Стражи сумрачных эпох. Книга первая: От тёмного истока

* * *

Пролог

«We who are not as others»

Sepultura

В тёмном лабиринте серых полуразрушенных стен под низким красным небом, затянутым плотными облаками, бились двое. Огромная тварь, чьё тело словно всё состояло из языков огня и клубов раскалённого багрового дыма, и вроде бы обычный человек средних лет в плаще и кирасе. Огненное существо было куда крупнее своего противника и выглядело явно сильней. Но всякий раз удар пылающего клинка встречал на своём пути тускло взблёскивающее серое лезвие короткого, чуть изогнутого меча.

Бой шёл долго, не первый час. И было заметно, что человек всё-таки потихоньку начинает выдыхаться. Демон же был неутомим.

— Ты же понимаешь, что уже мёртв, — прорычал он. — Зачем ты сопротивляешься? Сдайся! Всё равно людишки, которых ты клялся защищать, лишились твоей опеки. Ты больше не выйдешь из астрала. Но если ты поклонишься мне, то и после смерти останешься велик. Ты будешь куда сильнее, чем прежде. Почему ты отвергаешь Дар?

Мощный взмах огненного клинка снова наткнулся на светлую металлическую полоску, и пламенное лезвие ушло в сторону, выбив сноп искр из каменной стены.

— Я не отвергаю дар. Мой дар не от вас, — спокойно возразил человек, рывком головы отбросив назад длинные пряди тронутых сединой тёмных волос. — Я отвергаю тебя и твой зов, Тьма.

— Но почему? Я отдам под твоё начало все мои культы. Люди всё равно поклоняются мне. Если пожелаешь, защищай слабых с помощью моих слуг. Ты же хочешь этого. Я чувствую твою жалость. Но ты слаб. Тебе и остальным Тюремщикам никогда не одолеть меня. Как вы там себя называете — «стражи»? Экая глупость. Сторожите людей от свободы.

— Это не свобода, — сказал человек, ловко отбивая очередной выпад оппонента. — Это Хаос. Это гибель человечества. И мы никак себя не называем. Мы никто. Мы просто щит. Тюремщиками называют нас твои слуги, жалкий демон. А стражами нас прозвали те немногие, кто знает о нас и верит нам. Мы знаем, что нам тебя не уничтожить. Но всё равно будем сражаться с тобой и твоими тварями. И так будет всегда.

— Жалкий демон, говоришь ты? Ну и наглец! Ты же знаешь, что человечество всё равно не вечно! Вечен я! Какая разница, погибнут людишки сейчас, или позже? Да и не все погибнут у меня. Я как раз предлагаю жизнь.

— Это не жизнь! — крикнул темноволосый. — Это мерзкое подобие существования под пятой Тьмы! Разложение и страдания для всех, даже для тех, кому вы подарите чудовищную власть над себе подобными! Да, кое-где вам удаётся такое, но всегда рано или поздно приходит освобождение!

Резко крутанувшись, боец в кирасе припал на одно колено, пропуская над собой удар пламенного меча, перенёс вес на другую ногу и сделал неуловимо быстрый выпад, направив лезвие вверх. Светящийся клинок ударил огненного оппонента по руке и отсёк багровую кисть. Демон отшатнулся, упавшая наземь трёхпалая ладонь тут же сгорела и растаяла чёрным дымом. Но тёмное существо лишь рассмеялось:

— Ха! Это всё, на что ты способен, Тюремщик?

Человек рванулся вперёд, опять занося свой серый меч, но демон выбросил навстречу обрубленную культю, и из неё снова выросла кисть с тремя горящими пальцами, которой он обхватил клинок соперника. Человек напрягся, стараясь прорубить страшный захват, но лезвие его оружия словно вросло в пылающий кулак. Мышцы человека закаменели в тяжком усилии, лицо исказила гримаса чудовищного напряжения, на лбу выступили крупные капли пота.

— Смотри, Тюремщик, насколько велика моя мощь! — рыкнул его враг. — А ты сейчас упадёшь. Ты едва стоишь на ногах. Все твои силы уходят на развоплощение и на истинный взор, чтобы ты мог видеть меня и отбиваться от моих ударов. Куда тебе бороться со мной! Стоит тебе лишь чуть отпустить волю, и ты погибнешь.

— Что ж, — прохрипел боец в плаще. — Да будет так, но тебе я всё равно не отдамся, падший.

— И кто же тогда защитит людей? — с жуткой издёвкой молвил демон. — Ты проиграл! Ты умрёшь, и твоя сила, твой Дар пропадут втуне. Его больше не будет у твоего драгоценного человечества!

— Нет. Тот, кто оделил меня даром, не допустит, чтобы он пропал безвозвратно. Я верю в это.

— Веришь? Какая чушь! Что такое вера? Это глупость и сказки. На свете есть лишь знание и незнание.

Демон размахнулся свободной рукой с огненным клинком, но человек сгрёб в левую ладонь край своего синего плаща с серебряным гербом в виде греческой буквы «омега» и через плотную ткань перехватил запястье врага. На минуту двое сражающихся застыли в немом борении. Было видно, что человек испытывает страшную боль. Обе его руки жгло неземным огнём. Но боец не отпускал хватку.

— Я верю, что сквозь века и эоны мои силы найдут достойного, который опять встанет на защиту людей от твоего проклятого потомства и твоих слуг! — сквозь зубы с трудом выговорил он.

— И что же это будет за «избранный» такой? — с усмешкой отвечал демон. — Как и ты, попавший в рабство порядка заложник своих огромных возможностей, пугающийся собственной тени? А что, если он перейдёт на мою сторону, а? Об этом ты не подумал?

Несмотря на все свои хвастливые слова, одолеть противника демону пока явно было не под силу. Он оттолкнул оппонента и отпустил лезвие серого меча.

— Этого не будет. Создатель не попустит этого. И это будет никакой не «избранный». Любой, даже самый обычный человек, которому достанутся мои силы, сможет противостоять порождениям Тьмы. И он станет делать так. Он не отвернётся от своего долга. Создатель даст ему волю сражаться и отвергать тебя, — тяжело дыша, сказал человек, сжимая и разжимая левую ладонь, преодолевая боль.

— Неужели ты не боишься смерти? — спросил его враг, снова занося тёмно-багровый клинок. Человек рассмеялся:

— О, нет. Этого я точно не боюсь. Я боюсь лишь потерять веру в Свет и в людей. Но эту победу тебе не одержать, демон!

И с этими словами воин рванулся навстречу замаху огненного меча, не отбивая удар, а целя серо-блестящий клинок прямо перед собой в грудь оппонента. Светлая и тёмно-огненная фигуры слились в яркой мощной вспышке. Полный боли, но торжествующий крик темноволосого воина и жуткий рёв демона смешались единым крещендо. Выброс энергии потряс пространство. И стихло всё.

Вверх устремился белый тонкий луч и быстро ушёл за облака. Под землю провалился рогатый красный силуэт. А в каменной кладке серой стены отпечатком осталась узкая металлическая полоска, отдалённо напоминающая короткий, немного изогнутый меч.

И тогда я проснулся. Было утро, солнечное московское утро, довольно уже позднее. Мне давно пора было выходить. Я вскочил с кровати и торопливо начал собираться. Жутковатый сон вскоре потерялся в глубинах сознания.

Глава 1. Обретение или начало конца

Всякий раз, выходя из дома, я обращал внимание на чернокожих спортсменов, возящихся на баскетбольной площадке у соседнего общежития. Так было вчера, и позавчера, и неделю, и месяц назад. А сегодня, взглянув в ту сторону, я вместо группы долговязых потомков Хама увидал группу не менее долговязых эсэсовских штурмовиков в касках, армейских ботинках и с закатанными рукавами черных форменных рубашек. Я оторопел и, разинув рот, уставился на сие чудо. Штурмовики не обратили на меня никакого внимания, как, впрочем, и ни на кого другого. И на них никто не обращал внимания. Один я хлопал глазами. Хлопнул раз, хлопнул другой, а на третий, смотрю, а там опять ребята с кожей цвета ночи! Как будто так и должно быть. Чернокожие и чернокожие, мячик оранжевый мусолят. «Тьфу, тьфу, изыди, нечистая сила», — мысленно сплюнул я. — «Помстилось, верно».

Решив, что то был простейший глюк, я двинулся своей дорогой, поминутно, впрочем, оглядываясь на детей знойной Африки, словно ожидая, что они вновь превратятся в эсэсовцев, а то и во что похуже. Но они остались, какими были.

Дорога же моя лежала на рынок. Хотел я… прикупить кой-чего.

На перекрёстке меня ждало ещё более душераздирающее зрелище, чем эсэсовцы на баскетбольной площадке, хотя и можно подумать, что хуже уж некуда. По перекрёстку шел трамвай, пересекая автомобильную пробку. Трамвай был весь выкрашен в совершенно нетипичный для данного вида транспорта чёрный цвет, так что я сперва решил, что это какая-то новая модель. Однако с этой «новой моделью» было далеко не всё ладно. Спереди вагона торчал заострённый отвал, напоминающий противоснежные отвалы старинных паровозов — в Америке позапрошлого века их называли «коукэтчерами». Только этот был из тускло-серой стали, усиленный устрашающего вида шипами, и весь покрытый какими-то бурыми пятнами. По бортам трамвая были приклёпаны длинные металлические полосы с зубьями, словно развёрнутые обода шестеренок. Окна вагона были закрыты бронелистами с узкими смотровыми щелями.

Трамвай двигался прямо сквозь пробку, иногда в буквальном смысле — отвал словно горячий нож сквозь масло проходил прямо через корпуса автомобилей, разрезая и раздирая их на куски. С ужасом я понял, что бурые пятна на отвале появлялись в связи с наличием внутри машин несчастных пассажиров!

Со скрежетом и завыванием, сопровождаемое воплями имевших несчастье попасть под отвал, механическое чудовище продралось сквозь пробку, напоследок располовинив битком набитый автобус, да так, что по углублениям трамвайных рельсов ручейками побежал томатный сок. Подъехав к остановке, это жуткое подобие общественного транспорта распахнуло двери — словно пасть оскалило. На краях двери были снабжены острыми лезвиями, так что если бы какой-нибудь бедняга не успел проскочить… Кошмар! Именно это и произошло: внутрь стало втискиваться слишком много пассажиров, и последний никак не мог пропихнуться достаточно глубоко, когда двери начали сходиться… Ох! Лезвия на дверях окрасились красным… И тут вдруг произошла обратная метаморфоза — трамвай стал обычного бежевого цвета, все лезвия и шипы словно растворились внутри него, и чаемый казнённый оказался всего лишь слегка зажат обыкновенными дверьми с резиновыми накладками. С остервенением пассажир рванулся вовнутрь, двери сомкнулись, и трамвай, постепенно набирая скорость, спокойненько покатил себе дальше по улице.

Я глянул на пробку. Что за наваждение?! Ни одной располовиненной машины, ни трупов, ни красной водички на асфальте, ни воплей и криков, лишь гудки и скрип тормозов.

Я прислонился к ближайшей стене и с трудом перевел дух. Что всё это значит? Я схожу с ума? Ясно было, что все видения предназначались только для моих глаз, иначе бы и вокруг эсэсовцев собралась бы толпа, да и трамвай-убийца вряд ли остался бы без внимания прохожих. Сны, видения… Откуда это?

Не зная, что и думать, я наконец решил, что это последствия чересчур плотного ужина — ведь я в общем-то не привык много есть на ночь, а вчера что-то жор напал… Свалив таким образом всё на галлюцинирование из-за тяжести в желудке, я отправился своим путем. На рынок, как я уже говорил. Посмотреть кой-какого товару…

Завершив свои торговые дела, ваш покорный слуга возвратился домой, и до вечера все тянулось относительно спокойно, если не считать того, что временами, взглянув в окно, я видел там вместо полагающегося городского пейзажа просто белый плотный туман, словно жилище мое утопло в молоке. Присмотревшись же повнимательней, я обнаруживал, что за окном всё в порядке — стоят дома, ездят машины, деревья роняют желтеющие и багровеющие листочки. Я мотал головой и возвращался к своим занятиям.

А вечером начались неприятности. Встав из-за компьютера (я трудился над некоей статьёй) и случайно взглянув под ноги, я, к своему ужасу, обнаружил полное и абсолютное отсутствие пола. На что опирались мои ноги, было совершенно непонятно. Вместо привычного паркета внизу ясно была видна обстановка и всё остальное нижней квартиры, причем и пол той квартиры также был прозрачен, и той, что еще ниже — тоже, и так вплоть до подвала. Сперва я не понял, что произошло, и отскочил в дверной проём, поскольку слыхал, что при всяческих катаклизмах типа землетрясений или терактов это наиболее безопасное место. Но таковое поведение нимало не облегчило мою участь, ибо я обнаружил, что и дверной проём тихонько растворился в воздухе вместе со всеми остальными стенами. Тем не менее, протянув руку, я нащупал никуда не исчезнувшую твердую поверхность. Стены попросту попрозрачнели. Опять же, насколько хватало взгляда, я мог обозревать интимную жизнь своих соседей по дому. Прекрасно видны были и соседние дома — правда, они совершенно нелогичным образом остались непрозрачными. Я поморгал глазами, потряс головой, но на сей раз глюк даже и не подумал исчезнуть. Да и как такое могло быть глюком?!

Жить стало неудобно, зато очень весело. Высоты я боюсь, поэтому ходить осмеливался только по коврам, которые, к счастью, остались в прежнем виде, равно как и мебель. По сторонам тоже старался особо не смотреть, разве что туда, где что-либо стояло или висело, закрывая обзор. (Потом я еще собрал все скатерти и покрывала в доме и по возможности завесил хотя бы свою комнату и ванную с туалетом — а то сами понимаете, какое это удовольствие, когда за стеной стоит соседский унитаз).

Но еще страшнее было в подъезде — особенно ходить по лестницам, ведь ступеньки стали прозрачными наравне со стенами и перекрытиями. Я заделался большим поклонником оставшегося непрозрачным лифта.

Зато я уже три раза выказал себя настоящим гражданином — донельзя наблюдательным: я дважды вызывал милицию, видя, как через две квартиры наискосок вверх жена-алкоголичка избивает ножкой от стула своего тщедушного мужа, а один раз — когда в темной арке под соседним подъездом двое пристали с ножом к прохожему.

Тем не менее, как вы понимаете, долго такая жизнь продолжаться не могла. Надо было что-то делать, но вот беда — я, хоть тресни, даже и понятия не имел, что тут можно сделать, и вообще, с чего начать. Возможно, стоило бы сходить к какому-нибудь «психу»: психологу, психиатру или психоаналитику. Но от последнего названия веяло страстно ненавидимой американщиной — я только воображал себе, как он скажет «хочешь, поговорим об этом», как меня всего начинало трясти; а первых двух я боялся, поскольку не без оснований подозревал, что меня немедленно упекут в «дурку», где я вынужден буду беспрепятственно круглые сутки наблюдать течение жизни в соседних палатах, а также туалетах, душевых, процедурных и прочая, и прочая. А при первой же попытке загородиться простынями, вы представляете, что со мной сделают?.. Так что тут ещё следовало крепко подумать.

Однако на третий день жизни в прозрачном доме моя воля настолько ослабла, что я уже начал склоняться к мысли всё же пойти куда следует («вот заберут меня военные для исследований, так хоть на полном гособеспечении буду»)… Но претворить в жизнь данное решение я, к счастью (а может, и к несчастью), не успел…

Утром третьего дня я вышел в булочную за хлебом к завтраку. На выходе из подъезда я столкнулся в дверях со знакомой старушкой-соседкой с шестого этажа. Я вежливо поздоровался и посторонился, придерживая открывавшуюся наружу дверь. Но пенсионерка повела себя, прямо скажем, неадекватно. Она уставилась сквозь меня, дернула за ручку двери, и, не обратив никакого внимания на мое приветствие, громко осведомилась:

— И что это тут опять с дверью случимшись? Не закрывается, а!

И она ещё раз дернула удерживаемую мною дверь, причем с силой, надо сказать, немалою, каковую я никак не мог заподозрить в женщине столь преклонных лет. Я опешил. И не нашёл ничего лучше, как, не выпуская дверь, ещё раз сказать, на сей раз погромче:

— Здрасте!!!

Ноль-эффект. Старушенция так и не обратила на меня ни малейшего внимания, зато принялась браниться и тянуть на дверь на себя так сильно, что я едва мог удержать её.

— Во маразм! — громко сказал я, но бабулька и ухом не повела на столь оскорбительные словеса. Тогда я пожал плечами, при очередном старушкином рывке резко отпустил дверь, прислушался к грохоту костей по ступенькам внутри подъезда и пошел своей дорогой.

В булочной, однако, меня ждало еще более тяжелое разочарование в жизни вообще и в Москве начала ХХI века в частности. На мою вполне приличную просьбу о продаже половины батона белого хлеба в обмен на положенную на прилавок монету достоинством в десять рублей, последовало весьма странное поведение продавщицы; она, совершенно не глядя в мою сторону, вперилась в монетку и подала голос, обращаясь к своей напарнице:

— Ой! Гляди-ка, Мань, тут откуда-то деньга появилась!

Напарница также взглянула на монетку, но удивления товарки не разделила:

— Откуда появилась-то?! Небось, так и валялась там!

— Да не было её только что! — возразила первая продавщица, и они принялись спорить о природе появления моей монетки на прилавке. Раздосадованный, одолеваемый смутными подозрениями, я забрал монетку обратно, чем прямо-таки наповал сразил обеих тружениц кассового аппарата. Они взвизгнули и в один голос воззвали к высшим силам:

— Вася! Иди сюда скорей, тут чертовщина какая-то творится!

Заспанный охранник Вася явился из глубин подсобки и, почесываясь, вопросил:

— Чё случилось-то?

Тут я опять положил монетку на прилавок, проводя эксперимент. Трое моих подопытных охнули. Я убрал монетку. У них глазки на лобик полезли. Я опять положил. Продавщица по имени Маня закатила глаза и попыталась хлопнуться в обморок, остальные кинулись её откачивать, а я забрал своё и побрел в подсобку — вот не поверите, с детства мечтал там побывать, а возможность представилась, только когда невидимым стал…

В подсобке оказалось на самом-то деле неинтересно, я прошел её насквозь и вышел к перрону, куда подъезжали продуктовые фургоны. Будучи погружён в свое невеселые размышления, я и не заметил, как на меня надвинулся автомобиль, и я глазом не успел моргнуть, как голова моя оказалась внутри кузова, в то время как ноги остались на асфальте… В довершение всех бед я оказался ещё и бесплотен!

«Помер, стало быть», — грустно подумал я. — «Только почему же так кушать-то хочется?»

Я вышел из автомобиля и прошёл прямо сквозь стену соседнего дома, оказавшись в каком-то офисе. Бесцельно обойдя комнату, где несколько девушек работали за компьютерами, я постановил посредством же стены выйти обратно на улицу и начать жизнь призрака — а что ещё делать-то?! Но, будучи внутри стены, когда левая нога моя уже высунулась на улицу, я вдруг услыхал сзади:

— Господи, из стены рука торчит! — и понял, что своенравная судьба вновь решила одарить меня плотью…

Читатель, ведомо ли тебе, что чувствует капля воды, всачиваясь в кусок сахара-рафинада? А мне теперь ведомо…

Однако даже самая малюсенькая капелька воды далеко не мгновенно впитывается даже в самый рыхлый кусок сахару. Не один квант времени пройдет, покуда вся влага не разделится на мельчайшие частицы, и сахар не станет влажным.

Вот и я, внезапно застряв в стене, за мгновение до того будучи бесплотным, и вдруг обратно став осязаемым, начал как будто растворяться в кирпичах и бетоне, и еще несколько секунд, и от меня бы ничего не осталось, кроме пары красненьких пятен снаружи и внутри, да ноги с рукой — первая с одной стороны стены, другая с противоположной.

Судорожно, лихорадочно думал я, поддается ли управлению мое «обесплочивание», и могу ли я спастись, если усилием воли, неким психическим движением вновь смогу изменить свою консистенцию до нематериального состояния.

Должен, кстати, сказать, что у меня после этого испытания на всю жизнь остался ревматизм.

Черепная коробка ещё держалась, но в мозгу уже плыли какие-то кошмарные образы, странные видения смерти, багровый сумрак, и это ещё усугублялось воплями секретарш из офиса сзади. Но всё же я нашёл в глубинах своего ментального «я», которое сейчас мне представилось в виде лабиринта серых стен с тёмно-красным небом над ними, где в грязных углах теснились мои мысли и чувства, не всегда прекрасные, и лишь кое-где тускло поблёскивали жемчужины светлых воспоминаний и мечтаний о будущем, итак, в самом сердце этого лабиринта нашел я ржавый рычаг. Я надавил на него, со скрипом он подался, над лабиринтом пронесся чей-то смех, гнусный и замогильный, и я стал бесплотен опять, при этом вернувшись в реальный мир и пройдя сквозь стену, причем секретарши позади прямо-таки взвыли.

Не чуя ног, я шагал домой, призраком в свою прозрачную квартиру. Дома же я лёг на диван и углубился в себя, мня выяснить изнутри, что же такое со мною сделалось, и кем я стал.

Что-то мне открылось такое, пока я был внутри стены, блуждал по внутреннему своему ментальному миру, но увы, вернувшись в мир реальный, я никак не мог вспомнить, что именно, только смутные образы тёмного лабиринта мелькали в сознании.

Одно радовало — я и вправду научился управлять своей невесть откуда взявшейся способностью «обесплочиваться», или, если угодно, «деволюмизироваться». Приятно было помечтать об открывавшихся возможностях, а ведь они были действительно широки! Бесплотный и невидимый везде пройдет, насквозь видящий всё углядит, да ведь ещё и с собой можно унести кое-что! (Путём некоторых экспериментов было установлено, что я могу по собственной воле деволюмизировать любой предмет, которого касаюсь, правда, затруднения начинали возникать, если масса предмета превышала половину моего собственного веса, за минусом ещё веса одежды и вещей в карманах, на поясе и т. д.)

Ну и надо признаться, что мечтания мои далеко не всегда оказывались чистыми и безгрешными — да и кто смог бы удержаться от некоторых, не совсем совместимых с моралью поползновений, обретя схожие с моими способности! Разве что какой-то совсем уж святой человек. Так что лабиринт мой ментальный еще засорился.

И вообще, уверен, что за подхваченный внутри стены ревматизм на молодости лет, мне простятся многие грехи.

Но какова же природа этого странного дара, которым наделил меня немилосердный Господь? Почему мой дом всё ещё прозрачен? Что означало видение мрачного лабиринта и ясное осознание его как своего ментального «я» и никак иначе, и это притом, что я никогда в жизни не обнаруживал в себе потребности, а главное, склонности к такому самокопанию? И какое отношение ко всему этому имел увиденный мною под утро сон, тот страшноватый поединок, который происходил в очень похожих декорациях?

Эти и смежные вопросы мучили меня, и я не находил ответов. К тому же всё сильнее хотелось есть. Ведь хлеба к завтраку я так и не получил! Что же я, паштет должен прямо из банки есть, как кошкин корм? Да и пару бутербродов с сыром я бы съел с удовольствием. Пришлось вновь одеваться и идти в булочную, на сей раз уже в недеволюмизированном виде.

Сон с продолжением! Здравствуй, пиксель, Новый Год! Знаете, что я узрел, выходя из булочной? Не угадаете ведь ни за что. Трамвай. Чёрный. Шипованный. Впрочем, заметив меня (как мне показалось), трамвай сделал попытку трансформироваться обратно в нормальный, да не тут-то было! Легким и непринужденным движением воли (да таким, что аж вспотел) я удержал трамвай как бы в фокусе, не давая ему замаскироваться. «А что если?!..» — подумал я и, деволюмизировавшись на всякий случай, рванул через проезжую часть к трамваю. Ясное дело, я мнил отыскать внутри разгадку если не всех, то по меньшей мере половины тайн и загадок последних трёх дней моей жизни.

Я заскочил в трамвай прямо сквозь закрытые двери. Внутри оказалось довольно темно и как-то пусто. Сквозь смотровые щели бронелистов проникало немного света, так что я мог рассмотреть весь салон трамвая. Никаких сидений или поручней тут не было, лишь вдоль бортов тянулись железные скамьи, да с потолка на цепях свисали какие-то крючья. И никого не было в салоне. Даже водителя, в смысле, вагоновожатого. Сей трамвай, видимо, подобно известному домашнему животному, ходил сам по себе.

Ну и что теперь? Не выходить же, несолоно хлебавши. Я принял решение ехать в трамвае до его конечной станции — ведь у каждого трамвая должна быть конечная станция! Понятие «трамвай», на мой взгляд, само по себе уже подразумевает наличие конечной станции, будь этот трамвай хоть серо-бур-малинового цвета, да в шипах, как дикобраз.

Путь оказался долгим. Я настолько оголодал, что слопал всухомятку полбатона и двести грамм сыру, купленные в булочной. Временами я выглядывал в смотровые щели, мня выяснить, куда еду, но когда кончилась моя улица, трамвай въехал в непонятно откуда взявшийся крайне дремучий лес, хотя на самом деле здесь всегда было обычное шоссе, бегущее вдоль далеко не густого лесопарка, да при этом с другой стороны располагались еще всякие автобазы и стройорганизации. И пасмурно вдруг стало, да так, что внутри трамвая вообще почти ничего не было видно, да и снаружи тоже не к чему было взгляд приткнуть, кроме кустов да странно кривых деревьев. А потом и вовсе ельник пошел, да погуще джунглей. Деревья росли вплотную к трамвайной линии, так что ветки их хлестали прямо по окнам. Ёлки все здоровые, высоченные, а ветви всё равно чуть не от самой земли, и хвоя тёмно-зелёная, но не сочная на вид, а какая-то жёсткая и жуткая. Впереди же и позади, насколько я мог разглядеть через окошки в торцевых бронелистах, простиралась узкая просека с двумя полосами рельс. Интересно, подумалось мне, а где же встречный путь? А если мне тут навстречу ещё одно такое же чудовище едет? Али догоняет? Но ничего такого пока видно не было.

Лес, казалось, становился всё гуще и мрачнее, небо опускалось всё ниже и будто грозило раздавить своей беспросветностью, трамвай всё ехал… Я уже горько пожалел о том, что столь безрассудно влез в него, но выпрыгнуть сквозь стенку и побежать по рельсам назад не смел — то ли боялся, что металлическое чудовище погонится за мной — хотя чего оно мне, бесплотному, сделать может? — то ли, наоборот, опасался, что уедет, и так навечно я и останусь метаться по просеке в несуществующем лесу…

Так что чувствовал я себя весьма неуютно. Да еще и сыр, кажется, оказался не очень свежий. Плохо. Я взглянул на часы, желая хотя бы узнать, сколько нахожусь уже в проклятом трамвае, но постиг лишь ту горькую истину, что часы мои накрылись медным тазом — они казали четверть восьмого, что в любом случае не могло быть правдой — второй раз в булочную я вышел в двенадцать дня ровно, причем время я тогда смотрел как раз по этим же часам.

Тем не менее, всему на свете приходит конец. Конец моей поездки на чёрном трамвае, к счастью, наступил не через миллион лет (а ведь мог!) и даже не через тысячу, а вовсе через десять минут после того, как я посмотрел на часы. Трамвай просто остановился и просто открыл двери.

Памятуя об установленных на краях дверей лезвиях, я деволюмизировался и осторожно выполз из вагона. Снаружи расстилалась довольно большая лесная поляна, поросшая низкой травой и кое-где кустами. Травка была пожухлая, листики на кустах и деревьях блёклые и вялые. Трамвайные рельсы, слегка здесь поржавелые, терялись в траве, упираясь в сделанный из старых шпал тупик. Деревянные промазученные столбы, поддерживавшие контактный провод, покосились, и провод в конце слегка провисал. От последнего столба, украшенного криво прибитой и ржавой табличкой с надписью «Конец контактной подвески», провод, уже заизолированный, тянулся вниз к крохотной кирпичной трансформаторной будочке, помеченной черепком со скрещёнными молниями и бодрой надписью «Не влезай, а то убьёт!» — так и было написано, клянусь! А от будочки несколько тонких проводов протянуты были к дому, что стоял у границы леса. Дом был большой, двухэтажный, из потемневших от времени бревен, с пристроенной сбоку застеклённой верандой. Низкий покосившийся и даже местами повалившийся на землю дощатый заборчик ограждал подобие палисадника, донельзя запущенного, густо заросшего бурьяном, полынью и крапивой. Отовсюду торчали осыпающиеся розочки буйно разросшегося шиповника, что когда-то, видно, выполнял функцию живой изгороди. Деревья по краям поляны были оплетены какой-то мерзкой и больной разновидностью вьюна или плюща. Все на поляне словно бы опадало и осыпалось, сохло, жухло, увядало… Впрочем, после страшных и мрачных еловых джунглей здесь было совсем неплохо.

Тихонько подошёл я к дому, и не поленился обойти вокруг, зная, что если кто и наблюдает из окон, то меня, бесплотного, все равно не увидит… Однако дом выглядел столь же заброшенным, как и всё здесь… Сзади внезапно послышался лязг и стук — я глянул из-за угла и увидел, что трамвай тронулся с места и задним ходом уехал обратно в лес.

«Это что же мне — пешкодралом теперь отсюда выбираться?» — ужаснулся я, вспомнив о немалом времени, затраченном на дорогу. И тут от двери дома донёсся до меня чей-то голос…

— Извините, товарищ, но не могли бы вы обрести зримый облик?

Я обернулся и увидел… никого. Сперва я уже хотел попенять говорившему, что, мол, его и самого не очень-то узришь, но тут же сообразил перевести взгляд пониже и увидел большого серого кота.

— Простите, — сказал я коту. — Это вы говорили?

(Понимаете, я успел уже к этому моменту столько всякого странного повидать, что обратиться с подобным вопросом к животному мне показалось вовсе не зазорным).

— Я бы ещё раз попросил вас, товарищ, стать видимым и слышимым, — ответил кот (кот ответил!!!). - Я вообще-то с трудом воспринимаю мысли людей напрямую, поэтому нам с вами неудобно будет общаться.

Переключая мысленный рычаг, я вспоминал, что когда-то читал книжку о космонавте (это была фантастическая книжка), повстречавшемся с разумными кошками, служившими, как сейчас помню, в Галактической Полиции, и прожившем с ними долгое время на одном корабле. Книжка показалась мне тогда скучной, и я её не дочитал…

Я стал видимым. Кот поглядел на меня и сказал:

— А! Так вы всё-таки человек!

— Ну в общем, да, — подтвердил я свое происхождение от Адама и Евы. — А вы?

— Что? — испугался кот. — Меня плохо видно? Я — кот. Ну, это… canis… felinis… черт, не помню, как там, проклятая латынь… Никогда толком не мог усвоить иностранные языки. Извините. Я кот, the cat, der katze… Но вы ведь русский?

— Вроде бы да, — осторожно ответил я, опасаясь, что мой собеседник окажется русофобом. Но нет, кот только обрадовался:

— Ну вот! Стало быть, кот. Можете звать меня Сефиросом, а по простому — Зефиром… А теперь, во избежание дальнейших проволочек, пожалуйста, пройдёмте…

Мне показалось, или действительно глаза кота блеснули красным?! Я услыхал явственный звон в голове, перед глазами вдруг всё поплыло… Я как-то раз уже ощущал себя так, когда у меня брали кровь из вены. Если с вами случалось подобное несчастье, вы поймёте, каково мне было. Не в силах побороть дурноту, я простонал:

— Какого?!.. — и упал, видимо…

А может, и не упал, но, во всяком случае, в себя пришел уже в некоей зале, с камином, столиком, уставленным яствами и питиями, и двумя креслами у столика, полуразвёрнутыми к камину. Я, стало быть, сидел в одном из этих кресел. В другом расположился этот самый Сефирос, он же Зефир.

— Кушайте, — вежливо предложил он, махнув лапой в сторону яств и питий.

— Послушайте, — хмуро сказал я. — О чем вообще мне с вами разговаривать, если вы и мысли мои читать можете, и все, что угодно, со мною сделать? Вы запросто сожрать меня могли, пока я был без сознания.

— Это было бы слишком много для меня, — нимало не смутившись, ответствовал Сефирос. — Ведь мой желудок ненамного больше напёрстка.

— А сил для игр и роста требуется ой как много, — мрачно передразнил его я. — Могли самое вкусное выесть, по крайней мере…

Кот слегка дернулся (или это опять мне показалось?), но совладал с собой и довольно-таки невпопад сообщил:

— А что касается мыслей, то я с превеликим трудом могу прочесть лишь те, что вы вот-вот и так собираетесь выразить словами. Однако поэтому-то мне в принципе и незачем учить иностранные языки. Но русский я знаю.

— Что, великороссийские корни? — ехидно спросил я. — В каком дворе обитала ваша бабушка?

Я обнаглел от страха и растерянности. Со мною всегда так.

— Послушайте, это всё пустое толкование, — не обидевшись, ушел от ответа кот. — Займёмся лучше делом.

— Каким? — без промедления вопросил я.

— Ну, сперва скажите мне свое имя. Я ведь вам представился.

— Меня зовут Андрей, — назвался я. — Андрей… эээ… Малинов.

— Андрей, стало быть, Малинов, — протянул кот. — А по батюшке, простите?

— Ммм… Кимович!

— Малинов Андрей Кимович, — кот покивал, и, вытащив откуда-то из-за ошейничка специфический кошачий письменный прибор, начал писать что-то в крохотный блокнотик.

— Служили в милиции, насколько я знаю? — спросил он затем.

— Да, — автоматически ответил я. — Кадровая служба, старший лейтенант в отставке.

— В латинице вы предпочтете прямое транскрибирование имени? — кот на секунду оторвал ручку от бумаги. — Или, скажем, Andrew Malice вам больше нравится?

— Нравится, — растерянным эхом отозвался я.

— Так и запишем, — пробормотал кот, вновь склоняясь над блокнотиком.

— А зачем вам латиницей меня писать? — в растерянности несколько не по-русски спросил я.

— Для иностранных филиалов нашей конторы, или, если угодно, Организации, — ответил Сефирос. — У нас нет названия. И никогда не было. Так что просто — Организация…

— И что за Организация? — спросил я. — По отлову людей, обладающих паранормальными способностями? Экстрасенсов ловите?

— Не совсем, — сказал Сефирос. — Иногда, конечно, и так, но основная наша цель не в этом.

— А в чём?

— Ну, чем, по вашему, обычно занимаются секретные Организации? — с ухмылкой спросил кот.

— Шпионажем, — довольно логично ответил я.

— Неверно, — отрезал кот, и слегка надулся — видимо, обиделся — наверно, я задел корпоративную честь. — Мы всего лишь по мере сил боремся с паранормальной преступностью.

— То есть как?

— Как вы думаете, если вам приспичит ограбить банк, или ещё чего похуже, полиция сможет вас задержать? — буднично спросил кот.

Я вспомнил об обалдевшем Васе-охраннике из булочной, жертве моего эксперимента с монеткой, и не смог сдержать ухмылки.

— Вот-вот, вы уже скалитесь, — не очень вежливо заметил Сефирос. — Полиция ведь в вашем случае бессильна. Ну а нам, думаю, было бы по плечу вас остановить.

— Ничего себе, до чего спецслужбы наши доросли, — удивился я, думая о новых возможностях тотального контроля. Ну так я и знал — от такого государства и бесплотным не скроешься…

— При чем здесь «ваши» спецслужбы?! Организация не подчиняется ни одному из «ваших» государств! — презрительно выделяя слова «ваши» и «ваших», воскликнул Сефирос. — и ООН тоже, — столь же презрительно добавил он, упреждая мой невысказанный вопрос.

— А… а кому же? — пролепетал я.

— Только самой себе! — высокомерно заявил кот.

— Н-ну ладно… а причем здесь всё-таки я? — несколько подавленный, спросил ваш покорный слуга. — То есть, вы хотите сказать, что я попался? Но я же ничего ещё не сделал… Даже хлеб честно купил…

Я полез в карман, чтобы найти и предъявить Сефиросу чек на хлеб и сыр из булочной (есть у меня привычка день-два хранить чеки даже на самые мелкие покупки), но тот жестом лапы остановил меня.

— Вы здесь для того, — торжественным тоном заявил он. — Чтобы стать одним из нас! Сотрудником Организации, или, как у нас положено, агентом. Агент — это звание. Я сам начинал агентом. Точнее, тогда ещё рыцарем.

Мне стало тоскливо, как в военкомате.

— Ну почему я? Вот же, понимаешь, жил-не тужил, и на тебе: Организация какая-то, агенты… Чёрт меня дернул влезть в этот трамвай поганый…

— Да вы бы всё равно к нам рано или поздно попали, — слабо утешил меня Сефирос. — Мы людьми с такими великолепными способностями не бросаемся. Вы нам нужны.

— Да за каким, извините, хреном, они мне сдались, эти способности! — заорал я. — Я вовсе не хотел их заимевать!

Я когда нервничаю, часто говорю не по-русски. Дед-поляк, видимо, тому виной.

— Это уж судьба такая, — печально, но твёрдо сказал Сефирос. — Кроме шуток. Вас избрали, хоть вы и ничем, похоже, не выделяетесь. Чему быть, того не миновать. Впрочем, если вам угодно, вы можете отказаться с нами сотрудничать.

— Правда? — с надеждой спросил я. — И вы мне ничего не сделаете?

— Ну, память придется стереть, конечно — чтобы не плодить дешевых сенсаций в прессе, — с ехидцей (теперь была его очередь) сообщил кот. — Знаете, есть болезнь такая — амнезия называется…

— Ничего себе! — завопил я. — Это же насилие над личностью! Да и какой смысл? Мне все равно никто ни про что не поверит!

— А ваши способности? — возразил кот. — Даже если вы будете держать язык за зубами, мы все равно не можем позволить вам с вашими способностями бродить среди живых бесконтрольно. Вообще вас тогда скорее всего придется изолировать — до Конца Света. Что, вообще-то, не так уж и нескоро. Так что лучше соглашайтесь.

— Это насилие! — продолжал разоряться я. — Тоже мне, борцы с преступностью! Развели энкэвэдэ тут!

— А вот этого не надо! — внезапно посерьёзнел Сефирос. — Во-первых, чтобы иметь что-то против НКВД, надо бы сперва знать его историю. С действительной преступностью они тоже боролись. А во-вторых, вы нам тут политику не шейте. На мой взгляд, вам предоставляется разумный выбор. Или вы думали, что тому, кто бесплотен, все дозволено? Только потому, что его некому остановить? Кажется, старик Ломброзо всё-таки был прав — без института принуждения человеческое общество существовать не в состоянии…

— То есть, на самом деле, выбора у меня нет, — усмехнулся я. — Ну хорошо. Однако интересно, если вы говорите, что все люди… со сверхспособностями, подобными моим, рано или поздно попадают к вам, то с кем же вы боретесь?

— Я вовсе не говорил, что к нам попадают все, — возразил Сефирос. — Мы всё же не всесильны. Многие к примеру, попадают, в сферу нашего внимания не рано, а как раз-таки поздно, и за это время научаются от нас ускользать. Даже и на вашу поимку мы затратили немало сил.

— Ну, значит, я вам и вправду нужен, — с показным облегчением улыбнулся я.

Сефирос зорко глянул на меня.

— Логично, — сказал он. — Что ж, буду с вами откровенен, товарищ будущий агент — у нас нет сотрудников с полным набором ваших способностей. То есть, у нас есть, конечно, сотрудники, умеющие проходить сквозь стены и прочее, но при этом у них отсутствуют некоторые свойства, присущие вам…

— Товарищ Сефирос, — прервал я кота. — Не старайтесь запудрить мне мозги, говорите прямо. У вас есть люди, или кто там, бесплотные и невидимые, но при этом совершенно мёртвые, так? И есть, конечно же, живые, но при этом им не под силу пройти даже сквозь фанерную перегородку.

— М-да, я вижу, мне не придётся разочароваться в вашем уме, товарищ Малинов, — задумчиво произнес Сефирос. — На самом деле вы не совсем правы, и у нас есть сотрудники, похожие на вас — хотя бы я, к примеру. Тем не менее, ваше сочетание — очень редкое и крайне нам полезное.

— Ну, оно и мне полезное, — усмехнулся я. — Да видно, придется применять исключительно на благо общества.

— Товарищ Малинов, вы что, решили, что попали в монастырь? Да применяйте вы свои способности и для себя — когда и как вам угодно! Просто не слишком переступайте рамки, дабы не начать излишне походить на тех, за кем мы гоняемся. Я, между прочим, как и остальные руководители, совершенно не питаю иллюзий относительно вашего морального облика — так что пожалуйста, забавляйтесь этими вашими земными гадостями: деньги, машины, драгоценности, выпивка, развлечения… женщины, наконец! Нашими правилами это не запрещается…

— А чьими запрещается? — перебил я кота, ибо он сделал особое ударение на слове «нашими».

— Ну а это уж вам лучше знать, дорогой мой потомок Адама и Евы, — усмехнулся Сефирос.

На этом месте мне внезапно подумалось, что новый мой знакомец со своим ветхозаветным именем и чародейскими ухватками донельзя напоминает некоего Мефистофеля, пытающегося меня соблазнить и привлечь к себе на службу. Видно, душу мою захотел. Значит, правы были церковники — дьявол бродит среди нас, и горе тому, кто поддастся на его уговоры… Ну и будучи человеком прямым, я ему так и высказал:

— Я вас раскусил, товарищ Сефирос. Я всё понял. Вы попросту вербуете меня к себе — в черти. Да. Вот так. Но ничего у вас не выйдет. Сейчас я перекрещусь, и сгинете вы…

На самом деле, конечно, выводы мои были поспешны. При здравом рассуждении покажется нелепым, чтобы дьявол приложил столько ухищрений, чтобы только поговорить со мной, а после этого ещё и дал себя раскусить. Уж наверно он нашел бы более верный подход. Однако в моём положении было очень трудно удержаться от поспешных выводов.

Сефиросу же моё предположение показалось настолько комичным, что он расхохотался (кот расхохотался!!!). Нет, вы когда-нибудь видели, как смеются кошки? Душераздирающее зрелище, как говаривал ослик Иа-Иа… Отсмеявшись, Сефирос заявил:

— Перестаньте строить из себя идиота, товарищ Малинов. То вы демонстрируете чудеса проницательности, а то…

Кот повторил мне вышеприведенные умозаключения о хитрости дьявола, а кроме того, добавил:

— И вообще, Малинов, неужели вы в двадцать первом веке верите в дьявола, в чертей, и тому подобное?

— Ха! — усмехнулся я. — В развоплощение, чёрные трамваи и говорящих кошек я тоже не верил… до поры до времени.

— Тут существует небольшая, но принципиальная разница, — возразил Сефирос. — Все перечисленные вами вещи вы видели сами и даже, можно сказать, руками трогали. Нет, меня трогать не надо… Что же касается чертей и прочего, то их вы пока ещё не лицезрели… Но уже верите?

— После всего, что я сегодня пережил, это не так сложно, — сказал я. — К тому же я всё-таки считаю себя формально верующим… В Бога.

— Что ж, это ваше право. Но ведь реально зафиксировать существование Бога невозможно. Хотя кое-кто у нас работает над этим, — сообщил Сефирос. — Это тоже одна из целей нашей деятельности. И она приобретает еще большую важность в связи с надвигающимся Концом Света…

— Странно у вас как-то получается, — не выдержал я. — В Бога не верите, а в конец света верите?..

— Дорогой мой товарищ Малинов, кто же это вам сказал, что мы не верим в Создателя? Я всего лишь напоминаю, что доказать Его существование не можем даже мы, — неожиданно мягко сказал Сефирос. — Однако, мне кажется, пришла наша очередь задавать вам вопросы… Ведь вам же было видение?

— Какое ещё видение? — опешил я.

— Ну, такой же, как вы, только из прошлого, обращался к вам и рассказывал о ваших новых способностях… Что, неужели не было такого? — кот, увидев моё полное недоумение, выглядел едва ли не испуганным.

— Ничего похожего… — растерянно покачал головой я, но тут вовремя вспомнил про утренний сон. — А, вот, я утром видел во сне поединок эдакого рыцаря в синем плаще с каким-то странным гербом и страшной полыхающей твари… Они вроде бы о чём-то говорили, но я сейчас не могу сообразить…

— Стойте! — громко мяукнул вдруг кот. — Молчите! Не вспоминайте. Я сам…

И тут я, к своему ужасу, опять ощутил знакомое дурнотное состояние. В голове вновь зазвенело, и я опять потерял сознание…

Что ж, не одну неделю уже живу я в этом треклятом, но, справедливости ради надо заметить, удобном потустороннем доме. Как вы понимаете, памятный разговор с Сефиросом породил у меня едва ли не больше вопросов, чем их было в то момент, когда я принял решение сесть в злосчастный трамвай. Но кое-что действительно прояснилось. Откуда происходят мои странные способности, правда, я так толком и не узнал, мне пришлось определить их, как и сказал Сефирос, в дары судьбы. Или Рока, если угодно. Тогда я так и не вспомнил свой вещий сон. Его подробности всплыли в моей памяти лишь годы спустя. Что и насколько точно выведал Сефирос, пока держал меня без сознания, знал, наверно, только он сам.

Зато теперь я, похоже, действительно стал агентом этой таинственной организации, которая называется Организация… Говоря «похоже», я хочу сказать, что до сих пор, кроме Сефироса, не видел никого, принадлежащего к ней. Да и этот полосатый и хвостатый начальник появлялся за эти недели всего один раз — кроме того, первого, разумеется. Помимо общих организационных моментов, он сообщил, что всю необходимую информацию я буду получать в электронном виде, и выдал мне соответствующие пароли и логины.

Дело в том, что в библиотеке дома стоит компьютер, подключенный к Интернету и внутренней, разумеется, крайне засекреченной, сети Организации. Сефирос обронил что-то насчет «проложенных по астралу и ментальности кабелей», но тогда я не понял, о чем он.

При включении компьютера на рабочий стол недвусмысленно выплывает надпись Organization на фоне символа или герба в виде греческой буквы «омега». Кстати, о символе или гербе. На следующее (по всей вероятности) утро после первой встречи, когда я очнулся и обнаружил себя в спальне потустороннего дома, на тумбочке рядом с кроватью я нашел интересную атрибутику: жетон белого металла с таким же вот омежным гербом в кожаной обложке, в неё же вложена пластиковая карточка с моей фотографией (и когда только они успели ее сделать?), именем, фамилией, и длинным идентификационным кодом. Удостоверение, стало быть. Вы такие сто раз видели в американских фильмах про бравых агентов ФСБ.

Разобрался я (не без помощи компьютерной сети Организации) и со своими «сверхспособностями». Самая простая — «общий рентген», как я её обозвал — это возможность смотреть сквозь любые физические тела или субстанции, по желанию фокусируя взгляд на находящихся за ними объектах. «Истинное зрение» — посложнее, ей трудно управлять, а иногда срабатывает сама собой, зараза — такого подчас насмотришься! И нелегко с помощью формальной логики объяснить, что это за способность вообще — ну вроде как видение истинной сути предметов, существ и явлений — но иногда эта истинная суть не имеет влияния на физический мир, а иногда имеет — а я-то вижу в обоих случаях одинаково, поди-ка отличи, как с тем чёрным трамваем! Ну и самое главное — развоплощение, или, как я неправильно подобрал словечко — «деволюмизация». Забавнейшая, как вы понимаете, штука — меня не видно, не слышно, и потрогать нельзя. Как я понял из прочитанного на форумах сети Организации, это что-то вроде временного управляемого перехода на астральный уровень бытия. (Как видно из употребленного дурацкого словечка «астральный», понял я немного, увы. Но лучшего слова подобрать мне не удается, поэтому и впредь, дорогие читатели, вам придется натыкаться на него в моем повествовании — что поделать!). Ну и, как вы помните, я могу утащить за собой на пресловутый «астральный уровень» физических объектов массой не менее, чем в половину собственного веса. Как показала убийственная практика, это на самом деле не предел, но уж лучше бы мне об этом никогда и не узнать… Ещё данная способность включала в себя кратковременную левитацию — то есть я мог, к примеру, безболезненно упасть с Останкинской телебашни — но не взлететь на нее.

И вот когда я совершенно погряз в этих знаниях, стало ясно — вот-вот начнут приходить «полезному агенту» приказы командования…

Глава 2. Первый контакт

«В окрестностях главного здания Московского Университета пропадают молодые девушки. Мы подозреваем, что угроза исходит из подвалов МГУ, которые, как известно, гораздо глубже и шире, чем их себе представляет большинство людей. Используя Ваши способности, проникните в засекреченную часть подвалов и установите местонахождение и происхождение очага зла. В прямой контакт вступать не рекомендуем. Позаботьтесь о необходимой экипировке, огнестрельное оружие и святая вода обязательна. Дир. ОММП Рос. Деп. Организации Сефирос»

Таков был текст приказа, пришедшего факсом одним понедельничным утром на третью неделю моего пребывания в потусторонней усадьбе. Ну прямо задание на этап видеоигры, а не приказ. Нет бы ещё написали «пропадают лица женского пола в возрасте до 25 лет». И главное, «позаботьтесь, мол, об экипировке». Не буду же я, как Атос, ждать, пока она, экипировка, сама ко мне придёт! Святая вода — ладно, это, вероятно, в церкви можно раздобыть в какой-нибудь. В храме, то бишь. А где я огнестрельное оружие возьму? Хоть всю Москву оббегай, а в свободной продаже стволов у нас покуда нет… Конечно, в любом отделении милиции можно было раздобыть ПМ, но душа особо не лежала — что сделают с тем беднягой, чей пистолет? Даже если при нем останется карточка-заместитель, уж точно знаю, начальство и Департамент собственной безопасности в покое не оставят…

А без пистолетика и в самом деле плоховато — холодным оружием я пользоваться вроде как не могу — ведь пока я держу его в руках, оно деволюмизировано вместе со мной, и вреда никому причинить не может. А пистолетик-то как хорошо — стоит пуле вылететь из ствола, и она сразу обретёт плотность, а вот выстрела будет не слыхать, да и вспышка совсем слабая будет. Дымок только пойдёт. (Должен заметить, дорогие читатели, что только крайней расстроенностью нервов можно объяснить мое глубочайшее тогда заблуждение насчет холодного оружия — на самом-то деле я мог абсолютно беспрепятственно (и совершенно безнаказанно) убить человека чем угодно, хоть огурцом — достаточно было просто сунуть внутрь чужого тела любой деволюмизированный предмет — и отпустить руку…)

Так где же добыть пистолет? Как обычно в случае затруднения с информацией, я полез в Сеть. Оказалось, у Организации имелся весьма подробный список тайных схронов оружия в Москве (в основном, разумеется, армейских — тех, что на крайний случай). Видно, не я был первым агентом с таким запросом, и наверняка не я буду последним. Забавно. А если на нас вдруг всё-таки нападут проклятые заморские вороги? Там что-нибудь вообще осталось на складах этих, или всё растащили агенты? Впрочем, ладно, на мой век хватит. Все равно, как следовало из весьма надёжных источников, об этих схронах уж не один, не два и не три десятка лет не помнит никто. Указания об их местонахождении похоронены глубоко и далеко в армейских архивах — страшная бездна.

Ближайший схрон оказался в Сокольниках. Ну вот и заглянем по дорожке, а оттуда напрямик на метро к Университету.

Из призрачного трамвая я вылетел посредством левитации на самом краю леса, спрятался за деревом (разумеется, я был деволюмизирован), привел себя в порядок, стал вновь видимым и спокойненько вышел на Ростокинский проезд. Вызвал такси, доехал до церкви у станции метро Сокольники. Двери храма были широко открыты, и верующие (а тако ж, наверное, и не очень верующие) входили и выходили, звенели колокола, и нищие на паперти хором просили милостыню (как потом оказалось, день был праздничный). Солнце временами пробивалось сквозь плотную завесу туч, блестя на крестах и на бамперах проезжающих мимо машин. Пахло сыростью и мокрой опавшей листвой. Я поплотнее запахнул плащ и поднялся по ступенькам ко входу в церковь. На всякий случай включил «истинное зрение», а «общий рентген», напротив, заблокировал, чтобы ненароком не врезаться в стену.

Еще пробираясь сквозь толпу прихожан поближе к алтарю, я осознал, что с церковью что-то не так. Но никак не мог понять, что же именно «не так». Люди как люди, иконы как иконы. Последние, впрочем, выглядели для меня не совсем обычно: странного рода сюрреалистические рисунки, где изо всех деталей можно было разобрать единственно сияющие нимбы, а остального за этим сиянием я уяснить себе не мог. Так что же не так? Я пристально взглянул в сторону алтаря и наконец понял — да ведь там что-то лишнее. Я до предела напряг свое зрение, так, что аж потом облился — это было потрудней, чем в свое время сфокусироваться на черном трамвае — но так ничего конкретного и не смог увидать — ни формы, ни консистенции — но что-то было — и было закрыто…

Мне выдали святой воды в полуторалитровой пластиковой бутылке из-под «нарзана». Раздумывая, куда бы её теперь пристроить — не таскать же в руках весь день! — я вышел из храма и побрел по направлению к новой, недавно отстроенной турецкими строителями многоэтажной гостинице, через подвал которой, по мнению моего компьютера, можно было попасть в один из упомянутых старых армейских схронов. По пути я купил с уличного овощного лотка пару головок чесноку и пред изумленным взором старушки-продавщицы сунул их в карман плаща (на всякий случай, как говорится, — где святая вода в качестве оружия, там и чеснок, ведь так?).

Пошел дождь. Прохожие были хмуры и озабоченны, их нервировали гудки автомобилей и плохая погода. Вскользь я подумал, что давно уже не видел погоды хорошей — все ветер, хмарь в небе, изморось и темень. Вот же вроде собиралось разгуляться четверть часа назад, когда возле храма был — ан нет, затянуло обратно. В полукилометре впереди оборвались провода (я это знал) и троллейбусы встали через всю улицу. Пассажиры молча, как сомнамбулы, выходили из них и шли плотным потоком. Я осторожно спустился к одной из наглухо запертых подвальных дверей, огляделся на всякий случай, деволюмизировался и прошел сквозь нее. Не переходя в плотное состояние, я принялся исследовать подвал, оказавшийся весьма немаленьким. Включив «общий рентген» и взяв пару неверных поворотов, я заприметил-таки за стеной характерный блеск металла на вороненых стволах, и через секунду оказался в искомом месте.

Нашарил на стене выключатель, нажал — свет есть, уже хорошо, трудно в потёмках с оружием возиться, рентген там, не рентген. Ну-с, что тут у нас? Штык-ножи вроде бы ни к чему (ну могу лишь повторить, что заблуждался я тогда насчет холодного оружия, да), автоматы тоже не нужны, по крайней мере пока — их ведь в карман не спрячешь. Ага, вот и пистолеты, на полках, в коробочках картонных. И как раз то, что надо — оружие сталинских офицеров, ТТ, очень популярен среди криминалитета, именно из-за тех качеств, которые и мне полезны — не слишком тяжелый, не слишком громоздкий, плоский и удобный, но в то же время довольно мощный. Да и выбирать особо не приходилось — «Зиг-Зауэров» для меня тут никто не разложил, ну а тяжёлый и недальнобойный ментовский ПМ я брать не хотел.

Я снял с крючка одну наплечную кобуру скрытого ношения, нашёл в ящике открытый цинк с патронами, собрал с нескольких пистолетов запасные магазины и быстро их снарядил. Один сунул в рукоятку пистолета, остальные отправил в компанию к чесноку, насыпал в другой карман ещё немного патронов про запас, запихал пистолет в кобуру, надел её под плащ и пошёл побродить по складу — интересно ведь! В одном углу, к примеру, строем стоял десяток пулеметов «Максим», аккуратно обернутых в промасленную ветошь, хищных, готовых к бою; рядом тускло-жёлтым поблескивали ленты. Как стеллажи в гипермаркете, плотными рядами расположились деревянные стойки с винтовками-трехлинейками, в каждой стойке несколько штук отдельно со снайперскими прицелами. «Калаши» стояли, как и положено, в металлических шкафах, правда, почему-то открытых. И кирпичными стенами высились штабеля цинков с патронами… В одном из ящиков я обнаружил кучу отличных плоских фляжек в брезентовых окладках для крепления к поясу. Ну вот, а я не знал, куда бутылку деть… Не поместившийся во фляжке остаток святой воды я разбрызгал по всему помещению — опять же, на всякий случай, но, конечно, аккуратно, так, чтобы не попасть на открытый металл. Не плюй, как говорится, в колодец — пригодится. Святая вода, к слову, выглядела для меня — если включить «истинное зрение», конечно — как жидкий огонь синего цвета, ничего не освещающий, но очень красивый. Окончив водные процедуры и укрепив фляжку на ремне, я прошёл сквозь стену и направился к выходу из подвала.

На улице стало уже совсем темно, тускло и противно. Небо давило так, что я и в самом деле предпочел спуститься в метро, нежели опять ловить такси. Но и в метро мне было как-то тесно и неуютно. Наконец я понял, что попросту сильно психически устал. Я поэксперементировал с «истинным зрением» и «общим рентгеном» и нашел, что мне уже требуется некоторое усилие, чтобы применить их, хотя в округе не было ничего «прячущегося». М-да… Надо же было расточить сверхспособности, ещё и толком не выйдя «на дело». Может, вернуться в усадьбу, отдохнуть? Выспаться, поехать на следующий день? Однако служебное рвение неофита заставило счесть, что приказы начальства подразумевают немедленное исполнение, и я отправился-таки к Университету. Что в итоге оказалось крайне правильным поступком…

Университет сразу подавил меня своей грандиозной мрачностью. Над шпилем, на немыслимой высоте, кружились птицы. Где-то блеснула молния.

Территория главного здания была, конечно, огорожена. Внутрь пускали только по документам. Мне пришлось просачиваться невидимкой, потратив ещё немного психической силы. Оказавшись в холле первого этажа, я не стал тратить время на толпы студентов и преподавателей, а сразу пошёл вниз, и чем ниже, тем лучше, отыскивая лестницы посредством «общего рентгена». Я совершенно не обращал внимания на всяких встречных-поперечных, шёл себе уверенно эдаким терминатором; потому, видно, никто и не подумал остановить меня и спросить, куда я, собственно, направляюсь, ведь ни на студента (не так уже я молод), ни на преподавателя (прикид не тот) я совершенно не был похож.

Устал я уже здорово, и настроение стало совсем плохое.

Я попал в какой-то архив с непреходящим запахом пыли и старой бумаги и заплутал между стеллажей. Посмотрев сквозь боковую дверь, я заметил лестницу вниз в конце отходящего коридора и пошёл туда. Никакие люди здесь уже не встречались, и из всего освещения работали только аварийные лампочки.

Что за чертовщина?! Лестница вовсе не вниз, как я сперва ясно видел, а вверх ведёт! Пришлось включить «истинное зрение». Та-ак. Лестница вниз есть, да. А для остальных людей, стало быть, нету? Уже интересно. Но ведь когда я её сперва заметил, «истинное зрение» включено не было… Тут я понял, что держать лестницу «в фокусе» мне трудно. Я поскорее спустился вниз до конца и «отпустил» ее. Лестница на секунду словно бы расплылась в воздухе, но тут же вновь обозначилась обратно, как бы издеваясь надо мною, дурнем. Никакого «истинного зрения» для того, чтобы её увидеть, не требовалось. Вот уж действительно «та-ак». Однако я не сразу сообразил, в чём дело. Решил, что это такая локальная «лестничная» проблема. Мало ли чего «истинным зрением» навидаешься. И пошёл дальше.

А дальше кончился свет. Последняя аварийная лампочка осталась у лестницы. Туннель (уже явно не коридор, а именно туннель) пропадал во тьме. «Эх, неужели нельзя было, спускаясь под землю, догадаться захватить фонарик», - подумал я, а через пару минут ходьбы на ощупь тоскливо добавил про себя: — «Хотя бы спички…»

Тут я почувствовал под ногами воду и остановился. Включил «общий рентген», огляделся. Так, конечно, видно немного лучше, но темнота всё равно мешает. И уже совсем тяжело держать так взгляд долго. Вон в полукилометре влево поезд метрополитена идет. Им-то небось хорошо, светло… Вон наверху студенты шляются. И им тоже светло. А что же впереди? Стена? Зачем поперёк прямого туннеля стена? А зачем тогда вообще этот туннель? Внезапно на моих глазах стена взяла и разъехалась в разные стороны. Слышу сзади шорох, оборачиваюсь — стена там сошлась. Включил «истинное зрение» — нет здесь никаких стен вообще! Попутно оказывается, что и «истинным зрением» оперировать тоже уже совсем трудно. С ужасом я понял, что деволюмизироваться я теперь если и смогу, то не более чем минут на пять. Силы кончились. Про левитацию можно вообще забыть. И ещё наконец-то сообразил я, что меня попросту кто-то выматывает, ставит ментальные ловушки, на преодоление которых я и растрачиваю свою энергию… Но ведь на постановку таких ловушек тоже нужно затратить энергию, и весьма немалую притом. Значит, этот «кто-то» противник неслабый… Неужели я уже обнаружил пресловутый «источник зла»?! Но где же он? Скорее всего, где-то неподалёку, раз старается меня не пропустить. А ну-ка мы ему не поддадимся! Вперёд!

Шагнул я вперёд, а впереди-то темень сплошная. Даже «общий рентген» не помогает. Попытался включить «истинное зрение» и опять только зря силы потратил. До сих пор мне ещё не встречалось такого, чтобы «истинное зрение» совсем-совсем не меняло окружающей картины, так что я несколько испугался. И замер. Прислушался. Тихие и мелкие подземные звуки окружили меня, какие-то шорохи, журчание воды, перестук колёс метропоезда из немыслимой дали… А спереди, на пределе слышимости, донёсся до меня женский плач. Плакала девушка, плакала тихо-тихо, как плачут от полного отчаяния, когда уже не на что надеяться и некого ждать, но психика не может остаться без защитной реакции, и плач нельзя остановить. И совсем уж неслышный шёпот: «Помогите… помогите же… пожалуйста… кто-нибудь…»

Я застыл в нерешительности. Очередная ловушка? А если нет? Нельзя же так оставить! Сознание того, что кому-то беззащитному возможно требуется моя помощь, как ни странно, и быть может, банально это ни звучит, придало мне сил, и, помогая себе «общим рентгеном», я стал пробираться вперёд.

Довольно долго медленно шёл я. Вода потихоньку поднималась всё выше и выше, пока не начала заливаться в ботинки. Вроде бы впереди я не чувствовал совсем уж глубоко затопленных пространств, а мало ли… Не хватало ещё утонуть тут. Плавать-то не умею. И вообще — ходить по воде обутым и одетым очень неприятно. А что, если это канализационные стоки? Впрочем, соответствующего запаха я не чуял.

Затем бульканье моих шагов зазвучало гулко, в лицо повеял лёгкий сквознячок — я понял, что вышел в какое-то просторное помещение. Автоматически я пошарился рукой по стене и довольно неожиданно обнаружил круглый выключатель. Включать электричество, из-за общей затопленности подземелья, было довольно опасно, но я об этом не подумал, а нажал рычажок.

Тускло засветилась одинокая лампочка без плафона под самым потолком.

Зал оказался необширным, низким и затопленным по всей площади сантиметров на десять-пятнадцать. Полы моего плаща уже оказались в воде. Посреди зала стоял широкий стол, но никаких стульев не было. По стенам расположились какие-то металлические шкафчики, доски с крючками для одежды, несколько совершенно заплесневелых плакатов. На ближайшем из них, насколько я мог разглядеть за наплывами грибка, изображен был некий добрый молодец в довоенной униформе, сжимавший в обеих руках, одетых в шипастые варежки, некрупную гадючку с человечьим личиком и в цилиндре. Подпись под рисунком гласила: «Возьмем врага в ЕЖОВЫ рукавицы!»

Я понял, что плакаты висят здесь бессменно уже более шестидесяти лет, и мне стало жутко. Тихий плач всё еще был слышен, но откуда же он доносится? В столь благодатной среде, как подземные полузатопленные туннели, эхо может сыграть с человеком довольно злые шутки…

В четырёх стенах зала было четыре двери: одна, открытая настежь, из которой я вышел; еще две, с висячими замками, в противоположной стене; четвёртая, тоже закрытая, но без замка, в стене справа. Какую опробовать сперва? Я включил «истинное зрение» — вдруг поможет выбрать? — и тут увидал у правой двери мальчишку лет десяти. Одет он был в какой-то серый свитерок, потёртые и застиранные джинсики, обут предусмотрительно в резиновые сапоги. Такое явление было для меня очень уж неожиданным, так что я остолбенело воззрился на парнишку.

А тот довольно презрительно усмехнулся и сказал:

— Расслабься, дядя. Я уже видим.

Я осторожно отключил «истинное зрение». Действительно, мальчишка никуда не делся.

— Откуда ты знаешь?.. — изумлённо спросил я.

— Вижу, не слепой ведь, — серьёзно ответил дитёнок.

— Э-э-э… Как звать-то тебя? — спросил я, не зная, как завязать разговор. Общаться с детьми я никогда не умел. Да и не приходилось, к счастью.

— Ваней, — небрежно ответил малец.

— Послушай-ка, Ваня… Ты тут нигде не видел… э-э-э… кого-нибудь?

— Видел, не видел, — хмуро сказал мальчик. — Какая разница? Как же ты сюда просочиться-то сумел, дядя? Такое место хорошее, думал, никто не найдет… Дядя, а ты кто?

Пока я думал, как ответить на этот, без сомнения, трудный для любого взрослого вопрос, дитёнок успел одарить меня еще двумя:

— Где «невидимку» взял? Где «непростые глазки» взял? Чтоб тебе, дядя, плохо было — я думал, один на свете такой!

«Что за дела?» — в смятении подумал я. — «Ясно же чувствую, что ему действительно девять или десять с небольшим лет… Откуда такие вопросы?»

— Ох! — вдруг запричитал этот Ваня. — Как же там мамы мои?! Всё из-за тебя, дядя! Я их одних оставил… Уходи отсюда! Уходи по-хорошему и не приходи больше! Не трону тогда, правда!

Я ясно понимал, что с мальцом нечисто. Но как?! Мог ли он быть упомянутым в приказе «источником зла»? Зачем бы ему похищать девушек? И тут я опять ни к селу, ни к городу вспомнил, в сколь многих обличьях может являться к людям дьявол. Конечно, может показаться, что у меня уже успела возникнуть паранойя на почве преследования дьяволом, но представьте себя на моём месте!

Повинуясь импульсу, я одним движением свинтил пробку с фляжки, выдернул ее из окладки и плеснул в мальчишку святой водой. Тот отшатнулся, вскинул руки к лицу и завопил:

— Ты что дядя?! Сдурел совсем?! Чего поливаешься?!

Он поднес обрызганную руку к носу и понюхал капли:

— А-а… Вон в чём дело… Дурак ты, дяденька. За кого меня принимаешь? Плохое мне хочешь сделать? А получи-ка сам!

И с этим выкриком мальчишка резко выбросил вперёд правую руку с раскрытой ладонью. Меня приподняло, швырнуло назад и очень чувствительно хряснуло спиной о стену, так что я, полуоглушённый, мешком рухнул на пол. Прям в воду… Фляжка вылетела у меня из руки и, булькнув, утопла рядом с ножкой стола.

В голове звенели Кентерберийские колокола, перед глазами плясали китайские фейерверки, но всё же я успел заметить, как мальчишка с воплем «Мама! Мамочка!» метнулся к правой двери и скрылся за нею.

Охая, я отлепился от стены и стал на четвереньки. Голова кружилась. «Паршивец владеет телекинезом», - оформил я носящуюся в башке мысль и попробовал подняться. Так просто не вышло, я все время заваливался набок. Тогда я подполз к столу и использовал его в качестве опоры. Но и тут что-то не ладилось. «Чёрт…», - растерянно подумал я, но вовремя заметил, что просто наступил себе на плащ.

Внезапно из-за двери справа раздался женский крик. Это было уже серьёзно. Впустую так не кричат.

Борясь с тошнотой и вообще плохим самочувствием, я кинулся к двери, на ходу вытаскивая пистолет и сдёргивая предохранитель.

Дёрнул дверь. Не поддаётся. Стиснув зубы, я с превеликим трудом деволюмизировался и прошел сквозь преграду. Тут же пришлось обратно стать плотным. Конечно, если бы я был в состоянии остаться деволюмизированным, телекинетические атаки пацана не могли бы причинить мне никакого вреда, но в том-то и дело, что я был уже слишком обессилен, чтобы долго удерживать бесплотность!

Когда я огляделся по сторонам, мне стало совсем худо, и я опёрся о ближайший шкаф. Желание оказаться как можно дальше отсюда, от этой жути, этого ужаса, и вообще, от всей этой грёбаной Организации со всей этой проклятой мистикой стало настолько нестерпимым, что я чуть было не рванул со всех ног назад, и только соображение о том, что мне всё равно не суметь вновь пройти сквозь дверь, удержало меня… на секунду, пока я не заметил, что изнутри дверь заперта всего лишь на простую задвижку… Но тут опять раздался режущий уши истошный женский вопль «Помогите!!!», и я немного отрезвел и обернулся назад, вновь оказавшись лицом к лицу со страшной картиной.

Комнатка была невеликой, и это усиливало жуткое впечатление. Вдоль стен стояли низкие банкетки, а на них… Да и не только на них, а вообще везде: на полу (то есть практически плавая в воде); на шкафах; стоя прислонёнными к стене — везде-везде — расположились трупы этих самых пропавших девушек. У страха глаза велики, и сперва мне показалось, что их там чуть ли не десяток. Впрочем, позже, вспоминая это дело, я решил, что на самом деле их там вряд ли было больше четырёх-пяти. Но и этого хватало с избытком, уверяю вас.

Тела девушек поражали крайней бледностью и полным отсутствием видимых признаков разложения.

О, Господи! Первый раз я столкнулся с таким, и мне никогда этого не забыть. Их русые, рыжие, каштановые, чёрные волосы, распустившись, лежали на воде и шевелились в такт с её колебаниями; глаза — карие, голубые, серые — были широко раскрыты и, казалось, все устремлены на меня. Я зашатался.

Раздалось гнусное хихиканье проклятого мальчишки. Он стоял в дальнем углу комнаты, крепко держа за волосы ещё одну девушку — к счастью, живую. Она не сопротивлялась — видимо, уже не было сил. К тому же она была связана по рукам и ногам кусками телефонного шнура.

— Познакомься, дядя, — сказал мальчишка и широким жестом обвел комнату свободной рукой. — Это мои мамы.

— Мои — кто? — пролепетал я.

— Ма-мы дядя. Что, оглох? Мамы мои, понял!!! — вдруг заорал пацан и всхлипнул. — Мама, мамочка… Хорошо мне с ними… А нужны еще. А то холодно… холодно… Ты не думай, дядя, я не псих, ничего… А зачем папа маму убил? Жалко… Я так испугался… мамочка… я упал. А потом проснулся и папу телевизором стукнул… Не знаю как. Стукнул и всё… Ты думаешь, дядя, я зачем тебе все это говорю? Ты уходи лучше… по-доброму… Ты не мама, ты мне не нужен. Уходи. Я тебя не буду стукать.

И как-то очень быстро вспомнил я, что приказ предусматривал для меня только лишь разведывательную миссию: «установить местонахождение и происхождение…». И не более того. Так что уйти бы мне всё-таки… И всё будет хорошо. Подальше отсюда, дома. И всё кончится. И забудется. Как дурной сон…

Я уж совсем было опустил пистолет и сделал шаг назад. И вдруг случайно поймал взгляд удерживаемой мальчишкой девушки. Умоляюще так смотрела она на меня, умоляюще, но уже безо всякой надежды, как умирающий от смертельного ранения солдат смотрит на полевого хирурга, или заложник на расстреливающего его террориста, или как бездомная собачка на работника живодёрни.

Это такое чувство, знаете, словно внутри тебя внезапно что-то ломается или обрывается, и ты говоришь «нет», когда надо бы сказать «да», или наоборот. Такое странное чувство, как будто это кто-то другой, много лучше тебя — или хуже — заставляет говорить это. Недаром же имеется выражение «не своим голосом». Именно таким вот не своим, хриплым и скрипучим голосом я и сказал, стараясь внешне казаться спокойным:

— Ваня, отпусти эту тётеньку. Тогда я уйду. Отпусти её со мной.

— Нет!!! — завопил пацан и прижал голову девушки к себе. — Это ещё одна мама! Не отдам!

Я поднял пистолет и сказал как можно твёрже, хотя голос все равно дрожал:

— Оставь ее, Ваня. А не то мне придётся стрелять в тебя.

Тотчас же с одной из банкеток взлетел в воздух внушительных размеров охотничий нож и устремился к животу девушки. Я покрылся холодным потом, а бедняжка попросту потеряла сознание. Нож завис в паре сантиметров от цели и остался в таком положении, слегка подрагивая.

— Брось пистолет, дядя, — угрожающе сказал мальчишка. — А не то я сделаю её своей мамой прямо сейчас. Брось.

Я застыл, не зная, что предпринять. Вот сколько смотрел фильмов, где герои, оказываясь в подобных ситуациях, с блеском выходят из них, и заложников спасши, и злодеев покарав. Попав же в такой переплёт сам, я здорово растерялся. Кроме того, я вдруг понял, как вообще мне трудно будет выстрелить в ребёнка, пусть он вроде бы даже и не очень ребёнок… Единственный совет из милицейского практикума по спасению заложников вспомнил я — тянуть время.

— Э-э-э… Понимаешь, Ваня, если я не приведу эту тётеньку назад, сюда придут другие дяди… Они непременно заберут тебя. Тебе с ними не справиться…

Я не знал, что ещё сказать, но развязка наступила неожиданно: девушка пришла в себя и, видно, не осознав сразу, где находится, очень сильно трепыхнулась, так, что почти вырвалась из рук мальчишки. Он отвлёкся на секунду, отвел от меня свой взгляд, и тут я метнулся вперед и схватил нож за рукоятку левой рукой. Лицо пацана исказила жуткая гримаса, и меня потащило вперед, вслед за ножом. За мгновение до того, как ножу вонзиться в тело девушки, я сумел деволюмизироваться вместе с ним. Как-то я вывернулся в сторону и упал у стены. Сил на сохранение деволюмизированного состояния не было. Я стал плотным и почувствовал, как нож изворачивается в моей руке. Я понял, что через секунду он проткнет меня насквозь. Резко подняв руку с пистолетом, я надавил на спуск. Оружие сталинских офицеров, хоть и пролежало с полсотни лет в подвале, не подвело! Грохнул выстрел, и с одновременным всплеском в воду упали нож и тело мальчишки. Трупы всех девушек вокруг начали внезапно с ужасающей скоростью разлагаться, наполнив воздух страшным зловонием. Я вскочил, отодвинул задвижку двери, подхватил на руки несостоявшуюся «маму» и заковылял как мог быстро прочь оттуда, подальше от этого ужаса, дикого и сумасшедшего, невозможного и невероятного…

Вечером, когда я сидел перед батареей опустошённых пивных бутылок, тщетно пытаясь расслабиться и размышляя, а не пора ли уже перейти к абсенту, по телефону позвонил Сефирос. Отругав меня сперва за излишнюю самостоятельность, он сообщил, что руководство весьма всё же удовлетворено моим успехом, и что за проявленную самоотверженность в борьбе в паранормальным злом, мне объявляется благодарность с занесением в личное дело (так и сказал, стервец!). Не слишком сдерживаясь в выражениях, я объяснил ему, куда конкретно и каким образом они могут «занести» свою благодарность, и бросил трубку.

Терпеть не могу детей.

Глава 3. Схождение в долину тьмы

Никогда я не был большим любителем подниматься рано по утрам. Конечно, с одной стороны, это явное следствие того, что и завершаю я свой земной день обыкновенно весьма поздно — «сова» есть «сова». Тем не менее, с другой стороны, если постараться-таки лечь вечером пораньше, и даже если удастся быстро уснуть, что само по себе тоже, кстати, проблема, утром ничего не изменится — после звонка будильника организм решительно отказывается покидать пододеяльный уют, всячески неадекватно реагируя на неизбежное насильственное нарушение сего отказа.

Счастье ещё, что нынче вашему покорному слуге рано вставать приходится редко — зачем? Вся агентская служба в течение зимы-весны 20.. года сводилась к рутинным и простым заданиям: перевозка секретных документов (иногда потрясающей древности — да-да, вплоть до каменных табличек), постовая работа (прибыл в определённую точку пространства-времени, зафиксировал присутствие некоего паранормального явления, или отсутствие такового, в первом случае дождался оперативной группы, и в любом случае убыл восвояси), ну и так далее, и тому подобное, скучные будни рядового агента. Я уже начинал подумывать, что моё первое невероятное и жуткое приключение было чем-то вроде проверки, обряда инициации, или, напротив, результатом того, что я сам проявил излишнюю инициативу и служебное рвение — чай, не одну работу сменил, должен помнить, что на новом месте всегда так бывает — сперва помчишься с места в карьер, а после поосмотришься, пооботрёшься, видишь, что и поспокойнее можно работать, и дальше всё течёт своим чередом…

Да только Организация — это вам не кадровая служба, и не отдел безопасности бюро по трудоустройству. И довольно быстро мне об этом напомнили.

Вчера, 13 мая 20… года, когда я сидел себе спокойно и тренировал деволюмизацию, с переменным успехом пытаясь растворить в воздухе не только себя, подушку кресла, спинку кресла и подлокотники, но также ещё и кусочек пола, в мою потустороннюю усадьбу заявился Сефирос. Очень озабоченный, чего я не наблюдал с Нового Года, когда не сбылось очередное пророчество насчёт Конца Света. Почему-то руководство Организации и, в особенности, мой хвостатый куратор с величайшей серьёзностью относились ко всем этим дурацким предсказаниям, пророчествам и прорицаниям насчёт грядущего Армагеддона, и на каждую мало-мальски мелькающую в средствах массовой информации дату устраивало усиленный режим несения службы, рассылая до унылого неизменные указивки: «увеличить объём наблюдения за ментальным пространством… обеспечить присутствие в физической реальности не менее двух агентов на подотчётный регион одновременно… выходить на связь с руководством каждые четыре часа…». Увеличивали, обеспечивали, выходили, разумеется, ничего в эти даты экстраординарного не происходило, но зато потом Сефирос, и, по отзывам коллег, остальные директора пребывали в приподнятом настроении, и изволили даже шутки шутить, чего в обычное время за ними отродясь не замечали. На мои же прямые, как у всякого неофита, вопросы «на фига?!», Сефирос единожды лишь позволил себе туманно намекнуть, что это, мол, только нам, маловерам и непосвящённым, кажется, что ничего не происходит, а вот тем, кто имеет доступ к «высшим сферам», им-то видно, сколько ужасов и кошмаров угрожают человечеству в эти даты, и если только Организация ослабит контроль, то о-о-о… Так и выразился. Высшие сферы. По-моему, он мне заливал, как политрук стажёру. Ну и ладно.

Итак, у меня на пороге появился очень не склонный к веселью полосатый мой начальник, и, даже не поздоровавшись, сразу спросил:

— Товарищ Малинов, у вас ваш диплом здесь?

Я опешил:

— Какой диплом?!

— Какой, какой — синенький такой, какой же ещё! На красненький ведь не потянули? Не вы ли у нас аж цельный магистр социальной психологии? Окончили же вроде, если мне не изменяет память, соцфак Московского педуниверситета семь, что ли, лет назад? Было дело?

— Ну… было… — ответил я, несколько удивлённый неожиданным интересом руководства к моему образованию.

— Ну вот и покажите мне ваш диплом.

Я хмыкнул и полез в секретер искать давным-давно отправленную туда на вечное хранение стопку моих «земных» документов. Квалификацию подтверждать будем, что ли? Да какую, к свиньям, квалификацию? Где это учат на секретного потустороннего агента? Или как раз на курсы отправлять будут? Ничего не понимаю.

— Вот, пожалуйста, — я выудил из недр секретера документ, и, предварительно сдув с него довольно густой слой пыли, протянул Сефиросу. Всем своим видом я изображал недоумение и некоторое даже возмущение.

— Умгу… Вы не могли бы развернуть оценочную ведомость? Лапами неудобно…

Я раскрыл вкладыш и положил его перед котом.

— Математика — «три», — бормотал Сефирос. — социальная психология — «четыре»… всемирная история — «пять»… так, так… переверните, пожалуйста… ага… практика, тема магистерской диссертации… ух ты, хм, хм… интересно. Ну ладно, всё ясно, забирайте. Как вы, товарищ Малинов, относитесь к СЭНу?

— К кому, к кому?

— К санитарно-эпидемиологическому надзору.

Я рассказал анекдот про грузина, устроившегося на работу в санэпидемстанцию. Сефиросу понравилось, он даже похихикал, возможно, потому, что в анекдоте упоминались мыши. Нахихикавшись, он вновь посерьёзнел и сказал:

— Ну что, раз всё так весело, завтра в половине девятого утра будьте добры явиться в здание Управления Роспотребнадзора по Московской области. Мытищи, улица Семашко, два. Запишите. Там подниметесь на третий этаж, найдёте кабинет 311. Спросите Зиновьева Николая Анатольевича. Вам предстоит поучаствовать в весьма серьёзной операции, а Николай Анатольевич является её координатором. Он директор отдела по борьбе с биологическими угрозами. Ну и заодно довольно крупная шишка в вашем государственном Облпотребнадзоре, я точно не вдавался в подробности, всё равно в людских социальных отношениях я мало что понимаю. Но я знаю его давно, он очень опытный администратор, в Организации уже больше тридцати лет… В общем, он выдаст вам всю необходимую информацию и официальное план-задание. Вы записали адрес?!

Но я так был ошеломлён половиной девятого утра, что пропустил мимо ушей почти всю сентенцию своего непосредственного начальника.

— Полдевятого?! С ума сойти, это ж вставать часов в семь с этими московскими пробками!

— Товарищ Малинов, во-первых, утром все едут в центр, а вам, напротив, в Мытищи надо, а во-вторых, — внезапно повысил голос Сефирос. — потрудитесь слушать, когда руководство даёт вам указания, а не размышлять о своём прекрасном сне! Записывайте адрес немедленно!

Я почувствовал, что краснею. Сефирос, видно, решил, что я устыдился своей неисполнительности, и уже более мягким тоном произнёс:

— Вам предстоит довольно трудное задание. Мы уже, по-видимому, потеряли одного агента на этом деле, и мне не хотелось бы, чтобы вам мешала ваша же невнимательность.

Откуда полосатому директору было знать, что краснею я от злости, как Юлий Цезарь. Я никогда терпеть не мог, когда на меня рявкали, да ещё делая при этом начальственный вид. И я уже готов был выдать своему боссу по полной (кстати, во многом именно такое отношение к хамству со стороны руководства и было причиной довольно частых смен места работы в моём «земном» прошлом), но то, что Сефирос сменил тон, обезоружило меня, и я лишь спросил несколько сдавленным голосом:

— Как уже потеряли агента?

— Я не сказал, что потеряли, — буркнул Сефирос. — Я сказал «возможно потеряли». Я вечером вышлю вам отчёты этого агента — обязательно прочтите, чтобы знать, с чем вам предстоит иметь дело. В двух словах — поедете в командировку в Подмосковье на одну довольно странную сельскохозяйственную усадьбу, под прикрытием как инспектор Санэпиднадзора. Поэтому нужен ваш диплом. Конечно, мы тут не питаем особенных иллюзий насчёт вашего владения специальностью социального психолога, но всё-таки это лучше, чем ничего. По легенде, вы будете обследовать психологический климат на производстве. И заодно — сортиры, душевые, и прочее. Условия труда, в общем. А на самом деле… Ну, это вам завтра Зиновьев расскажет. Я, кстати, возможно, тоже подъеду. Но не уверен. Так что постарайтесь найти общий язык с Николаем Анатольевичем. Во всяком случае, хотя бы не перебивайте его, когда он будет давать вам указания. Он же тоже старше вас по званию. И гораздо менее терпимо относится к нарушению субординации.

— А я, между прочим, нетерпимо отношусь к ору, — пробормотал я.

— Что? Не перебивайте опять! — нетерпеливо махнул лапой Сефирос. — Значит, завтра, полдевятого, в Мытищах, на Семашко, два. Всё! Мне некогда, я ухожу. Не опаздывайте!

И с этими словами директор отдела мониторинга ментального пространства быстро растворился в воздухе, не оставив даже улыбки.

Вот так и вышло, что в начале восьмого утра 14 мая 20… года страшно зевающий и крайне хмуро выглядящий агент Малинов А.К. погрузился в пресловутый чёрный трамвай, который являлся обычным средством его, агента Малинова А.К., транспортировки из своей потусторонней усадьбы в обычную реальность современной Москвы, и спустя четверть часа поездки в указанном транспортном средстве очутился на Ростокинском проезде — где всякий раз начинал свои земные похождения.

Однако на сей раз хитрый агент Малинов не пошёл к своему гаражу на улице Касаткина, где стоял его старый верный седанчик, и не стал пижонски ловить мотор, как было у него в обычае, когда по той или иной причине (как правило, связанной с употреблением спиртных напитков), он не желал садиться за руль. Хитрый агент Малинов прекрасно знал — несмотря на то, что его начальник был частично прав насчёт направления движения основной массы автомобилей в Москве по утрам, Мытищи всё равно очень тесный город, а Ярославское шоссе в районе Кольцевой автодороги забито и утром и вечером в обе стороны. Да и обратно агенту Малинову ехать совсем не вечером — направление пробок поменяться не успеет. Поэтому агент Малинов решил воспользоваться своим любимым железнодорожным транспортом — попросту говоря, сесть на электричку на платформе Маленковская, доехать до платформы Тайнинская, и от неё дойти до улицы Семашко пешком.

Пройдя краем парка «Сокольники» по насыпи вдоль Ярославской железной дороги мимо давно обрушившейся старинной парковой ограды, ваш покорный слуга спустился к платформе, дождался ближайшей электрички, и после неутомительной и даже довольно приятной двадцатиминутной поездки, очутился на родине московского водопровода.

Узкий неасфальтированный переулок вывел меня на улицу Семашко. За покосившимися заборами стояли ветшающие маленькие деревянные домишки. Здесь ещё чувствовался дух старого Подмосковья, полудеревенский, дачный, с белыми наличниками на полуслепых окнах и непременными курами, копающимися в пыли крохотных двориков… Впрочем, кур не было. А ровный асфальт и выглядывающее из-за крон тополей большое современное кирпичное здание Облпотребнадзора недвусмысленно намекали, что скоро нынешняя цивилизация во всём её удручающе-стабильном великолепии раздавит и эти тихие улочки и домики, превратив их в никому не нужные «элитные» кварталы таунхаусов или вовсе в парковочные площадки.

Охрана на входе в здание пропустила меня безо всяких вопросов, едва услышав номер кабинета и имя Зиновьева. Я-то уж думал, придётся невидимкой просачиваться… Поднявшись на третий этаж, я довольно быстро нашёл 311-й кабинет, постучался, и, услышав официальное «Войдите!», нажал ручку двери.

Кабинет был не слишком велик — в нём не уместился бы «обкомовский» т-образный стол для заседаний, но и отнюдь не мал — восемь шагов пришлось мне пройти, прежде чем я оказался лицом к лицу с директором отдела по борьбе с биологическими угрозами Организации. По размеру кабинета, конечно, можно было заодно примерно прикинуть вес сей важной персоны и в земных официальных кругах. Получалось прилично — не меньше зам. начальника какой-нибудь некрупной конторы областного масштаба. Шкафы красного дерева вдоль стен, под ногами не какой-то там линолеум, а ковёр с мягким ворсом, массивный стол с фигурной резьбой, традиционные флаги — государственный и областной, а вот между флагами на стене по центру — не обыденный портрет нынешнего президента, а чёрно-белое фото, изображавшее некоего пожилого благообразного господина с весьма пышными белыми усами и бородой.

Человек, поднявшийся мне навстречу из-за великолепного резного стола, был под стать своему обиталищу — уже не молод, но и не слишком стар, гладко выбрит, с прямыми, зачёсанными назад волосами, почти не тронутыми сединой. Безукоризненно белая рубашка, строгий галстук. Черты лица крупные, твёрдые, как будто на памятном барельефе. Это лицо могло бы понравиться, но его портило застывшее выражение строгости — маска начальника, который никогда не забывает, что находится перед подчинёнными и должен соответствовать.

— Здравствуйте, — вежливо сказал я начальнику. — Вы Зиновьев Николай Анатольевич?

— Здравствуйте, — бесцветным голосом ответил тот. — А вы?

— Я Андрей Малинов. Мне сказали, что я должен сегодня явиться к вам…

— Вы почему не представляетесь по форме, товарищ агент? — всё тем же бесцветным голосом спросил Зиновьев (это, конечно, был он).

И опять я почувствовал, что краснею. И опять отнюдь не от стыда. Однако, сдерживая себя, я с отвращением произнёс:

— Агент Малинов по заданию прибыл.

— Я директор отдела по борьбе с биологическими угрозами Организации. Зовут меня Зиновьев Николай Анатольевич.

— Здравия желаю, товарищ директор, — угрюмо произнёс я. Как будто мне в обычной жизни не хватило всей этой игры в солдатики!

— Приветствую, товарищ агент, — и Зиновьев наконец-то протянул мне руку. — А теперь докладывайте.

— Я? — изумлённо спросил я. — Э-э, позвольте, а что, собственно, мне докладывать? Я, в общем-то, пришёл сюда…

— Ваши соображения по делу, товарищ агент. Ваше задание, ваши мысли по его исполнению. Я удивлён, что не вижу в ваших руках письменного доклада, но не будем формальны. Изложите устно.

— Но товарищ директор отдела, я только вчера был проинформирован об этом задании…

— И что? Насколько мне известно, вы имеете представление о характере предстоящего мероприятия, и больше того, вам были доведены рапорты ранее назначенного на эту миссию агента. Так что, опять же, я крайне удивлён вашей некомпетентностью. Как вы предполагаете вообще работать в Организации, если…

Тут я перестал слушать. А Зиновьев продолжал разоряться, всё насчёт моего служебного несоответствия, но только всё это я уже слышал раньше от вышестоящих персон, особенно когда служил в государственных органах, ну и в военкомате вы тоже наверняка слышали подобные вещи, даже если, к вашему счастью, вам не довелось продолжить знакомство с военными в их среде обитания…

Ладно же, подумал я. Тут тебе не военкомат, да и ты мне не начальник. И увольнения мне бояться вроде незачем. Сейчас я тебе устрою. До этого момента бюрократизм и субординация, имевшие место быть в Организации, касались меня лишь вскользь, хотя, конечно, от других агентов я знал, что, как и в любой силовой конторе, здесь был и устав, и дисциплина, и стандартные формы обращений, приветствий, донесений и т. д. Но мой непосредственный начальник Сефирос в общем-то не был склонен к формализму, да к тому же я прекрасно знал, насколько я редкая птица и насколько ценен для Организации со своими способностями. Однако Зиновьев, по видимому, об этом не знал. Или слышал (должен же он был хотя бы поверхностно ознакомиться с личным делом агента, которого собирался использовать в координируемой им операции), но принимать к сведению не хотел. Видал я таких начальничков. Почитателей дисциплины. Но не желающих принимать к сведению ничего, что противоречило бы их взглядам на процесс несения службы. Особенно на процесс несения службы подчинёнными.

На самом деле я ничего такого особенного вроде бы и не сделал. Не плюнул ему в рожу. Не обозвал его каким-нибудь подходящим эпитетом. Матерным, желательно. Хотя хотелось именно этого. После недосыпа. Или чего-нибудь ещё похлеще. Много чего хотелось. Однако я всего лишь подошёл, аккуратно подвинул товарища Зиновьева (он столь опешил в тот момент, что даже не подумал сопротивляться) и уселся в его кресло, закинув ноги на его стол в ковбойской манере.

И посмотрел ему в глаза.

Кое-что мы поняли друг о друге, смотря вот так напрямую, и на секунду я даже усомнился в своём бунте, ибо в глазах начальника действительно не было никакого желания меня обидеть, унизить, оскорбить, были там только служба, формализм и строгость… Да и он сам видимо, увидел и понял, что я тоже пекусь о благе дела, службы, правда, несколько по-своему, но… Возможно, мы поняли бы друг друга, но тут с кресла, стоявшего в дальнем углу кабинета, внезапно раздалось очень громкое мяуканье (как со двора в мартовскую пору), и в нём (кресле) материализовался Сефирос.

— Товарищ директор! Товарищ агент! Николай Анатольевич! Прошу вас, разрешите мне переговорить с агентом Малиновым! Немедленно! Товарищ Малинов, подойдите сюда сейчас же! — какая-то нотка в голосе хвостатого директора заставила меня снять ноги со стола Зиновьева, встать и подойти к дальнему креслу.

Кошачий шёпот больше всего походил на змеиное шипение. Однако все слова были вполне различимы и доходчивы:

— Прекратите это немедленно! Вы сошли с ума, Малинов! Хоть вы и можете проходить сквозь стены, видеть непознаваемое и убить человека огурцом, но ничто из этого не спасёт вас, если вами по-настоящему займётся Зиновьев! Если он, как он сам выражается, «примет меры»… Как вы думаете, почему вообще обычный живой человек безо всяких там паранормальных способностей оказался в Организации, да ещё стал директором отдела? Вы себе даже не представляете, на что он способен. Он может превратить жизнь любого в бюрократический и процессуальный ад! Вы Кафку читали хотя бы когда-нибудь? Сейчас же извинитесь и ведите себя согласно субординации, иначе даже я не смогу вам помочь!

Откровенно признаться, больше из заботы о нервах своего усатого начальника, я выполнил его просьбу — извинился. И даже сделал вид, будто веду себя согласно субординации — принял, как полагается по древнему петровскому указу, «вид лихой и придурковатый…» Ладно, подумал я. Хрен с вами обоими. В тот момент я ни капли не боялся Зиновьева и его «мер». Впоследствии, однако, я понял, что Сефирос тогда меня здорово спас от моей же собственной глупости… Зиновьев и вправду был способен на многое. И я бы тогда просто не сумел с этим справиться.

В общем, кончилось всё это тем, что я деревянным голосом произнёс:

— Товарищ директор отдела, прошу извинить меня за неадекватное поведение. Впредь обязуюсь не допускать подобных ошибок. По существу заданных мне вопросов докладываю, что рапорт агента Кримсон Рихтера изучил, и полагаю…

— Ладно, — поднял руку Зиновьев. — Раз изучили, значит, некоторые обстоятельства дела вам знакомы. Я надеюсь. Однако, уверен, вы не сможете сообщить ничего ценного, не зная, кто такой Залесьев Владислав Владиславович, и что собой представляет поместье «Зелёная Долина».

Ещё бы, подумал я. Вы же, начальники, не сочли нужным сообщить мне подробности. Всё, что я получил, был невнятный рапорт неизвестного мне агента. А потом вы требуете доложить соображения по делу. Как будто я опять на проклятой службе. Видно, никуда не деться от этого.

Что ж, читатель, я приведу здесь копию присланного мне вечером предыдущего дня рапорта ранее назначенного на это задание агента. Какие, по-вашему, соображения можно было из этого извлечь?

Начальнику отдела по борьбе с биологическими угрозами Организации

Зиновьеву Н.А.

От специального агента

Кримсон Рихтера

(Несекретно. Передано по ментальному нетворку)

РАПОРТ

Настоящим докладываю, что, действуя согласно полученному заданию, 10.05.20.. приступил к рекогносцировочной отработке объекта. Сельскохозяйственная усадьба «Зелёная долина», Дмитровский район Московской области.

Прибыл на место от базы 470, используя Ч-форму, непосредственно к усадьбе приближался только используя Л-форму или Т-форму. По моим данным, слежке, наблюдению не подвергался.

В процессе отработки установил следующее: усадьба «Зелёная долина» ведёт агропромышленное производство. Имеются посевные поля, огороды, мясомолочная и свино-фермы, снабжённые современной агротехникой. Рабочая сила — местное население, признаков насильственного принуждения к труду не замечено. Пути сообщения — асфальтированная автодорога от Дмитровского шоссе (55-й километр), одноколейный подъездной путь до железнодорожной станции Икша Савёловского направления.

Охраняется силами неопознанного частного охранного предприятия. Общее количество охранников в смене около десяти человек, имеется дежурная часть, расположенная вблизи от поместья. Вооружение — пистолеты и помповые ружья, автоматического оружия не замечено.

Основные ответственные лица: владелец и непосредственный руководитель граф Залесьев Владислав Владиславович, управитель усадьбы Пузин Владимир Владимирович, начальник охраны Алексей (фамилию и отчество установить не удалось), жена владельца Залесьева Мария Хосевна.

Паранормальная активность объекта: никаких точных данных зафиксировать не удалось. Однако моё личное чутьё, влияние которого на мои мысли и действия я, как известно, не могу игнорировать, говорит мне, что в регионе усадьбы имеются значительные возмущения ментального поля. Иными словами, здесь действует некая крайне мощная паранормальная сила, и, вероятно, не одна. Завтра, 11.05.20.. я намереваюсь приступить к более глубокой отработке объекта (находясь в Т-форме проникну непосредственно в поместье), в ходе которой рассчитываю найти этому конкретные доказательства.

Одновременно вынужден сообщить, что, учитывая размеры поместья, выделенного восстанавливающего пайка хватит только на один полноценный рекогносцировочный заход. Соответственно, ожидаю доставки не позднее 0.00 12.05.20.. к базе 470.

На этом рапорт заканчивался. Очевидно, агент так и не вернулся со своего «более глубокого» рекогносцировочного захода.

Конечно, я не ограничился лишь прочтением рапорта. Но по нетворку Организации я мог пробить лишь сведения о специальном агенте Кримсон Рихтере да местоположение базы 470. Карточка Кримсон Рихтера оказалась заблокирована надписью «Находится на особо важном задании, для получения дальнейших сведений, пожалуйста, введите код доступа ранга не ниже директора отдела». База же 470 была стандартным оперативным кабинетом, замаскированным под заброшенную трансформаторную будку на 54-м километре Дмитровского шоссе. То есть практически никаких новых сведений. Что такое «Ч-форма, Л-форма, Т-форма», я так и не понял. Почему при составлении рапорта агент Рихтер руководствовался неким «личным чутьём», не боясь сообщать о нём даже такому строгому начальнику, как Зиновьев, также осталось неясным. Понятно было одно: наши боссы учуяли у себя под боком сильное возмущение ментального поля, послали на разведку достаточно опытного агента с некими своеобразными способностями, агент пропал на задании, и тогда они решили обратиться к способностям моим. Хотя я, очевидно, был куда менее опытен. Мутное дело, в общем.

И рассказ Зиновьева отнюдь не развеял моих опасений:

— Итак, товарищ агент, как вы уже знаете, речь идёт о некой сельскохозяйственной усадьбе «Зелёная долина», владельцем и непосредственным правителем которой является граф Залесьев Владислав Владиславович. Да-да, настоящий граф. Я сейчас вам дам краткую историческую справку, чтобы вы не удивлялись. Думаю, вы найдёте информацию полезной.

Видите ли, то, что в этой самой пресловутой «Зелёной Долине» нечисто, было известно весьма давно. Можно даже сказать, испокон веку. У окрестных жителей место это всегда слыло «нехорошим», хотя почему, никто точно сказать не мог. Здесь не было заброшенных кладбищ, не было даже каких-нибудь древних доисторических святилищ, никакие менгиры не смотрели пустыми каменными глазницами со здешних холмов. Собственно, люди попросту всегда избегали этой долины, хотя даже не удосужились придумать никаких страшных легенд в оправдание своей осторожности. Здесь не селились, не хоронили, и даже старались не охотиться и по грибы-ягоды сюда не ходить.

На самом деле, такого рода места не редкость на Земле, поэтому, хоть оно и было ещё эдак с XIV века помечено в служебных документах Организации как «урочише нездраво», мы даже не брали его под постоянное наблюдение.

Однако всё изменилось, когда в конце XVI века царь Иоанн IV Васильевич Грозный одной из своих бесчисленных «жалованных грамот», раздаваемых тем, кого он в тот или иной момент решил считать верными себе людьми, отдал «на вечное владение» этот кусок земли, вместе с ещё парой деревень и пустошей, примыкавших к Дмитровской дороге, одному мелкому боярину из опричников. Фамилия боярина была Залесов…

Залесов этот оказался быстр на подъём, собрал свою немногочисленную челядь, переехал из Москвы в крупнейшую из дарованных деревенек, довольно скоро обследовал всю пресловутую долину и приказал земли распахать и заселить. Надо отдать ему должное — не в пример своим современникам, он совершенно не обращал внимания на суеверные увещевания местных старожилов. Пару-тройку наиболее ретивых кликуш он выпорол и отправил на чёрные работы, после чего остальные его новоподданные позакрывали рты и поняли, что нового хозяина они боятся больше, чем невнятных страшных сказок стариков. Хотя, если быть совсем точным, то боярин Залесов сперва всё же прислушивался к их словам. Однако после личного обследования дальних залешённых уголков, он и велел выпороть злосчастных хранителей спокойствия долины, а земли немедля пустить в оборот, не считаясь ни с какими суевериями. Кстати, из этого похода, по словам современников, он вернулся, недосчитавшись троих своих спутников — и ни словом он и вернувшиеся с ним дружинники не обмолвились об их судьбе.

Так или иначе, долина была распахана, в её центре заложена хозяйская усадьба, леса стали боярскими охотничьими угодьями, луга по краям живописных оврагов — пастбищами и покосами.

И вроде бы с поселившимися там людьми ничего страшного не произошло. И довольно быстро с долины сошла дурная слава «нечистого» места.

Зато перешла эта слава на род Залесовых-Залесьевых. Хроники, метрики, записки и наблюдения на протяжении веков повествуют словно бы о какой-то мрачной туче, сгущавшейся над боярами.

До того, как Залесьевы вступили во владение новой усадьбой, они были вполне обычными представителями своего социального слоя и своей эпохи. Но после…

Они почти никогда не выезжали в свет. Даже в XIX веке, когда Залесьевы могли уже потягаться древностью рода с большинством дворянских фамилий того времени, они предпочитали затворничество в своей «Зелёной Долине» всяческим балам и рандеву. А в прежние времена Залесьевых и вовсе не видали за пределами своих угодий. В Смутное Время пришедшие на их землю поляки нашли усадьбу пустой, а деревни почти безлюдными. Хотя никто никогда не слышал и не видел, чтобы бояре с людьми уходили на восток, спасаясь от нашествия. И почему-то захватчики даже не решились сжечь усадьбу. Просто ушли. Кстати, интересно, что спустя двести лет, во время наполеоновского вторжения, история повторилась. Правда, здесь она до поры не была окутана ореолом таинственности, ибо тогдашний владелец усадьбы, Владимир Залесьев, служил в чине капитана в драгунском полку, и на расспросы кратко сообщил, что его семья и все крестьяне ушли «в леса». Этот Владимир, к слову, неплохо проявил себя на военном поприще, хотя и были какие-то смутные обвинения в излишней жестокости к сдававшимся в плен вражеским солдатам. Он прошёл всю наполеоновскую кампанию, побывал во Франции, по слухам, обратно в Россию возвращался через Швейцарию и Германию. За геройство в боях Залесьев был возведён в графы, вскоре после окончания кампании вернулся в «Зелёную Долину», женился, и, едва успев произвести на свет сына, умер. В возрасте двадцати семи лет.

Вообще Залесьевы редко доживали до старости. Их дети рождались мертвыми или умирали в младенчестве, оставляя в каждом поколении одного, много — двух наследников, почти исключительно мужского пола, словно бы лишь для того, чтобы длилась агония проклятой семьи. В большинстве метрик в качестве причины смерти взрослых представителей рода фигурируют различные болезни, неизлечимые или вовсе непонятные для врачей тех времён: «малокровие», «чахотка», «лихорадочный припадок», «горячка», «удар» и так далее.

Также очень странно, но мало кто из соседей и вообще современников Залесьевых мог похвастаться знакомством с представительницами прекрасной половины сей загадочной фамилии. Дочерей — если выживали — Залесьевы отдавали замуж за мелких дворян или разночинцев в самые дальние уголки Российской Империи или вовсе за границу. Своих же жён графы привозили в поместье в закрытых экипажах, о помолвках и свадьбах никогда не объявлялось, а вскоре после рождения жизнеспособного наследника графини тихо умирали, от тех или иных причин, наиболее характерные из коих я уже перечислил ранее.

И ряды каменных крестов и склепов пополняли фамильное кладбище у церкви, выстроенной Залесьевыми в крупнейшей деревне имения — Парамонове.

Но что самое печальное, странные смерти и болезни не обходили стороной и простое население долины. Среди залесьевских крестьян то и дело возникали моровые поветрия, которые, однако, были весьма локальными и обходились малым количеством жертв, а потому так ни разу и не привлекли внимания властей. Иногда сообщалось также о пропажах жителей деревень, чаще всего молодых девушек. Частота подобных случаев доходила порой до пяти-шести за сезон! Впрочем, как только, казалось, череда исчезновений готова была преодолеть некую критическую черту и вызвать хоть какую-то реакцию со стороны органов правопорядка, пропавшие находились. Никто из них не помнил, что с ними произошло, максимум, чего от них можно было добиться, это невнятных слов о том, что их «леший попутал». В соседних деревнях, и даже в ближайшем городе Яхроме, кстати, до сих пор можно услышать от старожилов выражение «заплутал, как залесьевский» или «обеспамятела, как девица с Залесьевского».

Можно ещё рассказать о таинственных огнях над лесами, о непонятном гуле, якобы идущем из-под земли в дальних уголках долины, о том, что в упомянутой церкви не задерживались священники — всеми правдами и неправдами старались уйти в другие приходы, умирали от всё тех же непонятных болезней, были случаи сумасшествия, самоубийств, и даже оставления сана…

Казалось бы, совокупность всех этих происшествий и тенденций на протяжении веков не могла не стать объектом хоть какого-то расследования — юридического, церковного, хотя бы медицинского — но нет! Да и могло ли быть иначе в нашей несчастной стране? Ведь я не сказал вам главного — Залесьевы были фантастически, невероятно, сказочно богаты… Если им что-то было нужно — и неважно, шла ли речь о каком-то усовершенствовании усадьбы, партии крепостных или молчании местного либо столичного чиновника — они это покупали, не торгуясь, по запрошенной цене — если им это действительно было необходимо.

И кто бы стал расследовать их деяния в старой царской России? Ведь даже определённых последствий или жертв вроде бы и не было! Чего лезть в сугубо личные дела дворянской семьи?! А если жертвы и были, то кто они? Всего лишь крестьяне, вплоть до 1861 года по сути полная собственность упомянутой семьи! И ещё эта старая сказка о том, что хозяину якобы невыгодно изводить своих рабов! Ведь даже в Организации тогда нашлись люди, считавшие причиной всем эти странным смертям и происшествиям что угодно — только не злую волю хозяев поместья. Мол, зачем им это, они же уничтожают так источник своих баснословных доходов.

Ибо всегда считалось, что основой богатства семьи была прибыль от рачительного хозяйствования в пресловутой усадьбе. Да, экономика поместья и в самом деле всегда оставалась весьма доходной. Но только взглянув на это дело не в течение одного года, или даже десятка лет, а исторически — оставалось только задаться вопросом: да сколько же денег на самом деле можно получить исключительно с сельскохозяйственной деятельности?

Местные жители же, казалось, были погружены в какую-то мрачную апатию, и даже не думали предпринимать никаких шагов для улучшения своего положения — картина, однако, вполне типичная для крепостной России! Но и после отмены крепостного права ситуация не улучшилась — никто из крестьян не ушёл добровольно с земель Залесьевых, все они остались их арендаторами, что было достаточно нетипично для того периода — ведь этот известнейший указ Александра II, как известно, вызвал весьма серьёзный отток крестьянства в города… Что привело к росту пролетариата, и в конечном итоге, разумеется, способствовало… Впрочем, у нас тут не урок истории. Думаю, вы с вашим гуманитарным образованием и так вполне осведомлены о действительных причинах тех или иных социальных потрясений. Соответственно, вы тоже не можете не найти странной вот эту приверженность залесьевских крестьян своим хозяевам и этой несчастной долине.

Да, несмотря на многие перемены в России во второй половине XIX века, для объекта нашего наблюдения практически ничего не изменилось. И только лишь Октябрьская Революция 1917 года сумела положить конец этой таинственной мрачности, окружавшей поместье.

Странная картина встала передо мной: сумрачная туманная долина с выморочными деревнями, где течение времени лишь усугубляло гибельность существования людей. Но они, как сомнамбулы, трудились до седьмого пота на своих губителей и угнетателей на протяжении столетий, не имея даже надежды уйти из-под гнёта, ибо вся российская цивилизация и государственность как будто существовали только лишь для того, чтобы помогать сверхъестественным тёмным силам, получившим олицетворение в представителях привилегированного социального слоя, мерзкой дворянской семейке, высасывать жизненные соки из них — местного населения и окружающего мира для удовлетворения своих противоестественных потребностей…

Вот, вот почему я всегда ненавидел всяческую элитность и элитарность! Богатство, успешность и алчность!

Видимо, моё лицо — как обычно! — выдало закипевшие во мне эмоции, ибо Сефирос, зорко глянув на меня, произнёс:

— Вот только не вздумайте выйти в крестовый поход, Малинов. Вы отправляетесь туда не истребить суперзлодея в лице Владислава Залесьева, буде даже он таковым является, а исключительно для разведки! И только для этого используйте ваши прекрасные способности, будьте так добры! Видите ли, дело в том, что ваша миссия — вероятно, наш последний шанс узнать, что же на самом деле происходит в «Зелёной Долине», прежде чем принять решение о применении особых силовых мер. Я буду с вами откровенен — да, мы можем стереть эту усадьбу с лица Земли. Но стоит ли игра свеч? То бишь, таких крайностей? И не зная, что на самом деле там творится, мы с трудом можем представить, какие последствия могут вызвать наши действия.

Проникнуть непосредственно в усадьбу и окинуть происходящее в ней ментальным взором мог Кримсон Рихтер — но ему не удалось — и можете вы. И больше ни один агент во всем российском департаменте Организации. Вы понимаете теперь, какая ответственность лежит на вас? Будущее всех жителей долины — вот этих самых несчастных крестьян, о которых вы, вероятно, сейчас думаете — нынче зависит от вашей осторожности и такта. Вы работаете под прикрытием — ни на секунду не забывайте об этом! И никакой ковбойской пальбы! Тогда, в подвалах МГУ, вам повезло — вам даже выразили благодарность за ваши действия — хотя я был не согласен, и, по-моему, следовало бы напротив, объявить вам взыскание за нарушение плана работы Организации. Но тогда ставки не были столь высоки. И если теперь вы опять нарушите указания… Впрочем, я не желаю вас пугать. Я считаю более правильным воззвать к вашему чувству ответственности и долга. Если Залесьев действительно является тем, кем его можно счесть по этим вот историческим данным — олицетворением тёмной силы и вечного проклятия — то ваши неопытные действия могут повлечь за собой последствия поистине катастрофические. Так что наблюдение и только наблюдение! И при обнаружении малейшей сверхъестественной угрозы — немедленный доклад и эвакуация! Вы меня поняли, я надеюсь? Вот и отлично. Продолжайте, Николай Анатольевич.

— Да в общем-то, я почти всё уже рассказал, — отозвался Зиновьев. — Да, в 1917 году местный ревком выселил графов из поместья и роздал земли крестьянам. Однако корни зла не были выкорчеваны. Графам (тогда это были отец и сын, Василий и Александр Залесьевы) удалось выехать во Францию. Все ценности, имевшиеся у них (по предварительной описи ревкома — огромные суммы), словно испарились при эмиграции. Хотя вроде бы всё добровольно было сдано властям, за границу графы прибыли отнюдь не бедными — а в госхран не поступило ни копейки, и никаких следов сыскать не удалось… Поместье, разумеется, не было разрушено — с чего бы? — и в конце концов стало центральной усадьбой колхоза, сохранившего, что тоже, кстати, весьма подозрительно, название «Зелёная Долина».

Кроме того, мы на полвека потеряли графов из виду — и это было уже совсем плохо. Точнее, крайне непредусмотрительно. Но XX век сотрясал мир самыми жуткими событиями, и в свистопляске мировых войн, революций, атомных бомбёжек, природных и техногенных катастроф долго ли было упустить двух дворян-эмигрантов с неподтверждённой степенью сверхъестественной угрозы?

Фамилия Залесьевых всплыла опять лишь в семидесятых годах прошлого века, но поначалу у нас даже не возникло новых причин ими интересоваться. Они (теперь уже семья из троих человек — Александр Залесьев, его жена Анна и сын Владислав, старый граф к тому моменту давно уже скончался) были, казалось, всего лишь обычными членами русского эмигрантского сообщества, жили где-то в предместьях Парижа, богатством вроде бы не выделялись… А нам стоило, да, стоило проявить интерес — ведь старшему Залесьеву было за семьдесят! Можно же было сложить два и два и связать столь неожиданное долголетие наследника рода с его отъездом из проклятого поместья в 1917-м году! Ведь все его предки, пока оставались там, едва доживали до тридцати-сорока лет! И проверить, тогда же проверить поместье на сверхъестественную угрозу, пока там не было ничего, кроме обычного колхоза, и некому было бы нам помешать!

Неожиданная эмоциональность Зиновьева несколько удивила меня.

— Перестаньте, Николай Анатольевич, — сказал Сефирос из своего угла. — Вам незачем себя винить. Вы тогда были и всего-то агент. У вас даже не было доступа к этим историческим данным… К тому же, потом всё-таки проверяли…

Зиновьев вдруг встал, подошёл, тяжело ступая, к креслу, в котором расположился Сефирос, и горой навис над ним.

— Вы знаете, товарищ директор отдела, что самое трудное? Это засыпать. Мне очень трудно заснуть, понимаете? Ведь я их вижу каждую ночь. Это же дети, вы слышите, дети! Им было всего-то по сколько? Десять, одиннадцать лет? Никто из ваших хвалёных ментальных психологов не смог мне помочь за все эти годы. Так что не говорите мне, в чём я виноват, и в чём не виноват. Я и сам знаю всё не хуже вас… И если даже тогда я не мог предотвратить беду, то теперь обязан, просто обязан сделать всё, что в моих силах и сверх того, чтобы ничто подобное не повторилось. И если чувство вины поможет мне быть сильнее — значит, я обязан быть виноватым. Вот и всё.

Однако Сефироса не так легко было смутить.

— Эмм… — мягко промурлыкал он. — Николай Анатольевич, дорогой мой, вы прекрасно знаете, что я всё понимаю, вы знаете, что я всё знаю, простите мне тавтологию, но теперь я только хочу вас спросить, а уверены ли вы, что нашему младшему коллеге тоже стоит нынче же всё знать и понимать? — и кот весьма выразительно скосил в мою сторону свои зеленющие глаза.

Зиновьев немедленно резко выпрямился и тоже посмотрел на меня. Настала, видно, его очередь говорить деревянным голосом.

— Товарищ агент. Прошу меня извинить. К сожалению, это дело имеет для меня некоторое личное значение. Инцидент, в подробности которого нет сейчас нужды вдаваться, и который, собственно, и привлёк вновь наше внимание к «Зелёной Долине» и Залесьевым, произошёл в 1983 году на краю бывших залесьевских земель. Там был пионерский лагерь… Вспышка неизвестной болезни. Очень много погибших… Ну, а я… только начинал службу в Отделе по борьбе с биологическими угрозами и принимал участие в операции Организации по спасению… Только вот не всех удалось спасти.

В общем, мы тогда крайне заинтересовались Залесьевыми. Подняли исторические документы, и, собственно, собрали все вот эти данные, краткую сумму которых я вам сейчас изложил. Но никак, никак мы не могли привязать всю эту жуть к современному состоянию залесьевского семейства. Ибо ничего экстраординарного с ними не происходило. Александр Залесьев скончался девяноста трёх лет от роду. Младший Залесьев женился на какой-то тоже русской эмигрантке, в 1975-м у них родился сын, которого также назвали Владиславом. В 1996-м году, будучи студентом Сорбонны, этот Владислав по программе обмена посетил Россию, здесь закрутил довольно неожиданный роман с некоей Марией Песковой, в результате которого женился на ней и увёз во Францию, хотя ходили слухи, что он уже был помолвлен с какой-то наследницей лихтенштейнского дворянского семейства. Мы наблюдали за ним в России — старую усадьбу он не посещал, и даже не интересовался её судьбой. Как будто даже и не помнил о ней. Тем не менее, в 2000-м году, после скоропостижной смерти отца, именно Владислав инициировал длительный процесс переговоров с российскими властями о возвращении поместья. В конечном итоге он попросту выкупил все земли хиреющего колхоза, и в придачу ещё приличные площади промышленного и сельскохозяйственного назначения вокруг — фактически, всю эту несчастную долину. За весьма немаленькую сумму, кстати. И ещё почти столько же пошло на откаты и взятки заинтересованным лицам. И в 2008 году, отремонтировав, а точнее, отреставрировав усадьбу, переселился туда со всем семейством — матерью Аделаидой, женой Марией и малолетней дочерью Анной. Мария, кстати, оказалась потомком испанских политэмигрантов тридцатых годов и ревностной католичкой. Возможно, это отчасти было причиной того, что православный храм в деревне Парамоново, закрытый при Советской власти и пришедший в довольно ветхое состояние, так и не был отреставрирован и открыт при графе.

Мы насторожились. Однако в течение нескольких лет ни с усадьбой, ни с Залесьевыми ничего необычного не происходило. Открыто демонстрируя своё колоссальное богатство, новоиспечённый лендлорд восстановил сельскохозяйственное производство в окончательно загнувшемся колхозе, отстроил заброшенный в девяностые полуразвалившийся торфобрикетный завод и повёл в долине довольно прибыльное хозяйствование. Жители деревень и сёл долины — Парамонова, Горок, Дьякова и прочих, привыкшие к безделью в порушенном колхозе и сперва намеревавшиеся то ли саботировать работы на фермах Залесьева, то ли вовсе разорить усадьбу, и уж во всяком случае и слышать не желавшие ни о переезде, ни о продаже личных наделов, вдруг, познакомившись вплотную со своим новым соседом, все как один попродавали ему свои участки да и остались на них жить и работать на него. Сама по себе такая ситуация, как вы понимаете, не несёт в себе ничего слишком уж из ряда вон выходящего для современной России… к сожалению… за исключением, пожалуй, вот этой неожиданной преданности новому хозяину — ведь из долины в итоге уехали единицы — причём наиболее образованные жители деревень — учителя местной школы да бывшие инженеры с торфобрикетного.

Мы продолжали наблюдения, но это оказалось всё более и более сложным делом — по периметру залесьевских земель выросла сетка с колючей проволокой наверху, все въезды и выезды стали тщательно охраняться силами вооруженной охраны, жителей долины нынче почти не видно за её пределами, а уж повидать кого-либо из представителей самого семейства и вовсе практически невозможно.

Печальный, но не могу сказать, чтобы очень уж неожиданный кризис наступил-таки в мае этого года.

Ранним утром первого мая на шестидесятом километре Дмитровского шоссе из тумана прямо на автодорогу выскочил босой и оборванный человек, едва не угодив под рейсовый автобус маршрута № 310 Талдом-Москва. Водитель едва успел затормозить и остановил автобус на обочине, справедливо полагая, что требуется помощь. Но оборванный человек жутко напугал и водителя и немногочисленных пассажиров автобуса: он был страшно грязен и окровавлен, глаза его были закачены далеко под лоб, так что видны были лишь белки, и из глазниц текли ручейки крови. Он дико и неестественно хихикал и бормотал что-то о жертве, жертве, рабах, рабах в «Зелёной Долине», рабах и жертве Залесьева, Залесьева, Залесьева. На немедленно вызванной карете «скорой помощи» человек был доставлен в одну из дмитровских больниц, где, на счастье, в приёмном покое дежурил пожилой врач, бывший сотрудником Организации, да ещё и лично знавший меня.

— Поэтому мы тихо и по-быстрому изъяли больного до полиции, — немного помолчав, добавил начальник отдела по борьбе с биологическими угрозами. — Он сейчас в городе Яхроме в нашей половине психиатрической клиники на Тенистой улице. Всё также трясётся и бормочет «жертва, жертва, жертва» или «раб Залесьеву, рабыня Залесьеву, раб, рабыня, раб»… И ни один ментальный психолог, даже ни один ментоскопист так и не смогли понять, что конкретно с ним произошло. Лучшие наши ментоскописты пытались считать его память, но там ничего нет. Пусто. Чернота. Теоретически мы знаем, что такое может произойти, когда ужас настолько велик, что сознание вообще не в состоянии зафиксировать происходящее. Мы бы залезли и в подсознание, хотя в обычном случае это грозило бы свести подопытного с ума, но нам попросту не удалось туда проникнуть. Там лишь били чёрные первозданные фонтаны атавистического ужаса, базирующегося аж на генетической, клеточной памяти… А на следующий день мы сумели установить личность несчастного. Это оказался сельскохозяйственный рабочий с залесьевской «Зелёной Долины».

— И тут же, как будто нарочно, — вступил в разговор Сефирос. — В процессе мониторинга вокруг залесьевских земель, который мы, конечно, тут же усилили, по возмущению ментального поля я лично нашёл второго такого же бедолагу. Этот брёл вдоль по Рогачёвскому шоссе в направлении от Москвы, и, судя по состоянию его босых стоп, брёл уже много часов, возможно, сутки. Он тоже был невероятно грязен, ободран, весь в крови, с закаченными кровоточащими глазами. И также это был крестьянин залесьевского агропредприятия. После этого мы взялись прямо-таки прочёсывать местность вокруг «Зелёной Долины» и вскоре нашли третьего, точнее, третью — в крайней степени истощения, в изодранном окровавленном белье, молодая женщина лежала в канаве у просёлочной дороги чуть к северу от города Икши… Тоже она оказалась из поместья графа, сотрудница торфобрикетного завода. И оба новых пострадавших также были совершенно неадекватны, и память у них точно также была пуста и наполнена чёрным ужасом… Трое безумцев в клинике на Тенистой за три дня. И мы вполне допускаем, что это не все. Возможно, мы кого-то не успели найти и они погибли. Возможно, кто-то остался на огороженной территории «Зелёной Долины»… Как ещё эти-то сумели выбраться через забор с колючей проволокой, уму непостижимо. В общем, стало ясно, что на залесьевских землях вновь произошла какая-то вспышка, что-то вроде эпидемии, как и тридцать с лишним лет назад, только тогда симптомы были другие. И заметьте, абсолютно никаких сигналов ни от родственников пострадавших, ни от администрации сельхозпредприятия никуда, ни в какие официальные органы не поступило. Конечно, мы, действуя от имени лечебных учреждений, сами отправили запрос работодателю несчастных, пытаясь уточнить информацию о ближайших родственниках и прочем. Но получили мы, опять же официально, весьма уклончивый ответ в том смысле, что люди это были одинокие, склонные к употреблению спиртных напитков и т. д. и т. п. Как будто речь шла всего-навсего о трёх загулявших пьяницах! Работодатель пострадавших словно бы полностью потерял всякий к ним интерес, как только узнал, что они теперь — обеспамятевшие безумцы! Но всё же на дворе не девятнадцатый век. И, разумеется, Залесьев не мог не понимать, что такой ряд происшествий не останется совершенно без ответа со стороны властных структур. И вот вы и ваша проверка и станете для него этим ответом, раз миссия нашего первого паранормального разведчика — Рихтера — провалилась. Ну, а теперь о деталях вашего задания.

— Тут всё несложно, я думаю, — сказал Зиновьев. Он уже вполне успокоился. — Приезжает как санинспектор, на служебной машине, со всеми обычными полномочиями. Предупреждение у них уже есть, я вчера отправил. Якобы внеплановая проверка по линии службы охраны труда в связи с этим самыми случаями сумасшествия. Собственно, главное — внедрить его в усадьбу. А там пусть осмотрит вот этим своим пресловутым, как там, «общим рентгеном»? Ну и по сути можно сразу же убираться.

— Нет. Если прямо сразу, очевидно вызовет подозрения. На самом деле, мы же так и не знаем, что такое этот Залесьев. Мало ли, что он в состоянии предпринять. Эвакуация должна быть хотя бы на следующий день.

— Ночь в усадьбе? Да ещё после того, как он проявит паранормальную активность и потенциальный противник сможет его засечь? Это серьёзно. Он выдержит?

Они разговаривали так, как будто меня не было в комнате.

— Выдержит. Вы читали про его похождения в Московском Университете?

— Да. Одному из моих там стало плохо. Нервный срыв. Пожалуй, вы правы. Ваш протеже крепкий парень. А какая, кстати, у него машина?

— Седан какой-то старый.

— Не пойдёт. Такие никогда и не использовали в госорганах. На частной, сами понимаете…

— Да, нельзя. Должна быть служебная. Ну, якобы. Может, «форд»?

— Бедновато. Он подумает, низкая должность или принципиальный.

— Вот и пусть гадает, одно или другое. Или вы предлагаете сразу «майбах» дать, ха?

— Я вообще-то думал о «БМВ». Но, пожалуй, вы правы. Пусть сразу загадка будет.

— Эмм… Товарищи директора, — робко подал я голос. — А что значит «низкая должность или принципиальный»?

— Это значит, — усмехнувшись и встопорщив усы, ответил Сефирос. — Что «фордик» не вполне соответствует статусу вашей предполагаемой проверки, с точки зрения проверяемого. Вот он и будет гадать, то ли послали мелкую сошку, которую очень легко было бы подкупить, то ли, напротив, что ему попался высокопоставленный, но честный проверяющий, принципиально не берущий взяток и не стремящийся к внешнему лоску, а поэтому не снабжённый соответствующим лимузином. Вот и пусть его гадает. Хоть немного замедлит его ответные действия. В том, что он их предпримет, можно не сомневаться, если вспомнить замашки его предков, да и собственную его напористость в процессе выкупа-возвращения своей усадьбы.

— Да пусть предпринимает, что хочет, — буркнул Зиновьев. — Всё равно все жалобы или запросы через меня пойдут, да недалеко уйдут, сами понимаете.

— Мы же точно не знаем, какие на самом деле у него связи, — терпеливо возразил Сефирос. — Может, он через другие ведомства начнёт действовать.

— За одну ночь-то? Не успеет ничего, пока сюда перешлют. Всё равно ведь перешлют, я везде заслоны заранее поставил… — при этих словах Зиновьева Сефирос многозначительно глянул в мою сторону и слегка наклонил одно ухо. — Но поставить ему сразу задачку, конечно, полезно, тут спору нет… Значит, будет «форд», Малинов, вот, запишите номер… На стоянке у метро ВДНХ завтра с утра будет. Вам в целом всё понятно, Малинов? Вопросы есть?

— Один, если позволите. Что всё-таки случилось с моим предшественником? Этим… Специальным агентом Рихтером?

Оба директора сразу помрачнели.

— В том-то и дело, что мы не знаем, — после некоторого молчания ответил Зиновьев. — Одиннадцатого мая он не вышел на связь. Агент от Управления обеспечения прибыл на опорный пункт 470 в полночь двенадцатого с доставкой некоторых необходимых припасов, но Рихтера там не обнаружил. Тут-то мы и забили тревогу, начали поиски, но абсолютно безуспешно. Как в воду канул.

— Николай Анатольевич! — неожиданно укоризненно прошипел Сефирос.

— Что? А, да, вода… Простите, Сефирос, — отчего-то смущённо ответил Зиновьев. — Да! Малинов! Имейте в виду, поиски или, того хлеще, попытки спасения Рихтера в ваш круг задач не входят! Даже не думайте об этом, и не пытайтесь оказать помощь там, где она не требуется. Этим занимаются определённые люди. И не переживайте, то, что нужно и можно сделать, мы сделаем. Всё, что я могу вам сказать, это… У специального агента Рихтера весьма специфические способности, и вам совершенно незачем даже с ним и встречаться. И знать о нём лишнее. Вот и всё.

Выражение моего лица после этой сентенции, очевидно, не удовлетворило обоих начальников. Зиновьев поджал губы и нахмурился. Но Сефирос успокаивающе поднял лапку.

— Андрей Кимович, — промурлыкал он из своего кресла. — Не подумайте, что мы бросили нашего специального агента на произвол судьбы. Просто у него действительно… Своя, эээ… специфика. Вы навряд ли сможете найти его. Да и ничем не сможете ему помочь, даже если найдёте. Как и сказал Николай Анатольевич, его ищут другие. А он сам, при его опыте, вполне готов даже к самому худшему исходу, как и все мы, ветераны. Вы — это совершенно другое. Вам гораздо проще помочь, в случае чего. И вас мы вытащим, если понадобится, даже дистанционно. Рихтер, между прочим, мой агент. Вы думаете, я не переживаю за него? Но лично я не в силах сейчас ничего предпринять, и не в последнюю очередь потому, что мы так и не владеем полной информацией об этой «Зелёной Долине». Так что от успеха вашей миссии частично зависит и то, насколько быстро и эффективно мы сможем оказать помощь нашему и вашему коллеге. И чем меньше вы будете от своей задачи отвлекаться, тем лучше.

После сей отповеди боссы дали мне ещё пару-тройку ценных указаний, касающихся ряда организационных моментов, выдали инструкцию о проведении санитарной проверки сельскохозяйственных производств, а затем велели быть свободным, посоветовав употребить время, оставшееся до завтрашнего утра, то есть до выхода на задание, для зубрёжки инструкции и полноценного отдыха, пока обеспеченцы подготовят для меня автомашину, документы и прочее.

И я пошёл себе домой, в несколько взбудораженном состоянии — ясно было, что это задание гораздо серьёзнее всего, что мне приходилось делать на службе в Организации прежде. Тем не менее, я решил ничем не забивать себе голову заранее, по прибытию в усадьбу приготовил обед, потом почитал пресловутую инструкцию, ничего в ней не понял, зато здорово захотел спать. Но надо было ещё кое-что посмотреть… Я зашёл в нетворк и вбил в поиск «Зиновьев Николай Анатольевич». Но карточка начальника была заблокирована. Ну да, директор отдела всё-таки. Нужен был доступ рангом не менее руководителя департамента. Я немного подумал и перешёл в раздел награждений (где, кстати, несколько месяцев назад не без всё-таки некоторой гордости рассматривал строчку «Агент Малинов А.К. - благодарность начальника Департамента за смелость и находчивость, проявленные в непосредственном боевом столкновении с паранормальной угрозой, г. Москва, прик. по л.с. № 496032 от 07.11.20..»). Поиск по фамилии результата не дал. Тогда я начал просматривать по хронологии, быстро понял, что сведения до 2000 года лежали в отдельных архивах (разбитых, кстати, сперва по тысячелетиям, затем по векам, и только затем уже по годам в отдельности), выбрал архив за 1983 год (интересно, случайно ли Зиновьев проговорился про год — что-то не похожа на него такая случайность) и в нём нашёл вот что:

«Агент Зиновьев Н.А. - медаль „Отвага“ за активное участие в операции по ликвидации последствий удара паранормальной угрозы по гражданскому населению, и за непосредственное спасение жизней несовершеннолетних, пионерлагерь „Зелёная Долина“, Дмитровский район, Моск. обл., прик. по л.с. № 304322 от 08.08.1983».

Негусто новой информации, однако. Но вот всплыл пионерлагерь, с таким же, что интересно, названием, как и место моей будущей миссии. В нетворке Организации я нашёл запись о ликвидационной операции в этом лагере, но она, разумеется, была заблокирована с директорским рангом доступа. Ладно. Ведь есть же ещё обычный людской интернет… Много всего можно было прочитать про пионерское детство, кто-то хвалил его, кто-то, конечно же, ругал, но о пионерлагере с названием «Зелёная Долина» я нашёл одно лишь только упоминание. Да и то о как давным-давно заброшенном и заросшем месте рядом с объездной автодорогой вокруг города Дмитрова. Я зафиксировал его расположение — туда, несомненно, следовало заглянуть, хотя это наверняка и не понравилось бы моим начальникам.

Затем я всё же улёгся и, странно сказать, довольно быстро уснул и неплохо выспался. Благо, на следующее утро не нужно было так уж рано вставать, согласно регламенту, моя предполагаемая проверка усадьбы должна была начаться с 13:00.

Серый «служебный» «форд» я нашёл, как и было указано, припаркованным для меня возле нового транспортно-пересадочного узла у метро «ВДНХ». Проспект Мира, улица Лётчика Бабушкина, Осташковское шоссе, «пьяная дорога» через посёлки у Пироговского водохранилища, и вот она, Дмитровская дороженька. Удивительно, ведь как я знал, много красивейших мест Подмосковья расположено вдоль сего пути, холмы, поля, луга, леса и овраги с текущими по их дну небольшими и всё ещё чистыми речушками… Однако, видать, столь умело проложено это шоссе, что непосредственно с него практически ничего невозможно разглядеть, никаких пейзажей или видов, одна лишь пыль, асфальт и встречные автомобили. И, конечно, пробки. Перед выездом на само шоссе, сразу после моста через водохранилище перед поворотом на Лобню, ну и, конечно, в Икше, где Дмитровка на несколько километров становится частью Московского Малого Кольца — той самой бывшей «бетонки» для автопоездов противоракетной обороны, некогда охранявших Москву от атомной угрозы, а нынче одной из самых загруженных российских трасс. К счастью, мне нужно было свернуть налево чуть не доезжая до Икши, сразу за переездом через подъездной путь Савеловской железной дороги к икшинскому песчаному карьеру.

Сперва, впрочем, я сделал остановку на пресловутом пятьдесят четвёртом километре — напротив той самой «заброшенной трансформаторной будки», что являлась опорным пунктом или базой Организации за номером 470, упомянутой в отчёте Кримсон Рихтера, моего неудачливого предшественника. Не было ничего удивительного в моём желании хотя бы поверхностно осмотреть место последнего известного пребывания агента, предположительно пропавшего на задании, которое теперь досталось мне.

Но ничего особенно интересного осмотр не дал. Обычный, самый, что ни на есть, стандартный оперативный кабинет. Таких «баз» Организации, замаскированных под заброшенные строения, бесхозные контейнеры, баки, будки и т. д. и т. п., даже под дуплистые деревья, было очень много раскидано по населённым территориям планеты. От простых смертных они, как правило, были защищены мощным ментальным полем, либо полностью отбивавшим у потенциальных любопытствующих желание подходить к этому месту, либо попросту скрывавшим объект от посторонних взглядов. Оборудование «опорного пункта» также было очень стандартным: складные кровать, стол и стул, крохотная уборная, электрическая розетка, универсальный разъём для подключения любых устройств к нетворку Организации, небольшой запас нескоропортящихся продуктов, шкаф для одежды и оружия. Ничего лишнего. Никаких личных вещей Кримсон Рихтера тут не осталось — если и были, то их, вероятно, забрали при первоначальном осмотре базы сразу после невыхода агента на связь.

И только лишь одно показалось мне странным: в небрежно задвинутой за шкаф мусорной корзинке, о которой, вероятно, забыли при уборке, лежали два медицинских пакетика для крови или плазмы, больничных таких пакетика… Вскрытых и пустых, с красными засохшими следами содержимого… И кому это понадобилось тут на месте кровь переливать, подумалось мне. Очень странно. А больше ничего не было. И я поехал дальше.

Свернул налево за железнодорожным переездом, немного не доехав до городских пределов Икши.

Здесь дорога пошла круто в гору, так что через пару километров мне открылся всё-таки чудесный вид на сельскую местность Подмосковья, с намёком водной глади канала имени Москвы позади на горизонте, с деревеньками, разбросанными тут и там среди лесов и лугов, по-весеннему светло-зелёных и освещённых ещё утренним солнцем.

Однако недолго мне пришлось любоваться сим пейзажем, поскольку я довольно неожиданно въехал в густой ельник, и даже солнце как будто скрылось для меня за горизонтом. Лишь впереди голубел просвет дороги между тёмно-зелёных стен деревьев. Там, наверху, дорога словно встречалась с потемневшим небом, и я понял, что за этим перевалом будет спуск, ведущий в искомую долину… Поэтому, когда мой автомобиль наконец одолел крутой подъём, я выкрутил руль вправо, съехал на обочину и заглушил мотор. Я решил, что будет нелишним осмотреть впереди лежащую местность с высокой точки, чтобы заранее хоть немного ознакомиться с расположением вещей.

Да, воздух здесь был не чета московскому, хороший был воздух, чистый, напоенный ароматами хвои, нагретой травы и леса. И тихо было. Только шум ветра и птичьи голоса. Нет этого вечного белого фона, к которому поневоле привыкаешь в мегаполисе. То есть, конечно, в моей усадьбе тоже всегда было тихо, но та тишина была мёртвая, глухая, ни ветра там не было никогда, ни птиц никаких. От такой тишины хотелось всегда скорее спрятаться за болтовней телевизора или радиоприёмника. А от этой не хотелось. Настоящая это была тишина, природная, живая. И вид с гребня холма открылся под стать.

Красивая всё-таки была долина. И действительно зелёная. Вся в лугах да светлых перелесках. Глядя на неё, никак невозможно было поверить, что где-то здесь таится некое средоточие тёмной силы…

Асфальтовая дорога убегала вниз к подножию холма и шла дальше прямо на север, насколько можно было видеть, через всю долину. От неё ответвлялись меньшие дорожки — кое-где также асфальтированные, а где-то и просто грунтовые, к нескольким небольшим деревенькам, утопавшим в свежей листве садов. По одной дорожке примерно в километре от меня пылил грузовик, а вот иного автотранспорта, как ни странно, видно не было. Самая крупная из деревенек расположилась чуть к западу от основной дороги километрах в семи от меня — это, очевидно, было Парамоново, где, собственно, и находилась усадьба пресловутого графа Залесьева. Можно было различить строение самого поместья — достаточно стандартное помещичье жилище архитектуры века эдак девятнадцатого, трёхэтажное, с колоннами и мезонинами. Далее к западу от дороги располагались в основном поля, и вот на них движения было много — трактора, всякий самодвижущийся сельхозинвентарь и ещё несколько грузовиков. К востоку от Парамонова глубоким распадком огромного оврага местность ещё сильнее понижалась и погружалась в густолесье, за которым где-то проходило Дмитровское шоссе, отсюда уже не различимое. Всю долину, конечно, я невооружённым взглядом окинуть не мог — она была слишком велика — но видно было, что на севере она также упирается в лесную синеву. Немного восточнее Парамонова и южнее большого оврага расположились огороженные серым прямоугольником бетонного забора фабричные корпуса и здание электроподстанции, от которого несколько линий электропередач разбегались к деревням и усадьбе. Вероятно, туда же подходил и упомянутый в отчёте Рихтера подъездной железнодорожный путь, но с того места, где я стоял, его разглядеть не удалось.

Рассматривать долину ни «общим рентгеном», ни тем более, «истинным зрением» я не стал. Этого делать было нельзя. Прояви я любую паранормальную активность — и по возмущению ментального поля Залесьев (или кто-то, его контролирующий) может мгновенно меня почувствовать. Тогда грош цена окажется моей «легенде», моему диплому, «Форду» и документам, которыми меня с таким тщанием снабжали наши обеспеченцы и настоящий роспотребнадзоровский департамент Зиновьева. Документы должны были дать мне доступ внутрь усадьбы, где созданная мною видимость санитарной проверки позволит протянуть время как минимум до вечера, и был даже шанс, что Залесьев проявит гостеприимство и оставит меня на своей территории на ночь. Вот тогда уже можно будет быстро и тщательно всё осмотреть как следует, зафиксировать любую паранормальщину, да и смыться из долины, возможно, попросту воспользовавшись деволюмизацией. Безупречный план, правда? Ещё бы. На бумаге. Или в головах моих начальников. Только вот в жизни всё вышло совершенно по-другому.

Сперва, впрочем, события и вправду развивались согласно сценарию. Я сел обратно за руль своего «форда», на всякий пожарный перепроверил лишний раз документы и тщательно запрятанный под сиденье табельный свой «Тульский Токарев», завёл машину и съехал вниз с холма по дороге. Перешёл, так сказать, пресловутую древнеримскую водную преграду. Рубикон.

Глава 4. Встречи в долине тьмы

Я, конечно, догадывался, что на въезде в долину меня будет так или иначе ожидать какой-либо контрольно-пропускной пункт (для того и документы проверял), но то, что я увидел, меня неприятно поразило. В обе стороны от дороги шла весьма капитальная металлическая ограда из очень прочной на вид мелкоячеистой сетки, поверху густо увитая колючей проволокой. Было очень похоже, что по ограде вдобавок ещё и пущен электрический ток, во всяком случае зигзагообразные стрелки на толстенных столбах нарисованы были… А ведь сверху ничего такого я не увидел — лес загораживал обзор вниз, а ограда и вовсе полностью скрывалась в деревьях, видимо.

На дороге же располагался не просто какой-нибудь там КПП с будочкой охранника, а натуральная застава со сдвижными воротами между добротных кирпичных строений, ограждающих проезд. На столбике перед воротами было укреплено вызывное устройство домофона. Над воротами размещались два мощных прожектора, рядом — глазок видеокамеры.

Я нажал кнопку вызова.

— Слушаю! — донеслось из динамика.

— Инспектор Роспотребнадзора Малинов. Санитарная проверка, — мы с моими руководителями заранее решили, что называться я буду своим собственным именем, хотя бы для того, чтобы не переделывать диплом. Да и смысла особого скрывать имя не было — всё равно среди живых Андрей Кимович Малинов, можно сказать, и не числился вовсе… В динамике принялись невнятно шушукаться, но шушукались недолго. Тот же голос произнёс:

— Открываем ворота, въезжайте и остановитесь перед шлагбаумом.

Ого! Ещё и шлагбаум. От кого, интересно мне знать, и для чего так отгораживается господин Залесьев?

Ворота медленно сдвинулись в сторону, открыв проезд. Действительно, чуть поодаль дорогу перегораживал довольно серьёзный чёрно-белый трубчатый шлагбаум на вертлюге. Возле шлагбаума меня ожидали, разумеется, охранники. Два этаких молодца, неодинаковых с лица. Один был бритоголовый, другой — коротко стриженный. Один был пошире, другой — потолще. Оба в серо-чёрной камуфляжной униформе, с кобурами на поясах, но без бронежилетов или ружей.

— Добрый день! — неприветливым тоном сказал тот, что был бритый и пошире, подойдя к водительской двери моего «форда». — Документы, пожалуйста.

Я протянул ему раскрытое удостоверение санинспектора Роспотребнадзора и предписание на проверку агропредприятия «Зелёная Долина». Пока он внимательно их разглядывал, подошёл второй, заглянул через плечо своего коллеги и сказал:

— Пузина надо вызывать.

— Да, наверно. Это не по нашей части. Проверять, провожать… — откликнулся бритый. — Сходи, позвони, а?

Стриженный молча развернулся и ушёл в помещение охраны. Бритый вернул мне документы и махнул рукой в сторону обочины:

— Съезжайте сюда и ожидайте. Вызовем управляющего.

Начинается, подумал я. Препоны и проволочки. Сколько я тут простою, пока Пузин этот соизволит явиться. Ну да ладно. Обратим сию задержку себе на пользу.

— Очень хорошо, — сказал я охраннику. — Я как раз пока проверю ваши условия труда.

— Что? Как? Но ведь вы же по сельскохозяйственной части! — растерялся труженик дубинки и видеомонитора. — Без сопровождения управляющего мы не можем вас никуда пустить!

— А я и не собираюсь никуда, я хочу осмотреть ваши рабочие места и комнату отдыха, — очень спокойно ответил я, взял большую синюю папку для бумаг, которую ещё у себя в усадьбе набил старыми газетами для вида и солидности, и вылез из автомобиля.

— Не, не, куда! — растопырился охранник, мня отгородить меня от помещения охраны, куда я вознамерился подняться. — Управляющего ждите!

Всё таким же спокойным тоном я сообщил:

— Если вы будете препятствовать проведению предписанной проверки, то неприятности я вам обещаю. Если вы попробуете применить силу к официальному представителю Роспотребнадзора при исполнении, то сегодня заночуете в икшинском отделении полиции.

— Я охраняю объект! — рявкнул охранник, — Нечего пугать меня полицией! Она у нас… — тут он осёкся. — Стойте! Я должен вызвать старшего смены!

— Вызывайте, вызывайте, — благосклонно ответствовал я, методично продолжая движение к крыльцу помещения. Оговорку охранника о полиции я, кстати, заметил, и очень она мне не понравилась.

Тут из двери высунулся второй охранник:

— Что тут у тебя?

— Да вот, видишь, клиент буйный, лезет нас досматривать, полицией пугает!

— Ну так давай, берём его, пусть потом Лёха с Пузиным разбираются!

Я понял, что сейчас запросто может начаться рукоприкладство. Доводить до этого было нельзя, потому что, конечно, я не собирался давать этим гоблинам даже дотронуться до себя, но пришлось бы применять деволюмизацию, а это, разумеется, меня бы раскрыло. Поэтому я остановился и как только мог спокойно, очень громко и доходчиво произнёс:

— Внимание! Повторяю ещё раз! Вы оба препятствуете законной деятельности санитарного инспектора Роспотребнадзора, облечённого соответствующими полномочиями! Ваши действия неправомерны и не останутся без немедленных последствий!

Услышав столь официальные речи, охранники немного растерялись. Ну да, подумал я, это вам не несчастных крестьян пугать. Тогда я обезоруживающе широко улыбнулся и сказал:

— Да послушайте! Я же не собираюсь никуда лезть. Давайте просто присядем вот тут у вас в комнатке, — я шагнул на крыльцо. — Я просто посмотрю вокруг, у вас же тут наверняка всё в порядке, правда? Никаких же нарушений вы от санинспекции не скрываете, вам и скрывать нечего, у вас всё хорошо, — продолжая говорить с ровной интонацией, я сделал ещё шаг и оказался на пороге караульного помещения. — Вот, нормальные рабочие места, и освещение как положено, и места для отдыха наверняка оборудованы, — охранники медленно отступали передо мной с немного обалделыми выражениями квадратных физиономий. — А вот тут у вас что? — и я вступил внутрь комнаты и заглянул в проём, ведущий в какой-то внутренний альков. Что-то тёмное мелькнуло вдруг у меня перед глазами, какая-то смутная тень, очертаниями слабо напоминавшая человеческое существо, только очень-очень маленького роста и странных пропорций, с острой мордочкой и каким-то горбом — или крыльями? — на спине… От неожиданности я отшатнулся. И тут охранники, стряхнув с себя оцепенение, закричали каждый своё и кинулись было крутить мне руки, а я, в свою очередь, уже приготовился включить ментальный рычаг, переводя себя в деволюмизированное состояние, но внезапно раздался громкий звонок постового телефона.

Потом я много раз спрашивал себя, а что было бы, если б не зазвонил телефон ровно в тот момент? Я бы деволюмизировался, я бы подрался с охраной, может, даже поубивал бы их сгоряча, мгновенно провалил бы, не начав, операцию, а всё для чего? Только для того, чтобы досмотреть охранницкий сортир? Что я в нём собирался такого найти? Да ничего не собирался, действовал почти исключительно из чувства противоречия. Вот это всё мои дурацкие горячность и несдержанность. Конечно, меня взбесило столь явное проявление «синдрома вахтёра» среди тех двух охранников, и да, это действительно может очень легко взбесить кого угодно, невероятно такое раздражает, но в конце-то концов, ведь я же был на службе, на особо ответственном задании, можно же было поспокойнее себя вести и раздражение своё засунуть поглубже, не дав ему разрушить всё начатое.

Но тогда мне просто повезло. То есть, конечно, не так просто, и телефон зазвонил именно в эту секунду неспроста, но выглядело так, как будто «просто» повезло.

Все, включая меня, застыли, как поражённые громом. Затем бритый охранник снял трубку и ответил:

— Пост номер один слушает!

Трубка тут же принялась что-то довольно громко, но неразборчиво бормотать, и у бритого охранника странно менялось лицо, и он только повторял: «Слушаю! Слушаю! Слушаю!» — и всё поглядывал на меня, а затем он положил трубку и сказал:

— Так! Это был господин граф. Приказано господину санинспектору никаких препятствий не чинить. Можно всё осматривать. Ехать можно самостоятельно. Владимир Владимирович встречать не будет.

Стриженный его коллега немедленно отпустил рукав моего плаща, который успел-таки незаметно для меня ухватить, и оба привратника неожиданно сделались приторно-любезными, чем вызвали у меня ещё больший приступ отвращения. Они начали величать меня «господин санинспектор». Они подробно рассказали мне, как проехать к усадьбе, и сообщили, что меня там ждут и встретят. Они долго извинялись за своё поведение и выразили надежду, что я не буду на них в обиде и не помяну их лихом перед господами хозяевами (честное слово, именно так и выразились). Они позволили осмотреть весь свой пост, включая сортир, комнату отдыха с продавленным топчаном и душевую. Абсолютно ничего необычного, кстати, я у них не обнаружил. Никаких больше теней. Пост как пост, только подозрительно чисто везде. Некоторое время я совал свой нос во все углы, в холодильник даже заглянул, но потом плюнул и бросил это дело. Не прощаясь с чёрно-серыми дуболомами, сел в машину и порулил по направлению к усадьбе. Очевидно было, что по той или иной причине граф Залесьев решил проявить склонность к сотрудничеству, но также понятно стало, что досматривать и проверять здесь что-либо обычными методами было практически бесполезно.

Так что по дороге я не стал никуда ни заезжать, ни заглядывать. А поверхностному праздному взгляду всё представлялось вполне себе обыденным и заурядным: слева поля с тракторами, справа перелески, серый бетон забора торфопредприятия, кирпичная труба подстанции, высокие чёрные опоры линий электропередач. Перед забором в просвете между деревьями мелькнули и железнодорожные рельсы. На путях стоял маленький промышленный тепловоз и несколько вагонов, полувагонов и цистерн. Видно, подъездной путь обслуживал не только торфяной заводик. Интересно, задался вопросом я, а каким образом граф вывозит с поместья продукты своего столь вроде как прибыльного сельскохозяйственного производства? Только по железной дороге? Однако нет — тут же навстречу мне пропылил ответ в виде большой фуры с надписью «Evergreen Products» по тенту полуприцепа. Интересно. Значит, где-то тут должна быть стоянка или терминал для большегрузных автомобилей и трейлеров. А где стоянка трейлеров и фур, там должно быть и множество водителей, и как при столь неорганизованном и вольном контингенте, как дальнобойщики, Залесьев умудряется сохранять эти свои странные тайны, я ума не приложу.

На самом деле, как мне чуть позже стало известно, стоянка и терминал погрузки и вправду присутствовали, но ни одной фуре ни при каких условиях не дозволялось остаться в поместье на ночь, их безжалостно выгоняла охрана, при необходимости вызывая даже тяжёлые эвакуаторы за счёт предприятия. Правда, потом этот счёт выставлялся владельцу фуры, так что перевозчики очень быстро научились работать по залесьевским правилам. Даже просто останавливаться на дорогах внутри долины вне стоянки у терминала дальнобойщикам не разрешалось.

Вскоре после того, как я разминулся с трейлером, я свернул налево и по обсаженной высоченными старыми тополями аллее подъехал к воротцам собственно графской усадьбы. Здесь уже не было никаких фортификаций, как на въезде в долину, не слишком высокая ажурная оградка выглядела весьма легкомысленно, украшенные литьём легкие металлические ворота были ей под стать. Литьё на створках, очевидно, изображало графский герб в лавровых венках. Главным элементом герба было солнце со змейчатыми лучами, изображённое вроде бы поднимающимся из-за горизонта, только вот располагалось оно в самой нижней части герба, под широкой волнистой линией, делящей герб пополам. Над линией же реяла то ли птица, то ли летучая мышь какая-то, то ли птеродактиль… Что-то, в общем, такое с кожистыми крыльями и острой мордой.

Ворота медленно и бесшумно открылись сами собой, как только я подъехал достаточно близко. И тут видеонаблюдение, подумал я. Везде они камер понаставили. Эдак никуда незамеченным и не попадёшь, если не включать запретную пока деволюмизацию. Ну ладно. Позже разберёмся, стоит ли вообще куда-то лезть и делать что-то, не предусмотренное планом моего задания. Пока что предстояло выдержать первую встречу с графом Залесьевым и его присными. Немного мне всё-таки было не по себе, пока я медленно вёл автомобиль ко входу в здание усадьбы по гравийной дорожке вокруг огромнейшей клумбы с массой цветов. Это ведь был не какой-нибудь едва научившийся владеть паранормальными навыками мальчишка-беспризорник, не какой-то там мелкий кошмарик, годящийся лишь пугать обывателей по ночным подворотням, это был наследник древнего рода, самое имя которого столетиями связано было с потусторонними силами и мрачными тайнами, рода, понаторевшего в тёмных искусствах и чародейских ритуалах… Если предположения аналитиков Организации были хоть сколько-то верными. И против всего этого додревнего зла всего лишь я, обычный агент, сейчас действительно совершенно обычный, ведь даже паранормальные способности свои я пока применять не могу. Из всего вооружения один пистолетик… И тут только я вспомнил, что пистолет-то по-прежнему запрятан под сиденьем. А что, если залесьевские прислужники залезут в мою машину, пока я буду отсутствовать? Вот например, сейчас тот благообразный дворецкий в строгом фраке, чей силуэт я уже видел на ступенях крыльца, возьмётся отогнать авто на парковку или в гараж, как это положено в аристократических домах, да и обыщет её заодно.

Пришлось остановить машину, не доехав пары десятков метров до крыльца, и, согнувшись в три погибели, прячась под рулём и приборной панелью, срочно надевать под пиджак кобуру скрытого ношения и судорожно перепихивать оружие из одного укрывища в другое. Я был почти уверен, что мои действия не останутся незамеченными, а возможно, даже и окажутся хорошо видными на камеру, а потому сделался красен и зол, воочию представляя себе, как Залесьев сидит перед монитором и хихикает, глядя на мои нелепые телодвижения — очень неудобно переодеваться, сидя за рулём!

Кое-как приведя себя в порядок, я проехал оставшиеся до крыльца метры и заглушил мотор.

Пресловутый дворецкий настолько быстро и плавно оказался у моего автомобиля, что я не успел и глазом моргнуть, как он уже распахнул дверцу и глубоким хорошо поставленным басом провозгласил:

— Добро пожаловать в «Зелёную Долину», господин инспектор Малинов! Приветствую вас от имени его сиятельства графа Залесьева Владислава Владиславовича, и приглашаю вас проследовать за мной! Граф ожидает вас! — и он согнулся в церемонном полупоклоне.

Да, дворецкий, конечно, был великолепен. Высокий, в чёрном фраке, с длиннющими седоватыми бакенбардами и благородной залысиной над строгим челом, он словно сошёл со страниц классических британских романов. Не он ли «убийца», тут же мелькнула в голове заведомая глупость из каких-то дешёвых детективчиков.

Перед высокими дубовыми дверями центрального входа дворецкий ещё раз поклонился, пропуская меня вперёд, и сказал:

— Входите, входите по доброй воле, господин инспектор! Ваш автомобиль будет в гараже, ваш багаж будет в вашей комнате. Меня зовут Сомов Пётр Аркадьевич. После я проведу вас и всё покажу. Если желаете освежиться с дороги, то пожалуйте сюда.

И он указал мне на дверь в углу под лестницей. Это приглашение я принял. Надо было хоть чуть-чуть прийти в себя после столь разнообразных встреч.

В зеркале уборной я увидел несколько встрёпанного агента Малинова, взгляд которого уже отдавал некой затравленностью. Аристократы, с горечью подумал я. И почему они такие есть до сих пор? Очень стало заметно мне, что пиджак мой помят, что брюки безо всяких стрелок, что шевелюра тёмных волос явно имеет повышенную лохматость, и что совершенно напрасно я сегодня утром не стал бриться. Ну и ладно. Что мне теперь — в парикмахерскую и химчистку бежать? Подумаешь, да кто они такие, вообще? Паразиты на теле общества, да ещё и несущие в себе паранормальную угрозу…

Немного успокоив себя такой самопропагандой, я умылся, как мог пятернёй пригладил волосы, одёрнул пиджак, выпрямился, задрал подбородок повыше и вышел обратно в холл.

По широкой изогнутой лестнице дворецкий провёл меня на второй этаж, мы прошли длинной анфиладой больших комнат и оказались у дверей, очевидно, графского кабинета.

— Господин граф, господин санитарный инспектор Малинов Андрей Кимович! — возгласил дворецкий, открыв двойные двери кабинета и величественным жестом обеих рук указывая мне путь внутрь.

Да, дворецкий Сомов, конечно, был великолепен, но граф Залесьев был попросту грандиозен. По ковровой дорожке мне навстречу шагнул человек, прямо-таки воплощающий в себе саму идею аристократизма. Безупречный немного старомодный тёмный костюм, отливающий слегка фиолетовым, сидел на нём идеально. В манжетах рукавов сверкали золотые запонки. Длинные прямые иссиня-чёрные волосы обрамляли красивое бледное лицо с острыми серыми глазами, узким носом с небольшой горбинкой и тонким ртом с неожиданно ярко-красными губами. Черты лица были резкие, симметричные, будто вырезанные из белого картона, выражение недоброе, но и не угрожающее, а просто небрежно-равнодушное, как будто обладателю его было всё равно, кто перед ним. Не было у него ни врагов, ни друзей, ни вообще кого-то, кто был бы ему ровней и имел право называться врагом или другом. Да ведь на самом деле примерно так оно и было.

— Здравствуйте, Андрей Кимович, — довольно приветливым, но очень холодным тоном произнёс граф. — Вы ведь позволите называть вас по имени-отчеству, без чинов и титулов? Меня тоже необязательно именовать «господин граф», оставим это любезному Петру Аркадьевичу. Можно просто Владислав Владиславович.

Да ведь он едва-едва старше меня, подумал я. Издевается он, что ли?

— Добрый день, — ответил я ровным голосом. — Поверьте, Владислав Владиславович, господином я не назову никого.

Что-то мелькнуло в глазах графа, рублёное лицо его чуть заметно искривила мимолётная усмешка, но тут же он натянул маску холодного безразличия обратно.

— Что ж, рад, очень рад знакомству. Давайте присядем и немного побеседуем. Сомов, распорядитесь, чтобы подали кофе с коньяком, как обычно… Андрей Кимович, вам кофе? Чай? Коньяк, кюрасо, виски? Или что вы хотите?

Начинать выпивать в середине дня в мои планы не входило.

— Колу со льдом, пожалуйста.

Наверно, более плебейского напитка я заказать не мог, потому что дворецкого аж немного перекосило после моей просьбы, а граф на сей раз очень заметно усмехнулся. Поклонившись, дворецкий вышел из кабинета, плотно притворив двери. Граф сел за рабочий стол свой, довольно спартанский, кстати, а мне указал на мягкое кресло для посетителей напротив.

— Итак, Андрей Кимович, вы, стало быть, к нам с проверкой по санитарной части? От Роспотребнадзора? И виной всему беспокойству те трое несчастных пьянчужек, о которых поступали письма из дмитровской больницы? Я сразу могу вас уверить, что на моих предприятиях соблюдаются строжайшие стандарты санитарии, гигиены и условий труда и отдыха. Но я всё прекрасно понимаю, порядок есть порядок. Вам дали задание… — тут граф сделал маленькую паузу, однако я молчал, и он продолжил. — И поэтому мы с вами, конечно же, соблюдём все необходимые формальности. Можете осматривать и проверять всё, что захотите в пределах моей долины. Ну, конечно, кроме жилых домов рабочих и администрации. Хотя вот, пожалуйста, моё рабочее место находится в моём же доме, так сказать. Можете проверять, я ведь тоже сотрудник, генеральный директор агропредприятия «Зелёная Долина». Хотите, замерьте освещённость, вентиляцию осмотрите…

И опять эта его усмешечка и тут же холодная каменная маска! Мне не оставалось ничего другого, как пробормотать:

— Да нет, что же у вас тут проверять, тут всё в порядке вроде…

— Ну и прекрасно, — деланно обрадовался Залесьев. — Уверен, что и вся остальная ваша проверка также пройдёт без сучка и задоринки. Сейчас подойдёт мой управляющий, он вас проведёт по всем производствам и всё покажет и расскажет.

— Посмотрим, — сказал я. — Пока что мне нужно, чтобы вы подписали некоторые документы, как руководитель проверяемого предприятия.

— Извольте, — ответил граф. — Давайте. Хотя у меня передоверено право подписи моему заместителю — это как раз управляющий, господин Пузин — но для вас я с удовольствием подпишу и сам, раз его пока нет среди нас.

Ну, сам вызвался. Я протянул графу пакет документов с предписанием о проверке, актами согласования и прочим, и некоторое время мы обменивались подписями, так как многие из документов должны были нести одновременные сигнатуры как проверяющего, так и проверяемого. Но для меня обеспеченцы наши — или настоящие зиновьевские — сделали очень забавный механический штампик с гравировкой «Малинов А.К. Роспотребнадзор Облпотребнадзор М.О. Старший санитарный инспектор», и этим штампиком я увлечённо клацал везде, где требовалась моя подпись. У Залесьева же такого штампика не было. И в итоге он вынужден был, как провинившийся школьник, раз пятнадцать написать свои имя-отчество-фамилию целиком под моё неизменное «Вот здесь тоже полностью, пожалуйста». В середине процесса в кабинет зашёл сам дворецкий Сомов с подносом, обалдело воззрился на трудящегося в поте лица хозяина, поставил напитки на журнальный столик и поспешно вышел вон. По окончании процедуры взгляд Залесьева уже был не такой ровно-холодный, как в начале нашего знакомства. Кажется, я в его глазах начал постепенное движение из совершенно безразличных ему тварей в сторону мелких врагов. Ай да Зиновьев, подумал я, ай да сукин сын-бюрократ!

После сей маленькой победы над заносчивым графом я отошёл к столику и взял свой стакан с холодной колой.

— Что ж, Андрей Кимович, я вижу, вы неплохо подготовились, — с непонятным выражением сказал Залесьев. — Интересно, насколько далеко заходит ваша подготовка… И насколько далеко готова зайти ваша проверка. И отдаёте ли вы себе отчёт в том, что есть люди, которых не стоит тревожить всякими мелочами, и есть процессы и течения, в которые не стоит даже и заглядывать посторонним… кто бы они ни были. Я думал, что мы с вами сработаемся. Но теперь не столь в этом уверен. А ведь вам лично было бы много лучше, если бы наша с вами работа прошла… успешно. Так ведь?

Ах ты ж! Вот, значит, как ты привык дела делать!

— Во-первых, Владислав Владиславович, — ответил я, ставя стакан обратно на стол. — Моя проверка готова зайти так далеко, как это потребуется. Вплоть до принятия любых необходимых мер, какие я сочту нужными, если будут выявлены нарушения. Во-вторых, если на вашей усадьбе происходят некие тайные процессы или, как вы выразились, течения, то тем более необходим контроль со стороны правоохранных структур. Ведь только что вы сами же сообщили, что у вас всё соответствует стандарту и вам нечего скрывать! Ну а в-третьих, мы совершенно не считаем «мелочью» увечья и доведение до безумия аж троих человек. Причём работавших на ваших предприятиях!

Очевидно, граф вовсе не привык получать подобные отповеди. С ним наверно, вообще за всю его аристократскую жизнь в таком тоне никто и не разговаривал. Ещё бы! Богач, практически олигарх, большой начальник, привилегированное лицо… Кто бы посмел? Но ведь для меня-то всё его могущество среди людей имело очень малое значение. Даже если бы я был один и сам по себе. А ведь я был не один, и не из праздного любопытства сюда явился, а достаточно серьёзными структурами был облечён миссией, по сути направленной против этого вот высокородного мерзавца, считающего своих рабочих, пострадавших, возможно, от его же действий, «мелочью». Так что уж разговаривать с этим снобом я считал себя вправе любым тоном.

Лицо графа во время моей сентенции осталось почти бесстрастным, однако некоторую гамму эмоций в его глазах я уловить смог. Сначала мелькнул гнев, затем что-то вроде презрения, потом этакая хитреца, но в итоге серые глаза вновь стали льдисто-холодными, а вот губы неожиданно растянулись… в улыбке. Хотя при совершенно ледяном взгляде она скорее напомнила мне хищный оскал. И всё же речь Залесьева была вполне любезной, как ни странно:

— Ну что это вы, Андрей Кимович? Зачем же нам ссориться? Я вовсе не собираюсь чинить вам никаких препятствий в работе! Как я и сказал, мы соблюдём все необходимые процедуры, вы можете осуществлять свою проверку так, как сочтёте нужным. Может быть, вы вообразили, будто я предлагаю вам какое-то вознаграждение, если вы нарушите свой долг и проведёте проверку формально или поверхностно? Нет-нет, такое совершенно невозможно, я уважаю… законы страны. Впрочем, если позволите, я всё-таки предложу вам кое-что — своё гостеприимство. Вы ведь останетесь у нас на ночь? Не откажете?

Я несколько был удивлён этой неожиданной любезностью, но, памятуя о своём задании, конечно, согласился.

— Вот и отлично! А вечером жду вас к ужину! Я познакомлю вас со своей семьёй, думаю, мы отлично проведём время. Нет-нет, отказа не приму, не приму, увольте! Ужин у нас подаётся в восемь, Сомов вас оповестит.

В это момент двери кабинета вновь распахнулись (интересная у них тут привычка, кстати, без стука входить) и на пороге появился невысокий лысоватый и моложавый человечек, живо напомнивший мне перекормленного хорька. Реденькие русые волосы его были зачёсаны назад, тёмные маленькие глазки буравили меня недоверчивым взглядом, и весь вид его выражал готовность служить и грызть. Служить хозяину и грызть его недругов. Конечно, это и был управитель поместья, заместитель генерального директора «Зелёной Долины» Пузин Владимир Владимирович.

Граф познакомил нас и немедленно передал меня на дальнейшее попечение своему управляющему, сославшись на занятость. Я расстроенно взглянул на так и оставшийся нетронутым стакан с колой и вышел из кабинета.

Пока мы шли через великолепно обставленные классической мебелью сводчатые залы графского дома к машине Пузина, оставленной им у запасного, как он выразился, прохода, я успел немного поразмыслить над первым контактом и первой беседой с Владиславом Залесьевым. Даже и без всяких там «ментальных взоров», с которыми я всё же решил повременить до вечера, было очень хорошо заметно, что граф прямо-таки источает силу и угрозу. Насколько эта угроза была паранормальной, и владел ли сей потомок старинного рода теми или иными тёмными искусствами, в использовании которых подозревались его предки, оставалось пока под вопросом. Однако же впечатление граф производил отнюдь не светлое и не доброе. Интересно так же было отметить, что получив от меня пусть и небольшой, но отпор, владелец «Зелёной долины» не стал сразу давить авторитетом, делать звонки большому начальству и прочее, а решил сыграть в законопослушного предпринимателя, и паче того, в гостеприимного хозяина. Зачем? Вероятнее всего, он тоже что-то во мне заподозрил, и поэтому перед принятием тех или иных мер хотел получше разузнать, кто я и что я, и почему смелый такой, а неформальная обстановка «ужина с семьёй» должна была этому поспособствовать, одновременно усыпив мою бдительность.

Впоследствии я узнал, что граф всё-таки отправил несколько запросов и жалоб на мои действия (превышение полномочий, драка с охраной, требование взятки и тому подобная лживая чепуха), но все они упёрлись в Зиновьева и никуда дальше не попали. Впрочем, даже если бы и попали, на дальнейшее развитие событий это никак бы не повлияло, настолько оно было стремительным.

Пока же я считал, что первый раунд разыгрываемой нами с Залесьевым шахматной партии закончился со счётом один-один. Или даже ноль-ноль.

Ну, а что же сможем мы отыграть вот с этой ценной фигурой, графским, так сказать, ферзём? «Ценная фигура» пока, впрочем, на особенную важность в моей миссии не тянула. Никакой высокомерной мрачностью и аристократичностью от господина Пузина не веяло. Был он деловит и целеустремлён, отнюдь, правда, ко мне не почтителен, однако вежлив, видимо, в соответствии с приказом хозяина оказывать мне полное содействие. И очень он быстро мне надоел. Пузин явно не обладал никаким даром проницательности, присущим его господину, мою проверку он принимал за чистую монету, относился к ней, как и всякий проверяемый, неодобрительно, и показывал только то, что хотел показать.

Мы объехали две фермы, полевой стан на пахоте и торфобрикетный завод, затем прибыли на электроподстанцию. К этому моменту я ужасно устал. Везде всё было одно и то же: действительно сортиры и душевые (это прямо вот в первую очередь), комнаты отдыха охраны, комнаты отдыха персонала (при наличии), графики уборки, освещённость рабочих помещений, противопожарная защита, элементы психологической разгрузки (кашпо с комнатными растениями, старые, засиженные мухами журналы, пыльные фикусы, продавленные кресла и диваны, кинескопные телевизоры на унылых одинаковых тумбочках и так далее, и тому подобное)… Пузин монотонно сыпал цифрами и датами, открывал и тут же закрывал двери во внутренние помещения («вот здесь ещё взгляните, видите, всё чистенько…»), таскал меня то в подвалы, то на антресольные балконы производственных залов, очень наскоро знакомил с мастерами и старшими смен, и через непродолжительное время стало мне ясно, что он старательно пудрит мне мозги, и на каждом из производств есть достаточно большие площади, на которые он не даёт мне даже взглянуть. И никоим образом не даёт побеседовать ни с кем из простых рабочих, даже если кто-то попадался нам во время своего перерыва. И я вынужден был вести себя более или менее как обычный проверяющий, говорить «да», «всё в порядке», «осмотрено», с важным видом кивать головой и делать пометки и наброски для предполагаемых будущих актов. Ведь ни «истинное зрение», ни «общий рентген» до вечернего визита в усадьбу я применять по-прежнему не хотел, всё так же опасаясь реакции Залесьева. А Пузин довольно скоро понял, что для санитарного инспектора я не слишком профессионален, и наша поездка, полная взаимной лжи и показухи, очевидно, была в тягость нам обоим и очень нам хотелось друг от друга поскорее отделаться. Но на электроподстанции монотонная рутина фальшивого и от того ещё более утомительного процесса проверки несколько нарушилась.

Вдоль старинного кирпичного здания подстанции устроен был небольшой перрон, к которому с прилегающей территории торфобрикетного завода подходил короткий тупиковый подъездной путь. Вероятно, ранее он использовался для подвоза топлива, поскольку станция одновременно являлась местной теплоцентралью, но нынче станция была газифицирована, и путь служил в качестве запасного. И как раз тогда, когда мы через центральные ворота въезжали на асфальтированную площадь у проходной, небольшой промышленный локомотив, посвистывая тифоном, заталкивал на путь к перрону два крытых вагона. Небрежно облокотившись на раму полностью открытого окошка, из кабины локомотива на нас пристально смотрел краснолицый пожилой машинист в чёрной шофёрской фуражке и замасленной железнодорожной тужурке.

Глянув на него, вышедший уже из автомобиля Пузин неодобрительно хмыкнул и отвернулся.

Машинист чуть приглушил рёв дизеля своего стального коня и зычно, легко преодолевая привычный ему шум, поприветствовал начальника:

— Эге, Владимирыч! Доброго денёчка! Кого это ты привёз к нам тут? Нового сантехника, что ли? Франтовато одет, запачкается, того гляди!

— Алёхин, занимайся своим делом, — рявкнул Пузин. — Езжай вагоны разбирай на брикетном! Там ещё три на Икшу сегодня надо оттащить!

— Дык я и разбираю, — спокойно ответил машинист, глуша мотор локомотива. Наступила неожиданная тишина, в которой ответный визг Пузина прозвучал внезапно и излишне громко.

— Вот и разбирай!! Это проверяющий из Москвы, не лезь к нам!

Ну, теперь вся подстанция узнала, что к ним проверяющий приехал, подумал я.

— Ух ты! Проверяющий?! — изумился машинист. — Это что же такое должно было у нас тут случиться, чтоб аж из Москвы приехали? А! Знаю… Ну, может, теперь кое-кого на чистую воду-то выведут! Или этот москвич, он такой же, как участковый ваш с Икши? Пил тут с Лёхой на днях в охотничьем…

— Алёхин, — зловеще процедил Пузин. — Заводи свою шарманку и выкатывайся отсюда, пьянь подзаборная! Я тебя в последний раз предупреждаю, ещё раз налижешься в рабочее время или вздумаешь опять с руководством пререкаться, вышибу с дизеля и аренду отберу!

Лицо машиниста сделалось ещё красней.

— Грозишь опять? Да вы и так уже прижали дальше некуда! Вздохнуть не даёте, всё новые требования выдумываете! Теперь дожили — люди пропадать стали! Может, бегут они от вас, а вы их… того?! Как при царе-батюшке? — и, не дожидаясь ответа, машинист скрылся в глубине кабины локомотива. Мотор дизеля вновь загрохотал.

— Прошу извинить за поведение этого работника, — обратился ко мне Пузин. — Это Захар Алёхин, алкоголик и дебошир известный. Поверьте, мы бы давно уже уволили негодника, но квалифицированных машинистов на такие локомотивы сейчас найти очень уж трудно. Поэтому вот, терпим, пытаемся перевоспитать…

Вдруг я заметил, что «алкоголик и дебошир» Алёхин смотрит прямо на меня из глубин своей кабины посредством большого зеркала заднего вида, укреплённого у бокового окна. И взгляд его отнюдь не такой хулигански-пьяный, каким он был только что при Пузине, а довольно серьёзный, сосредоточенный и даже как будто умоляющий. Он несколько раз медленно подмигнул мне и покивал головой вбок, словно приглашая через какое-то время встретиться с ним наедине где-то на железнодорожных путях. Я чуть заметно кивнул в ответ, и он слегка приподнял угол губ в одобрительной улыбке.

Ничего не заметивший Пузин уже нетерпеливо тащил меня осматривать очередные сортиры… Проходя мимо его внедорожника, я случайно мельком глянул на задний бампер автомашины. Низ хромированной железяки отражался в луже воды, оставшейся на асфальте после ночного дождя. Вот только блестел низ почему-то неравномерно… Ржавчина, что ли? Чуть поотстав от своего целеустремлённого провожатого, я быстро наклонился, провёл рукой по нижней поверхности бампера, почувствовал что-то липкое и поднял руку к глазам. На моих пальцах алела свежая кровь.

Итак, поместье «Зелёная долина» отнюдь не было ни сельской пасторалью, ни даже более или менее обычным современным предприятием, где права и нужды работников ни во что не ставятся, что неизбежно порождает напряжённость, пьянство и скандалы. Нет, теперь уже совсем очевидно было, что здесь творится что-то ещё более нехорошее и странное. Очень мне хотелось самому разобраться, что же происходит, кто такой или что такое граф Залесьев, чем он на самом деле занимается, что вытворяет со своими подчинёнными. Опять начал во мне пробуждаться застарелый гнев. Что они себе позволяют? Кем себя возомнили? Поставил усадьбу, огородил землю вместе с населением колючей проволокой и что, теперь царь и бог? Пропадающие люди, несчастные больные безумцы на дорогах района, кровь на бамперах, вольное обращение с работниками… Что дальше?

Конечно, я помнил, что мои начальники ни в коем случае не одобрили бы никакой самодеятельности. Но я не мог иначе. Хоть что-то узнать, и может быть, хоть что-то сделать — я уже твёрдо принял решение по меньшей мере поговорить с этим машинистом Алёхиным и постараться вытащить из него как можно больше информации. Вот только от управителя этого, или, точнее, надсмотрщика, надо было поскорее отделаться.

Так или иначе, а роль свою мне приходилось отыгрывать до конца. Поэтому я безропотно обошёл с Пузиным старинное здание электроподстанции (то есть те его пределы, которые он мне соизволил показать), сделал какие-то записи и пометки в несуществующей документации, а затем сел в его окровавленный джип и позволил отвезти себя обратно в усадьбу. Навстречу зловещему гостеприимству графа Залесьева…

Дворецкий Сомов проводил меня в отведённую мне комнату, показал, где находятся душ и уборная, рассказал, как пройти в гараж и при необходимости задействовать его рольставни и ворота усадьбы изнутри. Затем он извиняющимся тоном поведал, что единственная вышка сотовой связи в долине находится сегодня на ремонте, поэтому никакого покрытия сети в поместье нет. Ну разумеется, подумал я. А как же иначе. Впрочем, как тут же сообщил Сомов, к моим услугам, конечно, был стационарный телефон в холле усадьбы. Интересно, неужели они действительно считали, что я буду иметь глупость им воспользоваться?

Наконец-то дворецкий ушёл, и я впервые после прибытия в «Зелёную долину» оказался предоставлен самому себе. Ну, если не считать наверняка присутствовавших в комнате средств наблюдения, которые, впрочем, пока, без помощи «общего рентгена», я выявить не мог. Сама комната, кстати, мне не понравилась, несмотря на наличие удобной двуспальной кровати, уютных кресел и огромного вычурного платяного шкафа. Располагалась комната прямо над графским кабинетом в углу третьего этажа. Оба окна её загораживали густые кроны деревьев, так что обзора никакого не было. Дверь не запиралась. В общем, даже будь я действительно настоящим санинспектором, и то побоялся бы тут уснуть.

А пока что было и вообще не до отдыха. Настало время действовать, если я хотел предпринять какие-то самостоятельные шаги, и действовать быстро. День уже клонился к вечеру, а ужин у графа я пропускать не намеревался. На крайний случай, с усмешкой подумал я, хоть обожру буржуя, другого случая ведь не представится. Кушать, кстати, уже хотелось, завтрак был давно.

Я не собирался даже пытаться полностью скрывать свои перемещения. Учитывая наличие в долине видеонаблюдения, без деволюмизации это было попросту невозможно. Поэтому я небрежно бросил на кровать фиктивные папки с актами, взял ключи от своего «форда», оставленные Сомовым на тумбочке у изголовья, накинул плащ, спустился в гараж, сел в машину и выехал из усадьбы по направлению к торфозаводу и железнодорожной ветке.

Когда слева после бетонных блоков забора замелькали рельсы подъездных путей, я свернул на первый попавшийся просёлок и остановил машину. Затем я включил освещение салона (солнце, к слову, так ни разу и не показалось из-за туч с тех пор, как я съехал в долину с того рубиконного холма) и принялся за тщательный осмотр. Старая шпионская уловка: на дверце «бардачка», на крышке пепельницы, на магнитоле и даже на полозьях сидений мною загодя были приклеены тончайшие ворсинки. Если кто-то несведущий открывал крышки, сдвигал сиденья или пытался ещё куда-то залезть, то ворсинки, конечно же, слетали. Таким образом, я узнал, что мои любезные хозяева совершенно точно открывали «бардачок», двигали водительское сиденье и даже копались в пепельнице. То есть машину действительно обыскивали, и очень хорошо, что я вовремя додумался перепрятать пистолет под одежду. А вот магнитолу им вскрыть не удалось… или они об этом не подумали. На самом деле, даже если бы они сняли с неё переднюю панельку, то всё равно вряд ли догадались бы, какой комбинацией сдвигов и нажатий следовало открывать панель внутреннюю, которая на обороте имела клавиатуру и маленький жидкокристаллический экран… Дело в том, что в магнитолу моего служебного «форда» был вмонтирован портативный передатчик для связи с ментальным нетворком Организации. Не следует путать его с устройством доступа в обычный интернет, которое нынче есть чуть ли не в каждой зубной щётке — к сожалению, даже «портативный» ментальный передатчик был слишком велик и тяжёл, чтобы носить его в кармане или хотя бы сумке, да к тому же требовал достаточно мощного источника электропитания. Вся коммуникация, проходящая через передатчик, была скрыта и защищена от ментальных взоров, и, согласно инструкциям Организации, им было можно пользоваться, не опасаясь вызвать заметные возмущения ментального поля. Я открыл клавиатуру и быстро накидал коротенькое сообщение для своего руководства, мол, жив-здоров, в контакт вступил, пока ничего определённого не обнаружил, остаюсь на ночь, вечером предприму ментальный обзор усадьбы. Почти как Рихтер, подумалось мне. Нажал кнопку «зашифровать» и отправил сообщение. Закрыв панельку магнитолы, я приклеил обратно контрольную ворсинку, выключил освещение, заглушил мотор и вылез из автомобиля.

Прислушавшись и по коротким свисткам тифона определив примерное местонахождение тепловоза среди ветвящихся путей маленькой промышленной станции, я продрался сквозь буйно разросшиеся у дренажных канав кусты и бодро зашагал на звук прямо по рельсам и шпалам.

Алёхин заметил меня ещё издалека, затормозил свой небольшой поезд из трёх вагонов, вышел на площадку у кабины локомотива и замахал мне рукой:

— Давай, давай, проверяющий, лезь в кабину быстрей!

Я вскарабкался по металлической лесенке, Алёхин указал мне на пустующее сиденье помощника у боковой стенки кабины, я уселся, и он тут же крутанул рукоять тяги, отпустил тормоза, и поезд, грохоча по стрелкам, покатился куда-то в южном направлении.

В кабине было, конечно же, довольно шумно, очень грязно и здорово воняло соляркой.

— Я тут и сцепщик, и кондуктор, и помощник сам себе, — перекрывая шум двигателя, крикнул Алёхин. — Мы одни! А ты молодец, вовремя пришёл, я как раз на Икшу сейчас собирался трогаться. Вот немного в лес отъедем, я дизелёк приглушу, и побалакаем тогда. Погодь немного.

Тепловоз с вагонами быстро миновал заводскую станцию, и за окнами в самом деле потянулся густой еловый лес, тот самый, видимо, через который я проезжал на своём «форде» утром. Железнодорожная колея, очевидно, проходила чуть восточнее въездной автодороги. Алёхин сбросил тягу, дал самый малый тормоз и сильно уменьшил обороты дизеля.

— Ну воот, — удовлетворённо протянул он. — Теперь хоть нормально слышать друг друга будем, а до стрелки на Икшу так можно и хоть час тянуть. А Пузину потом скажу, что станция зелёного не давала долго. Ты не переживай, камера наблюдения у меня тут не работает. Они ставят, а я её ломаю незаметно, а потом говорю, тряска, мол, вибрация, давно пора колески обтачивать, рессоры хреновые, то, сё… Я ведь сейчас единственный из простых, кто за пределы долины-то выезжает хоть сколько-то регулярно! Остальные уже как зомбы прямо… Я бы и сбежал, да не поверишь, назад тянет, не могу… Да и родился ведь я здесь, и вырос. Как это они меня с моей земли сгонят? Пусть сами лучше валят куда подальше… Погань… Тебя как звать-то?

Машинист Захар Алёхин был краснолиц, небрит, руки его слегка дрожали — то ли от нервов, то ли от алкоголя. Перегаром от него и вправду немного попахивало, но впечатления сильно пьяного он отнюдь не производил.

— Андрей, — отрекомендовался я. — Малинов Андрей, старший санитарный инспектор Облпотребнадзора.

Интересно всё-таки, ведь приставка «старший» немного ласкала мой собственный слух. Как же тщеславен человек! Какая мне была на самом деле разница, в какой должности я состоял под прикрытием? Но что греха таить, ведь даже несуществующий титул было приятно произносить. Хоть бы специального агента дали, неожиданно подумал я. Больше полугода уже пашу ведь. И тут же устыдился. Да зачем мне это? Какое значение имеет вся эта мишура по сравнению с тем, чем я на самом деле занимаюсь и кто я на самом деле такой?

— Санэпидстанция, значит, — чуть разочарованно произнёс Алёхин. — Я, грешным делом, думал, ты с прокуратуры или чекист. Вид у тебя такой… Не подумаешь, что врач. Боевой вид. Андрюха, значит… А меня Захар зовут, фамилия Алёхин наша… Ну ничего, ты тоже можешь этих всех мерзавцев помещицкого складу на чистую воду вывести. Я тебе всё расскажу. Никому не рассказывал, да и некому — а тебе расскажу. Ты не выдай меня только! Или ты как участковый икшанский и хмырь из райсовета — тебя, может, тоже купили уже?! Неужели и до Москвы добрались?

— Уверяю вас, Захар — поспешно ответил я. — Что ни в какие сговоры с проверяемыми я вступать не собираюсь, и проверка моя совершенно официальна и будет проведена в строгом соответствии с законом.

— Складно говоришь, вот сразу видно, городской, — покачал головой Алёхин. — Да только не законами тут надо действовать, не законами! Тут стрелять пора! Ах, что ж со страной сделали, когда исчадья средь бела дня ходят, упыри дворцы себе отстраивают, людей, как скот, взаперти держат, и что хотят с ними делают, а те блеют только, быдто овцы! Ты, я вижу, человек грамотный, учёный, я тебе всё-всё расскажу, что на душе накопилось за годы эти, а ты уж поймёшь, что делать. Ты начальству своему доложи. Они куда следует тоже сообщат. Спецназ пришлют, выжгут тут всё калёным железом…

— Началось всё, конечно, когда этот графёнок приехал в две тыщи восьмом со змеёшкой-женой своей… До того тут шло, как у всех — колхоз, конечно, разваливался, но кое-что сеяли понемногу, дачи сдавали, как-то жили. Завод торфобрикетный, правда, ещё в девяностые закрыли, но железка кое-как функционировала, потому что котельная в подстанции тогда на мазуте была, и я подвозил цистерны туда, ну и ещё кое-что по мелочи, на пиво, в общем, хватало. В совецкое-то время, конечно, поавантажней было, ну да мы не одни тогда были такие, у всей страны беда была. Сторона наша, правда, всегда была чуть с чертовщинкой, по ночам люди в лес старались особо не ходить… Помню, лектор приезжал году в семидесятом по атеистской части, всё хорохорился, мол, суеверия. Ну, мужики его подпоили, да и в Парамоновом овраге у кладбища оставили на ночь-то. Утром нашли, а он трясётся весь и лопочет «дьяволы, дьяволы, дьяволы, спасите, люди добрые». Это мрёнки его напугали.

— Кто-кто? — переспросил я, думая, что ослышался. Мрёнки какие-то…

— Мрёнки, а бабка моя и другие ещё «мронки» говорили. Тварьки такие остромордые, как летучие мыши, только большие. Мрёнки почему? Потому что как помрёт кто, на кладбище снесут, глядь — а вот и он над могилой свежей на берёзе сидит, скалится. Только люди за камни да колья, как пых! — и нет его. Ночами огоньки в лесах светятся — это глазищи их, они как светляки парные. Их тут испокон веку видывали, но днём они ни на кого никогда не нападали, ну а ночами раньше тут и пострашнее дела творились… Хотя едешь так ночью от Икши, темнотища — глаз коли, а в лесу только и мелькают огонёчки, да иногда крыльями махнёт вот так перед окном, быдто прямо хочет мешать мне на дорогу смотреть, того гляди сшибёшь кого. Сдвинешь фрамугу, да матом на весь лес… отлетают. Хихикают так и отлетают.

Не был я уверен, что это не всего только пьяные бредни полуспятившего старика, но ведь та тень в караулке на КПП очень походила по описанию на этих самых «мронков». Да и фигура на гербе графа…

— А этот-то, графёныш, такую вот тварь себе на герб взял, — словно в унисон моим мыслям продолжил Алёхин. — Говорят, и до революции у них этот герб был, да неужели дворянство тогдашнее потерпело бы такое? Нечистая эта семейка, ох, нечистая. Графиня, змея эта испанская, ночами вокруг усадьбы бродит, колдует, я сам видел — бредёт в исподнем и всё бормочет что-то, а глаза под лоб закачены, белые все. А днём людей сечь приказывает, если что ей не так подадут или слово какое поперёк скажут… Бьют людей здесь, инспектор. Бьют, мучают. А участковый икшанский прикормлен у них, вона, говорю, утром только хвастался старшой из охраны, как выпивал с ним в охотничьем домике на севере долины-то. И ведь сами люди отписывали на графов участки свои, которые приватизированные были. Зачем, почему, я и сам не понимаю! Кого ни спросишь, бекают, мекают, говорят, мол, наваждение быдто нашло! А иные доказывают, что иначе и нельзя было, что земле хозяин нужен, и что граф хороший хозяин, работу даёт, кормит, одевает, ну и наказывает, если за дело. Конечно, были такие, кто поперёк шёл. Да где они теперь? Иван Михайлович, директор школы, и протесты писал, и в Дмитров ездил, да вдруг бац! — жена его слегла, а чем заболела — непонятно. Повезли её в Яхрому, а по дороге она и померла. Михалыч вернулся обратно белый весь, кулаком на графскую усадьбу погрозил и в Москву уехал правду искать, да так и сгинул куда-то, больше уж не вернулся. А Санька Курсин, мастер бывший с брикетного? Сколько он выступал, деревни по дворам обходил, буквально умолял людей не продавать земли графу, потом, помню, все случаи дурного обращения с работниками обжаловал, с самим Залесьевым ругался, грозил мужиков на бунт поднять. И что? В девятом году граф взялся брикетный обратно отстраивать, Курсина позвал, ласковыми словами приманил, место руководителя дал, сказал, вот, следи за производством сам, с рабочими обращайся по-своему, по-правильному, как считаешь нужным. А через пару месяцев нашли его мёртвым в цеху, с пробитой головой, а рядом работяга сидит с окровавленным гаечным ключом, глаза тоже под лоб закачены, и хихикает, как мрёнок. Так до сих пор, говорят, и хихикает в Яхроме на Тенистой. Граф тогда так это дело повернул, что Курсин, мол, плохо руководил, воли очень много рабочим дал, разболтались они, пьянствовать начали, и он вместе с ними, вот по пьяной лавочке его и убили. Сам, получается, виноват. Ну а потом люди и вовсе без следа пропадать начали. И первой ведь пропала дочка Курсина, Леночка-восьмиклассница, такая уж хорошая девочка была, умненькая, на олимпиады по истории ездила, и смелая такая, всё отца поддерживала, одноклассникам объясняла, почему надо убеждать родителей против воли графа идти… Краеведением занималась, целый музей в школе создала, всё хотела узнать, как наша долина в прежние времена жила. И не стало её. Утром из Парамонова в школу ушла — а школа тогда в Горках была, восьмилетка — и домой уж не вернулась. Так и не нашли её, а ведь тогда даже из области приезжала милиция искать. Теперь школа-то прям рядом с графским дворцом размещается, перенесли. Мол, «из соображений безопасности», но люди, у кого ещё какая-то воля осталась, те кое-что понимают, но попросту за детей своих боятся да и помалкивают. А через месяцок мерзкие слухи поползли, что гулящая она была, Леночка, а мать её застала с кем-то. И потом подловила по пути в школу, убила за это и закопала в огороде. Ах, мерзость какая! Не хочется и слова такие говорить. Я ведь знал их, Курсиных, и родителей их знал — сейчас они померли уже — это ж соль земли, рабочая косточка, эти аристократики им и в подмётки не годятся. Ксюша Курсина, жена Сашина, Леночкина мама, вся угасла тогда. Как подменили человека. Так и осталась на брикетном работать, ходила, всё в землю глядела, глаза на людей не поднимала. А первого мая и она пропала. Вот так и расправился граф, до корня извёл семью, что посмела против него пойти.

Первого мая, подумал я. А ведь наверно, это та самая работница брикетного, которую агенты Сефироса всю в крови нашли у икшанского просёлка. Да уж, постарался граф на славу… Но как? Кто он такой? Чего ему надо? Просто бизнесмен-полубандит, возжелавший неограниченной власти на своей территории? Или что-то куда более страшное? Мрёнки ещё эти…

— А после понеслось, — продолжал меж тем Алёхин. — Ещё и ещё исчезали люди без следа. И из Горок, и из Дъякова, и из Парамонова конечно же… Граф никогда не велел писать заявлений о пропаже, говорил, бегут люди, не хотят работать, с жиру бесятся. Так что в полиции ты никаких следов не найдёшь, по их бумажкам у нас всё тихо и спокойно. Вона, целая рота охраны есть для поддержания правопорядка, все дружинниками в икшинском отделении числятся. Охрана у графа на особом счету, это архаровцы его, могут припугнуть кого надо, могут побить… А могут и утащить, хотя никто и не видел, кто и как утаскивал. Лёнька Саврасов, Толик Мазутин, Славка-морячок, две девчонки с Дъякова, жили на отшибе… Где они все? И хоть дурной толк понятен был бы, если б всё это были враги графа, люди, которые выступали против него! Да ить нет! Просто люди, тихо жили, никого не хотели свергать, никаких бунтов не хотели. И дети пропадать начали, самое-то страшное, дети. Мы уж знаем — после тридцатого мая и после тридцать первого октября кажный год опять слышим, что пропал кто-то… Вот первого числа Ксюша пропала, а говорят, что и ещё трое каких-то на смену не вышли, но этих я не знал. Граф, точнее, Пузин Владимирыч иногда привозит сюда молодёжь, работать на фермах нанимает, кого с Белоруссии, кого ещё откуда подальше. Селят их в бараках у ферм, там уже даже я не знаю, что происходит. Наверно, постепенно граф хотел бы всё население местное, родное, извести, да из-за границы напривозить себе рабов, вот тогда уж вообще развернётся в полный рост. Да я не доживу, и слава Богу. Дочку только вот жалко его, Анечку… Не такая она, как родители, светлая она…

Поезд медленно полз сквозь сгущающийся сумрак лесной тени, я слушал жуткие откровения старого машиниста, и ужас, омерзение и гнев росли во мне.

— Но это ещё полбеды, — вновь заговорил Алёхин. — Это как бы тебе, инспектор, сказать, всё земное… Для богатства или других каких хотений. А вот зачем граф почти каждую неделю ездит на север на машине с выключенными фарами? И оттуда потом почти через всю долину музыка и песнопения жуткие доносятся? Почему у меня иногда прямо под рельсами гундит что-то, вот под землёй гундит? Почему иногда аж стаи мрёнков над графским дворцом крутятся? Почему кладбище в Парамонове всё перекопано, склепы открытые стоят и пустые? Что он с костями своих предков делает? Это же и подумать страшно! Хозяйство он круто ведёт, ох, крутенько, богатеет, жиреет год от года, и это, конечно, потому, что требует с людей всё больше и больше, но это не всё… Говорят, золотом полны подвалы во дворце его, золотом, да не добром добытым. Дьявол, бают, ему то золото подаёт за поклонение да за шабаши эти на севере в лесах. А может, и людей он им там скармливает, а они ему золото за кровь человеческую дарят… Ты, инспектор, думаешь, небось, что всё это напридумывал пьяный старик… Но нет, нет, я правду говорю! Ты поди вон, спроси у графа, куда Ксюша Курсина подевалась, или у Пузина, управителя этого подленького, спроси! Куда, мол, у вас рабочие пропадают! Вот этот, и этот, и те! Куда дети пропадают?!

Старый машинист разошёлся не на шутку. Он уже почти кричал. Но вдруг словно иная мысль поразила его, и он затих. А затем прошептал еле слышно:

— Неет… неет. Не разговаривай больше с ними… Не ходи туда, Андрюха… Тебе же не нужно возвращаться, да? Давай-ка я тебя на Икшу отвезу, и ты бегом в Москву, докладай своему начальству, что я тебе рассказал. Скажи, мол, вот так и так, есть машинист тепловоза Захар Алёхин такой, и я свидетелем буду, я обещаю. Про всё как есть расскажи. Пускай прокуратуру пришлют, и врачей, и даже попов пусть присылают, только бы этого графа прижать!

— Нет, Захар, я не поеду… Я должен вернуться в усадьбу, — ответил я. — А скажите, только не думайте, что я вас осуждаю, просто ответьте, почему вы сами в Москву, в ту же прокуратуру не обратились? Не написали хотя бы?

Алёхин замолчал и отвернулся.

— Захар… Товарищ Алёхин, — дотронулся я до его плеча. — Простите, я не хотел вас обидеть, я понимаю…

Старый машинист поднял голову, и я увидел, что по небритым щекам его текут крупные слёзы.

— Захар…

— Что «Захар», — всхлипнул он. — Знаю я всё, товарищ инспектор. Мерзавец Захар Алёхин, мерзавец и трус. Боюсь я, боюсь, Андрюха! Просто боюсь, до дрожи боюсь их всех! Ты говоришь, «в Москву поезжай». Да ведь поучёней меня люди ездили, и пропали насовсем! А я и на Икше даже несколько часов провести не могу, меня обратно как ошейником тащит, почему, не знаю, но не могу я уехать-то! Письмо писать? Дык я не знаю, как, и не знаю, куда! И к тому же почта-то у нас тут же, в Парамонове! А почтаркой Верёвкина Дашка, крыса такая! За глаза графа ругает, да только кажное утро с чёрного входа дворца простоволосая уходит, и Сомов этот ихний в исподнем за ней дверку прикрывает! Куда уж тут письма писать! Напишешь, а они вскроют и прочтут, боюсь! Жить хочется… А как подумаешь про всё это, что я тут один с нормальной башкой остался, а сделать что-то страшуся, так хоть волком вой. Дети ведь пропадают! Водку тогда и глушу… Вот тебе всё рассказал, душу облегчил, может, ты хоть поможешь… А ты вона опять в логовище звериное собрался, да на ночь глядя ещё. Сгинешь ведь ни за грош! Не ходи обратно, не ходи, прошу! За столько месяцев хоть кто-то супротив графа приехал, хоть врач, и тот загинуть норовит! Ах ты, Господи Боже, что ж за напасть нам такая…

— Товарищ машинист, — спокойно сказал я. — Прошу вас, остановите локомотив. Я должен идти. Должен, товарищ машинист, понимаете? Я не забуду ничего из того, что вы мне сейчас рассказали. И если граф Залесьев хоть отчасти повинен в этих преступлениях, поверьте мне, он понесёт полную ответственность. Его будут судить, и судить будут не здесь, не в Икше, не в Дмитрове, и даже, возможно, не в Москве.

Алёхин удивлённо воззрился на меня. И тут я понял, что пришло время сделать то, чего мне ещё ни разу не приходилось делать за всё время службы в Организации. Сделать то, что вы много раз видели в американских детективах, как это делают тамошние агенты. Пришло время достать, развернуть и предъявить своё настоящее удостоверение. И я сунул руку за пазуху, вытащил кожаную книжечку, раскрыл её, и серебряная «омега» засияла перед изумлённым и нежданно обрадованным взором Алёхина. Кладя удостоверение обратно в карман, я одновременно немного отвернул лацкан пиджака и продемонстрировал машинисту кобуру с торчащей рукоятью пистолета.

— Да ты… — захлебнулся от радости Алёхин. — Родненький мой, да ты не врач! Да ты же чекист! Ох, молодец, вот молодец, старого Захарку обманул, графа обманул, Пузина обманул, ах ты ж, ты ведь не старший санинспектор Малинов, ты старший лейтенант Малинов, так ведь?

Конечно, я не собирался вдаваться в подробности и потому просто кивнул.

— Ох, славный мой, сынок, счастье-то какое на старости лет! Ну, теперь мы их всех прижмём, людей спасём, вот радость-то, наконец-то! Тогда давай, давай, я сейчас остановлю дизелёк-то, не очень далеко успели отъехать, ты прямо по шпалам иди, за полчаса доберёшься до станции, там ведь машина у тебя стоит, верно? Служебная? Да ну! Вот же хорошо-то как, наконец-то наши пришли, пришла Красная Армия, не забыла нас, грешных, слава Тебе, Господи!

Узнав, что я собираюсь ужинать с графом, а затем провести в усадьбе ночь, старик засуетился ещё пуще.

— Нет, нет… Старшой, ты не ешь ничего в усадьбе, даже и росинки маковой в рот не бери! Там чужим людям ни есть, ни пить ничего нельзя, ты не вздумай, делай вид только! А я тебя сейчас скоренько покормлю, это у меня всё своё, с огорода, и картошечка своя, и лучок, и яички от кур своих. А хлебушек я только на Икше покупаю, в долине в магазинах ничего не беру, только водку, да она вроде запечатанная с акцизом государственным…

Оказывается, большую часть зарплаты рабочим в долине выдавали не деньгами, а бонами, за которые только в магазинах, находящихся на территории поместья, можно было взять любые товары. Забавно. Как при царе-батюшке в «рабочих лавках»… Не тут ли кроется секрет удивительной покорности населения, подумал я. В продукты-то, особенно в те, что незапечатанными фабрично продаются, что угодно подмешивать можно. А отсюда и эпидемии могут возникать, кстати… Так что советом старого машиниста я решил не пренебрегать. Хорошо, что ту колу пить не стал…

В итоге я с аппетитом съел всё, что гостеприимно разложил передо мной на газетке Алёхин, запил чаем из его термоса, тепло попрощался со стариком и спрыгнул из остановленного тепловоза на насыпь.

— Ты вот что, — на прощание сказал Алёхин, высунувшись из окошка локомотива. — Ты если что вдруг случится, беги ко мне на станцию. У меня там кондейка есть, я в ней ночую иногда. Я, как вернусь с Икши, спать не буду, и ночник оставлю гореть, чтобы тебе окошко моё как ориентир было. И дизель оставлю под малыми оборотами. Долина вся забором обнесена с колючкой и под током, но он не для того, чтобы никого не пускать, а скорее, чтобы никого не выпускать. Поэтому через автодорожные ворота ни на Икшу, ни на Рогачёво, ни на Яхрому на машине ты ночью не прорвёшься, а вот по железке уйти можно. Пешком от архаровцев графских, конечно, не убежать, у них ведь, к слову, и собачки есть, поэтому выезд железнодорожный они и не охраняют. А на дизеле мы запросто уйдём.

Я поблагодарил машиниста, он махнул мне рукой, исчез в окне кабины, и тут же локомотив набрал обороты, и поезд покатил в сторону Икши. Через несколько секунд я остался один и в почти полной темноте и тишине.

Немного странно это было, потому что стрелка часов едва подбиралась к семи вечера, и даже лесные птицы ещё не должны были уйти на ночной отдых. Но ни щебетания, ни трели не раздавалось из гущи ельника. Тёмное низкое небо было лишь самую чуточку бледнее слева, на западе, и даже просвет железнодорожной просеки я едва мог различить между острозубчатых чёрных силуэтов елей вокруг. Впрочем, имея под ногами насыпь и рельсы, заблудиться, разумеется, было практически невозможно. И я смело зашагал в северном направлении, периодически спотыкаясь о шпалы и сетуя на полное несовпадение интервалов между ними с длиною шагов.

Я прошёл уже, по моим расчётам, с полкилометра, как вдруг что-то мягкое с шелестом пронеслось мимо моей головы, взвихрив воздух и легонько коснувшись уха и волос. От неожиданности я присел и завертел головой, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в густом сумраке. «Летучая мышь, наверно», — неуверенно подумал я. — «На комаров охотится».

Хотя какие комары весной?

Постоянно оглядываясь, я двинулся дальше, но не успел я сделать и нескольких шагов, как откуда-то сверху раздалось настолько гнусное, мерзотное, а главное, громкое хихиканье, что я опять присел. Мне стало очень не по себе. Непонятно-тёмные беззвёздные небеса, чернейший лес вокруг, тишина, нарушаемая лишь шорохом гравия насыпи под моими башмаками, и вдруг этот пакостный звук. И тут в ветвях дерева надо мною медленно разгорелись несколько зловещих багрово-красных огоньков, словно там расселась стайка больных идиотией курильщиков. Так вот, кто это. Мрёнки.

Ненамного мне лучше стало, когда я определил источник угрозы. Ведь вот какая штука — очевидно, угроза паранормальная, но что это за твари? Кто они такие? Не сообщать же было руководству в докладе — в долине, мол, замечают тварюшек наподобие летучих мышей, на людей не нападают, зато нарисованы на залесьевском гербе…

Не нападают, во всяком случае, при свете дня. А сейчас? Вроде и не ночь ещё, но темно-то как! Не нарочно ли темень сюда напустили, чтобы мрёнки эти себя смелее чувствовали? Но кто напустил? И как? Силён же граф, если светом и тьмой управлять может!

Памятуя о рассказах Алёхина, я потихоньку подобрал с насыпи камушек побольше и наощупь вытянул из ближайшего куста хорошую такую лесину пальца в три толщиной. Вооружение, как у неандертальца. Конечно, не будь я до сих пор ограничен в применении своих сверхспособностей, я наверно, даже не стал бы обращать на мелких пакостников внимания. Но пока что хотелось отделаться подручными средствами. Зажав импровизированную дубинку под мышкой, я свободной рукой достал свой смартфон, включил встроенный фонарик и сунул гаджет в нагрудный карман пиджака так, чтобы луч света был передо мной. Затем я хотел было начать осторожное отступление, но не тут-то было. Едва завидев свет, мрёнки завизжали, захихикали ещё более гадостно и кинулись вниз в атаку.

Я так и не сумел понять, как же они на самом деле выглядят. Я не разглядел даже ни одного. Словно горсть горящих сигаретных окурков бросилась с дерева мне в лицо, я отчаянно вымахнул дубинкой, попал во что-то мерзко-мягкое, лёгкое тельце словно отлетело в сторону, но остальные напором своего стремительного лёта сбили-таки меня с ног. Падая на спину, я выронил оба своих первобытных средства уничтожения, в луче вылетающего из кармана фонарика увидел жуткие жёлтые зубы, клацнувшие прямо у моих глаз, а затем я довольно ощутимо грянулся спиной о шпалы, смартфон же отлетел в кусты и призрачные тени ветвей и листьев перечеркнули голубоватое сияние, превратив сцену странного сражения в подобие зафиксированного стробоскопа. Смутными крылатыми силуэтами мрёнки взвились вверх и тут же развернулись, как звено чёрных боевых самолётиков, вновь делая атакующий заход.

Я колебался лишь мгновение. Из двух зол следовало выбирать меньшее, и я твёрдо решил, что паранормальные способности свои я раскрою только лишь имея возможность осмотреть средоточие всего зла — очевидно, графскую усадьбу. Туда мне и нужно было попасть как можно скорее, а от всех препятствий следовало избавляться любыми иными доступными средствами. И я выдернул из кобуры пистолет, снял предохранитель, передвинул затвор и целясь перед собою наискосок вверх, открыл огонь, как зенитчик, по пикирующим мне в лицо стервятникам. Вспышки выстрелов, как фото, запечатлели кадры боя: бах! бах! бах! Три выстрела, два мрёнка брызнули чёрными кляксами в стробоскопном свете фонарика, остальные жутко завизжали, захихикали, заныли и стая чёрным рваным мазком через луч света унеслась в сторону, прошуршали листья и вновь наступила глухая тишина. Как будто и не было ничего.

А может, и не было? Я скорей подобрал телефон и зашарил лучом фонаря по сторонам и под ногами. Рядом валялась моя дубинка, камень, конечно, нельзя было уже узнать среди такой же щебёнки, вот тускло блеснула отстрелянная пистолетная гильза, но ни трупиков сбитых мною мрёнков, ни брызг их предположительно чёрной крови на насыпи я не увидел… На самом деле, конечно, это вовсе не являлось доказательством их призрачности — трупы вполне могли свалиться в кусты, а лазать искать их там у меня не было никакого желания. А может, мне всё примерещилось, и я палил в белый свет… э-э, в чёрную темень, как в копеечку. Только зря обозначил себя выстрелами — наверняка их было слышно охранникам на том самом посту, через который я въезжал в долину, он должен был быть неподалёку немного западнее. Что толку об этом думать, решил я. Что было, то было, было и прошло, ну и ладно, надо скорее выбираться из этого морочного леса. Уже не убирая пистолет и не выключая фонарик телефона, я заторопился дальше вдоль рельс.

И как-то довольно скоро из мрачной сени деревьев я вышел к станции. Тут было очень спокойно. Тихо шумел котёл теплоцентрали, мягко светилось окно диспетчерской. Небо странным образом постепенно из чёрного превращалось в просто обычное серое, покрытое облаками весенне-вечернее. Но заката по-прежнему видно не было. Я выключил фонарик, сунул пистолет в кобуру и, скрываясь за кустами от возможного наблюдения из окон здания подстанции, прокрался к своей машине.

Автомобиль мой стоял там же, где я его оставил. Перед тем, как ехать в усадьбу, я всё же отбил через передатчик ещё одно сообщение в нетворк Организации: «Имел паранормальный контакт. Степень угрозы средняя. Применял только огнестрельное оружие. Потери противника неизвестны. Ранений не получил. Продолжаю задание обычным порядком».

Вот отчитался в отрицательном смысле про ранения, а ведь спина всё-таки побаливала, пару синяков я набил наверняка. Хорошо хоть, шпалы здесь были деревянные, не бетонные.

Глава 5. Столкновение с тьмой

Странное явление вставало передо мной, пока я ехал к графской усадьбе по неосвещённой дороге. Над серыми, затянутыми ровной хмарью небесами вставала огромная чёрная туча, гигантскими крыльями обнимая всю долину с запада на восток. Совсем не похожая на дождевые или даже грозовые облака, она клубилась, словно мерзкий дым от горящих гор отбросов, она будто обладала своею тёмной волей, она нависала надо мной, стремясь поглотить и загасить весь и любой самый малый свет, и лучи фар моего автомобиля не в силах были развеять сумрак даже перед самым бампером. Но я гнал машину вперёд, словно борясь с этой тьмой, словно пробивая её собой, чувствуя в себе право и силу идти навстречу ей, бороться против неё. Испытывал ли я страх тогда? Ещё не вполне. Старый Алёхин боялся, боялся все последние несколько лет, боялся до дрожи, до запоя — и это было совершенно понятно и простительно после всего того, о чём он мне поведал. Но я ещё не боялся графа. Лишь некую смесь гнева и отвращения испытывал я, однако уже смутное беспокойство вползало в мою душу — я понимал, конечно, что силой мне графа и присных его не одолеть, но считал, что и ему не под силу справиться со мной, учитывая мои сверхспособности. Однако считал я так совершенно напрасно. Графа я недооценил.

Окна усадьбы были ярко освещены, на дорожках аллей горели фонари на вычурных литых столбиках. Воротца с мрёночными гербами были распахнуты настежь, возможно, так и оставались с самого моего выезда — я их, конечно, не закрывал, да и не знал, как. И никакой дворецкий на сей раз не маячил на ступенях высокого крыльца.

Я отогнал автомобиль к гаражу, но не заехал внутрь, а поставил его на площадке передом к выезду, чтобы в случае чего иметь возможность уехать как можно быстрее. Даже запирать машину я не стал, зачем? Графские прислужники её уже обыскивали, вывести из строя её можно было как изнутри, так и снаружи при желании, а любой посторонний предмет я сразу обнаружу «истинным зрением», если им придёт в голову что-либо подсунуть в салон. Ибо теперь уже наставал «момент икс», когда я должен был воспользоваться и «истинным зрением», и «общим рентгеном», тщательнейшим образом осмотреть логовище графа, попытаться правильно проинтерпретировать увиденное и сообщить своим. А затем постараться продержаться в усадьбе до утра, по возможности продолжая поддерживать свою «легенду», но тогда уж я смогу не сдерживать себя в плане применения паранормальных своих способностей. Хватило бы психической энергии. По сути, наступала самая главная, самая ответственная и одновременно самая опасная часть моей миссии. До двадцати-ноль-ноль, времени ужина у графа, оставалось ещё около сорока минут — более, чем достаточно, решил я.

Я медленно пошёл вокруг графского дома по ухоженной садовой дорожке среди клумб и живых изгородей, прикидывая, откуда будет удобнее начать ментальный осмотр. В любом случае я хотел охватить взглядом кабинет графа, но также меня интересовали подвалы, чердаки, да и вообще всё здание. Внутренне я уже подготовился к тому, что мог увидеть здесь, ведь дело было не только в предполагаемом сверхзлодее Владиславе Залесьеве. Я прекрасно знал, что разглядывать «истинным зрением» вот такие старинные, пусть даже и новоотреставрированные, постройки было значительным испытанием для нервов и рассудка ментально зрячего — очень уж много эти дома перевидали, много в себе накопили… Я вышел уже в центр расположенного за домом садика, разбитого по всем правилам ландшафтной архитектуры, и остановился у красивых солнечных часов на круглой гравиевой площадке, решив, что эта точка обзора является наиболее оптимальной, но тут произошла странная интерлюдия, непредвиденная встреча, ставшая для меня судьбоносной, встреча, которая во многом и направила течение дальнейших событий по совершенно непредсказуемому пути.

Тоненькая девичья фигурка неожиданно возникла из сумрака, войдя в круг света под садовым фонарём. Незнакомая юная девушка смело подошла и остановилась рядом со мной. Тёмные прямые волосы опускались ниже плеч, карие глаза смотрели открыто и остро, немного полноватые губы, казалось, таили в себе скрытую улыбку, насмешливую, но добрую. Чуть смугловатая кожа щёк несла лёгкий румянец. На девушке был довольно странный наряд: тёмно-синее платье до колен с белым кружевным воротником тончайшего ручного плетения и белой манишкой, на ногах чёрные туфли с серебряными пряжечками и белые же длинные чулки.

Я не сразу поймал себя на том, что восхищённо разглядываю девушку, а вот она это быстро уловила:

— Добрый вечер, господин инспектор! Вы всегда так пристально рассматриваете незнакомых женщин?

Я чуть отступил в смятении чувств. Очевидно, это была дочь графа, Анна Залесьева. Такая юная и э-э… красивая? А с другой стороны, чего ещё я ожидал? У злодеев-графов и дочь — малолетняя ведьма, эдакая мини-баба-яга? Глупость какая… На самом деле я и вовсе не ожидал с ней встретиться, хотя, конечно, помнил о её существовании. Однако при столкновении со зловещим противником, несущим в себе паранормальную угрозу, как-то на второй план отходят мысли, что у него, как ни странно, тоже есть семья, дети… В любом случае с женщинами и детьми я воевать не собирался. Мне в своё время хватило. Да и совершенно графская дочь не походила манерами на отца. Разве что в прямом остром взгляде чувствовалась внутренняя сила, но здесь совершенно не угрожающая, а, скорее, свидетельствовавшая о честной твёрдости характера. И в лице Анны при подробном рассмотрении можно было обнаружить некоторое отдалённое сходство с резким рублёным профилем графа, многократно, впрочем, смягчённое нежной женственностью черт.

— Добрый вечер… — несколько растерянно вымолвил я. — Прошу меня извинить, но вы так неожиданно появились… Вы, верно, Анна Залесьева, дочь Владислава Владиславовича?

— Угадали, господин инспектор, — засмеялась девушка. — А я тоже знаю, как вас зовут! Вы Малинов Андрей Кимович, старший санитарный инспектор Рособлпотребнадзора! Я правильно сказала?

— Да, но это очень официально…

— Тогда я буду звать вас по имени-отчеству, — сообщила Анна. — А меня не обязательно звать Анной Владиславовной, и Залесьевой не обязательно — так в школе зовут. Можно просто по имени. Будем знакомы?

И она протянула мне узкую ладошку.

— Благодарю вас, — в совершенном замешательстве я очень осторожно пожал протянутую ручку и почтительно наклонил голову. Странная вещь произошла, когда наши пальцы соприкоснулись — словно электрический ток вдруг пробежал по моей руке, искра проскочила по коже и ударила одновременно в голову и сердце. И Анна тоже заметно вздрогнула и быстро отняла свою руку.

— Вы странный, — прошептала она. — Но я знаю, кто вы. Отец не знает, а я знаю. Вы — агент КГБ. Вы пришли не туалеты на фермах проверять, нет. Вы пришли проверять отца. Люди в деревнях чем-то напуганы, я знаю. И дядя Захар рассказывал такие непонятные вещи… Отец сильно изменился с тех пор, как мы переехали из Франции, это правда. Но он… он мой отец! Я была в его кабинете, когда вы въезжали на машине через ворота, и я видела, как вы прячете пистолет под плащом. Вы были такой забавный! Отец тогда вышел на минуту. Он смотрел за вами, когда вы ругались с охранниками на икшинском посту, звонил им на пост, велел вас пропустить, а потом вышел зачем-то. Я не сказала ему ничего, когда он вернулся, хотела сперва сама на вас посмотреть. Но он после беседы с вами быстро уехал в охотничий домик на север и пока ещё не возвратился, а вы с Владимиром Владимировичем поехали на фермы… И когда вы вернулись, я не успела к вам подойти, вы опять умчались куда-то. Мать с утра в Дмитрове, у неё поход по магазинам и салонам, а бабушка старенькая, её нельзя нервировать. Неужели вы собираетесь арестовать отца? Что же он такого сделал?

Вот это да! Ай да графская дочка! И как же мне теперь быть? Конечно, оказывается, мне здорово повезло, граф не видел, как я пересовывал пистолет из-под сиденья в кобуру. Но зато теперь моя «легенда» и успех моей операции зависели от этого прелестного юного создания, ещё ребёнка, по сути! Приходилось принимать решение на лету, а я в этом никогда не был особенно силён.

— Анна, — сказал я. — Как только ваш отец вернётся, я рассчитываю с ним поговорить и окончательно выяснить ряд вопросов, в связи с которыми я приехал, и в связи с которыми мы с вашим управляющим делали осмотр ферм и предприятий. Да, я в некотором роде сотрудник спецслужб. Но смею вас уверить, что арестовывать кого бы то ни было я не собираюсь.

Это была чистейшая правда. В любом случае, у меня и полномочий-то не было таких, я ведь всё-таки не потусторонний полицейский. И уж конечно, я не собирался говорить Анне, что при сопротивлении буду не арестовывать, а сразу стрелять…

— И я прошу вас пока не говорить ничего вашим родителям. Так или иначе, за ужином я сам всем всё расскажу.

Вот это было уже правдой только отчасти. То есть я очень сильно подозревал, что после применения мною моих паранормальных способностей граф почует неладное и поймёт, если не понял до сих пор, что я не просто неподкупный санинспектор, а тогда скрывать очевидное будет бессмысленно. Но это в том случае, если он сам и вправду представляет собой сверхъестественную угрозу, обладает некими тёмными силами и может определять возмущения ментального поля. А ведь оставался ещё небольшой шанс, что всему происходящему можно было дать более или менее рациональное объяснение, да и связь графа с мрёнками, пропажами и сумасшествием людей и прочим была пока ещё в целом не доказана. И если он не обладает никаким доступом к потустороннему, то я собирался держаться своей «легенды», разумеется, до конца. Хотя, может быть, её можно было бы немного модифицировать, и на самом деле выдать себя за сотрудника ФСБ под прикрытием?

— Ах, верно, — всплеснула руками дочь графа. — Вы ведь будете с нами ужинать, Андрей Кимович, я и забыла, Сомов сказал мне, что отец пригласил вас. Прекрасненько!

Анна приподнялась на цыпочки и, приблизив губы к самому моему уху, шепнула:

— Тогда я обещаю пока что хранить ваш секрет… Чекист…

Я замер, ощутив на коже тёплое дыхание девушки…

— Анна!! — резкий окрик вдруг раздался сзади, и мы оба, как по команде, отпрянули друг от друга и обернулись. На садовой дорожке стояла очень красивая, но красивая вульгарной красотой, ярко наряженная и намакияженная, с высокой причёской женщина, которая, конечно же, не могла быть никем иным, кроме как Марией Хосевной Залесьевой.

— Что всё это значит?! Кто это такой?! — на холёном лице графини застыло выражение гнева и отвращения.

Я почувствовал, что краснею, и на сей раз краснею всё-таки от стыда. Румянец на щеках Анны тоже стал ярче. Мы стояли растерянно, как застуканная парочка.

— Сейчас же отойди от этого… этого… — графиня не находила слов. — Я вызову охрану!

— Мама! — воскликнула Анна. — Почему ты кричишь? Это же санитарный инспектор из Москвы, Малинов Андрей Кимович! Папа вчера говорил о нём, помнишь? Я просто здоровалась с нашим гостем!

— Инспектор… Малинов… А, да. Владислав предупреждал… Что ж, здравствуйте, господин инспектор, — взгляд графини не утратил подозрительности, но гнев в нём сменился на брезгливую снисходительность. — Однако разве у вас не закончился рабочий день? Что вы делаете в усадьбе до сих пор? И что вам понадобилось от моей дочери?

— Папа пригласил Андрея Кимовича ужинать с нами, — объяснила Анна. — Да и вчера ведь он говорил, что господин инспектор будет ночевать у нас.

А вот это, кстати, была новость. Итак, Залесьев изначально собирался оставить меня на ночь под своим кровом. Хотел бы я знать, почему. Графиня же была явно из тех жён, что большую часть слов мужа пропускают мимо ушей.

— Ах, да… Помню. Всё равно, немедленно идём в дом. Что он тебе, компания?

Холодно и высокомерно кивнув мне, Мария Залесьева взяла дочь за руку и повлекла за собой ко входу в здание усадьбы. До меня донеслись обрывки её фраз — видно, графиня воспитывала дочь на ходу: «нашла, с кем за руку здороваться…», «мы не ровня…», «подумаешь, санэпидстанция…», «и думать не смей…»

Я задумчиво проводил их взглядом, вздохнул чему-то, а затем надавил ментальный рычаг, включая одновременно «общий рентген» и «истинное зрение».

Кусты и деревья сада сразу из тёмных теней сделались призрачными облаками зелени, фонари превратились в плавающие пятна беловатого огня. Неба не стало вовсе. И по ярко-жёлтой дорожке, оказавшейся вымощенной почему-то обломками кирпича, от меня медленно удалялись две странных фигуры, расширявшихся кверху и книзу. Одна пониже, вторая повыше, одна белоснежная, а другая чёрная, как смоль, с огненным венцом над подобием головы. Это были белая пешка и чёрная королева.

Ого! Раньше никогда столь сильно человеческие существа не изменялись в моих глазах под воздействием «истинного зрения». Я мотнул головой, чуть сфокусировал взгляд, и вновь увидел жену и дочь графа в более-менее нормальном обличии, но по-прежнему силуэт Анны сиял белой чистотой, мать же её была словно вся затянута в чёрную вуаль.

Это, конечно, требовало осмысления, но, в конце концов, не было главным. Я бросил следить за объектом своего восхищения и её родительницей и повернулся к зданию поместья. Немного напрягшись, я заставил его стены сделаться прозрачными. Так… На кухне трудились повара, готовя графский ужин, в огромной столовой на втором этаже неспешно расхаживал Сомов, расставляя чашки и тарелки на длинном столе. А что же графский кабинет? На его месте пульсировал кроваво-красный сгусток. Тёмные густые струи стекали по стенам и перекрытиям вниз, к подвалу, где в узких тёмных камерах тускло блестели громоздящиеся грудами большие золотые самородки, мерзко напоминающие куски трупного воска. Не врал Алёхин. И тут я заметил, что часть стен усадьбы, а именно находящиеся в средней части первого этажа, остались непрозрачными. О как. Я направил «истинное зрение» на эту область здания и усилил психическое воздействие. Из глубин дома медленно проявились очертания нескольких затемнённых комнат, увешанных ветхими драпировками и по углам затянутых паутиной толщиной в палец. Геометрия стен этих комнат была какой-то неправильной, углы располагались не так и не там, где нужно. С некоторым испугом я заметил, что ни расположение комнат, ни размеры их совершенно не соответствуют пропорциям и измерениям остальных частей дома, как будто они занимали не свою часть пространства, как будто, подобно болезненной опухоли, они замещали и вытесняли собой настоящие, реальные помещения. Я не мог понять, вертикально ли стоят их стены и горизонтален ли пол, а при попытке взглянуть одновременно на эти комнаты и на вроде бы соседствующую с ними кухню, я испытал сильный приступ головокружения и вынужден был схватиться рукой за столб садового фонаря, чтобы не упасть. Человеческий вестибулярный аппарат не способен был справиться с чуждо искажённой геометрией куска пространства, словно вползшего сюда из иных миров. Какая-то тёмная и страшная тайна скрывалась в этих комнатах. Не тут ли средоточие графской тёмной силы? Я проверил, легко ли вынимается из кобуры пистолет, стиснул зубы, и зашагал прямо сквозь кусты на искажённую стену, деволюмизируясь на ходу. Признаюсь, я зажмурился, проходя через стену, но даже не столько от страха, сколько из-за того, что никак не мог сообразить, шагаю ли я всё ещё, или падаю внутрь, как с обрыва во сне.

Но под ногами оказался вроде бы обычный паркет. Я потихоньку отпустил «общий рентген» и «истинное зрение», дабы понять, насколько реальной была обстановка этой скрытой части здания. Нет, больше не было в углах жуткой громадной паутины, стены были оклеены светло-зелёными обоями с золотистой печатью, кое-где завешаны вполне целыми гобеленами и портьерами. Лишь только свет был какой-то размазанный, ни ламп на украшенном лепниной потолке, ни иных источников освещения я не заметил. Обернувшись, в окнах я увидел сплошной молочно-белый туман, такой же, как когда-то давно, при обретении своих странных способностей, я иногда видел вместо уличной перспективы из своей ещё обычной тогда московской квартиры.

И комнаты явно были жилыми. Раскрытая книга на столе, оброненный белый платочек с монограммой «А.З.Л»., чуть примятая подушка-думочка на угловом диване… Но тишина здесь царила мёртвая.

Я подошёл к проёму, ведущему глубже в дом в соседнюю комнату и осторожно заглянул за тяжёлую портьеру. И вздрогнул от неожиданности. В креслицах у широкого камина сидели две женщины, одетые в очень похожие светло-бежевые длинные платья. Лица их также были схожи: бледная кожа, тонкие аристократические черты, тёмные глаза. И глядели они прямо на меня, точнее сквозь меня, ведь я всё ещё был деволюмизирован. И вдруг одна из них, выглядевшая чуть постарше, произнесла красивым серебряным голосом:

— Люция, у нас гость. Это мужчина, но это не Влад. Кто это?

Тотчас же девушка помладше чуть наклонила голову, качнув локонами, перевела взгляд на портьеру и обратно на меня, и ответила ещё более серебряно-тонко:

— Не знаю, мама. Я его не вижу.

И тут я понял, что очень здорово влип. Одна видела меня деволюмизированным, вторая нет, значит, получается, они уже могли подозревать о моих сверхспособностях. Весь ужас положения накрыл меня: она видела меня деволюмизированным! Как это так?!

И я отключил бесполезную деволюмизацию, предпочитая сэкономить психическую энергию.

— О, теперь вижу, — немедленно сообщила младшая девушка. — Он высокий, темноволосый, с короткой причёской, в плаще и немодных ботинках. Он похож на агента КГБ.

Ну и ну! У них здесь что, у всех мания преследования спецслужбами? Или у меня на лбу что-то такое написано? Точно придётся менять «легенду».

— Вам не стоит так пугаться, господин агент, — тихо сказала старшая из женщин. — Мы вам не враги. Ваш враг — Влад Залесьев, так ведь? И вам незачем скрываться в астральном плане — Влада здесь сейчас нет.

— Кто… Кто вы такие? — не очень вежливо спросил я. — Простите… Можно ли поинтересоваться, кто вы?

— Я думаю, сперва следует назваться вам, господин агент, — улыбнулась старшая. — Вы столь бесцеремонно вторглись в наши покои и сразу же взялись за допрос…

— Извините, — хрипло ответил я. — Малинов Андрей. Сотрудник Федеральной службы безопасности.

Эх, будь что будет, сменю «легенду»! Называться здесь санитарным инспектором было бы по меньшей мере глупо. Но как она почувствовала моё замешательство? Как вообще она могла меня увидеть?

— Серьёзные же тренировки проходят нынче агенты ФСБ, — легко усмехнувшись, ответила женщина. — Раз могут проходить сквозь стены и невидимыми становиться… Меня зовут Лидия Аусвальд-Залесьева, а это моя дочь Люция Аусвальд-Залесьева.

И обе дамочки наклонили белокурые головы. Не сразу я понял услышанное, но когда до меня дошло, я остолбенел:

— Вы хотите сказать… Вы хотите сказать, что вы тоже жена графа Залесьева?! А это его дочь?!

— Да, господин Малинов. Я есть первая и законная графиня Аусвальд-Залесьева, а Люция — старшая дочь графа и его наследница.

— Это что же — выходит, у графа две жены? — в совершеннейшем изумлении вопросил я. Много чего ожидал я от Залесьева, но уж точно не этого!

— Выходит, две, — серьёзно ответила Лидия. — Это длинная и печальная история, господин агент. Я родом из Лихтенштейна — знаете такое княжество? Более двадцати лет назад Влад соблазнил меня, как это водится у вас, мужчин, и через девять месяцев у меня родилась Люция. Я сирота, хотя и происхожу из древнего рода. Однако Влад всё-таки оказался достаточно честен, чтобы жениться на мне, хоть я и видела, что никакой любви ни ко мне, ни к Люции он не испытывает. При родах я ослепла, но обрела высокую чувствительность к астральным материям… Поэтому я и почуяла вас, едва вы пересекли границу нашего обиталища. Влад сбежал от меня в Россию, якобы по программе обмена своего университета, и здесь вся его честность закончилась. Из России он привёз эту вульгарную испанскую красотку, уже, разумеется, беременную, и объявил её своей законной женой, ведь о его предыдущем браке — со мной — почти никто не знал. Меня же спрятали, чтобы никто и впредь не подозревал о позоре семьи Залесьевых. Потом нас с Люцией скрытно перевезли в восстановленное родовое имение и заточили здесь — вы наверняка знаете, какой мощью нынче обладает Влад, нам с дочкой не под силу идти против него, да и я всё ещё люблю его, как бы глупо это ни звучало… Влад иногда приходит ко мне — ведь я же его супруга так или иначе, и по-своему он бывает добр и ласков. И он заботится о Люции, но выпускать нас отсюда вовсе не собирается. А вы, очевидно, пришли противостоять Владу — иначе зачем бы вам, обладающему возможностью проникать сквозь стены и видеть незримое, тайно входить сюда и называть себя агентом спецслужб? Не знаю, из ФСБ вы, из КГБ, или откуда-то ещё, но в вас я вижу наше избавление. Вы видите, как я слаба, как бледна моя дочь — а вторая семья Влада пышет здоровьем… Я боюсь, что это место выкачивает из нас энергию и силы…

Вот и ещё жертвы графа, подумал я. Это же надо — устроить астральную тюрьму для своих собственных жены и дочери! Да ещё иметь наглость посещать свою первую супругу, устав от ласк второй! Двоежёнец и извращенец, решил я. Прямо как султан в гареме, честное слово.

Внезапно Лидия Аусвальд-Залесьева переменилась в лице:

— Влад возвращается! Я чувствую! Господин агент, уходите отсюда скорее — нам очень плохо будет, если граф застанет вас здесь!

Секунду я помедлил, но пожалуй, она была права.

— Я обещаю — я вытащу вас отсюда, — твёрдо сказал я на прощание. — Я не одинок, за мной и в самом деле стоят могущественные спецслужбы, и мы не оставим вас в беде!

Коротко поклонившись в ответ на благодарные возгласы обеих женщин, я деволюмизировался и быстро вышел через стену обратно в сад.

И почему я тогда не остался? Мелькнула же мысль встретить графа лицом к лицу прямо в обители его сокровеннейших секретов. А впрочем, может, и к лучшему, что я решил уйти… Ведь вполне вероятно, что на такое столкновение у меня не хватило бы сил.

Включив «общий рентген», я и сам увидел сквозь здание усадьбы, как «майбах» графа въезжает в воротца. Ну что ж… Пора идти к этой странной трапезе, на которой трапезничать я как раз не буду, но зато уж постараюсь, обладая теперь новыми знаниями о графском поместье и делах, в нём творящихся, «раскрутить» Залесьева на те или иные признания. Пришло время второго раунда нашей маленькой шахматной партии.

Я поднялся в свою комнату, сбросил плащ и пиджак, с непередаваемым наслаждением стащил и зашвырнул в угол чемодана галстук, умылся, привёл себя в порядок, сменил несколько помятые и запылённые после моих железнодорожно-лесных приключений брюки и рубашку на более свободную джинсовую одежду, нацепил кобуру с пистолетом и надел пиджак обратно — другого у меня с собой не было, это и так был единственный мой хоть сколько-нибудь официальный костюм на протяжении уже лет эдак пяти.

Ровно в двадцать ноль-ноль снизу донёсся мелодичный звук гонга, очевидно, сзывающий обитателей поместья к очередному совместному принятию пищи. Я вышел из комнаты и включил «общий рентген». Графа я заметил сразу, он очень медленно поднимался по лестнице в противоположном крыле здания в сопровождении Пузина. Я догадывался, что после возвращения в усадьбу Залесьев обязательно захочет переговорить со своим ближайшим помощником до ужина, узнать последние новости о моём поведении и прочем, и именно этот разговор мне было весьма интересно тоже послушать. Поэтому я деволюмизировался и быстренько побежал к дальнему лестничному маршу. И встал на верхней балюстраде, откуда было всё прекрасно слышно и видно.

— …какой он саниспектор, перестань его так называть, Владимир, — это был холодный и чёткий голос графа. — Он просто шпион, вероятнее всего, какой-то фээсбэшник. Правда, надо признать, странный шпион. Он не выпил газировку, которую Сомов приносил в мой кабинет. Он не тронул свой стакан, возможно, он что-то знает про нас. И я чувствую астральные возмущения, я почувствовал ещё от алтаря, что в усадьбе неладно. Сам понимаешь, я не мог сразу уйти, но приехал быстро, как только всё закончил. И подкупить его вряд ли удастся… Я днём в разговоре с ним снизошёл до намека, так он мне мораль принялся читать… Неужели же он из этих… из идейных? Самые глупые и мерзкие твари эти идейные, и себя убивать заставляют, и других рабов портят… Что тебе удалось узнать?

— Машину проверили, господин граф, — послышался подобострастный голос семенящего ступенькой ниже Пузина. — Ничего необычного, простой служебный автомобиль, эти «форды» постоянно все госслужбы закупают. Вещи его тоже осмотрели, и тоже ничего… Одёжка небогатая. Но санитарную проверку он проводить толком не умеет, действует кое-как и формально, как будто только что инструкцию прочитал…

Я усмехнулся и сам себе скорчил извиняющуюся рожицу. Ну что поделать! Простите, злодеи, что разочаровал! И в самом деле на санврача не обучался, только инструкцией и силён был! Да ещё и «идейный»!

Пузин меж тем продолжал:

— Я на проверке его задерживал, как мог, но вы ведь отдали приказ препятствий ему не чинить… Сомов рассказал ему, как открывать ворота усадьбы, и он как вернулся, сразу ускакал на железную дорогу, с этим Алёхиным беседовать, наверно.

— А откуда же он об Алёхине услыхал? — с металлом в голосе спросил граф.

Пузин молчал пару секунд — видно, собирался с духом, а затем забормотал:

— Простите, простите великодушно, господин граф, я недосмотр пустил, приехали мы с проверкой на подстанцию, а там как раз Алёхин поезд затягивал по ветке. А вы же знаете этого алкоголика, его же заткнуть невозможно, я пытался от него отделаться, но Малинов этот, видно, что-то заподозрил. Но я вам вот, нижайше докладываю, что он с ним наверняка тайно встречался…

— Я и так это знаю, — мрачно процедил Залесьев. — Импы, которые железнодорожный выезд контролируют, донесли. Они почуяли чужого и напали, решили, что он сбегает из долины. Идиотические создания, вечно путают лево, право, и вообще все направления… А он, между прочим, двух подстрелил — это ты знаешь? У него есть пистолет «ТТ» — это ты знаешь? А? Вещи он, мол, проверил! Хорошо хоть, пули у него не серебряные!

Про пули я услышал, воспринял и намотал на ус. Только негде сейчас серебра было взять… А вот связь Залесьева с мрёнками, или импами, как он их называл, теперь уже была очевидной. Итак, господин граф, вы, оказывается, всё-таки являетесь подтверждённой паранормальной угрозой…

— Ты смотри мне, Пузин, — Залесьев неожиданно повернулся к управляющему и тонкой рукой крепко ухватил его за лацкан пиджака. — Железная дорога, перевозки, найм рабов — это по твоей части, я тебя для этого и взял к себе, потому что не могу всеми этими обезьяньими делами заниматься теперь. Так что ты с Алёхиным разберись, заткни его наконец или ликвидируй, чего ты стесняешься? Всё равно в ближайшие дни мы станем столь сильны, что сможем больше не опасаться никаких проверок вообще. Завтра предстоит главный ритуал и жертва. А если опять у тебя недосмотры такие будут, то ни золота больше, ни, тем паче, Дара тебе не видать, как своих ушей! А вот бездну и огнь, что не тело обезьянье твоё жечь будет, а всё иное, ты увидишь, я тебе обещаю!

И граф рассмеялся самым жутким смехом, что я когда либо слышал. Бедный Пузин аж съёжился от страха и залопотал:

— Будет сделано, господин граф, будет сделано, ваше сиятельство, ваш Владимир всё сделает, не извольте гневаться, не оставьте своею милостью верного раба, не оставьте…

Кажется, он порывался упасть на колени и целовать графу руки. Мне стало противно. Однако, граф явно распространял вокруг себя такую ауру страха, что его подчинённых можно было только пожалеть… Интересно, а что означали слова Залесьева о Даре — слове, весьма очевидно произнесённым им с большой буквы — о бездне и об огне, что не тело жжёт? Золото — это понятно, это земное, как выразился бы пресловутый Алёхин, но остальное… Кстати, Алёхина надо было срочно вытаскивать из долины, похоже, его жизни теперь угрожала опасность, недооценивать напуганного графом до трясучки Пузина было отнюдь нельзя.

— Заткнись, — коротко рявкнул Залесьев. — Приведи себя в порядок! Тебе же за один стол с моей семьёй сейчас садиться, да и шпион Малинов этот там будет! Так что веди себя, как подобает!

Пузин с трудом выпрямился, и молча они зашагали дальше вверх по лестнице. Я перебежал обратно к своему лестничному маршу, огляделся, отключил деволюмизацию, нарочито шумно открыл и закрыл дверь своей комнаты и спокойным шагом также двинулся к столовой.

Это, конечно, была самая странная (и страшная) трапеза изо всех, в каких только мне приходилось принимать участие. Граф, как и ранее, совершенно великолепно выглядящий, в своём блестящем фиолетовом костюме, горделиво восседал во главе стола в грандиозном резном кресле. По правую руку от него сидела Мария Хосевна, одетая в чёрное вечернее платье с излишне глубоким, на мой вкус, вырезом. По левую руку от хозяина расположился верный, но немного побитый пёс Пузин. Впрочем, он держался молодцом, и не знай я о только что пережитом им смертельном страхе, я бы и не заметил лёгких теней под глазами и чуть трясущихся рук, а нашёл бы его манеры высокомерными и чванливыми. Мне было отведено место рядом с Пузиным, а напротив меня сидела Анна Залесьева, добавившая к своему и без того весьма привлекательному облику лёгкие стрелки макияжа в уголках глаз и большой синий бант. Анна почти всё время, не отрываясь, смотрела в мою сторону, ловила мой взгляд. Это меня очень нервировало. Её мать, отлично определившая, на кого направлено всё внимание дочери, гневно посматривала на неё и злобно — на меня, но от реплик до поры воздерживалась. Зато с седенькой бабушкой Анны, старой графиней Аделаидой, матерью Залесьева, проблем не было никаких: она как уснула в самом начале ужина, сразу после взаимных представлений, так и проспала непосредственно до драматичной развязки. Интересно, думалось мне, понимает ли она, кто на самом деле её сын, и чем занимается? Сама она, конечно, не принадлежала к роду Залесьевых, но уж хотя бы о тайной первой женитьбе и первом ребёнке Владислава она не знать не могла. Или древние года уже настолько поразили её разум, что ей просто было совершенно всё равно? Может быть, здесь тоже поработало тёмное влияние графа?

Залесьев формально представил мне всех членов своей семьи, а затем Сомов и повара внёсли лёгкие закуски. Я рассеянно передвинул стакан с соком по клетчатой чёрно-белой скатерти, сунул вилку в салат, и, нарушая, вероятно, все нормы этикета, первым обратился к хозяину застолья:

— Как прошёл ваш день, Владислав Владиславович? Вы так надолго покидали свою усадьбу, я надеюсь, всё в порядке? На предприятиях мы с Владимиром Владимировичем вас не встретили…

Граф нахмурился. Так и казалось мне, что сейчас я услышу гневное «какое твоё дело, где была моя светлость, гнусный шпион!» Но Залесьев сдержал себя:

— Определённые дела призвали меня в охотничьи угодья на севере долины. Это не должно касаться ваших обязанностей, Андрей Кимович. Там стоит только лишь моя личная избушка. А вы, как я понимаю, хорошо справились со своей проверкой? Владимир Владимирович вот тут говорил мне, что никаких замечаний не было выявлено. Стало быть, у нас всё хорошо, как я и говорил вам изначально?

— Хорошо-то хорошо, — ответил я. — да немного хорошего. К сожалению, ваш управляющий показал мне далеко не всю территорию проверяемых предприятий, да и ни с кем из обычных работников побеседовать не дал. Не вполне, то есть, исполнил ваше же указание о полном содействии…

Граф нахмурился ещё сильнее и грозно глянул на Пузина. Тот совершенно скукожился под страшным взглядом хозяина. Однако Залесьев быстро сообразил, что я попросту пытаюсь вбить клин между ним и его же главным помощником, и, легко махнув рукой, сказал:

— Уверен, что Владимир Владимирович показал вам наиболее значимые участки производств, не обременяя излишними обходами. Что же до бесед с рабочими, то в столь горячее время, как период весенне-полевых работ, им не до разговоров с высокими проверяющими, поверьте. К тому же, насколько мне известно, со старшими смен вас знакомили.

Пузин воспрял духом и задышал свободнее.

— Да и вообще, стоит ли об этом сейчас? Мы же все отдыхаем, расслабляемся после трудового дня, так ведь? Как вы находите салат, Андрей Кимович? Мой шеф-повар изумительно сочетает рукколу с кровяной колбасой, не правда ли?

— Да, очень хорошо, — откровенно нагло соврал я — не заметить, что я даже не притронулся к блюду, было невозможно. — Очень вкусно.

— Владимир Владимирович, поухаживайте за Андреем Кимовичем, подложите ему ещё немного гусиного паштета… Почему-то наш гость очень мало ест…

Пузин от души навалил мне в тарелку паштета и с кривой ухмылкой протянул хлебную корзиночку, стоявшую между нами. Чуть наклонив голову, я презрительно глянул на него и не сделал никаких встречных движений, чем заставил графского холуя с едва слышным ворчанием поставить корзинку обратно на чёрную клетку скатерти.

Подали суп. Я заглянул в тарелку, понюхал содержимое — пахло вкусно, кажется, это был томатный суп с фасолью — но есть, разумеется, не стал. Мария Залесьева наклонилась к мужу и что-то зашептала ему на ухо, поглядывая на меня и на Анну. Ну, не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, о чём она говорила.

Граф чуть приподнял руку, и бесшумно подошедший Сомов наполнил фужеры красным вином.

— Я предлагаю первый тост! — провозгласил граф. — За присутствующих здесь прекрасных дам!

Все (кроме мирно спящей графини Аделаиды) зашумели и потянулись чокаться. Я тоже приподнялся с места и протянул руку с фужером, неосознанно пытаясь встретиться взглядом (и бокалами) с юной Анной. Но граф, сделав целенаправленное движение, опередил всех, легонько ударил своим фужером о край моего и поверх звякнувшего стекла посмотрел мне прямо в глаза.

Когда наши взгляды встретились, что-то словно бы обожгло меня. Странная тревога пронизала всё моё существо, и сердце забилось быстрее. Глаза графа таили в себе чёрную бездну. Его зрачки немного расширились, и казалось, были готовы поглотить меня целиком. Он чуть приподнял край верхней губы, обнажив безупречно-белые зубы, и эта ухмылка была страшнее звериного оскала. «Малинов», — услышал я лишь мне предназначавшиеся слова. — «Ты совершенно уверен в том, что хочешь идти против меня? Ты осмеливаешься бросить вызов Тьме? Ты этого хочешь? А ты не боишься?»

Если достаточно долго смотреть в бездну, бездна станет смотреть на тебя, вспомнилось мне старинное мрачное присловье. Впервые я испытал что-то похожее на страх. Ведь я был практически один. До Москвы, до моих коллег и боссов из Организации было далеко… Несмотря на уверения Сефироса и Зиновьева, что они могут мне помочь даже дистанционно, сейчас верить в это было очень трудно. Неожиданно я осознал, что за этим чёрно-белым столом всем, в общем-то, всё равно, жив я или мёртв, кроме, быть может, юной дочери графа… Да и та, не исключено, строила мне глазки по указу отца — мало ли?! И осознавать такое было очень и очень неприятно и, пожалуй… страшно. Но тут же во мне проснулась злость, и прежний гнев окреп и стал чем-то вроде светлой ярости — да что я вам — запуганный холоп? Баран на бойне? Неужели ты думаешь, графёныш, что можешь вот так запросто решать судьбы и жизни людей? Да кем ты себя возомнил? Думаешь, никто не смеет пойти против тебя? Так вот он я — смею! За всех, кого ты застращал, замучил, похитил, погубил — я! Чтобы защитить людей от тебя и таких как ты — я здесь!

И тут я понял, что граф слышит меня. Слышит все последние фразы. Произносил ли я их вслух? Не уверен. Умел ли граф читать мысли? Очень вряд ли, ведь в таком случае дела обстояли бы куда хуже, да и не называл бы он меня фээсбэшником за глаза. Тем не менее, я отчётливо понимал, что Залесьев воспринял все мои воинственные заявления и сейчас исказил свои красивые черты в презрительной усмешке. Тогда я включил «истинное зрение» и отважно посмотрел графу в лицо. Что ж! Маски были сброшены. Мне было очень жаль Анну, но деваться было некуда. Я собирался в некотором роде рубить правду-матку прямо здесь и сейчас.

— Куда люди у тебя пропадают, Залесьев? — тихо сквозь зубы процедил я, ставя фужер на белую клетку скатерти. — Куда дети пропадают? Что ты с семьёй Курсиных сделал? Что на самом деле произошло с теми тремя, кого безумными на дорогах нашли?

Граф смеялся. Стены обеденной залы пропали во тьме, исчезли огни люстр под потолком. За громадным клетчатым столом сидели только я и он, а все остальные только лишь образами, плоскими фресками смутно виднелись вокруг. За спиною Залесьева распростёрлись чёрные крылья тьмы клубящейся тучей, точно такой, как я видел по дороге в поместье. Граф смеялся.

Он небрежно передвинул по скатерти свою тарелку. Из неё выплеснулась красная жидкость, ярко расцветив чёрно-белые квадраты. Это был не суп — это была кровь. Я вскочил и заглянул в посудинку. В тарелке плавали маленькие черепа, решёточки ребер, нитки позвонков… Кости словно бы принадлежали деградировавшим крохотным приматам.

— Это вот о таких обезьянках ты говоришь, Малинов? Ты вот это отродье собираешься защищать? — графу и в самом деле было невероятно весело. — Ты действительно идейный дурак, я был прав! О, как с тобой будет просто! Ты незримое видишь, у тебя астральный взор, значит, у ФСБ и такие сотрудники есть теперь. И что же? Я-то думал, золото пришли искать, думал, откупиться от вас копеечкой, раз вы повыше обычных обезьян и имеете мистические силы. Я даже какую-то минуту подумывал тебя к себе взять, ты бойкий, храбрый, может, гоблина бы этого из охраны заменил, но ты — подумать только — идейный! Бредней пьяного машинюги наслушался и начал жалеть крестьян, совсем как те старые висельники — декабристы да народники! Да какой смысл жалеть насекомых! Ты плохо кончишь, жалостливый идиот. Я ведь чувствую твою жалость, она из тебя сочится по капле, как кровь из царапин, но я и страх твой чувствую. Ты боишься меня, и правильно делаешь, ты хорошо понимаешь, кого следует бояться, но вместо того, чтобы подчиняться и просить того, кого боишься, ты, наглая тварь, напрягаешь всю свою невеликую смелость и дерзишь мне! Да — я одним своим словом могу призвать обезьян убивать друг друга! Да — я пожираю тела и души, да — я владею тьмой и огнём, ибо я — наследник рода астральной расы, я прирождённый повелитель! Да, я здесь царь и я здесь бог!

Ну всё, с меня хватит. Моя ярость раскалилась и белым выплеском лавы хлынула через край:

— Мерзкий вырожденец! Так ты даже и не собираешься скрывать свои страшные преступления?! Царь? Бог?! Да ты всего-навсего больной подонок, ублюдок давным-давно лишённого всех и всяческих лживых привилегий семейства злобных дегенератов! Повелитель блох! И ещё похотлив, как кролик — подумать только, держать двух жён в одном доме! Интересно, что ты говоришь второй жене, когда идёшь спать с первой? Даже свою собственную старшую дочь ты мучаешь, негодяй!

Тут я вспомнил о присутствующей рядом младшей дочери — мысль о ней вдруг светленьким лучиком скользнула по затемнённому ужасом и гневом сознанию — и пожалел о своих откровенных словах про первую семью графа. Но глянув по сторонам, я понял, что кроме нас с Залесьевым, никто не услышит этого разговора — вокруг клубилась тьма, даже фресками больше не были видны остальные участники трапезы, лишь под ногами странно выгибались чёрно-белые клетки то ли стола, то ли пола, то ли поля боя.

Залесьев страшно изменился в лице, в его глазах загорелся багрово-тёмный огонь, но это было далеко не самое ужасное — из-под его фиолетового пиджака вдруг вымахнули дымящиеся щупальца, чёрные, словно нарисованные густой тушью на пустом воздухе. Щупальца потянулись ко мне, и я ощутил исходящий от них тяжёлый жар. Я выхватил из кобуры пистолет и сдёрнул затвор.

И тогда граф опять захохотал:

— Ха! Смотрите! Наш инспектор ещё и не выпил толком, а уже буянит! Владимир Владимирович, возьмите-ка его, да вызовите охрану!

Столь резко и неожиданно произошедшие обратные изменения окружающей обстановки и поведения графа показались мне едва ли не страшнее всех предыдущих событий. Я вдруг обнаружил, что стою возле обеденного стола в хорошо освещённой зале над своим опрокинутым креслом, шатаясь, размахиваю пистолетом и громко бормочу что-то нечленораздельное, а все, кроме графа, смотрят на меня с осуждением или испугом. На полу лежали осколки разбитого фужера, по скатерти расплывалось пятно пролитого супа. Я чувствовал себя так, как будто только что проснулся после похмельного кошмара. Голова кружилась. «Истинное зрение», столь вовремя — или не вовремя — выключившееся, на этот раз меня здорово подвело.

Мария Хосевна завизжала: «У него пистолет! У него пистолет! Кто-нибудь, отберите у него пистолет! И его уберите! Анна, уходи отсюда скорее!»

Старая графиня Аделаида проснулась и заохала.

Пузин и Сомов накинулись на меня (причём дворецкий оказался неожиданно крепок и ловок для своего довольно почтенного возраста), выкрутили мне руки и выбили пистолет.

— Не надо! — закричала Анна Залесьева. — Не надо! Папа!

Граф медленно наклонился и поднял с пола мой «ТТ».

— Папа! Зачем?! — тут графиня схватила дочь за руку и потащила к дверям. Анна отчаянно сопротивлялась, и ей даже на секунду удалось вырваться. — Отец! Хватит! Не трогай его! Не надо!!

Залесьев спокойно повернул голову и посмотрел прямо в глаза своей дочери.

— Выйди, Анна, — ледяным мертвенным тоном произнёс он. — Тебя всё это не касается. Выбрось этого шпиона из своей головы. Он — никто. А ты — моя дочь и слушаешь только меня. Поняла? Выйди. Будь в своей комнате. Мы просто заставим его немного охладиться. А позже я с тобой поговорю.

Анна вся сникла и безвольно обвисла на руках матери. Та повлекла её прочь из залы. Последнее, что я увидел, был устремлённый на меня взгляд девушки, полный страха, жалости и безмолвной просьбы. Затем передо мною вновь оказался граф.

— Я бы просто пристрелил тебя из твоего же пугача прямо тут, — презрительно процедил он. — Да ковров жалко. И ты можешь что-то ещё полезное знать. Я попозже сам тебя допрошу — получу удовольствие.

Затем Залесьев быстро и довольно профессионально обшарил мои карманы и забрал удостоверение, телефон и бумажник. Ну-ну, поотгадывай загадку, где печатают такие ксивы, подумал я. А в телефоне найдёшь разве что номер бывшей жены и моей старой работы, с чем тебя и поздравляю. Да всё равно эти вещи у тебя надолго не задержатся.

Граф щёлкнул пальцами, и двое охранников, несколько секунд назад показавшихся в дверном проёме, противоположном тому, куда графиня утащила Анну, подошли и перехватили меня у Сомова и Пузина. Я внутренне собрался и приготовился к деволюмизации и призрачному бою. Сил вроде было достаточно как минимум на несколько минут. Исчезнуть из захвата этих амбалов. Схватить несколько столовых приборов. Сунуть в одного, отпустить, сунуть в другого, отпустить, повторять, пока враги не закончатся. Всё их кунг-фу будет, разумеется, совершенно бесполезным против бесплотного меня. Несколько неизвестным слагаемым, впрочем, оставался граф. Пистолет в его руках, конечно, тоже окажется для меня действительно безвреден, как пугач, но вдруг у него есть какие-то ещё средства нефизического воздействия? Однако рассуждать долго было некогда, приходилось действовать по обстоятельствам.

Я уже собрался было надавить на ментальный рычаг, как вдруг следующие слова графа заставили меня немедленно изменить линию поведения и отказаться от истребления четырёх или пяти человек.

— Забирайте его и отвезите туда же, где тот летун сидит, что вечером одиннадцатого заявился. Только в отдельную камеру его и подальше от того. И круг рисовать не надо, этот никуда не денется. И не трогать даже пальцем! Он мой целиком. Пузин, поедешь проследишь. Сомов, уведи Аделаиду Юрьевну в её покои, приберись тут, подай мне коньяк в кабинет и выведи к крыльцу «майбах».

«Тот летун», — лихорадочно соображал я. — «Одиннадцатого. Да это же Кримсон Рихтер! Ладно, пусть волокут, зато буду знать, где он. И не всё равно ли, откуда бежать? Хоть людей не надо будет убивать, может.»

Охранники вывели меня из здания усадьбы через чёрный ход. Вскоре к нам присоединился Пузин, который, оказывается, бегал в мою комнату за плащом.

— Укроешься, — хихикнул он. — У нас там прохладненько. А то будешь потом перед господином графом соплями греметь…

Меня запихнули на заднее сиденье стоявшего у чёрного входа камуфлированного внедорожника — очевидно, машины группы быстрого реагирования графской охраны, на которой эти архаровцы и приехали по вызову — ни до того, ни после я больше охранников в самом здании не видал, граф, верно, ими брезговал. Я решил было, что сейчас поедем куда-то далеко, возможно, в пресловутый «охотничий домик» на севере — это место меня очень интересовало. Но противу ожидания, езды оказалось всего на пару минут — мы выехали из ворот усадьбы, проехали метров двести по основной дороге и, свернув направо на неприметный просёлок, подъехали к какому-то приземистому и неказистому зданию, на поверку оказавшемуся дежурной частью охраны, а по совместительству и графской кутузкой для недовольных и шпионов. Из низкой длинной пристройки рядом доносился злобный собачий лай — тут же была и охранницкая псарня.

Пузин выволок меня из машины и с кривой усмешкой сказал:

— Хочешь побегать — беги. От машины и от собачек не убежишь! Один уже не убежал у меня сегодня.

Так вот откуда кровь на бампере, подумал я. Ах ты, скотина-надсмотрщик!

Быстро протащив меня по лестницам и коридорам в подвал, охранники распахнули дверь одиночной камеры, толкнули меня в спину, и Пузин швырнул вслед мой плащ. Тяжёлая железная дверь грохнула, захлопываясь, и я опять оказался предоставлен сам себе. Причём на сей раз действительно полностью сам себе, ибо первое, что я сделал, это протянул к низкому потолку руку и сломал висевшую в углу камеру видеонаблюдения. Иногда высокий рост действительно помогает. Хлипкую же камеру явно устанавливали в расчёте на тех, кто не посмеет даже и притронуться к дорогому имуществу всесильного хозяина долины. Затем я надел плащ — в камере было не то чтобы прохладно, а откровенно холодно — и присел на откидную койку. Надо было хоть немного прийти в себя и поразмыслить о дальнейших действиях. Можно ли считать мою миссию проваленной или же всё-таки частично выполненной, но пока неоконченной? Да, теперь граф знал, что я принадлежу к спецслужбам, и спецслужбам непростым. Но что с того? Если бы я был, например, на самом деле из ФСБ, он бы сейчас наверняка по своим каналам искал моё начальство с целью «откупиться копеечкой» и выпросить «идейного» меня себе на растерзание. То есть, вполне возможно, что именно этими поисками он сейчас и занимался. Но даже если представить себе абсурдную ситуацию, что Залесьев сумел найти контакты Зиновьева или Сефироса, было бы уже совершенно смешным предполагать, что он сумеет с ними договориться.

С другой стороны, следовало, разумеется, как можно скорее доложить моему руководству обо всём произошедшем и о том, что граф Залесьев представляет собой подтверждённую паранормальную угрозу высокой степени. Даже высочайшей. Как минимум он умел ментально воздействовать на слабых духом, организовывать нефизические блокировки участков пространства-времени, да к тому же мог странно и страшно трансформироваться, действительно воплощая тьму и несветлый огонь. Быть может, по моему описанию в Организации смогут понять, что же такое граф, в какое чудовище превратился он, переехав жить на родную землю, где дремали и распространяли странное влияние невыкорчеванные корни древнего зла. Недаром Анна говорила, что её отец изменился именно после переезда из Франции… И все эти туманные намёки в исторической справке Зиновьева… Именно здесь моя миссия не была выполнена до конца — ведь в Москве пока ещё так толком ничего и не знали.

Что ж, план ближайших действий мне представлялся таким: при помощи деволюмизации и «общего рентгена» выбраться из камеры и найти заточённого где-то рядом Рихтера. По возможности вывести и его или хотя бы ободрить сообщением, что помощь близко, если по той или иной причине я не смогу его прямо сейчас вытащить. Затем в любом случае, с Рихтером или без него, скорее бежать обратно к усадьбе, воспользоваться ментальным передатчиком в моём автомобиле для отправки подробной депеши начальству, забрать у графа мои пистолет, телефон и удостоверение — это если удастся, граф силён — и на автомобиле добраться до станции, где воспользоваться предложением Алёхина и вместе с ним покинуть долину на тепловозе. Бежать через лес, особенно вместе с возможно обессиленным Рихтером, отбиваясь от мрёнков и собак, представлялось мне не слишком хорошей идеей. После же ухода из долины нам следовало лишь дождаться прибытия оперативной группы и точно указать им на необходимые места приложения сил. Я один раз видел опергруппу Организации в работе на задании против вздумавшей сопротивляться группировки воров-экстрасенсов и прекрасно знал, что никакие охранники, будь даже они пулемётами вооружены, Залесьева не спасут.

Надо было вставать и идти. Но я вдруг почувствовал, насколько за этот день уже вымотался. Хоть пять минуточек отдохнуть, подумал я и растянулся на койке. Удивительно, насколько хорошо было наконец остаться одному — и это в камере заключения-то! Имелось, кстати, и рациональное зерно в желании поддаться нежданно накатившей лени — я знал, что резервы моих психических сил небезграничны, и только более или менее спокойный отдых может их восстановить. Я прикрыл усталые глаза и представил себя далеко-далеко от этих мрачных ужасов и чудовищных извращений всех хороших норм человеческого поведения. Тихо шумели надо мною сосны, прохладный ветерок овевал разгорячённое лицо, сквозь листву подлеска светило ласковое неяркое солнышко, с близких полей доносился запах свежескошенной травы… Закинув руки за голову, я вольно лежал на опушке рощицы у родного посёлка, и мне было так хорошо и покойно… Можно было в любой момент встать и тихо пойти домой, где уже готов ужин и заварен чай… Милое лицо склонилось надо мною, и кончики прямых тёмных волос легонько защекотали мои щёки. «Хороший мой», — послышался чудный голос. — «Пойдём, пора вставать». Засияли карие глаза… Анна!!

Я резко вскочил на жёсткой койке. Треклятая реальность убийственно ворвалась в моё восприятие, развеяв сладкие грёзы. Однако же и этот краткий отдых был мне на пользу. Я опять чувствовал в себе силу и гнев. Но почему именно Анна Залесьева привиделась мне в моей обители покоя? Я же представлял себе места, откуда я родом, места, где безмятежно прошли мои детство и юность, и совсем другие дивы сопровождали меня тогда, разумеется…

Ладно, подумал я, разберёмся потом. Надеюсь, я недолго дремал. И в самом деле пора было действовать. Я включил «общий рентген» и осмотрелся. Да, это была почти самая настоящая тюрьма для тех, кого граф считал неугодными себе. Длинное подвальное помещение тянулось под всем зданием дежурной части. Маленькие камеры располагались вдоль коридора, заканчивавшегося решёткой и лестницей наверх. У решётки стояли стол и стул для постового, но сейчас там никого не было. Камеры были пусты, кроме трёх: моей, соседней и самой дальней в углу коридора. В соседней на койке лежал незнакомый мне светловолосый молодой парень в окровавленной рабочей одежде. Он был жив, но видимо, здорово изранен — на руках видны следы собачьих укусов, куртка и штаны были изодраны, как будто обладателя их долгое время волоком тащили по земле — да так, скорее всего, и было. Вероятно, это был кто-то из новых рабочих с ферм, о которых упоминал Алёхин. Рабочий, сохранивший в себе человеческое достоинство и рискнувший пойти против воли графа или даже просто против надсмотрщика Пузина. Вот же мерзавцы. К величайшему сожалению, ничем помочь прямо сейчас я не мог — идти самому ему явно было не под силу, даже если бы я открыл дверь его камеры. Тащить же парня на себе я бы, конечно, не смог. Лучшее, что я мог для него сделать — это как можно скорее добраться до передатчика и вызвать помощь. Однако сперва следовало разобраться с узником дальней камеры — им, конечно же, был мой незадачливый коллега Кримсон Рихтер. Что ж, по крайней мере специальный агент был жив. Насчёт здоров — оставалось под вопросом. Он, правда, не лежал, а сидел на стуле посредине своей камеры, но к стулу он был привязан, так что неизвестно было, сумел бы он сохранить вертикальное положение, будь его тело свободно. Голова его бессильно свешивалась на грудь, длинные чёрные волосы закрывали лицо, кончиками касаясь колен. Откровенно признаться, по внешнему виду Рихтер напоминал то ли молодого бомжа, то ли сильно опустившегося рок-музыканта: ободранные кожаные брюки, высокие ботинки с ремешками застёжек, чёрная узкая плотная куртка из чередующихся полос кожи и ткани. Вся его одежда была покрыта слоем грязи и, похоже, крови, однако открытых ран заметно не было. Я отключил «общий рентген», деволюмизировался, прошёл сквозь дверь своей камеры, перешёл по коридору в камеру Рихтера, в первую очередь встал в мёртвой зоне видеокамеры, вернул себе плотность и сломал средство наблюдения также, как и у себя перед этим. И повернулся к коллеге-агенту. Стул, на котором он сидел, был привинчен к полу. Вокруг него были начерчены мелом странно орнаментированные линии. Машинально я каблуком стёр тонко выведенные символы. Рихтер был без сознания, лицо его страшно бледно. Я слегка потряс агента за плечо. С видимым усилием он приподнял голову и посмотрел на меня. Я отпрянул — глаза агента были совершенно красными.

— Ты… кто… такой?.. — хрипло выговорил Рихтер. — Ты… не… залесьевский…

И тут из коридора снаружи послышался отчётливый звук шагов. Охраны нам только здесь не хватало, в отчаянии подумал я. Агент Рихтер, впрочем, явно был нетранспортабелен, как и его сосед по подземелью. Здесь я также ничего не мог сделать без помощи извне. Пробормотав что-то извиняющееся, я деволюмизировался и тихонько вышел из камеры. Впрочем, узник вряд ли даже заметил, как его потенциальный избавитель растворился в воздухе — совершенно обессиленный, он опять уронил голову на грудь.

Глава 6. Исход из долины тьмы

В коридоре же мне представилась дивная картина: тоненькая маленькая фигурка в плотной куртке с капюшоном прокралась к двери бывшей моей камеры, перебрала ключи на огромном кольце, выбрала один и осторожно провернула его в замке. Затем, распахнув дверь, громким шёпотом возгласила:

— Андрей Кимович! Бегите!.. Ой! А где же он?!

Я вернул себе плотность и многозначительно кашлянул. Анна (а это, конечно, была она) тихонько взвизгнула и резко обернулась, схватившись за сердце.

— Что вы здесь делаете? — тихо и грозно спросил я. Вот это уж точно было совершенно непредвиденное обстоятельство!

— Это… это вы? — всё так же шёпотом испуганно спросила Анна. — Я пришла вас выпустить… А вас нет… Как вам удалось выбраться?

— В замочную скважину пролез, — по-прежнему грозно ответил я. — Зачем вам это понадобилось? Что это за ребячество? Как вы вообще сумели сюда проникнуть и где взяли ключи?

— У отца в кабинете шкаф с запасными ключами от всех дверей поместья. Я подслушала, как Владимир Владимирович отчитывался перед отцом, в какую камеру вас запер. Отец не стал разговаривать со мной сегодня. Сразу после того, как Пузин вернулся, он уехал на север опять. Я по-тихому пролезла в кабинет, взяла ключ и побежала сюда. Наверху только один пожилой дежурный, и он спит перед мониторами… А собачки меня знают…

Внезапно Анна надула губки:

— Я тут ради него бегаю, из тюрьмы выпускаю, а он, оказывается, сам вышел и ругается ещё!

— Послушайте, Анна, это ведь всё не шутки! Я благодарен вам, конечно, за заботу, но сейчас вам надо немедленно вернуться домой! Впрочем, я сам вас отведу — нам по пути.

Анна не ответила, лишь гордо вздёрнула голову и начала подниматься вверх по лестнице. Я пожал плечами и зашагал за ней. Ну вот что ты будешь делать с этой своевольницей! Отца она, стало быть, даже и не собиралась слушаться, где уж тут надеяться, что она послушается полузнакомого «агента КГБ»! Однако же сейчас нам и в самом деле было по пути, и я твёрдо намеревался сопроводить девушку до усадьбы, проследив, чтобы с ней ничего не произошло, пока она не окажется в стенах своего дома, уж какого ни на есть. Я знал, что даже в случае силовой операции против графа Организация впоследствии позаботится о её матери и о ней, если они непричастны ни к каким преступлениям, также как и о Лидии и Люции. Вероятнее всего, оставшееся после Залесьева состояние будет разделено между всеми ними поровну, а затем они вольны будут сами выбирать, где начать новую жизнь.

Мы поднялись почти до первого этажа здания дежурки, и тут я очень вовремя вспомнил про собак.

— Анна, — зашептал я вслед девушке. — Постойте минутку! Вы не удивляйтесь, но я сейчас исчезну. Мне надо будет так миновать собак — меня-то они не знают! Вы идите тихо, так же как шли сюда, никуда не сворачивайте, я вас догоню на центральной дороге.

Графская дочь весьма разумно не стала задавать лишних вопросов, а лишь коротко кивнула и, крадучись, последовала дальше. Она скользила вдоль стены бесшумно, как тень, и я невольно залюбовался ею… Потом вспомнил, что отвлекаться некогда, деволюмизировался и обогнал девушку. Дверь камеры, разумеется, я закрыть забыл…

На первом этаже было тихо и темно. Большой свет был погашен, и лишь голубовато мерцали экраны мониторов центрального поста. Уронив голову на руки, перед экранами мирно посапывал седовласый усатый дежурный. Чуть более громкий храп доносился из комнаты отдыха. Видно, служба здесь была поставлена для архаровцев весьма неплохо. Анна двигалась вдоль холла по-прежнему бесшумно, скрываясь в тенях. На мгновение она обернулась и, не увидев меня, удовлетворённо хмыкнула и прошептала еле слышно: «Он ниндзя настоящий! Какой классный…»

Странно сказать, но слышать это было неожиданно приятно. Я чуть покраснел даже. И что за наваждение такое? Юная аристократка очаровывала меня всё больше и больше.

Не было никаких гарантий, что мне удастся вызволить от графа свой табельный «ТТ», поэтому я смело прошёл в оружейную комнатку, выбрал себе один из охранницких «макаровых» и прихватил пару запасных обойм. Кобуры, к сожалению, здесь валялись только поясные, но уж выбирать не приходилось. Я застегнул широкий ремень. Теперь я и в самом деле был как ковбой…

Чуть слышно скрипнула дверь дежурки, и Анна тихо-тихо, как мышка, выскользнула на улицу. И тут же спиной вперёд вошла обратно. А за ней со странной улыбкой на лице в помещение шагнул Пузин Владимир Владимирович собственной персоной.

— Анна Владиславовна, — прошипел он. — И почему я не удивлён. Ваша мать просила тщательнее следить за вами сегодня. А когда я обнаружил пропажу ключей, то сразу понял, где вы. И как вы только смеете идти против воли своих сиятельных родителей? Помогаете этому мерзкому шпиону!

— Какое ваше дело, Владимир, куда я иду и что делаю, — слегка дрожащим голосом, но твёрдо ответила Анна. — Вы всего лишь подчинённый моего отца, а я — наследница поместья. Уйдите с дороги!

Пузин лишь усмехнулся:

— Нет, принцесса. Сегодня этот фокус не пройдёт. Вы нарушили прямой приказ своего отца, нашего господина графа, покинув усадьбу. И я притащу вас к нему даже связанной по рукам и ногам и за волосы, если понадобится.

Он шагнул к лестничному проёму и, наклонившись, глянул вниз вдоль коридора подвала. Я замер в нерешительности. Конечно, сейчас графский управляющий заметит открытую дверь моей камеры и поднимет тревогу. А значит, мне нужно было как можно скорее уходить отсюда, оставаясь деволюмизированным. Ещё оставался вполне весомый шанс добежать до усадьбы и до моего «форда» незамеченным. Однако это означало бросить Анну. Бросить среди вроде бы знакомых людей, но сейчас, кажется, эти люди были ей до странного враждебны… Бедняжка оглядывалась по сторонам, вероятно, пытаясь отыскать меня. И я принял решение. У меня не получалось принять иное.

— Пузин! — громко крикнул я, заходя управляющему за спину, возвращая себе плотность и доставая из кобуры пистолет. — Оставь девушку в покое! Я тебе нужен? Так я здесь!

И всё смешалось. Пробудился и вскочил на ноги седой дежурный, опрокинув на пол чашку с недопитым чаем. Из комнаты отдыха высунулся заспанный полуодетый его напарник. Пузин в недоумении отпрянул, не понимая, как я смог оказаться уже позади него. Анна же ринулась ко мне и спряталась за моей спиной. Тогда я от души размахнулся и влепил графскому надсмотрщику в ухо рукояткой пистолета. И крикнул Анне:

— Бежим!!

Мы выскочили из здания дежурки. Схватив девушку за руку, я потащил её за собой, стремясь как можно быстрее покинуть освещённую фонарями площадку и достичь лесных зарослей. Проснулись и загавкали собаки в конурах. За нами слышались нечленораздельные вопли, ругань, шум и топот.

«Двести метров, всего двести метров», — повторял я про себя. Только бы они не успели спустить собак прежде, чем мы добежим до моего автомобиля. Я отнюдь не был уверен, что разъярённые и науськанные хозяевами псы не тронут Анну, пусть даже они её «знают».

— Не сюда! — крикнула Анна, когда я свернул на узкую и тёмную лесную тропку. — Вот сюда, Андрей Кимович! Я знаю, где можно быстрее пролезть!

И она указала прямо на густель кустов и подлеска. Темно было — хоть глаз коли, но Анна, видно, настолько хорошо знала окрестности поместья, что могла ориентироваться даже в такой чернильной темноте. Мы продрались сквозь заросли и неожиданно оказались на не слишком сильно заросшей дорожке, тусклым прогалом серевшей между деревьев. Вихрем промчавшись по ней, мы уже через пару минут оказались у забора усадьбы.

— Здесь где-то прут должен быть у ограды сломан, — с трудом переводя дыхание, сказала Анна. — Я уже давно обнаружила… Лазила иногда из поместья, чтобы родители не знали. К дяде Захару на железную дорогу бегала, ещё куда-то…

Далеко позади уже слышались треск ломаемых веток, лай и рычание собак.

— Где же она, где же… Вот! — и дочь графа с торжеством указала на очень малоприметную дырку в заборе, скрывавшуюся за стволом огромной липы. Я, конечно, не стал говорить, что мне никакая дырка для преодоления забора была и не нужна. Вслед за Анной я протиснулся в щель, едва не разорвав плащ. Что ж, может, перекачанные охранники тут и не пролезут, но для довольно мелкого Пузина, а уж тем более, для собак эта дыра, конечно, преградой не была.

— Анна, всё, дальше я один, — твёрдо сказал я. — Бегите скорее в свою комнату.

— Нет! — со всхлипом, но столь же твёрдо ответила девушка. — Мне теперь нельзя домой! Отец… Он, наверно, убьёт меня, после того, как я вас выпустила… Хоть вы и сами вышли из камеры как-то… Я не пойду туда, Андрей Кимович, не бросайте меня, не бросайте! Я теперь только с вами, только с вами могу! Мать и отец… Они не такие, как были прежде. Я боюсь их, отца боюсь! Вы берёте меня с собой, Андрей Кимович — мне больше некуда деться!

Секунду я помедлил. Времени на размышления совершенно не было. А что, если она права, и со стороны отца ей и в самом деле угрожает опасность? Кто знает, насколько далеко зашли изменения в этом человеке — или уже не совсем человеке? Да, спасаться вместе с Анной мне будет труднее, чем одному. Так не забочусь ли я о собственной шкуре, отсылая её сейчас домой, оставляя фактически на произвол судьбы? Мне стало стыдно.

— Ладно! — сказал я. — Вы идёте со мной! После мы разберёмся. Только ничему не удивляйтесь, Анна! Я не просто «агент КГБ».

Анна вдруг улыбнулась сквозь уже выступившие было слёзы, и её улыбка была как свет солнышка в этом мёртвом царстве тьмы и злобы.

— Вы хороший… Заводите скорее свою машину, а я открою ворота.

Да, тот факт, что Залесьев брезговал простыми охранниками внутри усадьбы, здорово сыграл нам на руку. Нас пока попросту некому было задержать. Я завёл «форд», быстро подогнал его к воротцам, и Анна, нажав кнопку открытия створок, запрыгнула на пассажирское сиденье. К сожалению, о том, чтобы забрать мои пистолет, удостоверение и телефон, речи, разумеется, не было. Очень быстро я окинул автомобиль «истинным зрением». Нет, ничего постороннего враги в машину не подкинули. И я надавил на газ. Но тут на краю обзора полыхнуло жёлтое пятно безумной ярости — я поспешно отключил свой ментальный взор и увидел, что на главной дороге мелькают фары и прожектора «джипа» охраны. Я резко прибавил скорость и с визгом шин успел выскочить с аллеи на дорогу в тот самый момент, когда внедорожник сбавил ход перед поворотом направо. В свете придорожного фонаря за лобовым стеклом «джипа» мелькнуло перекошенное лицо Пузина — он лично был за рулём. Правое ухо его имело размер и вид небольшой красной груши. Рядом с ним сидел пожилой дежурный, на заднем сиденье тоже были серо-чёрные дуболомы — и откуда только набежать успели. Я вновь нажал на педаль, стремительно увеличивая расстояние между автомобилями. Но Пузин быстро справился с секундным замешательством, крутанул руль влево и «джип» с рёвом понесся за нами, довольно быстро сокращая разрыв. Ну вот и погоня, подумал я. Один бежит, другой, как говорится, догоняет. Но за остававшиеся до станции несколько километров у нас не было никаких шансов настолько оторваться от преследователей, чтобы успеть поднять Алёхина, разогнать локомотив и уйти. Деваться, однако, было некуда, и я гнал вперёд. Внезапно сзади послышался громкий треск, как будто от рвущегося картона, и что-то шваркнуло по правому заднему крылу «форда». Глянув в зеркало заднего вида, я с ужасом обнаружил, что седовласый охранник, высунувшись по пояс из окна, полулежит на высоком крыле «джипа» и целится в наш автомобиль из помпового дробовика. Значит, они настолько обезумели, что готовы подвергнуть опасности даже жизнь графской дочери, лишь бы остановить и захватить нас. Честно говоря, я не предполагал, что в нас посмеют стрелять, и на этом предположении строил свои надежды на успешный исход. Но, видимо, Пузин считал, что нарушение Анной приказа отца даёт ему карт-бланш на любые действия в отношении неё. А неудача в поимке сбежавшего меня, вероятно, грозила ему страшным гневом графа и каким-то ужасающим наказанием. Ситуация становилась напряжённой. Противник имел явное огневое превосходство — я заметил, что и охранник с заднего сиденья собирается высунуться в окно, а его сосед подаёт ему ещё одно ружьё. Надо было срочно что-то придумать.

— Анна, вы из пистолета стрелять умеете?

Ответом мне был недоумевающий взгляд:

— Из лука только тренировалась, Андрей Кимович…

Ох уж мне эти аристократы! И вести машину, конечно, нет смысла её просить — скажет, что только пони управлять умеет. Как же быть? И тут я вспомнил про «скример».

На «служебных» автомобилях Организации, конечно, не устанавливались ни проблесковые маячки-«мигалки», ни какие-либо иные спецсигналы типа популярных «крякалок» и прочего. Но, как и в любой спецслужбе, нашим машинам иногда крайне необходимо было как можно быстрее попасть из пункта А в пункт Б, при этом тем или иным способом преодолевая пробки и заторы, столь обыденные в наше время для крупных мегаполисов. И для помощи в этой задаче было создано невероятно полезное устройство — «скример». Это был компактный излучатель, создававший мощный ментальный поток направленного действия. Водители других машин, попавшие в этот поток, испытывали неосознанный страх и непреодолимое желание уйти в сторону и уступить дорогу едущему сзади автомобилю. При движении в пробке скример обычно включали периодически и на полную силу, как «мигалку» или звуковой сигнал, заставляя автовладельцев быстро расчистить путь для спецмашины. На трассе же, при высоких скоростях, скример обычно устанавливался на постоянное действие при малой мощности, и водители медленнее движущихся авто, едва завидев в зеркале заднего вида машину Организации, просто съезжали на соседнюю полосу, даже не понимая, почему они вдруг решили совершить этот манёвр. Конечно, скример, как и обычные сигнальные устройства, действовал не на всех, но как правило, резкое увеличение мощности потока помогало заставить съехать с полосы движения даже самых «упёртых». И сейчас это устройство вполне могло оказаться нам полезным.

Вот только автомобиль преследователей был, разумеется, сзади, а скример, точно так же разумеется, был нацелен вперёд (вряд ли кому-то придёт в голову разгонять пробку, двигаясь задним ходом, хотя, конечно, в нашей стране всякое возможно). Итак, для задействования устройства мне необходимо было развернуться, очень быстро, и притом «на пятачке». Как же делаются эти самые «полицейские развороты», вот ведь сто раз в кино видел, а у самого получится ли?

Я перевёл регулятор мощности скримера до упора вправо, выжал сцепление, сбросил передачу в нейтраль, резко выкрутил руль влево и, как только автомобиль понесло в сторону, дёрнул вверх рукоять «ручника». Задняя ось пошла юзом, и правой рукой я крепко прижал Анну к спинке сиденья, не обращая внимания на негодующий писк — возможно, я к чему-то там такому притронулся, но мне было совсем не до того — я почувствовал, что ещё секунда, и мы перевернёмся. Тогда я отпустил девушку, быстро убрал «ручник», воткнул передачу, выровнял машину рулём и акселератором и плавно надавил на педаль тормоза. Теперь «джип» Пузина, сверкая всеми фарами, нёсся прямо на нас. Ну, если скример не работает, нам конец, успел подумать я. Если только суметь деволюмизироваться… Но это не понадобилось. В следующий момент внедорожник резко свернул с дороги и с очень хорошо различимыми матерными воплями вусмерть перепуганных охранников вломился в кусты, нырнув в кювет практически на полном ходу.

— В моём возрасте на границе по Рио-Гранде неприлично числить за собой одних мексиканцев, — вслух сказал я, сдал задним ходом, развернул «форд» обратно в нужном мне направлении и нажал на акселератор. Анна опять полуиспуганно-полувосхищённо смотрела на меня, и, не скрою, чувствовать этот взгляд было приятно. Да разрази меня кирпич! За такой взгляд я бы и на поединок с танком вышел! А знаете, что она первым делом сказала?

— У вас такие сильные руки, Андрей Кимович… — хотя уж я-то прекрасно знал, что среди «нормальных» мужчин моего возраста физически я был хиляк хиляком.

Через пять минут очень быстрой езды я съехал на просёлок у станции и резко остановил «форд», подняв тучу пыли, туманом закрывшую от нас свет фонарей на дороге. Маленький прожектор едва освещал площадку у фасада теплоцентрали. Сама же станция была погружена во мрак. Слышен был тихий шум пара в котельной, а с путей доносилось лёгкое ритмичное пыхтение — Алёхин и вправду не заглушил на ночь свой дизель, и это была очень хорошая новость. Вдалеке розовато-тускло горело занавешенное окошко путевого домика.

— Это станция дяди Захара, — немного удивлённо сказал Анна. — Почему мы сюда приехали, Андрей Кимович?

— Скорее, Анна, скорее, — поторопил её я, глуша двигатель и выключая фары. — Вылезайте из машины, бежим к тепловозу, машинист обещал вывезти нас из долины.

— Дядя Захар?! Вот здорово! — и девушка выпрыгнула из «форда» и поскакала через пути на звук дизеля.

— Осторожнее! — крикнул я вслед. — Темно же… ноги переломаете.

Анна приостановилась, достала из кармана смартфон и включила фонарик. С помощью его тонкого синеватого луча мы добрались до будочки Алёхина и забарабанили в окно и дверь. Старый машинист и вправду не спал — он сразу же отпер задвижку и вышел к нам. Увидев Анну, он очень удивился, но ещё больше обрадовался:

— Аннушка! И вы здесь! Так вы с нами? Вот хорошо-то, молодец, старшой, правильно сделал, что увёл Аннушку оттуда, — тут Алёхин глянул на меня несколько хитровато. — Уговорил девчоночку, а?

— Некогда, некогда, товарищ машинист, — ответил я, несколько смутившись. Я уже понял, что на официальное, едва ли не уставное обращение старик реагирует гораздо лучше и чётче. — Заводите скорее тепловоз, за нами погоня!

Машинист заторопился:

— Конечно! Конечно! Залезайте, мои хорошие, залезайте в кабину… Вот так, Аннушка, ножку сюда… Вот так. Дизелёк-от под парами, часом поедем!

Я подсадил Анну на лесенку в кабину, и она вскарабкалась наверх, где её подхватил Алёхин. Я подтянулся, держась за вертикальные поручни, развернулся и сел на пол в дверном проёме, держа наготове пистолет, внимательно вглядываясь в темноту вокруг. Несмотря на то, что прежние наши преследователи вряд ли сумели бы так быстро выбраться из кювета (это ещё и при условии, что они все остались полностью целы и невредимы после своего кульбита), расслабляться и терять бдительность было рано.

За моей спиной Алёхин завозился с управлением локомотива, двигатель застучал быстрее и громче, зашипел перепускной клапан, тепловоз тронулся с места и начал быстро набирать ход. Но едва мы успели миновать станцию, как я увидел и услышал то, чего так опасался — шарящие по насыпи лучи фонариков и громкие крики: «Стой!» «Глуши машину!» «Стрелять буду!» Вероятнее всего, нас перехватили вызванные по тревоге охранники с того самого поста на икшинском въезде.

Алёхин включил прожектор локомотива и дал длинный громкий гудок. Я вскочил на ноги и тоже заорал, стараясь перекричать гул двигателя:

— Прочь с дороги! Прочь! Именем Порядка! — вот это непонятно откуда в голову пришло. — Буду стрелять!

И я в самом деле поднял пистолет и два раза выпалил в воздух. Сразу, без предупреждения, стрелять в обычных живых людей мне совсем не хотелось. Чёрные силуэты в форменных кепках отскочили с насыпи из луча прожектора. Локомотив мчался всё быстрее. Прямо под собой я вдруг увидел белое оскаленное лицо охранника. С остервенелым воплем он поднял дробовик и выстрелил в мою сторону. Он промахнулся, но я инстинктивно отшатнулся, поскользнулся на замасленном полу и упал на спину, выронив пистолет. Анна с испуганным криком кинулась ко мне и обхватила меня, пытаясь помочь подняться:

— Андрей! Ты что?! Ты ранен?!

И тут же в проёме двери появился другой охранник — на ходу он схватился за поручни и сумел удержаться и влезть в кабину. Молниеносно он вскинул ружьё, висевшее стволом вниз на плече. Чёрная широкая дыра ствола замерла прямо напротив нас с Анной.

— Живым или мёртвым тебя велено взять, — ощерился серо-чёрный бандит. — Мне мёртвым проще!

Время словно бы остановилось. Я зачарованно следил, как палец бандита медленно-медленно начал движение к спусковому крючку. Деволюмизируюсь, спокойно подумал я. Но Анна обняла меня и прижалась ко мне, закрывая от выстрела и крича: «Нет! Не дам! Не вздумай стрелять! Я дочь хозяина!» Палец охранника не прекратил своего неумолимого движения. Я понял, что архаровец настолько обезумел, что ничего не слышит и сейчас выстрелит в нас обоих. Я крепко обхватил Анну двумя руками и, перевернувшись на полу, закрыл её собой. Но внезапно откуда-то слева вымахнула фигура Алёхина в оранжевой тужурке и с криком «Не смей, сволочь фашистская!» набросилась на охранника. И тут грохнул выстрел. Кровь брызнула на потолок и окна кабины. Алёхин сильно вздрогнул и осел на пол. Охранник стоял столбом, весь в крови, камуфляжная куртка в крови, брюки в крови, даже морда его вся была забрызгана кровью. Побелевшие губы беззвучно шептали что-то вроде «Я не… Я не…»

Я взревел и, не вставая с пола, сильно пнул охранника ногой в живот. Квакнув, он вывалился в проём двери спиной вперёд. Об пол клацнул выпавший из его рук дробовик.

Всё быстрее мчался локомотив, мелькали скрюченные ветви деревьев в луче прожектора, ныли и хохотали за открытыми окнами слетевшиеся стервятники-мрёнки, а на наших с Аней руках умирал старый машинист Захар Алёхин. Выстрел картечью в упор произвёл ужасающее действие, и я сразу понял, что сделать для него что-то уже невозможно. Не в первый раз я видел смерть, но сейчас я чувствовал себя очень нехорошо. И вдвойне от того, что эта вот смерть была на мне, ведь это из-за меня Алёхин подверг себя опасности, из-за меня влез под ствол, спасая нас с Анной. И страшный груз ответственности каменной плитой надавил на меня. Если бы я проявил больше осмотрительности! Если бы я проявил больше — как это говорил тогда Сефирос? — осторожности и такта! Но стремительное течение событий подхватило меня, я совершал не слишком обдуманные, дерзкие и неосторожные поступки, и вот результат — первая прямая жертва моего столкновения с Залесьевым.

Меня поразило достаточно твёрдое и спокойное поведение графской дочери. Шестнадцатилетняя девушка не грохнулась в обморок и не заблевала всю кабину при виде жуткой раны и самых натуральных ручейков, луж и брызг крови. А ведь я и сам с трудом удерживался от естественных физиологических реакций. Нет, она помогла мне приподнять и усадить поудобнее умирающего. Не боясь запачкать аристократические ручки, она попыталась зажать рану и наложить хоть какую-то повязку, разорвав свой шейный платочек. И хотя дрожащие губы плохо слушались её, она старалась шептать старику какие-то несвязные слова ободрения и утешения.

— Не надо, дочка… — машинист медленно поднял руку и тихонько погладил Анну по щеке — Я помираю, что ж тут поделать. Жизнь я понапрасну прожил, всё зазря небо коптил. Не смог ничего для людей сделать, помочь не смог. Дак хоть умру не напрасно. Вот вам помог… А вы злодейские дела в долине остановите, я знаю. Значит, не зря я умру, товарищ старший лейтенант?

— Товарищ машинист, — не умея сдержать нахлынувших чувств, прорыдал я. — Не зря, не зря… Не говорите так. Вы герой… Вы подвиг совершили. Я виноват, так виноват, я не должен был вас впутывать, какое я имел право…

— Не казнись, старшой, — тихо проговорил Алёхин. — Всё ты правильно сделал. И если б вернуть назад, я бы опять так же поступил. Надо же было хоть когда-то против мерзости этой всей пойти. Это одному умирать плохо… А с рядом с такими, как вы, которые никакой страшной силы не боятся, умирать хорошо… правильно. Ну, всё…

Глаза его закрылись и тонкая струйка крови потекла из уголка рта. Машинист Захар Алёхин отошёл. Даже не включая «истинное зрение», я воочию увидал уходящий вверх, в бесконечность, тонкий белый луч и не удивился этому.

Анна заплакала в голос и сквозь рыдания начала читать «Отче Наш». Слёзы застилали и мои глаза, от бессилия и ужаса хотелось выть и биться головой о стены. Но на это не было времени. Надо было разобраться с управлением и успеть затормозить всё ускоряющийся тепловоз, надо было разогнать гадких летучих тварюшек, что вились и ныли над кабиной, надо было собраться и решить, что делать дальше — моя миссия, только что ставшая очень личной, была далека от завершения.

И я поднялся на ноги, подобрал валявшийся рядом дробовик убийцы-охранника, по пояс высунулся в окошко, щёлкнул помповым затвором и дал залп по плотной стайке мрёнков, крутящейся в луче тепловозного прожектора. Чёрные кляксы брызнули в стороны, летучие гады взвыли и разлетелись прочь. Я влез обратно в кабину, сунул ружьё в угол и сел в кресло машиниста. Обилие рукояток, кнопок, регуляторов, лампочек и шкал создавало впечатление, что маленький тепловоз управляется посложнее сверхзвукового истребителя. Однако я знал, что это не совсем так. Иногда хорошо иметь странные увлечения. Нет, за пультом управления настоящего локомотива мне сидеть никогда ещё не приходилось, но за компьютерной симуляцией — много раз. Первым делом я плавно провернул штурвал управления оборотами дизеля, снизив их до минимума. Затем установил тормозной кран в рабочее положение. Скорость локомотива начала постепенно снижаться. И вовремя! Впереди уже показался жёлтый сигнал предвходного икшинского светофора, а это означало, что входной станционный закрыт, там красный, что было совершенно неудивительно для малодеятельного подъездного пути. Поэтому я поскорее отыскал на пульте переключатель «управление» и, щёлкнув им, заглушил мотор. Я знал, конечно, что горячий дизель, вообще говоря, резко глушить нельзя. Но сейчас ситуация была явно аварийной и мне нужно было как можно быстрее остановить локомотив, при этом разбираться в переключении гидропередач было некогда. Тормозная магистраль была хорошо заряжена, и воздуха в ней должно было вполне хватить для остановки одинокого маленького тепловоза.

Мы остановились метрах в трёхстах за предвходным светофором. Я заблокировал тормоз, чтобы локомотив не укатился с места, взял дробовик — дополнительная огневая мощь никогда не будет лишней — и спрыгнул на насыпь. Анна медленно спустилась по лесенке, я принял её на руки и осторожно поставил рядом с собой.

— А как же дядя Захар? — плачуще спросила она. — Мы же не можем его тут так оставить!

— У нас нет выхода, Аня, — мрачно сказал я. — Нам попросту и не под силу будет его унести. К тому же, хотя мы доехали почти до Икши, а всё-таки только лишь «почти». За нами всё ещё может быть погоня, и нам минимум полкилометра надо пройти до городских пределов. Пусть этот локомотив будет пока что первым надгробием его машинисту!

О Захар Алёхин! О великодушный старик! Нет, не зря, не зря была прожита твоя жизнь, раз сумел ты без колебаний отдать её во имя борьбы со злом и ради защиты других людей! Быть может, вся твоя судьба, все твои поступки готовили тебя для подвига — стать щитом, укрывшим друзей от гибели. И нет, не даром отдал ты себя жертвою в бою против тьмы! Не напрасною была твоя смерть! Как спас ты нас с Анной, так и мы спасём собратьев твоих, земляков твоих от ужасов тёмного владычества Влада Залесьева. Над металлической могилой твоей обещаю я, что не остановлюсь, пока не положу конец злодеяниям графа!

Так я оплакивал ушедшего друга и так думал об отмщении, шагая по насыпи к видневшимся уже вдалеке огонькам города. Анна молча шла рядом, иногда тихо всхлипывая.

Потом в предрассветной мгле я посредством деволюмизации позаимствовал из какой-то дачи ключи от стоявшего вне ограды «мерседеса» владельца, посадил в машину ждавшую меня в перелеске и немного уже озябшую Анну и отвёз её на опорный пункт за номером 470. Я знал, что за угон гражданского автомобиля меня может ожидать серьёзный «втык» от Сефироса, который крайне неодобрительно относился к таким, как он выражался, превышениям паранормальных полномочий. За раскрытие же постороннему лицу опорного пункта Организации могли последовать и более серьёзные кары. Но мне было уже почти всё равно. Пережитые ужасы сильно отдалили меня сегодняшнего от меня вчерашнего, от агента-неофита, с трудом понимавшего, что делать со своими странными способностями и во всём полагавшегося на своё новое руководство. Которое, кстати сказать, так и не помогло мне ни в чём «дистанционно», несмотря на полуобещание.

Тем не менее, поставить в известность о произошедшем моих начальников и вызвать опергруппу для ликвидации паранормальной угрозы высокой степени было, конечно, совершенно необходимо. И сделать это следовало как можно быстрее. Но вот же беда (казалось бы, немыслимая в наше время) — я остался совершенно без средств связи. Мне срочно нужен был либо ноутбук для подключения к универсальному разъёму опорного пункта, либо хотя бы самый простой мобильный телефон, чтобы отбить с него кодовое сообщение на особый номер для экстренного вызова опергруппы с указанием моего персонального идентификатора и опорного пункта. Но телефон Анны мы выкинули из тепловоза ещё на станции, чтобы граф не выследил её через родительский контроль. Телефон же Алёхина попал под удар картечи и погиб вместе с его отважным хозяином.

Кроме того, следовало также срочно позаботиться о некоторых насущных потребностях. Кое-как в малюсеньком рукомойнике удалось нам умыться и смыть с себя кровь нашего погибшего товарища. Я вскрыл коробку армейского пайка и бутылку питьевой воды из запасов опорного пункта, и мы с Анной весьма скромно позавтракали. Затем я уложил обессилевшую от переживаний девушку на складную кушетку, и она тут же задремала маетной, неспокойной дрёмой.

Сам же я уселся рядом в брезентовое креслице, прикрыл глаза и глубоко задумался. Искать ли способ связаться с Организацией вне долины или же вернуться к оставшемуся в моём «форде» ментальному передатчику? Для реализации первого варианта нужно было немедленноотправиться раздобывать телефон. У меня не было особого желания выходить на большую дорогу и отбирать мобильник у первого встречного, подобно мелкому хулигану из подворотни, но пока это представлялось наиболее кратким путём в нынешних обстоятельствах. Конечно, можно было попросту вернуться в Москву и доложить обо всём Зиновьеву лично. Или разыскать клинику в Яхроме на Тенистой и обратиться в ту её часть, что принадлежала Организации. Но всё это требовало времени. А ведь Кримсон Рихтер и несчастные Лидия и Люция всё ещё находились во власти графа и ждали, так ждали избавления. И я прямо-таки физически чувствовал, что времени у меня нет, что время уходит и утекает, что в долине прямо сейчас происходят странные и даже страшные вещи, и скорее всего, действовать мне надо самостоятельно. Может быть, я тоже начал чувствовать эти пресловутые «возмущения ментального поля»? Не знаю… Зато я прекрасно знал, что даже вызови я опергруппу прямо сейчас, прибудет сюда она самое раннее через несколько часов, а может даже и на следующий день, если занята на другом задании. Одна группа на департамент. Недостаток оперативников давно уже стал притчей во языцех в общении моих коллег внутри нашего нетворка. Но тут поделать было ничего нельзя — Организация отнюдь не всесильна. Да и не могли же мы набирать в оперативники по призыву и затыкать прорехи штатного расписания необученными кадрами или обыкновенными людьми, как поступали при недостатке личного состава иные «земные» спецслужбы. Так что пока получалось, что как минимум на ближайший день мне предстояло стать боевой единицей самому в себе и выйти против паранормальной угрозы высокой степени — вне зависимости от того, смогу я вызвать подмогу, или нет. И я снова принял решение. Не знаю, до сих пор не знаю, правильное или нет, но принял твёрдо.

Вероятно, Анна тоже что-то почувствовала, потому что она вдруг проснулась и приподнялась на кушетке, глядя прямо на меня.

— Андрей, — сказал она тихо, но решительно. — Что-то происходит в долине. Я знаю. Мы теряем время. Ты же можешь вызвать подмогу из своего… своего КГБ?

Я помотал головой:

— Нет, во всяком случае прямо сейчас — нет. У нас нет телефона, у меня его отобрал твой отец. А передатчик остался в машине. Аня… Я должен вернуться в долину. Тебе, наверно, нужно будет остаться здесь и дожидаться моих товарищей, чтобы всё рассказать и проводить их в поместье. Это очень важно.

Глаза Анны расширились в страхе:

— Нет, Андрей, нет! Не ходи туда один! У отца почти пятьдесят охранников, и Пузин, и Сомов, и даже многие крестьяне его почитают! Тебе же не справиться со всеми! Тебя поймают и… и убьют… Как я буду тогда? Я… я уже не смогу без тебя…

Румянец прихлынул к побледневшим щёчкам, девушка чуть отвернулась и сказала:

— Я очень глупенькая, я понимаю. Но я… я люблю тебя. Полюбила сразу, как увидела тогда под фонарём в саду. Я дура, верно? Ты большой и взрослый сильный агент, государственный офицер, а тут я — малолетняя глупышка, да ещё и дочка преступника… Я тебе не нужна, я понимаю, тебе и не до меня сейчас, ты на службе. Но я так боюсь за тебя, так боюсь, хороший мой. Если ты пойдёшь туда и пропадёшь — как я стану жить?

Я посмотрел в глаза Ани. Как огромные сверкающие звёзды сияли они передо мною. На секунду я зажмурился… И тоже принял решение. И на сей раз я не мог, не мог, не мог принять иное. Я отпустил себя и упал, упал прямо в эти звёзды, в эти озёра света, точнее будет сказать, вознёсся к ним, и стал целовать, целовать эти ясные глаза, и пылающие щёки, и трепетные, нежные, жаждущие губы.

«Я люблю тебя…» — шептал я. — «Я люблю тебя, милая моя, маленькая моя, я тоже люблю тебя!!»

О страстные признания! О пылкие объятия! О сладкие поцелуи и нежные прикосновения!

Сколько времени провели мы так, растворившись друг в друге? Пять минут, людскую жизнь, краткий век? Или вечность и бесконечность спрессовали мы в эти мгновения, слив воедино альфу и омегу, кружась в беспредельном наслаждении любви?

Наконец, смущённые и разгорячённые, мы уселись рядом на кушетке и взялись за руки.

— Анечка, — первым заговорил я. — Я нашёл тебя, нашёл там, где и не чаял найти. Я не хочу тебя потерять, не хочу отходить от тебя даже на мгновение. Но… Я не могу забыть и о долге. Недостойным твоей любви счёл бы я себя, если бы забыл о своих обязанностях, забыл о простых жителях твоей долины, о тех, кому уже навредила или ещё может навредить власть твоего отца — прости меня за эти прямые слова, — и если бы я забыл о великой жертве Захара Алёхина. Долг зовёт меня, а чутьё подсказывает, что действия мои должны быть немедленными. Да ты и сама говорила об этом.

Аня склонила голову мне на грудь и тихо ответила:

— Да, милый. Я знаю. Плохой подругой была бы я тебе, если б себялюбиво заставляла остаться с собой, удерживала возле себя вопреки и долгу твоему, и стремлению, и людскому благу. В минуту слабости просила я тебя не возвращаться в долину. Но я тоже помню о словах дяди Захара — как могу я забыть такое! Ты должен остановить отца, тебе теперь я доверяю больше всех на свете, и я верю, что тебе это под силу, и чувствую, что именно тебе это суждено. Но я хочу пойти с тобой и помогать тебе, и погибнуть вместе с тобою, если потребуется.

Я покачал головой:

— Милая моя, хорошая. Не могу я тебя взять с собой. Даже если бы представить себе, что я настолько эгоистичен и мерзок, что готов подвергнуть опасностям свою любимую ради малой помощи в работе, и то нет никакого смысла тебе идти. Посмотри на меня.

Анна подняла взгляд. Я нажал мысленный рычаг, включив деволюмизацию. Девушка вскрикнула и непроизвольно отшатнулась, прижав нежданно освободившиеся руки к груди.

— Андрей! Где ты?! Что это?! Это сон? Волшебство? Обман?

— Я и сам не знаю, Анечка, — медленно проговорил я, возвращая себе плотность и зримый облик. — Может, обман. Может, волшебство. Но уж наверняка не сон.

И я наскоро рассказал о своих способностях и их странном обретении, о Сефиросе и Организации.

— Теперь ты понимаешь, как я сам вышел из камеры, как тогда в дежурке оказался за спиной Пузина. И почему тебе следует остаться. Ведь я при любой опасности могу исчезнуть, а с тобой вдвоём я, конечно, не позволю себе так сделать и бросить тебя. И вдвоём мы не сможем пройти там, где я пройду один бесплотным.

Лицо Анны сделалось спокойным, взгляд стал ясен и твёрд, в нём разгоралась надежда.

— Тогда иди, милый. Иди смело и не бойся за меня. Я буду ждать. Когда ты вызовешь подмогу, я провожу твоих друзей к тебе. Если скромное благословение моё хоть чуточку подбодрит тебя, то от всей души я благословляю тебя, агент Малинов, укравший моё сердце. Иди с Богом.

— Аня, — спросил я. — Ты уж прости меня, что я говорю об этом, но всё же — что именно произошло с твоим отцом после переезда в Россию, в поместье? Ты говорила, что он изменился, но как именно?

Дочь графа немного помолчала.

— Я не могу точно объяснить, — ответила она наконец. — Отец вообще-то всегда был довольно замкнутым и нерадостным человеком. Но раньше, во Франции, он и играл со мной, и шутил иногда, был ласков с мамой. Когда мы приехали в «Зелёную Долину», всё это постепенно совсем прекратилось. Отец стал странно выглядеть и странно себя вести, если и говорил с нами, то всё больше о власти, о нашем величии, о низости и глупости других людей, особенно простых жителей долины. Потом, кажется, он совсем перестал их замечать. Только, если они вдруг осмеливались перечить ему, приказывал охране жестоко наказывать. И мама стала такой же… Они с отцом стали часто ездить на север долины, в охотничий домик. Но ещё чаще отец ездил один и о, как страшен был его вид, когда он возвращался оттуда! Я же была почти всегда предоставлена сама себе. Мне кажется, я старалась не замечать очевидного, делала вид, что всё хорошо… Сама играла, читала много, гуляла одна… Мама, ещё когда я была маленькая, научила меня вере в Бога, но она — католичка, а я в России решила принять православие. Отец называл любую религию глупостью, но мне не препятствовал, считая это просто пустой безвредной блажью. Церковь в Парамонове стояла разрушенная, и мне так радостно было, когда я редко-редко могла выбраться в храм в Яхроме или в Дмитрове, пока мама ходила там по магазинам. Но в последний месяц отец прямо запретил мне посещать храмы. И вот тогда мне стало по-настоящему страшно и за него, и за себя, и за маму. Ты должен остановить его, возможно, освободить его от чего-то, что довлеет над ним, от какой-то тёмной силы. Я не так боюсь отца, как боюсь этой силы.

Всё это косвенно подтверждало уже постепенно начинавшую формироваться у меня теорию. Граф, вернувшись на землю предков, вероятно, мог подвергнуться воздействию того же проклятия, что веками тяготело над его семейством — кто-то или что-то давало ему немыслимую мирскую силу, власть и богатство, взамен, однако, требуя не только мрачных изменений в наследнике рода, но и человеческих жертв. И ещё эти его слова об алтаре и о главном ритуале завтра! То есть, получается, уже сегодня! Медлить больше было нельзя. Но внезапно я вспомнил ещё кое-что:

— Аня, а отец или бабушка никогда не упоминали, что у тебя есть сестра?

Ответом мне был изумлённый взгляд графской дочери:

— Какая сестра? У мамы родилась только я одна, после моего рождения она не раз даже при мне говорила, что больше не хочет детей… Андрей, я достаточно взрослая, чтобы понимать, что мой отец до свадьбы, да и после, мог быть с другими женщинами, но ведь если бы у него были ещё дети, то их матери, узнав о его богатстве, открыто пришли бы к нему с судебными требованиями. Хотя, конечно, отец сейчас так страшен… У тебя есть сведения, что он как-то навредил ребёнку от другой женщины, чтобы не делиться наследством?

Я понял, что Анна не знает о Лидии и Люции, а сейчас было не время и не место ей о них рассказывать. Поэтому я успокоил девушку, сказав, что раз ей ничего не известно, значит, мои подозрения были беспочвенны.

Затем я собрался уходить.

— Жди меня здесь, Анечка, — сказал я. — Очень скоро я вызову опергруппу — они должны будут прибыть сюда до вечера, и в любом случае я и сам вернусь не позже. С опергруппой прибудет такой Зиновьев Николай Анатольевич — ему можешь рассказать всё. Никуда не выходи до прибытия опергруппы или моего возвращения, иначе не сможешь попасть назад. Этот кабинет защищён ментальным полем — здесь тебя не найдёт никто, кроме сотрудников Организации и здесь ты будешь в безопасности. Поспи пока.

Я крепко поцеловал девушку, повернулся, взял дробовик и без долгих прощаний вышел за дверь опорного пункта. На душе у меня скребли не то что кошки, а самые натуральные уссурийские тигры. Тёмные предчувствия томили меня. Я боялся, что больше никогда не увижу свою возлюбленную.

Глава 7. Возвращение в долину тьмы

Сев за руль позаимствованного «мерседеса», я выехал на шоссе, миновал поворот к «Зелёной долине» и продолжил движение к объездной дороге вокруг Дмитрова. Не было никакого смысла пытаться ломиться в те же ворота поместья, через которые я въезжал вчерашним утром, да и вообще заходить в долину с этого направления не стоило. Я решил осуществить скрытное проникновение, что-то вроде флангового обхода.

Ранним туманным утром шоссе было пустынно. Только на трейлерной площадке за Икшей отстаивалась одинокая фура с надписью «Evergreen Products» на тенте прицепа. Я остановил «мерседес», деволюмизировался, влез в кабину тягача, не церемонясь, разбудил водителя (к счастью, он был один), продемонстрировал ему пистолет и вежливо попросил телефон. Бедняга был настолько потрясён моим бесшумным появлением в наглухо запертой кабине, что не смел двинуться с места и даже слова не вымолвил, только испуганно таращился на меня, пока я набирал на его аппарате длинный экстренный код вызова опергруппы на моё имя к опорному пункту 470. Отбив сей тревожный сигнал, я удалил исходящее сообщение, вернул телефон владельцу, извинился за беспокойство, похлопал обалделого дальнобойщика по плечу и, не желая стать причиной возникновения нездоровых сенсаций, покинул кабину обычным путём, то есть отперев дверь. Аккуратно выведя «мерседес» за ограждение парковочной площадки так, чтобы возможно пришедший уже в себя водитель фуры не смог зафиксировать номер автомобиля, я погнал машину дальше. Примерно через пятнадцать минут я уже ехал по объездной дороге, а слева от меня тянулись густые и совершенно дикие заросли, в которых, как я помнил, нынче скрывалось то, что осталось от пионерского лагеря «Зелёная долина». Завидев узкий прогал в кустах, ранее, видимо, бывший въездом на территорию, я остановил «мерседес» на обочине, по возможности тщательно удалил все следы своего пребывания в нём, кинул ключи на водительское сиденье, захлопнул дверцу, закинул дробовик стволом на плечо и спокойным шагом перешёл пустую дорогу.

В прогале зарослей скрывались старые поржавевшие столбы ворот с перекладиной наверху. На правом столбе ещё висел старинного образца дорожный знак с едва различимым изображением перечёркнутого сигнального рожка. Лагерь был заброшен совершенно и уже очень давно. Кусты и деревья разрослись здесь настолько буйно, что я едва мог продраться сквозь ветви. Деревянные строения развалились полностью, только лишь веера досок с лохмотьями голубой краски указывали, где раньше стояли спальни, столовые, административные корпуса и прочее. Здание трансформаторной будки сохранилось и кирпичным скелетом с пустыми глазницами окон стояло среди деревьев. Я подошёл к нему, положил руку на ободранную кладку и включил «истинное зрение».

Жуткие образы колоссальными, разновременными, наслаивающимися потоками нахлынули на меня. Настолько мощный отпечаток ужаса и боли лежал на этом месте, что и теперь видение полностью затмевало реальность слоёным множеством убийственно-ярких застывших картин прошлого.

Деревянные корпуса лагеря стояли целые, а в них и на кроватях, и на полу лежали какие-то огромные красно-жёлтые куклы, и лишь присмотревшись — мозг отказывался осознавать такое — я понял, что это дети, живые дети с искажёнными в безмолвном крике лицами, дети, по всей поверхности тел которых сочился кровавый пот. В коридорах лежали и взрослые — вожатые и воспитатели, их кожа также была вся в крови, головы запрокинуты, руки и ноги сведены в пароксизмах страшной боли. Метались по палатам ещё не заражённые, перепуганные нянечки и врачи в белых, испачканных красным халатах, тащили окровавленные простыни, вёдра с горячей водой… Но уже стояли у ворот странные серые цельнометаллические автофургоны с синими полосами и надписями «Аварийная» (это был уже иной слой видения), и от этих угловатых машин к корпусам бежали люди в чёрных куртках, с чемоданами, шлангами и иными странными устройствами в руках, и среди этих людей я вдруг узнал очень молодого Зиновьева. Вот он уже со страхом и жалостью на лице выносит окровавленных детей к фургонам. Но многим уже не помочь, и мертвые тела валяются повсюду, там, где их застигла страшная участь. А вот где-то далеко на заднем плане следующим слоем фантасмагории видны бело-красные кареты «скорой помощи», желто-синие милицейские «уазики» и, ещё более далеко и одновременно близко, — колонна тёмно-зелёных армейских грузовиков, и солдаты в общевойсковых защитных костюмах и противогазах приходят и заливают всю территорию лагеря блестящей жидкостью из распылителей, и идёт время, и все строения разрушаются, всё зарастает кустарником и деревьями, и надо всем воцаряется тлен…

Страшные видения вызвали у меня почти физическую боль. Мне едва не стало плохо. Я вынужден был присесть на жухлую траву, опершись спиной о кирпичную стену и потратить несколько минут на то, чтобы отдышаться. Продержи я «истинное зрение» включённым ещё минуту, и обессиливающий ужас наверняка преодолел бы мою волю. И так я уже воочию видел себя ползущим скорее к выходу с заражённой территории лагеря, видел, как бросаю в канаву пистолет и ружьё, как бегу, удираю прочь, на опорный пункт, к своим, в Москву, под защиту начальства, под защиту Организации, и как тихо и мирно живу дальше со своей избранницей и не помышляю даже о выступлениях против всесильной Тьмы.

Но пока ещё воля моя не была покорена. Сделав над собой усилие, я прогнал из сознания предательские мысли о покое. И снова вспыхнула светлая, укрепляющая волю ярость. Поступить так с детьми! Ну нет, граф Залесьев, шалишь! Ты ли сам виной произошедшему здесь, или овладевшие тобою дьявольские силы, но я не испугаюсь и не сверну с выбранного пути. Я иду, иду за тобой и за теми, кто верховодит злом, беспредельно царящим в этой омрачённой долине!

И я встал, вновь вскинул дробовик стволом на плечо, вынул из кобуры пистолет, взяв его в левую руку, и так, готовый к немедленному бою (ибо я помнил о собаках и мрёнках), решительно зашагал к дальней ограде лагеря, за которой начинались залесьевские охотничьи угодья. Прямо за покосившимися старыми бетонными столбами, ясно обозначая границу графских земель, высилась электрифицированная тускло блестящая металлическая сетка с колючей проволокой поверху. Я прошёл сквозь сеть и двинулся вдоль неё влево, поскольку помнил, что где-то здесь должны были быть яхромские ворота поместья. Я рассчитывал найти там то или иное средство передвижения, поскольку добираться до дежурной части охраны пешком было, разумеется, далековато. Вскоре среди деревьев впереди мелькнул просвет, послышался говор людей и шум двигателя. Я деволюмизировался, выглянул из-за кустов и затрясся от беззвучного смеха. На въезде перед шлагбаумом (этот контрольно-пропускной пункт был оборудован точно так же, как приснопамятный икшинский) стоял тот самый трейлер «Evergreen Products» с площадки — цифры номера были те же, да и физиономия водителя была мне вполне знакома. Что ж, придётся дальнобойщику вновь потерпеть моё присутствие в своей кабине. Хотя теперь он об этом и не узнает. Бесплотным я быстренько перебежал к тягачу, влез в кабину и удобно устроился на пассажирском сиденье, не выпуская из рук пистолета и ружья. Усевшись, я спокойно прислушался к разговору снаружи. Говорил старший охранник:

— Что-то вы навострились опаздывать. На твой номер проезд до шести заказан, а сейчас уже вовсю начало седьмого!

— Опаздывать, опаздывать, — проворчал водитель. — Ты бы тоже опоздал, если б тебе под утро хмырь какой-то в кабину влез и телефон отобрал! И главное, помню же, что все двери запирал! А он, когда вылезал, отпер дверь, я прям слышал, как замок щёлкнул. Как вот такое может быть? Я пока в себя пришёл, пока думал полицию вызывать, пока трейлер осматривал, не спёр ли он чего — вот и задержался.

— Так ты что же — без телефона теперь? — посочувствовал второй охранник.

— Да нет, — замялся дальнобойщик. — Телефон-то он мне вернул… Пригрозил пистолетом, отобрал, что-то на нём понажимал, сообщение, что ли, отправил какое-то, стёр и вернул. И удрал. Да ещё по плечу покровительственно так похлопал, представляешь? Сумасшедший, наверно. Волосы всклокочены, грязный весь…

Я смущённо хихикнул, узнав себя в описании, пригладил волосы рукой и сделал формальную попытку отряхнуться.

— То есть и телефон у тебя на месте, и из трейлера ничего не пропало, и двери заперты были, и грязный псих привиделся? — с усмешкой подытожил старший. — Ты, друг ситный, не выпил ли вчера чутка лишнего на сон грядущий? Давай езжай на терминал уже, да там придумай поумнее историю, когда спросят, почему опоздал.

Водитель сплюнул, витиевато выругался, махнул рукой и полез в кабину. Охранники открыли шлагбаум, тягач зарычал двигателем, кабина плавно закачалась, трейлер тронулся с места и покатил по главной дороге поместья. Дальнобойщик всю дорогу ворчал и чертыхался, поминая встрёпанных психов, ментов-взяточников, дуболомов-охранников, дурацкие терминалы, ослиные правила въезда и так далее, и твою налево, и растудык тебя в качель. Я молча сочувствовал. Минут через десять мы проехали мимо поворота к дежурной части. Тут я, не возвращая себе плотность, выпрыгнул из кабины прямо через дверь, пролевитировал к обочине и мягко приземлился, погасив скорость. При этом я с большим трудом удержал себя от того, чтобы напоследок сыграть какую-нибудь шутку с незадачливым водителем трейлера. Однако здравый смысл взял верх, и я не стал подвергать свою миссию неоправданному риску ради пяти минут веселья.

Настроение моё постепенно начало улучшаться. Анна находилась в полной безопасности, опергруппа Организации была мною вызвана и, вполне возможно, уже выдвинулась к «Зелёной долине», и уж наверняка я смогу найти способ вызволить Рихтера и вернуть ему силы — у меня уже возникли определённые подозрения о том, кем он на самом деле был. А уж вместе с опытным Рихтером мы быстро придумаем, как освободить Лидию и Люцию и удержать графа от всяких там тёмных ритуалов и жертв до прибытия опергруппы.

Однако судьба — или рок — очень быстро внесла коррективы в мои радужные планы. Ради экономии психической энергии я вернул себе плотность и двинулся к зданию дежурки через тот самый лесок, которым ночью бежали мы с Анной. И выйдя на сокрытую дорожку к пролому в ограде усадьбы, я чуть ли не нос к носу столкнулся с двумя объектами предполагаемого предстоящего спасения — с Лидией и Люцией Аусвальд-Залесьевыми. Они всё так же были одеты в лёгкие длинные светло-бежевые платья, очень неуместные на лесной тропке, но на плечи Лидии была надета серая шаль, а Люция сжимала в руках жалкий узелок с какими-то пожитками. В белокурых локонах женщин застряли еловые иголки и древесный мусор. Подол платья Лидии был разорван понизу. Обе они были босиком.

— Агент Малинов! — вскрикнула Люция. — Мама! Это инспектор-агент Малинов! Он вернулся!

— Андрей Малинов, — повторила Лидия своим серебряным голосом. — Вы же поможете нам, агент Малинов? Сила Влада ослабла сегодня ночью, астральные стены нашей тюрьмы разошлись, и мы решили бежать! Я слышала, вы вывели из-под его влияния младшую дочь — Анну. Спасите же и мою девочку, господин агент, помогите нам!

Первым делом я снял с себя и накинул на тонкие плечи Люции свой плащ, переложив запасные обоймы и кое-какую личную мелочь в карманы джинсов. Лидии я отдал пиджак. В одной рубашке весенним утром было немного прохладно, но я подозревал, что скоро мне станет вполне себе жарко, когда начнутся настоящие дела. Укутав женщин, я усадил их на большой ствол поваленного дерева и спросил:

— Что происходит в поместье? Как вам удалось уйти?

— Влад был донельзя взбешён, когда узнал, что вы похитили Анну, — немного успокоившись, отвечала Лидия. — Его управляющему и охранникам здорово досталось. Вы оказались очень смелы и сильны, господин агент. Влад никак не ожидал от вас такой прыти. И за пределами долины Влад не может почувствовать и найти дочь. Он напрягал все свои силы в попытках отыскать её, а затем собрал машины охраны и уехал с ними из долины ещё ночью, организовывать поиск обычным способом. В поместье сейчас никого нет… Истратив огромную массу энергии в бесплодных попытках найти дочь через ментальное пространство, Влад ослабил контроль за астральными стенами наших комнат. К утру завеса пропала… И мы впервые за много лет увидели настоящее солнце. Мы не могли сопротивляться отчаянному желанию выйти на свободу! И вот мы здесь… Прошу вас, господин агент, умоляю вас, заберите нас с собой, спрячьте нас, укройте нас от гнева и злобы моего мужа! Давайте убежим отсюда сейчас же, пока охранники не нашли Анну — их много, у них есть собаки-ищейки, они разъярены и непременно найдут её, а тогда ей будет плохо, очень плохо. Вы ведь оставили её где-то поблизости, раз успели так быстро вернуться?

Я как мог, постарался успокоить несчастных женщин:

— Не беспокойтесь и не переживайте так, Лидия! Люция, не плачьте! Анна в безопасности, там, где я её спрятал, никаким ищейкам не отыскать след. На пятьдесят четвёртом километре Дмитровского шоссе у нас есть…

Тут я запнулся. Пожалуй, всё-таки не следовало раскрывать всем подряд существование опорных пунктов и Организации вообще.

— На пятьдесят четвёртом километре шоссе? — с ужасом спросила Люция. — В чистом поле? Но собакам ничего не стоит…

— Поверьте, она спрятана так, что ни графу, ни каким-то там обычным собакам её никогда не найти, — нетерпеливо сказал я.

Женщины странно переглянулись, и Лидия опять заговорила умоляющим тоном:

— Тогда отведите нас тоже туда, господин агент, если у вас в ФСБ есть такие серьёзные убежища — мы боимся за свои рассудки и жизни…

— Самое безопасное место сейчас здесь, — твёрдо сказал я. — Раз в долине нынче нет охранников и собак, раз все, как вы говорите, разъехались на поиски Анны, то пока вам лучше побыть в усадьбе. Я должен спасти из тюрьмы захваченного вашим мужем моего старшего коллегу. Вместе мы станем ещё сильнее и тогда уже заберём вас и вывезем из долины. Уверен, мы успеем до возвращения графа. К тому же я уже вызвал помощь от… от своего руководства. До конца дня или самое позднее, завтра утром подкрепление прибудет сюда, и тогда вам точно нечего будет опасаться.

Лидия и Люция вновь переглянулись.

— Ну что ж, — вздохнула старшая из женщин. — Вам, мужчинам, конечно, виднее. Мы слышали от Влада, что одиннадцатого мая им был пойман какой-то другой шпион. Его разместили здесь, вот в том здании. Идите за своим коллегой, господин Малинов. Там сейчас никого не должно быть, только один дежурный. Мы подождём вас на этом месте. Если ваш друг ранен, то мы поможем вам, если же он будет, как вы считаете, достаточно силён, то мы уйдём с вами.

Я немного поразмыслил. Если основные боевые силы графа и вся свора собак сейчас находятся вне долины, то мне действительно будет несложно вывести Рихтера из графской тюрьмы, а затем можно будет захватить какой-нибудь автомобиль и выехать через те же яхромские ворота, посредством угрозы оружием заставив постовых открыть створки.

— Ладно! Ждите здесь, — сказал я и с жалостью посмотрел на босые ножки женщин с трогательно поджатыми от холода пальчиками. Люция проследила мой взгляд и сказала:

— Не переживайте за нас, господин агент. Если нужно будет, мы пойдём босиком по битому стеклу, лишь бы только уйти от владычества отца. Идите и скорее возвращайтесь со своим другом.

Как же она похожа на мою Анну, вдруг подумалось мне. Только волосы длиннее, светлые и вьются… И бледная такая, в отличие от чуть смугловатой юной испаночки.

Я резко отвернулся и зашагал к дежурке. Вокруг было тихо, только лесные птицы продолжали насвистывать утренние песни. Ни лая, ни рычания собак слышно не было. Деволюмизировавшись, я прошёл на центральный пост охраны. И вправду, только лишь один охранник сидел за мониторами и вёл переговоры по рации. Точнее, кричал в микрофон передатчика:

— Третий! Третий! Ответьте первому! Третий! Что?! Не слышу! Третий, отвечай внятно, чтоб тебя!..

Я не стал отвлекать его от работы, подошёл к висящему на стене шкафчику с ключами, просветил его «общим рентгеном», нашёл ключ от десятой камеры, в которой, как я помнил, содержался Рихтер, тихонько забрал его, просунув руку сквозь дверцу и деволюмизировав, затем всё так же бесплотным спустился в подвал, вернул себе плотность и осторожно отпер замок железной двери. Рихтер всё так же сидел, привязанный к стулу. Меловый круг у его ног, частично стёртый мною при предыдущем визите, был подновлён и местами нарисован заново. Однако специальный агент явно чувствовал себя лучше. Он был в полном и достаточно ясном сознании — когда я открыл дверь, он вскинул голову и устремил на меня яростный багряный взор. Но тут же ярость в его глазах сменилась удивлением:

— Опять ты! Кто ты такой? Это ты стёр круг вчера и исчез! Что это значит? Колеблющийся залесьевский холуй? Поверь, мы можем тебе заплатить гораздо больше, чем даёт твой хозяин, и быть может, заодно от вечного проклятия тебя спасём!

Я предостерегающе поднял руку.

— Тише, Рихтер. Я агент Организации Малинов Андрей, — как жаль, подумал я, что нет у меня на руках удостоверения. — Я пришёл за вами. Вы ведь специальный агент Кримсон Рихтер, я прав?

Ещё большее удивление засветилось в красных глазах привязанного.

— Откуда ты знаешь? Я же ничего им не говорил… Малинов… — и вдруг его глаза чуть расширились. — Я помню!.. Мальчишка Малинов!.. Сефирос ругал мальчишку Малинова, новенького… Осенью… Так это вы… Вас, значит, прислали? Но почему вас? Вы новенький… Где опергруппа? Уходите! Уходите немедленно отсюда! Опергруппу! Опергруппу вызывайте!

— Вызвана уже, — отвечал я, развязывая верёвки, стягивавшие тело агента. — Уходить будем вместе. Вы передвигаться сами сможете? Нам ещё двух женщин надо будет из долины вывезти. Граф сейчас в отлучке, как и почти все охранники его, и собаки. Они меня ищут, точнее, Анну, графскую дочь. Я её, ну… можно сказать, похитил и спрятал на четыреста семидесятом пункте. Нам бы только автомашину раздобыть, и мы через наименее охраняемый пост уйдём.

— Ха! — изумлённо выдохнул Рихтер. — Да вы не так просты, Малинов! Недаром Сефирос усы всё топорщил, когда о вас рассказывал. Хорошая работа! Так значит, наверху никого нет?

— Только один дежурный.

— Отлично! Малинов, нам очень крупно повезло, что вы вчера стёрли круг, хотя и не знали, насколько это важно. Я так понимаю, Сефирос не сказал вам, кто я? Нет? Неудивительно. Я вампир. Точнее, полувампир. Дампир, как сейчас принято говорить…

— Да я давно уже заподозрил что-то в этом роде, — прервал я старшего коллегу. — Бледность ваша, глаза… Круг этот, ампулы на опорном пункте… Непонятно только, почему ни Сефирос, ни Зиновьев — знаете такого — не сообщили сразу нормально, кто вы такой.

— Отчасти перекрёстная конспирация, — пожав плечами, ответил Рихтер. — Отчасти боязнь, что вы полезете меня спасать — хотя этот запрет вы с успехом нарушили уже — и наткнётесь на меня в тот неподходящий момент, когда я буду голоден до крови и не смогу себя контролировать. Я и сейчас голоден, страшно голоден, но благодаря тому, что вы на некоторое время избавили меня от обессиливающего колдовского круга, я пока ещё способен на самоконтроль. Но двигаться, и тем паче принимать иные формы я не смогу, пока не утолю свою жажду. Вам нужно будет заманить сюда охранника…

Вот вам и плоды бессмысленной системы перекрёстной конспирации, позаимствованной, видимо, боссами Организации у самых махровых спецслужб середины ХХ века. Всякий раз чувствуешь, как будто на тебе ставят опыт… Внезапно я вспомнил, чей же благообразный портрет я видел на стене кабинета Зиновьева — это был академик Павлов. Тот самый, с собакой. В школьном кабинете биологии у нас висел точно такой же. Одновременно я осознал, что загадка портрета всё это время занозой сидела у меня в мозгу — и я даже испытал некоторое облегчение, как идиотски бы это ни звучало, учитывая текущие обстоятельства. А была и ещё одна заноза — но пока я никак не мог понять, какая.

Однако же перспектива отдать живого человека, пусть и врага, на съедение вампиру меня совершенно не прельщала, что, видимо, отразилось в моём взгляде, потому что Рихтер смущённо проворчал:

— Да не будет с ним ничего такого… Не умрёт и не превратится ни в кого, не переживайте. Я же говорю, я могу себя контролировать сейчас. Ну, подумаешь, недельку полежит в кровати, побольше морковки поест…

Операцию по утолению вампирского голода мы провели быстро и без особенных хлопот. Я прикрыл дверь камеры, пошумел в коридоре, дежурный спустился для проверки, и тут я появился позади него с пистолетом и любезно предложил проследовать к Рихтеру. Беднягу не пришлось даже связывать или оглушать — он был настолько перепуган абсолютно непонятным для него моим появлением, необъяснимым освобождением узника и довольно жутким видом дампира, что попросту оцепенел от страха. Саму кровавую трапезу я благоразумно наблюдать не стал, деликатно выйдя из камеры, но потом проверил состояние охранника. Он оказался вполне себе живой и дышал, хотя и был вроде как без сознания и сильно бледен. На шее его виднелись две крохотные красноватые ранки.

— Да успокойтесь вы, Малинов, — сказал Рихтер. — Он просто спит, проснётся через пару часов и даже сможет ходить самостоятельно, только не очень быстро. А вот я могу теперь и ходить, и бегать куда быстрее обычного человека, и летать, и превращаться хоть в туман. Вы, как я понимаю, тоже это умеете?

Я наскоро объяснил дампиру суть своих способностей. Он завистливо присвистнул:

— Удивительное сочетание. Никогда раньше не слышал о таком, а ведь триста с лишним годиков на свете живу. Даже не знаю, повезло вам, или наоборот, вы самый несчастный человек на Земле — уверен, вам предстоит увидеть и пережить столько чудовищного, что моя судьба по сравнению с вашей покажется спокойным житием мещанина.

На самом деле Рихтер, конечно, немного лукавил. Более чем трёхсотпятидесятилетнее существование его, как я узнал из бесед с ним и Сефиросом впоследствии, никак нельзя было назвать тихой мещанской жизнью. Сын старого вампира и соблазнённой им девушки из немецкого городка семнадцатого века, он вполне мог бы ещё в юности разделить судьбу своего отца, выслеженного и уничтоженного местными жителями вскоре после очередного нападения — это было как раз нападение на мать Рихтера. Вампир не успел совершенно прикончить свою жертву, она протянула ещё девять месяцев и умерла при родах. Странного белокожего ребёнка без малейшего румянца и с необычными наклонностями и привычками некоторое время передавали из одного церковного приюта в другой, но рано или поздно сильная идиосинкразия к святой воде, непреодолимая сонливость днём и излишняя активность ночами, а также периодически появляющиеся на горлах его сверстников маленькие двойные ранки могли бы стоить юному дампиру отправки на костёр. Однако ему повезло — паренька, на его счастье, взял к себе прислужником один добрый и пронырливый капеллан из батальона мушкетёров какого-то померанского князя. Несколько лет Рихтер (фамилию он позаимствовал у того самого капеллана, настоящее имя его было Людвиг, а Кримсон, конечно же, прозвище) вместе со своим покровителем скитался по наёмным армиям, пока в одном из сражений междоусобных войн в раздробленной Германии капеллан не попал неудачно под вражеский аркебузный залп прямо во время благословления своего войска. Людвига (и ещё четверть отряда) скосило теми же пулями. Но, в отличие от славного священника и несчастных солдат, Людвиг, задыхаясь, неожиданно для себя вернулся к жизни на заваленном трупами поле, как только взошла полночная луна. В тот момент дампир окончательно осознал, кто он такой, и мысль эта сперва наполнила его ужасом и отвращением. Но постепенно новые чувства росли в нём, и к утру юноша отринул смирение и богобоязненность, которым учил его добряк капеллан, и решил дальнейшее своё существование вести так, как по его мнению, полагалось «не мёртвому» существу, чью душу после смерти не приняли ни ад, ни Небеса. Довольно быстро он наловчился пользоваться вампирскими трансформациями и повелевать низшими животными — насекомыми, мелкими птицами, грызунами, и прочими. Очень легко Рихтер освоил жизнь бессмертного великосветского повесы — проводил время за карточным столом, в дамских будуарах, в кутежах и неизбежных дуэлях, где его колоссальные преимущества не оставляли противникам ни малейших шансов. Деньги он добывал, как правило, проникая туманом в хранилища недавно появившихся в Европе банков. Как ни странно, вновь родившийся вампир был совершенно не кровожаден, и не был он ни стяжателем, ни властолюбцем. Он не копил богатство, влияние, силу и власть, а лишь скользил по жизни, удовлетворяясь нехитрыми мирскими удовольствиями, периодически утоляя свою жажду крови из жил хорошеньких дворяночек, но ни разу никого при этом не убив и не обратив. Даже на часто случавшихся при его образе жизни дуэлях старался он всегда сохранять жизнь своим оппонентам. Военное ремесло увлекало его, и он принял участие во многих кампаниях, успев повоевать едва ли не за все нации тогдашней Европы и даже частично обеих Америк. Но так не могло продолжаться вечно. Он не мог насытиться такой жизнью. Всё более жадными поцелуями впивался он в горла своих прекрасных жертв, всё чаще затевал нечестные поединки, всё жесточе врубался в гущи сражений. И наконец пришёл закономерный результат — в одну далеко не прекрасную ночь Рихтер обнаружил себя стоящим над бездыханным телом пятнадцатилетней наследницы одного итальянского герцогства, которую он только что выпил в её собственной спальне. Этажом ниже лежал хладный труп её юного жениха, заколотого им часом ранее, а через открытое окно призраками возмездия в чёрных масках и плащах в комнату впрыгивали агенты Организации, выследившей наконец становящегося высокой паранормальной угрозой дампира… Но Рихтеру ещё раз крупно повезло — арестовавшей его группой командовал Сефирос, тогда всего только лишь старший рыцарь европейского архмагистрата. Проницательный и ментально зрячий кот, едва взглянув на растерянное лицо Людвига, сразу понял, что оба убийства не были преднамеренными, и что бедный дампир попросту не знает, как жить и что делать с неожиданно свалившимися на него чудесными сверхспособностями. Почти как я, к слову… Конечно, преступление есть преступление, но казнь Рихтера ничего бы уже, разумеется, не исправила. Поэтому, подержав некоторое время дампира в подземельях одной из штаб-квартир Организации, Сефирос предложил ему искупить свою вину честной службой на благо человечества — стать одним из тех, что стоят на защите людей от таких же паранормальных угроз, какой недавно был и сам Людвиг. Давно уже раскаявшийся и проводящий время в молитвах и чтениях Библии дампир с величайшей радостью принял предложение и стал одним из самых верных и духовно стойких служителей Организации, все дальнейшие триста с лишним лет плечом к плечу идя с Сефиросом в постоянной борьбе европейского архмагистрата (позже — департамента) со сверхъестественным злом, пройдя с ним едва ли не в буквальном смысле огонь и воду, ну, разве что, без медных труб обошлось. Кот и его дампир… В самом начале XXI века, когда в результате одной очень неудачной операции погибли директор и несколько сотрудников отдела мониторинга ментального пространства российского департамента Организации, Сефироса и нескольких агентов в срочном порядке перебросили из Европы к нам. Рихтер, разумеется, не оставил своего друга и спасителя и перешёл в российский департамент вместе с ним. И вот — погорел на, казалось бы, простом разведывательном задании…

Мы уложили спящего охранника на кушетку в камере Рихтера, заперли его там, поднялись в дежурку, зашли в оружейную комнату, подобрали Рихтеру пистолет и ружьё и запаслись патронами и обоймами. Попутно я ещё накинул камуфляжную куртку дежурного, оставленную им на спинке кресла. Удивительно, но одежда мне даже понравилась — тепло и удобно, и карманов много… Пока мы снаряжались, я сжато, но более или менее подробно излагал дампиру обстоятельства моих приключений в долине и расстановку сил на данный момент. Специальный агент периодически покачивал головой — то ли одобрял беспримерную мою храбрость, то ли наоборот, осуждал безрассудное поведение. Под конец я оставил печальную историю первой семьи графа:

— …как видите, Рихтер, граф, оказывается, ещё и двоежёнец. Бедные Лидия и Люция! Но сейчас, когда Залесьев истратил свои силы на поиски увезённой мною Анны, они смогли сбежать из усадьбы босые и полураздетые и сейчас ждут нас рядом в перелеске. Я отдал им свои плащ и пиджак, но всё равно пойдёмте быстрее, а то они там совсем замёрзнут на голой земле…

Тут я осознал, что всю последнюю минуту Рихтер пялится на меня странным и немного даже пугающим застывшим взором и беззвучно шевелит губами, словно будучи не в силах вымолвить и звука. Внезапно дампира прорвало:

— Боже мой! О, Боже мой! И я ещё, подумать только, сказал, что вы не так просты! И называл вас молодцом! Малинов, вы, вы… Кого вы там собрались спасать и согревать?! Лидию и Люцию? О, сумасшедший!! Да это же главные подельницы графа, его правая и левая рука, ещё большие средоточия тёмной силы, чем он, это его единственная настоящая семья, «астральные» исчадья ада, жестокие и страшные существа высочайшей паранормальной опасности! И вы сказали им про пятьдесят четвёртый километр? Про Анну? Да вы законченный, стопроцентный, неизлечимый кретин!! Выть хочется от беспросветной этой людской тупости, от этого вашего вечного рыцарского комплекса, о благонамеренные болваны! Любая адская шлюха, любая демоница, накинув рубище и посверкав вам босыми ножками, я уж молчу про остальное, может заставить вас полностью забыть о здравом смысле и банальной осторожности!! Как, как могли вы, найдя двух таинственных существ в «астрально» блокированных комнатах, даже и не подумать воспользоваться своим ментальным взором, этим вашим распрекрасным «истинным зрением»?! А я вам скажу, как: потому что это были несчастненькие полуголые дамочки, тоненько пищащие и напрашивающиеся на жалость!

— Ну, они не то, чтобы полуголые были… — пробормотал я, полностью сражённый этой гневной филиппикой.

— Заткнитесь, Малинов! — рявкнул специальный агент. — Очень надеюсь, что ещё хоть что-то можно спасти! Слушайте меня. Похоже, они знали, что вы движетесь к усадьбе — вероятно, отследили по ментальному полю и перехватили здесь. Но граф и большая часть охраны, очевидно, и в самом деле вне долины, иначе они уже тоже были бы здесь, и нам с вами не поздоровилось бы. Не знаю, почему эти две змеи позволили вам беспрепятственно вызволить меня — либо не хотели вызывать у вас никаких подозрений, либо играют с нами, как кошка с мышкой, либо, возможно, немного вас всё же пока опасаются в отсутствие своего главного соратника. А скорее всего, сошлись все три фактора. Попробуем их переиграть. Сотовая связь в долине и в самом деле не работает, значит, кто-то из них должен был сейчас пойти в усадьбу, чтобы воспользоваться проводным телефоном и сообщить графу, где искать Анну. Вероятнее всего, это будет младшая — Люция. Значит, старшая ведьма, скорее всего, караулит нас у главного входа. Включайте своё обесплочивание — будем уходить через заднюю стену. Я — туманом через окно, а вам, как я понимаю, даже и щели не нужны. Быстро!

Несмотря на всю горячность речи специального агента, меня ещё терзали сомнения:

— Постойте, Рихтер… Как же так? Я не чувствовал никакой угрозы от этих девушек. А от графа чувствовал…

— Это не ваша вина, но ваш недосмотр, — недовольно ответил дампир. — Я же сказал, они ещё сильнее графа. Они просто хорошо скрыли свою мощь, чего сам Залесьев делать не умеет, да и не очень хочет. Вы что же, думаете, я сочиняю про них? Во-первых, зачем бы мне это, а во-вторых, тут вот за поворотом коридора у графа есть пыточная… Так вот, я там был. И эти две твари тоже там были. Только мы с ними находились по разные стороны допросного инструментария, если вы понимаете, о чём я говорю… Давайте прекращать препираться, нам удирать надо как можно скорее!

И тут я внезапно сообразил, какая такая вторая заноза осталась у меня в мозгу — Лидия и Люция переглядывались во время нашего разговора в перелеске! Зачем бы переглядываться слепой вроде как женщине со своей зрячей дочерью, да и как вообще она могла бы это делать, если действительно ничего не видела?! Ах я осёл, ах я болван! И дикий страх за судьбу Анны ледяными клещами сдавил моё сердце.

— Рихтер…. - растерянно сказал я. — А как же Анна, как же Анечка моя, Рихтер?! Мне срочно надо к ней… Господи, что же делать-то! Собаки… солдаты… граф… ведьмы… Господи Боже милостивый, Анечка моя, Анечка!!

— Товарищ агент, прекратить истерику!! — грубо заорал вдруг на меня дампир. — Что же, вы умеете только нарушать приказы, совершать ошибки, а потом истерить по этому поводу?!

Я немедленно разозлился. Как смеет этот вампирский выкормыш в такой момент тыкать меня мордой в мои ошибки! Как будто я сам их не осознаю! А что до приказов, то к этому у меня вообще отношение особое…

— Какая ещё истерика, Рихтер, так вас и разэтак! — кажется, я немного обогатил свой лексикон из речей приснопамятного водителя трейлера. — Вы что, не понимаете, что у них в руках моя Анна? Нам немедленно надо выбираться…

Рихтер спокойно смотрел на меня исподлобья с лёгкой улыбкой. Ах, вон в чём дело! Своей показной грубостью он и в самом деле в зародыше пресёк рвавшиеся уже у меня наружу истерические вопли, панику и заламывание рук. Я встряхнулся и спокойно сказал:

— Спасибо, товарищ специальный агент. Я в порядке. Погнали.

Мы перебежали в служебный коридорчик, шедший вдоль стены, противоположной входу в здание, и я переключил ментальный рычаг.

— Ловко у вас получается, — опять немного завистливо пробормотал Рихтер. — Раз — и нет ничего. Вы меня слышите хоть?

Я подбросил на ладони и снова поймал пистолет, чтобы показать дампиру, что воспринял его слова. Он с усмешкой кивнул и тут же сам начал довольно медленно превращаться в туманный столб — вместе со всей одеждой и экипировкой. Видимо, вампирские превращения работали примерно так же, как и моя деволюмизация. Последними растворились в тумане красные глаза.

Едва успели мы миновать стену здания дежурки, как откуда-то сзади-сверху раздалось гнусное хихиканье. Для меня оно было ещё более гнусным от того, что я узнал голос, и раньше для моих ушей он был красивым, серебряным и приятным на слух. Жутким диссонансом с прежним звучанием этого голоса звенели мерзкие смешки и донёсшиеся до нас слова. Это был голос Лидии Аусвальд-Залесьевой:

— Что, шпиончики, никак убегать собрались, хи-хи? Куда это вы, а как же мы? А как же Анечка Залесьева? Ты, бесплотный агентик Малинов, кажется, за ум взялся наконец? Узнаёшь меня? Как ты на нас с дочкой пялился, ха-ха-ха, даже вспомнить приятно!

Я резко обернулся. На козырьке крыши дежурки восседало на корточках странное и жутковатое существо. Несомненно, это была Лидия, но Боже, как она изменилась! Белокурые вьющиеся локоны превратились в струящиеся по ветру бледные свитые пряди, напоминающие клубок мёртвых змей, бежевое ажурное платье — в развевающийся полупрозрачный саван, глаза горели тёмным огнём, как у её мужа во время нашего с ним ментального поединка. Скромная грация графини уступила место невероятной распущенности поз, какой-то дикой, необузданной, исконной развратности, такой, что она одновременно вызывала плотское влечение и отвращение, как кошка в охоте. И всё-таки она была красива, потрясающе, демонически красива…

— Скажи, а такой я тебе разве не нравлюсь? — и Лидия, опёршись на руки, выгнулась назад, выставляя напоказ почти обнажённые груди с сильно торчащими сосками, и движением стриптизёрши на шесте перекинула ноги с одной на другую, бесстыдно мелькнув перед нами ничем не прикрытым лоном.

— Стреляйте, Малинов! — крикнул вдруг Рихтер, материализуясь рядом. — Перестаньте пялиться на неё, она пытается вас соблазном одурачить! Стреляйте!

И сам он поднял дробовик, щелкнул помповым затвором и надавил на спуск. Но полуголая демоница молниеносно сделала длинный скачок влево прямо из своей распутной позы, ловко, как пантера, как вихрь, так что заряд картечи просвистел далеко в стороне.

— Стрелять в женщину! — полугневно, полувосторженно завизжала Лидия. — Как низко! Как некультурно!

«Когда я слышу слово культура, моя рука тянется к пистолету», — механически подумал я, тоже взводя затвор ружья. И вспомнил про Анну. И все соблазнительные чары старшей графини вдруг развеялись, как дым.

— Малинов! — снова услышал я голос Рихтера. — Беглый огонь! Ведём беглый огонь и отступаем к лесу! Нам не попасть в неё, но и она не осмелится пока на нас накинуться. Стреляем и отступаем, стреляем и отступаем!

Ведя частую пальбу, мы начали отходить к лесным зарослям. Демоница на крыше выла и хохотала, буквально перелетая с места на место — похоже, ей даже нравилась эта жуткая игра в пятнашки между летящих смертоносных облачков свинца. Но задеть её зарядом нам действительно никак не удавалось — она ускользала из-под прицела, подобно вьющейся кобре. Однако и приблизиться к нам вплотную или как-то задержать нас она не могла.

— Убегаете? — визжала она. — Бегите-бегите, жалкие трусишки! Такие вы все, мужчины! Бросаешь свою Нюрочку, да, агентик Малинов?! Ух, посмотришь, что с ней будет, когда до неё доберусь я! Уж я ей расцарапаю личико и ещё кое-что, и плёточки наши по ней погуляют! Слёзками она умоется, кровушкой обольётся, криком кричать будет, звать Андрюшечку своего, да только не придёт он, убегает он!

Я замедлил отход и нерешительно опустил ружьё. Господи, неужели так и будет? Нет, нет, лучше смерть, лучше самому опять попасть к графу, чем это! Как может такая злоба существовать на свете? Как они могут?!

— Не надо!! — в нахлынувшей вновь панике крикнул я. — Нет! Только не Аня! Меня, меня возьмите!

И я отключил деволюмизацию. Но тут же моё плечо железной рукой схватил старший по званию.

— Даже не думайте, агент, — страшным шёпотом произнёс он мне на ухо. — Я вас лично сейчас выпью и на себе унесу, если попытаетесь сдаться! Вы не слушаетесь приказов, вы постоянно забываете о своём долге — Бог с вами! Но сдавшись этим злобным тварям, вы не только ничем не поможете своей возлюбленной, но сделаете ещё и хуже! Вы нужны ей здесь, нужны на свободе и сильным. И не верьте этой колдовской мрази, Малинов! Графу ваша Анна нужна… в полноценном, так сказать, виде, простите за прямоту. Они ей ничего не сделают — я вам чуть позже расскажу, почему. Доверьтесь мне, Малинов, Создателем заклинаю вас, доверьтесь мне! У нас ещё есть шанс всё спасти! Но вы должны быть стойким!

Я беспомощно посмотрел дампиру в багряные глаза. Мне и хотелось и не хотелось ему верить. Я не знал, что предпринять. И тогда я включил «истинное зрение». Свет, только лишь свет исходил от красноватого силуэта дампира. А со стороны воющей и хихикающей ведьмы — сине-чёрная тьма. Слепая тьма. Я понял кое-что. И я выбрал. Я знал, что сейчас я совершу поступок, которым вряд ли потом буду гордиться. За который потом мне придётся долго испрашивать прощения. Который никогда не забуду, и который чёрной царапиной будет лежать на душе. Но также я знал, что это сделать надо, ради Анны, ради безопасности жителей долины, да и всех людей. Я шёл на казнь.

«Рихтер, — прошептал я дампиру. — Стреляйте, Рихтер. Стреляйте прямо сквозь меня. Она не сможет уворачиваться и видеть меня одновременно»

Я очень надеялся, что дампир правильно поймёт мои намерения. Всё зависело от этого. И всё висело на волоске. Я деволюмизировался, и рука Рихтера, сжимавшая моё плечо, провалилась сквозь воздух. Я повернулся лицом к Лидии, бросил на землю ружьё и пистолет и сказал ей: «Смотри же, демоница. Я иду к тебе». И двинулся прямо на неё. Её тёмные глаза расширились от жадного возбуждения. Жуткая сардоническая улыбка-оскал заиграла на её бешено-красивом личике. Она уже протянула к моему горлу тонкие сильные пальцы с длинненькими остренькими ноготочками. Но тут за моей спиной ахнуло, и я буквально почувствовал, как заряд картечи пролетел сквозь моё бесплотное тело. Демоница в мгновение ока среагировала и грациозно отскочила вправо, приземлившись на руки и на ноги, словно тигрица, уворачивающаяся от удара оленьих рогов. Да, двигалась она быстрее пули, и мне, конечно, было её не обогнать. Но это и не требовалось. Потому что в этот самый момент, зная, что Лидия смотрит обычными глазами на ружьё и летящую дробь, а меня не видит, я с места длинным прыжком проскочил ей за спину, выйдя из её поля зрения. И на этот прыжок она среагировать не могла. Конечно, она тут же перевела свой взор в ментальную плоскость и обернулась, выискивая меня. Но было уже поздно. Ещё с прыжка я схватил валявшуюся на земле и заранее примеченную мною толстую дубовую ветку и теперь, словно невидимым копьём, пронзил ею левую грудь демоницы. И отпустил руку. Страшный вопль разнёсся над обеими пространствами, и всё кончилось. Казнь ведьмы свершилась, и её бездыханное тело упало на траву с дубовым колом в сердце.

— Простите, Рихтер, — пробормотал я, возвращая себе плотность. — Кажется, я только что убил человека. И вас, наверно, напугал.

Рихтер пристально посмотрел на меня:

— Она была не совсем человек. Во всяком случае, уже довольно давно не вполне человек. Равно как и вы, Малинов… Мне кажется, что вы тоже уже не человек. Но вы раскаиваетесь в убийстве, и убийстве кого?! Ведьмы, полудемоницы, злейшей твари, смертельного врага людей… Кто вы, Андрей Малинов?

— Нет, Рихтер, — устало ответил я. — Я человек. Сын Адама и Евы. И, кажется, вам и в самом деле придётся нести меня. Мне… мне нехорошо, Рихтер.

И, вероятно, я упал на ту же траву, где лежало белое полуобнажённое тело графини Аусвальд-Залесьевой, убитой мною в не очень честной битве.

Глава 8. Поглощённые тьмой

Страшные образы кружили вокруг меня. Хихикающая, но всё ещё прекрасная мёртвая Лидия, Люция со змеями в локонах волос, огненные щупальца вокруг тёмной фигуры графа, искажённое болью лицо машиниста Алёхина, спиралью вьющаяся стая мерзких мрёнков, оскаленные морды собак, серо-чёрные охранники с ружьями, а посредине всего этого пандемониума испуганное лицо Ани. Я бежал к ней, точнее, пытался бежать, как будто сквозь густую вязкую смолу, я едва двигался, я не мог приблизиться к ней, и моё сердце разрывалось от бессилия, ужаса и жалости. Затем всё заслонил фиолетово-чёрный силуэт графа со страшными щупальцами, пылающими тёмным огнём. «Ты, — медленно выговорил он. — Ты, червь, ты убил мою подругу, и я найду тебя, я выжгу твой разум, твою душу, твоё сердце и пожру то, что тебе дорого. О, я всё знаю, ты высоко замахнулся, но мои дочери не для таких, как ты, мерзкий предатель астральной расы…» Он рос и рос передо мною, а у меня не было сил даже двинуться, не было сил заслониться или вытащить оружие, я уже чувствовал горячее дыхание огня на коже… Потом я рывком проснулся. Моё лицо было покрыто липким холодным потом. Я никак не мог понять, где нахожусь. Какое-то маленькое замкнутое пространство. Вокруг мягкая кожаная обивка, надо мною низкая крышка. Господи Боже, что это значит? Неужели я в гробу?! С криком я рванулся вверх и толкнул крышку руками… Но слева раздался спокойный и даже немного ироничный голос дампира:

— Тише, тише, Малинов! Не портьте обивку. Хорошо, что вы пришли в себя.

Пытаясь унять бешеное сердцебиение и отдышаться, я осмотрелся по сторонам и понял, что лежу на заднем сиденье какого-то большого легкового автомобиля, салон которого сиял шикарной отделкой. Только теперь я почувствовал, что мы движемся. Повернув голову, я увидел, что за рулём сидит Рихтер. Я приподнялся, повернулся и уселся на роскошных кожаных подушках. Голова кружилась и болела, но сознание постепенно прояснялось.

— Мы с вами продолжаем пользоваться гостеприимством графа Влада, — с ухмылкой сказал Рихтер, полуобернувшись ко мне. — Я взял на себя смелость позаимствовать его «майбах». Небось, никогда не ездили на таком, а? Наслаждайтесь.

— Что со мной произошло? — хрипло спросил я и закашлялся. — Как мы сюда попали? Куда мы едем?

— Ничего особенного не произошло, — пожав плечами, ответил Рихтер, вновь повернувшись вперёд и смотря на дорогу. — Просто сильное психоистощение. Вы за последние сутки, очевидно, потратили массу психической энергии, а восстанавливались — точнее, пытались восстанавливаться — сколько? Один, два раза? После вашей победы над Лидией я отнёс вас в усадьбу, где, как и ожидал, нашёл графский «майбах» — не станет же Залесьев гонять на такой машине по буеракам Подмосковья в розысках своей младшей дочери. Для этого у него внедорожники охраны есть. Старшей дочери в усадьбе уже не было, а дворецкий не посмел мне препятствовать и спрятался в доме, заперев двери. Ключи от автомобиля были в гараже, рольставни и ворота управлялись оттуда же, как вы и упоминали, когда о своих приключениях рассказывали… И, согласно вашему же совету, мы теперь едем к яхромскому посту, припугнём или одолеем охранников, откроем ворота и выберемся из долины. Дальше останется только дождаться опергруппы и всё, дело сделано, задание выполнено.

— Так Лидия мертва? — я всё ещё никак не мог уложить в памяти соотношение реально произошедших событий и сумрачных видений. — Знает ли об этом её дочь? И граф?

— Не беспокойтесь, Малинов. Лидия Аусвальд-Залесьева окончательно и бесповоротно мертва, я принял необходимые меры к тому, чтобы она больше не поднялась в мир живых. Попросту говоря, взял в дежурке штык-нож и отсёк ей голову. Хотя дубовый кол в сердце уже само по себе неплохо — это была отличная идея, кстати, Малинов, поздравляю. Ничем другим мы бы её, наверно, и не сразили.

— Да я даже и не думал об этом, ткнул первой попавшейся палкой…

— Значит, вашу руку вело Провидение. Догадка о том, что графиня не может видеть одновременно ментальным и обычным взором, пришла к вам неспроста. Всё равно вы молодец, повторю ещё раз, хоть вы и безрассудны, конечно, но очень смелы. Да, я думаю, семья уже знает о её гибели. Они, наверно, очень на вас злы, — и Рихтер нехорошо засмеялся. — Но это неважно. Так и так мы с ними смертельные враги, вы же знаете.

Я лихорадочно соображал своей безрассудной головой. Я чувствовал, что моё сонное видение было не таким уж видением. Граф знал про нас с Анной. Возможно, она уже у него в руках?

— Рихтер, — спросил я. — Я же правильно понимаю, что Залесьев в состоянии найти опорный пункт и проникнуть в него?

— Увы, да, — ответствовал дампир. — Полевой кабинет — это не крепость. Он только лишь cокрыт от обычных, не задумывающихся людей. Через ментальное пространство его достаточно легко найти. А запор на двери там и вовсе обычный. Простой замок. Но я же вам говорил, они не тронут Анну. Она нужна им… Целенькая. Я вам всё сейчас расскажу. Откуда происходит тёмная сила Залесьева и его первой семьи, что он собирается делать, и зачем ему так нужна его младшая дочь. Если, конечно, вы чувствуете в себе достаточно сил, чтобы узнать обо всех ужасах этой проклятой долины.

— Вне всех и всяческих сомнений, — сказал я. — Я вполне готов и хочу знать всё. Но только сперва притормозите машину, Рихтер. Мы не поедем к яхромскому посту. Во всяком случае, я не поеду. Я пойду спасать Анну. Думаю, и вы тоже понимаете, что опергруппа может не прибыть сегодня. А граф готовится к какому-то важному ритуалу. Я боюсь за Анну, и я должен остановить его. Я обещаю вам, что потрачу последние крохи своей ментальной силы, чтобы деволюмизироваться и сбежать от вас, если вы станете меня останавливать. Я знаю, что даже ваш туман — это всё-таки вещественная газовоздушная взвесь, а значит, вы всё равно никак не сможете меня удержать.

Рихтер опять обернулся и пристально посмотрел на меня. Потом он пробормотал что-то вроде «самоубийца я, что ли… мальчишка смелее… не знает… триста пятьдесят лет… и что теперь?». Похоже, он вёл дебаты сам с собой. Затем он решительно взялся за рукоять автоматической коробки передач, перевёл её в нейтраль и резко надавил на тормоз.

— Я, конечно, очень благоразумный сотрудник Организации, — сказал он. — Но с чего вы решили, что я буду вас останавливать? Я даже не ваш непосредственный начальник. Идти ли мне с вами — вот это был вопрос. Пока вы были без сознания, у меня не было, конечно, другого варианта, кроме как быстрее выехать из долины и вывезти вас. Но теперь… Я не допущу, чтобы имя Людвига Рихтера упоминалось как имя труса, бросившего младшего коллегу перед лицом паранормальной опасности, навстречу которой он, этот младший коллега, столь героически и самоубийственно бросается. Ваша внезапно вспыхнувшая страсть к младшей дочери графа, конечно, не является разумной, но я не только не могу вас осуждать за неё, но и вижу в ней единственный проблеск надежды. Потому что Анна — нынче единственная из Залесьевых, над которой пока не властна Тьма. Однако не удивляйтесь, если я стану молить Бога о том, чтобы мы с вами не пережили этот день. Потому что если мы, пойдя против Влада и Люции, проиграем и останемся в живых, то очень скоро позавидуем мёртвым.

С этими словами дампир переключил передачу на задний ход, вырулил обратно на главную дорогу долины, с которой он только что свернул на проезд к яхромскому посту, и погнал роскошный лимузин на север.

— Куда же мы едем, Рихтер? — удивлённо спросил я. — Разве нам не в подвалы усадьбы надо? Не в графскую тюрьму?

— Нет, Малинов. Вы что же, думаете, граф собирается запереть свою дочь в подвале или пытать её? Нет, всё гораздо проще. И гораздо страшнее. Наш с вами путь лежит в пещеру, к алтарю.

Алтарь! Залесьев упоминал о своих действиях у алтаря во время подслушанной мною беседы с Пузиным. И много раз всплывал какой-то охотничий домик, какие-то угодья на севере долины…

— Что всё это значит, Рихтер? Какая ещё пещера? Что за алтарь? И вообще, откуда вы знаете всё это, откуда вы знали заранее о паранормальной сущности Лидии и Люции? Или это всё только ваши предположения и домыслы? Расскажите же мне наконец!

— У приговорённого к смерти есть одно преимущество, товарищ агент, — невесело усмехнувшись, ответил дампир. — В его присутствии враги и палачи не стесняются в разговорах. И граф, и обе его жены — да, обе! — и старшая змеёшка-дочь приходили в пыточную камеру насладиться моею беспомощностью и, как это у них принято говорить, «получить удовольствие». Так что я скоро оказался в курсе всех их дел и взаимоотношений, хотя с радостью убрал бы саму память о пребывании там из своего разума. Не буду утомлять вас описанием извращённых пыток, которыми они развлекались со мной. Хоть я, будучи полувампиром, обладаю силою десяти и сверхчеловеческой выносливостью, это лишь сыграло со мной злую шутку в застенках графа — ведь я очень долго оставался в сознании… Зато и слышал я всё, о чём они говорили, и всё запомнил. Слушайте же…

И пока чёрный «майбах» катил среди всё густеющего леса по прямой, как стрела, дороге, Рихтер рассказал мне о немыслимом глубинном ужасе, скрывающемся под долиной, о том, как этот ужас, эта темнейшая Сила на протяжении веков затянула в свои сети проклятое семейство Залесьевых, и как вновь она овладела нынешним наследником после почти семи десятков лет, которые потомки рода провели в относительной свободе от исконного Зла.

Конечно, дампир поведал мне всё лишь вкратце. Тебе же, мой читатель, я предлагаю несколько домысленное мною на основе этих и иных свидетельств изложение как исторических фактов об основателях «Зелёной долины», так и того, что происходило в пыточной камере графа. Я говорю «домысленное», но это не пустые мои домыслы, а лишь литературное переложение — всё, что ты узнаешь из нижеследующих абзацев, является абсолютной истиной.

Когда боярин Василий Залесов впервые явился в свои вновь обретённые подмосковные угодья, они были пустынны и почти не заселены. Густые леса, обширные болота, овраги и вытекающая из лесов тихая мутная речка Икша — такой представилась будущая «Зелёная долина» своему новому обладателю. Обследуя местность в поисках земель для распашки и устроения новых деревенек и хуторков, Залесов с малой дружиной забрался далеко в леса на севере долины, следуя по течению той самой речки. И в распадке среди возвышенностей Клинско-Дмитровской гряды, этого остатка древнейших гор, и поныне пересекающей Подмосковье стиральной доской низких холмов, искатели нашли известковые пещеры в глубине огромного оврага, из которых медленно сочились истоки реки. И мутные неспешные воды несли в себе золотые крупинки… Река и пещеры оказались золотоносными — феномен, отнюдь не такой редкий и невозможный для Среднерусской геологической формации, как может показаться на первый взгляд. Но на беду рода Залесовых-Залесьевых, это золото имело отнюдь не только геологическое происхождение. И вскоре боярин Василий это понял. Осторожно пробираясь вглубь пещеры в сопровождении нескольких вооружённых дружинников, ища возможно более богатые россыпи золота, боярин вдруг обнаружил себя посреди большой круглой залы с подозрительно правильными сводами и ровным полом, не бугрящимся известковыми наростами. В неверном чадном свете факелов боярин и дружинники с испугом узрели на стенах залы неведомые полусветящиеся письмена… Некоторые спутники Залесова начали судорожно креститься и умолять своего господина скорее покинуть нечистое место. Но у самого боярина и иных из его воинов стремление к наживе превозмогло вполне естественный и даже уместный мистический страх. Боярин всматривался в выведенные золотыми буквами непонятные строки… Однако язык Тьмы много древнее языка людей. Разбуженная людским страхом и жаждой золота Сила уже начала распространять своё тлетворное влияние на сердце и душу Залесова и на сердца и души большинства его дружины. Всё более понятными делались боярину выведенные на стенах слова. Страшное и дикое заклинание, как ему казалось, было начертано там. Я, конечно, даже и не подумаю приводить здесь кощунственные богохульные слоги, но смысл золочёных слов был очень прост: подай мне кровь, подай мне разум, подай мне себя — и золото и мирскую силу дам тебе в ответ.

Откуда в подмосковных холмах, в самом сердце Русской земли взялась могучая тёмная Сила? Печаль мира сего в падшести его. В дни творения небесное воинство низвергнуло мятежных ангелов в нижние пределы мироздания, и некоторые из них оставлены были их тёмным владыкою на Земле, в потаённых местах, дабы ожидать, заманивать, смущать и соблазнять колдовскими силами расселяющихся по планете сынов человеческих. Позже, когда свет веры в Спасителя распространился по Земле, многие из оставленных были изгнаны прочь но, увы, не все… Долгие и долгие миллионолетия страшный сгусток Тьмы лежал под сменяющимися над ним топями, морями, горами, холмами, лежал, ожидая прихода живых существ, которым дарована была свобода воли, свобода выбирать между Добром и Злом. Распространяя над собой удушливый страх, Тьма невольно отпугивала от своего логовища простых обитателей долины, но ей и не нужны были такие первооткрыватели. Ждала она смелого, амбициозного, властного, развратного, беспринципного и златолюбивого человека. И к сожалению, по всем этим критериям как нельзя лучше подходил опричник Залесов, типическое дитя своего социального слоя и своей жестокой эпохи. Соблазнить его и отторгнуть от веры предков оказалось очень легко.

И вот боярин Василий принял владычество над собою этой Тьмы, и пал перед ней на колени, и поклонился ей, и вознёс ей моления. То же сделали и почти все спутники его — из страха или из соблазна мирского богатства и могущества. Трое же дружинников, оставшихся верными своим обетам, стали первыми жертвами, принесёнными основателями нового поместного культа своему тёмному идолу на импровизированном алтаре из грубого куска известняка. Трое смельчаков вознеслись высоко… Но на Земле, увы, остались властвовать их убийцы и подобные им. За века белый прежде алтарный камень стал насквозь бурым от крови невинных жертв… На долгие времена Тьма поработила род Залесьевых, давая ему богатство и нераздельную власть в долине, но также и изменяя и извращая его потомков, делая их полументальными существами, злоба и алчность которых проникала в оба пространства. Тьма слилась с основателем поместья и затем в каждом поколении полувоплощалась в наследниках мужского рода, только и исключительно мужского. Поэтому дочери графам и не были особо нужны. До поры…

Страшный удар нанесён был владычеству чародейского семейства Октябрьской революцией. Изгнав графов из поместья, большевики тем самым невольно разорвали колдовскую нить демонической связи. Хотя, что значит — невольно? Не все совпадения случайны. Борьба против несправедливостей царского режима не просто так повлекла за собой временное освобождение долины от тёмного влияния. Однако же и не просто так реставрация менее развитого социального строя вновь ввергла долину в мистическую мглу.

Что ж, после семнадцатого года значительно ослабленная Тьма вынуждена была вернуться в потайные пещеры, а потомки проклятого рода, унося с собой часть тёмной мощи и те свои земные богатства, что сумели скрыть от новой власти, вынуждены были бежать за границу. И родившийся у последнего из видевших родовое поместье сын Владислав был уже свободен от тёмного демонического контроля. Когда отец пытался заговаривать с ним о колдовском могуществе, он просто смеялся или вовсе не слушал. Но бездна бездну призывает… Александр Залесьев помнил ещё о последних проводившихся с его участием мрачных ритуалах. Тщательно и очень удачно скрывая свои поиски, старик всё время пытался найти таких же, как он, довольно логично полагая, что искать следует среди потомков наиболее древних, но мелких дворянских родов.

Ищите и обрящете — к сожалению, эта истина работает в обе стороны. Погибший род Аусвальдов из Лихтенштейна имел почти ту же историю, что и род Залесьевых. Но это проклятое семейство захирело и изжило само себя в постоянных внутренних ссорах ещё в девятнадцатом веке. Частью они истребили друг друга, частью постаралась Организация. Последняя из Аусвальдов, юная Лидия, подчиняясь велениям своей демонической сущности, заперла себя в фамильном склепе, погрузившись в спиритическую кому, и сокрыла таким образом свою силу для будущих времён. И когда граф Залесьев потянулся мыслью к поискам возможного объединения с иными силами Тьмы, общий их владыка указал старику путь к запечатанному склепу. И то, что не получалось с сыном, сработало с внуком. К тому же пожилой граф сменил тактику — Владислав-младший с удовольствием слушал его романтизированные россказни о благородных и могущественных владетелях «Зелёной долины», о силе и славе древнего рода, о потайных местах и великих секретах. Словно исподволь Александр внушал своему внуку странные мысли о чародействе, волшебстве, высокой судьбе избранных семейств. Он же и навёл внука на Аусвальдовский склеп. Да, персонажем романтической сказки, прекрасным принцем ощущал себя юный граф, когда вскрывал двери склепа и огромный, чудно отделанный гроб, когда целовал алые уста прекрасной Лидии — своей спящей принцессы. Влад принёс проснувшуюся и сразу понявшую всё демоницу на руках в свой дом и объявил несколько опешившим родителям и крайне обрадованному деду, что у них теперь есть ещё и дочь, а у него — невеста и жена.

Дело старого графа было завершено, больше он был не нужен, и вскоре Тьма поглотила его — он умер, и его смерть была страшна…

Чудовищной демонической силой должен был обладать ребёнок, рождённый от союза двух проклятых семейств. Если бы у Лидии родился мальчик, мир бы содрогнулся. Но через девять месяцев родилась девочка Люция… Ибо Зло не царит в мире безраздельно.

Да, чародейская мощь обоих родов была в новорожденной, и растущая не по дням, а по часам будущая демоница быстро осознала её и выбрала подчинение Тьме. Однако она не была мужчиной. Она не могла полностью воспринять демоническую сущность и пронести её дальше по поколениям. А большая часть силы Лидии ушла в неё, второго ребёнка от Влада она уже не смогла бы родить. Кроме того, после смерти деда молодой граф вдруг как будто что-то осознал. Он чурался своей бледной жены-чародейки и пугающе быстро взрослеющей дочери. Он почти не ночевал дома, проводя дни и ночи в бесшабашном студенческом разгуле, а как только открылась возможность уехать из страны по университетской программе обмена, переселился в Россию, в Москву. И здесь на одной из студенческих вечеринок он познакомился с пылкой и сексуальной первокурсницей Марией Песковой, урождённой Гидалхо. Самое странное во всей этой истории — то, что Мария и в самом деле искренно полюбила молодого Залесьева. Ещё более странно, что эгоистичный, снобистски настроенный и томимый дикими мыслями о своём предназначении Влад тоже поначалу испытывал какие-то чувства к красавице испанке. Вскоре Мария забеременела. В России, конечно, никто не знал о том, что у Залесьева уже есть законная жена за рубежом, да и взятки поспособствовали тому, чтобы власти не наводили справок. Сыграли разгульную свадьбу. Во Францию граф и новоиспечённая графиня приехали уже с маленькой Анной на руках. Первую жену и старшую дочь Залесьевым и в самом деле пришлось спрятать — тут рассказ Лидии был частично правдив.

Но Марию быстро развратило нежданно обретённое богатство и могущество. Она переняла у мужа снобизм и эгоистичность. А Влад, окончательно израсходовавший на зачатие второго ребёнка — и вновь дочери — те первобытные жизненные силы, что должны были дать ему настоящего наследника, словно бы заколебался в своём выборе, не предпринимая больше никаких попыток возродить волшебное могущество… Чаши весов судьбы проклятого рода на несколько лет застыли в зыбком равновесии. И тогда Лидия и уже совершенно взрослая, хотя ещё очень юная годами Люция начали упорно склонять молодого графа вернуться на землю предков. В подмосковные угодья, где, как знали демоницы, в глубине земель дремала и ждала пробуждения тёмная Сила, изначальный источник могущества рода. И после смерти отца граф поддался-таки на уговоры и начал процесс возвращения поместья. Дальнейшее, читатель, тебе уже известно.

Когда Рихтер, приняв форму тумана, возвращался в «Зелёную долину» вечером одиннадцатого мая, он, конечно, не мог знать, что его предыдущий визит уже был засечён чародейским семейством по возмущениям ментального поля, вызванным его трансформациями непосредственно в пределах графских земель. Граф и его зловещая семейка решили, что подверглись слежке какой-то конкурирующей стороны — возможно, вампирской общины. Предки Лидии сталкивались с такими в Европе. О существовании Организации, да и вообще, о существовании более или менее стабильной структуры, которая бы использовала паранормальные способности своих членов для защиты обычных людей от сверхъестественных угроз, они, к счастью, и помыслить не могли. Такой альтруизм лежал далеко за пределами их понимания.

Лидия знала, как можно одолевать вампиров, даже не прибегая к помощи святых даров, которые, разумеется, ни в какой мере семейству доступны не были. Рихтер же оказался немного неосторожен, полагая свою миссию рутинной разведкой по не слишком актуальному поводу. Уловленный мощным колдовским кругом в саду у здания усадьбы, дампир был вынужден сбросить свою туманную форму. А человеческой его форме, несмотря на огромную физическую мощь, было не устоять перед графом Залесьевым, уже давно вошедшим в полный контакт с демонической Силой в результате многих страшных ритуалов и человеческих жертвоприношений. И перед десятком охранников, вооружённых ружьями с серебряной картечью.

Несчастный дампир пришёл в себя уже прикованным серебряными же кандалами к икс-образной пыточной рампе. Серебро у запястий и щиколоток даже само по себе причиняло Рихтеру немалую боль. Об ином, как он позже выразился, «допросном инструментарии», я, пожалуй, и вовсе промолчу.

Рядом с ним вольготно расположилось всё нечистое семейство — змеи Лидия и Люция в своих вызывающе-полупрозрачных нарядиках, сам граф в чёрной блестящей сорочке. Они лениво дискутировали.

— И откуда только мог здесь взяться этот вампирёныш? — потянувшись, сказала Люция. — Эй, вампирёныш, ты чей? Молчит… Папа, ты же дашь мне с ним поиграть? У меня он точно заговорит.

— До сих пор, однако, молчал, — рыкнул её отец. — Астральному воздействию не поддался, удивительно даже.

— Если бы ты в своё время зачал мне сына, — вступила в разговор Лидия. — Мы бы сейчас не должны были дёргаться по поводу какого-то залётного вампирчика. Все их общины были бы уже под нашим контролем. И не только они. Обезьяны по всей Европе уже строили бы капища в нашу честь. Ты понимаешь хоть, что ты потерял, Влад?

— Опять старые песни, — поморщился Залесьев. — Что ты так переживаешь? Мы уже который год всё делаем как надо. Что тебе столь малое время не терпится? Сто лет провалялась в гробу, а теперь несколько месяцев подождать не можешь. В последний Белтайн жертвы были принесены, служение проведено. Наш хозяин доволен, и как только взойдёт первая полная Луна, и мы сделаем сама знаешь какой ритуал, он вознаградит нас, соединившись с нами и воплотившись в моём наследнике.

— Папа, а почему не со мной ты будешь делать его? — бесстыже раздвинув стройные ножки, вдруг спросила Люция. — Зачем именно эта твоя полуобезьянка?..

Граф страшно сверкнул глазами и внезапно вытянувшееся от него дымящееся щупальце резко хлестнуло Люцию по щеке. Та с жутким визгом отскочила и спряталась за мать. На лице её, впрочем, не осталось никаких заметных следов удара.

— Не смей так говорить о своей сестре, — проревел граф. — Она такая же моя дочь, как и ты. То, что она рождена от смертной женщины, делает её куда лучшим сосудом для нашего хозяина! Её сущность не забита этим хилым европейским демончиком, который даёт твоей матери и тебе ваши волшебные силы! А то, что она не знает ни о чём, сделает её ещё лучшей восприемницей, которая не будет астрально сопротивляться мне и хозяину!

— Не такие уж мы и хилые, — зловеще протянула Лидия, одной рукой обнимая дочь. — Без нас ты бы гнил сейчас в обычном обезьяньем теле, спал бы со своей испанской макакой и думать бы не думал об астральном могуществе, впустую теряя свой Дар, принадлежащий тебе по праву происхождения! Почему до сих пор жива эта шлюха Мария? Для чего ты её бережёшь? Кровь человеческой женщины, которой выпала честь принимать тебя в постели, была бы отличной жертвой хозяину! А ты наоборот, обучаешь её ритуалам, иногда отказывая нам помогать тебе в служениях! Ты, конечно, мужчина и глава нашего круга, но иногда мне кажется, что ты просто похотливый кролик!

(Когда Рихтер передал мне эту фразу графини Аусвальд-Залесьевой, я сразу понял, отчего так взбеленился граф во время нашего ментального поединка за чёрно-белым столом. Но это к слову.)

Влад опять сверкнул глазами, но на сей раз сдержался.

— Всему своё время. А вы на себя бы лучше посмотрели, — с усмешкой ответил он. — Думаете, я не знаю, почему у меня самые крепкие рабы вечно по утрам еле живые? Особенно после тебя, Люция. Месяц походишь к кому-то, так он потом только на жертву годится.

— Подумаешь, — нимало не смутившись, ответила юная демоница. — Тебе жалко, что ли? Со своими собственными рабами уже и поиграть нельзя! Нам Пузин твой новых привезёт, делов-то!

Лидия, однако, продолжила гнуть своё:

— И вообще, если бы ты не растратил себя со своей шлюшкой, ты сейчас вполне мог бы попытаться обычным образом зачать сына с Люцией. Какой невероятной глупостью было так испортить чистоту астральной крови! Теперь мы должны надеяться только на хозяина! И чем она тебя только приворожила? Зачем ты остался с ней в Москве тогда? Зачем заделал ей ребёнка и женился? Я же прекрасно знаю, что ты до неё спал с кучей женщин. Почему же именно эту ты решил выбрать себе во вторые жёны?

Граф немного смутился. Довольно мрачно он отвечал:

— Да потому, что только этой католической дуре пришло в голову перекрестить и искренне благословить меня, когда я выходил из её спальни, даже и не думая возвращаться. Вам хорошо говорить — сидите тут сиднями в своих астральных комнатах, только по ночам и только по долине за удовольствиями ходите. А мне пришлось и среди обезьян пожить. Из них же половина прямо-таки одержима на религиозной почве! Кресты носят, храмы эти дурацкие вокруг. А Мария и вовсе в самом деле искренно верующей была. Я же после её благословения и молитв стал буквально не в себе. Чуть не забыл о своих астральных силах, бр-р, подумать неприятно. Хорошо, что здесь удалось её окончательно обратить. Теперь она очень прилежная Жрица. Её черёд придёт — но не сейчас.

— Не понимаю, — заговорила вновь Люция. — Зачем вообще дарован был разум и, паче того, свобода воли этим обезьянам? Ясно же, что только такие, как мы, только существа астрального порядка, имеют право на свободную жизнь и власть над низшими организмами. Даже этот вампирчик находится неизмеримо выше любого из обычных людей. А мы ещё выше него. Хотя бы потому, что мы гораздо сильнее. Ведь кто сильнее, тот и прав, иначе и быть не может, это же закон мироздания. Зачем же искру жизни дали людям? Ведь они же ничто, рабы, пища, игрушки, жертвы.

— Всё это так, — медленно ответил Залесьев. — Но почему-то Тот, Кого мы не можем называть, дал людям эти дары. Мы не знаем, почему. И ещё — не раз и не два случалось в истории такое, что обычные люди побеждали астральную расу. Не сами, конечно, но им всегда кто-то помогает, если они твердо верят в свою победу и идут до конца. Так что вот тебе отцовский совет, дочь моя — не недооценивай людей. Ладно. Об этом много говорить не стоит. А то, чего доброго, будешь, как я после благословения. Ещё, пожалуй, в монастырь уйдёшь — и такое бывало, кстати.

Люция лишь жутенько рассмеялась. Смех юной чародейки был как скрип когтей по стеклу. Этот безумный звук стал для дампира последней соломинкой — он потерял сознание.

Потом он опять приходил в себя — или его выдёргивали из забвения истязатель или истязательницы — следовали страшные пытки, и он вновь погружался в багровые пучины хаоса и боли. Залесьевы во время пыток и отдыха в перерывах спокойно беседовали при нём о приносимых жертвах, о своём жутком хозяине, о пещере в холмах на севере и об алтарном камне, о перевозках золота оттуда и рабов туда, о поставках клеток и цепей, ножей и мясницких пил и прочем, прочем, прочем…

Обеих демониц, в особенности Люцию, и иногда приходившую вместо них Марию мучения Рихтера, видимо, жутко возбуждали. Все три женщины постоянно требовали от графа сексуального удовлетворения, совершенно не стесняясь пытаемого. Но насытиться они никак не могли. Секс для всех них уже был чистой физиологией, это никакого отношения не имело к тёплому слиянию любящих существ, старающихся отдать себя друг другу. Все четверо только брали, только впитывали в себя физическое наслаждение безо всяких кульминаций или экстазов любви. Само слово такое было им явно не знакомо.

Наконец в какой-то момент Рихтер пришёл в сознание не обнажённым на рампе, а одетым и привязанным к стулу в тюремной камере. Вокруг него суетился какой-то плюгавый мужичонка, рисуя колдовской круг, рядом стоял граф. Мужичонка этот был Пузин, но тогда Рихтер ещё не знал, кто он такой. Я, однако, для удобства читателя буду называть его по фамилии.

— Сколько рабов в итоге мы потеряли после Белтайна? — спрашивал Залесьев. — Ты разобрался со всеми, наконец?

— Шесть, — пыхтя и ползая на карачках с мелом в руках, отвечал графский управляющий. — Эманации носителя Дара выжгли разум и кровь пятерым крестьянам. И одной рабочей на заводе, ну этой, Курсиной — но её вы сами сказали оставить на смене в ту ночь…

— Да, о ней я специально просил хозяина, — спокойно сказал граф. — А сколько из них сумело выйти за пределы долины?

— Трое, — Пузин закончил рисовать круг, поднялся и теперь виновато смотрел на графа. — И Курсина в том числе. Господин граф, вы же знаете, среди ночи этих сумасшедших очень трудно отследить…

— Не важно, — махнул рукой Залесьев. — Остальных троих же обезвредили? Ну и ладно. Хотя, боюсь, людишки из внешнего мира опять приняли последствия эманаций за какую-то эпидемию, как в 1983-м. Я сегодня получил письмо из Роспотребнадзора — к нам едет санинспектор с проверкой.

Влад вынул из кармана бумагу с официальной печатью и протянул её Пузину:

— На, ознакомься. Он послезавтра приезжает — проведёшь его как обычно, покажешь то, что можно. Особо не препятствуй — если что, мы его, конечно же, купим.

Граф медленно наклонился и чиркнул пальцем по линиям мелового круга. На мгновение символы вспыхнули багровым огнём, и дампир почувствовал страшную обессиливающую тяжесть во всём теле. И вновь провалился в забытье.

А через два дня в камере Рихтера появился я…

Что ж, теперь я знал, против чего собрались мы воевать, кем на самом деле являлась жуткая семейка Залесьевых, и что подавало им тёмную их мощь. Узнал — и чуть не растерял всю решимость. Совершенно невозможный, непредставимый ужас происходящего сковал меня. Я буквально отказывался поверить в такие кошмары:

— Неужели это реальность, Рихтер?! Как же Создатель попускает существование таких чёрных сил на Земле? Ведь это же не просто страшно, Рихтер, это вечная погибель и мрак ходят рядом с людьми!

— А Он и не попускает, — спокойно ответил Рихтер, останавливая автомобиль. — Выходите, мы приехали.

— Что вы имеете в виду? — я открыл дверь, выскочил из машины и завертел головой, словно стараясь увидеть вокруг сонм карающих ангелов, сошедших уничтожить нечистую силу. Но, конечно же, ничего подобного я не увидел. «Майбах» стоял на большой, окружённой залешёнными склонами холмов поляне, которой заканчивалась ставшая здесь грунтовой дорога. Высокие ободранные ёлки, казалось, подпирали собой низкое, по-прежнему сумрачное небо. Впереди высилось довольно крупное деревянное строение, нисколько не походившее на охотничью избушку или туристический кемпинг. Это было что-то вроде очень эклектичного бревёнчатого терема с высокой остроконечной крышей, в архитектуре которого непостижимым образом сочетались элементы древнерусских, старинных западноевропейских и обычных современных строительных традиций. Сразу за этим странным зданием вздымался крутой обрыв высокого холма, также поросшего лесом. Получалось, что задняя стена дома упиралась прямо в землю, как будто терем был порталом для входа в холм.

— Я имею в виду именно то, что сказал, товарищ агент, — сказал дампир, открывая багажник и доставая из него ружья и пистолеты. — Не попускает. У Лидии от графа родилась дочь, а не сын. Бывшей католичке Марии Гидалхо удалось на время отвратить Залесьева от поисков потустороннего могущества. И также у неё появилась на свет дочь. А самое главное, мы ведь с вами здесь.

— То есть? — опешил я. — Вы что же, хотите сказать, что мы вот с этими жалкими пулялками в руках являемся инструментом божественной воли по истреблению исконного, вневременного Зла?

— В той мере, в которой это зло воплощено в семье Залесьевых — да, это так, — и Рихтер протянул мне «макаров», дробовик и горсть обойм и патронов, которые я машинально взял. — Также напомню вам, если вы забыли, что одну треть этой семьи вы лично уже благополучно истребили, даже не задумываясь о том, что сражаетесь со стопятидесятилетней обуянной демонами сильнейшей ведьмой. Не задумывайтесь и впредь. Просто выполняйте свой долг, раз уж пришли сюда. Высокие цели вели вас, и хотя почти всё время вы поступали нелогично и неразумно, тем не менее, и вы, и ваша возлюбленная, и даже я всё ещё живы, и все мы сохраняем свободу воли — во многом благодаря вашим странным поступкам. А значит, вышние силы помогают нам. Как начали, так и продолжайте. Вы были смелы, пусть и безрассудно смелы, так будьте же смелы и впредь.

— Всё равно не понимаю, — пробормотал я, всё так же машинально снаряжая магазин ружья и меняя обойму в пистолете. — Что мы сможем сделать? Здесь же крестный ход, наверно, нужен, толпы священников со всей страны с цистернами святой воды… Или войско крестоносцев с освящённым оружием.

Рихтер заметно разозлился:

— Вы что же, думаете, товарищ агент, священники и крестоносцы — это не люди, что ли? Какие-то сверхмогучие титаны? Да и где нам их взять сейчас? У нас, сами понимаете, нет времени собирать армию с капелланами — если бы было, мы просто уехали бы дожидаться опергруппы! Сегодня в полдень взойдёт полная Луна, я теперь очень хорошо её чувствую, и граф со своими присными привезёт сюда Анну для мерзкого ритуала! Здесь нынче есть только мы, значит, нам и останавливать негодяев! Постараемся хотя бы задержать исполнение обряда, глядишь, и кавалерия успеет прибыть. Включайте своё драгоценное «истинное зрение», ищите вход в пещеру — хотя я сильно подозреваю, что он вон там, в подвалах этой… избушки на курьих ножках. Только осторожнее! Ни в коем случае не заглядывайте ментальным взором вглубь пещеры! Если вам не хватит силёнок сопротивляться, станете как те несчастные, которых Сефирос и наши в начале мая подбирали вокруг поместья!

Я, впрочем, и сам знал, что в таких местах пользоваться «истинным зрением» попросту опасно. А пещеру можно было и «общим рентгеном» найти. Его я и включил. Переход из дома внутрь холма обнаружился быстро, правда, не в подвале, а отходящим от дальней стены первого этажа. За тяжёлыми металлическими дверями начинались крутые мелкие каменные ступеньки, сильно вытертые посередине. Лестница вела куда-то вниз, далеко в глубины под холмом… К сожалению, кроме лестницы, в моё поле зрения попала и обстановка «избушки» — и зрелище это было очень нехорошим. По неубранным комнатам громоздились огромные металлические клетки, всюду валялись куски цепей, кандалы, обрезки верёвок, на широких столах разбросаны были устрашающего вида ножи, топоры и пилы, все в пятнах засохшей крови… Одна из комнат, почище остальных, была устлана коврами и заставлена большими диванами и оттоманками — вероятно, то была графская опочивальня и место для нечестивых утех.

Я передал Рихтеру результаты своего осмотра. Дампир удовлетворённо кивнул:

— Я так и знал. Залесьевы даже не стали особо прятать спуск к средоточию своего чародейского могущества. Всё равно никто из обычных людей сюда бы и близко не подошёл.

— Кстати, да, — запоздало удивился я. — А почему мы с вами до сих пор не чувствуем ни тревоги, ни страха, не чувствуем тёмного влияния, которое вроде как должна испускать находящаяся под холмом Сила?

— Ну я же не лезу туда ментальным взором, да и вы, как я понимаю, тоже не стали этого делать, — ответил дампир. — Что до тревоги, то начнём с того, что мы с вами всё же не являемся вполне обычными людьми, как ни крути. На нас не всё действует, что испугало бы простого хорошего человека. Мы очень много на свете уже повидали, это действует на психику… не скажу, чтобы укрепляюще, а скорее, огрубляюще. Но, уверен, Сила чует, что мы здесь. У неё, кстати, нет сознания, как такового, она может осознавать себя только в подчиняющихся ей существах, таких, как эта проклятая семейка. Но инстинктивно она уже примеряется к нам, и поверьте, скоро мы почувствуем-таки её давление.

— А что же Залесьев? — спросил я. — Он ведь тоже, наверно, знает, что мы здесь — по возмущениям ментального поля от наших действий, хотя бы. Вдруг он повременит с выездом, пока Сила сама не справится с нами?

— Ну, во-первых, время и место ритуала изменить нельзя. Иначе придётся ждать ещё год, а им этого, разумеется, совсем не хочется, особенно учитывая, что они теперь знают о том, что их кто-то преследует. Да и в отношении Анны, главной цели ритуала, её отец уже окончательно сбросил маску. Она может не выдержать год такой жизни. А во-вторых, он даже и доволен, что мы здесь. Он ведь нас совсем не боится и уверен, что с помощью своего страшного хозяина легко справится с нами и прибавит нас к своим жертвоприношениям, чем наверняка его же и порадует.

— Рихтер, а ведь вы так и не сказали мне, в чём суть этого столь важного для графа ритуала. И почему для него ему нужна именно Анна? И нужна в полной целости и сохранности… — и тут страшная мысль поразила меня. Неужели же?! Да как же так?! Отец… Не может быть!

По моим расширившимся от ужаса глазам дампир понял, что я начинаю и сам всё осознавать. И печально кивнул мне в ответ:

— Да, мой несчастный друг. Мне трудно говорить вам такое, но они действительно хотят использовать Анну как носителя, через который в мир придёт настоящий наследник Залесьева и одновременно воплощение Тёмной Силы. Через её отца…

— Молчите, Рихтер, — прервал я дампира, содрогаясь. — Не надо… Не произносите это вслух. Мы должны остановить это. Остановить это немыслимое извращение всего, что хорошо и свято. Остановить и прекратить эти ужасы. Остановить эту адскую мразь.

Мой страх почти пропал под воздействием вновь разгоравшейся белой ярости.

— Говорите, что надо делать, Рихтер. Может, сожжём для начала этот гадский дом?

— Не очень удачная идея, Малинов. Графу и Люции огонь не помешает, и Анну они сквозь него сумеют пронести, а вот мне тогда будет не пройти. Да и вам придётся всё время быть бесплотным, а это лишний расход сил. Лучше сделаем так…

Мы перегнали «майбах» к началу асфальтированной дороги и, как смогли, замаскировали его в кустах. Затем Рихтер, пользуясь своей гигантской физической силой (ну и с моей скромной помощью), расшатал несколько нависающих над грунтовой дорожкой елок так, чтобы от небольшого нажима они попадали, завалив проезд. Таким образом мы собирались отрезать выезд автомобилям графского кортежа (в том, что он будет многочисленным, мы не сомневались), при этом оставив своё транспортное средство за пределами завала на случай, если нам удастся захватить Анну и понадобится быстрое отступление. Предосторожность, оказавшаяся в итоге излишней. Затем мы устроили самую странную из засад, какую только можно было представить — прятаться нам самим, разумеется, абсолютно никакого смысла не было, поэтому мы, взломав деревянную входную дверь, выволокли из холла первого этажа большой диван с кожаной обивкой, нагло поставили его прямо на крыльце поперек прохода, и вольготно расположились на нём с оружием на коленях, лениво обсуждая тактику предстоящего боя.

— Физически граф, конечно, много сильнее вас, да, наверно, и меня тоже, — потянувшись и хрустнув суставами, сказал Рихтер. — Поэтому, вероятно, вам придётся схлестнуться с ним в ментальном плане. Всё будет зависеть от вашей стойкости. Помните, Малинов, страх лишает воли. Но страх — это ещё не весь вы. Просто загляните за свой страх, и вы будете поражены, сколько там найдётся сил. Вот ими и стойте насмерть. Я не могу сражаться полностью на ментальном уровне — тут я вам не чета. Но Люцию я на себя возьму. Что же до Пузина, охранников, и кого-либо ещё, то об этом можете и вовсе не беспокоиться, с ними я разберусь быстро с маленькой помощью моих друзей.

— Думаю, Рихтер, огнестрельное оружие будет мне плохим помощником в ментальном поединке, — сказал я. — Я не умею развоплощать предметы, которых не касаюсь напрямую или через что-либо, поэтому вылетевшие из ствола пули становятся опять обычными — замечательно против оппонентов из плоти и крови, но не сработает на графе, очевидно.

— Вообще-то, — заметил Рихтер. — Между вами и пулей есть как минимум воздух, так что в теории вы могли бы развоплотить и её. Да и вакуум на деле не состоит из просто пустоты. В сотворённой природе вообще нет пустоты, Малинов. Наверно, когда-нибудь вы научитесь деволюмизировать любые предметы, до которых способны будете дотянуться разумом… но, конечно, сейчас об этом нечего и говорить. Вот, возьмите пока это.

Дампир вынул из-за голенища высокого ботинка длинный штык-нож в кожаных ножнах и протянул мне:

— Всё лучше, чем голыми руками против залесьевских щупалец.

Я с благодарностью принял клинок и прицепил ножны к поясному ремню.

— Уж полдень близится, — сказал Рихтер, глянув на верхушки елей. — А демонов всё нет. Хорошо, кстати, что они сокрыли солнце. Им оно явно мешает, но и я бы не смог ни трансформироваться, ни призывать помощь, если бы небо было ясным…

— А что, если мы зря сюда приехали, Рихтер?! — ожгла меня вдруг внезапная тревога. — Может, нам надо было перехватить графа где-то на подъездах к этому жуткому месту? Или сперва найти возможность сообщить нашим, где находится пещера?

— Нет, Малинов, — покачал головой дампир. — Мы же не можем искать графский кортеж по всем окрестностям долины. И мы не знаем, через какие ворота он поедет сюда. Разминуться с ним будет равно катастрофе, поэтому и искать средства связи нам некогда. Нет, единственный вариант для нас — это караулить именно тут, перекрыв самый вход в пещеру. Ведь если бы мы встали даже на дороге к этой поляне, то граф смог бы обойти засаду через лес, бросив на нас всю свою охрану и таким образом задержав. Их много, мы одни, поэтому будем, как триста спартанцев, и перекроем самое узкое место. И поверьте, Сефирос наверняка сможет отыскать эту пещеру по мощнейшему ментальному излучению. Для нас главное было подать сигнал экстренной тревоги, и вы это уже сделали.

И тут земля под крыльцом, на котором мы восседали, явственно вздрогнула. Странный рокот вдруг донёсся до нас снизу. Дом, холмы вокруг, деревья леса начали словно бы вибрировать в неясном, но пугающем ритме. Ветра не было, но ветви деревьев зашевелились и задвигались, раскачиваясь из стороны в сторону, и это было неприятное и страшное зрелище.

— Начинается, Малинов! — сузив глаза и поморщившись, как от боли, крикнул Рихтер. — Держитесь! Это Сила чувствует приближение графа и старается нас свалить перед ним!

И тут же на нас накатила чёрная волна. Самый воздух словно потемнел, и мир стал виден как будто сквозь закопчённое стекло с мутными потёками. Я почувствовал дикий ужас, заставивший меня вскочить на ноги и судорожно начать озираться вокруг. Никакой вещественной, зримой опасности я не видел, но от этого было только страшнее — казалось, что где-то за спиной стоит огромное чёрное существо и уже тянет ко мне длинные костлявые лапы… «Истинное зрение», подумал я. Надо скорее осмотреться «истинным зрением»…

— Малинов! Не трусьте! Сопротивляйтесь страху! Не вздумайте включать ментальный взор сейчас, Малинов! — донесся до меня будто из немыслимой дали сдавленный голос Рихтера. — Боритесь! Не поддавайтесь! Я с вами!

Что-то тёплое и большое вдруг ткнулось мне в коленку. Я отскочил, глянув вниз и поднимая дробовик. Это был громадный серо-чёрный волк с оскаленной пастью и красными глазами.

— Это же я, Малинов! — пролаял вдруг волк. — Своих не узнаёте? Оборотни умеют превращаться только лишь в один вид животных, а я и в летучую мышь, и в стаю крыс, и в лису, и в волка вот…

— В кролика ещё могу, — подумав, добавил дампир, и эта фраза невольно вызвала у меня улыбку, несмотря на царящее вокруг безумие ужаса. Я осознал, что и в самом деле не один. Пелена страха упала с моих глаз, и я воочию увидел, что рядом со мною стоит верный товарищ, что могучие друзья спешат к нам на помощь из Москвы, и Кто-то ещё неизмеримо более могущественный вековечным изначальным Светом словно бы воздвигся у меня за спиной и будто положил ободряющие ладони на мои плечи. И никакого чёрного чудовища у меня позади не стало — морок пропал.

— Так держать, товарищ агент, — прорычал волк-дампир. — Готовьте оружие, вон они едут.

Мир вокруг, впрочем, всё равно был по-прежнему закопчён и мутен. Тусклые жёлтые пятна фар задвигались на дороге впереди — к нам приближался кортеж графа. Один, два, три внедорожника, маленький серый автобус и грузовик с тентованным верхом. Ну что, вся рота охраны, за вычетом разве что пострадавших на железной дороге, в пузинском джипе и от укуса Рихтера. Наверняка там же и сам Пузин, если он ещё жив, и, конечно же, Влад и Люция. Не так, чтобы уж очень много на двоих, с усмешкой подумал я.

Какое же странное вышло противостояние! Оборванный и грязный агент на высоком деревянном крыльце, взъерошенный огромный волк у его ног, а напротив аристократически-безупречные граф Залесьев и его старшая дочь, с верным надсмотрщиком рядом и целым войском за спиной.

На некоторое время молчание повисло над поляной. Мутный воздух словно бы сгустился в напряжённом ожидании, и лишь мрачный рокот недр нарушал тишину, будто где-то внизу билась и трепетала громадная натянутая басовая струна.

Первым заговорил я, стараясь скрыть за нарочито-строгой наглостью тона вновь накатывающие на меня страх и тревогу:

— Владислав Залесьев, Люция Аусвальд-Залесьева и Владимир Пузин, вы арестованы именем Порядка! Вы обвиняетесь в многочисленных убийствах, пытках, изнасилованиях, в идолопоклонстве и демонопочитании, а также в нарушениях трудового и санитарного законодательств. Сдайтесь добровольно, и мы обещаем вам справедливый суд и наказание, которое, возможно, сохранит вас от вечного проклятия. Всем остальным мы предлагаем немедленно сложить оружие и разойтись! Люди, это не ваша борьба! Граф и его семья — преступники и обязательно понесут заслуженную кару. Защищать их — значит становиться соучастниками страшных преступлений! Во избежание ненужных жертв мы просим вас сейчас же покинуть это место, а тех, кто не проживает в долине — как можно скорее выехать за её пределы!

Я видел, что многим охранникам не по себе. Одно дело — просто нести охранную службу на вроде бы обычном агропредприятии, иногда закрывая глаза на возможно происходящие рядом правонарушения, и совсем другое — стоять вот так с оружием в руках среди странно тёмного воздуха на рокочущей земле и слышать прямые обвинения в адрес своих хозяев, обвинения, которые, как многие из присутствующих знали, были отнюдь небеспочвенными. Лёгкий ропот пронёсся по рядам залесьевских бойцов, и некоторые из них опустили ружья… Но Пузин и командир охраны строгими окриками быстро призвали своих подчинённых к порядку. А граф лишь поднял руку и всё его чёрно-серое войско застыло покорной подчиняющейся массой.

— Кем ты себя возомнил, червь, — издевательски-ледяным тоном обратился ко мне Залесьев. — Ты и твоя блохастая собака-вампир, кто вы такие, чтобы говорить мне о преступлениях и суде? Я принадлежу к великому роду, я повелитель, и это я говорю вам — прочь с дороги! Не вам меня останавливать здесь, в тайном месте моих предков! Сдайтесь, поклонитесь мне, и если я буду милостив, то тебе, вампир, я дарую скорую смерть и забвение. Но ты, Малинов, ты — предатель расы астральных существ, ты пренебрёг великим даром, и ты будешь распят предо мною, и о, с каким наслаждением я тебя буду мучить, и пожру, пожру твою жалкую душонку и самое твоё естество.

— Ну, ну, — отвечал я. — Жралка ещё не выросла. Верни мне Анну, мерзавец. Перестань терзать свою собственную дочь! То, что ты собираешься сделать, настолько отвратительно и противоестественно, что язык не поворачивается вымолвить!

— Что ты можешь знать об этом? — высокомерно протянул граф. — Для меня не существует никакой морали и норм поведения — такие мелочи придуманы только для рабов. Я хозяин, и я устанавливаю правила.

Неожиданно из строя охранников выдвинулся приземистый квадратнолицый громила с короткой прической и маленькими свиными глазками, очевидно, происходивший из породы бывших государственных борцов с несуществующими угрозами.

— Господин граф! Позвольте мне наглеца проучить!

— Или давайте я его просто пристрелю! — в унисон с коллегой взвизгнул Пузин, поднимая дробовик.

Люция привстала на цыпочки и что-то зашептала на ухо отцу. Тот растянул губы в презрительной улыбке, но кивнул:

— Хорошо дочь, если тебе так хочется, давай поиграем немного, время ещё есть. Иди сюда, Малинов, тебе тут честный поединок предлагают! И мой командир охраны, и мой заместитель! Выбирай, кого хочешь!

— Соглашайтесь, Малинов, — тихо прорычал волк-Рихтер. — Потянем время.

— Не хватало ещё тут разводить схватки Пересвета с Челубеем, — пробормотал я. — Рихтер, вам хорошо говорить, у вас сила десяти, но я-то не специалист по единоборствам!

— Пользуйтесь всем, что у вас есть, Малинов, и слушайтесь своей совести. Если даже вы убьёте этих несчастных, то лучше им умереть сейчас от вашей руки, чем и дальше губить себя и обрекать на вечное проклятие на службе у обуянного демонами графа!

Что ж, подумал я, видно специальный агент даже и не сомневается в моей победе. В таком случае, не будем доставлять графской дочке радости лицезреть полноценный гладиаторский бой — ей, видно, нравилось смотреть на мужские драки, точно также, как некоторым странным мужчинам — на женские.

Не обращая даже никакого внимания на графа, я спустился с крыльца на пару ступенек и поманил главного залесьевского охранника рукой:

— Ну давай, иди сюда, бык. Сейчас я тебе рога-то пообломаю.

Командир взревел и кинулся на меня со всею мощью опытного уличного бойца, отточенными движениями принимая борцовскую стойку и нанося серию могучих, подлых и точных ударов… по пустому месту. Я попросту деволюмизировался, подождал, пока незадачливого самбиста собственной инерцией пронесёт сквозь меня, развернулся и выстрелил ему вслед из дробовика. В последний момент я всё-таки направил ствол вниз, и картечь хлестнула поединщика по ногам. С воплем он повалился на деревянные ступени, забрызгивая их кровью. Я же передвинул помповый затвор, повернулся ко второму моему потенциальному оппоненту и, не говоря худого слова, также выстрелил ему в ноги. Теперь двое главных графских подручных орали в унисон, а я спокойно поднялся обратно к Рихтеру, обрёл плотность, вольным движением закинул дробовик стволом на плечо и презрительным тоном сказал:

— Следующий!

Волк-дампир одобрительно покосился на меня и неразборчиво пробурчал что-то вроде «не убийца, хорошо». Как он потом рассказывал, вся короткая сценка поединков, если их можно было так назвать, выглядела довольно эффектно и непостижимо для обычного взгляда: я сошёл с крыльца, на меня очень умело налетел мастер боевых искусств, но тут же он грохнулся на ступени с окровавленными ногами, как будто неудачно споткнулся, и тут же, как подкошенный, точно так же рухнул Пузин. А я вновь появился на крыльце, закидывая на плечо ружьё.

Даже граф и Люция были несколько обескуражены столь быстрым и неудачным для них исходом единоборств. Охранники же и вовсе отпрянули в испуге и вновь зароптали.

— Ну, всё! — заревел Залесьев. — Хватит игр! Со мной такие фокусы не пройдут, бесплотник! Я лично тобой займусь! Люция, вместе с охраной убивай вампира и ведите обе жертвы вниз. А я скоро сам принесу к алтарю ещё одну!

Я не очень хорошо помню нашу с графом схватку. Как только вокруг окончательно померк свет, и из-под роскошного пиджака графа вновь вымахнули тёмно-огненные щупальца, я бросил ружьё, вытащил штык-нож, деволюмизировался и включил «истинное зрение» с твёрдым намерением на этот раз держать такое своё состояние, насколько хватит сил. Опять мы с Владом словно бы остались наедине, друг против друга, острия мечей Света и Тьмы. Быть может, немного пафосно прозвучит подобное сравнение, но ведь и впрямь я ощущал, будто волю мою вела иная, высшая рука. Как я сам мог бы осмелиться на такой бой? Почти обессиленный — и последние поединки с графскими подручными отняли у меня ещё изрядную часть психической энергии, — измождённый всё возрастающим давлением присутствующего рядом ужаса, вгрызающегося в тонкий волевой барьер, которым я от него старался отгородиться, снедаемый постоянной тревогой за судьбу своей любимой… Я хотел, я отчаянно желал бросить всё, уйти, удрать, скрыться, может быть, даже сдаться — но что-то вело меня вперёд. Мечу, наверно, тоже боязно и больно сталкиваться с вражеским клинком — но непреклонная воля сражающегося вновь и вновь направляет его на удар. А ещё моя ярость против Залесьева и таких, как он, и против их мерзких хозяев также оказалась сильнее страха. Я заглянул за свой страх. Я перешёл через него. Он не исчез — но и не определял полностью мои поступки.

Никто не видел нашего с графом боя. И я не видел происходившего в физическом, реальном мире. Уже потом я узнал, что призванные ещё заранее Рихтером со всего леса сонмища грызунов и насекомых — крыс, летучих мышей, бабочек-траурниц, жуков, мух и прочих гигантским полчищем и роем налетели на охранников, облепили и закусали их, заставив побросать оружие и разбежаться, утащив раненых. Что Рихтер сошёлся в прямом поединке с Люцией, сила вампира против силы демоницы, ловкость против ловкости, зубы и когти волка против зубов и когтей ведьмы, что он нанёс своей противнице жестокие раны, но всё-таки был побеждён, и едва не погиб, с трудом успев обратиться в туман. Что Люция, не имея времени рисовать магический круг, бросила бой и побежала к автомобилям за жертвами, а у Рихтера уже не было сил ей помешать.

Да, граф умел действовать одновременно в двух пространствах — ментальном и реальном. Я хорошо понимал, что именно поэтому деволюмизация не спасёт меня от его атак. В руках графа не было оружия, но оно ему было и не нужно. Страшный жар от тёмно-пламенных щупалец и без того держал меня на расстоянии. Но когда одна из этих дымящихся густым чёрным маревом змей вдруг метнулась в мою сторону, я нашёл в себе силы не отпрянуть назад, а выставить ей навстречу мой клинок. Руку словно бы объяло огнём, и я закричал от боли, но и граф издал жуткий рёв и отшатнулся назад — налетевшее на штык-нож щупальце оказалось перерублено пополам. Обрубок его, торчащий из-под пиджака Залесьева, начал ритмично выбрасывать сгустки гадкой чёрно-багровой жижи, мгновенно испаряющейся в мутном воздухе с мерзким шипением. С удивлением я глянул на кулак свой, сжимающий рукоять ножа — он был совершенно цел, а ведь мне показалось, что я только что сжёг всю руку… Граф прыгнул вперёд и вверх и завис надо мною, разворачивая все свои целые щупальца и занося их, как огненные хлысты, для одновременного могучего удара. На долю секунды я зажмурился. Теперь я знал, что надо делать, но также и знал, что меня ожидает. Безумная, ужасающая, рвущая на части боль от врывающегося со всех сторон в моё бесплотное тело тёмного огня. Я понимал, однако, что это и есть путь к победе, и если я хочу остановить весь этот кошмар, хочу спасти людей, спасти своего друга, спасти мою Анну, то я должен буду пройти сквозь эту муку, даже если это будет последнее, что я почувствую и увижу. И с остервенением отчаянного бесстрашия я рванулся навстречу удару, крича почему-то: «Бей фашистов! С нами Крестная сила!!» Иногда во сне мы бросаемся с обрыва в бездну, или в иную опасность кидаемся очертя голову, зная, что это принесёт боль и страх, но также и зная, что иначе не проснуться и не завершить сон.

Меня разорвало на части, меня пронзило тёмно-огненными, бешено горячими копьями, раскалённая белая боль буквально ослепила меня, и лишь краешком воли, уголочком сознания я цеплялся за ментальный рычаг, не позволяя ему переключиться и сделать моё тело плотным — самым последним инстинктом я понимал, что это меня немедленно убьёт. И надо было где-то найти ещё кусочек сознания и сил, чтобы сквозь плотный тёмный кровавый жар поднять правую руку и нанести свой единственный удар штыком. Я нашёл это сознание и эти силы. Я ударил. Слабенько, как ребёнок в уже проигранной драке. Но этого хватило. Залесьев взвыл и боль отпустила меня, сменясь жутким звоном в голове. Жар вокруг постепенно пропал. Мой взор прояснился, и сквозь мутный воздух я вновь увидел тусклый дневной свет, поляну, серые ёлки и нелепый деревянный терем — я уже не стоял на его крыльце, за время нашего столкновения мы с графом неощутимо переместились довольно далеко от ступенек к краю поляны. Граф всё ещё стоял передо мною, но из его тела больше не росли щупальца, а на горле зиял широкий порез, из которого толчками выплёскивалась кровь — красная, не чёрная. Ни «истинное зрение», ни деволюмизация у меня ещё не были выключены. А значит, образ графа полностью совпадал с его реальным физическим состоянием. Я отключил свои сверхспособности — психические силы были на исходе, но и физически я был невероятно слаб — ноги не держали меня, я упал на одно колено и опёрся руками о землю. В правой я всё ещё сжимал окровавленный штык-нож.

Залесьев издал жуткий булькающий звук разрезанным горлом. Он странно смотрел на меня, медленно отступая к раскрытым дверям терема. А из них вдруг выскочила Люция, вся растрёпанная, в окровавленной разорванной рубашке.

— Отец! — визгливо крикнула она. — Отец, что это значит?! Ты не убил его? Что с тобой? Жертвы готовы, настало время ритуала!

Я глянул вверх и над самыми кончиками ёлок разглядел бледную полную Луну, красновато просвечивающую сквозь облака. Время вышло. Я остался один против двух исчадий ада, но даже не мог твёрдо стоять на ногах. Тем не менее, я не собирался сдаваться. Мне было уже всё равно. Переложив штык-нож в левую руку, правой я потянул из кобуры пистолет. Движения давались мне с колоссальным трудом, пистолет весил будто бы тонну, тащить его из кобуры было словно тянуть в гору товарный вагон.

— Стоять, — прошептал я. — Ни с места. Я буду стрелять.

Граф всё так же странно смотрел на меня. Рана, которая за минуту убила бы обычного человека, его вроде бы и не беспокоила. Однако же он не сделал никакой попытки к повторному нападению. Зажав жуткий разрез на горле левой рукой, правой он обхватил подскочившую к нему Люцию и опёрся на неё.

— Время… — кое-как прокаркал он. — Ритуал, Люция. Помоги мне дойти. Ритуал… Этот… сумел ранить меня… гадёныш… астральный клинок… Всё-таки Анна не сочиняла, когда мы её из той будки забирали… Похоже, у них и правда есть какая-то организация. Но ничего… Мне бы только дойти до алтаря! Люция! Веди меня! Потом мы их всех добьём…

Кинув в мою сторону испепеляющий, полный неземной злобы взгляд, старшая дочь графа буквально поволокла отца по ступенькам крыльца наверх. Физической силы ей всё ещё было не занимать, и очень быстро они скрылись в глубине строения, я же за это время сумел проползти лишь пару шагов.

— Малинов, — шелестом послышался вдруг бестелесный голос. — Малинов, это я, Рихтер. Простите меня, мой друг, я не смог одолеть эту молодую демоницу. Я заперт в туманной форме, Малинов, заперт до захода солнца, у меня нет теперь сил трансформироваться в неурочное время. Вы должны остановить их, больше некому. Наши запаздывают. Я буду с вами, но не смогу вам ничем помочь, кроме совета. Берите любой дробовик разбежавшихся охранников — эти заряжены серебром против меня. Вы молодчина, вы смертельно ранили Залесьева ментальным клинком. Все свои чародейские силы он нынче тратит на то, чтобы попросту остаться в мире живых хотя бы до завершения ритуала, а это означает, что пока что он обычный человек из плоти и крови. Его теперь можно просто застрелить. Я хорошенько потрепал Люцию, не думаю, что она сможет также легко прыгать от серебряной дроби, как её мамаша тогда у дежурки. Хоть один раз заденьте её серебром и с нею будет покончено. Скорее же, Малинов!

— Рихтер, — пробормотал я. — Я пытаюсь идти. Но не уверен, что смогу бегать и стрелять.

— Надо, товарищ агент! — в бестелесном голосе дампира звучали умоляющие нотки. — Скорее! Подумайте об Анне и о том, что сейчас сделает с нею граф!

Я подобрал одно из оброненных охранниками ружей и, опираясь на него, как на трость, заковылял к терему. С некоторым удивлением я обнаружил, что могу всё же передвигаться достаточно быстро, хотя, конечно, о применении каких-либо сверхспособностей и речи быть не могло — я был совершенно опустошён. Однако терзающая меня тревога за Анну и ярость к графу и Люции, к их словам о жертвах и ритуале придали мне сил, так что я смог даже и перестать опираться на дробовик и взять его наизготовку.

Страшный путь по истёртым ступенькам вниз, в пещеру я вспоминать не хочу. Помыслить невозможно, сколько безвинных страдальцев протащено было по этой лестнице в чёрные глубины за века владычества Залесьевых. Их стоны и плач словно бы отдавались эхом в пульсирующем рокоте недр. Стискивая зубы от всевозрастающего гнева, я повторял про себя угрозы нечестивому семейству и той адской гнуси, которой они поклонялись. Но почему и граф и Люция говорили о «жертвах» в множественном числе? Разве не только Анна нужна была им? Снизу вдруг донёсся до меня истошный женский вопль, и я понял, чьей кровью негодяи решили задобрить своего мерзкого хозяина и дополнительно обеспечить успех богохульного ритуала. Это кричала Мария Хосевна Залесьева.

— Нет!! Не надо!! Влад!! Ты что! Я же твоя жена, я же тоже Жрица! Почему меня! Умоляю тебя! Кто эта наглая девчонка? Почему Анна лежит на алтаре?! Влад! Пожалуйста, не надо!!

Сквозь её безумные крики и всё продолжающийся рокот я услышал произносимый каркающим голосом графа ритмичный речитатив заклинаний.

Я как мог заторопился вниз, спотыкаясь и оскальзываясь на покатых, стёсанных телами жертв и ногами их истязателей каменных ступеньках. Ноги едва держали меня. Когда багровый свет снизу уже высветил арку входа в пещеру и маленькую площадку перед нею, я всё-таки оступился и чуть ли не кубарем покатился по лестнице. И буквально вывалился из арочного проёма в зал потаённого средоточия чародейского могущества залесьевского рода. Дробовик, высекая искры из каменного пола, отлетел в сторону.

Зал был не так уж велик, и это только усиливало жуткое впечатление — всё было очень рядом и близко. И ряды странной, пугающей формы высоких подсвечников со множеством горящих свечей чёрного воска. И огромное количество человеческих костей, разложенных аккуратными горками, каждая из которых увенчана была скалящимся черепом. И толстые столбы с перекладинами и свисающими верёвками, окружающие алтарь. И страшная чёрная ниша за алтарём. И тускло вспыхивающие светящиеся письмена на каменных сводах, письмена, от которых я поспешно отвёл взгляд.

Несчастная человеческая жена графа была привязана к одному из столбов у алтаря. Она была совершенно обнажена. А на плоском неправильной формы алтарном камне, покрытым бурыми, впитавшимися в известняк потёками, лежала моя Анна, облачённая в белый саван. Глаза её были закрыты, видимо, она была без сознания.

Граф стоял перед столбом с Марией, закутанный в чёрный плащ или мантию. В одной руке его была книга в тёмной обложке, в другой — странного вида изогнутый клинок. Рядом с ним стояла Люция, также полностью обнажённая. Обеими руками она зажимала отцу рану на горле, очевидно, для того, чтобы он мог начитывать богомерзкие строки ритуальных наговоров. Мария продолжала кричать, умолять графа о пощаде, но он будто бы и не замечал её воплей.

— Малинов, быстрее! — услышал я вновь бестелесный голос дампира. — Остановите, прервите церемонию!

Я заставил своё истерзанное тело подняться и рванулся к завалившемуся в угол у арочного проёма дробовику. Но когда я поднял его и развернулся для выстрела, оказалось, что я опоздал — граф закончил читать заклинания, Люция отскочила от него, а он резко поднял клинок и одним взмахом глубоко полоснул им по телу Марии снизу вверх. Её крики перешли в страшный, рвущий душу безумный вой и громкий предсмертный хрип, оборвавшийся, когда граф рассёк ей горло, продолжив движение клинка. Кровь несчастной хлынула вниз, Люция метнулась к столбу, держа в руках глубокую золотую чашу и подставила её под жуткий красный поток. Я взвыл от жалости, ужаса и отвращения к происходящему. Не делая никаких предупреждений, я направил ствол ружья на Люцию и надавил на спуск. Серебряная картечь ударила мерзавку в бок и бедро, и синие огоньки зажглись на её теле там, где серебро вошло в чародейскую плоть. Демоницу отшвырнуло к алтарю, она дико завизжала, но последним усилием всё же вскинула чашу и выплеснула её страшное содержимое на алтарь и на Анну. И свалилась у камня. Синие огни разгорелись сильнее и начали пожирать её тело.

Граф нечленораздельно зарычал и прыгнул к алтарю. Когда он увидел, что кровь его несчастной жены впитывается в алтарь и покрывало, в которое была закутана Анна, торжествующая улыбка исказила белое рублёное лицо. Рокот стал громче и перешёл в оглушительное грохотание. Стены и пол пещеры затряслись. Я вновь не смог удержаться на подкашивающихся ногах, упал на пол и выронил ружьё. И встать у меня не получалось. Тогда я пополз. Что-то словно противодействовало мне, я будто упирался в тягучую плёнку, натянутую между мною и алтарём, я никак не мог прорваться сквозь неё, мои движения были замедленны и слабы, как во сне. Граф наклонился над Анной и резким движением разорвал на ней окровавленный саван. И тут она открыла глаза, увидела отца и закричала в страхе:

— Нет!! Спасите! Господи Боже мой, помоги!

Словно бы вдруг лопнула удерживавшая меня тугая плёнка. Рывком я оказался у алтаря. Но граф одной рукой сдавил горло Анны, а другой резко и грубо раздвинул её беспомощные ноги. Что-то чёрное и глубинно страшное начало выползать из ниши за алтарём и это чёрное туманило и отравляло душу, лишало воли и разума. Всё моё естество свело судорогой природного ужаса. Господи, неужели это конец, обречённо подумал я. И внезапно вспомнил, что там, наверху, я так и не смог вытащить из кобуры пистолет, что он всё ещё у меня, что я небезоружен. Словно сама собой рука моя потянулась к поясу. И хотя в голове звенело «Беги! Спасайся! Смерть! Смерть ждёт тебя!», я не остановил руку, я вынул пистолет, я приставил ствол к виску графа и выстрелил за долю секунды до того, как он вошёл бы в свою дочь. Мгновенно пропала из сознания страшная чернота. Утих рокот недр. Чудовищный обряд не свершился, и Тьма уползла назад. Граф ещё сумел повернуться ко мне и посмотреть на меня остекленевшим взором. Но никакой силы и угрозы уже не было в его потускневших глазах. Только безмерное удивление. Потом он упал. Я скорее скинул с себя куртку и, закутав Анну, подхватил её на руки — откуда только силы взялись. Глаза Анны сияли сквозь слёзы:

— Андрей! Ты пришёл! Я знала, что ты придёшь! Любимый мой!

И чуть приподняв голову, она прильнула к моим губам нежным сладким поцелуем. Да, такая награда сполна воздала мне за все труды! Счастье наполнило мою душу. Я понял, что мы победили, что Тьма отступила. И что моя любимая у меня на руках, что мне легко и хорошо.

Но вдруг ясный и полный любви и нежности взор девушки потускнел.

— Андрей! — тихо вымолвила она, будто бы зовя меня издалека. — Андрюша… Что-то тёмное тянет меня. Но я не хочу. Я не стану чёрной королевой… Мне лучше уйти… Миленький мой… Я ухожу. Прости. Ты жди меня, обязательно жди, я вернусь. Я вернусь…

Глаза её закрылись и она затихла, словно уснула. Вот только жилка на её шее перестала биться и я не ощущал больше сквозь рубашку стук её маленького сердечка.

— Рихтер!! — закричал я. — Рихтер, вы здесь? Что это значит?! Что с ней?! Она же не ранена, я же видел! Что это значит! Боже! Как же это! Не-е-ет!!

Я упал на колени с телом Анны на руках и прижался лицом к недвижной груди возлюбленной. Вселенная померкла для меня. И я уже не увидел и не услышал, как ворвалась в пещеру опергруппа Организации. Силы окончательно покинули меня, и я провалился в тёмное забытье.

Эпилог

Два голоса тихо беседовали в темноте.

— Он почти с самого начала всё делал неправильно. Он нарушил указания, как только отправился беседовать с тем несчастным машинистом, как его — Алёхиным. Неужели так трудно было просто осмотреть усадьбу и вызвать нас? — спросил первый голос, нечеловеческий, мягкий и мурлыкающий.

— Он просто оказался слишком смел, чтобы действовать правильно. И хотел получить как можно больше полной информации, — возразил второй голос, твёрдый мужской голос с лёгкой хрипотцой.

— Слишком смел… Скажите лучше, слишком нагл, — проворчал первый. — Получив эту свою информацию, он, разумеется, взбеленился, разгневался, как это у него в обычае, начал стрелять направо и налево и пошёл на прямое ментальное столкновение с графом. Потрясающее нахальство, вот буквально слабоумие и отвага! Даже я, наверно, уклонился бы от такого поединка.

— Но ведь именно поэтому он и победил. Именно благодаря своей наглости, благодаря своей ярости и нетерпимости к снобизму и чванливости, ко всякой элитарности, будь она мнимая или нет, он смог преодолеть страх и сразить куда более сильного противника. Теперь я понимаю, почему он по-ковбойски развалился тогда в моём кресле, когда я решил на него надавить и призвать к порядку! И кроме того, вы же знаете, что даже вызови он опергруппу не рано утром шестнадцатого, а вечером пятнадцатого, она бы всё равно не успела прибыть в долину до полудня. Потому что была в тот день в Пермском крае. Мы и так гнали, как сумасшедшие.

— Но жертвы, жертвы! Машинист Алёхин, Мария Залесьева…

— Марию граф всё равно убил бы! Не знаю, почему вам приходится повторять, но опергруппа не могла успеть к началу ритуала! И если бы Малинов просто вызвал подмогу и отошёл в сторону, как мы приказывали, то и Анна Залесьева погибла бы окончательно. А нам пришлось бы иметь дело с настоящим аватаром тёмной Силы. Много у нас найдётся полноценных демоноборцев нынче, а? Если даже против графа Залесьева вы не рискнули бы выйти, как вы говорите, то что бы вы стали делать с его настоящим наследником? Наверняка погибло бы ещё множество людей в долине, а может быть, и за её пределами. А у Малинова даже охранники и надсмотрщики отделались только лишь лёгкими ранениями, переломами да ушибами. Что до Алёхина… Даже если допустить, что наш агент косвенно повинен в его кончине, то всё равно, ведь не он вложил оружие в руки охранников, не он отдал приказ убивать. И пусть даже впрямую приказ исходил от надсмотрщика Пузина, на деле ведь тот был всего лишь пешкой, запуганной марионеткой в руках графа.

— И всё же… Мне кажется, у Малинова есть явная склонность считать, что всякую проблему можно решить выстрелом из пистолета… Эдакий ковбой!

— Я знаю, мой друг, что вы мягкосердечны и жалеете всех, даже наших врагов… Но не забывайте, мы всё-таки силовая служба, и иногда проблемы приходится решать выстрелами.

— Творить добро мечом никогда не было моим кредо. Да я даже и меч не могу держать, вы же понимаете.

Кто-то из собеседников глубоко и печально вздохнул, и на некоторое время воцарилась тишина. Кажется, я спал. Где я был? Что я видел? Очень много стрельбы, грязи и крови. Наверно, мне приснился плохой сон. Но там была и неизъяснимая радость — так бывает иногда во сне.

— Что же теперь будет с этой несчастной девушкой, Анной, дочерью графа? — спросил мужской голос. — Что будет с нашим бедным агентом — Рихтер говорил, он влюбился в неё не на шутку. Настоящей, серьёзной любовью. Так и бывает обычно, если с первого взгляда. Неужели она навсегда покинула мир живых?

— Нет-нет! — ответил мурлыкающий голос. — Не говорите так. Она ушла добровольно, потому что не хотела воспринять оставшуюся без носителей и почитателей тёмную Силу, что довлела над её предками. Это подвиг. Своим отказом от чёрного могущества она заставила падшего ангела покинуть мир людей. Но для этого и ей самой пришлось уйти. Увы, рождена она была от омрачённого отца, уже запятнавшего себя раньше сношением с демонами. Сама она ни в чём не виновата, но и изменить её проклятое наследство никто не в силах, разумеется. Однако спиритическая кома никогда не бывает вечной. Милостью Божией она вернётся рано или поздно, вернётся такой же, как ушла. Для неё время сейчас не течёт, она в спокойной стране снов. Дождётся ли её Малинов — вопрос другой. Будем же надеяться на лучшее и молиться.

Сознание возвращалось ко мне постепенно. Они говорят о какой-то Анне Залесьевой, которая ушла. Память тут же озарилась ясным портретом: яркие карие глаза, тёмные волосы, лёгкий румянец, алые губы. Это моя любовь, самая прекрасная девушка в мире. Значит, они говорят о ней. Но ведь она умерла. Две слезинки выкатились из под моих закрытых век и медленно потекли по вискам. Оказывается, я лежу. Интересно, где? В больнице? Или дома?..

— Он приходит в себя, — сказал мужской голос.

— Он давно уже здесь, — проворчал мурлыкающий голос. — Я чувствовал, что он нас слышит. Жаль. Лучше бы он ещё поспал. Впрочем, сейчас мы это обеспечим…

Голоса потихоньку отдалялись, мысли и ощущения вновь расплылись. Только прекрасное лицо Ани осталось милым образом передо мною. И я со спокойной радостью растворился в её глазах.

Сефирос был прав — ещё один долгий сон был очень мне полезен. Конечно, это именно он и Зиновьев беседовали, сидя рядом с моею кроватью в палате клиники на Тенистой улице. Там я и проснулся окончательно через пару дней. Жестокая реальность не отпустила меня.

Я узнал, что опергруппа Организации опоздала в пещеру буквально на несколько минут. Я винил только себя. Несмотря на слова Зиновьева, я никак не мог простить себе, что раскрыл Лидии и Люции местоположение опорного пункта, где оставил Анну — это позволило графу найти её и вывезти оттуда незадолго до прибытия помощи. Обнаружив базу пустой и разорённой, опергруппа во главе с Зиновьевым и срочно прибывшим Сефиросом вынуждена была потратить изрядно времени на разбор следов и сопоставление фактов — ибо некому было рассказать им о происходящем в долине. Однако проницательный кот довольно быстро обо всём догадался. Опергруппа штурмом взяла яхромский въезд и по сильнейшим возмущениям ментального поля мой серый начальник сумел найти путь к потаённой пещере. Если бы только они смогли прибыть хоть чуточку раньше…

Впрочем, меня никто ни в чём не обвинял, даже в непосредственном нарушении приказов. Рихтер, понимая моё состояние, в одиночку полностью написал подробный отчёт, где совершенно оправдывал все мои действия. Но я судил себя сам. Моё удостоверение и мой табельный пистолет изъяли из усадьбы и вернули мне, но я даже не хотел к ним прикасаться, в клинике они лежали на столе у моего изголовья, а когда я вернулся домой, то зашвырнул их в дальний ящик секретера. Чёрная тоска грызла меня. Мир не имел более ни радости, ни света. О, моя бедная Аня! Находясь у средоточия темнейшей мощи, ты отринула Зло, отторгнула чёрную Силу, даже ценой ухода из мира живых. Светлая моя, милая моя!

Одно лишь явилось мне малой отрадой — победа над силами Тьмы в долине была полной. Страшная пещера была запечатана и залита отведёнными туда водами реки. Тела графа и обеих демониц сожжены и развеяны по ветру. Пузин, командир охраны и дворецкий Сомов надолго упрятаны в принадлежащие Организации психиатрические клиники в дальних странах. Охранники разбежались, электрифицированный забор и ворота на всех въездах в долину были снесены. Самым же хорошим стало то, что трое несчастных безумцев, с обнаружения которых возле долины и началась вся эта история, сразу после гибели графа пришли в себя. Разум и воля вернулись к ним, и, на своё счастье, они ничего не помнили из произошедшего с ними кошмара. Только одной лишь Ксении Курсиной во время её реабилитационного пребывания в клинике на Тенистой намекнули представители Организации, что её муж и дочь были отмщены. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы сильная женщина воспряла духом. Теперь она руководит агропредприятием «Зелёная Долина» — вся недвижимость Залесьевых отошла графине Аделаиде, но обеспеченцам Организации было совсем нетрудно убедить старуху в том, что лучшего управляющего ей не найти. Нечистое же золото было изъято и уничтожено. Тело машиниста Алёхина было похоронено у церкви в Парамонове с великими почестями.

Но всё это, конечно же, не могло меня утешить. Горек мне был вкус победы! Сефирос предлагал мне обратиться к ментальным психологам, но я даже не стал его слушать. Я лишь умолил его отдать Анну мне, а не оставлять её в клинике или заключать в склеп. Очень неохотно, но директор дал-таки разрешение. Какой-либо специальный уход за пребывающими в спиритической коме не требовался — Анна находилась вне времени, её тело не старело и не изменялось, никакие живые процессы не протекали в нём. Я удалился в свою потустороннюю усадьбу. Я заказал роскошное хрустальное ложе — нет! я не скажу слова «гроб»! — и велел подвесить его на серебряных цепях в одной из множества пустующих зал моего дома. Я сам уложил свою возлюбленную на бархатные подушки и закрыл над нею тяжёлую прозрачную крышку.

И здесь теперь я проводил долгие сумрачные вечера, всматриваясь в дорогие черты и горестно взывая иногда к своей любимой. Но лишь глухая тишина бывала мне ответом. Однако изредка я будто бы наяву слышал, как откуда-то из невероятной дали безумно и страшно смеётся призрак проклятого рода над судьбою своей несчастной дочери.

Конец

Content

Стражи сумрачных эпох. Книга первая: От тёмного истока

Пролог

Глава 1. Обретение или начало конца

Глава 2. Первый контакт

Глава 3. Схождение в долину тьмы

Глава 4. Встречи в долине тьмы

Глава 5. Столкновение с тьмой

Глава 6. Исход из долины тьмы

Глава 7. Возвращение в долину тьмы

Глава 8. Поглощённые тьмой

Эпилог