается по-прежнему? — спросил Вася.

— Разумеется!

В райцентр Цветков и Крыловецкая приехали с последней электричкой, уже в сумерках. Их хлебосольно встретила Галина Тюменцева, и Вася догадался, что Ирина предварительно созвонилась с подругой. За обильно уставленным столом во время ужина Ирина впервые при Васе выпила коньяк и закурила. Вася хотел ее упрекнуть, но после двух рюмок, выпитых натощак по усиленному настоянию игриво кокетничающей Тюменцевой, самому захотелось вот так же, как Ирина, небрежно взять в пальцы сигарету и задымить совсем по-взрослому… Вася даже потянулся было к пачке, но, вспомнив своего тренера, который не терпел табака и спиртного, отдернул руку. Наотрез отказался он и от дальнейшей выпивки, хотя Ирина с Тюменцевой еще не раз пригубляли свои рюмки. Оказавшись среди них вроде как третьим лишним, Вася молчаливо слушал возбужденный разговор подруг и думал, что говорят они точь-в-точь, как две Лели Кудряшкиных, об импортных платьях, батниках и джинсах…

У тети, Марии Захаровны, Вася появился только к вечеру следующего дня.

19. Одного поля ягоды

Вася Цветков рассказывал Бирюкову свою невеселую одиссею так обстоятельно и толково, как будто отвечал хорошо выученный урок.

— Когда ты с Валерой Воронкиным познакомился? — спросил Антон.

Цветков вытер ладонью вспотевший лоб, помолчал и заговорил снова.

…Став невольным свидетелем утренней ссоры Галины Тюменцевой с мужем, Вася отказался больше здесь ночевать и встречался с Ириной лишь в то время, когда Тюменцева была на работе. Однажды в середине дня вместо Ирины Крыловецкой Васю встретил худощавый не совсем трезвый парень в футболке. Назвался он Валеркой.

— Сеструха с подружкой пошли отпускные у Галки на работе получать, наверняка там кирнут. До их прихода, сказали, чтоб я тебя развлекал. Выпить хочешь?.. — Парень открыл дверцу серванта. — Глянь, сколько добра у сеструхи без меня накопилось! Море разливанное…

Вася посмотрел на длинный ряд коньячных бутылок, усмехнулся:

— Приличный запасец.

Валерка взял крайнюю бутылку:

— Думаешь, куплено?.. Держи карман шире! Галке на производстве в большом количестве выдают этот антигрустин для добавки в разную стряпню, чтоб аромат южный появлялся. А Галка — баба битая. За экономию борется, излишки остаются. Во!.. Хорошо, когда спиртное так вот выдается. И денежки собственные сохраняются, и покуражиться задарма можно…

Сели за стол. Цветков пить не стал. Сослался на то, что занимается спортом.

— Подумаешь, спорт!.. — засмеялся Валерка. — Только здоровье им угробляешь, а радости ни на грамм. То ли дело: заглотишь бутылек на душу населения — любым чемпионом можешь себя представить.

— Представиться можно хоть императором, — возразил Вася. — Попробуй настоящим чемпионом стать…

— Я в своем деле всем чемпионам чемпион! Значит, категорически не будешь пить, пан спортсмен?..

— Не буду.

— Смотри… Как говорится, вольному — воля. — Валерка налил себе полную рюмку. — Ну!.. Будем живы да богу милы, а людям сам черт не угодит. Приговорю рюмашку для разгона…

Раз за разом он «приговорил» полбутылки, потом предложил:

— В картишки сбросимся?..

От нечего делать Цветков согласился. Начали в «подкидного дурака». Вася без труда запоминал вышедшие из игры карты и обыгрывал Валерку, как первоклассника. В конце концов Валерке надоело проигрывать.

— Скучно. В очко кинем? — сказал он.

— На деньги не играю, — ответил Вася.

— Мы на деньги и не будем, мы — на «американку» Если сорвешь банк, любое твое желание выполняю. Мне подфартит — ты передо мной в шестерках. Понял?

Цветков усмехнулся:

— Можно такое желание закатить, что…

— Ну, мы ж не урки… По-крупному желать не будем. Так, по мелочевке: смешное что-нибудь отмочить, песенку про козлика спеть, стишки рассказать, ну так вот, а?..

Валерка виртуозно перетасовал карты и стал объяснять игру. Она показалась Цветкову совсем несложной. Дважды подряд Вася выиграл. В первый раз, выполняя его желание, Валерка прокукарекал по-петушиному, во второй — спел на блатной манер какие-то частушки.

— Ты где учишься? Или работаешь? — между делом спросил его Вася.

— Из школы меня выгнали за то, что букварь искурил, — Валерка хохотнул. — А от работы, пан спортсмен, кони дохнут и трактора ломаются…

В третий раз неожиданно для Васи банк «сорвал» Валерка. Он гордо откинулся на спинку стула:

— Кричи целую минуту: «Я дурак, я дурак, я дурак…»

— Отыграться можно?

— Валяй, пока я добрый, — великодушно согласился Валерка и с блистательной быстротой снова набрал двадцать одно очко.

— Сдавай еще раз! — запальчиво сказал Вася.

— Не, пан спортсмен, так неинтересно, — Валерка прищурился. — Слышь, сеструхина подружка толковала, что ты мастер по мотоциклу. Правда, да?..

— Правда. Дальше что?

— Дальше, как говорится, закон — тайга, прокурор — медведь. Не хочешь дураком кричать — вези меня на сеструхином «Восходе» до Заречного. Тут близко, дорогу покажу.

— Что там делать?

Валера достал из кармана пустую пачку «Мальборо» и две пятерки денег.

— Сеструха просила таких вот сигареток купить. Толковала, что в зареченском сельмаге они имеются. Деньжат специально дала. Я планировал на автобусе смотаться, да с тобой пробазарил время.

— Зачем Галке сигареты? — недоверчиво спросил Вася. — Она, по-моему, не курит.

— Ну ты, в натуре, следователь: «Что? Зачем?» Почем я знаю. Может, подружку улестить хочет, которая дымит как паровоз. Я тут без тебя малость кирнул с ней — компанейская девка!..

— Поехали! — оборвал Валерку Цветков.

До Заречного они докатили с ветерком. По ошибке зашли в промтоварный магазин, где разговорчивая продавщица и угрюмый молодой мужчина раскладывали только что привезенные товары. Из любопытства поглазели на витрину прилавка. Потом отыскали зареченский продмаг и купили пять пачек сигарет.

Возвращаясь в райцентр, Цветков гнал мотоцикл на всю «железку» и хмуро думал о Крыловецкой. С Ириной происходило что-то непонятное. С первого дня приезда к подруге она стала курить почти безостановочно. К тому же от нее постоянно попахивало коньяком, а с языка нет-нет да и срывались полублатные словечки Лели Кудряшкиной. Иногда Ирина словно спохватывалась, начинала ласкаться к Васе и на все лады костерить своего папочку за то, что он беспросветно портит ей жизнь…

Из невеселых раздумий Васю вывел испуганно-плаксивый голос сидящего за спиной Валерки:

— Ты чего, в натуре, гонишь по-сумасшедшему?! На тот свет опаздываешь, да?..

Цветков сбавил скорость. Впереди показалась небольшая речушка, петляющая в зарослях ивняка перед окраиной райцентра. Валерка попросил остановиться, чтобы попить. Свернув в придорожный березняк, выехали к чистому от кустов берегу.

— Ну, пан спортсмен, шуруешь ты по-мастерски! — соскочив с мотоцикла, восхищенно сказал Валерка. — Думал, от земли оторвемся на космической скорости и голова-ноги, голова-ноги сделаем…

— Иди на водопой, — буркнул Вася, опускаясь на траву рядом с мотоциклом.

Теплый летний вечер тихо угасал. От березок тянулись длинные тени. В траве пострекотывали кузнечики. Чистый, без пылинки, воздух, казалось, был пропитан запахом полевых цветов, которые буйно усыпали пологую речную пойму. Все вокруг дышало умиротворенностью, а Вася, уставясь взглядом в одну точку, чувствовал безутешную тоску.

Валерка, черпая пригоршнями воду, напился. Кистью руки вытер губы, присел рядом с Васей и спросил:

— Почему такой вид имеешь, как толченого стекла наглотался?

— Тебе какое дело до моего вида? — хмуро проговорил Вася.

— Ну, как это?.. Мы ж теперь закорешили. Слушай-ка… — Валерка прищурился. — Чую, на полном серьезе с Галкиной подругой любовь затеял, а?.. Авторитетно советую: плюнь и разотри — она замужняя баба…

— Что ты сказал?!

— Что слышал!.. — Валерка испуганно отшатнулся от побледневшего Цветкова. — Ну, чего звереешь, чего?.. Правду нельзя сказать, да?! Из интереса заглянул сегодня в подружкин чемоданчик. Там разная дамская чепуха, книжка, паспорт, а в паспорте — загсовский штампик насчет брака…

Цветков схватил Валерку за грудки:

— Врешь!

— Что я, гад мазаный, в натуре, да?.. Не веришь — сам посмотри подружкину паспортину.

— Поехали!..

Когда Цветков заглушил мотоцикл у калитки Тюменцевой, Галина и Крыловецкая были уже дома. Хозяйка весело хлопотала на кухне. Вася не сказал ей ни слова — сразу прошел в комнату. Ирина сидела на диване и, держа над поставленной рядом с собой пепельницей руку с дымящей сигаретой, читала привезенный томик Франсуазы Саган. Она мельком кинула на Васю нетрезвый взгляд и снова уткнулась в книгу. Вася положил на стол купленные в Заречном сигареты. С подчеркнутой вежливостью проговорил:

— Ваш срочный заказ, девушка, выполнен.

— Спасибо, — сухо ответила Ирина. — Пусть это будет твоим подарком к моему завтрашнему дню рождения.

Цветков присел рядом:

— Кто празднику рад, тот накануне пьян…

— Это ты о чем?

— Опять поддала?..

Губы Ирины скривились в пьяной усмешке:

— Ты поил?.. Или спутал меня с Лелей Кудряшкиной?

— Я напою, дожидайся… — Васю заколотила нервная дрожь. — А с Лелей вы одного поля ягодки. Только Кудряшкина откровенная дура, а ты — хитрая и злая… Зачем ты меня обманывала?

— В чем?

— Покажи свой паспорт.

Какое-то время Ирина сидела с равнодушным видом, будто Васина просьба относилась не к ней. Затем оторвала взгляд от книги, хладнокровно сказала:

— Мастер, в чужие документы суют нос только шпионы и откровенные подонки. Не предполагала, что ты из них…

— А я не предполагал, что ты… ты — замужняя баба! — вспылил Вася, и тотчас Крыловецкая припечатала ему звонкую пощечину.

Такое в Васиной жизни случилось впервые. От нахлынувшей обиды потемнело в глазах. Вася замахнулся было на Ирину, но вместо нее изо всей силы хлестанул кулаком по дивану и выбежал из дома на крыльцо. К нему мигом подсунулся Валерка:

— Любовь вдребезги, да?

Цветков, срывая злость, ударил кулаком по перилам крыльца. Руке стало больно. «Домой! Немедленно домой в Новокузнецк!» — запальчиво подумал Вася.

— Одолжи двадцать рублей, — попросил он Валерку.

Тот присвистнул:

— Где я тебе их возьму?..

— Перехвати у друзей. Честное слово, верну!

— Хо-хо!.. Мои друзья сами луковицу без соли доедают.

— Пожалуйста, раздобудь… Всего две десятки…

Валерка задумался. Показал на мотоцикл:

— Вези, пан спортсмен! Будут гроши!..

Они долго плутали по каким-то проселочным дорогам, проезжали незнакомые для Васи деревни. Несколько раз Цветков пытался узнать у Валерки, куда они едут, но тот, словно поддразнивая, затягивал одно и то же: «А мы едем, а мы едем за деньгами! За туманом пущай едут дураки…»

Наступил поздний вечер. Пришлось включить фару. Уже за полночь, когда въехали в большое спящее село, Валерка попросил выключить свет и ехать тихонько. Остановились у темного приземистого дома. По большой вывеске Вася узнал зареченский магазин, в который они с Валеркой заходили днем в поисках сигарет «Мальборо»…

Дальнейшее Антону Бирюкову было известно от колхозного сторожа Назара Гавриловича Русакова, однако Антон выслушал Васю до конца. Убедившись, что Васин рассказ совпадает с показаниями сторожа, спросил:

— И у тебя, дружок, не дрогнула рука замахнуться на пожилого человека?

Цветков еще ниже склонил голову:

— Я кирпичом хотел отвлечь старика, но нечаянно попал…

— По рельсу тоже нечаянно проехал?

— Дуракам везет… Рельс оказался ровным, как линеечка. Мотоцикл даже не тряхнуло. Лучше бы убиться в том овраге… — Вася провел ладонью по лицу и стал рассказывать дальше.

…После выстрела сторожа Цветков выжал из «Восхода» все возможное. Когда промчались больше десяти километров и вдали уже забрезжили огоньки райцентра, сидящий за спиной у Цветкова Воронкин жалобно за скулил:

— Васек, кончай мотогонку… В натуре, гробанемся… Мне и без того кисло, кажись, дробью старый придурок всыпал…

Цветков сбросил газ. Мотоцикл вдруг чихнул и заглох. Наступила пугающая ночная тишина, нарушаемая лишь шуршанием шоссейной щебенки под колесами. По инерции проехали добрых сто метров и только после этого остановились. Вася отвинтил крышку топливного бака — там не осталось ни капли бензина. На спине Воронкина чернело расплывшееся пятно. Сели у придорожного кювета, переглянулись.

— Жалко сеструхину технику бросать. Придется ножным упором катить до дому. — Валерка сморщился от боли, запустил руку в спортивную сумку и вытащил оттуда пузатую черную бутылку. Повернулся к Васе: — Для бодрости — из горла будешь?..

— Иди ты!.. — зло отмахнулся Вася. — Давай деньги…

Воронкин спрятал бутылку назад:

— Васек, проклятым мне стать, не успел выручку найти под прилавком!

— Бутылку ведь нашел…

— Ага! Сумку вот тоже прихватил, больше ничего! Только не зверей, не поднимай волны. Доцарапаемся до сеструхи — из глотки у нее пару червонцев вырву!

— Ох и сволочь же ты…

— Не надо так, не надо… Все мы сволочи… Думаешь, подружка твоя лучше? Знаешь, как она сегодня меня в карты начистила? Такие приемчики химичит, что… Это ж я проигрался — сигаретки раздобыть. В колонии кореша рассказывали о фартовых шулерах, которые на такси куркулей раздевали. А приманкой у картежников был новосибирская красотка с кликухой… ну, значит, с прозвищем «Дикая кошка». Задумайся, пан спортсмен!.. Она и теперь носит джинсы с кошачьей лапой на рисунке. Короче, отрывайся от подружки по-быстрому, пока не вляпался в кошачий концерт. Она, кажись, женить тебя на себе хочет. Подкатывалась сегодня, чтобы загсовский штампик из паспорта вытравить. Это неспроста ей понадобилось…

Цветков слушал Воронкина и не мог понять, с какой целью тот говорит: то ли хочет оправдаться, то ли причинить боль.

До райцентра они добрались на рассвете. Катить мотоцикл к дому Тюменцевой было уже нельзя — соседи могли увидеть окровавленную футболку Воронкина. Глухими переулками пропетляли в конец улицы Заводской и оставили «Восход» за огородом. Так, по мнению Валерки, было даже лучше: «Если угрозыск зафиксирует у магазина след колес, Галка запросто может отбрехаться, что «Восход» угоняли пацаны. Записку нарисуем и подбросим…»

Полусонная Галина Тюменцева, когда увидела на спине брата кровь, заметалась по дому. Она с трудом отыскала оставшуюся от мужа рубаху, а футболку спрятала в печку, чтобы сжечь. Валерка с Васей, уединившись на кухне, стали сочинять записку. В это время туда заглянула проснувшаяся Ирина Крыловецкая. Потягиваясь, ядовито спросила:

— Кажется, и ты, Мастер, нашего поля ягода?..

Цветков оторопело глянул на Воронкина. Тот мгновенно выхватил из кармана пистолет, о существовании которого Вася даже не подозревал, и угрожающе сквозь зубы процедил Ирине:

— Попробуй мяукнуть, кош-ш-шка…

Крыловецкая сладко зевнула:

— Не тряси игрушкой, я уже от нее прикуривала. — Лениво повернулась и с усмешкой бросила через плечо: — Ты, Валерик, тоже теперь у меня на крючке…

Вбежавшая в кухню Тюменцева, увидев в руке брата пистолет, сорвавшимся голосом крикнула:

— Не смей, паразит!

Валерка сунул пистолет в карман:

— Ну чего, сеструха, чего?.. Выручи брательника двумя червонцами — до зарезу надо.

— Я тебя, дрянь несчастная, выручу! Я тебя так выручу, что дорогу ко мне забудешь! Откуда ты опять свалился на мою голову?! — запричитала Тюменцева. — Мотоцикл где попало бросил да еще наганом размахался! Я сейчас тебе червонцев надаю… Убирайся вон, шакал уголовный! — И, хлопнув дверью, выбежала во двор.

Воронкин скрежетнул зубами. Наклонился к растерянно сидящему Цветкову, зашептал:

— Не паникуй. Все сделаем шито-крыто. Галка побоится угрозыску на брата капать, а «Дикой кошке» я сегодня же рот наглухо заткну. Только, Васек, учти — никому ни слова. И вообще, в случае чего ты меня не знаешь — я тебя не знаю. За групповую кражу нам длинней срок намотают. Чуешь?.. Короче, линяем отсюда по-быстрому, чтобы волны не расходились. Вечером у танцплощадки стыкуемся. Пару червонцев — гарантирую. Ради нашей дружбы у корешей раздобуду…

Вася тайком пробрался к тети Марусиному сеновалу. Не раздеваясь, упал на свою постель и, несмотря на бессонную ночь, не смог сомкнуть глаз. В голову лезли чудовищно мрачные мысли. Самая страшная из них заключалась в том, что Ирина Крыловецкая оказалась совсем не той чистой девушкой, какую он полюбил с первого взгляда. О магазинной краже почему-то не думалось. Правда, возникало смутное опасение, что вот-вот нагрянет милиция, но эту мысль оттесняли раздумья об Ирине. С болезненной дотошностью Вася ворошил в памяти поведение Крыловецкой от самой первой встречи до сегодняшнего утра и неожиданно сделал вывод, что жестоко и подло обманут. «Дикая кошка», разыгрывая бескорыстную любовь, преследовала какую-то цель или просто-напросто забавлялась с ним, как с несмышленым мышонком. От безысходности сдавило горло. Вася впился зубами в край подушки и горько, навзрыд заплакал…

Вечером, когда со стороны танцплощадки послышались звуки настраиваемых инструментов. Цветков пошел на условленную встречу с Воронкиным. На душе было муторно, тревожно. Тревога превратилась в безотчетный страх, когда показались идущие навстречу по аллейке дружинники с красными повязками на рукавах. Вася мгновенно повернул назад, решил, что лучше встретиться с Воронкиным в сумерках. Чтобы убить время, побрел по оживленной улице. У табачного киоска нерешительно мялись мальчишки. Вася сообразил, что они хотят купить курева. Вспомнил, как впервые застал Ирину, накурившуюся от «расстройства», и решил попробовать успокоиться табаком. Обмануть доверчивых мальчишек оказалось пустячным делом. Хотел сразу же закурить, но у самого не оказалось спичек, а прижечь сигарету у проходящих курильщиков с непривычки не хватило смелости.

Сумерки наступали очень медленно. Стараясь хоть как-то сгладить томящее ожидание, Цветков направился к железнодорожному вокзалу. При входе на мост, возле танцплощадки, встретилась толпа приехавших в райцентр с вечерней электричкой. Внимание Васи привлек одиноко идущий бородатый мужчина. Лицо его показалось знакомым. «Это ж отец Ирины!» — тревожно подумал Цветков, припомнив портрет похожего на Хемингуэя бородача в квартире Крыловецкой. Пока Вася раздумывал, мужчина скрылся за поворотом примостовой насыпи, усаженной с обеих сторон густыми подрастающими кленами.

Вася перешел на другую сторону моста, откуда насыпь просматривалась дальше, и удивился: мужчина уже разговаривал с одетой в ярко-оранжевый батник Ириной. Она вроде бы специально здесь поджидала своего «папочку». Издали нельзя было понять, о чем идет разговор, однако, если судить по выражению лиц и резким жестам, беседа носила явно не ласковый характер. Васе захотелось подойти поближе, но в это время из прибрежных кустов на насыпь вынырнул Воронкин. Оглядевшись, Валера подошел к Цветкову и зашептал:

— Хило мое дело, Васек. Спину, кажись, разбарабанило от дроби, прямо скипидаром жжет. Как бы заражение не подхватить, хана тогда мне будет…

— Деньги принес? — сердито спросил Вася.

Валерка поморщился:

— Деньги есть, но кореша без залога не дают. У тебя не найдется чего-нибудь под залог?

— Только часы…

— Годятся! — обрадовался Валерка. — Давай их сюда. К танцплощадке не суйся — там, кажись, оперуполномоченный угрозыска кого-то пасет, запросто повязать может. Ныряй в кусты к берегу и жди. Проклятым стать, появлюсь с червонцами…

Вася снял с руки часы и передал их Валерке. Показав взглядом на разговаривающих Крыловецкую и бородатого мужчину, спросил:

— Не знаешь, с кем это она?..

Воронкин оттопырил нижнюю губу:

— В натуре, незнакомый «Борода». Чего-то они друг другу права качают. Надо бы «Кошке» рот заткнуть… Короче, бегу к дружкам. Жди на берегу…

Валерка юркнул с насыпи по тропинке в прибрежные кусты. Крыловецкая вроде бы заметила стоящего на мосту Цветкова. Несколько раз она бросила в его сторону кроткий взгляд. Мужчина тоже покосился. Вася подумал, что оказался в роли подглядывающего, и сразу стал спускаться по тропинке следом за Воронкиным. Спустившись к реке, он прошел вдоль берега. Отыскал в кустах небольшую травянистую полянку, сел. Вечер угасал. На танцплощадке играла музыка. Цветков вытащил из кармана отнятую у мальчишек пачку «Космоса». Хотел закурить, но вспомнил, что нет спичек.

Сколько прошло времени, Вася не знал. Ему казалось, будто сидит он здесь уже целую вечность, а Воронкин с обещанными деньгами как в воду канул. Наступила ночь. На безоблачном небе замигали яркие звезды. От реки повеяло прохладой и сыростью. Страшные мысли давили Васю. Внезапно на тропе со стороны танцплощадки послышались частые шаги. Думая, что наконец-то появился Воронкин, Цветков обрадованно встал. Вместо Воронкина из кустов вышла Ирина Крыловецкая. В ее руке дотлевал огонек сигареты.

— Кое-как нашла тебя, Мастер. Ты что прячешься? Видел, как я храбро срезалась с папочкой? — нетрезвым голосом, словно заискивая, спросила она.

Цветков молча достал сигарету и грубовато попросил прикурить. Ирина чиркнула зажигалкой. Чуть не задохнувшись дымом от первой же затяжки, Вася раздавил подошвой ботинка сигарету и со злостью швырнул пачку «Космоса» через кусты.

— Что молчишь, Мастер? — спросила Ирина.

— Зачем сюда пришла?

— Чтобы переговорить с тобой.

— Нам не о чем больше разговаривать.

— Ой ли?.. — Ирина бросила окурок и сразу же закурила вновь. — Как ты все легко решаешь… Пусть я была замужем. Что от этого меняется?

— Ты подло обманывала меня с самой первой встречи. Я не могу этого простить, — сухо отрубил Вася.

Ирина в несколько затяжек прикончила вторую сигарету. Тихо спросила:

— Если ты такой принципиальный, то как же посмел без разрешения заглядывать в мой паспорт?

— Я не заглядывал в него.

— Стыдно признаться?

— Я не заглядывал в паспорт, — повторил Вася.

— Трус ты, Мастер, и к тому же — подонок…

— А ты… ты… — от оскорбления у Васи перехватило дыхание. — Шлюха!

Крыловецкая ловко, почти не размахиваясь, залепила хлесткую пощечину.

— Кошка! Гадина! — по-детски выкрикнул Вася.

И тотчас от пощечин у него засверкало в глазах. Инстинктивно прикрывая лицо ладонью, Вася почувствовал, как из носа на подбородок потекла теплая струйка. Он замахнулся, чтобы дать сдачи, но как раз в этот момент из кустов выскочил невысокий парень, и вся сила Васиного удара досталась… Славе Голубеву.

Чувствуя погоню. Цветков ломился напролом через кусты. Затемненными аллеями он обогнул танцплощадку, крадучись перемахнул примостовую насыпь и вбежал в тополевую рощу возле озера, у старого пожарного настила. Прислонился к толстому тополю, кое-как перевел дыхание. Сердце стучало так учащенно и сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Отдышавшись, поразился необычайной тишине, нарушаемой лишь легким шелестом листвы да приглушенно доносящейся от танцплощадки музыкой. Чтобы успокоиться, поднялся на пожарный настил. Подержал ладонь у носа, долго разглядывал ее — кровь как будто остановилась. Вася сел у края настила и уставился на зеркальную гладь озера с отражающимися в ней звездами.

Крыловецкая появилась за спиной Цветкова так же внезапно, как и там, на берегу реки в кустах. Вася скорее почувствовал ее приближение, чем услышал. Вскочив на ноги, он разглядел в темноте оранжевый батник. Ирина была босиком. Она подошла к Васе, показала туфлю и опять, вроде заискивая, заговорила первой:

— Видишь, из-за тебя осталась без новенькой туфельки… Фирма «Олимпия», размер тридцать шесть… Сейчас по радио на танцах объявили, что мою потерю нашла директриса Дома культуры. Пойди, забери туфлю у нее, а, Мастер?..

Чувствуя нервный озноб, Вася сухо спросил:

— Еще что скажешь?

— Ты — цель моей жизни.

— Считай, что промазала. Между нами все кончено.

— Нет, не все… Где мое фото? Не люблю оставлять визитных карточек кому попало.

Цветков быстро достал из нагрудного кармана рубашки подписанную Ириной в памятный день паспортную фотографию, рванул ее на две половинки и бросил.

— Теперь все?..

— Нет, от меня так просто не отделаешься… Из-за тебя я потеряла обеспеченную жизнь…

— Какая связь между мною и твоей обеспеченной жизнью? Разве я что-то обещал тебе?

— А кто в любви до гроба клялся?.. Пушкин?.. — Ирина приблизилась к Васе. — По-твоему, это не обещание? Не обещание это, Мастер?!

«Больше хлестать по щекам не позволю!» — с отчаянной злостью подумал Вася.

— Если замахнешься — получишь сдачу, — угрожающе предупредил он.

Крыловецкая пьяно расхохоталась и вскинула руку с туфлей. Ударить она не успела. Вася кулаком вышиб туфлю, оттолкнул Ирину от себя. Крыловецкая, пятясь, повалилась навзничь. Цветков со всех ног бросился от озера. Ни удара от падения Ирины на трухлявые плахи настила, ни всплеска воды он не слышал…

В эту суматошную ночь, как и в предыдущую. Цветков лежал у тети Маруси на сеновале, не смыкая глаз. В голове творился невообразимый сумбур, словно на заевшей пластинке, крутились одни и те же слова Ирины: «Нет, от меня так просто не отделаешься…» Догадка, что Воронкин обманул его с часами, будто наивного младенца, почему-то пришла к Васе лишь перед рассветом. С горячечной отчетливостью он наконец осознал, в какую страшную историю влип, обхватил руками голову и готов был биться лбом об стенку. И еще сильнее, чем вчера, застучало в мозгу: «Домой!»

К утру нервное потрясение ослабло, и Вася с упрямым ожесточением начал действовать. Семь бед — один ответ! Прежде всего он решил доказать Ирине свою смелость — забрать в Доме культуры туфлю.

О смерти Крыловецкой Цветков узнал позже. Рассказали Васе об этом играющие в карты мальчишки, которые видели, как из озера доставали труп. И тут Вася, что называется, пошел ва-банк — выиграл у Борьки Муранкина золотое кольцо с печаткой…

В этот день Бирюков ушел с работы позже обычного — долго просидел в отделе с Анатолием Захаровичем Цветковым. Что мог сказать Антон убитому горем седому человеку о судьбе его сына? Когда следствие закончится, судьбу Василия решит суд. Судьи, разумеется, учтут и возраст, и личность подсудимого; его полное признание; учтут и то, что спровоцировал Васю на магазинную кражу рецидивист Воронкин. Но какое бы наказание ни получил Цветков-младший, ему до конца жизни помнить, что участвовал в краже, что поднял руку на старика сторожа, что по его запальчивой неосторожности погибла непутевая Ирина, первая и горькая его любовь…

К райцентру приближалась гроза. Стараясь до начала ливня поспеть домой, Бирюков вышел на асфальтированную насыпь к мосту через речку. Справа, за тополями, показалось рябоватое от ветра озеро, где оборвалась жизнь Крыловецкой. Тревожно шелестела тополевая роща.

Недалеко от танцевальной площадки, у запрещающего знака, начальник ГАИ Филиппенко строго отчитывал юного мотоциклиста. Он увидел идущего Бирюкова и направился к Антону навстречу. Подойдя, участливо спросил:

— Что такой мрачный? Заболел?

— Чужой боли, Гриша, хватает, — ответил Антон.

— Да, на нашей работе не повеселишься. Послушай, Игнатьевич… — Филиппенко смущенно кашлянул. — Кажется, действительно промашку я дал относительно Суржикова. Нельзя как-нибудь мою ошибку замять?..

Бирюков отрицательно повел головой:

— Нет, водительское удостоверение Суржикову придется вернуть.

— Это само собой понятно! Имею в виду другое: чтобы до начальства не дошло. А то — хоть с работы уходи.

— Иногда сменить работу полезно.

— В каком смысле?..

— Черствый ты, Гриша.

— Я не сестрой милосердия работаю, — обиделся Филиппенко.

Антон Бирюков повернулся к озеру. На берегу четверо пожилых рабочих укладывали в кузов грузовика спиленные столбы давным-давно никому не нужного пожарного настила. У горизонта коротко чиркнула яркая змейка молнии, и через несколько секунд отдаленно пророкотал первый раскат грома.

ПОСЛЕДСТВИЯ НЕУСТРАНИМЫ

1. ЧП в кооперативе «Иня»

На редкость засушливое сибирское лето в последнюю субботу августа наконец-то раздождилось. Темно-сизые облака еще с пятницы плотно затянули небо. К полуночи они настолько затяжелели, что дождь хлынул как из ведра. Основательно прополоскав улицы райцентра, ливень на рассвете утих, но погода продолжала хмуриться.

В дежурной части районного отдела внутренних дел, несмотря на полдень, было пасмурно. Начальник уголовного розыска Антон Бирюков разговаривал с дежурным. Говорили об осеннем охотничьем сезоне: который открылся с утренней зари. Оба были заядлыми охотниками и теперь утешались тем, что дежурство спасло их от бессмысленного времяпрепровождения под проливным дождем на приречных утиных озерах.

Неожиданно у входа в райотдел остановился новенький зеленый «уазик». Бирюков глянул в окно и узнал персональную машину начальника передвижной механизированной колонны Сельстрой Головчанского. Какое-то время из машины никто не показывался. Затем со стороны водителя медленно распахнулась дверца, и на мокрый асфальт тяжело ступил молодой мужчина в спортивной куртке и резиновых болотных сапогах с загнутыми голенищами. Это был Олег Туманов — шофер начальника ПМК. Антон заметил на его лице необычное выражение растерянности и повернулся к дежурному:

— Кажется, работа предстоит…

Туманов вошел в дежурную часть. Не поздоровавшись, сразу сказал:

— У меня на даче — мертвый человек…

Пока дежурный, собирая следственно-оперативную группу, щелкал кнопками селектора и названивал по телефонам, Антон узнал, что прошедшую ночь Туманов провел на охоте. Возвращаясь домой, он попутно завернул на свой дачный участок, чтобы нарвать луку да прочей зелени. Дверь дачного домика оказалась приоткрытой. Олег подумал, что на даче находится жена. Когда же вошел в домик, то увидел лежащего на полу вниз лицом мужчину. Стал тормошить его. Нечаянно взялся за кисть руки, а та — холодная, как у мертвеца. Внешность мужчины Туманов не разглядел, потому что небольшое дачное оконце закрыто плотной занавеской. Дверной замок не взломан. В домике вроде бы ничего не тронуто.

Первым из участников оперативной группы в дежурную часть вошел начальник райотдела подполковник Гладышев. Он хорошо знал шофера Туманова.

Бирюков пересказал подполковнику суть дела. Гладышев насупил седые брови.

— Может, жена прошлым вечером на даче была? Забыла, скажем, замкнуть дверь, а какой-то подгулявший пьяница забрел от дождя спрятаться…

— Я после охоты не видел жену. Прямо с дачи сюда приехал, — ответил Олег. — Да и не похож мужчина на пьяницу: одет нормально, и одежда сухая.

В дежурной части быстро собрались эксперт-криминалист капитан милиции Семенов, пожилой грузный прокурор Белоносов и следователь Петр Лимакин — вихрастый, с университетским ромбиком на новом форменном пиджаке. Тут же появился лысоватый, располневший судебно-медицинский эксперт Борис Медников. Пригласив из подвернувшихся кстати прохожих двух понятых, все направились к машинам.

Садоводческий кооператив «Иня», где была дача Туманова, находился недалеко от районного центра, на возвышенном берегу тихой речушки, от которой и получил свое название. Среди типовых деревянных построек, по соседству со стандартным домиком Туманова, монументально выделялась двухэтажная дача кирпичной кладки с высоченной остроугольной крышей.

— Это кто такой дворец отгрохал?! — удивленно спросил подполковник Гладышев, когда оперативники вылезли из машин и направились по засыпанной гравием дорожке к кооперативному участку.

— Начальник мой, — тихо ответил Туманов.

— Головчанский?! В какую же сумму обошелся такой терем Александру Васильевичу?

— Не знаю… Чужие деньги не люблю считать…

— Живут же некоторые… — буркнул судебно-медицинский эксперт Медников.

Гладышев обернулся:

— Сколько, по-твоему, здесь зарплат вложено?

— Если Головчанский получает как министр, то ему минимум два года пришлось хлебать чай без сахара. А поскольку он в министры пока не вышел, то и на чай не остается…

Друг за дружкой подошли к даче Туманова. На крыльце, прикрытом широким карнизом, у самой двери чернела натоптанная грязь, а по ней отчетливо выделялись еще не просохшие отпечатки подошв резиновых сапог.

— Твои, Олег?.. — показывая на следы, спросил подполковник.

Туманов кивнул:

— Мои… Я ж заходил в дачу…

Прокурор объяснил понятым их права и обязанности, подождал, пока эксперт-криминалист Семенов обследовал дверь, и только после этого открыл ее. Оперативники вместе с понятыми вошли в небольшую кухоньку, откуда через завешенный шторой дверной проем можно было пройти в комнату.

В затемненной комнате на полу лежал ничком широкоплечий, крупный мужчина. Семенов несколько раз сверкнул фотовспышкой, потом подошел к окну и по просьбе прокурора отвел занавеску. Стало светлее. Следователь и судмедэксперт, не обнаружив телесных повреждений, повернули мужчину лицом кверху.

Наступила молчаливая пауза — на полу лежал Александр Васильевич Головчанский, начальник передвижной механизированной колонны Сельстрой…

Антон Бирюков обвел взглядом комнату. Напротив окна у стены стояла никелированная кровать с незаправленной постелью. На большой подушке сохранилась глубокая вмятина, как будто совсем недавно в постели кто-то лежал. На спинку стоявшего у изножья кровати стула был наброшен новый светло-серый пиджак, принадлежавший, судя по размеру, потерпевшему.

— Кошмар!.. — проговорил Туманов и заволновался: — Ничего не понимаю! Александр Васильевич, можно сказать, на моих глазах уехал вчера в Новосибирск. Он ведь сегодня уже в Крыму должен отдыхать. Я видел у него билет на самолет до Симферополя!..

— Не спеши, Олег, — остановил подполковник Гладышев. — Давай без паники…

Туманов сглотнул слюну. По его сбивчивому рассказу выходило, что вчерашним вечером, за полчаса до отправления из райцентра новосибирской электрички, он на служебной машине довез своего шефа до железнодорожного вокзала, помог вынести на перрон чемодан с вещами, пожелал хорошо провести отпуск, попрощался и прямо с вокзала уехал на охоту.

Гладышев показал на спинку стула:

— Пиджак Александра Васильевича?

— Его, — ответил Туманов.

В левом кармане пиджака оказалась распечатанная пачка сигарет и коробок спичек, в правом — связка латунных ключей на брелоке с золотистой русалкой. Перебирая ключи, следователь Лимакин спросил Туманова:

— К вашей даче здесь ни один не подойдет?..

— У меня другая конструкция замка…

Олег показал длинный двухбородчатый ключ. Лимакин заглянул во внутренний карман пиджака и вынул оттуда пачку совершенно новых сторублевок в разорванной с одного конца банковской упаковке. Денег насчиталось ровно три тысячи. Из другого внутреннего кармана следователь достал импортную авторучку с обнаженной женщиной и вместительный бумажник. В бумажнике лежали паспорт Головчанского, путевка в крымский пансионат «Солнечный», пятнадцать рублей разными купюрами и авиационный билет из новосибирского аэропорта Толмачево до Симферополя. Рассматривая в билете сделанные кассиром надписи, Лимакин посмотрел на часы:

— Вылет должен был состояться сегодня вечером…

— Как?! — удивился Туманов. — Александр Васильевич говорил, что утром сегодня уже будет в Крыму.

— Судя по билету, неправду он говорил…

Бирюков вышел из комнаты в кухоньку. Кроме двух самодельных табуреток да маленького стола, здесь ничего не было. Под столом белели несколько осколочков фарфора, вроде бы от разбитой чашки. Неожиданно дверь дачи бесшумно приоткрылась. С улицы в кухню заглянул небритый старичок в железнодорожной фуражке и тихонько спросил:

— Можно?..

— Нельзя, — сказал Антон.

Дверь мигом закрылась. Бирюков осмотрел кухонное окно. Не обнаружив на нем ничего подозрительного, решил поискать в кооперативе свидетелей. Когда он вышел на улицу, заглядывавший в кухню старичок стоял неподалеку от дачи Туманова и увлеченно что-то рассказывал высокой дородной женщине в красной вязаной кофте. Увидев Бирюкова, рассказчик умолк. Антон подошел к ним и попытался заговорить с женщиной, зная, что женщины, как правило, больше осведомлены о соседях, чем мужчины. Однако та испуганно заторопилась:

— Нет, нет, нет! Что вы, что вы! Истинное слово, я за соседями не подглядываю. У меня своих забот по горло хватает! — И кивнула в сторону старичка. — Вот Максим Маркович знает все обо всех из нашего кооператива. Вы уж лучше с ним побеседуйте.

Старичок словно этого ждал. Он облизнул кончиком языка потрескавшиеся губы и с достоинством заговорил:

— Что верно, то верно. Я человек наблюдательный. К примеру, могу сказать, давно такой вывод сделал: как дождик пройдет — грязь обязательно будет…

Бирюков улыбнулся:

— А вы, Максим Макарович, не видели, как Головчанский к даче Туманова проходил?

— Чего не видал, про то врать не стану.

— Говорят, умер Александр Васильевич на даче у Тумановых, — внезапно сказала женщина. — Правда ли?..

— Кто это говорит? — спросил Антон.

Женщина растерялась:

— Дак вот… Максим Маркович…

— Чего ты, Федоровна, на меня телегу катишь?! — задиристо вспыхнул старичок. — Я ж не конкретно тебе сказал…

— А как?

— Предположительно.

— Объясните свое предположение, — попросил Антон.

— Чего объяснять?.. Довелось мне видеть, как час назад Олег Туманов сломя голову выскочил из своей дачки и помчался на машине в райцентр. Из любопытства я подошел к окну и в щелку между занавеской увидал мужика на полу. По одежде и обличью фигуры — вылитый Сан Силич…

— Вы знакомы с Головчанским?

— Хо! Мы с Сан-Силичем, без брехни, закадычные друзья. Я для его дачи рамы мастерил…

Женщина с усмешкой проговорила:

— Сказал бы, что пустыми бутылками он тебя снабжает…

Старичок обиделся:

— Не надсмехайся. Бутылки — это бесплатное вознаграждение. Неужто Сан Силич сам потащил бы стеклотару в ларек сдавать? Руководителю предприятия таким пустяковым делом заниматься не к лицу, а мне лишняя копейка карман не продырявит. Да, к примеру сказать, тебе я тоже оказывал подобную услугу…

Женщина махнула рукой — что, мол, пустое слушать — и ушла в домик, расположенный напротив недостроенной дачи Головчанского. Максим же Маркович, слегка попахивая перегаром, разговорился с Бирюковым, словно с давним приятелем. Фамилия его, как узнал Антон, была Пятенков. Сорок с лишним лет он отработал путевым обходчиком на железной дороге. В прошлом году оформился на пенсию. Недавно схоронил старуху. С горя стал попивать винцо, а до этого капли в рот не брал. Живет у сына. Помогает строить дачную избушку, оттого «большей частью днюет и ночует здесь, в кооперативе». Знал он, что «дачу Сан Силича возводит дикая бригада из пяти армян и семи бичей» Бригадирствует армянин по имени Хачик, с прозвищем Тарзан. Строительство ведется главным образом вечерами, так как в дневное время бригада занята на каком-то государственном объекте.

— Как Головчанский расплачивался с бригадой? — спросил Бирюков.

— Должно быть, хорошо платит. Мужики вкалывают на совесть.

— Деньги где они получают: в конторе или у самого Головчанского?

— Чего не знаю, про то врать не стану… — Максим Маркович подзадумался. — Оно, как говорится, строительство дачи еще не закончено — внутренней отделки невпроворот. А, помнится, Хачик, говорил одному «бичу», что деньги Сан Силич выложит на бочку, когда сдадут объект.

— Какой?

— Кто знает, какой объект подразумевался… Может, дача, а может — государственный…

— Как он выглядит, этот Хачик?

Пятенков снизу вверх посмотрел на рослого Бирюкова:

— Телосложением — не слабее тебя и Сан Силича, годами — тоже в вашем с Сан Силичем возрасте, возле тридцати. Черный… Рычит тигром… Возможно, и не по злости — разговор у него такой грубый. Но глазищи у Хачика бандитские — это точно, хоть в церковь не ходи…

Рассказал Максим Маркович Антону и о том, как вчерашним вечером, когда электричка уже отправилась из райцентра в Новосибирск, здесь, на даче, бригадир Хачик и Головчанский «срезались на ножах». Из-за чего сыр-бор разгорелся, Пятенков не знал, но своими собственными ушами слышал, как Хачик пригрозил Александру Васильевичу: «Ох, начальник! За такие шутки на Кавказе башку отрывают!» Вся бригада сразу бросила работу и ушла. Максим Маркович в это время на втором этаже дачи вставлял оконные рамы. Когда он спустился, Головчанский сердито ходил по комнате из угла в угол. Увидев Пятенкова, спросил: «Выпить хочешь, Маркович?» Пятенков не отказался. Александр Васильевич принес откуда-то с веранды пузатенькую бутылку коньяка с завинчивающейся пробкой. Выпили по наперсточку, недолго поговорили о засушливом нынешнем лете. После того Головчанский передал Пятенкову ключ от дачи и попросил: «Будь другом, Маркович, постереги мое хозяйство, чтобы эти бичи не растащили. Вернусь из отпуска — заплачу. А теперь иди отдыхай, мне надо спокойно одному подумать…»

Пятенков сунул руку в карман и показал Бирюкову плоский бронзовый ключ от английского замка:

— Вот он, ключик Сан Силича!

— Вы можете нам показать, что там, внутри дачи? — спросил Бирюков.

— Отчего же не могу? Хоть сию минуту пойдем смотреть…

Внутри двухэтажный домина Головчанского был действительно еще не отделан. На полу засохли сгустки штукатурки. У стен громоздились плахи, шпунтовая рейка, большие листы добротной фанеры. Посередине просторной комнаты на нижнем этаже желтела кучка просеянного песка, рядом лежали бумажные мешки с цементом и алебастром, валялись строительные инструменты.

Пятенков провел оперативников по всему дому и, словно опытный экскурсовод, объяснил, где Головчанские планируют сделать кухню, где — зал для приема гостей, где — комнаты: хозяина, хозяйки, детскую. Когда «экскурсия» закончилась и оперативники спустились с верхнего этажа, Максим Маркович простодушно принялся пересказывать то, что уже рассказывал Бирюкову.

— Где те рюмки, из которых вы с Головчанским вчера выпивали? — спросил подполковник Гладышев.

Максим Маркович смущенно отвел глаза в сторону:

— Так мы всего по наперсточку из одного стакана дернули.

— Где тот стакан?

— Ну, может, не конкретно, что стакан, а как бы это… — окончательно смутился Пятенков и показал на эмалированную кружку, стоящую на ящике возле ведра с водой. — Вон из той посудины причастились.

Гладышев покачал головой:

— По полной?..

— Ни-ни! Говорю, по наперсточку, на донышке. Даже закусывать не стали.

В разговор вмешался прокурор:

— Перед тем как с вами выпивать, Головчанский трезвым был? — спросил он Пятенкова.

— Как стеклышко.

— А когда выпили, опьянел?

— Ни в одном глазу!

Прокурор, показывая на кружку, сказал следователю Лимакину:

— Оформи этот «наперсточек» на экспертизу…

Подполковник Гладышев отозвал Бирюкова в сторону, тихо спросил:

— Что скажешь, начальник розыска?

— Пока, Николай Сергеевич, ничего не скажу. Пытаюсь сообразить: почему Головчанский вчерашним вечером вместо Новосибирска оказался здесь, в кооперативе?..

— Чувствует мое старое сердце что-то недоброе… — Гладышев взглянул на жестикулирующего перед прокурором Максима Макаровича. — Как бы этот свидетель не оказался обвиняемым…

Бирюков промолчал.

— Эх, неприятность… — Подполковник досадливо щелкнул пальцами. — Хотя, знаешь, Антон Игнатьевич, вскроет Борис Медников труп, а там — обыкновенный инфаркт без малейших признаков насильственной смерти.

Бирюкову была понятна озабоченность начальника милиции. Лишение человека жизни — одно из самых тяжких преступлений. Вред, причиненный большинством правонарушений, можно как-то компенсировать, устранить или уменьшить. Последствия же убийства неустранимы.

— Все может быть… — ответил Антон вслух, а про себя подумал, что даже при «инфарктном исходе» смерть Головчанского — такой орешек, над которым придется в первую очередь маяться ему — начальнику отделения уголовного розыска.

— Какие неотложные действия считаешь нужным провести? — спросил подполковник.

— Прежде всего надо установить, почему Головчанский вчера не уехал из райцентра…

2. Обморок Нади Тумановой

С места происшествия Бирюков возвращался в райцентр с Олегом Тумановым. Ехали в машине вдвоем. Антон завел разговор о Головчанском, однако Туманов, к сожалению, оказался из той категории личных шоферов, которые порой даже во вред делу старательно берегут репутацию своего шефа. По ответам Олега получалось, что Александр Васильевич был не только прекрасным руководителем, но и человеком, безупречным во всем.

— А вот дачу, кажется, не по карману себе он замахнул, — сказал Бирюков.

— О чужом кармане судить трудно, — не отрывая взгляда от раскисшей проселочной дороги, ответил Туманов. — Александр Васильевич вместе с заработком жены имел почти шестьсот рублей в месяц. Семья у него небольшая, всего один сынишка-первоклассник.

Кем жена Головчанского работает?

— Старшей лаборанткой контрольно-семенной станции.

— Как они между собой жили?

— Нормально.

— В материальном плане — тоже неплохо?

— Ну!

— Машину собственную имеют?

— В прошлом году «Волгу» купили.

— Вот видишь: в прошлом году — «Волга», нынче — дача. Для таких расходов шестьсот рублей в месяц маловато, а?..

— На машину Александр Васильевич у родственников деньги занял… А дача ему дешево обошлась… Бракованные же материалы использовал, цена им — копейка…

— Что-то не заметил я бракованного.

— Из брака всегда можно выбрать дельное.

— Почему это дельное не используется на государственной стройке?

— Потому что невыгодно, скажем, из тысячи битого кирпича выбирать полтора-два десятка дельных.

— Выходит, для себя — выгодно, а для государства — нет?

— Ну… это разные вещи…

Стараясь не навязывать Туманову своего мнения, Бирюков перевел разговор на «дикую» бригаду, строившую, по словам Максима Марковича, дачу Головчанского. Олег стал вроде бы откровеннее. Он хорошо знал бригадира Хачика Алексаняна и считал его наглым рвачом. С мая бригада по договору с ПМК строила в райцентре восьмиквартирный дом, а вечерами подрабатывала у Головчанского, запросив с того полторы тысячи рублей. Когда же Антон заикнулся о конфликте между Хачиком и Головчанским, Туманов снова встал на защиту шефа:

— Хачик со всеми зубатится. Он бесплатно шагу не шагнет.

Замолчали. «Уазик», рыча мотором, то и дело расплескивал по сторонам попадающиеся на пути дождевые лужи.

— Олег, почему Головчанский вместо Новосибирска оказался у тебя на даче?.. — опять спросил Бирюков.

— Откуда я знаю… — Голос Туманова дрогнул. — Стреляться мне теперь, что ли? Или грязью Александра Васильевича поливать, если он на моей даче умер?..

— Ни того, ни другого делать не надо. Пойми, Олег, загадка смерти твоего шефа все равно будет разгадана. При этом наверняка вскроются факты, о которых ты умолчал. На языке юристов такое «молчание» называется укрывательством. Оно уголовно наказуемо…

Туманов с повышенным напряжением уставился на дорогу. В конце концов он все-таки разговорился.

В последние дни перед отпуском Головчанский, как всегда, был весел и энергичен. С утра до вечера разъезжал по объектам, выколачивал через высшее начальство материалы, производил перестановку бригад. Словом, человек хотел, чтобы во время его отпуска работа шла своим чередом. И лишь вчера, в день отъезда, Александр Васильевич с самого утра ходил мрачнее тучи. Накануне в ПМК приехал начальник отдела труда и заработной платы Облсельстроя. Видимо, у Головчанского состоялся с ним неприятный разговор. Собственно, сверхъестественного в этом ничего не было — областное начальство всегда «снимает с подчиненных стружку», хочет и план выполнить, и экономию иметь.

— Головчанский тебе что-то рассказывал о том разговоре? — спросил Бирюков.

— Нет, это мои предположения.

— Постарайся, Олег, припомнить, как ты вчера расстался с Головчанским на вокзале.

— Нормально мы с ним расстались. Александр Васильевич перед отъездом повеселел. Купил в районном ресторане на дорожку бутылку «Плиски». Я хотел дождаться, когда придет электричка, чтобы посадить его в вагон, но он сказал, мол, поезжай охотиться, а то все лучшие места на озерах застолбят…

— Где и с кем ты охотился?

— На Моховом озере… Я всегда один туда езжу.

— На вокзале Головчанский ни с кем не встречался, не разговаривал?

— При мне — нет. Народу на перроне немножко было. В пятницу ведь из райцентра в Новосибирск редко кто едет. Оттуда сюда народ на выходные валом валит.

— Значит, Александр Васильевич любил коньяк?

— Нет, выпивкой он не увлекался, — быстро ответил Туманов.

— Как же бутылка «Плиски» на дорожку?..

— В отпуск человек ехал, хотел в Новосибирске повидаться с другом.

— Фамилию или имя его не упоминал?

— Нет.

— Что, по-твоему, могло привести Головчанского к тебе на дачу? — опять спросил Антон.

— Сам об этом думаю… — Туманов помолчал. — Давайте заедем, поговорим с моей женой. Может, Надя что-то знает…

— Она знакома с Головчанским?

— Ну… относительно, как с моим начальником и соседом по даче…

Надя Туманова — розовощекая симпатичная толстушка в васильковом платье — сосредоточенно протирала полотенцем вымытые стекла распахнутого настежь окна. Когда Олег и одетый в милицейскую форму Антон вышли из остановившейся у подъезда машины, она вскинула руки, словно хотела поприветствовать мужа, и мгновенно исчезла из вида.

Бирюков, войдя следом за Тумановым в узкий коридорчик квартиры, обратил внимание на необычную тишину. Олег, видимо, рассчитывал, что жена встретит неожиданных гостей у порога, но, не увидев ее, растерянно обернулся к Антону, затем шагнул из коридора в комнату.

— Надя!.. Что с тобой, Наденька?! — раздался оттуда его испуганный голос.

Бирюков заглянул в комнату — Туманова с прижатым к груди полотенцем лежала навзничь на сером паласе. Глаза ее были закрыты.

— Обморок, — догадался Антон. — Нашатырный спирт есть?

Олег в грязных охотничьих сапогах бестолково заметался по чистой квартирке. Кое-как он отыскал в тумбочке под трюмо домашнюю аптечку, дрожащими пальцами принялся открывать один из флакончиков. Бирюков смочил нашатырным спиртом ватку и помахал ею перед Надиным лицом.

Туманова вздрогнула. Постепенно щеки ее начали розоветь. Олег отодвинул ногой лежащую на боку табуретку, бережно поднял жену с пола и перенес на диван. Присев на корточки, опять спросил:

— Что с тобой, Надя?..

— Табуретка подвернулась… упала… — прошептала она, наконец придя в себя.

— Как же ты так неосторожно?..

— Устала… голова закружилась…

Надя открыла глаза и непонимающим взглядом уставилась на Антона. Какое-то время она вроде бы мучительно пыталась что-то сообразить, но вдруг болезненно поморщилась и спросила:

— Ты что сделал, Олежек?

— Ничего.

— А почему… с милицией?..

— Милиция, Наденька, не по мою душу… Александр Васильевич Головчанский умер.

— Как умер? — закрывая глаза, еле слышно прошептала Надя.

— А никто не знает, как… В нашей даче его нашли.

— Почему в нашей?

— Говорю, никто не знает. Ты вчерашним вечером была на даче?

— Была.

— Дверь на замок закрывала?

Надя вялым движением руки потерла горло, как будто ей очень трудно было говорить. Еле-еле выдавила:

— Потеряла я ключ.

— Когда?! Где?! — удивился Туманов.

— Вчера… Наверное, на грядках.

— Ну, как же это ты?

— Не знаю… Домой собралась… Хватилась — ключа нет…

— И дверь дачи открытой оставила?

— Ну.

— Александр Васильевич к нам на дачу не приходил?

— Нет.

— А в кооперативе он вечером был?

— Не знаю… Не видела…

— Голову не ушибла?

— Ничего… Сердце со вчерашнего дня, как на охоту уехал, заболело… Думала, с тобой что-то случилось…

— Вот еще бред! Я не новичок в охоте. Что со мной случится… Вызвать врача?

— Не надо, скоро пройдет…

Бирюков понял, что сейчас с Надей Тумановой говорить не о чем. Олег вместе с Антоном вышел из квартиры на лестничную площадку и смущенно стал объяснять:

— Беременность у Нади третий месяц, первый ребенок…

— Она вроде чем-то перепугана, — сказал Антон.

— Не могу понять…

— Не Головчанский ли ее напугал?

— Не знаю.

— Обмороки часто случаются?

— Нет, это впервые. Но она в какой-то жуткой тревоге все время. Я даже с врачами по этому поводу консультировался. Говорят, такое бывает с молодыми матерями… Мы ведь пять лет ждали ребенка…

3. Редкий случай

Выходной день для сотрудников уголовного розыска — понятие относительное. Несмотря на воскресенье, Антон Бирюков пришел в РОВД с самого утра. Вскоре стали подходить другие участники следственно-оперативной группы. Собрались в кабинете подполковника Гладышева. Последним явился судебно-медицинский эксперт. Вид у него был усталый, словно он не спал всю ночь. Поздоровавшись, Медников передал прокурору заполненный на машинке стандартный бланк и грузно опустился на стул рядом с Бирюковым.

— Чем порадуешь, эскулап? — спросил Антон.

Борис вздохнул:

— Радости нет. Пришлось приглашать на помощь специалистов из Новосибирска, чтобы срочно сделать химическое исследование. Случай крайне редкий, почти уникальный… Отравление гранозаном.

— Гранозаном?.. Которым предпосевную обработку семян проводят?

— Угадал, сыщик.

— Это точно?

— Как в аптеке на весах.

Подполковник Гладышев сосредоточенно нахмурился:

— Расскажи, Боря, подробнее. Что это за штука, гранозан?

— Ртутьорганический препарат против грибковых и бактериальных болезней растений. В чистом виде — белое кристаллическое вещество со специфическим запахом. Выпускается обычно подкрашенным дустом. Среднесуточная гигиеническая норма в атмосферном воздухе не должна превышать одну десятитысячную миллиграмма на кубический метр… — Медников сделал паузу, встретился с подполковником взглядом и добавил: — А кушать гранозанчик, Николай Сергеевич, категорически запрещено — помереть можно.

— Каким образом Головчанский его «скушал»?

— С коньячком-с… Судя по наличию в желудке потерпевшего алкоголя и ртути, яд был растворен в коньяке, а товарищ Головчанский неосторожно изволил тот коньяк выпить. Происшедшие в организме тяжелые изменения позволяют сделать вывод: доза яда была значительна и смерть наступила в считанные минуты. Случилось это вчера, между шестью и семью часами утра.

— По-твоему, можно предполагать, что Головчанский выпил отравленный коньяк на даче Туманова и там же скончался?

— Не исключено.

Следователь Лимакин недоверчиво проговорил:

— Куда в таком случае коньячная бутылка исчезла?..

— По бутылкам я не специалист, — буркнул Медников.

Лимакин повернулся к эксперту-криминалисту Семенову:

— Мы ведь все закутки и даже овощные грядки на даче обшарили…

— Ключа там не нашли? — спросил Бирюков.

— Нет… Не могла же бутылка испариться. Значит, кто-то унес ее…

— Шерше ля фам, — опять пробурчал Медников.

— Что, что, Боря? — недослышал Лимакин.

— Как говорят французы — ищите женщину.

— По неприбранной постели на месте обнаружения трупа судишь?

— Постель — пустое место. На правом плече потерпевшего сохранился характерный синячок, вроде бы от крепкого поцелуя.

Прокурор передал медицинское заключение подполковнику Гладышеву:

— Придется возбуждать уголовное дело и раскрывать преступление.

Подполковник быстро прочитал машинописный текст, положил листок на стол перед собою и обвел взглядом присутствующих.

— Наверное, надо обсудить вопрос, чем мы располагаем на сегодняшний день, и прикинуть версии, которые следует отработать в первую очередь?..

— Надо бы, Николай Сергеевич, попытаться найти чемодан, с которым, по словам Олега Туманова, Головчанский хотел ехать в отпуск, — сказал Бирюков.

— Разумное предложение, — согласился Гладышев. — Где, по-твоему, его искать?

— Логически рассуждая, если Головчанский решил отложить отъезд, допустим, до утренней электрички, то самым удобным для него было — оставить вещи в вокзальной камере хранения.

— Правильно! — поддержал Бирюкова следователь Лимакин. — Дома, во всяком случае, Александр Васильевич не появлялся. Вчера, вернувшись с происшествия, я разговаривал по телефону с его женой. Она уверена, что муж уже отдыхает в Крыму. Кстати, любопытная деталь — жене, как и Олегу Туманову, Головчанский сказал, что вылет из Новосибирска в субботу утренним рейсом. На самом деле авиабилет у него был на субботний вечерний рейс. Значит, ехать в Новосибирск в пятницу Головчанскому крайней необходимости не было… — Лимакин чуть помолчал. — Мне думается, Александр Васильевич не случайно обманул жену и своего шофера. Он заранее планировал заночевать в райцентре и, видимо, с любовницей…

Гладышев задумался:

— Мне казалось, что Головчанский не ловелас.

Следователь быстро достал из портфеля обнаруженные в карманах пиджака Головчанского брелок с золотистой русалкой и авторучку, в прозрачном корпусе которой потягивалась обнаженная красотка.

— Видите?.. Судя по этим вещицам, их владелец был неравнодушен к женским прелестям.

— Возможно… — Гладышев посмотрел на Антона. — Кому из оперативников поручим поиск чемодана?

— Славе Голубеву.

Подполковник по селектору передал распоряжение дежурному. Возобновляя прерванный разговор, обратился к капитану Семенову:

— Что эксперт-криминалист скажет?

— Ничего.

— Даже отпечатков… — Гладышев пошевелил пальцами, — на крышке кухонного стола не осталось?

— На дактилопленку удалось снять единственный отпечаток правой ладони потерпевшего. И тот несколько смазан. Все другие отпечатки со стола стерты.

— Ну а общее впечатление?

— Преступление совершено предусмотрительным человеком.

— Наверняка этот человек — женщина! — громко сказал Лимакин.

Борис Медников, усмехнувшись, ткнул локтем в бок Бирюкова:

— Подбросил я следователю версию… — И заговорил серьезно: — Нельзя, друг мой Петя, безоговорочно брать на вооружение крылатую французскую фразу насчет женщины. Головчанский перед отъездом мог целоваться с законной супругой…

Разговор невольно переключился на чету Головчанских.

…Александр Васильевич приехал работать в райцентр с дипломом инженера-строителя сразу после окончания института. За каких-то шесть-семь лет он уверенно прошагал служебную лестницу от начинающего мастера до начальника крупнейшей в районе строительной ПМК. К моменту смерти это был физически крепкий тридцатипятилетний мужчина: обаятельный в общении со всеми людьми, любящий острую шутку, часто подтрунивающий над собой и никогда не обижающийся на справедливую критику. В случае же несправедливости умел дать достойный отпор. Возглавив Сельстрой в ту пору, когда ПМК еле-еле сводила концы с концами, Головчанский быстро сумел вывести «фирму» из прорыва в число передовых организаций района, что убедительно говорило о его незаурядных способностях руководителя.

Приехав в район, Головчанский вскоре женился. Прокурору и подполковнику Гладышеву приходилось встречаться с четой Головчанских на официальных праздничных торжествах, поэтому оба они были знакомы и с женой Александра Васильевича. Софья Георгиевна Головчанская была полной противоположностью мужу. Невзрачная с виду — кожа да кости, — она постоянно маялась какими-то болезнями, а на ее худом продолговатом лице держалась вымученная, неестественная улыбка.

— На месте Головчанского я отбил бы супругу у личного шофера, — неожиданно сказал Борис Медников.

Бирюков посмотрел на судмедэксперта:

— Ты знаешь Надю Туманову?

— Она в хирургическом отделении сестричкой работает. Премиленькая хохотушка.

— А в ее поведении за последнее время заметных изменений не произошло?

— Чего ей меняться?

— Олег сказал, что Надя на третьем месяце беременности…

— Эка невидаль для молодой замужней женщины!

— Меня интересует: происходят ли в этот период беременности какие-либо серьезные изменения в женском организме?

— Женись — мигом узнаешь все изменения.

— Давай серьезно, Боря. Я почему этот разговор завел… Вчера, когда мы с Олегом заявились к нему домой, Надя в обморок упала. Может это случиться от какого-то психического расстройства, связанного с беременностью?

— При трехмесячной беременности психовать еще рано.

— Боря, а по каким каналам преступник мог раздобыть гранозан? — спросил следователь.

Медников пожал плечами:

— Его в любом колхозе и совхозе, когда Сельхозхимия ведет предпосевное протравливание семян, без всяких каналов хоть пруд пруди. К сведению, ушлые огородники всяческими неправдами умудряются доставать гранозан и тоже применяют его, чтобы овощи лучше росли.

— Хочешь сказать, и в кооперативе «Иня» этот ядовитый препарат мог запросто оказаться?

— Почему бы нет…

Следователь поморщился:

— Загадал Александр Васильевич нам загадку…

Подполковник Гладышев еще раз пробежал взглядом заключение медицинской экспертизы, задумался:

— Что-то не могу припомнить случая, чтобы до Головчанского в нашем районе умирали от гранозана.

Медников повернулся к нему:

— Смертельный исход от этого ядохимиката наблюдается крайне редко.

— Умышленное отравление?

— Не берусь утверждать…

Зазвонил телефон. Голубев доложил подполковнику, что чемодан Головчанского обнаружен в ячейке номер 18, закрытой кодом В-319, автоматической камеры хранения ручного багажа на железнодорожном вокзале. Софья Георгиевна Головчанская в присутствии понятых уверенно опознала не только чемодан, но и находящиеся в нем вещи.

4. Крутой разговор

В понедельник Антон Бирюков начал рабочий день с посещения конторы ПМК Сельстрой. О смерти Александра Васильевича Головчанского, как выяснилось, здесь уже знал чуть ли не каждый сотрудник. Сохранить тайну столь серьезного происшествия в небольшом городке оказалось практически невозможным.

В роскошном кабинете с табличкой «Начальник ПМК» Бирюкова принял молодой полнолицый главный инженер, исполняющий обязанности руководителя организации. О своем бывшем начальнике он сразу заговорил в превосходной степени: «Прекраснейший человек был! Талантливейший строитель! Умел выполнять производственные задания в самых, казалось бы, безвыходных ситуациях. Бескорыстно внедрил в производство уйму всяческих рацпредложений. С подчиненными жил душа в душу, но трудовую дисциплину в коллективе держал на уровне. Его слово для рабочих было законом…»

Когда же Антон поинтересовался, на каких условиях работает в ПМК наемная бригада Хачика Алексаняна, главный инженер с внезапной озабоченностью принялся перебирать на столе бумаги, как будто хотел найти в них что-то позарез нужное.

— Откровенно говоря, к этой бригаде лично я не имею ни малейшего отношения, — неожиданно сказал он.

— Как же так? — возразил Бирюков. — Насколько известно, должностная инструкция предписывает главному инженеру командовать производством. Вы непосредственно отвечаете за расход фонда заработной платы и, следовательно, обязаны контролировать работу всех бригад.

— Жизнь часто не укладывается в рамки инструкций. У меня чрезвычайно большая нагрузка. Вдобавок, нынче с самой весны зашились на вводном животноводческом комплексе в совхозе «Победитель». Ну прямо не передохнуть… — Главный инженер наконец бросил перебирать бумаги. — Поэтому Александр Васильевич взял строительство дома, где занята бригада Алексаняна, под свой контроль. Не могу же я не доверять начальнику ПМК. Правильно?..

— Неужто даже об условиях, на каких нанята бригада, Головчанский вам не сказал?

— Ни слова не говорил.

— Странно…

— Как вам сказать… В строительных делах много странного.

— Вы не присутствовали в пятницу при разговоре Головчанского с представителем Облсельстроя?

— Нет, в пятницу я весь день находился в «Победителе»… Собственно, представитель еще не уехал от нас, пригласить?..

— Пригласите.

Главный инженер через секретаря передал распоряжение. Очень скоро в кабинет без стука вошел солидный высоколобый мужчина лет под пятьдесят.

— Глеб Гаврилович Русаков, начальник отдела труда и заработной платы областного управления, — представился он Антону. — Кстати, ваш земляк, уроженец села Заречного.

— Назар Гаврилович кем вам доводится? — чуть подумав, спросил Антон.

— Родным старшим братом. Знаете его?

— В прошлом году довелось познакомиться.

— Наверное, когда магазин в Заречном обворовали?

— Да.

— Рассказывал Назар, как по бездумью какого-то паренька чуть жизни не лишился. — Русаков передвинул поудобнее стул, спокойно уселся и, облокотясь на стол, сказал: — Понимаю, что не ради прошлогоднего случая меня пригласили. Чем могу быть полезен уголовному розыску?

— Расскажите, Глеб Гаврилович, о чем вы говорили с Головчанским в пятницу, — попросил Антон.

— Крутой разговор у нас состоялся… — Русаков потер ладонью подбородок и повернулся к главному инженеру. — Позови Окунева. Иван Иванович был свидетелем того разговора, может уточнить, если я что-то запамятовал.

— Окунев — начальник нашего отдела труда и зарплаты, — пояснил главный инженер и коротко бросил заглянувшей в кабинет белокурой секретарше: — Ивана Ивановича — срочно!

Сутулый Окунев появился на пороге кабинета бесшумно. Перед собою он держал, как щит, потертую кожаную папку. Тихо поздоровался и с виноватым видом, будто предчувствуя нахлобучку, сел поодаль от Русакова. Русаков сразу заговорил:

— Хотя и неловко вспоминать о мертвом с негативной стороны, но приходится… Очень крутой разговор состоялся у меня в пятницу с Головчанским. Соль вот в чем… ПМК строит для своих рабочих восьмиквартирный дом. Головчанский заключил договор с наемной бригадой, установив заработную плату в тридцать тысяч рублей. Мы знаем, что наемным бригадам часто переплачивают, но тридцать тысяч за восьмиквартирный дом — это, извините меня, не лезет ни в какие ворота. Я приказал Головчанскому ликвидировать прежний договор с Алексаняном и пересчитать все по расценкам с аккордно-премиальной доплатой в сорок процентов, плюс премия за ввод, плюс премия по хозрасчету. Признаюсь, такие условия слишком щедрые, но и то… сумма зарплаты оказалась меньше двадцати пяти тысяч. Таким образом, более пяти тысяч рублей Головчанский хотел выплатить Алексаняну, мягко говоря, ни за что. Вот об этом я и сказал Головчанскому. Более того, спросил прямолинейно: «Не греешь ли ты, Александр Васильевич, на этом доме собственные руки?» Головчанский вспылил, но, когда я намекнул, что дело пахнет вмешательством ОБХСС и прокуратуры, стал оправдываться, как нашкодивший ребенок… — Русаков сурово глянул на Окунева: — Так, Иван Иванович, было?

Окунев угодливо кивнул:

— Все правильно, Глеб Гаврилыч.

— Разве Головчанский вправе был заключать договор на явно завышенную сумму? — спросил Антон.

Русаков указал пальцем на съежившегося Окунева:

— Вот кто первый должен был одернуть его!

Окунев виновато кашлянул:

— Я ведь объяснял, Глеб Гаврилыч, что когда Александр Василич приказал мне набрать Алексаняну тридцать тысяч по зарплате, я возражал: «Тридцать — много». Он не посчитался с моим возражением, сказал: «Дом по плану нынче не вводный. Надо вводить, чтобы поселить людей. Своими силами строить — пять лет проваландаемся, армяне же за сезон сделают. Когда введем дом — фонд зарплаты Обсельстрой добавит, никуда не денется».

— Почему о таком купеческом растранжиривании государственных средств не сообщил мне?! — повысил голос Русаков.

— Я ведь объяснял, Глеб Гаврилыч, что год до пенсии остался. Не рискнул напоследок вступать в конфликт с Александром Василичем.

— Прикажу полностью лишить тебя премиальных — забудешь про пенсию!

— Воля ваша…

— Моя воля — государственную копейку беречь! Кстати, и тебе следует этим заниматься, пока работаешь, а не о пенсии думать.

В разговор вклинился главный инженер:

— Не в собственный же карман хотел положить эти пять тысяч Головчанский…

Русакова словно укололи:

— Серьезно?! Ты, главный инженер, искренне веришь в то, что руководитель предприятия бескорыстно выкидывает псу под хвост такую кругленькую сумму?..

Полное лицо главного инженера порозовело:

— Алексаняну не жалко переплатить — строит добротно.

— Клуб в Березовке он строил в прошлом году?

— Кажется, он.

— Не кажется, а точно — он! Сколько там перерасходовали по зарплате?.. Забыл?.. Подскажу: пятнадцать тысяч! Я специально вчера и позавчера объехал с Окуневым все ваши стройки. Ой, лихо разбазариваете деньги! Ой, разбазариваете… — Русаков сокрушенно покачал головой. — И вот еще что я заметил. Алексанян у вас окопался крепко, третий год по весне, как грач, сюда прилетает из теплого края. И каждый объект у него с перерасходом зарплаты в пять, десять, пятнадцать тысяч. Представляешь, сколько он из ПМК дармовых денег высосал?..

— Не забывайте, Глеб Гаврилович, что Алексанян и материалы сам добывает, которых у нас нет, — робко проговорил главный инженер.

Русаков поморщился:

— Не ищи лазейки. Уж кому-кому, а мне не заливай про белого бычка. Нашли добытчика — Алексаняна! Этот добытчик, будет тебе известно, уже посадил одного нашего начальника ПМК на восемь лет с конфискацией имущества. Сам выкрутился, доказал на суде, что взятки у него вымогали. Теперь здесь золотую жилу откопал. Я не случайно восьмиквартирным домом заинтересовался. Как увидел в договоре фамилию «Алексанян», мигом сердце екнуло… — Русаков внезапно обратился к Антону: — Председатель березовского колхоза Игнат Матвеевич — ваш однофамилец или родня?

— Это мой отец.

— Да?.. Тем лучше — у него можете уточнить. Знаете, что Игнат Матвеевич мне рассказал? Мало того, что Головчанский переплатил Алексаняну пятнадцать тысяч по зарплате, он еще и у колхоза три с половиной тысячи выцыганил, вроде как поощрение наемной бригаде за досрочный ввод клуба в эксплуатацию. Впечатляющие цифры!.. — Русаков задумался и понизил голос: — С Головчанского теперь, как говорится, взятки гладки, но Алексаняна надо потрясти. Я, например, не удивлюсь, если окажется, что этот шабашник — основной виновник смерти Александра Васильевича. По-моему, чего-то они не поделили между собой.

— Ясно, Глеб Гаврилович, чего: зарплату ведь по дому при пересчете на пять тысяч урезали, — вставил Окунев.

— А сколько всего этот дом стоит? — спросил Антон.

— Сто пятнадцать тысяч.

Главный инженер посмотрел на часы:

— Ух, времечко куда ускакало! Извините, мне надо срочно ехать в «Победитель» — там областная комиссия на комплексе должна собраться…

— Поезжай, — устало сказал Русаков и перевел взгляд на Окунева: — Ты, Иван Иванович, тоже делом займись. К концу дня — кровь из носа — закончи подробную справку по вводным объектам. И запомни: без очковтирательства!..

Едва только главный инженер и Окунев вышли из кабинета, Русаков словно обмяк. Лицо его сделалось грустным. Тыльной стороной ладони он потер высокий выпуклый лоб, виновато глянул Антону в глаза и заговорил:

— Сгустил я краски, рассказывая о Головчанском. В целях профилактики хотел припугнуть главного инженера, чтобы не вздумал по традиции разбазаривать фонд зарплаты, да, кажется, увлекся…

— Хотелось бы, Глеб Гаврилович, знать истинное лицо Головчанского, без «профилактических целей», — заметил Антон.

— Понимаю…

Русаков вздохнул и заговорил без начальственного апломба: спокойно, рассудительно. И сразу в представлении Антона начал складываться иной образ бывшего начальника ПМК — деятельного, эрудированного и грамотного инженера, умеющего ладить с подчиненными. Вот только не нравилось Русакову, что в последние годы Александр Васильевич увлекся наемными бригадами, хотя особо предосудительного в этом как будто и не было. Строят такие бригады, как правило, быстро и добросовестно. Иными словами, переплачивая порою шабашникам в зарплате, ПМК выигрывает на досрочном вводе объектов в эксплуатацию, а это при современном размахе строительства — немаловажный положительный фактор.

— Выходит, наемные бригады — не столь уж плохое дело? — спросил Антон.

— В принципе — да. Шабашники часто нас выручают. Но и подводят тоже нередко, поскольку их деятельность, говоря спортивным языком, постоянно на грани фола. Тут и завышенные объемы, и приписки. Подобные факты порой приводят нечистоплотных на руку людишек к взяточничеству и хищениям.

— Это вы и имели в виду, когда говорили, будто Алексанян с Головчанским что-то не поделили?

— Сказать-то такое сказал, да вот пораскинул умом и засомневался. Признаюсь, в начальники ПМК Головчанский вышел по моей протекции. Я постоянно к нему приглядывался, сурово распекал за малейшие производственные грешки, но никогда не замечал за Александром Васильевичем корыстных нарушений. Не мог же он так маскироваться…

Антон решил досконально выяснить, как формируются и работают наемные бригады. Русаков прекрасно знал «систему шабашников». Сколачивает такое добровольное объединение пройдоха-бригадир, который умеет и выгодный договорчик заключить со строительной организацией и при необходимости различными плутовскими махинациями раздобыть для стройки недостающие материалы. Он же подбирает людей в бригаду. Берет обычно пять-шесть человек с высокой квалификацией, а остальных — случайно подвернувшихся, для черновой работы: землю копать, стройматериалы подносить, бетонный раствор приготовить и так далее и тому подобное.

— Словом, «бичи» делают самую грязную и малооплачиваемую работу, — с усмешкой сказал Русаков.

— Как им платят?

— Зарплата каждому из наемной бригады начисляется согласно тарифам и отработанному времени по табелю. Потом бригадир распределяет общую сумму между шабашниками в соответствии с предварительной договоренностью.

— Почему бы не выдавать им деньги в кассе? Каждому, персонально…

— После первой же подобной выдачи развалится вся бригада. Тут весь секрет заключается в чистоплотности бригадира. У нас есть стабильные наемные бригады, работающие добросовестно на протяжении многих лет, но попадают и хапуги типа Алексаняна.

Антон поинтересовался, когда и какую сумму получал последний раз в ПМК бригадир Алексанян. Приглашенная Русаковым кассир — худенькая, похожая на школьницу смуглянка — заявила, что на основании частично закрытого аккордного наряда в прошлую пятницу Алексаняну было выдано на бригаду пять тысяч рублей. По просьбе Антона она даже вспомнила, что большую часть этой суммы составляли сторублевые купюры, совершенно новенькие. В этот же день, по словам кассира, около трехсот пятидесяти рублей отпускных получил и Головчанский.

— Они вместе получали? — спросил Антон.

Кассир чуть задумалась:

— Нет. Александр Васильевич получил отпускные утром, как только я из банка приехала, а Хачик Алексанян — поздно вечером, перед самым концом рабочего дня.

Поблагодарив кассира за информацию, Бирюков заканчивал разговор с Русаковым наедине. После, так сказать, деловой части Антон поинтересовался у Глеба Гавриловича поведением Головчанского в быту и семейными отношениями. Русаков ничего определенного об этом не знал.

5. Хачик Алексанян нервничает

Он был из тех темпераментных южных мужчин, которые нередко добиваются успеха в жизни не столько умом, сколько неудержимой энергией и безрассудной смелостью. Густая шапка черных волос. Загоревшее горбоносое лицо. Плечи — косая сажень, талия — словно у гимнаста. Глаза — диковатые, со жгучим взглядом из-под густых широких бровей. Голос — резкий, гортанный, но почти без акцента.

По паспорту он значился Хачиком Геворковичем Алексаняном — тридцати лет от роду, однако выглядел несколько старше своего возраста. Уже с первых минут разговора Антон Бирюков понял, что с таким собеседником надо держаться настороже. Ответив на предварительные вопросы, Алексанян уставился Бирюкову в глаза и нагловато спросил:

— Кушать хочешь, начальник? Настоящий шашлык из молодого барашка, как на Кавказе, организую…

— Спасибо. Оставим кушанье до лучших времен.

— Теперь плохое время, да?..

Разговор состоялся возле строящегося дома, где работала наемная бригада. Антон огляделся. Увидел в стороне, под ветвистой старой березой, два пустых ящика, перевернутых кверху дном, и предложил Алексаняну сесть. Когда уселись, сказал:

— Время хорошее, но пришел я к вам не ради шашлыков. Давайте разберемся в ваших отношениях с Головчанским. Где и когда встречались с ним последний раз?

— Не помню, — быстро ответил Алексанян.

— Придется напомнить… — Бирюков сделал паузу. — В пятницу вечером были на даче Головчанского?

— Вся бригада там была.

— Из-за чего поссорились с Александром Васильевичем?

Алексанян улыбнулся:

— Ссориться с начальством — все равно, что тигра за хвост дергать: и удовольствия мало, и страшновато… Мы не ссорились.

— Но встречу эту помните?

— Помню.

— Почему сразу не вспомнили?

— Потому что забыл. — Алексанян опять уперся взглядом Антону в глаза. — Нет, ну давай шашлычок приготовим! Разве нельзя по-человечески поговорить?

Антон прищурился:

— Вы ведь, по существу, взятку мне предлагаете…

Алексанян расхохотался:

— Шутки не понимаешь, да?..

— Всякая шутка хороша ко времени и один раз. Сколько денег отдали Головчанскому в пятницу?

На лице Алексаняна промелькнула сначала растерянность, затем возмущение, но ответил он спокойно, будто речь шла о сущем пустяке:

— Три тысячи… — И, вроде полюбовавшись произведенным эффектом, с усмешкой добавил: — В долг попросил Головчанский, чтобы с девочками отдохнуть на юге.

— Не многовато ли для месячного отдыха?

— По русской пословице… хозяин — барин.

— Вам известно, что этого «барина» уже нет в живых?

— Жалко, конечно, человека.

— А деньги?..

— Чего деньги жалеть… — Алексанян указательным пальцем постучал себя по лбу. — Будет башка на плечах — будут деньги.

— А за какие «шутки на Кавказе башку отрывают»? — внезапно спросил Бирюков. Заметив в жгучих глазах Алексаняна мелькнувшее недоумение, быстро продолжил: — Дело, Хачик Геворкович, складывается печально. Головчанский умер, как принято говорить в народе, не своей смертью…

— Я убивал его, да?! — выкрикнул Алексанян.

— Вы оказались в числе подозреваемых. Если будете отделываться шутками и вилять в показаниях…

— Ну, пошутил я с Головчанским насчет башки. Понимаешь, да?.. Честно, пошутил… Зачем мне его башка? Я добросовестно зарабатываю свои деньги, вместе с бригадой кручусь белкой в колесе…

— И три тысячи швыряете ни за понюшку табака? Не верю, дорогой товарищ, что можно с такой легкостью разбрасывать заработанное трудом.

Алексанян промолчал. По его напряженному лицу было заметно, что он ищет убедительный ответ и не может найти.

— Поймите, Хачик Геворкович, стечением обстоятельств вы попали в очень сложную ситуацию, — сделав ударение на слове «очень», снова заговорил Бирюков. — Ведь, если уголовному розыску известно о вашем конфликте с Головчанским, значит, есть свидетели этого конфликта…

— Кто?

— Это не имеет значения.

Алексанян, заметно нервничая, прикурил дорогую сигарету, раз за разом сделал несколько затяжек. Потом исподлобья посмотрел на Бирюкова и сердито бросил:

— Три тысячи — доля Головчанского. Понимаешь, да?..

— Рассказывайте по порядку.

— Чего рассказывать?.. Договор заключил Головчанский со мной на тридцать тысяч, из них пять запросил себе, на лапу. В пятницу, видишь, какой-то начальник из областного Сельстроя приехал, урезал зарплату до двадцати пяти. Двадцать две тысячи надо выплатить рабочим. Остается всего три. Головчанский за них уцепился. Говорит: «Давай! Не отдашь — вообще рассчитаю по голым расценкам, без всяких премиальных. И ни один прокурор тебе не поможет, потому что прежний договор был завышен, незаконный». Я не баран, понимаю: по одним лишь расценкам, без премиальных, получится не больше восемнадцати тысяч. Еще четыре тысячи теряю… А у меня в бригаде Володя Сафарян и Асатур Хачатрян — каменщики шестого разряда, Миша Элоян — маляр-художник с высшим образованием, Рафик Вартанян — штукатур-плиточник по высшему разряду. Всем надо платить самую высокую тарифную ставку. Не смешная шутка получается: мне — бригадиру — на лимонад не остается. Понимаешь, да?..

— Проще говоря, вы с Головчанским по предварительному сговору украли из кассы ПМК деньги и разделили между собой похищенное…

— Почему украли?! Я законно у кассира по ведомости получил! Головчанский это подстроил! Для меня лучше потерять три тысячи, чем семь.

— Вот такие действия квалифицируются как хищение, а не взятка.

— Почему не взятка?! Головчанский вымогал у меня деньги! Понимаешь, вымогал!..

— Не надо, Хачик Геворкович, оправдываться. Я не собираюсь читать вам популярную лекцию о разнице между хищением и взяткой. Неужели опыт прошлого вас еще не научил? Вы ведь уже побывали в суде. Каким образом удалось тогда доказать свою невиновность?

Алексанян нервно затянулся сигаретой. Выпустив густое облако дыма, хмыкнул, помолчал:

— Тот начальник ПМК — большой дурак. Шашлык уважал, коньяку море мог выпить — только наливай! За столом болтал о деле, магнитофон слушал. Я беду чуял… Поэтому, когда надо, не ту клавишу магнитофона нажимал. Следователь магнитофонную запись послушал, судьи послушали — всем стало понятно, какие условия навязывал мне начальник перед заключением договора.

— Какие же там были условия?

— Он сразу мне заявил: «Хочешь получить выгодную работу — клади на бочку семь тысяч». Пришлось выложить из собственного кармана…

— Вот видите: там вы рассчитались из собственного кармана, а с Головчанским — из государственного…

— Какая разница?

— Большая. Разговор с Александром Васильевичем тоже на магнитофоне записан?

— Нет… Этот хитрый, собака, был. Один на один беседовал, без магнитофона.

В показаниях Алексаняна имелась доля несомненной истины: три тысячи сторублевыми купюрами перекочевали от Хачика к Головчанскому, конечно же, не без согласия последнего.

Выяснилась и причина, почему Головчанский не уехал в Новосибирск с вечерней электричкой. Оказывается, еще утром в пятницу он предупредил Алексаняна, чтобы тот принес деньги на вокзал. Алексанян обещал это сделать, но, когда узнал от бухгалтера, что прежний договор с ним расторгнут, решил деньги не отдавать и на вокзал не пошел. Видимо, не дождавшись до отправления электропоезда обещанных денег, Головчанский поставил чемодан в камеру хранения и заявился на дачу, чтобы «выяснить отношения» с бригадиром.

— Здесь вы и передали ему три тысячи? — спросил Бирюков Алексаняна.

— Здесь и передал.

— Свидетелей, понятно, не было?

— Головчанский не баран, чтобы при свидетелях такие куски брать.

— Сделку не «обмыли»?

— Предлагал он бутылку «Плиски» открыть. Только зачем мне это надо было, чтобы в лицо ему плюнуть, да?.. Собрал бригаду — ушел с дачи. Больше Головчанского не видел.

— Кстати, сколько бригада заработала на строительстве его дачного дворца?

Алексанян сплюнул:

— Дырку от калача заработали! Обещал полторы тысячи — теперь кушай с маслом то обещание.

Бирюкову оставалось сделать последнее, установить алиби Алексаняна, и он спросил:

— Где, Хачик Геворкович, провели ночь с пятницы на субботу?

— Где хотел, там провел… В гостинице, конечно, ночевал. Там мы живем, понимаешь, да?..

— Понимаю, — сказал Антон и попрощался.

Районная гостиница занимала двухэтажный небольшой особнячок. В пустующем вестибюле за полированным барьерчиком с табличкой «Дежурный администратор» седая старушка скучающе рассматривала иллюстрации в «Огоньке». Она обрадовалась неожиданному собеседнику и, когда Бирюков поинтересовался предыдущим ее дежурством, не задумываясь, ответила, что дежурила всю пятницу до девяти часов субботнего утра, поскольку, мол, сегодня понедельник, а дежурят администраторы в гостинице по суткам через двое суток отгульных.

— Строители у вас живут? — спросил Антон.

— Из армянев которые?.. — уточнила старушка. — Это давние наши постояльцы. Считай, третий год с мартовской оттепели до зимних заморозков здесь проживают.

— Ну и как они?

— Смирные, трудовые ребята. Занимают пятиместную комнату, расплачиваются всегда за месяц вперед. Не хулиганят, спиртные напитки не распивают, подружек не приводят. Они зарабатывать в Сибирь приезжают. Чуть свет забрезжит — уходят на стройку, возвертаются потемну. Дармовых денег, сынок, государство платить не станет, а зарабатывают армяне шибко даже хорошо. По четыреста-пятьсот рубликов ежемесячно семьям отправляют, да еще сотни по две на пропитание здесь остается.

— Алексаняна знаете? — опять спросил Антон.

— Фамилии-то у них на один манер, несподручно запоминаются, а по именам да в лицо каждого знаю. Примелькались уже за три года.

— Хачиком его зовут.

— Здоровый молодой мужчина? Знаю Хачика, за старшего у них.

— Не помните, с пятницы на субботу он ночевал в гостинице?

Старушка наморщила узенький лобик и неторопливо принялась перечислять:

— Асатур допоздна беседовал со мной про семейные дела, после спать отправился. Володя ходил в кино, возвернулся в гостиницу близко к одиннадцати. Рафик с Мишей, считай, до часу ночи за шахматами сидели. Хачик в пятницу вечером пришел с работы вместе со всеми, сердитым здорово был… Вскорости принарядился и… Нет, Хачик в гостинице в ту ночь не ночевал. Субботним утром раненько заявился, в самый ливень.

«Что и требовалось доказать», — невесело подумал Бирюков, а вслух спросил:

— Где он загулял до утра?

— Такой же вот вопрос ему задала, а Хачик… — Старушка внезапно осеклась… — Ой, чего-то я путаю…

— Что именно?

— Склероз проклятый… Это в другой раз Хачик не ночевал в гостинице, а с пятницы на субботу здесь был, здесь!..

— Вы, пожалуйста, не обманывайте меня, — попросил Бирюков.

— Зачем мне тебя обманывать…

Старушка отвела глаза в сторону и приложила сухонькую ладонь к седому виску, словно хотела стыдливо прикрыться от взгляда Бирюкова. Пришлось Антону проявить дипломатические способности, и он все-таки узнал, что Хачик убедительно просил старушку никому не говорить об его отсутствии в ту ночь, а она вот — по старческой забывчивости — ляпнула правду и теперь опасается, как бы Хачик не сделал ей чего плохого.

— Трезвым пришел? — спросил Антон.

— Хачика, сынок, в жизнь не определишь, когда тверезый, когда выпивши. Крепкий мужчина, такой ума не пропьет. — Старушка сокрушенно вздохнула: — Вот мой подвенечный супруг Григорий Ерофеич, земля ему пухом, противоположностью Хачику являлся. Глотнет, бывало, водочки на гривенник, а звону учинит на полный рубль. Ох, любил покуражиться в подпитом виде… Хачик — другая натура. Понятно, вспыльчивости в нем хоть отбавляй, но водочкой с пути его не собьешь…

— Так он и не сказал, где был в ту ночь?

— Нет, не сказал. Я-то, признаться, шибко и не допытывалась. Мужчина молодой — дело ясное…

— О нашем разговоре ему не рассказывайте.

— Упаси господи! Сам гляди, сынок, не проговорись Хачику, что проболталась перед тобой.

Размышляя, Бирюков вышел на тихую улочку. У ларька с вывеской «Прием стеклопосуды» невысокий старичок в железнодорожной фуражке выставлял из рюкзака на узкий прилавок перед окном пустые бутылки. Антон пригляделся и узнал Максима Марковича Пятенкова. Подошел к нему и поздоровался. Пятенков показал на выстроенные рядком по прилавку бутылки:

— Пушнинку для сдачи принес…

Антон улыбнулся:

— Вроде как охотник, добычу сдаете?

— Разбрасывают люди стеклотару где попало, природу загрязняют — спасу нет. А зачем добру пропадать? Приходится и обществу пользу делать, и себе выгоду иметь. Для примера, прошелся сегодня по кооперативной местности — почти на пять рублей стекла набрал. Не каждый охотник при нынешней живности в лесу такую прибыль поимеет.

— Что, Максим Маркович, в кооперативе нового?

— Нуль новостей. Люди продолжают точить лясы насчет Сан Силича, да угадать, от чего помер, не могут. Вот на нашей улице — это, значит, на Луговской, где я постоянно проживаю у сына, новость имеется. Иван Стрункин женку свою, Тоську, чуть насмерть не заколол столовой вилкой. Тоська теперь непонятно куда скрылась из дому, а Иван третий день подряд гудит напропалую, судьбу свою за бутылкой оплакивает.

— Серьезно?..

— Ей-богу, не вру.

— С чего он так?

— По моим наблюдениям, у Ивана с Тоськой — нашла коса на камень. Тоська — шустрая коза-дереза, а Иван — пентюх пентюхом. Работает проводником рефрижераторов. Так по-нашенски, по-железнодорожному, холодильные вагоны зовутся. И, представляешь, в последнее время завел такую моду: только-только заявится домой из поездки, чекалдыкнет стакан сивухи и начинает Тоське мозги вправлять. Навроде удовольствие от такого грубого занятия получает. — Максим Маркович быстренько огляделся, словно хотел убедиться, не подслушивает ли кто. — К чему сей разговор веду, товарищ, так это к тому, что Иван Стрункин плакался вчера под пьяную руку мужикам с нашей улицы, будто Сан Силича Головчанского застал в своем собственном доме с блудницей Тоськой в ту самую ночь, когда, по моим подсчетам, Сан Силич помер…

Узнав от Пятенкова, что Тоська работает нормировщицей в ПМК Сельстрой, Бирюков уточнил адрес Стрункиных и попросил Максима Марковича, если он еще что-то услышит о Головчанском, сразу сообщить в милицию. Пятенков гордо приосанился:

— Немедля сообщу! Я человек наблюдательный.

6. Загадочная телеграмма

Прежде чем подняться в свой кабинет на второй этаж, Антон зашел в дежурную часть — никаких сигналов о драке между супругами Стрункиными с улицы Луговской в милицию не поступало. После этого заглянул к старшему оперуполномоченному Голубеву и попросил его съездить на Луговскую, обстоятельно переговорить с Иваном Стрункиным.

— Если рассказанное Пятенковым подтвердится, любыми путями найди Тоську и в рамках допустимого выясни у нее подробности.

— Бу сделано, товарищ начальник! — молодцевато отчеканил Голубев. — Знаешь, Игнатьич, когда я разыскивал чемодан Головчанского, дежурный по вокзалу говорил мне, что в пятницу, уже после ухода вечерней электрички, вроде бы видел Александра Васильевича на перроне с какой-то молодой женщиной. Может, как раз это и была Тоська?

— Может быть.

— Имею светлую мысль! Сказать?.. Испугавшись, что Стрункин поднимет шум вплоть до райкома, Александр Васильевич собственноручно решил испить чашу с ядом…

— Давай не будем гадать.

— Ну а если я правым окажусь?..

— Благодарность в письменном виде объявлю, — улыбнулся Бирюков.

— Ловлю на слове! Сам-то что думаешь?

— Думаю не откладывая повидаться с женой Головчанского.

Голубев поморщился:

— Мрачная женщина, скажу тебе.

— Знаешь ее?

— Вчера чемодан опознавала. Как египетская мумия. А еще как-то видел Софью Георгиевну в универмаге. Покупала перстень с бриллиантиками за полторы тысячи, но такая постная физиономия была, вроде как у моей дражайшей супруги, когда я восьмирублевые сережки ей на день рождения подкинул.

Придя наконец в свой кабинет, Бирюков взял телефонный справочник. Нашел номер контрольно-семенной станции, где работала жена Головчанского, и позвонил. Ответила заведующая. Она сказала, что в связи с острым сердечным приступом после известия о смерти мужа Софья Георгиевна на работу не вышла и, вероятно, находится дома. Без того неважное настроение Бирюкова стало еще хуже — предстоящий разговор с больной женщиной ничего доброго не сулил.

Головчанские жили в двухэтажном коттедже недалеко от железнодорожного вокзала. Наряду со строительством многоквартирных домов такие коттеджи в последнее время с чьей-то легкой руки стали расти в райцентре как грибы после теплого дождя, и селились в них большей частью руководители предприятий, финансировавших строительство.

Дверь открыл худенький загоревший мальчик в новой школьной форме. Поздоровавшись, он пристально оглядел милицейскую одежду Бирюкова, обернулся в коридор и по-взрослому громко сказал:

— Мама! К нам пришел товарищ из милиции. — После этого предложил Антону: — Проходите наверх. Мама там.

Из коридора на второй этаж вела устеленная ковровой дорожкой лестница с красивыми, отделанными под дуб перилами. На лестнице стояла Софья Георгиевна Головчанская. Ее нарядный желтый халат без пояса походил на парчовую ризу, украшенную замысловатой вышивкой, а продолговатое аскетическое лицо со скорбным взглядом было точь-в-точь как у монахини.

В просторной, обставленной импортной мебелью комнате Головчанская предложила Бирюкову сесть в кресло у низкого столика, заложенного журналами мод. Затем села сама с противоположной стороны. Дрогнувшим голосом проговорила:

— Можете рассказывать всю правду, какой бы горькой она ни оказалась. Я не настолько больная, чтобы избегать откровенного разговора.

Антон снял фуражку и положил ее к себе на колени.

— Признаться, рассчитываю на вашу откровенность, чтобы выяснить обстоятельства смерти Александра Васильевича.

Смуглое сухощавое лицо Головчанской болезненно покривилось:

— Утаивать мне совершенно нечего. Не могу понять, что за загадка случилась. В субботу Олег Туманов рассказал по телефону о смерти Саши, а в воскресенье утром принесли телеграмму… — Софья Георгиевна выдвинула из-под журнального столика небольшой ящик и подала Бирюкову телеграфный бланк. — Это же телеграмма… с того света. Мистика какая-то, честное слово…

Антон прежде всего обратил внимание на телеграфные данные. Телеграмма номер 245 была отправлена из Николаевки Крымской области в субботу, в 18 часов 10 минут по московскому времени. В ней сообщалось: «Долетел благополучно целую Саша».

— Николаевка — это поселок на берегу моря. Кажется, в сорока километрах от Симферополя, как говорил Саша. Там есть пансионат «Солнечный», куда у Саши была путевка, — пояснила Головчанская. — И вот… по совершенно непонятной для меня причине Саша вместо Крыма оказался на даче Туманова…

— Попробуем это выяснить, — предложил Антон. — Что вам известно о Тумановых?

Головчанская опустила глаза, задумалась:

— Олег прекрасный человек. Саша постоянно восторгался им. Говорил, что такого золотого шофера трудно найти. Да и мне самой часто приходилось ездить с Олегом. Иногда даже неловко было обременять его, но Олег ни разу не высказал ни малейшего намека на неудовольствие. Бывало, извинюсь, а он только рукой махнет: «Пустяки!» Жену его, Надю, знаю меньше. Но и она, по-моему, очень милая женщина…

— Мог Александр Васильевич заночевать на даче Тумановых без их разрешения, если дверь домика, скажем, по каким-то причинам оказалась не заперта?

Софья Георгиевна едва заметно пожала худенькими плечами:

— Разумеется… Но зачем это? Проще прийти домой, чем тащиться с вокзала в кооператив.

— Допустим, что Александру Васильевичу идти домой не хотелось…

— Почему?

— Ну, скажем, он поругался с вами перед отъездом.

Головчанская кинула на Антона короткий взгляд:

— Мы с Сашей никогда не ругались. И вообще не могу понять… почему Саша в пятницу вечером не уехал в Новосибирск, остался ночевать здесь.

— Сколько он взял с собою денег на дорогу?

— Не знаю. Саша никогда не отчитывался.

— В таком случае, сколько оставил вам?

— Точно не помню… Что-то около трехсот пятидесяти рублей.

— То есть все свои отпускные. На какие же средства он рассчитывал проводить отпуск?

— Н-не знаю.

— Может, со сберкнижки взял?

— Смешно сказать, но мы с Сашей не пользовались услугами сберкассы. — Софья Георгиевна как-то неестественно улыбнулась и опустила глаза. — Стыдно сознаться, большинство вещей нами куплено в кредит и на деньги, занятые у родственников.

Ответ показался Антону неискренним, однако он не подал виду. Какое-то время Софья Георгиевна сидела молча, нахохлившись, словно замерзающая птица. Потом слово за словом разговорилась.

Биографии Софьи Георгиевны и Александра Васильевича оказались схожими. Выросли в крестьянских семьях. Закончили сельские школы, затем — институты. Она училась в сельскохозяйственном со специализацией ученого-агронома, он — в строительном. Правда, Александр Васильевич между школой и институтом отслужил в армии. Познакомились уже после ученья здесь, в райцентре. Быстро поженились. Через год родился сын — Руслан, который нынче начинает первый в своей жизни учебный год.

Упомянув о сыне, Софья Георгиевна достала из пришитого к халату кармана стеклянную пробирочку с нитроглицерином. На ее глазах навернулись слезы, и она дрогнувшей рукой судорожно бросила в рот маленькую белую таблетку.

Антон Бирюков не мог переносить женских слез и сейчас в душе желал одного, чтобы Головчанская не разрыдалась. Мало-помалу Софья Георгиевна пришла в себя. Она даже скривила посиневшие губы в вымученной улыбке, тихо вздохнула:

— Вот, собственно, и вся жизнь кончилась…

Бирюков мимолетно скользнул взглядом по ярким обложкам лежащих на столике журналов. Собираясь с мыслями, сделал затяжную паузу.

— Врачи установили, от чего умер Саша? — вдруг спросила Софья Георгиевна.

Антон раздумывал одно мгновение:

— От гранозана.

— Что?.. Не может быть…

Головчанская, словно удерживая рвущийся наружу крик, зажала ладонью рот. Бирюков посмотрел в ее расширившиеся, как от ужаса, глаза и заговорил:

— Понимаю, вам очень нелегко, но для раскрытия преступления, если оно в действительности имело место, дорог буквально каждый час. Поэтому я и пришел к вам, чтобы…

— Сашу отравили!!! — не дав договорить, истерично выкрикнула Софья Георгиевна.

Снизу по лестнице застучали частые детские шаги. Прибежав в комнату, мальчик испуганно прижался к матери и скороговоркой стал ее успокаивать:

— Мамочка, ну ты чего? Мам, ты ведь утром говорила по телефону, что с таким богатством мы не пропадем. Мамочка, ну ты чего?..

Головчанская ошеломленно уставилась на сына:

— Руслан!.. Во-первых, нехорошо подслушивать разговоры, во-вторых, не вмешивайся, когда говорят старшие! В-третьих, немедленно беги вниз и займись делом!

Насупившись, мальчик послушно вышел из комнаты. Головчанская закрыла лицо ладонями:

— Нелепость! Какая непростительная нелепость…

Бирюков сделал вид, что не придал словам мальчика серьезного значения:

— Не надо, Софья Георгиевна, кричать на ребенка. Дети есть дети…

Головчанская с трудом перевела дыхание:

— Руслан сказал правду… Я на самом деле в его присутствии грубо ответила по телефону одной женщине, которая фальшиво стала сочувствовать по поводу смерти Саши. Но это не означает, что я беспечно думаю о своем будущем… Клянусь, для меня богатство — не смысл жизни.

— Кто та женщина?

— Товаровед из райпо Анна Огнянникова… Притворщица бессовестная. Раньше распускала слухи, будто мы с Сашей живем не по средствам. Теперь же, как лисичка, сочувствие стала высказывать… — Головчанская широким рукавом халата вытерла глаза. — Возможно, вы захотите уточнить у нее содержание того неприятного разговора, поэтому прошу учесть… Огнянникова работала в Сельстрое секретарем-машинисткой. Когда Саша стал там начальником, он уволил ее. С той поры Анна и начала лить на нас всякую грязь.

— Чем секретарь-машинистка не угодила Александру Васильевичу?

— Не знаю. Никогда не совала нос в дела мужа.

— А как вообще Александр Васильевич относился к другим женщинам? Не увлекался ими?

Головчанская отвернулась от Бирюкова:

— Вопрос очень неприятный для меня, но… попробую ответить искренне… Начальник ПМК — это сумасшедшая должность. Саша столько душевных сил и энергии отдавал работе, что трудно представить, чтобы у него оставалось время еще и на увлечение женщинами… — Софья Георгиевна опять достала пробирочку с таблетками нитроглицерина, покрутила ее в тонких наманикюренных пальцах и сунула обратно в карман. — Признаюсь, в последние годы мое здоровье стало отвратительным. Саше нелегко было со мною. Ведь есть же пословица: брат любит сестру богатую, а муж жену — здоровую. Как-то вполне серьезно предлагала даже завести ему любовницу. Нельзя, мол, так безжалостно сгорать на работе, надо хоть маленькую отдушину иметь. Саша тогда меня отчитал. Проще говоря, если у мужа и были какие-то увлечения, то мне о них неизвестно…

— Вы сказали, что Александра Васильевича отравили. Кто, по-вашему, мог это сделать?

Головчанская растерянно пожала плечами:

— Не сам же он отравился…

— Враги или завистники у него были? — снова спросил Бирюков.

— Саша умел с людьми ладить… Порою я даже ему выговаривала: «Ради чего ты стараешься всем угодить? Не красное солнышко — всех ведь не обогреешь». Он отшучивался: «Знаешь, как говорят одесситы? Живешь сам — давай жить другим…» Нет, врагов, мне кажется, у Саши не было. А завистники… Конечно, завистников полно… Все, как Огнянникова, почему-то считают, что мы живем не по средствам… Неверно это. Я уже вам говорила, что у нас нет ни копейки сбережений, а долгов — куча. Саша не любил копить деньги.

— Сколько он зарабатывал?

Софья Георгиевна вроде бы растерялась:

— Не знаю…

— Разве вас это не интересовало?

— Как сказать… Саша сам вел дела…

— Перед отпуском Александра Васильевича вы ничего странного в его поведении не замечали?

— Что я могла заметить?.. Перед отпуском он сутками пропадал на стройках. Вдобавок, массу времени отнимало строительство собственной дачи…

— У вас прекрасный коттедж с приусадебным участком. Для чего еще дача понадобилась?

— Саша планировал перебраться в Новосибирск, хотел в областном управлении работать.

— Из Новосибирска сюда далековато на дачу ездить.

— Здесь можно было продать, а ближе к Новосибирску купить.

— С таким расчетом и строили?

— Да… — Софья Георгиевна несколько раз глубоко вздохнула. — Простите, мне очень тяжело…

— Может, врача вызвать?

— Врач сегодня был… Обычный стресс, это со временем пройдет…

Бирюков надел фуражку. Провожал его из дому хмурый Руслан. Когда вышли на крыльцо, мальчик недружелюбно попросил:

— Не ходите больше к нам. Не обижайте маму.

— Я хочу вам помочь, — как равному, ответил Антон. — С чего ты взял, что я обидел маму?

— Она при вас плакала. — Мальчик исподлобья уставился на Антона строгими темными глазами. — Не надо нам такой помощи.

Бирюкову вдруг захотелось приласкать этого не по возрасту серьезного, ни в чем не повинного человечка. Однако он всего лишь легонько сжал ладонями худенькие плечи мальчика:

— Не сердись на меня, Руслан. Будь настоящим мужчиной.

7. «Заявление» Ивана Стрункина

Луговская находилась на окраине райцентра, за железнодорожной линией. Короткая улочка, застроенная похожими друг на друга частными домами, зеленела травой. Усадьбу Стрункиных Голубев отыскал без чьей-либо подсказки. Новый бревенчатый пятистенок с резными, в петушках наличниками и шиферной крышей, с уличной стороны был огорожен высоким штакетником. В палисаднике, под окнами дома, доцветали махровые маки.

Голубев прошел от калитки по дощатому тротуарчику к веранде, одним махом перешагнул три низких ступеньки и стукнул в дверь. Не дождавшись ответа, постучал сильнее.

— Ну, чего надо?.. — послышался из-за двери недовольный голос. — Хочешь зайти — заходи!

Слава открыл дверь. В небольшой кухне за верандой здоровенный лет под сорок мужчина, расставив чуть не во весь стол могучие локти, прямо из кастрюли сосредоточенно хлебал щи. Рядом с кастрюлей стояли наполовину опорожненная бутылка водки и пустой граненый стакан. Тут же лежала разломленная пополам буханка хлеба.

— Я из уголовного розыска, — поздоровавшись, сказал Голубев.

Мужчина равнодушно продолжал работать ложкой. Слава повысил голос:

— Мне надо видеть Ивана Стрункина.

Только после этого мужчина нехотя положил ложку на стол. Мутноватые глаза его недобро блеснули:

— Ну, я Иван Стрункин. Забирать явился?..

— Нет, пришел поговорить.

— Бери стул, садись. Водку пить будешь?

— Спасибо, не пью.

— Во чудак ненормальный… Ну и не пей — мне больше достанется.

— По-моему, вам и так уже достаточно.

— Чего?.. Хочешь, по спору еще поллитряк уговорю и тары-бары с тобой буду вести хоть бы хны?.. — Стрункин, набычась, уставился нетрезвыми глазами на Голубева. — Родная жена в душу наплевала. Знаешь, как больно?..

Голубев сел на стул у буфета:

— Представляю. Затем и пришел, чтобы узнать, что у вас с женой произошло.

— Рога, паскудница, мне настроила, а я так ее боднул, что третий день неизвестно, где живет и чем питается.

— Избили?

— Не успел. Драпанула, как тренированная физкультурница. — Стрункин, туго соображая, наморщил лоб. — Небось хочешь объяснение с меня взять за рукоприкладство? Такового не было. Из амбиции я натрепался мужикам, будто вилкой пырнул Тоську. Открыто сказать, намерение такое имел, но это еще не основание для привлечения к ответственности… Меня, друг милый, голой рукой не возьмешь! Я законы знаю…

— Хотелось бы уточнить подробности вашей ссоры, — миролюбиво сказал Слава.

— Подробностей я не видал. — Стрункин скрежетнул зубами, зажмурился и стукнул себя кулаком по лбу. — Всю жизнь стараюсь ради семьи, а Тоська с жиру забесилась, с начальником своим любовные шашни завела…

— С Головчанским?

— Ну а с кем больше?! Между прочим, мной уже составлено заявление прокурору. Хочешь, дам почитать?

— Давайте.

Стрункин протянул руку к буфету, выдвинул ящик и достал оттуда ученическую тетрадку. Подавая ее Голубеву, строго предупредил:

— Не вздумай порвать. Второй раз я так складно не напишу.

Слава перевернул тетрадную обложку и стал читать написанное, похоже, нетрезвой рукой:

«Уважаемый товарищ прокурор! Обращается к вам железнодорожный передовик труда Иван Тимофеевич Стрункин. Под такой фамилией и инициалами я числюсь в паспорте. Кто я на самом деле, сказать невозможно, потому что рождение мое состоялось в суровом 1941 году на временно оккупированной территории, вблизи г. Бреста, и родители мои погибли. Подобрали меня неизвестные люди и перекинули через линию фронта в детский дом-интернат. Здесь, в интернате, присвоили мне фамилию «Стрункин» ввиду того, что пальтишко мое было подпоясано струной от гитары. Инициалы же свои я получил от Ивана Тимофеевича — директора интерната. Год рождения определили врачи. Возможно, 1941-й они взяли с потолка, но дело не в этом, а в следующем. Моя жена Таисия Викторовна Стрункина, имея возраст на 7 лет моложе меня и работая нормировщицей в районной ПМК Сельстрой, вступила, так сказать, в незаконную — сами понимаете, в какую, — связь с начальником этой организации гр-ном Головчанским, инициалы которого не хочу писать, так как он их не заслуживает.

Дело было так. Ночью, в прошлую пятницу, точнее, рано утром в субботу, вернувшись домой из очередной служебной поездки, я застал Таисию с хахалем Головчанским, и они долго не открывали мне дверь моего собственного дома. Когда дверь открылась, я увидал следующее: в доме накурено — хоть топор вешай; окно в спальне распахнуто настежь, хотя на улице полоскался проливной дождик; в кухне под столом — пустая бутылка типа «Плиска». Посмотрев такую картину, не надо быть папой римским, чтобы понять, что к чему.

На мое категорическое требование — объяснить возникшее недоразумение — Таисия начала выступать, как дошкольница. Само понятно, такое детское объяснение вполне взрослых поступков вызвало у меня негодование, заметив которое Таисия, во избежание неизбежного конфликта с последующим нанесением телесных повреждений, как была в летнем платье и домашних галошах на босу ногу, пулей вылетела в раскрытое окно и скрылась в неизвестном направлении. Интересно представить: а если бы такая комедия произошла в многоэтажке да еще, примерно, на девятом этаже?.. Дорого обошелся бы Таисии этот полет! Только одни галоши, по всей видимости, сохранили бы свою первоначальную форму.

Теперь, возможно, вас заинтересует, ради чего я вам пишу? Факт, дескать, состоялся. Ответ — в следующем:

1) прошу обязать милицию срочно найти скрывающуюся от заслуженного возмездия Таисию и, чтобы отбить у нее охотку к любовному озорству, посадить хотя бы на пару суток;

2) в целях профилактики пригласите к себе гра-на Головчанского и познакомьте его с Уголовным кодексом РСФСР. Пусть задумается над той злободневной проблемой, что Таисия не только моя жена, но и его подчиненная. А за принуждение к озорству подчиненной по службе женщины прокурор при желании вполне может припаять любому начальнику статью кодекса, где черным по белому определено лишение свободы на срок до трех лет. Интересно, как Головчанскому понравится такое кино?..

Ответ надеюсь получить от вас в сроки, которые указаны в статье «Работа с письмами трудящихся», напечатанной в журнале «Человек и закон», который я выписываю и прочитываю от корки до корки. Таким образом, кое в каких юридических вопросах кумекаю основательно. А если где-то пишу слова не так, как надо, то это вызвано тем, что свою производственную программу на трудовой вахте мне приходится выполнять руками, а не головой. К сему

Иван Тимофеевич Стрункин».

Едва Слава Голубев дочитал последнюю страницу «заявления», пристально наблюдавший за ним Стрункин спросил:

— Ну как?.. Хлестко написано?

— Да, — согласился Слава. — Одно непонятно: видели вы Головчанского в своем доме или нет?

Стрункин, протянув руку к тетрадке, обиделся:

— Дай сюда. Ни гвоздя ты не понял! Тут же ясно указано: окно в спальне было раскрытое. Задумайся, что из этого факта вытекает?.. Головчанский, опасаясь телесных повреждений, вместо двери выскочил через окно. Это ж козе понятно!

— С таким же успехом через окно могли выскочить Иванов, Сидоров, Петров…

— Примеры из грамматики насчет русских фамилий без тебя знаю, — мрачно отрубил Стрункин. — К моему заявлению, если хочешь знать, серьезная преамбула имеется…

Стараясь не задеть самолюбия Ивана Тимофеевича, Голубев принялся выяснять содержание «преамбулы». Стрункин потянулся было к бутылке, однако Слава остановил его — мол, серьезные дела надо решать по-серьезному, без выпивки. Иван Тимофеевич недолго похмурился, заткнул недопитую бутылку корочкой хлеба и, поглядывая на Голубева исподлобья, стал рассказывать.

До нынешнего лета Стрункины жили прекрасно. Растили сына, который после восьмилетки поступил в авиационный техникум, будет самолеты строить. Таисия была мировой хозяйкой, да вот те раз — споткнулась. В августе пришла с празднования Дня строителя навеселе и новенькие сапожки зимние принесла — якобы подарок от ПМК как передовой нормировщице. Стрункин сам в День железнодорожника, за неделю до Дня строителя, получил от своего предприятия именные наручные часы за семьдесят шесть рублей, поэтому в «показаниях» жены ничуть не усомнился. Все бы так и заглохло, если б на днях случайно не разговорился Иван Тимофеевич в бане с одним каменщиком из ПМК, который рассказал, что нынче праздник строителей «скомкали». Денежные премии, правда, выдали на торжественной части собрания, а что касается подарков, то ни одной душе Головчанский ничего не дал. Стрункин, придя домой из бани, сделал вид, будто ни о чем не знает, и «так это, между прочим», заговорил с женой насчет сапожек. Жена «навострила ушки на макушке», но свои «первоначальные показания» повторила. Самую малость под конец добавила: дескать, Головчанский вручал ей подарок не на торжественной части, а после, так сказать, с глазу на глаз, в своем кабинете.

Лицо Стрункина побагровело:

— Тут я такой разнос Тоське устроил, что она из дому скрылась. У соседей заночевала.

— Разве так можно решать семейные конфликты? — спросил Голубев.

— А почему нельзя?.. — удивился Стрункин. — Мне рога приделывают, а я должен в ладошки хлопать? Одобряю, дескать, гражданочка, ваше недостойное поведение… Это ж самому тупому козлу понятно, за какие успехи начальники дарят своим подчиненным женщинам подарки втайне от других рабочих.

— И все-таки надо было разобраться мирным путем. Встретились бы с Головчанским, поговорили…

— Я так и хотел! Тоська на дыбы поднялась. Дескать, если сунешься к Головчанскому, как баба, разбираться, уйду совсем от тебя. Тут пожар и запластал… — Стрункин протянул руку к бутылке, но, перехватив осуждающий взгляд Голубева, взял со стола кусочек хлеба, понюхал его и положил на место. — Если нараспашку признаться, все бы так и заглохло. Утром мы с Тоськой мирно покалякали, когда она от соседей вернулась. Я строго-настрого заявил: «Увижу с Головчанским — голову сверну!» Ну ей бы понять, что мужик не шутки шутит. Так нет же!.. Полмесяца не прошло — домой хахаля заманила. Это ж обнаглеть надо!

Чем дольше разговаривал Голубев со Стрункиным, тем больше укреплялся в мысли, что «связь» Таисии с Головчанским — всего лишь предположение Ивана Тимофеевича, который упорно не хотел соглашаться ни с какими доводами, будто его жена могла раздобыть себе сапоги честным путем.

— Жалею, вещественные доказательства сгоряча уничтожил! — упрямо сказал Стрункин.

— Какие? — спросил Слава.

Иван Тимофеевич указательным пальцем правой руки загнул на левой руке мизинец:

— Бутылку с этикеткой типа «Плиска», где ресторанный чернильный штамп имелся. Это раз. И чуть не полное блюдо желтых сигаретных чинариков. Это два… — Стрункин загнул второй палец. — Ты можешь возразить, дескать, подобные доказательства могли находиться в доме раньше. Поясню… Лично я, кроме водки, других напитков не употребляю, а разновидные бутылки от сырости не заводятся. Второе… Лично я с детства табаком не балуюсь. Тоська с сыном тоже этим не грешат. Откуда сигаретные чинарики взялись?..

— Вам разве не известно, что Головчанский в ночь с пятницы на субботу умер?

— Что-то такое Максим Пятенков заливал. Так он же, бутылочный сборщик, на каждом шагу врет как сивый мерин.

— Это правда, Иван Тимофеевич.

— Да ну?! — Стрункин непонимающе уставился на Голубева. Потом, словно до его сознания дошло наконец что-то страшное, с треском рванул исписанную тетрадку пополам и хрипло проговорил: — Со всей серьезностью заявляю, рукоприкладство к гражданину Головчанскому не применял.

Голубев показал на заткнутую хлебной корочкой бутылку:

— Кончать надо с этим делом.

— Допью остаток проклятой и закаюсь. — Веки Стрункина начали слезливо краснеть. Он как-то вдруг сник и жалобно попросил: — Будь другом, найди Тоську… Пусть возвращается домой. Слово даю, пальцем не трону. Люблю дуру, хоть и виновата она передо мной…

От Стрункина Слава Голубев на попутной машине завернул в ПМК Сельстрой. Нормировщицы находились в подчинении начальника отдела труда и заработной платы. Поэтому Слава прямиком зашел в кабинет Окунева. Тот принял внезапно появившегося сотрудника уголовного розыска настороженно — видимо, все еще переживал утренний крутой разговор со своим областным шефом. Славе показалось, что Иван Иванович трясется над каждым словом, опасаясь сказать малейшую неточность. О Стрункиной Окунев отозвался хорошо и как бы в подтверждение показал приказ по Сельстрою, подписанный размашистым автографом Головчанского:

— Видите, в День строителя Тосе вручили восемьдесят рублей премиальных.

— Подарками на празднике не награждали передовиков? — спросил Слава.

— Нет, решили ограничиться премиями.

— А Тося сказала мужу, что Головчанский лично вручил ей зимние сапоги.

Окунев несколько замялся:

— Беда с этой Тосей… Жаловалась мне, мол, похвасталась ради форса, а муж спустя несколько дней сцену ревности закатил. Я достаточно хорошо знаю Ивана Тимофеевича, работал он у нас в ПМК. Наивный, как ребенок, только в ревности границ не ведает. Конечно, и Тосю в этом плане оправдывать не стану — любит пококетничать. В то же время… приписывать ей Головчанского, как додумался Иван Тимофеевич, смешно.

— Стрункина не рассказывала, где взяла те злосчастные сапоги? — опять спросил Слава.

— У кого-то с рук купила на премиальные деньги. Вот только у кого — не знаю.

— Она сейчас на работе?

— С сегодняшнего дня в очередном отпуске.

Голубев присвистнул:

— Где ж теперь ее искать?

Окунев развел руками и с повышенным интересом стал рассматривать шариковую авторучку. Славе пришлось напомнить начальнику отдела труда и заработной платы, что разыскивает Стрункину вовсе не по личным делам. Лишь после этого Иван Иванович рассказал, что еще на прошлой неделе профсоюзная организация Сельстроя выделила Стрункиной бесплатную путевку на двенадцать дней в местный санаторий-профилакторий, где, возможно, Тося теперь и находится. Высказав такое предположение, Окунев робко обратился к Голубеву:

— Если можно, не говорите об этом Ивану Тимофеевичу, пока он не успокоится… Тося просила. Уверяю, они скоро помирятся. Подобные ссоры у них и раньше случались…

Окруженный с трех сторон густым сосновым лесом районный санаторий-профилакторий располагался на высоком берегу реки, почти напротив кооператива «Иня», где так загадочно оборвалась жизнь Головчанского. Белокурую Тосю Стрункину Голубев отыскал в просторном холле, уставленном дорогой мебелью и декоративными цветами. В домашнем ситцевом платьице Тося с книгой в руках сидела в мягком кресле и, беззвучно шевеля губами, сосредоточенно читала. По сравнению с мужем она выглядела настолько молодо, что не хотелось верить, что ее сын уже учится в техникуме. Моложавость Тосе придавали и худенькая фигурка, и миловидное, без единой морщинки, лицо и короткая стрижка.

Узнав, что имеет дело с сотрудником уголовного розыска, Стрункина энергично принялась отрицать все и вся. Из ее торопливого рассказа выходило, что глупую историю с сапогами ревнивый до невозможности Иван Тимофеевич сочинил по собственной фантазии, чтобы хоть чем-то досадить ей, а уж насчет связи с Александром Васильевичем Головчанским — это вообще бред сумасшедшего.

Не отступилась она от сказанного даже после того, когда Голубев спросил о бутылке из-под «Плиски» и окурках. Не моргнув глазом, Тося ответила, что «вещественные доказательства», как их называл Стрункин, оставил в доме какой-то железнодорожник, который заходил в пятницу еще засветло. Говорил, вроде работает вместе с Иваном Тимофеевичем, а скорее всего просто негде мужику было выпить, вот и зашел в первый попавшийся дом. Ни имени, ни характерных примет «железнодорожника» не запомнила.

Наблюдая за тревожными Тосиными глазами и нервно перебирающими книжные страницы пальцами, Слава пришел к выводу, что Тося сочиняет небылицу. Из разговора с нею Голубеву удалось узнать, пожалуй, только один ценный факт. В пятницу вечером, уже после отправления новосибирской электрички, Тося «случайно» встретила Головчанского на перроне вокзала. Александр Васильевич был сильно расстроен и сказал, что забыл дома деньги. Поэтому пришлось отложить поездку до завтрашнего утра. Намеревался ли Головчанский зайти в кооператив «Иня», Стрункина не знала или не захотела Славе сказать.

8. Разные версии

Похороны Головчанского состоялись во вторник. Бирюков на них не пошел. Еще вчера, после разговора с Софьей Георгиевной, Антон сделал запрос в Управление внутренних дел Крымской области о загадочной телеграмме из Николаевки. Настроение было тягостное. Версия никак не выстраивалась до той стадии, когда появляется хотя бы смутная, но все-таки перспектива приблизиться к разгадке криминальной тайны.

От размышлений оторвал следователь Лимакин:

— Вот что, Игнатьевич… Я официально попытался выяснить денежные запасы Головчанского. Представляешь, ни в одной из сберкасс райцентра Александр Васильевич денег не хранил. Тебе не кажется это странным?

— У тебя у самого-то есть сберкнижка? — вместо ответа спросил Бирюков.

— Не сравнивай меня и Головчанского, который за последние три года новейшую «Волгу» приобрел, коттедж обставил импортными гарнитурами и персидскими коврами увесил, жене золотых и бриллиантовых украшений напокупал да еще дачу вон какую завернул!.. Не мог же он несколько десятков тысяч прятать дома в чулке, правда?..

— Что правда, то правда — для такой суммы безразмерный чулок нужен, — согласился Антон. — Видимо, Александр Васильевич действительно, как рассказывала мне Софья Георгиевна, сразу пускал деньги в оборот. А поскольку все перечисленное тобою приобретено в последнее время, то напрашивается вывод: доходы Головчанского заметно возросли, как только он из кресла главного инженера пересел в кресло начальника Сельстроя.

— Я ведь знал его… Всегда вежливый, спокойный, представительный…

— Вот эти вежливость да представительность зачастую и позволяют казнокрадам охмурять доверчивых людей. Много, Петя, у народа денег стало, поэтому не сразу поймешь: честным трудом человек свое благосостояние строит или махинациями обогащается.

— Интересно, кто помешал Алексаняну забрать из пиджака Головчанского три тысячи?

— Трудно угадать… Мне только кажется, не Алексанян отравил Александра Васильевича. И вот почему… Хачик Геворкович не тот человек, который может подсыпать яд. Он резок, вспыльчив, нахален. Такие уж если разделываются с обидчиком, то не исподтишка.

— Почему же Хачик скрывает свое отсутствие в гостинице в ту ночь?

— Надо выяснить почему… Кстати, я не исключаю, что Головчанский погиб не из-за денег…

— Будем искать женщину?

— Придется, наверное, поработать и по этой версии. Голубев рассказал тебе о Тосе Стрункиной?

— Рассказывал. Крутит, конечно, чего-то Тося… Ну а какое впечатление произвела на тебя жена Головчанского?

— Похоже, избалованная… Смерть мужа для нее — трагедия, но завистницам не хочет этого показать, хорохорится.

— Любопытно, давно закончила институт и всего-навсего старшей лаборанткой работает. На ее месте, по-моему, десятиклассница справится.

— Она из той категории жен, что живут авторитетом руководящих мужей, а не своим собственным.

В кабинет вошел нахмуренный Слава Голубев.

— Что невесел? — спросил Антон.

— Был на похоронах Головчанского. — Слава присел у торца стола. — Пышная церемония… Одних венков штук семьдесят. Руководство района присутствовало. Начальник отдела кадров Облсельстроя на черной «Волге» из Новосибирска приехал, с речью на кладбище выступил. Упомянул, что уже готовился приказ о назначении Александра Васильевича начальником одного из ведущих отделов областного управления, но вот, мол, безжалостная смерть вырвала из наших рядов…

— Серьезно? — спросил Бирюков.

— Да.

— Вот это предстоящее назначение, по всей вероятности, и разожгло у Головчанского жажду срочного обогащения. Давайте прикинем… Здесь Александр Васильевич был распорядителем кредитов. Сколько хотел, столько и накручивал по договорам наемным бригадам. Да еще с колхозов-совхозов «премиальные» выжимал. В областном управлении таких возможностей нет. Там твердый оклад. Ну, может быть, какие-то премиальные, если все управление успешно сработает. Так что Головчанский хотел переехать в Новосибирск с гарнитурами, коврами, машиной и дачей.

— Логично, — подтвердил следователь Лимакин.

— Олега Туманова на похоронах видел, — продолжил Слава. — Чего-то неладно с ним… Поговорил бы ты, Игнатьич, с Олегом по душам…

Бирюков сделал пометку в календаре, посмотрел на Голубева:

— Тося Стрункина меня заинтересовала. Был кто-то у нее в ту ночь. И не исключено, что Головчанский…

— Я такого же мнения! — воскликнул Слава.

Антон быстро заполнил повестку и протянул Голубеву:

— Пригласи, пожалуйста, завтра Стрункину ко мне. Туманова сам вызову.

Зазвонил телефон. Секретарь-машинистка из приемной подполковника Гладышева сказала, что в отдел только что поступила телеграмма из Николаевки Крымской области. Антон поднялся, чтобы сходить за ней, но Голубев, узнав, в чем дело, быстро проговорил:

— Сиди, я мигом сбегаю.

Буквально через минуту он вернулся, передал Бирюкову телеграфный бланк и удрученно сказал:

— Ну, братцы, дает прикурить Головчанский. В общем, тайна, покрытая мраком…

Из Николаевки сообщали:

«Телеграмма № 245 подписана Головчанским А. В. указанием адреса отправителя — пансионат «Солнечный». Проверкой выявлено: отдыхающий такой фамилией пансионате не появлялся. Интерес представляет, что нашем почтовом отделении второй год употребляются телеграфные бланки белого цвета. Цвет бланка № 245 синий. Это дает основание предполагать: телеграмма отправлена не местным жителем. Оригинал № 245 изъят, отправлен вам авиа. Принимаем меры установлению отправителя. Результат сообщим дополнительно».

— О-о-ох, намаемся мы с этим делом, — нараспев протянул Лимакин. — У Головчанского имелся билет до Симферополя на вечерний субботний рейс из Новосибирска. В Николаевку он должен был прибыть по московскому времени в тот же день. Насколько известно, утром в субботу Александр Васильевич был уже мертв, а телеграмма за его подписью из Николаевки все-таки отправлена…

— По всей вероятности, кто-то основательно спутал карты Головчанского, — перечитывая телеграмму, сказал Бирюков.

— А может, преступник или преступница уже в Крыму и пытается сбить нас с толку?

— Сомневаюсь. Это же явно на след выводит. Скорее всего Александр Васильевич имел намерение провести отпуск где-то в другом месте и почему-то хотел то, другое, место скрыть от жены.

— Может, из-за любовницы?

— Возможно.

— Но у него ведь билет был куплен до Симферополя и путевка в пансионат «Солнечный»…

— Это и меня в тупик ставит.

— Знаете, братцы, — заговорил Голубев, — я продолжаю вынашивать версию, что Головчанский сам отравился. Понял человек, что запутался в жизни, и…

Бирюков вздохнул:

— Очень, Слава, хочется, чтобы твоя версия подтвердилась. Сам запутался — сам ответил. Но чувствую, что свалилось на наши головы далеко не ординарное преступление.

9. Провокация

День выдался таким теплым и солнечным, что даже не верилось в начало осени. За открытым окном кабинета в могучих старых соснах перекликались пичуги, а в кабинете Антон Бирюков вел трудный разговор с Олегом Тумановым, который с подозрительным упорством продолжал отстаивать честь своего бывшего шефа. От внимания Бирюкова не ускользнуло, что за прошедшие со дня смерти Головчанского четверо суток Туманов сильно изменился. Он, казалось, постарел, ссутулился. Усталые глаза смотрели отрешенно.

Потратив впустую более получаса, Бирюков повернул разговор по-иному:

— Олег, скажи откровенно: почему так упорно выгораживаешь Головчанского?

— Я не выгораживаю. Просто не хочу говорить того, в чем не уверен.

— В чем ты не уверен?

— Во многом.

— Неужели считаешь, что из твоих показаний мы немедленно станем делать выводы?

— Ничего я не считаю…

— Ну а в чем дело? Чего боишься?.. Поверь, я чувствую, что ты не откровенен со мной. Вот уже который раз задаю вопрос: «Что могло привести Головчанского на твою дачу?» Ты повторяешь одно и то же: «Не знаю», а сам глаза в сторону отводишь…

На щеках Туманова заходили желваки. Почти минуту он, похоже, боролся с собой и наконец, набравшись смелости, заговорил:

— Весной нынче, в мае, Александр Васильевич попросил у меня запасной ключ от дачи. На следующий день вернул. Потом опять попросил и… с концом. Сказал, что потерял.

— Жена твоя, кажется, тоже потеряла свой ключ? — уточнил Бирюков.

— Надина потеря нашлась. Карман у плаща оказался дырявым, ключ провалился за подкладку, — тихо ответил Туманов и, вроде бы спохватившись, добавил: — Дача, как говорит Надя, незакрытой оставалась на ночь, так что Александр Васильевич и без ключа мог туда попасть.

— Для чего ему весной ключ понадобился?

— Я не спрашивал.

— Олег, мы не дети. С кем Головчанский встречался на твоей даче?

Туманов посмотрел Бирюкову в глаза:

— Честно, не знаю.

— Согласись, не один же он там проводил время… И не с Софьей Георгиевной…

Туманов молчал.

— Какие отношения были у Головчанского с нормировщицей Стрункиной?

— Самые обычные… Тося симпатичная, веселая женщина. Александр Васильевич иногда с нею шутил, но лично я ничего тайного в их отношениях не замечал. Краем уха слышал в ПМК разговор, будто Иван Тимофеевич из-за сапог приревновал Тосю. Так Головчанский к этим сапогам отношения не имеет. Тося при мне купила сапоги у Алексаняна. Не знаю, зачем она представление с ними разыграла.

— Алексанян еще и сапогами торгует?

— Он по нормальной цене продает. Женщины наши осаждают Хачика просьбами. На юге зимние сапоги купить проще, чем в Сибири…

Бирюков чуть задумался:

— Олег, в ПМК работала секретарем-машинисткой… Огнянникова, да?..

Туманов мгновенно изменился в лице:

— Ну, работала…

— За что Головчанский ее уволил?

— Александр Васильевич не увольнял Огнянникову. Он предложил Анне место инспектора отдела кадров. Анна отказалась и написала заявление по собственному желанию.

— Чем это было вызвано?

— Я попросил Александра Васильевича… — На губах Туманова мелькнула виноватая улыбка. — Анна Огнянникова — моя первая жена. Не хотелось постоянно видеться с ней на работе, когда она целыми днями сидела за машинкой в приемной начальника ПМК.

Олег провел ладонью по вспотевшему лбу и, не дожидаясь последующих вопросов, словно хотел отвести разговор от Головчанского, стал рассказывать о своей первой, неудавшейся женитьбе. Было это около семи лет назад. Сошлись они с Огнянниковой, когда ей только-только исполнилось восемнадцать лет, а Туманов уже успел отслужить на флоте. Почти два года прожили мирно, в ладу. Может, и дольше бы жили, если б Анна не отмочила номер. Однажды, в Первомай, когда Олег, работавший в ту пору электриком в ПМК, находился на дежурстве, она «сильно перепила в тесной компашке и на спор устроила стриптиз до купальничка». А кто-то из ребят в это время Анну сфотографировал. После такого «номера» Туманов не стал жить с Огнянниковой ни одного дня, хотя Анна горько раскаивалась. Через полгода Олег женился на Наде.

— Огнянникова не вмешивается в ваши семейные отношения? — спросил Антон.

— Чего ей вмешиваться? Детей у нас не было, алименты платить не надо. Развелись официально, без оскорблений.

— Как ее отчество?

— Леонидовна.

— Лет сколько?

— Теперь уже двадцать шестой год.

— В райпо товароведом работает?

— Ну…

Бирюков посмотрел в печальные глаза Туманова и внезапно спросил:

— Олег, что у тебя на душе? Не скрывай… По глазам вижу, что крепко переживаешь…

Туманов принялся рассматривать аккуратно подстриженные ногти. Через несколько секунд тихо проговорил:

— Меня кто-то провоцирует. На испуг берет, что ли…

— Да? Каким образом?

— Какая-то женщина звонила мне домой и сказала, что якобы Александра Васильевича отравила моя Надя.

— Припомни-ка, Олег, этот разговор…

— Припоминать почти нечего… Вечером зазвонил телефон. Я ответил и слышу: «Олег, тебе известно, что твоя преподобная Надюша отравила Головчанского?» Я растерялся, спросил: «Кто это говорит?» — «Все в райцентре говорят». И трубку сразу положили.

— Голос звонившей не узнал?

— Показалось, будто Софья Георгиевна Головчанская, но, когда одумался, понял, что не она.

— Почему?

— Голос был нетрезвым… А у Софьи Георгиевны, как мне говорил Александр Васильевич, к спиртному аллергия…

— Она не ревновала мужа к твоей жене?

— Не было поводов…

— С женой говорил о звонке?

— Говорил. Ей, оказывается, уже дважды звонила пьяная женщина и даже угрожала, что если Надя сама не расскажет следователям о преступлении, то это и без того станет известно кому следует…

— Может, Огнянникова решила свести с Надей счеты? Как-никак соперницы…

— Нет, голос Анны сразу узнал бы. Да и не способна Анна на такое, она незлопамятная.

«Провокация» заинтересовала Бирюкова самым серьезным образом. Он долго беседовал с Тумановым, стараясь нащупать хотя бы тонюсенькую ниточку к разгадке провокационного звонка, но Туманов больше того, что уже сказал, ничего добавить не смог.

— Давай, Олег, договоримся: если еще какие-то провокации будут, немедленно сообщи мне. И пусть Надя, пожалуйста, ко мне зайдет. Договорились?..

Бирюков протянул на прощанье руку. Туманов вяло ответил на рукопожатие, наклонил голову и вышел из кабинета. Вскоре к Бирюкову заглянул Голубев:

— Игнатьич, Тося Стрункина здесь. Приглашать?

— Пригласи.

Голубев широко распахнул дверь. Антон мельком посмотрел на вошедшую Стрункину и не заметил на ее лице ни растерянности, ни испуга, ни настороженности, с которыми — в зависимости от характеров — обычно приходят вызванные повесткой свидетели. Бодренько сказав «здрасьте», Тося села на предложенный Бирюковым стул и как ни в чем не бывало кокетливо улыбнулась:

— Успокоился мой муженек, так что ни в какую прокуратуру подавать заявления не будет.

— Я пригласил вас по другому делу, — сказал Антон.

Тося удивленно моргнула:

— Что такое?

— Нас интересует причина смерти Головчанского…

— А я разве знаю, от чего Александр Васильевич умер? Очень крепкий, жизнерадостный мужчина был и вдруг… Наверное, инфаркт, да?..

— Его отравили.

Стрункина резко, словно ее толкнули в спину, подалась вперед:

— Ой, ужас! Кто?..

— Давайте вместе подумаем. Действительно, кто мог это сделать?

— Провалиться сквозь землю, не знаю! — Тося нервно сцепила тонкие пальчики. — Александр Васильевич настолько прекрасный человек был, что прямо прелесть! На подчиненных никогда голоса не повышал, всегда с улыбочкой. Если что не так, спокойно разберется, объяснит по-умному и шутливо погрозит: смотри, мол, больше такого, лапушка, не делай. Это у Александра Васильевича любимое словечко было — «лапушка». Короче, от него все сельстроевские женщины без ума были.

— А он от женщин?..

— Ну, как вам это… — Тося смущенно опустила глаза. — С женщинами Александр Васильевич был очень внимателен, вежлив, любил пошутить, новый анекдот рассказать. Ой, сколько он анекдотов знал — нарочно не придумаешь!.. Но не приставал к женщинам, как некоторые наглые мужчины.

— Как, например, Алексанян? — быстро спросил Антон.

Стрункина вроде бы вздрогнула:

— А при чем тут Алексанян?

Бирюков улыбнулся:

— Для примера. Чего вы испугались?

Лицо Тоси зарозовело:

— Ну… Хачик, конечно, нахальный тип, но мы ведь разговариваем о Головчанском. Я понимаю, почему меня в угрозыск вызвали. Мой Иван Тимофеевич от ревности взбесился и всей улице сплетню разнес насчет Александра Васильевича. Не верьте Ивану… Конечно, я немного виновата. В железнодорожный праздник Иван часы в подарок на работе получил, ну а я как раз в День строителя на собственную премию купила сапоги и тоже решила прихвастнуть, мол, лично начальник ПМК подарил за хорошую работу…

— Сколько заплатили Алексаняну за сапоги?

Тося растерянно посмотрела на молчаливо сидящего Голубева и опять повернулась к Бирюкову:

— Ой, вы все знаете, да?.. Ни копейки лишней Хачик с меня не взял. Копеечка в копеечку, как на штампике, заплатила. Ну а Иван Тимофеевич по ревности из мухи слона раздул.

— Последний ваш семейный конфликт произошел не из-за сапог, — сказал Бирюков. — Кто у вас в доме был в ту ночь?

Стрункина еще раз кинула испуганный взгляд на Голубева:

— Я товарищу рассказывала. Истинная правда, никого не было. Днем заходил какой-то любитель выпить. Сказал, друг Ивана Тимофеевича, но…

— Но это истинная неправда, — перебил Антон. — Хотите, скажу, кто от вас ушел через окно? Сказать?..

— Ой, не надо! Лучше я сама… — Тося принялась разглаживать на коленях платье. — Знаете, в общем, это… Хачик Алексанян приходил. Уже потемну непрошенным гостеньком заявился. Бутылку коньяка принес, ну и, понятно, давай, мол, сапожки обмоем, чтоб лучше носились. Я говорю: «Убирайся, нахалюга, немедленно!» А он: «Ха-ха! Не уберусь, пока бутылку не разопьем. Темно на улице, дорогу не найду, понимаешь, да?» — «Убирайся! — кричу. — Стрункин утром с работы вернется — тебе фонарей насветит, а мне голову ни за что свернет». Хачик — ноль внимания. Зубы скалит. Тогда я выскочила на веранду и комнатную дверь защелкой — хлоп! Он вроде надавил плечом — не тут-то было. Защелка у нас крепкая. Остался, наглец, в доме. Коньяк весь высосал и табачищем надымил, как паровоз. А я, истинная правда, всю ноченьку, как на иголках, на веранде просидела. Когда Иван утром забарабанил кулачищем по двери, Хачик без подсказки сообразил, что улепетывать через окно надо. — Тося умоляюще посмотрела на Бирюкова. — Не рассказывайте об этом Ивану. Он житья мне не даст, если про Хачика узнает. Это ж не уголовное дело, а семейное. Так ведь?..

— В семейные дела мы не вмешиваемся, — успокоил Антон и повернулся к Голубеву: — Слава, быстренько разыщи Алексаняна, уточни у него эти показания.

— Ой, да чего уточнять! — воскликнула Стрункина. — Если Хачик станет отпираться, бесстыжие глаза его выцарапаю!

Когда Голубев вышел из кабинета, Бирюков снова спросил Стрункину:

— На Головчанского в тот вечер Алексанян не жаловался?

— А чего шабашнику жаловаться, — быстро проговорила Тося. — Александр Васильевич хорошо к нему относился. Бывало, если по нормированию с наемной бригадой какая заминка получится, Головчанский тут как тут: «Не обижай, лапушка, Алексаняна. Хачик наша беда и выручка».

— Почему «беда»?

— Ну это у Александра Васильевича такая поговорка была.

— Вы, нормировщица, знали о том, что наемной бригаде платят по завышенным расценкам?

— Об этом все в ПМК знают, и нормировщики тут ни при чем. Нам как начальство прикажет, так и пронормируем. А вообще, надо сказать, шабашники строят хорошо. У них днем с огнем на объектах брака не отыщешь, потому что за переделки им ни копеечки не оплачивают. Вот и стараются, чтобы сразу все сделать добросовестно да премию за досрочный ввод объекта отхватить.

Постепенно Антон Бирюков перевел беседу к взаимоотношениям Головчанского с подчиненными. Стрункина оказалась из тех женщин, которые «знают» буквально все и обо всем имеют собственное мнение. На вопросы Тося отвечала быстро, почти не задумываясь. Судя по ее бойким ответам, в коллективе ПМК не было ни единого человека, кто хоть раз бы сказал о Головчанском плохое слово. Так же хорошо она охарактеризовала и Олега Туманова, много лет бессменно возившего Александра Васильевича на персональной машине.

— Вот в семейной жизни Олегу капитально не везет, — чуть передохнув, добавила Тося.

— Почему? — спросил Антон.

— Первый раз женился на Аннушке Огнянниковой. Она, конечно, очень красивая, но такая непостоянная, ну прямо ветер в голове. Потом Надю-медичку взял. Эта женщина хорошая, но опять же — пятый год ребенка дождаться не могут. Теперь, правда, вроде намечается. Уж хоть бы повезло мужику, страсть сына Олег хочет.

— А как Огнянникова на это смотрит?

— А что ей смотреть? Огнянникова давным-давно про Олега забыла. За ней ухажеры табуном ходят.

— Не обиделась она, что пришлось уйти с должности секретаря-машинистки?

— Ой, да какая Аннушка машинистка! Кое-как двумя пальчиками клопов давила. Она ж продавщица по специальности. Помню, в хозяйственном магазине работала. Накрашенная, как артистка, сидит нога на ногу, только сигареты не хватает. Мне ведро оцинкованное надо было купить. Спрашиваю: «Сколько это ведерко стоит?» Аннушка в ответ, не поверите, скривила губки: «А фиг его знает…»

— Как же теперь товароведом работает?

— За красивую внешность какой-нибудь райповский начальник пригрел. Красивым женщинам намного легче устроиться в жизни, чем таким, как я.

Бирюков улыбнулся:

— Что уж вы так прибедняетесь?

Тося кокетливо повела глазами:

— Конечно, и на меня некоторые мужчины засматриваются. Только я ведь не Огнянникова, которая первому, кто пальцем поманит, готова на шею броситься.

— Головчанский на вас не засматривался?

— Ой, не надо! Александр Васильевич, во-первых, был порядочным человеком, а во-вторых, даже если бы он что-то и поимел в уме насчет меня — ни за какие прелести не согласилась бы! В райцентре такие делишки незамеченными не остаются. Тут каждый друг у друга на виду. Не приведи господи, дошли бы разговорчики до Софьи Георгиевны. Знаете, какая она ревнивица? Ужас! Месяц назад мы с Александром Васильевичем в совхоз «Победитель» ездили, на строящийся комплекс. Олег Туманов то ли на рыбалку, то ли еще куда-то отпросился, ну и Александр Васильевич сам был за рулем, то есть вдвоем мы с ним туда и обратно съездили. На следующий день кто-то нашушукал Софье Георгиевне. Она позвонила мне на работу и так отчехвостила, будто я и вправду что-то нехорошее сделала. Иванушке моему вдобавок доложила об этой поездке, поэтому он и взъярился, как бодливый бык.

— Кто из знакомых видел вас вдвоем с Головчанским в машине?

— Мы ни от кого не прятались. Не на любовное ж свидание ездили, а по работе. Я и с мастерами, и с прорабами, и с главным инженером часто на объекты езжу — работа такая. И ни у кого из них жены не поднимают тарарам. А тут… С самим начальником ПМК рядом в машине десять километров проехала…

Зазвонил телефон. Подполковник Гладышев попросил Бирюкова срочно зайти к нему. Антон быстро закончил разговор со Стрункиной и предупредил Тосю, что, возможно, ее еще пригласят в уголовный розыск или в прокуратуру. Тося обиженно усмехнулась:

— Хоть сто раз приглашайте, я одно и то же говорить буду. Никаких секретных дел с Головчанским у меня не было.

10. Намечается посредник

В кабинете начальника райотдела, кроме Гладышева, сидели следователь Лимакин и судмедэксперт Борис Медников.

— Какие новости? — сразу спросил Гладышев Бирюкова.

Антон неторопливо пересказал содержание своей беседы с Олегом Тумановым, затем — с Тосей Стрункиной. Подполковник насупил седые брови:

— Послушай теперь следователя. Петр сегодня громаднейшую работу проделал…

Лимакин машинально поправил лежащий на коленях портфель и стал рассказывать. По плану в этот день он наметил побывать в районных учреждениях, где имеют дело с гранозаном, чтобы выяснить, кто и в каком количестве брал там в последнее время этот сельскохозяйственный яд. Созвонившись с управлением сельского хозяйства, узнал, что в чистом виде гранозан имеется только на складе Райсельхозхимии. На районном элеваторе хранится около двадцати тонн семенной кукурузы, обработанной гранозаном, а в лаборатории контрольно-семенной станции есть небольшие пробные партии протравленных семян для определения их всхожести. И все.

Разумеется, первым делом Лимакин направился в Райсельхозхимию. При проверке там оказалось в наличии полторы тонны гранозана. Упакован он был в стандартные металлические банки с плотными крышками и хранился в закрытом на замок складе с соблюдением всех мер предосторожности. Лимакин попросил кладовщика — пожилого степенного мужчину на протезе — открыть одну из банок и увидел серовато-белый порошок, от которого исходил неприятный резкий запах. Закрывая банку, кладовщик объяснил, что в зависимости от наполнителя гранозан, кроме серовато-белого, бывает розового или желтоватого цвета. Затем показал Лимакину приходно-расходные журналы, откуда явствовало, что последний раз гранозан отпускался со склада в июле механизированному отряду Сельхозхимии для обработки семян озимой ржи по договору, заключенному с колхозом «Гранит», а наиболее массовый расход этого ядохимиката наблюдался в марте — апреле, когда обрабатывались семена зерновых перед весенним севом. Частным лицам, по уверению кладовщика, гранозан вообще ни разу не отпускался, поскольку это категорически запрещено.

Еще скупее сведения почерпнул Лимакин на элеваторе. Затаренные в мешки зерна семенной кукурузы здесь хранились, как говорится, под семью замками с соблюдением санитарных требований, и, по словам директора элеватора, «наскрести с них гранозана, чтобы кого-то отравить, просто-таки невозможно».

В контрольно-семенной станции Лимакину показали сшитые из полотна небольшие кулечки, в каждом из которых находилось не более килограмма протравленного зерна. Кулечки были плотно зашиты. На прикрепленных к ним бирках указывались названия хозяйств, откуда семена поступили на проверку. Разговорившись с заведующей станцией о Головчанской, Лимакин узнал довольно любопытное.

— Представляешь, Игнатьевич, — обращаясь к Бирюкову, сказал следователь, — вчера утром Софья Георгиевна приходила на работу оформлять отпуск и во всеуслышание заявила, что Александра Васильевича отравила Надя Туманова.

— Откуда у нее такие сведения? — спросил Бирюков.

— Не говорит.

— Ты встречался с ней?

— Конечно.

— Ну и что?..

— Знаешь, Софья Георгиевна какая-то оглушенная. За неполный час, как я приметил, три таблетки реланиума проглотила. — Лимакин бросил взгляд на судмедэксперта. — Мне кажется, Головчанская страх этими таблетками глушит…

Бирюков повернулся к Медникову:

— Она не отравится от такого «глушения»?

— Прежде чем отравиться, уснет, — ответил судмедэксперт. — А сон, как известно, лучшее из лекарств.

— Да ей и не дадут отравиться, — снова заговорил Лимакин. — Там полный дом родственников, следят за каждым шагом. Честно говоря, пожалел, что зашел туда. Надо бы, как положено, в прокуратуру пригласить, а я поспешил, поскольку на работе Софьи Георгиевны не было.

— Что она говорит о Наде Тумановой? — снова спросил Антон.

— Сумбурную околесицу несет. То вроде сон кошмарный вспоминает, то какой-то роковой телефонный звонок, который якобы «открыл ей глаза». Любопытно, на работе обвинила Надю Туманову, а в разговоре со мною несколько раз повторила, что Тося Стрункина — любовница Головчанского. Потом себя стала обвинять. Дескать, сама разрешила мужу завести любовницу. Словом, мне показалось, что Софья Георгиевна или невменяема после душевного потрясения, или симулирует невменяемость.

— Назначь психиатрическую экспертизу.

— Говорил с прокурором. Семен Трофимович советует денек-два подождать. Может, это у нее под впечатлением похорон.

— Как бы она за эти дни дровишек не наломала.

— Родственникам наказал, чтобы не оставляли без присмотра.

В разговор вмешался Борис Медников:

— С Надей Тумановой дело плохо, товарищи сыщики.

Бирюков удивленно обернулся к судмедэксперту:

— Что с ней?

— Обращалась в гинекологическое отделение, чтобы прервать беременность. С чего бы это?..

— Серьезно?

— Вполне. На дежурство последнее время приходит сама не своя, какая-то отрешенная. Вчера, кстати сказать, в ординаторской цветок полила вместо воды спиртом. Колбочка на подоконнике рядом с графином для питья стояла. Можете себе представить такое? У меня аж сердце кольнуло.

Лимакин чуть улыбнулся:

— Спирту пожалел?

— Спирт — куда ни шло, человека жалко, — хмуро пробурчал Медников. — Пробовал потолковать с Надей откровенно — расплакалась и убежала.

— Не телефонная ли провокация на Тумановых так сильно подействовала?.. — высказал предположение Бирюков. — Когда порядочные люди сталкиваются с подлостью, они переживают очень болезненно.

Судмедэксперт вздохнул:

— Может быть, но… Зачем Тумановой прерывать беременность, если она хотела ребенка?

Подполковник Гладышев указательным пальцем резко потер насупленные брови. Будто сам себе задал вопрос:

— Кто же этот таинственный провокатор?..

— Головчанская, — быстро сказал следователь.

— Тебе-то она что-нибудь определенное сказала о Тумановой?

— Нет.

— Но ведь с бухты-барахты выплыло столь серьезное обвинение… У кого какие соображения на этот счет?

Все промолчали.

— Нечего сказать? Что ж, придется подбросить вам дополнительные факты для размышлений… — Подполковник вынул из стола небольшой пакет с красной наклейкой «Авиа» и передал его Бирюкову. — Вот прислали из Николаевки подлинник телеграммы номер 245, которую умудрился, не выезжая из Сибири, отправить своей жене Александр Васильевич Головчанский.

Бирюков вытащил из пакета протокол выемки документов и два бланка телеграмм Министерства связи. Один из бланков, белого цвета, был совершенно чистым, другой — синий, заполнен размашистым мужским почерком с росписью Головчанского.

Подполковник быстро подал Антону еще один синий бланк, но незаполненный:

— Вот это из нашего узла связи — сравни…

Оба синих бланка — и заполненный, и чистый — были отпечатаны в Нижнем Тагиле типографией Свердуприздата. По выходным типографским данным они в точности соответствовали друг другу. На белом бланке, взятом, как сообщалось в сопроводительном письме, для сравнения из Николаевского отделения связи, были оттиснуты выходные данные Медынской типографии.

Подождав, пока Бирюков и Лимакин поочередно ознакомились с документами, Гладышев спросил:

— Как вам этот фокус нравится?

— Не оригинальный, — ответил Бирюков. — Головчанский заранее планировал появиться в пансионате позднее срока, указанного в путевке, и, чтобы не вызвать у жены подозрений, через посредника опередил события.

— Кто этот посредник?

— Вероятно, кто-то с юга… Если рассуждать логически, то Александр Васильевич отправил написанную телеграмму в Николаевку почтой, обговорив с посредником в письме или по телефону число и время, когда ее следует передать на телеграф.

— Допустим. Однако письмо с телеграммой он должен был отправить не позже как за неделю, а отъезд из райцентра у него сорвался в самый последний момент, когда Хачик не принес на вокзал деньги. Возникает вопрос: что замышлял Головчанский? И почему у него в кармане оказался авиабилет, по которому он должен был прилететь в Симферополь и приехать из аэропорта в Николаевку именно в тот день и в то время, когда подана оттуда телеграмма?..

— Вот это пока загадка, Николай Сергеевич…

Дверь кабинета распахнулась. Появившийся на пороге Голубев громко проговорил:

— Прошу разрешения, товарищ подполковник!

— Не шуми, — ответил Гладышев. — Входи, докладывай.

Голубев тихонько прикрыл за собой дверь, сел рядом с Лимакиным и посмотрел на Антона Бирюкова:

— Алексанян полностью подтвердил показания Стрункиной. До него, кажется, дошло, в какую заваруху влип. Поэтому уже не запирается. Дело было так. В пятницу, после конфликта с Головчанским, Хачик от расстройства решил гульнуть. Купил в районном ресторане бутылку «Плиски» и отправился к Анне Огнянниковой, с которой третий месяц дружит…

— Огнянникова — товаровед райпо? — уточнил Антон.

— Так точно. Анна Леонидовна. Ее дома не оказалось. Тогда Хачик вспомнил Тосю Стрункину. Та, покупая у него сапоги, «строила глазки». И потопал к ней. Дальше все, как Тося рассказывала…

— О Головчанском Хачик нового не сказал?

— Нажимает на то, что Александр Васильевич самым бессовестным образом вымогал деньги. Ну это понятно: старается групповое хищение по предварительному сговору перевернуть на вымогательство взятки, чтобы из воды сухим выйти. А вот насчет Крыма интересная новость есть. В Николаевке живет отец Хачика, Геворк Тигранович Алексанян. Работает завхозом в пансионате «Солнечный». В августе прошлого года Головчанский целый месяц у него дома отдыхал, а нынче в пансионат собирался.

Бирюков повернулся к подполковнику:

— Вот он, посредник!

Гладышев сразу повеселел:

— Да, вроде намечается… Надо немедленно послать телеграмму в Николаевский отдел милиции, чтобы побеседовали с Геворком Тиграновичем.

На столе подполковника проурчал телефон. Гладышев ответил и протянул трубку Медникову:

— Тебя, Борис, спрашивают. Из больницы.

Медников разговаривал не дольше минуты. По его отрывочным фразам Бирюков догадался: произошло что-то серьезное. Закончив разговор, судмедэксперт хмуро сообщил:

— «Скорая помощь» доставила в больницу Максима Марковича Пятенкова с острым отравлением.

— Старика, которому Головчанский оставил ключ от своей дачи? — удивился следователь Лимакин.

— Его… Подняли без сознания у ларька, где стеклопосуду принимают.

11. Опять гранозан

Пятенков лежал в одноместной палате. Укрытый до подбородка белой простыней, он походил на худенького подростка, и только морщинистое, небритое лицо выдавало возраст. Глаза старика были закрыты, а дыхание настолько слабое, что Антону Бирюкову, когда он вместе с судмедэкспертом и следователем зашел в палату, показалось, будто Максим Маркович мертв.

Медников приподнял простыню и обхватил пальцами запястье старика, чтобы нащупать пульс. Старик открыл глаза и заплакал.

— Что с вами?.. — спросил Медников.

— Кажись, отравился, будь оно неладно…

— Чем?

— Коньячку малость глотнул из найденной бутылки.

— Где ее нашли?

— Недалеко от дачного кооператива, у дороги в кустах…

Медников позвал в палату дежурную медсестру. Стал о чем-то с ней шептаться. Медсестра утвердительно кивнула и вышла из палаты. Вернулась она с наполненным шприцем. Сделав Пятенкову укол, сразу ушла. Несколько минут Максим Маркович лежал с закрытыми глазами. Дыхание его стало глубже, небритое лицо порозовело. Он открыл повеселевшие глаза и даже чуть улыбнулся сухими, потрескавшимися губами.

…Прошлую ночь старик ночевал на даче у сына. Днем подрыбачил в Ине пескаришек. Нажарил их полную сковородку, плотно пообедал и пошел по кооперативу искать брошенные дачниками пустые бутылки. День выдался «неурожайный» — за полтора часа Пятенков нашел всего полдесятка «пушинок». От скуки понес и этот сбор в ларек.

Выйдя из кооператива на проселочную дорогу к райцентру, Максим Маркович свернул в реденький березник — авось запоздалый грибок подвернется — и под кустом увидел иностранную коньячную бутылку с завинчивающейся пробкой. Такие бутылки в ларьке не принимают, но старик поднял ее — сгодится для домашнего обихода. В бутылке на донышке, почти на целый палец, была коричневая жидкость. Подумав, что какой-то богатый отдыхающий не допил коньяк, Максим Маркович отвинтил пробку и двумя глотками, не дыша, приговорил остаток. После этого положил бутылку в рюкзак и зашагал к райцентру.

Стало как будто хорошо — коньячок теплом покатился по жилам, а потом во рту похолодало, вроде бы железа наелся. До ларька дошел без приключений, но пока ждал приемщицу, ушедшую за деньгами, ноги стали подкашиваться, в животе огнем зажгло. Максим Маркович зашел за угол ларька и, не будь дураком, сунул в рот два пальца. Когда стошнило, наступило облегчение, но ненадолго.

— Нутром почуял, дело керосиновое… — Пятенков умолк, отдышался и заговорил снова: — Думаю, надо быстрей скрестись до больницы, пока окончательно дуба не дал. Чуток прошелся — совсем ноги отказали, в кювет повело — завалился. Маленочек в пионерском галстуке подсунулся, лопочет: «Помочь вам, дедушка, подняться?» — «Беги, — говорю, — внучек, к докторам. Скажи, что железнодорожный пенсионер Максим Маркович Пятенков загибается, неизвестную отраву по нечаянности заглотнул». Только, значит, малой помчался — у меня мозги отключились…

— Где та бутылка, из которой пили? — спросил Бирюков.

— Да в рюкзаке должна быть, а где рюкзак — не знаю. Когда медицинская помощь подкатила, я уже в беспамятстве находился.

— Симптомы типичны для отравления гранозаном, — шепнул Бирюкову Медников.

— Где его рюкзак может оказаться? — спросил Антон.

— Сейчас узнаю.

Медников вышел из палаты. Вскоре он вернулся со стареньким рюкзаком. Распутав узел завязки, Бирюков заглянул в мешок. Среди прочих стандартных бутылок выделялась темная бутылка из-под «Плиски» с жирным фиолетовым прямоугольником ресторанного штампа на этикетке. Бирюков осторожно взял бутылку за горлышко и показал ее Пятенкову:

— Эта?..

— Эта, будь она проклята.

Антон отвернул пробку и почувствовал острый неприятный запах. Медников, принюхавшись, сказал:

— Гранозан.

Бирюков сразу завернул пробку, обратился к Пятенкову:

— Как же, Максим Маркович, вы так неосторожно выпили?

Старик всхлипнул:

— Да вот считай из-за своей наблюдательности опростоволосился… Аккурат из такой бутылешки меня угощал в пятницу Сан Силич Головчанский у себя на даче. Приятный коньячок-то был, приглянулся мне. Потому на дармовщинку и позарился…

— Место, где нашли бутылку, помните?

— Помню, я человек наблюдательный… Значит, как от дачи Тумановых на дорогу к райцентру выйдешь, метров через сто, может, поболее… шиповник растет. За тем шиповником и валялась эта поганка… Там еще фарфоровая чашка разбитая валяется…

Через полчаса на проселочной дороге недалеко от кооператива «Иня» остановилась желтая машина милиции. Из нее вышли двое понятых, Антон Бирюков, следователь Лимакин и эксперт-криминалист Семенов. День уже клонился к концу. Над дачными домиками и тихой рекой, подковой огибающей кооперативный участок, синело безоблачное небо. От березок тянулись по траве длинные вечерние тени. Легкий ветерок печально лопотал в начинающих увядать листьях.

Шиповник оказалось найти не так уж сложно. От дачи Туманова до него было около двухсот метров, а от дороги — не больше пяти шагов. Под кустом Антон увидел осколки фарфоровой чайной чашки. Эксперт-криминалист щелкнул фотоаппаратом и стал собирать кусочки фарфора в полиэтиленовый пакет. Пока он выискивал мельчайшие осколочки, Бирюков с Лимакиным внимательно осмотрели куст со всех сторон. В траве белел смятый в комочек небольшой листок подмокшей бумаги. Антон поднял его и осторожно развернул. Это оказался заверенный печатью рецепт на получение в аптеке таблеток реланиума, выписанный на имя Головчанской С. Г. Подошедший к Бирюкову следователь удивленно стал рассматривать находку. Антон подсказал:

— Обратите внимание — выписан в пятницу, то есть в последний день жизни Головчанского.

— Что из этого?

— Софья Георгиевна еще до смерти мужа пользовалась успокаивающими таблетками. Значит, уже тогда у нее шалили нервы.

Следователь задумался:

— Почему рецепт вместо аптеки попал сюда? Не попытка ли навести на ложный след?..

— Все может быть… — Бирюков помолчал. — У меня складывается мнение, будто Пятенков глотнул остатки из той бутылки, из которой отравился Головчанский. Помнишь, ресторанный штамп на этикетке? Если верить Туманову, Александр Васильевич именно в ресторане покупал коньяк…

— Алексанян тоже покупал «Плиску» в ресторане. Нет ли здесь фокуса с подменой бутылок?

— Хачик у Стрункиной выпил купленную бутылку, а вот кто эту сюда бросил — вопрос. Ответим на него — найдем преступника.

— Ты, смотрю, полностью отрицаешь версию Голубева, что Головчанский отравился сам?

— Отрицаю. Кто-то был с Александром Васильевичем на даче Туманова. И этот «кто-то», заметая следы, унес отравленную бутылку с места преступления.

— Разве он дальше унести не мог?

— Думать над этим надо…

— Но рецепт зачем с бутылкой выбрасывать? Неосторожность или умысел? Может, его специально подбросили?

Бирюков показал пальцем на рецептный листок:

— Видишь, подмочен… Ливень был до субботнего утра. После ни дождинки не упало.

— А если Головчанский, допустим, разругался с женой и в пятницу, когда шел с вокзала в кооператив, по злости скомкал рецепт и выбросил?

— Александр Васильевич уезжал в отпуск. Зачем ему было увозить рецепт жены, по которому не получено лекарство? Потом… именно сюда бросили бутылку… Словом, Петя, спираль закручивается…

Следователь досадливо поморщился:

— Будем, Игнатьевич, ее раскручивать. Больше, по-моему, здесь искать нечего. Надо писать протокол с понятыми.

12. Час от часу не легче

Новый день принес новые заботы.

Невропатолог, выписавший Софье Георгиевне рецепт на реланиум, более трех лет лечил Головчанскую и относил ее к той категории пациентов, которые не столько болеют на самом деле, сколько внушают себе всевозможные болячки и при малейшем изменении настроения сломя голову бегут к врачу. Он вспомнил, что Головчанская была у него на приеме в прошлую пятницу, очень хвалила реланиум и попросила выписать ей хотя бы одну упаковку. В понедельник утром она снова пришла и сказала, будто бы потеряла рецепт. Врач позвонил в аптеку. Головчанская действительно не получала там лекарство. Пришлось выписать рецепт заново. При этом врач заметил, что Софья Георгиевна находилась в депрессии, однако о смерти мужа ни словом не обмолвилась, а вот в предыдущие посещения она могла жаловаться по целому часу из-за каждого пустяка.

Когда Антон Бирюков после разговора с невропатологом вернулся в отдел, подполковник Гладышев только-только начал экстренное совещание участковых инспекторов, собранных в оперативном порядке. Загадочная смерть Головчанского и пышно организованные похороны вызвали у жителей райцентра бурные пересуды. Поэтому начальник райотдела решил предупредить участковых, чтобы они тактично пресекали не в меру разбухающие сплетни и в то же время прислушивались, не мелькнет ли где в разговорах ниточка, ведущая к раскрытию преступления.

Извинившись за вынужденное опоздание, Бирюков сел на свое привычное место у стола подполковника. По мере того как инспекторы докладывали обстановку на участках, Антон убеждался в том, что наиболее широко распространился по райцентру слух, будто начальника ПМК Сельстрой отравили Тумановы. В одних разговорах «это сделал Олег из-за ревности», в других — «жена Олега, непонятно из-за чего». Такая обывательская «версия» логически объяснялась: труп Головчанского был обнаружен на даче Тумановых, отсюда и все шишки посыпались на них. Но Бирюкова очень беспокоил вопрос: не распространяет ли подобный слушок кто-то умышленно? Антон дотошно пытался выяснить у инспекторов, из какого источника вытекают суды-пересуды о Тумановых, но участковые только пожимали плечами. Все, с кем доводилось им беседовать, ссылались на то, что якобы слышали об этом или в магазинных очередях, или в райцентровских клубах перед началом киносеансов.

Гладышев еще раз уточнил инспекторам задачу и закончил совещание. Когда участковые вышли, он невесело сообщил Бирюкову:

— Из управления звонили. Упрекают, что медленно ведем расследование.

— Пусть приедут, подскажут, каким образом ускорить, — с обидой ответил Антон. — С чего это вдруг управление стало упрекать нас в медлительности?

— Софья Георгиевна пожаловалась начальнику Облсельстроя, будто милиция и прокуратура бездельничают. Тот начальник обратился к нашему начальнику, ну и генерал, понятно, взял дело под свой контроль…

— Настораживает меня эта жалоба Софьи Георгиевны. Не она ли трезвонит во все колокола о Тумановых?

— Или у самой, как говорится, рыльце в пушку, или подзуживает ее кто-то, не пойму, — сказал Гладышев. — Следователь перед совещанием забегал. Химическая экспертиза показала, что коньяк в бутылке, найденной Пятенковым, отравлен гранозаном с наполнителем розового цвета, а на склад Райсельхозхимии, насколько выяснил Лимакин, уже более года поступает только серовато-белый порошок гранозана.

— Час от часу не легче, — усмехнулся Антон.

— Да… Поехал Петр сейчас в эту «Химию» выяснять, где розовый гранозан можно обнаружить. Голубев тебе помогает?..

— Поручил ему опросить подростков из кооператива. Может, они что-нибудь видели.

— Сам в ближайшее время чем думаешь заняться?

Бирюков посмотрел на часы:

— Надя Туманова скоро должна подойти. Попробую обстоятельно с ней поговорить.

— С экспертом-криминалистом сегодня не виделся?

— Нет еще.

— Пусто у него. На бутылке, из которой чуть было не отравился Пятенков, кроме отпечатков пальцев старика, ничего нет. На осколках фарфоровой чашки — тоже. Вероятно, ливень их прополоскал. Единственное, что криминалист, проведя серию экспериментов, предполагает: чашка разбита не о землю, а обо что-то твердое, вроде как о деревянный пол. Хотя под столом на даче Тумановых и обнаружены крошки фарфора, но вполне может статься, что эта чашечка никакого отношения к бутылке не имеет. Просто выбросил кто-то осколки…

— Поблизости от того места, где мы их подобрали, ничего «вроде деревянного пола» нет. Битую же посуду, чтобы выбросить, как правило, далеко не уносят, — задумчиво сказал Антон. — Любопытно, Николай Сергеевич, почему Головчанский, выпив отравленный коньяк, скончался, а Пятенков остался жив? «Скорая помощь» его спасла, что ли?

— Разговаривал я об этом с Медниковым. Борис объяснил. Пятенков глотнул отравленного коньяка значительно меньше, чем Головчанский, и быстро сообразил сунуть пальцы в рот. Если бы старик не вызвал искусственно рвоту, завтра бы его уже, возможно, хоронили. Ну а к тому же Головчанскому неоткуда было вызвать «Скорую»…

Надя Туманова постучала в дверь кабинета начальника уголовного розыска точно в назначенное время. Перешагнув порог, она так оробела, что Бирюкову пришлось больше четверти часа вести разговор на отвлеченную тему, чтобы установить хотя бы мало-мальский контакт, при котором допрашиваемые не пытаются в каждом вопросе ведущего дознание разгадать скрытый подвох. Туманова шла на контакт неохотно. Отвечала тихим голосом, рассеянно. Симпатичное лицо ее казалось страшно усталым, а пальцы рук безостановочно, словно пересчитывая, скользили вверх-вниз по черным пуговицам на скромном сереньком жакете. Постепенно нервозность Тумановой как будто поутихла, однако, стоило только Антону заикнуться о Головчанском, Надя побледнела и с непонятным для Антона отчаянием выкрикнула:

— Не отравляла я его! Клянусь чем угодно, не отравляла!

— Разве я сказал, что вы отравительница? — спокойно спросил Бирюков. — Давайте выясним: почему Головчанский оказался у вас на даче и с кем он там ночевал?

Туманова растерянно посмотрела на Бирюкова:

— Я не могу сказать… Я не знаю…

— У вас была на даче фарфоровая чайная чашка?

— Кажется, была.

— Почему «кажется»? Была или нет?

— Ну, была.

— Куда она исчезла?

— Не знаю.

— Мы нашли осколки рядом с той бутылкой, из которой отравился Головчанский.

— Не отравляла я его! — опять с отчаянием повторила Туманова и, уткнувшись лицом в ладони, заплакала.

Антон налил в стакан воды, подал Тумановой. Надя судорожно сделала несколько глотков, поставила стакан на стол. Всхлипывая, достала из жакетного кармашка аккуратно сложенный платочек и стала вытирать слезы. Что-то подозрительное почувствовал Бирюков в Надином отчаянии. Вспомнился ее обморок. И сразу возник вопрос: «Не от испуга ли она тогда упала, увидев из окна, как мы с Олегом подъехали к дому?»

— Дело очень серьезное, — заговорил Антон. — Списать его в архив нам никто не позволит. Это значит, что так или иначе тайное станет явным. Поэтому, Надя, не скрывайте ничего и не пытайтесь лгать. Это бесполезно. Мы имеем привычку проверять показания, уточнять, анализировать…

Туманова взглянула на Антона и сразу опустила глаза. Чуть помолчав, еле слышно спросила:

— В чем меня обвиняете?

— Обвинять рано, вначале надо разобраться.

— В чем?

— Например, чего вы так сильно испугались, когда в субботу мы с Олегом подъехали к вашему дому?

— Я, по-моему, тогда уже говорила, что упала с табуретки…

— И от падения случился обморок?

— Да.

— Понятно. Но вот в тот раз вы говорили, что потеряли ключ и оставили дачу открытой. После якобы ключ нашелся. Это действительно так?

— Действительно… Карман у плаща прохудился.

— Почему, отправляясь в пятницу на дачу, вы надели плащ? День был прекрасный, теплый… Дождь только в субботу ночью начался, а вы уже с пятницы плащ надели.

Туманова скомкала в руках платочек, рассеянным взглядом уставилась в окно и неуверенно проговорила:

— Я беременна. Меня и в теплую погоду часто морозит.

— Понятно. Но карман плаща на самом деле прохудился?

— Если ключ за подкладку упал, конечно.

— А если мы сейчас это проверим?..

— Зачем?

— Я ведь вам уже сказал, что мы имеем привычку проверять показания.

— Не надо — я не в плаще была на даче, — еле слышно выдавила из себя Туманова и еще тише добавила: — Я не виновата, честное слово, не виновата…

«Неужели на нее так сильно подействовали провокационные звонки?» — подумал Антон и тут же спросил:

— Кто вас пугает по телефону?

— Головчанская… Софья Георгиевна…

— Что она говорит?

— Что я отравила ее мужа… Мне лучше повеситься… — Туманова опять уткнулась лицом в ладони и затряслась, словно в лихорадке. Бирюков снова предложил Наде стакан с водой, но она оттолкнула его руку. Вода плеснулась на пол. Вроде испугавшись внезапной резкости, Надя вдруг уставилась на Антона отрешенным взглядом и как будто сама себя спросила: — Разве может женщина отравить отца своего ребенка?..

— Что? — машинально вырвалось у Бирюкова.

— Я от Александра Васильевича беременна. — Лицо Тумановой стало пунцовым. Надя до побеления пальцев сжала платочек и, глядя на Антона умоляющими глазами, заторопилась: — Ради всего святого, помогите мне! Умоляю, помогите!..

«Помешалась она, что ли?» — с внезапной тревогой подумал Антон, но вслух проговорил:

— Не отчаивайтесь, Надя… Давайте разберемся спокойно…

— Вы не поверите мне! А потом, боже мой!.. Будет суд… Такое позорище!.. Клянусь, я виновата в одном: хотела иметь не детдомовского, а своего собственного ребенка. Поймите, своего!.. Это необъяснимо… Нет, вам ни за что меня не понять!..

— Надя, успокойтесь, — перебил Бирюков. — Расскажите все по порядку и подробно. Уверяю, что пойму вас.

Туманова закрутила головой:

— Нет, нет!.. Я натворила такое, что вы или просмеете мои оправдания, или немедленно арестуете.

— Арест не шутка. Попробуем без него обойтись. Не паникуйте, рассказывайте только правду.

Туманова вытерла платочком покрасневшие глаза.

— Я всю правду вам расскажу…

Все началось с того, что в последний год Олег настойчиво стал уговаривать Надю усыновить чужого ребенка. Они с Олегом даже съездили в новосибирский Дом малютки, но там, к несчастью, был карантин. О поездке узнал Александр Васильевич Головчанский и однажды, вроде в шутку, посоветовал Наде «обойтись без усыновления», мол, не все мужчины одинаковы. Надя искренне обиделась, однако Головчанский месяц спустя уже без всяких шуток настойчиво стал уговаривать ее «отдохнуть вдвоем на природе хотя бы один вечерок». И тут Наде стукнула в голову шальная мысль: «А что, если?.. Вдруг на самом деле появится ребеночек, да не какой-нибудь там детдомовский от неизвестных, сомнительных родителей, а своя собственная кровиночка. Конечно, Олегу ребенок все равно будет неродным, но ведь Олег-то никогда в жизни об этом не узнает».

Головчанский сам вел машину. Они уехали от райцентра чуть ли не в Кемеровскую область. Остановились над обрывистым берегом Ини, в густой березовой роще…

Через полтора месяца Туманова почувствовала, что забеременела, и с радостью объявила об этом мужу. Тот сильно удивился, перестал с Надей разговаривать и целую неделю ходил злым. Надя испугалась, что Олег пронюхал о Головчанском. Но через неделю все наладилось. Олег попросил у Нади прощения за то, что так долго «трепал нервы». При этом ласково сказал: «Умница ты, Надюша. Вот и усыновлять не надо, свой теперь будет».

— Почему же Олег целую неделю ходил злым? — поинтересовался Бирюков, когда Туманова, вытирая вновь навернувшиеся слезы, умолкла.

— Не знаю, — всхлипнула Надя. — Наверное, вначале не поверил мне и обиделся. Олег вообще-то обидчивый, когда чувствует ложь.

— Последний раз давно виделись с Головчанским?

— Он на моих глазах умер…

Бирюкову стоило больших усилий, чтобы очень спокойно сказать:

— Вот теперь, Надя, если хотите, чтобы я вам помог, не утаивайте ни малейшей мелочи.

— Я и так не утаиваю…

В пятницу, когда Олег уехал на открытие охоты, Туманова пошла на дачу — надо было убрать кое-что из овощей. Сначала занялась помидорами. Потом выдернула из грядки лук, увязала его для хранения на зиму в вязанку. Пока занималась этой работой да переносила овощи в погреб, заметно стемнело.

Предстоящая суббота была свободной от дежурства, и Надя осталась ночевать на даче, чтобы завтра с утра пораньше заняться засолкой помидоров. Поужинав на скорую руку, она уже собралась лечь спать, но тут внезапно заявился Головчанский. Был он какой-то нервный, выставил на стол немного початую бутылку коньяка и предложил обмыть отпуск. Туманова пить отказалась, стала выпроваживать Александра Васильевича. Головчанский вначале отшучивался, но, когда понял, что его выставляют за дверь всерьез, зло спросил: «Хочешь, чтобы Олег узнал, чьего дитятю будет растить?» — «Александр Васильевич, это ж подлость с вашей стороны!» — возмутилась Надя. «А сделать мужа рогоносцем — благородство?.. — Головчанский отвинтил с бутылки пробку, налил полную чашку коньяка, крупными глотками выпил и с пьяной угрозой сказал: — Решай, лапушка, или последняя ночь со мной, или завтра Олег все будет знать…»

«Последняя» ночь для Нади Тумановой была кошмарной. Головчанский жаловался на жену-мегеру, отнявшую у него все радости жизни, ругал хапугу Хачика Алексаняна за то, что тот перед самым отпуском натворил ему неприятностей по работе, а Надя слушала эти излияния, как в дурном сне. В ее мозгу лихорадочно билась одна и та же мысль: «Надо любыми путями уговорить Олега уехать из райцентра! Немедленно уехать куда угодно».

Вывел Надю из дремы Головчанский. Посмотрев на часы со светящимся циферблатом, Александр Васильевич поднялся и, одеваясь, сказал, что ему надо поспеть на вокзал к семичасовой утренней электричке. Надя спросила, который час. Было без пяти минут шесть. Она тоже оделась и стала ждать, когда наконец Головчанский уйдет. Но Александр Васильевич уходить не торопился. Он вдруг вспомнил, что позабыл вчера выкупить жене лекарство. Достал из кармана висящего на стуле пиджака рецепт и попросил Надю передать его Софье Георгиевне. «Вы с ума сошли, — прошептала Надя. — Мне стыдно вашей жене в глаза смотреть». — «А ты не смотри, лапушка. К тому же, стыд не дым, глаза не ест». Головчанский положил рецепт на кухонный столик, потер ладонями опухшее лицо. Посмотрев на недопитую бутылку, усмехнулся: «Или я вчера был невменяем, или домовой пробку отвинтил». Надя не придала этим словам значения, хотя точно помнила, что Головчанский вчера завинчивал пробку.

За окном шел дождь. «Как в такую погоду сухим к вокзалу добраться?» — будто сам себя спросил Головчанский. Потом налил чуть не полную чашку коньяка, завинтил бутылку пробкой, залпом выпил и, облокотившись на стол, задумался.

«Уходи, подлец, скорее уходи!» — мысленно умоляла Туманова. Однако Головчанский все сидел и сидел. Минут через десять его вроде бы стало подташнивать, но он, судя по лицу, мучительным усилием сдержал рвоту. Резко поднявшись, качнулся. Недолго постоял. Пошел было из кухни в комнату за пиджаком и вдруг повалился на стену. Прижавшись к стене плечом, уставился на Надю мутными расширенными глазами. Тяжело дыша, проговорил заплетающимся языком: «Лапушка… ты чего в бутылку… подсыпала?..» Это были последние слова Головчанского. Будто парализованный, он вроде бы хотел добраться до кровати, но едва только отшатнулся от стены — ничком рухнул на пол…

Дальнейшее Надя Туманова помнила смутно… Она долго искала ключ от двери, а тот, как обычно, оказался на гвоздике, вбитом в дверной косяк. Первое желание — вызвать «Скорую»! — сменилось мыслью: «А чем объяснить, что Головчанский оказался на даче?!» Она сунула бутылку в хозяйственную сумку. Скомкала и бросила туда рецепт. Схватила чашку, но та выскользнула из рук, упала и разбилась. Надя собрала осколки фарфора в сумку и, не закрыв дверь на замок, бросилась к райцентру.

Дождь лил как из ведра. В кооперативе не было видно ни души. Выбежав на проселочную дорогу, Туманова заметила густой куст шиповника и вытряхнула за ним содержимое сумки…

— Больше ничего не знаю, — тихо закончила Надя. — Когда в субботу вы с Олегом вышли из машины, у меня сердце чуть не остановилось. Решила — конец, арестовывать приехали…

«Вот уж действительно час от часу не легче», — подумал Антон. Надя казалась искренней до предела, но не верилось, что Головчанский, наливая коньяк из одной и той же бутылки, провел ночь без малейших признаков отравления, а утром, опохмелившись, скончался чуть ли не моментально. Бирюков поинтересовался мнением Тумановой, однако та ничего определенного сказать не могла. Дверь дачи всю ночь находилась на замке. Окно в кухне вообще не открывается. Словом, складывалась пресловуто-детективная ситуация.

— Сколько у вас ключей от дачи? — спросил Антон.

— У меня… и у Олега… Был еще запасной, но затерялся, — тихо сказала Туманова.

— Может, Олег его кому-то отдал… Скажем, тот же Головчанский попросил…

— Зачем?

— Чтобы переночевать. Кстати, вы с Александром Васильевичем раньше на даче встречались?

Туманова испуганно расширила глаза:

— Нет, я не сумасшедшая. Честное-пречестное слово, всю правду рассказала. Не верите?

— Верю, но не могу понять: кто и как подменил бутылку?

— Никто ее не подменял. Посудите, если бы кто-то входил в кухню, то следы на полу остались бы… Дождь ведь проливной хлестал…

— Следов, значит, не было?

— Нет, я не заметила. И бутылка вроде та же самая, со штампом на наклейке… Точно на том же месте стояла…

— Но пробку-то с нее кто-то свернул. Хорошо помните, что Головчанский вечером закрывал бутылку?

— Помню… Меня арестуют?

— За что?

— Ну… Головчанский… при мне умер.

— Вы ведь говорите, что в его смерти не виноваты.

— А чем я это докажу?

Бирюков, раздумывая, побарабанил пальцами по столу:

— Доказывать придется нам…

13. Стрункин вносит пояснение

Слава Голубев сидел на краешке подоконника и сосредоточенно слушал Бирюкова, рассказывающего о только что состоявшемся разговоре с Надей Тумановой. Когда Антон закончил, Слава хлопнул ладонью по колену:

— И ты поверил в такую байку?

— В нашей работе, Славочка, прежде чем поверить, надо проверить.

— Обязательно проверим! Не Олег ли Туманов на почве ревности свел счеты со своим любимым начальником, а?..

— Еще что-нибудь скажешь?

— Скажу. Надю из числа подозреваемых исключать нельзя. Вот почему… Головчанский был единственным свидетелем ее грехопадения, и она решила его ликвидировать. Только сорвалось у нее что-то. Видимо, рассчитывала, что Александр Васильевич, хлебнув отравы, со всех ног помчится на вокзал и по дороге свихнется, а он раньше богу душу отдал. Ну, как версия, а?

— Жаль, что у нас в отделе нет должности оперативника по версиям, — усмехнулся Антон. — Это было бы твое коронное место — прямо на ходу придумываешь… Ну а у самого-то что нового?

Голубев поскучнел:

— Пока ноль без палочки. Всех пацанов из дачных домиков опросил — спали ночью, ничего не видели. Правда, один сказал, будто вечером в пятницу мальчишки с Заводской улицы жгли костер на берегу Ини, за кооперативом. Вроде хотели остаться на ночную рыбалку. Сейчас побегу на Заводскую, там у меня много друзей из подрастающего поколения.

Голубев соскользнул с подоконника и в дверях чуть не столкнулся с заглянувшим в кабинет высоким плечистым мужчиной.

— Иван Тимофеевич! — будто обрадовался Слава. — Здравствуйте!

— Здорово, — как давнему знакомому, ответил мужчина. — Где тут начальник угрозыска?

Голубев указал на Бирюкова:

— Вот этот молодой человек приятной наружности. Ко мне, Иван Тимофеевич, вопросы есть?

— Мне начальника надо.

— Тогда до свидания.

— Будь здоров. — Мужчина спокойно подошел к стулу, уселся и, кинув взгляд на дверь, за которой исчез Голубев, спросил Бирюкова: — Что за мальчуган?

— Старший оперуполномоченный по делам несовершеннолетних, — ответил Бирюков.

— Сам-то он совершеннолетний?

— Вполне. Два года на погранзаставе отслужил.

— Вон как… — Мужчина поднес ко рту кулак, кашлянул. — Стрункин моя фамилия. Зовут Иваном Тимофеевичем. Пришел внести пояснение. В общем, с Тоськой мы помирились, а поскольку гражданин Головчанский, как ходят слухи, помер, то у меня теперь к жинке претензий не будет.

— По-моему, и раньше у вас не было серьезных поводов, чтобы скандалы с ней учинять, — сказал Бирюков.

— Возможно, и так, — согласился Стрункин. — Тоська женщина озорная, но не блудливая. Головчанский мне покоя не давал. Это, авторитетно скажу, такой гусь, что и порядочную бабенку шутя мог с панталыку сбить.

— Знали его?

— Еще бы! До Олега Туманова я у Головчанского личным шофером был. Насмотрелся на любовные шашни, хотя он тогда еще главным инженером ПМК работал. А уж как начальник стал — пришлось мне по собственному желанию убираться. Бросил шоферить. На железную дорогу устроился, курсы рефрижераторщиков закончил. Теперь передовиком труда являюсь, а в ПМК до конца жизни баранку крутил бы без всякого почета.

— Может, Иван Тимофеевич, вы ошибались в Головчанском…

— Факты могу привести… Вот, значит, у Головчанского водилась такая порочная манера: как на объект поедет со смазливой сотрудницей, сам за руль садится. Мне, шоферу, вроде любезность делает. Отдохни, дескать, Тимофеич, от баранки. Хочешь — домой прогуляйся, хочешь — в гараже послесарничай, подсоби ребятам.

— С кем же из сотрудниц он ездил?

— А, считай, со всеми, какие лицом получше.

— Ну, Иван Тимофеевич, такого быть не может, — недоверчиво сказал Антон. — Если вы решили сделать пояснение, то говорите конкретно, а не общими фразами.

Стрункин кашлянул в кулак:

— Конкретно, машинистку Анну Огнянникову много раз возил. Дескать, на объекте чего-то отпечатать срочно требуется. А чего, спрашивается, без машинки Анна отпечатает?.. Не надо быть папой римским, чтобы понять, что к чему. Тут и козе понятно…

— Огнянникова тогда замужем была?

— За Олегом Тумановым. Олег электриком в ПМК работал, а она с Головчанским напропалую «печатала».

— Из-за чего Туманов и Огнянникова развелись?

— Анна нагишом сфотографировалась.

— Серьезно?

— Конкретный факт! Сам у Головчанского карточку видал. Бумаги как-то он из кармана стал вытаскивать, и карточка выпала. Я поднял — цирк! Анна — почти в одних туфельках на босу ногу, как гимнасточка…

— А жена Головчанского о похождениях мужа знала?

— Нет, Софье Георгиевне об этом известно не было. Она постоянно у меня допытывалась, что к чему, но я пояснений не давал. Невелико удовольствие — разлад в семью вносить. — Стрункин уперся широченными ладонями в колени. — Да, если правду сказать, и не нравилось мне ее поведение. Постоянно хворью маялась, а сама возьмет у врачей больничный и мигом Головчанскому звонит. Пришли, дескать, машину. Сразу мне команда поступает. Я подкатываю к дому, Софья Георгиевна выносит сидор с продуктами и — за райцентр, на берег речки, на весь день. Вечером приезжаю — сидорок пустой. Больная, называется! Меня самого как-то радикулит скрутил, так я не то что на речку — жевать не мог…

— Ну а если бы, скажем, Софья Георгиевна узнала об измене мужа?

— Она б ему кислотой глаза выжгла, — не задумываясь, ответил Стрункин.

— Знаете, от чего Головчанский умер?

— Тоська чего-то тарахтела с перепугу, когда ее из санатория в угрозыск выдернули, но я усомнился. Ради этого и пришел сюда. Чего моя супружница тут намолола?

Бирюков улыбнулся:

— Иван Тимофеевич, мы не имеем права разглашать следственные дела.

— Могу дать подписку о неразглашении.

— Ни к чему это. Ничего страшного ваша жена не сказала. Что вы беспокоитесь?

Стрункин смущенно потер колени:

— Особого беспокойства нет, но жинка моя может любого следователя в заблуждение завести. У нее, как это говорится, в голове — ветер, в ногах — дым. Тем более если Тоська находится под подозрением, то, авторитетно скажу, при такой версии неизбежна юридическая ошибка…

— Почему?

— Любовные шашни у Тоськи с Головчанским не состоялись. Если правду сказать, в августе прошлого года она засуетилась насчет поездки к морю. Я было согласился, но ребята из ПМК вовремя подсказали, что Головчанский в это самое время в Крым улетает. Тут я жинке и заявил: «Поезжай хоть к океану со своим начальником, но, когда вернешься, ноги выдерну, а спички вставлю и скажу на суде, что так и было». Она мой намек поняла и весь отпуск в Новосибирске, у родителей, прокантовалась… — Стрункин, склонив к плечу голову, посмотрел на Бирюкова, будто хотел убедиться, правильно ли его поняли, и продолжил: — Теперь другое пояснение внесу. Не для протокольной заковырки, а для понятия правды… Головчанский не мог рискнуть на запрещенные отношения с моей жинкой, потому как знал, что к подобным шуточкам я отношусь серьезно и под горячую руку вполне могу своему дублеру свернуть шею… Думаешь, почему он с Огнянниковой шуры-муры завел, когда Анна еще замужем за Олегом Тумановым находилась?.. Олег — парень тихий, в пузырь никогда не лезет. Вот Головчанский и распоясался.

— Вы только из-за этого не сработались с ним?

— Не только. У гражданина Головчанского были еще и уголовные замашки. Денег постоянно ему не хватало. Это уже другой конкретный факт.

— Расскажите, Иван Тимофеевич, об этом факте подробнее, — попросил Бирюков.

Стрункин кашлянул и с возмущением заговорил:

— Изобретателем, видишь ли, этот гражданин возомнил себя на посту главного инженера. Сообразит шутейную халтурку и — чик-чирик рацпредложение. На всякие новшества дурные ж деньги отпускаются организациям. А по закону главному инженеру за такие штучки-дрючки вознаграждение получать нельзя, потому как он же, главный, и утверждает новаторство. Тут Головчанский и придумал под моим именем рационализировать. Первый раз всего десятку я получил. Понятно само собой, сразу «изобретателю» отдал. Вдругорядь — полста рубликов, а на третий заход — четыре сотни с лишним!.. Хочешь — верь, хочешь — нет, но у меня штаны затряслись. Я ж постоянно читаю журнал «Человек и закон», а там очень доходчиво разъясняют, какой срок и какого режима можно схлопотать за жульническое посредничество. Отдал гражданину Головчанскому денежки с глазу на глаз и заявление на стол положил. Прошу, дескать, уволить по собственному желанию, пока вместе с вами не вляпался в уголовщину. Он, понятно, струхнул. Стал половину дохода мне предлагать, только я не поддался на приманку.

— На том и расстались?

— На том. Ушел я из ПМК и не жалею.

— Как же такие дела Головчанскому с рук сходили? Ревизоры разве не проверяли его?

— Ревизоров Головчанский умел встречать. Ревизоры, они ж тоже люди: один коньячок уважает, другой — водочку. Вот кого он боялся как огня, так это начальника отдела труда и зарплаты Облсельстроя Глеба Гаврилыча Русакова. Ух, Глеб Гаврилыч — мужик принципиальный! Бывало, как появится в ПМК… Цирк! Все конторские будто угорелые носиться начинали, а Головчанский сразу уши прижимал. Ну и снимал с него Русаков стружку, аж пыль по сторонам летела. Конкретно говорил: «Саша, руководитель ты проворный, но если приписками да очковтирательством не бросишь заниматься, плохо кончишь!» И что?.. Думаешь, Головчанский после таких слов выводы сделал? Нисколько… Вот тебе факт опять же не для протокола. Тоська по секрету мне рассказывала, что нынче он заключил с шабашкиной бригадой договор на строительство дома, где вместо четырнадцати тысяч по расценкам отвалил шабашникам целых тридцать! При таком раскладе, как говорится, гражданин Головчанский самое малое пять тыщонок в собственный карман приспособил.

— Он и раньше такими делами занимался?

— Так я его в основном знаю, когда он главным инженером работал. При той должности лишь на рационализации да разных мелочевках можно было погреться. А договорами с шабашниками начальник ПМК занимается. Вот Головчанский, как начальником стал, так и дорвался до богатой кормушки, где тысячами можно хапать. С одной зарплаты на широкую ногу не шагнешь, а блондинки тоже, как ни поверни, на расходы затрат требуют…

— Почему блондинки?

— Головчанский уважал блондинок.

Бирюков задумался:

— Иван Тимофеевич, а «шабашники» не могли свести с Головчанским счеты?

— Запросто могли! В такие бригады отпетый народ собирается. Там один Хачик Алексанян чего стоит…

После ухода Стрункина Антон неожиданно поймал себя на мысли, что из всех женщин, так или иначе, причастных к Головчанскому, неопрошенной осталась, пожалуй, одна Анна Леонидовна Огнянникова — бывшая жена Олега Туманова. Бирюков придвинул к себе телефон и набрал номер продторга райпо. С разочарованием узнал, что товаровед Огнянникова с прошлой пятницы находится в очередном отпуске и как будто бы уехала отдыхать в Прибалтику. Положив трубку, Антон машинально перелистал телефонный справочник и в разделе квартирных телефонов в самом начале столбца фамилий, начинающихся с буквы О, нашел номер Огнянниковой А. Л., проживающей по улице Садовой. Без всякой надежды на успех Антон все-таки позвонил по этому номеру. Неожиданно приятный женский голос ему ответил:

— Слушаю.

— Анна Леонидовна?

— Да-а…

— Это начальник уголовного розыска Бирюков говорит. Надо срочно с вами встретиться.

Несколько секунд в трубке царило молчание. Потом вроде с усмешечкой послышалось:

— В милицию идти или сами ко мне придете?

— Лучше сам.

— Приходите…

14. За чашкой чая

Огнянникова открыла дверь сразу, как только Бирюков надавил на кнопку звонка. Казалось, она с нетерпением ждала его прихода и встретила такой приветливой улыбкой, что Антон невольно улыбнулся в ответ:

— Здравствуйте, Анна Леонидовна.

Тонкие брови Огнянниковой приподнялись, на левой щеке появилась симпатичная ямочка:

— Называйте просто Аней. Мне ведь всего около двадцати пяти. Зачем прежде времени стариться?

— Ну, здравствуйте, Аня, — весело сказал Бирюков. — Чтобы быть на равных, можете называть просто Антоном, поскольку мне всего около тридцати. Кстати, извините за беспокойство.

— Пустяки. Мужчины — не частые гости у меня, поэтому даже приятно. Проходите, пожалуйста, без церемоний.

Бирюков прошел в небольшую комнату с цветным телевизором и распластанной на полу мохнатой медвежьей шкурой. Остальное убранство комнаты составляли: полированный стол, возле него четыре мягких стула, уставленный посудой сервант, диван с ворсистым пледом, ковер вполстены — и все. Антон хотел сесть у стола, но Огнянникова, словно угадав его намерение, показала на диван:

— Садитесь сюда, здесь удобней.

Антон сел. Огнянникова тоже присела на диван поодаль, обхватила сцепленными в пальцах руками оголенные красивые колени и ожидающе посмотрела на Антона. Глаза у нее были удивительно ласковые, с зеленоватыми зрачками, а волнистые каштановые волосы так аккуратно уложены, как будто она только-только пришла из парикмахерской. Отлично сшитое кофейного цвета платье с яркой брошью, скалывающей глубокий вырез на груди, еще больше подчеркивало и без того эффектную фигуру.

«А она ничего…» — подумал Бирюков и сказал:

— Аня, я пришел поговорить о Головчанском.

На лице Огнянниковой появилось недоумение, глаза чуть прищурились:

— В связи с его смертью?

— К сожалению, да.

— Простите, я уже давно у Головчанского не работаю. Что я могу о нем сказать? Странно…

— Каким он был человеком… Какие у него были отношения с коллективом, с женщинами…

Огнянникова задумалась. Словно вспоминая давнее-предавнее, медленно заговорила:

— Человек как человек… Энергичный, пробивной. Для пользы дела мог соврать не моргнув глазом и мигом выкрутиться. Короче говоря, в начальники ПМК Головчанский выбился не в белых перчатках… В коллективе его любили — государственных денег для рабочих он не жалел, ну и себя, разумеется, не обижал в материальных вопросах. Ну а с женщинами… Женщины сами льнут к сильным и красивым мужчинам. Тех, кто угождал ему, Головчанский пригревал, от других — избавлялся.

— Почему вы уволились из ПМК?

— По собственному желанию начальства. — На щеке Огнянниковой от улыбки появилась ямочка и сразу исчезла. — А если серьезно сказать, то Александр Васильевич хотел меня в отдел кадров перевести, но я отказалась.

— Почему?

— А потому, что и в кадрах он не дал бы мне покоя.

— То есть?..

— Извините… — Огнянникова вдруг спохватилась. — С какой стати я должна давать Головчанскому характеристику? У него разве вышестоящего начальства нет? Почему решили с этим вопросом обратиться ко мне?

— Вам известно, где Головчанский умер? — сделав ударение на слове «где», вместо ответа спросил Антон.

— Слышала из сплетен, — тихо сказала Огнянникова и опять слегка улыбнулась. — Если бы стали расспрашивать об Олеге Туманове, я нисколечко не удивилась бы. Как-никак женой его была. Но при чем я и Головчанский?

— Вы работали с Александром Васильевичем, знаете Олега. Кстати, какие отношения были между ними в ту пору?

— Хорошие. Олег — безропотный холуй.

«Туманов ушел от тебя, — подумал Антон. — Вот и говорит сейчас оскорбленное самолюбие».

Огнянникова словно угадала его мысли:

— Я не унижаю Олега, но его безмерное угодничество начальству возмущало меня до глубины души. Помню, Головчанский принялся за мной ухаживать, ну прямо в открытую. Пожаловалась Олегу: «Как ты такое переносишь? Заступись за жену». Олег усмехнулся: «Сама не давай поводов для ухаживаний».

— Из-за этого и жизнь с Олегом не сложилась? — будто ничего не зная, спросил Бирюков.

Огнянникова замялась и вдруг вскинула на Бирюкова глаза:

— Догадываюсь, разговор наш будет долгим. Давайте поговорим, не торопясь, за чашкой кофе?..

— Я, Аня, предпочитаю крепкий чай.

— Прекрасно! У меня есть цейлонский…

Вскоре они уже сидели за столиком, прихлебывая из красивых фарфоровых чашек заваренный почти до черноты душистый напиток. Бирюков не торопился возобновлять прерванный разговор, зная, что в подобных случаях поспешность может насторожить и замкнуть человека, решившегося на откровенность.

— С Олегом у нас начались неприятности на втором году жизни из-за отсутствия детей, а разошлись мы с ним по моей вине, — наконец заговорила Огнянникова. — Перепила я однажды по молодости и неприличным способом выспорила бутылку шампанского. А один подонок при этом сфотографировал меня, ну… в пикантном купальничке. — Она невесело усмехнулась и, покраснев, опустила глаза. — Я откровенничаю, но не думайте, что мне легко рассказывать о своей глупости. Другому под смертным страхом не призналась бы в этом, но вам ведь нужна чистая правда, так?..

— Так, — подтвердил Антон.

— Рассказать о трагедии Олега Туманова?

— Расскажите.

— Олег физически здоровый мужчина. Служил на флоте, занимался плаванием. Однажды во время какого-то длительного заплыва, видимо, переохладился и подхватил двусторонний эпидимит. Болезнь эта сама по себе излечима, но при затяжном характере приводит к бесплодию. Такая вот беда на Олегову голову свалилась.

Лицо Огнянниковой не то от смущения, не то от крепкого чая порозовело. Глаза заблестели.

— Олег сам об этом рассказывал? — спросил Бирюков.

— Это нам с Олегом объяснил врач, к которому мы ездили в Новосибирск. В том, что у нас не появлялся ребенок, Олег стал упрекать меня. Я испугалась остаться на всю жизнь без детей и настояла, чтобы обоим съездить к врачу. Проверились — и стало ясно. Теперь представляете, какую трагедию пережил Олег, когда узнал, что его жена, теперешняя, вдруг забеременела?..

— Откуда вам известно, что Надя Туманова беременна?

Огнянникова снисходительно улыбнулась:

— Разве в райцентре есть секреты?

— И все-таки, кто вам сказал?

— Нормировщица из ПМК Тося Стрункина. Видимо, чтобы подзавести меня, недавно при встрече выдала новость: «Знаешь, Аннушка, Олег-то твой с Наденькой скоро собственной лялькой обзаведутся». — «Дай им бог двойню», — засмеялась я, а про себя сразу подумала, что Надя на стороне ляльку словила. Когда же по райцентру прошел слух, что Александр Васильевич Головчанский умер на даче Тумановых, мне совсем стало ясно, кто папочка Надиного ребенка.

— Кто же это? — словно не понял Антон.

— Товарищ Головчанский.

— Вы так уверенно говорите, будто видели Надю с Головчанским.

Огнянникова вспыхнула:

— Видеть их вместе я, конечно, не видела, но, поверьте, все было так, как говорю. Женщины, знаете, в интимных делах проницательнее мужчин.

— И, по вашему мнению, Олег Туманов догадывался, что ребенок не его?

— Почему догадывался? Олег прекрасно это знал. Ну, как, скажите, не знать, если врач прямо ему заявил: «Надеяться, молодой человек, не на что. Время упущено, и никакая медицина вам уже не поможет. Хотите иметь в семье ребенка — обращайтесь в Дом малютки».

«Так вот почему Туманов, узнав о беременности жены, целую неделю ходил злым», — подумал Антон и спросил:

— Как же, в таком случае, Надя решилась?..

— По-моему, она ничего не знала. Олег скрывал свою беду. Даже когда мы разводились, умолял меня никому об этом не рассказывать… — Огнянникова, чуть пригубив чашку с чаем, опустила глаза. — Признаться, иногда на людях я позировала, мол, сама не захотела с Олегом жить, но о его беде слова не сболтнула. И Олег, к чести его сказать, сплетен обо мне не распространял. Если в райцентре про меня что-то дурное и говорилось, так это женщины языки чесали. Они считают меня красавицей, ну и, вполне понятно, завидуют… А чему, спрашивается, завидовать? Знаете, как в песне поется: «Не родись красивой, а родись счастливой». Вот счастье-то мне и не светит.

— Да, с такими перелетными птицами, как Хачик Алексанян, семейное счастье построить нелегко, — будто к слову сказал Бирюков.

В глазах Огнянниковой мелькнуло неподдельное изумление:

— Вот действительно, злые языки страшнее пистолета. Уже Алексаняна приплели. Не скрою, нынче весной Хачик привез мне из Еревана сапоги и, как всякий нахал высшей категории, стал требовать за услугу любезности. Зачастил в гости, но каждый раз убирался отсюда несолоно хлебавши…

Антон все больше склонялся к тому, что Огнянникова не такая «отпетая» и легкомысленная женщина, какой ее представили супруги Стрункины. Разумеется, не каждое слово Анны Леонидовны следовало принимать на веру. В оценке фактов она могла допускать субъективность и несколько позировать. Но как бы там ни было, Огнянникова никого не поливала грязью, а спокойно говорила то, что думала, о чем, видимо, уже размышляла заранее. Характерно, что высказанное ею предположение насчет беременности Нади Тумановой соответствовало действительности. Отсюда напрашивался вывод: Анна Леонидовна не лишена наблюдательности и умеет мыслить логически. Стараясь убедиться в ее искренности, Антон спросил:

— Аня, вы кому-нибудь говорили, что Головчанские живут не по средствам?

Огнянникова усмехнулась.

— Меня абсолютно не интересуют чужие средства. Был как-то разговор с Софьей Георгиевной. Она похвасталась, что купили новенькую «Волгу», а я удивилась: «Откуда у вас такие сумасшедшие деньги?»

— В самом деле, откуда?

— Кто их знает. Когда я секретарила в ПМК, Софья Георгиевна не каждый день выдавала Головчанскому на папиросы, а теперь, видите, как роскошно зажили.

— Алексанян о Головчанском не рассказывал?

— Хвастался, что закадычный его друг.

— С женой Головчанский мирно жил?

— Меня это не интересовало. Знаю, что Софья Георгиевна ревнива до умопомрачения.

— А как человек, что она собой представляет?

— Из тех людей, о которых говорят: «Из грязи да в князи». Выросла в деревне, а делать ничего не умеет. Барыню изображает. Домработница, тетя Дуся, приходит, чтобы в квартире прибрать, белье выстирать и все такое. Олега Туманова в лакея превратила. То Олежек за молоком в магазин едет, то Руслана в садик да из садика везет. Теперь, наверное, в школу возил бы мальчика, если бы Головчанский не умер.

Когда Бирюков перевел разговор к супругам Стрункиным, на щеке Огнянниковой появилась улыбчивая ямочка:

— Юморная пара… Тося безобидная болтушка, а Иван Тимофеевич законник. Он, наверное, даже спит в обнимку с журналом «Человек и закон». Простодушен, как не знаю кто.

— Не знаете, из-за чего Стрункин уволился из ПМК?

— Говорил, что надоело в лакеях быть у Головчанского, а на самом деле не знаю, из-за чего. — Огнянникова поскучнела. — Вот этот законник Иван Тимофеевич и развел нас с Тумановым. Сказал Олегу, будто видел у кого-то мою неприличную фотографию. Олег впервые в жизни взбунтовался.

— Он поверил Стрункину на слово?

— Олег доверчивый… К тому же в ПМК все знали, что Стрункин напраслину болтать не станет.

— Как Стрункин к вам относился?

— Плохо… Был уверен, что наши отношения с Головчанским значительно ближе, чем служебные. Только, честно скажу, ошибался Иван Тимофеевич.

Бирюков повертел в руках пустую чашку:

— Аня, кто, по вашему мнению, свел счеты с Головчанским?

Огнянникова шутливо загородилась руками:

— Избавьте, пожалуйста, меня от выводов. Я ведь из сплетен узнала о смерти Головчанского, а сплетни есть сплетни. Знаете, какая неприятность со мной приключилась… В пятницу днем я уехала в Новосибирск. Хотела провести отпуск в Прибалтике. Рейс самолета на Ригу вечерний. В аэропорту Толмачево подошла к кассе за билетом, хватилась — кошелька нет. Или обронила нечаянно, или карманники вытащили — не знаю. Триста рублей как не бывало. Что делать?.. Пришлось всю ночь загорать в аэропортовском вокзале, а в субботу вернуться домой. Куда без денег уедешь? Пропал теперь отпуск. — Красивое лицо Огнянниковой стало печальным. Она, словно раздумывая, помолчала. — Интересно, когда я в воскресенье услышала в магазине о смерти Головчанского, пришла домой и позвонила Софье Георгиевне. Хотела выразить соболезнование. Ой, вы бы слышали, как она раскричалась… От стыда сгореть можно. Странная женщина…

15. В далекой Николаевке

Участковый инспектор милиции Сергей Акимович Порохов из всех времен года пуще всего не любил лето. И вовсе не потому, что не переносил крымскую жару, а совсем по другой причине. Как только начинался курортный сезон, в маленькую Николаевку, прилепившуюся на самой кромке Черноморского побережья, устремлялось такое несметное количество «дикарей», что ни в поселке, ни на пляже яблоку упасть было негде.

В противовес своей взрывной фамилии Сергей Акимович был на редкость не взрывным человеком. Перешагнув пятидесятилетие, он так раздался вширь, что петли форменного пиджака едва-едва застегивались на пуговицы. Ходил медленно, с одышкой. Говорил, не повышая голоса, коротко. Прежде чем взяться за порученное дело, тяжело вздыхал, независимо от того, трудное или пустяковое предстояло сделать, долго раздумывал. Но уж, когда, обдумав задание, Порохов принимался за его выполнение, можно было гарантировать, как шутили в отделе, что «знак качества» обеспечен.

Вот как раз этот участковый без особых затруднений и отыскал на николаевской почте оригинал телеграммы номер 245, отправленной в Новосибирскую область. А через несколько дней Порохов снова был вызван к начальству и, вздохнув, принялся читать служебную телеграмму, подписанную подполковником Гладышевым, с просьбой установить личность завхоза пансионата «Солнечный» Геворка Тиграновича Алексаняна и выяснить его связи с Александром Васильевичем Головчанским, который в августе прошлого года у него отдыхал. Порохов дважды перечитал текст, посмотрел на начальника отдела и со вздохом сказал:

— Да знаю я Геворка Тиграновича.

— Ну и как он? — спросил начальник.

— Хороший мужик… Участник войны… Орденоносец…

— Что его может связывать с этим… Головчанским?

— Надо поговорить…

— Только, Акимыч, основательно поговори. Подумай, как лучше сделать, чтобы все тонкости выяснить.

— Подумаю.

Порохов неторопливо положил телеграмму в старенькую трофейную планшетку и вышел из отдела. На улице огляделся, постоял. До пансионата «Солнечный» надо было идти добрых два километра, а дом Геворка Тиграновича находился на самом берегу моря, недалеко от поселкового базарчика. Участковый посмотрел на часы — рабочий день кончался. «Ни к чему топать до «Солнечного». Дома поговорю с Алексаняном», — подумал Сергей Акимович и вразвалочку зашагал по поселку.

Небольшой кирпичный домик Алексаняна вместе с летней пристройкой утопал в зелени сада. За низким забором старая черноволосая армянка собирала в плетеную корзину переспевшие сливы. Участковый остановился у калитки. Передохнул и поздоровался:

— Здравствуйте, Сильвия Оганесовна.

Старуха обернулась на голос, близоруко сощурила глаза.

— Сергей Акимович?.. — И обрадовалась: — Заходи, дорогой гость, заходи!

— Хозяин с работы не вернулся? — открывая калитку, спросил Порохов.

— Скоро вернется, скоро! Почему редким гостем стал, Сергей Акимович? Почему не проведываешь пожилых людей?

Порохов, стараясь укрыться от солнца, прошел в увитую виноградной лозой беседку, сел в тени. Положил на скамейку рядом с собою форменную фуражку, вытер большущим носовым платком потное лицо и лишь после этого ответил:

— Дела покоя не дают, Сильвия Оганесовна.

Старуха села возле участкового:

— Ох, мужчины, мужчины… Геворк тоже в делах и в делах. Третий год пенсию получает. Говорю, зачем нам деньги? Сиди дома, работай в саду. Не слушает. В пансионат на работу ходит, нервничает там…

— Приезжих гостей в этом году нет? — задал пробный вопрос участковый.

— Нет, Сергей Акимович, пока нет.

— Скучно вдвоем?

— Скучно! И не вдвоем — одна целыми днями…

— Никто не обещает приехать?

— Прошлогодний гость обещается, но пока нет.

— Это кто?

— Нашего Хачика друг-товарищ из Сибири. Погреться хочет на солнце.

— Хачик опять там?

— Опять там, опять там. Большие деньги зарабатывает. Говорю, зачем тебе деньги? Работай в Николаевке. Не слушает. Каждую весну улетает в Сибирь.

— Гость один обещается?

— Прошлое лето с женщиной приезжал. В этом году не знаю, с кем приедет.

— Хороший человек?

— Очень хороший, очень. — Старуха многозначительно подняла указательный палец. — Большой начальник!.. Красивый мужчина, с женщиной ласковый был, нас с Геворком, как родных, уважал.

— Женщина кто, жена?

— Не знаю, Сергей Акимович, не знаю. Если жена, то первый год живут. На втором году мужья так уже не радуются женам, как Саша радовался.

— Сашей его зовут?

— Сашей, Сашей… Александром Васильевичем…

— А женщину?..

— Женщину… Любушкой называл. Красивая молодая женщина, веселая.

— Богато гости жили?

— Богато! В Симферополь, в Ялту, в Евпаторию на такси катались. Рассказывали, в театры там ходили, в дорогих ресторанах кушали. А почему не кушать? У большого начальника — большие деньги…

Хлопнула калитка. В ограду вошел седой, похожий на состарившегося борца мужчина в светлом костюме с тремя рядами орденских колодочек на пиджаке. Он подошел к беседке и угрожающе нахмурился:

— Кто моей Сильвии сердце разбивает?.. Ты, участковый? Думаешь, дорогой, если на десять лет моложе старого Геворка, то Сильвия тебя полюбит?.. — И захохотал, протянул участковому крепкую смуглую руку. — Здравствуй, дорогой Сергей Акимович! Почему так долго не приходил проведывать стариков? Зазнался?..

— Здравствуй, Геворк Тигранович, — отвечая на рукопожатие, сказал участковый. — Ты все такой же. Годы тебя не старят.

Алексанян сел рядом с Пороховым. Повернулся к жене, подмигнул:

— Надо угощать гостя, а?..

— Надо, надо, — согласилась та и засеменила из беседки к дому.

Участковый вздохнул:

— Как жизнь, Геворк Тигранович?

— Говорят, как зебра, Сергей Акимович, бело-черными полосками. Последний сезон в пансионате дорабатываю. Ухожу на отдых. Устал, понимаешь, заведовать хозяйством. Одно надо, другое надо, третье надо! Бросаю все. За садом начну ухаживать, фрукты на рынок понесу.

— Не усидишь ведь в саду.

— Усижу, дорогой! — Алексанян сверкнул в улыбке белыми зубами. — Говори прямо, Сергей Акимович, по делу пришел или захотелось душевно поговорить со стариками, стакан домашнего вина выпить?

Порохов носовым платком промокнул лоб:

— Мимо проходил… Вижу, Сильвия Оганесовна сливы собирает. Передохнуть присел. О прошлогоднем госте разговорились…

— О госте? О каком госте?

— Об Александре Васильевиче Головчанском.

— Э-э-э! Хороший человек, веселый! Скоро опять приедет.

— Слышал, он уже у тебя…

— Где такой слух поймал?

— Да, говорят, телеграмму он из Николаевки жене отбил, что долетел сюда благополучно.

Алексанян поднес к губам палец:

— По секрету: телеграмму я отправил… Понимаешь, Саша меня попросил, письмо прислал. В том письме была вложена готовая телеграмма…

Участковый опять приложил платок ко лбу. Равнодушно сказал:

— Обманываешь, Геворк Тигранович.

— Сергей Акимович! — воскликнул Алексанян. — Зачем порядочному человеку обманывать старого друга?.. Я принесу тебе конверт с письмом!

— Неси.

Алексанян поднялся со скамейки, вышел из беседки и скоро вернулся с распечатанным почтовым конвертом. Подавая его участковому, обиженно сказал:

— Читай, если на слово не веришь…

Участковый вздохнул, неторопливо вытащил из конверта небольшой исписанный листок.

«Родной Геворк Тигранович! Путевку в пансионат раздобыл, но приеду на недельку позднее. К этому письму прилагаю написанную телеграмму. Отнеси, пожалуйста, ее в Николаевке на почту вечером 1 сентября, в субботу. Не спутай число и время — вечером! Это надо сделать, чтобы не беспокоились домашние, так как мне обязательно надо на несколько дней вместо Крыма заглянуть в другое место. Будь другом, выполни мою просьбу, не подведи. В долгу не останусь. Приеду опять с Лапушкой. Она тоже низко кланяется вам с Сильвией Оганесовной».

Письмо было подписано размашистым длинным росчерком, начинавшимся буквами «Гол…».

Порохов пристально оглядел листок со всех сторон, словно хотел обнаружить на нем что-то тайное. Посмотрев на Алексаняна, спросил:

— «Лапушка» кто?

— Жена.

— Какая она из себя?

— Приезжала светлая, уехала загоревшая.

— Волосы, глаза какие?

— Красивые волосы, белые. Глаза?.. Глаза, дорогой, не рассмотрел. Вечерами встречались, после работы. Гости, понимаешь, во времянке жили. — Алексанян показал на летнюю пристройку. — Хорошо жили. Саша говорил, что это жена. Зачем мне глаза ее было рассматривать?

— Гусар он, твой гость, — нахмуренно проговорил участковый. — Когда с женами отдыхать едут, домой «успокоительных» телеграмм не отбивают. Как «Лапушку» зовут?

— Лапушкой.

— Нет у русских такого имени. Может, Любушкой?..

Алексанян тряхнул седыми кудрями:

— Лапушкой Саша ее называл, больше никак. А Любушкой моя Сильвия называла…

— Как ты с ним познакомился, Геворк Тигранович?

— Хачик, когда весной улетал в Сибирь, сказал, что его начальник летом приедет. Пожалуйста! Знаешь армянский обычай — встречай гостя как родного… — Алексанян придвинулся к участковому, понизил голос: — Плохое случилось, Сергей Акимович? Не скрывай от старого друга.

— Ищут твоего друга. Пропал он.

— Что ты, дорогой, говори-и-ишь? — тревожно округлив глаза, шепотом протянул Алексанян. — Куда пропал? Когда?..

— В том и вопрос. Хачик давно его знает?

— Три лета у Александра Васильевича работает. Рассказывал, очень хороший начальник, душевный. Ох, Хачик, мудрец Хачик… Думаешь, мой сын с плохим человеком подружился?..

— Человек сам по себе может быть и неплохим — гусарство к добру не приводит.

— Что теперь делать?

— Позовем понятых. — Участковый вложил письмо в конверт. — Оформим вот это протоколом, и я заберу. После официально запишем твои показания.

— От своих слов, Сергей Акимович, не откажусь. Зачем звать понятых? Зачем писать протокол?

— Порядок такой, Геворк Тигранович…

16. На мертвой точке

Каждое уголовное дело имеет свои особенности. Вместе с тем в преимущественном большинстве преступлений есть что-то общее, позволяющее работникам следствия оттолкнуться от сходных точек и, сравнивая аналогии, уверенно выходить на след преступника. Смерть Головчанского была затянута такой плотной завесой, что многодневные усилия розыска почти ни к чему не приводили. В том, что это не самоубийство, а именно преступление, Антон Бирюков не сомневался. Сложился у Антона и определенный круг подозреваемых. Однако, как показывали факты, Головчанский настолько запутался в любовных похождениях и служебных махинациях, что трудно было сделать вывод, кому Александр Васильевич насолил больше всего.

Именно об этом и шел в кабинете начальника райотдела разговор между подполковником Гладышевым и Антоном Бирюковым. Наибольшие подозрения падали на Олега и Надю Тумановых, отношения которых с Головчанским переплелись так крепко, что мотивов для сведения счетов у них было предостаточно. Настораживало в такой версии лишь одно: почему Тумановы это сделали на своей даче?..

— Может, как раз в том и заключается их «козырь»? — спросил подполковник.

— Нет, Николай Сергеевич, — ответил Бирюков. — На такую рискованную «игру» могли отважиться авантюристы по складу характера. Ни Олег, ни Надя на авантюристов не похожи. Да и не вижу я, в таком случае, необходимости для Нади признаваться, что отец ожидаемого ею ребенка — Головчанский. Ведь со смертью Александра Васильевича все концы обрубались… Олег, по-моему, тоже не способен на месть.

— А не мог он, допустим, угрозой заставить жену расправиться со своим соперником?..

Бирюков побарабанил пальцами по столу:

— В этом случае вообще нет необходимости для Нади признаваться в проступке. Наоборот, она должна скрывать измену самым тщательным образом.

— Д-да… — Подполковник задумался. — Как, на твой взгляд, Софья Георгиевна Головчанская?

— Женщина нервная и во многом загадочная. Сильно ревновала мужа, но в беседе со мною старалась это скрыть. О Тумановых отозвалась прекрасно, а через несколько дней стала их обвинять…

— Может, кто-то надоумил. Или, скажем, из распространившихся по райцентру сплетен услышала…

— Сплетен действительно много, — согласился Антон. — У меня такое впечатление, будто умышленно их раздувают. Порою думаю, не сама ли Софья Георгиевна это делает?..

— В ее оправдание что можешь сказать?

— Потерять мужа для Софьи Георгиевны означало потерять беспечную жизнь. Расчет на то, как она заявила по телефону Огнянниковой, что «с таким богатством не пропадет», — штука сомнительная…

— Ревность, знаешь, не считается ни с какими доводами рассудка.

— В состоянии аффекта, Николай Сергеевич, некоторые ревнивые люди способны наделать больших бед. Однако в данном случае не аффектом пахнет. Здесь, похоже, спланированное преступление, потому и концы к его разгадке так трудно найти.

— Спланировать могли только Тумановы.

Бирюков не успел ответить. Внезапно появившийся возбужденный Слава Голубев прямо от порога выпалил:

— Головчанского отравила женщина!

— Волга впадает в Каспийское море, — улыбнулся Антон.

Подполковник тоже не сдержал улыбки:

— Так и перепугать можно. Докладывай без паники, спокойно…

Слава присел на стул. Оказывается, ему удалось отыскать мальчишек с улицы Заводской, которые с пятницы на субботу оставались на ночную рыбалку неподалеку от кооператива «Иня». С вечера они наловили пескарей, поставили удочки-закидушки и разожгли костер. В полночь стал накрапывать дождь, а потом разразился настоящий ливень. Примерно час мальчишки храбро сидели у костра, но когда огонь стал гаснуть от усиливающегося ливня, сообразили, что в дачном кооперативе есть недостроенные домики, где под крышей можно переждать непогоду, и всей гурьбой стриганули наперегонки к кооперативу. Когда они подбегали к даче Тумановых, оттуда крадучись вышла женщина в черном платье или плаще — мальчишки не разглядели. Вроде бы замкнув ключом дверь и обувшись на крыльце, она под проливным дождем побежала к райцентру.

Мальчишки укрылись в недостроенном домике и стали наблюдать за дачей Тумановых. К их удивлению, под утро из дачи выскочила еще одна, вроде как перепуганная, женщина в чем-то белом, с сумкой в правой руке. Она тоже побежала к дороге, ведущей в райцентр. Это не только еще сильнее заинтриговало мальчишек, но и перепугало их. Подростки решили, что надо, пока не поздно, уносить ноги подобру-поздорову.

Подполковник Гладышев повернулся к Бирюкову:

— Женщина в черном, женщина в белом… как у Коллинза. Что скажешь, начальник розыска?

— Что я могу сказать… — Антон недолго помолчал. — Если подростки не сочиняют, то мне теперь понятно, почему в кухне Тумановых не осталось следов. Женщина, выходит, разулась на крыльце…

— С одежды вода могла накапать, — возразил подполковник.

— Над крыльцом Тумановых есть надежный карниз, помните?.. Разумеется, прежде, чем открыть дверь и войти в кухню, женщина долго стояла под этим карнизом, прислушиваясь: спят ли находящиеся на даче? Вода за это время обтекла, а если какие-то капли и капнули на пол, то Надя Туманова могла не обратить на них внимания. И еще одна деталь… Туманова говорит, что она дверь дачи ключом не закрывала. Это как будто подтверждают и подростки. Мол, вторая женщина сразу побежала к дороге. А вот первая — вроде бы закрыла. Значит, у нее был ключ…

— Тот, что Олег отдал Головчанскому?

— Возможно, тот.

Подполковник задумался:

— Неужели Софья Георгиевна выудила из кармана Александра Васильевича ключик и выследила своего непутевого супруга?.. Теперь прикинем другую версию. — Гладышев щелкнул пальцами. — Ответь мне: в черном или в белом была Надя Туманова?

— То есть первой или второй она вышла из дачи?

— Да. Ты, вероятно, сошлешься на то, что Надя очень убедительно рассказала о симптомах отравления Головчанского. Я возражу: будучи медсестрой, она может быть прекрасно осведомлена о том, как действует гранозан. А поскольку знала, какой порошок насыпала в коньяк, то заранее предвидела эти самые симптомы…

— Нет, в защиту Нади я приведу другое, — сказал Антон. — Надя точно указала место, куда бросила коньячную бутылку и осколки разбившейся чашки. Если она ушла с дачи первой, то откуда ей знать, что вторая женщина, ночевавшая с Головчанским, унесла вещественные доказательства?

— Логично. Значит, Софья Георгиевна была в черном?

— Утверждать, что именно Софья Георгиевна, не могу.

Подполковник закрыл глаза, поморщился:

— Опять мы застряли на мертвой точке.

— Может, Тося Стрункина?.. — робко намекнул Голубев.

— Стрункину, по-моему, надо вообще исключить из числа подозреваемых, — сказал Бирюков. — Складывается у меня недоброе предчувствие, что сотворила преступление женщина, которую мы еще не знаем.

— А эта, бывшая машинистка… Огнянникова как? — спросил подполковник.

— Красивая… и… для двадцатипятилетнего возраста очень даже не глупая женщина. Умеет показать себя с выгодной стороны, прекрасно собою владеет. Ни разу не вспылила, не увильнула от ответа, хотя некоторые вопросы были щекотливые…

— Об отношениях с Головчанским что говорит?

— Уверяет, что никаких отношений с Александром Васильевичем не поддерживала. И в это можно поверить. Последнее время к ней зачастил Хачик Алексанян, который понапрасну обувь топтать не станет.

— Не Хачик ли замутил воду? — снова вклинился Голубев. — Сегодня на улице встретились. Остановил меня как задушевный друг. Спрашивает: «Правда, что Александра Васильевича отравила жена Туманова?» — «Кто вам такое сказал?» — «Женщины в ПМК говорят». Ну я, понятно, посоветовал меньше слушать сплетни да готовиться к ответственности за хищение государственных денежных средств…

— Отделу БХСС уже дано задание разобраться с этим хищением самым серьезным образом, чтобы навсегда отучить Алексаняна заниматься подобными делами, — сказал подполковник Гладышев. Он хотел еще что-то добавить, но в кабинет вошел следователь Лимакин. Форменный пиджак и брюки следователя были серыми от пыли.

— Где так вымазался? — выпалил Слава Голубев.

— По району колесил, розовый гранозан искал.

— Нашел?

— Сейчас, отдышусь…

Рассказанное следователем никого не обрадовало.

Кладовщик Райсельхозхимии оказался памятливым. Когда Лимакин завел с ним разговор насчет розового гранозана, он вспомнил, что в начале марта на склад поступало несколько банок с таким гранозаном. Все их забрал молоденький агроном. «Почти мальчишечка, наверно, первый год после института». Долго сомневался: гранозан, не гранозан? Даже этикеткам на банках не верил, потому как ядохимикат для него показался необычного цвета. Но вот из какого хозяйства этот агроном, кладовщик, сколько ни старался, так и не вспомнил. Лимакин внимательно проверил журнал выдачи ядохимикатов — цвет выдаваемого гранозана там не указывался, а в первой декаде марта этот препарат получали более десяти хозяйств. Пришлось Лимакину переписать их и прямо со склада Райсельхозхимии на попутной машине уехать в ближайший колхоз «Гранит». Потом следователь объехал на попутках еще три хозяйства и только в совхозе «Победитель», где рабочие ПМК Сельстрой заканчивают строительство животноводческого комплекса, наконец-то отыскал «молоденького агронома». Поначалу агроном ни о каком гранозане говорить не хотел, но, когда Лимакин предупредил, что по поводу небрежного обращения в совхозе с ядохимикатами будет возбуждено уголовное дело и ему, агроному, придется нести судебную ответственность, чистосердечно признался, что еще в марте месяце «примерно с пол-литровую баночку» розового гранозана у него выпросил Александр Васильевич Головчанский…

Из кабинета начальника райотдела Антон Бирюков вышел вместе с Голубевым и Лимакиным. Все трое зашли в кабинет Бирюкова. Молча сели. Настроение у всех было тягостное. Слава Голубев предложил:

— Надо немедленно задерживать Софью Георгиевну по подозрению, и она признается…

— Ох, какой ты быстрый, — усмехнулся Антон. — Задержание — не забава. Давай думать: к кому от Головчанского мог попасть розовый гранозан?

— Ясно к кому — жене! Софья Георгиевна агроном по образованию, знает, для каких целей эта ядовитая штука применяется. У Головчанских есть дачный участок. Второй год его обрабатывают. Решили гранозанчиком протравить овощные семена, чтобы урожай побольше вырастить. Правильно я мыслю?..

— Правильно, — согласился Бирюков. — Поэтому посмотри-ка в кооперативе, у кого овощи хорошо растут. Поинтересуйся, каким способом это достигнуто. Понял меня, мыслитель?

— Так точно!

Лимакин достал из кармана пачку сигарет, хотел было закурить, но передумал. Устало заговорил:

— Из «Победителя» звонил прокурору. Семен Трофимович получил взбучку от вышестоящего начальства. Софья Георгиевна уже и в областную прокуратуру нажаловалась. Не понимаю, чего она хочет добиться своими жалобами?

— Ничего не хочет, — с огорчением сказал Бирюков. — Обычная обывательская запальчивость. Софье Георгиевне ведь неизвестно, какой грязный клубок заплел ее муж. В ее понятии так: скончался Александр Васильевич на даче Тумановых — Тумановы убийцы. А прокуратура и уголовный розыск непонятно кого ищут.

— Но, согласись, улики против Нади и Олега очень серьезные. Может, и вправду мы прошлогодний снег ищем?..

Бирюков щелкнул шариковой авторучкой, принялся обводить на перекидном календаре число.

— Не знаю, Петя… Может, действительно в дебри лезем понапрасну, но что хочешь со мной делай, не могу я представить Тумановых в роли убийц. На мой взгляд, это тот самый случай, когда порядочные люди, не являющиеся, по существу, преступниками в полном смысле этого слова, втягиваются в роковую орбиту откровенным подонком.

— Считаешь, Головчанский их втянул?

— Да.

— Семен Трофимович мне сказал, что Облсельстрой прислал в прокуратуру прекрасную характеристику на Головчанского.

— Что в Облсельстрое знают о Головчанском как о человеке? Он для них — начальник ПМК. А о начальниках судят цифровыми категориями: выполнил план на столько-то процентов, экономия средств такая-то, производительность труда ежегодно растет, новая техника внедряется. А то, что Александр Васильевич, еще будучи главным инженером, «химичил» с рацпредложениями, а став начальником ПМК, начал брать тысячами из государственной кассы как из собственного кармана, — это Облсельстрою неизвестно.

— Ты возненавидел Головчанского?

— Нет, Петя. Головчанский — потерпевший. Наша задача — найти его убийцу и посадить на скамью подсудимых. Но вот в чем дело… Чем больше я узнаю об Александре Васильевиче, тем больше склоняюсь к мысли, что основным преступником является сам потерпевший…

Зазвонил телефон. Бирюков ответил. После короткого разговора положил трубку и посмотрел на Лимакина:

— Олег Туманов хочет говорить со мной с глазу на глаз. Сейчас придет…

17. «Явка с повинной»

Со времени последней встречи с Бирюковым Туманов изменился еще больше. Добродушное, чуть продолговатое лицо Олега стало теперь вытянутым, скуластым, а под воспаленными до красноты глазами чернели такие плотные круги, словно Олег не спал несколько суток подряд. Он неуверенно уселся на стул прямо перед столом Антона и вдруг заявил:

— В общем, пришел с повинной… Я отравил Головчанского.

— Ты что городишь, Олег?! — сорвалось у Антона.

— Уже неделю не сплю. Если сейчас не арестуете, повешусь или сойду с ума. Не могу больше…

— Посмотри мне в глаза…

Туманов нехотя поднял взгляд и уставился на Бирюкова замутненными расширенными зрачками.

— Ты пьян, Олег?

— Всего полстакана водки для храбрости…

Бирюков нахмурился:

— С пьяными разговоров не веду.

На лице Туманова появилась виноватая улыбка:

— Разве с полстакана опьянеешь? У меня трезвая голова. Прошу, арестуйте. Честное слово, не могу больше…

— Рассказывай, что надумал.

Туманов опустил голову и глуховатым голосом заговорил. Бирюков сосредоточился. Довольно быстро он понял, что Олег слово в слово, будто зазубренный урок, пересказывает показания своей жены. Только все это излагалось как бы в другом ракурсе, с точки зрения его, Олега. Больше того, Туманов даже не утаил, как ездил с Огнянниковой в Новосибирск к врачу и как тот объявил ему «приговор». Все в показаниях Олега было логично до самого последнего момента, когда он якобы заподозрил, что Головчанский намеренно до отправления электрички выпроваживает его с вокзала на охоту. Дойдя до этого места, Туманов мельком взглянул на Антона и опять потупился:

— В общем, на охоту я не ездил. Дальше все — как Надя вам рассказывала.

— Выходит, ты с Надиных слов говоришь? — быстро спросил Антон.

— Почему с Надиных?.. — Туманов тревожно насторожился. — Я откровенно говорю.

— Откуда, Олег, тебе известно, о чем мне Надя рассказывала?

На щеках Туманова заходили желваки:

— Она во всем мне призналась.

— Как после этого ты к ней относишься?

— Как прежде. Надя не виновата, что у нас не было детей.

— Почему же хотел ее отравить?

— Я не ее… — Туманов растерялся. — Я только Александра Васильевича хотел, по ревности…

— Но ведь Надя тоже могла выпить с Головчанским отравленного коньяка…

— Она, как стала беременной, совершенно не пьет. Мы очень долго ждали ребенка, — обреченно проговорил Туманов.

— А дождавшись, ты решил все угробить?

— Ревность…

— Ну и чем же ты отравил Головчанского?

Нервно сжимая ладони, Туманов долго молчал. Заговорил он лишь после того, когда Бирюков повторил вопрос.

— Порошок такой есть для протравки семян. Нынче весной Александр Васильевич у агронома в совхозе «Победитель» пол-литровую стеклянную банку насыпал, чтобы на дачном участке овощи лучше росли. Мне немного дал этого порошка, рассказал, как его применять, и предупредил, что это сильный яд. В пятницу я вспомнил об этом яде…

Внимательно слушая Туманова, Бирюков невольно отметил, что в показаниях Олега есть несомненная доля истины. Тут же возникла досада. Антон пока не мог понять отчего: то ли оттого, что ошибся в первоначальных выводах об Олеге, то ли из-за того, что Олег своей «явкой с повинной» перечеркивал вроде бы наметившуюся другую версию. Появилось желание немедленно запротоколировать показания, однако внутренний голос сразу возразил: «Не пори горячку! Предъявить обвинение никогда не поздно. Иди от обратного — постарайся уличить Туманова в неискренности». И Антон спросил:

— Какого цвета был ядовитый порошок?

— Розового, — быстро ответил Туманов.

— Давно стал ревновать Надю?

— В пятницу такая мысль появилась.

— Что ж ты берег тот порошок с весны до осени?

Туманов долго думал. Наконец сказал:

— В машине он у меня, в бумагу завернутый, лежал.

— А как же семена? Не обрабатывал этим порошком весной?

— Нет… Побоялся отраву в почву внести…

— И как ты подсыпал порошок в коньяк? Расскажи подробно.

Туманов вялым движением руки поправил спутанные волосы:

— Тихо открыл ключом дверь, вошел в кухню. Отвернул пробку с бутылки, но и… понятно, как.

— Обратно пробку завернул?

— Ну. Все, как было, сделал и тихо вышел.

«А Надя сказала, что пробка была не завинчена», — мгновенно отметил про себя Бирюков и, словно между прочим, уточнил:

— Хорошо помнишь, что завернул?

— Конечно.

— Дождь сильный был?

— Ночью?

— Да, когда ты в кухню входил.

— Проливной, как из ведра.

— Разувался на крыльце?

Туманов скривил в усмешке губы:

— Не хватало еще разуваться — не в чужую ведь дачу входил, да и не до этого мне было…

«Лжет, откровенно лжет», — даже как-то обрадовался Бирюков и сказал:

— Олег, ты присутствовал при осмотре места происшествия. Следов-то в кухне не было. Ты что, Христос, чтобы, не касаясь ногами пола, ходить?

— Как это не было?! — На лице Туманова появилось удивление. — По всему крыльцу и…

— Правильно, — согласился Антон. — Те следы мы видели — это ты заходил на дачу перед тем, как приехать в милицию. Но у кухонного стола было чистенько. Почему, спрашивается, если на улице дождь лил как из ведра?..

— Наверно, высохли, — неуверенно сказал Туманов.

— Вода может высохнуть — грязь останется.

— Думаете, обманываю?.. — растерянно спросил Туманов. — Тогда ни за что не найдете преступника. Я преступник. Правда я!..

Внезапная догадка осенила Бирюкова. Антон вышел из-за стола, сел рядом с Тумановым и спросил:

— Хочешь, Олег, скажу, почему ты надумал взять вину на себя?.. — Туманов промолчал, и Антон вынужден был сразу ответить: — Ты испугался, что в убийстве Головчанского следователь обвинит Надю. Не так?..

Лицо Туманова побагровело.

— А чем Надя докажет свою невиновность? — резко выпалил он и тотчас вроде бы растерялся. — Я не могу! Честно, не могу! Устал от звонков Софьи Георгиевны. Она все-все знает. И о моей беде, и о Наде, и обо всем, обо всем!..

— Откуда Софье Георгиевне это «все-все» известно?

— У нее спросите!

— Спрошу. Но скажи откровенно: кто, кроме тебя и Огнянниковой, знал о твоей, как ты говоришь, «беде»?

Туманов внезапно сник:

— Не знаю… Может, Анна разболтала. Лично я даже Наде не говорил, оттого Надя и… пошла на поводу у Головчанского.

— Что за человек Огнянникова, Олег?

— Поговорите с ней — узнаете.

— Уже говорил. Производит хорошее впечатление.

— Это Анна умеет — произвести впечатление.

— Почему она замуж не выходит? — спросил Антон. — Такие женщины обычно не засиживаются.

— Для Анны замужество — нож острый.

— Почему?

— Скучно ей с мужем. Анна и в работе такая: долго на одном месте не может. Начинала ресторанной официанткой, потом курсы продавцов закончила, проработала в магазине с полгода — бросила, в ПМК машинисткой устроилась, теперь вот, правда, в райпо на товароведской должности подзадержалась.

— Олег, не с Огнянниковой ли встречался Головчанский на твоей даче?

— Да не знаю я, — упрямо ответил Туманов. — Может, и с ней. Но только, по-моему, у Анны без Головчанского поклонников хватает. Каждый год к разным морям в отпуск ездит. Прямо нюхом находит богатых мужиков.

— Головчанский тоже был не из бедных…

Туманов пожал плечами:

— Не знаю… Возможно, что-то и было между ними, когда Анна секретарем-машинисткой в ПМК работала, но с той поры много воды утекло.

— А, допустим… отомстить вам с Надей Огнянникова не могла?

— За что?

— Ты ведь ее первым мужем был. Вдруг заговорило оскорбленное самолюбие…

— Нет, — Туманов вяло махнул рукой. — Анна здорово за меня не держалась. Да и не злопамятная она. Вспыхнет, а через минуту уже ластится.

— Насчет сплетен Огнянникова как?..

— Поболтать любит.

— Кто ее сфотографировал?

— Дурак какой-то… Сам я, честно признаться, той фотографии не видел. Стрункин Иван Тимофеевич мне сказал.

— И ты поверил на слово?

— Ну, как сказать… Я Анну спросил — она в лице изменилась. Выходит, знала, что есть такая карточка. Когда Анна не виновата, на нее хоть трактором наезжай — не отступит ни на шаг.

— Ну а в какой компании это случилось?

— Не знаю, не разбирался. — Туманов вдруг отодвинулся от Бирюкова и с недоумением спросил: — Чего на Огнянникову разговор повернули? Я с повинной пришел, про мою вину и допрашивайте.

Бирюков поднялся, сел на свое место за столом:

— Знаешь, Олег, в чем ты виноват?.. В том, что отдал ключ от дачи Головчанскому. Неужели не понимал, что не для хорошего дела понадобилась Александру Васильевичу чужая дача?

— Так… начальник же попросил, не какой-нибудь шаромыга, — тихо проговорил Туманов.

— Вот этот начальник и втянул вас с Надей в такую грязь, от которой вам долго надо отмываться. — Антон поглядел в усталые глаза Туманова. — Иди, Олег, домой и ложись спать. У тебя скулы подвело.

— Не могу я спать, — сказал Туманов.

— Прими снотворное, успокойся. Твоя «явка с повинной» на языке юристов самооговором именуется.

— На суде наша тайна с Надей станет известна всему району. Такой позор…

— Постараемся, чтобы судебный процесс был закрытым.

— В райцентре тайну не закроешь. Здесь все как на ладошке.

— Придется вам с Надей уехать отсюда, если судьи не установят вашей вины.

— Да мне легче в колонию! Ведь не расстреляют же меня за убийство на почве ревности?..

— Иди, Олег, домой, иди…

Туманов упрямо не хотел уходить из кабинета, и Бирюкову самым серьезным образом пришлось доказывать упрямцу его невиновность. Когда в конце концов за Олегом все-таки закрылась дверь, Антон устало откинулся на спинку стула. В напряженном мозгу назойливо билось одно и то же: «Софья Георгиевна?.. Огнянникова?.. А если Надя Туманова?..» Ответа пока не было.

Бирюков взялся за телефон и набрал квартирный номер Головчанских. После нескольких продолжительных гудков в трубке послышался слабый, похоже, заплаканный женский голос.

— Софья Георгиевна?.. — спросил Антон.

— Нет, это сестра Сони.

— Мне бы Софью Георгиевну на минутку.

— Ее только что «Скорая» увезла в больницу.

18. Из крайности в крайность

Районная больница находилась на окраине райцентра, в сосновом бору. Собственно, это был целый больничный городок с двухэтажными лечебными корпусами и подсобными помещениями. В приемном покое Антон Бирюков узнал, что Головчанская госпитализирована в терапевтическое отделение, и прошел на территорию городка. По дорожкам между цветниками прогуливались выздоравливающие больные. У хирургического корпуса, в небольшой беседке, свежевыбритый старичок в полосатой больничной пижаме тайком покуривал сигарету. Антон узнал Пятенкова, остановился и спросил:

— Как жизнь, Максим Маркович?

Пятенков, словно испугавшись, подошвой тапочка мигом придавил окурок:

— Жизнь — на все сто! Выкарабкался, елки-моталки, с того света! Доктора пока не позволяют курить и принимать густую пищу. Куриным отваром потчуют. Но в том отваре все необходимые организму витамины имеются, кроме спирта. Так что, как говаривал мой покойный папаша, живы будем — не помрем.

— Больше не пейте всякую гадость.

— Что ты! Теперь стану вдвое наблюдательней. Обжегшись на коньяке, буду дуть и на водку… Тьфу, оказия! Хотел сказать «на воду»…

Бирюков шутливо погрозил старику пальцем и пошел дальше. Прежде чем встретиться с Головчанской, он переговорил с лечащим врачом. Состояние Софьи Георгиевны, по мнению врача, было вполне удовлетворительным, и никаких препятствий для беседы с нею не имелось.

— Правда, ведет Головчанская себя несколько странно, — сказал врач. — То вдруг чуть не до истерики доходит, то впадает в прострацию.

— Чем это объяснить? — спросил Бирюков.

— Основная причина, конечно, заключается в смерти мужа. Психическая травма очень серьезная. Вдобавок неуравновешенный, вспыльчивый характер. Временами Софья Георгиевна похожа на капризного ребенка, привыкшего, чтобы любое желание выполнялось как по мановению волшебной палочки. Сегодня, едва доставили в палату, потребовала успокаивающий укол. Медсестра, обрабатывая шприц, чуть замешкалась. Софья Георгиевна разбушевалась до истерики.

— Посоветуйте, как с ней лучше говорить?

— Как сочтете нужным. Психически Головчанская совершенно здорова, а крайности в настроении носят чисто показную видимость. Это, мягко говоря, от невоспитанности.

— Зачем же ее положили в больницу?

— Родственники устали. Попросили устроить в стационар — подлечить нервную систему. Я сейчас приглашу Софью Георгиевну сюда. Здесь и поговорите.

Врач вышел из кабинета, а через несколько минут вошла Софья Георгиевна. В больничном халате, перетянутом пояском, она походила на исхудавшую девочку-подростка, но осунувшееся, с глубокими морщинами у глаз лицо безжалостно выдавало возраст. В первое мгновение Головчанская не то замешкалась, не то растерялась, однако быстро совладала с собой и грубовато спросила:

— Даже в больнице не даете покоя?

— Софья Георгиевна, нам нужно поговорить спокойно, — будто не заметив грубости, сказал Бирюков. — Садитесь, пожалуйста.

— Я не стану с вами разговаривать.

— Почему?

— Потому что жаловалась на вас областному начальству, и вы теперь будете мстить.

Антон улыбнулся:

— Это совсем детский аргумент. Не капризничайте. Садитесь, поговорим как взрослые люди.

Головчанская, хотя и с неохотой, но все-таки села. Сейчас она совершенно не походила на сдержанную рассудительную женщину, какой была при первой встрече с Бирюковым.

— Чем вызваны ваши жалобы? — спросил Антон.

— Почему до сих пор не арестованы убийцы моего мужа? — вопросом на вопрос ответила Головчанская.

— Кто они?

Софья Георгиевна театрально всплеснула руками:

— Вы слепые, глухие?.. Весь райцентр говорит о Тумановых, а у вас уши ватой заткнуты!

— Мы не собираем сплетни.

— Потому что вы бездельники! Привыкли ни за что не отвечать.

— О нашей деятельности, Софья Георгиевна, судить не вам. Если на то пошло, то ваша ревность дает основание…

— Подозревать в смерти Саши меня?

— Да, вас.

Лицо Головчанской стало мертвенно-бледным.

— Вы обалдели?.. — сквозь зубы процедила она и выкрикнула: — Это месть за мою жалобу! Месть!!!

— Это предположение, — спокойно возразил Бирюков. — Вы ведь ревновали мужа. Скажите, не так?..

— Бред! Идиотский бред!

— Допустим. Но кто дал вам право шантажировать по телефону Тумановых?

— Они сами мне признались. Олег даже сказал, что пойдет сегодня в уголовный розыск или в прокуратуру с повинной.

— Он приходил, но я не принял его «повинную».

Головчанская сжала худенькие кулачки:

— Хотите спасти Тумановых? Они, наверное, вам взятку дали? Ваш номер не пройдет! Я напишу Генеральному прокурору!

Бирюков нахмурился:

— Не кричите так громко. И не надо, Софья Георгиевна, пугать прокурором. Олег не виноват в смерти вашего мужа. Александра Васильевича отравила женщина.

— Надя Туманова! — опять выкрикнула Головчанская.

— От кого получили такую информацию?

— Я не стану перед вами отчитываться.

— Скажите мне правду, и тогда мы быстрее найдем действительного убийцу.

— Не скажу!

— Напрасно. От того, что вы будете строчить жалобы, раскрытие преступления не ускорится.

— Приедет из Новосибирска или из Москвы опытный следователь и ускорит.

— Он задаст вам те же вопросы, которые пытаюсь выяснить я.

— Ему расскажу. — Головчанская скептически усмехнулась. — А то, видите ли, заявляется ко мне домой следователь прокуратуры… Мальчишка с проницательными глазами. Но вопросики подкидывает заковыристые: где я была в ту ночь, когда отравили Сашу? Знала ли, что Саша не уехал в Новосибирск?.. Да будет вам известно, ничего я не знала! И знать не хочу! Вот так вот…

— Что в этих вопросах обидного?

— Ничего!

— Вот и я так думаю… — Бирюков чуть помолчал. — Понимаю, Софья Георгиевна, вашу трагедию. Но нельзя терять над собою контроль, нельзя забывать о собственном ребенке. Руслан наверняка слышал ваши телефонные звонки к Тумановым, догадывается, что вокруг смерти отца накручивается какой-то клубок. Зачем вы это нагнетаете?

— Что, по-вашему, я должна сказать Руслану? Как объяснить, отчего умер его отец?

— В таком возрасте еще рано объяснять детям столь серьезные вещи. «У папы отказало сердце» — и все.

— Но это же ложь!

— Ребенку иногда полезно солгать, только надо умело это делать… — Не дождавшись от Головчанской ни слова, Антон продолжил: — Руслан нынче начал ходить в школу. По райцентру, как известно, распространились самые нелепые слухи. Где гарантия, что они не донесутся до школы и соклассники не спросят у Руслана, что с его отцом?.. Вы подготовили сына к достойному ответу? Задумались над тем, кто вырастет из вашего ребенка: порядочный, добрый человек или с детства озлобившийся на всех и вся неудачник?..

— Со временем Руслан сам во всем разберется, — тускло проговорила Головчанская.

— Ошибаетесь.

— Не надо морализировать и поучать. Я не глупее вас. — Софья Георгиевна зябко поежилась, сунула худенькие руки в рукава халата. — Неужели серьезно хотите обвинить в отравлении мужа?..

— Обвинен будет действительный убийца, — уклончиво ответил Бирюков.

— Почему же намекнули о подозрении?

— От подозрения до обвинения — дистанция огромного размера. Я хотел сказать, что нельзя всю беду сваливать на Тумановых. Дело значительно сложнее, чем вам кажется. Тумановы виновны, скромно скажем, в «мелочах», которые привели к тому, что Александр Васильевич оказался на их даче, — и только.

Софья Георгиевна натянуто покривила губы:

— Неужели уголовному розыску до сих пор неизвестно, от кого Надя ожидает ребенка?

— Нам очень многое известно, — опять уклонился от прямого ответа Антон. — Это Огнянникова вас так настроила?

— О том, что у Олега никогда не будет своих детей, я знала давно, но не могла себе представить, что Надя способна спутаться с моим мужем.

— Почему непременно с вашим?

— А с чьим же?! — возмутилась Головчанская. — Кто на даче у Тумановых умер, если не мой муж?..

— Вы видели его там с Надей?

— Представьте, видела!

— Когда?

Лицо Софьи Георгиевны нервно вспыхнуло:

— Не ловите на слове… В запальчивости сорвалось…

Бирюков хотел было строго предостеречь собеседницу от повторения подобной «запальчивости», но, увидев, как Головчанская разом сникла, не стал этого делать. От повышенной возбужденности Софьи Георгиевны в считанные секунды не осталось и следа. Она буквально на глазах впала в сильнейшую прострацию. Казалось, окружающее совершенно ее не интересует. Отчего это произошло — угадать было невозможно.

…В пустующем коридоре райотдела Бирюков увидел только что вышедшего из кабинета начальника паспортного стола Славу Голубева. Не дав Антону открыть рта, Слава заговорил:

— Блестящая новость! Из Николаевки пришли любопытные документы. В августе прошлого года Головчанский отдыхал у отца Хачика Алексаняна с белокурой «Лапушкой». Собирался с нею и нынче приехать, но… Короче, подполковник дал срочное задание: отправить в Крым для опознания фотографии Тоси Стрункиной и Нади Тумановой. Они цветом волос вроде бы похожи на прошлогоднюю «Лапушку» и обе в августе прошлого года были в отпусках, уезжали из райцентра.

— Цвет волос теперь — не проблема для женщин, — сказал Бирюков.

— Так точно, Игнатьич! Я для интереса отыскал паспортную фотографию Софьи Георгиевны Головчанской, думал, увижу жгучую брюнетку, а она там — распрекрасненькая блондиночка. — Слава подал Антону одну из фотографий. — Вот, полюбуйся…

Антон внимательно посмотрел на фотоснимок — Головчанская была сфотографирована в парике.

— Считаю, тоже надо послать, — сказал Голубев.

— Обязательно надо, — подтвердил Бирюков. — И вот еще что… Пошли-ка, Славочка, фото Анны Леонидовны Огнянниковой. Так, на всякий случай. Она, по словам Олега Туманова, каждое лето к разным морям ездит. В кооперативе не был?

— Подполковник приказал фотографиями заняться. Протоколы на опознание подготовлю и побегу проверять урожайность овощных культур в дачном секторе.

19. Женщина в черном

Над дачным кооперативом «Иня» синело безоблачное небо. Сентябрь уже начал золотить листья березок, но солнце еще грело так, что Слава Голубев в одной рубашке с засученными рукавами не чувствовал осени. Зажав под мышкой палку с бланками протоколов, он бродил по тропинкам между дачными теремками. Возле некоторых участков останавливался. Будто от нечего делать, рассматривал пожелтевшие шапки подсолнухов или дозревающие на грядках огромные тыквы и шел дальше.

Дачники, пользуясь установившейся погодой, как муравьи, копошились на своих участках. В основном это были пенсионеры и дети. Начав обход с противоположного от дачи Головчанского края кооператива, Голубев постепенно пробрался по дачному лабиринту к недостроенному двухэтажному терему, вроде как осиротевшему без хозяина. На участке Головчанских зеленели несколько маленьких грядок. Одна из них выделялась лопушистой свекольной ботвой. Слава отметил, что на других участках свекла росла не так буйно, и перешел к даче Тумановых. Здесь свекольник тоже тянулся из земли во всю мощь. У недостроенной дачки, наискосок от Тумановых, где в роковую для Головчанского ночь укрывались от дождя мальчишки, свекольная ботва была наполовину реже, а вот у домика, что находился напротив Головчанских, широкая грядка дыбилась свекольником прямо как в джунглях. Рядом с грядкой на опрокинутом набок табурете сидела дородная пожилая женщина в новеньком черном халате и перебирала крупные луковицы. У ее ног на корточках ковырялся в земле розовощекий малыш.

Голубев подошел к ним и облокотился на штакетник. Вроде из чистого любопытства спросил:

— Хороший лучок, а?..

— Ничего, зимой с голоду не умрем, если соль будет, — не отрываясь от дела, иронично откликнулась женщина.

— Это точно! — подхватил Слава. — Вот еще, говорят, на Руси было время, когда семь лет кряду мак не рождался, а с голоду тоже не умирали.

Женщина с интересом посмотрела на бойкого собеседника. Тыльной стороной ладони поправила выбившуюся из-под платка седую прядь волос и усмехнулась:

— Чо, на закуску хочешь луковицу выпросить?

Слава расплылся в улыбке:

— Нет, я не закусываю. Я отдыхаю.

— Ну-ну…

— И свекла у вас со сказочную репку, которую дед с бабкой вытянуть не могли. — Голубев кивнул на соседнюю дачку. — А вон у тех хозяев, как говорится, на корню зачахла…

— Корнеед у нас тут свеклу губит. В прошлом году почти совсем не выросла, а ноне перед посадкой подержала семена месяц в ядохимикате, так они хорошо силу взяли и поперла свеколка в рост как на дрожжах, — охотно разговорилась женщина.

— Гранозанчик применяли?

— Не знаю, милок, как та отрава называется. Розовый такой порошочек, вроде бы маслянистый чуток. Для человеческой жизни опасный, а овощу, видишь, на пользу идет.

— В магазине купили?

— Такой яд в магазинах не продают. — Женщина показала рукой на дачу Головчанских. — Софья Георгиевна, спасибо ей, выручила.

— Вы знаете Софью Георгиевну?

— Еще бы мне не знать! Русланчик их, считай, на моих руках вырос.

Голубев показал кончик языка заинтересованно поднявшему голову малышу.

— А это чей такой славный карапуз?

— Это собственный внучек Славик.

— О-о! Тезка мой. Хорошим человеком вырастет!

— Если в родителей удастся…

Через несколько минут Голубев узнал, что зовут женщину Евдокией Федоровной, фамилия Демина, что ей уже шестьдесят и живет она вдвоем со стариком, который пятый год как на пенсии. Головчанских знает давно. До нынешнего года была у них нянькой и домработницей, за что Головчанские платили каждый месяц по пятьдесят рублей. И Александр Васильевич, и Софья Георгиевна полностью доверяли Евдокии Федоровне. Когда Русланчику исполнилось четыре годика, родители два раза оставляли его с Евдокией Федоровной на целый месяц. Сами уезжали к морю отдыхать. Вернее, к морю ездил Александр Васильевич, а Софья Георгиевна — в санаторий. Последний год Евдокия Федоровна стала нянчиться со своим внуком Славиком, и Головчанские очень жалели, что потеряли добросовестную помощницу.

Голубев поинтересовался, как Головчанские жили между собой. Не ссорились? Евдокия Федоровна вздохнула:

— А чо им, милок, было ссориться. Александр Васильевич зарабатывал хорошо, а когда в доме достаток, считай, ссориться не из-за чего. Иной раз, бывало, и подуются друг на дружку, зато после ласковей между собой становились. Знаешь, как в пословице: милые бранятся — только тешатся. Софья Георгиевна здоровьем слаба. Больше все с книжечкой в руках на диване полеживала, но Александр Васильевич ее не обижал.

— А она его? — спросил Слава.

— Иной раз недовольство высказывала: почему, мол, с работы поздно являешься? Так это понятно — больные жены всегда здоровых мужей ревнуют. — Евдокия Федоровна покосилась на дачу Тумановых. — Надо ж такому сокрушительному несчастью случиться… Ой, не приведи господь самому лютому врагу такое горюшко. Я, признаться, в свидетелях чуть не очутилась, когда прокуроры да следователи в кооператив понаехали. Старик Пятенков принялся было мне новость сообщать, а милицейский товарищ — тут как тут!.. Ладно, отбоярилась, мол, хата моя с краю — ничего не знаю, а то по судам бы, наверное, затаскали. Ой, ой, ой, что ж это получилось…

— И правда, как могло такое случиться?.. — сожалеючи спросил Голубев.

— Ума не приложу, милок. В пятницу вечером видала Александра Васильевича на его даче. Здоровый, бодрый был. Строителям своим за какую-то, видать, оплошку хвоста накрутил. Те даже обиделись, работу бросили… Потом со стариком Пятенковым на крылечке долго сидел, о чем-то беседовал… Между нами, думаю, не выпивоха ли Максим Маркович подсуропил Александру Васильевичу чего ядовитого?.. Сам-то, слыхала, на днях хлебнул какой-то отравы и теперь в больнице на лечении отлеживается.

— Вы, тетя Дуся, с пятницы на субботу здесь, на даче, ночевали? — совсем по-домашнему обратился к Деминой Слава.

— Нет, милок. Погода к вечеру стала портиться, и я домой, в райцентр, ушла. В субботу, когда дождик поутих, только-только сюда заявилась — милиция нагрянула…

— А вообще, тетя Дуся, в пятницу вечером много дачников было в кооперативе?

— Приближающаяся непогода в тот вечер отпугнула людей. Из моих соседей, считай, одна Надя Туманова на грядках ковырялась, помидоры да лук убирала.

Слава глянул на черный халат Евдокии Федоровны и скороговоркой опять спросил:

— Тетя Дуся, а в чем Надя одета была?

— Кажись, в медицинском старом халатике. Она завсегда его тут надевает.

— А в черной одежде не видели в тот вечер женщину?

Демина трубочкой свела поблекшие губы:

— Я сама в черном хожу. Чего милок, одежда-то заинтересовала?..

Голубев, будто не услышав вопроса, кивнул в сторону недостроенной соседней дачки:

— А это чей терем-теремок?

— Огнянниковой Ани. В прошлом году еще начала строить, да нелегко одинокой женщине такое дело поднять. У меня старик и с топором, и с молотком управляется, однако ж здорово намаялись, пока под крышу дачку подвели. — Демина принялась очищать с рук засохшую землю. — Помешались умом люди нынче на дачках. Пенсионерам, понятно, одно удовольствие здесь ковыряться, а кто работает на производстве, тем туго приходится. Вечерами, второпях сюда прибегают. Вот та же Огнянникова охотку сорвала, теперь покупателя ищет.

— Поэтому и за овощами не ухаживает?

— Говорю, милок, корнеед тут овощи уничтожает. Весной-то предлагала Ане подержать свекольные семена в порошке. Отказалась, мол, как бы не отравиться такими овощами. Видать, побоялась, что порошок мне Софья Георгиевна дала, с которой у Ани дружбы нет.

— Почему они не дружат?

— Трудно их понять… Софья Георгиевна как-то жаловалась, будто Огнянникова про них нехорошие слухи распускает, мол, не по карману живут. Я спросила Аню: «Чо ты, голубушка, обижаешь Головчанских?» Вот, мол, такие и такие слухи ходят… Аня засмеялась: «Не в слухах, теть Дусь, дело. Ревнует Софья Георгиевна своего Сашеньку ко мне, а, между нами говоря, он мне нисколечко не нужен. Что уж я, богом обиженная, что ли, чтобы с женатиком связываться? Мне, если надо, холостые женихи найдутся». Оно и правда. Аня красивая женщина, простецкая. Мы и знакомы-то всего ничего, дачки вот рядом, а она как родня. Детишек любит. То конфет дорогих Славику принесет, то фруктов лакомых достанет. И хотя бы копеечку с нас взяла! Станешь расплачиваться — ни в какую не берет.

— Может, Софья Георгиевна не зря ревновала?..

— В таком деле трудно разобраться. Лично я не замечала, чтобы Александр Васильевич ухаживал за Огнянниковой. Аня, понятно, внешностью сильно привлекательная, молодая, не чета Софье Георгиевне. Да и веселая, с улыбочкой всегда. А чо ей?.. Одним словом, незамужняя. Головушка ни о ком не болит…

— Тетя Дуся, у вас того порошка, розового, не осталось? — сменил тему Голубев.

— Чуток для будущей весны оставила.

— Можно посмотреть? Надо тоже к весне раздобыть, чтобы свеклу вырастить такую, как у вас.

Демина поднялась с табурета. Устало потерла поясницу и пошла в дачный домик. Голубев без приглашения направился следом. В крохотной дачке одна из стен была сплошь занята деревянными полками. На полках рядами стояли трехлитровые стеклянные банки, видимо, приготовленные для разных солений на зиму. Евдокия Федоровна протянула руку к самой верхней полке и на ощупь стала шарить в уголке. Через несколько секунд она с недоумением повернулась к Голубеву:

— Не могу нащупать… Посмотри сам, милок. С весны там лежит завернутый в газету целлофановый пакетик. На газетке крупно написано «ЯД», чтобы никто не трогал.

Голубев мигом подставил табурет и заглянул на полку — там сиротливо валялась на боку бутылка из-под «пепси-колы».

— Пусто здесь, тетя Дуся, — сказал Слава.

— Не иначе, Пятенков Максим Маркович забрал, — расстроенно проговорила Евдокия Федоровна. — Пустые бутылки я туда складываю. Сын с женой, как приезжают из Новосибирска, то лимонад, то еще какие напитки привозят, а бутылки-то назад не забирают. Всю полку ими заложили. На прошлой неделе попросила Пятенкова, чтоб унес в ларек. Максиму Марковичу словно господь-бог послал выручку. Полный рюкзак нагрузил. Помню, еще предупредила: «Смотри, Маркович, семенную протраву там не трожь…» Неужто позарился пьянчужка старый?..

— Может, из домашних кто взял? — высказал предположение Голубев.

— Всем наказывала, чтоб не трогали. Да и ни к чему домашним отраву трогать…

— Кроме вашей семьи, кто знал, что порошок там лежит?

— И Софья Георгиевна знала, и Аня Огнянникова… Так ведь Аня отказалась, а Софья Георгиевна совсем недавно говорила, что, если надо, еще мне может дать этой протравы…

Голубев подставил табурет к небольшому столику.

— Я вообще-то, тетя Дуся, в милиции работаю. Сейчас мы с вами кое-что запишем, — открывая папку, сказал он.

— Ой, милок, а чо писать?! — испугалась Евдокия Федоровна. — На словах всю правду обсказала.

— Слово, говорят, к делу не пришьешь.

Оформление протокола заняло в общей сложности не более получаса. Голубев уже хотел по привычке отметить галочкой места, где Евдокии Федоровне следует расписаться, как вдруг почти интуитивно почувствовал, что Демина чего-то мнется. Словно и сказать ей что-то хочется, и в то же время вроде боится, как бы не наговорить на свою голову лишнего. Заметив это, Слава ободряюще улыбнулся:

— Вы, тетя Дуся, ничего не скрывайте, я лишнего не напишу.

Демина мельком глянула в окно, за которым у грядки ковырял землю розовощекий Славик, скрестила на груди руки и, набравшись смелости, сказала:

— Ну, коли так, то могу сообщить, что в ту самую ночь, когда умер Александр Васильевич Головчанский, у меня из дачи пропал старый черный халат. — Евдокия Федоровна показала на вешалку у двери. — Постоянно здесь висел, для огородной работы держала. А в субботу утром разбилась, не могла найти. Пришлось новый покупать…

— Замок взломали? — спросил Слава.

— Нет, милок. И замочек в двери целый, и ключ в условленном месте, под карнизом, лежал.

— Кто из соседей знает, где вы ключ храните?

— Мы от соседей не прячемся. И Софья Георгиевна, и Аня Огнянникова, и даже Александр Васильевич в наше отсутствие, когда надо, в дачку заглядывали. То инструмент какой возьмут, то стакан, то ножик. И всегда возвращали. Один лишь негодный халат кому-то понадобился…

— Это любопытный фактик. Непременно отразим его в протоколе.

— Отрази, милок, коли любопытно…

Дальнейшие события развернулись так, что Голубеву пришлось не только записывать показания, но и привлекать понятых. Обдумывая очередной вопрос, Слава посмотрел через окно на своего малолетнего тезку и вдруг заметил, что малыш ковыряет землю длинным двухбородчатым ключом. Голубев кивнул в сторону мальчика:

— У внука не от вашей дачи ключ?

— Нет, — ответила Демина. — Тот ключик, с каким внук играет, я в субботу утром, перед приездом милиции, на дороге нашла. Поспрашивала соседей — никто не терял.

— Где нашли? — уточнил Слава.

— Как к даче Тумановых подходить, в грязи валялся.

— Не Тумановых ли это ключик?

— У них, милок, не спрашивала. Последнее время ни Надя, ни Олег в кооперативе не появляются.

Голубев, не откладывая дело в долгий ящик, торопливо записал показания Евдокии Федоровны и закрыл папку.

Розовощекий Славик упорно не хотел отдавать «игрушку». Вручил он Голубеву ключ только после того, как Слава из чистого листа бумаги соорудил малышу кораблик.

В присутствии понятых Голубев вставил ключ в замочную скважину дачи Тумановых, легко повернул его на один оборот, и дверь бесшумно открылась.

— Вот это, товарищи, нам и нужно было проверить, — оборачиваясь к растерянной Евдокии Федоровне и к женщинам-понятым, сказал Голубев. — Теперь оформим наш эксперимент документально.

Понятые разом заговорили. Маленькая, похожая на колобок старушка всплеснула пухлыми ручонками:

— Ох, подумать страшно, что стало твориться в нашем кооперативе! Вчера, бабоньки, стала я помидоры обирать — халат черный нашла. Поношенный, однакось надевать еще можно. А в кармане халата, не поверите… — старушка понизила голос, — пакет прозрачный и кусок мокрой газеты. А на той-газете написано «ЯД»…

Голубев повернулся к Деминой:

— Пойдемте, тетя Дуся, посмотрим, не ваш ли халатик?..

Демина сразу узнала свой халат. Подтвердила она и то, что именно в этом целлофановом пакете, внутри которого сохранились остатки розового порошка, и в этом клочке газеты была завернута протрава для семян.

Голубев принялся набрасывать схему места, где старушка обнаружила загадочную находку. Размышляя, он про себя отметил, что «женщина в черном» от дачи Тумановых держала путь к райцентру и, отойдя на приличное расстояние, прямо от дороги перебросила через невысокий заборчик, видимо, ставший ей ненужным халат.

Перед тем как расстаться с Деминой, Голубев один на один с тетей Дусей долго пытался выяснить: кто из соседей мог это сделать? Евдокия Федоровна тяжело вздыхала, разводила руками, пожимала плечами и ничего определенного сказать не смогла.

20. Каждому — свое…

Дело Хачика Алексаняна было выделено в отдельное производство, и хотя первоначальным сбором материалов по нему занимался не уголовный розыск, а сотрудники отдела БХСС, Антон Бирюков постоянно интересовался ходом расследования. Интерес этот был вовсе не праздный. Чем глубже исследовал Бирюков личность потерпевшего, тем больше выявлялось откровенных противоречий. В пику показаниям Ивана Тимофеевича Стрункина все опрашиваемые сотрудники ПМК, словно сговорившись, хвалили Головчанского. По их мнению выходило, что, став начальником, Александр Васильевич ни разу никого ни словом не обидел, ни в заработке не ущемил. Даже напористый, прямолинейный Стрункин при повторном разговоре с Бирюковым вынужден был признать: «Не обижая себя, гражданин Головчанский и других в материальном плане не обижал». Признав это, Иван Тимофеевич многозначительно хмыкнул: «Если б не «враг народа», то Головчанский весь Сельстрой в трубу выпустил бы». Антон заинтересовался. Оказалось, «врагом народа» строители прозвали главного бухгалтера ПМК, который, как Змей Горыныч, трясся над каждой копеечкой и даже законную зарплату выдавал со скрипом.

Бирюков в этот же день встретился с главбухом. «Враг народа» оказался примерно сорокалетним мужчиной с добродушным грустным лицом и глубокими залысинами в заметно поредевшей шевелюре. Поначалу он, как и другие сотрудники ПМК, принялся расхваливать бывшего начальника, но, когда Антон намекнул на неуважительное отношение строителей лично к нему, главбуху, осекся. Поправив сатиновые нарукавники, обидчиво проговорил:

— Каждому — свое… Щедрому — овации, скаредному — презрение.

— Чем объяснить скаредность? — спросил Антон.

— Должностной инструкцией… — Главбух невесело усмехнулся и посмотрел на Антона добродушными синими глазами. — Но если говорить правду, то — вынужденными обстоятельствами. В наших делах с Головчанским имелся нюанс, известный только ему да мне. Теперь, когда Александр Васильевич умер, могу выдать секрет, раньше ни за что бы не сказал. Почему? Объясню позднее… — Главбух достал из книжного шкафа переплетенную в картонные корочки толстую подшивку бухгалтерских документов. Раскрыл ее перед Бирюковым, перелистнул с десяток расходных ордеров и, указывая на них пальцем, попросил: — Обратите, пожалуйста, внимание на подписи распорядителя кредитов…

Бирюков внимательно стал рассматривать документы. Размашистый росчерк Головчанского на всех ордерах был одинаковым. Разница заключалась в том, что на одних подпись была сделана синей пастой, на других — черной.

Видимо, заметив, что Антон пытается сличить подписи, главбух заговорил:

— Подделку не ищите. Это подлинные автографы Александра Васильевича. Но, обратите внимание, сделаны они разным цветом. По синей росписи я обязан был выплатить деньги немедленно, а по черной — задержать выплату до той поры, когда Головчанский или позвонит мне, или сам зайдет в бухгалтерию с получателем и прикажет устно или наложит вторую визу. Обговорив наедине со мною это условие, Александр Васильевич чуть не с первого дня своего начальствования в ПМК сделал меня своеобразным козлом отпущения в финансовых вопросах.

— Зачем такое Головчанскому понадобилось?

— Чтобы подчеркнуть в глазах подчиненных свою значимость и доброту. Этакий, понимаете ли, великодушный фарс. Дескать, в любое время готов вас озолотить, да вот бухгалтер козни строит.

— Вероятно, для задержки выплат были какие-то основания? — спросил Бирюков.

— Никаких. Просто Александр Васильевич моими руками мелочно мстил неугодным ему людям, а те, простофили, восторгались его щедростью. И до сей поры заблуждаются. Пожалуй, единственный человек быстро раскусил Александра Васильевича — это Иван Тимофеевич Стрункин, бывший его личный шофер.

— Ну а выдачу зарплаты задерживали?

— Задерживал. И опять же по указанию Головчанского. Надо, например, Александру Васильевичу переговорить с кем-то из начальников участков, прорабов, мастеров или из рабочих — он передаст мне списочек. И упаси бог выдать им деньги до того, пока Головчанский с ними не переговорит! А наемной бригаде Алексаняна, опять же к примеру сказать, вообще категорически запрещалось выдавать хоть копеечку в отсутствие Головчанского… — Главбух несколько замялся. — Теперь в ПМК пошли открытые разговорчики, будто Алексанян делился деньгами с Головчанским. Если это правда, ручаюсь, инициатива «дележа» исходила от Головчанского. Уж очень роскошно он зажил в последние три года, когда в нашем районе Хачик появился.

— Не помните, как последний раз Алексанян получал деньги?

— Прекрасно помню. Это был необычный случай. Александр Васильевич позвонил и сказал со злостью: «Рассчитай Хачика быстренько, без волокиты. У меня к нему претензий нет». И, знаете, почему?.. Начальник отдела труда и зарплаты Облсельстроя товарищ Русаков в тот день так пропесочил Головчанского за его безмерную любовь к наемным бригадам, что Александру Васильевичу стало не до Хачика.

— Какие претензии были раньше у Головчанского к Алексаняну?

— Надуманные. Например, в прошлом году после сдачи в эксплуатацию клуба в Березовке Александр Васильевич больше недели мариновал выдачу зарплаты Хачику, мотивируя тем, что на объекте, хотя он и принят комиссией, остались недоделки и наемная бригада обязана их устранить. После я спросил главного инженера об этих недоделках. Главный усмехнулся: «Два электровыключателя надо было заменить — пять минут работы». Вот вам наглядный нюанс…

— И вы с таким «нюансом» мирились?

— А куда деваться?.. Поначалу пробовал доказать Александру Васильевичу, что так у нас дело не пойдет. Он спокойненько предложил написать заявление на увольнение по собственному желанию. Дескать, не нравится такой порядок, ищите место по своему вкусу… — Синие глаза главбуха сделались печальными. — Сунулся я в одну организацию, в другую, в третью — и везде получил от ворот поворот. Видать, руководители созвонились с Головчанским — тот не поскупился меня охарактеризовать так, что не только в главные бухгалтера, но и сторожем-то вроде брать сомнительно… А у меня семья, детишек трое дочь студентка.

— Вы могли обратиться в Обсельстрой, — возразил Бирюков.

Главбух безнадежно махнул рукой:

— В высших инстанциях Головчанский был почетным человеком, руководителем, способным выполнить любое задание. А кто я?.. Цифиркин, бумажная душа. Конечно, в областном управлении ко мне тоже относятся уважительно. Дело свое знаю, финансовую дисциплину блюду. Но, если бы возник вопрос: Головчанский или главный бухгалтер? — предпочли бы оставить на своем месте Головчанского. Бухгалтера подобрать проще, чем начальника.

— По вашим рассуждениям выходит, что у нас здесь, в райцентре, даже на самодура и то управы не найти?..

— Александр Васильевич самодуром не был. Он никому не хамил и никого не унижал. Он вежливенько ставил в такие условия, когда вроде бы и не привязан, как в народе говорят, а визжишь. И не одного меня таким способом подмял. Возьмите, например, начальника отдела труда и зарплаты ПМК Окунева. Ивану Ивановичу самый малый пустяк до пенсии осталось. А кому не хочется уйти на отдых по-хорошему? Головчанский воспользовался этим и в последние годы стал из Окунева веревочки вить: сколько скажет наемной бригаде насчитать по договору, столько Иван Иванович и насчитает… Характеры у нас с Окуневым такие — не можем за себя постоять, смелости не хватает взбунтоваться…

Откровенность главного бухгалтера еще больше укрепила у Антона мысль, что Головчанский был неплохим психологом. Александр Васильевич тонко подмечал слабые стороны подчиненных и использовал их в своих целях на полную катушку.

У входа в райотдел под густым черемуховым кустом, ссутулясь на скамейке, сосредоточенно курил Хачик Алексанян. Он увидел Бирюкова, поднялся и возмущенно заговорил:

— БХСС, понимаешь, товарищ Бирюков, затаскал бригаду допросами! Работать некогда…

— Не надо было нарушать закон, — строго сказал Бирюков.

— Я не нарушал! Вымогательством Головчанский занимался!

— Не сваливайте все на Головчанского. Вас никто не принуждал подписывать завышенный договор и тем более делиться с Головчанским деньгами.

— Он сам предложил тридцать тысяч по зарплате! И условие поставил: пять — ему. Сказал: «Не хочешь, не согласен — ищи в другом месте работу».

— Значит, вы добровольно согласились на групповое хищение.

— Почему добровольно?!

— Потому, что у нас в районе, кроме Сельстроя, есть другие организации, где всегда можно найти строительную работу на законных основаниях.

— Некогда было искать! Если бы я не согласился, Головчанский в тот же день нанял бы другого.

— Вот другой, а не вы, и отвечал бы теперь. Пойдемте ко мне в кабинет — надо кое-что выяснить…

Алексанян мгновенно изменился, словно его огорошили неожиданным вопросом. В кабинете, едва усевшись на стул, он снова попытался завести разговор о вымогательстве Головчанского, но Антон сразу перебил:

— Хачик Геворкович, не оправдывайтесь. Ситуация настолько простая, что вам придется нести ответственность за хищение по всей строгости закона. Расскажите лучше о своих отношениях с Огнянниковой. Знаете Анну Леонидовну?

Алексанян уставился на Бирюкова крупными черными глазами, как будто хотел убедиться: не разыгрывают ли его? Антон повторил вопрос. Хачик пожал плечами:

— Знаю, конечно, Анюту. Какие отношения?.. Хорошие отношения. Она согласилась выйти за меня замуж. Только, понимаешь, не хочет жить у моих родителей в Николаевке. В большой город хочет, в Ереван.

— Чем Николаевка не нравится Огнянниковой? Анна Леонидовна была там?

— Нет, не была. Я рассказал. Анюта говорит, надоело в деревне жить, поехали в город. Теперь мне забота — покупать квартиру в Ереване.

«Это что еще за трюк? Почему Огнянникова напрочь отрекалась от Алексаняна, а он как ни в чем не бывало говорит о женитьбе?» — мелькнула у Бирюкова мысль, однако раздумывать было некогда, и Антон быстро спросил:

— Давно начали обговаривать с Огнянниковой совместные планы на жизнь?

— Второй месяц говорим.

— Жениться собрались на одной, а ночевать ходите к другой?

— К кому я хожу?!

— К Тосе Стрункиной…

Несколько секунд Алексанян растерянно смотрел Бирюкову в глаза, но, по всей вероятности, так и не сообразив, каким образом лучше выкрутиться из щепетильного положения, заторопился:

— Слушай, товарищ Бирюков, слушай, это шутка была!..

— Вы слишком много «шутите»…

— Не хотел я у Тоси ночевать! Выпить коньяк хотел, поговорить… Немножко пошутил с Тосей, — она, дурная, дверь с обратной стороны закрыла. Мне через трубу уходить оставалось, через трубу?!

Антон попросил рассказать все по порядку. Хачик стукнул себя кулаком в грудь и, сверкая черными глазами, повторил то, что уже рассказывал Голубеву.

— Вы потому и пошли к Стрункиной, что Огнянниковой в пятницу вечером дома не было? — уточнил Бирюков.

— Потому и пошел!

— Где же Огнянникова находилась в тот вечер?

— Говорит, в Новосибирске. Хотела в отпуск улететь, а ее, понимаешь, обворовали в аэропорту… — Заметив на лице Бирюкова недоверчивую улыбку, Алексанян вспыхнул: — Правду говорю!

Бирюков посерьезнел:

— Не верю, Хачик Геворкович.

— Почему не веришь?

— Вот почему… Вы собираетесь жениться на Огнянниковой, а она, ни слова вам не сказав, решила улететь в отпуск…

— Капризная женщина!

— И вы хотите такую взять в жены?

— Красивые женщины все капризные.

Ответ был явно неубедительным, и Антон Бирюков сделал вывод, что Алексанян, несмотря на темпераментный, вспыльчивый характер, тугодум. Чтобы узнать у него правду, надо было вести беседу в темпе, не давая Хачику больших пауз для размышлений. И Антон заговорил:

— Всякому капризу, Хачик Геворкович, предшествует какая-то причина. Согласны?

— Понятно, согласен!

— Что явилось поводом для «каприза» Огнянниковой?

Алексанян мучительно наморщил лоб. Бирюков сразу поторопил:

— Не придумывайте, говорите искренне.

— Зачем придумывать? Я виноват. Грубо разговаривал с Анютой: почему не хочешь жить в Николаевке?! Там настоящий Крым! Там море под окном! Старики хорошие. Тебе чего еще надо?! Зачем Ереван — шумный город?..

Задавая вопрос за вопросом, Бирюков выяснил, что «грубый» разговор между Алексаняном и Огнянниковой произошел почти три недели назад и что в пятницу Алексанян шел с бутылкой коньяка к Анне Леонидовне мириться, но мир, как известно, не состоялся.

— Теперь помирились? — спросил Антон.

— Даже заявление в загс подали! — Хачик жалобно посмотрел на Антона. — Помоги, товарищ Бирюков, из грязи выбраться…

— В таких делах я не помощник. Все будет по закону, сотрудники ОБХСС разберутся. Меня же интересует смерть Головчанского. Огнянникова о нем рассказывала?

— Говорила, что плохой человек. Советовала больше с ним не связываться. Я сказал, последний договор отработаю и больше в Сибирь не приеду.

— Когда такой разговор состоялся?

— Еще до того, как поругались с Анютой.

— Головчанский знал о вашем намерении жениться на Огнянниковой?

— Говорил ему, что увезу из Сибири на юг красивую женщину. Он захохотал, сказал, жалеть после стану, Анюта — капризная красавица и… как это… легкомысленная. Я тоже посмеялся: не получится жизнь — разойдемся, как в Черном море корабли.

— Огнянникова о вашем разговоре с Головчанским знала?

— Зачем ей знать мужской разговор?

— Когда она из Новосибирска вернулась?

— Не спрашивал. Утром в субботу дома не было. Когда бежал от Стрункиной, промок до нитки. Хотел у Анюты просушиться, чтобы в гостиницу мокрым не приходить. Звонил, звонил — дверь не открылась. До меня тоже кто-то не мог в квартиру Анюты попасть.

— Кто? — живо заинтересовался Антон.

— Не спрашивал. На лестничной площадке перед дверью мокрые следы остались.

— Мужские или женские?

— Я, понимаешь, не следователь, чтобы разбираться, кто там, по лестнице, ходил.

21. Затишье перед бурей

Дни летели настолько стремительно, что Антон Бирюков порою забывал перелистывать настольный календарь. Сбор информации и допросы, анализ свидетельских показаний и другие неотложные дела безжалостно глотали время, но преступление, будто заколдованное, продолжало оставаться нераскрытым.

Постепенно улеглись в райцентре страсти, поутихли обывательские суды-пересуды. После разговора с Бирюковым в больнице успокоилась Софья Георгиевна Головчанская. Она, казалось, поняла несостоятельность своих жалоб: стала покладистой с обслуживающим медперсоналом, подолгу ласкала Руслана, который приходил к ней каждый вечер.

Надя и Олег Тумановы оформили на работе отпуска и почти не показывались из дому. Когда же Бирюков или следователь Лимакин вызывали их для необходимых уточнений по ходу расследования, приходили обязательно вместе и дожидались друг дружку возле милиции или прокуратуры. Они, похоже, смирились со своей горькой долей и ждали одного: скорей бы все это кончилось.

Беседовал Антон Бирюков и с Огнянниковой. Анна Леонидовна кокетничала и старалась всячески продемонстрировать свои женские достоинства, упорно доказывала, что в последние годы совершенно не поддерживала, отношения с Головчанским. Но вот о Хачике Алексаняне она вдруг резко изменила мнение и, когда Антон намекнул на поданное в загс заявление, ничуть не смутившись, подтвердила, что да, намерена выйти за Хачика замуж, если он раздобудет квартиру в Ереване или в другом приличном городе, пусть даже в Новосибирске.

— Чем Николаевка вам не нравится? — спросил Бирюков. — Все-таки Крым не Сибирь.

— А мне все равно, что Крым, что Нарым, — весело сказала Огнянникова и быстро посерьезнела. — Не ужиться мне со стариками Хачика. Могут вообще на порог не пустить.

— Вы разве знаете их?

— С какой стати? Просто я — сибирячка, могу не найти общего языка с людьми, прожившими всю жизнь на юге. Чего доброго, еще фруктами заставят на базаре торговать.

— Ну а как же с Хачиком? Прошлый раз, помнится, вы о нем и слушать не хотели. Почему отрицали какую бы то ни было связь с Алексаняном?

Огнянникова капризно выгнула тонкие брови:

— Поругалась я с ним тогда. Хотела даже в отпуск тайком уехать, чтобы он тут попереживал. Несчастье назад вернуло. Хачик после этого и принялся обхаживать пуще прежнего. Подумала, подумала и решила, что ловить уже нечего. Поклонников уйма, но как только о серьезных намерениях заговоришь, все в сторону… Лучше уж хоть что-то, чем совсем ничего.

— Когда вы, Аня, из Новосибирска вернулись в райцентр?

— В субботу днем, когда дождик полностью перестал.

— На электричке приехали?

— Да. И в Новосибирск на электричке уезжала.

— Билеты не сохранились?

— С какой стати их хранить? Не в командировку ездила, чтобы перед бухгалтерией отчитываться. — Огнянникова чуть улыбнулась. — Сознаться, обратно «зайцем» прикатила. Денег-то ни копейки не осталось, все отпускные пропали.

— Как же теперь живете?

— Со сберкнижки сняла. — Лицо Огнянниковой внезапно посерьезнело. — Догадываюсь, хотите меня в чем-то обвинить. Если в смерти Головчанского, то прямо скажу: пустой номер…

«Или она талантливая артистка, или в той информации, что собрана о ней, много предвзятого», — подумал Бирюков и тоже с самым серьезным видом сказал:

— Наоборот, Аня, хочу доказать ваше алиби.

— Ох, как страшно! Я ведь русским языком сказала: в ночь с пятницы на субботу, когда отравили Головчанского, была в Толмачевском аэропорту.

— Вот как раз это я и пытаюсь доказать, но… кроме ваших слов, доказательств нет. Кто может подтвердить, что вы всю ночь с пятницы на субботу пробыли в аэропорту?

— Не знаю, кто. — Огнянникова впервые за время разговора вроде бы смутилась. — Там ни одного знакомого лица не было.

— В электричке — тоже?

— Может, меня кто и видел из знакомых, а я — никого. Если бы знакомые попались, я на билет бы у них заняла.

— Видите, какая ситуация получается…

— У вас есть доказательства, что я там не была?

— Нет.

— Вот вам и «видите»…

— Один — один, как говорят спортивные комментаторы. — Бирюков улыбнулся и вдруг спросил: — Аня, признайтесь, версию о Тумановых вы подсказали Софье Георгиевне?

— Разве это версия?.. Это сплетня… Не говорила я Головчанской.

— Откуда же Софья Георгиевна знает об Олеге дословно все, что вы рассказывали мне?

— Об этом лучше у нее самой спросить…

Неожиданно щелкнул динамик селектора, и раздался громкий голос подполковника Гладышева:

— Антон Игнатьевич, прошу ко мне на оперативное совещание.

— Иду, Николай Сергеевич, — ответил Бирюков и краем глаза заметил, как лицо Огнянниковой нервно передернулось, словно Анна Леонидовна испугалась внезапного селекторного голоса.

В небольшой приемной начальника райотдела пожилой участковый инспектор Дубков сосредоточенно изучал приколотый канцелярскими кнопками к стене лист с расписанием авиарейсов из Новосибирска. Пожав ему руку, Антон спросил:

— Куда, милейший Владимир Евгеньевич, лететь собрался?

— Сестра из Москвы погостить прилетела. Смотрю, каким рейсом удобнее ее назад отправить, — ответил Дубков. — Встречая, осечку дал. Получил телеграмму: «Прилечу в субботу рейсом 175». Глянул в расписание — прибытие этого рейса в Новосибирск в два часа пятьдесят минут. Сел накануне вечером в электричку и покатил встречать гостью. И только когда заявился в аэропорт Толмачево, сообразил, что время-то не местное, а московское. «Вот, — думаю, — шляпа! Это ж на полных четыре часа разница». Пришлось всю ноченьку по аэропортовскому вокзалу слоняться…

— Давно это было?

— С пятницы на субботу, когда у нас тут неприятность с Головчанским произошла.

Бирюкова словно укололи:

— Владимир Евгеньевич, товароведа продторга Анну Огнянникову знаешь?

— Ну, как не знать. На Садовой живет, а это мой участок.

— В ту ночь видел ее в аэропорту?

Дубков призадумался:

— Нет. Разве она была там?

— Утверждает, что вечерним рейсом хотела улететь в Ригу, но то ли обронила, то ли вытащили у нее кошелек с деньгами, и она до утра «прозагорала» в вокзале.

— Сочиняет. На Ригу объявляли продажу билетов под утро. Я от скуки поглазел у кассы. Пассажиров набралось совсем мало, и уж такую приметную красавицу, как Огнянникова, я не мог просмотреть.

Бирюков, нахмурясь, подошел к расписанию. На Ригу значилось три рейса. Все три самолета, имея промежуточные посадки в разных городах, отправлялись из Новосибирска одновременно: в три часа тридцать минут по московскому времени, что соответствовало семи часам тридцати минутам местного.

«О каком же вечернем рейсе Анечка мне заливала? Что привело ее в аэропорт в пятницу вечером, если рижские самолеты улетают утром?» — быстро подумал Антон и взял участкового инспектора за руку:

— Идем-ка, Владимир Евгеньевич, на оперативку. Твоя осечка, кажется, полноценным выстрелом оборачивается.

Следственно-оперативная группа была уже в сборе. Все сидели с невеселыми лицами, и даже всегда жизнерадостный Слава Голубев на этот раз рассеянно смотрел в окно. Взглянув на Бирюкова, он нетерпеливо спросил:

— Что-то новенькое есть?..

— Говоря языком гадалок, нечаянный интерес получил, пока шел от своего кабинета сюда. — Антон подмигнул Дубкову. — Расскажи, Владимир Евгеньевич, этим скучным людям, как осечку дал с самолетом.

Дубков по-уставному лаконично пересказал только что рассказанное в приемной Антону. Сразу за ним Бирюков доложил оперативникам о состоявшемся разговоре с Огнянниковой. Подполковник Гладышев заметно повеселел и обратился к Дубкову:

— Уверен, что в ту ночь Огнянниковой не было в аэропорту?

— Так точно, уверен.

— Хорошо в лицо ее знаешь?

— Ну, как не знать. Пять лет живет на моем участке. К тому же очень приметная блондинка.

— Стоп, Владимир Евгеньевич, — нахмурясь, проговорил Бирюков. — У Огнянниковой теперь волосы каштанового цвета.

— Значит, перекрасилась, — спокойно сказал участковый.

— Может быть, потому и не узнал в аэропорту?

— Никак нет. Огнянникову узнаю в любом случае, даже если она перекрасится в серо-буро-малиновый цвет с крапинками.

— Что о ней можешь сказать? — спросил Гладышев.

Дубков чуть подумал:

— Веселая молодая женщина. Живет скромно, аморальных поступков не допускает, шумных компаний не водит.

— С Головчанским ее не видел?

— Нет. По моему мнению, Аня в Новосибирске развлекается. Часто туда ездит по выходным дням.

Гладышев повернулся к Бирюкову:

— Возможно, Огнянникова придумала аэропорт, чтобы скрыть любовную интрижку?

— Почему, в таком случае, она возвратилась домой в субботу? — возразил Антон.

— Допустим, встреча с любимым не состоялась…

— Все, конечно, может быть, но в том, что насчет аэропорта Огнянникова солгала, теперь я не сомневаюсь.

Голубев, будто нетерпеливый ученик, высоко поднял руку:

— Товарищ подполковник, предлагаю версию…

— Подожди, оперативник по версиям, — остановил его Бирюков. — После совещания пройдись по парикмахерским и постарайся выяснить, когда Огнянникова перекрасила волосы. — Антон повернулся к молчаливо слушающему прокурору. — Семен Трофимович, давайте проверим, снимала ли Огнянникова со своей сберкнижки деньги.

— Что это даст?

— Узнаем, действительно ли у Анны Леонидовны пропал кошелек с отпускными.

Прокурор глянул на Лимакина:

— Пиши официальный запрос в сберкассу.

— Разрешите быть свободным? — спросил участковый Дубков.

— Посиди пока с нами, Владимир Евгеньевич, послушай. Вдруг придется проводить очную ставку с Огнянниковой, — ответил ему Бирюков.

С официальным запросом в сберкассу отправили Славу Голубева. Когда тот вышел из кабинета, подполковник Гладышев сказал:

— Кажется, товарищи, дело начинает шевелиться, а то последние дни такое затишье наступило, как перед бурей. — И посмотрел на Бирюкова. — Допустим, уличишь ты Огнянникову, что она не была в аэропорту, дальше что?..

— Дальше — по ходу дела. Важно Анне Леонидовне доказать, что ложь у нас не проходит. Если это удастся, она вынуждена будет говорить правду, хотя, быть может, правда для нее и неприятной окажется.

— Не напутаешь с ней? Откровенно говоря, я не вижу мотивов подозревать Огнянникову в отравлении Головчанского. Если между ними что-то и было, то давно быльем поросло.

Бирюков вздохнул:

— Я вовсе не утверждаю, что именно Огнянникова отравила Головчанского, но, знаете, Николай Сергеевич, она, по-моему, закрутила клубок сплетен, распутав который можно выйти на преступника.

Следователь Лимакин посмотрел на часы:

— Сегодня вторично вызвал на допрос Евдокию Федоровну Демину, скоро должна подойти в прокуратуру. Чувствую, недоговаривает бабуся, что-то скрывает, но никакими путями не могу вызвать на откровенность.

— Попробуй, Петя, усилить акцент на Огнянникову, — подсказал Антон. — Мне думается, что именно через Демину, которая была нянькой Руслана и домработницей Головчанских, Огнянникова ухитрилась проинформировать Софью Георгиевну о Тумановых. И очень бы важно узнать, когда эту информацию Софья Георгиевна получила, до смерти мужа или после.

— Уже пытался это выяснить. Евдокия Федоровна упорно твердит, что ничегошеньки о Тумановых не знает. Хочу теперь сделать упор на порошок гранозана и унесенный с дачи халат. Это же понятно, что «сработал» кто-то из хорошо знакомых, если… не она сама.

— У самой Евдокии Федоровны вроде бы нет мотивов…

— Но почему она так упорно молчит? Ни о Софье Георгиевне, ни об Огнянниковой — ни слова. Создается впечатление, будто ее или уговорили молчать или скорее всего запугали…

В кабинет вошла секретарь-машинистка. Подавая подполковнику большой конверт, тихо сказала:

— Срочное. — И вышла.

— Из Николаевки. Похоже, протоколы опознания… — вскрывая конверт, сдержанно проговорил Гладышев. Он вытащил из конверта сложенные пополам стандартные бланки, быстро прочитал сопроводительное письмо, выбрал один из протоколов и показал его присутствующим. — Вот она, «Лапушка», с которой Головчанский в прошлом году отдыхал у родителей Алексаняна…

На фотографии, приклеенной к протоколу и заверенной круглой печатью, улыбалась белокурая Анна Леонидовна Огнянникова.

22. «Лапушка»

В районной сберкассе посетителей было мало. У окошечка с надписью «Контролер» стояли в очереди несколько человек, да какой-то сгорбленный старичок любопытно глазел на женщину-кассира, видимо, отсчитывающую ему деньги. Голубев мельком окинул взглядом клиентов и вошел в кабинет заведующего. Пожилой мужчина в застегнутой на все пуговицы косоворотке внимательно прочитал подписанный прокурором запрос. Исподлобья, поверх очков, посмотрел на Голубева и спросил:

— Срочно нужны эти сведения?

— Прямо сейчас, — ответил Слава.

— Присядьте на минутку.

Заведующий вышел из кабинета. Вернулся он сравнительно быстро. Сказал:

— Анна Леонидовна Огнянникова последний раз снимала деньги со своего счета полгода назад, а последний взнос в сумме семьсот рублей сделан ею не так давно, первого сентября.

«На третьи сутки после смерти Головчанского», — мигом подумал Голубев и попросил заведующего:

— Пожалуйста, официальную справочку черкните.

Через несколько минут со справкой в кармане Голубев размашисто зашагал из сберкассы в райотдел. На Садовой улице он внезапно почти лицом к лицу встретился с Огнянниковой. Та, перекинув через руку белый плащ и с дорожным чемоданом в другой руке, торопливо шла в сторону железнодорожного вокзала. Слава замешкался всего на какую-то секунду.

— Анна Леонидовна! — обрадованно воскликнул он. — А я вас разыскиваю!

Огнянникова словно запнулась. Голубев с ходу принялся сочинять:

— Я из уголовного розыска… Начальник мой хочет какую-то мелочь уточнить. Послал меня к вам на квартиру, а я, чудак, в райцентре заблудился, вместо Садовой на Комсомольской улице ваш дом ищу…

— Извините, опаздываю на электричку, — недовольно проговорила Огнянникова.

— В Новосибирск?

— В Прибалтику, отдыхать.

— Ух, как далеко! Это ж вы не скоро вернетесь. Начальник с меня три шкуры спустит, если не переговорит с вами до отъезда. — Слава глянул на часы. — До отправления электропоезда еще тьма времени! А у начальника всех разговоров на пять минут. Уважьте, не откажитесь зайти в милицию, тут ведь рядом. Я чемоданчик помогу нести…

Огнянникова нерешительно замялась. Она стала доказывать Голубеву, что всего полтора часа назад беседовала с Бирюковым и что никаких вопросов у того к ней не осталось, но Голубев уже перехватил чемодан:

— Не беспокойтесь, Анна Леонидовна! Мы на служебной машине подвезем вас от милиции к вокзалу.

К начальнику райотдела Голубев заявился в тот момент, когда участники следственно-оперативной группы собрались расходиться. Слава быстро прочитал вслух справку сберкассы, передал ее прокурору и доложил о внезапной встрече с Огнянниковой.

— Это похоже на бегство, — резко сказал Гладышев. — Где оставил Анну Леонидовну?

— У дежурного, товарищ подполковник. Предупредил, что вот-вот ее пригласит Бирюков.

Гладышев посмотрел на следователя Лимакина:

— Не лучше ли сюда пригласить?..

— Не надо, Николай Сергеевич, — ответил тот. — Слишком нас много. Пусть Антон Игнатьевич доводит с ней дело до конца. Дайте ему все документы из Николаевки.

— Правильно, — поддержал следователя прокурор и протянул Антону справку сберкассы. — Возьми и это для предъявления доказательств. — И сразу повернулся к Лимакину. — А ты, Петр, как можно скорее начинай допрос Деминой. Если что-то узнаешь новое, немедленно звони Бирюкову. Оперативно обменивайтесь между собою информацией.

Бирюков, укладывая в конверт документы, посмотрел на притихшего инспектора Дубкова:

— Пойдем со мной, Владимир Евгеньевич, начнем вместе разговор с Анной Леонидовной.

Огнянникова вошла в кабинет к Бирюкову в сопровождении Голубева. Слава нес ее чемодан. Увидев участкового, она обрадовалась:

— Здравствуйте, Владимир Евгеньевич!

— Здравствуй, Аня, — невозмутимо ответил Дубков.

Антон предложил Огнянниковой сесть и спросил Голубева:

— Не забыл о парикмахерской?

— Никак нет, — Слава поставил чемодан на пол. — Сей момент бегу подстригаться.

— Результат сразу мне по телефону.

— Бу сделано!

Голубев вышел из кабинета. Бирюков посмотрел на Дубкова, затем перевел взгляд на Огнянникову:

— Насколько понял из обмена приветствиями, вы знаете друг друга?

— Это наш участковый, — подтвердила Огнянникова.

— Знаем, — сказал Дубков.

Бирюков встретился с ней взглядом и спросил:

— Анна Леонидовна, в ночь с пятницы на субботу видели в аэропорту Владимира Евгеньевича?

Огнянникова недоуменно покосилась на Дубкова:

— Не помню что-то…

— Постарайтесь вспомнить.

— По-моему, видела, а может… нет.

— Пожалуйста, поточнее.

— Кажется, видела.

— Как он был одет?

— Ну, это… — Огнянникова, словно ученица, ждущая подсказки, глянула на Дубкова. — Кажется, вот так же, как сегодня, в форме…

Дубков укоризненно качнул головой:

— Не угадала, Аня. Я в штатском костюме был и тебя в ту ночь в аэропортовском вокзале не видел.

На лице Огнянниковой появилось недоумение:

— Ну, как же?.. Вы всегда в форме ходите…

— В форме я в райцентре хожу, а в Новосибирск по-штатски нарядился.

— Владимир Евгеньевич, миленький… — ошеломленно проговорила Огнянникова. — Вы, наверное, не узнали меня из-за того, что волосы перекрасила.

Дубков обиженно насупился:

— Я, Аня, двадцать лет в милиции работаю. Привык даже в личное время внимательность проявлять.

— Спасибо, Владимир Евгеньевич, — поблагодарил участкового Антон. — Можешь быть свободным.

После ухода Дубкова Огнянникову будто подменили. Заложив ногу на ногу, отчего высоко оголилось красивое загоревшее колено, она с прищуром уставилась на Антона:

— Специально подговорили Владимира Евгеньевича, чтобы взял меня на пушку? Подстроили и радуетесь?..

Бирюков выдержал взгляд:

— Запрещенных способов, Анна Леонидовна, не применяем. Конечно, это чистая случайность, что именно в ночь с пятницы на субботу Дубков оказался в аэропорту Толмачево. Но дальше в нашем разговоре подобных случайностей не будет. Станем говорить только на основе документов. Скажите, почему вы уехали в аэропорт к вечеру, если все рейсы на Ригу отправляются в семь тридцать утра по местному времени?

— Не знала расписания, потому и уехала. В прошлом году были вечерние рейсы, думала, все так и осталось.

— Продажа билетов на Ригу началась под утро, как утверждает Дубков, а вы говорили мне, что с вечера подходили к кассе…

— От бесонницы спутала.

Антон показал справку из сберкассы.

— Вот здесь черным по белому написано, что последний раз вы снимали деньги со своего счета полгода назад. Почему утром сегодня солгали?

— Не думала, что будете проверять, безответственно ляпнула, — довольно быстро ответила Огнянникова и улыбнулась. — У меня дома на всякий случай триста рублей лежало…

— А какие семьсот рублей положили на сберкнижку первого сентября?

— Дачу продала.

— Кому?

— Одному покупателю из Новосибирска.

— Как фамилия его? Адрес?

— Представьте, не спросила.

— Не хотите говорить — не надо. Разыщем этого покупателя, а пока пойдем дальше… Почему сорвалась нынче ваша поездка с Головчанским в Николаевку?

Огнянникова вроде бы растерялась, но тут же, словно упрекая Бирюкова, осуждающе покачала головой:

— У вас завидное упорство… Я уже говорила, что сто лет никаких дел с Головчанским не имею, а вы по-прежнему продолжаете гнуть свою линию.

Бирюков достал письмо Головчанского к Геворгу Тиграновичу Алексаняну и показал его Огнянниковой:

— Прочитайте в конце… «Приеду опять с Лапушкой. Она низко кланяется вам с Сильвией Оганесовной…»

Огнянникова сосредоточенно прочитала написанное:

— Ну и что?.. У Головчанского, знаете, сколько «Лапушек» было.

Антон показал протокол опознания:

— Вот юридический документ, подтверждающий, что в роли «Лапушки» в прошлом году выступала Анна Леонидовна Огнянникова. Теперь мне понятно, почему вы не соглашались ехать с Хачиком к его родителям в Николаевку. Они сразу вас узнают и спросят сына, кого привез в снохи…

— Не говорите глупостей! Почему именно мою фотокарточку посылали для опознания? — с вызовом спросила Огнянникова. — Не лучше ли было фото Нади Тумановой послать?..

Бирюков поочередно показал протоколы с фотографиями Софьи Георгиевны, Тоси Стрункиной и Нади Тумановой:

— Вот сколько посылали… Но Геворк Тигранович и Сильвия Оганесовна из всех опознали вас…

Лицо Огнянниковой стало таким растерянным, словно Анна Леонидовна только что очнулась от кошмарного сна и никак не могла вернуться из забытья к реальной действительности.

Антон молчал. Пауза стала затягиваться. Наконец Огнянникова усмехнулась:

— Не можете толком расследовать преступление и решили на мне отыграться? Решили меня во всем обвинить?..

— Разве я в чем-то вас обвиняю? — спросил Бирюков.

— Ну а разве нет? Через столько дней после смерти Головчанского какие-то протоколы организовали. Сразу не могли этого сделать?

— Николаевка от Сибири слишком далеко, потому и задержка вышла, — спокойно сказал Антон. — Я, Анна Леонидовна, добиваюсь от вас одного: говорите правду. Неужели еще не можете понять, что изворачиваться бессмысленно?..

Огнянникова снова надолго замолчала. Она сосредоточенно разглядывала наманикюренные ногти, поправляла на груди яркую брошь с разноцветными дорогими камнями и, казалось, вот-вот заплачет. Глядя на ее расстроенное лицо, Бирюков вдруг почувствовал жалость, что такая красивая молодая женщина впуталась в очень некрасивую историю.

— Поймите, Аня, теперь буду проверять каждое ваше слово, — поторопил Антон.

— Ну а если скажу, что я отравила Головчанского?.. — робко заикнулась Анна Леонидовна.

— Тоже стану проверять. Чтобы вынести обвинительное заключение, одного признания мало. Нужны более веские факты и доказательства.

Огнянникова вроде бы повеселела:

— Никого я, конечно, не отравляла. Мне всю жизнь Головчанский отравил…

— Давайте по порядку. С чего началось?

— С проклятой фотографии… Это он меня пьяную сфотографировал, а после шантажировать начал. Сколько могла, я держалась, но потом… — На глазах Огнянниковой навернулись слезы. — Короче, в прошлом году я действительно провела отпуск с Головчанским в Николаевке. И нынче он сбивал туда поехать. Сначала согласилась. При условии, что заедем на недельку в Москву, кое-что из одежды мне купим. Поэтому Головчанский и написал родителям Хачика письмо. Потом я категорически отказалась.

— Почему?

— Хачик со своим сватовством подвернулся, златые горы стал обещать. Не пойду я, конечно, за Хачика, не люблю…

Зазвонил телефон. Бирюков ответил и тотчас услышал в трубке приглушенный голос Славы Голубева:

— Игнатьич, покраска волос состоялась в центральной парикмахерской, возле рынка, первого сентября утром.

— Одну минуту, сейчас уточню… — Антон посмотрел на Огнянникову. — Когда вы перекрасили волосы?

— Утром первого сентября, — опустив взгляд в пол, тихо ответила та. — Дети с букетами цветов в школу бежали…

— Все точно, Слава. Загляни теперь в прокуратуру. Может, у Лимакина будут какие поручения, — сказал Антон и положил трубку.

Огнянникова приподняла глаза:

— Проверяли, правду ли говорю?

— Я предупредил, что стану все ваши показания проверять.

— Можете не утруждаться — лгать больше не буду.

Бирюков пригляделся к красивому даже в расстройстве лицу Огнянниковой и вдруг сказал:

— Аня, по-моему, мы с вами уже раньше встречались по одному из уголовных дел…

Тонкие брови Анны Леонидовны удивленно приподнялись:

— Что-то не помню…

— И я вас сразу не смог вспомнить — тогда вы были блондинкой. Летом прошлого года обворовали магазин в селе Заречном. Одной из улик, уличающих преступников, являлась бутылка французского коньяка «Камю», которую вы незаконно продали со склада. И вот я приходил в райпо, выяснял у вас этот вопрос… Вспомнили?..

Огнянникова смутилась:

— Три бутылки я в тот раз продала: завмагу из Заречного Тоне Русаковой, Галке Тюменцевой — из кулинарного магазина и одну себе…

— А знаете, почему тот случай вспомнился?..

— Почему?

— Вы тогда очень откровенно все рассказали и здорово помогли следствию. Давайте и сейчас так, не скрывайте ничего.

Огнянникова недолго поколебалась:

— Что уж теперь скрывать, если у вас и протоколы, и справки… Записывайте…

…Еще до разговора о вторичной поездке в Николаевку Головчанский чуть не каждую неделю встречался с Огнянниковой на даче Тумановых. Во время этих встреч Александр Васильевич клятвенно обещал, что, как только его переведут работать в Новосибирск, немедленно разведется с женой и женится на ней, Огнянниковой. Дескать, такая женщина — мечта его жизни. То же самое он говорил и в Николаевке. К горькому разочарованию, со временем Огнянникова поняла, что это всего лишь болтовня и ждать от Головчанского абсолютно нечего. Сделав такой вывод, она тайком вытащила у Александра Васильевича из кармана ключ от тумановской дачи. Хотела его забросить куда-нибудь, но, подумав, оставила на всякий случай у себя — мало ли что впереди может случиться. Встречи прекратились.

Вскоре за Огнянниковой принялся ухаживать Хачик Алексанян. Хотя в общем-то он и не нравился ей, но пятилетняя жизнь в одиночестве заставила Анну Леонидовну призадуматься. Надо было определяться в жизни, не век же одной куковать. Все бы, возможно, и сложилось, однако тревожило Огнянникову предстоящее знакомство с родителями Хачика — они ведь знали ее как «жену» Головчанского. И Огнянникова надумала изменить внешность. Первым делом перекрасила волосы. Это, конечно, наивность, Анна Леонидовна сама понимала, но другого выхода не могла придумать.

— Вы перекрасили волосы первого сентября, то есть уже после смерти Головчанского… — уточнил Бирюков.

— Да, но задумала это значительно раньше, — быстро ответила Огнянникова, чуть помолчала и продолжила свое невеселое повествование.

В последнее время Головчанский словно забыл Огнянникову. Она догадывалась, что Александр Васильевич увлекся другой женщиной. Это даже ее обрадовало, но радость была недолгой. В середине августа начались по вечерам телефонные звонки и уговоры «насчет еще одного медового месяца в Николаевке». При этом Головчанский делал упор на деньги, обещал нарядить Анну Леонидовну, как куколку. Огнянникова после долгих размышлений «клюнула на приманку», написала заявление об отпуске и сказала на работе, что поедет отдыхать в Прибалтику. Но потом, еще раз все взвесив, сообразила, что опять вязнет в трясине, из которой можно не вырваться до той поры, пока не подурнеет внешне, а тогда уже о замужестве и мечтать нечего! Головчанский, получив от Огнянниковой внезапный отказ, взбесился и пригрозил: «Смотри, лапушка, горько пожалеешь! Твой любовный альянс с Хачиком я прихлопну одним мигом!» Так закончился последний разговор с Головчанским.

Между тем Хачик Алексанян не давал проходу. И Огнянникова решилась: «Была не была!» Чтобы приготовиться заранее к отъезду, стала искать покупателя на недостроенную дачу. Помогла в этом вопросе Евдокия Федоровна Демина. Ее сын, живущий в Новосибирске, согласился купить новенький сруб за семьсот рублей и перевезти его на свой мичуринский участок недалеко от Новосибирска. Купля-продажа состоялась вечером в ту самую пятницу, когда у Головчанского по вине Хачика сорвался отъезд из райцентра и он с вокзала пришел в дачный кооператив. Увидев Александра Васильевича в кооперативе, Огнянникова перепугалась. Ей стукнуло в голову, что Головчанский придумал против нее какие-то козни, и она решила проследить, что он будет делать…

— Проследили? — спросил Бирюков, когда Анна Леонидовна внезапно замолчала.

— Получив от сына Евдокии Федоровны деньги, я осталась в своей даче и все видела, — тихо ответила Огнянникова.

— Что конкретно?

— Как Надя Туманова убирала с грядок лук, потом осталась на даче ночевать. Как Хачик с бригадой ушел от Головчанского и как Головчанский после сидел на крыльце своего дворца со стариком Пятенковым. А когда он проводил старика и шмыгнул на дачу Тумановых, мне стало понятно, что Наденька попала на удочку Александра Васильевича крепче, чем я. Тут и пришла мне в голову дурная мысль — позвонить Софье Георгиевне, чтобы она накрыла мужа в чужой постельке.

— Позвонили?

Огнянникова кивнула:

— А перед тем, как позвонить, ключ от дачи Тумановых на крыльцо ей положила.

— Зачем?

— Чтобы Софья Георгиевна могла внезапно войти в дачу. Если бы она стала стучать в дверь, Головчанский или через окно улизнул бы, или придумал что-нибудь другое. У него в таких делах был богатый опыт. По себе знаю…

— Выходит, это Софья Георгиевна отравила мужа?

Огнянникова резко вскинула голову и испуганно посмотрела на Бирюкова:

— Я не подсказывала, что ей делать. Просто сказала, мол, говорит ваша доброжелательница. Возьмите на своем крыльце ключик и тихонько войдите в дачу Тумановых. Там увидите мужа и еще кое-кого… Больше — ни звука, сразу трубку положила.

— Даже не сказали, с кем там Головчанский?

— Нет. Если бы я упомянула Надю Туманову, Софья Георгиевна не поверила бы и никуда бы не пошла среди ночи.

— Значит, она все-таки пошла?..

— Да. Я проследила за ней до самого кооператива. Домой за полночь вернулась, когда дождь проливной хлынул.

Все логично, все обстоятельно выглядело в показаниях Анны Леонидовны. Теперь даже можно было объяснить появление мокрых следов на лестничной площадке перед квартирой Огнянниковой, которые видел Хачик Алексанян, возвращавшийся от Тоси Стрункиной и хотевший обсушиться у будущей жены. Не хватало самой «малости» — доказательств, подтверждающих, что дело происходило именно таким образом, как рассказала Анна Леонидовна.

— Зачем же вы придумали поездку в Прибалтику, потерянный кошелек, ночь в аэропорту? — спросил Бирюков.

— Со страху огород нагородила, — глядя в пол, ответила Огнянникова. — В воскресенье тетя Дуся Демина рассказала мне, что видела, как мертвого Головчанского от Тумановых увозили. У меня внутри похолодело. Вот, думаю, натворила дел…

— Откуда Софья Георгиевна узнала подробности о семейных перипетиях Тумановых?

— Это я после по телефону ей рассказала. Мне до сих пор не верится, что именно Софья Георгиевна отравила мужа. Она ведь жила за Головчанским как королева. Чтобы такого мужа потерять, надо быть круглой дурой, а Софья Георгиевна — не дура. По-моему, тут Надя Туманова руку приложила…

— Почему Надя?

— Потому что по себе знаю, насколько Головчанский прилипчив был и как трудно было от его ухаживаний избавиться.

— А такое чувство, как ревность, вам незнакомо?

— Не знаю… — Огнянникова потупилась. — Я никого по-настоящему не любила. За Олега выскочила, чтобы в девушках не засидеться, а после… трепачи всякие ко мне липли. Откуда тут ревности появиться…

— Давайте, Аня, кое-что уточним… — Бирюков щелкнул шариковой авторучкой. — Первое. С Деминой беседовал наш оперуполномоченный, следователь ее допрашивал, однако Евдокия Федоровна ни словом не обмолвилась о том, что сын купил у вас дачу…

— Это я попросила тетю Дусю молчать, пока не уеду из райцентра, — быстро проговорила Огнянникова. — Боялась, Головчанский что-нибудь подлое сделает. Он помогал мне доставать материалы для дачи и, если б узнал, что я семьсот рублей за его услуги выручила, наверно, со зла поджег бы не только мою дачу, но и весь кооператив.

— Второе, — опять заговорил Антон. — Почему лишь после смерти Головчанского решились с Хачиком подать заявление в загс?

Огнянникова вспыхнула, словно вопрос оказался для нее крайне неприятным:

— Заберу я это заявление назад… А почему решилась… Хачик уговорил. На днях спросила его: «Как твои родители отнесутся ко мне, если узнают, что ты женился на чужой жене?» Он глазом не моргнул: «Была чужая — стала своя. У нас, понимаешь, только на девушках жениться можно, да?» После такого великодушного жеста со стороны Хачика и решилась я пойти в загс.

— И последнее. Действительно собрались сегодня в Прибалтику ехать?

— Какая там Прибалтика… — Огнянникова прикусила ровными белыми зубками нижнюю губу и отвернулась. — Хотела у подруги в Новосибирске до конца отпуска отсидеться. Я раньше часто по выходным дням у нее от Головчанского скрывалась.

Бирюков помолчал:

— Придется, Аня, из райцентра пока никуда не уезжать. Вы можете в любой момент понадобиться следствию.

— Я рассказала все, что знаю.

— За это спасибо, но могут быть уточнения, очные ставки и тому подобное…

— А сейчас что мне делать? — робко спросила Огнянникова.

— Сейчас переговорю со следователем. Если у него не будет к вам срочных вопросов, можете идти домой. Когда понадобитесь — вызовем.

Бирюков снял телефонную трубку и набрал номер Лимакина. Тот ответил так быстро, как будто с нетерпением ждал звонка:

— Что у тебя, Игнатьевич?

— Есть кое-какие новости, — неопределенно ответил Антон.

Следователь вздохнул:

— У меня, наверное, их больше. Демина наконец-то откровенно заговорила. Словом, приходи, посоветоваться надо.

— Анна Леонидовна тебя не интересует?

— Интересует, но… пока предупреди, чтобы никуда не уезжала.

— Уже предупредил.

— Тогда приходи, жду.

Бирюков, положив трубку, сказал:

— Вот так, Аня. Пока можете быть свободны.

— Спасибо, — чуть слышно поблагодарила Огнянникова.

23. «Черное пламя»

Следователь Лимакин допрашивал Демину в присутствии прокурора. Евдокия Федоровна, вторично предупрежденная об ответственности за ложные показания, на этот раз, видимо, решила не искушать судьбу. Без дополнительных вопросов она рассказала, как в пятницу вечером ее сын купил за семьсот рублей у Огнянниковой дачный сруб, как после этого они втроем недолго поговорили о жизненных пустяках, а потом Евдокия Федоровна и сын пошли из кооператива домой, в райцентр, а Огнянникова Аня зачем-то осталась на своей дачке.

Где-то перед полночью к Деминой постучалась Софья Георгиевна Головчанская, одетая совсем легко, в темной юбке и белой кофточке с короткими рукавчиками. Она передала Евдокии Федоровне ключ от своего дома и попросила Демину пойти туда, покараулить, чтобы спящий Руслан — если проснется — не испугался. Была при этом Софья Георгиевна будто бы не в себе: очень взволнованная. На вопрос Деминой — что, Сонечка, случилось? — только рукой махнула. Евдокия Федоровна пришла в особняк к Головчанским, заглянула в детскую — мальчик спокойно спал. Не включая электричества, она прикорнула на диване.

Софья Георгиевна заявилась уже под утро, мокрешенькая насквозь, и попросила Евдокию Федоровну никому не говорить о ее ночной «прогулке». Выпытывать Демина ничего не стала, хотела тут же отправиться домой, но на улице лил такой сильный ливень, что пришлось остаться у Головчанских до рассвета. Утречком Евдокия Федоровна слегка позавтракала с Софьей Георгиевной, которая молчала словно онемевшая, заглянула на часик домой и отправилась в кооператив. Вскоре после того, как она туда пришла, подкатила милиция с прокуратурой. Когда же Демина увидала, как из дачи Тумановых вынесли мертвого Александра Васильевича, она сразу подумала, что беду эту сотворила ночью Софья Георгиевна, но никому о своей страшной думке не сказала ни словечка.

— Видишь, насколько круто повернулись обстоятельства, — закончив пересказ показаний Деминой, сказал Бирюкову следователь.

Антон побарабанил пальцами по столу:

— Похоже, подбираемся к конечному результату.

— Что «Лапушка» говорит?

Бирюков пересказал содержание разговора с Огнянниковой. Лимакин недоверчиво усмехнулся:

— Не сочиняет?

— Возможно, по инерции где-то и приукрашивает свое поведение, но главное, Петя, мне, кажется, удалось доказать Анне Леонидовне бесперспективность лжи.

— Вообще-то теперь понятен импульс, толкнувший Софью Георгиевну на преступление. Не позвони ей Огнянникова и не подбрось ключ на крыльцо… Слава Голубев сейчас в больнице, с минуты на минуту доставит Головчанскую сюда.

— Психиатрическую экспертизу провел?

Следователь утвердительно кивнул:

— Врачи дали заключение, что Софья Георгиевна здорова и никогда не страдала психическими заболеваниями.

— Демина где?

— В соседнем кабинете. Думаю, очная ставка потребуется.

— В этом можно не сомневаться.

За дверью послышались шаги. Легок на помине, Голубев заглянул в кабинет и доложил:

— Прибыли…

Тотчас в дверях показалась Софья Георгиевна. В ярком, огненного цвета платье, она, казалось, полыхала гневом. Не поздоровавшись и словно не заметив сидящего за столом следователя, Головчанская резко обратилась к Бирюкову:

— Когда прекратятся издевательства надо мной?

— Здесь, Софья Георгиевна, вопросы задает следователь, — ответил Антон и показал на стул около следовательского стола. — Садитесь, пожалуйста.

Головчанская послушно села. Руки ее затряслись мелкой дрожью, а лицо покрылось нервными пятнами, как будто она с великим трудом сдерживала негодование. Сорвавшимся голосом сказала:

— Позовите прокурора.

Бирюков взглядом показал на Лимакина:

— Это следователь, здесь он командует.

— Мне необходимо видеть прокурора, сейчас же, — по-прежнему глядя Бирюкову в глаза, почти по слогам проговорила Головчанская.

Лимакин посмотрел на молчаливо застывшего у двери Голубева и коротко бросил:

— Пригласи Семена Трофимовича.

Минуты через две в кабинет грузно вошел районный прокурор Белоносов, и Антон заметил, как лицо Софьи Георгиевны мгновенно изменилось. Чуть не со слезами она торопливо заговорила:

— Семен Трофимович, вы меня знаете. Неужели я преступница? Что происходит? Почему творится беззаконие? Почему…

— Здравствуйте, Софья Георгиевна, — ровным, несколько даже флегматичным голосом перебил прокурор. — В чем, по-вашему, это «беззаконие» выражается?

— Здравствуйте… — осеклась Головчанская. — То есть как в чем?.. На каком основании меня из больницы как преступницу под конвоем сотрудника уголовного розыска привели сюда?..

Прокурор передвинул у стола стул и сел рядом со следователем.

— Сотрудник уголовного розыска не конвоир, — сказал он. — А пригласили вас сюда потому, что сейчас вам будет предъявлено очень серьезное обвинение…

Бледные губы Головчанской желчно скривились:

— Вы отдаете отчет своим словам?

— Да, я полностью в курсе дела. Скажите, Софья Георгиевна, куда и с какой целью вы отлучались из дома в ночь, когда скончался ваш муж?

— Никуда не отлучалась.

— Кто это может подтвердить?

— Домработница Евдокия Федоровна Демина. Она в ту ночь ночевала у меня.

Прокурор глянул на Голубева:

— Пригласи Демину.

Евдокия Федоровна явилась в кабинет с таким видом, словно шла на смертную казнь. Проведя необходимые при очной ставке формальности, прокурор спросил ее:

— Вы можете в присутствии Софьи Георгиевны повторить то, что рассказывали нам со следователем на допросе?

— Отчего же правду не повторить, — потупясь, ответила Демина. Едва только она начала сбивчивый рассказ, Головчанская побледнела как мел и громко крикнула:

— Ложь! Ложь!!!

Прокурор строго повернулся к ней:

— Спокойно. Вы свое скажете после.

— Это она отравила Сашу! Это у нее гранозан хранился! — опять закричала Головчанская.

Демина растерянно прижала к груди скрещенные руки:

— Голубушка, опомнись. Какой резон мне на старости лет грех на душу брать?

— Софья Георгиевна, вы сами себе противоречите, — укоризненно проговорил прокурор. — Каким образом Евдокия Федоровна могла отравить Александра Васильевича, если ночевала у вас?

— Утром она ко мне пришла! Промокшая…

Демина всплеснула руками:

— Голубушка, зачем с больной головы на здоровую валишь! Русланчик ведь может следователям сказать, что на мне ни единой ниточки мокрой не было, когда мы утром втроем завтракали. Да и ночью дитенок просыпался, на горшочек вставал. Спрашивал: «Где мама?» Я успокоила: «Спи, милок, спокойно. Мама ушла провожать папу, скоро придет». Выходит, пророческими мои слова оказались. Проводила ты, Сонечка, Александра Васильевича навсегда…

Прокурор болезненно провел ладонью по лицу. Посмотрев в растерянные глаза Софьи Георгиевны, тихо спросил:

— Неужели ребенка придется впутывать?..

Головчанская будто лишилась рассудка. Сгорбившись, она вдруг прижала ко лбу сжатые до побеления кулачки, зажмурилась и шепотом выдохнула:

— Ради бога… не надо…

— Будете говорить правду?

— Буду… Я никого не хотела отравлять…

Прокурор поднялся. Сказал Голубеву и Деминой:

— Идемте, товарищи. Здесь теперь и без нас разберутся с Софьей Георгиевной.

Допрос Головчанской продолжался больше трех часов. Тихим, бесцветным голосом, часто путаясь и повторяясь она подтвердила показания Огнянниковой о телефонном звонке и подброшенном на крыльцо ключе. Потом призналась, как подслушала под дверью дачи Тумановых смутный разговор мужа с какой-то женщиной. По голосу эту женщину так и не узнала, потому что та почти не говорила. После голос мужа удалился из кухни в комнату. Софья Георгиевна сунулась к окну, но, сообразив, что ее белую кофточку видно в темноте, мгновенно вспомнила: на даче у Деминой постоянно висит черный рабочий халат. Тотчас на память пришла совсем недавняя благодарность Евдокии Федоровны за гранозан, «чуток» которого Демина оставила на полке для будущей весны.

— В этот момент и возник у вас замысел преступления? — спросил Головчанскую следователь Лимакин.

— Не знаю, — тихо ответила Софья Георгиевна. — Я не отдавала отчета своим поступкам. Что-то ужасное, как… черное пламя помутило рассудок… Помню, хотела войти к Тумановым и швырнуть гранозан в глаза Сашиной любовнице, чтобы она ослепла…

— Но прежде, чем открыть дверь дачи, вы долго стояли на крыльце под карнизом, — сказал следователь.

— Вначале хотела уловить смысл разговора. Потом ждала, чтобы Саша заснул, иначе он скрутил бы мне руки.

— А разувались зачем?

— Чтобы неслышно войти.

— Вошли. Дальше что?

Головчанская вытерла смятым в комочек носовым платком красные от слез глаза:

— На кухонном столе приметила бутылку… По ее форме поняла — коньячная… Я знала, что гранозан хорошо растворяется в спирте, но не предполагала, что доза окажется смертельной…

— Пробку на бутылке завернули, когда высыпали туда порошок? — уточняя достоверность показаний Головчанской, снова спросил Лимакин.

— Кажется, нет… В тот момент мне не до пробки стало… Я уверена была, что Сашина любовница, опохмелившись утром, или ослепнет, или до конца жизни станет инвалидкой…

— Почему любовница, а не ваш муж?

— Потому, что Саша никогда не опохмелялся, тем более утром. У него был железный закон — не опохмеляться. На этот раз, кажется, случилось что-то невероятное.

— Да, невероятное… — многозначительно сказал Лимакин и задал очередной вопрос: — От кого вы узнали о Наде Тумановой?

— Это уже на третий день после смерти Саши мне рассказала по телефону Огнянникова, и тут, по-моему, я стала сходить с ума…

Записав в протоколе еще около десятка уточняющих вопросов и ответов, Лимакин передал протокольные листы Головчанской. Софья Георгиевна подписала их, почти не читая. Следователь внимательно посмотрел каждую страницу, словно хотел убедиться, не вкралась ли какая ошибка, свернул листы трубочкой и хмуро пошел к прокурору, как понял Бирюков, за санкцией на арест.

В кабинете наступила гнетущая тишина, нарушаемая частыми всхлипами Софьи Георгиевны. Лимакин не возвращался долго. Видимо, прокурор, прежде чем дать санкцию, тщательно изучал протокол допроса.

— Меня арестуют? — не вытерпев длительного молчания, спросила Софья Георгиевна.

— Вероятно, — ответил Антон.

Головчанская умоляюще посмотрела на него покрасневшими от слез глазами:

— Помогите спасти Руслана. Можно что-либо сделать, чтобы мальчик не узнал этой грязи?

— Кто за ним сейчас присматривает?

— Моя сестра.

Бирюков задумался:

— Где она живет?

— В Томске. У нее прекрасный муж, порядочная семья…

— Постараюсь сегодня же уговорить ее как можно скорее забрать Руслана в Томск.

— Буду очень благодарна… — Софья Георгиевна скомканным платком вытерла глаза. — Скажите откровенно, что мне грозит?

— Лишение свободы от трех до десяти лет.

— Ужас… А точнее?..

— Точнее решит суд.

— Господи!.. Что ж я, дура, наделала…

Как и предполагал Бирюков, Лимакин вернулся от прокурора с санкционированным постановлением на арест. Чтобы не вести Головчанскую по райцентру до изолятора, ее отправили на прокурорской машине.

За приоткрытым окном кабинета догорал полыхающий разноцветьем осенних красок светлый сентябрьский день. В безоблачном синем небе, готовясь к отлету на юг, с неумолкаемым гомоном стремительно кружились черные стаи скворцов.

Лимакин невесело посмотрел на Бирюкова, подошел к столу и устало сел. Хмуро перебирая протокольные листы, тяжело вздохнул:

— Страшно подумать, сколько неустранимых последствий накрутилось вокруг одного непорядочного человека…

Бирюков промолчал.

ТОЧКИ ПЕРЕСЕЧЕНИЯ

Глава I

Столь дерзкое преступление в райцентре случилось впервые.

В одиннадцатом часу вечера, когда теплый июньский день не успел еще угаснуть, шестидесятилетний кладовщик угольного склада Семен Иванович Тюленькин подъехал в собственной «Ладе» к пологому берегу неширокой речки, лениво петляющей в зарослях тальника через городок. Неподалеку от берега, среди густых тополей, находился районный Дом культуры, где под бодрую музыку беззаботно веселилась молодежь. Справа, над тальниковыми кустами, высился деревянный пешеходный мост к железнодорожному вокзалу. На мосту несколько подростков бренчали гитарами.

Тюленькин разделся до трусов, неторопливо вымыл автомашину и, надумав искупаться, зашел за тальниковые кусты на песчаный откос берега. Там сидел незнакомый парень в темных очках, при шляпе. Он попросил у некурящего Тюленькина закурить. Тот, понятно, отказал. Тогда парень выхватил из кармана револьвер и толкнул онемевшего от страха кладовщика в кусты. Повалив Тюленькина на землю, кляпом из носового платка заткнул ему рот, связал по рукам и ногам бельевым шнуром и укатил в тюленькинской «Ладе» неизвестно куда.

Развязали кладовщика подростки-гитаристы, когда старик вытолкнул языком кляп и закричал диким голосом. Кое-как натянув одежду, Семен Иванович прибежал в районную милицию. Худые угловатые плечи Тюленькина вздрагивали в нервном ознобе. Он болезненно морщился, часто прикладывал ладонь к большущей ссадине на лысой макушке и посиневшим распухшим языком слизывал кровь, сочившуюся из надорванного уголка губ.

В кабинете начальника отделения уголовного розыска Антона Бирюкова, несмотря на распахнутое настежь окно, было душно. Могучие сосны за окном источали густой хвойный запах, Бирюков терпеливо выждал, пока потерпевший мало-мальски пришел в себя, и попросил его рассказать о случившемся подробно. Тюленькин всхлипнул:

— Вышиб, стервец, из памяти все подробности.

— Не торопитесь, внешность парня вспомните…

— Ну я ж вроде говорил… Высокий, не ниже вас… В плечах тоже — богатырь.

— Одет как?

Кладовщика будто передернуло.

— Рубаха, кажись, синяя, а штаны… джинсы, что ли… — Тюленькин глубоко вздохнул. — Нет, не помню. Когда я подошел к берегу искупаться, он, как вроде спрятавшись за кустами, рукав у коричневой куртки отмывал.

— Что на рукаве было?

— Вроде бы кровь… — кладовщик встретился с внимательным взглядом Бирюкова и втянул голову в плечи. — А может, и не кровь. Может, это мне со страху показалось.

— Лицо у парня какое?

— Неприметное.

— А поточнее?..

— Бледное, вроде как с севера он приехал или из колонии только что вышел. На груди это… наколка картины товарища… простите, художника Шишкина «Три богатыря».

— Васнецова.

— Что?

— «Трех богатырей» художник Васнецов написал.

— Разве?.. А мне помнится, Шишкин…

— Сколько лет парню?

— Затрудняюсь сказать.

— Примерно, Семен Иванович.

Тюленькин мучительно наморщил лоб:

— Лицо совсем молодое, вроде еще к бритве не приучено, так что… Но физически ужасно здоровый. Как принялся обкручивать меня шнуром, думал, все косточки, зверюга, поломает.

— Откуда у него взялся шнур?

— Из моей машины. Я сдуру сам предложил парню… Он, значит, это… говорит: «Дедок, не угостишь веревкой?» — кладовщик, зажмурясь, покрутил головой. — То есть это… насчет угостить он про курево спрашивал. Я в ответ, дескать, некурящий… Тогда парень, значит, и говорит: «Может, негодной веревки метра три-четыре найдется?» Я ему толкую, мол, пошарь в машине. Он сходил до «Лады», вернулся со шнуром и сразу — револьвер мне под нос.

— Какой револьвер?

— Самый настоящий — системы наган. Я, к вашему сведению, в молодости десять годов на районном элеваторе охранником трудился и подобную систему револьверов наглядно изучил. Затрудняюсь утверждать, заряженным ли оружие было, но то, что натуральный наган, голову даю на отсечение.

— Зачем парень просил веревку?

Тюленькин уставился на Бирюкова слезящимися глазами:

— Как зачем?.. Чтобы меня в бараний рог скрутить.

— Так и сказал?

— Понятно, не так. Вообще, он не объяснял, для чего веревка надобна. Попросил — и все. А я, старый дурень, нараспашку расщедрился…

— Волосы у парня какие? — снова задал вопрос Антон. — Может, хоть что-то из характерных примет запомнили?

— Волос у него почти нету. Вроде солдата-новобранца, видать, недавно под машинку был оболванен. На два пальца, не больше, отросли. А из примет, считай, одних «Богатырей» Шишкина, простите, художника Васнецова только и запомнил.

— Вы сказали, что парень был в рубахе…

— Ага, кажись, в синей.

— Как же на его груди татуировку увидели?

Тюленькин, словно задыхающаяся рыба, широко раскрыл рот и молча уставился на Антона.

— Убей — не знаю, как… — наконец выдохнул он. — Помутил, стервец, мою память. Голова как ватой набита…

— Я полагаю, парень давно на меня зуб имел, только удобного случая ему не подворачивалось, чтобы завладеть моей «Ладой». Видите ли… раньше, когда разрешалось законом, песцов я держал. Вот, значит, некоторые завистники и считают, вроде автомашина мною куплена на нетрудовые доходы, И этот — с наганом — песцами меня попрекнул.

— Откуда же ему о песцах известно?

— Сам не пойму. Спекуляцией я не занимался, с рук шкурками не торговал. Все до последней шкурочки — в райповскую заготконтору, как по закону было положено. Поверьте, ей-богу, не вру. И вот… Страшно подумать, средь бела дня ограбили… — губы Тюленькина мелко задрожали, и он вдруг слезно запричитал:

— Ой, пропала моя «Ладушка», ой, пропала…

— Найдем вашу «Ладу», — остановил причитания Бирюков.

— Это когда еще найдете! А теперь-то чего делать? Как думаете, если сейчас забегу домой к прокурору, поможет?..

— Лучше сходите в больницу и возьмите там справку о телесных повреждениях. Она понадобится в суде.

— Какой суд! Парень ведь с револьвером. Его за милую душу не поймаешь.

— Поймаем, — сказал Бирюков. — Постарайтесь, Семен Иванович, все-таки вспомнить подробности нападения на вас.

— Нет, нет! Чем больше прихожу в себя, тем сильнее из головы все вылетает, — Тюленькин нетерпелива заерзал на стуле. — Пожалуй, пойду я в больницу, а?..

Глава II

Утреннее оперативное совещание при начальнике РОВД шло вяло. По докладу дежурного, кроме нападения на Тюленькина и угона его «Лады», ничего существенного за прошедшие сутки в районе не случилось. Начальник райотдела подполковник Гладышев подробно расспросил Бирюкова о намеченных оперативных мерах по розыску угнанной машины, сделал несколько пометок и своем блокноте и хотел уже закрыть совещание. В это время из Новосибирска позвонил начальник отдела управления уголовного розыска УВД области майор Шахматов и попросил подполковника детально рассказать об обстоятельствах нападения на Тюленькина.

Хмуро поглядывая из-под седых кустистых бровей на Бирюкова, словно тот был виновен в случившемся, подполковник доложил о происшествии. Наступила пауза. Шахматов, видимо, с кем-то советовался.

— Уточните цвет угнанной машины и ее номер, — вдруг сказал он подполковнику.

Гладышев заглянул в раскрытый блокнот:

— Автомашина вишневого цвета, номерной знак: Е пятьдесят семь шестьдесят два НБ — Елена, Николай, Борис.

— Пусть Бирюков срочно позвонит мне.

— Есть, позвонить вам, — Гладышев встретился с Бирюковым взглядом и прикрыл телефонную трубку ладонью. — Срочно позвони Шахматову.

Антон вышел из кабинета начальника райотдела. В коридоре, понуро прислонившись плечом к стене, стоял Тюленькин. Выглядел кладовщик на этот раз по-сиротски: под пиджаком — старая, неопределенного цвета рубаха, мятые сатиновые брюки с заплатами на коленях, на босых ногах — разбитые сандалеты. На лысой макушке белела широкая наклейка лейкопластыря, а кровоточивший вчера уголок губ был прижжен йодом. Едва завидев Бирюкова, Семен Иванович принялся суетливо шарить по карманам пиджака. Будто опасаясь, что ему не дадут вымолвить слова, заторопился:

— Я вот принес медицинскую справочку, как велели, и хочу сообщить, что вчерашним вечером шофер с угольного склада возвращался в райцентр из Мошкова и в пути встретился с моей «Ладой»….

Бирюков пригласил Тюленькина в кабинет. Стал выяснять подробности. К сожалению, Семен Иванович мало что смог добавить. Шофер, встретивший в пути вишневую «Ладу», узнал ее по номерному знаку, а кто сидел за рулем и сколько в машине было пассажиров, не разглядел. Не запомнил он и точного места, где встретилась «Лада». Пришлось Антону попросить Семена Ивановича подождать несколько минут в коридоре, чтобы без посторонних переговорить по телефону с майором Шахматовым.

Шахматов ответил сразу и обрадовал. Автомобиль «Лада» с номером Е 57-62 НБ — полностью исправный, но с пустым топливным баком — обнаружен сотрудниками ГАИ на обочине Мошковского шоссе, у окраины Новосибирска.

— Странно, Виктор Федорович, — заговорил Бирюков. — Почему угонщик выбрал путь от нас в Новосибирск через Мошковское шоссе? Эта окольная дорога в два раза длиннее, чем магистральная трасса.

— Вероятно, опасался, что на трассе могут задержать, и поехал проселками, где постов ГАИ, как известно, нет. У меня серьезную тревогу вызывает то, что угонщик «Лады» вооружен.

— По-моему, он в Новосибирске сейчас.

— Ориентировку уже распространили… — Шахматов, словно раздумывая, помолчал. — Не преувеличил ли Тюленькин физические достоинства своего обидчика?

— У страха глаза велики. Однако не думаю, чтоб слишком преувеличил. Старик усиленно нажимает на татуировку «Трех богатырей»… У тебя никого нет на примете с такой картинкой?

— Нет. Меня заинтересовало другое. На прошлой неделе у нас в городе совершено нападение на шофера такси. Как и в вашей ориентировке, преступник был вроде бы в синей рубахе и в джинсах, вооружен наганом. Пулю нашли. Но комплекция его и повадки иные: рост не выше среднего, худощавый, пуглив…

— А шляпа, темные очки, коричневая куртка?..

— Этого не было. На голове — летняя кепочка. Угрожая оружием, потребовал у таксиста выручку. Тот оказал сопротивление, тогда преступник выстрелил в упор и скрылся. Таксист находится в тяжелом состоянии. Возможно, не выживет. Уточни у Тюленькина внешность угонщика «Лады» и перезвони мне.

— Могу уточнить прямо сейчас. Тюленькин — в коридоре. Позвать?..

— Зови, уточняй.

Бирюков пригласил Семена Ивановича в кабинет. Стараясь держать телефонную трубку так, чтобы Шахматову был слышен разговор, попросил Тюленькина еще раз вспомнить внешность нападавшего на него парня. Кладовщик уставился взглядом в пол и, как зазубренный урок, повторил прежние показания. Бирюков стал задавать уточняющие вопросы, однако Шахматов сказал:

— Не трать, Антон Игнатьевич, телефонное время. Направь потерпевшего к нам. Ему так или иначе ехать в Новосибирск, чтобы автомашину забрать. Появится что-то новое — немедленно звони.

Тюленькин, узнав, что надо ехать в управление уголовного розыска области, не на шутку перепугался. У него оказалось столько работы на угольном складе — дыхнуть некогда! Когда же Антон сказал, что «Лада» нашлась и находится в Новосибирске, Семен Иванович мгновенно позабыл о работе.

Бирюков задумался. Поведение старого кладовщика казалось подозрительным. Это настораживало. Антон нажал клавишу селектора и попросил Голубева:

— Слава, организуй мне встречу с Шуриком Ахмеровым.

— Игнатьич, телепатия существует! — воскликнул Голубев. — Минуту назад я позвонил директору промкомбината, чтобы срочно направил Шурика к нам в райотдел.

— Как появится — сразу ко мне.

— Есть, сразу к тебе!

Ахмеров оказался белобрысым, заикающимся от волнения пареньком, которому с виду можно было дать не больше шестнадцати лет. На самом деле, как узнал Антон, в прошлом году Шурику исполнилось восемнадцать, в связи с чем ему пришлось после совершеннолетия около года отбывать наказание не в воспитательной колонии, где содержатся несовершеннолетние правонарушители, а в исправительно-трудовой, вместе со взрослыми преступниками.

— Понравилось там? — стараясь издали подойти к интересующей теме, спросил Антон.

Шурик смущенно улыбнулся:

— В в-воспитательной, у малолеток, лучше.

— Тебе, дружок, теперь уже в воспитательную не попасть. Только в исправительно-трудовой будешь отбывать наказание, если пойдешь по прежней дорожке.

— Я вообще за-закаялся туда попадать.

— А за что сел?

— За школьный ма-магнитофон.

— Украл?

— Ну. В Новосибирске на барахолке толкнул за сто рублей. Хотел за-заграничные джинсы купить.

— Житья не было без заморских штанов?

— Д-да н-ну их! Сам себе за-заморочил голову. Дружки в импорте рисуются. Хотел всех пе-переплюнуть.

— С теми, с кем отбывал наказание, не встречаешься?

На лице Ахмерова появилось удивление:

— Зачем встречаться? В колониях больше — одни ханыги.

Антон помолчал.

— Скажи, Шурик, ты не знаешь молодого здорового парня, у которого на груди татуировка — «Три богатыря»?

— Ка-ка-кажется, не знаю, — заикаясь сильнее обычного, ответил Ахмеров.

— А если честно, Шурик?..

Ахмеров мялся, опустил глаза, словно решал: говорить — не говорить. Наконец сказал:

— «Трех богатырей» Савка Вожегов в колонии вы-вы-колол.

Бирюков мгновенно сосредоточился:

— Кто он? Где теперь?

Шурик покосился на молчаливо сидящего Голубева, вздохнул и, с трудом преодолевая заикание, медленно стал рассказывать. Наказание Ахмеров отбывал в Красноярском крае, где и познакомился с Вожеговым. Когда Шурика перевели в исправительно-трудовую колонию, Савелий уже больше месяца находился там. До этого, будучи, как и Шурик, несовершеннолетним, он год и десять месяцев пробыл в воспитательно-трудовой колонии. Судимость у Вожегова, по его словам, была за хулиганство. Говорил, что «на спор с огольцами пырнул ножом одного пузана». Освободился Савелий на неделю раньше Шурика и сказал Ахмерову, что сразу поедет в Минск, к родителям. А еще он хвастался, будто знает в лесу под Минском потайной немецкий склад оружия, оставшийся от войны. В этом складе всяких разных пистолетов и патронов — тьма-тьмущая!

— В наш район Вожегов не собирался заглянуть? — спросил Бирюков.

Шурик крутнул головой:

— Нет, не собирался. Чего Савке тут делать?..

— Допустим, у тебя погостить.

— Нужны мне такие гости!

— Адресами-то, наверное, обменялись перед расставанием?

— Нет.

— Честно, Шурик, говори.

— Че-честное слово, я Савкин адрес не знаю, — Ахмеров смущенно потупился. — Он, правда, мой адресок на всякий случай за-записал.

— Значит, мог Вожегов у нас появиться?

— Зачем?.. Я всем париям в колонии сказал, что с прошлым за-завязываю намертво.

Бирюков обстоятельно стал выяснять внешность Вожегова. По словам Ахмерова, тот выглядел примерно так, как описал угонщика «Лады» кладовщик Тюленькин. Когда Шурик вышел из кабинета, Голубев со свойственной ему горячностью заговорил:

— Игнатьич, по-моему, потерпевший старикан наделал много шума из ничего. Выдумал вооруженного бандита! Ну, действительно, зачем тому же Вожегову ехать из Минска в Сибирь? И, тем более, в наш район! Золотых россыпей у нас нет…

— Ты вот что, Слава, — остановил Антон, — проверь все последние связи Ахмерова. О Тюленькине хорошенько разузнай.

…Прошло несколько дней. Занятый текущими делами, Антон Бирюков внимательно следил за поступающими из управления внутренних дел ориентировками. Надеялся, что если не в Новосибирске, то в каком-либо районе области вот-вот объявится след преступника. Однако тот как в воду канул.

Глава III

Проснулся Бирюков от телефонного звонка. Первым делом машинально глянул на тикающий у изголовья будильник — стрелки показывали половину шестого утра. Звонок повторился.

— Слушаю.

— Антон Игнатьевич… — раздался в трубке голос дежурного по райотделу. — Извините за столь раннее беспокойство. В Рожневском урочище разбитая автомашина «Жигули» обнаружена. На переднем сиденье, рядом с водительским местом, засохшая лужа крови…

— Через десять минут буду в отделе! Собирайте следственно-оперативную группу.

Утро выдалось удивительно тихим. Едва взошедшее июньское солнце ослепляюще сияло над горизонтом у кромки голубого безоблачного неба. В дежурной части Бирюков появился первым из оперативников. Кроме разговаривающего по телефону дежурного и шофера служебной машины, здесь, на диванчике, устало клевал носом черноголовый подросток.

— Вот этот гонец загадочную весть принес, — показывая взглядом на подростка, тихо проговорил шофер.

— Ты чей, мальчик?

— Борька Муранкин.

— Так что же, Боря, в Рожневском урочище случилось?

Глаза Муранкина стали тревожными, он быстро-быстро заговорил:

— Мы всем классом еще в субботу утром пошли в поход. Ночевали у Рожневки, а вчера, в воскресенье, хотели побродить по урочищу. Там сплошная глухомань, интересно. В одно место забрались, в другое и перед вечером на «Жигули» наткнулись. Дверка открыта. Никого поблизости. Заглянули в машину — там засохшей крови полным-полно, даже стекла забрызганы…

В помещение дежурной части один за другим стали входить участники следственно-оперативной группы: рослый, с густыми пучками седых бровей начальник районного отдела внутренних дел подполковник Гладышев; грузноватый пожилой районный прокурор Белоносов: худенький, похожий на студента-практиканта следователь прокуратуры Петр Лимакин с неизменным поношенным портфельчиком; замкнуто хмурый эксперт-криминалист капитан милиции Семенов и проводник служебно-розыскной собаки высоченный сержант Онищенко. В «дежурке» сразу стало тесно.

— Все собрались? — окинув быстрым взглядом присутствующих, спросил прокурор.

— Доктора нет, — ответил Антон Бирюков.

Как раз в этот момент в дежурную часть заглянул круглолицый, с большими залысинами судебно-медицинский эксперт Борис Медников. Поправляя на плече ремень служебной сумки, пробурчал:

— Чего телитесь, сыщики? Я уже место в машине занял. Скоро поедем?

Прокурор чуть улыбнулся:

— Вот ловкач, из любого положения выход найдет. Поехали, товарищи, по пути надо еще понятых прихватить.

Плотно забитый оперативниками восьмиместный милицейский «уазик» недолго поколесил по окраинным улочкам спящего райцентра и выехал на широкую щебеночную дорогу. По днищу машины забарабанили камешки. Вдоль дороги зеленели под утренним солнцем колхозные поля. Среди них, как одинокие кораблики в безбрежном море, темнели березовые рощицы. Монотонное гудение мотора убаюкивало. Уставший за бессонную ночь Борька Муранкин по-детски доверчиво прижался головой к плечу Бирюкова, закрыл глаза и глубоко засопел.

Миновав поля, дорога свернула в густой лес. Стало сумрачно. Укрытая деревьями колея была влажной от росы. «Уазик» сбавил скорость и, покачиваясь с бока на бок, покатил по разбитой автомашинами колее. Очнувшийся Борька уставился сонными глазами в смотровое стекло.

— За этим лесом, мимо Рожневки, есть дорога к урочищу. По ней с километр надо проехать, — сказал он.

— Там, где Мошковский район начинается? — спросил подполковник Гладышев.

— Нет, кажется, в нашем районе.

Лес кончился неожиданно, и на взгорке показалось старинное село Рожневка. Заехав туда за понятыми и кое-как втиснув их в переполненный «уазик», свернули с наезженного большака на поросшую травой проселочную дорогу, дальний конец которой словно упирался в угрюмо чернеющее урочище. На опушке желтела большая туристская палатка и тянулся к небу чуть приметный сизоватый дымок костра. Как только «уазик» подъехал к костру, его сразу обступили подростки. Участники следственно-оперативной группы выбрались из машины. Мальчишки, увидев высоченного сержанта с овчаркой на поводке, испуганно попятились.

— Чего оробели, добры молодцы? — отряхивая полы запылившегося пиджака, спросил прокурор. — Где ваша находка?

— Идемте, покажу, — раньше всех ответил Муранкин.

— Подожди, — остановил Борьку прокурор. — Вам, хлопчики, здесь больше делать нечего. Мы одни управимся. Складывайте палатку и топайте до дому. — Прокурор повернулся к Онищенко.

— Попробуй применить Барса…

Онищенко удлинил поводок. Барс, почуяв свободу, вроде для разминки сделал небольшой круг и потянул сержанта к урочищу. За сержантом цепочкой двинулись остальные участники оперативной группы и понятые — пожилая техничка и председатель исполкома сельского Совета из Рожневки.

Случайно обнаруженные подростками «Жигули» утопали в густой высокой траве по самую крышу, будто автомашину загнали сюда специально, чтобы упрятать от людских глаз. Судя по тому, что в траве не было видно автомобильного следа, напрашивался вывод: со дня въезда «Жигулей» в урочище прошло, по крайней мере, не меньше недели. Путь, по которому проехала машина, можно было определить лишь по надломленным молодым деревцам, Из-за давности времени Барс, конечно, след не взял. Покружив сержанта по урочищу, он приплелся к машине и, словно извиняясь за свою беспомощность, понуро опустил голову.

— Онищенко, давай переквалифицируем кобеля на уток. Больше от него пользы будет, — с усмешкой глядя на собаку, сказал судмедэксперт Медников.

Сержант промолчал. Следователь Петр Лимакин и эксперт-криминалист Семенов принялись осматривать машину. Антон Бирюков тоже заглянул в открытую переднюю дверцу. На правой части сиденья чернело большое пятно засохшей крови. Несколько размазанных кровяных пятен темнели на правой передней дверце и на дверном стекле. Антон подошел к приоткрытому багажнику машины — там лежали измазанная землею штыковая лопата с коротким черенком, полиэтиленовое ведерко и свернутый по окружности стальной буксировочный трос. Окинув взглядом эти обычные шоферские принадлежности, Антон ногою пригнул траву и увидел номерной знак А 19-82 НБ. Машина была белого цвета. Судя по ориентировке УВД, принадлежала она разыскиваемому Геннадию Митрофановичу Зоркальцеву.

Бирюков достал из кармана пиджака ориентировку и показал ее подполковнику Гладышеву. Тот нахмурил седые брови, быстро прочитал текст, порассматривал приклеенную фотографию и молча передал листок прокурору.

— Машина нашлась, но где же хозяин?.. — вроде сам себя спросил прокурор. Повернувшись к кинологу, сказал: — Онищенко, заставляй Барса работать. Труп надо искать…

По требовательной команде сержанта Барс неохотно заводил носом, сунулся было в глубь урочища, затем вернулся к «Жигулям» и потянул проводника мимо надломленных деревцев к проселочной дороге, до которой было всего каких-нибудь пятнадцать-двадцать метров. Вскоре он возвратился, и оперативники поняли, что надежды на взятие собакой следа никакой нет.

Больше трех часов следственно-оперативная группа проработала в урочище, однако предполагаемого трупа обнаружить так и не удалось, хотя, по утверждению судмедэксперта Медникова, при столь большой потере крови человек выжить не мог, если, конечно, ему не оказать своевременную помощь. Здесь же, в урочище, провели первое обсуждение создавшейся ситуации. Выводы оказались неутешительными. Более-менее уверенно можно было сделать всего одно предположение: потерпевшим явился человек, сидевший в машине рядом с водителем. Долго обсуждали вопрос: из-за чего загнали машину в урочище? Учитывая, что топливный бак «Жигулей» наполовину был заполнен бензином, пришли к выводу: преступник не мог ликвидировать столь обильные следы крови и вынужден был упрятать автомобиль в лесу, рассчитывая, что в этой глухомани вряд ли кто в ближайшее время его обнаружит.

— Обратите внимание, — сказал понятым следователь Лимакин, — ключ зажигания оставлен в автомобиле. Это мы запишем в протокол.

— Что-то серьезное тут сотворилось, — тихо произнесла перепуганная женщина-понятая.

— Убийство — вот что, — авторитетным тоном председатель сельисполкома ответил ей.

Сразу по возвращении из Рожневского урочища Антон Бирюков созвонился с майором Шахматовым и подробно доложил о запрятанных в лесу «Жигулях» Зоркальцева.

— Зеленой фетровой шляпы и коричневой японской куртки в машине не оказалось? — спросил Шахматов.

— Разве они там были? — в свою очередь задал вопрос Антон.

— Жена Зоркальцева утверждает, что были. Поэтому мы и в ориентировке их указали.

— В шляпе, в коричневой куртке был угонщик «Лады» Тюленькина. К тому же, темные очки…

— Нет, что-то здесь другое. Во-первых, Зоркальцев уже не юношеского возраста, во-вторых, он без всяких татуировок, да и угон машин — не его амплуа.

— Кто он, этот Зоркальцев?

— Инженер. Работал последнее время в конструкторском бюро одного из заводов. Недавно уволился. Личность довольно интересная, по телефону не расскажешь. Давай мы с тобой встретимся. Попроси криминалиста Семенова срочно сделать фотоснимки, если удалось что-то изъять на дактилопленку в зоркальцевской машине, и завтра приезжай с ними в управление. И группу крови надо определить.

— Зоркальцев не привлекался к уголовной ответственности?

— Нет, но его делом сейчас занимается областная прокуратура. Приедешь — узнаешь.

— По Вожегову нового ничего нет?

— Из Минска прислали фотографию. Вчера мы отправили вам. Пусть следователь проведет опознание по фото. И еще одна новость. Ознакомься с телеграммой Тюменского УВД, она сегодня утром к вам в райотдел должна была поступить.

На этом разговор с Шахматовым закончился. Бирюков прижал трубку к телефону и тут же набрал номер Голубева. Слава на вопрос Антона сказал, что телеграмма из Тюмени и фотография Савелия Вожегова в отдел поступили.

— Еще, Игнатьич, тебе пришло какое-то личное письмо из Новосибирска, — добавил он. — Принести?..

— Неси.

Через минуту Голубев уже был в кабинете Бирюкова. Антон сразу прочел телеграмму:

«Начальникам горрайорганов внутренних дел, линейных отделов милиции. Ориентировочно между 5 и 8 числами июня ввиду острой сердечной недостаточности скончался сотрудник ведомственной охраны Колчин Демьян Леонтьевич 1927 года рождения, сопровождавший перевозимый по железной дороге гусеничный вездеход «Тюменьгеологии». Платформа с вездеходом отправилась от станции Минск в составе грузового поезда 3 июня, Труп обнаружен завернутым в брезент под вездеходом 12 июня, когда платформа прибыла в пункт назначения — на станцию Тюмень. У охранника похищен револьвер системы наган №18910 выпуска 1939 года с семью боевыми патронами. При обнаружении указанного оружия просим незамедлительно информировать управление уголовного розыска Тюменского УВД».

— Что, Славик, скажешь по этому печальному поводу? — вторично перечитывая телеграмму, спросил Голубева Бирюков.

— Сегодня понедельник — день тяжелый, — скороговоркой ответил тот.

— Абстрактный ответ.

— Ну, если без абстракции, то незавидное происшествие досталось Тюменскому розыску. Даже предположительно не знают, кто утащил у охранника наган.

— А станция Минск ничего тебе не подсказывает?

— Минск?.. — Голубев задумался, — Первого июня в Минске потерялся Савелий Вожегов… Третьего — из Минска отправилась платформа с вездеходом. В пути следования неизвестный преступник увел у охранника наган, а… одиннадцатого числа сего месяца какой-то сорвиголова с «Тремя богатырями» на могучей груди напал с наганом на гражданина Тюленькина и угнал его «Ладу». Правильно мыслю, товарищ начальник?

— Правильно, — Бирюков достал ориентировку на Зоркальцева. — А теперь, мыслитель, ознакомься вот с этим документом…

Голубев, пробежав взглядом текст, воскликнул:

— Оригинальное совпадение! Одиннадцатого июня утром из Новосибирска исчез гражданин Зоркальцев. Вечером того же дня у нас, в райцентре, совершено вооруженное нападение на Тюленькина. У преступника были шляпа, коричневая куртка, темные очки… Как сказал бы Боря Медников, черт-те что и сбоку бантик. Предлагаю версию: Вожегов, завладев наганом, встретился в Новосибирске с Зоркальцевым…

— Дальше?..

— Дальше, Игнатьич, пока не знаю.

— Жаль, что не знаешь…

Бирюков отложил телеграмму и вгляделся в присланную майором Шахматовым фотографию Савелия Вожегова. Снимок был сделан без малейшей претензии на художественность. Со стандартного «фаса» смотрел коротко стриженный губастый подросток с удивительно добродушным лицом. За время работы в уголовном розыске Антону доводилось в процессе расследования встречаться с убийцами. Стараясь выявить мотивы, побудившие людей на крайне тяжкое преступление, Антон каждый раз при таких встречах пристально изучал лица подследственных. В большинстве случаев это были угрюмые морды дремучих дегенератов или безнадежно опустившихся алкоголиков. Иногда, правда, попадались убийцы интеллигентного вида, однако и на их лощеных физиономиях природа оставляла своеобразную печать, подсказывающую, что этот «интеллигент» способен на любую гадость.

Решив проверить возникшее предположение, Бирюков повернул фото к Голубеву:

— Как думаешь, может такой добродушный парень убить человека?

— Нет, по-моему. Разве только непреднамеренно, по какой-нибудь случайности, — после некоторого раздумья ответил Голубев и показал Бирюкову ориентировку с фотографией Зоркальцева. — Вот этот товарищ, судя по портрету, в экстремальных условиях может отмочить хлесткий номер. Посмотри на прищур глаз, на ухмылочку — они криком кричат: «Я — супермен!»

— Надо, Слава, переговорить со следователем, чтобы он пригласил Тюленькина и провел опознание по этим фото. Я завтра уеду в управление угрозыска, поэтому результат немедленно сообщи Шахматову по телефону.

— Бу-сделано! — отчеканил Голубев. — Личное письмо почему не читаешь? Бирюков только теперь обратил внимание на адресованный ему конверт с припиской «Личное», Письмо было написано на двух тетрадных листках в клеточку крупным четким почерком, каким обычно пишут учителя начальных классов:

«Дорогой Антон! Помнишь ли ты свою односельчанку и одноклассницу Галину Терехину? Кажется, совсем недавно мы с тобой встречались в нашей родной Березовке, а вот уже, оказывается, пошел седьмой год, как я перевелась из сельской школы и теперь учительствую в Новосибирске. Не удивляйся, что мне понадобилось тебе написать.

Произошел ужасный случай с одним из моих хороших знакомых, и я невольно вспомнила о тебе — сотруднике уголовного розыска. Из уважения к этому человеку не хотелось бы вспоминать некоторые подробности, но все-таки нахожу нужным их сообщить — на случай, если ты займешься этой историей и благодаря твоему опыту и таланту (может быть!) прольется свет на очень темное, запутанное дело. Уже вторую неделю изводятся от горя родственники, обращаются ко всем знакомым, надеясь узнать что-то новое. Возле каждого из отделов милиции в Новосибирске расклеены листовки с портретом: «Разыскивается человек… Кто знает, просим сообщить…»

А случилось — хуже не придумаешь. 11 июня Геннадий Митрофанович Зоркальцев уехал из дому, сказав жене «ненадолго», на своей машине и до сих пор не вернулся. Красивый мужчина, нашего с тобой возраста — за 30 лет. Брюнет, худощав, лицо несколько южного типа. Умен, культурен, немного скептик и насмешник. Работал инженером, был на прекрасном счету. За несколько дней до исчезновения уволился и никуда не поступил. Жена — молодая. Блондинка, умна, обаятельна. Зовут Таней. Работает в геологическом тресте. Детей нет. Жили вдвоем. Квартира в центре города, отлично меблирована и обставлена антикварными редкостями, со вкусом отделанная поистине золотыми руками Геннадия Митрофановича. Доказательство его мастерских рук еще — роскошная дача с великолепным камином, спроектированная самим Зоркальцевым, — гордость его, которую он любил всем показывать.

В квартире я была, а на дачу, жалею, не съездила. Незадолго до увольнения Гены с работы дача сгорела. Пожар произошел наподобие взрыва. В результате — ничего не осталось. После этого среди знакомых поползли какие-то смутные предположения, будто дачу и машину грозился уничтожить некто Фарфоров Вадим, жена которого вроде бы когда-то была любовницей Зоркальцева, хотя все мы знали Гену как человека, женщинами не увлекающегося. И опять же: угрозы угрозами, а с другой стороны, Фарфоров — человек бесспорно добропорядочный, и очень трудно поверить, чтобы он занялся разбойными делами, тем более что жены его с прошлого года нет в живых (к чему столь запоздалая месть?). Подробностей ее смерти не знаю. Слышала, будто она где-то утонула. Фарфоров теперь живет холостяком, замкнуто. Работает в геологическом тресте начальником отдела, Таня, жена Зоркальцева, у него в подчинении.

Вопросов, Антон, много. Например, кто поджег зоркальцевскую дачу? Из каких соображений этот пожар учинен? Почему Зоркальцев так спешно уволился с завода и последнее время нигде не работал? Какие и с кем у него были общения? Откуда имел средства? Жил Гена более чем явно не по средствам… Пока известно одно: человека нет…

Антон! Возможно, я сообщила тебе банальность. Я в этом мало разбираюсь. Ну, тогда извини. Хотелось бы с тобой увидеться и переговорить подробно. Будешь в Новосибирске — непременно заходи. Адрес мой указан на конверте. С уважением Галина Терехина».

Бирюков протянул письмо Голубеву:

— Прочти, Слава. Кажется, один из наших старых знакомых в дело вплетается…

Глава IV

Утром следующего дня Бирюков выехал в Новосибирск. Электричка резво постукивала на стыках рельсов. Мимо мелькали выстроившиеся рядком вдоль железнодорожного полотна молодые березки, за ними красовались разномастные домики дачных кооперативов. Глядя в окно, Антон перебирал в памяти последние события. Выводы складывались неутешительные.

Долгое время мысли крутились вокруг минчанина Савелия Вожегова. Вопрос возникал за вопросом. Есть ли какая связь между Вожеговым и смертью охранника Колчина, сопровождавшего по железной дороге вездеход тюменских геологов? Допустим, наган с боевыми патронами похитил Вожегов, но… Что побудило Вожегова ехать из Белоруссии в далекую Сибирь? Не был ли Вожегов раньше знаком с Зоркальцевым? Где, на какой почве пересеклись их пути?.. Предположим иное: они встретились в Новосибирске случайно. Что между ними произошло? Куда они ехали? За размышлениями Антон не заметил, как пролетело время. В прохладном вестибюле управления внутренних дел Бирюков предъявил козырнувшему постовому сержанту удостоверение личности и по широкой лестнице поднялся на третий этаж. Начальник отдела розыска Шахматов находился в своем кабинете. Моложаво подтянутый, ростом и шириной плеч под стать Бирюкову, он дружески пожал ему руку.

Антон вынул из внутреннего кармана штатского пиджака заключение экспертизы по крови и увеличенные фоторепродукции отпечатков пальцев. Шахматов сосредоточенно прочитал заключение. Вздохнув, поднял глаза на Бирюкова:

— Группа совпадает, резус-фактор не тот. Здесь — положительный, а у Вожегова — отрицательный.

— У Зоркальцева какая кровь? — спросил Антон.

— Нет по Зоркальцеву данных. Геннадий Митрофанович не обременял больницы и поликлиники своим посещением — здоровье у него отменное.

— Неужели все-таки Вожегов?

— Кто его знает…

Шахматов, нахмурясь, принялся рассматривать фоторепродукции с папиллярными узорами. Внезапно лицо его оживилось. Он показал Бирюкову фотоснимок с дуговым узором:

— Вот, кажется, находка! Помнишь, я говорил о нападении на таксиста? Так на том такси чуть не вся левая ладонь с дуговыми пальчиками отпечаталась.

— Не Вожегова?..

— Нет, не его. Запросили главный информцентр МВД. Завтра-послезавтра должен поступить ответ. Вдруг повезет…

— На этот счет шоферская присказка есть: кто-то возит, а кому-то везет, — Антон невесело улыбнулся. — Нам, Виктор Федорович, большей частью возить приходится.

— Что поделаешь, работа наша такая, — спокойно сказал Шахматов и сразу спросил: — Какую версию наметил?

— На версии Слава Голубев горазд — с ходу сочиняет. У меня с этим делом труднее. В электричке, пока ехал сюда, вроде бы «вышел» на Вожегова. Теперь, чувствую, кто-то другой с наганом развлекается. Кстати, о смерти охранника Колчина какие-нибудь подробности есть?

— По заключению медиков, Колчин умер от острой сердечной недостаточности. И родственники подтверждают, что сердце у него последнее время барахлило. На нитроглицерине мужик держался. В пути, видимо, таблетки кончились — в кармане гимнастерки обнаружена пустая упаковка…

— Ну, а по нагану какая версия?

— Никакой. Есть только предположение: с Колчиным ехал кто-то курящий. Несколько окурков на платформе обнаружено, а сам Колчин никогда не курил.

— Опять я возвращаюсь к Вожегову. Нового о нем ничего нет?

— Пока ничего.

Бирюков достал из кармана письмо Терехиной и передал его Шахматову:

— Прочитай, Виктор Федорович, что моя соклассница пишет.

Шахматов неторопливо прочитал, задумался. Затем вложил письмо в конверт и, возвращая Бирюкову, сказал:

— Информация, в общем, объективная. Ты помнишь Фарфорова? Жена его, Ира Крыловецкая, у вас, в райцентре, утонула.

— Крыловецкую в живых я ни разу не видел, а с Фарфоровым, когда разбирались, дважды встречался.

— Лелю Кудряшкину не забыл?

Бирюков напряг память:

— Тоже старая знакомая. Подруга Крыловецкой, свидетельницей тогда по делу проходила. Пышногрудая высокая девица с размалеванным лицом…

— Правильно. Так вот. Фарфоров утверждает, что недавно Кудряшкина показывала ему серебряный перстень с бирюзой, принадлежавший якобы Зоркальцеву.

— Какая связь между Фарфоровым и Зоркальцевым?

— Относительная. Фарфоров работает вместе с женой Геннадия Митрофановича. Несколько раз выезжали компанией на природу. Инициатором этих выездов была Крыловецкая. Вероятно, Зоркальцев флиртовал с Ириной. Хотя твоя соклассница и знает его как человека, женщинами не увлекающегося, но факты говорят обратное: Геннадий Митрофанович любил показывать молоденьким бездельницам свою «роскошную дачу с великолепным камином», которая так блистательно сгорела.

— Причину пожара установили?

— Умышленный поджог. Однако виновник пока не известен.

— Фарфоров действительно угрожал поджогом?

— Сам Вадим Алексеевич категорически это отрицает, но слушок такой распространился среди знакомых Зоркальцева. По-моему, исходит он от Кудряшкиной. Я не случайно пригласил тебя в Новосибирск. Повстречайся со своими старыми знакомыми, побеседуй обстоятельно. Адрес у Фарфорова прежний. Кудряшкина тоже живет все там же, только в пустой квартире, поскольку ее неофициального мужа — книжного спекулянта — суд приговорил к пяти годам лишения свободы с конфискацией имущества.

Антон усмехнулся.

— Не везет Леле в жизни. Каким образом она познакомилась с Зоркальцевым?

— Через Крыловецкую. Тоже грелась у камина на роскошной даче.

— Моя бывшая соклассница какое отношение к этой теплой компании имеет?

— Придется самому выяснить. В имеющейся у нас информации Галина Терехина не упоминается. А вот о Зоркальцеве многое можешь узнать у следователя областной прокуратуры Натальи Михайловны Маковкиной. Знаешь такую?

— Конечно! Когда я работал здесь старшим оперуполномоченным угрозыска, Наташа после института вела первое в своей жизни следствие. В раскрытии того преступления мне довелось сыграть сольную скрипку. Любопытно, как она теперь выглядит, сильно изменилась?

— Все такая же, молодая и красивая, — с улыбкой сказал Шахматов. — Советую повидаться с ней в первую очередь.

— Спасибо, непременно повидаюсь, — тоже улыбнулся Антон.

Глава V

В светлом просторном здании областной прокуратуры было малолюдно и тихо. Бирюков окинул взглядом насупленно-сосредоточенных посетителей, которые пришли сюда явно не с радостью, я, посматривая на дверные таблички, зашагал вдоль длинного коридора. Возле двери с табличкой «Следователь Н. М. Маковкина» он остановился, поднял было руку, чтобы постучать, но дверь внезапно распахнулась. Из кабинета, обдав Антона терпким запахом духов, сердито вышла полная раскрасневшаяся женщина с длинным, словно у утки, носом. Даже не взглянув на отступившего в сторону Бирюкова, она шумно высморкалась в скомканный носовой платок, рывком поправила на плече ремень хозяйственной сумки и по-солдатски широким шагом гулко застучала вдоль коридора каблуками массивных туфель.

Антон вошел в стандартно обставленный следовательский кабинет. За небольшим канцелярским столом, возле металлического сейфа, вполоборота к окну задумчиво сидела Маковкина, в темно-синем форменном костюме похожая вовсе не на следователя, а скорее на миловидную белокурую стюардессу. Повернувшись к неожиданно вошедшему Бирюкову, она не то удивилась, не то обрадовалась:

— Антон Игнатьевич?.. Наконец-то!..

— Почему, Наталья Михайловна, «наконец-то»? Я летел от Шахматова к вам, как стрела, пущенная из лука, — шутливо сказал Бирюков и поздоровался.

— Здравствуйте, — ответила Маковкина. Она поднялась. Глядя на высокого Бирюкова снизу вверх, подала ему руку, улыбчиво прищурила слегка подведенные глаза и уже с нескрываемой радостью заговорила: — Садитесь, пожалуйста. Давно вас жду, Жаль, что не пришли чуть раньше, — послушали бы неприятный разговор с весьма неприятной дамой.

— С той, которая чудом не растоптала меня перед дверью? — усаживаясь на стул, спросил Бирюков. — Очень невоспитанная тетя. Кто такая?

— Людмила Егоровна Харочкина. Не тетя, а родная мама потерпевшей. — Маковкина, стараясь не помять юбку, осторожно села. — Шахматов мне звонил. Сказал, что вы будете участвовать в розыске Зоркальцева.

— Что этот гражданин натворил?

— Признаться, дело очень туманное. Дочь Харочкиных Анжелика в прошлом году закончила общеобразовательную среднюю школу. Говорит, за десять лет учебы сильно утомилась. Заботливые родители разрешили единственной дочери, которая, кстати сказать, несмотря на неполные восемнадцать лет, по комплекции уже догоняет маму, годик отдохнуть. Чтобы девочка не забыла школьный курс математики и физики, за четыреста рублей наняли в репетиторы инженера Зоркальцева. Поначалу репетиторство проходило раз в неделю у Харочкиных дома. С весны же Зоркальцев перенес занятия к себе на дачу. Финал — Людмила Егоровна обратилась в прокуратуру с письменной жалобой, как она говорит, на коварного репетитора. — Маковкина достала из сейфа тонкую бумажную папку, порылась в ней и подала Бирюкову один из протоколов допроса. — Вот показания Анжелики, оказавшейся в роли потерпевшей…

Антон быстро ознакомился с анкетными данными и внимательно стал читать протокол, заполненный Маковкиной. Анжелика Евгеньевна Харочкина сообщала:

«В самом начале апреля, число точно не помню, Геннадий Митрофанович Зоркальцев предложил мне позаниматься математикой у него на даче, которая находится недалеко от Новосибирска. День был теплый, солнечный. Поэтому я охотно согласилась. Поехали мы туда в его автомашине. По пути остановились у винного магазина, где-то недалеко от Красного проспекта, точно не запомнила. Зоркальцев сходил в магазин, купил там бутылку грузинского коньяка и килограмм шоколадных конфет. Для чего это куплено, он мне не говорил. Когда приехали на дачу, Зоркальцев первым делом зажег камин. Мы подождали, пока в даче нагреется, и стали заниматься математикой. Возможно, через час или поменьше я устала, попросила сделать перерыв. Зоркальцев сказал, что на сегодня занятий достаточно, а уж если отдыхать, то с музыкой. Он сходил к машине, принес оттуда японский транзистор, бутылку купленного коньяка и предложил мне выпить с ним за компанию. Я не хотела пить, но Геннадий Митрофанович настойчиво убеждал, что от одной рюмочки ничего страшного не будет. Первую рюмку он заставил меня выпить через силу. Закусили конфетами. Потом сразу налил еще. Я хотела отказаться, но опять не смогла. После мне стало все безразлично. Сколько всего выпили, точно не знаю, но опьянела так, что не могла держаться на ногах и начисто отрубилась, то есть ничего не помню. В начале июня я заболела — стало сильно тошнить. Мама заметила болезнь и повела к врачу, Когда врач определил, что я беременна, пришлось все рассказать родителям. Теперь понимаю, мне ни под каким предлогом не следовало так сильно напиваться, но я ведь не думала, что Зоркальцев спаивает умышленно, чтобы воспользоваться моим беспомощным состоянием. Всего мы с Зоркальцевым ездили к нему на дачу три или четыре раза, точно не запомнила. Больше там не выпивали, и Зоркальцев ко мне не приставал».

Закончив чтение, Бирюков покачал головой:

— По-моему, эта преподобная Анжелика Евгеньевна в неполные восемнадцать лет успела, как говорится, наломать дровишек.

Маковкина утвердительно кивнула:

— Очень развязная девица. Давая такие показания, ни покраснела, ни смутилась. Поговорила я с ней о жизни, без протокола. Оказывается, курит и «слегка» употребляет вино с четырнадцати лет. На языке — сплошные «Чинзано», «Кэмэл», «Супер Райфл», «Бони М» и так далее. Всему импортному знает цену: и вину, и сигаретам, и джинсам, и грампластинкам. Когда же речь заходит об отечественном, кривится в презрительной ухмылке. Совершенно не имеет представления о стоимости хлеба, сахара, молока. Спрашиваю ее: «Неужели ты даже хлеб никогда не покупала?» — «Покупала, а сдачу не пересчитывала». — «Как же думаешь жить дальше?» — «Как получится»… — Маковкина показала взглядом на протокол. — Если бы не беременность, случай на даче Зоркальцева стал бы для Анжелики проходным эпизодом.

Бирюков чуть подумал:

— Мне кажется, Зоркальцев всего-навсего — козел отпущения. Сам-то он что по этому поводу говорит?

— У него другая трактовка. Ни в какой винный магазин он не заходил и никакого спиртного не покупал. Бутылку коньяка привезла на дачу Анжелика и сама предложила выпить, дескать, за ее день рождения, то есть за совершеннолетие.

Бирюков заглянул в протокол допроса:

— Если верить записанным здесь паспортным данным, совершеннолетие Анжелики Евгеньевны наступит лишь тринадцатого августа.

— Да, это так… — Маковкина помолчала. — Хотя Зоркальцев об этом и не знал, но он утверждает, что категорически отказался выпивать и запретил это делать Анжелике. После чего пошел осматривать сад. Вернулся примерно через час. Бутылка коньяка была пустой, а опьяневшая Анжелика спала, навалившись грудью на стол…

— Значит, Геннадий Митрофанович отрицает умышленное спаивание несовершеннолетней?

— Не только спаивание, но и вообще всяческую близость с Анжеликой отрицает. На очной ставке стороны остались, что называется, при своем мнении, а вскоре завертелась странная карусель… Шестого июня у Зоркальцева дотла сгорела дача, восьмого — он уволился с работы, десятого — сделал в Центральной сберкассе, где хранил свои сбережения, заявку на семь тысяч рублей, одиннадцатого — снял со счета эту сумму и в тот же день исчез из Новосибирска. Ни жена, ни сослуживцы, ни знакомые — никто ничего не может объяснить.

— Зоркальцев работал на заводе… — заговорил Антон. — Как он пристроился к Харочкиным в репетиторы? Обычно для репетиторства нанимают преподавателей.

— Геннадий Митрофанович, надо отдать должное, умный человек. Имеет два вузовских диплома, оба — с отличием. После пединститута десять лет преподавал в средней школе математику и физику. Одновременно учился на вечернем факультете электротехнического института. Получив диплом инженера, ушел из школы на завод.

— Там больше заработок?

— Наоборот. В конструкторском бюро Зоркальцев занимал невысокую должность и получал меньше, чем в школе. Но на этой работе у Геннадия Митрофановича было значительно больше возможностей заниматься репетиторством. Нынче, например, как удалось выяснить, он репетировал десятерых недоучек и получил с родителей каждого по четыреста рублей.

— Ничего себе! А я размышляю: откуда роскошная дача, машина, семь тысяч в сберкассе?..

— Семь — это он только снял со своего счета. Восемнадцать с половиной — осталось.

Бирюков присвистнул:

— При таких сбережениях не одним репетиторством пахнет. Были, видно, деловые связи…

— У Зоркальцева таких связей — бессчетное множество.

— Кто порекомендовал его в репетиторы Харочкиным?

— Их квартирная соседка, Кудряшкина. В остальных девяти выявленных случаях рекомендации были от бывших коллег Геннадия Митрофановича по школе и от родителей, дети которых после его репетиторства поступили в институты.

— Законным путем поступили или, так сказать, с помощью?..

— Зоркальцев добросовестно натаскивал своих подопечных к приемным экзаменам, но никаких гарантий не давал.

— Взятки, значит, отпадают. Сведение счетов на этой почве — тоже. Какой же злодей и из каких побуждений спалил дачу Геннадия Митрофановича? Кстати, что за взрыв при пожаре случился?

— Камин на даче отапливался от газового баллона, который, разумеется, взорвался. Свидетели, видевшие пожар, говорят, что дача вспыхнула враз, будто облитая бензином. На пепелище найдена обгоревшая металлическая канистра. Среди знакомых Зоркальцева распространился слух, вроде бы поджог устроил Вадим Фарфоров. Эта версия не подтверждается. Когда случился пожар, Фарфорова в Новосибирске не было.

— Говорят, Геннадий Митрофанович любил показывать знакомым свою роскошную дачу…

Маковкина пожала плечами:

— Сама порою удивляюсь, из каких только источников некоторые деловые люди умудряются извлекать доходы! Однако сегодняшняя наша задача — не с доходами Харочкиных разбираться. Надо срочно найти Зоркальцева.

— Задача ясная, хотя и со многими неизвестными, — словно уточняя, проговорил Бирюков. — Придется идти по кругу знакомых Геннадия Митрофановича и суживать этот круг до минимума.

Глава VI

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга: плечистый, чуть не в ширину дверного проема, Антон Бирюков и невысокая полненькая Галина Терехина. Будто не веря своим глазам, она всплеснула руками:

— Антон Игнатьевич! Великан! Неужели это ты?! — И, приподнявшись на цыпочки, еле-еле дотянулась губами до его щеки.

Бирюков легко подхватил бывшую соклассницу под мышки и тоже поцеловал ее в щеку.

— Здравствуй, Галка! Это — я.

— Получил мое письмо? Ой, проходи в комнату! Хорошо, что приехал! Представь себе, вчерашним вечером видела Танечку Зоркальцеву — она убита горем! Если, не дай бог, с Геной случилось что-то серьезное, Танечка не перенесет… Представляешь, она по-настоящему любит Гену. Такой кошмар!..

Бирюков улыбнулся:

— Галочка, ты сейчас — вылитая Трындычиха из «Свадьбы в Малиновке».

— Извини, Антон, я потрясена трагедией Зоркальцевых, — Терехина провела Бирюкова в комнату со скромной обстановкой, усадила на диван и, присаживаясь рядом, спросила: — Что нового в нашей родной Березовке, в районе?

— Березовка — на прежнем месте. Недавно новый Дом культуры там отгрохали — с паркетом и люстрами, словно в оперном театре. Ну а районные новости… враз не перескажешь.

— Сам как живешь? Все еще не женился?

— Работы много, некогда невесту подыскать, — с улыбкой ответил Антон. — У тебя какие успехи на семейном фронте?

— Мой «семейный фронт» давно развалился.

— Почему?

Терехина махнула рукой:

— Как теперь принято говорить, не сошлись характерами. Замуж выходила за Володю Милосердова. Вместе учились в пединституте. Я — на филфаке. Милосердов — на инязе. Прекрасный парень был, умница. Когда женились, он работал переводчиком в «Интуристе», постоянно общался с иностранцами и, представь, отъявленным фарцовщиком сделался. Какой только заморской дряни в дом не тащил! Джинсы, рубашки, подтяжки, жевательную резинку, сигареты в даже пустые бутылки с импортными наклейками. После, как прожженный барыга, продавал эту дребедень втридорога. Не поверишь, квартира наша была похожа на комиссионный магазин или, точнее, на контрабандный притон, где постоянно толклись какие-то сомнительные типы. Знал бы ты, сколько я уговаривала Володю прекратить этот поганый бизнес… Ничего не помогло. В конце концов он обозвал меня дурой-идеалисткой, сложил в чемоданы импортное барахло и ушел. Как я и предполагала, темные делишки для него добром не кончились. Вскоре после нашего развода Милосердова выгнали из «Интуриста». Теперь работает официантом то ли в «Садко», то ли в «Орбите». Год назад приходил мириться, но получил от ворот поворот. Представь себе хоть на минуту: у меня, учительницы, муж — официант. Позорище!

— Говорят, не место красит человека…

— Правильно говорят, если это касается умных, порядочных людей. Милосердов же, как я убедилась, окончательно потерял совесть. Его нынешняя цель — иметь, кроме зарплаты, не менее тридцати рублей каждый вечер. Скажи, Антон, положа руку на сердце, разве порядочный мужчина с высшим образованием, владеющий французским, английским и немецким языками, станет унижаться перед ресторанными гуляками ради чаевых?

— Каждый по-своему с ума сходит, — отшутился Бирюков.

— Жалко ведь таких «сумасшедших»… Извини, я опять вернусь к трагедии Зоркальцевых, — внезапно сказала Терехина. — Милосердов, конечно, не успел раскрыться как личность. Сразу после института Володя нашел теплое местечко, стал ловчить и обогащаться, а Зоркальцев — другой человек. Я с ним в одной школе работала. Лучшего математика и физика у нас не было. Представь себе, трое из его учеников уже стали кандидатами наук. Не преувеличиваю, даже откровенных лентяев и тупиц Гена умел научить своим предметам. И вот такой способный педагог бросил преподавательскую работу и ушел на завод, где вынужден был подрабатывать репетиторством. Когда писала тебе письмо, я не знала об этом. Вчера Танечка, жена Зоркальцева, рассказала, что у Гены не было ни минуты свободной. Представляешь, он вынужден был даже возить репетируемых к себе на дачу. Давал им там задание, а сам ухаживал за дачным садом и прибирал участок.

— А за девочками не ухаживал на даче?

— Антон! Гену можно подозревать в каких угодно грехах, только не в этом. Более гармоничной семьи, чем у Зоркальцевых, трудно найти, — Терехина вдруг спохватилась. — Извини, обеденное время давно миновало, а я так обрадовалась твоему появлению, что даже не спросила: ты голоден?

— Если предложишь стакан чая, не откажусь.

Дальнейший разговор продолжался за обеденным столом. Побочными вопросами Бирюков осторожно выяснил: о конфликте Зоркальцева с Харочкиными Терехина ничего не знает. Не знала она и от кого распространился слух, будто дачу поджег Вадим Фарфоров, а о том, что знакомые поговаривают о Фарфорове, Терехиной сказала жена Зоркальцева. При этом Танечка сразу оговорила, что это чистейший вздор, поскольку, мол, Вадим Алексеевич — в высшей степени человек порядочный. На всякий случай Антон поинтересовался Лелей Кудряшкиной и неожиданно для себя узнал, что Леля была постоянной «клиенткой» Милосердова, когда тот спекулировал импортными тряпками.

За разговором незаметно подкрался вечер. В седьмом часу Бирюков попрощался с бывшей соклассницей и, перехватив попутное такси, доехал до магазина «Хрустальный башмачок», рядом с которым в сером многоэтажном доме по улице Гурьевской жил геолог Фарфоров.

Дверь открыл невысокий хмурый мужчина с окладистой, как у Хемингуэя, бородой. Наморщив широкий обветренный лоб, он смерил рослого Бирюкова пристальным взглядом бесцветных глаз и шевельнул сутулыми плечами, как будто поправлял за спиной тяжелый рюкзак.

— Здравствуйте, Вадим Алексеевич, — сказал Антон, отметив про себя, что за прошедшее время Фарфоров внешне нисколько не изменился и даже его привычка, подергивать плечами, сохранилась.

— Здравствуйте… — глуховатым голосом ответил геолог. — Товарищ Бирюков?..

— Он самый. Не забыли?

— Разве можно забыть незабываемое.

Плечи Фарфорова опять дернулись. Он еще больше нахмурился, однако тут же предложил Бирюкову войти в уже знакомую квартиру. Все здесь было по-прежнему: сразу бросающийся в глаза оригинально устроенный из прозрачно-слюдянистых кирпичиков камин и великое множество разноцветных камней.

Фарфоров вялым жестом, как и в тот раз, когда Бирюков приезжал выяснять мотивы смерти его жены Ирины, показал на одно из кресел:

— Садитесь, пожалуйста, — и первым опустился в кресло напротив.

— Вадим Алексеевич, вероятно, вы догадываетесь о причине, которая вновь привела меня к вам, — начал издалека Антон.

— Странное исчезновение Зоркальцева?..

— Да.

Фарфоров скосил в сторону усталые глаза:

— Со мной уже беседовали в областном уголовном розыске. К тому, что рассказал там, добавить нечего.

— Надо кое-что уточнить. Вы давно знакомы с Зоркальцевым?

— Достаточно. Десять лет работаю с его женой в одном отделе. Было даже, что мы дружили семьями.

— Осложнения в этой дружбе не возникали?

Лицо Фарфорова болезненно поморщилось:

— Имеете в виду слухи об ухаживании Геннадия за Ириной?

— Они беспочвенны? — вместо ответа опять спросил Антон.

— Полностью. Почему?.. Зоркальцев — не ловелас. Он до мозга костей практичный человек, любитель устанавливать надежные деловые контакты. Через Ирину Геннадий хотел завести дружбу с ее мамой, Аллой Константиновной, которая заведует солидным магазином, где часто бывают в продаже дефицитные импортные товары. Иными словами, ему хотелось без лишних затруднений отовариваться импортом. Алла Константиновна от дружбы такой уклонилась. Зоркальцев сразу потерял к Ирине интерес и перестал приглашать ее на свою дачу.

— Часто Ирина туда ездила?

— Всего два или три раза.

— А других женщин Зоркальцев на дачу привозил?

— Только тех, которые чем-то ему были полезны.

— Какую пользу приносила Зоркальцеву Леля Кудряшкина?

— Она путалась с каким-то книжным спекулянтом и помогала Геннадию доставать книги, как говорится, повышенного спроса.

— Он книголюб?

— Не сказал бы. Мода теперь такая.

— Лично вы у Зоркальцева на даче были?

— Относительно.

— Не понял…

Фарфоров зажал в кулак бороду:

— Не поджигал я эту проклятую дачу. Поверьте, не поджигал!

— Вполне, Вадим Алексеевич, верю, — успокаивающим тоном сказал Бирюков. — Тем более, алиби ваше доказано.

— Тогда к чему подобный вопрос?

— Пытаюсь выяснить, кто распустил о вас слух и с какой целью.

— Какая цель! Обыватели порою строят такие догадки, что уму непостижимо. Кто-то болтнул обо мне без злого умысла, а другие подхватили.

— А если все-таки «болтнули» с умыслом, чтобы, скажем, отвести подозрение от действительного преступника?

— Не знаю, не знаю… — Фарфоров по-стариковски ссутулился. — Я уже высказывал в угрозыске предположение, что оговорить могла только Леля Кудряшкина. После смерти Ирины она набивалась мне в жены, я отказался от ее услуг.

— Леля даже такие планы строила?!

— Будто не знаете Кудряшкину. В планах у Лели недостатка нет. Вот ума только маловато.

Бирюков помолчал.

— Вадим Алексеевич, ответьте на мой вопрос откровенно… Бывали вы на даче у Зоркальцева?

Фарфоров зажал коленями ладони рук. На его лице появилась болезненная гримаса. Пауза затягивалась, однако Антон не торопился. Наконец бородатый геолог тяжело вздохнул:

— Хорошо, я скажу нечто новое. На даче Зоркальцева мне довелось побывать всего один раз. Произошло это так… Весной прошлого года, когда Ирина была еще жива, однажды в конце рабочего дня ко мне в кабинет внезапно вошла расстроенная Таня Зоркальцева и буквально со слезами стала умолять съездить с нею на дачу, Я попытался узнать, что случилось, но она, будто помешанная, повторяла одно и то же: «Потом узнаете, Вадим Алексеевич, потом узнаете». Я не смог отказать плачущей женщине. Когда мы приехали на дачу, там, к моему удивлению, находились сам Зоркальцев, Ирина, Леля Кудряшкина и еще какой-то элегантно одетый молодой мужчина с пижонскими черными усиками. Все четверо вальяжно сидели у камина и слушали японский транзистор…

Фарфоров надолго замолчал, и Антон вынужден был поторопить:

— Произошел семейный конфликт?

— Не сказал бы… Правда, Таня резковато бросила мужу: «Если не прекратишь подобные встречи, сожгу твой любимый дом свиданий». Зоркальцев принялся объяснять, мол, встреча деловая, не надо раздувать из мухи слона, и все в таком роде… — Фарфоров снова сделал затяжную паузу. — Сейчас вот думаю, не вспомнился ли Кудряшкиной тот случай и не решила ли она воспользоваться пожаром, чтобы причинить мне неприятность. Может ведь такое быть?

— Может, — согласился Антон, — А откуда жене Зоркальцева стало известно, что муж находится на даче с компанией?

— После Таня мне рассказала, будто случайно увидела из окна проезжавшую мимо нашего треста свою машину и догадалась, что Геннадий повез компанию на дачу.

— Ваши отношения с Зоркальцевым после того случая не испортились?

— Нисколько, — Фарфоров движением руки показал на слюдянисто-прозрачный камин. — Вскоре после того случая Зоркальцев соорудил вот это украшение. У Геннадия воистину золотые руки…

Слушая ответы, Бирюков исподволь присматривался к Фарфорову. Первоначальная нервозность Вадима Алексеевича постепенно прошла. Он вроде бы проникся доверием к собеседнику и теперь, похоже, переживал некоторую неловкость от того, что поначалу взял было несколько враждебный той. И о Зоркальцевых, и о бывшей своей жене Фарфоров отзывался объективно, не сгущал темные краски. Неприязнь в его голосе сквозила лишь к Леле Кудряшкиной. Между тем, к концу беседы именно Кудряшкина интересовала Бирюкова, поскольку невыясненным оставался вопрос о бирюзовом перстне, который якобы видел у Лели Вадим Алексеевич. Когда Антон заговорил об этом, Фарфоров спокойно подтвердил, что несколько дней назад Леля приходила к нему домой к действительно показывала серебряный перстень с бирюзой, чтобы определить, не фальшивый ли камень. Он сказал: «Бирюза не поддельная». Тогда Леля спросила: «Сколько рэ можно заплатить за такую прелесть?» — «Пятьсот рублей». — «Однако!» — удивленно воскликнула Кудряшкина и сразу ушла.

— Она что, у кого-то хотела купить этот перстень? — уточнил Бирюков.

Фарфоров повел сутулыми плечами:

— Я не понял, чего Леля хотела: купить или продать. Но в том, что это был перстень Геннадия Зоркальцева, не сомневаюсь ни на йоту. Геннадий покупал его с рук и так же, как Кудряшкина, приносил мне, чтобы определить стоимость.

— Вы сказали об этом Кудряшкиной?

— Нет, разговор с Лелей был коротким. Я не переношу ее присутствия.

Антон извинился перед Фарфоровым за отнятое время и поднялся из кресла. Вадим Алексеевич проводил его до двери. Расставаясь, дружелюбно пожал протянутую руку.

Теплый солнечный вечер уже кончался, когда Бирюков вошел в сумрачный подъезд десятиэтажного дома, где находилась квартира Лели Кудряшкиной. Остановившись перед знакомой дверью, нажал кнопку электрического звонка — звонок не работал. Пришлось постучать. В квартире никто не отозвался. Антон постучал сильнее — опять тишина. После третьей попытки открылась соседняя дверь слева. Выглянувшая на лестничную площадку белоголовая чистенькая старушка с любопытством оглядела Бирюкова:

— Ленка сегодня чего-то подзадержалась на работе. Должно, позднее заявится.

— Во сколько, примерно? — спросил Антон и посмотрел на часы, показывающие пять минут десятого.

— Дак, кто ее, молодуху, знает, во сколько. Придет. Она всегда ночевать домой приходит, — старушка еще раз окинула Антона взглядом. — А ты кто, знакомый ей будешь?

— Я из милиции буду — Бирюков показал удостоверение. — Можно, подожду у вас в квартире?

Старушка заглянула в развернутые корочки:

— Почему б нельзя. Я живу справедливо, милиции не пугаюсь. Ты, случаем, в телевизерах не разбираешься? В прошлом месяце чего-то речь отнималась, а теперь соображение пропало.

— У кого? — занятый своими мыслями, спросил Антон.

— Дак, у телевизера. Речь слышна, а соображения нету.

— Ах, изображение… — Антон засмеялся. — Сейчас, бабуся, посмотрим, почему он «соображать» перестал.

Следом за старушкой Бирюков вошел в комнату с каким-то необычным для городской квартиры крестьянским уютом. Со старомодного карниза, укрепленного над широким окном, спускались тюлевые шторы, сквозь которые виднелась лоджия, усаженная, словно палисадник, яркими цветами. Сбоку от окна, в углу, стоял «Рекорд» с небольшим экраном. Антон подошел к телевизору, щелкнул кнопкой стабилизатора и стал искать причину, отчего «пропало соображение». Неисправность оказалась пустяковой — надо было всего лишь отрегулировать частоту строк. Когда «Рекорд» заработал, старушка радостно всплеснула руками:

— Гляди-ка! Еще чище стал казать, чем раньше! — И повернулась к Бирюкову. — Сколько за ремонт возьмешь?

Антон отмахнулся:

— Я ничего не ремонтировал.

— Дак, телевизер-то заработал! Вот когда у него речь отнилась, я на ателье мастера приглашала. Он также мигом поломку устранил, но пятью рублями не побрезговал.

— Мастера бывают разные.

— Это так. Один от души работу исполняет, другой — лишь бы деньгу заколотить, — старушка гостеприимно усадила Бирюкова на простенький диванчик. — Ты по какому делу к Ленке?

— Кое-что узнать надо.

— Коль надо, узнаешь. У нее что на уме, то и на языке. Простецкая девка. Вот муженек у нее был, Мишка, тот другой закваски… Прикидывался ученым работником, по дальним командировкам колесил, а как милиция разобралась… Книжками, сукин сын, спекулировал. И, видать, крупно ворочал. Когда после суда имущество из квартиры стали забирать, полнехонький грузовик одними книгами нагрузили. Ленка-то в панику ударилась, как Мишку посадили. Прибежала ко мне в слезах: «Чо теперь делать, баба Зина? Без копеечки осталась, хоть в петлю полезай». — «И-и-и, — говорю, — в твои ли годы о петле думать! Устраивайся на работу, берись за ум да подыскивай работящего мужа, а не своди судьбу с кем попало». Полный вечер правила Ленке мозги. Послушалась. На завод поступила, дырки какие-то там сверлит. А то?.. Если с душой, можно и на дырках хорошо зарабатывать. Теперь Ленка повеселела. Выпивку бросила, не курит, из парней никого не водит. Редко по воскресеньям забегает к ней один, Мишкин дружок. Вроде присматривает. Наружностью видный, а по манере поведения — чижик-пыжик с крашеными волосами. Работает, Ленка сказала, карлсоном в ресторане…

Бирюков улыбнулся:

— Наверное, гарсоном? По-русски — официантом.

— Может, и так. Я иностранных слов не понимаю. Знаю, по телевизору Карлсона показывали, который с моторчиком, как самолет, летает.

Бирюков, словно уставший спортсмен на дальней дистанции, почувствовал второе дыхание. Разговорчивая старушка показалась ему бесценным кладом. От нее можно было получить сведения не только о Леле Кудряшкиной, но и о семье Харочкиных, живущих, как выяснилось, «через стенку от Ленки». Осторожно задавая вопросы, Антон едва успевал запоминать информацию. Прежде всего баба Зина — так называли старушку соседи, а по паспорту Зинаида Григорьевна Петелькина — «обсказала» Антону свою судьбу. Жизнь ее прошла в колхозе. Полвека трудилась дояркой, теперь на заслуженной пенсии. Перебраться из деревни в город сманила внучка Нинка — по фамилии тоже Петелькина. Нинке двадцать четыре года. Замуж пока не собирается. Работает водителем троллейбуса на пятом маршруте и до того «принципиальная», что даже родную бабку, когда та едет в ее троллейбусе, заставляет расплачиваться за проезд. Учится Нинка на третьем курсе заочного института — хочет стать начальницей над всеми троллейбусами. Сегодня внучке выпала вечерняя смена, поэтому придет с работы в первом часу ночи. К городской жизни баба Зина, можно сказать, уже привыкла, весь Новосибирск вдоль и поперек объездила. С соседями живет мирно, хотя такие, как Харочкины, ей очень даже не нравятся.

— Почему? — спросил Антон.

— Ну их к лешему… — старушка махнула сухонькой рукой. — О себе много заботятся. Когда вот эту, где живем, кооперативную многоэтажку распределяли, так Евген Евгеныч дополнительно к своей квартире хотел и Нинкину заграбастать. Дочка, видишь, у Харочкиных на выданье, Анжелка. Себе плановали — трехкомнатную, где теперь живут, а дочке — Нинкину. Хорошо, начальство городское на дыбы поднялось за Нинку, не то облизнулась бы моя внучка с кооперативом.

— А как вообще Харочкины?..

— Куркули нелюдимые.

— Дочь их как?

— Анжелка… Непутевая. И внешностью не удалась, и по манере поведения никуда не годится. Табак курит в открытую при родителях, вино пьет без меры. Нынче в майские праздники чуть тепленькая подъехала на такси к дому. Какие-то ребята с ней были, куражилась перед ними, — старушка понизила голос. — Не знаю, правда — нет, но Ленка Кудряшкина на днях сообщила мне новость, будто забеременела Анжелка и сама не знает от кого: то ли от учителя, то ли от ресторанного карлсона… Этот, ресторанный, вроде бы не прочь жениться на Анжелке, но такое приданое заломил, что у Людмилы Егоровны и Евген Евгеныча глаза на лоб полезли… Ничего, очухаются — заплатят жениху, сколько тот ни запросит.

— Такие богатые?

— Очень даже. Ты зашел бы к ним из интересу. Правда, грязновато в квартире, но чего только там нет!.. — старушка вздохнула. — Нинка меня грызет, мол, надо новую мебель заводить. Говорит, во всем Новосибирске ни у кого такого старья, как у нас, не сыщешь. А мне жалко уничтожать вещи. Они хоть и не модные, но трудом нажиты. У Харочкиных же — все по последней моде. И все дорогое. Недавно такую люстру подвесили — глядеть боязно. Людмила Егоровна хвасталась, будто из заграничного стекла, стоимостью… Сколько, думаешь? Две с лишним тыщи! Это, считай, однокомнатная кооперативная квартира под потолком висит. А вдруг оторвется?..

— Да-а-а, — стараясь поддержать установившийся со старушкой контакт, протянул Бирюков и сразу сменил тему: — Зинаида Григорьевна, вы говорили, что ресторанный гарсон по воскресеньям забегает к Кудряшкиной. Как же, в таком случае, его отношения с Анжеликой?..

Петелькина трубочкой вытянула губы:

— Сама дивлюсь. К слову, раньше Ленка с Анжелкой душа в душу жили: покуривали вместе, выпивали. А последнее время, примечаю, между ними вроде черная кошка пробежала. Может, со зла Ленка на Анжелку ляпнула. У нее такое бывает. Невзлюбит человека, как бодливая корова становится.

— А о Фарфорове Кудряшкина не рассказывала?

— Кто такой?

— Один из ее знакомых, бородатый мужчина.

— Нет, бородатых мужиков у Ленки не видала. Стриженый как-то спрашивал ее. Помню, я полюбопытствовала: «Чо, родимый, в колонии отбывал?» Парень обиделся: «В солдаты, бабка, хотели забрать, да отменили до осени».

— Как он выглядел?

— Допризывного возраста или Ленкин ровесник. Одежка неприметная. Какая именно, теперь и вспомнить не могу.

— Давно это было?

— Можно вычислить… — старушка, рассуждая вслух, стала загибать пальцы. — Мишку-спекулянта посадили в конце марта. В апреле к Ленке зачастил этот… из ресторана. В мае он притих, реже заглядывал. Так… А стриженый появлялся где-то в начальных числах июня.

— Внучка ваша не дружит с Кудряшкиной?

— Нет, моя Нинка строгой манеры поведения. Она с Ленкой больше все — мимоходом. И с Анжелкой тоже просто так: здравствуй — до свидания.

— Тот учитель, о котором говорили, часто у Харочкиных бывает?

— Не часто, но видала его. Очень обходительный, любезный человек. Как-то у Нинки контрольная задачка не получалась. Он тут удачно подвернулся, в минуту помог. Нинка после говорила, что сильно умный мужчина. Самые трудные задачи как семечки щелкает… — Петелькина внимательно присмотрелась к Антону. — Ты очень уж подробно все выспрашиваешь. Наверно, серьезное что-то случилось?

— Потерявшегося мужчину ищем, — сказал Антон.

— Давно?

— Две недели.

— Э-э-э, милый! У нас в колхозе тракторист Потап Романенков целый месяц потерянным считался. Милиция с ног сбилась в розысках, а после оказалось — в соседнем селе у закадычного дружка Потап на целых тридцать дней пригрелся, чтобы жену свою проучить, которая крепко его обидела. А ты говоришь, две недели. Две недели — пустяк…

На лестничной площадке внезапно хлопнула дверь. Баба Зина прислушалась:

— Ленка пришла.

Бирюков, поблагодарив старушку за интересный разговор, поднялся.

— Подожди чуток, — заговорщицким тоном проговорила Петелькина. — Я щас в лоджии букет цветов нарву. Преподнеси Ленке в подарок, она откровеннее с тобой станет…

Кудряшкина открыла дверь, едва Бирюков успел постучать. За прошедший год Леля заметно изменилась. Шелушащееся от косметики лицо поблекло. Большие печальные глаза глубоко ввалились. Похудела так, что простенькое платье казалось явно великоватым.

— Здравствуйте, Леля, — весело сказал Бирюков и широким жестом протянул перед собою букет.

Кудряшкина отпрянула от цветов:

— Это что за хохма?

— Это — вам.

— От кого?

— Лично от меня и от уголовного розыска.

Леля смерила Антона сердитым взглядом;

— Не смешно. Если к Мишке притопал, он — в казенном доме, а дефицитные книги в фонд государства уплыли. Ни менять, ни продавать теперь нечего.

— Я, Лелечка, пришел поговорить с вами по душам.

— В моей душе пусто, как у грешницы.

Антон посерьезнел:

— Возьмите же цветы. Честное слово, это вам — от меня.

Кудряшкина неловким движением, чуть не рассыпав, приняла букет, скривила в ухмылке губы:

— Во юмор… Раньше парни с бутылкой приходили, теперь цветочки несут.

Бирюков решил перейти с Ладей на «ты»:

— Мне действительно надо с тобой поговорить. Разрешишь войти?

Леля мгновение поколебалась:

— Ну, заходи… Только не надолго.

— Не пугайся, до утра не засижусь.

— Меня напугать трудно.

Кудряшкина посторонилась, и Бирюков вошел в пустую, если не считать раскладушки с постелью да облезлого стула, комнату. Всей «роскошью» здесь был стоявший прямо на полу синий телефонный аппарат. Антон медленным взглядом обвел голые стены и посмотрел на прислонившуюся к косяку Лелю:

— Да-а, пустовато стало…

Леля молча унесла цветы в ванную. Вернувшись, усмехнулась:

— Еще что скажешь?

— Еще скажу, что ты меня не узнала. Помнишь, в прошлом году, когда погибла Ирина Крыловецкая, мы с тобой долго разговаривали вот в этой самой комнате, только битком заваленной книгами, о Вадиме Фарфорове?

Кудряшкина уставилась на Антона:

— Геолог?.. С Вадькой вместе работаешь?..

— Нет, теперь я в другом ведомстве, — слукавил Антон.

— В каком?

— Секрет фирмы.

— Не темни. Серьезно спрашиваю.

Бирюков не успел ничего ответить — зазвонил телефон. Леля присела на корточки и сняла трубку. Видимо, отвечая на вопросы, грубовато заговорила:

— Привет… Ну, у тебя и уши… Нет, не он… Русского языка не понимаешь? Не он… Какая тебе разница — кто… Ну, приходи, приходи — убедись! — И сердито бросила трубку. — Вот кадра! Сквозь кирпичные стены слышит мужской голос. Думает, с ее королем романсы кручу. Сейчас припрется, дура красномордая.

— Анжелика? — спросил Антон.

— Как догадался?

— Если ты «с королем романсы крутишь», то, кроме Анжелики, появиться некому. Смотрела фильм «Анжелика и король»?

Кудряшкина изумленно вскинула тонко выщипанные брови:

— У тебя не голова, а электронно-вычислительная машина. С ходу усекаешь.

— Спасибо за комплимент. «Король» — это гарсон из ресторана?

— Неужели Их Величество из Португалии на такую Лауру зарится?

— А как фамилия «короля»?

— Фамилия красивая — Милосердов, — Леля, явно кого-то передразнивая, прогнусавила нараспев — Вольдэма-а-ар…

«Не бывший ли муж Галки Терехиной?» — мелькнуло у Антона и он опять спросил:

— У Анжелики что-то серьезное с ним?

— Чего привязался? Сейчас прикостыляет «принцесса на горошине», спроси у самой, что там у них: серьезное — не серьезное… — Кудряшкина вроде бы хотела еще добавить более ядовитое, но входная дверь без стука распахнулась.

В комнату вошла полная молодая девица с накрученными под прозрачным платком бигуди, в длинном, чуть не до пят, халате. Пунцовым длинноносым лицом и монументальной фигурой она сильно походила на рассерженную Людмилу Егоровну Харочкину, с которой Антон сегодня утром случайно встретился в прокуратуре у дверей кабинета Маковкиной.

Словно демонстрируя ярко-пестрый до рези в глазах халат, Анжелика крупным шагом прошлась по пустой комнате, смерила бесцеремонным взглядом молчаливо стоящего Бирюкова и посмотрела на прищурившую глаза Кудряшкину:

— Ну, как новый халатик?..

— Как на корове седло, — притворно вежливо ответила Леля.

— Завидуешь?

— Ужасно!

— Дай закурить.

— А выпить не хочешь?

— Хочу. У тебя что есть?

— Мартини, водка, рислинг, виски…

— Накропи виски.

— Окэй! С чем прикажете подать: с содовой или… ну ее на фиг?

До Анжелики только теперь дошло, что Леля над ней насмехается. Обидчиво надув пухлые губы, она с сильным прононсом заговорила:

— Нэ поднимай волны. Сигарэту насчастную пожалела. Ладно — попросишь у мэня…

Кудряшкина вспыхнула:

— Не попрошу ни в жизнь! Убедилась, ягодка, с кем романсы кручу, и катись колобком к маме с папой!

Анжелика хмуро поплыла к выходу. У порога хотела что-то сказать, но вместо этого неожиданно, совсем по-детски, показала Кудряшкиной язык. Леля хлопнула себя руками по бедрам:

— Ну не дура ли?!

— Сама из психушки! — огрызнулась Анжелика, скрываясь за дверью.

Кудряшкина глянула на Бирюкова:

— Видал жертву всеобщего среднего образования?..

— Смешная девушка, — из солидарности сказал Антон.

— Девушка… роковой любви, — саркастически усмехнулась Леля. — Ну, ладно, перекусить бы… Пойдем на кухню, там договорим. Есть хочется, аж смех берет. В столовке поужинать сегодня не успела — к скорняку за шапкой проездила. Показать, какого голубенького песца зимой носить буду? — Не дожидаясь согласия Антона, она принесла из прихожей большой полиэтиленовый пакет, вытащила пушистую, с голубоватым отливом серую шапку, торжественно надела ее на голову и повернулась на одном каблучке. — Видал красотищу!.. Еще воротник для пальто, сказал скорняк, такой же получится.

По ассоциации Бирюкову вспомнился перепуганный после угона «Лады» кладовщик Тюленькин, занимавшийся разведением песцов.

— Где шкурку покупала? — спросил Антон.

— Не в магазине, конечно. По госцене такую голубизну днем с огнем не сыщешь. Знакомый парень раздобыл по блату, — Кудряшкина бережно положила шапку на раскладушку. — Ну, пойдем, перекусим за компанию.

Кухня выглядела веселее, чем комната, У электрической плиты стоял новый стол со шкафом для посуды. Возле стола — две табуретки, тоже новые. В углу — небольшой холодильник «Морозко». Остановившись перед ним, Леля озадаченно прижала ладонь ко лбу:

— В морозилке — торричеллиева пустота. И в магазин на радостях не забежала. Чего бы пожевать?.. — глянула на Антона. — Вчерашние пряники с чаем будешь?..

— За компанию — можно, — ответил Антон, садясь на табуретку.

Кудряшкина налила под краном чайник, поставила его на включенную плиту и тоже села. Глядя Бирюкову в лицо, вдруг сказала:

— Глаза у тебя красивые.

— У тебя — тоже, — зная неравнодушие Лели к своей персоне, улыбнулся Антон.

— Не ври. У меня зеленые, как у кошки, а у тебя — синие, будто чистое небо. И взгляд у тебя умный. Люблю умных парней, но в жизни всякие обормоты ко мне липнут. Уже не раз обжигалась и все не могу научиться понимать людей. Лишь вот теперь… На механический завод сверловщицей устроилась. Третий месяц не курю, хотя и тянет сильно. С выпивкой завязала. Это соседка, баба Зина, меня образумила. Добрый она человек. Знает, что я — не конфетка, а жалеет. Даже деньги взаймы дает. Завидую Нинке Петелькиной, что у нее такая душевная бабка есть. А у меня все поумирали. Мама — когда я в пятый класс ходила, отец чуть позднее. Шофером работал и по пьяной лавочке с другом кувыркнулся на самосвале… Доучивалась за счет колхоза…

— Ты из села? — спросил Антон.

— Ну, из Мошковского района. Приехала в Новосибирск поступать в институт — конкурс не прошла. Назад вернуться ума не хватило, совсем лопоухая была. Тут городские ухари налетели, закружилась с ними… Осточертело все. Махну, наверно, в село родное, устроюсь дояркой на ферме. Баба Зина говорит, теперь доярки больше трехсот рэ в месяц получают, если не ленятся. А я раньше не ленивая была. Это в городе привыкла дурочку валять… — Кудряшкина облокотилась на стол, подперла кулаками подбородок. — Что-то меня на откровенность поволокло. Наверно, от радости, что шапку приличную завела. Давай теперь ты выкладывай: кто такой и зачем пришел?

Бирюков показал удостоверение. Кудряшкина, заглянув в него, опешила. Поблекшее лицо Лели зарозовело. Она зябко повела плечами и криво усмехнулась:

— С тобой не затоскуешь… А вообще-то терять мне нечего. С протоколом будешь допрашивать или на слово поверишь?

— Поверю на слово, — сказал Антон.

— Хоть за это спасибо. О ком рассказывать?

— О Зоркальцеве и Анжелике.

— Оклеветала красномордая Генку. Тот, дурачок, скрылся, но все равно ведь поймают. А вообще Генка — мировой мужик. Хочешь знать, это он устроил меня ученицей на свой завод. Деньги, понятно, любит зашибать. А кто теперь задарма вкалывает?.. Всем красиво жить хочется. Знаешь, например, как Зоркальцев «Жигули» купил? Сам мне рассказывал. Сначала собрал из утиля небольшой мотоцикл и продал его на законном основании. За полученный «навар» купил подержанный «Урал» с коляской. Своими руками довел его до ума и выручил полную стоимость «Урала». Потом за пустяковую цену взял разбитый в аварии «Москвич», отремонтировал лучше, чем на заводе. Таким способом и наскреб кругленькую сумму на новенькие «Жигули». Ну какое здесь преступление?

— Зоркальцева в этом и не обвиняют. Что у него с Анжеликой получилось?

— Ничего! С Милосердовым Анжелика доигралась до бэби, а когда Людмила Егоровна — вот по ком тюрьма плачет! — подняла пыль до потолка, девочка поджала хвост и на своего репетитора бочку покатила. Честно, Зоркальцев не пакостник. Среди его знакомых есть настоящие красавицы. Он с ними обаятелен, вежлив — и только. Неужели на гундосую Анжелику такой представительный мужчина, как Генка, позарился бы? Ни в жизнь!..

— Что сама Анжелика говорит?

— Сказать ей нечего. Гундосит, что мама буром в прокуратуру поперла, а теперь, когда одумалась, не знает, как затормозить.

— Милосердов действительно не прочь жениться на Анжелике?

— За деньги «карлсон» — так баба Зина его называет — на обезьянке женится.

— Чего он к тебе похаживал?

— Мишка наказал ему за квартирой приглядывать, чтобы я не вздумала этой квартиркой с кем-нибудь махнуться. Друзья они были. Тут «карлсон» и приспособился с «королевой» встречаться, когда она объявила, что в приданое будет новенькая «Волга», трехкомнатная квартира с венгерским гарнитуром и дачка в два этажа.

На плите задребезжал крышкой вскипевший чайник. Кудряшкина, протянув руку, щелкнула выключателем и опять повернулась к Бирюкову.

— Ставь пряники на стол, — сказал Антон.

— В самом деле будешь?

— Почему бы нет? Ты ведь есть хотела.

— Уже расхотелось.

— Перестань…

За чаем с черствыми пряниками Бирюкову удалось выяснить, каким образом среди знакомых Зоркальцева распространился слух о поджоге дачи Фарфоровым. Оказывается, Кудряшкина, услышав на заводе разговор о пожаре, опрометчиво брякнула: «Это, наверно, геолог Фарфоров красного петуха пустил в отместку за то, что его бывшая женушка ездила на зоркальцевскую дачку». Кто-то передал эти слова жене Геннадия Митрофановича, Тане. Она приходила к Кудряшкиной на работу «разбираться», и, когда Зоркальцев бесследно пропал, о Фарфорове заговорили еще больше. В возникшую таким образом «версию» Кудряшкина сама не верила. Больше того, Леля даже проговорилась Антону, что почти на сто процентов знает, кто действительный виновник пожара, но назвать его категорически отказалась: «Не скажу ни в жизнь! Может, еще один человек, как Вадька Фарфоров, пострадает от сплетен».

Глава VII

— Так и не дождался я вчера твоего звонка, — не отрываясь от чтения протокола допроса, сказал Шахматов, едва Бирюков переступил порог кабинета. — Поздно пришел в гостиницу?

— Во втором часу. Есть новости?

— Савелий Вожегов нашелся… — Шахматов подал Бирюкову протокол допроса. — Прочитай, очень интересные показания.

Антон присел к столу и сосредоточенно углубился в чтение показаний Савелия Кузьмича Вожегова, записанных на нескольких страницах оперуполномоченным Минского ОУР. Анкетные данные и общие сведения о Вожегове, указанные в протоколе, совпадали с теми, которые Бирюков уже знал. Новое для Антона началось с третьей страницы:

«…О потайном складе немецкого оружия я солгал ребятам в колонии для «авторитета», не думая о последствиях. Следующим вечером после этого ко мне подошел один на один осужденный Жора Коробченко, по прозвищу Дизайнер, и предложил бесплатно выколоть мне на груди «Трех богатырей». Я посмотрел рисунок татуировки на бумаге и согласился. Наколку делали тайно в библиотеке, где Коробченко числился библиотекарем-художником. В последний вечер, заканчивая татуировку, Коробченко, как бы между прочим, намекнул, что давно мечтает приобрести пистолет c патронами. Опять же не думая о последствиях, я сказал: «Как освободишься из колонии, приезжай в Минск. Будет хоть сто пистолетов». Коробченко спросил мой домашний адрес и телефон. И то, и другое я ему солгал. Больше на эту тему мы в колонии не говорили. Отбыв наказание, я вернулся к родителям в Минск и позабыл о том разговоре. 30 мая утром мне на квартиру неожиданно позвонил Коробченко. Сказал, что находится на железнодорожном вокзале в Минске и хочет меня увидеть и потолковать о чем договаривались. Встретились мы у входа в вокзал. Первым делом Жора упрекнул меня за то, что я в колонии соврал ему адрес, «Ты, Савка, в дальнейшем шуточки такие брось. Горсправка работает четко», — сказал он. Я стал было сочинять, мол, родители поменяли квартиру, но Коробченко махнул рукой: «Не наводи тень на ясный день. Когда надо, найду тебя хоть под землей». У меня имелось пять рублей. Чтобы задобрить Жоржа — это его настоящее имя, я предложил пообедать. Зашли в вокзальный ресторан. За обедом Коробченко спросил: «Как насчет немецкого «Вальтера» с патрончиками?» Пришлось опять лгать: «Понимаешь, пока я находился в колонии, солдаты с миноискателями обнаружили склад, и теперь там ничего не осталось». Жорж обозвал меня нехорошими словами и сказал, что моя брехня добром не кончится. Чтобы задобрить его, я пообещал раздобыть денег. Под предлогом купить новую импортную куртку в этот же день выпросил у мамы сто рублей.

Куртку купил в магазине отечественную за сорок рублей. Остальные деньги отдал Коробченко, думая, что он сразу уедет из Минска. Однако 31 мая Жорж снова позвонил мне. Потребовал еще полсотни, чтобы купить в дорогу что-нибудь из одежды. По его голосу чувствовалось, что он сильно выпивши. Я понял: вымогательству теперь не будет конца, и честно рассказал обо всем родителям. Папа хотел немедленно заявить в милицию, но мама сказала, что никуда заявлять не надо, а лучше мне уехать от уголовных дружков в деревню Ханевичи Гродненской области, где живет мамин отец, то есть мой дедушка. Утром 1 июня мама проводила меня на поезд. Коробченко больше я не видел. Какого числа и, куда Жора уехал из Минска, а также где он находится в настоящее время, не знаю. С моих слов записано правильно и мною прочитано»

, — ниже стояла, разборчивая подпись Вожегова.

В сопроводительном письме оперуполномоченный Минского ОУР сообщал, что безвыездное нахождение Вожегова С. К. в деревне Ханевичи со 2 июня с/г до настоящего времени подтверждается свидетельскими показаниями.

— Вот наконец стало ясно, что ничего не ясно, — проговорил Бирюков, возвращая протокол Шахматову.

— Голубев вчера вечером звонил… — Шахматов помолчал. — Самое удивительное, Тюленькин «опознал» на фото Вожегова, но подписать протокол опознания категорически отказался и начинает даже поговаривать, будто никакого нападения на него не было, а «Ладу» угнали, когда он купался в реке.

— Старик боится мести, — сказал Антон. — Не могу понять, откуда он узнал о «Трех богатырях». Это ж, можно сказать, уникальная татуировка. И еще, Шурик Ахмеров сразу навел на след Вожегова. Что это, какой-то расчет или чистая случайность?

— Говорят, случайность — одна из форм проявления необходимости.

— О Зоркальцеве какое мнение сложилось?

— Пока — смутное. В погоне за длинным рублем Геннадий Митрофанович, кажется, говоря языком футболистов, забил гол в свои ворота.

Шахматов посмотрел на часы:

— Мне, Антон Игнатьевич, пора на совещание. Вечером встретимся.

К старинному многоэтажному зданию геологического треста Бирюков подъехал на маршрутном автобусе в самом начале рабочего дня. Разговор с женой Зоркальцева состоялся в кабинете начальника отдела кадров, предусмотрительно вышедшего по «неотложному» делу. Убитая горем Татьяна Петровна — по-девичьи хрупкая, с тонкими чертами лица и аккуратно уложенными в волнистую прическу каштановыми волосами — казалась осунувшейся, постаревшей. Одета она была в хорошо сшитый серый костюм, ворот которого прикрывал отложной воротничок синей в белую горошину блузки.

Беседа долго не клеилась. Тихим, срывающимся голосом Татьяна Петровна отвечала на вопросы очень лаконично, а большей частью вообще пожимала худенькими плечами. Все, касающееся пожара и исчезновения мужа, для нее было «совершенно не объяснимым». Ничего не могла сказать она и о прошлом Зоркальцева, ссылаясь на провалы в памяти от переживаемого несчастья. На вопрос Бирюкова: был ли у Геннадия Митрофановича серебряный перстень с бирюзой? — по инерции сказала «не знаю», но вдруг задумалась:

— Простите, Гена носил на пальце такой перстень.

— Одиннадцатого июня он не оставил его дома?

— Нет, не оставил.

— Почему ваш муж уволился с завода?

— Гена расстраивался из-за какого-то конфликта на почве репетиторства и не хотел, чтобы об этом узнали в заводском коллективе.

— Конкретно не говорил, что за конфликт?

— Нет, но… незадолго до пожара на даче Гене звонила очень рассерженная грубая женщина и, угрожая большими неприятностями, требовала вернуть деньги за репетиторство. Кажется, Гена называл ее Людмилой Егоровной…

— Не Харочкина?

— Фамилии он не упоминал. После я спросила Гену, чем это вызвано? Гена усмехнулся; «Такая задубелая тупица попалась, что легче медведя научить четырем действиям арифметики».

— Отдал Геннадий Митрофанович деньги?

— Собирался отдать, на самом деле — не знаю.

— Часто муж отлучался на машине из дома?

— Ежедневно ездил к ученикам.

— Обычно ученики ходят к репетиторам.

— Гена не хотел, чтобы у нас в квартире постоянно толклись недоросли. Сам ездил к ним, — Зоркальцева внезапно заплакала и сквозь слезы еле слышно прошептала: — Это я во всем виновата, только я…

— В чем именно ваша вина?

— Не знаю… Я ничего не знаю…

Большего, сколько Бирюков ни старался, он так и не узнал. Когда вернувшийся в кабинет начальник отдела кадров принялся успокаивать плачущую Зоркальцеву, Антон попрощался. В коридоре ему неожиданно встретился вышедший из бухгалтерии бородатый Фарфоров. Вадим Алексеевич смущенно поздоровался и, как будто оправдываясь, показал заполненный бланк командировочного удостоверения:

— Опять улетаю. В Нижневартовск, на неделю. Вы ко мне?..

— Вадим Алексеевич, — сказал Антон, — Леля Кудряшкина заявляет, что никакого перстня вам не показывала.

Фарфоров нервно дернул плечом:

— У меня, разумеется, нет свидетелей, но, если хотите, могу повторить при Кудряшкиной то, что говорил относительно перстня.

— Понятно. О Зоркальцеве нового не слышали?

— Как вам сказать… Разное болтают.

— Что именно?

— Например, будто Зоркальцев безбожно зарабатывал на своих «Жигулях», — Фарфоров тяжело вздохнул. — По соображениям этики не назову фамилии моей сотрудницы, которую Геннадий однажды довез от кинотеатра «Победа» до аэропорта Толмачево и без зазрения совести сорвал с нее десять рублей. Почти в два раза дороже, чем на такси.

— Не постеснялся взять такие деньги даже со знакомой?

— Знакомство было односторонним. Геннадий не знал сотрудницу, а она много раз видела его у нашего треста, когда он подъезжал в «Жигулях» за женой, за Таней. Произошла эта поездка по чистой случайности. Сотрудница торопилась в аэропорт, но будто назло — ни одного такси. Решила «голосовать» частникам. Одна из машин остановилась. За рулем оказался Зоркальцев. Узнав, в чем дело, Геннадий, не моргнув, заявил: «Десять рублей. Дешевле в Толмачево не поеду». Чтобы не опоздать на самолет, сотруднице пришлось раскошелиться… Другой случай был со мною. Нынче в мае я прилетел в Толмачево из Красноярска. Вышел с рюкзаком за плечами из аэровокзала — такси на стоянке нет. Смотрю, подъезжает Зоркальцев в «Жигулях». Я — к нему. Геннадий охотно повез меня, но в пути, сославшись на кончающийся бензин и отсутствие денег, попросил заправить машину. Таким образом, поездка обошлась мне тоже в десять рублей. Тогда я не придал этому значения. Теперь, когда узнал от сотрудницы о ее поездке с Геннадием, думаю, что такой приработок для Зоркальцева был закономерным.

— Не слышали, в районные центры Зоркальцев ездил? — спросил Бирюков Фарфорова. — Хорошо ли он знал проселочные дороги?

— Рассказывал Геннадий, что объездил все близлежащие от Новосибирска районы. Зоркальцев — заядлый грибник. Обычно в августе, когда в вузах начинаются приемные экзамены, Геннадий заканчивал репетиторство и позволял себе отдохнуть в лесу… — Фарфоров виновато посмотрел на Бирюкова. — Простите, спешу на самолет…

Антон протянул руку:

— Всего доброго.

Из геологического треста Бирюков отправился в противоположный конец города, чтобы на овощной базе встретиться с завхозом Евгением Евгеньевичем Харочкиным. Тот оказался лысым худощавым человеком неопределенного возраста. В черном сатиновом халате с оттопыренными лацканами, Евгений Евгеньевич сидел в похожем на тесную кладовую кабинетике и, прикусив кончик языка, увлеченно перебирал накладные. Антон присел на расшатанный стул. Поздоровался. Харочкин молча кивнул в ответ, спрятал накладные в ящик стола и только после этого посмотрел на Бирюкова воспаленными глазами:

— Вы от Генриетты Николаевны по поводу болгарских помидорчиков?..

— Нет, я от Натальи Михайловны по поводу вашей дочери, — в тон ему ответил Бирюков.

На бледном лице Харочкина появилась растерянность:

— Извините… Э-э-это кто — Наталья Михайловна?

— Маковкина — следователь прокуратуры. Я пришел по ее поручению.

Харочкин смущенно зарозовел:

— С прокуратурой не хочу иметь никаких отношений. По всем вопросам, связанным с Анжеликой, обращайтесь к ее мамаше. Она затеяла этот скандальный балаган.

— Мне хотелось бы прежде переговорить с вами.

— Не могу! Не могу! Извините, не мужское дело — ввязываться в гинекологические проблемы.

— Анжелика — ваша дочь… — начал было Антон, но Евгений Евгеньевич испуганно замахал руками:

— Не моя она дочь! Не моя!..

— Чья же?

— Спросите у Людмилы Егоровны! Вы знаете мою супругу, Людмилу Егоровну? Не женщина — тигр! Выбросила фонтан дурости. Ославила в прокуратуре свое чадо ненаглядное, теперь волчицей воет. Нет, нет! Пожалуйста, избавьте меня от греха, решайте вопрос по Анжелике с Людмилой Егоровной. Только с ней! Я маме с дочкой сказал: «Если дело примет широкую огласку, брошу все к чертовой бабушке и уйду, уйду из дома»…

Бирюков с трудом остановил бурное словоизлияние Харочкина. Мало-помалу они разговорились, и Евгений Евгеньевич чуть не со слезами поведал Антону о своей горькой жизни. Началась эта жизнь семнадцать лет назад, когда директор городского рынка, где в ту пору Харочкин работал кассиром, уговорил его, деревенского несмышленого паренька, жениться на несовершеннолетней тихоне — дочери Людочке. Как выяснилось вскоре после пышной свадьбы, «невеста», несмотря на несовершеннолетие, оказалась в «интересном положении», а крутым нравом — похлеще родимого папы, Егора Исаевича, перед которым трепетали не только служащие рынка, но и нахальные клиенты из южных мест. С годами несдержанная Людочка превратилась в неуправляемую Людмилу Егоровну. Она окончательно подмяла робкого мужа под каблук.

— Семнадцать лет страдаю за один необдуманный шаг молодости, — жалобно проговорил Харочкин, заканчивая невеселое повествование. — Чтобы понять, как живу, представьте себя в одной клетке с разъяренным тигром. Представили?.. Вот так! А вы хотите решить со мной вопрос по Анжелике. Увольте! Не могу, не могу… За малейшее неверно сказанное слово Людмила Егоровна разорвет меня на мелкие кусочки.

— Что значит, «неверно сказанное»? — спросил Антон. — Говорите правду, все будет верно.

— Правда правде — рознь. Один так понимает, другой по-иному, Сто человек — сто мнений. Сразу не угадаешь, какое из них верное…

Разговор прервался телефонным звонком. Харочкин угодливо ответил, и тотчас до слуха Бирюкова донесся слегка приглушенный трубкой волевой голос:

— Евген, ты отоварил представителя Генриетты?!

— Люда, у меня сидит представитель прокуратуры, — вкрадчиво проговорил Евгений Евгеньевич.

— На чем влип?..

По белому лицу Харочкина пошли бордовые пятна:

— Люда, ты оглушила меня… Вопрос касается Анжелики.

Тон в трубке понизился, но Бирюков все-таки услышал:

— Ты ничего не знаешь. Понял?..

— Конечно, конечно, я все сделаю по закону, через бухгалтерию, с оплатой, — наивно выкрутился Евгений Евгеньевич, торопливо опустил трубку и, не глядя Антону в глаза, стал объяснять:

— Супруга, легка на помине. Пробивает для своей начальницы парочку килограммов болгарских помидоров. И так кричит по телефону, что у меня перепонки трещат.

Бирюков понял: после конкретного указания супруги говорить с Харочкиным об Анжелике — пустое дело. «Безвольный папа отказался от дочери, придется начинать с волевой мамы», — подумал Антон.

Приемный пункт макулатуры находился на задворках большого старинного здания. Прилегающий к нему участок переулка напоминал платную стоянку личного транспорта — столько здесь было мотоциклов с колясками, куцых «Запорожцев», разномастных «Жигулей» и даже солидных «Волг». Еще больше, чем автомашин, толпилось пароду. С раздутыми мешками, баулами, чемоданами, хозяйственными сумками и просто с пухлыми бумажными связками люди самых разных возрастов — от подростков до стариков и старух — упорно двигались к похожему на дощатый сарайчик «Пункту», в дверях которого виртуозно жонглировала весовыми гирями раскрасневшаяся Людмила Егоровна Харочкина.

Бирюков, конечно, знал о существующем книжном буме, но только теперь убедился воочию, сколь велика армия одержимых, способных часами стоять в очередях, чтобы получить за макулатуру талон на популярную книгу. Стараясь вникнуть в суть макулатурного «порядка», Антон прислушался к разговорам. Говорили в основном о Дрюоне и Дюма, изредка упоминали широко известного Сименона, сетовали на неорганизованность и сумбурность макулатурного эксперимента, затянувшегося на многие годы. Говорили равнодушно, от скуки.

Неожиданно рядом с Бирюковым остановился похожий на студента парень в очках. Сбросив с плеча на землю увесистый рюкзак, он закурил сигарету, огляделся и, явно затевая от нечего делать разговор, спросил:

— «Макаку» ждешь или у «мака» талоны купить хочешь?

— Не знаю пока… — уклончиво ответил Антон.

— «Макаки» свой товар уже распродали — раньше надо было приходить. А за талоны эта зверь-баба, — парень показал на Людмилу Егоровну, — по семь шкур сдирает, не рад будешь книжке. Не советую с ней связываться. Поезжай в Обской пункт, там «мак» — запойный дедок. Вот у него можешь хоть десяток талонов по сносной цене взять.

Парень, видать, был в макулатурных делах не новичком. Поэтому Бирюков признался, что пришел сюда впервые и жаргона книжников не знает. Парень с усмешкой затянулся сигаретой:

— То-то, вижу, без товара заявился и глазеешь, как на дурной спектакль. «Макаки» — это продающие макулатуру. Кстати, по двадцать копеек за кэгэ. Обычно уборщицы или алкаши. Кто у них покупает? Чуть не все сдатчики. За один талон надо брякнуть на весы двадцать килограммов макулатуры, а ты, допустим, только девятнадцать накопил. Из-за килограмма еще сюда потащишься? Какой резон? Купил за двугривенный этот килограммчик у «макаки» — и норма готова. Можешь вообще не собирать макулатуру, а покупать. Уразумел?.. «Мак» — тоже торгаш, но торгует не макулатурой, а самими талонами. Чаще всего это приемщики макулатуры или те чиновники, которые распределяют талоны. Отдал денежки — и никаких проблем. Не надо с рюкзаком сюда тащиться да нервничать, пока эта зверь-баба твой хлам примет. Иди с купленным талоном сразу в магазин и выкупай заветную книгу, если она поступила в продажу. Культура…

— И крепко «маки» наживаются на талонах? — спросил Бирюков.

— Еще бы! Не только наживаются, но и связи во всех сферах имеют. Теперь в кого пальцем не ткни — каждый книголюб. Каждому до слез хочется иметь «Трех мушкетеров», «Королеву Марго» и дрюоновских «Железных королей».

— Откуда берутся лишние талоны?

Парень кивнул в сторону приемного пункта:

— Какой мудрец точно сосчитает, сколько в том сарае макулатуры — десять или одиннадцать тонн? На одну усушку-утруску можно списать двести талонов. Перемножь их на трешки-пятерки, и минимальный навар «мака» узнаешь. О максимальном — можно только догадываться…

У весов послышался недовольный шум. Парень поправил очки, насторожился:

— Кажется, прикрывает зверь-баба лавку с товаром. Всегда так: час-другой поработает и — шабаш. Надо с ней разобраться…

Вскинув на плечо рюкзак, он направился к весам. Бирюков тоже подошел поближе. Парень, вытянувшись на цыпочках, через головы впередистоящих крикнул:

— Ну, в чем дело, мамаша?!

— В шляпе, сынок! — зычно ответила Харочкина.

— Не надо хамить.

Людмилу Егоровну словно укололи. Она разгневанно уставилась на парня:

— Врэжу гирькой по очкам — будешь знать, кто хамит!

— А если гирька назад отскочит?..

Стараясь угодить приемщице, на парня со всех сторон осуждающе закричали, однако Людмила Егоровна, несмотря на оказанную ей солидарность, громко объявила:

— Талоны кончились, не базарьте!

Парень досадливо повернулся к Бирюкову:

— Вот тебе наглядный пример. Уже распродала зверь-баба талончики. Запоздал я сегодня на аукцион, придется разворачивать лыжи к дому.

Сдатчики макулатуры стали понуро расходиться. В переулке зафырчали моторы разъезжающихся автомашин. Нахмуренная Людмила Егоровна замкнула дверь «Пункта» большущим навесным замком. Бирюков подошел к ней и, показав удостоверение, представился. Полное лицо Харочкиной побагровело. С таким же прононсом, как у Анжелики, она сердито выпалила:

— Очкарик пэрвым меня оскорбил!

— Я пришел насчет вашего заявления в прокуратуру, — сказал Антон.

— А что заявление?.. — Харочкина вроде бы растерялась. — Что вы с этим заявлением, как черти за грешную душу, ухватились?

— Но вы ведь сами писали прокурору…

— Погорячилась, конечно, — на глазах Харочкиной как-то неестественно, словно она поднатужилась, выступили слезники. — А подлецов таких, как Зоркальцев, надо расстреливать.

— Он вернул вам деньги за репетиторство?

— Нээ-эт.

— Почему?

— Потому что сбежал.

— Когда вы с ним виделись последний раз?

— В прокуратуре, когда следовательница вызывала.

— А по телефону когда ему звонили?

— Через день после того. Хочет замылить четыре сотни за свою халтурную работу. Не на ту нарвался! Свои кровные из горла вырву у хапуги!

— Чем вы угрожали Зоркальцеву при телефонном разговоре?

— Что-о-о?.. — будто удивилась Харочкина. — Не бери на испуг, уважаемый гражданин! Как бы извиняться не пришлось за такие приемчики.

— Я, Людмила Егоровна, запрещенных приемов не применяю, — спокойно сказал Антон. — Напрасно повышаете голос. С чего это мы такие нервные?

— На моем месте любая мать занервничает. У дочери свадьба на носу, а прокуратура рогатки строит… — Харочкина попыталась улыбнуться. — Посодействуйте договориться со следовательницей-формалисткой — в долгу не останусь.

— В таких делах я не содействую, — сухо ответил Бирюков. — Как вы сами расцениваете поведение своей дочери?

На лице Харочкиной появилось такое выражение, словно она хотела крикнуть: «Врэжу гирькой — будэшь знать!» Однако Людмила Егоровна не крикнула, а лишь покривила уголки пухлых губ:

— Девочка как девочка.

— Не рано ли ей замуж?

— Почему рано? В ее возрасте любую только пальцем помани… В старых девах засиживаться теперь никто не хочет.

— Так ведь Анжелике еще и восемнадцати не исполнилось…

— Ну и что? Мы, родители, не возражаем против брака. Получим в горисполкоме разрешение, все будет по закону. Жених — не шаромыжник, а вполне серьезный обеспеченный мужчина.

— Милосердов?..

— Ну, Владимир Милосердов. Он вам не нравится?

Антон улыбнулся:

— Я за него замуж не собираюсь.

— Почему же спросили о нем?

— Работа такая — спрашивать. Скажите, Анжелика в открытую курит?

— Она ничего от матери не скрывает. Что удивительного — теперь девушки поголовно сигаретам дымят.

— И это вас ничуть не тревожит?

— Нет. Никотином Анжелика сгоняет полноту.

— Спиртным — тоже?

— Что-о-о?.. — вроде как не поняла Людмила Егоровна.

— Говорят, спиртным увлекается ваша дочь.

— Это, так и знай, соседи вам натрепали. Завистники! Если девочка раз-другой не рассчитала своих сил, так сразу и в пьяницы надо ее зачислять? С кем по молодости такого не бывает?..

Бирюкову часто приходилось беседовать с родителями провинившихся подростков. Встречались среди них и такие, кто всяческими путями старался уменьшить вину своего ребенка, показать его в более приглядном свете. Все они при этом, как замечал Антон, чувствовали неловкость и стыдливо уводили глаза в сторону. Людмила Егоровна, выгораживая Анжелику, неловкости и тем более стыда не чувствовала. О перепившей несовершеннолетней дочери Харочкина говорила так спокойно, будто ребенок переел мороженого. В планы Бирюкова не входило переубеждение неразумной родительницы, поэтому он перевел разговор к тому, ради чего встретился с этой агрессивно настроенной женщиной:

— Зачем Зоркальцев приезжал к вам домой утром одиннадцатого июня?

Людмила Егоровна надула и без того полные щеки:

— Кто вам сказал?

— Свидетели.

— Вранье! Одиннадцатого числа я полный день была на работе и прохвоста-репетитора не видала!

— Сегодня что-то рано закончили работу…

— К адвокату надо. Буду писать жалобу на следовательницу.

— Вы разве в частной лавочке работаете? Когда хотите — тогда и бросаете работу, куда хотите — туда идете?

— Что-о-о?.. Я постоянно перевыполняю план. Можете спросить у моего начальства!

— Нет, — Антон отрицательно повел головой, — у вашего начальства я спрашивать не буду. Я попрошу сотрудников ОБХСС, чтобы они немедленно занялись вами.

— У меня талоны кончились.

— ОБХСС разберется, куда вы их сплавили, не проработав и полдня.

Харочкина мгновенно сникла:

— Чего разбираться… Открою пункт…

Через полчаса после неприятного разговора с Людмилой Егоровной Бирюков уже беседовал с ее дочерью. Квартира Харочкиных была богато обставлена дорогой мебелью, но на удивление не прибрана. В том же длинном халате, который вчерашним вечером демонстрировала перед Лелей Кудряшкиной, Анжелика сидела, небрежно откинувшись на спинку дивана. Толстым указательным пальцем она стряхивала пепел с сигареты «Кэмэл» прямо на пол и, закатывая глаза к потолку, где красовалась огромная чешская люстра со множеством переливающихся хрустальных висюлек, равнодушно отвечала на вопросы. Собственно, ответы ее вряд ли можно было назвать ответами; «Нэ помню, была в трансе», «Кажется, нет, а вроде бы — да». Анжелика даже «забыла», кто привез бутылку коньяка на дачу: то ли Зоркальцев, то ли она сама.

— Ты уже тогда была нетрезвой? — спросил Антон.

— Кажется, нет.

— Что значит, кажется?..

— Не помню.

— Почему же при допросе и на очной ставке с Зоркальцевым утверждала, будто коньяк купил он?

Анжелика, уставясь томными глазами на люстру, дернула уголками пухлых, как у мамы, губ:

— Так мне тогда казалось.

— Теперь кажется по-иному?

— А-а… Надоела вся канитель.

— Ты хотя бы сама себе даешь отчет, что наговорила на Зоркальцева? — сделав ударение на слове «что», спросил Бирюков.

— А чего мне перед собой отчитываться… Геннадий Митрофанович не мальчик, выкрутится.

— Вдруг тебе придется «выкручиваться», а не Зоркальцеву?..

— Это почему же?

— Если ты наговорила на допросе заведомую ложь, тебя могут привлечь к судебной ответственности за клевету.

Анжелика придавила окурок к спичечному коробку:

— Ну уж… Не пугайте, я несовершеннолетняя. Меня мама научила, как говорить.

— Значит, привлекут маму. Ты этого хочешь?

— Нет, конечно. Маме надо свадьбу готовить. Милосердов сказал, если прокуратура прикроет дело Зоркальцева, мы сразу подадим заявление в загс.

— Где ты познакомилась с Милосердовым?

— В ресторане «Орбита», он там работает.

— А встречались где?

— У Мишки-Империалиста.

— В квартире которого Кудряшкина живет?

— Ну.

— Чем же вы с ним занимались при встречах?

— Ничем.

— Сидели и молчали?

Анжелика лениво усмехнулась:

— Что уж мы, совсем дураки?.. Про любовь говорили, анекдоты рассказывали.

— Еще?..

— Еще Вольдэмар учил меня целоваться.

— Научил?

— Что уж я, круглая дура?.. Я до него умела.

«Ее умственный инфантилизм граничит со слабоумием», — подумал Бирюков и вновь спросил:

— Как ты в школе училась?

— Нормально.

— А поточнее?

— Посредственно.

— Почему так слабо?

— Желания не было. Хотела после восьмого класса бросить. Мама настояла, чтобы до десяти училась. Теперь в торговый институт поступать заставляет.

— Как же ты с посредственными знаниями туда поступишь?

— Поступлю. Теперь за книжные талоны куда хочешь можно поступить.

— А сразу нельзя обменять талоны на вузовский диплом? — иронично спросил Антон.

Словно прощая неудачную шутку, Анжелика снисходительно усмехнулась:

— Ну уж… рассмешили…

— Когда ты видела Зоркальцева последний раз?

Анжелика щелчком вытолкнула из пачки сигарету:

— Да ну его на фиг…

С горем пополам Бирюкову все-таки удалось выяснить, что Зоркальцев последний раз приезжал к Харочкиным утром 11 июня. Заявился, как всегда, с черным «дипломатом». Хотел вернуть деньги за репетиторство, но родителей не было дома. Потом очень серьезно допытывался у Анжелики насчет ее свадьбы с Милосердовым. Почему Геннадия Митрофановича интересовала именно свадьба, Анжелика не поняла, но ответила Зоркальцеву, что все планируется, как надо, а мама на днях заберет из прокуратуры свое заявление. Геннадий Митрофанович сразу повеселел и через несколько минут уехал. Куда — не сказал.

Из квартиры Харочкиных Бирюков вышел с таким облегчением, как будто вырвался на чистый воздух из затхлого подвала. По плану, намеченному на сегодняшний день, еще предстояло встретиться с официантом Милосердовым. Антон посмотрел на часы. Обеденное время кончалось, и он решил совместить приятное с полезным.

Расположенный в старинном здании небольшой ресторанчик «Орбита» был почти пустым. На удивление быстро подошла жизнерадостная молоденькая официантка с серебристым, в звездочках кокошником, прикрывающим спереди волнистые светлые волосы. Из кармана накрахмаленного кружевного передника она достала крохотный блокнотик, уставила в него карандаш и выжидательно замерла. Антон, заглянув в меню, сделал заказ. Девушка тут же удалилась на кухню, а Бирюков обвел взглядом ресторанный зал. Мужчины-официанта не заметил. Когда жизнерадостная официантка принесла обед и стала переставлять тарелки с подноса на стол, Бирюков как бы между прочим сказал:

— Что-то Милосердова сегодня не видно…

— Володя на два месяца ушел в отпуск, — приветливо ответила девушка.

— У вас такие длинные отпуска?

— На капитальный ремонт закрываемся. Поэтому к очередному отпуску Милосердову приплюсовали месяц без сохранения зарплаты. Лето — пора отпусков. Володя — мужик богатый. Сейчас, наверное, под южным солнцем загорает.

— Как он здесь работает?

— Образцово-показательно. По вечерам своих клиентов имеет, обслуживание — люкс.

— Чаевые не берет?

— Рожденный брать не брать не может.

Антон улыбнулся:

— Любопытный афоризм.

— Шутка официантов и таксистов. Все берут.

— И вы — тоже?

— Я недавно работаю, еще не привыкла.

— Со временем надеетесь привыкнуть?

— Клиенты приучат. Вчера одному представительному дяде положила на стол пятьдесят копеек сдачи. Он их в упор не видит. Поднимается, чтобы уйти. Я подсказала: «Возьмите свою мелочь». Ох, как он разобиделся: «Я не мелочник! Или тебе, красавица, полтинника мало?!» Так и ушел обиженный. А метрдотель головомойку мне устроил: «Ты, Клава, раз и навсегда прекрати подобные грубости! Что за хамство такое: «Возьмите свою мелочь»? Привыкай говорить вежливо: «Товарищ, вы серебро забыли». Еще лучше — вообще промолчи или, в крайнем случае, поблагодари с улыбочкой, когда клиент оказывает материальное вознаграждение. Пойми раз и навсегда; мы — сфера обслуживания! Нам категорически запрещается обижать клиентов», — официантка обаятельно улыбнулась Антону. — Вы кушайте, пожалуйста, пока обед не остыл.

Антон решил воспользоваться общительностью девушки:

— Милосердов действительно на юг уехал отдыхать?

— Не знаю. Просто предположение высказала.

— Мне, Клавочка, надо узнать домашний адрес Володи.

— Сейчас у девчонок спрошу.

Минут через десять она вернулась и с огорчением сказала, что никто из работников ресторана, находящихся на смене, домашнего адреса Володи Милосердова не знает. Бирюкова это озадачило;

— Как же так?..

— Говорят, Володя часто квартиры меняет и никому адреса своего не дает.

— Почему?

— Кто его знает.

— Он, правда, жениться надумал?

Официантка хитро прищурилась:

— Хотите на свадьбе погулять?

— Приятели мы с ним когда-то были, — вздохнул Антон, — И вот не могу поверить, чтобы Милосердов женился…

— Я тоже этому не верю. Скорее слон запляшет под гармошку, чем Володя женится, — официантка достала из кармана кружевного передника небольшой листок бумаги и положила на стол. — Пожалуйста, счет. Как покушаете, заплатите.

— Мне не перед кем счетами отчитываться, — с улыбкой сказал Антон. — Можете сохранить на память. Порядок у нас такой…

Глава VIII

После обеда Бирюков решил заглянуть к Шахматову, чтобы обменяться последней информацией и попутно узнать в адресном бюро место прописки Милосердова. Когда он вошел в кабинет начальника отдела розыска, Шахматов разговаривал со следователем Маковкиной. Увидев Антона, Маковкина убрала со лба белый завиток волос и улыбнулась.

— Судя по вашему лицу, время бежит, а дело стоит?.. — спросила она Антона.

— Вы, Наташенька, прозорливы, как легендарный Шерлок Холмс. Вторые сутки нахожусь в запарке и ничего существенного сообщить не могу, — в тон ей ответил Бирюков. — Если не секрет, что это вы обсуждаете?

Шахматов показал протокол допроса:

— Нечаянный интерес получили. Молоденькая девчушка, кассир из Центральной сберкассы, увидела в городе расклеенную листовку с фотографией разыскиваемого Зоркальцева и пришла к нам. Утверждает, что узнала мужчину, которому утром одиннадцатого июня выдала наличными деньгами ровно семь тысяч. Запомнила даже его фамилию, потому что впервые выдавала такую крупную сумму. Полученные деньги Зоркальцев положил в черный «дипломат». И еще кассир помнит, что в тот же день, почти в одно время с Зоркальцевым, какой-то паренек в белой кепочке с черным козырьком предъявил ей лотерейный билет, выигравший женский зонт за восемнадцать рублей, н попросил выдать стоимость выигрыша деньгами. Девушка оставила билет себе, чтобы получить зонт, а парню отдала свои деньги. Тот пошутил, что, мол, перепродажа лотерейных билетов карается по закону, потом попросил четыре банковских денежных упаковки, какие обычно кассиры выбрасывают в мусорные корзинки. Она, разумеется, не пожалела «мусора»… Как думаешь, что бы это значило?..

— По-моему, паренек в белой кепочке — «кукольник», — ответил Бирюков. — Иначе для чего ему денежные упаковки?

— Мы предполагаем, что Зоркальцев был знаком с этим… «кукольником».

— Конечно, — подтвердил Антон. — Имея в «дипломате» семь тысяч, Геннадий Митрофанович не посадил бы в машину случайного пассажира, чтобы сорвать с него трешку или пятерку.

Бирюков стал рассказывать, как, по словам Фарфорова, Зоркальцев «подрабатывал» на собственной машине. Внимательно слушая, Шахматов крутил в пальцах красный карандаш, а Маковкина, словно журналистка, что-то записывала в блокнот. В заключение Антон рассказал о разговоре с официанткой ресторана. Все трое помолчали.

— Хочу уточнить, Антон Игнатьевич, — сказала Маковкина. — Когда, по вашему мнению, Зоркальцев заезжал к Харочкиным: до посещения сберкассы или после?

— Если учесть, что соседка Харочкиных баба Зина видела, как из стоявшей у подъезда машины «выглядывал какой-то мальчуган в белой кепчонке», то — после. Но ведь Зоркальцев мог и в сберкассу приехать с этим «мальчуганом», — ответил Бирюков и посмотрел на Шахматова. — Как ты думаешь, Виктор Федорович?

— Я думаю о ресторане «Орбита». Пожар на даче Зоркальцева почему-то ассоциируется у меня с этим увеселительным заведением. Подождите минуту, сейчас переговорю с нашим следователем… — Шахматов ловко бросил карандаш в подставку и снял трубку внутреннего телефона. — Андрюша, как у тебя движется дело по даче Зоркальцева?.. Затормозилось? Почему?.. Хозяин потерялся. Скоро найдем хозяина. Ты мне подскажи, какая ниточка тянулась от пожара к ресторану «Орбита»?.. Счет из «Орбиты» обнаружен на месте пожара?.. Будь другом, принеси материалы этого дела, жду, — положив трубку, Шахматов обратился к Бирюкову: — Ты только что обедал в «Орбите». Всем посетителям выписывают там счета?

— О всех не могу сказать, но лично мне выписали, — Антон сунул руку в карман и тут же вспомнил, что выписанный официанткой счет так и остался лежать на столе.

Вскоре в кабинет вошел коренастый розовощекий лейтенант. Солидным баском проговорив «Здравия желаю», он положил на стол перед Шахматовым канцелярский скоросшиватель.

Шахматов перелистнул несколько протокольных страниц. Бирюков и Маковкина придвинулись со стульями к столу. Шахматов поднял взгляд на следователя:

— Выяснил, Андрюша, кто в «Орбите» так лаконично расписывается?

— Официант Милосердов Владимир Олегович. В деле есть протокол его допроса, — четко ответил лейтенант.

Шахматов перелистнул еще несколько страниц, и Антон вместе с ним стал читать показания Милосердова, занимающие всего одну страничку:

«По поводу предъявленного мне для опознания счета от 25 мая с/г подтверждаю, что этот счет выписан мною, но внешность клиента, которому его выписывал, вспомнить не могу. 25 числа я работал в вечернюю смену и обслуживал группу туристов-дальневосточников, которые расплачивались сообща, по одному счету. С уверенностью утверждаю: счет выписан не позднее 22.00 местного времени, так как после 22.00 меня на работе не было. Примерно в 21 час 40 минут, открывая по просьбе клиентов бутылку шампанского, я по неосторожности поранил проволочной закруткой на пробке себе правую руку, и дежурный администратор отпустил меня с работы. Всего вечером 25 мая мною было обслужено около десяти столов, и все клиенты, насколько помню, расплачивались по общим счетам, по 10-12 рублей с человека. Каким образом выписанный мною счет оказался на месте пожара, объяснить не могу».

Заканчивался протокол красивой подписью. В ней без труда можно было разобрать фамилию. Шахматов вновь поднял глаза на лейтенанта:

— Интересное совпадение… Счет выписан двадцать пятого мая, как утверждает Милосердов, вечером, а дача Зоркальцева сгорела в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое. И тебя, Андрюша, не заинтересовало, кто с этим счетом прикатил прямо из ресторана на пожар? Почему только через две недели после пожара допросил Милосердова?

— Если в «Орбите» заведен порядок — выписывать счета, каким образом это сделать? Счет — документ, где можно проверить и сравнить стоимость блюд по меню…

— Со слов официанток, Милосердов нагло приписывает клиентам блюда, которых они не заказывали. При этом наряду с «липовым» счетом у него всегда готов правильный счетик. Чуть-чуть клиент заподозрит неладное и начнет «заводиться», сразу: «Ах, простите! Ошибочка по рассеянности вышла — это счет с другого стола. Вот, пожалуйста, ваш. Проверьте — до копеечки верно»… — лейтенант нахмурился. — Надо, Виктор Федорович, мне в помощь сотрудника уголовного розыска, иначе — труба. У меня, кроме дачного пожара, более серьезные дела висят…

Шахматов не успел ответить. Коротко постучав, в кабинет вошел похожий на убеленного сединой профессора высокий мужчина с папкой в руке. Бирюков обернулся к вошедшему и узнал старшего эксперта-криминалиста научно-технического отдела УВД Аркадия Ивановича Дымокурова, который славился среди работников розыска не только криминалистическими познаниями, но и тем, что никогда не делил работу на свою и чужую. По выработанной многолетней привычке, Дымокуров поздоровался с каждым из присутствующих за руку, поклонившись, корректно пожал протянутую руку Маковкиной и с ноткой извинения обратился к Шахматову:

— Прошу простить за неожиданный визит. Поступили интересные сведения по нашим запросам. Ознакомьтесь, Виктор Федорович… — с этими словами Дымокуров достал из папки и подал Шахматову машинописный лист бумаги с подколотой к нему фотографией коротко стриженного молодого парня.

Шахматов вгляделся в фотоснимок, посмотрел на текст и стал читать вслух:

— Коробченко Жорж Вениаминович — уроженец Мошковского района Новосибирской области, осужденный городским судом Омска за кражу импортных товаров из железнодорожных контейнеров, отбыл срок наказания двадцать пятого мая. По имеющимся сведениям, уехал на родину. До привлечения к ответственности учился на первом курсе Омского художественного училища. За время нахождения в исправительно-трудовой колонии нарушений предписанного режима не имел. Работал художником-оформителем. Все поручения выполнял добросовестно. Обладает несомненным талантом живописца. Активно участвовал в художественной самодеятельности ИТК. Указанной в вашем запросе татуировки «Трех богатырей» не имеет. На основных фалангах пальцев левой руки вытатуировано слово «Леля». Фотографию Коробченко прилагаем. Начальник ИТК… — Шахматов глянул на Бирюкова. — Таким образом, Антон Игнатьевич, первое условие теоремы доказано: Жорж Коробченко — лицо не вымышленное. Он действительно отбывал наказание вместе с минчанином Савелием Вожеговым и Шуриком Ахмеровым из вашего района.

— Можно еще одно условие доказать, — недолго подумав, проговорил Бирюков. — Фамилия наколотой на пальцах Жоры «Лели» — Кудряшкина. Имя редкое, а Кудряшкина, как и Коробченко, тоже из Мошковского района. И возраст их совпадает.

— Логично, но это надо подтвердить показаниями. Желательно, не откладывая.

— Понятно.

Дымокуров достал из папки еще несколько документов и тоже передал их Шахматову:

— Пришел еще один ответ. Из Главного информцентра МВД, куда мы посылали отпечатки пальцев, обнаруженные в такси, где был ранен из нагана шофер…

— Сегодня ночью шофер умер, — хмуро вставил Шахматов.

— Печально… — Дымокуров, словно отдавая дань памяти, помолчал. — Так вот, по дактилоскопической формуле удалось установить, что эти отпечатки принадлежат Жоржу Вениаминовичу Коробченко. Его же отпечаток с дуговым узором остался на автомобиле Зоркальцева возле ручки правой передней двери.

— Срочно объявите розыск Коробченко, — сказала Шахматову Маковкина. Шахматов набросал текст розыскной ориентировки. Прочитав написанное, сделал несколько уточнений и попросил следователя-лейтенанта:

— Андрюша, оформи оперативно этот заказ в типографию. Расклеим портрет Жоржа Вениаминовича не только в Новосибирске, но и во всех районах области. Чтобы нигде ему укрытия не было.

Лейтенант вздохнул:

— Как же, Виктор Федорович, насчет помощи мне?

Шахматов взглядом указал на Бирюкова:

— Вот Антон Игнатьевич попутно с розыском Зоркальцева займется и пожаром на его даче. Сейчас мы посоветуемся, потом он зайдет к тебе.

Однако совещанию не суждено было состояться. Позвонивший из райцентра Слава Голубев сообщил, что пастух, пасший возле Рожневского урочища колхозных коров, обнаружил в лесу убитого мужчину.

Глава IX

Оперативная машина мчалась с такой скоростью, что Антон Бирюков едва поспевал указывать шоферу проселочные повороты, по которым можно было сократить расстояние от Новосибирска до Рожневского урочища. Хмурая чаща показалась внезапно, когда петляющая среди березовых колков дорога приподнялась на взгорок. Плотная стена леса даже под ярким солнцем выглядела темной и непроницаемой.

Спустившись со взгорка, дорога прижалась к опушке. Машину сильно затрясло на корневищах, и шоферу пришлось сбавить скорость. Как он ни торопился, оперативная группа из райцентра во главе с прокурором и подполковником Гладышевым приехала к месту обнаружения трупа раньше. Бирюков еще издали увидел у кромки леса знакомый желтый «уазик». Рядом с «уазиком» щипала траву гнедая оседланная лошадь. Высокий старик, то и дело показывая кнутовищем на лес, похоже, о чем-то рассказывал окружившим его оперативникам. Тут же стояли два молодых парня.

Маковкина, за ней Шахматов, Бирюков и эксперт-криминалист Дымокуров с облегчением выбрались из машины на свежий воздух, пропитанный запахами травы и леса. После коротких приветствий подполковник Гладышев показал на любопытно насторожившихся парней.

— Понятых попутно привезли, — сказал он и сразу обратился к старику:

— Выкладывай, Силантьев, товарищам из Новосибирска, что нам рассказывал.

— Пчелка меня на мертвеца навела… — смущенно начал старик и вдруг, сунув два пальца в рот, так молодецки свистнул, что стоявший рядом с ним районный судмедэксперт Борис Медников, вздрогнув от неожиданности, шутливо перекрестился.

В одно мгновение из-за «уазика» стремительно выбежала породистая сибирская лайка. Подбежав к хозяину, она вскинула красивую голову, словно хотела спросить: «Зачем звал?»

Старик кнутовищем указал на собаку:

— Вот эта самая Пчелка, когда я пригнал коров к урочищу, ненормально вести себя стала. Собака она умная — на любого зверя бесстрашно идет. А тут лезет, как дурная, под ноги Гнедку — того и гляди, лошадь запнется. Вот, думаю, разъязви тебя, испортилась собака! Спешился с мерина, наблюдаю за Пчелкой, она совсем хвост поджала и шажками, шажками — к лесу. Вроде как за собой в урман зовет. Какой же, размышляю, зверюга там объявился?.. А собака по земле стелется — тянет в урман. Эх, думаю, надо глянуть. Потопал за Пчелкой. Десяток шагов по бурелому пролез — чую, мертвечиной пахнет, хоть нос затыкай. Не совру: испужался. Думаю-соображаю, а Пчелка дальше тянет. Шагнул еще пяток шагов, вижу — у вывернутой с корнями сухостоины земля разрыта и трухлявые сучья для прикрытия сверху набросаны. Пчелка оглядывается на меня, скулит, а сама тихонько начинает землицу лапами скрести. Гляжу — черная рука из-под земли. Тут мне враз стукнуло: это ж мертвяк зарыт! Выгребся проворно из урочища, взобрался на Гнедка да наметом — в сельсовет! Чтобы, значится, до районной милиции дозвониться…

Подполковник Гладышев посмотрел на затягивающегося папиросой прокурора, затем на Шахматова:

— Пойдем?..

— Одну минутку, — попросил эксперт-криминалист Дымокуров, доставая из объемного кофра фотоаппарат.

Воспользовавшись заминкой, участники оперативных групп, не сговариваясь, разделились «по интересам». К Дымокурову подошел районный эксперт капитан милиции Семенов, Маковкина заговорила со следователем Лимакиным и прокурором, а Слава Голубев мигом оказался возле Бирюкова с Шахматовым, которые стояли рядом с подполковником Гладышевым.

— Кто, Игнатьич, по-твоему, там зарыт, а?.. — нетерпеливо спросил Голубев.

— Я не бабка-угадка, — ответил Антон. — Надо, Слава, вот что сделать… Вернешься отсюда в отдел — пригласи Шурика Ахмерова и узнай у него все возможное о Жорже Коробченко. Вместе они наказание в ИТК отбывали. Результат разговора с Ахмеровым сразу сообщи по телефону Виктору Федоровичу.

— Бу-сделано!

Дымокуров вышел с фотоаппаратом на люцерновое поле, чуть не до стада, пасущегося неподалеку, и сфотографировал лес издали. Когда он вернулся к оперативникам, прокурор, придавив ногою окурок, сказал:

— Давайте, товарищи, рассредоточимся, чтобы одним заходом прочесать весь участок.

С первых шагов в урочище почувствовалась застойная сырость. Было тихо и душно. Под ногами захрустели старые, догнивающие в густой траве сучья. Впереди, как пулемет, застрекотала сорока. Перекликаясь с нею, скрипуче крикнула вспугнутая кедровка.

Шахматов и Маковкина шли по примятой пастухом тропке. По бокам от них пробирались через травяные заросли Бирюков с Голубевым. Позади — парни-понятые и оказавшийся свидетелем пастух. Забежавшая вперед лайка быстро вернулась. Жалобно поскуливая, она стала жаться к ногам хозяина. Тот незлобно ругнул собаку. Вскоре ощутимо почувствовался смердящий запах. В душном безветрии казалось, что этим запахом пропитан весь лес. Оперативники подошли к упавшей от старости дуплистой осине. У вывороченного корневища неестественно торчала из разрытой земли почерневшая кисть человеческой руки со скрюченными пальцами.

Аркадий Иванович Дымокуров с разных точек отщелкал несколько кадров. Все стояли молча, будто не знали, что делать дальше.

— Голубев, лопату!.. — приказал подполковник Гладышев.

Слава быстро сбегал к «уазику». Однако лопата почти не потребовалась. Труп одетого в джинсы и в синюю рубаху с засученными до локтей рукавами мужчины оказался зарытым, что называется, символически. Видимо, зарывавший его очень спешил.

С левой стороны рубаха на трупе морщилась стянутыми складками от засохшей крови. На латунной пряжке поясного ремня выделялась выпуклая надпись «Консул».

Бирюков тихо сказал стоявшему рядом Шахматову;

— Зоркальцев…

— Смотри, там что-то чернеет, — показав на осину, вдруг проговорил Бирюков. Он подошел к осине и ногою отвел траву от ствола — из-под дерева высовывался угол раздавленного в лепешку черного «дипломата».

К Бирюкову с Шахматовым тут же подошли другие оперативники. Эксперт-криминалист щелкнул фотоаппаратом, затем осторожно вытащил «дипломат». Чемоданчик был пуст и так сильно расплющен, будто его проутюжили асфальтовым катком.

Глава Х

На квартиру к Милосердову Антон Бирюков отправился со смутным недобрым предчувствием. Поэтому с разрешения Шахматова взял с собой для подстраховки двух молодых оперуполномоченных ОУР. Двухэтажный бывший купеческий особняк, где поселился Милосердов, нашли не сразу. Построенный еще в дониколаевские времена, полуразвалившийся деревянный дом будто по иронии оказался в самом центре нового жилмассива, и, чтобы пробраться к нему, пришлось долго обходить длинные-предлинные многоэтажки. Наказав оперуполномоченным внимательно контролировать подходы к дому, Бирюков вошел в замусоренный дворик. На вкопанной у крыльца скамейке сидела сгорбленная старуха и, приглядывая поверх очков за сосредоточенно играющей в куклы девочкой, штопала шерстяной носок. Поздоровавшись с нею, Антон спросил:

— Не знаете, Милосердов дома?

— Наверно, дома. Полчаса назад какой-то чумной парень к нему приходил, — не отрываясь от своего занятия, сердито ответила старуха.

— Почему «чумной»?

— Выскочил, обормот, из подъезда, как угорелый, чуть внучку мою не растоптал.

Бирюков мгновенно сосредоточился и присел на скамейку. Старуха оказалась не особо разговорчивой. Оживилась она только после того, как Антон умышленно поинтересовался предстоящим сносом дома.

— К концу лета твердо обещают снести. Раньше в этот «особняк» желающих не было. Теперь учуяли, что снос близко, отбою не стало от предложений на обмен, — иронично проговорила старуха. — Взять того же Милосердова — из благоустроенной комнаты в центре города перебрался к черту на кулички в нашу развалюху.

— Тихо живет?

— Как мышка-норушка. Толком и в лицо не знаю. То на работе пропадает, то куда-то ездит.

— Друзья к нему часто ходят?

— Никто сюда не ходит. Только тот, заполошный, последнее время чуть не каждый день домогался, когда, дескать, сосед из отпуска вернется.

— Как он выглядит?

— Парень?.. Так себе, плюгавенький парнишка.

— Одет во что?

— Коричневая куртка, вроде с чужого плеча, на голове — шляпа зеленая, больше — ничего приметного.

— Не заметили, куда направился?

— Черт его знает, куда. Тут, в многоэтажках, запутаешься, как в глухом лесу.

Бирюков почувствовал необъяснимую тревогу.

— Где Милосердова квартира? — спросил он.

— Внизу. С крыльца — сразу направо, — старуха кивком показала на одно из окон. — Вон единственное окошко в его квартире.

Переглянувшись с оперуполномоченными, остановившимися для подстраховки у угла дома, Антон вошел в пахнущий древесной плесенью узкий коридор. Постучал в правую дверь. За дверью послышался шорох, но никто не ответил. Пришлось стукнуть резче. Через незначительную паузу тихий мужской голос, как показалось Антону, заискивающе спросил:

— Кто?..

— Милосердов здесь живет? — уклонился от ответа Бирюков.

— Кто спрашивает?

— Милиция. Откройте.

На этот раз пауза затянулась. Затем все-таки щелкнул замок, и дверь приоткрылась на длину запорной цепочки. Все тот же мужской голос откуда-то из-за двери попросил:

— Покажите, пожалуйста, документы.

Бирюков раскрыл удостоверение личности. Через несколько секунд, звякнув цепочкой, дверь отворилась. Па пороге стоял щеголевато одетый, бледный, как полотно, молодой мужчина. По зеркальным очкам и забинтованной руке Антон догадался, что перед ним Милосердов. Строго спросил:

— Почему не открывали?

— Не мог… не знаю… недавно был грабитель… — перепуганным голосом невнятно забормотал мужчина.

— Вы Владимир Олегович Милосердов?

— Да.

— Я из уголовного розыска, Бирюков.

Антон, не дожидаясь приглашения, шагнул в небольшую комнату, заставленную старинной мебелью, словно антикварный магазин. Повернувшись к застывшему у порога, будто изваяние, Милосердову, сказал:

— Объясните, Владимир Олегович, что с вами случилось.

— Не знаю, не могу понять… каким-то чудом я остался жив… Милосердов затряс короткими рыжими кудрями. Выглядел он настолько перепуганным, что, казалось, никак не может прийти в себя.

«Или способный актер, или совсем недавно здесь действительно произошло что-то ошеломляющее», — подумал Антон и предложил:

— Давайте присядем, надо серьезно поговорить.

Милосердов, как ванька-встанька, закивал головой. Он угодливо предложил Бирюкову старинный стул с гнутыми ножками. Сам же, будто враз обессилев, почти упал в кресло-качалку. Видимо, стараясь взять себя в руки, принялся медленно раскачиваться. При каждом движении назад-вперед зеркальные очки вспыхивали солнечными зайчиками. Это раздражало Бирюкова, однако Антон терпеливо ждал.

Кое-как успокоившись, Милосердов мало-помалу заговорил. По его словам выходило, что минут сорок назад в квартиру буквально ворвался незнакомый парень в легкой куртке и шляпе. Угрожая пистолетом, стал требовать деньги: «Чем больше, тем лучше!» Перепуганный Милосердов стал объяснять налетчику, что отпускные потратил на поездку в деревню, а других денег у него в квартире нет. Парень, не выпуская из рук пистолета, начал обшаривать квартиру. В это время зазвонил телефон. Милосердов ответил. Кто-то ошибся номером, но Владимир Олегович быстро нашелся и сказал в трубку: «Пожалуйста, приезжайте. Я давно жду вас». Налетчик сразу спросил: «Кто там названивает? Кого ждешь?» — «Следователь сейчас приедет», — солгал Милосердов. Парень пригрозил: «Если вякнешь про меня, под землей найду — прикончу!» И сразу выбежал из квартиры.

Бирюков попросил хотя бы в общих чертах обрисовать форму пистолета. Милосердов с помощью пальцев изобразил нечто похожее на наган. Заметив на безымянном пальце Владимира Олеговича свежую ссадину, Антон поинтересовался:

— Чем повредили?

— Палец?.. — Милосердов поморщился. — Грабитель сорвал перстень.

— Серебряный, с бирюзой? — почти наугад спросил Антон.

— Да, да.

— Где и когда этот перстень покупали?

— У знакомой девушки, недавно.

— Владимир Олегович, называйте имена и фамилии своих знакомых, — сказал Бирюков.

— Собственно, зачем такие подробности?.. — Милосердов уставился на Антона непроницаемыми стеклами очков. — Допустим, у Лели Кудряшкиной купил. Вам это о чем-то говорит?

— О многом. Сколько заплатили?

— Пятьсот рублей. Можете проверить — Кудряшкина не отопрется. — «Уже проверял — отпирается», — озабоченно подумал Антон, а вслух спросил, почти равнодушно:

— Геннадия Митрофановича Зоркальцева знаете?

— Пару раз, кажется, видел на квартире у одних знакомых, — по инерции уклончиво ответил Милосердов и сразу извинился: — Простите, у Харочкиных видел. Зоркальцев готовит их дочь к поступлению в институт.

Сказал «готовит», а не «готовил», как будто не знал, что Зоркальцева уже нет в живых. Это не ускользнуло от внимания Бирюкова и он без всяких обиняков спросил:

— Вы действительно собираетесь жениться на Анжелике Харочкиной?

На лице Милосердова появилось не то удивление, не то растерянность, однако ответил он очень спокойно:

— Действительно.

— Знаете, что у них произошло с Зоркальцевым?

— Знаю — ничего не произошло. Это очередная глупость Людмилы Егоровны. Думаю, она исправит свою ошибку. Зоркальцев ни в чем не виноват.

— Уверены в этом?

— Стопроцентно. Анжелика клянется, что мама нафантазировала на репетитора.

— У вас с Анжеликой приличная разница в возрасте…

Милосердов опустил голову:

— Это не имеет существенного значения.

— Позвольте нескромный вопрос. Почему вы, человек с высшим педагогическим образованием, работаете официантом?

Переставший было раскачиваться Милосердов вновь засверкал стеклами очков и, видимо, решил отделаться шуткой:

— Судьба играет человеком…

— Хотелось бы, Владимир Олегович, услышать от вас серьезный ответ, — сказал Бирюков.

Милосердов резко остановил кресло-качалку, уставился очками в пол. После некоторого раздумья заговорил:

— Свою педагогическую карьеру я испортил в зародыше, когда, закончив институт, вместо школы пошел работать переводчиком в «Интурист». Намерения были серьезные. Хотелось в совершенстве овладеть языком, так сказать, при постоянном живом разговоре с иностранцами. Не получилось. Друзья подвели. Одному хотелось иметь импортные джинсы, второму — свитер, третьему — пачку зарубежных сигарет. По легкомыслию молодости я старался всем друзьям угодить и… пришлось с «Интуристом» распрощаться. Работать в школе не рискнул — многое из педагогики забыл. А куда еще с педагогической специальностью устроишься?.. Случайно попалось объявление: «Тресту ресторанов требуются официанты». Рассчитывал поработать временно, чтобы иметь кусок хлеба, но в конце концов решил кормиться по принципу: лучше синица в руках, чем журавль в небе.

— И как эта «синица» кормит?

— Не жалуюсь, концы с концами свожу… — Милосердов чуть улыбнулся и вдруг сменил тему: — Если я правильно запомнил, ваша фамилия Бирюков?..

— Да, моя фамилия Бирюков, — подтвердил Антон.

— Вы родом не из Березовки?

В заставленной мебелью комнате было душно. Бирюков, чтобы вытереть вспотевший лоб, потянул из кармана пиджака носовой платок и услышал, как об пол стукнулась расческа. Нагнувшись за ней, Антон заметил под столом блеснувшую целлофановой оберткой коричневую книжицу. Вместе с выпавшей расческой поднял ее — это было водительское удостоверение Зоркальцева.

— Так… — хмуро проговорил Бирюков. — Объясните, каким образом этот документ оказался у вас?

Милосердов тревожно сверкнул стеклами очков.

— Наверное, у парня из кармана… — внезапно заволновался он. — Да, конечно же!.. Парень, когда выхватил пистолет, стоял на этом самом месте, возле стола. Честное слово. Не верите?..

— Верю, — сказал Антон, решив, что пора начинать разговор, ради которого пришел сюда. — Владимир Олегович, где находится дача Зоркальцева?

— Представления не имею! — торопливо выпалил Милосердов, видимо, не ожидавший столь быстрой смены разговора.

— О том, что дача сгорела, конечно, знаете?

— Следователь говорил. Даже выписанный мною счет показывал.

— Не вспомнили тех клиентов?

— Не вспомнил.

Очень быстрый ответ насторожил Бирюкова. Антон еще острее почувствовал раздражающее влияние поблескивающих зеркальных очков, сквозь которые совершенно не просматривались глаза собеседника, и спросил:

— Почему, Владимир Олегович, даже в комнате не снимаете темные очки? Здесь не так уж много света…

— Глаза болят. В деревне помогал родственнику строить гараж и так насмотрелся на электросварку, что врачи строго предупредили: без темных очков — ни шагу.

Милосердов крепко сжал сцепленные в пальцах руки. Внешне он выглядел спокойно, и это показалось Бирюкову неестественным.

По наблюдениям Антона, люди, подвергшиеся нападению вооруженных грабителей, как правило, очень долго не могли прийти в себя.

— Какие деньги требовал от вас парень? — опять задал вопрос Бирюков.

— Не знаю.

— Задолжали ему?

— Я совершенно незнаком с ним.

— Как он выглядел?

— Ростом — средний. Куртка нараспашку, джинсы, шляпа и… темные очки. Словом, типичный бандит. Цвет одежды, естественно, назвать не могу — у самого очки с темными стеклами…

Милосердов, видимо машинально, хотел показать Бирюкову цвет своих очков. На какой-то миг он приподнял очки, но, спохватившись, сразу водворил их на прежнее место. Однако Антон успел заметить, что на воспаленных веках Владимира Олеговича нет ресниц.

— Что с вашими глазами? — быстро спросил Бирюков.

— Говорю, электросварки нахватался.

— Так сильно, что даже ресницы сожгли?

— Это врачи так… лечили…

— Первый раз встречаюсь с таким лечением, — недоверчиво проговорил Бирюков, осененный внезапной догадкой: — Владимир Олегович, ведь это вы сожгли дачу Зоркальцева.

— Ошибаетесь, — очень-спокойно ответил Милосердов, но от взгляда Бирюкова не ускользнуло, как у того задрожали руки.

— В какой поликлинике лечили глаза? — пошел в наступление Антон.

Руки Милосердова задрожали сильнее:

— Какая разница?

— Сейчас позвоню, и врачи наверняка подтвердят, что у вас был ожог, — Антон протянул руку к телефону. — Так где лечились?

— Нигде не лечился, — вроде бы со злостью сказал Милосердов после долгого молчания. — А глаза на самом деле обжег… У костра, на рыбалке.

— Кто может подтвердить?

— Со мной никого не было. Разжигая костер, плеснул бензина…

— Зачем же об электросварке и врачах солгали?

— Неудобно было в собственной неловкости признаться.

Бирюков интуитивно почувствовал, что Милосердов изворачивается. Надо было действовать решительно. Антон молча набрал номер Шахматова. Услышав в телефонной трубке знакомый голос начальника отдела розыска, сказал:

— Виктор Федорович, звоню из квартиры Милосердова. Есть предположение, что около часа назад здесь побывал вооруженный грабитель. Приезжайте срочно со следователем и прокурором. Видимо, придется делать обыск…

— Не надо! Не позволю! — Милосердов внезапно вскочил с кресла-качалки и резко протянул руку к трубке, словно хотел вырвать ее у Бирюкова.

Антон отстранился:

— Почему не позволите? Дело очень серьезное, мы не самодеятельный спектакль разыгрываем.

— В моей квартире нечего искать! Ищите бандита, который хотел меня ограбить.

— Виктор Федорович, срочно приезжайте, — сухо сказал Антон и, положив трубку на аппарат, встретился взглядом с непроницаемыми очками Милосердова. — До приезда следственно-оперативной группы у вас есть время искренне рассказать всю правду. Поймите, что с вами не в бирюльки играют и что у юристов существует определение, называемое чистосердечным признанием…

Милосердов обмякше опустился в кресло. Какое-то время он в упор глядел на Антона. Затем его будто прорвало:

— Я действительно поджег дачу Зоркальцева. Из ревности поджег! Хочу жениться на Анжелике Харочкиной, а Зоркальцев роман с ней завел, увеселительные вечера стал на даче устраивать! У меня разум помутился, взял канистру с бензином… Когда поджигал, пламя опалило лицо. Я готов возместить Зоркальцеву причиненный ущерб. Все заплачу, все… — И заплакал по-детски, навзрыд.

Зрелище было не из приятных. Бирюков поморщился:

— Извините, не могу поверить в такую версию.

— П-почему?!

— Потому что вы не из тех людей, которые способны терять разум от ревности. Не тяните время. В чем истинная причина поджога?..

Милосердов уткнулся лицом в ладони, глотая слезы, обреченно выдавил:

— Таня Зоркальцева заплатила мне двести рублей. Она сильно ревновала Геннадия и попросила уничтожить дачу… Клянусь, это чистая правда.

«Удивительный тип. В погоне за деньгами ничем не брезгует», — подумал Антон и быстро спросил:

— Куда исчез Зоркальцев, знаете?

— Честное слово, не знаю. Последний раз он заезжал ко мне, не соврать бы… Одиннадцатого июня. Да, да! Одиннадцатого…

— Зачем?

— Чтобы купить… — Владимир Олегович показал рукой через плечо, — этот старинный гарнитур.

— Не сторговались?

Милосердов достал из кармана пижамы носовой платок и стал вытирать щеки под очками.

— Сторговались на семи тысячах. Геннадий утром свозил меня к нотариусу, чтобы заверить расписку в получении от него денег, потом привез деньги. Сказал, вечером пригонит за покупкой грузовик, но до сих пор не приезжает.

— В какое время он был у вас?

— К нотариусу мы ездили после девяти утра, а деньги Геннадий привез где-то… в двенадцатом часу.

— В машине с Зоркальцевым никого не было?

— Утром не было. А когда деньги привез, я машину не видел.

Бирюков обвел взглядом мебель:

— Не много ли семь тысяч за такое старье? Вы ведь сказали, будто за бесценок купили…

— Это же антикварные вещи! — Милосердов вроде бы оживился. — Семь тысяч — дешевизна. Вот Зоркальцев и уговорил меня уступить ему гарнитур. Он наверняка продал бы его в два раза дороже.

— Чтобы компенсировать убыток от пожара?

Владимир Олегович промолчал, и Антон снова спросил:

— Полученные от Зоркальцева деньги у вас?

— У меня.

— Покажите.

Милосердов очень тяжело, словно это стоило ему больших усилий, поднялся из кресла, втиснулся в узкую щель между инкрустированным шкафом и купеческим буфетом, дольше минуты что-то там передвигал и наконец, выбравшись оттуда, положил перед Бирюковым на стол семь денежных пачек, упакованных крест-накрест банковскими обертками. Одна из оберток была разорвана. Дрожащим пальцем Владимир Олегович указал на нее:

— Из этой тысячи я отдал пятьсот рублей Леле Кудряшкиной за бирюзовый перстень.

— Где Кудряшкина его взяла?

— Говорила, подарок, но чей — не сказала.

— Не эти ли деньги требовал у вас «грабитель»?

— Да, эти. Кричал: «Выкладывай семь кусков, которые получил от Зоркальцева!» Откуда он разнюхал про них, не представляю. Кроме меня и Геннадия, о нашей сделке никто не знал. Какое-то роковое стечение обстоятельств…

— Но хоть что-то можете объяснить?

— Не могу! Я ничего не знаю…

На улице послышался шум мотора. Бирюков глянул в окно и увидел оперативную машину. При официальном допросе, в присутствии прокурора, Милосердов полностью признал себя виновным в поджоге дачи Зоркальцева и, по его словам, готов был возместить причиненный ущерб или нести за совершенное преступление уголовную ответственность. Когда же разговор зашел о самом Зоркальцеве, Владимир Олегович так слезно начал доказывать прокурору свою непричастность к исчезновению Геннадия Митрофановича, что на него неприятно стало смотреть.

Глава ХI

Вернувшись в отдел, Бирюков с Шахматовым принялись обсуждать внезапно сложившуюся ситуацию. Неожиданно из дежурной части сообщили, что туда обратилась гражданка, утверждавшая, будто на расклеенной по городу листовке опознала своего бывшего ученика Жору Коробченко.

— Направьте ее ко мне, — сказал дежурному Шахматов.

Вскоре в кабинет вошла высокая пожилая женщина с седыми коротко стриженными волосами. Она медленно села на предложенный Шахматовым стул и тяжело вздохнула:

— Моя фамилия Юдина, зовут Марией Федоровной. Сорок лет в школе учительствовала, теперь пенсионерка… — женщина опять тяжело перевела дыхание. — Час назад из гастронома вышла. Вижу, милицейский товарищ листовку приклеивает, где… разыскивает милиция. Подошла — батюшки! — Жору Коробченко ищут. А я в начале этого месяца встречала его на барахолке, то есть на вещевом рынке. Понимаете, в воскресенье пошла на рынок, чтобы купить приличный воротник к зимнему пальто. В мастерской по пошиву мне лишь искусственный мех предложили… И вот на рынке столкнулась с Жорой, только что купившим у какого-то мужчины прекрасную шкурку голубого песца…

— Внешность того мужчины запомнили? — воспользовавшись паузой, спросил Шахматов.

— Пожалуй, в пенсионном возрасте, щупленький, лысый… Одет, как раньше говаривали, по-крестьянски, но в собственной машине ездит.

— Какой марки машина?

— «Жигули» или что-то в этом роде. Новешенькая, вишневого цвета.

Шахматов переглянулся с Бирюковым:

— Кажется, Тюленькин. — И опять спросил Марию Федоровну: — Коробченко при вас покупал шкурку?

— Нет, я встретила Жору уже с песцом.

— Почему решили, что он у того — щупленького, лысого — мужчины купил песца?

— В тот день на рынке больше ни у кого песцов не было. Попробовала поторговаться — не по карману. Пятьсот рублей шкурочка!.. Видимо, Жора дешевле сторговался.

— Зачем ему понадобился песец?

— Ох уж этот Жора… — Юдина грустно покачала головой. — Как всегда, вдохновенно стал лгать, дескать, невесте в подарок. Да какая у него может быть невеста, если он только-только из колонии вышел. Еще прихвастнул, что работает в геологоразведке, хорошо зарабатывает, не пьет теперь. У него все несчастья из-за пьянки…

— Давно его знаете?

— В начальных классах учила. Очень способный был мальчик, но к алкоголю рано привык. Видимо, это от отца — неизлечимого алкоголика. А мама Жорина была прекрасная женщина. Как и я, учительницей работала. Мы с ней параллельные классы вели. Ой, сколько Фаина Андреевна помаялась со своим муженьком! И травами лечила, и чего только не делала — все впустую. Так и погиб человек. Два с лишним года находился на принудительном лечении. Едва вышел оттуда — встретил шофера-дружка. На радостях так отметили встречу, что перевернулись с груженым самосвалом и оба погибли.

Бирюкову тотчас вспомнилась последняя встреча с Лелей Кудряшкиной и рассказ Лели о том, как ее отец «кувыркнулся на самосвале».

— Мария Федоровна, в каком районе это было? — спросил Антон.

— В Мошковском.

— Вы там жили?

— Я и теперь там живу. Приехала в Новосибирск погостить у сына, а вот загостилась второй месяц.

— Как фамилия шофера, который погиб с отцом Коробченко?

— Кудряшкин.

— Вы его дочь знаете?

— Как же не знать. Леля с Жорой у меня в одном классе учились… Славная была девочка, но рано осталась без родителей. После десятилетки уехала в Новосибирск поступать в институт, а здесь затерялась.

— Вам хотелось бы ее повидать?

— Разумеется!

Бирюков вырвал из записной книжки листок, написал на нем адрес и номер телефона и протянул Юдиной:

— Вот Лелины координаты.

— Спасибо, — поблагодарила Мария Федоровна.

— Как Жора относился к Леле? — спросил старую учительницу Шахматов.

— Дружили они. Ох уж этот Жора… Очень способный, эмоциональный был мальчик, но, знаете, с какой-то болезненной тягой к отрицательным поступкам. Первоклассником я застала его у школьного туалета с папиросой. Прикуривать еще не умел. Просто поджигает спичиной табак — тот, естественно, не загорается. Спрашиваю: «Зачем ты это делаешь?» Смутился: «Видел, Марь-Федоровна, как старшеклассники курили. Интересно попробовать. Не говорите маме, честное слово, курить не буду никогда». Однако во втором классе уже покуривал основательно. В пятом — выпил вина. Все всполошились, стали контролировать. Жора выправился, стал хорошо учиться. Схватывал новый материал прямо на лету. Участвовал в художественной самодеятельности, замечательно рисовал. Восьмой класс закончил в числе лучших. А после восьмого опять что-то сломило его. Десятилетку осилил с грехом пополам, но прекрасно сдал вступительные экзамены в Омское художественное училище. Фаина Андреевна заботливо проводила сына на учебу, одела его с иголочки, а через полгода прилетела страшная весть — Жора арестован за кражу. У Фаины Андреевны не выдержало сердце — инфаркт… Хоронили ее без меня. По решению педсовета я срочно уехала в Омск, где Жора привлекался к суду, чтобы выступить, так сказать, в качестве законного представителя несовершеннолетнего подсудимого, поскольку Жоре в ту пору еще не исполнилось восемнадцати. На суде виновность Жоры была доказана. Да и сам он ничего не отрицал.

— Мария Федоровна, — обратился к Юдиной Бирюков, — при встрече с вами на рынке Коробченко не говорил о Кудряшкиной?

— Ни слова. Знаете, какой-то он встревоженный был, и разговор толком не получился. Мне показалось, будто Жора испугался меня… Откуда у него деньги на песца?

— А сплутовать он не мог?

— Каким образом?

— Есть такой «кукольный» прием, когда мошенник вместо пачки настоящих денег подсовывает пачку бумажек. Торговец спокойно прячет бумажную «куклу» в карман и обнаруживает, что его надули, как правило, уже дома…

Старая учительница задумалась:

— Это, знаете, похоже на Жору. Он еще в школе любил разные фокусы показывать. Только ведь вместе с этой… как вы сказали, с «куклой» у него должны быть и настоящие деньги. А откуда они у Коробченко, если он недавно из колонии?

— Видимо, раздобыл, — сказал Шахматов.

— Ох уж эти добытчики…

Ответив еще на несколько вопросов, Мария Федоровна собралась уходить. У порога она внезапно остановилась и досадливо махнула рукой:

— Вот склероз… Самого главного, ради чего пришла, не сказала. В листовке написано, будто Коробченко вооружен. По-моему, это ошибка. При всех своих отрицательных качествах Жора никогда не отличался агрессивностью. Он от природы труслив, как ягненок.

— В критических ситуациях, бывает, и ягнята показывают зубы, — невесело вздохнул Шахматов.

— Ситуации, конечно, возникают разные, но, зная Жору Коробченко, трудно представить его с оружием. Вы уж постарайтесь лишней беды на его голову не валить.

— Постараемся…

Юдина, попрощавшись, вышла из кабинета. Бирюков с Шахматовым молча посмотрели друг на друга.

— Вот, Виктор Федорович, и появилась первая точка пересечения пути Коробченко с Тюленькиным — барахолка, — сказал Антон. — Выходит, уже до угона «Лады» они встречались. И голубого песца Леле на шапку подарил Коробченко. Любопытно, на какие деньги Жора купил эту шкурку?

— Надо тебе вечером еще раз побывать у Кудряшкиной, — вместо ответа посоветовал Шахматов. — Только теперь пойдешь не один. Возьми кого-нибудь из наших ребят для подстраховки.

Однако в этот вечер встретиться с Лелей Бирюков не смог. По словам разговорчивой бабы Зины Петелькиной, Кудряшкина после работы с полчасика побыла дома и куда-то исчезла. Антон терпеливо просидел со старушкой у телевизора до конца программы и вынужден был уйти ни с чем. Ничего подозрительного не заметил вблизи дома и сопровождавший Антона оперуполномоченный ОУР.

Глава XII

Утром в отдел розыска майору Шахматову позвонил из райцентра Слава Голубев и попросил пригласить к телефону Бирюкова. Как всегда, на одном дыхании, он выложил информацию: Коробченко прислал Шурику Ахмерову почтовую открытку, в которой срочно требует сто рублей.

— Требует или просит? — уточнил Бирюков.

Голубев перевел дыхание:

— Требует. Вот она, эта открытка, у меня в руках. Читаю дословно: «Немедленно шли телеграфом до востребования стознаков». Ни подписи, ни адреса нет. На открытке — штемпель Новосибирского Главпочтамта с позавчерашним числом. Почерк — загляденье! Шурик говорит, кроме Коробченко, так никто не пишет. И еще, Игнатьич… в колонии Шурика «учили», что адресом в таких посланиях является штемпель отправления, то есть на Новосибирский Главпочтамт надо денежки посылать.

— Ну, это и без «учителей» ясно. Еще какие новости?

— Все! Шурик сказал, фигу пошлет.

— Как он отзывается о Коробченко?

— Говорит, в колонии мировой парень был. Не задирался и гена себя не корчил, как некоторые другие.

— Тюленькин как?..

— Замкнул свою «Ладу» в гараж. Пешком на работу ходит.

Бирюков пересказал Голубеву показания старой учительницы насчет покупки Жорой голубого песца и попросил Славу по возможности выяснить у Тюленькина, когда тот был на барахолке последний раз.

— Да разве барыга скажет правду! — прочастил Слава.

— Через соседей узнай, свидетелей поищи. Пойми, Славочка, это очень для нас важно.

— Я то понимаю, гражданин Тюленькин — без понятия. Ладно, Игнатьич, постараюсь!

Когда Бирюков положил телефонную трубку, слышавший весь разговор Шахматов озабоченно проговорил:

— Коробченко лихорадочно ищет деньги. Как бы он еще не натворил беды.

— Надо Главпочтамт взять под наблюдение, — сказал Антон.

— Немедленно возьмем. А ты не откладывай встречу с Лелей Кудряшкиной. Попробуй отыскать ее на работе.

— Попробую.

Бирюков поднялся. До завода, где работала Леля, он доехал на троллейбусе. Моложавый, с черными усиками заместитель директора, заглянув в предъявленное Антоном удостоверение, насторожился:

— Кудряшкина трудится добросовестно, прогулов не имеет и… мастер, у которого она в подчинении, никаких претензий не высказывает.

— У розыска тоже к ней претензий нет, — успокоил Бирюков. — Свидетелей ищем. Позвоните, чтобы Кудряшкиной разрешили на полчасика с работы отлучиться.

— Пожалуйста, — протягивая руку к телефону, согласился замдиректора. Через несколько минут Леля вышла из заводской проходной. Увидев поджидающего ее Бирюкова, она ничуть не удивилась. Сунув замасленные руки в карманы черного рабочего халата, небрежно бросила:

— Привет. Явились, не запылились.

— Стараюсь работать без шума и пыли, — улыбнулся Бирюков. — Прошлым вечером домой к тебе приходил, но, увы…

— Вечерами я на дело ухожу.

— Жаргончик…

— С кем поведешься, от того и наберешься.

— От Жоры Коробченко?

— Ой, мама родная, опять про Жору.

— Почему «опять»?

— Потому, что кончается на «у». Вечером после работы только заявилась домой — Мария Федоровна звонит. Учительница первая моя… В гости пригласила. И вот до глубокой ночью о житье-бытье, да о Жорике с ней говорили. То, что алкашом Жорка стал, дураку понятно, но в убийстве зря его подозреваете. Коробченко, как воробей в сухих вениках: шороху много, а нестрашно.

Лицо Кудряшкиной было усталым, без косметики. Видимо, не выспалась и утром торопилась на работу. С безоблачного неба пекло яркое солнце. Бирюков кивком показал на пустующую скамейку в затененном сквере рядом с проходной и предложил:

— Сядем?..

Кудряшкина, не вынимая рук из карманов халата, молча прошла впереди Антона к скамейке. Усевшись на краешек, грубовато сказала:

— Долго трепаться некогда — дырки надо сверлить. За это деньгу мне платят. Спрашивай без дипломатии, покороче. Что знаю — скажу, чего не знаю — извини. Мне терять нечего, давно все растеряла.

— Когда последний раз виделась с Коробченко? — спросил Бирюков.

— Когда Жорка песца на шапку принес. Дай сигарету.

— Я некурящий.

— Слава богу… Чуть не сорвалась, дура… Короче, песец обошелся мне в двадцать рублей, а занимала я Жорке пятьсот. Четыреста восемьдесят он вернул вместе с песцом. Деньги эти перехватила на пару дней у бабы Зины Петелькиной. Не веришь, у нее спроси. Баба Зина не соврет.

— Когда это было?

— Перед тем, как Зоркальцев потерялся. Когда Мария Федоровна, встретилась с Жоркой на барахолке.

— Какими купюрами ты давала Коробченко деньги?

— Разными, — Кудряшкина с усмешкой глянула на Антона. — Еще и номера купюр спросишь?

Бирюков пропустил иронию мимо ушей:

— Вернул он тебе какими?

— Новенькими, как из Госбанка, десятками.

— Не говорил, где такие десятки взял?

— Я удивилась новизне денег, для хохмы спросила: «Ты, фрайер, однако. Госбанк ломанул?» Жорка засмеялся: «Не, Лелька».

— Скажи откровенно: после исчезновения Зоркальцева виделась с Коробченко?

Леля вновь принялась рассматривать носки туфель:

— Если честно, забегал недавно Жорик ко мне домой. Попросил рубашку состирнуть, засиделся и заночевал. Утром я его выпроводила и на работу ушла. Больше не видала.

— Что Зоркальцев с Милосердовым не поделили?

— Дураку понятно, не Анжелику.

— Что же?..

— Деньги. Жорка своими глазами видел, как Зоркальцев получил в Центральной сберкассе семь тысяч…

— Каким же образом его перстень с бирюзой к тебе попал?

— Чего?..

— Не тяни, Леля, время. Милосердов признался, что у тебя купил перстенек за пятьсот рублей. Выходит, ты — соучастница преступления…

— Офонарел?! — Кудряшкина широко открытыми глазами уставилась на Бирюкова. — Перстень Жорка нашел вместе с Генкиным шоферским удостоверением. Попросил кому-нибудь толкнуть, мне Милосердов подвернулся. Какое тут соучастие?

— Зачем же к Фарфорову пошла?

— Затем, чтобы узнать, не фальшивый ли камешек. Жорка понятия не имел, за сколько можно продать эту штуковину, а Вадим разбирается в драгоценных камнях, как поп в Библии. Вот и поперлась к нему, дура.

— Что спросила?

— Ой, мама родная! Это Вадька меня спросил; «Зоркальцева перстень?» Я говорю: «Чо, правда, Генкин?» Фарфоров, как всегда, плечами вздернул, мол, кто его знает. Да если б он мне сразу сказал…

— Леля, где Коробченко обитает?

— Не знаю.

— По телефону не звонит?

Кудряшкина отвернулась.

— Леля, — укоризненно заговорил Антон, — поверь, мы задержим Коробченко и без твоей помощи, но тогда могут выясниться факты не в твою пользу. Зачем тебе это надо? Ты и без того наделала много глупостей. Теперь вроде одумалась, стала жить по-человечески, и опять все насмарку. Почему молчишь? Звонит или нет Коробченко?

— Утром сегодня звонил, — наконец тихо ответила Кудряшкина. — Хочет, когда вернусь с работы, в гости зайти.

— Я приду раньше. Можно?

Леля вскочила со скамейки:

— Не вздумай! Задерживай Жорку где хочешь, только не в моей квартире. Он же сразу поймет, кто его заложил! А если вышку схлопочет? С какой совестью буду жить после этого?

Бирюков тоже поднялся, посмотрел на часы:

— Ладно, Леля, ты права. Спасибо за откровенность.

— Чего уж… — Кудряшкина носком туфли прочертила на песчаной дорожке полосу и, не поднимая на Антона глаза, натянуто усмехнулась. Вместо спасибо… прошу, не рассказывай Марии Федоровне про мое общение с разной сволочью. Знаешь, вчера она всю душу мне разбередила. Говорила как с родной дочкой. Советует вернуться в деревню, к себе в дом жить зовет. — В колхозе доярок не хватает, а я — здоровяк лошадь. Могу там рекорды ставить. Короче, не расскажешь, а?..

— Не расскажу, — твердо пообещал Антон.

Глава XIII

В просторном зале Главпочтамта посетителей было мало, Антон сразу приметил обрюзгшего лысого мужчину c отеками под глазами. Облокотившись на край овального стола в центре зала, мужчина поминутно вытирал грязным носовым платком потную лысину и нетерпеливо поглядывал, на светящиеся цифры настенных электрических часов.

Бирюков умышленно подошел к одному из пустующих окошек с табличкой «Выдача телеграмм до востребования», недолго постоял возле него, вроде бы в ожидании, сел рядом с мужчиной. Тот ничуть не встревожился. Промокнув платком мокрый лоб, он как ни в чем не бывало повернулся к Бирюкову, с тяжелой астматической одышкой спросил:

— Папиросочки или сигаретки не найдется?

— Не курю, — равнодушно ответил Антон.

— Жаль… Тоже деньги ждете?

— Телеграмму.

— В деньгах, значица, не нуждаетесь?

— Нет.

— Хорошо вам… А я вот поиздержался так, что и на курево не осталось… — Мужчина несколько раз кряду глубоко вздохнул. — Не можете на полчасика… одолжить пару рублевок?

— Почему не могу, — Антон сунул руку в карман, но вдруг словно спохватился: — Только хотелось бы знать, кому даю в долг.

Тоскливые глаза мужчины азартно оживились, и он, будто опасаясь, как бы собеседник не изменил благое намерение, торопливо протянул пухлую руку:

— Будем знакомы!.. Тюрин Макар Григорьевич — мастер по ремонту кассовых аппаратов из «Рембыттехники». — Видимо, заметив на лице Бирюкова недоверие, быстро достал паспорт с вложенным в него листком. — Вот, документ… Через полчаса получу по доверенности целую сотенку, рассчитаюсь.

Бирюков вроде из любопытства заглянул в паспорт, прочитал написанную каллиграфическим почерком доверенность Коробченко и сделал вид, что усомнился:

— Почему этот товарищ сам не получает деньги?

— Говорит, паспорт потерял… А без паспорта какая раззява ему сотнягу выдаст?..

Завладев двумя рублями, Тюрин прытко устремился к выходу. Через окно Бирюкову было видно, как он, не обращая внимания на красный огонь светофора, перебежал улицу, угрожающе показал кулак чуть не сбившему его таксисту и безоглядно двинулся к летнему кафе с вывеской «Ветерок». Следом за Тюриным к «Ветерку» направились два рослых дружинника.

Почти тотчас из служебной двери в операционный зал вошел Шахматов и сел рядом с Бирюковым. С едва приметной улыбкой спросил:

— Финансируешь винную монополию?

— Побоялся, что задохнется без похмелки и отрубит концы к Коробченко, — ответил Антон. — К слову, сотрудникам БХСС надо заняться буфетчицей из «Ветерка» — содержит тайный похмел-бар.

— Это как сорняки: вроде бы и вырвешь, а корни остаются. Со временем, конечно, жизнь наладится… — Шахматов вздохнул:

— Я только что из второго гастронома, где Тюрин заверил доверенности. Директор говорит, прекрасный мастер по кассовым аппаратам, но без спиртного жить не может.

— На каком основании ему печать поставили?

— Без всяких оснований, по знакомству шлепнули. Ротозеи… Есть новости. Анжелика Харочкина слышала, как утром Кудряшкина заказала с квартирного телефона междугородный переговор с Минском; а потом быстренько сняла заказ. Мы проверили. Леля хотела разговаривать с квартирой Вожеговых…

— Это Коробченко хотел говорить со своим бывшим дружком, но Кудряшкина, видимо, его предупредила, чтобы к ней больше не показывался.

— Тоже так считаю. Что узнал от Тюрина о Коробченко?

— Случайное знакомство на почве выпивки. Сейчас «подлечится», попробую узнать, где у них назначена встреча. Дружинники не испортят нам дело с «Ветерком»?

— Ребята надежные, проинструктированы. Кстати, до выяснения личности Коробченко прокурор санкционировал арест на поступающие ему переводы, если, разумеется, они поступят. Чтобы Тюрин не торчал здесь без толку, девушка-оператор ему скажет, что до следующего утра поступления денег не будет. По нашим предположениям, Коробченко, не дождавшись ничего от Шурика Ахмерова, попытается все-таки дозвониться до Савелия Вожегова. Не от скуки же он заказывал через Кудряшкину разговор с Минском. Поэтому берем под наблюдение все пункты междугородных переговоров. На твоей совести — центральный пункт… — Шахматов, кинув взгляд в окно, поднялся. — Мастер по кассовым аппаратам, кажется, закончил лечебную процедуру. В случае чего — звони в дежурную часть. Я там буду.

— Понятно.

Бирюков тоже посмотрел в окно. Тюрин неторопливо шел по противоположной стороне улицы к Главпочтамту. На углу он остановился у светофора, дождался зеленого огня и вместе с другими пешеходами степенно миновал перекресток.

— Как здоровье? — с улыбкой спросил Бирюков, когда Тюрин подошел к нему.

— Терпимо! А ты все сидишь, ждешь?

— Жду.

— Переводы не приносили, не видел?

— Не приносили.

— Будем ждать вместе, — Тюрин грузно опустился на стул и с облегчением вздохнул: — Спасибо, друг, выручил… Ты, к слову спросить, новосибирец или приезжий?

— Приезжий.

— В гостинице, поди, обосновался?

— В гостинице.

— На черта тебе деньги впустую платить? Перебирайся ко мне, бесплатно на раскладушке спать будешь. Баба с сыном недавно от меня ушли, королем живу. Сам себе хозяин. Квартира хоть и однокомнатная, но с культурными удобствами. Ванна, туалет и все такое…

— У вас уже есть один постоялец, — намекнул Антон.

— Жорка?.. Не велика шишка — на кухне переспит. К тому же он сегодня ночью уезжает.

— Куда?

— Болтуна без поллитры не поймешь. Выпьет — кругом друзья: в Красноярске, в Минске, в нашей области и даже в Москве. А когда протрезвеет, молчит. Озирается, вроде мешком из-за угла пришибленный. У него от хронического выпивона… эта… как ее… мания преследования. Чуть постарше моего сына, а уже законченный алкаш… — Тюрин почти не задыхался. Умолкал он лишь тогда, когда терял нить мысли или подыскивал нужное слово. — Вот, слушай, наградил меня бог сынком. Ростом под потолок вымахал, а ума — как у дебила. Представляешь, значица, раскопал мою заначку — на черный день я две бутылочки «Агдама» припрятал. И что?.. Обе бутылки, зараза, в унитаз выплеснул! Меня кондрашка с расстройства хватила. «Скорую» пришлось вызывать, чтоб сердце не лопнуло, а ему хоть бы черт… — Тюрин, закрыв глаза, огорченно покачал головой.

— Почему Коробченко собрался уезжать? — вклинился в паузу Антон.

— Говорю, от хронического выпивона — мания преследования. А может, тунеядец — мотается из города в город. Ну, переселишься ко мне?.. Давай — не пожалеешь! Мужик я компанейский, много интересного могу рассказать. Было время, работал начальником цеха в «Рембыттехнике». Вот когда в моем распоряжении спирту имелось, хоть ноги мой…

Краем уха слушая пьяную болтовню Тюрина, Бирюков старался мысленно представить Коробченко. Из всех свидетельских показаний выходило, что Жора — трусливый хвастунишка, рано пристрастившийся к спиртному. Такие люди обычно бывают слабовольными… А если трус завладеет оружием?..

— Макар Григорьевич, — внезапно обратился к Тюрину Антон, — Коробченко не хвастался наганом?

— Нет! От сырости у него наган заведется?.. — Тюрин уставился на Антона. — Ты, слушай, не из милиции?..

— С чего вы взяли?

— Очень занозисто про Жорку расспрашиваешь.

— Это из любопытства.

— Ну, да…

Бирюков улыбнулся!

— Если бы я сотрудником милиции был, разве опохмелил бы вас?..

Тюрнн задумчиво погладил лысину:

— Пожалуй, нет… Милицейские сотрудники сразу — под ручку и: «Гражданин, пройдемте в спецмашину!» Ты, наверно, боишься, что Жорка ночью ограбит? Плюнь! С твоей комплекцией можно щелчком его на лопатки уложить. Ну, если сомневаешься, чего еще об этом сверчке тебе рассказать?

— Как он одет?

— Говоря по-японски, кимоно-то плоховато. Старые джинсы с заплатанными коленками, рубаха синяя — так себе. Правда, куртка болоньевая и шляпа фетровая — ничего. И черные очки — тоже, видать, дорогие, в желтой оправе.

— Всегда в очках ходит?

— Очки у него вроде маскировки: то снимет, то наденет. Вот шляпу на улице не снимает — позорной прически стыдится. С другом, говорит, поспорил на коньяк и обкорнался наголо, как уголовник. Алкаш! На трезвую голову такую глупость не отмочишь.

— Почему он вместе с вами за переводом не пришел?

— Поехал к знакомой. Мы с ним договорились сойтись в семь вечера за рестораном «Садко», — Тюрин глянул на часы. — О-ей! Время-то седьмой час кажет. Надо пощекотать выдавальщицу переводов… — И, поднявшись с места, торопливо ушел к окошечку, где выдавались денежные переводы.

Несколько минут он что-то доказывал «выдавальщице», совал в окошечко паспорт с доверенностью, но в конце концов сердито махнул рукой и мрачнее тучи вернулся к Бирюкову. Возмущенно заговорил:

— Вот расплодилось бюрократов! До утра, мурлычит, ждать бесполезно. Извини, друг, не смогу долг отдать. Ну ты, правда, переселяйся из гостиницы ко мне. Запомни: улица Фабричная… — Тюрин назвал номер дома и квартиры и тяжело задышал. Видно действие «Агдама» внезапно иссякло. — Или заходи вечерком. Просто так. Бутылочку приноси, покалякаем…

Когда Тюрин, сгорбившись, вышел из почтамта, Бирюков подошел к телефону-автомату и набрал 02. Попросив дежурного передать трубку Шахматову, сказал:

— В семь вечера Коробченко наметил встречу с Тюриным за рестораном «Садко».

— Ух, вовремя позвонил! — облегченно сказал Шахматов. — Наконец-то появился Жора Коробченко. У макулатурного склада встретился с Анжеликой Харочкиной. Похоже, взял у нее сколько-то денег. После этого намеревался зайти в пункт междугородной связи, что на Восходе, но, вероятно, заметив там дружинников, направился к центру города. Сейчас пережидает ливень в кабине телефона-автомата рядом с автовокзалом.

— Там задержать нельзя? — спросил Антон.

— В кабинку никого не впускает. Правую руку держит в кармане куртки. Даже когда Харочкина передавала ему деньги, не вынул руку из кармана. Сторонится прохожих, особенно мужчин.

— Понятно. Одет Коробченко как?

— Желтые старые туфли, джинсы с крупными заплатами на коленях, коричневая синтетическая куртка с капюшоном и надвинутая на глаза зеленая фетровая шляпа. Без очков.

— Рост какой?

— От силы метр шестьдесят… — Шахматов помолчал. Вот подсказывают, на полголовы ниже Анжелики Харочкиной.

— Понятно. Опергруппа меня подстрахует?

— Обязательно. Будь осторожен, Антон Игнатьевич.

— Постараюсь…

Небольшой вестибюль переговорного пункта плотно заполнили укрывшиеся от дождя.

Через полчаса ливень утих и вестибюль опустел. Время приближалось к десяти часам, однако из-за пасмурной погоды казалось, будто уже наступила глубокая ночь. Поубавилось народу и в зале, появились свободные стулья. Бирюков выбрал место с таким расчетом, чтобы не выделяться среди ожидающих и в то же время видеть входную дверь. Раздражавший вначале скрипучий динамик со временем словно нейтрализовался, и Антон почти механически теперь улавливал только названия городов да номера кабин, в которые приглашались для переговоров абоненты. На освободившийся рядом с Бирюковым стул присела худощавая женщина с поблекшим лицом и, видимо, от нечего делать доверительно стала жаловаться на свою дочь Милочку. Окончив пединститут. Милочка в прошлом году уехала на Байкало-Амурскую магистраль, в Тынду, и не написала с той поры маме ни одного письма, вот только раз в месяц, регулярно, вызывает на телефонный разговор. Междугородная связь с Тындой, вероятно, работала не так хорошо, как с крупными городами Союза, и женщина дважды нетерпеливо уходила к окну заказов, чтобы «поторопить разговор». Вернувшись, она снова и снова начинала говорить о Милочке. — Не выпуская из вида входную дверь, Антон механически поддакивал женщине…

Почти интуитивно Бирюков узнал Коробченко — настороженного, в надвинутой на глаза шляпе, с правой рукой в кармане куртки. Около минуты Жора напряженно — изучал переговорный зал из вестибюля через стеклянную дверь. Затем исподтишка огляделся и, напружинясь, медленно вошел в зал. Направился к окну заказов. Облокотившись левой рукой на полированный барьер перед окном, он с напускным равнодушием еще раз огляделся. Не поворачивая головы к сидящей за барьером блондинке, о чем-то тихо спросил.

— В течение часа, — равнодушно ответили ему через микрофон.

Коробченко опять что-то сказал, и опять через микрофон послышалось:

— Если хотите раньше, разменяйте деньги на пятнадцатикопеечные монеты и сами набирайте Минск по автомату из восьмой кабины.

При упоминании Минска, как показалось Антону, Коробченко испуганно подался вперед, однако от окна не отошел. Что-то бубнила под ухо Бирюкову разговорчивая соседка. Бирюков машинально кивал ей в ответ. Краем глаза Антон видел, как Жора левой рукой протянул блондинке трехрублевую купюру, зажал в кулак полученную горсть мелочи и по-кошачьи осторожно, готовый каждую секунду среагировать на малейшее движение в зале, пошел к кабине №8. Боком протиснувшись в кабину, он плотно закрыл за собой дверь и немигающим взглядом исподлобья уставился через стекло в зал.

«Какую же еще беду ты хочешь сотворить на свою несчастную голову?» — с внезапной жалостью подумал Антон о Коробченко и заметил, как в вестибюль вошли два крепких парня из оперативников, подстраховывающих его. Главным сейчас было — не просчитаться ни на долю секунды, не замешкаться. Рано или поздно Коробченко станет набирать номер. Значит, волей-неволей он отвернется от зала, чтобы смотреть на цифровой диск телефона. «Только бы не упустить этот момент… Только бы Жора повернулся к телефону… Только бы не сунулись прежде времени в зал оперативники…» — озабоченно билось в мозгу Бирюкова, хотя со стороны, казалось, что он продолжает беседовать со своей разговорчивой соседкой.

Наконец Коробченко левой рукой опустил в автомат монету, снял телефонную трубку, поднес ее к уху и, по-прежнему глядя в зал, замер, как манекен в витрине. Бирюков ощутимо чувствовал пристальный Жорин взгляд — видимо, из всех посетителей, находящихся в зале, Коробченко с особым подозрением присматривался к его рослой фигуре.

— Тында по приглашению, двадцатая кабина, — без малейшей интонации, скрипуче разнеслось по залу из динамика.

Собеседница Антона резво вскочила на ноги, словно оглушенная, закрутила головой. Тотчас поднялся и Бирюков. Мгновенно заметив, что двадцатая кабина расположена почти напротив восьмой он еще толком не знал, каким — образом поступит дальше. Единственным стремлением Антона в этот момент было хоть чем-то притупить настороженность Коробченко.

— Можно, я скажу вашей Милочке несколько воспитательных слов? — внезапно спросил женщину Антон. Та — обрадованно схватила его за рукав:

— Ради Бога…

Однако «воспитывать» Милочку Бирюкову не пришлось. Как только он следом за женщиной вошел в переговорную кабину, Коробченко повернулся к укрепленному на стене аппарату междугородной связи и указательным пальцем левой руки, не выпуская из нее телефонной трубки, стал резко накручивать диск. Реакция Бирюкова была мгновенной.

После Антон и сам не мог вспомнить в деталях, каким образом очутился в кабине №8, за спиной Коробченко. Отчетливо в его памяти запечатлелся лишь тот момент, когда он почувствовал в своей ладони горячую Жорину руку с зажатой в ней рукояткой нагана. И еще запомнились Антону безумно расширенные глаза Жоры на белом, как мел, мальчишеском лице.

Глава XIV

При обыске в карманах Коробченко нашли заверенную нотариусом расписку Владимира Олеговича Милосердова в том, что тот получил от Геннадия Митрофановича Зоркальцева семь тысяч рублей наличными деньгами, полпачки измятых сигарет «Прима», винную пластмассовую пробку и два рубля восемьдесят пять копеек пятнадцатикопеечными монетами. Изъятый у него наган с пятью оставшимися патронами, судя по номеру, принадлежал охраннику Колчину, труп которого, завернутый в брезент, обнаружили под вездеходом тюменские железнодорожники 12 июня. Первый допрос, сразу после задержания, проводила следователь Маковкина в присутствии прокурора, Шахматова и Антона Бирюкова.

Низко опустив стриженую голову и зажав между плотно стиснутыми коленями в заплатанных джинсах трясущиеся ладони, Коробченко обреченным голосом давал показания, тут же записываемые на магнитофонную ленту. Он ни в чем не запирался, не лгал напропалую, как это обычно делают на первом допросе, пытаясь выиграть время, уголовники-рецидивисты. Напротив, чистосердечным признанием Жора хотел «облегчить душу и избавиться от кошмара, накрученного глупой гастролью — в Минск и обратно». Многое из рассказанного им в дальнейшем надо было подтверждать свидетельскими показаниями и тщательными экспертизами, но главное сейчас заключалось в том, что задержан именно тот преступник, которого искали и который с оставшимися в нагане патронами мог безрассудно натворить еще немало серьезных бед.

…Жизнь Жоры Коробченко, по его словам, складывалась, как у всех, но сам Жора, сколько себя помнил, не хотел быть «инкубаторным». Единственный сын у матери-учительницы, он получил хорошую дошкольную подготовку и в начальных классах считался лучшим учеником. Чтобы не прослыть среди соклассников «паинькой», рано начал покуривать, бравируя, отведал спиртного. Неудержимо хотелось быть лидером во всем. В старших классах учиться, стало труднее, однако завоеванное лидерство уже не давало Жоре покоя, и он решил «лидировать» там, где легче. Природа не наделила его физической силой и смелостью, но после стакана вина эти недостатки словно исчезали. С отъездом Коробченко на учебу в художественное училище исчезло и сдерживающее влияние требовательной мамы, контролировавшей дома чуть не каждый Жорин шаг.

В училище Жоре понравилось. Учащиеся в группе подобрались способные, а преподавание специальных дисциплин вели профессиональные художники, знающие толк в своем деле. Почти на четыре месяца Жора забыл о вине. Пытался даже бросить курить, но не смог — не хватило силы воли. Перед Новым годом Коробченко захандрил. Причиной плохого настроения явился в общем-то пустяк: в красочной предновогодней стенгазете в числе лучших пяти учащихся курса фамилия Жоры оказалась не на первом месте, а на пятом. «Плохо — становлюсь серым», — мрачно решил Жора н почувствовал непреодолимое, нутряное желание «тонизироваться».

В первое утро нового года Коробченко очнулся с раскалывающейся от боли головой в незнакомой квартире. Мучительно соображая, как здесь очутился, с трудом узнал в вышедшем из ванной в одних плавках высоком мускулистом парне с белыми до плеч волосами бармена Стаса, за стойкой которого вчера исподтишка, вместо кофе, глотал «виски с содовой» и которому шутя бросил, кажется, последнюю десятку за длинную пачку фирменных сигарет «Честерфилд». Стас сладко потянулся, поиграл загоревшими мускулами. Подойдя к дивану, где лежал Жора, усмешливо сказал:

— Ну, художник, волосы болят? Вставай, полечим твою лихую голову. Жора через силу поднялся. Когда он, кое-как ополоснув лицо, вышел из ванной в комнату, бармен в роскошном персидском халате сидел в кресле у журнального столика и, покачивая белой головой в такт мелодии, слушал стереомузыку, утробно льющуюся из импортного радиоприемника с подсветкой, переливающейся всеми цветами радуги.

— Какой дурак научил тебя жрать виски одним глотком? — с улыбочкой спросил Стас.

Коробченко смущенно пожал плечами.

— Дикарь, воспитанные люди употребляют этот напиток маленькими глотками, — назидательно заговорил бармен. — Нам, лапотникам, надо учиться искусству пития у цивилизованной заграницы… Но привез я тебя в свой дом, разумеется, не для обучения хорошему тону. Помнишь вчерашний разговор?.. Забыл. Вот дурной… Что ж, вернемся к прошлой теме: нужен приличный портрет моей собственной персоны, чтобы украсить эти голые плоскости, — Стас широко провел рукой, будто показывая комнатные стены с хаотически развешанными по ним разномастными иконками. — Портрет, уточняю, нужен на холсте, масляными красками, в реалистической манере. Дебильного абстракционизма в живописи я не признаю. Способен создать такой шедевр?

— Можно попробовать, — неуверенно ответил Жора.

Стас опять улыбнулся:

— Вчера ты был решительнее. Подлечить, дикарь?..

Жора хотел отказаться, но не смог. Он уже привык «клин вышибать клином». «Подлечившись», Коробченко вдохновенно начал перечислять, какие понадобятся краски и материалы, чтобы задуманный портрет получился «на уровне»:

Бармен удивительно быстро раздобыл все, перечисленное Жорой, и на следующей неделе Коробченко принялся набрасывать эскиз будущего художественного полотна. Вначале Стас хотел запечатлеться в фирмовых джинсах с зеленой строчкой и в ковбойской рубахе навыпуск, но на «художественном совете», в котором, кроме Стаса и Жоры, приняли самое активное участие бесцеремонные девицы с кошачьими именами — Муся, Киса и Люся, окончательно было решено, что Коробченко изобразит бармена в персидском халате, задумчиво сидящим у журнального столика.

Работал Стас в баре посменно. Три раза в неделю, после занятий в училище, Жора приезжал к нему домой писать с натуры.

После каждого сеанса бармен доставал из холодильника импортную бутылку. Угощая Жору, назидательно поучал:

— Запомни, дикарь, святое правило. Чтобы не стать хроническим алкоголиком, никогда не превращай похмелье в самостоятельную пьянку…

Жора никаких правил не соблюдал. Чем больше он пил, тем непогрешимее, увереннее себя чувствовал. Угощений Стаса ему стало не хватать. Чтобы постоянно «тонизироваться», пришлось унести на вещевой рынок дубленый полушубок, справленный мамой перед отъездом в училище. Жалко было расставаться с хорошей вещью, но Коробченко успокоил себя тем, что прилично заработает на портрете бармена и купит настоящую дубленку.

Совершенно неожиданно для Жоры начались неприятности в училище — дрожащая с похмелья рука никак не хотела выводить на ватмане ровные штрихи. Коробченко под предлогом болезни стал пропускать занятия. Поначалу ему сочувствовали, доставали дефицитные лекарства, которые Жора заказывал «от фонаря», но когда узнали истинную причину, прогулов, решили обсудить поведение симулянта на комсомольском собрании. Коробченко «в знак протеста» ударился в такой запой, что позабыл не только о занятиях, но и о портрете своего мецената. Опомнился он лишь тогда, когда от денег, вырученных за полушубок, не осталось ни копейки. С училищем пришлось расстаться.

Постепенно продавая одежду, чтобы мало-мальски кормиться в студенческих столовых, Жора вновь принялся за портрет бармена. Через месяц работа была закончена. Почти двухметровое полотно в композиционном отношении очень сильно смахивало на известную суриковскую картину «Меншиков в Березове», а задумавшийся на нем Стас, облаченный в роскошный персидский халат, беспардонно походил на опального Александра Даниловича. Однако «худсовет» — особенно девицы с кошачьими именами — приняли выполненную работу на «ура». Жора ликовал. Только радость его была недолгой — меценат оказался прижимистым. В благодарность за свое классическое изображение бармен отвалил художнику… бутылку шотландского виски. Оскорбленный до глубины души, Коробченко встретил утро следующего дня в медвытрезвителе. Платить за вынужденные услуги специализированного учреждения Жоре, понятно, было нечем. Пришлось плюнуть на оскорбленное самолюбие и снова идти к бармену. Стас, выслушав просьбу — одолжить пятьдесят рублей, усмехнулся:

— Дикарь, чтобы иметь отечественную капусту, надо вкалывать в поте лица, а не глотать по-черному спиртное. Хочешь быстро подкалымить, могу рекомендовать хорошему человеку. Запомни: в конторе осмотра вагонов на станции Омск-грузовой спросишь Толика Ерофеева. Скажешь, по моей протекции…

Толик Ерофеев оказался стильным «фитилем» ростом под потолок. «Вкалывал» он осмотрщиком вагонов и даже на работе был во всем фирмовом. На причастность его к железнодорожному транспорту указывала лишь черная форменная фуражка с крылатой кокардой. Поигрывая молоточком на длинной рукоятке. Толик с ухмылочкой выслушал Коробченко и сухо изрек:

— Выходи сегодня в ночную смену на контейнерную площадку.

— Мне надо заработать не меньше пятидесяти рублей, — робко заикнулся Жора.

— Сработаешь без брака десять четвертных получишь.

От безделья Жора пришел на контейнерную заранее. Сам Толик появился к одиннадцати, «Работать» начали в полночь, но допустили «брак». Застигнутые милицией с четырьмя толстыми кипами импортных джинсов, украденных из контейнера, оба «осмотрщика» укатили с «ночной смены» в автомашине с зарешеченными окнами. В итоге вместо обещанных Толиком десяти четвертных Жора получил три года пребывания в колонии и под охраной отправился в Красноярский край. Толик, как выяснилось при судебном разбирательстве, оказался «осмотрщиком» со стажем и отбыл выполнять назначенное ему судом пятилетнее задание в места более отдаленные. К удивлению Коробченко, на протяжении всего судебного процесса Ерофеев ни словом не обмолвился о бармене Стасе. Промолчал о нем и перепуганный Жора.

О внезапной смерти матери Коробченко узнал, уже находясь в колонии, из письма Лели Кудряшкиной. Сообщение это вломило так, что Жора не мог найти себе места. Стараясь приглушить дущевную боль физической болью, начал было накалывать на пальцах левой руки татуировку «Мама», но вспомнил школьную любовь и выколол «Леля». Нестерпимо хотелось «тонизироваться», однако в колонии не было даже запаха спиртного. Постепенно Жора «привык не пить». Обдумывая свою неудачно начавшуюся жизнь, внезапно для себя сделал вывод: виновник всех бед — бармен Стас. И Коробченко сам себе поклялся убить Стаса. Мысль о беспощадной мести до безумия овладела Жорой. Увлекательный рассказ Савелия Вожегова о складе немецкого оружия под Минском еще больше разжег воображение. Коробченко «заболел» навязчивой идеей — любыми путями раздобыть пистолет.

Отбыв наказание, Жора прямиком направился в Минск. Здесь, в первую же встречу с Вожеговым, выяснилось, что оставшийся от войны склад с пистолетами — пустой треп. Взятые «на испуг» у Вожегова деньги Коробченко пропил одним махом. Оставаться в чужом городе Жоре не хотелось, а возвращаться в Сибирь было не на что. К счастью, на железнодорожном вокзале он случайно познакомился с охранником Колчиным, приехавшим из Тюмени за вездеходом. Узнав, что Жора сибиряк, Колчин сам предложил за компанию с ним махнуть в родные края.

На рассвете в июне железнодорожный состав, в котором находилась платформа с вездеходом, прибыл на сортировочную станцию Свердловск. Прохладную утреннюю тишину нарушали гулкие радиоголоса диспетчеров да снующие по многочисленным путям маневровые тепловозы. Постукивая по колесам и буксам вагонов длинным молотком, к платформе подошел осмотрщик и на вопрос Колчина — долго ли придется стоять? — ответил, что состав подлежит расформированию, поскольку, мол, основная часть его должна уйти в южном направлении. Оставив Жору присматривать за вездеходом. Колчин пошел к маневровому начальству, чтобы разузнать, сколько времени их здесь промаринуют. Вернулся он нескоро, часа через три. С одышкой поднялся на платформу, потер ладонью левую половину груди, достал из нагрудного кармана гимнастерки стеклянную пробирочку, тряхнул ее над ладонью и сунул под язык крохотную белую таблетку. Посмотрев на опустевшую стекляшку, сказал:

— Лекарство, елки-зеленые, кончилось. Будь другом, Егор, сгоняй в аптеку за нитроглицерином, без него мне — труба… — И, порывшись в другом кармане, протянул Жоре рубль.

До ближайшей аптеки пришлось ехать с пересадкой, сначала в трамвае, потом в автобусе. Возвращаясь к сортировочной станции, Коробченко заплутал в незнакомом городе. Когда он наконец добрался до железной дороги, состава на прежнем месте не оказалось. Жора заметался по путям между вагонов. Больше часа он искал платформу с вездеходом и наткнулся на нее в отдаленном тупике. Взобравшись на платформу, радостно закричал:

— Демьян Леонтьич! Держи лекарство!..

Колчин, с низко опущенной головой, сидел на расстеленной брезентовой палатке, прислонившись боком к гусенице вездехода. Жора посчитал охранника спящим и принялся тормошить его за плечо, но тот вдруг безжизненно рухнул лицом вниз. От неожиданности Коробченко испуганно огляделся. Кругом не было ни души. Словно загипнотизированный, Жора уставился на Колчина, пытаясь сообразить, куда в таких случаях надо заявлять: в «Скорую помощь» или в милицию?.. Мысль о милиции как обожгла: «Я ведь только-только из колонии, паспорт даже не получил. Вдруг подумают, что это убийство?..» Взгляд неожиданно остановился на пристегнутой к поясу охранника кобуре с торчащей из нее черной рукояткой нагана. Почти неосознанно Коробченко вытащил наган и сунул его себе под рубаху, за пояс джинсов. В сознании тревожно заколотилось: «Немедленно надо скрываться, чтобы потом не лепетать перед следователем! А если мертвого охранника без нагана сегодня же обнаружат железнодорожники?.. Да и куда скроешься без денег?»

Преодолевая мучительный страх, Жора обшарил карманы Демьяна Леонтьевича — набралось чуть больше десяти рублей с мелочью. После этого завернул труп Колчина. в брезент, обливаясь холодным потом, с трудом затянул его под вездеход и ближайшим пассажирским поездом Коробченко уехал в Омск с твердым намерением отомстить бармену Стасу.

Подстерег он бармена во втором часу ночи, когда тот после работы, отпустив такси, направился узким переулком к своему дому. Дрожащей рукой Жора поднял наган со выведенным курком и не уверенно проговорил:

— Ну, жмот, давай рассчитаемся…

Стас с удивлением шагнул было к Жоре. Коробченко отскочил назад и уже более твердо приказал:

— Выкладывай, падла, деньги!

— Дикарь, ты в своем уме? — заискивающе спросил бармен, вытаскивая из кармана вместительный бумажник.

— Брось кошель и поворачивайся!

Стас угодливо бросил бумажник на дорогу, развернулся и вдруг с неожиданной прытью кинулся наутек вдоль переулка. Коробченко лихорадочно стал ловить удаляющуюся спину на мушку, но трясущаяся рука выписывала такие кренделя, что стрелять было бессмысленно. Кроме переполоха, ничего бы не получилось.

В оставленном барменом бумажнике оказалось около ста рублей и один билет денежно-вещевой лотереи. С этой добычей на следующий день Коробченко появился в Новосибирске. Бесцельно слоняясь по большому городу, Жора вспомнил, что где-то здесь живет Леля Кудряшкина, присылавшая ему письмо в колонию, и — через горсправку узнал Лелин адрес. Вечером он заявился к Кудряшкиной в гости. Удивленная Леля встретила бывшего соклассника как родного. Стали вспоминать прошлое. Чтобы поднять свой авторитет, Жора похвалился, что сразу после колонии устроился в Тюменскую геологоразведку и зарабатывает теперь уйму денег.

— Слушай, геолог!.. — обрадовалась Кудряшкина. — Займи пятьсот рэ на голубого песца. Давно мечтаю о приличной шапке, а спекулянты на барахолке оборзели. За одну шкуру дерут по десять шкур…

Коробченко хвастливо заявил:

— Чо занимать? Я подарю тебе песца!

Близко к полночи Жора уехал от Кудряшкиной в аэропорт Толмачево, чтобы «присмотреть глупого северянина с толстым кошельком». После приземления магаданского рейса он заметил тощего мужчину с большим рюкзаком, из которого торчали ветвистые оленьи рога, но того радостно обнял пожилой полковник и увез в черной «Волге», что называется, из-под носа у Жоры. Остальные магаданцы разъехались из аэропорта в такси — никто из них ни под каким предлогом не захотел взять с собой случайного попутчика. Неудача разозлила Жору. Чтобы ночь не пропала даром, он решил «провести опыт на таксисте».

Таксист попался неразговорчивый. Коробченко, устроившись на заднем сиденье, с трудом, дождался, когда въехали в пустынный пустой город. На одной из тихих улиц Жора неслышно взвел курок и попросил остановиться. Приоткрыв дверцу, резко выхватил из-за пояса джинсов наган. Угрожающе бросил:

— Деньги…

Шофер, словно, сонный, медленно развернулся. Несколько секунд он растерянно смотрел на уставившийся в него глазок наганного ствола, затем с непостижимой ловкостью схватил Жору за руку и сильно дернул к себе. Выстрел прозвучал глухо, как в бочке…

После неудачного «опыта» Коробченко стал обходить стороной сотрудников милиции. Гнетущий страх отпускал его из цепких когтей лишь за бутылкой вина, и Жора усиленно начал общаться с бродячими алкоголиками. Барменские деньги подходили к концу, когда Кудряшкина при очередной встрече спросила с подковыркой:

— Слушай, геолог, где обещанный песец?

— Что-то зарплату не шлют, — попробовал увильнуть Жора.

— Трепач, — ядовито ухмыльнулась Леля.

— Да ты чо, Лелька?! — Жору внезапно осенило. Вспомнив Митю-кукольника с соседней койки в колонки, Коробченко самым искренним образом сказал: — Если невтерпеж, перехвати у кого-нибудь пятьсот знаков. Верну их тебе вместе с песцом. Клянусь, гадом стану!

Кудряшкина вроде бы засомневалась, но на следующий день все-таки передала Коробченко деньги. Дальнейшее для Жоры было «делом техники и ловкости рук». Обменяв в сберкассе разномастные купюры на пятисотрублевую пачку новеньких десяток, он смастерил «куклу» и в первое же воскресенье блистательно надул на барахолке суетливого старичка, торгующего из-под полы песцовыми шкурками. Кудряшкина, увидев «заветную мечту» и возвращенные четыреста восемьдесят рублей, пришла в неописуемый восторг и даже чмокнула Жору в щеку. Жора воспрял духом — оказалось, что деньги можно шутя добывать и без нагана. Загвоздка заключалась только в том, где разжиться на первый случай, — из одних бумажек «куклу» не смастеришь.

Утром 11 июня Коробченко зашел в Центральную сберкассу, чтобы проверить доставшийся ему от бармена лотерейный билет, — денег уже не было ни рубля. К великому удивлению Жоры, билет оказался счастливым — видимо, бармен не успел получить по нему выигрыш. Женский зонт Коробченко, конечно же, был не нужен. До зарезу нужны были деньги. Зубоскаля с молоденькой кассиршей, загоревшейся желанием приобрести выигранный зонтик, Жора услышал у соседнего окошка разговор «фирмового» мужчины с контролером и краем уха уловил, что тот собирается получить наличными несколько тысяч. День складывался настолько удачно, что Коробченко даже подумал: «На ловца и зверь бежит». Получив восемнадцать рублей за выигрыш, Жора на всякий случай выпросил у кассирши четыре банковские упаковки и «сел фирмачу на хвост». Тот спокойно набил деньгами черный «дипломат», вышел из сберкассы и подошел к стоящим у обочины белым «Жигулям». Коробченко скис — добыча, как в аэропорту, опять ускользала из-под носа. Когда «фирмач» сел в машину, Жора подсунулся к нему. Сказал первое пришедшее в голову:

— Товарищ, очень срочно надо в Мошково…

— Туда электрички бегают, — равнодушно ответил мужчина и включил зажигание.

— Мама при смерти, ждать некогда, — не моргнув глазом, соврал Коробченко. — Уплачу, сколько запросите…

— Двадцать пять целковых, — сказал мужчина. — только поедем не сразу, полчаса мне нужно на свои дела.

— Годится! — обрадовался Жора и, стараясь не смотреть на черный «дипломат», лежавший рядом с водителем, шмыгнул в машину на заднее сиденье.

«Жигули», покружив по городу, подъехали к многоэтажке, где жила Леля Кудряшкина. Остановившись, мужчина вытащил из замка зажигания ключ, взял «дипломат» и, сказав Жоре: «Подожди», ушел в кудряшкинский подъезд. Коробченко не на шутку трухнул — не ловушка ли? «Надо сматываться!» — мелькнула у него тревожная мысль, но набитый деньгами чемоданчик, словно магнит, удерживал Жору в машине. Мужчина вернулся удивительно быстро. Положил «дипломат» рядом с собою и опять принялся кружить по городу. В незнакомом для Жоры новостроящемся районе он остановился у доживающего последние дни двухэтажного особняка и, как прежде, сказав; «Подожди», ушел с чемоданчиком в дом. На этот раз его не было так долго, что Коробченко уже настроился тихонько улизнуть, но, будто на свою беду, в самый последний момент «фирмач» все-таки появился.

— Значит, в Мошково?.. — небрежно бросив на переднее сиденье чемоданчик и усевшись за руль, спросил он.

— Угу, — торопливо кивнул Жора.

— Деньги — на бочку.

— Сразу, что ли?.. — растерялся Коробченко.

Мужчина усмехнулся:

— Ты хотел перечислением или в кредит?

— Нет, ну это… еще не приехали… — Жора дрогнувшей рукой достал восемнадцать рублей. — Вот, пока — аванс. Приедем — остальные выложу.

Мужчина внимательно пересчитал деньги, сунул их в карман новеньких джинсов и повернул ключ зажигания.

«Ну, гусь, ну, скотина! Без зазрения совести последние рубли у меня хапнул, а у самого чемодан тысячами набит. Колымщик, паук, кровосос»… — растравлял себя Жора, пока машина лавировала по городским улицам, чтобы выехать на загородное шоссе.

Автомобильная трасса к Мошкову оказалась оживленной. Машины безостановочно неслись одна за другой, и Жора почти с отчаянием понял, что «играть» наганом на такой дороге — гиблое дело. Примерно на полпути Коробченко увидел сворачивающую вправо проселочную дорогу. Мысль стукнула внезапно.

— Сверните вон по тому проселку до первой деревни, — попросил Жора. — Надо тетю прихватить, мамину родную сестру. Я заплачу, честное слово, еще десятку прибавлю…

Мужчина сбросил газ и вроде бы заколебался. Коробченко для верности мигом приврал:

— Тетя — героиня соцтруда, денег — куры не клюют. «Волга» у нее своя. Может, мы тут же расплатимся с вами и махнем до Мошкова на тетиной машине.

Фирмач иронично скривил губы, но все-таки съехал с шоссе на проселок. Поросшая травой дорога запетляла среди зеленых березовых рощиц. До боли памятным и родным вдруг повеяло на Жору. Точно по таким вот местам он совсем еще пацаненком бродил вместе с мамой. Собирал в корзинку лесные грибы, на солнечных травянистых пригорках объедался переспевшей полевой клубникой. От этих воспоминаний, будто тугим невидимым шнуром, беспросветно-дикая тоска мучительно сдавила грудь. «Мама, прости!» — чуть было не закричал во весь голос Коробченко, но вместо крика, перепуганный своей слабостью, судорожно стиснул зубы.

Поплутав между рощицами, дорога приподнялась на взгорок. Со взгорка потянулась к хмурому урочищу. Кругом — насколько видел глаз — не было ни души. «Вот тут деньги ваши — станут наши», — с ненавистью к лощеному «фирмачу» подумал Коробченко. Чувствуя охватившую все тело дрожь, тихо попросил;

— Тормозните, по нужде надо…

Мужчина остановил машину. Не оборачиваясь, усмехнулся:

— Не вздумай, не расплатившись до конца, убежать к тете.

Жора широко распахнул дверцу и вылез из машины. Словно перед прыжком в омут, глубоко вздохнул, выхватил из-за пояса джинсов спрятанный под рубахой наган и, подражая Мите-кукольнику, угрожающе процедил:

— Это ты, падла, щас на тот свет побежишь…

Мужчина повернулся к Жоре всем корпусом. Он не успел произнести ни слова. И никто никогда не узнает, о чем он подумал в последний миг своей жизни. Коробченко выстрелил ему прямо в сердце…

Выстрел громыхнул так неожиданно, что даже сам убийца долго не мог сообразить, какую непоправимую трагедию сотворил. Ледяными глазами Жора уставился на уткнувшегося лицом в чериый «дипломат» мужчину. Из шокового транса вывела застрекотавшая на опушке леса сорока. Коробченко испуганно огляделся. Боязливо, как будто опасаясь удара электрического тока, вытащил из-под головы мужчины заветный чемоданчик. Лихорадочно отщелкнул замки и ошарашенно сел на траву — вместо толстых пачек денег в чемоданчике белел сложенный вчетверо листок бумаги. Трясущимися руками Жора развернул бумажку. Пока не понимая смысла, стал читать расписку какого-то Владимира Олеговича Милосердова о получении им от Геннадия Митрофановича Зоркальцева семи тысяч рублей в уплату за какой-то мебельный гарнитур. Когда, наконец, смысл расписки дошел до сознания, Коробченко встал на ноги и, словно озлобившийся неврастеник, исступленно привился топтать пустой чемоданчик. Приступ дикой ярости сливался с отчаянным страхом. Мучительно пересиливая колотящий озноб, Жора ухватил под мышки безжизненное тело мужчины, еле-еле протянул его через дверцу машины и волоком потащил в урочище…

От преднамеренного убийства Жоре достались свои же восемнадцать рублей, снятый с пальца Зоркальцева перстень, водительское удостоверение на его имя и сиротливо стоящая на проселочной дороге автомашина «Жигули», управлять которой Коробченко научился еще в школе. Вдобавок к этому в машине лежали темные очки с золотистой оправой, новенькая японская куртка и фетровая шляпа. Куртку, правда, низкорослому Жоре можно было носить лишь с подогнутыми рукавами, но шляпа пришлась по голове.

Усаживаясь за руль «Жигулей», Коробченко думал только об одном: поскорее и подальше умчаться от места преступления. Через несколько минут надсадной езды он вдруг сообразил, что с окровавленным сиденьем можно «припухнуть» на первом же милиционере, и без всякой жалости с ходу загнал автомашину в урочище. Выбравшись из чащи, решил идти по проселочной дороге, куда она приведет. На закате солнца дорога привела Жору к указательному щиту с названием райцентра, где жил Шурик Ахмеров. Раздумывая, стоит ли встречаться с Шуриком. Жора вытащил из-за пояса натерший живот наган. В барабане осталось пять патронов. «Четыре — ментам, если станут задерживать, пятый — себе», — мрачно решил Коробченко. Выхода не было. Жора сорвал со стриженой головы пляжную кепочку и со злостью швырнул ее в кусты. В шляпе и в темных очках он казался себе совсем не похожим на преступника. Хотел надеть куртку, но вечер был душным. Жора сунул наган в карман куртки, перекинул ее через плечо и зашагал дальше.

Едва переставляя от усталости ноги, Коробченко наугад брел по малолюдному райцентру. Неожиданно вышел к большому деревянному мосту через речку. У Дома культуры, среди высоких тополей, во всю мощь гремела музыка, а на берегу одинокий старикашка в длинных, до колен, черных трусах окатывал водой из ведерка, новенькую вишневую «Ладу».

У Коробченко от жажды пересохло горло. На подгибающихся ногах он спустился с примостовой насыпи через тальниковые кусты к воде. Пил пригоршнями, всхлипывая. Напившись, ополоснул соленое от пота лицо и, тяжело дыша, сел прямо на песок у самой воды. Сильно хотелось курить, но курева не было. Жора без всякой надежды пошарил по карманам куртки. Заметив на рукаве бурое пятно, стал оттирать его. В это время к берегу подошел с мылом и мочалкой старик, закончивший мытье «Лады». Коробченко показалось, что он где-то встречался с этим стариком, однако желание закурить пересилило мелькнувшую было осторожность.

— Дедок, не угостишь куревом? — обратился к старику Жора.

Тот вроде с удивлением прищурил глаза. Подтянув сползающие с выпуклого животика трусы, улыбнулся:

— Погоди, внучек… Сейчас угощу… — И засеменил к машине.

Пятно на рукаве куртки оттиралось плохо. Жора с трудом поднялся, присел у воды на корточки и принялся тереть рукав мокрым песком. В тяжелой голове кружились страшные мысли. Что-то подозрительное вдруг почудилось в поведении старика. Коробченко тревожно оглянулся и, как ужаленный, вскочил на ноги: старик, держал в руке скрученный жгутом бельевой шнур, на цыпочках подкрадывался к нему. Лихорадочно нащупывая в кармане куртки наган, Жора попятился к кустам:

— Ты чо, дед?.. Ты чо?.. Умом тронулся?

Старик от злости побагровел:

— Я тебе тронусь!.. Я тебя, стервец, сейчас угощу! Кто всучил мне прошлым воскресеньем вместо денег бумажки за песца?.. Скажешь, не ты, голодранец? А ну, паскудник, шагом марш в милицию!..

В другое время Коробченко запросто улизнул бы от старика — в одних трусах тот далеко бы не угнался. Но теперь ноги были как чугунные. «Последнюю пулю — себе!» — отупело подумал Жора и выхватил наган. При виде направленного на него оружия старик враз осекся.

— Ложись! — закипел злостью Коробченко.

Старик, будто подкошенный, ткнулся лицом в землю. С необъяснимо откуда взявшейся силой Жора втащил старика в кусты, крепко спеленал его бельевым шнуром и затолкал в раскрытый с перепугу рот скомканный носовой платок. Тряся перед обезумевшими от страха глазами наганом, угрожающе засипел сквозь зубы:

— Брякнешь ментам мои приметы — смерть! Говори, старый дурак, что окрутил тебя богатырь! Вот тут у меня картина Шишкина «Три богатыря» наколота… — перепутав от волнения художников, Жора стукнул себя кулаком по груди. — Усек, спекулянт? Болтнешь другое — под землей разыщу!..

…На угнанной «Ладе» Коробченко мчал вдоль знакомой проселочной дороги до тех пор, пока не кончился бензин. В Новосибирск он добрался глубокой ночью. У какого-то предприимчивого таксиста раздобыл бутылку водки. В каком-то проходном дворе отыскал укромное местечко за вонючим мусорным ящиком. Жадными глотками, прямо из горлышка, осушил всю поллитровку и тут же «отрубился».

Рассвет следующего дня Жора встретил с раскалывающейся головой и с такой болью во всем теле, будто ночью через него переехал автобус. Долго не мог сообразить, где находится. Яркое солнечное утро казалось мрачным и серым. Глаза застилала кровавая пелена. Мучительно тошнило, а трепещущееся сердце, казалось, вот-вот разорвется. Столь гнетущее состояние свалилось на Жору впервые. С трудом он дождался, когда открылись парфюмерные магазины. В одном из них купил флакон дешевого одеколона. Укрывшись от прохожих в ближайшем сквере, торопливо стал «лечиться»… Что было потом, Жора почти не помнил. На пригородном теплоходе он вроде бы уплыл по Оби в Кудряшовский бор. Там, кажется, познакомился с каким-то парнем, тоже загибающимся от похмелья. Опять пили одеколон и какую-то жидкость типа лосьона или «Даны». Каким-то образом заехали в Бердск или в Речкуновку. После, в поисках спиртного, долго бродили среди многоэтажек вроде бы Затулинского или Верх-Чемского жилмассива. Весь день Коробченко ничего не соображал и совершенно не контролировал свои поступки. В голове назойливо кружилась одна-единственная мысль: как бы не потерять наган, без которого, казалось, теперь уже не существовало жизни. Этот, по словам Жоры, ужасный кошмар остался в его сознании черным мельтешением. Не известно, чем бы все это закончилось, если бы у Коробченко было много денег, однако Жорины карманы были пусты.

От безысходности Жора попытался сойтись с подгулявшей компанией не то грузчиков, не то браконьеров. Предложил было им по дешевке бирюзовый перстень Зоркальцева, но те сами могли отдать за бутылку последнюю рубаху.

Выручила Кудряшкина. Кому Леля продала перстень, Жору не интересовало. Завладев пятью сотнями, он ударился в такой бесшабашный загул, что даже позабыл о семи тысячах, отданных Зоркальцевым какому-то Милосердову. Об упущенном Коробченко вспомнил почти случайно, когда вытаскивал из кармана джинсов последние рублевки и вместе с ними вытащил расписку с фиолетовым нотариальным штампом. Жора сунулся в горсправку, но по указанному горсправкой адресу Милосердов уже не проживал.

Чувствуя, что тысячи будет вырвать нелегко, Коробченко — в расчете на авось — разослал почтовые открытки дружкам по колонии и стал упорно разыскивать Владимира Олеговича. Помогла опять же Кудряшкина, которая, оказывается, знала не только самого Милосердова, но и адрес, где тот теперь живет. Едва Леля упомянула о двухэтажном деревянном доме в новостроящемся районе Новосибирска, Жора мигом сообразил, что именно к этому особняку, подвозил его Зоркальцев перед смертью. По нескольку раз на дню Коробченко приходил в новостроящийся район. Застав наконец владельца семи тысяч, он был близок к заветной цели, однако в самый последний момент, когда перепуганный наганом Милосердов готов был пожертвовать деньгами, раздался телефонный звонок. Приставив к виску полуобморочного официанта наган, Жора успел всего-навсего сорвать с пальца Владимира Олеговича бирюзовый перстень. Самому дрожащему от страха, Жоре даже и в голову не стукнуло, что Милосердов, сказав, будто звонил следователь, надул его беспардонным образом.

В этот же день в застекленной витрине у Железнодорожного РОВД Коробченко увидел розыскную ориентировку со своей фамилией и портретом. Раньше Жора не задумывался о ценности жизни, а тут вдруг с ужасом почувствовал, насколько жизнь ему дорога и на каком тонком волоске она повисла. Коробченко заметался, как обложенный флажками волчонок. Надо было срочно бежать из Новосибирска, но денег у Жоры не осталось ни рубля. Рисковать с наганом он больше не хотел. Решил тратить патроны только на то, чтобы как можно дольше продлить свою жизнь. В помощь дружков по колонии Жора не верил. Хрупкая надежда теплилась у него лишь в отношении Савелия Вожегова — единственного сына обеспеченных родителей. И Коробченко уговорил Кудряшкину заказать с квартирного телефона разговор с Минском. Зная, что мающийся похмельной болью Тюрин просидит на Главпочтамте впустую и встреча с ним ничего хорошего не сулит, Жора к ресторану «Садко» не пошел. В седьмом часу вечера он позвонил Кудряшкиной, чтобы узнать, на какое время междугородная пообещала соединить с Минском. Леля, даже не выслушав его, грубо ошарашила:

— Тебя угрозыск ищет, фрайер несчастный!

— Доищется… — многозначительно сказал Жора, — Лелька, займи на пару дней сотенку.

— Балда, у меня трояк до получки остался.

— Ну хоть трояк дай. Могу перстень подарить, который ты Милосердову продала.

— Слушай… — Кудряшкина словно задохнулась. — Ты совсем чокнулся? Тот перстень, оказывается, Генки Зоркальцева. Если с ним заметут, вышка тебе.

— Не ворожи… Иду за трояком…

— Не вздумай!

— Чо ты психуешь? Давай встретимся где-нибудь.

— Чтобы за компанию с тобой встать к стенке? Нет, земляк, для такой радости ищи другую дурочку.

Коробченко будто холодом обдало.

— Лелька, я погибаю… — в отчаянии проговорил он. — Ну придумай что-нибудь…

Кудряшкина по доброте душевной «придумала» отправить Жоре последние три рубля через Анжелику Харочкину, подарив той импортную жевательную резинку.

Скрытно пробираясь обходными улицами к макулатурному складу, куда обещала подойти Анжелика, Коробченко украдкой кинул бирюзовый перстень в кузов проезжавшего самосвала, загруженного щебнем. Расписку Милосердова, словно спасительную соломинку, он сохранил на случай, если придется доказывать, что деньгами Зоркальцева не воспользовался, хотя прекрасно понимал — легче от этого ему не будет…

Из Новосибирска Антон Бирюков уезжал рано утром. Умытый вчерашним ливнем город омолодился. В многочисленных лужицах на подсохшем асфальте искрились солнечные блики. Было тепло и тихо. До отправления электрички оставалось около часа, и Бирюков, чтобы развеять гнетущее состояние от ночного допроса, пошел к вокзалу пешком.

У Железнодорожного РОВД хмурый сержант милиции вынимал из витрины розыскную ориентировку с фотографией Жоры Коробченко. Остановившаяся возле сержанта любопытная старушка спросила:

— Словили одного бродягу?

— Так точно, бабушка, — ответил сержант.

Федор Шахмагонов

НАЙТИ ВОСКРЕСШЕГО

1

Мы ждали его… Рано или поздно он должен был вновь появиться.

Обычная суета на большом аэродроме. Кто-то торопится к трапу, кто-то проходит таможенный досмотр. Провожающие, ожидающие, встречающие… Диктор объявляет о прибытии лайнера, которого ждем и мы. Самолет международной авиатрассы подруливает к назначенному ему месту, и вот по трапу спускаются на летное поле пассажиры.

Вот он! Он идет, перекинув плащ через левую руку. В руках у него модный кожаный портфель, на голове шляпа, он в сером летнем костюме.

Жарко. Он снимает шляпу и вытирает белоснежным платком пот со лба. Житейский, бытовой жест. Но так ли это? Мы знаем, что у этого человека отработан каждый жест, а не только каждое движение.

Я посмотрел на своих товарищей. Они тоже обратили внимание на его манипуляции со шляпой и платком. Ищут, кому он подал знак. Неужели его встречает кто-то из тех, кому он неизвестен в лицо? Но это, конечно, только первое возможное объяснение его жеста. За этим может скрываться и что-то другое. Так, он может подать знак тревоги или, напротив, известить, что все благополучно, что он спокоен, что все развивается по заранее намеченной и обусловленной до мельчайших деталей схеме.

Одного из встречающих мы заметили несколько ранее. Он приехал минут за двадцать до приземления лайнера. Это Нейхольд, корреспондент одной из буржуазных газет.

Нейхольд — молодой человек, ему лет тридцать. В своих корреспонденциях он сдержан, демонстрирует объективность, проходит мимо скандальных сенсаций. Но вот уже несколько лет он работает на этого господина или на тех, кто посылает этого господина к нам в гости. Значительный приработок к гонорарам в газете? А может быть, журналистская деятельность всего лишь прикрытие?

Нейхольд одет небрежно, с какой-то даже нарочитой небрежностью. Что-то похожее на полуспортивный костюм: изрядно потертые джинсы, сандалеты, замшевая курточка.

Черные волосы заброшены назад. Нос горбинкой отличает европейца-южанина. Он смугл, но смугл от загара, который с первыми же жаркими лучами легко затягивает его кожу.

Последний раз мы видели Сальге пять лет назад. Он уже немолод. В этом возрасте смена лет не оставляет заметных следов. Он поседел, углубились морщинки у глаз. Но держится он все так же прямо, лишь едва заметно приопустились плечи.

Его можно принять за коммивояжера. Интересно, какими он на этот раз запасся документами? Он предпочел легальный, открытый въезд в страну. Но это совсем не означало, что вот сейчас, немедленно, он не попытается нырнуть в бездну и исчезнуть с наших глаз.

В прошлый раз он решался делать далекие поездки.

Итак, он снял шляпу, вытер белым платком пот со лба…

Нейхольд, перекидывая из одного угла рта в другой сигарету, бесстрастно смотрел на приближавшихся пассажиров. Жест приезжего не вызвал у него никаких эмоций. И все же!

В общем круговороте, в вокзальном хаосе мы уловили наметившееся целеустремленное движение человека. Это — шофер такси. На голове у него форменная кепочка. Сравнительно молодой, лет двадцати пяти. Он лениво двинулся сквозь хаотический поток. Шел не торопясь, небрежно, полы пиджака нараспашку, в зубах сигарета. Он шел, имея цель, как бы пронизывая хаос насквозь…

Остановился у киоска с сигаретами, прошелся вдоль книжного прилавка, подбросил в руке связку ключей. Профессиональный жест шофера. Через минуту он оказался за рулем в такси. К нему подходили пассажиры и тут же отходили. Он отказывался ехать…

На привокзальной площади — интересующий нас господин. Поглядывая поверх снующих пассажиров, он направился к машине, где сидел за рулем тот самый таксист. Сел в машину. Такси медленно тронулось, пристроилось к веренице других машин на выезде со стоянки.

В какой-то степени эта комбинация вносила поправки в подготовленную нами встречу. Он сел к «своему». Это усложняло наблюдение, требовало особой осторожности. Но мы его ждали — стало быть, готовились и к неожиданностям.

Мы знали, что некто Сальге приехал туристом. Через несколько минут мне доложили, что на этот раз Сальге приехал под Именем Иоахима Пайпера, что господину Пайперу забронирован номер в гостинице «Украина».

Все развивалось по классической схеме. Мы знали, что он приехал, установили, под каким именем, знали, куда он проследует с аэродрома. Но с этим господином требовалась удвоенная осторожность.

Его надо было встречать в пунктах его назначения, а не сопровождать, не идти за ним следом.

А Нейхольд все еще кого-то ждал на аэродроме. Не понадобилась же ему в его журналистских целях затянувшаяся прогулка на аэровокзале. Нет, случайной эта прогулка быть не могла. Нейхольд присутствовал на аэровокзале, когда прибыл Сальге, как когда-то Сальге провожал его, Нейхольда, в Париж, наблюдая за его посадкой в самолет со стороны…

2

Не так все начиналось пять лет назад…

Поздним вечером в городское отделение милиции небольшого подмосковного городка явилась Клавдия Ивановна Шкаликова — пожилая женщина, местная жительница. Она всех знала в городе и ее все знали. Тихий, небольшой городишко, заглубленный в лесные массивы, которые можно считать предплечьем Брянских лесов. В городке — швейная фабрика, вот и вся его промышленность. В пригородах — пионерские лагеря. Колхозная земля начинается сразу же за городской чертой.

Она вошла к дежурному по отделению милиции в двенадцатом часу ночи. Старшина дремал, уронив голову на стол. Происшествия, когда требовалось бы вмешательство милиции, в городке были редки.

Он проснулся от стука входной двери, поднял голову и протер глаза. Шкаликова… Он сразу узнал ее. Она жила на соседней улице. Ее плотная, полнеющая фигура, ее круглое лицо с доброй улыбкой примелькалось ему в городе. Сейчас она была явно не в себе. У нее подрагивали губы, а в глазах стояли слезы.

Она подошла к барьеру и тихо сказала:

— Сынок! Ты уж извиняй меня! Где Иван Иванович?

— Начальник? — переспросил старшина. — Спит он… Отдыхает!

Сон ушел. Старшина подтянулся, сообразив, что не на огонек зашла Шкаликова в милицию.

— Что случилось?

Шкаликова наклонилась было ближе, но, с сомнением оглядев старшину, отодвинулась.

— Нет, сынок… — ответила она как бы самой себе. — Иван Иванович мне нужен…

— Какая срочность? Приходите, Клавдия Ивановна, утром…

Шкаликова рассказывала потом, что уже было и собралась все отложить до утра. Она уже было и к двери пошла, но вернулась.

— Нельзя утром… Буди начальника!

В голосе ее послышалось что-то такое, отчего старшина сдался.

Старшина поднял телефонную трубку…

Это произошло недавно, полчаса назад… Ее дочка, Леночка, сидела у открытого окна и читала.

Кто-то постучал снаружи пальцами о подоконник. В саду было темно. На свет из окна вышел незнакомый человек.

— Дочка! Разбуди отца!

Здесь Шкаликова проснулась, услышав сквозь сон мужской голос.

— Кого? — удивленно воскликнула девочка. Удивиться было чему. Прошло пятнадцать лет без малого, как ее отец утонул. Кто из близких не знал этого?

— Отца позови! — повторил незнакомец. И уже нетерпение слышалось в его голосе.

Шкаликова встала, накинула платье. Разговор у окна продолжался.

— Дома отец-то? — продолжал незнакомец.

— Мама! Мама! — позвала Леночка. — Тут папу спрашивают…

— Отец-то где? — опять послышался голос незнакомца.

— Он умер… И давно… Пятнадцать лет прошло, как умер…

Шкаликова вышла в комнату. Она успела увидеть смуглое лицо, приметила даже раздражение в лице незнакомца… И все исчезло. Шорох за стеной, тишина. Шкаликова быстро подошла к окну. Из сада к подоконнику тянулись ветви старой яблони. Тут же стеной стояла гряда густых вишневых деревьев. Сквозь них ничего не было видно. Словно бы под окном никто и не стучался.

— Кто здесь был? — спросила Шкаликова у дочери.

— Не знаю… Какой-то человек… Я боюсь, мама! Кто это был?

Руки у дочери дрожали.

— Я боюсь, мама! Почему он не знал, что папка умер? Почему? Кто он такой?

Шкаликова погасила огонь, закрыла окно. Приказав Леночке спать, торопливо оделась и задами, огородами вышла к милиции.

— Почему он не знал, что мой муж умер? — приступила она к Ивану Ивановичу, когда он пришел в отделение.

Иван Иванович был старым оперативным работником. Именно оперативная работа приучила его не отмахиваться от трудноуловимых, невыраженных впечатлений. Худой, немного уже сгорбленный, но собранный как пружина человек, он сумел уцепиться за почти неуловимое в рассказе Шкаликовой. Ответил как бы успокаивая ее, чтобы еще больше обострить ее чувства.

— Что же тут удивительного, Клавдия Ивановна? Разве все должны знать, что ваш муж умер? Были же товарищи, друзья…

— Ни друзей, ни товарищей у него не было…

— Так уж вы всех и должны помнить. Может быть, какой-нибудь фронтовой товарищ вспомнил?

— Это с того света надо товарищу явиться, чтобы не знать.

— Может быть, где воевали вместе?

— Может быть… — с немалой вдруг долей иронии согласилась Шкаликова. — Всю войну мой муж в плену был!

Иван Иванович ничего сразу не ответил. Пока еще очень смутно? но все же вырисовывалось объяснение ночного визита. Вместе были в плену. Шкаликов прошел комиссию, преступлений против Родины в плену не совершил. А этот незнакомец мог быть и связан преступлениями с захватчиками, мог он отбывать и наказание. Вышел… Прошли годы. Решил повидаться с сотоварищем по плену. Но осторожен, всего боится… Чего же ему бояться? В городок приехал повидать товарища, товарищ умер. Час поздний… Повернулся и ушел. С женой товарища не захотел увидеться. Почему?

Шкаликов умер задолго до того, как Иван Иванович пришел работать в городок. В ту ночную встречу Иван Иванович был совершенно неподготовлен для разговора. Он посмотрел на часы. Еще не отошел из городка ночной автобус последнего рейса. Он приказал ночному патрулю проехать к автобусной остановке, задержать незнакомца со смуглым лицом и выяснить его личность.

А со Шкаликовой продолжал в раздумчивом ритме разговор.

— Вы думаете, Клавдия Ивановна, что это кто-то из знакомых его по плену?

— Только по плену и были у него знакомые. Он бежал из плена. Сам мне рассказывал.

Вот еще объяснение. Может быть, кто-то из бежавших с ним из плена. Но тогда стеснительность этого человека тем более необъяснима.

Иван Иванович попытался сопоставить все во времени и задал всего лишь уточняющий вопрос:

— Когда умер ваш муж?

И вдруг ошеломляющий ответ:

— Он не умер… Он жив!

— Сбежал, что ли? К другой ушел?

— Утонул… На льду около полыньи нашли его телогрейку… А на самом деле не умер он… И к другой не уходил!

Несколько позже Шкаликова при мне повторила свой рассказ. Мешались в этом рассказе вещи вполне понятные и вещи, заставляющие задуматься…

— Получила я открытку — пропал без вести… — рассказывала Шкаликова. — Не похоронная! А что это означает: пропал без вести? Где он? Какое ему лихо? Слезы душат! Долгие ночи все о нем думаю. Из-под венца на войну ушел… А тут эвакуация. Отступ в Сибирь… Мыкалась одна, как могла. Первенький наш глотошную в дороге схватил. Умер… Войне кончаться — явился…

Разговор шел дома у Шкаликовой. Иван Иванович подправлял ее, возвращая к той форме рассказа, в которой она ему все выложила.

— Да ты не волнуйся, Клавдия Ивановна, — урезонивал он ее. — Не торопись!

— Явился! — продолжала она, стараясь не потерять нити рассказа. Чувствовалось, что вот-вот слезы подступят у нее к глазам. — Только гляжу, порченый он! Ночью проснется, закричит… Зубами скрипит. В плену всю дорогу…

— Плен дело не шутейное! — поддержал Иван Иванович.

— Боялся он! — объясняла Шкаликова.

Вот она, точка, вот те два слова, которые привели начальника отделения милиции к нам, в Комитет государственной безопасности. Ему она толком ничего не объяснила. Я тут же спросил ее:

— Кого он боялся?

Шкаликова вздохнула и не ответила. Задумалась.

— Рассказывай, рассказывай! — подбадривал ее Иван Иванович. — Нам все нужно знать, чтобы разобраться!

— Как ночь, под кровать топор ложит… — продолжала Шкаликова. — На стенку ружье вешал, чтобы сразу рукой дотянуться. На окна глухие ставни поделал. У нас их сроду не было. Он закрывал ставни изнутри и снаружи. Запрется кругом, тусклую лампочку зажжет, ложится, а не спит… Лежит с открытыми глазами. Или всю ночь ходит и ходит… Собака залает — одна рука к ружью, другая — за топор… Успокаивала я его… Допытывалась. Сергей, говорю, ежели в чем виноват, пойди повинись… А он посмотрит на меня чудными глазами и молчит…

— Ждал он кого-то! — подсказал Иван Иванович.

Я смотрел на Шкаликову. Ответ мне ее был известен со слов Ивана Ивановича. Ответ этот тоже был всего-навсего намеком.

— Ночи долги… Сама ведь тоже не сплю… Как-то ночью совсем измаялась. Спрашиваю, кого ты ждешь? А он вдруг говорит: если бы знал, кто придет, встретил бы… И топор взял бы!

Иван Иванович многозначительно посмотрел на меня поверх ее головы. Понятно? Понятно, кого топором встречают?

Но сам Шкаликов, сам он кто же таков?

Работал он, как из плена пришел, на тихих, незаметных работах. Служил в бухгалтерии лесхоза контролером, ушел обходчиком леса, потом ночным сторожем на складе. Вернулся он с войны еще молодым человеком. Почему же ему не захотелось попытать себя на деле более значительном и интересном? И не пил… Трезво жил.

Шкаликова заканчивала:

— А как дочь родилась — успокоился. Радовался он ей! А тут и исчез…

Иван Иванович тогда успокоил женщину, отправил домой и связался с нами. Свое обращение в Комитет государственной безопасности он обосновал тем, что ночной визит был явно связан с пребыванием Шкаликова в плену. Он считал необходимым найти Шкаликова, посмотреть его дело.

Поинтересовался он и как живет Шкаликова. И вдруг открылось: каждый месяц аккуратнейшим образом шли к ней денежные переводы из разных городов и поселков. Всегда одна и та же сумма. Смутило нас, что переводы шли от разных лиц. Я сейчас же дал указание нашим товарищам изучить географию переводов, чтобы уловить хоть какую-нибудь связь между ними, сам же поехал со своим помощником Василием Михайловичем Снетковым к Шкаликовой.

Со Снетковым мы работаем уже несколько лет. Он пришел в Комитет государственной безопасности со студенческой скамьи из юридического института.

Снетков был с виду мягким и тихим человеком. Сильные очки искажали его глаза, укрупняя их; когда он снимал очки, выражение его лица становилось беспомощным. Он очень скупо и даже серо рассказал о себе. Могло показаться, что это скучный человек, но и под очками, и без очков глаза его говорили о многом. О широте души, о мягкости. Светился в них и юмор. Он чем-то напоминал ученого-историка. Такие сидят в библиотеках часами над фолиантами, делая удивительные открытия и там, где, казалось бы, уже открыть ничего невозможно.

С тех пор много воды утекло. Я имел случай убедиться, что Василий Снетков не только способен вникнуть в самые запутанные дела, но что он и беспредельно смел.

Он присутствовал при нашей первой встрече с начальником отдела милиции. Выслушал его рассказ. Я спросил его, как он относится к этой истории.

— Топор, ружье, ставни… Это интересно! Не от милиции и не от нас он собирался отбиваться топором… Послушайте, Никита Алексеевич! Интересное это дело! Разрешите, я поеду…

Поехали мы вместе. Прежде чем войти в дом к Шкаликовой, мы с Василием подошли к окну. Заглянули внутрь комнаты. Интересная деталь: в окно была видна задняя стена. На стене, как это обычно бывает в деревенских избах или вот в таких домиках в небольших городках, развешено множество семейных фотографий. Висел портрет молодых: Шкаликов в солдатской гимнастерке и его жена. Несколько послевоенных фотографий Шкаликова. Заглянув в окно, ночной посетитель мог увидеть все эти фотографии. Они могли подтвердить ему, что он пришел по адресу.

Мне в общем были понятны мотивы, которые привели Шкаликову в милицию. Но мне хотелось, чтобы она сама это объяснила. Когда я спросил, что ее заставило обратиться в милицию, Шкаликова задумалась. Я уточнил вопрос:

— Для себя вы никакой беды не ждали?

— Для себя? — спросила она в удивлении. Но тут же удивление прошло. Она задумалась. — Для себя? — переспросила она. — Нет! Для себя не ждала! Бабье чутье подсказало, что вот он, тот самый, кого боялся Сергей, для чего ружье и топор под рукой держал…

Я слушал и думал, как спросить о переводах? О них она ничего не сказала в милиции. Сказала, что муж жив, но где он — не знает…

— Скажите, Клавдия Ивановна, — спросил я как бы между прочим. — Когда вы получили последний денежный перевод от мужа?

— На днях! — ответила она без тени удивления.

— Алименты по договоренности?

Она оставалась по-прежнему спокойной, как спокоен человек, ничего не утаивающий.

— Ни о чем я с ним не договаривалась… Исчез — и все… Утонул… Так я и считала, что утонул…

— Когда вы догадались, что переводы идут от него?

— Чего же гадать? Кто же еще пошлет? Кому нужно? Думала поначалу, что другую нашел… Другую нашел — деньги не посылал бы!

— Вы его искали?

— Зачем? Что с ним делать, если жизнь ему с нами занедужилась?.. Дочь поднять он мне помог. Спасибо ему и на этом. Подросла вот. Да какие у него заработки? Таится от всех, боится всего…

— Что его заставило уйти? — не выдержал Василий, Не хватало ему, видимо, какой-то последней точки в психологическом рисунке Шкаликовой.

— Намек он мне давал… Оттуда должны прийти… С пленом это связано! Что у них там вышло, не знаю… Только говорил: придут — мне один конец. Или руки на себя наложить, или топором встретить!

— За мужа испугались? — не выпускал ее Василий.

— За него…

— Вы не сказали гостю, что ваш муж жив?

— Никто этого не знает… Я только вам открылась…

Итак, Шкаликов боялся, что к нему явятся «оттуда». «Оттуда» — это уже не только из прошлого. Он не хотел этой встречи. Стало быть, эта встреча была для него страшна. Или топором встречать того, кто придет, или руки на себя наложить… Это не ссора! Это… Решили немедленно искать Шкаликова.

3

Почему исчез Шкаликов, что заставило его скрываться от семьи? Никаких сомнений, что он любит дочь. Неужели он так ни разу и не повидал ее? А если и повидал, то никто об этом и не догадывался…

Он скрылся после того, как родилась дочь. Это единственная внешняя примета. Подняло его с места что-то очень серьезное.

Само по себе исчезновение Шкаликова не побудило бы нас взяться за это дело, и переводы со сложной географией мало еще о чем говорили. Такого рода истории нам были известны. Главное — это намек Шкаликовой, что он ждал кого-то «оттуда». «Оттуда» мог появиться экземпляр, интересный и для нас.

Мы послали наших специалистов к дочери Шкаликовой. Ей пятнадцать лет, вполне сознательный возраст… Она была единственной, кто видел в лицо незнакомца. Надо было составить словесный портрет. Девочка вдруг предложила:

— Я его могу нарисовать.

Оказалось, что она отлично рисует.

Попросили ее дать и словесный портрет. В результате мы имели хотя бы некоторый намек на его внешний облик. Это уже большое дело. И оно сыграло свою роль.

Мог ли кто-нибудь еще знать, что Шкаликов жив? Мог ли этот незнакомец искать Шкаликова через других лиц?

Подняли архивы. След, как это ни было удивительно, все же нашелся. Что побудило старшего лейтенанта Колобкова из особого отдела 39-й гвардейской стрелковой дивизии оставить это дело в архиве, не знаю. Старший лейтенант Колобков погиб смертью храбрых при штурме польского города Познани, превращенного в годы войны фашистами в крепость и опорный пункт узла обороны на подступах к границам Германии.

Именно там, на подступах к Познани, группа Шкаликова вышла к нашим войскам. В протоколе допроса она так и именовалась: «группа Шкаликова». Наименование громкое. Их было всего четверо. Шкаликов Сергей Николаевич, рядовой до пленения, год рождения 1920-й. В плен был взят, как он сам показывал, после ранения осенью сорок первого года. Установить, попал ли Шкаликов в плен, будучи раненым, или, поддавшись панике, он поднял руки, сейчас уже не представлялось возможным. Плен есть плен. Это глухое молчание, это небытие, это несчастье. Но независимо от всех оправдывающих обстоятельств, это и беда для тех, кто остался в строю. Их товарищи, их соотечественники не только страдали в лагерях, гибли и умирали, они иногда, хоть это бывало и редко, работали на врага. На тех, кто оставался в строю, ложилась тройная нагрузка.

Значился по материалам дела в группе Шкаликова некто Власьев Николай Павлович. В плен он попал на Северном Донце в августе 1943 года. Лейтенант, артиллерист, 8-я гвардейская армия. Может, здесь и лежит объяснение того, что Колобков, оперуполномоченный особого отдела 39-й дивизии, переслал дело в архив. 39-я гвардейская стрелковая дивизия входила в состав 8-й гвардейской. На Северном Донце в сорок третьем году, в августе, она перешла в наступление. Добровольно тогда в плен не сдавались. 8-я гвардейская — это бывшая 62-я армия, защищавшая Сталинград. Гвардейская, легендарная армия. В ее рядах сражались сталинградцы, они были ее цементирующим костяком. Нет, Власьев не мог сдаться в плен! В его показаниях значилось, что он был контужен снарядом немецкого танка. Так оно, конечно, и было.

Следующим в списке стоял Алексей Алексеевич Раскольцев. Год рождения 1922-й. В бои он вступил под Ярцевом и сразу же попал в плен. Опять же показание: взят в плен после тяжелого ранения. Младший лейтенант. Закончил ускоренные командирские курсы.

Подполковник Анатолий Иванович Голубев свое звание в лагере для военнопленных скрывал, выдал себя за шофера. В плен был взят в Белоруссии в июле месяце. В сорок первом году показал, что был взят на дороге немецкими танкистами.

Бежали из лагеря для военнопленных под Познанью…

Колобков тщательно записал рассказ о побеге всех четверых. Все в этих показаниях совпадало. Наиболее полным и интересным мне показался рассказ Голубева.

«Следователь. Скажите, как вы познакомились в лагере с Сергеем Николаевичем Шкаликовым?

Голубев. Совершенно случайно… Это было где-то перед Новым годом… Наступал год сорок пятый. Я всю войну провел в лагере для военнопленных неподалеку от Познани… Работал… Герой из меня не получился…

Следователь. Какого рода работы вы выполняли?

Голубев. Меня постигло страшное несчастье. Я не знаю, чем я могу смыть свой позор, чем я могу заслужить прощение моего народа. Я не решился застрелиться. Стрелять по танку из пистолета, как вы понимаете, бесполезно… Работал… Немцы оборудовали заново и перестраивали форты и крепость в Познани. Было много земляных работ… Лопатой работал. Землекоп.

Следователь. Вы показали в лагере, что по профессии вы шофер…

Голубев. Показал. Но это их не интересовало. Машину они мне не доверили.

Следователь. Итак, вы познакомились со Шкаликовым в канун Нового года…

Голубев. Не помню, какого это было числа. В это время наша авиация бомбила железнодорожные узлы, где скапливались немецкие войска. Из военнопленных создали несколько бригад для расчистки железнодорожных путей. Я попал в такую бригаду. В эту же бригаду был зачислен и Шкаликов. Я его ранее в нашем лагере не видел. В этой же бригаде оказались Власьев и Раскольцев. Они тоже были переведены из других лагерей.

Следователь. Что вам рассказывал о себе Шкаликов?

Голубев. Я ничего и никому не рассказывал о себе, не спрашивал и других. Правду у нас редко рассказывали. Так, что-нибудь из прошлой жизни. Из довоенной… О семье, о детях.

Следователь. Шкаликов рассказывал, как он попал в плен?

Голубев. Рассказывал… Был ранен. Попал в плен без сознания. Но это все так говорили: ранен, контужен… Проверить я не мог и не очень-то вникал в его рассказ…

Следователь. Но он был организатором побега… Вы должны были бы каким-то образом проникнуться к нему доверием.

Голубев. А если бы я ему не доверял? Что это изменило бы? Мы все были обречены. Все, кто имел какое-то отношение к строительству укреплений. Я доверял ситуации. А ситуация была удобна для побега. Это могло прийти в голову любому из нас. Шкаликов сообразил первым. А может быть, и не первым. Он первым рискнул заговорить об этом с товарищами. Мы расчищали железнодорожные пути на больших станциях. Все было в завалах: обрушенные здания, провалы в стенах. Вокруг лес… Мы знали, что в лесах нет немецких частей, что они сосредоточены в крепостных фортах. По слухам, в лесах действовали польские партизаны. Бригада десять человек. Сопровождает нас один автоматчик. Из инвалидной команды. Нам попался немец лет пятидесяти пяти. В очках. Равнодушный. По-моему, он всего боялся. Десять человек могут уйти от одного автоматчика, когда кругом пожары, руины, обвалы. Шкаликов предложил бежать. Двое должны были вырвать у немца автомат. Он мне предложил напасть на немца.

Следователь. Почему именно вам?

Голубев. Не знаю… Власьев присоединился к нам в самую последнюю минуту. Заранее с ним Шкаликов не сговаривался.

Следователь. Кто-нибудь собирался бежать с вами из вашей бригады?

Голубев. Собирались…

Следователь. Почему никто с вами больше не ушел? Вас ушло из десяти только четверо…

Голубев. На этот вопрос ответить невозможно… Почему мы раньше не пытались бежать? Куда бежать? В лес? А дальше? Начнут искать… К кому мы обратимся в чужой стране? Кто нас скроет?

Следователь. И вы все же бежали!

Голубев. Бежали… Нас могли выдать в первой же деревне. Нас не выдали.

Следователь. Вы скрывались на хуторе?

Голубев. В подвале у хозяйки. Молодая, красивая полька… Крестьянка. Она нас скрыла.

Следователь. Я прошу поподробней рассказать, как она вас скрыла.

Голубев. Я и Шкаликов напали на автоматчика. Старик. Шкаликов сбил у него с глаз очки, я вырвал автомат. Я застрелил его, чтобы не поднял шума. И побежали. Но не в лес… В лес сразу нельзя. Хватятся, с собаками найдут. Мы скрылись под обломками. Огляделись. Оказалось нас четверо… Я, Шкаликов, Раскольцев и Власьев.

Следователь. Что случилось с вашими товарищами?

Голубев. Мы слышали выстрелы…

Следователь. Мы имеем данные, что их тут же всех до одного расстреляли.

Голубев. Это мы могли предполагать… Но каждый из них мог бежать в ту минуту, так же как бежали и мы. Под обломками нас не нашли. Мы слышали собачий лай. Но в кирпичной пыли, на битом камне собаки не взяли следа. Ночью опять бомбили наши. Все, что удалось за день немцам расчистить, все было вновь разбито и разбросано. Ночью и следующий день мы сидели под обломками. В тог день немцы не выгоняли наших на работу. Ночью мы двинулись в лес. Шел мокрый снег пополам с дождем. Это удача. Собаки не берут след после дождя. Шли на запад. Там нам казалось надежнее. Вел Шкаликов. Он сказал, что у одного поляка разузнал дорогу к хуторам. Там мы надеялись выпросить какой-нибудь еды.

Следователь. Вам не говорил Шкаликов, у какого поляка он расспрашивал дорогу?

Голубев. Я не спрашивал… Мне было все равно. Поляков в лагере было много. Их тоже заставляли работать на укреплениях.

Следователь. Кто пошел на хутор?

Голубев. Шкаликов…

Следователь. Почему именно он? Он знал немецкий или польский язык?

Голубев. Немецкий язык знал у нас один Раскольцев. А что было делать с немецким языком? Мы шли к полякам.

Следователь. Но почему пошел на хутор именно Шкаликов? Он что, очень смелый человек?

Голубев. Наверное, не из трусливых! Мы его ждали в лесу. Если бы он на хуторе наткнулся на немцев, ему спасения не было бы! У нас оставались какие-то шансы. У меня был автомат.

Следователь. Герой ваш Шкаликов?

Голубев. В герои мы не годимся. Жизнь цепляется и за голый камень. Вы видели когда-нибудь березки, растущие на голом камне, на кирпичной стене? За что она держится, куда пускает корни? А? Он долго пропадал. Вернулся, сказал, что можно идти.

Следователь. Он объяснил вам, почему вас решила скрыть эта полька?

Голубев. Объяснил… Она считала, что скоро придет Красная Армия. Она спросила, кто с ним. Он рассказал. Поклялся, что кто-нибудь из четверых на ней женится, поможет поднять хозяйство…

Следователь. Вы с хозяйкой общались?

Голубев. Нет! Я все время сидел в подвале. К ней выходил по ночам Раскольцев. Он ей понравился… Молодой, холостой. Бойкий был он парень. Студент…»

Во всех показаниях Голубева меня заинтересовала одна фраза. Это ответ на вопрос следователя, смелый ли человек Шкаликов? Голубев ответил: «Наверное, не из трусливых». Он был вообще очень сдержан в своих оценках и, я сказал бы, даже скромен. В логике этого характера и его судьба. Он добился возвращения в строй. Сражался, после тяжелого ранения два года провел на госпитальной койке и умер в сорок седьмом году.

Стало быть, Шкаликов «не из трусливых». Что же с ним случилось, когда он вернулся домой? Не таким нам его обрисовала его собственная жена.

Из протокола допроса Шкаликова старшим лейтенантом Колобковым:

«Следователь. Расскажите, Шкаликов, как вы попали в плен?

Шкаликов. Попал, и все… Как и все тогда попадали. Меня ранило… А тут крики, минометы бьют… Окружение. Немецкие танки далеко сзади нас оказались.

Следователь. Решил, что Красной Армии конец?

Шкаликов. Про Красную Армию какой разговор? Про себя решил, что конец! Настает такая минута, гражданин начальник…

Следователь. Я не начальник!

Шкаликов. Извиняйте! Привычка лагерная, каждого начальником звать, кто без номера на спине.

Следователь. Куда был ранен?

Шкаликов. В плечо. Поглядите! Кровью после истекал, они подняли — и в колонну… Как в колонну попал, так и пошло… Никуда не отобьешься.

Следователь. В каких был лагерях?

Шкаликов. Во всяких… Все разве упомнишь? Далеко меня не загоняли. В Белоруссии, потом в Польше…

Следователь. Что делал в лагерях?

Шкаликов. Все, что и другие… Работал. Лес валил, дороги мостил, насыпи ремонтировал на железной дороге. В каменоломнях камни выбивал. Так и жили… Жрать-то надо было. Не работал бы — с голоду сдох. И без того кожа да кости остались… А тут подвернулось бежать… И нельзя было не бежать. Знали мы много. Крепости строили, подземные заводы. Все равно нас сничтожили бы…

Следователь. Группу возглавил?

Шкаликов. Чего же ее возглавлять? Сказал одному, другому. Вижу, не продадут, сами все смерти в глаза глядят. Не продали…»

Бойко отвечал, с налетом даже какой-то пренебрежительности к себе и к следователю. Так держат себя или люди, уверенные в своей правоте, или те, кто разыгрывал уверенность, которой нет.

4

Искали Шкаликова…

Сначала надо было найти, если она вообще имелась, закономерность в смене городов, откуда шли переводы.

С чего начинать? Ну конечно же выписали прежде всего все названия городов, станций, поселков, откуда шли переводы. Пестрая получалась картина. Складывалось впечатление, что Шкаликов только тем и занимался, что следы свои запутывал, все пятнадцать лет провел на колесах. Пятнадцать лет! В каждом году двенадцать месяцев. Сто восемьдесят раз он отправил переводы из разных мест. Перекидки были просто удивительны. Возьмем, к примеру, подряд любую серию. Идет денежный перевод из Волгограда. Это в январе. В феврале в тех же примерно числах перевод отправлен из Ташкента. В марте — из Баку, в апреле — из Егорьевска, в мае — из Новороссийска, в июне — из Москвы, а в июле — из Владивостока. В этом перечислении каких только городов не было.

Собрались у меня в отделе на совещание все, кто был включен в это дело.

О Василии Михайловиче Снеткове я уже говорил. Он включился в расследование и в поиски Шкаликова с первой минуты. Григорий Иванович Волоков, подполковник, обычно занимался у нас разработкой документов, изучением архивных материалов. Он поднял протоколы Колобкова, искал и другие документы. Это тоже немалая работа. Архивы разбросаны по стране, не сразу и определишь, что и в каком архиве искать. Подключил я опытного человека, майора Сретенцева. Он как раз и решал головоломку с переводами.

Попросил его доложить, как продвинулось дело. Сретенцев человек осторожный, преувеличивать свои успехи ему несвойственно.

— Закономерность пока не обнаружена! — коротко доложил он.

— Может быть, он проводником работает? — предположил я. — Рассмотрим хотя бы и это. Для чего умер Шкаликов, для чего он исчез?

Сретенцев усмехнулся.

— На этот вопрос ответ у нас есть… Умер он, чтобы скрыться.

— И понадежнее! Не так ли?

— Понадежнее…

— Проводник — это надежно?

Сретенцев не торопился с ответом. Вмешался Василий.

— Проводник все время в дороге и все время на людях. Встречи, встречи и встречи! Нет! В проводники не пойдет!

— Малая вероятность случайной встречи! — отпарировал Сретенцев.

— Человек, который скрывается, больше всего боится неожиданных встреч, вообще невероятностей преступник опасается больше, чем логических вероятностей…

— Шкаликов, я думаю, не знаком с такой системой взглядов. Он не профессиональный преступник! — заметил Волоков.

— Это как шестое чувство! — настаивал Василий. — Сначала преступник или задумавший вот так же скрыться человек продумывает всякие невероятные случайности… Иначе и преступлений не было бы! Логический ход событий ими упускается из виду. Ну копнись по-настоящему милиция в его смерти! Разве не установили бы, что он инсценировал свою смерть? Почему телогрейка появилась на льду? Под водой телогрейку снял? В ледяной воде-то! И еще даже из полыньи на лед положил! С переводами все запутал, а этакую мелочь не предусмотрел. Телогрейка шьется на ватной подкладке, она в воде так тяжела, что самому легче на кромку льда вылезть, чем ее выбросить! Не пойдет он проводником работать… Зачем ему ждать кого-то и откуда-то? Да какой-нибудь его знакомый поездом вдруг поедет, на станции на самой неожиданной окажется! Вот и конец всей его игре в прятки!

Сретенцев вздохнул.

— Я тоже на такой легкий ход не рассчитывал. Проводник — это железная дорога. Фотографии Шкаликова у нас есть… Разослали бы по управлениям кадров всех железных дорог, он и обнаружился бы! Не проводник он! Спрятался в глухой угол, сидит смирно.

— Хорошенькое смирно! Каждый месяц из разных городов весточку подает. Когда только успевает!

— Один человек этого сделать не может! — заключил Сретенцев.

— И два не могут! — заметил Волоков.

— Как сообщаются между собой все точки отправления? — спросил я Сретенцева.

— Всяко сообщаются! — ответил он. — И железными дорогами они между собой связаны, и аэролиниями, и водой…

— Вы хотите сказать, что железнодорожный узел отпадает?

Сретенцев поднял глаза, мы встретились взглядами. Вижу, тяжело ему. Не нашел точки опоры. И понимает, что торопиться надо.

— Все годится, товарищ полковник! И железнодорожный узел, и аэродром… С водными путями полегче. Но сто восемьдесят переводов пустяк… Важен здесь принцип: не откуда шли переводы, а кто их делал? Зацепиться не за что! На квитанциях стоят разные фамилии, но они ничего не значат. Поставить можно любую. Но я нашел десяток схожих почерков. Ни один из этих почерков Шкаликову не принадлежит. Значит, делали переводы многие люди по его просьбе! В этот круговорот втянуто более сотни людей!

— Что же вы думаете делать? — спросил я наконец Сретенцева, догадываясь, что какое-то решение у него есть, хотя он в нем и не уверен.

— При такой схеме этот Шкаликов может сидеть, скажем, где-нибудь под Москвой. Ночным сторожем в колхозе, лесным объездчиком. Выйдет на любой вокзал, любому встречному, кому поверит с первого взгляда, передаст деньги для перевода и попросит перевести из того города, куда едет этот встречный. Но вы меня спросили, как связаны между собой все пункты отправления? А если не все?

— Пусть не все! — согласился я немедленно.

— Опасно, товарищ полковник! Вдруг пойдем по ложному следу? Далеко он нас уведет…

И все-таки был, был проблеск во всей этой головоломке. Сретенцев серьезно занялся этой загадкой. Шкаликов слал не письма, а деньги. Так-то Шкаликов уж первому встречному и доверял деньги? Проверить, получила ли его жена перевод, он не мог… Стало быть, доверяя деньги, он должен был как-то подстраховываться возможностью встретиться с тем, кто делал перевод. Сретенцев был прав, решение задачи лежало не в географической плоскости, а в психологической. Нужна была идея.

— Поставим вопрос так, — начал я. — По какому принципу отбирал Шкаликов своих «первых встречных»? По внешности, по глазам, из бесед, что ли, он устанавливал, что перед ним честный человек? Все эти категории ненадежны! Он делал переводы через проводников пассажирских вагонов и товарных поездов. Я остановился бы на этом варианте!

Понравился этот вариант и Василию. Он оживился.

— Конечно, проводники! Через проводников! Всегда остается возможность проверить, сделан ли перевод. Подгадает, когда приходит поезд, встретит… И проводник знает, что отправителю он известен и никуда не денется!

Сретенцев взял карту железных дорог страны и рядом развернул свою карту.

— Вы согласились, товарищ полковник, — начал он, — что мы можем поискать закономерность во всех переводах. Я отбросил все непонятные отклонения… На сто восемьдесят переводов, да еще при такой системе, могли быть и всякие неожиданности. Если отбросить исключения, хотя их немало, мы вдруг увидим…

Сретенцев начал перечислять по одному из своих списков города и железнодорожные станции. Он попросил Василия отмечать эти пункты отправления переводов на карте красным карандашом. Сначала мы никак не могли уловить систему. Но вот города и станции начали повторяться. Один за другим пункты переводов как бы нанизывались на невидимую ось. Сретенцев явно проверял себя. Он не указывал отгадки. На мой стол лег железнодорожный справочник движения пассажирских и товарных поездов по линиям и железнодорожным узлам. Я отодвинул справочник.

— Здесь долго копаться! Вывод?

— Все эти города, — начал Сретенцев, внимательно глядя на меня, — связаны одним железнодорожным узлом… Василий Михайлович, проследите по карте, где этот железнодорожный узел… Прочертите красным карандашом…

Легла одна линия, вторая, третья. Еще и еще линии, и все они скрестились в Рязани.

— Рязанский узел! — воскликнул Василий. — Но это же все можно разбрасывать и из Москвы. Москва тоже центр пересечений!

— Справедливо! — немедленно согласился Сретенцев. — Вот тут нам должны помочь исключения… Они тоже распадаются на несколько вариантов. Назовем это так: варианты ближней связи… За пятнадцать лет определилась одна странность. Десять переводов пришли не с железнодорожных станций… И все десять — весной. Апрель или май… Иногда в марте… И все десять переводов из Рязанской области… Словно бы какое-то препятствие вставало перед Шкаликовым, и он не мог попасть в Рязань… Словно стена перед ним вырастала!

Сретенцев начал зачитывать пункты отправления весенних переводов. Василий наносил их на карту. Десять наименований на пятнадцать лет…

Василий отметил последний пункт, и все определилось. Все десять переводов ушли с левого берега Оки. Весенний разлив!

Сретенцев поставил точку.

— Мостов через Оку, действующих во время разлива, в Рязанской области нет.

Итак, сто тринадцать переводов оказались связанными между собой рязанским железнодорожным узлом, десять пришли с левого берега реки — из Рязанской области, остальные шли вразбивку. За мной оставалось последнее слово. Никто из присутствующих гипотезу Сретенцева не отвергал.

Можно было предположить, что площадку для поисков Шкаликова, необозримую и безграничную, мы сузили до масштабов области. И не только области — левобережья Оки в области… Все же легче. Это не вся страна… Но и здесь могли быть неожиданности.

Всех нас волновал, конечно, и незнакомец, этот таинственный южанин. Он тоже искал Шкаликова. Искал своими путями. Получалось что-то похожее на гонки. В этих гонках его возможности мы никак не могли предугадать. Одно было известно: если он ищет Шкаликова, то не сличением квитанций от переводов. Какой же поиск короче? Кто найдет Шкаликова быстрее, если он все же еще ищет! Сколько могло оказаться жителей в левобережье Рязанской области? Сколько там деревень и колхозов? Сколько там городков, сколько глухих углов, где может затаиться этот Шкаликов?

Решили так. Василий поедет в Рязань, попросит помощи в областном управлении Комитета государственной безопасности и выйдет на станция. В Рязани две железнодорожные станции: Рязань-I и Рязань-II. На станциях в проходящих поездах он мог спрашивать проводников, не делал ли кто через них денежные переводы. Мы снабдили Василия фотографиями Шкаликова.

Сретенцеву тоже надо было ехать в Рязань и искать Шкаликова опять же по карте с рязанскими товарищами, искать на левобережье какую-то закономерность в возможных передвижениях отправителя переводов. Именно отправителя. Никто нам еще не дал гарантии, что переводы из Рязанской области Шкаликов отправлял самолично.

5

Волоков между тем нашел Раскольцева и Власьева. За них можно было только порадоваться.

Николай Павлович Власьев обнаружился в Сибири. Когда посмотрел я справку, что-то дрогнуло у меня. Село Третьяки. Есть у реки Оби приток Чулым. После Томи и Шегарки красавица сибирская, королева рек Обь лишь слегка набирает силу, после Чулыма она раздается вширь, расправляются ее плечи, и катит она свои воды к северному морю, неумолимо рассекая тайгу. Чулым берет начало в коренной глуши, это таежная река. Редко на ней встретится городок, не чаще и деревня. У Чулыма тоже немало притоков. Есть и приток Чичка-Юл. Кучумово царство… Уходит дремотная история этих мест в глубь веков, во времена покорения Сибири. Чичка-Юл тоже таежная река. На иной карте не отмечено на этой реке ни одного жилья. Но жилые места есть, и там обживались русские люди. Третьяки зацепились за берег Чичка-Юла. А в полутораста верстах стоит большое село Зимовское…

На дороге от Третьяков на Зимовское я родился. Отец мой, Алексей Федорович Дубровин, отбывал в Третьяках царскую ссылку. Мать приехала к нему на правах вольной поселенки.

Настало время появиться мне на свет. Урядник запретил ссыльному «за политику» сопровождать роженицу. Повез мою мать на лошади к фельдшеру хозяйский сынишка. Было тогда Мише Проворову пятнадцать лет. Положил мальчишка в сани берданку, от лихой и неурочной встречи с серыми хозяевами леса, завернули мать в тулупы, заложили сеном, чтобы не замерзла.

Миша Проворов… Он стал близким человеком в нашем доме. Он провожал меня накануне войны в первый мой длинный путь, готовил к забросу на нелегальное положение в Германию. Как много может вместить в себя человеческая жизнь… Сколько людей вторгаются в нее, оставляя свой след. Михаил Иванович Проворов не просто оставил след, он как бы озарил всю мою жизнь прекраснейшей о себе памятью. Он был невысок ростом, широкоплеч, тяжелой кости. Посмотреть на него со стороны — медлительный, с замедленной, казалось бы, реакцией человек. Густые брови надвигали веки на глаза. Кому-то могло показаться, что он почти все время дремлет, не слышит ничего и не видит. Но он был живым, подвижным как ртуть, с мгновенной реакцией в самом сложном и запутанном споре. Мне не довелось видеть его в деле, но я мог себе его представить в самых невозможнейших по трудности положениях. В годы гражданской войны по заданию коллегии ВЧК он пробрался в контрразведку Колчака. Сыграл под денщика одного офицера. И когда сузилось вокруг него кольцо подозрений, выскользнул из-под руки адмиральских ищеек, умудренных опытом жандармского сыска. Умел он и великолепно рассказывать своим глуховатым баском. Навряд ли я смогу передать его рассказ со всеми его красками…

Выехали они с матерью из Третьяков рано утром. Дорога из деревни вела в лес на зазимок, как свернули — пошла целина.

Зимний день короток. К вечеру остановились покормить лошадь овсом. Мать встала, сошла с саней. Низко над землей сверкали звезды, легко пронзая своим далеким светом морозный воздух. С крутого южного берега реки на разные голоса, в разной тональности стонали, выли, плакали волки. Словно какой-то незримый, но могучий дирижер выводил этим оркестром дикие, древние мелодии.

— Страшно было? — спросил я Михаила Ивановича.

— Это страшно для тех, кто не слышал… Когда-то от них отбивались огнем, прятались в пещерах… Боятся они теперь человека. Нет ничего для них страшнее человеческого голоса… Но тут началось, и не до волков нам стало…

Много раз я собирался съездить на свою родину…

Николай Павлович Власьев был в Третьяках председателем большого животноводческого колхоза. Вернулся туда сразу после плена. Отлежался, отдохнул… Выбрали председателем. В конце пятидесятых годов ему было присвоено звание Героя Социалистического Труда.

…Раскольцев — в Москве. Врач с обширной частной практикой, специалист по заболеваниям печени, автор многих научных изданий. До войны он успел закончить первый курс медицинского института. Вернулся, поступил на второй курс. Окончил институт с отличием. Был направлен в одну из московских клиник, ассистировал у известного специалиста.

А как же с польской крестьянкой, с его невестой, с которой обручил его такой невероятный случай?

Волоков по документам обнаружил след польской крестьянки. Она тогда же приехала с Раскольцевым в нашу страну. В какой-то степени история выглядела даже романтично.

Раскольцев был возвращен в ряды Советской Армии. Зося Шаскольская упросила зачислить ее в ту же часть санитаркой.

Раскольцев был ранен на Одере… Зося вынесла его с поля боя и выходила. В госпитале они зарегистрировали свой брак. А чтобы не было осложнений по тем временам, была отмечена Шаскольская советской гражданкой. Имени не меняла — война и не такое перемешивала… Зося дошла до Берлина. Волоков нашел в военкомате ее послужной список.

В сорок восьмом году родилась у них дочь. Назвали ее Еленой. В пятьдесят втором году Зося умерла…

— Не так ли, как и Шкаликов? — бросил реплику Василий.

Безделицей счесть этот вопрос было бы неосторожным. Мы прикоснулись к вещам крайне путаным, закрытым пластами времени. В таких расследованиях каждый документ надо по нескольку раз перепроверить.

С ее смертью безнадежно затерялся след того польского военнопленного, который якобы указал на нее Шкаликову.

Так к кому же обратиться? К Раскольцеву или к Власьеву?

Шкаликов прятался за закрытыми ставнями, Раскольцев и Власьев не прятались, жили на виду. Так кому же отдать предпочтение, к кому безопаснее обратиться, исходя из интересов дела?

Предположим, что тот, кто ищет Шкаликова, пришел бы в своих поисках к Раскольцеву или к Власьеву. Как бы выглядел этот приход?

Раскольцев врач. Он принимает в клинике и у себя на даче. Частная практика. У него есть квартира в Москве, но больных он принимает на даче. Каждый день к нему приходят десятки незнакомых людей.

Встреча с человеком, который навестил Шкаликова, могла пройти незамеченной. А если бы этот незнакомец, некий Сальге, сегодняшний Иоахим Пайпер, поехал к Власьеву?

До Томска он мог доехать на поезде или долететь на самолете. А от Томска до Чичка-Юла? Там ему пришлось бы пересесть на самолет местной авиалинии или ехать на пароходе. На пароходе долго… На самолете. Самолет местной авиалинии — это уже только десять пассажиров. Каждый новый человек приметен и остается в памяти его случайных спутников. На этом перегоне, не доезжая до Третьяков, мы уже обнаружили бы следы незнакомца.

Но это еще только часть пути. В Третьяки рейсовые самолеты не летают. От последнего аэродрома местного значения до Третьяков около двухсот километров. Двести километров лесной, никак не благоустроенной дорогой. Пешком там не пройдет непривычный человек. Таежный гнус до костей обгложет. Машина. Стало быть, еще более сузится горловина, в которую нырять этакому путешественнику. Предположим, он уговорит какого-то шофера заработать на такой поездке. Машина не иголка — ее никуда не спрячешь. Приезд в Третьяки чужой машины — событие. Все будут знать не только ее номер, но и шофера по имени и отчеству. Попутная машина? Его обязательно подробнейше расспросят, поинтересуются из простого любопытства, куда и зачем он едет. Здесь уж мы никак не проглядим его следы.

…До подмосковного аэродрома в тридцати километрах от города мы ехали сорок минут, до Томска три тысячи километров покрыли на реактивном лайнере за четыре часа. Три часа мы добирались на автомашине до Пышкино-Троицкого, до последней точки между Томском и Третьяками, которая была связана с областным центром автомобильной дорогой. Прыжок на самолете до Зимовского (это туда не доехала моя мать в ту зимнюю ночь), и мы на последнем до Третьяков аэродроме. Здесь местные жители знали друг друга в лицо. Знали здесь все и Николая Павловича Власьева. Работник областного управления без труда установил, что за весь год к Власьеву и в Третьяки ни один человек, сколько-нибудь похожий на посетителя Шкаликовой, не приезжал. И вообще не заезжал сюда никто из лиц неизвестных. Приезжали из областной газеты корреспонденты, работники обкома партии, работники разных областных организаций. Сам Власьев не выезжал из Третьяков с весны. Весной он выезжал на совещание, которое собирал обком партии. А дальше — посевная, сейчас в разгаре сенокос. Не до поездок председателю колхоза.

Из предосторожности мы еще раз сузили площадку. В Третьяки выехал предварительно сотрудник областного управления. Нам представлялось необходимым в Третьяках окончательно установить, не навещал ли кто Власьева. И тут в Зимовском меня настиг телефонный звонок Василия…

6

Вернемся немного назад и посмотрим, что происходило на станциях Рязань-I и Рязань-II.

Василий несколько дней кряду выходил к поездам дальнего следования и опрашивал проводников. Не так-то это было легко.

Представиться по форме нельзя. Ему могли ничего не ответить, а Шкаликову сообщить, что им интересуются.

К станции Рязань-II подошел поезд из Волгограда. Он шел в Москву. Василий начал опрос с первого вагона. Шел от проводника к проводнику. Приглянулась ему проводница попроще и подобрее, угадал ее общительный нрав.

— Скажите, — начал он, — вам никогда не приходилось делать денежные переводы?

Что и говорить, вопрос от незнакомого человека вполне удивительный и даже в какой-то степени нелепый. Но надо знать Василия. Очки, несколько растерянный и отрешенный вид. Проводница удивилась и переспросила:

— Переводы?

— Деньги по почте никогда не посылали?

— Посылала! А вам зачем знать? — насторожившись, спросила проводница.

А Василию того и нужно было — удивить и разговориться.

— Свои или чужие? — вновь спросил он.

Это уже было совсем удивительно.

— Зачем же это чужие? А кто вы такой?

Василий снял очки, и сразу беспомощным, наивным сделался весь его облик.

— Да вот тут… — заговорил он невнятно и скороговоркой, — отца разыскиваю… Ушел из дома… Деньги посылал, пока я рос. Да все под чужими фамилиями посылал, незнамо откуда! Мать не искала его… Я хочу найти, спасибо сказать!

В точку попал.

— Вот оно что! — воскликнула проводница. — Слыхала я что-то! Беги в десятый! Спросишь Пчелкина!

Василию пришлось действительно бежать: поезд стоит недолго.

У десятого вагона стояли два проводника.

— Кто из вас Пчелкин? — спросил, подбегая, Василий.

— Ну, я! — ответил проводник постарше…

— Мне на вас из третьего вагона указали…

— Семечки, что ли, покупаешь? — спросил в ответ Пчелкин.

— Нет, не семечки… Отца разыскиваю!

Пчелкин оказался человеком не без юмора. Он тут же ответил:

— Я детей не терял!

Смех — великое дело. Рассмеялись Пчелкин и его товарищ, и все стало близким и возможным, холодок отчужденности при встрече незнакомых людей растаял. Василий, как бы оправдываясь за свое неудачное обращение, объяснил:

— Ушел из дома… Отец ушел… Пятнадцать лет посылал мне деньги и никак не объявлялся! То из Баку, то из Волгограда, то из Арчеды… Мать не искала его. Я ищу. Может быть, я теперь ему могу помочь.

Пчелкин снисходительно улыбнулся.

— Знаю я твоего отца!

Вот она, поворотная точка во всем этом деле. Это уже не проблеск, это уже свет в полную силу, прорезающий тьму всей этой истории.

На встречный путь в это время подошел поезд Москва — Баку.

Пчелкин отвлекся, высматривая у вагона знакомых проводников. На платформу сошла толпа пассажиров. Кто совсем приехал, кто вышел прогуляться.

— Знаю, знаю я, помню такого… — продолжал Пчелкин. — Он даже мне фамилию свою называл… Запамятовал.

Василий, как и Пчелкин, оглянулся на проходящих мимо пассажиров. Прямо на него, в сером костюме, в защитных зеркальных очках, в соломенной шляпе, шел человек, удивительно схожий с тем, которого нарисовала дочка Шкаликова, чей словесный портрет попытались перенести на бумагу наши специалисты. Василий весь сжался. Все это могло быть лишь наваждением. Мысли были заняты этим человеком, в такую минуту всякое могло привидеться.

— Знаю я твоего отца! — твердо заявил Пчелкин. — Посылал я деньги по его просьбе. Он мне и фамилию свою называл…

Василий оглянулся на незнакомца. Тот отошел уже достаточно.

— Прибытков, Прибыткин, Прибылков… — вспоминал проводник. — Мы даже с ним пол-литра распили здесь на станции. Он проводил меня.

Василий стиснул зубы. Еще ни разу не подводило его чутье. Это безусловно незнакомец. Как его оставить? А Пчелкин говорил и говорил, не называя главного:

— Он здесь где-то неподалеку живет… Постой-ка! Он говорил, что у него дочь, а не сын…

— Так он же, наверное, нарочно так говорил! — нашелся Василий. — Скрывался — вот и говорил!..

— Притыков! — воскликнул проводник. — Герасим Иванович. Точно! Каждое второе число он здесь на платформе появляется… Найдешь!

— Спасибо! — воскликнул Василий и стремительно пошел за незнакомцем, скрываясь за общим потоком пассажиров.

— Постой! Погоди! — крикнул ему вслед пораженный Пчелкин.

Может быть, этот возглас сыграл роль — незнакомец вдруг поднялся в вагон. Сразу за ним в тот же вагон подниматься было нельзя. Василий остановился возле проводника соседнего вагона.

— Места есть? — спросил Василий.

— Есть места! Есть! — воскликнул проводник. — Куда ехать?

В этой спешке выпали из памяти у Василия все промежуточные станции.

— В Баку! — ответил он.

— В Баку! Надо билет, браток, взять! Беги! Поезд еще постоит!

Надо отходить, больше здесь делать нечего. Василий поднялся в тамбур вагона, в который вошел Сальге. Заглянул внутрь. Вагон был мягкий. В коридоре стояли несколько пассажиров. Дверь с другой стороны тамбура была открыта. Осторожно Василий поглядел на платформу с другой стороны поезда. На платформе — ни души. У самых вагонов кое-где стояли пассажиры. Вышли поразмяться. Незнакомца не было видно. Василий спустился на ту платформу, по которой шли пассажиры на переход через пути. И на этой платформе его не было.

Если бы это не «он», не исчез бы!

По междугородным телефонным проводам Василий начал поиски и нашел меня в Зимовском.

Доклад был лаконичен.

— Говорю из Рязани! На нашего «друга» вышел… Известна фамилия… Видел незнакомца… Ушел! Он тоже ищет!

Гонки! Так оно и есть! Мы сошлись на суженной площадке.

— Поспешите! — приказал я Василию. — Берегите «друга»!

7

…«Газик» выехал из леса, и вот оно — на взгорье село Третьяки.

По устным преданиям стоял здесь когда-то старообрядческий скит. Что такое изустные предания? В них удивительно уплотняется, спрессовывается время. Полтысячи лет… Много это или мало? Полтысячи лет назад Грозный одолел Казанское ханство. Сюда, на Чичка-Юл, не проникал взор царственного владыки. На картах того времени все это обозначалось в общих чертах землей неизведанной. Сто лет спустя грянул церковный раскол. Побежали из Москвы в радиальных направлениях по речным путям приверженцы старой веры. Дорог не было, карт не было. Держались берегов, чтобы с пути не сбиться, не потерять и воду, дающую жизнь. Бежали от Демидовых, от Строгановых, от безысходной и темной каторги, где не было ни бога, ни закона и жизнь ценилась не дороже куска соли.

Проворов-старший, у которого в доме проводил ссылку мой отец, рассказывал, что здесь, в Третьяках, поселился дед его деда. Кто из нас сегодня, захлестнутых стремительным и все ускоряющимся ритмом жизни, может похвастаться, что помнит свой род на двести лет назад? Иван Проворов помнил… И рассказывал отцу, как строилась в Третьяках церковь.

Пришли в домотканых белых рубахах, как на светлый праздник. Попа не было, еще только обживались в этом краю. Сами знали, как все делать, испокон веков топор в руках.

Каменистый берег Чичка-Юла раскалывался здесь надвое, в распадке звенела о камни родниковая речка.

Поставили на камнях почерневшие иконы, от дедов тож. Молча, без песнопений сотворили молитву. Над ручьем, над обрывом запалили костры из елового сушняка — отгонять мошку и гнуса. Фундамент не ставили, поднимали сруб на природном камне. Счистили с него земляной наплыв, подровняли. Дали обет: поставить церковь в один стук. В один стук ставить — это чтобы не умолкал топор на стройке. Один рубит, другие сруб кладут, третьи бревна затесывают, а те, у кого жила потоньше, шкурят. Одни на отдых, другие — за топор. Ночь коротка, рубили и при кострах.

Вот она и церковка эта знаменитая. Не думал, что доживет до моего запоздалого приезда…

У околицы встретил нас томский товарищ. Предупредил, что Власьева в деревне нет, уехал на дальние сенокосы. Так что время у нас нашлось проехать и к церкви и к ручью. Был у меня тут один должок, но я опасался, не опоздал ли я его отдать?

Церковь ухожена. На стене табличка. И сюда забрались историки. На табличке указано, что возводилась церковь в начале восемнадцатого столетия и охраняется, как памятник русской архитектуры и народного творчества.

Обошли вокруг церквушку. Где-то здесь должна быть и тропка в распадок. Вот она! От церковной ограды круто вниз. За триста лет обтоптались на ней камни. Ступеньками, ступеньками, то влево, то вправо, вниз и вниз. Еловые великаны своими могучими корнями держат ее, не дают осыпаться и сползти. С полгоры уже слышен голос Раточки. Точит камни…

Такой я себе ее и представлял. Пенится у валунов и бьется по мелким камешкам. Неширокая, но живая и прекрасная. Не сразу подберешь, как и назвать такую красоту, земную красоту. Раточка… Что-то здесь от шепота ее воды, и вместе с тем от звонких ее всплесков. Рато, рато… — так бьется вода о мелкие камешки. Очка, очка, очка, очка, — шепчет она, обтекая валуны.

В тихих заводях ее течение неприметно, в них она умолкает, чтобы, накопив силы, снова побежать вприпрыжку.

А вот и те два камня, на которые отец спускался за водой. «Здесь я полюбил до слез мою Россию!» — говорил он мне.

Я ступил на камни, не замочив ботинок. Опустил руки в воду. Конец июня, самое жаркое время в этих местах. Руки мгновенно заломило. А когда брызнул водой на лицо, лицо загорелось. Настоящие родники, из немыслимой глубины они здесь выбивают. И срезы пластов на обрыве, и обточенный известняк — это раннее утро нашей планеты…

— Вы бывали здесь когда-нибудь, товарищ полковник? — спросил меня томский товарищ.

Что ему ответить? Родился здесь, малое удержала память. Но там, в Швейцарии, вдалеке от России, где жили в эмиграции отец и мать, отец вместо сказок рассказывал мне об этой Раточке, я видел ее в детских снах, а когда не стало отца, являлся иной раз он мне во сне среди этих вот камней, в этом распадке, который наконец-то я увидел наяву.

Мы поднялись в деревню. Там уже знали, что к Власьеву приехали «чуть ли не из Москвы»… Власьев еще не вернулся. Выехать навстречу? В правлении колхоза нас отговорили. Не угадаешь, какую лесную дорогу он выберет, — поехал верхом…

Пояснения давал молоденький прораб Николай Николаевич. На вид ему было лет девятнадцать, но был он, наверное, чуть постарше. Держался солидно, отчего его рыжеватые, цвета спелой пшеницы, брови чуть хмурились. Но широкое, круглое лицо выдавало в нем веселого, задиристого парнишку. На ремне, перекинутом через плечо, висел транзистор. Он порой машинально включал звук и тут же его смущенно глушил. Заметно было, что ему не терпится спросить, откуда мы, но не в местных обычаях обнаруживать излишнее любопытство.

— Мне тоже нужен председатель! — говорил он. — Спросить его надо… Мы тут дом новый рубим… Для кого, еще не определено. Спросить надо, какую печку ставить… У нас тоже на паровые котлы многие переходят…

— Вы местный? — спросил я его.

— Рожак здешний! — ответил он важно.

— Вы Проворову Анну Ивановну не знали? — спросил я его.

— Анну Ивановну? Кто же ее не знает!

Жива, значит, моя сверстница, сестра Михаила Ивановича. Двумя годами раньше меня она родилась. Моя трехлетняя нянечка.

Только мгновения сохранила мне память. Кто-то нес меня маленького по саду, и склонялось надо мной лицо, которому я всегда улыбался. Больше мы с ней никогда не встречались. Было время, письмо собирался ей написать, а потом рука не поднялась. Боялся. А вдруг напишут чужие руки, что нет ее на этом свете. Так и растерялись мы с ней.

— Работает она в колхозе! — говорил Николай Николаевич. — До недавнего времени дояркой была… Руки устали… Сейчас за телятами ходит…

— Где она живет? — спросил я его.

— Все там же, в их доме…

Правление колхоза стояло в новых порядках деревни. Старая деревня примостилась за церковью, на скате обрывистого берега. Окнами она развернулась к реке.

Время было обеденное. Николай Николаевич сказал, что мы Анну Ивановну застанем дома. Он поехал с нами.

Машина остановилась у изгороди. Я вышел один.

Все так… Стояли у крыльца четыре ели. Остались пни. Высохли, должно быть, спилили их. И пни уже сгнили. Крыльцо все то же! Как и на порыжевшей от времени фотографии тех лет из нашего семейного альбома. Неужели по этим ступенькам ходили отец и мать? А может быть, и ступеньки на крыльце уже заменены и уже успели погнить, протереться и покоситься. Дом в порядке. Рублен он из вечного дерева, из лиственницы. Такие стоят веками.

В окне мелькнуло лицо, обрамленное темным платком. Я постучал в дверь. Небыстрые и грузные шаги в сенцах. Она! Пересекая годы и расстояния, стирая все приметы времени, память выхватила почти из небытия эти черты.

— Здравствуйте, Анюся!

Так я ее называл. Это было одно из первых моих слов, которые я научился произносить.

Она не попятилась, она ступила из сенцов на крыльцо, всматриваясь в меня. Сохранила ли ее память это имя?

— Здравствуйте, Анюся! — повторил я. — Забыла меня?.. И я забыл…

— Смотрю я… Смотрю… Глаза подводят… Знаю я, кто ты… Знаю… Сказать боюсь…

— Чего же бояться? Светит солнце… Чайки вон над рекой летают… День белый!

— День белый, Никита Алексеевич! Днем покойники в гости не ездят!

Узнала! Но почему же покойник? Это что же, она так высказывает свою обиду, что я не подал весточки? Или?..

— Я не покойник, Анна Ивановна! Живой! Может быть, уже не совсем здоровый… Повечерел и мой век…

— Где же в такую войну живым остаться?

— Остался, Анна Ивановна! Приехал вот…

— Ко мне приехал?

Что тут скажешь? И не оправдаешься, лучше и не оправдываться.

Я взял ее руки. Кисти рук развернуты в разные стороны. Что-то говорил прораб о ее руках. Устали, дескать, руки. Так мы стояли, глядя друг на друга, отыскивая прошлое сквозь пласты времени.

Ну, а как же она жила, русская крестьянка, сестра героя моей юности? Вся жизнь ее прошла здесь, на Чичка-Юле. Муж был убит на войне. Оставил на ее руках четверых. Михаила Ивановича к тому времени тоже не было в живых. Ребятишки, четыре сына, погодки, ходили в школу. Весь дом держался на руках Анны Ивановны. Скрючились эти руки, пропустив между пальцами тысячи литров молока. Все было. И на коровах пахала, и косила за главного косаря. И лес сплавляла по реке. Ждала — полегчает, не легчало. Дети уехали учиться — помочь надо. И в колхозе после войны одни нехватки.

Старший ее сын, оказывается, дипломат. Представляет нашу страну в одной из крупнейших европейских держав. Тот, что годом помладше, — учитель в Томске, третий — летчик, младший — инженер…

Сразу обо всем и не переговоришь…

Спросил я ее между тем и как она понимает Власьева.

— Николай Павлович? Ему, как войне начаться, семнадцать стукнуло! Таких не брали! В Томск уехал. Там в какую-то военную школу устроился… И пошло! Немного их уцелело, наших ребят. Вернулся — мужиков моложе его и нет! Крикнули его на собрании… Не очень-то, видать, его хотели ставить районные власти… Да ить и им, районным, люди нужны. Поставили… На войне характер у него твердым сделался. И сам горя хлебнул. Сочувствие имел к человеку. А за сочувствие горы свернуть можно… Сейчас хозяйство большое… И с ним сроднились…

«Сроднились»… Емкое слово. В архивах и протоколах его не найдешь!

Итак, вот он и Власьев. Сталинградец, гвардеец… Тот, кто выдержал сталинградскую оборону, с которым «сроднились».

Невысок он ростом — сибиряки больше в кость раздаются. Легко спрыгнул с коня, провел пальцами по усам, стряхивая пыль, и к нам. Мы его в правлении ждали.

Твердая поступь, не смягчилась солдатская выправка. Командирская шкода за ним. Окинул нас коротким взглядом из-под седых, надвинувшихся на глаза бровей. Поздоровались… Сел за свой стол, еще раз посмотрел на нас. Мои спутники вышли. Мы остались вдвоем. Таиться было нечего. Я представился. Он удивился.

— Полковник? Из Москвы? Что же такое стряслось? Далекие наши края. Не говорю глухие — нет глухих мест, где человек живет… Однако далекие…

Он еще раз взглянул на мое удостоверение.

— Дубровин? Алексеевич? У нас тут знают Алексея Федоровича Дубровина…

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Алексей Федорович — мой отец…

— Этим и обязаны вашему приезду?

— Нет! Просьба, Николай Павлович! Разговор должен оставаться между нами…

— Такое уж у вас учреждение. И без предварения понятно! Так что же? Не плен ли вспомнить приехали?

— Плен…

Власьев сдержанно вздохнул.

— Много раз вспоминать приходилось! Забыть и сам не забудешь…

— Вам что-нибудь может подсказать из далекого прошлого фамилия Шкаликова?

— Как не может! Обязательно даже может! Только что же покойника вспоминать?

— Покойника? Откуда у вас такая уверенность, что он умер?

— Как меня председателем выбрали, написал ему письмо… Знаю… По себе… Трудно нам было, кто в плену побывал. А мне люди нужны. Приглашал его работать в колхоз. Жена ответила, умер, дескать! Утонул! Тому лет пятнадцать уже…

— Жив Шкаликов…

— Жив? Удивляться не хочу! Всякое может быть… Фокус, конечно, занятный! Но плохого вы от меня о нем не услышите! Жизнь он мне спас!

— Вы что же, без него не решились бы на побег?

— Побег? Оттуда? Из немецкого лагеря? Каждый час о побеге думал! И не я один. Только бежать некуда. Далеко не убежишь. Так хоть надежда какая, свои вот-вот придут! А побег — это очередь из автомата!

— Вас выводили на работы… Это было за пределами лагеря. Завалы, разрушения…

— Протокол нашего допроса, я вижу, вы изучили, Никита Алексеевич! Сохранился?

— Сохранился…

— Со Шкаликовым не беседовали?

— Ищем, чтобы побеседовать!

— Нового он вам ничего не расскажет. Бесполезно! Хотя придется объяснять, зачем умер?

Власьев грустно усмехнулся.

— Выжил я, товарищ полковник, потому что умел молчать, Разные там и всякие подворачивались с разговорами о побеге… Может, кто и искренне искал попутчиков, а чаще — от лагерного начальства проверку делали… Игру такую любили. Сколотит провокатор группу для побега, соберутся. Немцы даже помогут. Только из лагеря долой — они следом… И весело, и начальству реляция, вот, дескать, какие мы молодцы ребята! Никто от нас уйти не в силах! Так и говорили: оставь надежды, всяк сюда входящий! Это чтобы у нас надежды не оставалось… Шкаликова откуда-то перевели. Шальной он, что ли, или испугался, что из нашего лагеря уже никуда и не переведут. Он прямо, в открытую предлагал всякому и каждому… Бежим, и все тут!

— На этот раз вы не испугались, что это провокация?

— Я опять же ничего ему не ответил… Завалы, обвалы там всякие… Это все не существенно… Шкаликов ударил по очкам немецкого солдата. Сбил очки. Голубев вырвал у солдата автомат и прошил очередью фашиста. Как они убили немца, я сразу и решился бежать! Если Шкаликов провокатор, то и ему беда! Не простят! И в побеге он не выдаст…

— Вы этого не рассказывали на допросе…

— А если Шкаликов не провокатор, а просто шальной и отчаянный малый? А? Загубил бы я его таким предположением! Потому и не рассказывал…

— Почему именно он пошел на хутор договариваться? Голубев считает, что по своей смелости…

— Голубев доходил… Он обессилел от голода… Куда ему идти? Раскольцев сам не спешил… Я так считал: если Шкаликов провокатор, а на хуторе немцы — не пойдет! Должен провокатор знать, где беглецов ждать договаривались… Нет немцев — снова риск… Вызвался идти, пусть идет. Жребий кидать между мной и им надо было!

— Ну и как вы сейчас считаете? Провокатор он или нет?

— Никак не считаю… Не знаю, и точка! Всем, чем могу помочь, помог бы ему оправдаться!

— Помогите! Почему вы решили, что мы обязательно хотим его в чем-то обвинить? Во всяком расследовании всегда есть две стороны. Я тоже был бы рад, если бы он оказался честным человеком. Может быть, так оно и есть… Человек он, во всяком случае, сложный. Разыграл спектакль… Утонул… И пятнадцать лет каждый месяц посылает деньги дочери… Такое напридумывал с этими переводами, мы ищем, никак найти его не можем! То из одного города идут переводы, то из другого! И все под разными фамилиями…

— Мне он там особо сложным не показался… Говорю, скорее шальным! Так я его для себя и объясняю…

— Раскольцев-то женился на той польке…

— Да ну! — воскликнул Власьев и подался ко мне через стол.

— Это вас удивляет?

— Приглянулся он ей, значит…

— И она ему?

— Красивая была женщина!

— И вам она нравилась?

— Я еле ноги таскал… Какой из меня кавалер! Раскольцев, тот был поглаже… Не допытывался я, из какого он прибыл лагеря. На голодного не смахивал… Схемы тут не нарисуешь, Никита Алексеевич! Всякое бывало… Миллионы в движение пришли. Может, он в каком хозяйстве у немки батрачил… Подхарчила. Смазливым он был пареньком…

— Он старше вас!

— И я тогда был не старик. Что там в протоколе показывает он?

— Перечисляет лагеря, где был…

— По тем временам другого ему не оставалось… Не нравилась мне его ухватистость… Да ведь недолго мы вместе были… В подвале не насмотришься… И помалкивали… Опять же всякое могло случиться! Паненку мне хотелось бы повидать… Хотя, какая же она сейчас паненка! Она старше Раскольцева…

— Умерла паненка… Дочь от нее осталась…

— Они в Польше жили?

— Нет! Здесь. Раскольцев врач… Знаменитый! Специалист по заболеваниям печени.

— Печень у меня больная, но лечиться к нему не поеду!

— Ревность?

Власьев улыбнулся.

— Какая там ревность! Ищите Шкаликова. Найдете — если понадоблюсь ему или вам, всегда готов.

8

…Все, однако, смешалось в моем повествовании. Это же не дневник событий, хотя я и всячески стараюсь развертывать повествование по мере того, как развертывалось расследование. Но события развивались не в одном плане. Мы пока видели одну цель — найти Шкаликова.

Прямо скажу, иллюзион на станции Рязань-II с Василием вызывал массу сомнений. Могло с Василием сыграть злую шутку просто нервное напряжение.

А между тем существовал во всей этой истории второй, затененный фон…

Но вернемся к началу нашего рассказа.

…Нейхольд дождался на аэродроме своего гостя. Не Иоахима Пайпера-Сальге встречал он, а господина Эдвардса.

Пять лет назад полковник одной из иностранных разведывательных служб приезжал сюда туристом. Тогда его приезд загадал много трудных загадок.

Наш интерес ко всей этой истории возник, как мы видели, с визита нынешнего Иоахима Пайпера к Шкаликовой…

Эдвардс посетил нашу страну несколько ранее. Турист, да еще в группе. Он ходил по музеям, по выставкам, осматривал достопримечательности Ленинграда и Москвы. Обычный туристский маршрут.

Пойдем, однако, по порядку.

Жил-был художник-реставратор Евгений Прокофьевич Казанский. Пять лет назад ему было двадцать шесть лет. Ходил он к тому же в начинающих художниках-живописцах.

Само по себе все, что произошло с Казанским, в общем-то, не следует типизировать. Озлобленная бесталанность может принять самые неожиданные, а порой и чудовищные формы.

Казанский учился в Суриковском институте, но разошелся с профессурой в оценке своих работ. Не приняли его «самовыражения». Таких «самовыраженцев» в художественной среде всегда больше, чем талантов.

Раскрасить женское тело в фиолетовую краску или в грязно-коричневый цвет дело нехитрое, убить красоту легче, чем перенести ее из жизни на холст. Однако, и это тоже хорошо известно, у нас в стране за мазню денег не платят, по крайней мере стараются не платить. А годы идут, папа и мама в наследство капитала не оставили. Какое-то время материальное бедствие — это тоже самовыражение. Но оно очень скоро начинает тяготить. Для заработка рисовать принципы «самовыраженцев» позволяют. Один идет оформлять гастрономические магазины, другой пишет плакаты, Казанский освоил ремесло реставратора.

В мастерской он расчищал древние иконы. Это требовало виртуозных навыков и специальных знаний. Но и то и другое доступно изучению.

В некоторых собственных работах Казанский переплавил церковные мотивы, и ему показалось, что сделал открытие в искусстве, обогатил современность древними национальными мотивами. Скользнув лишь по поверхности явления, он утвердился в праве считать себя хранителем национальных традиций…

Художники права этого за ним не признали, легко отличив подражание от настоящего искусства.

«Непонятый» художниками Казанский искал сочувствия за границей.

К нему в мастерскую, которую он разместил в сарайчике — в гараже своего друга на окраине Москвы, привели однажды корреспондента одной буржуазной газеты господина Нейхольда.

Нейхольд, конечно, сразу понял, с кем имеет дело. Церковные сюжеты живописи Казанского подсказали ему, что здесь можно заработать.

Прежде всего, как корреспондент газеты, он имел возможность открыть русского художника, которого не принимает «официоз».

Очередная скандальная корреспонденция в газету. А дальше? Дальше видно будет. Как на все это отреагирует Казанский? Через реставратора что-нибудь купить… Русские иконы сделались модой.

Опять же все это осталось бы мелкой авантюрой, и только.

Черный рынок, какой бы там товар ни шел, всегда привлекал внимание разведок. Торговля иконами из-под полы, сопутствующие этому валютные сделки и есть та самая мутная водица, в которой можно ловить рыбку.

Статья на Западе обрадовала Казанского. Аплодисменты врагов он принял за международное признание. Его понесло…

Нейхольд купил у него несколько картин. Расплатился щедро. Сделка была совершена без нарушения закона. Нейхольд заплатил советскими деньгами. Казанский купил кооперативную квартиру и оборудовал ее под мастерскую.

Нейхольд привел к нему в дом своих коллег. Казанский быстро усвоил, что производит впечатление на западного человека. Ему и невдомек было, что «впечатление» наигрывалось, у иных заморских гостей он вызывал оскомину и презрение.

Он расставил по стенам огромные иконы в сияющих бронзовых ризах, которые за полной ненадобностью отказывались брать музеи, расписал потолки сюжетами на тему Страшного суда. В большой комнате с потолка на посетителей глядел огромный немигающий синий глаз, в зрачке отражался искаженный человек без головы. Голова была прилеплена на место живота. В прихожей создал он что-то похожее на алтарь, разрушив стилевое единство дубовым столом, на который выставил самовары, начищенные до блеска. С потолка в прихожей свешивались расписные прялки. Словом, в полном ассортименте развесистая клюква «русского духа». Россия поповская в какой-то степени у него получилась. И аналой стоял, и бронзовый крест лежал на аналое, и кадило висело. Для большей «туземности» он разжигал иной раз кадило, и вся квартира наполнялась ароматом ладана.

Примерно к этому времени он отпустил густую черную бороду и наползающие на скулы бакенбарды. Острый с горбинкой нос и бакенбарды придали его лицу диковатость.

Довершала его облик трость из самшита с ручкой, отделанной серебряной чеканкой.

Дальше все шло по схеме, и до него отчетливо разработанной. Нейхольд изъявил желание купить у него новую картину. Казанский уже входил во вкус своей славы на Западе. За картину он заломил несуразную сумму. Нейхольд замялся. Казанский решил не уступать. Тогда Нейхольд объяснил «сомнения». Он купил бы. Но сумма велика! Она и невелика, но… словом, Нейхольд разъяснил, что на эту сумму он должен обменять доллары в банке. По официальному курсу. Если бы Казанский согласился взять долларами, ему, Нейхольду, было бы легче.

Сделка была для Казанского фантастически выгодной. Он взял доллары и этим впервые нарушил закон о валютных операциях.

К тому времени, через Нейхольда, в одном из выставочных залов Европы появились картины Казанского. Как всегда в таких случаях, на стенде, где они демонстрировались, висела табличка с надписью, что картины выставлены без ведома и согласия автора.

В нескольких эмигрантских газетках художника похвалили, пролили слезу над Россией церквей и церквушек. Восторженные рецензии были переданы по одной из западных радиостанций. Нейхольд любезно сообщил Казанскому, когда слушать эти передачи. А для того чтобы было чем слушать, обменял на очередную картину транзисторный приемник с широчайшими диапазонами приема.

Исподволь начались разговоры о туристской поездке Казанского в Европу. Там, дескать, и доллары могли бы пригодиться.

Ненароком Нейхольд внушил и мысль, что «родина» — понятие крайне условное, а для художника, работающего над мировыми сюжетами из библии, — тем более. Родина, дескать, не там, где ты родился, а там, где ты создал свое имя, там, где признали тебя…

Разговоры разговорами, а доллары Казанский пристроил по пять рублей за один.

В один вечер на него свалилось, по его, конечно, масштабам, целое состояние. Он купил «Москвича» по доверенности. Побаивался, что кто-то заинтересуется, на какие деньги купил машину скромный реставратор…

Нейхольд, как нарочно, интереса к его картинам больше не проявлял. Казанский намекнул ему, что они могли бы повторить комбинацию. Нейхольд пожаловался, что терпит затруднение с деньгами… Но вот его друзья, люди очень богатые, хотели бы приобрести старинную икону… Хорошую икону. Не классику, конечно, но чтобы это была работа настоящих мастеров иконописи. Нашлась икона в коллекции Казанского. Сделка состоялась через Нейхольда, Казанский опять сбыл доллары. Еще икона. Еще и еще…

Нейхольд сделал заказ сразу на несколько икон, но поставил условие, чтобы все они были в серебряных окладах. Где их взять? В экспедициях, с которыми он выезжал от музеев собирать иконы, было трудновато. Казанский поехал один. Помогли борода и усы. Пошел по деревням. Представлялся старикам и старухам попом, на грудь повесил серебряный крест и пришептывал, что собирает иконы для вновь открытой церкви. Молодой, черный, как жук, божественные слова в речь вставляет. Ну как не отдать икону? Иногда задаром получал, иногда деньги платил. Какие деньги? Пятерку или десятку за икону, которая стоила сотни рублей даже среди московских коллекционеров, не говоря уж о зарубежных клиентах.

Сделал Нейхольд и особый заказ. Попросил для «особого» клиента, очень богатого человека, миллионера, икону пятнадцатого или шестнадцатого века, из круга больших мастеров. Казанский объяснил, что такого рода иконы большая редкость, что за ними охотятся многие советские музеи, выезжают за ними целые экспедиции. Нейхольд намекал, что за ценой не постоит. Уверял, что ему очень, очень нужно для личной карьеры, а его карьера — это и карьера Казанского на Западе, его слава! Где-то проскользнула даже подсказка… Его, Нейхольда, друг не специалист, а Казанский мастер в реставрации…

Казанский понял, о чем идет речь. Он нашел очень старую доску, изображение на которой было окончательно утрачено. Остальное ему было знакомо.

Нейхольд привез Эдвардса.

Изобразить из себя миллионера Эдвардсу не составило труда. Он осмотрел мастерскую, картины Казанского, иконы.

Казанский, в душе все-таки робея, положил на стол свою подделку.

— О-о-о! — воскликнул Эдвардс и посмотрел выразительно на Нейхольда. Нейхольд на немой вопрос ответил легким кивком головы. Казанский мог оценить, что западный друг блюдет его интересы.

Эдвардс лениво опустил руку в боковой карман и извлек оттуда бумажник. Двумя пальцами вытащил из бумажника пачку стодолларовых купюр и небрежно бросил ее на стол.

Нейхольд подвинул пачку Казанскому.

— Здесь тысяча долларов, господин Казанский! — сказал он. — Мой друг просит вас написать ему точное название сюжета иконы, обозначить школу и время исполнения… Желательно также знать ее происхождение…

— Пишите! — предложил Казанский. — Пишите, я продиктую…

Нейхольд отрицательно покачал головой.

— Моя запись, господин Казанский, ничего не стоит… Нужна ваша запись… И подпись… Это как заключение эксперта.

Просьба обеспокоила Казанского. Подпись, заключение. Но на столе лежала зеленая пачка. Он уже в уме пересчитал, что она эквивалентна огромной сумме. Собственно говоря, чем ему могла грозить такая записка? К чему она относилась? Кому он ее дал?

Казанский записал:

«Иоанн Предтеча. Ангел пустыни. XVI век. Вывезена из Каргополя Архангельской области. Предположительно новгородская школа».

Каргополь Казанский назвал случайно. Вспомнилось название города. Сам он в Каргополе никогда не бывал.

Протянул записку Нейхольду. Тот внимательно ее прочел, что-то сказал по-английски своему другу. Тот удовлетворенно кивнул головой. Сделка состоялась.

Казанский не отказал себе в удовольствии небрежно, не считая, бросить доллары в ящик стола.

Столь же небрежно он предложил:

— Коньяк? Виски? Джин?

Сам того не ведая, он демонстрировал Эдвардсу выучку, которую прошел у Нейхольда. Налили коньяк. Казанский оживился. Начал пояснять:

— Редчайший сюжет! Ваш друг, господин Нейхольд, останется доволен. Не всегда турист может похвастаться такой находкой…

— Находка стоит тысячу долларов! — заметил Нейхольд.

Казанский нашелся:

— У вас на Западе она стоит в десять раз дороже…

— Все может быть! — слегка насмешливо согласился Нейхольд. — Если нет ошибки и это действительно шестнадцатый век…

Договорились с Нейхольдом и о передаче иконы, как это у них было ранее условлено…

Казанский купил путевку — путешествие вокруг Европы.

Нейхольд встретил Казанского в одном из крупных европейских городов. Позвонил в гостиницу по телефону. Казанскому надо было бы задуматься, откуда у Нейхольда такая осведомленность. В городе туристская группа, в которую входил Казанский, должна была пробыть всего два дня.

Договорились по телефону, что Казанский в ночной час, когда его товарищи по группе лягут спать, выйдет к подъезду гостиницы.

Казанский вышел, бесшумно подкатил черный, сверкающий лаком «ситроен». Казанский быстро уселся в машину, «ситроен» поплыл по улицам ночного города.

Нейхольд привез его на одну из конспиративных квартир полковника Эдвардса. Эта встреча радости Казанскому не доставила, хотя Эдвардс принял их радушно. Казанский побаивался объяснений по поводу иконы. Так оно и вышло.

Эдвардс обратился к Казанскому на русском языке, и не без иронии.

— Коньяк? Джин? Виски? Лучшие сорта!

Казанский воскликнул:

— Вы говорите по-русски?

Эдвардс живо ответил, и даже акцента не слышалось в произношении русских слов:

— Я коллекционирую русские иконы! Надо изучать русский язык!

Резким движением Эдвардс подвинул кресло. Казанский сел, чувствуя, что надвигается что-то неладное.

Дальнейшее развернулось в стремительном темпе.

Эдвардс снял со стены икону, приобретенную у Казанского, и строго спросил:

— Это ваша икона?

Казанский лихорадочно соображал, как выйти из положения, как сохранить хотя бы внешне чувство достоинства.

Он взял икону из рук Эдвардса, провел по ее поверхности пальцами, перевернул доску и признал:

— Когда-то была моей!

— Именно ее я купил у вас за тысячу долларов? Не правда ли?

— Она самая…

Эдвардс резко сменил тон.

— Я хотел бы, Евгений, расторгнуть сделку! Вашу икону осмотрели эксперты… Они признали ее подделкой! Когда я могу получить обратно мои доллары?

Казанский попытался сопротивляться, но логика в ту минуту была целиком на стороне Эдвардса. Он предлагал забрать обратно товар, требовал деньги.

Вступил в разговор и Нейхольд.

Он сухим, деловым тоном проинформировал, что по законам той страны, где они находились, подделка произведения искусства каралась очень сурово.

Казанский снял пиджак, часы с руки и предложил взять у него в залог. Эдвардс опять усадил его в кресло.

— Мы понимаем, — начал Эдвардс, — художнику, чтобы стать известным, нужно много денег! Холсты, краски, представительство… Зачем же, Евгений, добывать деньги с таким риском? Продавать подделку за подлинник… Это еще опасней! И еще опасней продавать доллары!

Тогда, впрочем, этим намеком о продаже Казанским долларов Эдвардс и ограничился.

— Угроза… и обещание помочь? Как вас понимать?

Эдвардс пренебрежительно отмахнулся от вызова в голосе Казанского.

— Успокойтесь! Я предлагаю вам более простой и легкий способ заработать деньги! Много денег…

— Шпионаж?

— Зачем так громко! Маленький и безобидный бизнес… К вам обратится советский гражданин с просьбой что-то передать… Придется передать посылочку. Кому? Мы скажем в свое время… Абсолютно безопасно!

— Что я должен буду передавать?

— Это менее опасно, чем торговать иконами…

— Коньяк, виски? — спросил насмешливо Нейхольд.

— Виски! — с сердцем ответил Казанский.

Тиски сжались. Он наконец почувствовал, что с ним играют как кошка с мышкой, что этой силе, этому давлению он здесь ничего противопоставить не может.

Оставалась какая-то надежда затаиться и… Но и здесь Эдвардс отсекал ему пути.

— Мы не берем у вас подписки! Вы, должно быть, читали в романах о шпионах, что при вербовке берется подписка… Но это в романах. Я надеюсь, понимаете, что, если нам понадобится, мы вас найдем. Теперь пароль… Его назовут вам… Вставят в какую-нибудь фразу… Вы знаете, что такое пароль?

Нейхольд взял со стола икону. Повертел ее в руках, как бы в раздумье проговорил:

— Ангел пустыни… Эффектно? И ошибки не будет. Кому в голову придет употребить такие слова?

— Для подтверждения: привет от Эдвардса! — добавил Эдвардс и встал, давая понять, что разговор закончен.

Казанский вернулся в Москву растерянный. Но шло время. К нему никто не обращался, прекратились визиты иностранцев в мастерскую.

И вот Эдвардс в Москве. Второй раз, пять лет спустя… Под чужим именем.

9

Второй фон в истории со Шкаликовым проступал все отчетливее.

Один из участковых довольно удаленного от областного центра отделения милиции признал по фотографии Шкаликова. Мне сообщил об этом ночью по телефону Василий, я сел в машину и к утру был уже в районном центре, откуда мы решили ехать все вместе… Кто-то предложил выслать вперед участкового, проверить, не спугнем ли мы кого-нибудь.

Я был против всякой задержки. И без того поиски затянулись, хотя, в общем-то, если бы Шкаликов был похитрее, найти его было бы вообще невозможно. Весенние переводы нам явно помогли, помогла Ока своими разливами…

Так или иначе, встреча со Шкаликовым приближалась, и мне хотелось видеть его лицо, его реакцию в первую секунду встречи. Все это было крайне важно. Что-то подсказывало, что мы вышли на значительный след, хотя и могли наткнуться на какую-то житейскую неурядицу.

Большое село на берегу Оки.

Участковый рассказал, что село людное, там даже и милицейский пост имеется, что работает там молодой, но старательный парень Рыжиков. Работает хорошо, в деревне спокойно, а Притыков не прописался, бог его знает, по каким причинам. Напоминали ему, да он все отлынивал.

У третьего дома с края участковый попросил шофера остановить машину.

— Здесь он квартирует у бабки Анисьи! Кто пойдет, я или вы? — спросил он нас.

Пошли я и Василий.

Василий постучался. На крыльце соседнего дома сидел старик, играл с кошкой.

— Вам Притыкова? Герасима Ивановича? — спросил он.

— Его самого! — ответил Василий.

— Съехал он! Тому уже более недели прошло!

Это был иллюзион почище, чем на станции Рязань-II.

— Совсем съехал? — уточнил Василий.

— Кто же его знает! Не прощался, не докладывался!

Емкий ответ. И суждение в нем, и характеристика нрава необщительного.

— Вы все же достучитесь, — сказал я Василию. — Осмотрите избу… Может, что-то из вещей еще осталось, может быть, хозяйка знает, куда съехал… Это не обыск! — предупредил я и сел в машину, попросив шофера ехать.

— Стоп! — воскликнул участковый. — Поедем к Рыжикову! Он тут каждого и всякого знает.

Остановились у дома Рыжикова. Он увидел в окно машину и выбежал, на ходу надевая портупею. Видимо, он обедал…

Участковый выскочил из машины. Начал с места в карьер.

— Привет, Рыжиков! Притыкова знаешь? Герасима Ивановича? Где он?

— Уехал! Уволился из счетной части и уехал…

— Куда?

Я вышел из машины.

— А долго ли он жил здесь? — спросил я Рыжикова.

— Давно он здесь… Сразу и не вспомню. Лет десять жил. Проводником он устроился на железную дорогу. Его уже спрашивали!

На улице собирались любопытные. Я взял Рыжикова под руку, он настороженно отстранился, я увлек его в дом.

Участковый шепнул:

— Из КГБ… Так что, Рыжиков, рассказывай!

— А чего мне скрывать? Пришлось мне тут один протокол на пьяного составлять… Так этот, кто спрашивал его, Гусейнов Хасан Хасанович, свидетелем записан… Он в гости к Притыкову приезжал… Не застал его!

Я вынул из кармана рисунок дочки Шкаликова.

— Похож?

— Есть сходство…

— Откуда известно, что он Гусейнов?

— По паспорту, товарищ полковник! — ответил Рыжиков, недоумевая, что я задал такой наивный вопрос.

— Вы видели паспорт?

— Видел!

— И ничего?

— Правильный паспорт. В протоколе и номер записан и адрес!

Оставался еще один вопрос.

— Притыков уехал до приезда Гусейнова или после?

— До Гусейнова он уехал!

Я попросил Сретенцева остаться и записать все, что было связано с Гусейновым.

Гонки приобретали вполне выраженный характер. Теперь уже и я не сомневался, что на платформе в Рязани Василий видел этого самого Гусейнова. Почему он идет впереди нас?

Машина развернулась. Я приказал ехать в Рязань. Василий стоял на дороге, в руке держал какой-то сверток. По его лицу и позе я угадал, что есть и у него какая-то новость. Он почти на ходу вскочил в машину.

Машина выехала из села, Василий протянул мне пачку журналов.

— Прочитайте, Никита Алексеевич!

Я развернул журналы. Это были специальные медицинские журналы. Один двухгодичной давности, два других недавние.

Я начал листать первый журнал: портрет Раскольцева и его статья. Статья жирно обведена красным карандашом. Открыл второй журнал. Статья Раскольцева подчеркнута красным карандашом в оглавлении.

— В третьем, — подсказал Василий, — есть ссылка на эти статьи. Упоминается имя… И тоже подчеркнуто!

Шкаликов и медицинские журналы? Это было, конечно, странновато. Но его внимание к Раскольцеву легко объяснимо. Вместе бежали из плена. Могли и после войны встречаться.

Словом, Василий начал нащупывать тот самый теневой фон, о котором думал и я.

Я считал в тот момент, что главное — это торопиться! Гонки приближались к финишу. Площадка сузилась, и теперь Шкаликов был в пределах нашей досягаемости…

В Рязань надо было ехать через райцентр. Я попросил на минуту заехать в отделение милиции. Оттуда позвонил в областное управление и сообщил данные Притыкова. Его надо было искать через отдел кадров управления железной дороги.

Медлить нам уже нельзя было ни секунды. Человек в минуту опасности кидается туда, где поскорее можно укрыться. Среди проводников у него много знакомых, пригляделся он к этой работе. Вот и сунулся туда. Но почему, почему еще до прихода этого Гусейнова? Не от нас же, повторяю в который раз, прятался он на железной дороге! Судя по системе переводов, правда не им придуманной (этой системой и до него иногда пользовались), не так он уж глуп и наивен. Он должен понимать, что и мы и милиция без труда найдем проводника.

В деревне он каким-то образом замял дело с пропиской. Но оформление работников на железную дорогу отмечается в соответствующих документах.

Нет, нас он не ждал. Гусейнова? Но кто его предупредил? Откуда он узнал, что этот Гусейнов идет по его следу? Очевидно, следует нам ввести в круг действующих лиц Раскольцева.

Приехали в Рязань…

Меня уже ждал работник областного управления Авдюшин.

Он не старше Василия, тоже недавний студент. Обрадовался, что в руки пришло интересное дело. Сработал тщательно.

Действительно, неделю назад Притыков оформился проводником через отдел кадров на поезд Москва — Ташкент в мягкий вагон. Авдюшин сличил фотографию Притыкова в личном деле с фотографией Шкаликова. Совпало. Поезд, на котором работал Шкаликов, сейчас шел из Ташкента, приближаясь к Рязани. Авдюшин сделал запрос по селектору на одну из станций. Ему ответили, что проводник Притыков сопровождает шестой вагон.

И напоследок!

В отдел кадров управления железной дороги приходил какой-то восточного типа человек, просил девушек сказать, где работает Притыков. Ему сказали. Он оставил в знак признательности бутылку вина и букет цветов.

Уверял: «Другу вез, без вас не нашел бы друга!»

Не знаю почему, но у меня по спине пробежали мурашки. Переживать приходилось всякое, бывали ситуации, когда, казалось, уж и выхода не было. И все же не часто в такой степени подступало ко мне чувство тревоги.

Пришел ответ на запрос из Махачкалы, где был отмечен паспорт Гусейнова. Такого там не значилось…

Мы сверили по расписанию движение поезда. Получалось, что, выехав навстречу поезду из Рязани, мы его скорейшим образом могли встретить лишь на станции Проня…

Дежурный по управлению получил задание связаться с милицейским постом на станции Проня и поручить дежурному работнику милиции встретить проводника Притыкова, снять его с поезда и задержать в отделении милиции, не арестовывая его, а охраняя. Ни под каким видом до нашего приезда никого к нему не допускать…

10

Значительно позже мы узнали, что произошло в поезде Москва — Ташкент на перегоне между Шиловым и Проней. От Шилова до Прони поезд следовал без остановок.

Минут за двадцать до прихода поезда на станцию Шилово в окошко кассиру постучали. В такой поздний час на этой станции пассажиры были редкостью. Голос с восточным акцентом попросил четыре билета в мягкий вагон. Пассажир просил, если это возможно, дать все четыре билета в одно купе.

Мягкий вагон шел полупустым. Кассирша продала четыре билета. Отдавая билеты, помедлила, пассажир просунул в окошко голову. Она запомнила его. Просто так, из любопытства.

Когда пришел поезд, она заметила, что в мягкий вагон сел только один пассажир, тот самый, который брал четыре билета. Это ее удивило, поэтому она и запомнила все в деталях.

Пассажир вошел в вагон и коротко бросил Шкаликову:

— Стели постель, дорогой! Я спать буду!

Дежурил Шкаликов, его напарница дремала в служебном купе. Шкаликов положил на место фонарь, флажок, взял пакет с чистым бельем и вошел в четвертое купе. Пассажир вышел, чтобы не мешать ему. Шкаликов застелил постель и выпрямился. Пассажир стоял спиной к закрытой двери из купе и пристально смотрел на него.

Снисходительно, с наигранным равнодушием негромко он сказал:

— Здравствуй, Шкаликов!

Вот она, встреча, которой он ждал, к которой готовился и от которой скрывался. И топора под рукой, и ничего нет, а стоит перед ним человек, который все может…

— Садись!

Шкаликов попятился и сел.

Пассажир продвинулся в глубь купе, снял с полки портфель, выставил на стол поллитровку.

— Выпьем, Шкаликов! У нас с тобой разговор долгий!

Шкаликов спохватился — это последняя возможность проверить, к чему надо быть готовым.

— Сейчас чистые стаканы принесу!

— Выпьем из грязных! Спирт все очищает!

На столике от прежних пассажиров оставались два стакана.

Разлили по стаканам водку. Сальге бросил на стол дорожный пакет с закуской, что продаются на вокзалах. В пакете лежал кусок колбасы, два яйца, кусок хлеба.

Выпили…

— Спрятался… От кого спрятался?

Шкаликов потихоньку приходил в себя, лихорадочно соображая, как вывернуться, как отбиться.

— От себя прятался.

— Кто-нибудь знает, что ты живой?

— Ни одна душа. Окромя Раскольцева.

— И жена не знает?

— Упаси бог ей знать!

— Это почему же?

— Искать начнет!

— Значит, по чистой скрылся?

— По чистой!

— Это хорошо! Это нас устраивает! Зачем тебе деньги потребовались?

— Деньги завсегда нужны!

— Это верно!.. Напугал ты доктора! Он тоже считал тебя покойником!

— Ему я не докладывался!

— В пятьдесят втором году у вас была назначена контрольная встреча… Забыл?

— Никак нет! Шестого мая… В Москве… У входа в Большой театр… В два часа! Я к тому часу уже покойником числился!

— Он навел справки… Ему сказали, что умер… Все правильно! Чего же вдруг ожил?

— Как-то журнал на станции купил… Селедку завернуть. Гляжу — не верю! Он! Его лик! Я! Я… как червь в землю уполз, в темень задвинулся, стушевался, а он на виду, в богатстве, барином! В журнал пописывает! Такая на него злость взяла! Ну? Ваши что тогда говорили? Все! Конец России! Ты наш человек! Ты ни о чем не думай! Мы господа, а ты наш верный слуга. В обиду не дадим! А Рассеюшка-то жива! Жива! И все по-прежнему сдвинулось! К чему я пришел? Чего мне ждать? Ждать, когда постучатся в дверь? Дочь родилась… А ну как станет все известно об отце? Как ей жить? И что я мог? Гроши получал… Попросил его поделиться!

— А если бы не поделился?

— Нажалился, что я ему пригрозил?

— Пригрозил в КГБ обратиться… У тебя, что же, там друзья завелись?

— Упаси бог от друзей, от остальных сам отобьюсь!

— Почему ушел из деревни?

— На почте сказали, навестил, дескать, друг! Друзей у меня нет, а про ту почту один Раскольцев знал…

— И так и этак, Шкаликов, получается, что не от КГБ бегал, а от нас спрятался?

Сальге налил еще полстакана водки.

— Прятался! — признался Шкаликов. — И от КГБ и от вас!

Водка начала действовать. За многие годы и он, при всей сложности минуты, мог свободно и не таясь порассуждать о своей жизни.

— Тогда не управились, а теперь что же? После драки кулаками не машут! Только тут голову высуни, отсекут, как не было!

— Испугался?

— А кто ты таков есть, что не боишься? Врешь! Боишься!

— По твоим доносам, Шкаликов, в лагере вылавливали коммунистов, евреев, комиссаров… Куда их девали? А?

— То дело, куда их девали, не на моей совести… Я говорил правду, и только правду…

— Вешали их, Шкаликов, расстреливали, в печах жгли…

— Не суй, ты, не суй мне таких картинок! Сам знаю — жизнь моя проклятая! Глаза закрою, а в глазах кресты, кресты… березовые…

— Березовые! Осина по тебе давно плачет, а не крест березовый! Мы тебе побег устроили, героем сделали, чтобы не тронули тебя за плен… А ты прятался! От своих благодетелей спрятался! Что же нам с тобой теперь делать?

— Убивать пришел? За Раскольцева?

— Оставь Раскольцева. Что нам от него? Работать будешь?

— А если не буду?

— Тогда плохо, Шкаликов!

— Убьешь? Убивай! Убивай! Жизнь моя конченая, дочушку свою не отдам на позор!

Шкаликов протянул руку к горлышку бутылки, но Сальге давно уже ждал от него что-нибудь в этом роде. Профессиональная выучка была для него надежной гарантией…

Экспертиза не могла установить с достаточной точностью, от чего последовала смерть.

Сальге оглушил его кастетом, погасил в купе свет, открыл окно и спустил Шкаликова под колеса поезда…

Закрыл окно, вышел из купе. Коридор был пуст в этот час. Пассажиры и проводница спали. Сальге пошел по вагонам вперед по ходу поезда…

Стремительно в те часы и минуты сближались поезд и наша оперативная машина.

Сначала я торопил шофера. Но что-то мне в этой спешке не нравилось. Я не мог сформулировать и для себя с полной ясностью, что же мне не нравится. Мы спешили, опасаясь за Шкаликова. Это застилало все другие заботы. Но они, эти заботы, никуда не могли деться.

Вначале, когда мы еще не знали, что параллельно нам за Шкаликовым идет сей господин, решение найти Шкаликова, добраться до него как можно скорее, было правильным. Оно было и единственным при том нашем проникновении в дело. Наши упорные, настойчивые поиски становились опасны, как только мы обнаружили, что участвуем в гонках… Каждую минуту мы теперь могли лицом к лицу столкнуться с Гусейновым. Тогда нам было известно только это его имя. Этот господин, по всему чувствовалось, был не из простых. Он сразу же догадался бы, с кем он встретился.

Один вариант. Встреча лицом к лицу. Мы немедленно должны будем принять решение. На том все и оборвалось бы. Даже и в том случае, если бы он нам дался в руки живым.

Другой вариант — он мог выследить Шкаликова и некоторое время наблюдать за ним со стороны. И он увидел бы, что мы вышли на Шкаликова. Все на этом оборвалось бы уже без всяких концов. Шкаликов в конечном итоге всего и не мог знать… А если был теневой фон в этой истории, то тем более он ничего не знал и рассказать нам он мог только о себе, о своем прошлом, о плене…

Это вообще дурной тон, плохая работа гнаться за преступником, его надо встречать в пункте назначения, там, куда он рвется.

Но опасения за Шкаликова сбивали нас.

Не нравилось мне, что мы подъедем к станции ночью на «Волге», что милиционер поднимется в вагон за Шкаликовым. Шумно, суетливо все это и… Но все мои сомнения, совершив какой-то круг, вновь замыкались на Шкаликове.

— Торопись, торопись, Миша! — говорил я шоферу. — Мы должны успеть!

Машина свернула с асфальта, пошел разбитый проселок, впереди засверкали огни железнодорожной станции.

Прорезал тьму прожектор электровоза подошедшего поезда.

Машина остановилась у закрытого шлагбаума железнодорожного переезда. С нашей стороны подъезда на автомашине к станции не было. От переезда в сторону станции терялась в темноте пешеходная тропка.

Авдюшин открыл дверцу.

— Куда? — спросил я его.

— Открыть шлагбаум!

— Не надо! Мы пойдем пешком…

Мы с Василием вышли из машины и пошли вдоль пути.

— Я побегу! — предложил Василий. Он побежал, посвечивая перед собой карманным фонариком.

В ту ночь на станции Проня дежурил старшина милиции Артюхин. Он получил указание от дежурного по областному управлению снять с поезда Шкаликова и ждать нашу опергруппу.

Поезд еще двигался вдоль платформы, а старшина уже стоял на том месте, где должен был остановиться шестой вагон. Поезд остановился. Открылся тамбур, поднялась площадка, из вагона высунулась с фонарем проводница.

— Притыков в вагоне? — спросил старшина.

— Куда ему деться? В купе с пассажиром пьянствует…

Артюхин оправил гимнастерку и вошел в вагон.

— Какое купе?

— Четвертое! — ответила проводница.

Артюхин подошел к двери и постучался. Не отозвались. Он открыл купе… Пусто! На полу разбитая бутылка из-под водки, стакан. Другой стакан на столике. На столике ломтики колбасы и раздавленное яйцо, словно кто наступил на него ногой.

Старшина позвал проводницу.

— Где они?

Вопрос бессмысленный.

Старшина открывал в купе одну дверь за другой, перебудил пассажиров, но Притыкова нигде не было. Исчез и пассажир.

Я застал всех в сборе. Дежурный по станции, старшина, Василий и пассажиры. И уже раздавались вопросы:

— Что случилось?

— Кто убежал?

— Ограбили? Кого ограбили?

Василий подошел к окну и приподнял белую занавеску. Оглянулся на меня. Поднял руку и что-то растер на пальцах. Я его понял, закрыл за собой дверь в купе. Василий тихо сказал:

— Окно открывали на ходу поезда… Крупная пыль на занавесках…

Я попросил его осмотреть все на месте, назначил встречу в Рязани. Вышли на перрон.

Вот именно это все мне и не нравилось: люди, тревога. А этот господин имеет возможность наблюдать за всем, оставаясь для нас неприметным…

Поезд тронулся. Я пошел с сержантом в милицейскую комнату. В комнате надрывался телефон. Артюхин снял трубку. И вдруг изменился в лице. Прикрыв мембрану, с испугом доложил:

— Звонят из Дома приезжих… Тут, недалеко… От Дома приезжих угнали грузовую машину… Только что угнали… Притыков?

— Притыков! — ответил я старшине, не желая посвящать его во все сложности этого дела.

Ну хоть здесь мы не попали впросак. Незнакомец незаметно вышел из другого вагона, затерялся в темноте, наткнулся на машину и погнал ее. Стало быть, он не видел нашей суеты.

— Ну, это мы догоним! — воскликнул бодро старшина.

— Догоним! — успокоил я его.

— Мы сейчас на посты сообщим!

— Я сам сообщу! — унял я его рвение.

Не расскажешь же старшине милиции, какие в ту минуту одолевали меня противоречия. Василий заметил в купе пыль на белых занавесках. Разбитая бутылка, разбитый стакан… Он высказал предположение, что в купе открывалось окно. Если оно открывалось, то совершено преступление…

Подъехала «Волга». Я вышел навстречу Авдюшину. Он сразу начал с машины. На переезде он встретил показавшийся ему подозрительным самосвал ЗИЛ-130, хотел было его задержать, но торопился ко мне.

— Вы разглядели кабину самосвала? — спросил я Авдюшина.

— Мы ослепили его встречным светом на переезде… В кабине сидел один человек за рулем… Мне показалось, товарищ полковник, что водитель похож на того, кого вы ищете.

— На кого? На Притыкова или на Гусейнова?

— Не на Притыкова… Притыков маленького росточка… Этот высок, у него восточный тип лица… Поэтому я и хотел задержать… Не знал… Не было вашей команды. Но мы его догоним! Немедленно догоним! Здесь он никуда не уйдет! У нас отличные посты ГАИ…

Я оглянулся на старшину милиции Артюхина. Все равно он узнает о находке… На него можно было рассчитывать в такой мелочи. Я попросил его связаться с дежурным по станции Проня и организовать тщательный осмотр перегона между Шиловым и Проней. Искать надлежало труп выброшенного из поезда человека…

Старшина милиции побежал к селектору, Авдюшин — к машине. Я тоже сел в машину.

Авдюшин не напрасно утверждал, что посты ГАИ у них отличные. Он тут же из машины связался по рации с постами в Кирицах и Соколовке. Куда бы ни свернул с проселка самосвал, налево или направо, он был бы перехвачен. Радиоволны опередили его сразу и намного.

Ночь… Выпала на асфальт роса. Мы остановились у въезда на шоссе и вышли из машины.

Покрышки самосвала наволокли с проселка пыль на мокрый асфальт и четко пропечатали следы. Самосвал повернул направо к Рязани.

К Рязани… К областному центру, к железнодорожному узлу, к точке, где он мог встретить несколько милицейских постов. Не может быть, чтобы он сворачивал по наитию, не обдумав, куда свернуть. Если бы он почувствовал, что кто-то идет по его следу, он повернул бы налево, подальше от Рязани, в районы поглуше… Стало быть, он спокоен… Надо ли его пугать?

Мы выехали на шоссе. Шофер нажал на акселератор, стрелка спидометра склонилась до отказа вправо, До Рязани было пятьдесят километров. Мы должны были догнать его где-то на полпути.

Авдюшин вызвал навстречу оперативную машину ГАИ. Мы его взяли бы в коробочку. Действительно, деваться ему было некуда. Оставалось одно — бросить машину и скрыться в поле. На всем пути от Прони и до Рязани леса не было.

Я чувствовал, как шофером и Авдюшиным овладевает азарт погони. У меня азарт проходил. Я понимал, что еще несколько минут, и случится непоправимое. Если мы возьмем его, обрубаются все спрятанные концы этого дела. Все дальнейшие комбинации будут исключены!

Я решил прекратить преследование, чтобы опередить его в пока еще предполагаемом пересечении наших путей.

Что позволяло мне идти на риск вообще? Кто же ему сказал, что Шкаликов жив? Кто ему указал его адрес? У Шкаликова фотография и журналы со статьями Раскольцева… Конечно же без чьей-то помощи Сальге не нашел бы Шкаликова… этот второй фон пока еще смутно прорисовывался. Я решился на риск. Очень крупным представлялось мне это дело.

Я попросил Авдюшина включить рацию и приказать встречной оперативной машине не останавливаясь следовать нам навстречу. Не останавливаясь и не задерживая самосвала. Авдюшин не удержался:

— Товарищ полковник, вы за наших товарищей из ГАИ боитесь?

Я не ответил.

— Передайте также на пост в Соколовку, — продолжал я, — и на все посты ГАИ, чтобы этот самосвал нигде и ни при каких обстоятельствах не задерживали…

Авдюшин понял наконец, что начинается наша операция.

Я еще, правда, смутно себе представлял, как она начнется, но ход событий подсказывал ее начало.

Случайность? Такая же случайность, как и с обращением в милицию Шкаликовой? Нет! Серия случайностей — это уже система. Система ответственности советского человека, когда он встречается с явлениями, не укладывающимися в житейские нормы.

Не случайно, а только в силу своей добросовестности и чувства ответственности милиционер Рыжиков нашел след…

Он очень переживал свою ошибку с паспортом Гусейнова, хотя ошибиться было не мудрено. Паспорт был изготовлен отлично.

История с протоколом вообще подвела Сальге. Он приехал в село к Притыкову. Как мы знаем, Притыкова не оказалось. Сальге нужно было ухватиться за его след. А может быть, и просто проголодался. Он отправился в колхозную чайную. Разговорился за столиком с местным жителем и решил угостить его водкой для более задушевной беседы. Подошел к стойке. Заказал две порции водки. Пока рассчитывался, из-за его спины протянулась чья-то рука, схватила стакан… Сальге оглянулся. Невзрачный человек допивал большими глотками его водку. Буфетчица подняла крик. Оказывается, это был давний и излюбленный прием окончательно спившегося человека. Вызвали милицию, хотя Сальге просил не обращать внимания, отказался от всяких претензий. Но никто за Сальге и за его потерю не переживал. Всем надоела назойливость пьяницы. Пришел Рыжиков и составил протокол. Сальге пришлось предъявить паспорт как пострадавшему. А когда Рыжиков узнал, что Гусейнов ищет Притыкова, сказал ему, что тот оформился проводником на железную дорогу…

Рыжиков считал виноватым себя. Он решил переворошить все, что касалось Притыкова. К ночи, перерывая в который уже раз корзинку из-под бумаг в бухгалтерии колхоза, где работал счетоводом Притыков, он нашел обрывок квитанции, по которой Притыков получил перевод в пятьдесят рублей. Перевод до востребования… Удивило Рыжикова, что перевод пришел в почтовое отделение в другом селе, расположенном километрах в двадцати выше по Оке. Зачем Притыкову понадобилась такая конспирация?

Добраться в село Инякино, где находилось это почтовое отделение, было не так-то просто. Оно находилось на другом берегу Оки. Надо было ехать два часа на катере и от пристани идти пешком семь километров. Рыжиков понял, что Притыков делал это неспроста. Невзирая на поздний час, он сел на моторную лодку и отправился в Инякино. На пристани он поднял с постели знакомого ему шофера. В Инякине разбудил работниц почты. Они ему рассказали, что Притыков вот уже два года получал ежемесячно по пятьдесят рублей из Москвы. Открыли ночью почту. Подняли корешки квитанций, и Рыжиков забрал их. Работницы почты рассказали ему, на почту приходил разыскивать Притыкова его друг, высокий, со смуглым лицом. Они признались, что нарушили почтовые правила, подсказав незнакомцу, где искать Притыкова. Очень уж он просил, жалко было человека, издалека ехал!

В третьем часу ночи я приехал в управление. Дежурный сказал, что меня разыскивает Рыжиков. Звонить ему надо в Инякино…

В Инякино так в Инякино… Название этого села в ту минуту мне ничего не говорило. Соединились с Инякиным.

Дрожит голос. Рад, что чем-то может помочь.

— Товарищ полковник, еле нашел вас! Притыков получал в Инякинском почтовом отделении переводы из Москвы… По пятьдесят рублей в месяц… Переводил ему какой-то Раскольцев! Посмотрите на карту, товарищ полковник! Это далеко от нашего села…

— Раскольцев? — перебил я его. Меня уже не интересовало, где это село.

Рыжиков повторил фамилию, расчленяя ее по буквам. Добавил, что у него квитанции в руках.

— Спасибо, Рыжиков! Спасибо! — поблагодарил я его от души. — Квитанции лично доставьте в Москву ко мне… И немедленно…

Не квитанции мне были нужны. Их можно было получить и другим путем. Мне был нужен Рыжиков. Пока это был единственный человек с профессиональными навыками, который видел таинственного незнакомца и говорил с ним.

В Москве утром меня застало еще одно известие. На перегоне Шилово — Проня нашли до неузнаваемости обезображенный труп человека. Его искромсало колесами поезда… Нашли и паспорт на имя Притыкова в кармане железнодорожной формы…

Но теперь мы знали, где пересекутся наши пути с убийцей.

11

К концу дня должен был приехать и Рыжиков. Он ехал на поезде. Но медлить было нельзя. С часу на час в Москве должен был появиться Сальге. Встречать на вокзале в Москве такого артиста не имело смысла. Он мог сойти на любой станции, сесть в электричку, в автобус… Словом, вокзал я исключил как место встречи. Он должен был, как я считал, связаться с Раскольцевым.

Мы установили, что у Раскольцева есть расписание частных приемов. Лучшего предлога для встречи не придумаешь.

Выбрали подходящую точку для наблюдения за всей улицей, на которой стояла дача Раскольцева.

На прием я решил пойти сам. Очень мне хотелось встретиться лицом к лицу с Сальге, заглянуть ему в глаза, взвесить силы этого противника. Любопытно было посмотреть и сразу после встречи с Сальге на Раскольцева. Окончательно это потерянный человек или он запутался где-то по слабости?

В соседний дом для наблюдения с нашими товарищами я направил и Рыжикова.

Ждать… Ждать… Ждать и догонять — нет ничего хуже.

Прошло двое суток.

Десятки раз были обсуждены все возможные варианты, как брать этого опасного человека. Он мог отстреливаться. Нельзя было дать ему этой возможности, нельзя было дать ему возможности и покончить с собой. Все заранее оговорили, предусмотрели все случайности и ждали…

И вдруг зуммер телефона.

Я снял трубку. Василий объявил:

— Он пришел! Идет к даче…

Я посмотрел на часы. Первый час дня. Доктор Раскольцев заканчивает прием в час. Выбрал время под конец приема.

— Иду! — ответил я Василию.

Я не торопился. Шел, посматривая на всякий случай на номера дач. Первое посещение… Мы наблюдали, но и за мной могли в это время наблюдать.

Вот и калитка. Она отперта. Я уже знал, что больные не стучатся, а сразу проходят на веранду и записываются у пожилой женщины.

Шел до веранды, упорно не поднимая глаз. Только безразличие, только равнодушие, никак не выдать себя. Он, этот господин, сейчас напряжен до предела.

Скрипят под ногами ступени. Вошел. Можно и поздороваться.

Я поклонился, ни к кому не обращаясь, и огляделся. На секунду, на мгновение скользнул по его лицу взглядом. Он стоял спиной к саду, облокотившись о барьер веранды. Буркнул в ответ:

— Здравствуйте!

У двери сидела пожилая пациентка. Она тоже ответила приветствием. Больше на веранде никого не было. Из дома вышла женщина.

— Вы на прием? — спросила она меня.

— На прием… Если, конечно, можно…

— Вы первый раз?

— Первый раз!

— Я спрошу доктора… Он скоро кончает, и двое на очереди…

— Спросите, пожалуйста! — ответил я.

Мы встретились с ним взглядом. Я смотрел потухшими глазами больного человека, робеющего перед решающим приемом у врача.

Его глаза горели. Тонкое, волевое лицо. Умен, его мозг не дремлет.

И стоит он так, что один рывок — и на локтях он перебросит тренированное тело через барьер. Тренированное тело, хотя ведь немолод, немолод… Он почти мне ровесник. Этот мог и воевать, с оружием в руках мог топтать нашу землю. И не так он нервозен, как это могло показаться по стремительности его действий. Он чуток, а не нервозен. Нет, это не наш! Это с чужбины гость! Это сильные руки. Он не мог бы годами сидеть в тени.

Представляя себе волнение Василия, я подал знак — «не брать».

Да, да! Именно «не брать». Ситуация для ареста явно не созрела. Такой господин по пустякам сюда не приехал бы. Не убивать же Шкаликова он сюда ехал. Это для него мелочь.

— Жарко! — сказал я. — Парит…

Вытер носовым платком пот на лице.

Вышла женщина и объявила мне:

— Доктор вас примет… Ваша очередь последняя…

Время, однако, шло…

Прошла в кабинет пациентка. Мы остались с Сальге вдвоем. Он молчал. Я сидел в кресле, не глядя на него, но кожей лица чувствовал его присутствие, каждый его жест.

Прошел наконец и он в кабинет. На веранде оставил портфель и трость. Отличный прием, но для кого? Не дети же с ним сойдутся в поединке. Это уже профессиональное неуважение — рассчитывать, что чекист кинется проверять, что у него в портфеле. Проверка, не ведется ли за ним наблюдение. Проверка всеми средствами, даже наивными. Широким фронтом работа. Есть только одна разведка, которая так работает… ее стиль… Массированный, тотальный. Даже в деталях, в мелочах!

Шаги за дверью, дверь раскрылась, вышел Сальге. Я встал.

Из-за двери раздался голос:

— Пожалуйста!

Сальге раскланялся со мной, обнажив ослепительные зубы, улыбнулся он только ртом, глаза смотрели пронизывающе и холодно. Какого-либо недовольства встречей я не отметил.

А что, если? Импровизация и в нашей работе, как и в поэзии, иной раз решает все дело! Я задумался, входя в кабинет. Что-то интересное показалось мне в промелькнувшей мысли. Ну конечно же!

Все это по-житейски очень просто и открывает Раскольцеву возможность подумать, как бы подталкивает его под локоть к спасению…

Когда я вошел в кабинет, Раскольцев сидел за столом, что-то записывал в тетрадь. Не поднимая головы, он приказал:

— Садитесь!

Я сел на стул, поставленный сбоку стола для пациентов. Он поставил точку в конце фразы, поднял на меня глаза.

Обычно говорят, что глаза — это зеркало души. Но это действительно только в том случае, если у человека открытая душа. У Раскольцева глаза серые. Вообще, серый цвет обманчивый, хотя и немного у него оттенков. Словно бы туман у него в глазах, словно бы дым, и ничего сквозь него не видно. Спокоен и ровен. Профессиональные вопросы, профессиональные жесты…

Он высок и барствен, барствен по натуре, по скрытому чувству превосходства над другими, красив, хотя и немолод.

— Имя, возраст?

Перо зависло над бумагой.

Я окончательно решился; то, что мелькнуло при входе в кабинет лишь проблеском, теперь окрепло в решение.

— Дубровин Никита Алексеевич!

Он записал.

— Возраст?

— Пятьдесят шесть лет…

— Работаете?

— Работаю…

— Профессия?

— Полковник…

— Военнослужащий? В штатском?

— По условиям службы приходится в штатском…

Здесь бы ему и споткнуться, если бы его мысли в эту минуту работали в определенном направлении. Но его внимание скользнуло мимо моей оговорки о штатском.

— Курите?

— Трубку, доктор!

— Не глядя, сразу говорю, курить бросайте! Ничего не знаю! Если хотите у меня лечиться — сразу бросайте! Ночные работы? Нервы?

— Сейчас какие там нервы? И ночных работ нет. Все было, доктор… и по полторы пачки курил за ночь… Во время войны досталось!

— Всем, кто воевал, досталось. Ранения были?

— Ранений не было, но работа была сложной…

Потихоньку я его выводил на главный вопрос, выводил на свою новую задумку. Он глянул на меня из-под очков.

— Что-нибудь было особенным в вашей работе, что могло повлиять на ваше здоровье?..

— Наверное… Я много лет, доктор, провел в Германии… До войны… И во время войны…

— Простоте! Это по какой же линии во время войны?

— По нашей, доктор! На нелегальном положении.

— Зачем вы мне это говорите, пациент?

Ого! Легко и свободно, без усилия он принимает вызов!

— Это уже давно не тайна, доктор. Теперь я занимаюсь историей… А вот там, наверное, и закладывалась моя болезнь… Сердце болит, доктор!

— Там это могло быть! Там все могло быть! Страшная страна! Я тоже был во время войны в Германии. В плену!

— Сочувствую вам, доктор! Досталось, наверное?

— Кто вас ко мне рекомендовал?

Я назвал ему имя его давнего пациента.

— Ложитесь! — приказал он.

Я снял пиджак, рубашку и лег. К спине прикоснулся холодком стетоскоп. Выслушивал он внимательно. Должен отдать ему должное. Каждый жест обнаруживал в нем навыки специалиста. Он же отличный специалист! Зачем же ему вся эта пыль войны, этот Гусейнов, этот Шкаликов?

Он приподнял майку.

— О-о! — воскликнул он. — Германия?

Он увидел шрам на спине от пулевого ранения.

— Война, доктор! Партизанский отряд…

— Биография у вас, скажу я вам! Эпоха!

Он разрешил мне встать.

— Мы не думали об эпохе, доктор. Не правда ли? Жили как повелевала совесть.

— И горели как свечи, — поддержал он разговор. — Стеарин остался, а фитилька частенько не хватает… Сердце у вас пошаливает! Но имейте в виду, что сердце аппарат выносливый. Только убирать надо все лишнее. Пора отказаться от трубки. Коньяк?

— Коньяк, доктор…

— И от коньяка! Занятия историей не обременительны. Я тоже иногда мысленно возвращаюсь к прошлому… Нельзя сказать, что о фашистском плене написано мало… А вы знаете, не доходит до молодых… Рассказываю вот дочке, она верит… Как не верить! Но зрительно этого не представляет…

— Да, в стандарты здесь ничего не вгонишь. Может быть, я чем-нибудь помогу вам, доктор?

Решился уже совсем на прямой намек. Но легко, конечно, и объяснимо желание пациента чем-то помочь своему доктору. И уловил, уловил я в нем какое-то движение, какое-то метание чувств, беспокойство в мыслях при всей его сухости и сдержанности. Он сжал мне руку чуть повыше локтя и заговорил:

— Принимайте мои лекарства… Заглядывайте через недельку…

Мы раскланялись…

12

А теперь послушаем разговор доктора и Сальге. В аппаратной собралась вся группа, участвовавшая в операции: Василий, Сретенцев, Волоков…

Сальге. Здравствуйте, доктор!

Раскольцев. Здравствуйте! Я удивлен…

Сальге. У вас два дня не отвечает телефон.

Раскольцев. Идут работы…

Сальге. Знаю! Ведут подземный кабель… Почему?

Раскольцев. Как это почему? Стояла воздушная линия, ведут подземный кабель. Я думаю, это лучше.

Сальге. Мне именно сегодня надо было вам звонить… Случайность?

Раскольцев. Не сходите с ума! Мы два года добивались, чтобы проложили подземный кабель.

Сальге. Я не люблю неслучайные случайности!

Раскольцев. Этак нельзя! У меня больше оснований беспокоиться… Вы белым днем являетесь сюда…

Раскольцев еще и успокаивает его! Это неожиданность!

Сальге. Белым днем спокойнее. Здесь я управляю своими действиями, а не кто-то иной! Кабель — это вторжение в мою самостоятельность!

Раскольцев. Что вас беспокоит? Вы что-нибудь заметили?

Сальге. Я? Я всегда к этому готов!

Сыграла все же южная кровь. С огромной самоуверенностью и даже обидой на Раскольцева он произнес эти слова. И добавил:

— Я научился ходить невидимкой… Это моя профессия. Что же вы не поинтересуетесь судьбой своего старого друга?

Раскольцев. Я знал, что она в руках профессионала!

А он не лишен чувства юмора, этот доктор! И вот уже с беспокойной интонацией:

— Не наследили?

Сальге. Смерть человека всегда оставляет след. В душах! Какой-то бандит что-то с ним не поделил… Выбросил его в окно на ходу поезда… Ночью сошел на какой-то маленькой станции, угнал самосвал. Уголовщина…

Раскольцев. Они откопают, что это не Притыков!

Сальге. Ну и что же? Может быть, даже у вас о нем спросят. Только не делайте глупостей. Хвалите его. О покойниках дурно не говорят. Вот к супруге его я напрасно наведывался…

Раскольцев. Не смейте! Это уже под уголовщину не подведешь!

Сальге. И не думаю… Она и не видела меня… Не подумал, что он отвалит в сторону, у нас были больше за вас опасения. Доктор, величина, связи… знакомства… Но все это прошлое! Можно начинать работу! Лекарства мои готовы?

Раскольцев. Не так скоро! Вы сами не торопили меня.

Сальге. Начинайте! Начинайте! Беда другая. Мы рассчитывали на связь через Шкаликова… Придется использовать запасной вариант!

Раскольцев. Он надежен?

Сальге. Что в нашем деле можно считать надежным? Вы могли бы мне это сказать? Мы с вами разыгрываем не рождественский спектакль на детской елке!

Раскольцев. Кто это?

Сальге. Его пароль: «Ангел пустыни»… У нас любят такие экстравагантные обозначения… «Удар грома», «Зимняя гроза», «Созвездие Гончих Псов»…

Раскольцев. Вызывающий пароль…

Сальге. Мне объяснили, что это сюжет русской иконы.

Раскольцев. Так кто же?

Василий чему-то усмехнулся. Наступила пауза. И вдруг после паузы негодующий возглас Раскольцева:

— Вы с ума сошли! Мальчишка! У него нет твердого прошлого!

Понятна усмешка Василия. Не произнес имени, на записке написал. Из близких знакомых Раскольцева был этот «Ангел пустыни»!

Сальге. У него есть твердое настоящее… И здесь идет смена поколений, доктор! Я попробую его на скользящей передаче, все сам проверю. У вас с ним связь упрощена. Есть и второй пароль. Он идет после первого… Через несколько фраз — «Привет от Эдвардса». Все! Как только будет готова посылка, можете к нему обратиться… Отдыхайте! Я больше к вам не пожалую…

Мы сидели некоторое время в тяжелой задумчивости. Такая уж профессия, сталкивает она с человеческой подлостью, грязью, предательством, изменой… И все же к этим вещам привыкнуть невозможно.

— Соучастие в убийстве подтвердилось! — заметил Василий.

Ясно, что он думал уже не о соучастии в убийстве. Прояснился теневой фон! Оправдывалось и решение не брать этого господина. Рано!

13

Между тем события свершали заданный им оборот.

Вечером к Раскольцеву приехал в гости художник Казанский. Обычно он бывал у Раскольцевых по приглашению дочери Раскольцева — Елены. Она окончила Суриковское училище по отделению искусствоведения. Они и познакомились в Суриковском училище.

В доме Раскольцевых Казанского принимали по-разному. Елена знала цену его усилиям в живописи. Она не принадлежала к тем, кто расточал восторг «самовыражающимся». Казанский был ей интересен своими знаниями памятников древнерусского искусства. Раскольцев смотрел на Казанского как на преуспевающего молодого человека, выскочившего на каких-то модных течениях. Он был не против этого знакомства. Не пьет, как-то приладился зарабатывать деньги, купил даже машину… Елена знала, что она нравится, ей это было приятно, но она не торопилась определять свою жизнь.

На этот раз Казанского пригласил доктор скоротать вечер за партией в шахматы. Елены дома не было. Они сидели над партией, и вдруг Казанский услышал полушепот доктора:

— Женечка, вы, по-моему, проявляли интерес к иконе «Ангел пустыни»?

Не от Раскольцева, не от близкого ему человека думал Казанский услышать эти слова. Он резко и в испуге поднял голову. Мелькнула надежда, что Раскольцев и не имеет в виду скрытого смысла этих слов.

— Зачем так пугаться? — с укоризной и успокаивающе ответил на его жест Раскольцев. — Вам привет от Эдвардса!

Все соблюдено. Первый пароль, нейтральная фраза, второй пароль… Сомнений быть не могло.

— Вы? — выдохнул из себя Казанский.

В голосе у Раскольцева сухие нотки, тон приказа:

— Я сейчас выйду в кабинет и принесу вам коробку с лекарствами. Вам позвонят и скажут, куда их доставить!

Раскольцев вышел. Казанскому стало душно, хотя был поздний вечер и из сада дул легкий, прохладный ветерок.

В кабинете Раскольцев вынул из кармана портативный магнитофон в форме портсигара, извлек оттуда бобину чуть побольше пуговицы от пальто, вложил бобину в коробку от лекарства, заклеил ее условленным образом и вышел к Казанскому.

Коробочка с лекарством легла на шахматную доску.

— Не вскрывать! — приказал Раскольцев.

— Что? Что здесь? — шепотом спросил Казанский.

— Лекарство! И кончим об этом! Вы ничего не знаете! Вы передаете лекарство! Ваш ход!

Казанскому было не до игры. Он смотрел на доску, фигуры расплывались, он сделал какой-то ход.

— Возьмите себя в руки! — гневно остановил его Раскольцев. — Мальчишка! Вы в серьезном деле!

Казанский подвинул фигуру обратно.

Он делал ходы. Но каждую его ошибку Раскольцев заставлял поправлять. Казанский взял себя в руки. Игра пошла.

— Вот так! — сказал Раскольцев. — Спокойно! Никто и ничего не узнает, если вы не распустите себя.

14

К тому времени, когда разыгралась вся эта сцена у Раскольцева на даче, мы уже знали, кто такой «Ангел пустыни».

Сретенцев просмотрел круг знакомых Раскольцева. В поле его зрения попал и Казанский. Сразу же всплыли его поездки за иконами по деревням, обозначился круг посетителей его мастерской. Возникла фигура Нейхольда. Выяснилось, что полковник одной из разведслужб — Эдвардс был частым гостем Нейхольда. Второй пароль, хотя это было просто невероятным, совпал с именем живого человека. Эдвардс столь же распространенная фамилия, как Петров, Иванов, Сидоров… Это могло быть случайностью, но очень уж близко совместились пароль и реальное имя. В общем, весь облик «самовыражающегося», охота, с которой его поддержали в разных антисоветского толка газетенках, — все это было, конечно, неспроста.

Мы не знали, когда последует передача, что это будет за передача, но мы знали, через кого она будет делаться.

Все, что произошло с Казанским с этой минуты, мы знаем с протокольной точностью.

…Казанский вошел в мастерскую, запер дверь на все замки, обошел комнаты, кухню и туалетные комнаты, осматривая каждый угол. Погасил свет и подошел к окну. Осмотрел переулок. «Москвич» стоял у подъезда, переулок был безлюден.

Неужели ему показалось, что «Волга» шла за ним? Что это такое! Кто же за ним следил? Не Раскольцев ли с Нейхольдом и Эдвардсом? Проверяли… А если это чекисты? Он же где-то читал, в каких-то книгах, что теперь не арестовывают шпионов, что им дают работать, но под контролем. Может быть, все давным-давно о нем известно.

Казанский на мгновенье представил, как бы он себя чувствовал, если бы вдруг та «Волга», которая следовала за ним, остановила бы его. Куда он дел бы эту коробочку с «лекарствами»? Они ее вскрыли бы, и все! И жизни конец, и всему-всему конец! Интересно, на чем и как они поймали Раскольцева? И когда? Он не нуждался в том, чтобы продавать иконки. Никогда Казанский не замечал за ним никакой слабинки, он даже от общих политических разговоров обычно уходил. Плен? Плен… А если?..

И Казанский похолодел.

Рассуждения его в ту минуту были не лишены логики. Если Раскольцев был запутан в плену, то только гестаповцами. (Об абвере Казанский имел крайне смутные понятия.) И если он сегодня работает на Эдвардса, то это чистой воды шпионаж.

Он опять подошел к окну. По переулку шел, покачиваясь, пьяный. Остановился возле «Москвича», постоял и исчез в подворотне.

Следят!

Звонко прогремел в ночной тишине телефонный звонок. Казанский схватил трубку. Голос Раскольцева:

— Как себя чувствуете, Женечка?

— Отлично! — твердо ответил Казанский.

— Подъем душевных сил? — иронизировал Раскольцев.

— Да нет, сел вот посмотреть на свои картины…

— Это хорошо! Плюньте на мелочи жизни… Спокойной ночи!

В трубке послышались гудки отбоя.

В ту минуту Казанский не мог еще себе объяснить, почему он слукавил с Раскольцевым. Помимо его воли и сознания он уже ощутил между собой и Раскольцевым непроходимую пропасть.

Откроюсь: к пьяному мы отношения не имели. Но эта случайность оказалась кстати.

Казанский метался по мастерской. Он положил на стол коробочку и делал вокруг нее круги. Велико было у него искушение открыть ее, но боялся, боялся какой-нибудь ловушки, боялся, что в коробочке скрыт проверяющий его механизм. Он был отчасти прав. Вскрыть ее могли только специалисты.

Раздался опять телефонный звонок. Он снял трубку.

— Алло!

В трубке послышался незнакомый голос:

— Здравствуйте, Евгений! Я от Алексея Алексеевича!

Началось! Казанский едва сдерживал себя, чтобы не закричать. Однако ответил:

— Слушаю вас!

Глуховатый голос спокойно продолжал:

— Вы интересовались картиной «Ангел пустыни». Я могу завтра вам ее показать… Я прошу вас подойти завтра в половине седьмого вечера к памятнику Пушкину. Идти от Никитских ворот по Большой Бронной….

В трубке отбой…

Казанский рассказывал, что именно в эту минуту он решился идти в Комитет государственной безопасности. Но как идти? А если они следят? Они могут стоять около приемной. Они могут подключиться к телефону.

В голове все смешалось. Казанский схватил коробочку, ключи от машины и кинулся по лестнице вниз. Он вскочил в машину и помчался… на вокзал. Решил ехать в Ленинград, в Ленинграде за ним не уследят!

Он решил взять билет, а машину оставить прямо у подъезда вокзала. Билетов не оказалось. Кассирша объявила:

— Все поезда ушли, молодой человек!

Он вернулся к «Москвичу», у машины стоял милиционер.

Опять испуг. Милиционер спросил, чья это машина. Казанский чуть было не отрекся.

— Не-е-е… Не знаю! — ответил он.

— Как же вы это не знаете? Вы на ней приехали!

— Моя машина! Мне нужно ехать!!!

Казанский буквально впрыгнул в «Москвич» и помчался.

Милиционер решил, что Казанский пьян, и сообщил в ГАИ города, чтобы задержали машину с пьяным водителем. Но ГАИ не успела. Казанский вернулся домой, поставил машину у подъезда, пошел в мастерскую.

Он уверял, что в этот час он боялся, как бы мы его не арестовали до того, как он сам явится.

Когда он выглянул из окна в переулок, его охватил ужас. Около «Москвича» стояла милицейская оперативная машина. Это инспекторы ГАИ обнаружили его «Москвич» по номеру, сообщенному милиционером. Казанский не сообразил, что появление оперативной милицейской машины вызвано его нелепым ответом милиционеру на вокзале.

В довершение всего раздался телефонный звонок. На этот раз он снял трубку, но не ответил. С другого конца провода кричали:

— Алло! Алло! Это аптека?

Обычная неполадка в московском телефонном узле. Тут Казанский отвел душу:

— Почему аптека? — взорвался он. — Какая аптека? Вы с ума сошли! Хулиганство! Я буду жаловаться!

Трубку на другом конце провода положили. Именно поиски аптеки и надоумили его. Он набрал телефон скорой помощи и вызвал врача, заявив, что у него сильнейший сердечный приступ.

Врач приехал.

Выслушал его, сердечного приступа не нашел, хотя Казанский почти в истерике уверял, что у него разрывается сердце.

— Спасите меня, доктор! Спасите! — кричал он.

Я думаю, что мольба его звучала вполне убедительно.

Врач вызвал санитаров. Казанского увезли в больницу.

В девять часов утра с первых минут рабочего дня ко мне позвонили из приемной и спросили, не интересует ли меня некто Казанский?

Я посмотрел на Василия. Он не слышал, конечно, что мне сказали, но весь потянулся к телефонной трубке. Ждал!

Я спросил:

— Он в приемной?

Мне ответили, что Казанский вызывает следователя Комитета государственной безопасности в больницу. Глядя на Василия, я не сдержал улыбки.

— Казанский просит нашего представителя, чтобы сделать заявление…

— Надо торопиться, Никита Алексеевич! Свидание у них назначено на половину седьмого.

Я его понял. Ему очень хотелось дело с Казанским самому довести до конца.

— А почему надо торопиться? — спросил я его. — Впереди целый день.

Я достал трубку, набил ее табаком и закурил, нарушая запрет Раскольцева, хотя этот запрет и был справедлив.

— Почему торопиться? — повторил я вопрос. Василий замер.

— Можно, Никита Алексеевич? — задал он вопрос как вступление.

— Можно.

— А если послать его на встречу?

— И с поличным взять всю группу?

Я нарочно задал такой вопрос, я знал, что Василий задумал нечто иное. Он меня понял.

— Никита Алексеевич, я же не о том! А если через Казанского ворваться в эту цепочку?

— Откуда у вас, Василий Михайлович, такая любовь к этому художнику?

— Кто кого больше любит? Спасенный спасителя или спасший человека от беды своего спасенного? Мне кажется, тот, кто спасал, — спасенного больше любят.

— Ворвемся в цепочку, дальше что? Вступать в игру? Это зависит и от Казанского…

— Согласится!

— Я не об этом! Сумеет ли он их переиграть? Мы же с тобой решили, что Раскольцев очень сильный противник. И еще этот господин…

Я попросил главного врача больницы отвести мне часа на два отдельную комнату. Главный врач уступил мне свой кабинет. Туда на тележке привезли Казанского. Дверь закрылась. Я запер ее на ключ, повернулся к Казанскому. Он спустился с коляски. Светились в его глазах и мольба и надежда.

Чтобы все было по форме, я показал ему свое удостоверение. Я мог бы его сейчас же засыпать вопросами. Но важно было, чтобы он сам все рассказал, чтобы раскрылась мера его искренности.

Творчеству своему он тогда оценку дать не смог, не сразу дано человеку отказаться от иллюзий. Но всю историю знакомства с Нейхольдом он рассказал подробнейшим образом, ничего не утаил. Трудно ему было, человек хочет всегда выглядеть красиво. Художник — и вдруг спекулянт, мошенник… И этот порог он перешагнул. В лицах, живо, с полной беспощадностью к себе изобразил сцену его вербовки Эдвардсом.

Словом, рассказал все, вплоть до вызова скорой помощи. Статья 64 Уголовного кодекса гласит:

«Не подлежит уголовной ответственности гражданин СССР, завербованный иностранной разведкой для проведения враждебной деятельности против СССР, если он во исполнение полученного преступного задания никаких действий не совершил и добровольно заявил органам власти о своей связи с иностранной разведкой».

В силу добровольного признания от наказания он освобождался. Мы имели правовые основания не возбуждать уголовного дела против него и за валютные операции. Признание все перекрывало. Я показал ему портрет Сальге, личности для нас еще туманной. Он его никогда не видел.

Наступала решающая минута. Посылка, небольшая картонная коробочка из-под пилюль, лежала передо мной на столе. Он не открывал ее.

О вступлении в большую игру речи пока еще не шло. Но позондировать, попробовать, пойдет ли игра, мы могли.

— И предположений никаких нет? — спросил я его, — кто придет к вам на встречу у памятника Пушкину?

— Никаких!

— У вас нет желания прогуляться по Большой Бронной от Никитских ворот до площади Пушкина?

— Мне? Сейчас? Сегодня?

— Не сейчас. У вас целый день впереди, чтобы подготовиться. Вы этим нам очень поможете.

Он растерялся. Не потому, что недопонял что-то в моих словах. Я счел нужным устранить все неясности.

— Когда вы шли к нам, разве вы не думали, что мы можем к вам обратиться за помощью до конца разобраться во всей этой истории?

— Думал!

Сомнений не оставалось, он сжигал все мосты к прошлому.

— Вот мы и обратились к вам с такой просьбой. Вашу встречу мы обезопасим всеми мерами…

— Мне кажется, что они следили за мной…

— Это действительно только кажется… Следить они могут, когда им нужно. Правда, это очень непросто! Сейчас за вами не следили!

— За мной…

— Не следили, — перебил я его. — Это мы знаем точно. Впрочем, нам надо изучить посылку. Я на всякий случай… Предварить. Но мы не настаиваем — это должно быть ясно выраженным вашим добровольным желанием.

Он согласился.

Решено было, что он останется в больнице.

Специалисты открыли коробочку и обнаружили в ней бобину с магнитной проволокой. Прослушали ее. Нам стало ясно, куда тянулись руки новых хозяев Раскольцева, ради чего он был оживлен, как агент.

Пожалуй, имело смысл «помочь» им. Обычно разведки очень критически относятся к каким-либо сенсационным удачам. Всегда в таких случаях возникает опасность наткнуться на специально подготовленные противником сведения. Но хочешь не хочешь, а принять игру им придется.

Между тем Волоков и Сретенцев нашли кое-что, связанное с неизвестным. Они позвали меня в спецлабораторию.

Был проведен сравнительный анализ его сегодняшних фотографий с фотографиями, хранившимися в архивах по одному давнему делу.

Мы получили фотографию Гусейнова в годы войны, во время Тегеранской конференции. Он состоял в группе, которая готовила покушение на Рузвельта. Был задержан иранской полицией. При невыясненных обстоятельствах скрылся. Действовал сей господин тогда под именем Сальге. Из этого можно было заключить, что уже тогда, в годы войны, Сальге состоял в составе отборной немецкой агентуры.

Отпечатки пальцев, снятые с того Сальге, совместились с отпечатками пальцев на разбитом стакане в купе мягкого вагона, где был убит Шкаликов.

Нашли и еще один след Сальге. Он проходил по краснодарскому процессу, осудившему группу карателей, замешанных в массовых убийствах советских людей. Преступления совершались в сорок втором году. Ряд свидетельских показаний указывал на Сальге. И все… Кто он был, откуда — никто не знал, и следствие тогда не установило. Могло быть и совпадение имен, вернее, псевдонимов. По всему было видно, что он не чужак на нашей земле. Русским языком он владел отлично, со всеми идиомами, бытовизмами. Знал он и обстановку. Чужеземца так подготовить не могла ни одна школа.

Прошлое Раскольцева и Шкаликова тонуло пока во мраке… Надо было искать, и искать не только по архивам.

Волоков пока что зацепился за краснодарские процессы. Некоторые каратели ушли от возмездия, не были обнаружены ни на месте преступления, ни в последующих расследованиях.

Если Раскольцев замешан в карательных операциях, то ждать его звонка, его прихода с повинной не приходилось…

15

…В 18 часов 10 минут Казанский вышел из такси у Никитских ворот, около Кинотеатра повторного фильма.

Огляделся. Постоял на перекрестке. Посмотрел на часы на столбе. Перешел улицу, купил в цветочном киоске букетик цветов. Фланирующей походкой перешел проезд и направился к Большой Бронной.

Наблюдение за всей операцией было организовано с привлечением всех современных технических средств. Мы не имели права ни одной секунды рисковать его безопасностью. Мы предполагали, что они тоже установили с этой минуты наблюдение за каждым его шагом и жестом. Работники оперативной группы получили указание все время находиться между Казанским и тем, кто будет заподозрен в слежке за ним.

Мы ждали Сальге. И он появился. С Казанским было договорено, что, когда он заметит Сальге, он войдет в первый же подъезд. Переждать. Для Сальге это будет признаком того, что Казанский вышел на встречу, остерегаясь. В эту минуту и можно войти в разрыв между Казанским и Сальге.

Сальге шел навстречу Казанскому. Казанский пропустил его и вошел в подъезд. Сальге дошел до киоска с мороженым. Купил мороженое и повернул обратно. Но между ним и Казанским уже шел наш человек. Сзади Сальге шли еще двое. Сальге был взят в кольцо.

В 18 часов 20 минут, когда Казанский шел уже по Большой Бронной, от площади Пушкина по Большой Бронной навстречу ему двинулся Нейхольд. Круг не расширялся. Настала минута, когда Казанский должен был пропустить мимо себя Сальге.

Мы не хотели, чтобы Сальге оставался за спиной Казанского.

Казанский остановился возле театральной афиши. Прошел мимо него наш товарищ, прошел и Сальге. Прошли еще двое наших. Казанский двинулся вперед. Нейхольд и Сальге разминулись. Сальге остановился завязать шнурок на ботинке.

Стережет!

Нейхольд и Казанский сближались. На лице у Нейхольда расплылась широкая улыбка.

— Здравствуйте, Евгений! — воскликнул он. — Давно с вами не виделись?

— Что не заходите? — спросил в ответ Казанский.

Нейхольд протянул руку, слегка двинув бровями.

Казанский вынул правую руку из кармана, в ней была коробочка. Они поздоровались, коробочка осталась в руке Нейхольда.

— Недосуг, все недосуг… Забегу как-нибудь…

Полушепотом добавил:

— Почему у вас в мастерской с утра не отвечал телефон?

— Так лучше! — полушепотом ответил Казанский. Они раскланялись, каждый продолжал свой путь.

Сальге двинулся за Казанским.

Но еще двое наших шли за Сальге. Казанский вышел к памятнику Пушкину. Сел на скамейку, как бы кого-то поджидая. Сальге сел на скамейку в сторонке.

Посидев минут десять, Казанский направился к стоянке такси. Уехал. Сальге встал и пошел своим путем. От руководства я уже имел указание не трогать Сальге.

Приближались последние часы его пребывания у нас в стране. Василий даже взгрустнул.

— Жалко отпускать! — объяснил он мне. — Красиво можно было бы допрос построить!

— Мы еще с ним встретимся! — заверил я Василия, хотя, по правде сказать, не очень-то рассчитывал на встречу. Да и ни к чему она была. С отъездом Сальге связывались у нас другие цели, значительно большие, чем его арест.

В одном из южных портов Сальге поднимался по трапу на туристский теплоход. Василий стоял на посту в форме пограничника рядом с сотрудником таможни. Он проверил документы у Сальге и не удержался от шутки. Возвращая документы, он сказал:

— В добрый путь! До скорой встречи!

— Спасибо! — ответил Сальге по-французски и продолжал, коверкая русские слова:

— Мне ошень, ошень нравилось в вашей стране…

Теплоход отчалил…

Пророческим оказалось пожелание Василием скорой встречи!..

16

Сальге уехал, а мы не торопясь занялись исследованием белых пятен, оставшихся в этой истории.

Прошлое Раскольцева, прошлое Шкаликова…

И еще одно пятнышко.

Я уже упоминал, что Казанский сбывал доллары, полученные у Нейхольда, спекулянту валютой.

Кто он?

Очень скоро мы убедились в том, что валютчик этот был человеком Нейхольда.

После первых же сделок за доллары он появился у Казанского как человек случайный.

Казанский обедал в ресторане. К его столику подсел грузный человек восточного типа. Он оказался веселым, общительным собеседником. Разговорились за столом, продолжили разговор в мастерской. Назвался незнакомец именем Габо. Он восхищался талантом Казанского, тут же купил у него картину. До утра распили не одну бутылочку. Уходя, Габо шепнул, что купил бы валюту… Казанский рискнул. Габо отдал деньги не торгуясь, сказал, что будет позванивать и возьмет, если еще появится… И позванивал.

В мастерской они больше не встречались. Встречались на улице, в подъездах домов. Короткая, как молния, встреча. Сверток передает Габо, сверток передает Казанский. И все… Никогда своего адреса или телефона Габо не оставлял.

Казанский и не пытался их заполучить. Ему казалось, что именно такая конспирация надежнее.

У Казанского сложилось впечатление, что Эдвардс и Нейхольд знали о Габо. После встречи Казанского с Эдвардсом за рубежом Габо ни разу не позвонил…

Мы его искали, но поиски ни к чему не привели…

И вот через несколько лет опять всплыла эта фигура.

Мы уже упоминали о таксисте, доставившем Иоахима Пайпера — Сальге в гостиницу «Украина».

Ни по возрасту, ни по роду своих занятий шофер второго класса Гамузов не подходил к этой компании. Его появление возле Сальге было для нас неожиданностью, оно таило в себе опасность, это был нежелательный для нас выход Сальге на автотрассы. Пришлось встретиться с Гамузовым на другой же день. Встретились в таксопарке, в кабинете инженера. Я предъявил ему удостоверение и предупредил, что разговор будет крайне серьезным. Он пожал плечами, но робости я не почувствовал.

Я сразу спросил:

— Кого вы, Юрий Александрович, встретили вчера на аэродроме?

Он попытался увильнуть от прямого ответа.

— Я работал на линии. Ждал пассажиров…

— Почему вы взяли именно того пассажира, который подошел позже других?

— Он мне больше понравился…

— Приплатить пообещал?

— Пообещал! — ухватился Гамузов за эту поставленную ему лазейку.

Некогда было играть с ним в кошки-мышки.

Я выбросил на стол веером пачку фотографий.

Сальге идет по летному полю к аэровокзалу, Гамузов протискивается сквозь толпу пассажиров в аэровокзал, останавливается у киоска. Подбрасывает ключи, Сальге идет мимо киоска… Сальге садится в машину…

— Что означал этот жест с ключами? — спросил я.

Гамузов вытер пот со лба.

— Это кто же? Кого я встретил?

— Это я хотел у вас узнать.

— Шпион?

— А если шпион? Вы понимаете, Гамузов, чем это вам грозит? В чем вы окажетесь соучастником?

И Гамузов начал рассказывать…

Все оказалось просто.

Однажды Гамузов довез с вокзала до гостиницы пассажира. По дороге они разговорились. Пассажир предложил Гамузову хороший приработок. Он должен будет обслуживать этого пассажира во время его приездов в Москву. По телефонному звонку надо будет встречать на вокзале, стоять у подъезда гостиницы с включенным счетчиком, выезжать по вызову в любой час дня и ночи. Оплата всего плана за день, второй план Гамузову. Пассажира звали Габо. Гамузов подладился под его вызовы. Освобождал на дни приезда Габо своего сменщика от работы. Ездили по Москве, по московским магазинам, по московским гостиницам, выезжали иногда за город. Ничего подозрительного в поведении Габо шофер не замечал. Считал его богатым человеком, и только. Сам никогда ему не звонил и не искал. По его заданию он иногда обслуживал и других клиентов. Расплачивался всегда Габо.

— Каких клиентов?

— Разных… Приходилось развозить всяких гуляк… Несколько раз развозил иностранцев.

Так и на этот раз… Он должен был встретить человека, который, сходя с самолета, снимет шляпу и вытрет белым платком пот со лба… После этого надо будет подойти к киоску с сигаретами, ничего не купить, у книжного киоска подбросить ключи и сесть в машину. Приезжий подойдет к машине, протянет листок бумаги с адресом. Его нужно будет доставить в гостиницу.

Расплата двойная… Несколько дней стоять возле дома на приколе, ждать вызовов. Все…

Гамузов дал нам словесный портрет Габо. У нас имелся портрет, сделанный Казанским. Мы показали его Гамузову — признал, что это тот самый человек.

Последнее белое пятно было заполнено…

Все закоулки, откуда могла бы возникнуть неожиданность, были взяты под наблюдение. Но проблема, перед которой мы встали, от этого не стала легче.

Приезд столь значительных гостей в нашей игре в какой-то степени предусматривался. Кто-нибудь должен был обязательно приехать, и приехали старые знакомые — Сальге и Эдвардс. Они круг своих людей не расширяли. Соблюдали осторожность.

Но только ли осторожность?

Незадолго до этого визита Раскольцеву «удалось» ухватить за хвост жар-птицу и вырвать у нее из хвоста перо. Сложным путем мы передали Раскольцеву то, что заказывал ему Сальге. Такого рода «удачи» в работе разведок нечасты. Мы понимали, что, получив этот материал, там всерьез задумаются, как его проверить. Сравнить с подлинной схемой им не дано… Поверить не проверяя? Так в разведслужбах не бывает. Стало быть, мы ожидали проверки психологического характера. Кто-то должен был проверить всю цепь связи, расспросить Раскольцева с глазу на глаз, как ему удалось получить информацию. Для этого могли прислать любого агента.

Прислали Сальге и руководителя всей операции Эдвардса. Коли их прислали, коли началась проверка, стало быть, есть сомнения. Разрушим ли мы окончательно эти сомнения, выпуская Сальге и Эдвардса?

В любом деле всегда надо иметь в виду, что противник может раскрыть игру. Ошибкой было бы полагать, что мы ввели противника в заблуждение раз и навсегда.

Каков же тогда, спрашивается, смысл всей игры? Что мы достигли, выпустив из рук пять лет назад Сальге, не трогая все эти годы Раскольцева?

Первое. Втягивая разведслужбу в игру на Раскольцеве, мы как бы ставили своеобразный громоотвод. Все, что могло быть получено этой разведслужбой иными каналами, нам неизвестными, проверялось на Раскольцеве и ставилось под сомнение. Даже если бы противник получил в эти годы что-то и соответствующее действительности, он не принял бы это за истину… Стало быть, под сомнение ставилась вся информация в той области, в которой работал Раскольцев, полученная иными каналами.

Второе. Игра искусственно нами затягивалась. Раскольцев получал всю «схему» урывками, маленькими частями, мы этим подогревали азарт его хозяев. Они рвались к конечной цели, на каком-то этапе еще и не ставя под сомнение достоверность данных Раскольцева.

Третье. В итоге мы получили возможность нанести удар по всей цепочке. Арест Раскольцева и связанных с его делом лиц — Сальге, Эдвардса, Нейхольда или других — означал бы для противника не только потерю нескольких агентов. Это было бы прежде всего и политическим провалом разведслужбы, уничтожило бы итог многолетней работы.

Выход же наш на Габо и на валютные сделки Нейхольда открывал перед нами и несколько иные возможности. Мы могли привлечь Нейхольда к ответственности за спекуляцию валютой, Сальге — за использование подложных документов, Раскольцева — за его преступления в годы войны, Эдвардса можно было и не трогать… Это была бы еще одна загадка для противостоящей нам разведслужбы. Вскрыта работа Раскольцева или нет? Вопрос! И не маленький.

Путаница, полная путаница — это тоже форма дезинформации.

Могли мы рассчитывать и на получение каких-то новых данных для усложнения всей игры после ареста Габо…

Мы долго взвешивали все «за» и «против». Но все сходилось на том, что на этот раз удачливость Сальге могла быть там понята.

Решено было нанести удар стремительно. Точка удара — Гамузов, через него — по Габо, а через Габо — по Сальге и Нейхольду…

Габо позвонил Гамузову и назначил встречу на улице. Сел в машину, тут же подъехала оперативная милицейская машина. Габо взяли. Обыск на месте дал незамедлительные результаты. У Габо в кармане была обнаружена пачка долларов и фунтов стерлингов. В милиции Габо отказался объяснять, откуда у него валюта. Его доставили к нашему следователю, Игорю Ивановичу Архипову, моему старому другу и сослуживцу. Я договорился с Архиповым, что приду на первый же допрос.

Дирекция таксомоторного парка уволила Гамузова за использование государственной автомашины в целях личной наживы, ОБХСС привлек его к уголовной ответственности.

Мы установили, что на месте встречи Габо и Гамузова находился и Сальге. Он видел всю сцену из подъезда близстоящего дома… Это нас вполне устраивало. Во-первых, он видел, что Габо взят милицией. Во-вторых, нам было интересно, как он поступит при столь тревожных обстоятельствах. Он вернулся в номер в гостинице и сказался больным. Вызвал даже врача…

Не шел к Раскольцеву и Эдвардс. И вообще почти не трогался с места. Выезжал только с группами туристов по музеям. Однако я забегаю вперед.

Встреча с Габо…

Это действительно был грузный, не очень-то высокий человек. Ни паспорта, ни каких-либо других документов при нем не обнаружили. Но он конечно же понимал, что ему придется говорить правду о себе. Он не ожидал атаки, сам набросился на следователя. Лились по его щекам слезы, он и оправдывался и каялся.

— Что? Что я такого совершил? Почему меня вызвали сюда? Я не враг! Я хороший! Я общественник! Я работаю… Попутали меня с этой чертовней! И не мои это деньги… Я и не знаю, кто их мне всучил… Адрес дали в Тбилиси… Должен передать…

— Кто вручил, где, когда? — спросил сейчас же следователь.

— Мне позвонили в номер… Сказали, чтобы вышел к подъезду… Есть, дескать, посылочка в Тбилиси… Я вышел… мне сунули конверт… На конверте адрес…

— Кто позвонил? Как назвался?

— Никак не назвался… Назвал имя моего друга…

— Имя друга?

— Мой друг умер… Это его семье посылка… Я мог отказать?

Архипов по прямой устремился в глубину не очень-то надежно придуманной легенды.

— Посылка семье вашего друга?

— Семье его…

— Вы их знаете лично?

— Нет! Не знаю… Никогда в семье у него не бывал…

— На конверте указан адрес… Вы когда-нибудь бывали по этому адресу?

— Нет! Не бывал…

Мы уже установили, что адреса, указанного на конверте, не существовало. Ресурсы легенды были исчерпаны.

Архипов приостановил допрос, чтобы дать Габо возможность увериться, что его легенда работает ему во спасение, и затем начал допрос по форме.

— Ваше имя, фамилия, год рождения, место рождения, адрес местожительства? Прошу!

Архипов занес перо над бумагой.

Габо потянулся к боковому карману… Затем махнул рукой.

— Забыл! В гостинице забыл, дорогой! В столике… Там и паспорт, и записная книжка… Зовут меня Вахтанг. Фамилия Кабанов. Ударение на последнем слоге… Русская фамилия… Не виноват! Так записали, когда паспорт мальчиком получал… Беспризорным рос, по детским домам! Отца как звали, не знаю… Записали Семен… Мать помню… Умерла — мне лет пять было. Сапоги чистила в Сочи на станции…

— Айсор? — спросил я его.

— Если бы это было так просто, товарищ начальник! Тогда, в двадцатых годах, и грузинские князья, и русские дворяне сапоги чистили, в лакеях ходили… Получается, дорогой, что по матери я армянин… Доказать трудновато… И кому и зачем доказывать? Отец мой торговцем был… Догадываюсь, что грек… Опять же не докажешь… И не надо! Никто меня об этом не спрашивал… Вот до этой минуты! В военкомате спрашивали, когда призывался…

— Когда призывались?

— В сорок первом… Родился я в двадцать втором году…

— Воевали, Вахтанг Семенович? — спросил Архипов.

— Воевал… Из-под самого Киева к Ростову отступали… Под Ростовом ранили… Это когда Тимошенко на немцев с севера нажал. Госпиталь… Опять воевал…

— Где?

— На Кавказе… Перечислять?

— Пожалуйста, перечислите! — попросил Архипов.

— Из Ростова-на-Дону нас погнали на Белую Глину… Есть такая станция… Слыхали?

Я подошел к карте. Нашел Белую Глину, показал Габо. Он махнул рукой.

— По карте я не обучен… Из Белой Глины мы отошли к Ставрополю. Ушли из Ставрополя, к морю пятились… Десятый стрелковый корпус… Опять госпиталь… Потом в двенадцатой армии… На Украине все и кончилось… Опять ранен был… Под Запорожьем…

— Что делали после войны?

— Торговал… Овощами торговал, рыбой торговал… Продавцом…

Я сел за столик почти рядом с Габо. Все, что он рассказывал, было похоже на правду, но такую правду легко было и склеить. Вся операция с Сальге и Эдвардсом во всех ее деталях требовала от нас работы и работы… Ничего нельзя было принимать на веру, ни одной версии по первому ходу.

Я взял со стола Архипова конверт, заглянул в глаза Габо.

Сейчас он судорожно выбирает, что он может подбросить нам, как отвести главный удар, что дать, чтобы не продешевить, что спрятать как смертельную для себя опасность.

Я положил перед ним конверт и спросил:

— Может быть, вы, Вахтанг Семенович, задумаетесь над своей сказочкой? Мы за правдивость на следствии… Это всегда облегчает участь, смягчает наказание… Сказочки сочинять все учатся с детства, но и верят им только дети…

Габо пожал плечами.

— Адреса такого не существует… — добавил я.

— Тогда заберите эту валюту… Она мне не нужна! Она не моя!

— Спасибо! — воскликнул Архипов. — Мы ее и так забрали… Но вы не ответили на главный вопрос следствия… Где вы взяли эту валюту? Для чего она вам?

Человек может управлять собой до известного предела. Он может сохранить на лице в трагическую минуту улыбку, но улыбка эта будет иметь такие оттенки, что превратится в гримасу. Габо попытался сохранить и улыбку, и внешнюю жизнерадостность и продолжал играть под простачка, но в его темных глазах засветился испуг, он разгорался в ужас. Не может человек похудеть в одну секунду, но Габо сразу осунулся, изменились краски на его лице.

— Это не милиция работала! — крикнул он.

— Почему вы недооцениваете нашу милицию? У вас к этому есть какие-нибудь основания?

— И не за мной вы охотились…

— Милиция охотилась за Гамузовым… Неужели вы всерьез вообразили, что ему разрешат превратить государственную машину в вашу личную машину…

— Государство от этого не пострадало…

— Интересы других граждан страдали… Но наш интерес проистекает из другого… Откуда у вас валюта? Почему вы так любезно предоставили Гамузову обслужить Иоахима Пайпера?

— Какого Пайпера?

Мы показали ему фотографию Сальге.

— Я его не знаю. Не он мне заказывал машину… Я все расскажу!

Опять ползут слезы из глаз.

— Проклятый! — воскликнул Габо. — Всучил мне беду! Где мне его искать?

Архипов между тем, порывшись в столе, вдруг выложил на стол сразу несколько фотографий. Сальге на аэродроме. Нейхольд на аэровокзале. Гамузов во всех видах по дороге к машине. Сальге и Гамузов у машины.

Можно было считать, что первый торг с самим собой Габо закончил. Решился что-то нам приоткрыть, Пока самую малость. Отстраняя от себя Сальге, он отдавал нам Нейхольда. И только. Рыдая, каясь, он признавался в валютных сделках с Нейхольдом. Нейхольд скупал валюту у своих коллег и перепродавал Габо… Один конец. Другой конец сделки уходил на юг… Посыпались имена и адреса. Возникало новое ответвление в деле, но к нашим вопросам оно отношения не имело. Важно было, что Габо назвал Нейхольда, мы получали возможность пригласить его к себе как свидетеля.

Показания Габо давали основание привлечь Нейхольда к уголовной ответственности за валютные сделки.

Отступлений от стандарта в таких случаях ждать не приходилось. Нейхольд начал с бурного возмущения, угроз протестовать, полностью отрицал свои связи с Габо.

Габо опять, как сентиментальный разбойник, рыдая и кляня все на свете, отдавал нам Нейхольда. Он называл места их конспиративных встреч, телефоны Нейхольда, перечислял сделки, называя и суммы сделок. Нейхольд на очной ставке с трудом отбивался от его атак…

А между тем работала наша служба, выясняя личность Габо. Имелись его документы, фотографии и отпечатки пальцев. Оказалось, что, как у каждого оборотня, у Габо было не одно имя. В батальоне «Бергман», сформированном фашистским командованием для карательных операций на Кавказе, он значился под именем Иоганна Муслима Оглы. Наши войска, выбив захватчиков из Краснодара, захватили архивы штаба этого батальона. В архиве было обнаружено досье взводного командира Иоганна Муслима Оглы. С его фотографией, с отпечатками пальцев и аккуратными записями его деятельности. По порыжевшей фотографии офицерика карательного батальона трудно было бы найти человека. Прошло более двух десятков лет. Тогда он был молод, вились у него, свисая на лоб, черные кудри. Фотография порыжела, а оригинал слинял. Он расползся, обрюзг, полысел… В офицерике из досье угадать Габо было бы просто невозможно. Помогла немецкая предусмотрительность: оставили его отпечатки пальцев.

В сорок шестом году на одном из судебных процессов, которые вел Военный трибунал Северо-Кавказского военного округа, всплыло имя Иоганна Муслима Оглы. Были даны показания, что он изменил Родине, добровольно сдался в плен, вступил добровольно в карательный батальон, дослужился до взводного, принимал участие в ряде карательных экспедиций против партизан и мирных жителей и скрылся. Иоганн Муслим Оглы был приговорен заочно к расстрелу…

Один из эпизодов дела… Под Тихорецкой отряд из батальона «Бергман» загнал в озеро толпу женщин и детей. С берега по ним открыли огонь…

На Иоганна Муслима Оглы был объявлен всесоюзный розыск. В розыскное дело пошли его фотографии и отпечатки пальцев.

Волоков вызвал меня из кабинета следователя во время очной ставки Габо, сиречь Иоганна Муслима Оглы, с Нейхольдом. Без преувеличения могу сказать — его трясло. Он показал мне выдержки из дела и заключение экспертов об идентичности отпечатков пальцев Габо и Иоганна Муслима Оглы. Но тогда найти преступника не удалось.

Тени прошлого, ядовитая пыль войны… Этот лукавый южанин с сильно развитыми слезоточивыми железами вызывал у нас омерзение и без этих дополнительных «данных». Я забрал папку и вернулся в кабинет следователя.

Нейхольд не сдавался. Он отрицал все, о чем говорил Габо. А Габо, отдав Нейхольда только по его валютным сделкам, не расширял своих показаний.

Иоганн Муслим Оглы — Нейхольд — Раскольцев — Сальге — Шкаликов. Логическая связь!

Я положил папку на стол Архипову и громко сказал:

— Полистайте, Игорь Иванович!

Подошел поближе к Нейхольду. Мы встретились взглядами. Он держался, но уже мерцал у него в глазах страх.

— К чему же вы пришли? — спросил я его. — Решение — отмалчиваться? Не слишком ли это рискованно, господин Нейхольд?

Он попытался усмехнуться. Улыбка получилась косой и жалкой.

— Жадность, жадность одолела! — твердил сквозь рыдания Габо. Я обернулся к Габо.

— А под Киевом, когда вы добровольно сдавались в плен фашистам, что вас одолело?

Габо резко поднял голову и даже руки выставил, как бы заслоняясь от меня.

— Это неправда! Не было! Не было!

Нейхольд воскликнул:

— Я протестую! Этот вопрос не имеет ко мне отношения!

Я стоял, наклонившись через стол к Габо.

— Итак, Иоганн… Может быть, вы продолжите? Иоганн — это неполное ваше имя… Тогдашнее ваше имя!

Габо молчал. Крупные капли пота проступили у него на лысине, осыпали бисером лоб.

— Иоганн Муслим Оглы! — докончил я за него.

Габо вдруг тихо пополз со стула на пол. Я испугался, подумал было, что у него плохо с сердцем, что слишком резко, без всякого подхода ошеломил его. Но я ошибся. Он упал на колени, сложил молитвенно руки и завопил:

— Спасите! Спасите! Я все расскажу! Я все расскажу! Я хочу жить! Я много знаю! Я все знаю!

Архипов попытался поднять его, но напрасно — такую тушу не сразу поднимешь. Я налил воды в стакан. Архипов взял у меня стакан из рук.

— Выпейте воды! — предложил Архипов. — Встаньте!

— Не встану! Не тронусь! Жить хочу! Жить хочу! Давность лет! Закон есть такой… Я все расскажу!

Нейхольд сделал какое-то движение. Габо шарахнулся от него в сторону, легко перебросив свое грузное тело на другой конец кабинета.

— О нем! О нем расскажу! — воскликнул, указывая рукой на Нейхольда, — это дорого стоит! Он не валютчик, он шпион!

Нейхольд опустил руку в карман полуспортивной куртки.

— Держите его! Он будет стрелять! — закричал Габо.

Нейхольд вынул из кармана помятую пачку сигарет.

— Можно курить? — спросил он у Архипова.

Архипов поднес спичку.

— Вежливость — привилегия королей! — заметил Нейхольд. — Спасибо. Но я все же прошу вас избавить меня от этого сумасшедшего… Я понимаю его состояние. Обвинение в спекуляции неприятно, но я ему ничем не могу помочь и вижу его первый раз…

— Ваш пропуск, — попросил Архипов, — мы на некоторое время отложим наш разговор…

— Не выпускайте! Не выпускайте его! — закричал Габо. — Это он меня нашел!

Архипов, будто приготовившись уже подписать пропуск, отложил ручку и равнодушно спросил:

— Что за нелепость? Как это он мог вас найти? Где найти?

Начиналась история Габо. Она была выделена в специальное дело, и о ней можно было бы написать отдельно.

Нас в этой истории могло интересовать только одно положение.

Нейхольд действительно нашел Габо, Габо разыскал… Раскольцева.

Все у́же и у́же становилась площадка для сопротивления у Нейхольда. Наконец Габо назвал и Казанского.

— Все! — воскликнул Нейхольд. — Даю показания!..

Итак, настала минута. Наконец-то произнесено имя Сальге… Нейхольд назвал его Пайпером…

Узел вязался за узелком. Все пока шло естественным ходом, и пока еще ни Нейхольд, ни Габо не могли понять, что мы о них знаем давно и значительно больше, чем они рассказывают. Габо догадывался, что Раскольцев работал как агент, но он не знал, что добывал Раскольцев для его хозяев. Нейхольд показал, что «оживлял» Раскольцева как агента Пайпер…

Они торопились распродать все по мелочам, чтобы отгородиться от бо́льшего.

Архипов положил перед Нейхольдом и Габо фотографию Сальге. Нейхольд не удержал восклицания:

— О-о! У вас есть даже его фотография?

Габо чуть скосил глаза на фотографию и тут же отвернулся. Но ни от меня, ни от Архипова не ускользнуло, что фотография не оставила его равнодушным.

Архипов подвинул фотографию ближе к Габо.

— Взгляните! — сказал он. — Этот человек вам известен?

Габо опять скосил глаза на фотографию. И вдруг взмахнул рукой и, сжав кулак, с силой ударил по фотографии.

— Известен! — крикнул он. — Очень даже известен!

— Кто он? — сейчас же задал вопрос Архипов.

— Мой старший брат!

Я тут же отошел к телефону и соединился с Василием.

— Василий Михайлович, могу вас поздравить!

— Слушаю, Никита Алексеевич! — откликнулся он.

— Вы помните сцену у причала? Что вы тогда пожелали своему знакомцу Сальге? До скорой встречи? Настало время с ним встретиться!

— Сейчас? Немедленно?

— Со всеми предосторожностями… Арест должен пройти спокойно!

…Перед Габо легла фотография Шкаликова.

— Известен, известен! — кричал он. — Вешал, стрелял, доносил… Солдат из моего взвода!

— Имя?

— Там все под чужими именами жили!

Нейхольд встал. Габо замолк, настороженно косясь на Нейхольда.

— Распад личности! — произнес Нейхольд. — Я не хотел бы наблюдать эту…

Но он не закончил фразы. Слова, наверное, подходящего не подобрал.

Архипов не упустил возможности поставить на место этого иронического молодого человека.

— Есть русская поговорка, — сказал он. — С кем поведешься, от того и наберешься! Распад этой личности начался не сегодня, господин Нейхольд!

— Я фаталист, господин следователь! — ответил он. — Профессия такая! Надо быть готовым к любому концу!

— Это хорошая мысль! — отозвался Архипов. — Я прошу вас не забыть ее! Мы еще побеседуем с вами на эту тему…

Сальге был приглашен к нам через консула страны, за которой он значился как Иоахим Пайпер, поэтому все прошло спокойно, даже при всей резкости его характера.

Встретились, он узнал меня, но виду не подал.

Он немедленно заявил протест на немецком языке. Я не торопился с ответом, вглядываясь в его лицо.

— Вы владеете немецким языком? — спросил он опять же по-немецки.

— Так же, как и вы русским! — ответил я ему и предложил сесть за столик.

Сергей Громов. Федор Шахмагонов

Следствием установлено

Предисловие

Выполнение задач по дальнейшему укреплению правопорядка и усилению борьбы с преступностью является одной из основных обязанностей правоохранительных органов и особенно следственного аппарата прокуратуры, Комитета государственной безопасности, милиции. Известно, что успех борьбы с преступностью во многом зависит от создания обстановки неотвратимости ответственности правонарушителя за каждое совершенное преступление. Между тем раскрыть умышленное тяжкое преступление бывает порой весьма трудно. Практика показывает, что эффективность следствия находится в прямой зависимости от опыта и профессионального мастерства следователя, его добросовестности и вдумчивого отношения к выполнению служебного долга, его объективности и беспристрастности, наконец, его общей эрудиции.

Бывает и так, что первоначально начатое расследование по кажущемуся весьма простому и ясному делу совершенно непредсказуемо вдруг крайне осложняется, дело принимает иной характер, в процессе следствия разоблачаются особо опасные преступники. Выясняется, что такие лица с целью уклонения от уголовной ответственности за совершенные ранее или совершаемые ими тяжкие преступления нередко годами маскируются под личиной вполне добропорядочных людей, умело скрывая свое преступное прошлое, либо скрытно продолжают свою преступную деятельность, наносящую государству и всем нам немалый вред.

Именно о подобном деле и рассказывается в повести одного из ведущих следователей Прокуратуры Союза ССР Сергея Михайловича Громова и писателя Федора Федоровича Шахмагонова «Следствием установлено…».

Повесть создана на документальной основе, и хотя в ней нет рукопашных схваток, нет погони, она интересна своим содержательным и напряженным сюжетом. В центре ее молодой следователь прокуратуры, которому поручено расследовать дело. Он еще не обладает отточенным мастерством, но настойчивое желание объективно и всесторонне разобраться во всех деталях, смекалка, самоотверженность, помощь старших, более опытных товарищей дают ему возможность вынести огромную психологическую нагрузку и одержать победу над противником сильным и изворотливым.

Рассказывая о работе следователя по разоблачению преступников, авторы подчеркивают, что борьба за укрепление социалистической законности и правопорядка ведется в нашей стране во имя человека, против всего наносного, что растлевает его сознание и толкает на антиобщественные поступки.

Думаю, что эта повесть вызовет широкий читательский интерес.

С. А. Шишков, государственный советник юстиции I класса

1

Сорочинка — не поселок, городом ее вовсе не назовешь. Разбежались вразброс от фабрики рубленые избы, будто взяли ее в окружение. На первый взгляд хаос, а приглядеться — свой порядок.

Старая ватная фабрика. Ставил ее еще при крепостном праве, куда более сотни лет тому назад, местный барин. Помещик и дворянин. Имени его не вспомнит никто из местных старожилов. Помнили имя купца, который откупил фабрику у помещика, вероятно, потому и помнили, что был он немец и для русского нескладно звучала его фамилия: Гогенштауфен. Правда называли Гогеншто-фом. «Штоф» доходчивее «штауфена».

Помещик свозил на фабрику крепостных из лесных деревенек, купец нанимал всякого приблудного, они и ставили избы по-своему, чтоб у каждого оставалось место для огорода, да чтоб поближе к речке, а она петляла крутыми зигзагами.

В недавнее время для рабочих фабрика построила два пятиэтажных кирпичных дома на месте бараков, что стояли прямо перед фабричными воротами.

Ни к селу ни к городу фабрика, в наши дни никому не пришло бы в голову ставить ее в мещерской глухомани. И от железной дороги далеко, и от районного центра километрах в тридцати, а грунтовые воды заставляли перестилать дорогу асфальтом каждый год.

Рабочий день заканчивался в пять часов, рабочие разбредались по огородам, и воцарялась сельская тишина.

Все сорочинцы знали друг друга и всё друг о друге.

Потому и всполошил их до изумления выстрел, что прозвучал в одном из пятиэтажных домов и в тишине разнесся по всем зигзагам речки.

Глуховатая бабка Настасья, что лузгала семечки на скамейке перед подъездом пятиэтажного дома, и та услыхала выстрел. Не успела она смахнуть с губ ошурки, как прозвучал второй выстрел. Бабка вскочила со скамейки и закричала истошно:

— Ахти мне! Убивают!..

На ее крики выбежали из огородов люди, кто с лопатой, кто с вилами, и окружили ее.

Раздался третий выстрел. Бабка обмерла и застыла, воздев руки, уже не в силах и кричать.

Направились в подъезд дома, и тут вахтер, прибежавший от проходной, надоумил: не комендант стрелял ли, начальник внутренней охраны фабрики? Выстрелы-то из пистолета. Взбежали на второй этаж, где жил комендант, постучали в дверь. За дверью тишина. Тут и сосед с соседкой выскочили на площадку, уверяя, что выстрелы раздавались в квартире Прохора Акимовича Охрименко, коменданта.

Ни на стук, ни на продолжительные звонки никто не отзывался. Раздвигая собравшихся, поскрипывая новенькой портупеей, к дверям пробился местный участковый, лейтенант милиции Шапкин. Сорочинцы за молодость называли его ласково Егорушкой. Жил он в соседней пятиэтажке, потому так быстро и подоспел.

Напустив а себя строгость, хотя был известен своим веселым нравом, он громко постучал в дверь. Но и на милицейский властный стук никто не отозвался.

Егорушка какое-то время колебался, звать ли слесаря с инструментом или, не теряя времени, взломать дверь: произошло несчастье, промедление может привести к беде. Егорушка дал знак одному из крепких молодых людей, вдвоем они нажали на дверь, дверь затрещала, и вылетели из гнезд петли.

— Всем стоять на месте, никому не входить! — приказал Егорушка и протиснулся в открывшийся проход. Дверь держалась только на замках.

Небольшая прихожая, участковый миновал ее и остановился на пороге большой светлой комнаты.

На полу в луже крови лежал комендант Прохор Охрименко. Три выстрела… Егорушка взглянул на окно, окно было закрыто. Он сделал шаг в комнату и увидел в сторонке пистолет. Он знал, что старый, военного времени, бельгийский браунинг был зарегистрирован за военизированной охраной фабрики.

Участковый сделал еще несколько шагов, ступая на цыпочках, чтобы не затоптать следов, которые понадобятся криминалистам. Осторожно приблизился к Охрименко и невольно взглянул на дверь во вторую комнату. Она была распахнута, там, на полу, возле дивана лежала ничком Елизавета Петровна Охрименко, жена коменданта, экономист фабрики. По коврику растекалась тонким ручейком кровь.

Комендант лежал на правом боку. Егорушка взял его левую руку. Рука теплая, пульс прощупывался.

С такого рода происшествием участковый столкнулся впервые. Память восстанавливала точные инструкции: ничего не трогать, немедленно поставить в известность прокуратуру, ждать следователя и криминалистов. Но человек-то жив. Прежде надо врача.

Егорушка оглянулся. На пороге любопытствующие. Это нарушение инструкции, но и одному не справиться.

— Быстро врача! — распорядился Егорушка. — Звоните в больницу!.. Скорую помощь!

Кто-то рванулся к выходу, и за стеной загрохотали шаги по лестнице.

— Не переступать порога, ничего не трогать! — приказал Егорушка, но любопытствующие напирали, и уже несколько человек, переступив порог, оглядывали Охрименко, пока что издали. Участковый кинулся к Елизавете Петровне. Но едва взглянул на рану в затылке, понял, что здесь врачу делать нечего.

Вперед протиснулся вахтер, но порог спальной комнаты не переступил. '

— Что? — спросил он.

— Все!.. — едва слышно выдавил Егорушка, поеживаясь от озноба. На его глазах, когда ему не было и шестнадцати, умер от тяжелой болезни отец, но столь страшной смерти ему еще видеть не доводилось.

— Убил! — воскликнул вахтер. — Ревнивый дурак!

— Что-что? — переспросил Егорушка. — Ты откуда знаешь?

— Знаю! Он тут с ума сходил, когда она уехала в санаторий. Письма ему какие-то прислали…

— Ревновал! — подтвердил кто-то из соседей.

— Он и сам, поди, готов! В сердце стрелял… — вставил сосед по лестничной площадке. — Вон пистолет-то валяется… С молодыми женами старикам — беда!

2

В районной прокуратуре Озерницка закончился рабочий день. Следователь прокуратуры Виталий Серафимович Осокин задержался случайно. Его попросили из редакции районной газеты написать об автопроисшествиях, которые пришлось ему расследовать. ГАИ проводило месячник безопасности движения, и надо было подобрать те нарушения, которые привели к тяжким последствиям. Хотя бы небольшое утешение в довольно безликой пока его следовательской деятельности. В прокуратуре он без малого год, пришел со студенческой скамьи полный надежд вести сложные и запутанные дела, а серьезных дел на его долю недоставалось. Город — малый островок меж огромными массивами мещерских заболоченных лесов, деревеньки жмутся одна к другой на сухих взгорьях. Случалось Осокину разбираться в драках, иногда случались ограбления магазинов, чаще попадали дела о браконьерстве или о расхищении колхозного или совхозного имущества. В делах об ограблении магазинов был какой-то поиск, в автопроисшествиях же почти сразу ясно, все вещественные доказательства налицо. Получая направление в районный городок, Осокин надеялся, что здесь его ожидает обширная практика, но пока все ограничивалось только несложными делами.

Телефонный звонок прервал Осокина на полуфразе и в тишине показался ему очень громким. Осокин снял трубку и услышал голос прокурора Русанова.

— Это вы, Виталий Серафимович? Хорошо, что я вас застал!

— Статью вот заканчиваю… — ответил Осокин.

— Статья подождет! Зайдите ко мне!

Прокурор часто засиживался допоздна, он любил работать в тишине, когда не было дневной суеты, разбирал почту, знакомился с делами. А вот звонок его необычен, надо было случиться чему-то из ряда вон, чтобы Русанов нарушил свое уединение.

Русанов не молод. За плечами многолетний опыт следственной работы.

— Мне, Виталий Серафимович, — сказал Русанов, — позвонили из районного отдела внутренних дел. Для нас происшествие чрезвычайное. Слышали о Сорочинской ватной фабрике?

— Слышал, но там не бывал! — ответил Осокин.

— Производство ваты не ахти сложное дело, но в нем применяются компоненты, которые требуют серьезного надзора. На фабрике имеется служба внутренней охраны, комендант — некий Охрименко, он застрелил жену и сам стрелялся. Участковый доложил, что коменданта нашли еще живым и отправили в больницу на «скорой помощи». Дело наше. Нужно немедленно выехать и приступить к следствию. Для начала все очень внимательно осмотреть на месте преступления, очень внимательно, не упуская ни одной мелочи…

Хочу обратить ваше внимание, что по виду дело простое, но требует внимания! Убийца не убежал, искать некого. Но обязательно надо выяснить мотивы убийства и самоубийства, если и он умер.

Из милиции мне сообщили, что его жена только что вернулась с курорта… из Сочи. Будто бы муж был огорчен ее отъездом и очень переживал… Объяснение мотива происшедшего кажется основательным. Но имейте в виду, в нашем деле не бывает шаблонов. Моя практика подсказывает: те версии, которые сами плывут в руки, иногда уводят далеко в сторону от истины. Сейчас рано строить какие-либо предположения, я рассчитываю на ваше внимание! Внимание, внимание! И хотел бы, чтобы вы критично отнеслись ко всему, что услышите. Потом обсудим вместе. Машину я вызвал, надо заехать за криминалистом и за врачом…

Осокин вышел от прокурора несколько разочарованным. Это дело, конечно, не сравнить с обыкновенным автопроисшествием, но и в нем все ясно, как и при наезде автомобиля на пешехода. Всего лишь экзамен на добросовестность, скучная оформительская работа, по существу, подготовка к сдаче дела в архив. Надо, однако, спешить, чтобы любопытные и местные добровольные сыщики не уничтожили следы.

Город невелик, но криминалист Лотинцев и судебный медик Пухов жили на разных концах города, а к Пухову подъехать трудновато, перекопали улицу, пришлось его ждать на перекрестке.

С этими людьми Осокину выезжать до сих пор не доводилось, но об их опыте был наслышан.

Пухов, человек успокоенный возрастом и брюшком, страдал одышкой, потому все делал неторопливо, да и не нужна была в его деле торопливость.

Лотинцев — личность известная. Его авторитет в вопросах криминалистики непререкаем не только в районе, частенько приглашали его из областной прокуратуры на особо сложные расследования. Следователю незаменимый помощник и советчик. Иной раз его подсказка меняла направление всего расследования. Однажды и Осокину пришлось в этом убедиться.

На окраине города обокрали промтоварный магазин. Похитили ковры, хрусталь, партию часов. Дело вел Петровский, старший следователь, достаточно опытный и умелый. И он, и Лотинцев сразу же пришли к заключению, что преступник проник в магазин с чердака, через пролом в потолочном перекрытии. На чердаке была обнаружена и ручная дрель. Естественно, что работники милиции были нацелены в основном на поиск похищенных товаров, а следователь, допросив ночного сторожа, сразу усомнился в первоначальной версии. Сторож клятвенно уверял, что он всю ночь ходил возле магазина и ничего подозрительного не слышал.

С потолка, когда делали пролом, очевидно, падала штукатурка, на полу валялись даже обломки досок от потолочного перекрытия, а сторож ничего не слышал. Возникло подозрение, что сторож и заведующий магазином инсценировали кражу через чердак, для сей цели и подбросили дрель. Провели следственный эксперимент: продолбили в потолочном перекрытии еще один пролом, но сделать это бесшумно никому не удалось. На пол магазина с громким стуком летели вниз комья штукатурки. Тогда Петровский решил допросить заведующего магазином и сторожа уже как подозреваемых. Но Лотинцев высказался против. Осокин присутствовал на совещании, когда возник этот спор в кабинете Русанова.

Петровский настаивал на том, что сторож дал ложные показания, что не спал всю ночь. Или он сам принимал участие в краже из магазина, или ушел с поста, а этим воспользовался завмаг, чтобы покрыть хищения.

— Вот что, дружок, поищи-ка ты зонтик! — вдруг посоветовал Лотинцев.

— Какой зонтик? — удивился Петровский.

— Любой зонтик. От дождя, пляжный зонтик, только чтобы не был он плоским.

— Зонтик найдем! Что из этого? — спросил Петровский, поглядывая на Русанова, чтобы понять, как относится к этой затее прокурор.

Русанов посмеивался.

— Все очень просто, — продолжал Лотинцев. — Вор не лишен способности на выдумку. Вор просверлил дыру, просунул в нее зонтик и раскрыл его. Идея ясна!

— Уму непостижимо! Как это я не додумался сам! — воскликнул Петровский. — Мусор сбрасывался в раскрытый зонтик, потому сторож и ничего не слышал!

Расследование пошло по иному пути, и очень скоро в поле зрения следователя попал пьяница электромонтер, что обслуживал магазины. Его соседка жаловалась, что однажды электромонтер попросил в дождливый день у нее зонтик, а возвратил порванным и испачканным в глине и известке. На первом же допросе электромонтер во всем признался, видимо, не ожидал, что его хитрая выдумка будет так легко раскрыта следствием.

У Пухова имелся домашний телефон, Русанов успел ему кое-что рассказать. С трудом протискиваясь с тяжелой санитарной сумкой на заднее сиденье «Волги», поинтересовался:

— Оба наповал?

— Дело скучное, сложных поисков не сулит! — сказал Осокин.

Лотинцев неодобрительно усмехнулся.

— Скучное дело! У вас и у нас все дела скучные, какое уже тут веселье. А вот насчет поисков — не спеши! Следователь всегда должен быть начеку, даже и в делах на первый взгляд ясных! Именно в ясных-то иной раз такое кроется, что в темном омуте не разыщешь.

— Ну вот, зататакали сорочата! — молвил Пухов. — Оглядитесь на месте, тогда уж и решайте, и что за нетерпение без каких-либо данных строить версии!

Лотинцев отпарировал:

— Строить версии — тренировка ума. А ты, Виталий, не обижайся на старика. Он всех сорочатами зовет, и версии ему давно все надоели! Многовато он-их за свою жизнь наслушался…

— Вот именно! — согласился Пухов и устроился подремать.

До Сорочинки километров тридцать. Весенние воды кое-где успели размыть дорогу, но водитель ловко объезжал выбоины, словно бы заправский раллист. На дорогу потратил лишь двадцать пять минут.

Адрес спрашивать не пришлось, по толпе у подъезда угадали.

Толпа мгновенно расступилась. Первым вылез из машины Пухов. В руках парусиновая сумка с потертым красным крестом, очки в массивной роговой оправе. За ним Лотинцев. На груди у него на ремешке фотоаппарат «Практика» в кожаном футляре, в руках портативный штатив и лампа-вспышка. На Осокина никто и не взглянул, всего-то лишь тощий портфельчик под мышкой.

Шепот по толпе:

— Приехали…

— Милиция приехала!

Выскочил мальчонка и задиристо спросил у Лотин-цева:

— Дяденька, а почему вы не в форме? Сыщики без формы ходят?

— А потому как мы не милиция, а прокуратура! — ответил Лотинцев и ласково надвинул козырек кепки мальчонке на глаза.

Участковый встретил прибывших у входа в подъезд. Осокин представился и спросил:

— Где это произошло?

— В квартире номер пять! — доложил Егорушка.

— Почему же вы здесь, а не там? Следы все затопчут!

— Не затопчут, товарищ следователь! Из РОВДа прислали двух постовых! Квартира под охраной. А вот и понятые.

— Это грамотно! — одобрил Осокин и представил своих товарищей. Можно было начинать осмотр места происшествия.

В квартире две комнаты. Проходная, служившая столовой, и спальня. Обстановка довольно простая, хотя и чувствовалось, что хозяйка в этой простоте создавала уют. На столе горка грязных тарелок, два чемодана, из них женские вещи разбросаны по полу, часть на кровати, застеленной неаккуратно. На телевизоре букет южных цветов.

— Из Сочи привезла! Только приехала, не успела прибраться! — поспешил объяснить участковый. — Женщина она аккуратная, а тут…

Хозяйка лежала ничком на полу в довольно странной позе, будто бы только что упала и пыталась подняться на колени. Правая нога была согнута в упоре на колено, правая рука упиралась ладонью в пол. Кровавое пятно под левой лопаткой, волосы на затылке слиплись от запекшейся крови. Два выстрела, две раны и обе смертельные.

— А где сам Охрименко? — спросил Осокин.

— Я вошел, он еще жив был… Увезли в больницу… Врач наш осмотрел его… Сквозное ранение в левый бок на уровне сердца… Я тут все обозначил.

В столовой, в двух шагах от окна, на паркете нарисованы мелом контуры человеческой фигуры. Как в детской присказке: «Ножки, ручки, огуречик — вот и вышел человечек». Каждую деталь сопровождали надписи: «голова», «пр. рука», «лев. рука», «пр. нога», «лев. нога». Все это в какой-то мере давало представление о положении тела самоубийцы перед тем, как его подняли на носилки. Возможно, что столь скрупулезное описание положения тела в сложившихся обстоятельствах не имело существенного значения. Не все ли равно, как он упал после смертельного выстрела.

Но Осокин помнил несколько раз повторенное Русановым наставление, чтобы не была упущена ни одна деталь, и поблагодарил лейтенанта за его предусмотрительность и скрупулезность.

— Крови многовато! Похоже, что он после ранения передвигался!.. — заметил Лотинцев и принялся устанавливать штатив для съемок.

Следы свежей крови нашлись и на белой скатерти обеденного стола, на приоткрытых дверцах серванта, на полу, где был изображен человек, и на стене под окном.

Лотинцев делал снимки в разных ракурсах.

— Заметь, — подал он еще раз реплику, — что он был жив, когда прибыла милиция…

— Агония? — высказал предположение Осокин. — Сколько прошло времени с момента выстрела до вашего прихода? — спросил он участкового.

— Я прибыл через двенадцать минут, «скорая» после моего вызова через двадцать одну минуту. Итого, через тридцать семь минут его уже взяли на носилки.

Лотинцев положил руку на плечо участковому.

— Отлично, лейтенант! Четко, точно… И он был жив?

— Жив…

Пухов в это время осматривал тело убитой. Выпрямился и спросил:

— Вы не обратили внимание на его ранение?

— Врач при мне поднял рубашку. На два сантиметра ниже правого сосца входное отверстие, почти под левой лопаткой выходное…

— Да-а! — протянул Пухов. — Тяжелая картина… Сердце он, конечно, не задел, иначе тридцати минут не протянул бы! Пуля прошла где-то близко от сердца. Куда его повезли?

— В ближайшую больничку!

— Пациент не для сельской больницы, — уверенно произнес Пухов. — Да и мало надежды, что довезут его живым по этаким колдобинам…

Между тем Лотинцев собирал гильзы и пули. Все три гильзы нашел без труда, две возле хозяйки, одну там, где нарисован на полу человечек. Одна пуля застряла в обшивке дивана, вторая проломила лобовую кость у женщины, но наружу не вышла. Лотинцев и Пухов согласно сошлись на том, что первый выстрел был сделан в спину убитой, второй — в затылок, когда она уже упала на пол и попыталась подняться. Третью пулю Лотинцев никак не мог найти, хотя и осмотрел каждый сантиметр пола, оглядел мебель, стены и сдвинул сервант. Строго спросил участкового:

— Вы уверены, что никто не подобрал третью пулю?

— Никто ничего не тронул! За это я ручаюсь!

— Убеждены, что ранение было сквозным?

— Своими глазами видел и врач подтвердил!

— В рубашке пулю искали?

Лейтенант растерянно покачал головой.

— Не догадался! Мы все спешили, как бы его поскорее в больницу отправить! До больницы-то десять километров…

— И все же, — сказал Лотинцев, обращаясь к Осокину, — надо потом поискать пулю и в его одежде!

Все дела по осмотру места происшествия были закончены только к ночи. Лотинцев и Пухов уехали. Участковый проводил Осокина в Дом приезжих. Позаботился, чтобы следователю были предоставлены все удобства. Осокин позвонил по телефону в больницу.

Долго никто не подходил, наконец, ответил женский голос. Дежурная сестра пояснила, что Охрименко доставили в больницу живым, но операцию делать не стали, сразу на вертолете увезли в Рязань.

— Где его вещи? — спросил Осокин.

— Увезли вместе с ним, — ответила сестра.

— Не жилец он, — сказал участковый. — Я же видел, как кровища всю грудь ему залила…

Потом Осокин, хотя изрядно устал, положил перед собой лист бумаги. Написал вверху листа дату и озаглавил «План расследования». А когда увидел эти два слова, усмехнулся. Какое же тут расследование, коли заранее все известно и осмотр места происшествия не оставил никаких сомнений в том, что комендант убил свою жену и покончил с собой. И о мотивах преступления со слов свидетелей-соседей было известно. Ревность! О ревности толковал и лейтенант, ссылаясь на мнение сослуживцев Охрименко.

3

Утром Осокин с помощью участкового выписал повестки свидетелям и отправился на фабрику. В отделе кадров ему дали личные дела супругов Охрименко. Они прибыли в Сорочинку из Ашхабада после землетрясения. Прохора Акимовича, как бывшего офицера-фронтовика, приняли начальником внутренней охраны, Елизавету Петровну направили экономистом в плановый отдел.

Автобиография Прохора Акимовича была написана довольно сжато. Родился в Белоруссии, в Могилевской области, в деревне Ренидовщина Пропойского района в крестьянской семье. Призван на военную службу накануне войны, был направлен на курсы младших командиров, окончил их и получил звание младшего лейтенанта. Командовал взводом с первого дня войны, потом ротой, в 1943 году контужен, лечился в госпитале, после подался в Ашхабад, там и осел до конца войны.

Женился он всего лишь десять лет назад. Жена моложе на пятнадцать лет. О своих военных подвигах Охрименко повествовал сдержанно, что Осокин приписал его скромности.

Событие взволновало весь поселок. Участковый не успел разнести повестки, как и без повесток стали добровольно являться свидетели.

Из их показаний возникал образ человека малообщительного, замкнутого, всегда настороженного. Эту настороженность иные пытались объяснить его должностью начальника внутренней охраны. Задерживая в проходной несунов, он нажил себе и недоброжелателей. Иные относили его настороженность к тому, что женат на молодой женщине, к тому же прехорошенькой, живой и веселой. Даже удивительно, что она пошла замуж за такого бирюка. Чем он только прельстил ее? Почти все свидетели, сослуживцы супругов Охрименко считали, что единственной причиной случившегося была безрассудная ревность коменданта. Особенно когда она против его воли уехала отдыхать на юг, по путевке завкома, которой ее премировали за общественную работу. Он даже не пошел провожать ее на вокзал.

От соседей по дому Осокину надо было узнать, как ладили между собой супруги. Стены стандартного многоквартирного дома имели довольно слабую звукоизоляцию. Повышенный голос можно было услышать сразу на нескольких этажах. Соседи по дому утверждали, что супруги жили тихо, скандалов между ними не слыхали.

Убийство — преступление очень тяжелое. Осокин добросовестно опросил всех жильцов дома. Единственно, на что ему указали двое или трое, это на какую-то размолвку между супругами зимой. В конце зимы у них на квартире гостил не то родич, не то давний дружок Охрименко. Замечали его пристрастие к выпивкам. Какая хозяйка этакое стерпит? Будто бы она выгнала его из дома. Но эта деталь, скорее, раскрывала самостоятельность в характере хозяйки. К мотивам происшедшего этот эпизод с дружком не очень-то привязывался.

Более отчетливо мотив преступления возник после того, как Елизавета Петровна отбыла в санаторий.

Председатель профкома показал:

— Не очень-то мне хотелось ворошить это дело. Если бы не трагическая ее смерть, не стал бы касаться… Двух недель не прошло, как она уехала, повстречал меня в проходной Охрименко, губы скривил и упрекнул, хороший, дескать, мы ему подарочек устроили. Он получил анонимку. Протянул мне и сказал: «Прочти». Признаюсь, прочитал. Описывались там ее похождения, не мужней жены, а девки непотребной.

— А здесь, на фабрике, что-нибудь подобное замечалось? Вот некоторые говорят, что он давно ее ревновал.

— Я этого не замечал… Мы тут все как в одной горсти собраны, если бы что-нибудь случилось подобное, это, как огонь по сухой траве, разбежалось бы…

— Хоть какая-то доля правды могла быть в этом письме?

Председатель профкома задумался.

— Да как сказать? Я удивился, что он мне его показал. Человек он нелюдимый, неразговорчивый, друзей у него не было, а я никак не принадлежал к доверенным его лицам. Это выглядело как бы жалобой, упреком мне, что вот, дескать, путевкой внес раздор в его семейную жизнь. Что я мог ему сказать? Личная жизнь — сфера особая… Посоветовал взять за свой счет отпуск и съездить в Сочи, поглядеть на месте, коли уж сомнения одолели. Отказался! Нельзя, говорит, мне туда ехать… Теперь понятно, почему отказался. Боялся, видимо, что там стрельбу откроет.

— Вы кому-нибудь рассказывали об этих письмах? — спросил Осокин.

— Я не рассказывал. Он сам рассказывал. Поспрашивайте вахтера Семушкина…

Вахтер Семушкин показал, что однажды, когда он находился в кабинете коменданта, почтальон принес туда письмо. Комендант повертел конверт, пожал плечами и сказал: «Из Сочи кто-то пишет… Вроде бы и некому».

Вахтер высказал предположение, что письмо от жены. Комендант ответил, что не ее почерк, и распечатал письмо. Тут же, при вахтере, начал читать. Прочитал наполовину, грохнул по столу кулаком. Вахтер уверял, что воспроизводит его слова дословно: «Убить ее, что ли, а, суку?»

Вахтер воспроизвел и весь последующий диалог.

Комендант спросил:

— Скажи, Матвей, если бы ты узнал, что твоя жена с мужиками путается, что бы ты сделал?

Семушкин был немолод, было ему за шестьдесят. Будто бы он в ответ посмеялся:

— Порадовался бы за старушку, что в этакие годы успехом пользуется…

— Э-э-э, оставь! — ответил комендант. — Твоей жене шестьдесят, моей тридцать!

На это Семушкин ему ответил:

— Не женился бы на молоденькой! На девках-то парням жениться, а нам надобно понимать свой резон.

Осокину удалось установить, что Охрименко показывал письма и кое-кому еще. Сдержанный человек, нелюдим — и вдруг так разговорился. Стало быть, взбудоражили его письма, взбудоражили основательно. Жена вернулась, и тут же прогремели выстрелы.

Собственно, после показаний тех, кому Охрименко показывал письма, с кем делился своими переживаниями, допросы можно было прекратить. Ревности никакая другая версия не противопоставлялась.

И хотя Лотинцева очень волновала третья пуля, в ней, по всей видимости, нужда отпадала. Оставалось получить акт о смерти Охрименко, а для этого выехать в Рязань.

Осокин несколько раз в течение дня пытался дозвониться до областной больницы, но это ему не удавалось, связь с областным городом была повреждена. Тогда Осокин позвонил Пухову, попросил связаться с областной больницей и узнать, когда можно приехать за актом вскрытия.

Осокин укладывал вещи в Доме приезжих, собираясь в Рязань, к нему прибежал участковый инспектор.

— К телефону вас! Из прокуратуры… Срочно!

— Что там стряслось? — спросил Осокин.

— Срочно! Больше мне ничего не сказали…

На проводе почему-то оказался Лотинцев.

— Жив твой подопечный, — объяснил он Осокину. — И благополучен к тому же! Хоть сейчас допрашивай!

— Не может быть! — вырвалось у Осокина. Он знал, что за Лотинцевым водилась любовь к розыгрышам.

— Вот тебе и урок, Виталий Серафимович! — ответил поучающим тоном Лотинцев. — В нашем деле все может быть, даже и невероятное! Скользящее ранение! Так говорит хирург… С перепугу твой Егорушка не разглядел! Будь и ты осторожен, не прогляди чего!

На фабричной машине Осокина отвезли до ближайшей автобусной остановки, где он сел на первый же проходящий автобус на Рязань.

Нс так-то и далеко до Рязани, километров семьдесят но лесная дорога вьется зигзагами, обходя болота. На крутых поворотах автобус снижал скорость и тревожно гудел.

И хотя по дороге встречались села и деревни, край выглядел безлюдным. Леса, леса, лишь иногда сквозь порубку на мгновение открывалось поле с загустевшими озимыми, но выглядели они не ярко, будто бы побледнели на зыбучих песках.

Не очень-то походишь здесь по лесу в конце мая без накомарника, пожалуй, убежишь без оглядки. И чего прикипел прокурор Русанов к Мещере? Любит он эти леса и болота. И вдруг ожег вопрос: а чего Охрименко из Ашхабада в этакую болотную глушь? Жену, что ли, прятал от больших городов? С чего бы сюда, а не к себе в Белоруссию, в светлые веселые города?

Осокин приехал в Рязань уже в девятом часу вечера. Допрос отложил до утра, но у дежурного врача поинтересовался состоянием раненого. Ему ответили, что самочувствие у гражданина Охрименко нормальное, что никаких ограничений для общения нет.

Вот тебе и рана в грудь навылет. Едва дождался утра и поспешил к главному врачу, который и делал операцию. Он принял Осокина в своем служебном кабинете.

— Не повредит больному допрос? — все же спросил Осокин.

— Я уже объяснял своему коллеге доктору Пухову, что ему ничто не повредит.

Врач взглянул на Осокина поверх очков с любопытством.

— Что там произошло? Больной нам не пожелал объяснить природу ранения…

— Покушался на самоубийство! — ответил Осокин.

— Самоубийство?! — воскликнул в удивлении врач. — Вот уж не подумал бы! Скорее, можно предположить, что кто-то в него стрелял, а он пытался отстранить пистолет. Шла борьба… Рана носит и следы порохового ожога… Но она нисколько не опасна!

— Разве ранение не сквозное? — в свою очередь удивился Осокин.

— Это как считать! Кожа на груди и его левом боку действительно прострелена, а вот пулю я обнаружил у него в ладони. Почему я и подумал о какой-то борьбе. Был он к тому же пьян, а с пьяными чего только не приключается…

— Как же пуля оказалась в левой ладони?

— Она прошла по касательной, оцарапала ребро… Он, видимо, каким-то образом защищался и подставил под пулю левую руку.

— Он не защищался, а пытался покончить с собой, а перед этим убил жену.

Врач развел руками.

— Эту загадку вам отгадывать. Одежда его у нас, вы можете ее осмотреть. Пуля — вот она…

Врач достал из стола спичечную коробку и подвинул ее к Осокину.

— Документы в бумажнике, — продолжал он, — а в заднем кармане мы нашли три конверта с письмами. Естественно, что письма мы не читали — это ваше право…

Осокин оглядел пульку и машинально взглянул на конверты. Сочинский почтовый штемпель. «Так вот они, те самые письма!» Конверты сложены вдвое, потерты. Осокин спросил:

— Можно у вас в кабинете прочесть?

— Пожалуйста, а позже, если вам понадобится уединиться, мой кабинет всегда к вашим услугам!

Первое письмо, судя по отдельным выражениям, было написано будто бы московским инженером. Он писал, что отдыхал в санатории одновременно с женой Охрименко. Мужская, дескать, солидарность побудила его узнать адрес и известить мужа о «художествах» его жены. От этакой «солидарности» Осокину стало не по себе. Подленькое письмо и достаточно грубое. Резануло выражение: «Перевалялась чуть ли не со всеми…»

Из второго письма нельзя было понять, кто автор, какое занимает место в жизни. Злобен и подл он был не менее первого. Второе письмо как бы подтверждало первое, кое-что добавляло и нового.

Третье письмо от какой-то женщины. Подписано, даже с обратным адресом. Оно выглядело несколько игриво. Содержало насмешки над неудачливым мужем и пожелание утешиться, с явным намеком, что именно она, «доброжелательная москвичка», готова выступить в роли утешительницы.

— Ну как? — спросил врач. — Что-нибудь разъясняют эти письма?

Осокин вздохнул и раздумчиво произнес:

— Пожалуй, все ставят на место! От таких писем жить не захочется. Даже мне было горько их читать.

4

Для Осокина встреча с Охрименко — это первый в жизни серьезный допрос преступника, ибо никакой вспышкой ревности невозможно оправдать жестокое убийство женщины, даже если бы в письмах содержалась правда.

Осокин много читал об убийствах, слушал лекции, но с убийцей встречался впервые.

Там, в Сорочинке, у некоторых свидетелей, которые считали, что Охрименко действительно покончил с собой, прозвучало что-то похожее на сочувствие: «Что же это он учинил над собой?» Это сочувствие к человеческой трагедии слегка задело тогда и Осокина: комендант смертью как бы искупал вину. После разговора с врачом всякая тень сочувствия исчезла, хотя рассуждения врача и не убедили Осокина в обратном: попытка Охрименко покончить с собой все еще казалась реальностью.

Ему со студенческой скамьи запомнился рассказ одного из старейших следователей Прокуратуры Союза ССР на встрече со студентами. Следователь рассказал об одном из своих дел, связанных тоже с самоубийством. Человек стрелял из пистолета в висок. Выстрелил, а пуля, ударившись о кость, не пробила ее, а рикошетом обошла вокруг черепа, прошила кожу, как иголкой. Патрон оказался с подмокшим порохом, удар пули был слабым. Бельгийский браунинг, из которого стрелял комендант, из трофейных, патроны военного времени, оружие не из надежных. Желание покончить с собой могло быть вполне искренним. А что еще и оставалось после совершенного им преступления?

Психологически точно построить допрос дело сложное. Хотя и наслышался немало об Охрименко на фабрике, но этого было недостаточно, чтобы с полной достоверностью представить себе, что это за человек. Кто он по характеру? Холерик с перевесом к повышенной раздражительности и вспыльчивости? Но в годы, которые он провел на фабрике, никто не заметил за ним вспыльчивости, скорее, нелюдим, скорее, флегматик с уравновешенным характером. А если учитывать, что в послевоенные годы не постарался приобрести определенной специальности, то, стало быть, инертен?

Но уж во всяком случае он не сангвиник. Сангвиник неспособен усидеть многие годы в вахтерском кресле, да и никто не заметил в нем ни доли общительности до получения злополучных писем.

Замкнутость, однако, есть свойство и меланхолика, а меланхолик робок и склонен к душевной панике. Стрельбу он мог открыть не от дерзости, а из страха, из чувства ложно понятой обреченности. И эта обреченность должна была возникнуть до выстрелов в жену. А выстрел на почве ревности? Что это? Всеохватывающая любовь или возведенный в невероятную степень эгоизм?

Всеохватывающая любовь — редкое чувство, и как-то оно не увязывалось с образом нелюдимого человека, пусть даже и по своей должности старшего среди вахтеров, но равнодушного к своей общественной роли. Такая любовь способна подвигнуть человека на большие свершения, а он даже и не пытался дотянуться хотя бы до образовательного уровня своей жены. Она экономист, а он всего лишь комендант фабричной охраны, а ему ли, офице-ру-фронтовику, не были открыты после войны все дороги? Даже в мелочах проглядывало их неравенство в бытовой культуре. Квартира носила следы ее хозяйского догляда, а он за месяц успел загадить ее.

Осокин пытался воссоздать характер Охрименко и по его действиям после выстрелов в жену. Если бы он был матерым преступником, ибо жестокость, с какой было совершено убийство, могла навести и на такую мысль, то он предпринял бы все, чтобы тут же скрыться. Человеку честному скрыться невозможно, он не может жить под личиной и вне общения с людьми, на это способен только подлинный преступник. Никаких попыток скрыться не было предпринято. Если бы это преступление было бы заранее обдумано, то незачем стрелять в жену дома, можно было найти какой-то иной способ ее убить. Вспышка ревности, вспышка дикого эгоизма. Именно дикий эгоизм и сделал руку нетвердой, когда стрелял в себя. В последний миг дрогнула рука, сработали защитные рефлексы эгоизма.

С этим предположительным построением характера преступника Осокин и переступил порог палаты. Охрименко сидел на краю кровати в нижнем белье, опустив ноги на пол. В зубах дымилась сигарета. Грудь опоясана бинтами, выпирающими бугром через открытый ворот рубахи. Забинтована и кисть левой руки. Врач представил Осокина и сразу вышел из палаты.

Перед Осокиным сидел громоздкий мужчина, значительно старше его, седой. Его серые глаза не выражали ни тревоги, ни беспокойства, взгляд их был неподвижен и сосредоточен.

Охрименко явно был поглощен какой-то одной, подавляющей все его чувства, тяжелой мыслью.

— Будете допрашивать? — спросил он глухим голосом.

— Угадали! — ответил Осокин. — Вы же понимаете, Прохор Акимович, что выстрел даже в свою грудь не может замкнуться на медицине.

— Понимаю! — мрачно сказал Охрименко.

— Вы в состоянии объяснить: что случилось?

Охрименко глядел мимо, в пространство, не мигая.

— Не очень-то в состоянии, — ответил все тем же глухим голосом, чуть ли не полушепотом. — Жизнь опостылела, вот и случилось…

— Очень уж она должна была опостылеть, чтобы себе в грудь стрелять, — заметил Осокин, — По крайней случайности вы остались живы…

— В другой раз осторожнее буду, — промолвил довольно решительно Охрименко.

— Это как вас понимать? — спросил Осокин. — Было неосторожное обращение с оружием?

Охрименко наконец-то поднял глаза на Осокина, мелькнула в них ироническая усмешка.

— Не подыскивайте за меня объяснений! Я и сам не пойму, как это так получилось, стрелял, а жив остался! Стрелять на фронте обучен.

Охрименко не сводил тяжелого взгляда с Осокина.

— Немцы с июня сорок первого обучали…

Он замолк, и Осокину показалось, что в его серых глазах, в его тяжелом взгляде таится странная, необъяснимая усмешка. Над собой ли, над ним ли, молодым следователем? Тогда Осокин еще далек был от мысли, что иные слова Охрименко произносил не лукавя, а высказывал, что его мучило, как бы проходя по острейшей грани возможного, как бы играя своей судьбой.

— Учителя жестокие — или ты их, или они тебя! — Добавил Охрименко и отвел взгляд от Осокина. Тот почувствовал, что после этих слов напряжение в их беседе спало. Только к сказанному Охрименко еще доверительно добавил:

— Скоренько мы отступали. Глазом не моргнув прислонились спиной к Москве. И шел я пеший, от самой границы из-под Львова и до самой Тулы пропер. Пехота — царица полей. Всякое бывало, но окружения избежал… Не я избежал! Умные в нашей части командиры попались. Сумели отходить вовремя.

Опять усмешка в глазах Охрименко, но теперь с затаенной иронией, будто бы над собой посмеивался.

— Вроде особых подвигов не совершал, а в доверие вошел. Потом дали разведгруппу и с ней в немецкий тыл забросили, с особым заданием… А когда выходили обратно, то не повезло, рядом разорвался снаряд… С того злосчастья вся моя война и кончилась. Из госпиталя списали вчистую… Родная деревня моя в Белоруссии еще была под немцем. Вот и решил податься на юг, где теплее и посытней — в Ашхабад, а потом там и осел. Говорю об этом только потому, что знаю, не я скажу, так вы об этом обязательно сами спросите. Разве не так?

— Это верно!

— Чтобы все было ясно, вот еще что скажу. Когда война закончилась, узнал, что остался совсем один, никто не уцелел из моих родных…

От таких слов на какое-то мгновение будто судорога свела лицо Охрименко, и он опять взглянул на Осокина.

— Один-одинешенек! Потом уж я женился на такой же одинокой, неприкаянной сироте, что воспитывалась в детском доме. У нее — моей жены на всем белом свете тоже никого не осталось. То ли родители потеряли ее, то ли где-то они совсем сгинули. Я так думаю, что умерли, потому она все эти годы их всюду искала, а ни ответа ни привета. Вот и сошлись на беду!

Осокин весь внимание: вот сейчас скажет, как все произошло, далеко отступил, чтоб подготовиться, чтобы легче произнести страшное признание, но Охрименко замолк и уставился в пол. Осокин помалкивал, ожидая, когда кончится пауза, но Охрименко явно больше не собирался говорить.

— Вот что, Прохор Акимович, — прервал молчание Осокин, — вы правы, я действительно поинтересовался бы вашим прошлым, но все, что вы мне здесь рассказали, я, как вы понимаете, уже почерпнул из вашего личного дела. На мой же вопрос, что случилось и как вы объясняете случившееся, я ответа от вас не получил. А это главный вопрос, Прохор Акимович, к воспоминаниям о прошлом у нас всегда будет время вернуться.

— А ничего не случилось! — ответил Охрименко. — Попытка не пытка! Стрелялся да не застрелился. Грех и смех.

Нет, не похож комендант на холерика, и совсем не видно в нем какой-либо подавленности. Это же цинизм — болтать о немцах, о войне, о выстреле в себя, и ни звука не произнести о жене. Хотя бы спросил, а как она, а вдруг жива.

— Грех, если этим обозначать преступление, действительно есть, — сказал Осокин, — а вот смеха я не вижу. За что вы убили свою жену?

Охрименко, когда заговорил Осокин, чему-то усмехнулся. Последний вопрос будто бы он и не слышал, все так же продолжая усмехаться.

«Здоров ли он психически?» — мелькнуло предположение у Осокина. И вдруг совершенно спокойный ответ:

— От этого не умирают…

— От чего не умирают? — вырвалось у Осокина, но спросить о выстрелах жене в сердце и в затылок не успел. Охрименко упредил разъяснением.

— От того, что нелюбимый муж стреляется, — жены от огорчения не умирают!

У Осокина чуть было не вырвался возглас возмущения, но он подавил его. Стоп! Приглядись к этому человеку, что с ним? Что за человек, играет ли роль, или что-то здесь другое?..

Спокойно, хотя и нелегко дались спокойствие и бесстрастность, объявил:

— В вашей квартире в спальной комнате мы обнаружили вашу жену, Елизавету Петровну, убитую двумя выстрелами из того же браунинга, из которого вы стреляли себе в грудь…

И опять ироническая усмешка скривила губы Охрименко, и он произнес словно бы повеселевшим голосом:

— Что-то не так, гражданин следователь. Я вам не придурок какой-либо. Я жену не убивал.

Обезоруживающая наглость. Осокин даже на мгновение растерялся:

— А кто же ее убил?

— Если и вправду убита, то вам на этот вопрос и ответ искать. Повторяю, я ее не убивал.

Осокин справился с собой. Ведь в процессуальном плане пока что Охрименко выступал только в роли подозреваемого, обвинение в убийстве жены еще не было сформулировано.

— Что ж, Прохор Акимович! О том, что произошло, вы должны рассказать без утайки. Я вас предупреждаю об ответственности за дачу ложных показаний и за отказ от показаний.

— Ваше право! — согласился Охрименко.

— И обязанность, гражданин Охрименко, такая, как и у вас обязанность отвечать на вопросы следствия, когда вас допрашивают. Поэтому я повторяю свой вопрос: что вы можете рассказать о том, как и за что застрелили свою жену?

— Мне нечего рассказывать! До вашего заявления я считал, что она жива и пребывает в полном здравии.

— Вопрос второй: перед тем, как вы выстрелили себе в грудь, между вами и женой имело место какое-то выяснение отношений?

— У меня было о чем спросить, но я не помню, спрашивал ли я ее о чем-либо…

— Что вас побудило, гражданин Охрименко, выстрелить себе в грудь?

— Я же сказал: жизнь опостылела, поэтому и выстрелил!

— Жизнь вам опостылела раньше или только в тот момент, когда вы встретили жену?

— Раньше… На то были причины!

— Не должен ли я вас понять, гражданин Охрименко, что кто-то третий мог воспользоваться вашим пистолетом и произвести из него три выстрела?

— Это ваша забота установить, не моя.

— Находился ли кто-либо третий в вашей квартире, когда все это произошло?

— Я никого не видел!

— Вы говорите, гражданин Охрименко, что у вас имелись причины быть недовольным жизнью.

Охрименко поднял глаза, серые, непроницаемые глаза, как свинцом налитые, и спросил:

— Вы сказали правду, что Лизавета убита?

— Правду, гражданин Охрименко! Я не шутки пришел к вам шутить!

— Тогда пишите: о причинах своего расстройства говорить не имею желания! Это мое личное дело!

Осокин замолчал, раздумывая, что скрывается за этим полным отрицанием. Почему он не захотел вспомнить о письмах? Неужели нежелание говорить дурно о покойнице?

Осокин извлек из портфеля все три письма.

— Вы получали эти письма?

— Ах, эти? В пиджаке у меня нашли? Получал, а говорить о них не хочу!

— Вы поверили тому, что в этих письмах написано?

Охрименко вдруг рванулся вперед, пытаясь выхватить письма, но бинты сковали его движения. Осокин успел отвести руку в сторону.

— А вот это делать не следует! — остановил он Охрименко. — Это уже попытка помешать следствию!

— Я не хочу, чтобы вы трепали ее имя!

— Я обязан установить истину, несмотря на ваше нежелание!

— Все! Давайте протокол! Подпишу! Больше от меня не услышите ни слова!

5

Выйдя из палаты, Осокин подошел к окну в конце коридора и задумался. Что за человек перед ним, что за характер? Сплав сразу нескольких характеров: и способность войти в реактивное состояние, как это было, когда гремели выстрелы, и ледяное хладнокровие — даже и в ту минуту, когда речь зашла о смерти жены.

Спокойно, не повышая голоса, без всякого смятения во взгляде отрицает очевидное, хотя все доказательства его преступления неопровержимы.

Ведь никаких, ни малейших сомнений, что он убил жену, а потом выстрелил в себя.

Свидетели показывают, что из квартиры Охрименко раздались три выстрела. Первые два один за другим, третий — через какой-то не очень длительный промежуток времени. Через какой промежуток времени?

Те же свидетели показывают, что из квартиры после выстрелов никто не выходил. Оба окна смотрят на улицу, если бы кто выпрыгнул из окна, это увидели бы. Окно в кухне оказалось заперто на шпингалеты изнутри.

Два пятиэтажных дома в Сорочинке открыты со всех сторон, все, кто в них входит и выходит, на виду.

Все три выстрела сделаны из бельгийского браунинга. Теперь найдены все три пули. Лотинцев поднимал браунинг с полу очень осторожно, профессиональная привычка — не наследить своими отпечатками пальцев ни на одном предмете и не стереть те отпечатки, которые кто-либо мог оставить.

Если Охрименко, убив жену, хотел уйти от суда — у него имелось два исхода: немедленно скрыться или убить себя. Ни малейшей попытки скрыться он не предпринял. Он попытался убить себя. И Вронский в романе «Анна Каренина» стрелялся, но остался жив. Лев Толстой был тонким психологом, он нигде не оставил намека, что выстрел был сделан неточно с умыслом.

Было бы очень жестоко заподозрить Охрименко в том, что он инсценировал самоубийство, его застали в бессознательном состоянии.

Что же теперь диктуют сложившиеся обстоятельства? Охрименко хотел выстрелом в себя уйти от суда и не обнаружил желания давать какие-либо объяснения. На что он надеется? Во всяком случае, не на позицию отрицания, она бессмысленна.

Повторить попытку убить себя? На этот раз уже хладнокровно все рассчитав. Но теперь для этого ему надо найти оружие. Не в больнице же! Выброситься в окно? Со второго этажа? Такой прыжок навряд ли окажется смертельным.

Второй исход — опять же попытаться скрыться. Но в больничном халате и без штанов, да еще с бинтами на груди?

Чистосердечно признаться в совершенном. Тогда он может рассчитывать на снисхождение, ибо письма и показания свидетелей объясняют его психологический взрыв, похожий на состояние аффекта. Наказание может быть и не самым строгим по статье.

Этот единственно реальный исход Охрименко отверг. И врач, и сестры показывают, что он спокоен, не проявляет нервозности. У него были полные день и ночь для совершения попытки бежать. Такой попытки не замечено. Он не мог не знать, что придет следователь, что его будут допрашивать и даже могут переместить в тюремную больницу, откуда не убежишь и где над собой ничего не сделаешь.

Что все это значит?

Не кроется ли ошибка в поисках разгадки характера человека? Не профессиональный ли перед ним преступник, для которого убийство — действие рядовое, привычное? Если предположить, что попытка самоубийства — разыгранный спектакль, тогда убийство жены —· хладнокровно рассчитанное и столь же хладнокровно исполненное преступление. Тогда и ревность не мотив, а скрыто за ревностью что-то иное и очень серьезное.

Осокин колебался: не перевести ли его в тюремную больницу? Тем более что основания для предъявления ему обвинения в убийстве Елизаветы Петровны уже имелись.

Осокин сделал несколько шагов к кабинету главного врача, чтобы позвонить по телефону Русанову и посоветоваться. На полдороге остановился и вновь вернулся к окну. Логика замкнула круг рассуждений. Профессиональный преступник не стал бы стрелять в жену в квартире, на виду всего поселка, мог найти более подходящее время и место.

Да, письмам о Елизавете Петровне трудно поверить. Но это трудно ему, следователю, трудно председателю профкома и вахтеру, трудно тем, кто пытается рассудить это дело со стороны. А если у Охрименко имелись какие-то одному ему известные основания поверить письмам, хотя бы малой части того, о чем ему писали? Если поверил, то это катастрофа даже и не для ревнивого характера, даже и для флегматика, а не только для холерика. Если и вправду опостылела ему жизнь после этих писем? А ее реакция на письма, на его обвинения, если они были высказаны? Отрицание или вызывающее признание?

А что мог означать его отказ от объяснений по поводу писем? Возможно, он не хочет ославить убитую им жену? Зачем тогда показывал эти письма посторонним?

Если это так, а опровергнуть этот расклад не так-то просто, то арест и перевод в тюремную больницу сразу же поставят его во враждебное отношение к следствию и оборвут всякую возможность вникнуть в происшедшее. Осудить Охрименко не составит труда, понять трудно, а Разве не в этом состоит и смысл следствия, чтобы понять поступки человека, объяснить их с исчерпывающей полнотой для того, чтобы и суд мог вынести справедливый приговор?

Итак, или ехать в Озерницк к Русанову с докладом и со всеми своими сомнениями, или еще раз побывать в Сорочинке и выверить свои сомнения более обстоятельными допросами сослуживцев Охрименко, уточнить, какой был промежуток между первыми двумя выстрелами, а также было ли выяснение отношений между супругами.

Все еще колеблясь в правильности своих действий, Осокин все же решил в тюремную больницу Охрименко не переводить, лишь попросил главного врача особо внимательно приглядывать за ним.

В Сорочинку он попал на другой день. Это уже был третий день следствия. Его ждала там новость. Участковый, как только они встретились, положил перед ним еще одно письмо. Письмо к Елизавете Петровне…

На конверте размашистым почерком выведены ее имя и адрес. В конверте — коротенькая записка: «Лиза, все будет хорошо, как было и прежде! Я все прощаю и забуду, потому как заглянул на тот свет, там ничего хорошего не видно. Ежели в чем и нагрубил, то прости! Прохор».

Даты не стояло. Осокин взглянул на почтовый штемпель, письмо поступило в рязанское почтовое отделение на другой день после операции. Очнулся и тут же написал письмо…

— Почтальонша доставила прямо мне… Сообразила, что письмо для нас важно, — объяснял участковый.

Осокин не очень-то его слушал. Записка потрясла. Что это? Отработанный хитрый маневр, или действительно Охрименко не помнил, что сотворил в состоянии сильнейшего аффекта?

— Он с ума сошел! — вырвалось у Осокина.

Участковый зло усмехнулся.

— Тряхнуть такого сумасшедшего, мигом в ум войдет!

Осокин резко оборвал участкового:

— Остерегайтесь поспешных заключений, лейтенант! Он стрелял и в себя! Давайте лучше займемся разметкой времени.

Они прошли в Дом приезжих в ту же комнату, в которой уже ночевал Осокин.

Осокин положил на стол чистый лист бумаги и записал первый вопрос: «Когда приехала в Сорочинку Елизавета Петровна?»

— Вы можете ответить на этот вопрос? — спросил он Егорушку.

Егорушка развел руками.

— Я не подумал об этом. Но мы легко можем это установить. Расписание движения автобусов соблюдается более или менее точно. Разница может быть от пяти до десяти минут. Редко больше, если ничего не случится в дороге… Выстрел раздался без двадцати минут шесть… Все уже пришли с работы… Бабка Наталья сторожит подъезд до шести вечера, пока люди не вернулись домой.

Лейтенант достал записную книжку, полистал ее и протянул Осокину.

— Вот здесь расписание прибытия автобусов из Рязани и местных фабричных от шоссе. В половине восьмого утра, в десять утра, в час дня, в три часа дня, в четыре часа пятьдесят минут…

— Значит, мы должны установить, — пояснил Осокин, — когда она сошла с автобуса… Надо искать свидетелей. У меня есть показания, что Охрименко был обижен, что она уезжает на курорт, он не пошел ее провожать. Встречал ли он ее? Это известно?

— Поспрашиваем! — отозвался участковый.

— Это первое. Теперь второе. Откуда известно, что первый выстрел раздался без двадцати минут шесть?

— Я услышал выстрел и тут же взглянул на часы.

— Почему взглянули на часы?

— Выстрелу удивился… На всякий случай…

— Когда прозвучал второй выстрел?

— Тут же и прозвучал второй выстрел. Почти без паузы…

— Ну а третий?

— Вот тут беда! Я сидел дома, пил чай… Вскочил одеться. Открывал дверь и не помню, то ли еще был в комнате, когда раздался третий выстрел, то ли уже вышел на лестницу. Мне кажется, что я даже не слыхал третьего выстрела…

— Надо бы установить, сколько прошло времени между вторым и третьим выстрелом.

— Зачем?

— Меня интересуют два момента. Произошло ли межДу супругами какое-либо объяснение или сразу же, как они встретились, началась стрельба? Сразу или после рзз-думья и колебаний выстрелил в себя Охрименко?..

_ Конечно, объяснялись, коли он у нее прощения просит за грубости!

— Это мы установим, а вот как установить поточнее промежуток между выстрелами?

Участковый отправился искать свидетелей, которые могли бы указать, с каким автобусом приехала в Сорочинку Елизавета Петровна и встречал ли ее муж, следовало ему также установить, когда Охрименко ушел с работы. Осокин пошел в квартиру коменданта. Еще раз все осмотреть, не подскажет ли следствию что-либо из ранее не замеченного. При шлось оформить повторный осмотр места происшествия и пригласить понятых.

В квартире все осталось в неприкосновенности, только увезли тело покойной да успели завять цветы.

На ковре и на других предметах побурели кровяные пятна.

Промежуток между выстрелами? Промежуток между выстрелами? Был ли он, этот промежуток? Из спальни и до серванта в гостиной не было следов крови. Стало быть, убив жену, Охрименко вышел в гостиную.

Несмотря на крайнее потрясение, он все же не сразу выстрелил в себя.

Осокин прошел обычным шагом до того места, где лежало тело убитой, до нарисованной фигуры. Шесть шагов. Это может быть и от шести до десяти секунд, достаточно короткое время, чтобы создалось впечатление о промежутке между выстрелами. Столь короткое время не воспринимается, как пауза.

Что он еще мог сделать, до того как выстрелить? Быть может, подходил к двери, к окну…

И тут Осокин, взглянув еще раз на окно, опять увидел, как и в первый раз, кровь на стене под окном. Как она могла туда попасть? Это не брызги крови, а потек.

От того места, где была нарисована фигура, четыре шага. А кто определил, что он стрелял именно там, где нарисована фигура? Он здесь лежал. Мог выстрелить в себя и возле окна. Но если возле окна, как попала кровь на скатерть?

От стола и до окна тянулись бурые капли крови по ковру.

Стало быть, он потерял сознание не сразу после выстрела, а некое время спустя. Или он стрелял у окна и потом подошел к столу, либо он стрелял у стола и потом подошел к окну? Исследовав капли крови на ковре, Осокин пришел к выводу, что Охрименко стрелялся возле стола, затем подошел к окну, кровь запятнала стену, он пошел обратно и упал между окном и столом.

От стола — к окну, от окна — к столу… Зачем? Выстрелил и метался раненный? Или что-то еще? Что? Осокин приглядывался к следам крови, но они никак не могли прояснить, спокойно ли проделал этот путь Охрименко или в метаниях. Подтверждают ли они, что он находился в состоянии аффекта, или опровергают? Не есть ли это предел, за который следствие уже не может проникнуть?

Раздумья его прервал лейтенант. Оперативно обернулся с заданием. Нашел свидетелей, которые видели, как шла с чемоданом от автобусной остановки Елизавета Петровна. Ее увидели выходящей из автобуса около пяти часов. В пять часов она была уже дома. Охрименко ее не встречал. Вахтер показал, что Охрименко в это время находился в комендатуре. Из окна комендатуры видна автобусная остановка и видны подъезды обоих пятиэтажных домов. Охрименко из своего кабинета мог наблюдать за остановкой и видеть, как сошла с автобуса его жена и прошла домой.

Тот же вахтер показал, что Охрименко был сильно пьян, что с ним никогда не случалось в рабочее время. Он обождал, когда основная масса рабочих выйдет с фабрики. В десять минут шестого он пошел домой. Вахтер видел, как он вошел в подъезд. Это случилось от двенадцати до пятнадцати минут шестого. Между приходом Охрименко домой и выстрелами прошло не меньше двадцати минут.

Осокин записал эти расчеты и спросил:

— Каков вывод?

— За двадцать минут можно крупно поссориться…

— Можно! — согласился Осокин, а про себя подумал: «И войти в состояние аффекта». — В больнице, — продолжал он, — отметили, что Охрименко был пьян. Об этом же и вахтер показывает… Хорошо бы установить, где он выпил и сколько выпил.

Егорушка усмехнулся:

— Свинья везде грязи найдет! Хотя бы в буфете на Фабрике. Сколько раз я делал представления в дирекцию, чтобы запретили продажу водки на фабрике. Там такая буфетчица — не подступись! Влиятельная дамочка! И магазин недалеко. Там всегда выпивка на прилавке.

Решили так. Участковый соберет свидетелей, которые могли бы указать, сколько прошло времени между первыми двумя выстрелами и третьим, а Осокин попытается установить, где пил и сколько выпил Охрименко.

В буфете выяснить ничего не удалось. Буфетчица с утра уехала за товаром, буфет был закрыт. Продавец магазина показал, что в день происшествия Охрименко ничего не покупал.

Осложнилось дело и с показаниями свидетелей при определении промежутка между первыми двумя и третьим выстрелом. Обычная история при установлении времени на допросах. Одним казалось, что прошло более минуты, другие вообще не уловили разрыва во времени.

Осокин опять в колебаниях. Докладывать прокурору? Что докладывать? Материал, который лежал на поверхности без каких-либо выводов? Из допроса Охрименко ничего не получалось, он не добился и намека на признание. Не обязательно признание, так хотя бы иметь точное истолкование не только мотивов его действий, но и объяснение этих действий. Осокин решил еще раз допросить Охрименко, а для этого сегодня же надо было побывать в Озерницке и получить у Лотинцева фотографию убитой. Быть может, фотография подействует на Охрименко и побудит его заговорить?

В Озерницк попал к вечеру, Лотинцева нашел на кварт тире. Встретил он Осокина приветливо, но не удержался от привычки понасмешничать.

— Шерлок Холмсу привет! Рад видеть тебя в поисках и сомнениях!

— Это откуда видно, что я в сомнениях? — спросил Осокин.

— Не подражай доктору Ватсону в наивных вопросах. Не было бы сомнений, ты явился бы к Русанову, а не ко мне! Но ты молодец, что не беспокоишь нашего старика раньше времени! Как твой подопечный? Жив и здоров?

— И даже бодр! — добавил Осокин. — Не верит, что убил жену!

— Даже так? Это уже становится забавным.

— Почитай!

Осокин передал Лотинцеву письмо Охрименко к жене и пояснил:

— Это он до встречи со мной отправил почтой… Я ему сказал, что он совершил, не поверил! Все отвергал.

— Или сделал вид, что не поверил! — заметил Лотин-цев. — Третью пульку нашел?

— Здесь она, третья пулька! Только не я ее нашел, а хирург извлек у него из ладони…

— Конечно, из ладони левой руки?

Лотинцев на минуту задумался, потом спросил:

— Что ты записал в протоколе насчет его одежды? Во что он был одет?

Осокин запустил руку в портфель, но Лотинцев остановил его.

— Был на нем пиджак или нет?

— Был пиджак! В кармане пиджака нашли письма… Весьма интересные письма!

— Про письма потом! Где одежда?

— В больнице…

— Фотографию я тебе дам… Сейчас возьму в лаборатории. А ты привези одежду! Есть у меня мыслишка…

6

Осокин вошел в палату. Охрименко лежал, вперив взгляд в потолок, увидев Осокина, резко приподнялся и скорчился от боли.

— Не надо резких движений! — посоветовал Осокин.

— Я ждал вас! — воскликнул Охрименко. — Вы правду мне сказали, что Лизавета убита?

— Это правда, Прохор Акимович! Я не имел права сказать неправду! Горькая правда! Мне показалось, что вы не поверили…

— Правильно показалось! — подтвердил Охрименко.

— Мы получили ваше письмо к Елизавете Петровне. Письмо на тот свет…

— Не убивал я ее! Не в моем это характере! Любил ее, потому и написал, что все прощаю! Писал бы я к убитой? Я еще в своем уме, хотя этак-то недолго и спятить!

Охрименко попытался встать, но, видно, боль в ране его остановила, он протянул руку к Осокину, но не дотянулся и с сердцем воскликнул:

— Вы не смеете мне врать! Не смеете обманывать!

Осокин подвинул стул к тумбочке и сел.

— Успокойтесь! Возьмите себя в руки! И запомните, что я никогда и никого не обманывал и вас ни в чем не обману! Я вам сейчас покажу…

Осокин извлек из портфеля фотографию и протянул ее Охрименко.

Охрименко схватил фотографию здоровой рукой и замер, пристально ее рассматривая.

Осокин огляделся. Только сейчас он заметил на подоконнике в кувшине букет свежих тюльпанов, на тумбочке лежала пачка болгарских сигарет. Похоже было, что кто-то навестил больного.

Охрименко положил фотографию на тумбочку и едва слышно, сдавленным голосом произнес:

— Не понимаю… Не может быть, чтобы я такое совершил!

— Я не меньше вас, Прохор Акимович, хотел бы, чтобы это было дурным сном. Совершено же! Теперь только от вас зависит точно воспроизвести все, что случилось… Попробуем все восстановить по порядку, хотя в таком деле трудно говорить о порядке…

Охрименко положил руку на фотографию и сказал:

— Если это правда, давайте попробуем!

— Вам, Прохор Акимович, известно было, когда ваша жена должна была возвратиться?

— Известно! День известен! Знал, когда поезд приходит в Рязань. Только от Рязани могла произойти неувязка. Не на всякий автобус сразу сядешь. Так что час был не очень-то известен!

— В Рязань вы не поехали ее встречать?

— Не поехал!

— Не захотели встретить ее и в Сорочинке?

— Не захотел! Я увидел ее из окна комендатуры, как она вышла из автобуса.

— Это точно! — подтвердил Осокин. — И вы не поспешили…

— Никуда я не спешил! — перебил Охрименко. — Даже и не знал в ту минуту, идти мне за ней или куда скрыться. Лучше скрылся бы! К тому же пьян был, не хотелось идти к ней выпивши. Да вот неудобно перед людьми. Один за другим спешили порадовать, что жена приехала. Пошел…

— В прошлый раз вы не захотели говорить о письмах, что пришли в ваш адрес из Сочи.

— Говорить о них и сейчас не хочу!

— О содержании писем мы и не будем с вами рассуждать.

— Вы их вскрыли, стало быть, и прочли. И я их прочел. О том довольно.

— Вы поверили тому, что сообщалось в этих письмах?

— А вы поверили бы? — спросил в ответ Охрименко и поднял глаза на Осокина. Тяжел был их свинцовый взгляд.

— Мне трудно судить об этом, Прохор Акимович! Я не женат…

— То-то и оно!

— Поверили вы письмам или не поверили, да только не взволновать они вас не могли, и повод для объяснений с женой они подавали!

— Наверное, подавали, только нелегкое это дело объясняться по такому поводу с женой. А?

— Согласен, что очень даже не легкое! Итак, ваша жена сошла с автобуса без пяти минут пять. В пять часов кончается рабочий день. Вы задержались в комендатуре минут на десять и пошли домой…

— И пришел домой! — закончил Охрименко.

— Дома вы застали жену…

— Наверное, должен был застать, но я ее не видел… Я вошел и увидел на столе огромный букет цветов… Красные, голубые, синие… Яркое что-то! Вот и сейчас они плывут передо мной радугой!

Охрименко зажмурился и встал.

— Вот они какие, цветы-то, будь они прокляты!

Охрименко сделал несколько шагов к окну, схватил букет тюльпанов и швырнул его в окно.

— Будь они прокляты! Очнулся здесь, в этой палате!

— А кто же вазу с цветами со стола на телевизор переставил?

Охрименко осторожно, явно с трудом превозмогая боль, сел на кровать.

— Телевизор? При чем здесь телевизор? Цветы стояли на столе… Хотите верьте, хотите нет, для меня теперь все едино!

Охрименко показал пальцем на лоб, а затем коснулся левого бока.

— Пусто есь, а теперь и сердце оторвалось…

— Сколько же вы выпили перед тем, как идти домой?

— Пьян я, это точно, но на своих ногах шел. Выпил… С утра пил, сначала совсем было очмалел, потом отошел малость… Жизнь опостылела, потому и выпил.

— Прохор Акимович, очень важно для установления тогдашнего вашего душевного состояния знать, сколько вы выпили… Могли бы припомнить?

— Хорошее дело плохо помнится, а любого пьянчугу спросите, сколько выпил, он вам до малости все расскажет. Утром в буфете принял сто пятьдесят. Есть не хотелось, закусил мануфактурой.

— Это как же — мануфактурой?

— А вот так! — ответил Охрименко и провел рукавом по губам. — На работе пребывать в нетрезвом виде я не любитель, ушел с фабрики и решил было подождать Елизавету на автобусной станции на шоссе. Туда доехал на автобусе, а там поблизости магазинчик. Ждать и догонять — нет скучнее занятия. Завернул в магазинчик и здесь с одним знакомцем бутылку плодоядовитого выпили.

— Знакомца назовете?

— Назову! Мне скрывать нечего! Волосов Иван! Он наш, сорочинский! Повстречался случайно. Закусили кильками в томатном соусе. Мало показалось, взяли еще бутылку плодоядовитого и распили ее в лесочке. Тут я или придремал, то ли это показалось мне… Смотрю — один, Волосова нет рядом. А вот он и автобус, что в Сорочинку разворачивается… Дальше ждать не захотел. На нем и возвернулся в Сорочинку. Двадцать минут идет автобус. Придремал, а проснулся — голова раскалывается. Что делать? Знать же надо бы выпить, а на фабрику в буфет в таком виде я не ходок. И в наш магазин застеснялся. А тут идет один мне известный алкаш, тоже пьян и тоска в глазах! Я его пальчиком поманил, он, как сейчас помню, — в страхе и удивлении. Страх-то перед комендантом, а удивление — я ему десятку протянул и велел принести поллитровку хамсы на закуску. Иной у нас там не бывает. Отошли в тенечек, и там бутылку распили, пивом запили, хамсу погрызли… Тут уж мне не до стеснительности. Взбрело, что в самый раз в комендатуру идти и распорядиться. Распоряжался, а надо мной вахтеры посмеивались, но не злились, сами не дураки на сей счет. А тут вот и она! Явилась… Или что еще не понятно? Мне ныне все едино!

— Не все едино, Прохор Акимович! Должен вам разъяснить. Запомните, всегда и при всех обстоятельствах чистосердечное признание принимается во внимание, как смягчающее вину обстоятельство. Любые попытки затемнить дело пользы не приносят! От этого впрямую зависит мера наказания!

— Наказание! — усмехнулся Охрименко с презрением. — О каком наказании вы толкуете, когда сам я себя казню, сам себя наказую! Мне теперь не перед вами, перед господом богом ответ держать! Всю жизнь считал и других уверял, что бога нет, а ныне думаю, а вдруг есть?

— Если он и есть, — заметил Осокин, — то не он убил вашу жену, а вы своей рукой, Прохор Акимович!

Охрименко вдруг сорвался:

— Убил! Убил! Что вам это слово далось! Нам того не дано знать, какова господня воля! А дела наши ему известны и прошлые, и настоящие, и будущие, и все они у него заранее взвешены!

— Ну о боге, Прохор Акимович, — это не для протокола. Разговор у нас получился тяжелый.

— А почему о боге не для протокола? Вы уж и о боге в протокол пишите! Все пишите! Это вам на пользу и для прояснения! Суд людской перед божим судом, то капля перед океаном!

7

Итак, в деле имеются три письма: два анонимных, третье — подписанное, все — о супружеской измене. Этого вполне могло хватить на то, чтобы у Охрименко вызвать сильное душевное волнение. Кроме совершенного убийства жены, еще им же совершена и попытка к самоубийству. Можно ли теперь эту его попытку, притом оказавшуюся на поверку не столь уж для него опасной, и ссылку на свое полное беспамятство, когда зашла речь о наиболее критическом и важном для следствия моменте его встречи и объяснения с женой, истолковать как лицедейство и заранее продуманное поведение с целью смягчения собственной вины? Есть ли для этого веские основания?

Всего выгоднее было и при лицедействе, при симуляции своего самоубийства все свалить на эти письма и на свою ревность, чего он не сделал. Почему не сделал?

Если Осокин первую ночь в поселке Сорочинка почти не спал, размышляя над тем, как вести дальнейшее следствие, с чего прежде всего начать, то теперь, после новой встречи с подопечным, оставив его в больнице и вселившись до следующего утра в рязанскую гостиницу, он снова долго не мог заснуть, но уже совершенно от других мыслей.

Очень легко в этом деле поддаться эмоциям, убийство жестокое, зверское, нетрудно и малейшее подозрение в неискренности раздуть до неимоверных размеров и случайное преступление, совершенное в сильнейшем душевном волнении, в стрессовой ситуации, отнести к преступлению умышленному и хладнокровному, превратить случайного· убийцу чуть ли не в профессионального.

Не помнит, ничего не помнит, «очмалел», как сам выразился. В следственной практике преступления, совершенные в состоянии сильного опьянения, — явление довольно частое. Они описываются в любом учебнике уголовного права. Человек в состоянии сильного опьянения может совершить чудовищное преступление, совершенно не отдавая отчета в своих действиях. Есть особая степень опьянения — опьянение патологическое. Юристы и врачи под патологическим опьянением обычно понимают состояние кратковременного алкогольного психоза, который влечет за собой полную потерю памяти. Тех, кто совершил преступление в состоянии патологического опьянения, зачисляют в разряд временно душевнобольных и не судят.

Случай довольно редкий. Патологическое опьянение обычно настигает малопьющих людей. Охрименко, по всем свидетельским показаниям, тоже мог быть отнесен к малопьющим.

Хотя он и не вызывал никаких симпатий, но все сходилось именно на патологическом опьянении.

Еще до того, как выпить, Охрименко уже находился в взвинченном состоянии. Его раздумья — встречать или не встречать жену, — его ревность, все это уже вывело его из душевного равновесия. Оставалось лишь добавить что-то еще. И он идет домой и видит цветы. Цветы лежат в плоскости его ревнивого бреда. Вот она и точка потери памяти. Охрименко пришел в состояние невменяемости.

Стало быть, он вообще может оказаться уголовно ненаказуем.

Стоп! Осокин сам себя остановил в этой точке размышлений. Что противостоит этой версии? Оба выстрела в жену произведены точно. С верным попаданием. Выстрел, более легкий, себе в грудь произведен неточно. Там рука не дрогнула — здесь дрогнула. Выстрел не похож на желание Охрименко покончить с собой. Но в чем же тогда смысл этого выстрела в себя. Снизить ответственность за убийство? Вызвать сочувствие?

Вот он уже с ним разговаривал дважды. Человек вполне рассудительный, вполне способный понять, что ни письма, ни выстрел в себя не отведут его от уголовной ответственности за содеянное. Вместе с тем письма сами по себе являлись основанием для признания свершения преступления в состоянии сильного душевного волнения и без попытки самоубийства. Симуляция самоубийства только ослабляла оправдательное действие писем. Охрименко достаточно умен, чтобы это понять и так грубо не просчитаться. Стало быть, действовал он не по расчету. Достаточно ли он умен, чтобы понять: признание в убийстве не отягощает преступление, а должно иметь прямое воздействие на смягчение приговора?

Мысль о патологическом опьянении начинала нравиться своей законченностью и убедительностью, подсознательно он одобрил ее и за гуманность. Ведь в следственной практике были нередки случаи, когда следователь, досконально во всем разобравшись, вдруг выступал в роли, на первый взгляд ему несвойственной, не как обличитель, а как убежденный защитник интересов тех, кто был необоснованно заподозрен или обвинен.

Осокин пожалел, что лишен возможности поспорить с давним своим приятелем по студенческой скамье Мишей Караваевым. Большинство их сокурсников мечтали о следственной работе, о розыске и преследовании злодеев, о раскрытии кошмарных и запутанных преступлений, а Миша сразу определил себя в адвокаты. Он с усмешкой говорил:

— Ну что за подвиг изловить преступника в наши дни усовершенствованной криминалистики, которой помогают и физика, и химия, и биология, да еще и огромный милицейский аппарат с радиосвязью? Другое дело, когда предстоит отстаивать честь безвинных людей.

— А если виновного придется выпустить?

— А вы доказывайте вину! Вам ли не даны сегодня все средства для этого? Нет ничего страшнее вашей ошибки. Лучше двух виновных упустить, чем одного невиновного осудить!

Очень недоставало Миши. Вот с кем сейчас выверить все доказательства.

Осокин вообразил его рядом с собой, представил его всклокоченную прическу, близорукие глаза под сильными линзами очков. Как бы он разрушал добытое следствием?

Другая версия: Охрименко озлобленный ревнивец, убил жену в состоянии сильного душевного волнения с расчетом уйти от наказания симуляцией самоубийства.

Тут Миша Караваев прищурится, снимет очки и негромко спросит: ·

— Ревность как черта характера обнаружилась у Охрименко только в связи с отъездом жены в Сочи или проявлялась и ранее?

Осокин раскрыл протоколы допросов. Почти во всех показаниях говорилось о ревности Охрименко и до трагического отъезда. Ревнив, ревнив, ревнив… Во всех показаниях ревнив. Но что это? Никто не проводил границы, когда замечена свидетелями эта черта характера. И Осокин уже слышит голос адвоката:

— Констатирую! Суд располагает данными, что Охрименко отличался повышенным чувством ревности! Для человека с повышенным чувством ревности вполне достаточно для душевного расстройства разницы в возрасте, а отъезд на курорт — это уже расстройство его воображения. И без анонимных писем…

И вот вновь перед ним возникает иронический взгляд Миши Караваева и звучит вопрос:

— Следствие констатировало по показаниям обвиняемого, что он много выпил перед трагическим происшествием. Для иного эта доза может оказаться даже и смертельной. Защита хотела бы знать, в каком состоянии был обвиняемый после первой дозы и действительно ли он ограничился в буфете стаканом водки? В каком состоянии он ушел из буфета? Какой была температура воздуха, когда он принял вторую порцию алкоголя в лесу возле автобусной остановки и в каком он состоянии появился при сдаче смены на вахте?

Направление вопросов не только уточняющее состояние обвиняемого, за этим и вопрос: был ли обвиняемый после возлияний способен к выработке какого-то логического плана преступления? Да, Охрименко запомнил свои действия вплоть до прихода домой, но адвокат вправе будет поставить под сомнение его способность к логическому мышлению, то есть настаивать на патологическом опьянении.

Осокин отметил в блокноте вторым номером задачу установить допросом свидетелей, что пил, как пил Охрименко перед преступлением, в каком он был состоянии.

Вот здесь-то защита и поставит вопрос о действиях Охрименко в состоянии невменяемости.

Осокин едва дождался утра и первого автобуса в Сорочинку и, несмотря на то, что не спал ночь, чувствовал себя на подъеме.

Он через участкового спешно вызывал одного за другим свидетелей для повторного допроса, сослуживцев Охрименко спрашивал, замечена ли была ревность у Охрименко до поездки жены в Сочи. На этот раз вопрос ставился очень точно, многие свидетели колебались, как ответить на него, но тех, кто взял на себя смелость ответить, заявляли единодушно, что ревнивый его характер обнаруживался задолго до ее поездки в Сочи. Чем-либо конкретным показания не подкреплялись. Да и чем их можно было подкрепить? Но не одно же показание, а несколько. Быть может, кто-то из свидетелей давал показания, подсознательно сочувствуя Охрименко, но их не опровергнешь и они ничем не обесценены.

Чтобы установить, что пил и как пил Охрименко, Осокин пошел в фабричный буфет.

Буфет пустовал, за стойкой скучала буфетчица, этакая местная львица. Высокая взбитая прическа, ярко накрашенные губы, из-под белого халата виднелось яркое платье.

Осокин предъявил служебное удостоверение, хотя этого и не требовалось, в поселке и на фабрике его уже почти все знали в лицо.

— Гладышева! — представилась дамочка. — Чем могу быть полезна следствию? — спросила она с заметным вызовом в голосе.

— Это вам виднее! — · ответил он. — Все, что знаете по Делу, все нам годится. Но у меня есть к вам и вполне конкретный вопрос.

Гладышева как бы встряхнулась, сделала, в ее понимании, глазки следователю, расширив зрачки, и завлекательно улыбнулась.

— Как не знать Прохора Акимовича? Я ему каждый раз сдавала на ночную охрану буфет. Человек он обходительный, аккуратный. Претензий к нему не имею…

— Не мешает ли эта ваша батарея за стойкой работе фабрики?

Гладышева пожала плечами, окинула взглядом бутылки и усмехнулась:

— У каждого свой план, и всяк за себя отвечает!

— Злоупотребляют?

— Здесь не детский сад! Пусть сами думают, во зло им или в добро!

— Вот Охрименко обернулось во зло!

— Не думаю! — возразила Гладышева. — Он из непьющих. Я по пальцам могу пересчитать, сколько он раз здесь бутылку брал! Да и ту домой уносил…

— А в тот день, когда он стрелял?

Гладышева вздохнула.

— В тот день выпил…

— С утра?

Гладышева придвинулась грудью к Осокину через стойку. Понизила голос, хотя в буфете никого не было.

— Товарищ следователь, я не хотела бы повредить ему своими показаниями…

Воспользовавшись отсутствием других посетителей, Осокин вынул из портфеля бланк протокола для записи показаний свидетеля, сел за столик и пригласил к себе Гладышеву. Она вышла из-за стойки и, покачивая бедрами, подошла к столику.

— Садитесь! — предложил Осокин. — Я вас должен предупредить об ответственности за дачу ложных показаний. Недопустимо и умолчание об известных вам фактах. Вот вы говорите, что Охрименко редко выпивал. А тут с утра… Какова же была доза?

— Ах, вы о дозе? Я помню! Сто пятьдесят граммов водки… Одним глотком и без закуски.

— С утра! — подчеркнул Осокин. — Быть может, он опохмелялся?

— Он никогда не опохмелялся. Я его спросила: «Что с вами, Прохор Акимович? С утра и водку?»

— И что же он вам ответил?

— «Это, — говорит он, — для храбрости! Жена приезжает!» Я удивилась. Говорю ему: «Чего вам, Прохор Акимович, перед женой робеть, ей надо робеть перед вами!» Он вытер губы рукавом и ушел.

— Интересно, — заметил Осокин. — А почему бы, как вы полагаете, жене робеть перед ним?

Гладышева закатила глаза и, вздохнув, ответила:

— Были на то причины…

— Он ничего не говорил вам о письмах, которые получил из Сочи? — спросил Осокин.

— Показывал даже! Можно и его понять, мужчина он самолюбивый… Только стрелять?! Вот глупость, никак не думала, что он на такое способен! Выгнал бы ее вон, или сам ушел бы! Он не пропал бы…

— Вы его еще раз встречали в тот день?

— Нет, не встречала! Его почти полный день на работе не было, не хотел, должно быть, появляться на фабрике выпивши…

Осокин спросил, не имеет ли она что-либо добавить к рассказанному; она заверила, что рассказала все, что ей известно.

Участковый привел в опорный пункт охраны общественного порядка Ивана Волосова. Этот, не ломаясь, рассказал, как распивали «бормотуху» в лесочке возле автобусной станции.

— Почему вы ушли от Охрименко?

— А он заснул! — ответил Волосов. — Мне ж недосуг…

Нашелся и «алкаш», с которым Охрименко распил поллитровку и по бутылке пива.

Когда ввели этого «джентльмена» в кабинет, Осокин даже попятился. Росточком невысок, худ до измождения, на чем только пиджак замасленный и брюки неопределенного цвета держались.

— Фамилия его Курякин! — представил лейтенант. — Всем известен по кличке «Кепка», потому как никогда кепки с головы не снимал и не терял! Чего не скажешь о самой голове.

Оказался Курякин лицом без определенных занятий.

— На что же вы живете, Курякин? — спросил Осокин. — На какие средства?

— А мне средства без надобности! — ответил Курякин. — Мне бы выпить — тем и сыт.

— Выпить — надо деньги!

— Э-э-э, гражданин начальник! На сквозную выпивку ни у кого денег не хватит! Из всех сортов я пью только «чужую»! Самая сладкая из всех видов. Зачем позвал? О питье толковать? Толковище надоело!

— Слыхали ли вы, что с Охрименко случилось? — спросил Осокин.

— Как не слыхать? Весь поселок взбуровил…

— Так вот, Охрименко рассказал, что перед самой бедой послал вас за водкой. Это так? Правду он говорит?

— А как надо?

— Надо правду, гражданин Курякин! Только правду!

Курякин надвинул кепку на лоб, почесал в затылке и, вздохнув, произнес:

— Память стала плоховата! Отшибает!

— Надобно вспомнить, Курякин! Поднапрячься надо! Дело важное! — посоветовал ему Егорушка.

— Если важное, надо бы озарить мне память! Ставь стакан, хлебну, тогда и вспомню…

Осокин на мгновение растерялся. Не стакана жалко, а как это все выглядело бы в процессуальном аспекте. На помощь пришел Егорушка.

Он пригрозил Курякину пальцем:

— Не валяй дурочку. Разговор серьезный, должен понять и сам.

Это подействовало. Курякин сник.

— Тот день, когда Охрименко убил свою жену, помните?

— Для какой надобности его помнить?

— С Охрименко встречались?

— Встрелся! Бродил я возле магазина, как кот возле сметаны, не поднесет ли кто. Гляжу, идет комендант, и вроде бы в подпитии. Что за чуда такая? Забегаю ему наперед и иду, вроде бы как по своим делам. А он меня пальчиком поманивает. Я сразу сообразил, что к чему. Дает десятку и велит купить поллитру да еще две бутылки пива и чего-нибудь пожевать. Мне повторять нет надобности…

— Что же вы взяли в магазине? — попросил уточнить Осокин.

— Бутылку водки, две бутылки пива и хамсы.

— На всю десятку?

Курякин встревожился.

— Не подумайте чего! Я принес сдачу, он сам мне оставил на опохмелку!

— Не о сдаче речь! — успокоил его Осокин. — Погодка как была? Дождик не помешал?

— Не-е-ет! — отозвался, улыбаясь приятным воспоминаниям, Курякин. — Птички голосили, солнышко припекало…

— Птички? Что за птички? — строго спросил Егорушка.

— Грачи…

— Отдохнули, так, что ли, нынче говорят? ·— спросил Осокин.

— Отдохнули! — согласился Курякин.

— Сколько выпил Охрименко?

— Все по-честному, граждане начальники! При мне всегда стакан, а на нем зарубка! Хоть сейчас покажу!

Курякин извлек из кармана пластмассовый стаканчик. На нем действительно были процарапаны отметины: пятьдесят, сто, сто пятьдесят граммов, а сам стакан был на двести граммов.

— Всю бутылку распили?

— Всю! Я глотками не пью… Комендант, тот три раза прикладывался, я за раз двести и из горла!

— И по бутылке пива?

— Нет! Он полстакана, остальное я. И пошел на сеновал подремать…

Дозы выпитого подтвердились, да такие дозы, что и быка свалят.

8

На доклад Русанов пригласил Лотинцева и Пухова. Лотинцев, как вошел в кабинет прокурора, сразу же спросил у Осокина:

— Вещи привез?

Осокин указал на сверток. Лотинцев схватил сверток и обратился к Русанову:

— Разрешите взглянуть!

— Здесь? — удивился Русанов.

— Нет, не здесь, в лаборатории. Есть у меня идея…

— Посмотришь, что за спешка?

— Спешка, Иван Петрович! Очень даже спешка, я уже три дня жду не дождусь…

— Послушай сначала следователя!

— Я его еще не раз послушаю, а тут идея!

— Ну коли идея, иди погляди!

Осокин волновался, но версию о патологическом опьянении изложил, как ему казалось, вполне убедительно.

— А что? — воскликнул Пухов. — Весьма возможно! Патологическое опьянение иной раз дает поразительные результаты! Дай-ка, Виталий Серафимович, медицинское заключение. Интересно посмотреть, какое у него содержание алкоголя в крови?

Русанов читал анонимные письма из Сочи.

— Ого! — воскликнул Пухов. — Близко к смертельной дозе!

Русанов взял у него из рук листок с анализом крови и покачал головой.

— Пьян он, конечно, мог быть изрядно! Но воздействие дозы явление чисто индивидуальное. Одних с ног собьет, а других только пошатает. Сильное опьянение к тому же ничего общего не имеет с патологическим опьянением. Патологическое опьянение наступает только при малой дозе принятого алкоголя. Вот вам первая неувязка! Жену убил двумя точными выстрелами, очень точными выстрелами, рука не дрогнула и процент алкоголя в крови не помешал. Почему же этот же процент алкоголя помешал ему убить себя? Себе в сердце попасть легче… Так или не так?

— Есть еще одно немаловажное обстоятельство. Он в сердце себе метил. Это тоже случайность? Давно замечено, что в сердце обычно стреляются женщины. Даже в такую критическую минуту они не забывают о том, как потом будут выглядеть. Мужской пол предпочитает более верный выстрел — в висок.

— Сие замечено давно! — подтвердил Пухов.

— Что же касается вопроса о возможном патологическом опьянении Охрименко, то в его действиях, за которыми вы проследили, Виталий Серафимович, есть другие признаки, ставящие под сомнение вашу версию. Патологическое опьянение наступает, как правило, тут же после выпитого. Охрименко выпивал трижды в тот день. Он отчетливо помнит все, что с ним происходило после всех трех выпивок, поступки его вполне логичны, и он логично. их объясняет вплоть до той минуты, пока не вошел в квартиру и не увидел цветы. Кстати, о цветах! Вы обратили внимание, что он неправильно указал на местонахождение вазы с цветами… Ведь в протоколе осмотра места происшествия указано, что ваза с цветами стояла на телевизоре, а он показывает — «на столе».

— Лишний аргумент в пользу того, что у него отключилось сознание! — заметил Осокин.

— Вот, вот! С таким же успехом мы можем истолковать, что он нарочно указал неправильно местонахождение цветов, чтобы внушить вам мысль об отключении у него сознания.

— Как это доказать? — спросил Осокин.

— Не спешите! Это доказать очень трудно, только после анализа вкупе всех его действий могут явиться доказательства… Я, конечно, не исключаю, что, совершив преступление в состоянии сильного опьянения, Охрименко мог кое-что позабыть или пьяный мозг не зафиксировал некоторых деталей. Но не полное же отсутствие памяти о свершенном. Нас будет интересовать прежде всего одно: был ли он вменяем в момент совершенного преступления? Без четкого ответа на этот вопрос определить дальнейшую судьбу обвиняемого невозможно. Самоубийство всегда есть отклонение от нормы, но только состоявшееся.

— И убийство тоже отклонение от нормы! — сказал Осокин.

— В высшем философском смысле это, конечно, так. Но это область не только психического расстройства, это и воздействие воспитания, среды, эгоизма, возведенного до неимоверных пределов. И все это в пределах действия закона, закон отступает только перед психическим расстройством. Я расскажу один эпизод из моей следственной практики. Его тоже связывали с патологическим опьянением. Я тогда был в районе следователем, и довелось мне расследовать дело об убийстве. Довольно простое. Убит был человек в пьяной драке возле ресторана ударом ножа. Милиция вовремя не подоспела, присутствующие растерялись, и убийца спокойно ушел с места преступления. Пришел домой и завалился спать, в чем был. Не потрудился ни ножа выкинуть, ни одежду замыть от пятен крови. Когда мы пришли за ним через несколько часов, он беспробудно спал. Едва добудились. Он ничего не отрицал, ни от чего не отказывался, готов был даже признаться в преступлении, но признание обвиняемого без других доказательств в деле не может служить основанием для обвинения. Сколько я с ним ни бился, он ничего вразумительного о происшедшем рассказать так и не мог, он даже не мог вспомнить, за что, в какой ситуации ударил человека ножом. Вот почему у меня зародилось подозрение о его невменяемости. Возникла версия о патологическом опьянении. В рассуждение было взято, что убийца не предпринял никаких попыток скрыть следы преступления. Был на экспертизу представлен и его путь домой. Меня тогда смутило, что шел он домой, бессмысленно петляя по городу. Блуждал. Опять возвращался и по каким-то приметам находил дорогу. Я по наивности и отнес это состояние к невменяемости. А экспертиза, основываясь как раз на его блужданиях, установила, что он не был в невменяемом состоянии. Мне разъяснили, что если бы он находился в момент совершения преступления в состоянии патологического опьянения, то, вероятнее всего, он потерял бы сознание и заснул в любом месте. Могло быть и такое, что в состоянии патологического опьянения он дошел бы до дома, но только не блуждая, а словно бы по струне. Не разумом нашел бы дорогу, а болезненным подсознанием, которое сработало бы помимо его воли.

— Участковый застал Охрименко без сознания… — напомнил Осокин.

— Кто проверял эту степень бессознательности? — спросил Русанов.

— Никто не проверял! — ответил Пухов. — Тогда ведь все считали, что ранение у коменданта смертельное… Удивлялись, что еще жив был, когда выломали дверь.

— Его доставили и в Рязань в бессознательном состоянии, — уточнил Осокин.

— Для полной уверенности в этом вы, Виталий Серафимович, все же постарайтесь проследить весь его путь от подъезда и до рязанской больницы. Очень важно узнать природу его состояния. Был ли это внезапный сон. или последствия от потери крови или опьянения? Сознание он мог потерять и от боли. Прошить пулей кожу и ребро поцарапать — это больно!

Осокин сидел смущенный. Русанов взглянул на него и улыбнулся.

— Не огорчайтесь, Виталий Серафимович! Вы не первый и не последний, кто сразу не нашел решения. Работа следователя носит в себе творческие поиски.

Не всякая, конечно. Может попасться дело, где, кроме механической тщательности, ничего и не нужно, но там, где мы сталкиваемся с психологией, — это психологическая инженерия. И если говорят, что писатели это инженеры человеческих душ, то в иных случаях и следователь тоже инженер человеческих душ. Главное, преодолеть леность мысли, творчески преодолевать трудности и уметь вовремя отказаться от ложного поиска. Я ознакомлюсь с делом, и мы еще побеседуем, пока я лишь попытался расшатать вашу уверенность в высказанной версии. Она, к сожалению, шаткая… Не по душе мне и вот еще что. В показаниях свидетелей сквозной нитью прослеживается, что Охрименко по своей натуре человек малообщительный, замкнутый, в свою жизнь заглянуть никого не пускал. Кто-то назвал его даже бирюком. Молчалив, скрытен, нелюдим — и вдруг, вопреки своему характеру, встречному и поперечному показывает письма о жене. И какие письма! Личную жизнь выворачивает с удивительной откровенностью наизнанку.

— Переживал! — подбросил с иронией Пухов. — Страдал!

— Замкнутые люди страдают в одиночку. Не нравится мне этот внезапный перелом в характере. Вы пробовали, Виталий Серафимович, разъяснить Охрименко, что своим нежеланием откровенно рассказать всю правду он ухудшает свое положение?

— Пробовал! Не доходит! Говорит, что ему наш суд не страшен, что ныне он предстал перед божеским судом!

— Тонкое замечание, чтобы оправдать свое нежелание быть откровенным. Вы, Виталий Серафимович, сходите к Лотинцеву, послушайте его идею… Его идеи бывают полезны!

9

Криминалистическая лаборатория на втором этаже районного отдела внутренних дел. Окна забраны стальными прутьями. Плотные шторы, которые можно задвинуть в любой момент. Две просторные комнаты: первая с аппаратурой, вторая — как бы кабинет и своеобразный музей.

Осокин думал застать Лотинцева за изучением одежды Охрименко, но тот работал с прибором «УФО» над каким-то документом, пытаясь восстановить на нем текст, зачеркнутый жирными чернилами.

Лотинцев только дал знак, чтобы Осокин подождал его.

Тут было на что посмотреть. За стеклами книжных шкафов коллекции самого разнообразного огнестрельного и холодного оружия. Представлены откровенные самоделки. Острые, как бритва, и неказистые на вид ножи, выточенные из полотна ножовок или из тонких полос гибкой стали. Набор финок, в большинстве самодельных, но с претензией на изящество, с костяными и плексигласовыми наборными рукоятками. Кастеты — медные и свинцовые, даже и с режущими штырями. Самоделки из медных трубок, как их называли иначе, — «поджигалки». С одного конца сплющена трубка, в ней прорезана щель напильником. Трубка крепилась к выструганному ложу. Через ствол насыпался порох, забивался пыж и круглая свинцовая пуля. Порох поджигался через прорези спичкой. Пистолеты, отобранные в разные времена у преступников и у любителей хранить военные трофеи. Тут и немецкие парабеллумы, и браунинги, даже два маузера. Но это оружие уже не опасно, как правило, с залитыми свинцом или просверленными стволами. Даже и дуэльным пистолетам нашлось место рядом с изящными стилетами прошлого века с внезапно выбрасывающимся тонким стальным лезвием.

Наконец Лотинцев освободился и подошел к нему.

— Ну и как старик принял твой доклад? — спросил он.

— Все похерил! — ответил Осокин.

— Как это понимать?

— Очень просто. Всю мою версию о патологическом опьянении окончательно расшатал и отверг бесповоротно!

— Ах, ты вот о чем! Право, Виталий, это хорошо, что свои сомнения ты толкуешь в пользу обвиняемого. Несомненно, это и в будущем спасет тебя от многих заблуждений и ошибок. Ведь следователю зачастую очень трудно отказываться от первоначальной версии. Приглянувшаяся версия рушится, обвинение тоже, и возникает ситуация, когда следует открыто признать свою ошибку, а на это способен далеко не каждый… Русанов, очевидно, прав, за ним опыт и достаточный авторитет человека, умеющего своевременно все взвесить и заглянуть далеко вперед.

Начну с того, что еще во время нашего осмотра места происшествия не все мне понравилось: не нашлась третья пулька, почему-то под окном обнаружились потеки крови. Какой-либо определенной версии из всего этого не сложишь, но шевеление мысли в голове такие вещи производят. Лишь поэтому я и не удивился, что третья пулька у Охрименко в ладони оказалась, оттого и заинтересовался его одеждой. Давай рассудим вместе…

С этими словами Лотинцев подошел к одному шкафу, отодвинул стекло и взял с полки браунинг, весьма похожий на тот, из которого стрелял Охрименко. Огляделся, снял со спинки стула свой пиджак, надел его.

— Ты, надеюсь, уже обратил внимание на то, что твой подопечный свой пиджак, который тобой изъят, продырявил пулей в двух местах: справа — у края лацкана, на уровне чуть выше правого соска и слева, почти под мышкой. По следам пороховых порошинок от выстрела в упор не приходится сомневаться и в том, что в первом случае мы имеем дело с входным, а во втором — с выходным отверстиями при полете этой же пули.

Между прочим, после твоего сообщения о характере обнаруженного у него огнестрельного ранения, я сразу подумал, что все это окажется именно так. Поэтому и предложил срочно заинтересоваться одеждой, снятой с него. Теперь представь, что на мне тот самый его пиджак. Представил?

— Да.

— Подношу браунинг вплотную к своей груди для выстрела как раз к тому месту, где входное отверстие, с направленным его дулом по прямой в сторону выхода пули. Все правильно?

— Правильно!

— Мысленно нажимаю на курок и стреляюсь. В этом ты ничего особенного не улавливаешь?

— Честно говоря, нет, а что?

— Подумай!

— Не тяни!

Тут Лотинцев торжественно провозгласил:

— При таком полете пули справа налево она неизбежно поразила бы его в самое сердце, так сказать, в самую девятку. Все это яснее ясного! Ты и с этим согласен?

— Здорово! Только подумать, как все это просто.

— Не спеши радоваться. Ведь Охрименко остался жив и теперь почти здоров. А по словам лечащего врача, который в таких делах, безусловно, человек достаточно сведущий, пуля по совершенно непонятной для него причине всего навсего только прошила у Охрименко на груди верхний слой клетчатки и лишь слегка его царапнула по ребрам… Можно сказать, что произошло настоящее чудо. Ты против этого не возражаешь?

— Ничуть. Получается действительно так.

— Но ведь чудес не бывает?

— Не бывает.

— В таком случае давай-ка попытаемся решить этот ребус самостоятельно, — воодушевленно продолжил Лотинцев. Произнеся это, он вдруг снял неторопливо свой пиджак, аккуратно повесив его на спинку стула, развязал на шее галстук, ловко стянул с себя верхнюю сорочку, а за ней майку и предстал перед Осокиным, весьма озадаченным всем этим, оголенным по пояс.

— Ты, дружок, уж извини меня за такой камуфляж, — проговорил он, — только я сторонник того, чтобы все продемонстрировать тебе с предельной ясностью. Охрименко, конечно, с себя ничего не снимал, в чем я ничуть не сомневаюсь, а во всем остальном придерживался той же последовательности действий, что и я. Смотри повнимательней и запоминай!

Тут он плотно приложил к своему левому боку ладонь левой руки, потом скрюченными ее пальцами прихватил покрепче и оттянул вперед до предела мякоть и кожу на левой стороне груди, тут же резко согнулся в поясе и одновременно поднес свою правую руку с зажатым в ней пистолетом к груди справа, направив его дуло в таком положении, чтобы произведенный выстрел мог поразить лишь ту часть его тела, которую он оттянул вперед.

— Ловко, не правда ли? А главное, абсолютно безопасно для собственной жизни, зато впечатляет. И для этого достаточно одного, — он разжал пальцы — и все мгновенно стало на прежнее место, отчего предполагаемое выходное отверстие после такого ранения как бы сместилось до подмышечной области, что в случае Охрименко и создавало полную иллюзию неизбежного полета пули по прямой, не иначе как через его сердце.

— Как видишь, все предельно просто и объяснимо. Я еще могу сказать вот что: в свою ладонь он подловил и пулю лишь по той причине, что до выстрела нс успел разжать пальцы. Как тебе все это нравится?

— Представь, нравится и даже очень.

— Тогда выноси поскорее постановление о назначении по этому делу криминалистической экспертизы, а я дам такое заключение, которое поколебать никто не в силах.

— Ты, значит, твердо убежден, что свое самоубийство Охрименко симулировал?

— Абсолютно уверен!

Осокин поблагодарил Лотинцева и поспешил к Русанову.

— Разрешите? — спросил, переступая порог кабинета.

— Ну раз уж вошли, что же спрашивать! Что так спешно? Понравилась какая-то идея Лотинцева?

— Она все переворачивает! — воскликнул Осокин.

— Вот оно как, Виталий Серафимович! Видимо, криминалист что-то серьезное нашел.

На другой день, получив заключение Лотинцева, Осокин пришел к Русанову. Русанов пригласил опять и Пухова, и Лотинцева, полагая, что их мнение не будет лишним.

— Итак, — начал Русанов, — мы бесспорно имеем дело с симуляцией самоубийства. Не промах, рука не дрожала, и Охрименко находился в полном сознании, в полном сознании он придумал и хитрый самострел. Имеем мы и мотив ревности. Я сказал бы, что очень назойливый мотив. С первого звонка о происшествии из РОВД. Если же нам подготовлена симуляция самоубийства, то не был ли заранее подготовлен и этот мотив?

Давайте примем «ревность» за аксиому и попытаемся довести ее до логического конца. Супруги жили мирно… Она уезжает в санаторий в Сочи. Если бы в семье был мир и лад, и муж не хотел бы отпускать жену в Сочи, наверное, она посчиталась бы с его мнением, несмотря и на бесплатную премиальную путевку. Не посчиталась! Если не посчиталась, то почему? И возражал ли он решительно против ее отъезда? До отъезда о его возражениях ни один из опрошенных свидетелей ничего не показывает. Недовольство высказано супругом председателю профкома после получения анонимного письма. Логично? Логично. Не слишком ли логично? Человек ревнивый, получив такое письмо, кинулся бы опрометью в Сочи. Ему предлагают поехать, а он отказывается… Приходит еще одно письмо. Терпелив ревнивец. И после третьего письма в Сочи не едет! Возвращается жена, он идет и в полном сознании, хотя и под хмельком, убивает ее. Тут же разыгрывает фарс с самоубийством. Где же теперь логика в действиях?

Выстрел в жену на почве ревности свидетельствовал бы о неистовости характера, о неистовой ревности, но ревность-то спокойна. Очень даже рассудительная ревность. Что здесь требуется уточнить, и это я прошу вас заметить, Виталий Серафимович, уточните, разговор с вахтером о письме был раньше разговора с председателем профкома или позже? Какое письмо показывал Охрименко председателю профкома, а какое вахтеру? Перед вахтером Охрименко разыграл удивление, что кто-то его вспомнил из Сочи! Так он мог говорить только о первом письме. Итак, три письма, ни одной попытки проверить лично, что там в Сочи, и сразу стрельба. На одной чаше весов анонимные письма, никак не проверенные, на другой — умышленное убийство. Впереди длительный срок наказания! Стоит ли того ревность? И та ли это ревность, которая слепо подвигнет на такое преступление со столь тяжким наказанием? Не та это ревность! Ревность не та, и не доиграна, чтобы быть похожей на ту ревность, когда открывается стрельба. То, что не захотел проверить ревнивец, придется проверить вам, Виталий Серафимович. Готовьтесь к командировке в Сочи, пока не разъехался весь тот контингент, который застала Елизавета Петровна.

Да, вот еще что. В палате у Охрименко вы обнаружили букет свежих цветов. Кто-то прислал ему еще и сигареты. Кто же это сделал? К сожалению, Виталий Серафимович, вы не установили этого. Надо попытаться установить. Не исключено, что это окажется невозможным. Сейчас мы должны исходить из того факта, что цветы были присланы. Что они означают?

— Шерше ля фам! Ищите женщину! — подсказал Лотинцев.

— Вот, вот, — подхватил Русанов. — Можно было ожидать и этого. Вполне житейский вариант. Но убийство тогда становится совершенной бессмыслицей. Если бы была замешана женщина, любовь или что-то похожее, зачем же тогда убийство? При любом исходе судебного процесса убийцу ожидает лишь весьма длительная разлука с предметом его любви.

— Очевидно, что и ревность, и роман — не мотивы! — заметил Лотинцев. — А выдумка с самоубийством и со скользящим выстрелом говорит, что перед нами искусник!

— Все так! — согласился Осокин. — Я все это продумывал, но как доходил до самострела, так все рушилось. Что такое искусник? Бандит, преступник! Почему же тогда он не бежал и даже не сделал попыток бежать и скрыться?

— Куда? — спросил Лотинцев. — Выстрелы всполошили весь поселок. У проходной в полета шагах вахтер, и тоже с оружием. Вокруг огороды, в них люди. Через несколько минут на месте оказался участковый. Заметь, тоже с оружием. Раздались выстрелы, и комендант убегает… Далеко ли он убежал бы?

— Лес вокруг! — заметил Осокин.

Русанов как бы обрадовался этому замечанию и мечтательно протянул:

— Ле-ес! Кто бы знал мещерские леса! На всю округу два-три человека знают здешние леса. От нас километрах в десяти живет лесник Жора, или Георгий Александрович. И ему уже под семьдесят. За свою жизнь он целые полосы насадил еловых лесов. Восстановительные посадки. Каждую тропку знает и без тропки не собьется, а без тропки мещерским лесом не проберешься. И по тропке, даже если и знаешь ее, далеко не уйдешь. Вьется, вьется меж деревьев, и стоп: впереди болото. Летом, в самую сушь, иное и перейдешь без сапог выше колен, а вот сейчас, в мае, и в сапогах не пройти! Убийство совершено восемнадцатого мая. Когда приходит комариный Егорий? Десятого мая. Кто-нибудь из вас бывал в лесу или на озерах в день комариного Егория? Знаю, что никто из вас не бывал. Стыдно, в лесу жить и леса не знать! Не каждый год удается увидеть, а я видывал, как комары поднимаются в воздух. Когда увидел впервые, оторопь взяла. Сидел я на озере в засаде на уток. Засел днем. Шалашик смастерил из прошлогоднего камыша, высадил подсадную. Тепло, солнышко светит, спускаясь к горизонту. Тихо. Ни комарика. Начало примеркать, солнце еще не село, а наполовину опустилось за еловые мутовки. Взглянул я на воду, над водой туман не туман, а что-то непроницаемое и колышется. Показалось мне, что слезы глаза застлали. Протер глаза, а туман над самой водой густеет, из белого становится серым, и вдруг всю воду как будто бы серым покрывалом одело. Покрывало волнами, волнами ходит и вроде бы как поднимается, а ветра нет. Тишина в воздухе редкостная. Выше, выше покрывало, будто кто незримый его с воды стаскивает. О боже! Тут-то я и увидел, что это в одночасье комары над водой поднимаются. Одна сплошная волна едва рассеялась, пошла вторая волна, и опять воду как покрывалом задернуло. А тут над ухом «взз-и»! На лоб сел. И в ушах зазвенело. Вытерпел я минут пять, утку снял с поводка, в корзину и деру из леса…

Да, но вернемся к делу. Первый выстрел когда прозвучал? Около шести вечера. Самое времечко в лес бежать и в лесу отсиживаться от поиска. Скажу вам по секрету, не понадобилось бы Ни следствия, ни суда. Слышали когда-нибудь, как в стародавние времена в здешних местах разбойников казнили? Монахи этим занимались. В евангелии говорится — не убий! Они рук не кровянили. Конокрада поймают и на ночь в лесу привязывают к дереву. К утру вместо человека с веревок снимали кровяной волдырь! Триста укусов пчел смертельны, а тут миллиард укусов… По дорогам далеко ли убежал бы Охрименко, человек не здешний? Не прошло бы и получаса, как все посты получили бы извещение, на всех автобусных остановках его поджидали бы, на всех постах ГАИ осмотр машинам! Некуда бежать ему было! А отсюда вывод! Убийство он не готовил. Что-то произошло между супругами более значительное, чем рассуждение об анонимных письмах. И случилось внезапно. Потому и стрельба! Вот еще задача, Виталий Серафимович! Это хорошо, что выверено, сколько прошло времени от встречи с женой и до выстрелов. Теперь надо постараться, очень постараться прояснить, что между ними происходило в эти двадцать минут. Как там в их небоскребе с звукоизоляцией?

— Очень плохо! — ответил Осокин.

— Конечно, плохо, если участковый услышал выстрелы в соседнем доме! И еще одна деталь, зафиксированная в протоколе допроса кого-то из свидетелей. Вы ее, Виталий Серафимович, в протокол занесли, но перепроверять и уточнять не стали.

— Вы это о чем?

— О госте! Гость промелькнул, и больше о нем ни звука.

— Гостил, дескать, и уехал…

— Хозяйка его выгнала, а не уехал!

— Вот именно. Водочкой баловался, кто ж стерпит? Хотя можно заметить, а пока это очень туманно проступает, что именно после этого эпизода началось обострение семейных отношений Охрименко.

— Предмет для ревности? — спросил Пухов.

— Не знаю, — ответил Русанов, — а прояснить надобно! Действуйте, Виталий Серафимович! Но и о своей версии не забывайте! Все, о чем мы здесь говорили, пока без уточнений — только предположения.

10

Весь путь Охрименко из квартиры и до операционного стола можно было проследить с любого конца. Осокину удобнее показалось начать с рязанской больницы и лишний раз проведать больного.

Больной по заключению врачей чувствовал себя нормально, рана заживала, в поведении не обнаруживал нервозности. Как всегда, был мрачен и неразговорчив.

Больше к нему никто не наведывался, ни цветов не дарил, ни сигарет.

Первое, что попытался выяснить Осокин, это — кто ему принес цветы. Нашли нянечку, что дежурила в тот день на передачах. Она, конечно, не вспомнила бы, кто принес букет и сигареты, если бы речь не шла о ночном смертнике, которого привезли на вертолете. Она показала, что принесла цветы высокая, полная женщина, «разряженная, как на свадьбу». Не очень-то уточняющие личность приметы. Оставалась надежда, что если все же удастся найти «дружественную душу» Охрименко, то опознается по фотографии.

Затем Осокин попросил главного врача рассказать поподробнее о том, как проходила операция.

— Скорее, перевязка, чем операция, — поправил его хирург. — Почему вас волнует ее ход?

— Нам надо установить, в каком состоянии привезли Охрименко. Точнее, не могли бы вы вспомнить: когда его принесли в операционную, был ли он в сознании?

— Во-первых, молодой человек, — начал хирург, — у нас в операционную не приносят, а ввозят. Здесь все были серьезно встревожены: нам же сообщили, что у больного задето пулей сердце. Мы даже связались с Москвой и предупредили о сложной операции. К нам на подмогу даже готовы были вылететь специалисты. В том, что этот человек был в бессознательном состоянии, сомнений не было… Если бы он оказался в сознании, это нас поразило бы! Мы даже не делали рентгеновского снимка перед операцией, так торопились спасти ему жизнь. Я вам больше скажу, признаюсь в своей оплошности. Я не сразу заметил, что у него ранена и рука. Я сразу же начал зондировать рану и поразился, что зонд уперся в ребро. Только тогда наступило прозрение и мы успокоились.

— Как на это реагировал больной?

— Опять наивный вопрос, молодой человек! Но вы не медик, прощаю! В это время он уже находился под общим наркозом. — Мы отвезли его в рентгеновский кабинет. Глазам не поверили. Пуля, едва коснувшись ребер, ушла в ладонь. Пришлось срочно звонить в Москву и извиняться.

Тут Осокин объяснил хирургу, каким образом возникло столь удивительное ранение у Охрименко.

— Ну и ну! — воскликнул хирург. — С такими самострелами мне не приходилось встречаться.

— У вас не было ощущения, что Охрименко находился без сознания из-за сильного опьянения?

— Я и мои коллеги не подумали об этом. Но и от боли он мог потерять сознание. Рана не опасная, но довольно болезненная.

Пришлось допросить всех, кто имел отношение к подготовке операции. Эти допросы ничего не дали. Все утверждали, что он находился в бессознательном состоянии.

Осокин поехал в сельскую больницу, в которую Охрименко был первоначально доставлен на машине «скорой помощи» из Сорочинки. Та же картина. Все в один голос уверяли, что Охрименко был доставлен в бессознательном состоянии. И вот, наконец, на допросе сестра, которая обрабатывала раны антисептическими средствами.

— Без сознания? — переспросила она. — Вроде бы и без сознания, а вот на боль среагировал.

Осокин замер, опасаясь неудачным вопросом нарушить память у свидетельницы. Осторожно спросил:

— На какую боль?

— Я ему раны обрабатывала тампонами. Заметила волосок возле самого края раны. Это всегда опасно. На волоске может оказаться грязь. Я поспешила и дернула волос пинцетом. Он открыл глаза и зло вдруг говорит: «Слышь ты, ведьма старая, аккуратнее! Я тебе не собака!»

— Старая? — переспросил Осокин. — Когда же он мог заметить, что вы пожилого возраста?

— Не знаю! Он лежал с закрытыми глазами…

— Вы никому об этом не сказали?

— Зачем? Все спешили его отправить в область, а потом это уже ни к чему!

Так Осокин получил возможность оценить прозорливость Русанова. Прорыв в логическую цепь, составленную Охрименко, состоялся.

В Сорочинке привыкли к приездам Осокина, не стесняясь подходили полюбопытствовать, как идет расследование. Каким-то образом разнесся слух, что Охрименко убил жену в состоянии невменяемости, и всем не терпелось узнать, будет ли он отвечать по суду. Осокин уходил от расспросов, не удовлетворил он любопытства и участкового. Он попросил его пригласить понятых и проводить в квартиру Охрименко, чтобы установить, что могли услышать соседи, когда встретились супруги Охрименко после разлуки.

Осокин, участковый и понятые устроились в квартире Охрименко в ожидании, когда жильцы начнут возвращаться с работы.

Сначала были слышны только шумы на улице. Но вот отчетливо пробили стенные часы «кукушка».

— Это в шестой квартире! — пояснил участковый. — Хозяина квартиры вы допрашивали… Он еще о его госте говорил…

Осокин сделал знак, чтобы тот помалкивал.

Настал час возвращения жильцов с работы. Беспрестанно хлопали входные двери в подъезде, затем слышались шаги по лестнице. Если бы Осокин не прислушивался ко всему специально, быть может, этот звук и не был бы назойливым. Каждый удар двери на пружине отдавался в голову. Осокин ждал, когда зазвучат голоса.

И услышал. Сначала щелчок ключа в замке, через минуту донеслась музыка из радиоприемника, а затем послышался шум воды. Музыка оборвалась, «Маяк» передавал новости. Репродуктор явно был включен не на полную мощность, но Осокин отчетливо различал некоторые слова и даже фразы в устах диктора. Голос диктора заглушили шаги по лестнице, затем уже более отдаленный щелчок замка на лестничной площадке. Это уже на противоположной ее стороне. Через стену донеслись голоса ближайших соседей.

Осокин справился в своей записной книжке. Соседа через стену он допрашивал одного из первых, он был в числе тех, кто вошел с участковым в квартиру Охрименко.

Результаты следственного эксперимента на окружающую слышимость Осокин отразил в протоколе и тут же вместе с участковым направился к соседу.

Открыл хозяин. Он радушно пропустил их в квартиру.

— Еще какие-либо уточнения?

— Надо кое-что уточнить! — пояснил Осокин. — Только очень осторожно, чтобы не сбить вашу память. Посидим, подумаем?

— Посидим, подумаем! — согласился сосед и провел гостей в столовую.

— Та комната смежная с квартирой Охрименко? — спросил Осокин.

— Нет! Его столовая имеет смежную стену с нашей кухней.

Сосед позвал жену и попросил согреть чаю.

— Чаю я с удовольствием выпью, — сказал Осокин. — Спасибо…Никак не могу установить, перед тем, как Охрименко начал стрелять, не было ли у него с женой ссоры.

Хозяйку звали Ниной Борисовной. Осокин это знал из своего списка. Ее он не допрашивал, вроде и не было нужды, ведь она в квартиру Охрименко в тот день не заходила. И вдруг — вот оно! Нина Борисовна заметила мужу:

— Ты же пришел домой позже Охрименко…

— Почему вы это заметили? — мгновенно спросил Осокин, сейчас же сопоставив в сознании показания соседа, что он услышал выстрелы из столовой, когда ужинал.

— В тот день я имела отгул и на работу не ходила, — пояснила Нина Борисовна. — Затеяла большую стирку и спешила управиться до возвращения мужа. Я слышала, как Охрименко пришел, а мужа еще не было…

— Следователю нужно все по минуткам! — заметил хозяин. — А ты вообще… вообще…

— Вы даже не представляете, как мне важно по минуткам, — подтвердил Осокин. — Да где там по минуткам? Хотя бы знать, что не сразу стрельба поднялась…

— Не сразу! — подтвердила Нина Борисовна. — Они еще меж собой пошумели!

Осокин затаил дыхание.

— Что значит пошумели? — спросил он. — Часто у них такой шум бывал?

— Если бы часто, я не обратила бы внимания… Нет! Жили они мирно и тихо, через стенку у нас почти все слыхать.

— Стало быть, надо вас так понять, что между ними возникло что-то вроде ссоры?

— Скандал между ними шел! Охрименко как вошел, так сразу включил радио… Будто нарочно, чтобы никто не слышал, о чем промеж ними скандал пойдет! Да и у меня вода шумела! Так что я не очень-то расслышала, что за скандал промеж них, потому и не пришла к вам, товарищ следователь…

— Ну хотя бы два-три слова вам довелось слышать?

— Ее слов я не слышала, она голоса не повышала, а его ругань повторять непристойно…

— Непристойные слова мало, конечно, что объяснят, — поспешил согласиться Осокин. — Но не одни же непристойные слова! Он в чем-то ее упрекал?

— Известно, в чем упрекал! Все дни с письмами носился, всем жаловался. Вот еще что! Перед тем как раздаться выстрелам, он крикнул ей: «Сволочь лягавая!» Она, должно, пригрозила, что пожалуется на его ругань. Как выкрикнул эти слова — так выстрелы…

— Нина Борисовна, — чуть ли не вскричал Осокин. — Это очень важно! Вы не ошибаетесь?

— Я думать бы об этом забыла, если бы он ее не убил! А теперь и через десять лет помнить буду!

Осокин тщательно занес ее показания в протокол и дал подписать его, понимая, что теперь уже вся версия о полной невменяемости Охрименко и потери им памяти рушилась окончательно и бесповоротно. Слова же его «сволочь лягавая» требовали новых разъяснений. Но Нина Борисовна ничего добавить не могла.

В обоих звеньях, подсказанных Русановым, логическая цепь, сплетенная Охрименко, разорвалась. Осокин больше не колебался: убийство совершено в полном сознании, а все последующие действия Охрименко были рассчитаны на то, чтобы уйти от наказания. Стало быть, любая мелочь не могла остаться без должной проверки. В том числе и тюльпаны, переданные в больницу, и сигареты.

Цветы и сигареты. Поскольку дело об убийстве уже не могло рассматриваться как преступление, совершенное в состоянии сильного душевного волнения, а совершенное хладнокровно, да еще с расчетом уйти от ответственности, искусно симулировав самоубийство, вопрос о связях Охрименко приобретал первостепенное значение.

Пока все, кого приходилось Осокину допрашивать, не могли считаться ни друзьями, ни даже близкими знакомыми Охрименко, тюльпаны же указывали, что где-то поблизости обретается человек, не равнодушный к его судьбе. К тому же у Охрименко, очевидно, нашлись какие-то резоны скрывать этого человека от следствия.

Изучая круг лиц, с которыми Охрименко имел дело, Осокин обратился к его записной книжке. Он знал немало примеров, когда записные книжки помогали раскрыть самые замысловатые, самые скрытые связи преступника.

Записная книжка Охрименко была почти чистой. Несколько его служебных телефонов, несколько записей, связанных с распределением дежурств, и только на последней странице непонятный адресок, записанный карандашом и небрежно: «Есенина 25—2». Рядом ни имени, ни фамилии. Мог быть это адресок какой-либо конторы, пожарной или милицейской службы или какого-либо случайного знакомца, но с такой нарочитой небрежностью мог быть записан и адрес очень нужный, чтобы своей записью не бросался в глаза.

Улицы с таким названием в Сорочинке не оказалось. Название довольно распространенное в рязанских краях, этот адрес мог относиться и к городу, и к поселку, мог находиться и в Рязани, мог быть и где-то поблизости, и во всех случаях за ним могло ничего не стоять, а могло скрываться и очень многое. О дальних городах и весях Осокин положил поинтересоваться позже через центральный адресный стол. Он вспомнил, что есть такая улица в Озерницке. Звонок в милицию, и вот ответ: на улице Есенина под номером двадцать пять — рабочее общежитие. Оно заселено самыми различными людьми. Осокин затребовал и список жильцов, прописанных во второй квартире. В списке бросилась в глаза уже знакомая фамилия: Гладышева Клавдия Ивановна. Буфетчица с ватной фабрики. Вроде ее и искать было ни к чему. Ведь коменданту фабрики было положено иметь адрес буфетчицы, лица материально ответственного.

Но в голову приходило и другое. Во-первых, адреса тех работников фабрики, которых почему-либо могли разыскивать, у коменданта ведомственной охраны были, вне всяких сомнений, всегда под рукой. На его рабочем месте. Во-вторых, настораживала конспиративная запись адреса Гладышевой — без указания населенного пункта, ее фамилии и сделанная не под соответствующей буквой алфавита, а почему-то на внутренней стороне обложки.

Предстояло теперь выяснить, сделал ли это Охрименко по небрежности или из-за того, что стремился от кого-то скрыть этот адресок? Не от следствия же! Судя по затершимся буквам, запись была сделана давно.

Осокин вызвал Гладышеву в опорный пункт охраны порядка, где он вел официальные допросы.

В прошлый раз она его в буфете встретила в белом халате, с белой шапочкой на голове. В опорный пункт явилась при всем своем параде. Хоть и в годах дамочка, но на определенный вкус вполне еще в силе.

— Опять интересуетесь алкогольной дозой нашего коменданта? — спросила она, поигрывая бровями.

— О дозе мы в прошлый раз побеседовали… — ответил Осокин. — Этот вопрос прояснен…

— Что же ему теперь будет? Неужели засудят?

В ее голосе улавливалось явное сочувствие к Охрименко. Но не у нее одной проскальзывало это сочувствие.

— Совершено убийство, Клавдия Ивановна, — пояснил Осокин. — Без суда как обойтись?

— Человек в отчаянности в себя тоже стрелял!

— И это суд примет во внимание. У нас, Клавдия Ивановна, задача попроще. Обязан я вас снова допросить…

— Я тут при чем? — вскинулась обеспокоенно Гладышева. — И посочувствовать нельзя?

— Отчего нельзя? Можно, конечно. Да только я пригласил вас совсем для другого.

С этими словами Осокин раскрыл перед ней последнюю страничку в записной книжке Охрименко и, как бы продолжая начатую со свидетельницей беседу доверительного характера, произнес:

— Вот здесь я углядел один бесфамильный адресок. Он знаком вам?

Гладышева не без интереса скользнула взглядом по записи и, не колеблясь, тут же ответила:

— Это мой адрес.

— Верно! Но хотел бы теперь еще услышать от вас: с чего это Прохор Акимович так зашифровал его в своей книжке? И вообще, в каких он был с вами взаимоотношениях?

Гладышева нервно дернулась.

— А ни в каких! Я же говорила вам, что сдавала ему ключи от буфета.

— Стало быть, находились вы с ним в нормальных отношениях! Ни вражды, ни дружбы! За черту служебных отношений вы не переходили… Так, что ли?

— Пишите — в хороших! — ответила Гладышева. — Я его уважала.

— Запишем! — согласился Осокин. — Еще вопросы. Приходилось ли вам встречаться с Охрименко вне служебной обстановки? Бывали ли вы у него дома? Бывал ли он у вас?

Гладышева отвернулась и искоса окинула взглядом Осокина, как бы чего-то застеснялась.

— Случалось ему бывать у меня. Я женщина свободная и никого от себя не гоню.

— Но это уже ваше дело. А мы запишем, что Охрименко бывал у вас.

— Бывал! — подтвердила Гладышева.

— В этом, возможно, и кроется та причина, по которой он зашифровал ваш адрес?

— В чем тут причина, пусть он скажет сам, вопрос этот не ко мне.

— А может, хотел это скрыть от своей жены?

— Того не знаю. Сказать по правде, так сейчас мне ее жаль не менее, чем самого. Днями я ездила в область за продуктами и хотела его навестить в больнице. Не пустили. Так я ему цветы оставила и сигареты. Я знала, какие он курит. А вот администрация фабрики не позаботилась… Человек же он! Такое пережил, не приведи господи!

Осокин усмехнулся.

— Не для протокола, Клавдия Ивановна, а по-человечески. Не выходит ли, что не ему жену ревновать, а жене ревновать его к вам?

— Не для протокола, так я скажу, не одна его жена ревностью ко мне пылает. А у его жены свои заботы! О них ему в письмах расписали…

Осокин все это занес в протокол и дал подписать Гладышевой.

Гладышева с готовностью его подписала, а в конце дописала собственноручно: «Все записано с моих слов правильно и мною прочитано».

— Ну как, товарищ следователь? — спросила она. — Мы больше не увидимся?

— Это как дело покажет!

— Имейте в виду, я молодых и симпатичных мужчин не боюсь, даже следователей!

— Следователи — те же люди! — отшутился Осокин.

— Вот этого я еще не знаю… — заключила Гладышева и жеманно улыбнулась.

Ушла. Осокин перечитал протокол. Тюльпаны в больнице начинали приобретать какой-то еще не очень ясный смысл, но явно не простой. Взглянул еще раз на последнюю фразу, написанную Гладышевой, и оторопел. Что-то она ему напоминала. Себе не доверяя, Осокин извлек из папки анонимные письма. Вот оно, это письмо «доброжелательницы» с обратным адресом. Об адресе уже пошел запрос через милицию, ответа еще не было получено. Тот же почерк, что и у Гладышевой. Пышные завитушки в букве «з», заостренные сверху, длинные, как пики, палочки «р». Одинаковые начертания и других букв. Как же он это раньше не заметил по записи в протоколе первого ее допроса?

Прихватив из архива фабрики еще несколько старых товарных отчетов буфетчицы Гладышевой в качестве свободных образцов ее почерка, Осокин, не медля, вернулся в райцентр и сразу кинулся к Лотинцеву, теперь уже для проведения новой экспертизы — почерковедческой. Лотинцев тут же заявил:

— Нет сомнений! Текст письма от имени «москвички» исполнен рукой Гладышевой.

Свое мотивированное заключение об этом Лотинцев вручил Осокину со всеми сравнительными фотоиллюстрациями к концу того же дня. Притом он, не удержавшись, Даже подмигнул и произнес со значением:

— Вот тебе и простенькое дельце!

Дело оборачивалось совсем не простенько. Осокин поспешил к Русанову.

Русанов заметил его волнение и усадил в кресло.

— Успокойся! Как теперь дело обстоит с патологическим опьянением?

Осокин махнул рукой.

— Патология, только не от опьянения! Полюбуйтесь!

Осокин положил на стол протоколы с записью Гладышевой, письмо «москвички» и заключение Лотинцева.

— Забавно! — заметил Русанов. — Не зря мы с тобой договаривались о командировке в Сочи. Усложняется тебе там задача! Тут уже речь не об опровержении содержания писем, а надо бы поискать, кто их оттуда отправлял. Неужели «шерше ля фам», как выразился Лотинцев? Какова она, Гладышева?

— Дамочка в соку, но и в возрасте, — пояснил Осокин. — Елизавета Петровна была и моложе, и красивее… Но тут еще кое-что нашлось, Иван Петрович! Охрименко притворялся. Он был в сознании. Вот показания медсестры из больницы…

— Так! И здесь прорыв обороны. Еще что?

— Стрелять начал не сразу. Поскандалили.

— И это я предвидел…

— Но вот одна фраза очень значительная. Перед тем как раздались выстрелы, Охрименко назвал жену «лягавой»…

— Ну-ка, давай, где это? — поторопил Русанов.

Осокин передал протокол допроса соседки Охрименко.

Русанов прочитал и помрачнел.

— Серьезное дело разворачивается. Очень серьезное, Виталий Серафимович!

11

Прежде чем ехать в Сочи, Осокин направился в Сорочинку допросить Гладышеву. Казалось бы, эпистолярное творчество этой дамочки проливало свет на события. Что-то тяжкое кроется за словом «лягавая», оно никак не в числе оскорблений, которые мог бросить Охрименко в лицо жене. Это блатное слово имеет вполне конкретное значение. Но в чем же собиралась Елизавета Петровна обличить мужа, чем ему грозила, что побудило его совершить убийство? Неспроста появилось сначала письмо Гладышевой с той же темой, что и первые два письма из Сочи. Не само она придумала, нет, не сама!

На этот раз Гладышева вошла к Осокину как старая знакомая. Она кокетливо улыбнулась и сказала:

— Я вижу, что вы уже скучаете без меня? Трех дней не прошло. Нетерпеливы?

— Очень нетерпелив! — в тон ей ответил Осокин. — Два дня только о вас и думаю…

Гладышева села и наклонилась через стол к Осокину.

— И я, признаюсь, тоже два дня только о вас и думаю… Молодой, симпатичный и не женатый!

— А как же симпатия к коменданту?

— Э-э! — протянула Гладышева и махнула рукой. — Я человек свободный, а он обременен!

— Вот и освободился…

— От жены, но не от вас!

— А вот цветы зачем же обремененному?

— Меня за это укорять не надо! Я его жалела…

Осокин вздохнул и пристально посмотрел на Гладышеву. Она ничуть не смущалась под его взглядом, перетолковывая его на свой лад. «Не взбрело бы ей в голову, что я флиртую с ней, — подумалось Осокину, — с нее станется!»

Осокин достал из папки письмо «москвички» и положил его перед Гладышевой.

— Ваше творчество? — спросил он коротко.

Нагловатая и наигранная самоуверенность мгновенно у нее испарилась. Уже не зазывным взглядом она окинула Осокина, а с трудом подавила испуг.

Письмо она придвинула к себе, брезгливо, двумя пальчиками. Закурила. Осокин терпеливо ждал, зная, что в ее душе сейчас буря. Признать или не признать?

Сделав несколько глубоких затяжек, Гладышева выдавила из себя:

— Это письмо я написала…

— Зачем?

— Я не сама, под его диктовку.

— Охрименко сочинил письмо и вам продиктовал?

— Да…

Гладышева замолкла, не удержала слез. Потекли, размывая краску на ресницах.

— Вы же взрослый человек, неужели вам было не стыдно клеветать на женщину ни в чем не повинную?

— А вот этого я не знаю! — воскликнула Гладышева. — Я не знаю! Он мне показал два письма из Сочи. Там такое!

_ Вы же были знакомы с Елизаветой Петровной. Вы поверили?

_ Э-э, молодой человек, бабья душа потемки. В тихом омуте иной раз такие черти водятся… Прохор Акимович и говорит: «Я ей письма-то покажу, а она скажет, то мужики писали со зла, что она их отбрила. Пусть еще женское письмо подкрепит, вот тогда я с ней поговорю по-мужски!» Я и в мыслях не имела, что он убьет ее!

Неужели у них был сговор избавиться от Елизаветы Петровны, а письма придуманы как предлог для развода? Но не для убийства же! Да если уж допекло и хотелось развестись ради этой намазанной куклы, то письма не очень-то и нужны… Нет, нет и нет! Не в Гладышевой тут дело.

Но само по себе обращение к Гладышевой с просьбой переписать своей рукой анонимку, обличает большую доверительность к ней. Осокин счёл необходимым прояснить и их отношения.

— В прошлый раз, — начал он, — не было нужды уточнять характер ваших взаимоотношений с Охрименко. Надеюсь, вы понимаете, что в свете открывшихся обстоятельств это теперь необходимо. Речь идет о самом тяжком преступлении, здесь не должно оставаться неясностей. Я вам ставлю прямой вопрос: вы состояли с Охрименко в интимных отношениях?

— Я и в прошлый раз не скрывала, что он хаживал ко мне… Чай, что ли, пить? Чаем я его могла напоить и в буфете…

— На фабрике кто-либо об этом знал?

Гладышева отрицательно покачала головой.

— Мы своих отношений напоказ не выставляли.

— Обещал жениться?

Гладышева отчаянно замахала руками.

— Я что, помешанная? Бирюк и есть бирюк, захотела бы, помоложе и повеселее нашла бы! По слабости бабьей ему помочь ввязалась!

Бурный ее протест и язвительность прозвучали довольно убедительно. А закончила она свою тираду вопросом:

— Что же мне теперь будет?

— Об этом поговорим позже! — осадил ее Осокин. — Шутка дорого стоит… Подумайте, не могли бы вы прояснить следствию, что побудило Охрименко убить жену?

— Ревновал он ее!

— А может быть, что-нибудь иное?

— Нет, нет, не подумайте, я тут ни при чем! Он мне был не нужен, и не сватался он никогда, и я ему не нужна!

— Где вы писали под диктовку его письмо?

— Дома… На квартире в Озерницке.

— Каким же образом письмо было отправлено из Сочи?

— Вот этого я не знаю!

— В мае вы в Москве не бывали?

— Нет, не бывала! И Охрименко не бывал…

— Откуда вам это известно?

— Я каждый день его на работе видела…

— А в нерабочие дни?

Гладышева опустила глаза и едва слышно выдавила из себя:

— И в нерабочие дни…

— Кто-то все-таки отвез письмо в Сочи и опустил в почтовый ящик?

— Не знаю… Любого можно попросить…

12

Поезд в Сочи пришел утром, в десятом часу утра. Осокин едва вышел на привокзальную площадь, как сразу почувствовал себя на юге. Небольшой сквер в окружении молодых пальм и кипарисов, полыхала цветущими гладиолусами большая клумба. Солнцу еще было далеко до полуденного стояния, но оно уже чувствительно припекало.

Осокин не был обременен багажом, в руках не очень туго набитый портфель. Смена рубашек, зубная щетка с тюбиком пасты, несколько пар носков и папка с необходимыми документами. С таким грузом можно было не торопясь прогуляться по городу, влившись в поток местных жителей, отдыхающих и вновь прибывших на отдых. На пути многочисленные киоски с мороженым, с прохладительными напитками.

Надо было сначала устроиться в гостинице. Осокин не спрашивал, как найти «Приморскую», он просто-напросто поглядывал, куда устремились пассажиры с поезда, которым он приехал. Кое-кто сел в автобусы с обозначением названия санаториев, а «дикари» твердо взяли известное им направление. В их рядах Осокин и пришел к «Приморской», просторной гостинице на набережной.

Номер для Осокина был забронирован на верхнем этаже, с видом на море. Это ли не радость — впервые в жизни охватить взглядом морской простор с высоты?

Стоял на редкость спокойный день, море едва заметно покачивалось, не било волной о берег, а ласково поглаживало его. Ближе к горизонту обрисовался силуэт морского теплохода, какие Осокину доводилось ранее видеть только на открытках. Можно было уловить и невооруженным взглядом, что теплоход медленно приближается к берегу и перед ним расступаются прогулочные катера и парусные яхты.

Рядом с гостиницей открытый павильончик. Подавали кофе, сосиски и чебуреки. Стакан кофе с горячими чебуреками подкрепили «угасающие» силы. Осокин направился в порт посмотреть, как пришвартовывается теплоход. На борту сверкала золотыми буквами надпись «Россия». Доносились команды капитана. Теплоход осторожно коснулся причала. Спустился трап, и по нему потянулась цепочка пассажиров. Над берегом кружились белые чайки.

И лестница с широким маршем ступеней к морю, и пальмы, и белый теплоход, и толпа гуляющих в яркой раскраски платьях — все выглядело феерическим праздником.

Это праздничное настроение охватило и Осокина, и только мысль о предстоящем деле, весьма деликатном, отгоняла праздничное настроение.

Дорогу к санаторию «Ривьера» указали ему первые же встречные.

Там Осокин прежде всего обратился в приемное отделение и установил, в каком корпусе и в какой палате проживала Елизавета Петровна. Соседки по палате — это самый надежный источник для информации. Но оказалось, что те, кто общался с ней, из санатория уже отбыли.

Второй точкой соприкосновения с отдыхающими мог быть столик в столовой. У заведующей столовой Осокин уточнил, за каким столиком сидела Елизавета Петровна. Здесь повезло. Один из ее соседей по столу был старичок, московский профессор Иван Васильевич Ворохов.

Осокин нашел его в палате. Иван Васильевич, пользуясь дневным одиночеством, над чем-то работал. Осокин представился и предъявил свое удостоверение. Профессор внимательно прочитал все, что значилось в удостоверении, и удивился.

— Озерницк? Это сердце Мещеры… Далекий край от моих интересов… — И тут же спросил: — Не моя ли соседка по столику вас интересует, молодой человек? Елизавета Петровна… Помнится, что она из Озерницка…

— Вы угадали! — подтвердил Осокин и тут же поспешил с вопросом: — Скажите, Иван Васильевич, у вас случайно не возникла мысль, что ее личность может вызвать у нас какой-либо интерес?

Профессор приподнял очки и пристально взглянул из-под них на Осокина.

— Так сказать, дежурный вопрос следователя… Я не люблю наводящих вопросов, молодой человек! На мой взгляд, ее пребывание в санатории в те дни, которые совпали с моим здесь присутствием, не может вызвать какой-либо интерес у следователя прокуратуры. Что с ней случилось?

Осокин вздохнул.

— Вот видите, Иван Васильевич, ваш упрек ставит меня в затруднительное положение. Я нисколько не собираюсь скрывать причины своего интереса к Елизавете Петровне, но боюсь преждевременной информацией дать направление вашей памяти не в ту сторону. Вот вы спросили меня, что с ней случилось. Вполне законный вопрос. Я вам на него отвечу, но прежде мне хотелось бы вас спросить: у вас не было ощущения, что с ней что-либо могло случиться? Вы с ней общались или общение было только за столиком?

— Общались, и даже помногу! Она экономист-практик, я экономист-теоретик. Я много полезного почерпнул для себя из ее практических наблюдений. Так что же с ней случилось?

— Я понял, что вас беспокоит, Иван Васильевич! Лично к ней у нас нет никаких претензий.

— Если бы у вас даже и были к ней претензии, от меня вы о ней услышали бы только хорошее. Скромная, трудолюбивая, думающая женщина. Не легкой жизни человек. В войну потеряла родных, в очень раннем возрасте… Воспитывалась в детском доме. Всего достигла сама. Словом, моя характеристика будет самой положительной, поэтому я все же настаиваю на том, чтобы вы объяснились!

— Если вы так настаиваете, я вынужден опередить свои вопросы. Она убита!

— Убита? Какой ужас! Кто, за что ее убили?

— Убита мужем!

— И он скрылся?

— Нет! Не скрылся…

— За что?

— Вот ради ответа на этот вопрос я сюда и приехал… Вот, посмотрите!

Осокин выложил на стол анонимные письма.

Профессор подвинул к себе листки, некоторое время внимательно вчитывался, перевернул письмо, подписи не нашел и оттолкнул листки.

— Какая мерзость! Что это такое?

— Письма неизвестных доброжелателей ее мужу!

— Это даже не ложь, а какая-то слизкая пакость! Он что у нее, сумасшедший?

— Не сказал бы!

— Жизнь прожил, а к такой пакости впервые прикасаюсь… Среди отдыхающих я не замечал таких мерзавцев!

— Мерзавцев не всегда легко различить…

— Неправда! Мерзавцев такого разряда всегда можно отличить. Вы проследите за лексикой писем, за оборотами фразы, так и вылезает мещанское мурло! Есть люди образованные, есть люди простые, но это мурло может затесаться и в среду образованных, и в среду простых, и там и там оно отличимо. Категорически заявляю, что в те дни, когда мое пребывание совпало с ее пребыванием, никого с этим мурлом поблизости не было.

— Три письма, и будто бы разные люди…

Профессор подвинул к себе письма и морщась прочитал все до одного, от строчки до строчки.

— Письма три, а автор один!

— А вот это и надо мне доказать! Пока мне поможет ваше заверение, что в письмах содержится явная ложь. Теперь у меня другой вопрос. Когда вы с ней общались, у вас не было ощущения, что она была чем-то расстроена, подавлена? Вот почему я не спешил вам все открыть, я опасался, что чем-то повлияю на ваше впечатление…

Профессор задумался.

— Нет, вы не поспешили мне все открыть… Без этого, пожалуй, некоторые детали в ее поведении ускользнули бы от моего внимания. Действительно, можно было подумать, что над ней что-то тяготеет… Она вдруг теряла нить рассуждений, как бы отключалась сознанием… Нет-нет да вдруг о чем-то задумается, никак не связанном ни с предметом беседы, ни с обстановкой… Я, откровенно говоря, приписывал это ее усталости… Теперь бы я истолковал это иначе… У нее ранее не было неприятностей с мужем?

— Могли быть… Поэтому ваши впечатления так и важны для следствия.

— И этот… муж, за что ее убил? Из-за этих писем? Вы имеете вполне достоверные доказательства, что именно он убил ее?

— Неоспоримые доказательства!

— И как он объясняет свой поступок? Неужели этими письмами?

— Преступление, вы хотите сказать, Иван Васильевич! Старается объяснить ревностью, стало быть, этими письмами! Но он автор их…

— Тогда, молодой человек, не в письмах причина! Ищите глубже!

— Ищем, Иван Васильевич! А вам спасибо, что помогли…

Осокин занес в протокол показания профессора и отправился на поиски других свидетелей. Он нисколько не сомневался в показаниях Ивана Васильевича, но считал, что нелишне и здесь замкнуть Охрименко всякую возможность поставить что-либо под сомнение. Нашел двух женщин, которые ходили с Елизаветой Петровной вместе на пляж. Их показания легли в протокол убедительным доказательством того, что письма содержали клевету.

Собственно говоря, можно было собираться в обратный путь, идти на вокзал, позаботиться о билете на поезд, а оставшееся время побыть на море.

13

Время переступило полдень. Осокин, выйдя в город, почувствовал, как он был неудачно одет для июньской жары. На нем был его выходной темно-синий костюм, ткань мгновенно накалилась, будто кто ее специально прогревал на отопительной батарее. Пришлось пиджак аккуратно свернуть и положить в портфель. С билетами было трудно. На вечерний поезд можно было взять билет только за два часа до его отхода. Так что до вечера он мог распорядиться своим временем. Осокин поспешил на городской пляж.

Он заходил в море, робея, как перед давно ожидаемой встречей. Несколько шагов, и дно пошло круто вниз. Осокин поплыл легко, почти без усилий. Ему казалось, что он никогда не дышал таким насыщенным воздухом. Морской воздух как бы разжимал легкие, сдавленные запахами бензина на дорогах и испарениями асфальта. Подумалось, если бы приехал вдруг сюда на отдых, то, наверное, и не выходил бы из воды. Но время неумолимо. Вышел на пляж, посидел в тени под дощатым навесом. Все хорошо: нашел свидетелей, взял справку из санатория о времени пребывания в нем Елизаветы Петровны, изъял даже и историю ее болезни, но оставалось что-то беспокоящее.

Что?

Конечно же, эти два письма. Сомнений не было, что сочинены они так же, как и то, что написано Гладышевой, самим Охрименко. Как же это доказать?

Осокин решил проверить подлинность почтовых штемпелей на письмах и установить, из какого почтового отделения они отправлены. И сразу же открылось: из привокзального почтового отделения.

Номер в гостинице Осокин сдал еще до выхода на пляж. Он устроился за столиком в привокзальном ресторане, положил перед собой конверты и задумался.

Нужна была, как говаривал Лотинцев, «идея», надо было найти принцип, по которому действовал Охрименко. Лотинцев разгадал самострел. Но у Лотинцева имелась зацепка, третья пулька, точнее говоря, отсутствие третьей пульки. Здесь выглядело все туманнее и своей «пульки» не имелось. Да, сомнений быть не могло: Охрименко причастен к присылке сочинских писем. Но как он умудрился отправить их из Сочи? Из Озерницка автобусы в Сочи не ходят, ближайшая железнодорожная станция — Шатура. Она никак с поездами на Сочи не связана, Рязань годилась бы как узловая станция, но для этого Охрименко надо было бы посетить Рязань. Имелись же показания не только Гладышевой, но и администрации фабрики, что Охрименко в период отсутствия жены не пропустил ни одного рабочего дня. Остаются четыре субботы и четыре воскресенья. Гладышева показала, что свободные дни Охрименко проводил с ней. Хотя и не прямо это показала, но дала недвусмысленно это понять. Верить или не верить? Осокин был склонен поверить, ибо показания она давала после изрядного потрясения.

Какие же возможны варианты пересылки писем из Сочи?

Вариант первый. Кто-то из озерницких жителей довольно регулярно ездит в Сочи. Этот «кто-то» знаком с Охри-менко, быть может, находится с ним в приятельских отношениях и по просьбе Охрименко бросал письма в почтовый ящик на станции в Сочи. Не исключено, что этот «кто-то» работает проводником на железной дороге. Самым простым для следствия было бы установить проводника, но каким образом Охрименко мог бы связаться с проводником?

Вариант второй. Для разгадки более трудный, быть может, и вообще нераскрываемый, если Охрименко попросил случайных проводников проходящих поездов бросить письма в Сочи. Просьба, конечно, подозрительная, но вполне выполнимая, хотя бы и за малую мзду, скажем за поллитровку. Но в этом варианте у Охрименко не могло быть уверенности, что просьба будет исполнена.

Вариант третий. В Сочи живет кто-то из давних и хороших знакомых Охрименко. Хотя бы тот «дружок», что гостил у него и был изгнан Елизаветой Петровной. Но это совпадение выглядит слишком назойливо.

Все три конверта имеют один и тот же штемпель все того же привокзального почтового отделения. Отправлены в разные сроки. Осокин посмотрел на даты, отпечатанные штемпелем. И вдруг что-то мелькнуло в его сознании. Дни недели! Он порылся в бумажнике и достал карманный календарик. Все три письма были отправлены во вторники. И он сам прибыл в Сочи поездом во вторник. «Идея» оформилась. Осокин допил чай, убрал конверты и поспешил к расписанию поездов. Все сошлось. Поезда, что проходили через Рязань-2, прибывали в Сочи только по вторникам.

У начальника вокзала выяснил, что поезд обслуживали два состава. Удалось тут же рассчитать, что все три вторника, когда были брошены письма, с перерывом в один вторник, проходил один и тот же состав, стало быть, на линии находилась одна и та же поездная бригада.

Осокин немедля выехал в Адлер, провел бессонную ночь в аэропорту и первым утренним рейсом вылетел в Москву.

Когда реактивный лайнер Ту-104 оторвался от земли и под его крылом сверкнуло море, а в море показались, как игрушечные, морские пароходы и в иллюминаторах проплыли и тут же исчезли снеговые шапки гор, Осокину впервые представились огромные просторы страны. Поезд, мчащийся более суток от Рязани до Сочи, не создавал такого ощущения бесконечности, как море, уходящее к горизонту и сливающееся в бесконечности с грядой перистых облаков.

Где-то за Ростовом под самолетом возникли стайки облаков, с каждой минутой они становились гуще и, наконец, прикрыли землю, открывая лишь на мгновение небольшие ее островки.

В Москве накрапывал дождь, казался пронизывающим ветер, хотя, до поездки в Сочи, такие дни Осокину раньше казались теплыми.

Прямо с аэродрома он проехал на вокзал. Обойдя несколько служебных кабинетов, не более чем через час он уже имел список бригады того поезда, который его интересовал. Проводники, начальник поезда, директор вагона-ресторана, повар, официанты. Адреса разбросаны по всему городу, даже и в пригородах. Тут уж не найдешь облегчения, придется помотаться. Вся бригада должна была собраться лишь через два дня.

Начал с адреса начальника поезда. Жил он неподалеку от вокзальной площади. Вопрос один: не заметил ли он, что на станции Рязань-2 кто-либо из проводников или из работников вагона-ресторана имел какие-либо общения с посторонними? Беседа с начальником поезда ничего не дала. То ли он и действительно ничего не заметил, то ли из опасений быть втянутым в какое-то дело не пожелал быть откровенным.

На четвертом визите повезло. Проводница одного из вагонов сказала, что проводник Жердев имеет знакомца в Рязани и этот знакомец частенько выходит к их поезду повидаться с ним. Жердев жил в Малаховке. До Малаховки тридцать минут езды на электричке. К Жердеву попал в пятом часу.

Уже по адресу Осокин догадался, что Жердев живет в собственном доме. Так оно и оказалось. Добротно сложенный из кирпича дом, однако, ничем не выделялся из ряда других домов.

Жердев вышел на стук в калитку, Осокин назвался. Щелкнула щеколда. Жердев пропустил Осокина во двор, на коротком поводке он держал крупную лохматую собаку. Собака угрожающе рычала.

— Вы предпочтете, чтобы я поговорил с вами дома или вам вручить повестку? — спросил Осокин.

— Я не знаю, о чем нам говорить. Я преступлений не совершал… — проворчал Жердев.

— Бывает, что есть нужда поговорить о чужих преступлениях! Меня вы интересуете, гражданин Жердев, как свидетель. Но я предпочел бы говорить с вами без этого рычащего сопровождения.

— Проходите! — пригласил Жердев, указывая на веранду. — Пса я привяжу.

Осокин вошел на веранду. Стоял простенький стол, два ободранных стула.

Вернулся Жердев, под его грузным телом проскрипели ступеньки.

— Садитесь! — предложил он Осокину. — Я слушаю вас…

— Вам когда-нибудь приходилось давать свидетельские показания, гражданин Жердев? — спросил Осокин.

— Нет! Не приходилось, бог миловал! Думаю, и теперь какое-либо недоразумение…

— Не сказал бы! — заметил Осокин. — Но сейчас все разъяснится.

Приглядевшись к Жердеву, Осокин решил сразу весь разговор построить официально. Он достал бланк протокола допроса и начал его заполнять. Обычные данные, когда, где родился. И вот оно выскочило. Родился в поселке Сорочинка Озерницкого района. Версия находила свое подкрепление. Но Осокин не спешил. Он дал Жердеву прочесть статьи Уголовного кодекса об ответственности свидетеля за дачу ложных показаний и за отказ от дачи показаний, а затем предложил расписаться в том, что он предупрежден об ответственности.

Жердев подписался и отер носовым платком крупные капли пота со лба. Он явно перепугался.

— Вопрос у меня к вам, гражданин Жердев, не такой-то уж и сложный. Если вы будете откровенны, то мы все скоро и закончим. Не переживайте, будьте только правдивы. Скажите, вам знаком человек по имени Прохор Акимович Охрименко?

— Ах, этот! — вырвалось у Жердева с облегченным вздохом. — Знаком! Как же быть незнакомым, я у него два года под началом работал… Вахтером на ватной фабрике.

— Вот видите, — подбодрил Осокин, — половину пути мы с вами сразу и прошли. Вы не могли бы охарактеризовать ваши отношения с Охрименко? Хорошие, плохие, нормальные?

— Хорошие отношения, — поспешил Жердев. — Ничего плохого я от него не видел. Хорошее видел! Когда я уходил с фабрики, он мне препятствий не чинил. Отпустил и характеристику выдал. Надоело мне в глухарином углу, и детям надо учиться. Вот и перебрался под Москву…

— Это ваше личное дело, и, почему вы перебрались под Москву, нас не интересует. Вы работаете проводником пассажирских поездов?

— Совершенно точно! — подтвердил Жердев.

— Скажите, Жердев, вам приходилось в недавнее время выполнять какие-либо поручения или, скажем мягче, просьбы Прохора Акимовича Охрименко? Я сказал бы даже, несколько необычные просьбы?

— Фрукты привезти. — это необычно?

— Фрукты вы ему, наверное, привозили в прошлом году, в этом году и на юге еще нет фруктов. А я вас спрашиваю о недавних просьбах. Не доводилось ли вам опускать в Сочи письма, адресованные ему в вашу родную Сорочинку?

— Ах, это! — с облегчением воскликнул Жердев. — Баловство одно! Говорил я ему, не путайся с бабьими делами! Не послушал!

— Вы отправили ему из Сочи три письма… Не так ли?

— Так точно! Отправил! А он что, эти письма в дело пустил? Неужели в суд представил? Такого уговору промеж нами не было! Это он, знаете ли, напрасно в суд-то! Это нехорошо!

— Вы читали эти письма?

— Читал? — переспросил Жердев. — Знамо, читал! Он этими цидулями хотел молодую жену от курортов отвадить! Так мне и сказал: «Вот возвернется, а я ей эти письма выложу! Повертится на горячей сковородке!»

Я ему говорил: «Так то же неправда! Что она, дурочка, чтоб поверить?» — «А ей верить без надобности, — говорил он, — пусть думает, что я поверил, а то над нами бабы скоро такую вольность возьмут, что и не дыхни!» Женка-то у него молодая! В соку!

Жердев подмигнул Осокину.

— Я тоже не поручился бы! А он что? Бирюк! Не по себе сук рубил, но почему не помочь? Он же мне помог, ко мне человеком был, и я не отказал… Каюсь, одно письмо своей рукой переписал с его цидули. Другое мой напарник переписывал, чтоб почерки были бы несходственны! А он в суд! Да кто же поверит? А меня спросят, прямо скажу, сам он и сочинил! И чего вы таким анекдотом заинтересовались?

Осокин глядел в маленькие, заплывшие жиром глазки Жердева и дивился непроходимой его тупости и подлости.

— Нет, не в суд он подал! — сказал Осокин. — Хуже, много хуже, гражданин Жердев! Жену он застрелил!

Жердев утирал в эту минуту пот со лба, рука его замерла.

— Как это застрелил?

— Двумя выстрелами: в грудь и в затылок. Наповал! Убил!

— Выходит… — промямлил Жердев.

— Очень скверно выходит! — подтвердил Осокин.

— Ну, нет! — вдруг встрепенулся Жердев. — Нет! Не из-за писем он такое сотворил! Не из-за писем. Охрименко, я скажу вам, не глупый мужик, совсем не глупый, и даже очень хитрый! Молчалив, а все видит… Наблюдает! Нет, товарищ следователь… Не тот анекдот!

— Если не письма причина, так что?

— Этого я не знаю, только не письма! Я его фронтового дружка отправлял. Скуластый такой… Морду на лошади не объедешь, может, знаете? Билеты ему добывал… Ждали поезда, так выпили малость. Он меня спросил, как тут на Охрименко смотрят на новой его работе. Ничего, говорю, смотрят. Мужик он аккуратный, для такой службы подходящий. Он и говорит, Охрименко подходящий, а вот жена его, так она, дескать, сука первостатейная! Я спросил, в чем же эта ее первостатейность проявляется. Того тебе, ответил он, знать не положено!

— Когда вы этого «дружка» провожали?

— Перед тем, как ей в Сочи уехать! Должно, в апреле либо в конце марта!

— Куда вы его провожали?

— В Белоруссию, до Минска ему билет оформлял! Что же мне теперь делать, товарищ следователь? В чужой похмелке?

— Пока трудно сказать, гражданин Жердев, один совет могу дать: не соваться в чужие похмелки…

14

— С поездами умело! — одобрил Русанов. — Не сочтите за похвалу, пока это не выходит из ряда, в каком и находится следовательская работа. Логика и терпение в нашем деле добрые помощники. Можно признать, что теперь мы располагаем кое-чем существенным… Как нам ни навязывали ревность, она отпадает. Я нисколько не сомневаюсь, что ревность нам навязывал сам Охрименко. Ну а как насчет невменяемости, патологического опьянения?

— Пожалуй, даже чересчур вменяемый! — ответил с усмешкой над собой Осокин. — Виноват, поторопился.

— Бывает, — смягченно заметил Русанов. — Теперь мы располагаем доказательствами, что Охрименко готовил исподволь гнусную провокацию против жены. Исподволь и хладнокровно, но не убийство! При его изворотливости убийство носит…

Русанов замолчал, подыскивая подходящее слово.

— Внезапный характер! — подсказал Осокин.

— Уточним, — предложил Русанов. — Внезапный для стиля поведения Охрименко. Он не готовил убийство, отсюда и симуляция самоубийства, а потом и симуляция невменяемости. Хитрый человек, изворотливый и решительный! Далее держать его в больнице общего типа я не нахожу возможным. Мы обязаны его обезопасить. Постановления о предъявлении Охрименко обвинения и об его аресте составлены?

— Документы готовы!

Русанов внимательно прочитал оба постановления и тут же санкционировал арест Охрименко.

— И вот что, Виталий Серафимович! Давайте сделаем еще одну попытку воззвать не к совести, а к разуму обвиняемого. Попытайтесь его допросить еще раз в больнице. Быть может, увидев и оценив то, чем мы располагаем, он предпочтет признание наивному притворству? Что его заставило поднять руку на жену? Почему «лягавая»? Что за этим скрывается? Пока мы не получим исчерпывающих и убедительных объяснений, это дело закончить мы не сможем.

…Больной поправлялся. На этот раз, войдя в палату, Осокин застал его у окна. Охрименко курил и пускал дым в открытое окно. Он, похоже, даже обрадовался Осокину или, по крайней мере, изобразил что-то похожее на радость. Вполне приветливо произнес:

— Давненько не навещали! Я уже подумывал, не забыт ли, не заброшен. Надо бы нам к развязке, гражданин следователь.

— Это вы правы, — согласился Осокин. — Пора к развязке, Прохор Акимович! Пора. Все от вас зависит.

— От меня не зависит! Когда зависело, не тянул, да — неудача. Второй раз рука не поднимается.

— И не поднимется, — заверил Осокин. — Попроще придется обойтись. Я вас не торопил, Прохор Акимович, вы имели возможность все обдумать и не спеша вникнуть в свои обстоятельства. Теперь я вас прошу отнестись к моим вопросам с полной ответственностью, в поддавки играть мы с вами не намерены!

Охрименко загасил сигарету, отошел от окна и сел на кровать. Мрачно взглянул на Осокина и покачал головой.

— И как вам, гражданин следователь, не надоест этакая канитель? Я все сказал без утайки. Все, что помню.

— Когда я думаю о вашем деле, Прохор Акимович, порой мне жаль вас, а как послушаю, так хочется на все махнуть рукой. Сами вы, Прохор Акимович, удавку на себе затягиваете!

— Говорил же, на ваш суд мне наплевать! — воскликнул Охрименко. — Я готовлюсь к суду божьему!

— Божьим судом, Прохор Акимович, ни я, ни вы не распоряжаемся. Вот относительно земного суда есть у меня для вас неприятная новость. Вынужден предъявить вам, гражданин Охрименко, обвинение в умышленном убийстве вашей жены Елизаветы Петровны Охрименко, совершенное с особой жестокостью.

— Пьян я был… — промямлил Охрименко.

— Это вовсе не облегчает предъявляемого вам обвинения, а, напротив, отягощает его.

— А мне наплевать! — повысил голос Охрименко. — Мне безразлично, чем вы меня отяготите! Нужно вам, чтоб я что-либо признал, считайте, что признал! Коли убита Елизавета, то убита! Это вам надо? Пишите! Охрименко признает, что убил жену! Вот вам и развязка!

— Это уже шаг вперед! Еще только небольшой шажок, но опять вперед! Вы, гражданин Охрименко, конечно, поняли, что следствие располагает неопровержимыми доказательствами вашей вины. Тут всякое признание или непризнание ничего изменить уже не может; Но вот мотивы преступления вами не прояснены, к тому же преступления очень и очень тяжкого.

— Зачем вам мотивы? — вскинулся Охрименко. — Какие тут могут быть мотивы, когда муж за измену убивает жену и сам стреляется? Вот они и мотивы!

— А разве другие мотивы исключены? Вы все время уверяли, будто потом все ваши действия уже не оставались в вашей памяти. Я вам напомню: перед глазами поплыли цветы и все смешалось. Вы немного артист, Охрименко! Но именно, что немного. Актер для дешевой мелодрамы. Я помню, каким жестом вы кинули в окно тюльпаны… Там, в трагичной обстановке, цветы и здесь, в палате, цветы. В общем, разыграли сцену возмущения тюльпанами. А кстати, кто их вам принес? Не поинтересовались?

— Никакого нет к тому интереса!

— Напрасно не поинтересовались. А вот я поинтересовался. Гладышева их вам принесла.

— Делать ей нечего!

— Да, работа не тяжкая. Но все же работа. Так вот, гражданин Охрименко, должен вам категорически заявить, что следствие вашему беспамятству в момент совершения убийства не верит! Я не верю, что вы стояли, застыв, как соляной столб, перед цветами на протяжении двадцати двух минут! Подсчитано, гражданин Охрименко, тщательно подсчитано, что с момента, как вы вошли в квартиру, и до первого выстрела прошло двадцать две минуты! Таким мощным гипнозом ни один букет цветов не обладает. Это одно соображение. А вот и второе. Ваша соседка по лестничной площадке Нина Борисовна показывает, что тогда же между вами и вашей женой произошло довольно бурное объяснение. И вы настолько собой владели, что даже поспешили включить радиоприемник, чтобы заглушить этот ваш семейный скандал. Следовательно, доказано с полнейшей очевидностью и другое: ни о каком провале вашей памяти и действиях в невменяемом состоянии не может быть и речи.

Что-то похожее на удивление мелькнуло во взгляде Охрименко, не сумел его удержать. Но промолчал, успел остеречься от лишнего вопроса. Но и Осокин не спешил.

— Эксперты вас, гражданин Охрименко, конечно, посмотрят, но никто не замечал, чтобы с психикой у вас был непорядок. Ни с чем не вяжется и ваша вполне хладнокровно исполненная симуляция самоубийства.

Охрименко с хорошо разыгранной досадой взмахнул рукой и проговорил:

— Катайте, катайте, что вам угодно! Мне все едино! Жалею, что рука дрогнула!

— Нет! Не дрогнула! — поправил его Осокин. — Не дрогнула, Прохор Акимович! Очень точно был сделан выстрел! Точно, расчетливо, совсем не пьяной рукой. Вы справедливо сказали в первую нашу встречу, что стрелять вы были отлично обучены…

— Можно подумать, гражданин следователь, что мы с вами уже на том свете, а не на этом! Вам, гражданин следователь, только и остается после своего заключения считать меня покойником!

— Это смотря после какого заключения! А заключение пока что таково: убив жену, вы решили симулировать самоубийство, чтобы избежать наказания или хотя бы его смягчить. Надо признать, что действовали вы в крайней спешке и не все просчитали. Для того чтобы создать иллюзию неудачного выстрела в сердце, вы левой рукой подтянули кожу на груди слева под выстрел и стреляли по касательной! Вот так!

Осокин повторил жест Лотинцева.

— Чудеса! — воскликнул Охрименко. — Вы мастер, гражданин следователь, показывать фокусы! Только в суде фокусы не проходят!

Осокин не среагировал на выпад Охрименко, он продолжал свои пояснения, приглядываясь к реакции обвиняемого, прикидывая, до какой черты он сохранит душевное равновесие, когда в его сознании сложится оценка, что дальнейшее препирательство бесполезно.

— Но вы не все рассчитали в спешке. Пуля пробила только кожу, и хотя выстрел имитировал сквозную рану, от него пуля лишь вонзилась вам в мякоть ладони левой руки. В этом и отгадка вашего приема. А вот и вторая ваша ошибка, Прохор Акимович! Паника вас не оставила и после того, как вы сделали выстрел. Очевидно, осенила мысль бежать… После выстрела вы подошли к окну. Это доказано, Прохор Акимович! Пятнами крови на ковре и ее потеками на стене под окном. Стало быть, пребывали вы и после выстрела в сознании, хотя и постарались изобразить его отсутствие, когда явились люди. Подчеркиваю, вы все время были в полном сознании, превозмогая немалую боль, и все видели, все фиксировали. Например, вы заметили, что вашу рану обмывала пожилая медсестра, даже четко ее аттестовали «старой ведьмой». Ведь она спешила и причинила вам боль только потому, что считала вас чуть ли не покойником…

— Брешет старуха! — сорвался Охрименко.

— Старуха? — переспросил Осокин. — Хм! Пожалуй, вы могли принять ее и за старуху… Эта медсестра действительно женщина пожилая. Я хотел бы, чтобы вы, наконец, все эти факты совместили в своем сознании и поняли бы, что игра в невменяемость и в потерю памяти вами проиграна. Стало быть, вполне логичен и наш вопрос: почему вы убили жену? Что вас толкнуло на столь дикое преступление? Только больше не прикрывайтесь ни своей ревностью, ни анонимными письмами! Да и они вовсе не анонимные!

— С подписями, что ли? — развязно спросил Охрименко. — Хотелось бы поглядеть на подписи.

— Всех трех писем автор один! Это вы, Прохор Акимович Охрименко.

Охрименко вскочил, на лице у него проступили красные пятна. Он выдернул рывком ящик в тумбочке и схватил сигарету.

— Такого анекдота я не ожидал! Наслышан, что следователи умеют шить дела, но чтоб так… Грубо!

— Да нет, Охрименко, — спокойно ответил Осокин. — Совсем не грубо! Очень даже просто. Следователь я молодой, и опыта у меня, конечно, не так-то много, но и моих возможностей достало, чтобы разобраться в ваших маневрах! Разговор этот у нас не первый и не последний, но хотелось бы предупредить вас, Охрименко, никто и никогда не заставит меня говорить, что я не хочу сказать, а тем более лгать! С письмами действительно — анекдот, только смысл этого анекдота совсем не тот, который вы хотели в него вложить. Письмо «москвички» написано рукой Клавдии Ивановны Гладышевой. Той самой дамой, что вам принесла сюда тюльпаны, душевно сочувствуя!

— С чего это!

— Она ведь дамочка вальяжная. Вы к ней со своим мужским вниманием, а она за это с великой охотой под вашу диктовку настрочила письмецо.

— Вот вы ее и привлекайте за клевету!

— Каждому свое! Но автор этой клеветы вы, Охримен-ко, о чем и показала Гладышева!

— Брешет и она, вы ее запугали!

— Остаются еще два письма, Прохор Акимович, из Сочи. Вы, часом, о них не забыли?

— Хотел бы забыть, да не могу!

— И мы вам не дадим о них забыть! Замысловат путь этих писем из Сочи. Но след остался, Прохор Акимович! И привел он меня прямиком к некому Жердеву… Известен вам такой гражданин?

Охрименко сделал глубокую затяжку и сел на кровать, плотнее запахнул халат.

— Так известен вам гражданин Жердев? — повторил свой вопрос Осокин.

— Мало ли кто мне известен! Мне говорить нечего…

— Сказать есть что, да трудновато, Прохор Акимович! Согласен, трудно сказать, что и Жердеву сами продиктовали письмо с клеветой на собственную жену. С какой целью, гражданин Охрименко, вы решили это сделать?

Вот оно, проняло! Осокин приметил, что у Охрименко дрожали руки. Но он не сдавался.

— Я к вам с открытой душой, — начал он, — а вы — с камнем за пазухой! Но я свое докажу!

— Ваше право доказывать свою правоту, — ответил Осокин. — Но и мы ввиду вашего злостного запирательства обязаны принять собственные меры. Придется переместить вас в тюремную больницу! — произнес, как бы сожалея об этом, Осокин и вызвал кастеляншу, распорядившись принести для Охрименко его одежду.

Подписав очередной протокол, Охрименко не торопясь Умылся под краном, вытерся махровым полотенцем, сбросил больничный халат, переоделся и застелил постель. Выдвинул ящик тумбочки, достал пачку сигарет, оглядел себя в зеркале и вдруг в два стремительных шага пересек палату и вскочил на подоконник. Зло повел глазами на Осокина и спрыгнул вниз, за окно.

Все произошло в считанные секунды, но сработали предупредительные меры, о которых Осокин позаботился заранее. Охрименко, приземлившись, попал в руки милицейских работников, дежуривших под окном палаты…

И если Осокин до этого все же был склонен считать, что Охрименко убил жену из каких-то очень сложных психологических побуждений и в экстремальных обстоятельствах, то теперь он окончательно удостоверился: перед ним был настоящий преступник.

15

Русанов встретил Осокина, лукаво улыбаясь.

— Чем порадовал нас старый муж, грозный муж?

— Отличился! Даже попытался сбежать!

— А как отреагировал на предъявленное ему обвинение?

— Вроде все признал и не признал. Жену свою убил, да только как — по-прежнему не помнит. Вот и делай отсюда любой вывод.

— Теперь это уже пройденный этап, — проговорил Русанов и протянул Осокину какую-то бумажку. — Читайте! Поступила к нам всего с час назад. Пока еще вы были в Рязани, этот Охрименко уже подготовил кое-что новенькое.

Вкривь и вкось на вырванном из тетради листе размашистым почерком написано: «Генеральному прокурору СССР. Жалоба».

— Так это же не вам, Иван Петрович!

— Мне копия. Читайте!

Осокин читал: «Гражданин прокурор! У меня горе, у меня злое несчастье, беда… Я убил свою жену. Застрелил случайно в тяжкой ссоре, о чем смертно жалею и своей жизнью не дорожу. Не убил себя, но это от меня не уйдет. Хочу суда, а следователь, некий Осокин, мальчишка, все что-то ищет, хочет выслужиться и шьет мне другие дела, которых нет! Дайте суд! Убил же! То и слепому ясно, но не подвергайте моральным пыткам! Или дайте мне пистолет и я докажу, что не симулировал самоубийства, а не знаю и сам, как получилось, в себя стрелял, а вот не убил!»

— Суда просит! — с негодованием воскликнул Осокин. — Что это он так спешит?

— Подмечено верно! — подтвердил Русанов. — Только зачем бы ему с этим судом спешить? А? Не потому ли, что вы, Виталий Серафимович, оказались слишком въедливым: разгадали его симуляцию, разобрались с письмами и, чего доброго, на этом не успокоитесь.

У каждого бандюги своя арифметика! Он, надо думать, рассчитывал и на то, что мы не станем возиться долго с его делом, ограничимся тем, что расскажет сам. Вышло иначе. Теперь надеется на то, что скорый суд все спишет.

Да, вот еще что: он ведь и бежать надумал вовсе не из-за того, что был разоблачен с письмами… И свою жену убил с определенным расчетом что-то скрыть.

— «Лягавая»! — произнес Осокин. — Не дает мне покоя это слово! Что он этим выразил? Что она знала про него, чем пригрозила? Дайте мне новую командировку!

— Куда?

— На его родину. Он родился в Белоруссии в Могилевской области…

— Почему же не в Ашхабад? — поинтересовался Русанов.

— Считаю, что всего проще начать с того места, где он жил до войны, а уже после этого идти дальше, куда выведет кривая. Да и его фронтовые подвиги тоже не помешало бы проверить. Больно не вяжется все случившееся с благородным обликом героя-фронтовика.

— В этом вы правы. Он в тюрьме не сидел?

— Я наводил справки. По картотеке МВД Охрименко не проходит. Данных о его арестах или судимости в прошлом нет.

— Где же он все-таки подцепил это блатное словечко «лягавая»?

— Я об этом тоже задумываюсь.

— Теперь, во всяком случае, мы можем с полным основанием рассуждать и так: его первоначальной целью, по причине еще неясной, было только явное стремление добиться разрыва со своей женой. Созрел и коварный план. Скомпрометировать ее письмами. После возвращения с курорта учинить ей вселенский скандал. Все завершить разводом, вполне оправданным в глазах окружающих.

Только произошло нечто непредвиденное. Во время возникшей между ними ссоры жена Охрименко в чем-то уличила его и пригрозила разоблачением, которого он смертельно испугался, так сказать, сама загнала его в угол. Вот он и сорвался! Переступил черту дозволенного — совершил убийство, о котором ранее и не помышлял. На истину похоже?

— Да.

— В таком случае вношу предложение: еще раз допросить Охрименко, но уже с моим участием. Может, и расскажет что-то новое. Заодно и его жалобу прихватим. Пусть объяснит, чего это так ему не терпится попасть в суд.

В облике и в поведении Охрименко за несколько дней нахождения в тюремной больнице произошли разительные перемены. Он сбросил с себя личину добропорядочного человека, опустился, даже не пожелал бриться.

Он не поздоровался, не спросив разрешения, плюхнулся на табурет, накрепко привинченный к полу. Мельком взглянул на Русанова и смачно сплюнул себе под ноги.

— Это еще что за новости? — возмутился Осокин. — Потрудитесь вести себя прилично!

— Мне в душу наплевали, а я вам на пол. На полу затереть легче! С вами, гражданин следователь, мне говорить не о чем! Я жалобу написал Генеральному прокурору!

— Ив мой адрес, — негромко, но внушительно произнес Русанов. — А вот плеваться не стоит. Вас накажут, нужно ли это вам?

— Вы прокурор? — спросил Охрименко.

— Прокурор. — подтвердил Русанов.

— Но не генеральный!

— Не генеральный. Прокурор Озерницкого района. Это мне вы копию предназначили. Вы жалуетесь на следователя, но жалоба ваша не по существу. Я разбирался в вашем деле. Следователь Осокин ни в чем на вас напраслину не возводит. Вы не пожелали сами рассказать, как дело было, ему пришлось это установить следственным путем. Ни в чем он не погрешил против истины и нигде не вышел за пределы фактов. Однако в вашем деле еще не все достаточно выяснено. Вы просите ускорить рассмотрение вашего дела в суде. Примем к этому все необходимые меры. Но мы еще не можем передать дело в суд так и не установив мотивов вашего преступления. Мотив ревности — ложь, ложны и ваши утверждения, будто вы ничего в момент преступления не осознавали. Вы явно не хотите серьезно ответить ни на один вопрос следствия, вот и приходится следователю искать ответы самому, а на это, естественно, требуется дополнительное время…

Охрименко слушал Русанова внимательно, подобрался, поубавил наглости.

— Какие вопросы? Кому они нужны, вопросы? И слепому видно, что произошло… Убил! Мне ж это слово не выговорить было, а следователь наседал, будто и сам все видел… — Охрименко вдруг возвысил голос: — Убил! Признаю, что убил! А за что убил, почему убил, говорить не обязан. Судите! Да, да, признаю! Куда деваться? За такое дело яснее ясного — вышка!

Охрименко схватился за голову.

— Это за что же вышка? За жизнь неудачную, за все, что претерпеть пришлось!

— От кого претерпеть? — быстро спросил Русанов.

— От нее! От кого же!

Русанов поморщился.

— Темните, Охрименко! С анонимными письмами мы разобрались!

— Ни в чем-то вы не разобрались! Не в письмах дело!

— Мы так и считаем, что не в письмах! — заметил Русанов.

Охрименко махнул рукой.

— Я каждый раз говорю следователю: мне наплевать, что вы считаете. Важно, что я считаю. Убил — судите!

— За что убили?

— Ни за что! Умышленно убил, как в законе сказано, с особой жестокостью, при отягощающих обстоятельствах! И все тут! Более ни звука!

Русанов прошелся по камере, остановился возле Осокина. Тот молча сидел за столом, писал протокол.

— Ну что ж, Охрименко, я вижу, что вы действительно готовы признать свою вину. Только не мешает знать и другое: при столь тяжком преступлении следствие обязано выверить все обстоятельства до мельчайших. Мы присмотрелись к вашему окружению. Появилась Гладышева, затем возник Жердев. А что это за дружок жил у вас в конце зимы? Долго гостил…

— Тамбовский волк ему друг, а не я!

— С этим не спорю! Только хотелось бы узнать, кто он, откуда, куда уехал. Жердеву он похвалялся, что с вами вместе воевал, однополчанином назвался…

— Хотя бы он и чертом назвался либо попом! В Ашхабаде жили по соседству, то правда! А где он воевал и воевал ли вообще, мне это неведомо!

— Ну если не «дружок», то знакомым вашим можно его считать?

— Знакомый! — согласился Охрименко. — Сергей Сергеевич Черкашин… Ни к чему он вам…

— Очень может быть, что и ни к чему… — согласился Русанов. — Этот ваш знакомый у некоторых оставил след в памяти. Рассказывают, что попивал излишне водочки и ваша жена даже выставила его за дверь!

Охрименко ухмыльнулся, что-то презрительное выразила его ухмылка.

— Жена выгнала? Моя жена выгнала? — переспросил он. — Стало быть, Елизавета Петровна выгнала? Если вы так будете вести следствие, далеко заберетесь… от правды далеко! Я его выгнал! Потому как жулик!

Русанов обернулся к Осокину и едва заметным движением бровей сделал ему знак, что все идет по-наме-ченному. Потом произнес вслух:

— Вот видите, Виталий Серафимович, мы выяснили и это. Показания об этом человеке занесите в протокол. Они очень важны. То, значит, был некий Сергей Сергеевич Черкашин… Ашхабадский знакомый и жулик… — И уже теперь к Охрименко: — Проясните, пожалуйста, относительно жулика! Обобщающее это ругательство или вы подразумеваете что-то конкретное?

— Вполне конкретное! — отрубил Охрименко. — Рассказывать или вам без интереса?

Русанов пожал плечами.

— Желательно конкретно.

Охрименко пошарил по карманам.

Русанов догадался, в чем дело, и спросил у Осокина:

— Сигаретами не богаты?

— Не курю.

— Попросите выводного достать ему сигарету. Рассказывайте, Охрименко!

— Коли надо, расскажу, хотя не в моих правилах лезть в чужие дела.

— Пусть вас не мучает совесть, — перебил его Русанов. — Это прежде всего ваши дела.

— В Ашхабаде он работал на овощной базе… Материально ответственное лицо. Скажу без утайки, вот там и водятся крутые жулики! Уж и не жулики даже, а бандиты! Тысячи хапнуть для них, что иному высморкаться! Ну и нахапали, да столько нахапали, что тамошним властям невтерпеж стало.

— Тысячи? — с некоторой долей иронии спросил Русанов.

— Не считал, хотя и знаю об этом твердо. Ну, кладовщик с ними. Там порядки глухие… Как начали хватать овощное начальство, он в бега…

— К вам в бега? В Сорочинку?

— А почему бы и не в Сорочинку? Вполне медвежий угол, хотя и недалеко от Москвы. Просился пристроить вахтером на фабрику, а я его и на порог не пустил бы, да Лизавета исходатайствовала. Сосед, дескать, от землетрясения нас на первое время приютил… Мне теперь все едино, а коли хотите знать правду, так о делах их базы я тогда еще не знал. Сердце мое к нему не лежало совсем не потому, что их там застукали. Не хотел его и вахтером оформлять. Предлагал поискать какой-либо работенки в окрестности. В леспромхозе, в Озерницке, или еще где… Хотя бы и на торфоразработках. А он не спешил… В розыске он себя считал, а коли в розыске, как бы это он мог предъявить паспорт кому-либо? Лизавета уговаривала его вахтером взять. А чем больше она уговаривала, тем меньше хотелось…

— Ревность что ли? — не выдержал Осокин.

— О ревности потом! — спокойно отпарировал Охрименко. — Вот тут-то он ко мне и подкатился… За рюмкой водки, будто бы вполпьяна поспособнее о таких делах говорить. Бери, говорит, вахтером, так я тебя сразу богатым сделаю. Я посмеялся над ним, ишь какой денежный мешок сыскался. Ради смеха ему и говорю: «Неужели сотняшку на такое дело приберег?» Он глядит на меня своими голубыми глазами, да вполголоса: «Десять тысяч дам!» Я таких денег, гражданин прокурор, в руках не держал. За такие деньги мне десять лет ишачить надобно, ни пить, ни есть! Дух у меня захватило, а не поверил!

— Не велика ли взятка за должность вахтера? — поинтересовался Русанов.

— Не то слово — велика! — откликнулся Охримен-ко. — Невозможная нелепица. Потому и посмеялся над ним. А он и говорит: «Да не будь ты ослом, не за вахтерскую должность деньги. Вахтером-то я везде за поллитра устроюсь! Мне паспорт надобно выправить. Это за хлопоты, а тому, кто паспорт выправит, своя цена будет. Думай», — говорит. Я и думал. Каюсь, отказываться не собирался, а прикидывал, где бы это выправить паспорт. Я его еще спросил: «А коли найдут?» Он заверил, что не найдут. Успел, дескать, изъять свою фотографию из личного дела и в паспортном столе.

— Ловок ваш сосед ашхабадский! На большое дело толкал вас, Охрименко. Справились?

— В голову ничего не вступало. Искать-то надо в милиции, а у меня там знакомцев не оказывалось. Деньги в руки просятся, а схватить их нет никакой возможности, а тут еще и страх: а вдруг его у меня обнаружат? Тут у нас с Лизаветой и случилось замыкание. Рассказал я ей о деньгах, пожалел, что нельзя их никак взять, потому как не имею людей, к паспортам причастных, и говорю, что пора бы гостя и проводить со двора, пусть со своим денежным мешком поищет угол. Лизавета ни в какую! Денежки она умела считать лучше меня — экономист. Ты, говорит, деньги-то возьми, скажи, что поищем, а там видно будет! Ну нет! Тут не ходи босым! Деньги дадут, но и спросят же! С ножом в руках спросят! Я не взял — она взяла…

Выводной принес сигарету. Охрименко закурил и жадно вдохнул в себя дым. Сожалеюще молвил:

— Тут вот куревом бедствуешь, а какие деньжищи мимо уплыли! Ой, не хотелось мне обо всем говорить… Все позади, и жизнь позади. Но скажу, потому как сильно вы меня разобидели, сочли за дурачка!

— Нет! — отверг Русанов. — За дурачка вас никто не считает. Очень это даже хитро у вас, Охрименко, получилось с письмецом к убитой!

Охрименко махнул рукой.

— Ничего тут хитрого! Понадеялся, что не убил. И стрелял в спехах! Вот где и взаправду дуру свалял! Со мной дружок, как вы называете, да собственная моя жена такую учудили штуковину, так почище всяких там писем! Я все раздумывал, как бы это к милиционерам подкатиться, а дружок, слышь, дружок-то вдруг и говорит: «Что хошь теперь делай, хоть свой паспорт отдай, потому как твоя жена взяла деньги». Лизавета то же твердит: «Давай».

Охрименко в несколько затяжек докурил сигарету и вдруг обратился к Осокину:

—· Вы извините меня, гражданин следователь, гонял я вас по-пустому! Сговорил он за моей спиной Лизавету, схлестнулись они и вместе на меня жмут, чтоб паспорт ему выправил. Думали дурака найти, а я очень не люблю, когда из меня дурака строят. Ну и выгнал его вон! Ей одна тогда дорога оставалась от нашей тогдашней свары — в санаторий. Не жить же мне с ней после этакой проделки, вот и заготовил впрок письмишки, ей же в под-собление!

— Хорошенькое подсобление! — заметил Осокин.

— Даже очень хорошее! — убежденно произнес Охрименко. — Письма анонимные: то ли в них правда, то ли лжа, поди установи. Я вот, дескать, поверил, потому и на развод! Все ей в тот же день объяснил, как приехала. А она? «Ты, — говорит, — деньги у Сергея взял, паспорт не выправил, а теперь на меня? Только шевельнись, я сразу в милицию!» Не страх меня за руку рванул, бабья подлость!

Охрименко поник и опять раскурил сигарету.

Русанов из-за спины Осокина заглянул в протокол.

— Не успеваю записывать, а надо бы слово в слово! — пояснил Осокин.

— Слово не в слово, а смысл передать надо. Очень важные показания! Вот как бы их подкрепить? Скажите, Охрименко, куда отправился Сергей Сергеевич Черка-шин? Не обратно ли в Ашхабад?

— Нет! В тюрьму он не спешил. В Минск собирался. Более сказать не могу. Не знаю, адреса не оставил. Да найдут его, то не ваша забота, гражданин прокурор! Обязательно найдут, ищут ведь!

Составленный протокол Охрименко подписал, его увели. Русанов тут же в камере перечитал протокол, чему-то про себя молча улыбнулся.

16

По дороге не очень-то разговоришься. Пришли в гостиницу, едва остались одни, Осокина прорвало:

— Все врет! Ни единому слову не верю! Ишь как разговорился, а я клещами слова не мог вытянуть. Это вы его, Иван Петрович, так подзадорили!

— Нет, не я, Виталий Серафимович, это вы его заставили разговориться. Своими изысканиями. Деваться ему некуда, старое рухнуло, новое придумал.

— Ни слова правды.

— Да нет! — возразил Русанов. — Не скажу, что ни слова правды, доля правды, какая-то доля есть. С умыслом он перемешивал ложь с правдой. Вот и давай поразмыслим: какова эта доля и что стоит за его новой версией?

— Тот же сюжет с анонимными письмами! — довольно уверенно высказал свое соображение Осокин.

— Не спеши! Есть тут еще кое-что! Давай прежде всего наметим, Виталий Серафимович, проверочные мероприятия. Бери чистый лист бумаги, будем писать и рисовать…

Осокин выложил из портфеля несколько листков бумаги на стол, придвинул стул и взял в руки шариковую ручку.

— Первое. Проверить, числится ли в розыске Сергей Сергеевич Черкашин из Ашхабада… Вот если не числится, предстоят тогда не малые хлопоты. Ехать в Ашхабад тогда неизбежно…

— Вранье проверять?

— Нам и вранье приходится проверять. Но я думаю, что в этом случае мы имеем дело не с враньем. Разыгрывал Охрименко перед нами замысловатую шараду, но про Черкащина и овощную базу не врал. Очень ему нужно хотя бы дольку правды приложить ко всей лжи, чтоб косвенно его ложь подтверждалась бы. Это старый прием опытных преступников. И не для нас он столь сложную шараду загадывал, к суду готовится! И весь расчет, что никак мы теперь ложь его не опровергнем. Елизавета Петровна убита, а Черкашин скрылся! Заметьте: следочка его он нам не дал. Жердев показал, что билет брал до Минска, и Охрименко указывает на Минск.

— Не может быть уверенности у Охрименко, что не найдут Черкащина, если ищут…

— Это мы не знаем, есть ли такая уверенность или нет. Ну а если найдут? Чем уж таким особенным это грозит Охрименко? Охрименко будет говорить свое, Черкашин свое. Кому из них вера? И когда еще найдут? Деньги у него есть, с работой повременит, а то и паспорт у какого-либо бродяги купит. Затянется розыск, а Охрименко того и надо.

— Про жену все врет!

— А чем доказать? Ее милыми беседами с профессором в Сочи, ее характеристикой на фабрике? Так это не доказательство! А у суда — сомнение. А всякое сомнение толкуется в пользу обвиняемого, это закон. Охрименко невесть какая партия для молодой женщины, а у Черкащина деньги… Огромные деньги! Это уже я вам из своего опыта говорю, на овощных базах умеют воровать! Огромные деньги и не такие характеры ломают, как у Елизаветы Петровны!

— А где эти деньги, что она у Черкащина взяла? — воскликнул Осокин. — Надо было спросить?

— А вот и не надо! — обрезал его Русанов. — Охрименко явно ждал этого вопроса. Спросит прокурор про деньги, значит, проглотил наживку и в Черкащина с его большими деньгами поверил. А того давно и след простыл. Вот нам и останется только одно — направить это дело в суд. Ну а там еще неизвестно, чем все/обернется для него. Ведь в его притворство с выстрелом в себя могут и не поверить, а насчет писем рассудят иначе — с позиции человека недалекого и притом еще не в меру ревнивого. Да и про деньги, которые якобы дал Черкашин его жене, можно снова лепить все, что в голову придет. Разве я не прав?

— Все верно.

— Он ведь помнит и про слово «лягавая», так некстати вырвавшееся у него: дескать, жена пригрозила милицией… Только он испугался не этого, здесь кроется что-то другое, более значительное, чем простой донос о взятке за чужой паспорт.

Придется переворошить все его прошлое. Где прячется тот страх, из-за которого он убил жену, лишь бы все то, о чем она знала или догадывалась, никто больше не узнал бы! Мотив убийства так и не ясен. Что за сим скрыто?

— Пришли к тому, с чего начали! — разочарованно заметил Осокин. — Начали с мотива и пришли к мотиву.

— В том и состоит наша работа… Искать, искать и искать…

До Ренидовщины, где родился Охрименко, добраться не так-то просто. Деревню с таким названием Осокин нашел на карте Могилевской области. На берегу Сожа, что берет начало где-то в глубине Смоленщины и несет свои воды белорусскими землями на Черниговщину, там впадает в Днепр.

Охрименко указал в анкете, что Ренидовщина принадлежит к Пропойскому району. Так и было до войны и в первые послевоенные годы, позже пересматривались границы районов и деревня оказалась в Кричевском районе, а Пропойск переименовали в Славгород.

До Ренидовщины два пути через Москву. Поездом Москва — Минск до станции Орша, в Орше пересадка и местным поездом до Кричева. Но можно ехать и автобусом Москва — Бобруйск. Без пересадки и почти до самой деревни. От шоссе до Ренидовщины не более четырех-пяти километров.

Осокин решил добраться туда сам, предварительно не оповестив о своем приезде ни прокурора района, ни работников местной милиции. Он считал, что вызвать односельчан Охрименко на откровенный разговор проще всего именно так, без всякого официального сопровождения.

И хотя он немало наслушался от него вранья, все же верил, что тот действительно остался без родных. Важно было получить этому подтверждение, а еще важнее — услышать суждение односельчан о семье Охрименко и о нем, конечно. Какой он был в юности. Призывался ли он на армейскую службу из Ренидовщины, не окажется ли там кто-то из его бывших однополчан. '

Известно, что в боевой обстановке все хорошие, так же как и дурные, свойства человеческой натуры проявляются сразу и с полной ясностью.

Подлое, трусливое убийство жены никак не увязывалось с боевым послужным списком Охрименко. В чем-то и в те далекие военные годы должны были обнаружиться теневые стороны его характера. Здесь архивы мало что могли подсказать, нужны были свидетельства тех, кто был с ним тогда рядом.

Тревожила мысль и о том, что Черкашин из Рязани отправился в Минск. Конечно, преступник, находящийся в бегах, мог взять билет до Минска и в целях маскировки, а уехать куда-то в другую сторону. Но это предположение казалось Осокину мало вероятным. Для человека «в бегах» самый опасный момент — это подойти к билетной кассе. Ведь возле нее всегда может оказаться и оперативник. А тут Черкащину вдруг подвернулся такой удачный случай — раздобыть для себя билет чужими руками, через Охрименко — Жердева. Он им и воспользовался, а вот куда потом подался из Минска, то еще вопрос со многими неизвестными… Не в Белоруссии ли, не в Ренидовщине ли берет начало его связь с Охрименко?

Осокин предпочел поехать автобусом. В Кричев автобус прибывал в 9 утра.

Пришлось пожалеть, что выпал ночной рейс. Фары выхватывали из темноты узкую полосу дороги. Начинало казаться, что движется не автобус, а скользит под ноги серая бесконечная лента асфальта, иногда фары освещали лес, подступающий к обочине. Стояли на этой дороге города со звонкими наименованиями, своеобразная каменная летопись далекой и близкой истории противостояния вражеским нашествиям с Запада: Наро-Фоминск, Малоярославец, Медынь, Юхнов, Спас-Деменск, Зайцева гора, Рославль.

На последнем курсе института Осокин увлекся воспоминаниями участников Великой Отечественной войны, даже детективы отошли в сторонку. На страницах книг мелькали названия городов: Рославль, Смоленск, Малоярославец, Юхнов…

Вот автобус остановился на какой-то площадке, огороженной опушкой соснового бора. Юхнов. Автобусная станция. Ни города не увидел, ни подъездов к нему.

В Рославль автобус въехал на рассвете. Город на холмах. Автобус катился вниз. Из-за поворота возникла старая церковь, а на ее вратах промелькнула надпись: «Ресторан»… Резанула эта надпись как равнодушие к прошлому, к каменной летописи, в которую входит облик каждого города. Здесь все дышало историей, отсюда, из Рославля, Гудериан в августе сорок первого года повернул свою танковую армию на Киев, здесь каждый камень той поры свидетель страшных событий. Наполеоновские солдаты, проходя этими городами, ставили лошадей в церкви, как в конюшне, гитлеровцы обдирали иконы, загоняли в церковь и наглухо запирали военнопленных. А тут свои, не чужие, разливали по бокалам, если не по стаканам, водку и гремела шлягерная музыка.

В Кричеве узнал у местных жителей, что Ренидовщина — небольшая деревенька и входит она в колхоз «Путь к коммунизму».

Председателя колхоза застал в правлении. Он заканчивал утренний наряд: распределял задание бригадам на день. Осокин дождался, когда все вышли из кабинета, постучался и вошел. Председатель надевал на себя плащ, собирался куда-то ехать по хозяйству. Молодой человек, Осокин прикинул, что постарше его лет на пять, на шесть — не более.

Услышав слово «следователь», председатель сбросил плащ и сел за стол. Осокин положил перед ним свое удостоверение.

— Озерницкий район? Где же такой затерялся?

— В Рязанской области… — пояснил Осокин.

— Далековато! Будем знакомиться. Я Зябликов Иван Антонович, вы — Осокин Виталий Серафимович! Что же вас привело в наши края, Виталий Серафимович?

— Не волнуйтесь! Дело мое имеет очень отдаленное отношение к вашему хозяйству!

Веснушчатое лицо Зябликова озарила веселая улыбка.

— Я и не волнуюсь! Пусть волнуются те, кто совершает преступления! Чем я могу вам помочь?

— Боюсь, что очень немногим, Иван Антонович! Для вас — немногим, а для нас ваша помощь может оказаться довольно основательным подспорьем. Меня интересует судьба одной семьи. Она проживала в деревне Ренидовщина…

— Ренидовщина? — с некоторым удивлением переспросил Зябликов. — Есть такая деревенька в нашем хозяйстве… Только в ней почти никого не осталось… Слышал, что до войны деревня была большая, там даже своя школа имелась… Досталось ей в войну, и после войны не очень-то поднялась, а теперь это наша самая дальняя колхозная бригада. Я человек пришлый, всего-то третий год здесь работаю. Рассказывают, что на Ренидовщину упали бомбы в первый же день войны. Потом здесь в окружении сражалась одна из наших армий. Заняла круговую оборону, немцы бомбили, все кругом горело… Многие солдаты из той армии потом объединились в партизанские отряды, с ними и местные жители.

Сюда вам довелось приехать по той дороге, которая в былые времена для немцев имела большое стратегическое значение. Именно здесь они всего больше и попадали в засады партизан. И это несмотря на то, что сводили вдоль дороги лес, постоянно ее патрулировали, ставили доты. Ближайшие деревушки немец почти все пожег дотла, а те немногие, что как-то уцелели, превратил в свои опорные пункты. И Ренидовщину тоже…

Так кто же теперь вас из этой деревни интересует, если не секрет?

— Интересуюсь семейством Охрименко. Может, его еще помнят?

— Знаю, что такие там действительно жили! — подтвердил Зябликов. — Да только имейте в виду, фамилия Охрименко у нас весьма распространенная. Но из сегодняшних Охрименко никто к ренидовским Охрименко отношения не имеет. Семья знаменитая, героическая, а судьба ее горькая… Если о ней речь! Не об Акиме Петровиче Охрименко?

— Вот, вот… Близко! — подхватил Осокин. — О его сыне речь, о Прохоре Акимовиче…

— Аким Петрович в годы войны командовал партизанским отрядом. За его партизанские дела немцы всю его семью уничтожили. Пионеры-следопыты недавно раскопали эту историю и поставили памятник на том месте, где были казнены Охрименки… Это все, что я знаю, а рассказать вам может со всеми подробностями бывший партизан из отряда Акима Петровича старик Рядинских Ларион Евсеевич! Придется вам ехать в Ренидовщину. Он там живет. Как не зазывали мы его сюда, на центральную усадьбу, не пошел…

Председатель уступил Осокину свой «газик». Машина вырулила на шоссе и вскоре свернула на проселочную дорогу. Прошелестели под колесами бревна деревянного настила через неширокую речушку, «газик» вскарабкался на взгорок, и потянулся за ним густой шлейф пыли.

Сначала дорога петляла полем, по сторонам зеленели яровые, потом нырнула в песчаные колеи и потянулась по опушке молоденького березняка, из березняка опять подъем, и «газик» углубился в молодой ельник.

— После войны лес сажали… — пояснил шофер. — Когда прогнали фрицев, здесь ни деревца не осталось.

Бугор, как лысина, сверкал. Боялись фрицы леса вдоль дороги…

Но не о лесе в тот момент размышлял Осокин. Героическая и горькая своей судьбой семья Охрименко! Совсем не то, что он предполагал найти. Те ли это Охрименки, к которым принадлежит Прохор Акимович? Не совпадение ли отчества?

«Газик» проскочил сквозь молодой ельник, и взгляду открылась широкая, просторная поляна и несколько домишек на ее краю. Обычно деревня открывается своими строениями, здесь же господствовала поляна, а не жилье. Да и домишки куда как уступали своим внешним видом деревенским избам в мещерском краю. Их всего-то насчитывалось четыре, один из них выглядел нежилым: провалы вместо окон, разрушенное крылечко, проваленная посередине кровля. Осокину доводилось видеть полузаброшенные деревни и в мещерском краю, и на Вологодчине, но они не имели столь печального вида.

«Газик» остановился возле крайнего домика. То ли изба, то ли мазанка. Стены оштукатурены толстым слоем глины, глина не побелена. Домик обнесен частым плетнем, за плетнем несколько грядок, две яблони, дальше, за домом, полоска земли, засаженная картофелем. Из земли проклюнулись его зеленые ростки.

За плетнем у крылечка старик рубил на пне хворост.

— Евсеич! — позвал шофер в открытую дверку «газика». — Бог на помощь! Гостя к тебе привез!

Старик вонзил топор в пень, стер рукавом пот с лица и оглянулся.

— Чего кричишь, Ванюха! Не ослеп, вижу, что ко мне… Больше не к кому!

Евсеич подошел к калитке, Осокин поспешил к нему навстречу.

— Что за нужда? — спросил он, оглядывая Осокина с ног до головы.

— На партизана приехал поглядеть! — бодро ответил Осокин, решив пока не раскрывать свою задачу.

— Что я за тигра, чтоб на меня глядеть? Только от дела отрывать!

— Я и делу могу помочь! — вызвался Осокин.

— Это глядя какому делу. У каждого свое…

Осокин решительно вошел во двор, подошел к пню и схватил топор.

— А ты шустер! Гляди, чтоб сучком в лоб не вдарило! — предостерег Евсеич.

Живы были еще навыки рубить хворост для студенческих костров. Ухватил хворостину и легкими режущими ударами наискось нарубил ее под Евсеичеву мерку.

— Сноровка есть! — одобрил Евсеич. — Однако ты не хворост приехал рубить. Сказывай, за какой нуждой прибыл?

Осокин положил топор на пень и оглянулся, где бы присесть. Дед понял его желание и указал рукой на очищенное от коры бревно, что лежало под яблоней.

Присели.

— А хочешь в хату? — спросил Евсеич.

— На воздухе вольготнее! — ответил Осокин. Начал издалека, чтобы чем-либо не спугнуть старика: — Интересует меня Аким Петрович Охрименко. Знали такого?

— А ты ко мне и не пригребся бы, ежели бы такого не знавал. Годки мы с ним, росли вместе, равно без порток в Лобзянке раков ловили… Я, сынок, и Петра Акимовича знал. Не единожды от него крапивой по заднему месту попользовался. Хороших людей как не помнить! За свою совестливость и погибли…

— Велика ли была семья у Акима Петровича?

Евсеич вздохнул.

— Это как считать. По нонешнему времени немалая, а по довоенным временам невелика… Трое у него детей. Две дочки и сынок. Велика аль нет? Иные семьи у нас по десятку детишек на свет запускали. Акима общественность заела…

— Как это понимать — заела? Не дружил с соседями?

— Совсем даже наоборот! Не так ты меня понял про общественность! Вся забота у него была об обществе, на себя догляду не оставалось. У себя в хате гвоздя не забьет, на колхозном дворе первый работник, напереди иных и прочих! За такой характер его всем обществом вывели в председатели колхоза. Ты не гляди, что ныне три кривые хатки стоят, деревня у нас была справная. Один луг заливной под Сожем чего стоил. И сейчас с него колхозу не малый стог!

Дед извлек из широкой штанины кисет, оторвал от сложенного во много раз газетного листа клочок и свернул самокрутку. Едко запахло махоркой.

— Аким Петрович Охрименко, так и напиши в свою газетку, человек был правильный, сам чужого не брал и другим не давал. Такими, как он, и держалась наша земля. Про его партизанские дела писали…

— Где писали, кто писал? — встрепенулся Осокин.

— Вот жалость! Хранилась у меня газетка. За божницей держал, сослепу не разглядел, искурил ее всю дочиста. Это после того, как здесь следопыты побывали. Пионерия славгородская… Они и пирамиду сколотили из досок, как раз на том месте, где все его семейство фашисты повесили. Захоронить бы положено было, там же их останки… Да где же искать? Фашисты всех в овраг скидывали, а полые воды их косточки в Сож отнесли, а Сож унес и того далее…

Евсеич поднялся с бревна и поманил за собой Осокина. Подошли вплотную к плетню.

— Погляди! — позвал Евсеич. — Вишь какая перед нами луговина! До войны вся была застроена, а ныне бурьян. Перепахали бы, да фундаменты мешают. А вон на том бугорке, вишь, крапива кустится, школа стояла… Пойдем, покажу тебе кое-что, коли ты к Охрименкам интерес имеешь…

Пошли по дороге, точнее говоря, по следу старой дороги, быть может, и улицы. Вся она плотно заросла гусятником, а местами укоренился и клевер. Евсеич рассказывал, чьи стоят жилые домики, да кто в них живет. Там — старуха свой век доживает, там — бобылка. Ходит в колхоз пасти телят.

Миновали дом-развалину. За ним сбочь дороги только остатки фундаментов, зияли ямы, а из них ходко перла в рост крапива.

Дорога привела к обрыву и исчезла в траве. Под обрывом звенела на камнях быстрая речушка.

— Лобзянкой называют! — пояснил Евсеич. — Здесь вот и стояла хата Охрименко.

Указал на фундамент, едва проступающий из земли.

— Давно их нет, — продолжал Евсеич, — вот и яблони без хозяев одичали…

Осокин не перебивал старика и с вопросами не спешил, давая ему выговориться без помех.

Чуть поодаль, ближе к Сожу, что сверкал излучиной меж заболоченных берегов, высился могучий дуб. Живой у комля нижними своими ветвями и с мертвой, рассеченной надвое вершиной. В распадке ствола виднелось тележное колесо, одетое шапкой из мелкого хвороста.

Евсеич проследил за взглядом Осокина и спросил:

— Есть там кто или нет? На колесе! У меня, как в даль глядеть, слезы на глаза натекают… Ты погляди погляди, сидит или нет? Бучил сидит?

Осокин понятия не имел, кто такой бучил. Пригляделся и тут только заметил длинный птичий клюв и птичью голову. Аист!

— Сидит! — воскликнул он. — Бучил — это аист?

— Аист! — подтвердил Евсеич. — Аист… А чего ты спрашиваешь? Стало быть, не из наших краев?

— Издалека! — подтвердил Осокин. — Из Рязани.

— Ну-ну… — протянул Евсеич. — Это хорошо, это добро, что аист на гнезде. Коли бучил взялся выводить птенцов, деревне еще жить отпущено… Поживет еще Ренидовщина! Звал меня Иван Антонович на усадьбу. Квартиру давал. Горячая вода и все там прочее. И топить не надобно, от централи топят. Не хочу! Тут моя старуха под березкой лежит. Как это я уйду и ее одну оставлю?

Скрутил длинную самокрутку и задымил махоркой. Тронул Осокина за рукав.

— Пойдем! Глянешь на Охрименков!

И опять Осокин воздержался с расспросами о Прохоре Акимовиче. Не насторожить чем, не спугнуть бы старика.

Пересекали луговину, вышли на бугорок, где когда-то стояла школа. Тут и открылась взгляду сколоченная из досок пирамидка, над ней шпиль, увенчанный красной звездой. Подошли. На пирамидке чугунная плита, а на плите отлиты надписи:

«На этом месте в августе сорок второго года немецко-фашистские захватчики и палачи казнили командира партизанского отряда Акима Петровича Охрименко и всю его семью».

Чуть ниже шло перечисление тех, в чью память сооружена пирамидка:

«Охрименко Аким Петрович, 48 лет.

Охрименко Петр Акимович, 72 года.

Охрименко Дарья Илларионовна, 70 лет.

Охрименко Мария Николаевна, 45 лет.

Охрименко Галина, 14 лет.

Охрименко Елена, 12 лет.

Охрименко Прохор, 23 года. Сентябрь 1943 года».

Осокин читал, дед рядом густо дымил махоркой.

— Не вспоминать бы то проклятое время, — проворчал он. — Горе не вспоминать бы! Не счесть, сколько людства погибло.

Осокин внимательно прочитал отлитые надписи, но сознание его не зацепилось за имя Прохора Охрименко в списке казненных. Потом Осокин решил, что сбила его не только неожиданность, но и указанный возраст — 23 года. Привык видеть «своего» Охрименко пятидесятилетним.

Все еще не задумываясь, какой же Прохор занесен в список, не отождествляя его со «своим» Прохором Охрименко, Осокин спросил:

— Мне послышалось, или так оно и есть, будто бы у Акима Петровича было трое детей?.

— Не ослышался — трое!

— Был у него сын — Прохор?

Старик резко обернулся и пронзительно взглянул из-под седых бровей в лицо Осокину.

— Знамо — был! Ну и что?

Взгляд беспокойный Евсеича при упоминании имени Прохора Осокин истолковал по-своему. Встревожен старик этим именем, стало быть, есть и причина для тревоги.

— Знавали вы его, Прохора?

— Как же не знавать? На моих глазах вырос. Что это ты вдруг о нем вспомнил? К чему бы?

— Рассказал бы, Евсеич, о нем! Что за человек был, как рос, как на армейскую службу уходил?

— Это еще зачем? — вскинулся Евсеич и вдруг построжел, его бородка, словно бы вилами нацелилась в грудь Осокину. — Ты вот что, сынок, брехни никакой не слухай! Коли кто скажет о Прохоре Охрименко худое слово, сейчас ко мне представь! Я с любым разберусь!

— А разве кто нес на него хулу?

— Я бы им понес! Нет, хулить не смели, а этак-то расспрашивали, как да что… Нечего тут выспрашивать. На моих глазах, вон туда, под берег сволокли его фашисты. Мы его ночью подобрали, надеялись, жив… Нет, не жив! Захоронили в лесу, а где, и я уже не упомню, вот и его сюда вписали!

— Куда вписали?

— А ты грамотный? — грубовато спросил Евсеич. — Из какой такой газеты тебя прислали? А? Читай! Внизу читай!

Осокин прочитал вслух:

— «Охрименко Прохор, 23 года, сентябрь 1943 года».

— Вот он и есть Прохор Акимович! Старший сынок Акима.

— Сын? Это точно? Не брат? — растерянно спросил Осокин.

— Брата у Акима не было… Сынок и есть! Геройский сынок!

Осокин растерялся. Этакого он никак не ожидал. Поспешно достал из бумажника фотографию «своего Охрименко» и протянул ее старику.

— А это кто?

Евсеич нахмурился. Пошарил в кармане и извлек деревянный очешник. Нацепил очки со стальными дужками, тут же снял их, дунул на стекла и протер воротом рубахи. Долго вглядывался в фотографию, поворачивал ее и так и этак. Покачал головой.

— Что-то дюже интересная личность… Из какой ты, говоришь, газетки?

Осокин решил, что пора открыться.

— Не из газетки, Ларион Евсеевич! Я не говорил, что из газетки… Это вам так показалось. Дело тут куда серьезнее. Из прокуратуры я… Следователь!

Бороденка вскинулась вверх и тут же опустилась. Евсеич, не выпуская из рук фотографии, отступил шага на два от Осокина.

— Из прокуратуры, говоришь? Может быть, может быть… Так что же ты мне за личность предъявил? А ну, скажи!

— Прохора Акимовича Охрименко! Он?

Евсеич еще раз взглянул на фотографию.

— Любопытственно, — пробормотал он, — очень любопытственно! — На секунду замолк, все еще разглядывая фотографию, и как бы в раздумье продолжал: — Годы прошли… Длинные годы… Почитай, чуть ли не тридцать лет! Без году тридцать лет…

Евсеич сунул фотографию в карман, сдернул очки и неожиданно подмигнул.

— Пойдем ко мне в хату! Пойдем! Там я тебе что-то покажу! Пойдем, пойдем!

С неожиданным для его возраста проворством Евсеич почти бегом припустил к дому. Осокин едва поспевал за ним, не бежать же за стариком. Смешно. И никак не мог в толк взять, что так его взбудоражило. Совсем непонятной выглядела история с надписью на мемориальной доске. Не сочли ли здесь покойником живого человека?

Евсеич намного опередил Осокина. Осокин еще только подходил к калитке, а старик уже успел юркнуть в хату. Осокин подошел к крылечку, навстречу распахнулась дверь, и он увидел стволы охотничьего ружья, нацеленные ему в грудь.

Евсеич, не выступая из сеней, построжевшим голосом молвил:

— Охолони маленько, сынок! Охолони! На партизана пришел поглядеть? Погляди! Я и на восьмом десятке — партизан! И не вздумай шутки шутить, у меня два заряда и оба с картечыо! Ты руки подыми и заложи их на затылке! Сцепи пальцами, пальцами сцепи, да покрепче!

Осокин не очень-то охотно выполнил приказ старика, не находя слов от удивления.

Евсеич продолжал командовать:

— Повернись спиной ко мне и тихонько, слышь, не поспешая, следуй к автомобилю. Не боись, коли смирненьким будешь, я тебя в целости и сохранности доставлю куда следует. Там разберутся, какой это на твоей карточке Прохор Охрименко, откуда такой появился.

Осокин не знал, что и думать. И уже было решил, что председатель по неосторожности подсунул ему сумасшедшего.

Шофер выскочил из машины навстречу столь поразительному шествию.

— Тю, Евсеич! Сдурел, что ли?

— Ты меня не дури, Ванюха! — ответствовал Евсеич. — Меня и немцы не задурили, а иным-то и вовсе невподым! Кто послал тебя с твоим гостем?

— Иван Антонович! — уже с некоторой растерянностью ответил шофер.

— Вот и вези нас к Ивану Антоновичу! Гостя наперед, я сзади его постерегу!

Ванюха не стал спорить, распахнул дверцы, дождался, когда пассажиры усядутся, сел за руль и погнал «газик», вздымая пыль выше лесочка.

Осокин невольно косил глазами назад, его очень беспокоило направление стволов ружья. Но старик аккуратно держал их вниз. Осторожность — это явный признак того, что старик психически здоров. Так что же тогда произошло?

«Газик» подрулил к зданию правления. На площадке несколько машин, сновали люди. Старик положил ружье на сиденье и распорядился:

— Выходи! Приехали. Тут с тобой управятся, ежели что, и без ружья. А для бодрости скажу тебе, что оно и не заряжено! Некогда было мне патроны искать! Так-то, сынок, с партизанами шутки шутить!

С видом торжествующим и победоносным Евсеич препроводил Осокина в кабинет председателя. В кабинете народ. Евсеич подошел к столу и, окинув взглядом присутствующих, произнес:

— А ну, покиньте на час кабинет! У нас тут до Ивана Антоновича государственное дело!

Зябликов с немалым удивлением взглянул на Осокина, Осокину ничего не оставалось, как беспомощно развести руками, показывая свою непричастность к распоряжениям старика.

Кабинет опустел.

— Докладывай, дед! — попросил Зябликов.

— Кого ты ко мне прислал? — спросил Евсеич.

— Следователя прокуратуры, Ларион Евсеевич! Товарища Осокина Виталия Серафимовича! Ему надо было помочь, а я вижу, что вы ему помешали!

— Откуда это видно, что это следователь прокуратуры? — не унимался Евсеич.

Зябликов в недоумении взглянул на Осокина.

— Что случилось, Виталий Серафимович?

— Ларион Евсеевич заподозрил меня, в чем — не знаю! Пусть он и объяснит!

— То верно! Ты показал бы при всем народе свою бумажку, чтоб у меня сумления не оставалось…

— Ларион Евсеевич! Какие могут быть сомнения? Я вас заверяю, что все в порядке! — сказал Зябликов. — Что вас ввело в сомнение?

— А почему этот гражданин подсунул мне карточку фашиста, а сказал, что это Прохор Охрименко? Откуда У него в кармане такая личность? Пусть-ка объяснит!

Евсеич выложил на стол перед Зябликовым фотографию.

— У следователя, Ларион Евсеевич, может оказаться и фотография фашиста, на то он и следователь. Так это не Прохор Охрименко? Кто же?

— Это не Прохор! — крикнул Евсеич. — Это Зяпин! Федор Зяпин! Фашистский цугвахман! Зови любого, кто оккупацию здесь пережил, — все подтвердят!

— Это еще что за чин? — спросил Зябликов, отстраняя от себя фотографию.

— А дьявол то знает, что за чин! Были вахманы, а те, кто злее издевался над нашими людьми, те цугвахманы… — Обращаясь к Осокину, уже спокойнее произнес: — Ты прости меня, сынок, старика! Погорячился! И то подумай: сколь нам пришлось принять горя от этого человека! К сердцу у меня подкатило, как увидел эту личность… Думал — не продыхну! Чуть было конец не пришел! Только и взгорячило, не жив ли этот бандит, что Прохором Охрименко назвался, а тут и дурная мысль: не ищешь ли ты, сынок, как бы тому обману получить поддержку? Скажи, успокой, живой он аль нет?

Вот и разрядилось недоумение. Осокин рассмеялся, но все же упрекнул старика:

— Вообще говоря, по закону вопросы положено мне задавать! Принимая во внимание, что вы так разволновались, Ларион Евсеевич, забегая вперед, скажу: этот человек, что изображен на фотографии, жив. Он действительно назвался Прохором Акимовичем Охрименко, имеет и документы на это имя. Даже и указывает, что родился на Ренидовщине. Когда я вам показал фотографию, я был совершенно уверен, что это и есть Прохор Охрименко! Очень меня смутила надпись на мемориальной доске…

— Я эту личность и в гробу не забуду. Из гроба встану, чтоб спросить с него за содеянное! Как же мне не знать Прохора! Говорил же тебе, что на моих руках вырос. С первого дня войны в боях. А к нам его в сорок третьем году в разведку забросили. Ему ли не знать здесь каждую тропку. На парашютах спустились несколько человек… Собрались и нас искали. Но не они нас нашли, мы их разыскали… Мы им полную картину нарисовали, где и какая немецкая часть стоит. Да, вишь ты, люди мы не военные, мы на глазок, а им надо в полной точности, потому как готовилось наше наступление. Уговаривали их не ходить в разведку, нам доверить. Пошли… И нарвались на засаду. Никто из них живым не вышел. Положили и они немалое число фрицев, а Прохора израненного схватили. То случилось под вечер, до глубокой ночи его допрашивали, а мы тут, неподалеку от их комендатуры, сидели в засаде, выискивали, как бы его отбить. Отбивать стало некого. Ночью выволокли Прохора и спустили под берег.

Осокин подошел к Евсеичу и сжал его руку.

— Спасибо, Ларион Евсеевич! Вы даже не представляете, какую вы нам оказали помощь!

— Извиняешь, стало быть, что заарестовал?

— Очень уж меня смущало направление стволов вашего ружья, Ларион Евсеевич, очень вы меня утешили, что ружье у вас было не заряжено! То, что на этой фотографии не Прохор Охрименко, мне теперь совершенно ясно. Мне теперь получить бы исчерпывающие подтверждения, что это Федор Зяпин, как вы обозначили его, и что он фашистский прихвостень. Этот человек недавно совершил очень тяжкое преступление. Человека убил…

— Эко удивил! — отозвался Евсеич. — Ему человека убить — что муху прихлопнуть. Опознать его труда не составит. Но есть тут одна закавыка. Никто не знает, откудова он взялся. Как немцы осели здесь, так и явился, С немцами явился, и уже вахманом. Потом отлучался куда-то, будто бы его немцы обучали своей службе, а потом уже сам командовал вахманами.

— Ну, эта закавыка, Ларион Евсеевич, не такая уж трудная. Нам теперь, Ларион Евсеевич, надобно, как того закон требует, все, что вы мне рассказали, занести в протокол. Должен я вас также предупредить, что за каждое слово вы отвечаете перед законом, потому как вы теперь не частное лицо, а свидетель!

18

Задача следствия существенно изменилась.

Подследственный оказался вовсе не тем, за кого себя выдавал. И не родился он на Ренидовщине. Открылось его преступное прошлое. Преступление, совершенное им в Со-рочинке, в характере этого человека. Проясняется мотив убийства жены, находило объяснение слово «лягавая».

Мысль о том, что Елизавета Петровна могла знать о службе своего супруга фашистам, Осокин категорически отбрасывал. Все, что он о ней узнал, отвергало такую возможность. Елизавета Петровна не примирилась бы с таким прошлым мужа. Да и прошлое было не из таких, чтобы доверить даже и жене. Складывалось впечатление, что Елизавета Петровна узнала что-то опасное для Охрименко в самое последнее время, что их отношения испортились еще до ее поездки в Сочи. И когда комендант попытался оказать на нее давление, предъявив сфабрикованные им же анонимные письма, она в ответ пригрозила привлечь внимание к каким-то фактам из его биографии или органов правосудия, или общественности. Это и решило ее участь. Только страх разоблачения его службы у фашистов мог перевесить у Охрименко неизбежное наказание за убийство жены. Этот груз резко потянул чашу весов. Отсюда и торопливые, судорожные попытки смягчить неотвратимое наказание симуляцией самоубийства, симуляцией потери памяти и, наконец, поспешное признание в совершении преступления, лишь бы следствие скорее передало дело в суд, перестало бы изучать его личность.

Осокин должен был немедленно связаться с органами государственной безопасности. Для этого надо было ехать в областной центр, в Могилев. Ведь Осокину нужно было еще удостоверить показания Лариона Евсеевича и провести официальное опознание Федора Зяпина.

Ларион Евсеевич сообщил адреса тех, кто пережил оккупацию на Ренидовщине. Зябликов послал за ними машину. Из счетной части правления колхоза пригласили понятых. Годы, конечно, поработали над лицом цугвах-мана, но горе, причиненное им в здешних местах, оживило память. Его один за другим опознали семь человек. Одна старушка сказала:

— Привели бы какого немца, не узнала бы! Все они для нас на одно лицо, ну а тех, кто из наших им служил, тех не забудем!

«Служил»… Но и немцам разно служили. Из показаний опрошенных вырисовывалось, что Федор Зяпин не только «служил», но и принимал участие в карательных акциях, руки обагрил кровью своих же соотечественников.

Надо было ехать в Могилев. Зябликов предложил «газик».

В областном управлении Комитета госбезопасности Осокина принял полковник Корнеев Владимир Федорович. Осокину он показался чем-то похожим на Русанова. Та же неторопливость в выводах, умение слушать и вежливость. А когда Осокин все обстоятельно рассказал, поощрительно подытожил:

— Да, с таким открытием вас нельзя не поздравить! Ведь имя этого Федора Зяпина и мне знакомо… Он числится в розыске по нашей картотеке.

С этими словами полковник распорядился по телефону срочно принести ему данные на Федора Зяпина, а когда это было сделано, пробежал глазами по какой-то бумаге и, как бы знакомя Осокина с ее содержанием, произнес:

— Из здешних мест Зяпин бесследно исчез. По показаниям нескольких задержанных вахманов, он подался на Украину, под Одессу… Его видели в последний раз в Новом Буге. Есть такой городок не так-то далеко от Одессы. Там был узел немецкой обороны. С того места и затерялся след Зяпина…

Мы не имели его фотографии, а теперь вот и фотография, и сам налицо. Отнюдь не рядовой прислужник. Он даже прошел подготовку в специальном учебном центре «Вахманшафта СС» в польском местечке Травники…

— Цугвахман это кто?

— Все немецкие прихвостни были достаточно жестоки и, как правило, трусливы. Цугвахман — это звание в особой иерархии фашистских прислужников. Вахман — рядовой, обервахман — как бы командир отделения, цугвахман — это уже взводный. Выше — это группенвахман. Все вахманы присягали на верность гитлеровскому рейху.

Корнеев просмотрел протоколы опознания и допросов свидетелей.

— Молодец! — еще раз похвалил он. — Для доказательства индентичности вашего подследственного с Федором Зяпиным материала достаточно. В общем, достаточно и материала для прояснения его прошлой преступной деятельности. Только желательно узнать о его службе у немцев подробнее. Ведь от него может протянуться и какая-либо еще ниточка… К тому же мы пока не знаем, откуда он прибыл, кто он таков. Я уже сказал, что мы в свое время кое-кого выловили из той братии и осудили. Их не трудно найти. Надо, чтобы и они опознали Зяпина. Я не исключаю, что он вовсе и не Зяпин, как и не Охрименко.

— Эти вахманы не будут его выгораживать?

Корнеев усмехнулся.

— Мало вероятно, чтобы они пожелали его выгораживать. Скорее, наоборот, поспешат выложить все, что о нем знают. Это их положения не ухудшит, а даст удовлетворение, что вот и еще один из тех, кто сумел скрыться, не избежал наказания, как и они не избежали…

В тот же день, получив от Корнеева адреса исправительно-трудовых колоний, где отбывали наказание бывшие вахманы из той же команды, что и Зяпин, Осокин выехал в Озерницк.

Уже по торжествующему виду, с которым он вошел, Русанов догадался, что командировка дала результаты, но и он не предполагал, во что вылилась проверка биографии коменданта ватной фабрики.

Когда Осокин, выкладывая на стол протоколы опознания и допросов, объявил, что Прохор Акимович Охрименко вовсе и не Охрименко, а фашистский вахман Федор Зяпин, у Русанова непроизвольно вырвалось:

— Не может быть!

— Не только не может быть, а так оно и есть! На меня за фотографию этого Зяпина даже всерьез ополчился один старикан, из бывших партизан. Он подумал, что я хочу этого Зяпина выдать за Охрименко…

— Вполне естественно, всякий другой тоже мог рассудить так.

После этих слов Русанов углубился в чтение протоколов и только покачивал головой.

— Вот оно куда привело словечко «лягавая»!

— Лизавета Петровна ничего не знала! — поспешил прояснить свою позицию Осокин. — Уверен, что она не знала! Не может быть, чтобы знала!

— Спешить нам с выводами не стоит, — заметил Русанов. — Но я думаю, что ты прав. Если бы он ей открылся, то никогда не решился бы провоцировать ее анонимными письмами. Несомненно лишь одно: словечко «лягавая» связано с его прошлым, а вот чем и как, это еще предстоит установить.

— Может, следует теперь это дело передать в органы государственной безопасности? — спросил Осокин.

— Пока не вижу особых причин! — констатировал раздумчиво Русанов. — Не думаю, чтобы этот самый Зяпин оказался бы вдруг на связи с кем-то из своих бывших хозяев. Так что придется вам, Виталий Серафимович, поискать теперь и других вахманов, что знали его раньше. Пусть и они скажут о нем веское слово. Ведь с такими доказательствами, что есть, выходить против него рано. Допроси вахманов, дай им Зяпина опознать, тогда и ставь его к барьеру.

Так Осокин попал в далекие северные места. И первым в ряду таких свидетелей из числа бывших вахманов оказался некий Ахрещук по кличке «Голубок», которая и здесь к нему прилипла намертво. Он был осужден к 15 годам лишения свободы в исправительно-трудовой колонии строгого режима. Личность невзрачная. Невелик росточком, жилист. Острый птичий нос и размытой формы подбородок делали его лицо старушечьим. Взгляд тревожный, исподлобья. Чувствовалось, что он от их встречи ничего хорошего для себя не ждал. Дежурный по колонии, который сопровождал Ахрещука, как видно, тоже понял это и поспешил его успокоить.

— Не дрейфь. Следователь из прокуратуры хочет с тобой побеседовать об одном человеке. Не лукавь — что знаешь, то и скажи, а врать будешь — на этом капитала не заработаешь. Понял?

— Гражданин начальник, — воскликнул Ахрещук, весьма обрадованный тем, что дело, оказывается, его не касается, а речь пойдет о ком-то другом. — Если что знаю, то все расскажу, как на духу, я ж в сознанке…

Пригласили понятых. Осокин на их глазах разложил на столе веером несколько фотокарточек разных людей одного возраста с Зяпиным. Среди них лежала и фотография Зяпина.

— Ахрещук, — предложил он, — подойдите к столу и внимательно посмотрите на эти фотографии. Известен ли вам кто-либо из тех лиц, что изображены на них?

Ахрещук подошел к столу и окинул взглядом фотокарточки. Осокин дал ему время присмотреться. Ахрещук помалкивал. '

— Кого-то из них узнаете? — повторил вопрос Осокин.

Ахрещук посмотрел фотографии еще, взглянул на Осокина и, помаргивая глазками, спросил:

— Он живой или мертвый, тот, кто вам нужен?

— Вопросы здесь я задаю, заключенный Ахрещук! Предупреждаю! Какое это имеет для вас значение? Вы кого-то узнали?

Но Ахрещук явно не спешил с ответом, чего-то боялся. Тогда на помощь Осокину опять пришел лагерный дежурный.

— Голубок, я же предупреждал, не крути.

Только после этого Ахрещук, как бы оправдываясь, заявил:

— У вас, гражданин начальник, интерес свой, а у нас за такое могут и прибить. Хорошо, скажу. То Зяпин Федор, цугвахман.

Итак, первый шаг был сделан. Осокин это занес в протокол опознания личности Зяпина, дал подписать его присутствующим и отпустил понятых. Теперь оставалось только все отразить и в протоколе допроса Ахрещука, но чтобы подтолкнуть как-то его к откровенности, сказал:

— Не стану скрывать. Он арестован. Вам уже не страшен…

— Правда ваша, — ожил Ахрещук, — да только я его боюсь даже и теперь. Был он на расправу короток, лютовал иной раз так, что не приведи господь. Еще и хитер как лис… Когда замели меня, то об этом Федоре разговор с чекистами тоже был. Только я след этого Зяпина потерял давным-давно…

Осокин дал Ахрещуку свободно выговориться, не прерывал, а тот пустился в воспоминания о еще не забытом прошлом, когда согласился в своих Журавичах стать полицаем. И выходило так, что Зяпин объявился у них значительно позднее, перед зимой сорок первого.

— Сам-то он из каких мест?

— Ненашенский, большего не знаю.

Для Осокина особый интерес представляло и то, что Ахрещук также припомнил: Зяпин за свое особое усердие перед фашистами, оказывается, даже выслужил немецкую медаль. Еще Осокин узнал, что и над Зяпиным был начальник, кому подчинялась вся их вахманская команда, некий Фогт, группенвахман.

— Немец?

— Фольксдойч, из тех немцев, что до войны проживали в Союзе. Прозвали его заглазно «Скулан», за его круглую, как сыр, рожу. Уж больно была она скуластая…

Вот и новый поворот в доле! От неожиданности Осокин даже привстал. Несомненно, это и был тот самый дружок Зяпина, что сбежал из Ашхабада и наведался к нему в Сорочинку. Сразу припомнились и разговор с участковым Егорушкой, обозначившим незнакомца такой же приметой, и встреча с Жердевым, который тоже назвал того дружка коменданта скуластым.

Ахрещук между тем продолжил:

— При нем Зяпин шестерил. Что тот прикажет, то я сотворял, не задумываясь.

— Ну а что вам известно про Акима Петровича Охрименко? — переменил тему Осокин. — Такого человека вы знали?

— Кто же не знал его? В деревне Ренидовщина он в председателях колхоза проходил не один год, а при немцах в лес подался и шибко партизанил. Да только каратели все же заловили его и со всем его семейством повесили, не пощадили ни старого, ни малого.

— А про его сына — Прохора, лейтенанта, слышали?

— Так он еще до войны на военную службу ушел. Слух имелся, будто бы год спустя, как его родных изничтожили, он в наших краях объявился… Гонялись за ним…

— Если гонялись, какой же это слух? Наверное, действительно объявился?

— Не видел, а в облаву ходил…

— Немцы поймали его?

Ахрещук помаргивал глазками.

— Всякое тогда болтали… Война же шла, гражданин следователь! Кому что надо, тот и говорил. Слух шел, что поймали, а немцы и после его разыскивали. Вот и угадай, где правда? Зяпин, так тот не раз нам говорил, что Прохор Охрименко между пальцами утек…

Еще одна неожиданность. Осокин убеждался, как важно один и тот же эпизод рассматривать с разных позиций. Ларион Евсеевич похоронил Прохора, тут ошибки быть не могло. Для чего же Зяпину понадобилось изображать его живым, да еще и ускользнувшим от немцев? Не готовился ли Зяпин уже тогда взять себе имя Охр именно? Не озаботился ли он уже в сорок третьем подстелить себе соломку, чтобы мягче падать? Август сорок третьего года… Позади уже разгром немецких войск под Курском и Белгородом. Всяким там вахманам и полицаям настало время задуматься и о своей судьбе.

— Что стало с вашей командой, когда фронт придвинулся к вам вплотную?

Ахрещук на минуту задумался, как бы углубившись в прошлое.

— Все мы подались в Новый Буг. Про такой город слыхали?

— С географией знаком, — сдержанно сказал Осокин.

— Там большие немецкие склады и лагерь военнопленных был. Им охрана требовалась. Вот мы и охраняли. То уже случилось в сорок четвертом. То ли зимой, то ли к весне ближе. А в тот год зима и весна воедино сошлись, каждодневно без передыху дожди полосовали. Грязища! Упаси боже! У нас в Белоруссии кругом песок, а там земля черная, раскисала на лопату глубиной. На дорогах увязали даже танки. Вот тогда все и началось. Немцы меж собой сказывали, будто Красная Армия от Нового Буга еще стоит на сто верст. Вдруг все прахом пошло. Самый наиважнейший ихний генерал едва до своего самолета добрался. Закружились, заметались все. Обложили их со всех сторон. Потом немцы решились идти на прорыв… Не знаю, ушел ли кто. И ночь, и день их свинцом успокаивали, танками давили, в землю вбивали…

— Вам что, Ахрещук, это в досаду? — не удержался Осокин.

— Молодой еще, гражданин следователь, чтобы все понять… Я говорю как было. Сначала они наших, а потом наши их…

— Не твои эти наши! — сердито вставил свое слово конвоир, все это время в терпеливом ожидании молча сидевший у двери.

— Нет уж! — возразил Ахрещук. — Коли суд мне сохранил жизнь, стало быть, и мои. За все, что содеял против своих, несу наказание… Гражданин следователь, разве я не прав?

— Не совсем. Своей вины вы еще полностью не искупили. Лучше скажите вот что: этот ваш Скулан и Зяпин от немцев сбежали вместе?

— То неведомо мне.

— А как вы сами выбрались?

— Со мной все получилось просто. В общей суматохе затеряться было легко. Отсиделся в лесу, а после сам и повинился.

Когда Ахрещука увели, у Осокина еще долго не пропадало такое ощущение, будто тот своей жалкой болтовней ничего другого, кроме чувства еле сдерживаемого презрения, вызвать к себе не смог.

Встреча Осокина со вторым бывшим вахманом из тех, кто должен был знать Зяпина, состоялась через день, но уже за высокой оградой другой исправительно-трудовой колонии. Этого типа звали Иваном Михайличенко, и можно было ничуть не сомневаться в том, что 12 лет лишения свободы, которые отбывал он, вполне им заслужены.

Он был совершенно лыс и в то же время донельзя волосат.

Волосы пучками гнездились у него в ушах и носу, выпирали кольцами из-под ворота рубашки. Не человек, а почти обезьяна. К еще большему удивлению Осокина, Михайличенко, перешагнув за порог кабинета, вдруг завопил визгливым дискантом, совершенно не подходящим к его звероватой внешности:

— Опять на допрос! Сколько можно издеваться над человеком! Дайте спокойно отсидеть свой срок!

— Чего разошелся-то? — прервал эти его вопли конвоир. — Сам же во всем и виноват.

— Виноват, да не по своей воле.

— Не мели, здесь дураков нет, — урезонил его тот. — Лучше погляди на картинки, что привез к тебе следователь. Может, кого и опознаешь?

— Это дело другое, — сразу присмирев’, произнес вполне нормальным тоном Михайличенко и, не скрывая своей заинтересованности, с готовностью направился прямо к столу, где Осокин в присутствии новых понятых уже разложил привезенные фотокарточки, в том числе и фотографию Зяпина.

— Вам из них кто-либо был известен?

Однако беглого взгляда оказалось вполне достаточно, чтобы Михайличенко тут же ткнул в карточку Федора Зяпина и назвал его. Подтвердил он и их совместное пребывание в команде вахманов. Но дальше не пошел. Впрочем, и того Осокину было уже вполне достаточно.

В той же исправительной колонии для процедуры опознания Федора Зяпина к Осокину в кабинет завели еще одного бывшего вахмана с нерусской фамилией Пельц. Когда он тоже узнал об аресте Зяпина, то очень развеселился и на допросе охотно рассказал:

— В нашей колоде, как бы ее ни тасовали, Федор Зяпин был не иначе, как козырной туз. То, что иные делали по приказу и из страха, он сам выискивал.

Пельц охотно, в подробностях, подтвердил и показания Ахрещука.

Осокин смог убедиться еще раз в том, что Зяпин к своему предательству скатился, очевидно, не случайно, не в силу каких-то неотвратимых обстоятельств, а вполне сознательно, как откровенный наш враг. Для такого и застрелить свою жену двумя выстрелами в упор, если только она встала на его пути, было, конечно, делом плевым.

До сей поры Осокин воспринимал фашизм весьма отвлеченно, по-книжному, как бы со стороны. Для него со школьных лет стало аксиомой, что фашистская идеология человеконенавистничества породила и нелюдей, посягнувших на нашу землю, злобных и коварных в достижении своих преступных целей, и верных их прислужников-пре-дателей всех мастей. Но одно дело, когда это только представляешь умозрительно, а другое — когда пришлось столкнуться с ними лицом к лицу… '

От одной мысли о том, что творили эти палачи с простыми, ни в чем не повинными советскими людьми, у Осокина невольно кулаки сжимались. Но, как следователь, права на проявление собственных эмоций он, конечно, не имел. Всячески сдерживал себя на допросах Ахрещука, Михайличенко и Пельца, даже голоса не. повышал.

Еще большим испытанием теперь виделась ему и предстоящая новая встреча с Зяпиным, который, конечно, еще пребывал в полной уверенности, что истинное его лицо не раскрыто.

Не помешало бы до встречи с ним яснее понять и то, что же его толкнуло на измену.

Месть? Осокину пришлось читать не только художественные повествования и публицистические статьи о власовцах, о карателях и о фашистских прислужниках немцев, но и отчеты о судебных процессах над ними. Как раз там это чувство мести чаще всего и выступало на первый план, когда заходила речь о предательстве кулацких сынков, всяких отщепенцев и бывших уголовников. Ну а Зяпин, кто он, почему переметнулся к немцам?

В этом Осокину еще только предстояло разобраться.

19

Осокин вернулся в Озерницк ночью, утром поспешил к прокурору. Ему не терпелось поделиться добытым материалом и своими мыслями с Русановым. Но прокурор оказался в отъезде, его вызвали на совещание в область, а заместитель Новиков готовился к обвинительной речи на довольно сложном судебном процессе и заперся в кабинете, не принимая никого.

Тогда Осокин пошел к Лотинцеву и под его началом, оперируя лишь показаниями допрошенных свидетелей, составил фоторобот Фогта. Получился довольно неприятный тип, с проплешиной, широкоскулый, горбоносый. За отсутствием фотокарточки Скулана — Фогта пока что для его розыска мог сгодиться и такой фоторобот.

В тот же день Осокин встретился и со своим подследственным, все еще числившимся в следственном изоляторе под фамилией Охрименко.

Он прошел курс лечения, раны зажили, и оказалось, что из тюремной больницы его уже перевели в общую камеру.

Так что перед Осокиным теперь сидел все еще Охрименко, точнее говоря, человек, воображающий, что, как и прежде, его принимают за него. К этой встрече он явно готовился и, судя по всему, от игры в беспамятство отказываться не собирался. Заговорил он первым:

— Давненько вас не было, гражданин следователь! Почему волынку тянете? Почему дело не передаете в суд? Нет больше моей мочи терпеть!

— Следствие имеет законом установленные сроки, мы их не нарушили!

Пока Осокин избегал обращения к подследственному по имени и отчеству, да и по фамилии тоже. Ему трудно было назвать его и Зяпиным, ибо не было никакой уверенности, что и эта фамилия подлинная. Осокин пристально его разглядывал, пытаясь найти хотя бы какую-то черточку, которая могла бы прояснить этот характер.

Комендант перехватил пристальный его взгляд и спросил:

— Что это вы на меня воззрились, гражданин следователь, будто бы в первый раз видите?

— Воззрился! — подтвердил Осокин. — Никак не пойму вас до конца…

И опять Осокин никак его не назвал.

Комендант усмехнулся.

— Я и сам себя не очень понимаю, а где уж понять меня кому-то постороннему…

Все так же, не сводя пристального взгляда с подследственного, Осокин продолжал:

— Вы сложный человек, по-видимому, вам не чужда и определенная логика, а я вот со своей логикой никак не могу понять: за что вы убили свою жену? В этом вопросе все ваши показания пока лишь откровенное вранье. Но поверьте мне, до истины мы все же докопаемся, хотя и без того суд уже может рассматривать ваше дело.

— Вот и судите!

— За что? — коротко спросил Осокин.

Вопрос его явно насторожил коменданта. Осокин внимательно приглядывался к каждому его жесту, к выражению лица и глаз. Сейчас вот он объявит о Зяпине. Внезапное обличение очень часто вызывает эмоциональные переживания у допрашиваемого, внутреннее волнение должно получить и какое-либо внешнее отражение.

— За что судить? — переспросил Осокин. — За убийство жены и только? Или есть и еще что-то, за что вы не ответили по закону?

— Я не Черкашин и не воровал! — поспешил с ответом комендант. В чем-то его внутреннее волнение обнаружилось. Хотя бы в поспешности его ответа и в том, как он спрятал глаза, уставившись в пол.

— За воровство мы вас судить не собираемся. До воровства ли? Должен поделиться с вами весьма интересной новостью. Действительно, мы давненько, как вы выразились, не встречались, но совсем не потому, что о вас забыли. Я лично все это время очень даже помнил о вас. Побывал я в деревне Ренидовщине, на родине Прохора Акимовича Охрименко…

Сказав это, Осокин не сводил глаз с подследственного. Однако тот своего волнения ничем не обнаружил, как и на первых допросах, глаза его были непроницаемы. Но как раз это деланное безразличие и могло быть выражением его волнения, точнее говоря, внутреннего напряжения.

— Ренидовщина опустела, — продолжал Осокин. — Всего-то осталось три домика… От дома семейства Охрименко сохранился только фундамент. Постоял я и у памятника, который соорудили пионеры семье Акима Петровича Охрименко, его родителям и детям. Между прочим, на мемориальной доске этого памятника помянут и его сын Прохор Акимович Охрименко, которого убили фашисты в сорок третьем году…

Комендант поднял глаза на Осокина. Все таким же непроницаемым оставался их взгляд.

— Это почему же пионеры поспешили меня похоронить? Не бывал я после войны дома… Ни к чему было и не к кому!

Но Осокин, никак не отреагировав на это, спокойно продолжал:

— Поговорил я с местными жителями, с теми, кто пережил оккупацию, повстречался с одним бывшим партизаном. Ему я вашу фотографию предъявил, полагая, что вы и есть Прохор Акимович Охрименко… Очень бурную получил в ответ реакцию. По этой фотографии и другие признали, что вы вовсе не Прохор Охрименко, а Федор Зяпин, немецкий цугвахман…

Подследственный не пошевелился, только изобразил на лице кривую ироническую усмешку.

Как бы не замечая этого, Осокин продолжил:

— Столь великое горе вы принесли этим людям, что и передать трудно! Их буквально трясло, когда они рассматривали вашу фотографию…

— Что это значит?!

— Вы не хуже моего понимаете, что это значит! Не надо притворяться, и очередное вранье вам ничем не поможет. Вас уверенно опознали как Федора Зяпина. Разве мало этого?

Охрименко усмехнулся.

— Не для протокола, гражданин следователь! Не для протокола… Вот когда вы назовете мое настоящее имя, тогда поговорим по душам…

— Прохором Охрименко я вас уже никогда не назову!

— А на Федора Зяпина я не откликнусь!

20

— Так что же выходит, за ним осталось последнее слово? — упрекнул Русанов, когда Осокин во всех подробностях пересказал содержание разговора с подследственным.

— Ну нет! — возразил Осокин. — Я теперь уверен, что последнее слово останется за нами. Нисколько в этом не сомневаюсь. То была разведка боем!

— Чья разведка: его?

— Он думает, что это была его разведка боем, а я думаю, что моя. Во-первых, он раскрылся в главном! Перед нами совсем не тот человек, которым он притворялся на первых допросах. Раньше я видел в нем ординарного уголовника, теперь я знаю, что перед нами враг, ожесточенный враг. Он совсем не похож на тех вахманов.

— Идейный враг? — с усмешкой спросил Русанов.

— Я понимаю вас, Иван Петрович! Я уже один раз ошибся в нем, второй раз не ошибусь! Не по дремучести он пришел к немцам, думаю, что и не по трусости! Стоит за его изменой серьезная причина. Так что признания ждать от него нечего!

— А не кажется ли вам, Виталий Серафимович, — спросил Русанов, — что вся эта милая беседа была всего лишь торговлей со следствием?

— Быть может, что-то и проскальзывало в этом духе, но мы не можем ему что-либо предложить. И он это знает, он знает, что приговор суда будет однозначен! Признаваясь в абстрактной форме, он как бы давал понять, что его никаким изобличением не удивишь и никакое изобличение не заставит его признать то, что он не захочет признать. К. тому же он прекрасно знает, что признание его при тех доказательствах, которые собраны, имеет чисто символическое значение. Это отлично подготовленный противник. Выявился и второй момент. Он твердо уверен, что мы никогда не узнаем, кто он на самом деле. Он явно подбрасывает нам эту задачу. Вот зачем — я еще не разобрался. Быть может, хочет затянуть следствие, каждый день жизни дорог? Не исключено, что за этим скрывается что-то другое. Это другое, быть может, лежит в плоскости психологии. Пока не знаю… Но есть и третий момент! Он, по-видимому, также уверен, что мы без его помощи, без его указаний не найдем Фогта, если Черкашин и есть в действительности Фогт.

— Скуластое лицо — примета, конечно, заметная. Но уж и не такая редкая. Но дело Фогта — это уже по ведомству полковника Корнеева. Мы ему сообщим наши соображения, а нам надобно подумать, какие есть основания считать Черкашина Фогтом. Быть может, Черкашин и есть Черкашин, а ваш подопечный нарочно темнит, чтобы пустить нас по ложному следу? Вы думали об этом?

— Думал! — ответил Осокин. — Но есть одно обстоятельство. По всем свидетельским показаниям проходит с полной очевидностью, что разлад в семействе Охрименко, назовем его так, начался после визита Черкащина. Это как рубеж! Он и сам постарался дать этому объяснение, только я ни одному слову его не верю. Жулик, богат, соблазнил Елизавету Петровну… Все это он наплел, чтобы как-то увести следствие от тщательного расследования. Все это вранье никак не сходится с образом Елизаветы Петровны, каким он складывается из очень многих о ней отзывов. Фоторобот, конечно, не фотография, но я имею в виду его показать Ахрещуку и Михайличенко.

— Все это так! Но я еще пока не вижу, каким образом за нами останется последнее слово? Виталий Серафимович, подумаем вместе, что у вас есть для установления настоящего имени Зяпина. Не знаю, как его и называть. Пусть пока будет Зяпиным.

— Пусть Зяпин, — согласился Осокин. — Называть его Охрименко у меня язык не поворачивается. Так вот, увидел я его совсем в другом качестве. Сразу переменился. И речь другая, и взгляд, даже пластика движений другие. По всему видно, что год его рождения где-то близок к году рождения Прохора Охрименко. Охрименко двадцатого года. Он может быть девятнадцатого, двадцать первого, пусть даже двадцать второго. Все это призывные годы.

— Может быть, он вообще не призывался! — подсек Русанов рассуждения Осокина.

— Человек он здоровый, врачи не нашли никаких аномалий со здоровьем. Почему бы ему не быть призванным? Для этого нужно было исключение. Учеба в вузе, где есть военная кафедра. Так это все равно давало офицерское звание. Я перечитал протокол первого допроса. Там есть кое-что наводящее на раздумья. И держался и говорил он тогда странно, потом стал говорить по-другому. Похоже на то, как строился наш последний разговор. У меня было ощущение, что он вот-вот скажет что-то очень серьезное и необычное. Но тогда я ждал, что он готовит себя к признанию убийства жены. А он прошелся будто бы по краю пропасти, но падать в пропасть не захотел, свернул. Теперь-то я понимаю, у какого края пропасти он стоял, а потом решил, что обойдет ее. Я точно записал его слова, а интонация была именно такой, как она мне запомнилась. Я вам их прочту, Иван Петрович! Вот слушайте: «Не подыскивайте за меня объяснений! Я и сам не пойму, как это так получилось, стрелял, а жив остался!»

Осокин поднял руку, привлекая особое внимание Русанова.

— «Стрелять на фронте обучен! Немцы с июня сорок первого обучали…»

Если эту фразу вырвать из контекста всего, что нам теперь известно, то она ничего не объяснит. Можно подумать, истолковать ее так, что он подстраивался под биографию Охрименко. Я помню его глаза в тот момент. Обычно он их прячет, уставится в одну точку, и ничего в них нет. Пустота! А тут что-то мелькало беспокойное, то ли усмешка, то ли ирония. Я еще тогда удивился, но не понял. А он добавил: «Учителя жестокие, или ты их, или они тебя!» И опять это сказано с каким-то нажимом, со скрытой истерикой, что ли! И тут же сразу все переменилось. Пошла скороговорка, пошли стандартные фразы, заученное изложение чужой биографии. Я не решился бы высказать твердо предположение, если бы все это еще раз не переворошил в памяти и не обдумал. А предположение такое: он служил в армии. А если служил, то был офицером, и никак не рядовым. И действительно встретил войну в июне сорок первого.

— Дайте протокол, я посмотрю! — попросил Русанов. Перечитав еще раз место в протоколе, раздумчиво произнес: — Июнь — июль сорок первого… Эти месяцы дали чуть ли не наибольшое количество добровольно сдавшихся в плен. Во всяком случае, те, кто был не в ладах с Советской властью, торопились сдаться. Тот, кто будет читать протокол, так глубоко не заберется, как вы, Виталий Серафимович. Предположим, что вы правы и он действительно встретил войну в июне, что он был офицером. Но вы можете представить себе, сколько было в то время офицеров в звании лейтенантов, даже и капитанов. Фамилии его мы не знаем, а сличать его фотографию с фотографиями в личных делах офицеров — на это уйдут годы… Прямо хоть к Ло-тинцеву за идеей обращаться!

— Не надо к Лотинцеву! Есть тут путь, на мой взгляд, покороче. Он не Зяпин — это точно! Он бросил нам вызов: раскройте мое имя, тогда, дескать, заговорю. Это та же игра, что и на первом допросе. Пройтись около пропасти — и в сторону! Он игрок по натуре. Иван Петрович. И азартный! Вот на этом мы и скажем свое последнее слово. Он не Зяпин, а к немцам явился под именем Зяпина. А для того чтобы назваться чужим именем, надо было и немцам предъявить чужие документы. Где он их взял? Я читал воспоминания участников войны о ее первых днях. Там хаос царил. Вот когда труда не составляло под любое имя нырнуть. Но он нырял не под любое! Не под солдатское имя он нырял. Солдат для немцев мало интересен. Ему лопату в руки, и все… Их на каменоломни угоняли. Выбрал он себе офицерское имя и звание повыше лейтенантского. Убитого к тому же или пропавшего без вести. Много их тогда было убитых и пропавших без вести, в каждой части. Но он брал не из чужой части, из чужой части не с руки. Надо было взять не только документы, но и биографию. Федор Зяпин был рядом, в одной с ним части, и близко… Рушится где-либо логика?

— Логика не рушится, хотя построение и сложное… Я понял вас! Вы предлагаете искать Федора Зяпина… Предприятие долгое, но в общем-то не безнадежное. Затем взять списки офицеров в той части, где служил Зяпин.

— Конечно же! — воскликнул Осокин. — Он уже в августе сорок первого объявился на Ренидовщине. Он уже у немцев был своим человеком. Это июнь, самое большое конец июля. Еще ни одна часть не переформировывалась. И если Зяпин значился убитым или пропавшим без вести, то, безусловно, под своим именем в тех же списках мог фигурировать и наш подопечный. Фотография его есть.

— Ты настаиваешь на разработке этой версии? — спросил Русанов.

— Да. Только вначале необходимо провести личное опознание Зяпина вахманами и очную ставку с ними.

— Я не очень уверен, что со своей идеей ты не напрасно потратишь время. Нет никакой гарантии, что он признается и после того, как мы установим его подлинное имя. Может оказаться, что он и есть Зяпин. Загадку с Фогтом это тоже никак разрешить не поможет. Кстати говоря, даже если мы установим, что у него гостил Фогт, это в чем-то поможет ведомству полковника Корнеева, но еще не известно, знает ли Зяпин, куда скрылся Фогт. Эти люди не любят распространяться о своих делах.

— Иван Петрович, я настаиваю! Мы его должны раскрыть до конца!

— Это ваше право, Виталий Серафимович! В нашей работе не все версии находят подтверждение. Не огорчайтесь, если и эта версия окажется несостоятельной. Но прежде мы посоветуемся с полковником Корнеевым, а вы проведете очную ставку Зяпина с вахманами и с Ларионом Евсеевичем! И вот еще что: надобно рассказать на фабрике, каков оказался их комендант. Одно дело, когда свидетели давали показания, имея в виду личную трагедию, быть может, даже и сочувствуя ему, другое дело, когда речь пойдет об изменнике Родины. Быть может, у кого-нибудь освежится память?

21

Осокин проинформировал директора ватной фабрики, секретаря парткома и председателя профкома о мрачном прошлом их коменданта и воспользовался приездом в Сорочинку, чтобы еще раз уточнить внешние приметы Черкащина. Пр йшлось поработать допоздна, участковый уговорил его переночевать.

Утром, чуть свет, кто-то робко постучал в дверь. Осокин взглянул на часы и удивился — шел всего лишь седьмой час. Быстро оделся и открыл дверь. На пороге Гладышева. Он в первое мгновение ее не узнал, так она сникла и постарела. Под глазами мешки, начисто исчезла ее игривость. Голос дрожит.

— Я не помешала? Очень мне надо с вами посоветоваться!

— Посоветуйтесь! — разрешил Осокин и пригласил ее в номер. — Что с вами, Клавдия Ивановна, на вас лица нет?

— Думала, ночь эту не переживу, как узнала… Думала, сердце разорвется. Можно мне вас спросить?

«Вот оно, — догадался Осокин, — дошло!»

— Вы для этого и пришли. Спрашивайте. И садитесь, вы еле на ногах стоите!

Гладышева села на край стула и почти шепотом спросила:

— Скажите, это верно, что наш комендант под чужой фамилией жил?

— Верно! Жил под чужой фамилией и под чужим именем!

— Правда, что он служил фашистам?

— И это правда, Клавдия Ивановна!

— И нет тут никакой ошибки, не возвели на него напраслину?

— Нет, Клавдия Ивановна, ошибки! Это святая правда!

Гладышева расплакалась.

— Господи! Что же я наделала? Еще я, дуреха, цветы ему принесла в больницу… Что же мне-то теперь будет?

— Вы знали, что он служил у немцев?

— Что вы! Если бы узнала, так на порог его не пустила бы! Героем прикидывался! Офицером, ветераном…

— Я уверен, что вы не знали его прошлого и не могли знать!

— И Лиза не знала! — воскликнула Гладышева. — Не такой она человек, чтобы этакое стерпеть! Я о покойнице и днем и ночью забыть не могу, какая я перед ней виноватая! Мне даже снится, что это я ее убила!

— Письмо подлое, Клавдия Ивановна, очень подлое, здесь мне вас утешить нечем. За сны не ручаюсь, но к убийству ее вы непричастны. Не из-за писем он ее убил.

— Товарищ следователь, Виталий Серафимович, а я ведь не всю правду вам сказала, потому и пришла…

— Это очень плохо, что вы не всю правду сказали, но раз уж пришли, это в какой-то мере вас извиняет. Слушаю вас.

— Я тогда посмеялась, когда вы спросили, собирался ли он на мне жениться! А ведь собирался, если не врал! Дружка даже своего приводил, знакомил со мной, как с невестой…

Еще раз про себя Осокин оценил проницательность Русанова. Как в воду глядел. Гладышеву спросил как бы между прочим:

— Это какого же дружка? Гостя своего, что ли?

— Его самого! Скулана!

Осокин чуть было не ахнул. Едва сдержался от какой-либо реакции.

Гладышева продолжала:

— Того самого, чей портрет воссоздавали… Жулик, говорят, очень крупный!

— Как вы сами думаете, серьезно он хотел на вас жениться, или прикидывался?

— Говорил, что, как только разведется с Лизаветой, тут же и поженимся!

— Когда же он вам такое предложение сформулировал?

— Весной!.

— До приезда своего гостя или в то время, когда дружок у него уже гостил?

— Гостил уже! Из-за этого гостя у них и раздор шел с Лизаветой. А он мне жалился, вот, говорил, стерва на мою голову, я и друга принять не смей, и во всем хочет верх дома держать… С тем и за письмом подкатился! Я на развод подам, она, говорит, на стену от злости полезет, тут я ей письмами рот заткну! А я ему, идиотка, после всего цветы в больницу принесла!

— Да уж, похвалиться нечем, Клавдия Ивановна. Цветы я те видел. Он их при мне в окно выбросил…

— Это почему же в окно? — растерянно спросила Гладышева.

Заело ее такое пренебрежение.

— Вас от следствия хотел скрыть… А впрочем, кто его знает? Чудо вас спасло. Клавдия Ивановна, от больших неприятностей. Вы даже не представляете себе, от каких неприятностей. Очень хорошо, что вы пришли ко мне и рассказали правду. Это проясняет историю с анонимными письмами и еще кое-что… А теперь попытайтесь припомнить, что происходило у вас, когда он приводил к вам своего дружка. Один раз или несколько?

— Один раз! Перед самым его отъездом. Лизавета выгнала этого дружка из дома, так вот проводы у меня были…

— Клавдия Ивановна, прошу вас, на этот раз говорите только правду. Раньше, до этих проводов, он что-нибудь вам рассказывал о своем дружке?

— Говорил… Вот приехал фронтовой друг, надо бы устроить на работу, а жить ему негде. Интересовался, не могла бы я подыскать ему квартиру в Озерницке. Но потом сказал, что не надо искать квартиры, его друг не нашел подходящей работы.

— Он его как-нибудь вам представлял?

— Фамилии не помню, а называл его Сергеем, мне представил Сергеем Сергеевичем…

— Проводы были с водкой?

— Я этого друга трезвым и в Сорочинке никогда не видела. С водкой, о закуске я позаботилась.

— Ну и как они потом повели себя?

— Напились! А как еще? Нет молодца сильнее винца. До утра посидели… Потом уже всякую несуразицу бормотать начали, то ссорились, то мирились. Но о воровских делах разговора не было…

— Охрименко не вор! Это точно! А что за причина ссоры?

— Смешно… Сергей Сергеевич его раза два почему-то Федором назвал, а Прохор разозлился! Тебе, говорит, приятно будет, если я тебя буду Скуланом называть? Тот вскочил и бутылкой замахнулся. Я их еще мирила. Тебя, говорю, Прохор, попутали с кем-то, а ты своего друга нехорошо обзываешь! А Сергей Сергеевич и говорит: «Был у меня на фронте друг, сердечный друг, я с ним горе мыкал, а теперь вот тоскую и все мне кажется, что он около меня. А Скуланом меня с детства дразнили, как услышу от кого, так тянет голову проломить…»

— До утра о многом можно переговорить… Фронтовые друзья. Быть может, вспоминали о фронтовых делах?

— Нет! О фронтовых делах не вспоминали. Прохор больше Лизавету ругал, а тот все про каких-то ашхабадцев толковал. Я не очень-то прислушивалась, не было интересу…

— Может быть, родных вспоминали?

Клавдия Ивановна задумалась. Потом неуверенно сказала:

— Что-то говорили… Сергей Сергеевич обижался… Прохора упрекнул, вот, мол, у моей сестры тебе был дом родной, а твои где? Твои что чужие! Это он про Лизавету, наверное… Будто бы и все.

— И все про родных?

— Будто бы и все…

— Сколько раз он назвал его Скуланом, не припомните?

— Один раз, что же дразниться-то! А прозвище точное…

— Теперь, Клавдия Ивановна, еще раз я попрошу вас поднапрячь память! Не было у них разговора, куда собрался ехать Сергей Сергеевич?

— В Москву! Он еще обижался, что Прохор не хочет его проводить. С билетами трудно. Так Прохор его к Жердеву отправил! Проводник, раньше на фабрике работал вахтером…

— Теперь, — сказал Осокин, — нам надо, Клавдия Ивановна, все, о чем вы мне здесь рассказали, очень подробно, ничего не упуская, записать в протокол. Так что я вас задержу недолго. Вам надо на работу?

— Надо бы!

— Мы договоримся с директором фабрики!

— Что же мне-то теперь будет, какое наказание?

— Думаю, что все обойдется. Возможно, еще вызовут в суд и спросят, как написала то подлое письмо. Ну что ж! Придется перетерпеть! А пришли вы рассказать правду вовремя.

22

И снова Осокин у Русанова.

— Иван Петрович, — объявил он с порога, — вы как в воду глядели! Первая ласточка — и к нам в сумку.

— Читайте протокол! — подстегнул Русанов. Все внимательно выслушал и тут же строго распорядился: — Готовьте вызов на Ахрещука и Михайличенко. Это — первое. Второе: составьте информацию на имя полковника Корнеева. Выпишите повестку партизанскому деду из Ренидовщины. Когда все это сделаете, готовьтесь к командировке в Подольский архив.

Осокин встал, но уходить не спешил. Ему не терпелось порассуждать. Как бы между прочим, он заметил:

— С анонимными письмами теперь все ясно!

Русанов улыбнулся.

— Бог с ними, с анонимными письмами. Главное — из-за чего он убил жену теперь понятно.

— Что вы имеете в виду?

— Свою личную убежденность в том, что этот Скулан, по пьянке, мог свободно и при Елизавете Петровне назвать ее мужа Федором, да, может быть, и не один раз… Возможно, что-нибудь проскочило и еще. Оттого в их доме обстановка и накалилась… Он поспешил с разводом и с анонимными письмами. Она в самый разгар их ссоры пригрозила на него донести. Вот и загремели выстрелы, ему ничего другого не оставалось! Некогда было даже подумать, как бы все это провести осторожнее. В общем, Виталий Серафимович, действуйте!

Полковник Корнеев прореагировал на сообщение Осокина оперативно. Прошло несколько дней, и он прибыл в Озерницк вместе с Ларионом Евсеевичем. Вначале собрались в кабинете у Русанова. Показали Корнееву фоторобот Скулана — Фогта и фотокарточку Черкашина, только что поступившую из Ашхабада. Совпадение личности уже никаких сомнений не вызывало.

Провели и первое опознание. Пригласили Евсеича с понятыми. Когда Осокин разложил перед ними свою очередную серию фотографий разных мужчин примерно одного возраста, едва взглянув на них, Евсеич тут же уверенно ткнул пальцем в фотографию Черкашина и выпалил:

— Этот — главная их паскуда! Немец — Вильгельм Фогт. Гонялись мы долго за ним, да утек проклятущий.

Когда все формальности с опознанием были закончены, Корнеев объявил:

— Есть новость! Ваш Черкашин к хищениям на базе в Ашхабаде оказался непричастен, но скрылся, как только начались аресты жуликов. Возник вопрос: почему сбежал? А здесь, как я вижу, готов и ответ. Вспугнули не Черкашина, а Фогта…

— Я все же еще не теряю надежды услышать от Зя-пина, где Фогт прячется, — высказался Осокин.

— Он, может быть, и не знает этого, — заметил Корнеев. — Во всяком случае, твердой уверенности на этот счет у меня нет.

Встречу с Зяпиным отложили на день, до того, как в Озерницк прибыли под конвоем лагерники Ахрещук, Михайличенко и Пельц.

Тогда только Осокин и вызвал Зяпина снова, получив возможность лишний раз удостовериться, что его подследственный весьма не прост и мастерски владеет перевоплощением.

Зяпину оказалось вполне достаточно считанной минуты, чтобы в присутствующем на допросе Корнееве сразу угадать чекиста, хотя тот и был в штатском.

— Вот и подмога прискакала! — молвил он довольно развязно. — Чека мною заинтересовалась? Это вы напрасно, гражданин следователь, подтягиваете тяжелую артиллерию бить по воробью! Серьезных людей ввели в заблуждение!

— Полковнику Корнееву было любопытно, Зяпин, на вас взглянуть! — пояснил Осокин.

— Ай, ай, гражданин следователь! Я же вам заявил вполне официально, что я никакой не Зяпин, а Прохор Акимович Охрименко! Умные люди давно бы меня в расход пустили, а вы попусту государственные денежки на командировках прокатываете!

Подследственный снова разыгрывал простачка. В этом уличать Зяпина было бесполезно, и Осокин прервал его.

— Перейдем ближе к делу. Обещал провести с вами кое-какие очные ставки. Надеюсь, вы не против.

— Интересно самому.

— Вот и отлично. Пожалуйста, — обратился Осокин к дежурному выводному, — пригласите первым старичка.

Пригласили Евсеича. Он явился при параде. На лацкане отутюженного старенького пиджачка — боевые партизанские награды. На носу очки в металлической оправе.

Зяпин взглянул на него и усмехнулся:

— Откуда вы взяли, гражданин следователь, это чучело? Я в жизни этого инвалида не видывал!

Осокин одернул его:

— Предупреждаю вас, обвиняемый, что на очной ставке вы обязаны вести себя прилично!

— Или что? Карцер? Мне все едино, что карцер, что девять грамм свинца! Сказано уже!

— Пусть побрешет! — снисходительно молвил Евсеич. — Когда кусал, не лаял!

— Итак, — начал Осокин, — свидетель Рядинских, хотелось бы от вас услышать, кто сидит перед вами?

— Кликали его Федором Зяпиным, а служил он во время войны в войсках СС и числился у них цугвахманом. Не таким я его видывал! Воображал тогда себя ястребком, а ныне всего лишь бесхвостая ворона.

— Почему же бесхвостая? — поинтересовался Зяпин.

— Коли ворона перья с хвоста потеряла, то либо у нее их выщипали, либо нутром сильно захворала, верный признак, что скоро ей подохнуть!

Зяпин приподнял руку.

— Разрешите обратиться, гражданин следователь?

— Обращайтесь! — разрешил Осокин.

— Я прошу вас призвать к порядку этого гражданина. Я не хочу выслушивать от него оскорбления.

— Нет, послушай! — взвился Евсеич. — Кто нашу деревню Ренидовщину подпалил, а жителей с детишками на мороз выгнал? Это ты, вражина, со своими вахманами и полицаями. Век не забыть этого!

Тут вмешался полковник Корнеев.

— Уважаемый Ларион Евсеевич, в том, что гражданин этот — Федор Зяпин, не ошибаетесь?

— Лопнут мои глаза, если что не так!

Поднажал на обвиняемого и Осокин.

— Слышали? Что скажете теперь?

— Скажу, что у свидетеля от старости в голове остался один сор. Вот и плетет что вздумается. Я не Федор, а Прохор, и не Зяпин, а Охрименко.

Евсеич от возмущения даже руками всплеснул:

— Да тому Прошке я сызмальства, по-соседски, за мелкую шкоду шлепока давал, и не раз. Он вырос на глазах у меня и был не чета этому. Замучили его немцы… Да и схоронил я его вот этими руками…

— Значит, на своих показаниях настаиваете?

— А то как же!

— А вы?

— Я тоже.

— Вот и подведем черту. Остаетесь оба, так сказать, «при своих».

Евсеича отпустили.

Уловив на себе пристальный взгляд полковника Корнеева, Зяпин не преминул тут же поинтересоваться:

— Что это вы, гражданин чекист, узрели во мне такого особенного? Я как и все, с ногами, с руками…

— Согласился бы, но сожалею, что не могу этого сделать. На вас клеймо предателя, и его вот так, запросто, не стереть. Впрочем, я уверен, что вашему запирательству скоро придет конец.

— Аль пытать собрались?

— Это фашисты пытали. Надеюсь, что заговорит ваша совесть.

— Сказать все можно! Вы, гражданин начальник, воевали?

— Нет, не воевал, возрастом не вышел!

— А вот я воевал, с первого дня, как только немцы переступили границу.

— В какой части, если не секрет?

— Про то в моем личном деле достаточно написано! Спросите у моего следователя. Надо думать, что он даст его вам почитать.

— Уже читал. Да только дело это завели в военкомате не на вас, а на Прохора Охрименко. Вот ведь какая петрушка получается. Вы не он, а он не вы.

— Пустое, все это доказать еще надо!

— Напрасно надеетесь на что-то. Свидетелей против вас хватает.

— Поживем — увидим! — не сдавался Зяпин. Тут завели к ним первого вахмана. То был Ахрещук.

Зяпин скосил на него глаза и с недоброй усмешкой поприветствовал:.

— Здорово, земляк! Не ждал, а вот и свиделись. Думал ли ты раньше, что твоя служба у фрицев обойдется тебе боком? Не-ет, не думал.

Ахрещук чуть было попятился к двери и жалостливо взглянул на присутствующих.

— Чего робеете?! Держитесь смелей! — подбодрил его Корнеев. — Он теперь не страшен никому.

Ахрещук будто ожил и сделал шаг вперед:

— Не узнал я вас, гражданин подполковник. Сколько лет ведь прошло с тех пор, как вы взяли меня…

— Не подполковник, а полковник я уже! — поправил его Корнеев и, обернувшись к Осокину, добавил: — Между прочим, когда пришли за ним, так он за топор схватился, а тут вдруг чего-то струсил.

— И крысу ежели в угол загнать, она огрызается! — оправдываясь, сказал Ахрещук. — Это я крыса, а он совсем даже не крыса, волк о двух ногах. Я по трусости и от безысходства к фрицам подался, а он, видать, по убеждению.

— Жук ты навозный, а не крыса! — отозвался Зяпин.

Осокин остановил перепалку.

— Обменялись комплиментами, хватит. Свидетель, вопрос к вам. Вы знаете человека, который вам предъявлен?

— Да.

— Кто же он?

— Наш цугвахман Федор Зяпин.

— Не ошибаетесь?

— Истинную правду говорю, чтоб мне провалиться на этом месте.

— Он ваш земляк?

— Пришлый. Объявился у нас только в войну, а ранее и духу его не было.

— Обвиняемый, слово теперь за вами. Что он сказал, подтверждаете?

— Врет и не краснеет!

— Значит, нет. Так и запишем.

Потом Зяпину была дана очная ставка с бывшим вахманом Михайличенко. Выведенный из себя вкрадчивым его перечислением многих совместных акций вахманов и полицаев против партизан и мирных жителей, Зяпин под конец этой очной ставки сорвался и заорал:

— Паскуда волосатая! Задавил бы тебя своими руками!

Не лучшим образом прошла и очная ставка его с бывшим вахманом Пельцем. И этот свидетель не пощадил Зяпина, даже не отказал себе в удовольствии позлорадствовать:

— Если тебя в расход не пустят, то считай повезло!

Да, полковник Корнеев угадал. Зяпина никто из его бывших подчиненных выгораживать не собирался. Они даже обрадовались его аресту. В волчьей стае слабых не щадят.

В тот памятный день Зяпину была дана еще одна очная ставка — с его бывшей приятельницей Гладышевой.

— А ты еще как сюда попала? — перекосился Зяпин, увидев ее. — Гражданин следователь, получается некрасиво! Сначала привели сюда старого придурка, потом фашистских прихвостней, а теперь еще и эту фабричную шлюху.

— Зачем так оскорбляете женщину, да еще ту, с которой были близки?

Попыталась что-то сказать Зяпину и сама Гладышева, но Осокин остановил ее:

— Клавдия Ивановна, повремените! Лучше скажите, с кем он приходил к вам домой?

Она ответила сразу:

— Однажды он пришел не один, а с каким-то своим дружком, что тогда гостил у него.

Тут Осокин предъявил ей фотографию Черкащина — Фогта — Скулана.

— С ним?

— Да, с этим.

— Чем-то этот человек вас поразил?

— Он почему-то назвал его вдруг Федором.

— Может, оговорился?

— Не думаю, правда, за бутылкой, но назвал уверенно.

— Обвиняемый, что скажете на это?

— Скажу, что и она все врет! Бывал я у нее всегда один, а при свидетелях мне там делать было нечего.

— А мне можно задать ему вопрос? — робко поинтересовалась Гладышева.

— Задавайте! — разрешил Осокин, и Гладышева спросила:

— За что вы свою жену убили?

— Дура, на тебе жениться хотел! — ответил Зяпин и в свою очередь обратился к Осокину: — Мне надоела эта комедия, я устал, отправьте меня в камеру.

— Будет по-вашему, — согласился Осокин.

Гладышеву отпустили.

Однако перед тем как увести подследственного в камеру, полковник Корнеев обратился к нему со следующими словами:

— Советую вам все хорошо обдумать и прекратить никому не нужное запирательство. Вы Федор Зяпин, а не Прохор Охрименко, это и слепому ясно. Вам, Зяпин, нетрудно также понять и то, что обнаружился след другого преступника, фашиста Вильгельма Фогта. И мы от вас ждем помощи, а не противодействия.

Зяпин поднял глаза на Корнеева, что-то было хотел сказать, но смолчал.

На другой день, с утра, к Осокину в копилку доказательств обвинения легли еще три факта: опознание личности мнимого Черкащина теми же «зеками» Ахрещуком, Михайличенко и Пельцем. Процедура опознания была все та же: фотография Черкащина, предъявленная в числе других, понятые… И троица в один голос признала: это никакой не Черкашин, а их старый знакомец, группенвахман Вильгельм Фогт, он же Скулан.

Теперь Зяпину уже отвертеться ни от чего не представлялось возможным.

— Как вы думаете: заговорит он или нет? — спросил Осокин у Корнеева, когда они возвращались в прокуратуру.

— В вопросе о розыске Фогта это уже имеет чисто академический интерес. Конечно, без него искать Фогта сложнее, но задача значительно облегчена: мы хорошо знаем, под какой фамилией он скрывается и как он выглядит.

Готовясь к новой встрече с подследственным, Осокин больше не сомневался в том, что Зяпину уже деваться некуда, он все расскажет. Но потом подумал, что все равно это уже от него не уйдет никуда, и прежде решил съездить в Подольск. Там разместился Центральный архив Министерства обороны СССР, где Осокин и надеялся еще найти личное дело на бывшего старшего лейтенанта Охрименко Прохора Акимовича. Не оставляла его и другая дерзостная мысль: заодно попытаться там же разыскать и дело самого Федора Зяпина, хотя надежд на это почти не было никаких. Кроме имени, фамилии и возраста Зяпина, к тому же определенного на глаз, Осокин ничего более сказать о нем не мог.

Принимал Осокина в Подольске старший референт архива, человек пожилой, сохранивший военную выправку, очевидно в прошлом кадровый офицер. Он со вниманием его выслушал, все записал, но на успех не обнадежил.

Во время войны многие документы, в том числе и личные дела значительного числа военнослужащих, были безвозвратно утрачены. Могло пропасть и дело Прохора Охрименко. На Федора Зяпина, как этого и следовало ожидать, референт от каких-либо розысков стал решительно отказываться, но Осокин проявил завидное упорство и настоял на своем.

В ожидании каких-либо результатов прошли два дня. Осокин провел их, отсиживаясь в номере местной гостиницы. Делать ничего не хотелось. Совершенно его не тянуло и на улицу. Зато третий день, с раннего утра, был наконец-то ознаменован удачей: личное дело Прохора Охрименко нашлось-таки! Все совпало: и год его рождения, и место рождения — деревня Ренидовщина, и сведения о родителях… Он числился пропавшим без вести с лета 1943 года, после того как не вернулся с особого задания. А вот и его фотография: симпатичный молодой человек, в гимнастерке, стянутой ремнями портупеи, с лейтенантскими двумя «кубарями» в петличках. Надо полагать, что снимался вскоре после выпуска из Тульского пехотного училища. Широкие брови вразлет, приметная ямочка на подбородке отмечали волевой характер.

Вскоре тот же референт, несмотря на свои сомнения, где-то раскопал и дело на другого старшего лейтенанта — Зяпина Федора Илларионовича. Это дело в зеленой папке он торжествующе вручил Осокину со словами:

— С вас, кажется, причитается!

Да только радость обоих оказалась преждевременной. Этот старший лейтенант ничего общего с подследственным Осокина не имел.

На фотографии был запечатлен совершенно другой человек: совсем еще молодое лицо, по-мужски красивое и мужественное, с большими глазами, открытым взглядом. Правда, невозможно было определить ни цвета глаз, ни оттенка волос, но почему-то он представился Осокину блондином с голубыми глазами.

Из документов его дела было видно, что за год до начала Великой Отечественной войны в Москве он окончил Военно-артиллерийскую академию, после чего его направили служить в Белорусский военный округ.

Отец этого Зяпина — участник гражданской войны, командовал полком в знаменитой дивизии Азина, погиб в 1921 году в боях с белополяками. По происхождению донской казак, за плечами у него русско-японская война и империалистическая.

Сохранилась и пожелтевшая от времени справка: 28 июля 1941 года старший лейтенант Зяпин Ф. И. в пограничных боях пропал без вести, о чем было послано извещение его матери в станицу Клетская на Дону.

Надежда отыскать другого Федора Зяпина отпала. Референт клятвенно заверил, что тщательно просмотрел все списки наших потерь за июнь — июль 1941 года, но никакой подходящей кандидатуры больше не обнаружил.

Тут Осокина вдруг и осенила новая догадка: что, если тот офицер, чье дело они ищут, служил вот с этим Зяпиным вместе, в одной части, попал с ним в один и тот же день в какую-то передрягу, а после, как и в случае с Прохором Охрименко, почему-то предпочел выдавать себя за Федора Зяпина. Предположение не из оригинальных, но вполне допустимое. Тогда он и Зяпин обязательно должны были пройти по одному списку убитых или без вести пропавших за 28 число июля 1941 года.

Удивительное везение! Референт не мешкая отправился на новые поиски и очень скоро торжественно вручил Осокину новое офицерское дело — на некоего лейтенанта Турьева Авенира Дмитриевича. Выяснилось, что в уже известном ему списке военнослужащих, без вести пропавших 28 июля 1941 года, других младших офицеров, кроме Зяпина и Турьева, не было.

Дальнейшее происходило так: Осокин отвернул обложку, извлек из внутреннего кармашка фотографию лейтенанта, взглянул и…оторопь взяла, догадка оправдалась! То был действительно его подследственный, только моложе лет на тридцать, такой же с виду угрюмый, с презрительно поджатыми губами.

Авенир Турьев родился в Петрограде в 1917 году, в семье морского офицера. Его отец, Турьев Дмитрий Сергеевич, командовал крепостной батареей в Кронштадте, дед, Турьев Сергей Алексеевич, до революции был генералом, участником русско-турецкой кампании, русско-японской войны. После ранения в Порт-Артуре он уже в строй не возвратился. Однако во время гражданской войны предпочел служить в войсках Деникина и погиб в боях с красными под Орлом. Это обстоятельство, зафиксированное в одной из справок, кем-то жирно подчеркнуто цветным карандашом. В собственноручно написанной автобиографии сам Авенир Турьев еще указал, что его отец и дед после Октября разошлись во взглядах. Отец встал на сторону восставших моряков и в гражданскую войну сражался на стороне Советов. После войны преподавал в Ленинградском военно-артиллерийском училище. Мать Авенира Турьева носила девичью фамилию Аршак, звали ее Зоя Петровна, происходила она из семьи крупных землевладельцев, но не дворян. Это тоже привлекло чье-то пристальное внимание. Об этом можно было судить по результатам спецпроверки. Выходило, что дед Авенира Турьева по материнской линии, Аршак Петр Георгиевич, в молодости ходил пастухом по Таврии. Потом вдруг, во время столыпинских реформ, купил у полтавской помещицы имение и занялся сельским хозяйством, превратив поместье в доходную «экономию». Накануне революции считался весьма состоятельным человеком, в годы гражданской войны, после разгрома Деникина, подался в Новороссийск и бесследно исчез. У матери Авенира Турьева имелся и старший брат. Он при Советской власти Долгое время работал шофером, умер накануне войны.

Что еще можно было почерпнуть из дела Авенира Турьева?

Пошел в школу на год раньше своих сверстников, закончил десятый класс в семнадцать лет. Возраст не призывной. Сдал экзамены, поступил учиться на математический факультет Ленинградского университета. Там Же приобрел военную специальность и был аттестован младшим лейтенантом. В марте 1941 года его призвали в армию, служил в Белорусском военном округе. Как и в деле Зяпина, все завершила справка о том, что лейтенант Турьев А. Д. пропал 28 июля 1941 года без вести, о чем было послано извещение его родителям. Упоминался и их домашний адрес в Ленинграде.

Вот к каким неожиданным, новым результатам привела Осокина эта поездка в Подольск.

Дела на младших офицеров Прохора Охрименко, Федора Зяпина и Авенира Турьева из архива Осокин временно изъял для снятия копий.

Теперь ему ничего другого не оставалось, как только съездить и в Ленинград, к родителям Авенира Турьева. Живы ли они? Что с ними сталось в блокадные годы, да и потом?

24

Поезд в Ленинград пришел в восемь часов утра. Стояла пасмурная погода, моросил дождь, подхваченные ветром, по Неве мчались кудрявые барашки, и волны хлестко ударяли о гранитные берега. Осокин посидел в кафе, дождался, пока в государственных учреждениях начался рабочий день, и тогда обратился в городское центральное адресное бюро.

Ждать ответа на запрос пришлось недолго. Адрес Турьевых подтвердился. Это была еще одна сверхудача.

Петроградская сторона. Речушка Карповка. Большой шестиэтажный жилой дом довоенной постройки на углу Кировского проспекта и Песочной улицы, облицованный белым кафелем. В просторном подъезде полумрак. На лестничных площадках витражные окна.

Осокин поднялся в лифте на пятый этаж, отыскал на дверях квартиры двенадцать в списке жильцов фамилию Турьев и трижды нажал на кнопку звонка, как то и было предписано.

Долгая тишина. Затем шаркающие шаги, дверь приоткрылась на цепочке.

— Зоя Петровна? — спросил Осокин.

Звякнула цепочка, открылась дверь, в прихожей зажглась лампочка. Перед ним пожилая седая женщина Она выжидательно смотрела на посетителя.

— Зоя Петровна, мне надо с вами поговорить кое-что уточнить из прошлого… — объяснил Осокин.

Повторилась ситуация, как и с Евсеичем. Он еще не успел сказать, что из прокуратуры, как она поспешила сама определить:

— Ах, вы из газеты! Пожалуйста! Но у меня не прибрано… Вы извините меня за маленький беспорядок.

Она сама облегчила ему вступление в разговор, но все же тревожило некое чувство неудобства, однако назваться еще оставалась возможность.

Квартира большая, на несколько семей. Зоя Петровна вела его по длинному коридору и поясняла:

— У нас с мужем было две комнаты. Я долго держала вторую комнату, надеялась, что вернется сын… Ведь многие возвращались. Прошло двадцать лет… Отдала комнату соседям, у них трое детей… Мне уже ничего не нужно! Жизнь моя остановилась с того дня, как пришло извещение, что убит муж…

У двери Зоя Петровна предостерегающе подняла руку.

— Пусть вас ничто не смущает… Вы знаете, что я оставила все так, как будто бы они живы. Они всегда со мной, и я не могу от них отказаться!

Большая комната, два огромных окна и угловое в эркере. Окна заставлены разросшимися филодендронами, которые все заслонили своими крупными листьями.

На резных дубовых ногах раздвижной стол. В том же стиле письменный стол, затянутый зеленым сукном. Поверх сукна — стекло, под стеклом какие-то бумаги, на столе несколько фотографий на подставках, у одной стены пианино, прикрытое полотняным чехлом, на свободном простенке две картины, несколько фотографий. В правом углу на кушетке свернулась калачиком кошка.

На столе холодный кофейник, чашка с остатками кофе, начатый батон белого хлеба. Это то, что хозяйка посчитала «неубранным».

Зоя Петровна усадила Осокина в кресло у письменного стола, села рядом и спросила:

— Кто вас интересует: отец или сын?

«Ну, здесь не придется задавать вопросы», — решил про себя Осокин. Явно не впервые ей приходилось рассказывать о своих, и по наитию ответил:

— Дед меня интересует — Турьев Сергей Алексеевич, царский генерал.

— Так далеко! — отозвалась Зоя Петровна. — Только однажды им поинтересовались. Я мало что могу рассказать. Лишь помню, что это был милейший человек. Умница, отважный. И он же наше злосчастье! Как мне вас величать, молодой человек?

— Виталий Серафимович.

— Так откуда же вы, Виталий Серафимович?

— Из прокуратуры, Зоя Петровна!

Она с удивлением проговорила:

— Странно, чего это вдруг кого-то заинтересовала столь давняя история?

— Бывает и такое, — уклончиво ответил Осокин.

— Что мой свекор в революцию был у Деникина, вы, надеюсь, в курсе?

— Это я знаю. Тех лет не вернуть, только теперь на некоторые вещи появился новый взгляд. Вот вы сказали, что генерал ваше злосчастье. Как это понимать?

— Я сказала злосчастье только потому, что злого счастья не бывает, молодой человек! Нынешняя молодежь не в ладах с настоящим русским языком. Когда нужно сказать два, говорят — пара, когда нужно сказать пара, могут сказать два… А всякие сокращения! О них язык сломаешь! Да-да, злосчастье наше! Крест, который пришлось нашей семье нести всю жизнь. Тут, знаете ли, такой узел сплетается, никто не расплетет! Я помню, старик говорил: «Я не очень-то против социалистов, у Чернышевского есть правда в том, что увидела во сне Вера Павловна! Это и я во сне готов увидеть! Но я не понимаю, как можно быть русским и желать поражения в войне своим же русским… Это же десятки тысяч жизней русских людей!»

Осокин не удержался и возразил:

— Войну с Японией начали не социалисты, а русский царь!

— Виталий Серафимович! Поверите, я чуть было не оглохла от этих споров. Мой муж кричал отцу, что русские солдаты гибли по царской тупости. Зачем нам Порт-Артур?! А старик отвечал: «За Порт-Артур русские люди головы клали, так теперь и отдать?»

Нахлынувшие воспоминания явно растревожили ее. Зоя Петровна вздохнула и достала из рукава кружевной платочек с вензелями. На глазах у нее стояли слезы, она приготовилась их смахнуть, но остановилась. Голос ее дрогнул.

Не хотелось ей задавать такой вопрос после всего этого, но Осокину ничего другого не оставалось, и он спросил:

— Вашего мужа не стало давно?

Зоя Петровна отвернулась, немного помолчала и, как бы собравшись с силами, стала рассказывать:

— Мой муж, Дмитрий Сергеевич, с первого дня рвался на фронт, воевал на Брянщине, потом оказался под Сталинградом. В самые тяжелые дни обороны этого города он там командовал артиллерийским дивизионом и погиб. Но об этом я узнала значительно позже, а прежде получила извещение, что наш сын пропал без вести.

— Вот этот, что под стеклом?

— Да. Надеялась, что судьба все же смилуется над ним, но бог не внял моим молитвам. Как только сняли блокаду, получила похоронную на мужа! Здесь бомбили, рвались снаряды, люди умирали от голода… Ни один снаряд не задел меня. И бомба не разорвала. И с голоду не дали умереть, потому что работала на оборонном заводе. Каюсь, я тогда возроптала на бога и долго, много лет, не ходила в церковь. Вы, конечно, неверующий, но думаю, что поймете меня. Живу больше по инерции, зачем — и сама не знаю. Единственная радость — каждый год езжу туда, где покоится прах мужа. Имя его навеки занесено в список защитников Сталинграда, что в пантеоне воинской славы на Мамаевом кургане.

Осокин слушал ее, а в ушах в той же интонации звучали слова ее сына: «…остался совсем один…»

— Вот они, мои дорогие, любезные моему сердцу… Я с ними разговариваю, а если бы не могла с ними разговаривать, наверное, помешалась бы в уме.

Действительно, вот они. Большая фотография в рамке под стеклом офицера русской армии в морской форме. Это муж. Рядом фотография поменьше — это сын, в форме лейтенанта. Внизу размашистая надпись знакомым почерком: «Июнь 1941 года».

Всю их беседу Осокин кратко занес в протокол, который Зоя Петровна подписала безропотно, так и не поняв истинной цели визита к ней следователя из прокуратуры. Про ее сына Осокин ни слова не сказал.

25

О предстоящем своем выезде из Подольска в Ленинград по причине вновь открывшихся обстоятельств Осокин, конечно, своевременно доложил Русанову по телефону. Вот почему Русанов его встретил вопросом:

— Так что вы повидали в Ленинграде?

— Невский проспект и несколько залов Эрмитажа… — отшутился Осокин.

— Это хорошо, что всего лишь несколько залов… Значит, смотрел внимательно! На Эрмитаж надо потратить много времени…

— У меня оставалось всего лишь три свободных часа…

— А что новенького о нашем подследственном?

— Новенького — ничего! Хорошо забытое старое… Он вырос в Ленинграде, и я не сомневаюсь, что если и самому в голову не пришло, то мать, конечно же, водила его в Эрмитаж. Не мог он не видеть галереи героев Отечественной войны двенадцатого года. Я уверен, что и «Войну и мир» Льва Толстого читал… Наверно, знал он и о том, что те генералы, чьи портреты собраны в галерее, часто соперничали между собой, нелицеприятно отзывались друг о друге, подкапывались друг под друга. Беннигсен под Кутузова, насмехался над ним и Ермолов, а Барклая-де-Толли чуть ли не объявили изменником. Только все они вместе совершили великое дело, и оно осталось главным в их жизни. Мелкие хлопоты давно забыты и быльем поросли. Там были люди, которые любили и не любили царя, любили и не любили друг друга, но все они любили Россию!

— Не слишком ли высока материя для суждений об этом подонке?

— Подонок? Это слишком расплывчатое определение! Я утвердился во мнении, что это враг! Однако из сталинградского героя, каким оказался его родной отец, вывести врага никак не могу. Пример не тот, не отсюда черпал свое мировоззрение наш «деятель». Придется обратиться к классической формуле: классовая ненависть двигала им! Для меня, для моих сверстников, быть может, и для вашего поколения — это что-то очень старомодное! Но! У его деда по матери как-никак числилось в собственности двадцать тысяч десятин. Разве этого мало?

— Да, это аргумент! — согласился Русанов. — И ты готов к предстоящей схватке?

— Думаю, что ее не будет.

— Это как же?

— Мой подследственный уже обложен со всех сторон настолько основательно, что сам поймет: дальнейшее противоборство ни к чему его не приведет.

— Пойдете к нему один? Может, сходить и мне с вами?

— Я думаю, что это лишь осложнит обстановку. Присутствие других он воспринимает как вызов.

— Вам, конечно, виднее! — опять согласился Русанов и не сдержал ободряющей улыбки.

Ничего еще не подозревавший подследственный с порога поинтересовался:

— Где же ваш чекист?

— Уехал! — охотно разъяснил Осокин.

— Что опять долго не были? Может, на что-то обиделись?

— Пустое. Уезжал я.

— Тогда понятно. Спрашивайте, я готов отвечать.

— Наплетете очередное вранье?

— Как знать, может, что и расскажу, — пообещал он.

Пора было переходить к существу дела, и Осокин счел возможным повторить вопрос, который уже задавал не раз.

— Вы, наконец, признаете, что никогда не были Прохором Охрименко?

Ответ был скор и краток:

— Признаю!

— А как насчет Федора Зяпина? Что скажете о нем?

Ответ и на этот вопрос не замедлил себя ждать. Очевидно, подследственный подготовил его заранее:

— Занесите в протокол, я действительно тот Федор Зяпин, который так интересует вас, большего не скажу!

Надо полагать, что подследственный этим куцым признанием рассчитывал сразу дать Осокину возможность побыстрей отделаться от него и закончить дело. Но расчет его не оправдался. Осокин на разительную перемену в поведении не отреагировал. Вместо этого он выложил на стол два офицерских личных дела — на Прохора Охрименко и на Федора Зяпина — и предложил:

— Можете с ними ознакомиться. Но хотелось бы услышать, что еще заставляет вас скрывать истину до конца?

Озадаченный этим подследственный машинально принял из рук Осокина сначала дело Прохора Охрименко, небрежно полистал его, потом вернул, затем взял дело Федора Зяпина, полистал чуть дольше и тоже вернул. Поистине он владел собой, как никто. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Так как же вы намерены по этому поводу объясниться?

В голосе Осокина уже прозвучали требовательные нотки. Они расшевелили подследственного, и тот огрызнулся:

— С вас достаточно и того, что я уже признал!

Дальнейшая игра в кошки-мышки показалась Осокину бессмысленной, и он произнес:

— Когда-то вы поставили условие, что все расскажете, если я назову ваше настоящее имя. Так ведь?

Подследственный нехотя кивнул.

— Вы Турьев Авенир Дмитриевич, бывший старший лейтенант, что служил в одной части с таким же старшим лейтенантом Зяпиным Федором. Нужны доказательства? Извольте. В моем портфеле лежит еще и ваше офицерское дело. Вот оно, можете полюбоваться!

С этими словами Осокин выложил перед собой на стол и это дело, на обложке которого печатными буквами четко было выведено: «Турьев Авенир Дмитриевич». К этому Осокин добавил и самое главное для него:

— Я побывал и у вас дома, в Ленинграде!

Совершенно не ожидавший этого, Турьев вскочил, тут же сел, едва выдавил из себя:

— Моя мать жива?

— Жива, жива, успокойтесь. Поверьте, я оценил ее мужество, ее высокий характер и ни слова не сказал о вас… Это ее убило бы! Это было бы крушением всей ее жизни, а ей, быть может, не так-то и много осталось. Семьдесят восемь лет, она одинока и живет лишь своими воспоминаниями. Судьба вашего отца вам известна?

Окончательно сбросив притворство, Турьев произнес:

— Известна!

У Осокина готов был сорваться вопрос: «Каким же образом вы о ней узнали?» — но он сдержался. Авенир Турьев мог сказать, что и неизвестна.

— Почему, гражданин следователь, вы не спросили, как я это узнал?

— Если захотите сказать, вы скажете и без моего вопроса, а не захотите, мой вопрос — напрасен!

— Ваша правда! Так знайте, после войны я тоже побывал в Ленинграде, да только зайти к себе не решился. Ведь я уже был Федором Зяпиным, этого не объяснишь. Покрутился возле нашего дома, глянул на освещенные окна квартиры, где жил, забежал в дворницкую. Там от дворника, человека нового, который меня не знал, и допытался, что отец с войны не вернулся.

— Вам не позавидуешь, — констатировал Осокин.

После этих слов он достал протокол допроса матери Турьева и протянул ему:

— Разрешаю, читайте!

Турьев читал и менялся в лице.

Оказывается, что он был не настолько уж непробиваем. Задрожали и скривились губы, весь он как-то пригорбился и сник. Осокину даже показалось, что вот-вот у него появятся на глазах слезы, но он переборол себя. Прочел протокол один раз, потом перечитал снова.

— Значит, в Сталинграде погиб отец! — сдавленным голосом проговорил он. — Не знал, не знал я этого. Никогда мне в голову не могло прийти, что в Сталинграде, на Мамаевом кургане, вдруг может в списке героев отыскаться и его имя.

— А ведь в этом странного нет. Ваш отец проявил себя геройски и во время гражданской войны, в Кронштадте. Не пойму только одного — как его сын встал на путь предательства, чем это разобидела его Советская власть.

— С этим все просто. Мой год рождения, надеюсь, вы помните?

— Помню, семнадцатый!

— Так вот. Уродись бы я годом-другим раньше, жил бы в собственном особняке, а не в коммунальной квартире и достаток бы имел как барон какой-то или граф. В революцию все мы потеряли, а с немцами пришла и надежда… Теперь понятно?

— Чего уж тут не понять! Только почему вы свою фамилию Турьева на Зяпина сменили? Побоялись выступить с открытым забралом?

— Угадали. К этому я мог вернуться всегда, а так опасался, что в случае неуспеха ни за что пострадают мои родители.

— Что сталось с Федором Зяпиным?

— Был он командиром нашего дивизиона. В памятный день 28 июля 1941 года мы оба попали к немцам в плен, где Зяпин через день и скончался от полученных ран. Я тоже был слегка ранен осколком в правое бедро. За неделю все зажило как на собаке.

— Теперь расскажите, за что убили свою жену?

— Проклятый Скулан тому виной. Навязался на мою голову ворюга, прикатив незванным.

— Выяснилось, что он к той воровской шайке не причастен. Сбежал из Ашхабада только потому, что испугался возможной проверки его органами следствия.

— Я не о том! Эта скотина оговаривалась несколько раз, не столько у Гладышевой, сколько у меня дома. Все по старой привычке величал меня Федором. Моя Лизавета и обратила на это внимание. Прицепилась с расспросами, шуганул я ее, она не уймется, говорит: «Твой дружок настоящий бандюга, и ты, верно, того же поля ягода!»

Вот и надумал я от нее избавиться, да так, чтобы люди мою сторону держали. Подвернулся удобный случай — ей путевку дали. Разыграл свое возмущение тем, что едет в Сочи одна, придумал историю с письмами. Остальное знаете сами.

— Знаю, да не все! Хотелось бы еще услышать от вас, за что вы обозвали свою жену «лягавой», почему довели дело до ее убийства?

— Меня черт попутал! Пьяный был, а она сказала, что сообщит обо мне куда следует, вот и не в меру разъярился. Пистолет всегда держал при себе. Сначала стал стрелять, а как опомнился, то давать задний ход было поздно. Верьте, хотел и сам застрелиться, да смалодушничал… вижу, что зря. От судьбы не уйдешь.

— Авенир Дмитриевич! Не хочу лишний раз совестить, а ведь то, что вы отказываетесь помочь нам, отнюдь не красит вас.

— Вы о Фогте?

— О нем, о Скулане. Он должен понести наказание по всей строгости закона, и это вполне заслужил. Разве я не прав?

— Хорошо! — принял Турьев решение. — Вы для меня сделали большое дело, принесли свежую весточку о матери. Я не останусь в долгу. Пишите, он скрывается у своей родной сестры — Амальки, в Воронеже. Могу показать и ее дом. В этом доме мы с Вильгельмом уже отсиживались.

26

Осокин из тюрьмы не очень-то спешил к Русанову. Дело завершено, казалось бы, вздохнуть с облегчением, но он облегчения не испытал. Тяжким бременем легли на душу и распад личности, и ужас, который внушала жизнь этого человека, жизнь, загубленная им же самим, жизнь, уничтожающая все живое, с чем бы она ни соприкасалась.

— Что случилось? — обеспокоенно воскликнул Русанов, когда взглянул на Осокина, вошедшего к нему в кабинет, — Ваши ожидания не оправдались?

Осокин молча положил на стол Русанову протокол допроса. Русанов окинул беглым взглядом первые страницы протокола и заглянул в конец. Прочитал показания о местонахождении Фогта и спросил:

— Не верите про Фогта?

Осокин отрицательно покачал головой.

— Этого я не знаю… Думаю, что он сказал правду. Гнусно на душе. В глазах стоит какая-то зловонная яма, и в ней шевелятся ядовитые гады…

— Да, — согласился сочувственно Русанов, — это не клумба с розами. Не раз еще придется заглянуть в такие ямы. Но утешать не стану, плохо, если обвыкнете и душа зарастет равнодушием. Равнодушие в нашей профессии тяжелая болезнь…

Русанов положил руку на протокол.

— Итак, Воронеж! Не выводит ли Турьев на новый виток игру? Это я к тому, чтобы вас насторожить. Надо быть очень внимательным, Виталий Серафимович, при его этапировании.

Воронеж встретил прибывших ненастьем. Летом дождь во благо, но не такой уж по-осеннему неотвязный.

Корнеев позаботился по линии своего ведомства, чтобы Осокину оказали всяческое содействие в задержании опасного преступника.

С утра Осокин, Турьев и два оперативных работника выехали на новеньком «уазике» на окраину города, туда, где улицы круто спускались к реке.

Медленно объезжали улицу за улицей. Турьев просил иные улицы объехать по два, по три раза.

Осокин уже было начал сомневаться — может быть, прав Русанов, и вдруг Турьев прошептал:

— Здесь!

Машина ехала, проваливаясь по ступицы в ямы на дороге. Водителю пришлось включить передний мост.

По сторонам обветшалые домики старого Воронежа. Улица уходила вниз, невдалеке сверкнула лента реки, и открылась лодочная пристань. У мокрых мостков привязаны залитые водой лодки.

— Вот и дом… Зеленый забор…

Домик ничем не выделялся из ряда других, с мансардой. Турьев разъяснил, что там комната. Обзор оттуда на две стороны.

Из-за зеленого забора раздался басистый лай, но достаточно ленивый. Видимо, машины по этой улице ездили редко. Осокин даже заметил, что появлялись в окнах лица. Пришлось спуститься, походили возле лодок, будто их интересует пристань. Развернулись и медленно поехали назад.

Проверка через милицию подтвердила, что в этом доме живет Амалия Карловна Шилова. Вдова, пенсию получает за мужа, бухгалтера одного из местных предприятий. Муж умер пять лет назад. Дом был его, Амалии Карловне достался по наследству. Детей не было.

Турьев по памяти нарисовал план расположения комнат. Нашли план дома и в бюро по инвентаризации. Память Турьеву не изменила. В доме два выхода. Один через веранду в небольшой сад, другой — с фасада. Сени, затем дверь в кухню. Внизу две комнаты, мансарда в описание жилой площади не вошла.

Пенсия невелика. Амалия Карловна подторговывала осенью на рынке помидорами и яблоками.

Проверили жильцов соседних домов. С Амалией Карловной дружеских связей они не поддерживали. Для наблюдения за домом Амалии Карловны выбрали два дома: напротив и рядом. Жильцы охотно дали согласие.

Наблюдение установили с ночи. Пока еще никаких признаков присутствия в доме Фогта не обнаружили.

Осокин соединился по телефону с Корнеевым, тот пообещал приехать, как только установят, что Фогт на месте.

Признаки Фогта появились на второй день.

Амалия Карловна вышла утром из дому с корзиной в руках. Дождь перестал, но на улице было сыро, и она очень медленно, обходя лужу, направилась в город. В ближайшем магазине она купила водку, полкилограмма иваси, затем прошла в хлебный магазин и взяла две буханки черного хлеба и два батона белого. После этого ее видели на рынке. Там она купила довольно большой кусок мяса и так же не спеша вернулась домой.

Осокин с оперативными работниками рассудили, что покупки дороговаты для ее пенсии, а до осени далеко, ни помидоры, ни яблоки не созрели. Но если хлеб мог быть взят в запас, мясо — тоже, чтобы не выходить из дома, то водка совсем не соответствовала ее вдовьему одиночеству. Поспрашивали соседей — никто никогда не видел ее пьяной. Подтвердил и Турьев, что Амалия Карловна водки не пила.

— Он здесь! — определил Турьев.

На другой день Амалия Карловна купила еще бутылку водки. Осокин решился сообщить Корнееву, что Фогт на месте.

Прилетел Корнеев. Начались раздумья, как выманить Фогта из дома. Дома его брать опасно. Вооружен. И хорошо вооружен. Турьев помнил, что у Фогта хранились в доме сестры пулемет, несколько автоматов и ручные гранаты. Устраивать бой на всю улицу нельзя.

Полных пять суток Фогт ничем не выдал себя.

Корнеев, Осокин и воронежские оперативники решили задержать Амалию Карловну в городе, когда она пойдет за покупками. Осокин имел все законные основания допросить ее в качестве свидетельницы. При этом выстраивалась такая цепь рассуждений.

Амалия Карловна ушла в город за покупками. И не пришла. Как на это должен реагировать Фогт?

Он может предположить, что ее задержали в связи с его поисками. Возможно, даже изготовится к обороне, ожидая, что вот-вот придут за ним.

За ним не пришли.

Тогда у него возникает предположение, что с сестрой что-то случилось. Сердечный припадок, попала под машину, угодила в больницу. К ней домой придут на другой день за ее документами или за ее вещами.

В этом случае ему надо покинуть дом, пока все разъяснится. Стало быть, ночью Фогт попытается уйти.

Как он будет уходить?

С участка два выхода. Ворота и калитка на улицу и лаз в заборе на соседний участок. Через забор перелезать трудно. Слабенький, набран из колышков. Полезет через забор, так весь пролет рухнет, а это ночью шум…

Калитка и лаз. Или у калитки, или у лаза его и ждать.

Мешала собака. Подойти к калитке и лазу незаметно не даст. Надо раздразнить соседских собак, чтобы Фогт лай своей собаки отнес к общему собачьему беспокойству.

С собаками проделали эксперимент сразу же. Лай долго не умолкал. Хватило на полночи.

На другой день Амалия Карловна, как обычно, пошла в город за покупками.

Опасаясь, что у Фогта может найтись «свой» человек в городе, решили Амалию Карловну в милицию не препровождать. Когда она зашла в магазин и встала в очередь к прилавку, заведующий магазином подошел к ней и попросил пройти к нему в кабинет.

Амалия Карловна удивилась этому приглашению, но в кабинет прошла. Там ее ожидал Осокин.

Он представился и попросил ее показать паспорт.

— Да зачем же мне его носить с собой? Еще потеряешь… Я Шилова… Меня все здесь знают… Шилова я…

— И мы это знаем, Амалия Карловна. Но мы, Амалия Карловна, знаем и вашу девичью фамилию. Фогт!

— Я взяла фамилию мужа…

— И это верно, Амалия Карловна. Одно нас удивляет… Насколько нам известно, женщина вы непьющая… Водку не употребляете… Вот и решили мы поинтересоваться: для чего вы в последние пять дней купили две бутылки, и сегодня опять встали за ней в очередь?

На этот раз Амалия Карловна с ответом не спешила. Молчание затягивалось.

— Тогда я вам подскажу, Амалия Карловна, для кого вы покупали водку.

С этими словами Осокин выложил на стол фотографию Фогта.

— Вам кого-нибудь напоминает этот человек?

Амалия Карловна нацепила очки, всмотрелась в фотографию, и глаза ее увлажнились, полились слезы.

Осокин не торопил ее. Не вечно же слезам литься.

Сквозь слезы она, наконец, спросила:

— Что вам от меня нужно?

— Я вас уже спросил: вам кого-нибудь напоминает изображенный здесь человек?

Амалия Карловна вытерла глаза платочком и ответила теперь уже с твердыми нотками в голосе:

— Это мой брат, и я полагаю, что это вам известно.

— Где сейчас находится ваш брат? — спросил Осокин.

— У меня дома! — ответила Амалия Карловна без колебаний. — Я не причастна к его делам, но что я могла против брата? Да, он у меня, скрывается… Не вздумайте его брать дома! Он вооружен. Звать его на улицу тоже не стану.

— Этого мы от вас не потребуем! — пояснил Осокин, — Придется вам только побыть в городе на квартире у одного товарища…

До вечера никакого движения в доме. Свет не зажегся.

Но когда над городом воцарилась полная тишина, из дома донесся легкий скрип половиц, ступеней чердачной лестницы.

Как взрыв прозвучал в тишине звон ведра, то ли ручка упала на ведро, то ли Фогт задел его черпаком.

Через минуту подняли собак. Лай накатился с реки, от лодок, все до одной собаки включились в этот хор.

У калитки и у лаза заняли посты люди из группы захвата. Долго не пришлось ждать. Как только окончательно стемнело и в окнах соседских домов погас свет, открылась дверь на крыльцо. Собака перестала лаять и слышно прогремела цепью, вышла из будки приветствовать хозяина. Уличные собаки продолжали перелаиваться. На крыльце некоторое время было тихо. Затем проскрипели ступени. Мокрая земля скрадывала шаги.

Двое из группы захвата притаились в канаве напротив калитки. Они услышали Фогта по дыханию. Он остановился у калитки. Осмотрелся. В домах ни одного огонька. И прохожих не было, об этом позаботилась группа захвата во избежание случайностей.

На лодочной пристани шла возня. Специально гремели Цепями, чтобы полошить собак.

Фогт успокоился, звякнула щеколда, калитка открылась. Вышел, опять же остановился. Теперь уже видно, что правую руку он держит за бортом плаща, в левой — что-то похожее на узелок: быть может, продукты, но могли быть и гранаты. Вот он отделился от калитки. И все!

Подсечка, и обе его руки отведены назад. В правой — парабеллум, в левой — узелок с хлебом и консервами.

Щелкнули наручники.

Сам он не пошел, под руки втащили в дом. Зажгли свет.

Фогт зажмурился и отвернулся. Собралась вся группа захвата, пришел из соседнего дома с понятыми Осокин.

— Сами, гражданин Фогт, укажете, где спрятано оружие, или искать? — спросил Осокин.

Фогт отвернулся, давая понять, что говорить не намерен.

Не новость. Осокин уже все это прошел с Турьевым: и обманные версии, и отказ говорить, а потом чуть ли не исповедь, полное словоизвержение. Действительно — скуласт. Лицо характерное. Тонкие губы делали его даже жестоким. Он был жесток, и эта жестокость наложила отпечаток и на внешний облик.

Закон разрешал и внеурочный допрос, и внеурочный обыск, когда следствие сталкивалось с опасным преступником. Но Осокин считал, что допрос Фогта следует начать после обыска, а обыск имело смысл начать утром. Не стоило тревожить ночью Амалию Карловну, да и ночью под дождем мало что можно было найти, если придется искать не в доме, а на участке.

Фогта отправили в следственный изолятор, дом взяли под охрану. Утром Осокин и Корнеев в сопровождении оперативников и понятых пришли на обыск. Пригласили Амалию Карловну.

На вопрос Осокина, где Фогт хранил оружие, она ничего определенного сказать не могла, хотя никто не сомневался, что если бы знала, то, конечно же, не стала бы скрывать. Внутри дома обыск ничего не дал. Фогт успел убрать почти все следы своего пребывания. На чердаке действительно была оборудована летняя комнатушка. Амалия Карловна пояснила, что брат ее спал здесь на раскладушке. Раскладушку он сложил и отнес вниз. Но и на чердаке, и в доме сохранился запах трубочного табака.

В кухне в ведре для мусора обнаружили несколько пустых бутылок из-под водки, а на пыльном полу на чердаке остались отпечатки мужских ботинок. Вот и все.

Начали поиск на огороде и в саду. Извлекли из земли несколько ржавых железок. Тщательно обыскали сарай. Поиск затягивался. Осокин вспомнил Лотинцева. Нужна была идея. Видимо, очень заметный след оставил в его сознании озерницкий криминалист. Воспоминания о нем и привели к идее.

Осокин обратил внимание, что собаку, немецкую овчарку, с цепи не спускали. Не было ее следов ни в саду, ни в огороде, ни возле дома. На мокрой земле следы ее имели бы яркие отпечатки. Показалась ему подозрительно массивной будка. Будто бы сооружалась на века. Врыта углами в землю, понизу обшита железом.

Сострунили собаку, отцепили цепь и с трудом сдвинули будку с места. На метр в глубине отрыли ящик, тоже окованный железом и густо смазанный битумом. В ящике ручной немецкий пулемет, несколько немецких автоматов, десяток гранат-лимонок.

Корнеев в задумчивости рассматривал это снаряжение…

Для него работа с Фогтом только начиналась.

Примечания

1

В переводе с китайского — язык зарубок. Ими на стволах ближних деревьев указывается расстояние до корня, а иногда и имя искателя, нашедшего, но по тем или иным причинам не выкопавшего женьшень.

2

Одно из многочисленных названий корня женьшеня.

3

Корень женьшеня, которому насчитывается несколько десятков, а то и сотня лет.

4

Ретрашемент — полевое укрепление.

5

Закордот — Закордонный отдел ЦК КП(б)У.

Content

Псурцев Николай Евгеньевич и др Антология советского детектива-37. Компиляция. Книги 1-15

Коротеев Николай  По следу УПИЕ

Николай Пахомов Следствием установлено

СЛЕДСТВИЕМ УСТАНОВЛЕНО

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ЭПИЛОГ

РАССКАЗЫ

ТРУП В КОВРЕ

Новелла первая

Новелла вторая

Новелла третья

Новелла четвертая

Новелла пятая

Новелла шестая

КУЛЬБИТЫ ФЕМИДЫ

УЧАСТКОВЫЕ

ДОКУКА

ДВЕ КНИГИ, ДВЕ ПОВЕСТИ

ЛЕГЕНДА

Николай Евгеньевич Псурцев Без злого умысла Повесть

Анатолий Ромов Ротмистр авиации

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13.

14.

15.

16.

17.

18.

19.

20.

21

22

23

24

25.

26.

27.

28.

29.

30.

31.

32.

33.

34.

35.

Ростовцев Эдуард Плата по старым долгам

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Вениамин Семенович Рудов Тусклое золото

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

Северский Георгий Второй вариант

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Сеидбейли Гасан Из боя в бой

ЭПИЛОГ

I

I

Сурин Сергей Алексеевич Тень совы (Повесть)

Владимир Туболев Воробьиная ночь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

15

16

17

18

19

20

21

Халилуллин Рашит Ибрагимович Истинное лицо

Часть 1. Возвышение.

Часть 2. Расплата.

Гунар Цирулис «Магнолия» в весеннюю метель

Дебют

Ферзевый гамбит

Атака на королевском фланге

Рокировка в разные стороны

Угроза цейтнота

Эндшпиль

Михаил Черненок Детективные повести: При загадочных обстоятельствах. Жестокое счастье. Последствия неустранимы Точки пересечения

ПРИ ЗАГАДОЧНЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ

1. Убийство на пасеке

2. Осмотр места происшествия

3. Цыганская лошадь

4. Оперативное совещание

5. Вожак и Роза

6. На основе фактов

7. Загадочный выстрел

8. Золотой крест

9. Вот такие бывают люди

10. Кулацкий обрез

11. Барс свое дело знает

12. Екашев мутит воду

13. Вечер воспоминаний

14. Контрольный рейс

15. «Пани Моника»

16. Другая версия

17. Жадность

18. «Тайник в Госбанке»

19. Психологический эксперимент

20. Конец «эксперимента»

ЖЕСТОКОЕ СЧАСТЬЕ

1. Запонки «SEA LORD»

2. В цирке по канату ходят…

3. Потерянная туфля

4. «Дикая кошка»

5. Свинцовая дробина

6. По горячим следам

7. Друзья по несчастью

8. Племянник тети Маруси

9. Железная интуиция

10. Люди гибнут за металл

11. Бежать бесполезно

12. Первая разгадка

13. Женитьба Вадима Фарфорова

14. Банальная история

15. Без выстрела

16. Большие дети — большое горе

17. Сплошные парадоксы

18. «Мастер» и «Маргарита»

19. Одного поля ягоды

ПОСЛЕДСТВИЯ НЕУСТРАНИМЫ

1. ЧП в кооперативе «Иня»

2. Обморок Нади Тумановой

3. Редкий случай

4. Крутой разговор

5. Хачик Алексанян нервничает

6. Загадочная телеграмма

7. «Заявление» Ивана Стрункина

8. Разные версии

9. Провокация

10. Намечается посредник

11. Опять гранозан

12. Час от часу не легче

13. Стрункин вносит пояснение

14. За чашкой чая

15. В далекой Николаевке

16. На мертвой точке

17. «Явка с повинной»

18. Из крайности в крайность

19. Женщина в черном

20. Каждому — свое…

21. Затишье перед бурей

22. «Лапушка»

23. «Черное пламя»

ТОЧКИ ПЕРЕСЕЧЕНИЯ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава Х

Глава ХI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Федор Шахмагонов НАЙТИ ВОСКРЕСШЕГО

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Сергей Громов. Федор Шахмагонов Следствием установлено

Предисловие

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

18

19

20

21

22

24

25

26

Примечания