Екатерина Мекачима

За тридевять земель

Пролог

Он видел сны

Он видел, как высокие заснеженные скалы терялись среди облаков. Скалы были такими древними, что от них веяло холодом. Отвесную гряду украшали мраморные разводы мёртвого камня.

Он видел, как вокруг Небесных Скал бушевал океан, наполняя воздух неистовым рокотом стихии. Волны вздымались до небес; ветер, холодный и колючий, нещадно рвал облака.

Он чувствовал пронзающий душу ветер бесконечной печали.

Он видел, как за Небесными Скалами, далеко на Севере, где воды океана сковало ледяное дыхание Неяви, стоял Мёртвый Город. В том городе был Колодец, который вёл в Царствие Мора. Ледяной ветер Неяви дул из его чёрной зияющей дыры.

Он видел себя, прикованным цепями к серому камню колодца. Его тело истлело, и на запястьях торчали белые кости.

Он видел, как по велению Мора Чёрные Птицы извлекли из его истлевшего тела Иглу и оплели Её скорлупой своих Слов. Он видел, как посланницы Мора опустились с Иглой в царствие Неяви.

Он видел, как его Смерть забрал Мор.

Ледяной холод сковал его душу.

Но он услышал песнь – немногим слышнее тишины, но совсем настоящую. Внимая музыке, Кощей закрыл запавшие глаза. Он увидел Чёрный Океан и Чёрное Древо. Корни Древа оплели сундук, который хранил его Смерть. Подле Древа стоял грозный муж, сотканный из первозданной тьмы, и смотрел на него. От Его взора замирало даже мёртвое сердце. Мор. Бог Неяви своими безглазыми очами взирал на него.

– Твоё время пришло, Бессмертный, – рокот голоса Мора содрогнул Явь.

Часть 1

Холодные ветры

Глава 1

Велейные острова

– Ну, давай ещё поднажмём! – пробасил Ведовит, крепче обхватывая массивными руками сеть. Ратибор послушался и сильнее потянул на себя снасть, стараясь затащить её в лодку. Но то ли сеть запуталась в воде, то ли рыба попалась знатная – снасть тянула обоих рыбаков в море, наклоняя лодку.

– Да что же это такое! – воскликнул Ведовит, борясь с неведомой силой. Ратибор старался помочь старшему брату, но ничего не получалось.

– Может, к Мору её, сеть-то? – спросил Ратибор. – А то ещё лодку перевернём!

Ведовит сердито посмотрел на Ратибора.

– Ничего, не растаешь в воде, – заверил он брата. – С чем на рынок идти, без улова-то? Так что тяни!

Ратибор вздохнул и что было мочи потянул сеть в лодку. Сеть дёрнулась и повлекла обоих за собой. Рыбаки упёрлись о борт лодки, но резкий всплеск моря перевернул судёнышко, и сварогины оказались в воде.

Море заслонило свет холодной мглой, но Ратибор, совладав с собой, выплыл из-под перевернувшейся лодки. Жадно глотая воздух, рыбак старался освободиться от сети, которая оплела его ноги.

– Помоги! – раздался вопль пытающегося всплыть Ведовита.

Ратибор наконец освободил ноги от пут и подплыл к Ведовиту, который с кем-то отчаянно боролся. Ратибор обхватил брата и старался вытащить его. Ведовит кричал, и Ратибор чувствовал, как невероятная сила тянет его брата ко дну: юный сварогин догадался, что его старшего брата опутала не сеть. Снасть не могла подобным образом топить взрослого мужа. Нечто неведомое вцепилось в Ведовита. Страх сковал сердце Ратибора, и он ещё отчаяннее потянул брата в сторону берега.

– Помоги! – захлебываясь, кричал Ведовит. Ратибор боролся со стихией, пока не почувствовал, что и его ноги обхватило нечто. Ратибор отпустил брата и бил ногами, стараясь сбросить то, что пленило его самого. Ведовит, не справившись с топящими его силами, с криком и бульканьем скрылся под водой. Ратибор продолжал отчаянно бороться, пока не ощутил, что его отпустили. И тут сквозь фонтаны брызг молодой рыбак увидел, как огромный плавник взметнулся над морем ввысь, а следом за ним показалась будто человеческая, только в чешуе, голова. Ратибор, в панике позабыв о брате, что было духу поплыл к берегу. Юноше казалось, что морское чудище преследует его, всё ещё пытается схватить за ноги, шипит… Леденящий ужас сводил рыбака с ума, и Ратибор, сам не понимая как, выбрался на каменистый берег. Сварогин, падая, бежал прочь от моря, но мокрая одежда и страх мешали ему. Юноша оглянулся на бурлящую воду, которая теперь своими странными жилистыми руками топила лодку, и вновь побежал. Ратибору почудилось, что море ответило ему сиплым смехом.

Ратибор бежал в сторону полосы деревьев, которая отделяла Одуваемый берег от порта Северного Велейного острова. Юноша бежал, не разбирая дороги и не обращая внимания на ветви низкорослых кустарников. Ратибор даже не заметил того, как оказался в порту Осна, – сварогин всё ещё бежал, невзирая на людей, что пытались его остановить. Молодой рыбак не слышал и окликающих его витязей, которые следили за порядком в Осне. Ратибор бежал до тех пор, пока его не схватили гриди самого князя Велейных островов – Световита. Юноша пытался вырваться, бормотал что-то невразумительное, пока один из гридей не отвесил ему оплеуху. Тогда рыбак опомнился и безумными глазами посмотрел на схватившего его богатыря.

– От кого бежишь ты, юноша? – строго спросил гридь[1] – крепкий рыжеволосый муж с суровым взглядом.

Ратибор медленно оглядел красные плащи и лёгкие парадные доспехи пленивших его воинов, и юноше сделалось ещё хуже.

– Отвечай! – пробасил другой гридь, с длинными белыми волосами и заплетённой в косу бородой.

– Я… я… – заикаясь, мямлил рыбак, которого всё ещё душил страх. – Там, в море… Моего брата… море… сеть…

– Медовухи перебрал? – возмутился рыжий.

Юноша отчаянно затряс головой. Ратибор, обезумев, сам вцепился в алый плащ княжеского воина и тихо проговорил:

– Я в-видел Морского Царя.

– Что? – хором спросили Ратибора мужи.

– Морской Ц-царь убил моего б-брата, – с трудом ответил рыбак. – Он и лодку з-забрал. Я еле спасся.

Гридь с трудом столкнул с себя мокрого рыбака, который, шатаясь, покорно встал рядом.

– Что ты думаешь, Лад? – спросил рыжий белокурого гридя. – Врёт он или…

– Думаю, надо отвести его к князю, Данко, – хмуро ответил Лад. – Как тебя звать? – Лад посмотрел на молодого человека.

– Ратибор. – Услышав предложение витязей, рыбак невольно шагнул назад. Гриди заметили это и предупреждающе покачали головами.

– Обманул нас Морским Царём, юный Ратибор? – спросил Данко.

– Нет! – воскликнул рыбак. – Я видел его, п-перед П-Перуном ответ д-держу, коли вру!

Гриди усмехнулись.

– А что же боишься великому князю Световиту рассказать о том, что видел слугу Полоза? – положив руку на меч, поинтересовался Лад. – Нынче князь Световит почтил ваш Северный остров своим присутствием: великий князь показывает свои владения царскому наместнику Кудеяру, который прибыл свататься к княжне.

Услышав имя Змия и то, что великий князь Велейных островов вместе с самим царским наместником сейчас на Северном острове, Ратибор от страха не мог ответить. Юноша молча смотрел на гридей, пока терпение у витязей не лопнуло. Гриди взяли опешившего рыбака под руки и повели в город. Ратибор покорно следовал за богатырями, не обращая внимания на косые взгляды людей, которые, наверное, полагали, что княжеские дружинники[2] ведут вора или преступника.

Столица Северного Велейного острова – город Велебож – располагалась за портом Осна. Город окружала каменная стена, западная сторона которой была образована древней скалой, а северная – граничила с селом Вилатья. Просторные улицы Велебожа были выложены цветной плиткой, а терема и дома стояли на высоких арочных подклетах, которым так любили подражать зодчие других княжеств и городов. Княжеский Терем, где жил князь, когда приезжал из Престольного острова в свои северные владения, располагался в центре города рядом со Свагобором. За двором Терема, на естественном возвышении острова, которое мастера по камню превратили в небольшую площадь, стояла статуя мудрого Велеса, покровителя Велейных островов.

Гриди отвели Ратибора в нижние хозяйственные хоромы Княжеского Терема, где слуги князя дали рыбаку сухую одежду, в которой он должен предстать перед правителем Велейных островов. От того, что он скоро будет говорить с самим великим князем, Ратибор готов был упасть в обморок. Когда рыбака привели в порядок и доставили в приёмные палаты князя, где гости дожидались аудиенции правителя, Ратибор едва держался на ногах: встреча с морским чудищем теперь виделась ему не самым страшным событием в жизни.

Ратибор сел на лавку, которая располагалась подле высокого окна, и с замиранием сердца ждал, когда слуги пригласят его в Престольный зал. Приёмная великого князя, как и сам Княжеский Терем, была выполнена в традициях западных островов Сварогореи. Стены и потолочные балки украшала ажурная резьба, белые печи покрывал мелкий узор, изысканные подсвечники, что стояли подле портретов великих князей Велейных островов, держали хрустальные огнивицы с огнём-Сварожичем.

Двери в приёмную распахнулись, и Ратибор, вздрогнув, оторвался от разглядывания Терема. Вошли знакомые Данко и Лад, и рыбак с облегчением вздохнул. Гриди подошли к Ратибору и, окинув его хмурыми взглядами, сказали, что выслушать историю рыбака желает не только князь Световит, но и сам наместник Кудеяр. Ратибор побелел, и когда гриди приказали ему встать, чтобы идти в Престольную, юноша только сильнее вцепился в обитую бархатом лавку.

Витязи рассмеялись, силой подняли Ратибора и подтолкнули в сторону тронного зала. Рыбак на ватных ногах шёл по красному ковру, который вёл к большим расписным дверям, что почтительно открыли перед ним слуги.

Престольный зал Княжеского Терема был просторным: сводчатый потолок держали резные деревянные колонны, ставни мозаичных окон были открыты, и тёплый вечерний свет освещал золотую роспись тёмных стен и колонн. На стенах в подсвечниках уже горели свечи. Княжеский трон стоял в центре у дальней стены; по обеим сторонам трона располагались престолы меньше, для семьи князя. За княжеским местом высился капий Велеса с зажжённой небесным огнём огнивицей.

Князь Велейных островов, Световит, сидел на своём троне и о чём-то беседовал с Кудеяром, который по-дружески расположился на соседнем, меньшем, престоле. Завидев вошедших, знатные мужи прекратили говорить и обратили своё внимание на онемевшего Ратибора. Гриди, поклонившись правителям, силой заставили потерявшего ум рыбака преклонить колени, а потом, взяв его под руки, подняли с пола. Световит и Кудеяр, поняв, в чём проблема юноши, рассмеялись, чем ещё пуще вогнали в краску юного сварогина, который, не моргая, смотрел на них.

– Мои воины поведали, что тебя зовут Ратибор, – улыбнулся в белую бороду Световит. Князь Велейных островов был в тёмном перехваченном золочёным поясом платье. Седые волосы князя украшал золотой обруч, а на груди лежал оберег Сварога. Парадного корзно на Световите не было, да и выглядел старый князь не так грозно, как представлял его Ратибор. Световит походил, скорее, на статного волхва, нежели на правителя. Кудеяр тоже с улыбкой смотрел на рыбака: наместник царя напоминал юноше бывалого воина, а не второго после царя правителя Сваргореи. Золотые волосы, которые Кудеяр убирал в длинную косу, только немного тронула седина, хотя Кудеяр был явно старше, чем казался. Его лицо будто не имело возраста: Кудеяру можно было дать хоть тридцать лет, хоть пятьдесят. Одет наместник был в простое княжеское платье, а не в золотое корзно, как мыслил Ратибор. Юноша так долго разглядывал правителей, что те вновь рассмеялись.

– Мы испугали тебя больше, чем Морской Царь? – со смехом пробасил Кудеяр, и Ратибор был готов провалиться от стыда.

– Н-нет, – пролепетал Ратибор, положив руку на сердце.

Световит сокрушённо покачал белоснежной головой.

– Расскажи, что ты видел, Ратибор, – мягко проговорил князь, внимательно смотря на юношу. Ратибор был сложен крепко для своих лет, однако страх перед князьями заставлял его держаться сгорбленно. Если бы юный сварогин расправил плечи, то выглядел бы как настоящий гридь, а не рыбак, думал князь. Тёмные волосы Ратибора перехватывала тонкая бечева; во взгляде карих очей было слишком много робости и испуга.

Юноша перемялся с ноги на ногу и, глубоко вздохнув, тихо заговорил. Он бормотал себе под нос, пока Световит не остановил его.

– Ратибор, – сказал Световит строго, и рыбак тут же замолчал, – подойди ближе и говори громче!

Ратибор кивнул и, робко шагнув к престолу, остановился.

– Ещё ближе! – возмутился Световит, и Кудеяр басовито рассмеялся. Князь Велейных островов посмотрел на наместника. – Да это просто диво какое-то, так бояться-то! – улыбнулся он. – Понимаю ещё, если бы дева предстала перед троном, – покачал головой Световит и вновь сердито взглянул на рыбака. – Сколько тебе лет? – спросил князь.

– Четырнадцать, – пролепетал рыбак.

– Ба! – удивился Световит. – В твои года мужи на войну отправлялись, во времена Светлогора-то, – укоризненно промолвил князь, – а ты свою историю внятно рассказать не можешь. Приказываю тебе подойти к трону и громко поведать о том, что случилось! Если не сделаешь, как велю, – в темницу посажу!

Ратибор от страха чуть не упал, но с места так и не сдвинулся.

– Он теперь вообще говорить не сможет! – рассмеялся Кудеяр. – Что ты натворил, Световит?!

– Мне охота его родителей увидеть, – ответил князь сквозь смех. – Как так вышло, что их сын всего боится?

– Я сирота, – тихо прошептал Ратибор, и мужи перестали смеяться. – А моего старшего брата сегодня Морской Царь забрал.

Ратибор медленно подошёл к престолу: только сейчас юноша наконец осознал то, что случилось в воде. И ужас потери единственного родного человека отогнал страх перед великим князем и наместником царя. Не стесняясь своих слёз, Ратибор поведал правителям о том, что с ним произошло. Когда Ратибор закончил свой рассказ, он поклонился в пол и собирался было покинуть престольный зал, но Световит остановил его. Кудеяр хмуро смотрел на робкого юношу: наместник царя знал как никто другой, что если кто-то из слуг Полоза вновь явил себя людям, ничего хорошего сие не предвещает.

– Если бы ты видел Горыча, ты бы не остался жив, – задумчиво проговорил Кудеяр. Световит, нахмурившись, посмотрел на него.

– Тогда кого он видел? – тихо спросил великий князь.

– Кого-то из слуг Змия, перед Перуном ответ держу, – ответил наместник. – Но вот кого… – Кудеяр немного помолчал и сказал: – Нужно срочно доложить в столицу.

Световит кивнул.

Ратибор непонимающе смотрел на великого князя и наместника царя: рыбак был уверен в том, что ему не поверят. Но ему не то что поверили, о его истории хотят сообщить самому царю!

– То, что случилось в воде, так важно? – робко поинтересовался Ратибор.

– Разве ты забыл о Десятине Полоза?[3] – удивлённо спросил рыбака Световит, и юноша отрицательно покачал головой.

– Не забыл, великий князь, – с поклоном ответил он.

– Ты слишком юн был, когда Полоз и его Наместник правили людьми, – ответил за Ратибора Световит, – вот и не помнишь того, что произошло.

– Помню, – попытался оправдаться Ратибор, который теперь понял, почему его история так взволновала и гридей, и великих князей.

– Ты не хочешь поступить на царскую службу? – спросил Кудеяр рыбака. – Станешь витязем столицы или гридем Велейных островов.

Такого предложения рыбак не ждал.

– Так я ж воинского дела совсем не знаю, – растерянно сказал Ратибор.

– Вот и узнаешь, – ответил Световит и укоризненно покачал головой. – Дух укрепить тебе надо, юноша, мужем стать. А помощника лучше дружины в этом деле не сыскать, – говорил Световит, и Кудеяр согласно кивал словам великого князя.

– Отправишься в столицу вместе со мной, и сам расскажешь царю о встрече со слугой Полоза, – заключил наместник.

– Царю?! – переспросил Ратибор, который совсем потерялся в происходящем.

– Отец Сварог, – устало вздохнул Кудеяр, – полагай, я уже взял тебя на службу.

Стоявшие у дверей Данко и Лад переглянулись.

– Лад, – обратился Световит к своему гридю, и воин вышел вперёд и поклонился. – Отведи нового витязя в гридницу, скажи смотрителю Ивану, пусть ему к завтра соберут доспех.

Лад покорно положил руку на сердце и хотел уже вести юношу в казармы, но Кудеяр предупреждающе махнул ему рукой.

– Я думаю, отплывать надо сегодня, – мрачно проговорил наместник, и Световит хмуро на него посмотрел. – У нас нет времени ждать, раз слуги Полоза нападают на людей. Надо доложить в столицу, а птицу отправлять с такой вестью ненадёжно – мало ли что с пернатым вестником случится, – нахмурился Кудеяр, и Световит кивнул, соглашаясь со словами будущего зятя. – Я сразу вернусь, – заверил Кудеяр. – Позволишь попрощаться с Любавой? – добавил наместник тихо, и Световит вновь кивнул.

– Свадьбы играть надо в спокойном мире, – ответил великий князь Велейных островов. – Я соберу веденеев, усилим охрану островов, запретим отходить далеко в море на малых судах.

– Так это недалеко от берега случилось, – набрался смелости Ратибор.

Князь и наместник хмуро переглянулись, но юноше не ответили.

– Я отправлю слуг за дочерью, – со вздохом проговорил Световит, поднимаясь. Кудеяр поднялся тоже и благодарно поклонился великому князю. – Она так долго тебя ждала, – сокрушался Световит. – Но я уверен, Любава всё поймет.

– Новобранца в казармы вести? – с поклоном спросил Данко.

– Соберите ему доспех, – приказал Световит, – и доставьте на судно наместника царя, на корабль «Лютояр».

Данко поклонился и жестом пригласил Ратибора следовать за ним.

– Я сегодня плыву в столицу? – переспросил рыбак великого князя, но тот лишь махнул на него рукой, и Данко с Ладом вывели юношу из зала.

– Ты думаешь, Полоз вернётся? – тихо спросил Световит Кудеяра, когда они остались одни.

Наместник царя мрачно посмотрел на правителя Велейных островов.

– Веслав говорил, что это возможно, – произнёс Кудеяр, и Световит шумно вздохнул. – Но в Великом Свагоборе так не думают.

– А ты что думаешь? – нахмурился Световит.

– Я думаю, что, даже если Змий и не почтит своим Духом Свет, как во времена Драгослава, свою месть детям Сварога он ещё явит, – проговорил Кудеяр, и взгляд Световита ещё больше потемнел. – Потому я и хочу доставить в Солнцеград Ратибора, чтобы в Царском Тереме услышали всё из первых уст – от спокойной жизни в думах детей Сварога появилось слишком много вольности и беспечности.

– Я отправлю слуг за Любавой, – помолчав, ответил великий князь.

Кудеяр ждал Любаву в саду, который был разбит за гостевым теремом великокняжеского двора. Солнце почти село, и невысокие раскидистые деревья освещало пламя золотых и с небесным огнём фонарей, которые устанавливали вместе на Велейных островах. Наместник царя ждал любимую на лавочке подле небольшого резного зачарованного фонтана: вода, звеня, искрилась в тёплых отсветах пламени и холодных – Сварожича; внук Стрибога овевал прохладной свежестью.

Кудеяр хотел вернуться в Солнцеград с молодой женой, но… Он никому не может доверить столь важную для всей Сваргореи весть, даже если в том его поддержит только царь. Кудеяр никогда не забудет те десять лет, которые он провёл будто в бреду. И если, не дай Сварог, Змий вновь задумал вернуться, опасность может таиться где угодно: хитрость и коварство Полоза не знают границ, как и хитрость его слуг. Наместник Солнцеграда помнил, как его самого заворожила Агния одним только взглядом, и от этого воспоминания даже сейчас, спустя столько лет, Кудеяру делалось не по себе. Предупреждал же покойный Перенег о том, что война Богов ещё не окончена… как жаль, что так мало людей согласных с ним!

– Кудеяр? – тихо сказали рядом, и наместник от неожиданности вздрогнул. Кудеяр поднял голову и тут же встал: погружённый в тяжёлые думы, он не заметил её. Любава была прекрасна: в необычном для жителей Севера платье с жилетом, что так любили знатные дамы западных островов, в лёгкой фате, закрепленной только на пучке золотых волос и тоненьком медном обруче. Серо-голубые, как предутренняя заря, глаза. Девушка кротко улыбнулась и шагнула к Кудеяру. Наместник царя подошёл к своей невесте и взял её за руку.

– Прости – думы правителя порой весь белый свет заслоняют, – прошептал Кудеяр, чувствуя, как сжимается сердце. Любава мягко на него смотрела.

– Ничего, – понимающе согласилась она. – Отец сказал, что дал тебе Слово! – восторженно прошептала Любава, и Кудеяр понял, что Световит не сказал княжне о том, что свадьба откладывается. Будь прокляты Полоз и всё его войско!

– Да, – улыбнулся Кудеяр, – великий князь Световит благословил наш брак. – Улыбка Любавы стала шире, и Кудеяр повёл невесту в глубь сада.

Наместник царя с трудом заставил себя рассказать любимой о явлении слуги Полоза в водах Велейных островов и о том, что ему самому придётся отправиться в столицу. Любава слушала жениха молча, и когда Кудеяр закончил говорить, улыбка спала с девичьего лица. Любава сказала, что она боится за Кудеяра, боится того, что ему придётся плыть по водам Полоза. Княжна спросила жениха, не может ли он отправить в столицу гонца? Наместник царя отрицательно покачал головой: такую весть он должен передать в столицу сам, ибо умы Солнцеграда охватило беспечное спокойствие. «Лютояр» – корабль большой, слугам Полоза его не потопить. Печалит Кудеяра только тоска по невесте, что ей вновь придётся ждать его. Любава остановилась и внимательно посмотрела на будущего мужа.

– Отправляйся в Солнцеград со спокойным сердцем, – тихо сказала она и положила руки Кудеяру на плечи. – Я буду ждать тебя столько, сколько необходимо. И даже дольше.

Наместник царя грустно улыбнулся и накрыл своими ладонями руки Любавы.

– Я скоро вернусь, – заверил он невесту. – Обещаю.

Любава хмуро смотрела на Кудеяра: тревога и холод неясным предчувствием сковывали душу. Но княжна не стала говорить суженому о своих страхах, она только кротко кивнула.

– Возьми его, – проговорила Любава, снимая с воротника оберег с руной Велеса. – Пусть мудрый защитник Велейных островов помогает тебе.

– Я только весть передам и сразу же вернусь, – заверил Кудеяр Любаву, надевая оберег. – Не на войну же ты меня провожаешь, – попытался улыбнуться наместник.

Но Любаве его замечание не понравилось.

– Дела, связанные с Полозом, хуже войны, – мрачно проговорила она, и Кудеяр покачал головой.

– Ты не заметишь, как пролетит время, и ты станешь моей женой, – заверил он Любаву и крепко её обнял.

На вечерней заре великий князь Велейных островов провожал наместника царя в плавание. На небо уже взошли обе луны; порт Осну освещали двойные фонари, в одной чаше которых горел золотой огонь, а в другой – небесный. Со Световитом были Любава и великая княгиня Далимила, которую очень встревожили вести о чудище, обитающем в прибрежных водах. Она, как и Любава, пыталась уговорить будущего зятя отправить в столицу только Ратибора, но Кудеяр полагал, что весть о слуге Полоза он должен передать в стольный град сам. Наместник царя поцеловал на прощание невесту, поклонился великому князю с княгиней и поднялся на судно, на которое уже привели Ратибора.

Глава 2

Царевна

Она любила свою келью послушницы Сестринского Свагобора – маленькую комнатку с видом на Святобор[4], в котором пели птицы. Подле окошка с деревянными ставнями стоял стол. У одной стены располагалась кровать, подле другой – скрыни и деревянный шкаф. В красном углу горела небесным огнём огнивица у домашнего капия Полоза. Когда к Злате приходила наставница, послушница закрывала красный угол белой занавеской, в узоре которой был скрыт Треглав.

Поначалу Злате не хватало простора родных покоев теремного дворца. Но со временем царевна привыкла к новому дому и полюбила его: Злата не возвращалась в Царский Терем даже на дни праздников. Царевна с трудом переживала время, когда её навещали царица или царь. Конечно, Злата с почтением слушала и Василису, и Веслава, старалась им улыбаться. Но когда они покидали её, Злата чувствовала, как к горлу подступают слёзы ненависти. Лучше бы царь с царицей не приходили. Никогда.

За пять с половиной лет страдания царевны не угасли, а даже наоборот, девушке казалось, что она всё сильнее ненавидит царицу и царя. Когда Злата стала старше, Василиса рассказала ей историю её родителей, но Злата не поверила царице. Агния была доброй и любящей матерью, а отец – заботливым родителем, честным царём, при котором Сваргорея процветала. И Полоз действительно помогал людям, в отличие от Богов Светомира, которые после воцарения Веслава вновь замолчали. Боги. Василиса… царица ли Василиса? Где это видано, чтобы на троне Сваргореи сидела деревенская охотница-волхва, которая даже в Ведомире не училась? Злата могла допустить коронацию Веслава, но то, что потомок Светлогора взял в жёны деревенскую девушку, у юной послушницы не укладывалось в голове. Ещё больше возмущало Злату то, что волхвы одобрили выбор Веслава и обвенчали его с Василисой. Конечно, старцы говорили, что Василису благословили сами Боги, ведь царица, как и царь – единственные люди Света, которые предстали перед легендарным Алатырём. И сварогины любили своих избранных Богами Освободителей, как в народе называли правящую чету. Когда Злата слышала, с каким теплом отзываются о Василисе и Веславе люди, её сердце мучало горькое чувство несправедливости. Ведь с тех самых пор, как «Благомир» встал на якорь в порту Солнцеграда, на неё саму смотрели косо, с опаской. Другие послушницы Сестринского Свагобора сторонились царевны, считая её дочерью чёрных волхвов, которые семнадцать лет назад силой захватили власть. Послушницы боялись Златы, её одаренности в волхвовании. Да что там послушницы… сами наставницы старались её избегать. Даже Румяна и Снежана, которые навещали царевну, когда Злата только ушла в Свагобор, со временем перестали к ней приходить. Злата видела, как отворачиваются от неё люди, как отводят взгляд сверстницы и как стараются не смотреть в её сторону юноши. А ведь она была писаной красавицей, с длинными золотыми волосами и голубыми, как у матери, глазами.

Злата вздохнула и отвернулась от окна. Сегодня она вновь не пошла ни на занятия, ни на общие молитвы, ни на работы[5] Свагобора. И за ней никто не пришёл, даже старшая наставница. Ни одной другой послушнице не было позволено поступать подобным образом. И Злата думала, что, если она покинет Свагобор, никто не пойдет её искать. Всем станет спокойнее и легче.

Злата встала с постели и подошла к своему маленькому алтарю. Сложила у груди руки, обращаясь к покровителю своего покойного отца – Полозу, закрыла глаза, но тут в дверь постучали. Послушница поспешно закрыла занавеской маленький капий Полоза и, сев за стол, открыла книгу. Перевернув страницу, царевна обернулась на дверь и тихо позволила стучащему войти. Дверь отворилась, и в келью прошла пожилая волхва Славера. Славера была сухонькой и маленькой, кроткой женщиной, которая всю жизнь провела в Свагоборе. Великой Волхвой она так и не стала, хотя по годам могла бы. Но Славера никогда не стремилась свой медный обруч волхвы сделать серебряным. Вечная прислужница, она с искренним смирением исполняла волю своих сестёр, единственная, кто не отворачивался от Златы. И сейчас Славера кротко поклонилась юной послушнице, и Злата в ответ положила руку на сердце.

– Волхва-Мать Смиляна послала за тобой, – тихо сказала Славера. – Она желает с тобой говорить.

– Мать Славера, не знаешь, почему? – робко поинтересовалась Злата. Великая Волхва редко беседовала с юными послушницами, и царевне против воли сделалось неловко. Никак отругать за непокорный норов хочет.

– Великая Волхва мне не сказала, – пожала плечами Славера и улыбнулась. – Не бойся её, Злата. Она хоть и старая уже совсем, но ясная и сердечная ворожея. Пойдём.

Злата, улыбнувшись, кивнула, поднялась из-за стола и покинула келью вслед за Славерой. Спорить о сердечности Смиляны, которая, как и все, клеветала на её родителей, Злата не хотела: Славера, наивная душа, всех ясными зовёт. И даже её, Злату.

Келья, в которой жила Злата, располагалась в крайнем тереме Сестринского Свагобора. Злате, как царевне, которая выразила желание стать волхвой, Великая Мать предложила просторную светлицу в главном тереме Свагобора, но царевна отказалась. Злата хотела тишины и уединения. Царевна выбрала маленькую комнатку с одним окошком на третьем этаже ближайшего к священной роще терема.

Славера вела Злату в большой терем Великой Волхвы, который находился за каменным храмом Свагобора. Украшенный резьбой деревянный терем возвышался на мощном каменном подклете с арками, в проёмах которых цвели пышные цветы.

Начиналась первая неделя квинтеня[6], и в ещё по-весеннему свежем воздухе пахло летом. Шумели высокие ели Святобора, окружающего жилые терема Сестринского Свагобора. Перед теремом Великой Волхвы был разбит пруд, в котором обитали благородные кьор. Злата невольно залюбовалась прекрасными птицами, которые гордо расправляли крылья над водоёмом.

Славера и Злата прошли в приёмные покои Великой Волхвы, находившиеся на первом этаже большого терема. Просторный и светлый зал с мозаичными окнами, в глубине которого подле капия Свагоры стояли кресло Великой Волхвы и стол. Между окон располагались деревянные шкафы с книгами, а под окнами – украшенные резьбой скрыни.

Великая Волхва Смиляна читала книгу, когда Славера привела Злату. Славера кротко поклонилась Великой Матери и покинула покои.

– Вы хотели меня видеть? – с поклоном спросила Злата, нерешительно идя к Смиляне. Великая Волхва улыбнулась, закрыла книгу и положила дрожащую руку на сердце.

– Злата, – улыбалась старушка, жестом приглашая царевну сесть напротив неё за стол. – Я не буду корить тебя за но́ров, не переживай.

Злата нерешительно села за стол напротив Великой Волхвы. Это мягкое замечание Матери отозвалось в душе грустью, смешанной со злобой: Смиляна всё понимала, чем ещё больше расстраивала Злату. Царевне не нравилось то, что люди либо отворачиваются от неё, как от дочери узурпатора Драгослава, либо испытывают сострадание, граничащее с жалостью. Великая Волхва с её вечной грустной улыбкой жалела Злату и с такой же улыбкой молвила о том, какие дурные поступки совершили её родители. Когда же Злата пыталась возражать Великой Матери, та всё так же неясно улыбалась. И сейчас Смиляна смотрела на юную послушницу с искренней улыбкой сострадания, от которой девушке делалось тошно.

– Злата, – мягко говорила Смиляна, – твоё горе так велико, что слова тебе не помогут, – сокрушалась старица, и Злата исподлобья глядела на Великую Волхву. – Ни волхвы, ни Боги, никто на свете не сможет справиться с твоей утратой, кроме тебя самой.

– Если вы, Великая Волхва, позвали меня ради того, чтобы наставлять, – дерзко ответила Злата, – то лучше предложите мне в наказание работу Свагобора.

Смиляна вздохнула: ей было больно видеть страдания юной послушницы, ещё больнее понимать, что Злата никогда не сможет примириться со своим горем. Смиляна знала, что Злата молится Полозу и тайно носит его Треглав. Знала Великая Волхва и то, что царевна никогда не поверит в деяния её родителей. И тем страшнее виделась старой ворожее судьба её юной послушницы. И тем больше беспокоило Смиляну обращение волхва Полоза Миодрага, который просил позволения встретиться с царевной. Великая Волхва была бы рада отказать ему, только вот знала Великая Мать, что Миодраг обратился к ней из вежливости и волхв найдет возможность встретиться со Златой. И тогда Миодраг скажет Злате, что Смиляна запретила Великому Волхву её отца видеться с ней, и Злата ещё больше отстранится от мира.

– Я позвала тебя, потому как Великий Волхв твоего отца, Миодраг, просил позволения встретиться с тобой, – тихо говорила Смиляна против своей воли. – Я сказала Миодрагу, что на всё твоя, Злата, воля.

Злата удивлённо смотрела на Смиляну: неужели Великая Мать и правда позволит ей общаться с волхвом самого Полоза? С тем человеком, который был одним из тех немногих – оставшихся верными Драгославу людей?

– Я встречусь с Миодрагом, – ответила Злата и вздёрнула подбородок. – Когда он хочет видеть меня? И где?

Смиляна сокрушённо покачала головой.

– Он просил меня позволить тебе выйти к нему, – ответила Великая Волхва. – Миодраг ждёт тебя в общей приёмной Сестринского Свагобора. – Смиляна поднялась из-за стола и жестом позвала послушницу следовать за ней. – Миодраг позвала тебя на прогулку.

– Я пойду с ним, – строго сказала Злата, вставая следом за Великой Матерью. – Пойду без сопровождения сестёр. Миодраг – волхв моего отца, он сам защитит меня, – добавила она уверенно.

Смиляна с укором посмотрела на Злату, но ничего ей не ответила.

Великая Волхва-Мать и Злата в молчании вышли из большого терема и направились к храму Сестринского Свагобора. Злата шла гордо, с прямой спиной. На царевне был светло-зелёный сарафан, надетый на белую рубаху, длинные рукава которой Злата скрепила браслетами, и такой же светлый плащ, скреплённый фибулой. Хоть царевна и отправилась в Свагобор по своей воле, льняное платье послушницы Злата так и не надела. И никто ничего не мог поделать с поведением царевны, не помогали даже работы в Свагоборе. Однажды, когда одна из наставниц решила публично отчитать Злату за её поведение, царевна явилась на наказание в царском платье и венчике, чем ещё больше рассердила старшую ворожею и своих сестёр. Гордо выслушав назидательную речь, Злата отправилась в своём парадном платье мести в Свагоборе пол, чем совсем прогневала волхвов. Но со временем Злату перестали ругать её наставницы, а другие послушницы только больше сторонились её. Теперь никто не обращал внимания ни на одежду бывшей царевны, ни на её поведение. И Злату это злило.

Смиляна и Злата прошли мимо Свагобора – белокаменного храма с серым куполом, окружённого изящными башенками, верх которых украшали маленькие нежилые теремки. Великая Волхва и послушница миновали площадь, что располагалась перед парадным входом в Свагобор, и пошли к вратам окружной стены.

Миодраг ждал в общей приёмной – пристроенной к внешней стороне каменной стены, окружающей Свагобор и терема послушниц, небольшой крытой ротонде. Кроме Миодрага посетителей не было, и старец ждал Злату, сидя на обитой бархатом лавке подле окна. Увидев вошедших, волхв Полоза встал и сердечно поклонился.

Злата невольно улыбнулась волхву: за прошедшие года он будто не изменился – всё тот же царственный взгляд пронзительных серых глаз. Только волосы сделались белые как снег. И почудилось вдруг царевне, что всё как в прежние времена: она пришла к Богам в Свагобор, а дома, в Царском Тереме, её ждут отец и мать. Волхв Полоза улыбнулся, и наваждение прошло, а сердце сковало холодом.

– Гой еси, послушница Злата, – тихо и ясно проговорил Миодраг своим низким бархатным голосом. Волхв перевёл взгляд на Смиляну, которая хмуро смотрела на него. – Благодарю, Великая Мать, что позволили мне встретиться с послушницей вашей.

Смиляна учтиво положила руку на сердце.

– От всего сердца желаю Злате добра, – мягко сказала Великая Волхва. – Злата была рада вас увидеть, а её радость для меня превыше всего. Только послушница должна вернуться в Свагобор к вечерней молитве.

Миодраг заметил, как Злата косо взглянула на Смиляну.

– Конечно, Злата вернётся в Свагобор вовремя, – подтвердил он и посмотрел на Злату. – Могу ли я позвать тебя на прогулку, юная ворожея? День в самом его владении, да и погода благодатная.

– С радостью, Великий Волхв! – искренне воскликнула Злата и тут же осеклась. Царевна с опаской взглянула на Великую Мать, но Смиляна лишь понимающе улыбнулась.

– Тогда идём, – прошелестел Миодраг и рукой пригласил Злату к выходу. Царевна кротко поклонилась Великой Волхве и покинула приёмную вслед за Миодрагом.

День был в разгаре, и солнце ярко освещало широкую Улицу Богов, которая вела на Царскую Площадь Солнцеграда; внук Стрибога, будто ещё по-зимнему холодный, приятно освежал. По обеим сторонам мощёной дороги росли невысокие ровно стриженные сосёнки. Миодраг и Злата шли в сторону Царской Площади, вдоль каменной стены Великого Сестринского Свагобора. На другой стороне улицы располагался огороженный резным забором двор расписных теремов Сестринского Ведомира, за которым можно было видеть высокие крыши грандиозного терема Великого Ведагора.

– Давно мы с тобой не виделись, царевна Злата, – проговорил Миодраг. Злата резко посмотрела на старца.

– У меня нет титула, – прямо ответила она и покачала головой. – Не надо называть меня так.

Волхв тихонько хмыкнул.

– Злата, царского титула нельзя лишиться, – чётко проговаривая каждое слово, сказал Миодраг. – Царевной ты родилась и царевной тебе быть до тех пор, пока ты не станешь царицей.

Злата остановилась. Послушница не ожидала подобного от Миодрага. Неужели волхв тоже, как и все, смеётся над ней?

– Вы знаете, что мне никогда не стать царицей, – сердито ответила Злата. – Я возвращаюсь в Свагобор.

– Подожди, царевна, – положил руку на сердце Миодраг, видя, как ещё сильнее разозлилась Злата. Настоящая прислужница Полоза, подумал старый волхв, но сказал Злате другое. – Я не просто так к тебе пришёл, – прошептал Миодраг, и Злата удивленно посмотрела на него. – У меня есть для тебя весть, которая может всё изменить.

– Что изменить? – нахмурилась Злата.

– Пойдём дальше, царевна. Я не могу говорить здесь. – Миодраг медленно пошёл по улице и рукой пригласил Злату следовать за ним.

Злата немного постояла, размышляя, стоит ли идти за Миодрагом, и, решившись, догнала волхва.

– Почему вы не можете сказать сейчас? – с вызовом глядя в серые глаза, спросила Злата.

– Потому что я хочу поведать тебе тайну самого Полоза, – ответил Миодраг шёпотом, и Злата с искренним интересом посмотрела на старца. – И чем дольше мы с тобой стоим под стенами твоей темницы, тем больше вероятие, что я не смогу рассказать тебе тайну.

Злата хотела спросить, что за тайна, но лишь легонько кивнула и молча пошла рядом с Миодрагом. Царевна не могла представить, о чём желает толковать Великий Волхв её отца. Но Миодраг впервые за последний год почтил её своим присутствием – с тех пор, как Злата стала старше, Миодраг почти не навещал её. Может, он и правда знает некую тайну Бога-Покровителя отца?

– Где вы хотите говорить? – тихо спросила Злата, когда они уже шли по оживлённой Царской Площади. Свежий ветер развевал белые одежды волхва и светло-зелёный плащ Златы. Гуляли яркие горожане, громыхали запряжённые лошадьми повозки. Царевна невольно бросила взгляд на белокаменный Теремной Дворец и стоящий по его левую сторону Великий Свагобор. За Свагобором и Царским Теремом высился Перун, у кованой ограды Терема гордые витязи в белых плащах с красной руной Сварога несли почётный караул. Нахмурившись, царевна отвернулась и посмотрела на искрящийся в центре площади большой зачарованный фонтан. Она помнила, как любила сбегать от родителей и ловить его брызги, пока никто не видит. За фонтаном находилось открытое украшенное колоннадой ристалище[7], в котором она когда-то смеялась вместе с мамой. Злата никогда не забудет её тёплых мягких рук и добрую улыбку. Никогда не забудет Злата и своего отца, который хоть и был достаточно строг, но даже не повышал на дочку голоса. А какие чудные подарки дарил ей отец! В какие игры с ней играл… Нет, её родители не были теми людьми, о которых рассказывают в народе. Они не могли совершить те страшные вещи, что приводят людей в ужас. Её мать – не Яга из Тайги, а оклеветанная царевна далёких островов, её отец не рушил силами Полоза Солнцеград. И клевета эта – дело рук Богов, которых разозлило первенство Полоза, в этом царевна была уверена. Была уверена она и в том, что клевету по поручению Богов наворожили Василиса и Веслав. А те люди, которые молвят о крушении Солнцеграда, просто им вняли.

– Мы идём в сквер Молчания. – Ответ Миодрага испугал Злату, которая погрузилась в безрадостные думы. – Там в тени деревьев мы и потолкуем, царевна Злата.

Злата посмотрела на серьёзного Миодрага: что же он хочет поведать, раз всё время называет её царевной? Неужели он знает, как распутать клевету избранных Богами Освободителей?

До сквера Молчания Злата шла молча. Миодраг предложил взять извозчика, но послушница отказалась. Спешить было некуда – до вечерней молитвы ещё далеко, а царевна давно жила по своему распорядку дня, не всегда посещая занятия по волхвованию и обязательные работы.

По шумным столичным дорогам Миодраг и Злата дошли до сквера Молчания, который располагался в глубине города, на другой его стороне от Царской Площади. В сквере, что находился в небольшой низине, росли высокие раскидистые сосны, кроны которых смыкались в вышине. Укрытые сенью сосен, тянулись к небу и невысокие нежные деревца белохвои, редкой северной сосны с белой корой. Меж деревьями белели насыпанные гравием дорожки, ажурным кружевом соединяя множество беседок парка.

По традиции говорить в сквере Молчания можно было только в беседках, которые хранила древняя ворожба сплетённых Слов: снаружи нельзя было услышать то, о чём молвили внутри. Традиция запрещала и спрашивать о том, что обсуждалось под сенью деревьев. Поэтому в парке Молчания так часто встречались молодые пары, отношения которых не одобряли родители.

Злата и Миодраг миновали кованую ограду сквера и пошли по насыпной дорожке. От поступи гравий тихо шуршал; в вышине, среди крон, пели птицы. Свежий сосновый аромат пьянил. Золотой узор солнечных лучей, пробивающихся через густую хвою, украшал сизую землю. Волхв и царевна прошли мимо деревянных беседок, за резными решётками которых можно было видеть целующиеся пары или серьёзных, обсуждающих государственные тайны князей, чей покой хранили грозные витязи. Волхв и Злата нашли свободную беседку в глубине сквера и расположились в ней. Между колонн, что держали крышу, древний мастер по дереву вырезал райских птиц; подле колонн стояли подвижные лавки, в центре беседки – маленький круглый стол, на котором благоухали в горшочке цветы. Злата, сев напротив Миодрага, внимательно посмотрела на старого волхва.

– Здесь вы можете не бояться говорить, – сказала она. – Поэтому прошу вас, – Злата положила руку на сердце, – говорите сразу. Я не люблю долгие вступительные речи. Какую тайну вы решили мне поведать?

Миодраг внимательно смотрел в голубые как небо глаза Златы. Вылитая мать. Но если Агния была по характеру кроткой, то Злата походила на своенравную непокорную змеиху – настоящая наследница рода Полоза. Умна не по годам, строптива, как Полоз, и резка, как ледяная ворожба Владыки подводных пучин. Злата не верит никому и не боится ничего. Миодраг видел, что девушка уже готова исполнить то, что больше пяти с половиной лет назад повелел ему Полоз.

– Злата, если я скажу тебе, что Полоз являлся тебе? – Как бы ни желала Злата прямого разговора, Миодраг знал, как надо поступать.

Царевна нахмурилась.

– Я никогда не видела Повелителя отца, – сухо ответила она.

Миодраг наклонил голову набок.

– А если подумать? – чуть улыбнувшись, прошептал он.

– Я не хочу думать. – Злата поджала губы и встала. – Я не люблю загадки. Если вы не скажете, зачем позвали меня сюда, я уйду в Свагобор.

– Конечно, уйдешь, – кивнул Миодраг. – Только сначала вспомни ту ночь Чернобога, когда ты нарушила слово.

Злата с недоумением посмотрела на белоснежного старца: вытянутое лицо, хитрый прищур серых глаз и нос с горбинкой придавали волхву сходство с хищной птицей.

– Когда я нечисть увидела? – шёпотом спросила царевна, глядя на Миодрага снизу вверх. Волхв тихо рассмеялся.

– Злата, ты нечистью самого Полоза назвала, – ответил Миодраг сквозь смех, и Злата села обратно.

– Но отец мне сказал, что мы с девочками видели умертвие, – растерянно проговорила царевна.

Волхв отрицательно покачал головой:

– Драгослав не хотел тебя пугать, но тогда тебе явился Дух Бога Полоза. Ты помнишь, что Он сказал тебе?

Злата удивлённо смотрела на старого служителя Богов: её волхвовское чутьё подсказывало, что Миодраг говорил правду. И тот праздник… она никогда его не забудет. И только сейчас Злата поняла, почему. Царевна поверила словам отца, только в глубине души она знала, что отец не сказал ей правды. И слова Полоза…

– «Ты совсем не похожа на них, царевна Злата», – прошептала послушница. – Полоз сказал мне так. Я никогда не забуду его слова и то, как Полоз напугал меня.

– Конечно, напугал, – кивнул Миодраг. – Явление Бога всегда пугает человека, поэтому Драгослав и решил раньше времени не говорить тебе, кого ты видела.

От мыслей об отце у Златы сжалось сердце. Как бы она хотела вновь сидеть с ним за столом и слушать то, как Драгослав говорит, что нарушать своё слово – плохо, что надо быть честной и не обманывать. Подавив подступившие к горлу слёзы, Злата спросила волхва:

– Если Полоз являл мне свой Дух, тогда я могу с Ним говорить? Сама говорить?

– Конечно, можешь, – согласился Миодраг. – Поэтому я пришёл к тебе. Тебе через пять дней стукнет шестнадцать лет, но ты сильна и мудра не по годам, царевна. – Волхв положил на сердце руку. – И это, Злата, не похвала. Ты – дочь не только Драгослава и Агнии, ты – дочь Наместника Бога и сильнейшей ворожеи, и твой Дух поистине силён. – Миодраг видел, как Злата хмурится от его слов, но продолжал свою речь: – И тебе по силам то, что не по силам людям. И ты сможешь не только с Полозом говорить, но и отправиться туда, куда не дерзнёт отправиться ни один человек.

– О чём вы говорите?

– Пять лет назад во сне я видел чёрных Птиц Неяви. – Миодраг положил на стол руки и наклонился ближе к Злате. – Полоз явил мне видение, в котором показал, как Стражницы Мёртвого Града спасли твоего отца. Повелитель поведал и о том, что Драгослав был повержен Иглой, мечом Перуна, который сохранил в себе Дух твоего отца.

– Что?! – Злата вскочила. – Как вы смеете так говорить! – возмутилась она, вытирая слёзы. – Моего отца убил Веслав! Веслав убил и мою мать! – Царевна не выдержала и зарыдала в голос.

– Усмири свои чувства, обратись к своему Духу волхва и вспомни, что случилось после того, как пал твой отец! – строго сказал Миодраг вставая. Волхв испугался, что царевна, поддавшись чувствам, убежит. И тогда обратного пути уже не будет. Злата заплаканными глазами зло посмотрела на старца.

– Он упал, пронзённый мечом, – прошипела она.

– Да. – Миодраг внимательно смотрел на Злату. – А дальше? Помнишь, что случилось дальше?

– Я плакала! – воскликнула Злата. – Я плакала до тех пор, пока дружина не подвела меня к этим самозванцам!

– Вспомни! – властно проговорил Миодраг и Словом направил на Злату ворожбу, но царевна её отбила.

– Так вы заволхвовать меня хотите?! – Злата с ужасом глядела на Миодрага, который гневно взирал на царевну. – У вас ничего не выйдет! – заверила она и зашептала. Только Миодраг оказался проворнее: волхв перепел её Песнь и скрепил её же словами дверь беседки. Царевна от злости побелела и вновь приготовилась шептать, но Миодраг резко схватил девушку за руку и притянул к себе. Злата чуть не упала на старого волхва.

– Вспоминай! – властно приказал Миодраг, и поражённая его поступком Злата опешила. Волхву этого мгновения хватило для того, чтобы обратиться своим Словом к закрытой душе царевны. Миодраг почувствовал, как злость Златы опала, и отпустил девичье запястье. Злата отшатнулась от волхва и потёрла руку. Царевна продолжала с ненавистью взирать на старца, пока её глаза не расширились от понимания.

– Птицы… – поражённо прошептала Злата и села на лавку. Миодраг облегчённо вздохнул и опустился следом. Царевна хмуро на него смотрела и плакала.

– Птицы забрали тело отца, – пробормотала Злата. – Мор забрал его, да?

Миодраг отрицательно покачал головой.

– Мор спас его, – ответил он. – Ты знаешь, Полоз и Мор ещё в Золотом Веке заключили союз, – продолжил Миодраг, и Злата кивнула. – Мор спас твоего отца, забрав его Дух вместе с Иглой Перуна.

Злата не могла вымолвить и слова.

– А… – Царевна вытерла слёзы. – А тело его где?

– Тело твоего отца Мор схоронил в колодце Мёртвого Града. Ветер Неяви не даёт ему исчезнуть, – сказал Миодраг. – Полоз явил мне видение после того, как корабли вернулись из Блажена.

Злата тяжело дышала. Глаза царевны были красными от слёз.

– А что же вы столько лет молчали? – тихо спросила она.

– Ты была ещё слишком юна. Я, правда, и сейчас долго думал, не рано ли тебе рассказывать, – признался старый волхв. – Вижу, что не рано. Я вижу, что ты готова не только узнать правду, Злата.

Злата всхлипнула и осторожно взглянула на Миодрага.

– Ты готова исполнить волю Полоза и освободить отца? – спросил волхв.

– Что? – заикаясь, переспросила Злата. Миодраг поднялся и строго посмотрел в голубые глаза послушницы.

– Готова ли ты, царевна, собрать тех, кто всё ещё верит твоему отцу и Полозу? Готова ли ты, царевна, узнать, что есть те, кто не согласны с выбором Богов? Готова ли ты, царевна, отправиться на далёкий Север, к вратам Неяви? Готова ли ты, царевна, предстать перед Колодцем, спеть Песнь и разрубить путы, которые удерживают тело твоего отца? Готова ли ты, царевна, увидеть Драгослава в ином облике, но живого? Готова ли ты, царевна, вернуть себе трон?

Поражённая Злата, едва дыша, смотрела на белоснежного волхва.

– Ты готова? – повторил Миодраг, не сводя с царевны пристального взгляда.

Злата кивнула.

– Я готова на всё, – проговорила она сквозь слёзы. Полоз услышал её молитвы. Полоз ей внял.

Миодраг, утвердившись в том, что Злата ответила ему искренне, опустился на лавку.

– Я готова, – повторила Злата, продолжая плакать. – Только если я сбегу из Свагобора, меня будут искать, и…

Миодраг отрицательно покачал головой.

– Сбегать, царевна, точно не нужно, – заверил послушницу волхв. – Я подам прошение на твою отлучку из Свагобора. Пока мы с тобой гуляли, ты призналась мне в том, что всегда хотела увидеть город, которым правил твой отец, – Борей. Тебе скоро исполнится шестнадцать лет, и я хочу сделать тебе подарок.

– Но в таком случае меня отправят на корабле в Борей, – растерянно ответила Злата. – Да ещё и сестёр в сопровождение дадут…

– Правильно, отправят, – согласился Миодраг. – Мне как волхву будет позволено плыть с тобой, а сестёр – сама заворожишь, тоже мне проблема, – пожал плечами старец.

Злата всхлипнула и вытерла слёзы.

– Я не понимаю, – искренне сказала она. – Мы же на Север поплывём, зачем плыть в Борей?

– Сначала нам нужно собрать тех, кто последует за тобой, – улыбнулся Миодраг и накрыл своей ладонью руку Златы. – В княжествах, в отличие от столицы, не так благословят Освободителей, – хмыкнул волхв. – Особенно после того, как Корона вновь налоги учредила, и земли крестьянам раздала. На некоторые острова и Большую Землю морок Солнцеграда не проник, и остались те, кто верит Драгославу. – Миодраг многозначительно помолчал и продолжил: – Мы поплывём не в Борей, мы своим Словом направим кормщика на Власов остров, остров, на котором капий Полоза всё ещё в центре стоит. Там ты сможешь обратиться к Повелителю, и он поднимет воды близ Борея бурей. Бурей, в которой погибнет твой корабль, который, как все подумают, отправился в Борей.

– И все решат, что я умерла? – спросила царевна.

Миодраг кивнул.

– Ты больше не вернёшься в Свагобор. Ты станешь свободной, Злата. Ты соберёшь верных тебе и твоему отцу людей и отправишься на Север. Князь Власова острова уже ждёт тебя.

Злата выпрямилась и подалась вперёд.

– А верные мне люди, те, о которых вы говорите, не знают, что мой отец – жив? – тихо спросила Злата.

– Нет. Ты скажешь им об этом.

Злата горящими глазами смотрела на Миодрага.

– Когда вы отправите Матери Смиляне прошение на мою отлучку? – тихо поинтересовалась царевна.

Глава 3

Песнь Мора

Заснеженные скалы были настолько высокими, что их вершины терялись среди облаков. Чёрные горы украшали серые разводы: грозный монолит хранил вечную границу миров.

Вокруг Небесных Скал бушевал океан: волны вздымались до небес и ветер, холодный и колючий, нещадно рвал облака. Мир наполнял неистовый рокот стихии.

А за Небесными Скалами, далеко на Севере, где воды океана сковало ледяное дыхание Неяви, стоял Мёртвый Город. В том городе был Колодец, который вёл в Царствие Мора. Ледяной пронзающий до костей ветер дул из чёрной зияющей дыры Колодца.

Она видела истлевшее тело, прикованное цепями чёрных слов к серому камню Колодца. Она видела заледенелые белые кости, иссохшую кожу и запавшие глаза на уродливом черепе. Его волосы были белее снега, а взгляд пустых глазниц испепелял. Испепелял страданием и смертной тоской.

Она стояла напротив и полным ужаса взором смотрела на него. Её сердце замерло от всепоглощающего страха, но она не могла отвести взгляд от безглазой смерти. Она чувствовала, как душу сковывает лёд, как мысли путаются в бескрайней насланной им Тьме. Она видела, как он протянул ей руку: страшную, обезображенную, со сгнившей плотью, почти истлевшую, с белыми костями, что торчали на запястье. Она видела, как с кончиков его костяных пальцев сорвался чёрный дым Неяви. Дым закружил вокруг неё, опутал, не давал дышать, пока не поглотил свет. Истошный нечеловеческий крик сорвался с её уст, когда она, ведомая Чёрными Птицами, пала в Колодец Мора. Неистовый рокот расколовшейся ворожбы потряс Явь, когда Кощей исполнил свою месть.

Василиса с криком открыла глаза. Над ней склонился муж: Веслав мягко держал её за плечи, стараясь разбудить. Царица не сразу поняла, где оказалась: в тихом сиянии лун горница виделась продолжением кошмара. Только тёплые родные руки говорили о том, что всё хорошо.

– Ты опять кричала, – тихо прошептал Веслав и обнял жену. Василиса крепко обняла его в ответ: ей всё ещё было страшно. – Тебе вновь снился Мёртвый Город? – спросил царь, отстранившись.

– Теперь не только Мёртвый Град, – с трудом проговорила Василиса, силясь разглядеть глаза Веслава в темноте. – Я видела его.

– Кого? – непонимающе спросил царь.

Василиса молчала. Ледяной страх, оставшийся после сна, не давал говорить.

– Драгослава, – наконец сказала царица, и царь сел на постели. Даже в темноте было видно, как нахмурился Веслав. – Он жив.

Царь отрицательно покачал головой:

– Я сам пронзил его мечом, я видел, как его тело забрал Мор.

Василиса приподнялась на локте.

– Мор забрал Иглу с его Духом, – прошептала она. – А тело Драгослава Мор приковал цепями к Колодцу. Я видела его.

Царь молчал. Василиса беспокоила Веслава всё больше. Её странные кошмары начались пару лет назад, кошмары, от которых она не могла проснуться сама. Сны душили Василису, но царица не хотела обращаться к волхвам, будучи уверенной в том, что сама понимает видения: после того, как её Дух спас оберег, она стала ближе к Царствию Мора, чем другие люди.

– Зачем же Мору спасать Кощея Полоза? – спросил жену Веслав.

Василиса села на постели напротив мужа.

– Затем, зачем и Полоз поработил Агнию, а потом, с помощью неё, и твоего дядю, – вздохнула Василиса. – Ты же помнишь слова Искрена о том, что война Богов ещё не окончена. Ты говорил, что Драгослав заключил союз с Мором. А Мор ещё в Золотом Веке заключил союз с Полозом.

– Ты думаешь, что видения тебе посылают Боги, а не Мор? – спросил Веслав.

Василиса пожала плечами.

– Кто бы мне ни посылал сны, я чувствую, что это – правда, – шептала она. – И… и сегодня я видела… – Царица замолчала и опустила голову.

– Что ты видела? – обеспокоенно спросил Веслав и обнял жену. Василиса некоторое время молчала, гладя его руку.

– Мор забрал меня, – сдавленно сказала Василиса.

– Что? – едва дыша, переспросил царь.

Василиса молча кивнула.

– Мор забрал меня в Неявь. – Она подняла взгляд на мужа. – Грядёт тёмное время, родной, – прошептала сквозь слёзы Василиса, и у Веслава сжалось сердце. – Пряжа Макоши всё ещё запутана.

– Тебе надо поведать о своих видениях волхвам, – ответил Веслав, но Василиса отрицательно покачала головой.

– Я спрашивала волхвов, являлся ли им Семаргл, – нахмурилась она. – Старцы мне сказали, что с тех пор, как пала ворожба Полоза, Боги вновь замолчали.

– Может, волхвы, как и ты, боятся говорить?

– Я бы почувствовала ложь, Веслав. Они мне говорили правду.

Царь молчал. Веслав верил Василисе, и слова жены его страшили. Что делать? Собирать войска? И против кого идти? Отправиться в Мёртвый Город людям не по силам, ветра Смерти убьют каждого, кто дерзнёт приблизиться к входу в Царствие Мора.

На протяжении пяти с половиной лет, которые прошли со дня коронации, Веслав старался держать в боевой готовности дружину, укреплял рубежи граничащих с морем княжеств. Царь проводил и Соборы волхвов, на которых велел служителям Богов обращаться к Семарглу, в надежде узнать, какую месть ждать от Змия. Но пёс не являлся волхвам. И Боги молчали. Волхвы же были убеждены в том, что Веслав беспокоится зря: Боги позволили ему предстать перед самим Алатырём, Перун даровал свой меч, которым царь одержал победу. Полоз не вернётся, говорили волхвы. И Веслав верил старцам. Верил до тех пор, пока у Василисы не начались страшные видения. Чувствовал царь, что ужасы являются жене неспроста. А сегодняшний её сон… Веслав вновь ощутил тот ледяной страх, который мучил его в юные годы. Неужели Драгослав и правда остался жив там, на краю миров? Неужели… Веславу невольно вспомнились слова Искрена о том, что Иглу с заключённой в ней Душой Кощея Полоза забрал Мор; Агния же сделалась свободной, ведь силу Мора она не приняла. Выходит, Мор спас Драгослава, как и видит Василиса.

Веслав крепче обнял жену.

– Волхвы думают, что мы одержали окончательную победу, – наконец проговорил царь. – Если ты расскажешь в Свагоборе свои видения, может, волхвы смогут истолковать их и сказать, что делать.

– Истолковать сны я и сама могу, а что делать, никто не знает, Веслав. Даже сами Боги.

– Боги знают, – мрачно сказал Веслав. – Но Они ждут нашей воли, нашей силы – я запомнил их урок. Ведь Они хотят оставить нам целый мир.

– Тогда, – Василиса обернулась на хмурого Веслава, – тогда Боги вновь незримо поведут нас. Просто, наверное, ещё не пришло время, – прошептала царица, целуя мужа. Веслав хотел возразить, но Василиса не позволила ему сказать.

– Ну, душа моя, вот и прибыли мы в Солнцеград, – улыбнулся Мухома Фросье, которая вместе с их дочкой Ясной шла рядом с Зайцем по белокаменному причалу столицы. – Отправлял я бересты[8] Веславу, ждёт нас царь.

За Мухомой и его семьёй к парадным вратам столицы шёл их слуга Осьмуша – нескладный долговязый юноша, который нёс вещи князя Волыньки и его жены, и два княжеских витязя.

– Как думаешь, про Агнешу сразу скажем им? – тихо спросила Фросья. Заяц испуганно взглянул на жену.

– Я, душа моя, вообще не хочу говорить эти басни глупые, – признался Мухома.

– Ты сам знаешь, что не басни это! – возмутилась Фросья.

Мухома покорно кивнул.

– Тогда сразу всем поведаем, в трапезной, – решительно сказала Фросья. – Сегодня царь устраивает торжественный обед, как писал тебе в бересте, и Гоенег с Белозёром, которые теперь веденеями стали, тоже пусть послушают.

– Может, не надо при всех-то, – нахмурился Мухома. – Не только мы на царском приёме будем, может, князья ещё какие-нибудь, советники. Вся та свита, которая теперь за Веславом ходит.

– А сам-то ты теперь кто? – усмехнулась Фросья. – Тем более надо, князья князя послушают, за басню наш рассказ не примут, – уверенно проговорила Фросья и указала на ожидающего их царского извозчика, который с запряжённой лошадьми повозкой и двумя витязями ждал гостей царя подле левого обелиска сокола Рарога.

Веслав и Василиса в окружении свиты спустились по парадной лестнице Царского Терема навстречу Мухоме и его семье. Ни Василиса, ни Веслав не соблюдали вековых традиций, которые накладывали ограничения на жизнь правящей четы. И царь, и царица могли самостоятельно отправиться на торговую площадь или гулять по городу, как обычная пара, среди простого люда. Конечно, за Веславом и Василисой всегда следовали царские витязи, но охрану царь держал на расстоянии. Такое поведение царя и царицы только больше располагало к ним народ.

И сейчас, вместо того чтобы дожидаться в приёмных покоях, царь и царица вышли к гостям, на радость гуляющих на Царской Площади людей. Царь широко улыбнулся другу и крепко обнял Зайца.

– Сколько лет прошло, – улыбался Веслав, оглядывая княжеское платье Зайца. Мухома ещё больше располнел, а его рыжие волосы тронул пепел седины, – князь Волыньки! – покачал головой царь и перевёл взгляд на маленькую Ясну, которая пряталась за Фросьей, и помахал ей рукой, отчего девочка только больше спряталась за мать. Фросья по-прежнему оставалась пышущей здоровьем крепкой дамой.

– Ну же, – пыталась приободрить дочь Фросья. – Поздоровайся с царём и царицей!

Ясна отрицательно покачала головой и закрыла лицо маминой юбкой.

Василиса и Веслав рассмеялись и пригласили гостей в Теремной Дворец.

– Ну, а у вас когда? – тихо спросил Заяц Веслава, когда Василиса и Фросья с Ясной прошли вперёд и стали подниматься по ступеням Царского Терема. – Наследник будет у Сваргореи?

– Будет, – мрачно ответил Веслав и опустил взгляд. – Когда благословят Боги.

– Может, к волхвам, а?

– Обращались уже, – пожал плечами Веслав и вновь посмотрел на обеспокоенного Зайца. – Думаю, тут дело в видениях жены. Мор зовёт её с тех пор, как оберег спас её душу, – горько проговорил Веслав, и Мухома округлил глаза. – Но я Василису Мору не отдам. Я её никому не отдам, и другой жены мне не надо. Не получится у нас – Злата править будет, – заверил он друга. Заяц хотел было спросить Веслава, но царь предупреждающе покачал головой: – Потом поговорим. И прошу тебя, не говори об этом с ней, – царь кивнул в сторону жены. – Она очень тяжело это переживает.

Заяц кивнул, и они проследовали в приёмные палаты, которые в виде галереи обрамляли первый этаж теремного дворца. В приёмных палатах уже ждали Яромир и Яра с сыном Любозаром, которые остались жить в Солнцеграде. Яромир сделался царским веденеем и вместе с Вороном и военным советником Здебором участвовал в делах дружины. Несмотря на года, что сделали седыми волосы, богатырь был всё ещё крепок и меч бы уверенно держал. Яра почти не изменилась – счастье так долго ожидаемого материнства и спокойной столичной жизни будто сделали время не властным над нею – её волнистые русые волосы так и не украсила седина, а взгляд светился беззаботностью и миром бытия.

Яромир и Яра, оба в парадных одеждах, радостно приветствовали Мухому и Фросью, а Любозар пытался познакомиться с маленькой Ясной, которая вновь пряталась за мать, чем смешила взрослых. Привыкшая к спокойной деревенской жизни, княжна испугалась шумной и помпезной столицы и незнакомых людей, которые всё время желали с ней говорить.

Слуги проводили Зайца и Фросью в гостевой терем, который располагался за Теремным Дворцом. Между Царским Теремом и гостевыми теремами был разбит небольшой сад, в центре которого на небольшой площади искрился зачарованный фонтан. Гостевых теремов подле Царского Терема было три, и все они связывались между собой крытыми галереями на высоких арочных опорах. Позади гостевых теремов находился пруд, в котором раньше обитал Горыч, а сейчас жили благородные кьор. А за прудом и большим садом, что располагался за гостевыми теремами, на самой высокой выполненной в форме цветка с шестью лепестками площади Солнцеграда высился Перун.

К вечеру слуги богато украсили трапезную Царского Терема для торжественного обеда, который царь устраивал в честь своих гостей. Веслав ещё ранней весной отправил приглашение Мухоме, которого избрали первым князем Волыньки и дарованных короной деревне земель. Царь позвал и Яромира с семьёй, и Гоенега с Белозёром, что жили при дворе. Веслав хотел развеять тоску Василисы, которая из-за своих видений и тщетных попыток стать матерью совсем погрузилась в печаль. Ах, как бы ему хотелось вновь услышать её звонкий смех! Но сны царицы сводили с ума и царя, и Веслав вновь не знал, что делать. Самым страшным кошмаром царя было не то, что его дядю, возможно, спас Бог Неяви, а то, что однажды Веслав не сможет разбудить Василису. От подобной мысли, что Мор может забрать царицу, стыла кровь.

Когда свечи были зажжены и на белоснежных скатертях стояли изысканные блюда, слуги торжественно распахнули двери трапезной перед царём и его гостями. Правящая чета Сваргореи и приближённые Короне гости сели за стол, напротив которого на небольшом возвышении располагалась сцена.

Сквозь разноцветную мозаику окон лились мягкие лучи вечернего солнца; отсветы от пламени свечей играли на золотой росписи багряных стен и начищенном столовом серебре. В зал прошли музыканты и, поклонившись царю и царице, расположились на сцене. Заиграла нежная музыка, и слуги стали обслуживать пирующих людей. Ясна вновь пряталась за мать, а Любозар не хотел сидеть за столом, желая пройти к музыкантам, и Яра с Яромиром с трудом удерживали непоседливого сына.

Гоенег сидел подле Василисы, а Белозёр – рядом с Веславом. Хоть Гоенег и потерял крепость тела, сделавшись под стать своим годам, его взгляд был по-прежнему остр; глаза сухонького Белозёра ещё больше украсили морщины. Веслав даровал старикам титулы веденеев, но ни охотник, ни рыбак так и не занялись государственными делами. Зато оба давали молодому царю житейские советы, и именно они предложили Веславу вновь собрать своих друзей. Гоенег сильно переживал за дочь, но, как и Веслав, не представлял, что делать. Гоенег знал, что, по просьбе Василисы Яра обращалась за помощью к сестре покойной травницы Настасьи (Настасья умерла от старости год назад) – Малуше, но её рецепты не помогли. Гоенег даже уговорил Василису сходить в Свагобор, волхва-врачевательница которого прописала царице травы, что должны были справиться с её кошмарами. Но и это не помогло. Не помогло и снадобье волхвов Велейных островов, которое Гоенег купил у купцов, обещающих, что чудесный отвар поможет деве стать матерью. И сейчас бывший охотник видел, что, несмотря на старания музыкантов и встречу с давними друзьями, царица оставалась печальной. Василиса, конечно, улыбалась, но её улыбка была вымученной. О своём последнем видении Василиса не сказала отцу, просила Всеслава никому не говорить. Царю не понравилось желание жены молчать о таких важных вещах, однако он исполнил её просьбу.

Мухома, который понял, почему царь устроил торжественный приём, собрав только самых близких (других князей и веденеев, как думал Мухома, на обеде не было), искренне пытался развеселить Василису. Его душевные порывы были не всегда уместными, и Фросья несколько раз одёргивала мужа за его попытки рассмешить царицу не очень культурными байками.

– Василиса, – Фросья положила руку на сердце, – не серчай на Зайца. Он порой не очень дружен с головою.

– Как ты говоришь, душа моя?! – наигранно воскликнул Мухома. – Я же князь теперь!

– Князь, – усмехнулась Фросья. – Если бы с титулом ещё и воспитанность даровали!

– Это тебе бы точно, Мухома, не помешало бы, – подтвердил Яромир, всё ещё старающийся уговорить сына сидеть спокойно.

– Не серчаю я на Зайца, – понимающе ответила царица и кротко улыбнулась. – Не ругай его, Фросья.

– Видишь! – улыбнулся Фросье Мухона. – Сама царица за меня заступается!

За столом рассмеялись. Ясна наконец оставила подол платья матери и своими большими глазами посмотрела на смеющихся людей.

– Как поживает Агнешка? – спросила Василиса Мухому, и князь чуть не подавился. Фросья сердито взглянула на мужа и перевела взор на Василису, которая, почувствовав неладное, хмуро смотрела на Зайца. Царь тоже внимательно смотрел на князя Волыньки.

– Василиса, – заговорила Фросья, когда поняла, что муж не хочет отвечать. – Ты знаешь, Агнеша очень любил лес. – Княгиня смотрела в хмурые глаза царицы. – Агнешка сначала рассказывал, что общался в лесу с женщиной, – теперь и Гоенег с Белозёром обратили взоры на Фросью. – Затем сын рыбака Тихона уверял всех, что встретился с лесным народом.

– С лешими? – удивлённо переспросила Василиса.

Мухома и Фросья кивнули.

– Агнеша говорил, что у него появился друг из леших, – ответил Мухома. – Говорил, что этого его лешего Индрик послал. Кроме меня сыну рыбака никто не верил, – добавил князь.

– А что ещё Агнешка говорил, Мухома? – спросил Веслав.

– Он говорил, что… – Заяц бросил взгляд на Фросью, которая ему кивнула. – Он говорил, что Индрик передал, будто грядёт тёмное время для Света. Агнеша молвил, что Царь Зверей звал его ради важного дела, а когда я пытался узнать, ради какого дела, юноша мне не сказал. – Фросья кивнула словам мужа. – Я даже пытался отправиться вместе с Агнешкой к лесному народу, говорил сыну Тихона, что знаком с Индриком, да только мальчик не слушал меня, – сокрушался Заяц. – Сам Тихон не слушал меня, всё к волхвам в Половодье сына везти собирался, пока… пока Агнешка не пропал.

– Как? – удивилась Яра, и Любозар передразнил мать, так же удивлённо открыв рот. Но взрослые не обратили внимания на мальчика.

– Да вот так, – пожал плечами Мухома. – Отправился в лес и не вернулся. Правда, перед тем как уйти, Агнешка ко мне пришёл и попросил тебе, Василиса, кое-что передать. – Заяц испуганно посмотрел на царицу. – А я, глупец, сразу и не понял, что Агнешка тогда прощался…

– Он бы всё равно ушёл, – уверенно ответила Василиса, – ты не виноват. Что он передал мне?

Мухома обернулся на Фросью, и она накрыла своей ладонью его ладонь. Веслав нервно сжал в руках столовые приборы. Ясна тоже глядела на отца.

– Что он просил передать? – вновь спросила Василиса. – Не тяни, Мухома! Прошу!

Князь вздохнул и посмотрел на царицу.

– Знайте, я не хотел эти басни говорить… – признался он.

– Мухома! – Терпение лопнуло и у Веслава. – Скажи прямо как есть.

Князь долго смотрел на царя и царицу. Зайцу было боязно говорить о том, о чём он пытался мыслить как о байке юного мальчишки. Но чем больше Заяц думал о том, что поведал ему сын рыбака Тихона, тем яснее чувствовал, что юноша ничего не выдумывал.

– Агнешка сказал, что женщина из леса просила тебя не смотреть в видениях в Колодец, – наконец проговорил Мухома, и за столом воцарилось молчание. – Я не знаю, о каком Колодце толковал Агнеша, но…

– Что «но»? – едва дыша, спросила Василиса.

– Та женщина в лесу говорила Агнеше, что он заставит тебя смотреть, – ответил Мухома. – Ума ни приложу, о ком тут речь и что это за Колодец. И вот когда он наберётся сил, он пону́дит тебя смотреть, и ты должна не отвечать на его зов. Ибо если ответишь, то… – Заяц не выдержал и замолчал.

– Если я отвечу, то меня заберёт Мор, да? – закончила за Зайца Василиса, и Мухома кивнул.

– Околесица какая-то, да? – растерянно проговорил князь Волыньки.

– Ещё какая, – нахмурился Белозёр, обеспокоенно глядя на названого сына.

Василиса положила приборы и закрыла лицо руками. Веслав, невзирая на этикет двора, обнял жену.

– Я никому тебя не отдам, – заверил он Василису, но она только покачала головой.

– Если бы я тогда по-настоящему умерла, этого бы не было, – тихо сказала царица, и Гоенег всплеснул руками. «Отец Сварог!» – прошептал Белозёр, схватившись за сердце. Яра и Фросья ахнули. Ясна попробовала удивиться, как и взрослые. – Равновесие сил было бы сохранено: погибла Агния и должна была погибнуть я.

– Что ты говоришь, родная?! – ужаснулся Веслав. – Никогда так не говори! Даже Птицы спустились помочь тебе, твоя жизнь – дар Богов! И… я бы никогда не стал царём, не будь тебя рядом. Если бы ты тогда погибла, я бы ушёл к волхвам.

– Да, дочь, – кивал Гоенег, – послушай мужа, он дело говорит! И как ты можешь так думать, что тебе надо было… – Гоенег запнулся, – умереть?

Василиса опустила руки и посмотрела на собравшихся за столом родных. Тёплые свечи освещали просторный зал трапезной, играли музыканты и слуги подносили новые яства. Но казалось царице, будто ледяной холод её видений, что мучали её ночами, витает даже в Теремном Дворце. Она обернулась на мужа, который хмуро смотрел на неё, и попыталась улыбнуться.

– Я не прыгну в Колодец, обещаю, – заверила Василиса Веслава, и царь крепко сжал её ладонь. – Я не буду внимать Песне Мора.

– Подождите, – проговорил Яромир, – то есть то, что поведал Заяц, – не сказки мальчика, который наелся в лесу мухоморов?

– Папа, мухоморы не едят! – поправил отца Любозар, но Яромир, хмурясь, смотрел на Василису.

– Нет, – ответила ему Василиса. – Я вижу те сны, о которых говорит Мухома. – Царица посмотрела на замершего Зайца. – Это Колодец Мёртвого Града, который находится на Севере. К стене того Колодца Мор приковал цепями Драгослава. Кощей теперь слуга Неяви и царь Мёртвой Страны.

– Что? – хором спросили все, кроме Веслава, который сидел, понурив голову. Торжественный обед в кругу близких, которым царь хотел поднять настроение жене, только больше тяготил душу. Но, думал Веслав, Василиса хотя бы расскажет о том, что видит, остальным. И кто знает, может, Боги явят через кого-нибудь ответ. Даже Мухома принёс весть от самого Индрика, а это вселяет надежду на то, что Боги ещё помнят о людях.

– Я видела пленённого Кощея, – со вздохом ответила царица. – Его спас Мор. И Кощей звал меня.

– Отец Сварог… – еле вымолвил Заяц.

– Папа? – тоненьким голоском поинтересовалась Ясна, но Фросья приложила к губам палец, призывая дочку сохранять молчание. Ясна вновь спряталась за мать.

– Перун Всемогущий, – прошептал Белозёр, хмуро глядя на Веслава. Какие же ещё испытания Боги преподнесут и так натерпевшемуся от них сыну?

– Что же ты молчала, дочь?! – воскликнул Гоенег и укоризненно посмотрел на Веслава. – И ты, царь-батюшка, потакаешь ей! Такие вещи надо сразу говорить, к волхвам обращаться!

– Мы обращались, отец! – не дала ответить Веславу Василиса, и Гоенег сокрушённо покачал головой.

– Хоть и стала ты царицей, а разума не набралась…

– Даже твои снадобья не помогли мне, отец! – печалилась царица. – Правильно Агнешка передал – только мой дух способен защитить меня.

– Позволь нам помочь тебе, – обратился к жене Веслав. – Не закрывайся от нас.

Василиса посмотрела во встревоженные глаза мужа: как бы она хотела, чтобы он был в силах ей помочь. Но Веслав не видел её снов, он не чувствовал того холода, который сковывал её сердце. Царь не ощущал силу Неяви, как она: Веслав никогда не умирал. С тех пор, как начались видения, Василиса поняла, что после того, как душа покидает тело, она становится иной. Её душа вернулась в тело из оберега, но этого было довольно для того, чтобы почувствовать дух Неяви, холод и одиночество вечности. Царица кротко кивнула мужу только потому, что любила его. Но Василиса знала, что ей никто и никогда не сможет помочь: никто из живущих не чувствовал студёного ветра от взмахов крыльев смерти.

– Я буду обо всём говорить, – заверила близких царица, но Веслав продолжал хмуро смотреть на жену. Такие обещания Василисы не сулили ничего хорошего: царь боялся, что она и ему перестанет рассказывать о снах.

– Давай обратимся к Великому Волхву за советом, как твой Дух укрепить в борьбе с Неявью? – предложил жене царь.

Василиса вновь покорно кивнула и обвела взглядом близких людей. Несмотря на тоску, в которую погружали Василису видения Мора, царица радовалась тому, что её родные собрались вместе. Как в те беззаботные времена, когда они ещё жили простой деревенской жизнью и сидели не за царским, а за деревянным столом, а сама она, Василиса, пекла для них блины и хлеб. Теперь, кажется, она понимала Веслава, который всегда стремился к тихому бытию. Но…

– Если Боги передали нам весть о том, что Драгослава спас Мор, значит, дадут и силы и вновь направят нас на путь. – Василиса попыталась улыбнуться. – А теперь давайте оставим мысли о Кощее в стороне Неяви.

– Вот теперь я узнаю свою дочь, – улыбнулся Гоенег, и Василиса тепло посмотрела на отца.

– Силам Неяви не одолеть Свет, – уверенно сказал Белозёр, глядя на Веслава и Василису, которая кивнула свёкру.

Слуги принесли новые блюда, и мальчик-служка доложил о том, что артисты прибыли ко двору. Василиса удивлённо взглянула на мужа, но Веслав, пожав плечами, дал разрешение приглашать артистов.

Музыканты закончили играть, слуги отворили двери, и перед царём и его близкими предстали девушки в белых с широкими алыми поясами платьях и кокошниках с фатой. Девы поклонились царю и царице в пол и встали перед музыкантами, вытянувшись, как струнки.

Заиграла музыка, и девушки стали танцевать. Их движения были плавны, легки и грациозны, подолы платьев поднимались, открывая худые ноги, украшенные лентами танцевальных туфелек. Вначале танец был мягким и нежным, но музыка убыстрялась, вместе с ней и быстрее кружились в хороводе танцовщицы, которые теперь будто плыли над полом. Прозрачная фата кокошников летела за девами, словно ветер, и плясуньи непринуждённо исполняли сложные па, танцуя слаженно, все как одна. Когда музыка достигла своего апогея, девы закружились в быстрых поворотах, юбки их платьев поднялись, сделав девушек похожими на цветы. Музыка, громыхнув, внезапно оборвалась, и девы тут же замерли, будто статуэтки.

От увиденного чуда Василиса рассмеялась, Яра всплеснула руками. Непоседливый Любозар и Ясна во все глаза смотрели на прекрасных дев. Танцовщицы поклонились и расступились перед молодым гусляром в золотых одеждах. Царские слуги принесли поэту стул, и гусляр, поклонившись обедающим в пол, сел и заиграл. Музыканты тихо ему аккомпанировали. Голос у поэта был сильный, мощный, бархатный и глубокий. Гусляр пел древние сказания о Золотом Веке, былины и легенды. По просьбе царя певец не исполнял так горячо любимых народом песен о нём самом и о Василисе, что освободили Сваргорею от ворожбы Полоза. Когда сказитель закончил петь и с поклоном удалился, Василиса искренне улыбалась. Любозар и Ясна хлопали в ладоши.

После гусляра вновь плясали девы, за которыми выступали факиры с небесным огнём-Сварожичем, и снова танцевали юные плясуньи…

Веслав обернулся на жену: на щеках Василисы проступил здоровый розовый румянец. Улыбка царицы была настоящая, как в те времена, когда они только вернулись из Блажена в Солнцеград, и им обоим казалось, что всё плохое позади. Значит, подумал царь, он будет чаще веселить жену, он обратится к волхвам, он сделает всё что угодно, но не позволит силе Неяви забрать Василису. Царь думал о том, что проведёт Великий Царский Собор, на который созовёт князей Палаты, что учредил ещё его дядя, и царских веденеев, и волхвов. Веслав увеличит жалованье дружине и за лето построит ещё корабли. Царь будет готов к тому, о чём предупреждал Искрен, даже если двор и волхвы его в том не поддержат, – ведь только тогда Боги смогут направить его по пути.

Глава 4

Веснянка

– Ты идёшь весну звать? – рассмеялась Забава и опустилась на лавку рядом с Мирославой, которая продолжала смотреть в окно. Яркое вечернее солнце разливалось золотом по улице за окном: по украшенным резьбой избам с гульбищами, по дымчатым берёзам, что росли у заборов; по светлой дороге, по обеим сторонам которой пробивалась первая трава; по сложенным подле заборов поленницам. На улице уже собирались гуляющие – нарядные девушки и молодые люди.

– Да, кажется, весну звать уже и не надо – смотри-ка, как Хорс светит! – Мирослава обернулась на старшую сестру и улыбнулась. Вечернее солнце, преломляясь на стёклах, играло в сестринских русых волосах и отсветами разбегалось по избе: зайчиками дрожало на белёной печи, на стоящей подле неё утвари, золотило сушащиеся под потолком травы. – Весна пришла уже.

– Пришла не пришла, а звать-то Ярилу с Ярой надо! Смотри, – Забава махнула рукой на стол, на котором стоял плетёный коробок с печеньями в виде птиц, – матушка нам куликов напекла, будем птичек за теплом отправлять!

– Ты иди, Забава, гуляй до утра. Может, тебя на рассвете хороводницей выберут, и позовёшь нам тепло!

– А ты что в избе делать будешь? С родителями тосковать?

– Почему же тосковать, – пожала плечами Мирослава. – Отпустим птичек с крыльца, поужинаем и спать ляжем.

Забава хмуро посмотрела на сестру.

– Скука смертная. – Забава покачала головой. – Ты же знаешь, заклинание весны пропускать никак нельзя! Тем более девушкам на выданье, – многозначительно добавила она, и Мирослава рассмеялась.

– Ах, вот оно что! – хитро улыбнулась Мирослава. – Не о весне ты думаешь, Забава!

– Не всем же как тебе – по лесам одной бродить да бересты читать! – подбоченилась Забава. – Мне – семнадцать, тебе – пятнадцать! Пора и о женихах думать. А то ещё в Свагобор волхвою заберут.

– Хорошо бы, если бы забрали, – честно ответила Мирослава, и Забава удивлённо посмотрела на сестру. – Я бы ворожеей стала… – мечтательно добавила Мирослава.

– Да сдалась тебе эта ворожба, – поморщилась Забава, – с ней и ум Сварогу легко отдать! Лучше пойдем гулять да весну звать!

– Вот и иди гулять, ведь в праздник родители позволяют, – нахмурилась Мирослава. – Меня-то зачем зовёшь?

– Да потому и зову, сестра, что по всей Еловой уже молва ходит, мол, Мирослава-краса только в лес ходит, а от женихов нос воротит! Нелюдимой считают тебя, сестрица, да странной. Хорошо, что только я видела, как ты с Таёжной речушкой беседы ведёшь, а то бы в деревне таких сказок о тебе насочиняли, ух! Ведь все знают, что за река у нас такая. – Забава укоризненно покачала головой. Но Мирослава кротко улыбнулась.

– Да хорошая речка, звонкая и чистая, – пожала плечами Мирослава. Людской молвы Мирослава не слушала, а гулять у речушки любила: вода в ней будто живая была, и Мирославе казалось, что Таёжная понимает её думы лучше людей. – А люди – Сварог с ними – пусть думают что хотят, – махнула рукой Мирослава. – Какое мне до остальных дело?

– Вот ты дивная у меня, – всё не соглашалась Забава. Подумала немного и спросила: – А ради меня весну звать пойдешь?

– Да неужели ты сама не справишься? – удивилась Мирослава. – Вон, когда вечерами тайно на гулянья ходишь – не боишься ведь!

– Ох, не справлюсь, – лукаво улыбнулась Забава. – Вся Лесная на Красну-Весну соберётся! И Вель там будет солнце звать… – Забава опустила взгляд.

Мирослава рассмеялась и хитро взглянула на заалевшую сестру.

– Ах, теперь понятно, почему не справишься! Никак Вель твоему сердцу мил?

– Кажется, мил, – тихонько сказала Забава и кротко спросила: – Ну что, идёшь со мной? – С просьбой посмотрела на Мирославу.

– Ну как же я тебя в такой беде оставлю, – улыбнулась Мирослава. – Коли ты меня ради себя просишь – пойду звать весну!

Деревня Еловая располагалась недалеко от Северной Тайги в Половодском княжестве, которое теперь соседствовало с княжеством Волыньским. До озёр Половодья деревенским было далеко, только маленькая речушка вытекала из тайги недалеко от Серебряной Горы – невысокого холма, названного так из-за цветов белой ветреницы, которые во время цветения усыпали холм так, что он казался серебряным. Саму речушку величали Таёжной, но воду брать из неё не решались – ходила молва, будто начало речка в Чёрном Озере брала и вода её Словом Чёрного Волхва поражена.

Весну люди начинали звать с первого дня месяца брежена[9]. Если в начале весны песни пели тихо, то с наступлением тепла веснянки – песенки-заклички – становились веселее и радостнее. Сварогины звали не только Ярилу и Яру, но и птиц, которые должны были прилететь из тёплых краев и помочь силам весны принести тепло. В день весеннего равноденствия провожали Зиму, сжигая её чучело. А на праздник Красной Весны, что проводили двадцать пятого дивена[10], молодые люди водили хороводы, пели песни, дабы тепло, уже пришедшее, более не покидало Северные земли.

Когда Мирослава и Забава, обе нарядные, вышли из дому, солнце почти село, и по всей деревне молодые люди грели весну: разжигали огни, водили хороводы и прыгали через костры. Под весёлые переливы кугикл дети подбрасывали испечённых птичек в воздух, зовя их живых собратьев из тёплых краев. Радость разливалась по Еловой вместе с песнями птиц и сладким ароматом весны, который витал в воздухе.

– Какая красота, ты смотри! – улыбалась Забава, когда сёстры вышли за ворота своего дома. – А ты в избе сидеть хотела!

– Хотела, – согласилась Мирослава, взяв коробок с печеньем в другую руку. – Если бы не твои дела сердечные – точно бы осталась.

– Не говори об этом громко! – вспыхнула Забава и приложила палец к губам.

– О чём не говорить громко? – раздался позади веселый девичий голос, и сёстры обернулись: со стороны улицы к ним шла Марфа – весёлая девушка из соседнего дома.

– О том, что я на праздник идти не хотела, – нашлась Мирослава, и Забава облегчённо вздохнула.

– Почему не хотела? – удивилась Марфа.

– Не люблю я громкие праздники, – пожала плечами Мирослава.

– Любишь не любишь, а весну звать надо! – уверенно ответила Марфа, и девушки пошли по шумной праздничной улице. – Вон, красавица-то какая! Волосы вьющиеся да золотые, а глаза – синие, как небо. Хороводницей сделаем!

– Не надо хороводницей, – нахмурилась Мирослава. – Пусть в этом году Забава Ярилу и Яру зовёт! Она краше меня будет: русая коса, зелёные глаза!

– Надо-надо, – согласилась с Марьей Забава, которая очень хотела, чтобы сестра с ней гуляла. Ведь нелюдимость Мирославы порой и на неё саму тень бросала – молодежь частенько спрашивала Забаву, почему её сестра будто не из мира и не досталось ли самой Забаве того же характера. – Вот придёт по твоему, Мирослава, зову весна, каждый праздник петь будешь!

Подружки рассмеялись. Мирослава открыла коробок, достала испечённых птичек, и девушки, подбросив фигурки, хором спели веснянку.

– Ай-ай, а птички недалеко улетели! – Крепкий юноша с чёрными как смоль волосами, в белой, перевязанной красным поясом рубахе, что была видна из-под распахнутой свиты, подошёл к подругам. Храбрость покинула Забаву: она сделала легкий шажок назад, увидев Веля.

– Далеко, ты просто не заметил, – уверенно ответила Марфа.

– Не далече того камешка, – хмыкнул Вель и лукаво посмотрел на Мирославу, которая держала коробок. – Жаль, птичек только девушки и дети отпускают.

– Если бы птичек отпускали хлопцы, это было бы похоже на состязание в метании камней, – фыркнула Марфа и, взяв у Мирославы птичку, положила печенье в рот.

Вель рассмеялся и, вновь посмотрев на Мирославу, предложил:

– Идёмте с нами праздновать? Моя сестра тоже птиц напекла.

– Идём! – радостно согласилась Марфа.

Вель повёл девушек в сторону молодых людей, которые собрались у поленницы[11] на другой стороне улицы. Последние лучи заходящего солнца золотили призрачные верхушки берёз, крыши деревенских домов, теряясь в сизых вечерних тенях. Празднующие смеялись и пели песни, но лёгкий весенний ветерок был по-зимнему свеж. Мирослава невольно нахмурилась: будто бы Матушка-Природа весне была не рада.

– Моя сестра, Святослава, – представил Вель черноволосую девушку Забаве, Марфе и Мирославе, когда подруги подошли к собравшимся у поленницы, – Лад, – Вель указал на кучерявого юношу, и тот легонько поклонился. Вместе с Ладом пришли на праздник рыжеволосая Лучезара с младшим братом Богданом, таким же рыжим, как и сестра, и высокий статный Всеволод, который, как показалось Мирославе, был старше всех.

– Пойдёмте на деревенскую площадь, – предложила Святослава, протягивая подошедшим девушкам коробок со своими птичками. Подруги вежливо взяли печенье и угостили своим. – В этом году, говорят, двенадцать золотых костров разведут, вокруг центрального, с небесным пламенем!

– Диво-то какое будет! – обрадовалась Марфа и, осмотрев себя, обеспокоенно сказала: – Главное, юбку маменькиного сарафана не опалить. А то ведь ругать будет, храни меня Сварог!

– Главное самой не опалиться, – заметила Лучезара, и Лад кивнул.

– Да разве когда опаливались? – удивилась Марфа, и молодые люди пошли по улице.

– Опаливались, – ответил Всеволод. – Ты забыла, как в том году пламя взметнулось, когда Марья прыгала? От де́вицы только черевички остались.

– Тоже мне басни травишь! – покачал головой Лад. – Не было такого. Марья сама в огонь шагнула – ум её давно у Сварога был!

– Да, Марья странная была, всё о русалках да о леших толковала, – согласилась Лучезара. – Но где это видано, чтобы сам человек в огонь ступал? Прав Всеволод – пламя разбушевалось да спалило её.

– Наверное, ветер сильный подул, – предположила Святослава. – Вот и взметнулось пламя.

– Да никогда прежде Стрибог так не поступал! – отрицательно покачал головой Лад. – То Марья сама в огонь шагнула. Ведь все знают, что она Ивана любила, а он за Яролику посватался.

– Конечно, – кивнула Забава, – разве нужна Ивану юродивая, что в русалок верит и с водой беседы ведёт? Марья одинокая была, даже дома не жаловали, вот она и наложила на себя руки.

– Наверное, так Боги на Марью свой взор обратили, – пожал плечами юный Богдан. – Пожалели деву.

– Ну, скажешь ещё, – возмутилась его сестра. – Навью она стала, раз сама себя убила. Богам подобное не по нраву.

Мирослава невольно замедлила шаг: беседа, которую вели юные сварогины, была не по душе ей, овевала льдом и тоской. Но молодые люди так увлеклись, что даже птиц не отпускали и веснянок не пели – они стали спорить о том, как погибла Марья на празднике год назад.

– Не любишь страшные истории? – тихо спросил Мирославу Вель, и она от неожиданности вздрогнула.

– Не люблю, – нахмурилась Мирослава. Слова сестры её особенно печалили, но она не сказала об этом Велю. – Да и зачем подобное в праздник обсуждать? – девушка взглянула на Веля, который мягко посмотрел в ответ.

– Согласен, – кивнул Вель. – Весну надо звать, а не мёртвых поминать.

– Не хотела я и весну звать, – вздохнула Мирослава. – Сестра заставила, – призналась она.

– Неужели такой красе, как ты, гулянья не милы? – удивился Вель.

– Нет, мне гулянья не милы, – покачала головой Мирослава. – Вот сестре гулянья по нраву!

– Знаю, – улыбнулся Вель. – Забава частенько тёплыми ночами с подругами по селу до утра гуляет.

– Она у меня такая, – улыбнулась Мирослава.

– Неужели родители её ни разу не ловили?

– Сама диву даюсь! Может, она волхвованию где научилась? – рассмеялась Мирослава, за ней и Вель.

Забава обернулась на смех и на мгновение замерла. Но тут же взяла себя в руки, замедлила шаг и, взяв у Мирославы из коробка птичку, протянула её Велю.

– Я знаю, юноши не отпускают птичек в небо, – проговорила Забава, вставая между сестрой и Велем, – но, может, угостишься?

– Угощусь. – Вель принял сладость и взглянул на Мирославу, которая догнала Лада с Лучезарой и теперь шла впереди.

– Сама пекла! – похвасталась Забава.

– И почему твою стряпню сестра несёт? – хитро улыбнулся Вель.

– А что в том такого? – растерялась Забава.

– Ничего, – пожал плечами юноша. – Вкусное печенье.

Деревенская площадь была окутана дымом и жаром костров: в самом её центре располагался большой костёр из небесного огня-Сварожича, вокруг которого сложили двенадцать малых золотых. Всполохи золотых и небесных огней играли на окружённых заборами избах, бежали по деревьям и крышам домов. Молодые люди водили хороводы, прыгали через костры, смеялись, пели песни; факиры танцевали с огнём под музыку кугикл и свирелей. Толпа гудела и плясала, закружила вновь пришедших на праздник в хороводе. Мирослава потеряла из виду Забаву и остановилась, стараясь разглядеть сестру, но её чуть не сбили с ног танцующие. Мирослава хотела было отойти, но кто-то сильный взял её за руку и повёл в хоровод. У девушки не получилось освободиться, коробок с печеньем выбили и подхватили под другую руку. Хоровод понёс Мирославу, подобно могучей реке, закружил в безудержном танце огня, песен и смеха. Мирославе сделалось дурно, но река вдруг остановилась и Мирослава оказалась напротив большого пылающего жаром золотого костра.

– Ну, смелее! – раздалось позади, и Мирослава обернулась: молодые люди, и девушки, и юноши, раскрасневшиеся от танцев и хмеля, ждали того, как она прыгнет через костёр. – Не соломенная, не сгоришь!

Мирослава вновь взглянула на костёр: золотое пламя опаляло, его языки взлетали высоко.

– Ты так и будешь там стоять? – возмутилась другая де́вица, и Мирослава вновь обернулась. Позади неё девушка её возраста, подняв все свои юбки до колен, готовилась перепрыгнуть огонь.

– Я не хочу прыгать, – призналась Мирослава и попыталась отойти в сторону, но толпа не пустила её.

– Такая красавица, а трусиха! – выкрикнул кто-то, и люди рассмеялись.

– Да, я трусиха! – с вызовом ответила Мирослава. – Я не буду прыгать! – решительно сказала она и уступила место девушке, которая держала свою юбку.

Толпа ещё пуще рассмеялась, девушка ещё выше подняла свои юбки («Какой позор!» – подумала Мирослава) и прыгнула через горящее пламя. Со звонким смехом опустила юбку и помахала Мирославе рукой.

– Трусиха! Видишь, не растаяла я! – звонко хохотала девчушка.

Мирослава попробовала выйти из круга, но её вновь не пустили. Толпа только плотнее обступила костёр и Мирославу.

– А давайте заставим её прыгнуть? – предложил кто-то. – А то чую, с такими недотрогами Ярила не придёт нас греть! И Яру-весну не позовёт с собой!

– Пожалуйста, не надо! Я не хочу прыгать! – искренне говорила Мирослава. – Вон, есть у нас девушки-веснянки, – она показала рукой на де́вицу, которая ещё раз перепрыгнула высокое пламя, – что хорошими невестами Яриле станут!

– Каждая должна быть хорошей невестой! – громко сказала прыгунья и, взяв Мирославу за руку, потянула её к костру.

Толпа гудела, пламя дышало жаром, когда Мирослава вновь оказалась перед костром.

– Прыгай! – прокричали молодые люди хором.

– Только юбки подбери, – прошептала на ухо прыгунья. – А то в том году Марья вместе с сарафаном своим спалилася, только черевички от неё и остались!

Мирослава с ужасом смотрела в огонь.

– Отпустите меня, – прошептала она, почти плача.

– Прыгай! – требовательно раздалось позади.

– Не буду! – возмутилась Мирослава. – Это праздник Весны, а не казнь! Что с вами со всеми творится? – Она обернулась на толпу.

– Хмель с ними творится, – услышала она громкий знакомый голос. Толпа зашевелилась, пропуская кого-то, и к костру вышел Вель. – Пойдем отсюда. – Он протянул Мирославе руку, и девушка приняла помощь. Под сдавленные смешки и не очень приличные замечания Вель вывел Мирославу из круга.

– Почему ты не пошла с нами? – строго спросил Вель, ведя растерянную Мирославу сквозь гуляющую толпу. – Зачем с ними хороводы водила?

– Они меня сами за руки схватили, – призналась Мирослава. – Я не смогла освободиться. Даже коробок с птичками, которых матушка нам напекла, выбили! Теперь и Весну звать не получится…

– Ничего, у Святославы целый короб пташек, – успокоил Мирославу Вель. – Ты говоришь матушка пекла?

– Да, – согласилась Мирослава. – А что?

– Передай ей, что вкусно очень, – улыбнулся Вель.

Забава, Марфа, Святослава и друзья Веля расположились недалеко от одного из золотых костров: Богдан, брат Лучезары, достал из заплечной сумки дудочку и играл на ней, а молодые люди пели и танцевали. Забава, завидев подходящих к ним Веля и Мирославу, вышла вперёд.

– Отец Сварог! Я уж переживать стала, куда это ты пропала! – Забава решительно взяла младшую сестру под руку и встала между ней и Велем. – Спасибо, Вель! – обратилась она к юноше, который сдержанно кивнул. – Помог нам очень!

Мирослава хмуро посмотрела на сестру и освободилась от её рук.

– Я потеряла матушкиных птиц, – сказала Мирослава грустно. – В хороводе коробок из рук выбили.

Забава испуганно взглянула на Веля, но, заметив, что тот не обратил на слова сестры внимания, прошептала Мирославе:

– Ничего страшного! У Святославы много птичек, всем хватит!

Мирослава кивнула в ответ, к ним подошла Святослава.

– Давайте все вместе весну позовём! – предложила она. – Станцуем солнечный хоровод, споём веснянку!

– Да, а Богдан будет играть нам! – поддержала Лучезара.

– Давайте! – обрадовалась Марфа. – Что петь будем?

– Птички-жаворонки? – предложила Мирослава.

– Отлично! Кто предложил – тот и запевает! – улыбнулась Марфа, взяла у Святославы из короба печенье и положила в рот.

– Хватит кушать птичек! – возмутилась Забава. – Нам ещё зарю встречать надо, а наш короб Мирослава потеряла.

– Тут на всех хватит, – мягко улыбнулась Святослава и, поставив коробок на землю, обратилась к Мирославе: – Ну, де́вица, предложила – запевай! А мы в хороводе подхватим!

– Давай, сестра, говорили же, хороводницей выберем! – Забава отвела Мирославу в середину круга и, взяв одной рукой Святославу, а другой – Веля, повела хоровод. Богдан встал рядом со смутившейся Мирославой, а Лучезара с Ладом замкнули хоровод.

Богдан заиграл на дудочке, но Мирослава некоторое время молчала: улыбки друзей светились радостью (хотя Забава, как заметила Мирослава, теперь смотрела на неё как-то иначе), но Мирославе стало не по себе. Ей часто делалось неловко от внимания других людей, нынче же чувство казалось холоднее и глубже. И песнь Богдановой дудочки будто зиму, а не весну, закликала. Да и весенний ветер, что раздувал пламя костра, был больно студёным. Мирослава покачала головой, отгоняя наваждение, шумно вздохнула, посмотрела на высокое темнеющее небо и запела:

Птички-жаворонки!

Несите к нам на крыльях лето,

Заберите зиму паводками,

Много песен Весне спето!

Птички, летите,

Зовите нам лето,

Студеную зиму унесите,

А то зерна у нас нету!

Вот тепло придёт,

Зима на саночках уйдёт,

Солнышко согреет,

Землю обогреет!

Птички-жаворонки, смотрите!

Тут песни вам поют,

Тут – блины пекут!

Птички-жаворонки, летите

Да Весну зовите!

Птички-жаворонки, летите

Да Весну зовите!

С каждым спетым Словом Мирославе чудилось, будто бы мелодия дудочки сливается воедино с её песней. Каждое спетое Слово придавало сил и наполняло теплом. Музыка Богдановой дудочки не отпускала хороводницу, Мирослава пела, и ей виделось, что мелодия течёт сквозь тело – едва слышимая, но явная Песнь. И эта Песнь была Словом, и была она повсюду: в земле и в воде, в тонких ветвях берёз и первых сочных листочках и набухших почках; Песнь струилась по стволам деревьев, она давала жизнь полям и лесам; Песнь искрилась радостью в глазах людей, но и отзывалась в их душах тёмной вечной тоской. Песнь даже слышалась в деревенских домах, на резных ставнях которых играли отсветы ночных огней…

Мирослава пела, не заметив, как хоровод вокруг неё стал больше и что вместе с ней закликали Весну не только её друзья. От Песни стало так жарко, что Мирослава скинула свиту, оставшись в алом сарафане, надетом поверх белой украшенной красной вышивкой рубахи. Кто-то из хоровода протянул Мирославе птичку и деревянную чашу. Мирослава с поклоном приняла дар, под песнь дудочки подбросила птичку и отведала хмеля. Хороводнице стало ещё жарче, Песня зазвучала ещё громче, и ноги сами пустились в пляс.

Мирослава танцевала вместе с Песней, пела вместе с Ярой, а Ярила помогал ей прыгать через костёр. Только, заметила Мирослава, у Бога весенней силы волосы были чёрные, как ночь, и звали его почему-то Велем. Но девушка не обратила на его имя внимания – Песнь вела её, вела, словно волхву…

– Скоро заря, – тихо говорил Ярила-Вель. Его дыхание пахло хмелем. – Позовёшь нам Весну с Серебряной Горы?

Мирослава улыбнулась ему и осмотрелась: вокруг них собрались девушки и юноши, которые выбрали себе Веснянку. Мирославе протягивали птичек, и она их с улыбкой принимала. Теперь Мирославе было спокойно и тепло. Песнь Мирославы захватила многих, только Забава стояла в стороне и хмуро смотрела на сестру. Интересно, почему? Мирослава хотела было подойти к Забаве, но Песнь вновь напомнила о себе: она решительно взяла Мирославу за руку рукою Веля.

– Есть у нас хороводница-красавица! – громко проговорил Вель, и толпа одобрительно заулюлюкала. – Ай да мо́лодцы! Ай да де́вицы! Идём птиц отпускать да весну величать!

Песнь вновь повела Мирославу под переливы кугикл и свирелей, повела через всю деревню к Серебряной Горе. Мирослава вновь запела, её песню подхватил Вель, а вместе с ним и следующие за Мирославой и Велем люди.

Сварогины, шедшие по деревне вслед за Хороводницей, громко пели и танцевали с огнём – с небесным и с золотым. Яркие всполохи огней плясали вместе с Песней, искры взлетали до небес и превращались в звёзды. Золотой свет, смешиваясь с лазурным, рассеивал предрассветную мглу. Мирослава рассмеялась, так ей сделалось хорошо. Она крепче взяла руку Веля и запела ещё громче. К весеннему шествию присоединялись новые празднующие: люди, кто закликал весну на улице, спускались с поленниц дети, а старшие выходили со дворов. Всех Песнь звала к Серебряной Горе.

Когда среди марева дыма, хмеля и огня Мирослава увидела пологий силуэт Серебряной Горы, небо на востоке стало светлеть, а серебряные звёзды – гаснуть.

– Скоро восход, – прошептал на ухо Вель. – Позовешь Весну для всего Света?

Мирослава обернулась на Веля: он был слишком близко, он даже держал её за плечи. Почти обнимал. Мирослава нахмурилась. Вель обнимал её. Почему? Как так вышло? Где Забава? Где остальные? Но нежная мелодия напомнила о себе, Мирослава улыбнулась Велю и кивнула.

Юноша позвал людей за собой, взял Мирославу за руку и повёл её на Серебряную Гору. Основание холма утопало в сизом тумане. Сырая земля скользила под ногами, но сильная рука Веля не давала Мирославе упасть. Мирослава хотела пойти сама, происходящее казалось ей неправильным, но она не могла понять почему. Мирослава не могла вспомнить ничего, кроме Песни, которая Словом захватила всё её существо.

Под музыку свирелей, рожков и кугикл гуляющие взошли на холм вслед за Мирославой и Велем – наречёнными Ярилой и Ярой. Сложили из факелов на вершине холма два костра, небесно-голубой и золотой, рядом с которым запели песни Мирослава и Вель.

– Перед тем как позвать Весну, поженим Ярилу и Яру! – Из толпы, окружившей костёр, вышла Святослава – Мирослава узнала её. Отсветы огня плясали на её чёрных волосах. – Дабы лето было тёплым и благодатным на урожай! – Святослава обернулась на брата. – Будешь нашим Ярилой?

– Буду, сестра моя, буду! – громко провозгласил Вель и, посмотрев на улыбающуюся ему Мирославу, спросил: – Будешь ли ты невестой моей на восходе солнца?

Его слова больно укололи будто в самое сердце. Укололи холодом и тоской. И показалось вдруг Мирославе, что среди толпы она увидела хмурый и злой взгляд сестры. Но наваждение померкло в золотом огне, и Мирослава кивнула.

– Вот теперь и тепло придёт к нам! – рассмеялась Святослава и, подведя Веля и Мирославу к небесному костру, сняла с волос Мирославы ленту и обвязала ею руки своего брата и его наречённой. Позади Веля встал Всеволод, а позади Мирославы – Святослава, которая громко запела:

Как весну мы звати

Да тепло встречати!

Вот, молодые, смотрите

Да Богов не гневите!

Путь ваша лента сгорит в огне,

Пусть Свет поёт о Весне!

Всеволод пропел следом:

Пусть огонь с вас снимет путы,

Пусть зима отступит!

Пусть не будет в мире смуты,

Пусть тепло прибудет!

Ярило и Яра!

Путь ваша лента сгорит в огне,

Пусть Свет поёт о Весне!

Вель и Мирослава опустили руки в огонь-Сварожич, и лента, соединяющая их ладони, распалась сияющими искрами. Люди заулюлюкали, и огромный хоровод двинулся по кругу.

– Жарко! – крикнула Святослава, и остальные её поддержали.

Вель крепко держал Мирославу за руку, Мирослава хотела освободиться, но не вышло: Песнь обняла её руками Веля и поцеловала.

– Светает. Пора тебе спеть о Весне всему Свету, – прошептал Вель. Он мягко отстранился и отошёл назад, оставив Мирославу одну на вершине холма.

Мирослава оглянулась: люди, взявшись за руки, ждали её Песни. Горизонт алел над лесом, предвещая скорый восход. Серпы румяной Дивии и бледноликой Луны сделались едва заметными на фиолетово-голубом небе. В небе, в котором звучала Песнь Весны.

И Мирослава запела, и хоровод двинулся по кругу.

Птицы серебряные да золотые,

Летите к нам из южных краёв!

Птицы из Ирия, птицы иные,

Пойте громче соловьёв!

Птицы серебряные да золотые,

Пойте Весне свою вечную песню!

Птицы из Ирия, птицы иные,

Пусть тепло с Весною воскреснет!

Пусть на ваших солнечных крыльях

Отблески душ, живущих в раю,

Нам освещают дорогу всесильно,

Пусть среди тьмы укажут тропу!

Птицы серебряные да золотые,

Летите к нам из южных краёв!

Птицы из Ирия, птицы иные,

Пойте громче соловьёв!

Пусть ваши тёплые песни

Растопят лёд и тоску,

Пусть Весна воскреснет,

Пусть будет лето в Свету́!

Птицы серебряные да золотые,

Летите к нам из южных краёв!

Птицы из Ирия, птицы иные,

Пойте громче соловьёв!

Когда заря разгорелась, озарив небосвод алым, сквозь серебряный узор слов Песни Мирослава увидела стольный град. Белокаменные стены столицы сверкали на свету, только странно сверкали. Будто не камень отражал полуденное солнце, а настоящий лёд. Весь Солнцеград был скован льдом, и даже монументальные врата навеки запечатал лютый мороз. «Вот почему этой весной будто зиму закликали», – сквозь морок подумала Мирослава.

Серебряные Слова Песни растаяли с первым солнечным лучом, и Мирославе открылся Царский Терем. На троне Теремного Дворца восседал иссохший человек. Нет, правитель Сваргореи не был человеком. Тёмный бессмертный дух, пленённый Мором, одиноко чах над златом на престоле погибшей от ветра Неяви страны. Кощей медленно поднял голову и чёрными запавшими глазами посмотрел на Мирославу. Его ледяной взор пронзил, будто меч, и Хороводница, схватившись за сердце, упала.

Глава 5

Князь леса

Леший вёл Агнешу заворожёнными тропами лесного народа, и ни мавки, ни русалки, ни лесные упыри не могли учуять путников.

Сын рыбака Тихона с трудом пробирался сквозь ельник за лешим: стояла первая седмица дивена, и в лесу всё ещё лежал снег. Ноги проваливались в снег и вязли в сырой земле, с ветвей падала капель. Ранее утреннее солнце едва пробивалось сквозь сплетённые ветви деревьев, и в тайге пахло сырой свежестью.

Высокий и мохнатый проводник сварогина был одет в вывороченную шкуру, перетянутую массивным клёпаным поясом. Косматый с удивительной для своих размеров лёгкостью шёл по лесу: Агнеше даже чудилось, что леший не касается земли, настолько тихой была его поступь, а вековые дерева будто сами расступались перед хозяином леса. Агнешка хоть и старался изо всех сил поспеть за своим проводником, но всё равно изрядно отставал, и лешему приходилось останавливаться, дабы ждать юношу.

– Ты же в лесу бываешь чаще, чем дома! – усмехнулся леший, вновь дожидаясь человека, который пытался пробраться сквозь бурелом. – Пора уже освоить лесную ворожбу!

– Я много раз просил тебя научить меня, Лый, – проворчал Агнеша, преодолевая валежник. – Но даже сейчас ты не хочешь помогать!

Леший басовито рассмеялся и покачал косматой головой.

– Мы не учим так, как учат люди. Я много раз говорил тебе об этом, – улыбаясь в длинную бурую бороду, ответил Лый. – Лесной ворожбе надобно учиться самому, а не помощи от лешего ждать!

Агнеша наконец выбрался и, встав перед своим грозным спутником, сердито на него посмотрел.

– Я – человек, а не леший, – напомнил юноша Лыю. – Я ещё не умею слушать Лес. Если бы ты…

Но Лый предупреждающе поднял лапу.

– Всё ты умеешь, – заверил леший человека. – Только, как и все люди, ждёшь, когда за тебя сделают твоё дело.

Агнеша хотел было возразить, но Лый погрозил ему мохнатым пальцем – леший не любил бессмысленные споры.

– Учись и ни на кого не надейся! – грозно проговорил Лый и продолжил путь. Агнешка, вздохнув, пошёл за ним.

Сын рыбака Тихона искренне старался постичь то, что лешие называли «слушанием леса», но у него никак не выходило. Лый же уверял юного сварогина в том, что он – способный ученик. Даже не просто способный, а особенный – Лый впервые встретил человека, который был духом так близок к природе. Да и сам Индрик послал за Агнешей и велел обучить юношу всему, о чём ведает лесной народ. А Царь Зверей не может ошибаться. Поэтому уже две седмицы Лый вёл Агнешку туда, где не бывал ни один человек, – в лесное княжество.

Агнеша хорошо умел идти молча, и Лый ценил это его качество. Агнешка, конечно, как и всякий человек, мог и спорить, и чудить, но умел он и молчать. А молчание, знал Лый, – среди людей редкий дар. Тот, кто умеет молчать, – умеет слушать и слышать, а это значит, что такому сварогину будет по силам и внять Песне Леса, и постигнуть науку лесного народа. Индрик предрекал тёмное время для всего Света, да и Лый, как и другие обитатели Леса, чувствовал, что неладное витало в воздухе. Неспроста ведь оживились и мавки, и русалки – месяц назад даже на полевых леших напали, что впредь никогда не случалось. Не зря князь леших, мудрый Дреф, молвил о том, что не только слуги Полоза наводнили лесные речки – никак сам Мор желает вновь явиться в Свет. Вот и просыпается сила нечистая, вот и послал Индрик за юношей, за тем человеком, кто сможет передать людям знание. Ведь дети Сварога давно перестали слышать…

К середине следующего дня Лый и его юный спутник добрались до сердца Южной Тайги, где ели и сосны были невероятной высоты, а их кроны смыкались, будто потолок. Солнечный свет почти не проникал сквозь плотную хвою, и казалось, будто сами стволы вековых деревьев излучают тихий тёплый свет. Земля была неестественно чиста: не было ни валежника, ни кустарников, только лежал плотным слоем хвойный опад, кое-где закрытый снегом.

– Мы почти пришли, – обратился Лый к Агнешке, который невольно поёжился. – Ты чего, боишься? – удивился леший и потрепал сварогина по плечу.

– Не боюсь я, – постарался уверенно ответить Агнеша, и Лый, хохотнув, направился к двум особенно высоким елям, которые стояли будто ворота.

Дойдя до деревьев, леший остановился и зашептал, Агнеша остался позади. Шёпот лешего был низким, рокочущим, но удивительно мягким, словно мох; его Слово поднялось с земли сухой хвоей и мерцающим кружевом оплело пространство между елями. Воздух задрожал, и зелёная паутина Слов, похожая на стену, колыхнулась и с хрустом пала, открыв вход в царство лесного народа.

Деревья, представшие взору, были настолько высокими, что казалось, их крона упирается в небеса. Солнечный свет лился сквозь высокую хвою водопадами, освещая деревянные терема, пристроенные к монументальным стволам деревьев. Терема перемежались с огромными трутовиками, в которых тоже были вырублены окна; верхние гульбища и балконы теремов соединяли переброшенные подвесные мосты с установленными на них фонарями. Мосты, как и улицы лесного города, были оживлены, и идущие по ним лешие с такого расстояния виделись совсем маленькими.

Лый обернулся на замершего Агнешу.

– Добро пожаловать! – улыбнулся он, лапой приглашая человека следовать за ним.

– Я думал, вы среди леса живёте, – искренне признался сварогин, и Лый рассмеялся.

– Город Йолк, – представил лесное княжество леший, проходя между елями-вратами. Агнеша шёл рядом. – Один из самых больших лесных городов, город, в котором живёт сам лесной князь Дреф!

– Вот это диво! – искренне восхитился Агнешка, и лесные врата закрылись. Теперь если заплутавший путник и окажется в сердце тайги, то увидит только вековые ели, между которыми будет лежать старый валежник.

Лый повёл гостя к низине, где располагался лесной град. Йолк не окружала крепостная стена, не было и воинов-дозорных. Услышав вопрос Агнешки, Лый рассмеялся в голос и покачал косматой головой.

Просторные улицы Йолка устилал хвойный опад, и, несмотря на солнечный день, на улицах горели жёлто-зелёные фонари. Терема, пристроенные к монументальным соснам, оказались огромных размеров. Срубленные из массивных брёвен, они будто вырастали друг из друга, поднимаясь на невероятную высоту. А вверху, над головой, качались подвесные мосты.

Жители Йолка, увидев человека, останавливались и, не стесняясь, показывали на него лапами. Высокие грузные мохнатые лешие удивлённо перешёптывались, кто-то даже шёл следом, во все глаза разглядывая юного сварогина. Агнеше стало совсем не по себе, но Лый, не обращая внимания на любопытных, продолжал уверенно вести юношу вглубь Йолка.

Несмотря на страх, Агнеша не упускал случая и сам разглядывал лесной народ. Одеты лешие были примерно одинаково – в вывороченные шкуры до колен, скреплённые поясами. Некоторые носили длинные подпоясанные рубахи, сплетённые из необычного зелёного, похожего на мох сукна. Женщины, которых можно было узнать по более изящным фигурам, облачались в подпоясанные хламиды, отдалённо напоминающие платья. Обуви у леших не было. Густая шерсть, которая покрывала их тела, различалась по цвету: от тёмно-бурого, как у Лыя, до белого. Ростом лешие различались тоже. Совсем маленькие, не больше аршина, лешие были бурого и бежевого цвета, но встречались и совсем светлые. Особо могучие – белые и серые жители Йолка; коричневые и красноватые хоть и были выше людей, но среди лесного народа являлись средними.

Морды леших нельзя назвать ни человеческими, ни звериными. На покрытых мелкой шерстью лицах глубоко посажены выразительные похожие на человеческие глаза, небольшой курносый нос и почти безгубый рот. На голове шерсть была длиннее, чем на теле, и многие, как и люди, собирали волосы в косы. Головных уборов лешие не носили, и можно было видеть их чуть заострённые, похожие на звериные уши.

– Это елмаганы, – наклонился Лый к Агнеше, когда заметил, что его спутник разглядывает двух белых грозных громил, которые хмуро взирали на человека. – Самые воинственные из нас. Пока к тебе здесь не привыкнут, лучше не иметь с ними дел.

Агнешка робко кивнул: елмаганы были одеты в некое подобие деревянных доспехов, и за их поясами красовались топоры.

– Таких, как я, называют гаркунами, – продолжил рассказывать Лый, ведя Агнешку по улице, которая была образована как отдельно стоящими избами, поросшими мхом, так пристроенными к деревьям теремами. – А самые маленькие из нас – полевики. Их ещё называют полевыми лешими, потому как родина полевиков – поля.

– Ты никогда не говорил о том, что лешие бывают разные, – тихо удивился сварогин, и Лый басовито хмыкнул.

– Я много чего тебе не говорил, – признался он. – Всему своё время.

Улица, по которой они шли, стала шире и привела на площадь, в центре которой росла невероятных размеров раскидистая сосна. Огромный ствол опоясывали теремные пристройки, каскадом крыш и балконов поднимавшиеся до середины мощного дерева. Причелины и наличники теремов украшала грубая резьба, на концах охлупеней крыш висели нитки с полыми деревянными бусами, глухо постукивающими на ветру. Дерево с его теремами окружал невысокий, скорее для красоты, редкий забор из стоящих частоколом брёвен. По обеим сторонам самых больших брёвен забора, которые располагались на расстоянии друг от друга, несли почётный караул елмаганы в деревянных доспехах и с копьями.

– Княжеский терем, – пояснил Лый, ведя Агнешу к грозным стражам. Юноша хоть и боялся, но старался не выдавать свой страх: он сам согласился уйти в Лес, дабы учиться мудрости. Когда последний раз Агнеша встречался с берегиней в шкуре медведя, которая вновь просила сварогина защитить Василису, Агнеша повстречал и давнего знакомого – лесного лешего Лыя, который принёс весть от самого Индрика. Тогда Агнешка и поведал гаркуну, что отец собрался вести его к врачевателю в Половодское княжество. Леший возмутился, что люди настолько отошли от природы, что даже забыли о лесном народе, но сын рыбака Тихона ничего не мог поделать. Вот Лый и предложил Агнеше уйти с ним, дабы учиться внимать Песне Леса. Агнеша, конечно, сразу согласился и вечером того же дня, передав послание для Василисы и проведав семью, ушёл с Лыем.

– Не переживай, – подбодрил Лый Агнешку, но грозные елмаганы преградили им путь, скрестив копья.

– Вы чего творите? – возмутился Лый. – Я поступаю по приказу самого Индрика!

Витязи-елмаганы переглянулись.

– Великий князь Дреф не говорил нам о таком приказе! – громыхнул тот, что был крупнее. – А ты, Лый, нарушил закон, приведя в священный Йолк человека.

Агнешка невольно шагнул назад, но гаркун успокаивающе положил на его плечо лапу.

– Тогда, Ырь, доложи великому князю, что посыльный Индрика привёл ученика от самого Царя Зверей.

– Ученика?! – переспросил Ырь и раскатисто захохотал. Лый угрожающе рыкнул, и воин замолчал.

– С каких это пор Индрик имеет дело с людьми? – нахмурившись, спросил страж меньше.

– С тех пор, как Полоз нарушил границу нашего мира, с тех пор, как Мор обратил взор на наши леса! – прорычал Лый. – Твоё дело докладывать князю о гостях, а не пытаться думать – у тебя это плохо получается, Енк.

Енк раздражённо зарычал и потряс копьём, но, успокоившись, закрыл глаза и обратился к князю Дрефу со своим Словом. Агнешка чувствовал, как от страха онемело тело и пересохло во рту – он даже попытался спрятаться за Лыем, но леший не дал сварогину отступить.

Стражи наконец убрали копья и с поклоном пригласили гостей войти. Правда, когда Агнешка проходил мимо белых великанов, он заметил на себе их грозный взгляд. Но Лый подтолкнул сына рыбака вперёд, и они прошли к крыльцу княжеского терема.

Двускатная крыша крыльца покоилась на мощных резных брёвнах и располагалась так высоко, что в Терем могли войти самые высокие елмаганы. На конце охлупеня крыши висели те же странные нити с полыми деревяшками, которые глухо постукивали на ветру.

– Что это? – робко спросил Агнешка, указывая на необычное украшение.

– Музыка Ветра, – ответил Лый. – По её звучанию можно услышать настроение Леса.

– Это как?

– Всему своё время, – пробасил Лый, вновь подталкивая замешкавшегося сварогина к высоким ступеням крыльца. Юноша послушно поднялся, и гаркуны-стражи распахнули створы деревянных врат.

Агнешка и Лый вошли в просторные с высоким потолком сени. На бревенчатых стенах горели золотые с зеленоватым отливом факелы, между которых располагались проёмы, ведущие в другие помещения. В середине противоположной входу стены, украшенной грубой резьбой и рунами, два маленьких полевика с копьями вышколенно стояли подле высокой двустворчатой двери, украшенной рогатинами и светящимся мхом.

Полевые лешие поклонились гостям князя и, расступившись, зашептали. Вторя их тихому шёпоту, массивные створы дверей медленно, с глухим стоном открывались.

Агнешка непроизвольно взял Лыя за лапу, но гаркун со смехом отстранился.

– Запомни, никогда не поддавайся страху, – тихо прошептал Лый на ухо человеку. – Ибо страх делает тебя слабым.

Агнешка послушно кивнул и прошёл в престольную вместе с лешим.

Тронный зал походил на огромную срубленную избу, высокий потолок которой держали брёвна, установленные как колонны. На глухих стенах рос светящийся зелёный мох, тянясь ветвями, поросшими белыми грибами, к пространству зала. На колоннах горели те же жёлто-зелёные факелы. В центре зала на постаменте, сложенном из грубых брёвен, стоял мощный деревянный трон, украшенный покрытыми светящимся мхом рогатинами. По обеим сторонам трона находились серые елмаганы в доспехах и с копьями. На троне сидел маленький седой полевик, одетый в льняную человеческую рубаху, перехваченную алым поясом. На ногах полевика были настоящие брюки, онучи с атласными лентами и лапти. По сравнению с собственным престолом, на котором мог поместиться грозный елмаган, великий князь Дреф казался крошечным. Агнешка ждал увидеть на троне елмагана или, на худой конец, бурого гаркуна. Полевик, одетый по-человечески, так удивил сына рыбака Тихона, что юноша забыл поклониться лесному князю. Лый, поняв, в чём дело, аккуратно надавил на плечо Агнешки, и сварогин тут же поклонился в пол.

– Гой еси, Агнеша! – поздоровался Дреф с улыбкой. Голос у полевика был удивительно низким и мягким, а жёлтые глаза смотрели по-доброму, но в самую душу. Седые волосы Дрефа перехватывал обруч, а на концах заострённых ушей красовались маленькие кисточки. – Так у людей принято здороваться, верно?

Агнешка нерешительно кивнул, и Дреф тихо засмеялся.

– Я вижу, что совсем сбил тебя с толку, – хмыкнул Дреф, оглядывая своего гостя. Дреф был древнейшим лешим – он родился в ту давнюю пору, когда лешие и люди жили рядом, и князь лесного народа, в отличие от большинства леших, ведал, как выглядят дети Сварога. Агнеша по человеческим меркам был высоким юношей, наделённым редкой крепкой жилистой худобой. Дреф знал, что такие, как Агнешка, становятся хорошими и ловкими воинами. Тело юноши было будто создано для бега не только по людским землям, но и по непроходимым лесам. Длинные убранные в косу волосы цветом походили на кору дуба, а глаза были янтарными, как драгоценная смола. Не зря Индрик обратил внимание на этого лесного человека – хоть Агнешка был ещё слишком юн и глуп, учеником он мог стать даже лучшим, чем леший.

– Сомневаешься в моей силе? – улыбнулся в белую бороду Дреф, и Агнеше стало неловко. – Так я скажу тебе, что главное – сила Духа, а не тела. Когда Дух силён, тело становится ему под стать, но не наоборот.

Дреф проворно спрыгнул с высокого трона, спустился по ступеням престола и, встав перед Агнешей, зашептал. Его шёпот был тихим, мягким, спокойным, а оттого отзывался в душе человека смутным волнением. Сварогин неуверенно шагнул назад, когда зелёное кружево слов Дрефа окружило его.

Дреф, шепча Слова, поднял взгляд на Агнешку.

«Отвечай!» – властно скомандовал князь, не переставая шептать на своём шелестящем наречии, и Агнеша понял, что слышит слова Дрефа только в голове. От испуга юноша оступился и чуть было не упал. Великий князь леса продолжал шептать, его Слова ещё сильнее опутывали Агнешу, который не знал, что делать – Агнеша никогда не учился волхвованию. Когда ворожба окружила сварогина плотным зеленоватым туманом, юноша даже вскрикнул, пытаясь отмахнуться от Слов руками. Но чем пуще боролся с ворожбой сварогин, тем крепче опутывали его зелёные Слова Дрефа. «Твой страх сильнее твоего духа! – раздался в голове Агнешки мягкий голос лесного князя. – А ну-ка соберись!» Юноша попытался так же мысленно ответить Дрефу, что он не умеет волхвовать и не знает Слов, но у него не получилось. Застлавшая мир ворожба будто колола Агнешку, который не выдержал и опустился, закрыв лицо руками. В голове раздался добрый смех, и Слова опали, превратившись в зелёный мох.

– Вставай, – властно проговорил Дреф, и Агнеша почувствовал, как тело против его воли распрямляется. Какова же сила Слова полевика? Сварогин поднялся и робко посмотрел на великого князя, который был ему по колено и, положив руку на сердце, уважительно склонил голову.

– Эх, сколько с тобой работы-то будет! – хмыкнул Дреф, глядя на удивлённого Агнешку. – Человеческие путы с души снимать.

– Человеческие путы? – переспросил сын рыбака Тихона.

– Да, – кивнул Дреф и стал медленно обходить сварогина по кругу, внимательно рассматривая будущего ученика. – Глупости человеческие, что Духу твоему мешают. Правда, эти глупости и у леших стали появляться. – Дреф бросил сердитый взгляд на елмаганов, которые всё это время с недоверием смотрели на человека, и витязи тут же опустили взоры. – Но с мраком невежества нужно бороться, иначе он победит, а ты и не заметишь, – уверенно проговорил Дреф и, встав напротив Агнешки, твёрдо сказал: – Я беру тебя в ученики, как и велел мне в видении Индрик.

От последних слов великого князя удивлённо рыкнул даже Лый, который был уверен в том, что наставником человека будет он.

– Ты тоже можешь помогать ему. – Дреф посмотрел на Лыя. – Но обучить этого отрока тебе не по силам. Даже мне будет сложно распутать всю ту паутину страхов и заблуждений, которая мешает Агнеше услышать Песнь своей Души и Леса. Что же творится сейчас в мире человеческом, если Индрик Дух этого сварогина, – великий князь махнул лапой в сторону изумлённого Агнешки, – свободным и внемлющим назвал?

– Беда, – непроизвольно ответил Агнешка, и Дреф кивнул.

– И, к сожалению, эта беда настолько глубока, что коснулась даже нас, – сокрушённо покачал седой головой Дреф. – Поэтому нам придётся помочь друг другу перед тем, как лесной народ покинет Свет.

– Лесной народ покинет Свет? – удивленно переспросил Агнешка.

– Придёт время, и Боги, и духи, и лешие покинут этот Свет, оставив его вам в полное владение, – ответил Дреф поражённому сварогину. – Только главное, чтобы было что оставлять и кому оставлять. – Леший задумчиво помолчал. – Да и чтобы было кому уходить, – добавил князь, горько усмехнувшись.

– Меня пугают ваши слова, – искренне признался юноша.

– Они и меня пугают, – вздохнул Дреф и, глядя на хмурого Лыя, проговорил: – Отведи моего ученика в третий терем двора, где живут ученики Великого Ведая и йари. Посели в горнице с окнами, покажи трапезную и выдай ему одежду, – велел князь леса, и Лый покорно кивнул. Дреф вновь посмотрел на Агнешку. – Сегодня проведи день с Лыем, он расскажет тебе о городе, о наших обычаях, – сказал князь, и юноша поклонился. – А завтра жду тебя на восходе солнца на Большой Поляне, – мягко проговорил Дреф и вновь посмотрел на Лыя: – Не забудь показать ему, где это, хорошо?

Лый положил лапу на сердце и поклонился Дрефу. Агнешка поклонился тоже, и Дреф ответил коротким уважительным поклоном, чем несказанно удивил сварогина.

– Ну что, – Лый потрепал по спине Агнешку, когда за ними закрылись двери тронного зала, – поздравляю, юный йарь.

– Кто? – удивился сварогин.

– Йарь – ученик князя, – пояснил, улыбаясь, Лый. – Великая честь! Даже я, способный ученик, не был удостоен внимания самого Дрефа, – немного завистливо добавил он и, заметив удивлённый взгляд человека, рассмеялся.

– Обучением у нас занимаются ведаи – по-вашему волхвы, – объяснял леший, ведя юношу из сеней в соседний с тронным зал. В центре зала поднималась массивная дубовая лестница, освещённая факелами. – Самых способных веденников, как мы зовём учеников, берёт на обучение сам Дреф, и такие отроки именуются йарями.

– Я не понимаю, – искренне признался Агнешка. – князь же должен править, а не учить молодежь.

– Так он и правит! – улыбнулся Лый, и лестница под ним тягуче заскрипела. Агнешка стал подниматься следом, с трудом преодолевая высокие ступени. И как князь ходит по лестнице? – Какое же правление без обучения? – удивился гаркун. – Ведь Дреф передаёт мудрость и знания молодым лешим, а они ему помогают править, поступая соответственно полученным знаниям. Неужели ваши князья этого не понимают?

– У наших князей есть веденеи, которые на Соборах дают им советы, как править. А сами князья помогают править царю, на Соборах Великой Палаты Князей, – стал объяснять Агнешка, от чего Лый рассмеялся в полную силу. – Что смешного? – удивился юный сварогин.

– Ты уверен, что те, о ком ты говоришь, действительно помогают? – смеясь, уточнил Лый, и лестница повернула на второй этаж. – Да и нужна ли такая «помощь»?

– Где это видано, чтобы с целым народом один человек управился? – возмутился Агнешка. – Сваргорея-то – земля большая! Даже самому великому царю с ней не справиться!

– А зачем ему с ней справляться? – удивился Лый. – Если бы каждый из сварогинов был обучен мудрости, «справляться» бы ни с кем не приходилось.

Агнеша удивлённо посмотрел на своего спутника, и лестница повернула в третий раз.

– А у леших – так, как ты говоришь? – спросил сын рыбака Тихона. – Все лешие обучены этой мудрости?

– В том то и дело, что нет, – признался Лый. – Поэтому великий князь Дреф и учит. А судя по тому, о чём поведал мне ты, ваших князей и царей самих учить надобно.

Агнеша хотел возразить, но Лый предупреждающе поднял лапу, и юноша замолчал. На третьем этаже Лый повёл будущего йаря в сени и, отворив дверь в противоположной лестнице стене, вывел сварогина на широкий балкон. Балкон обрамляла высокая деревянная ограда с резными балясинами.

– Вот это высота! – поразился Агнешка, восхищённо глядя на представший взору Йолк.

– Не самая большая, – пожал плечами леший. – В тереме великого князя двенадцать этажей.

– Сколько? – не поверил своим ушам Агнеша. Царский Терем Солнцеграда, который славился своей монументальностью, поднимался на восемь этажей.

– Дюжина, – улыбнулся Лый. – А те, кто в трутовиках живет, могут жить и выше, почти у самой кроны высовитов.

– Кроны кого?

– Деревьев, у которых строят дома, – объяснил Лый, показывая лапой на сосны и ели с пристроенными к ним теремами. – Высовиты – древнейшие деревья, у них очень толстая кора, и наши постройки им не вредят. Идём.

Лый повёл Агнешу по балкону, что опоясывал терем. На балкон выходили украшенные простой резьбой двери и окна, в которых кое-где горел свет. Агнеша с любопытством попытался заглянуть внутрь, но леший укоризненно покачал головой, и сварогин тут же отошёл от окна. Балкон закончился большой огороженной забором террасой, с которой был переброшен подвесной мост к следующему терему, пристроенному к той же сосне и поднимавшемуся на шесть этажей.

– Вот же диво дивное! – искренне прошептал Агнешка.

Довольный Лый обернулся на сварогина: лешему льстило, что человек восхищался его родным городом.

– Сосна, которая хранит Княжеские Терема, зовётся Живой, – пояснил гаркун. – В третьем тереме княжеского двора живут ученики Великого Ведая и ученики самого князя.

– А сколько учеников у Дрефа? – спросил Агнеша, проходя на террасу вслед за Лыем.

– Теперь вас пятеро, – улыбнулся Лый и шагнул на подвесной мост. Мост был таким мощным и широким, что почти не качнулся под весом лешего. – Ты, Ватан, Айул, Иванка и Явих.

– Иванка? – переспросил удивлённый Агнешка, ступая на мост вслед за Лыем. – Девочка?

– Девушка уже, – усмехнулся леший, – одарённая ворожея.

Сварогин даже остановился.

– Князь учит девушку? – удивлялся он.

– Да. А что тут такого? – обернулся на человека Лый и, увидев круглые глаза Агнешки, рассмеялся в голос. – А ваши девы разве не учатся?

– Учатся, – растерянно ответил Агнешка, – но отдельно от мужчин.

– Что? – переспросил леший и разразился смехом так, что задрожал мост. Лый остановился и хохотал, держась за верёвочные перила. Агнешка растерялся и не знал, как успокоить задыхающегося от смеха лешего. Спустя некоторое время хохот Лыя превратился в вой и затих. Леший стоял, облокотившись на перила моста, и держался за живот. Наконец леший вытер слёзы и, покачав головой, посмотрел на Агнешку. – Ну вы чудные, – с трудом проговорил он и вновь захохотал. – Вот же обычаи…

Лый отошёл от перил и, смеясь, двинулся по навесному мосту, лапой позвав Агнешку следовать за ним.

– Лый, я слышала, ты человека привёл, – проговорила высокая рыжая га́ркунка, что стояла на террасе подле терема, к которому вёл подвесной мост. – Пришла его увидеть!

– Уже весь Йолк, наверное, знает, – со смехом сказал Лый, остановившись напротив лешей, и махнул лапой на ставшего рядом с ним Агнешку. – Агнеша, будущий йарь Дрефа. – Лый посмотрел на поклонившегося сварогина и представил ему лешую: – Иванка, старшая йарь Дрефа.

– Приятно познакомиться, – растерянно пролепетал Агнешка, разглядывая Иванку. Ворожея была выше человека, но Лыю всего лишь по плечо. На Иванке было зелёное перехваченное кожаным поясом платье с вышитым знаком йарей – древом с копьём. Шерсть у лешей была рыжей, а глаза – зелёными, как лес. Волнистые волосы собраны в мощную косу, а сильные руки держали такое же копьё, какое Агнешка видел у стражей. «Неужели женщины леших тоже умеют воевать?» – удивлённо подумал сварогин. Будто услышав его мысли, Иванка звонко рассмеялась.

– Конечно, умеют, – кивнула гаркунка, и Агнешка вздрогнул. Лешая прочитала его мысли!

– Неужели люди не умеют закрывать свои думы? – спросила Иванка изумлённого Агнешу, и юноша отрицательно покачал головой.

– Уже нет, – ответил за Агнешу Лый. – Дреф как-то рассказывал, что в начале Эры Перуна люди ещё могли владеть своими думами, но сейчас никто из них на это не способен.

– Надеюсь, Индрик не ошибся в тебе, – со вздохом произнесла Иванка, и у Агнешки невольно сжалось сердце. Он не хотел подвести лесной народ, правда, сам не знал в чём. – Если не можешь сохранять тишину, – строго сказала Иванка, – думай, пожалуйста, тише.

Агнеша поник.

– Он ещё совсем юный, – заступился за человека Лый. – По-нашему – совсем дитя. Но ты знаешь, сколько живут люди.

– Да, – печально согласилась Иванка. – Не хотела тебя обидеть, – обратилась она к сварогину, положив руку на сердце. Агнеша невольно улыбнулся. – Сколько тебе лет?

– Семнадцать, – ответил Агнеша, и Иванка удивлённо на него посмотрела. – А тебе сколько? – в свою очередь поинтересовался юноша.

– Восемьдесят, – улыбнулась лешая, и Агнеша ахнул. – Но леший может жить и больше тысячи лет, потому я по нашему разумению – твоя ровесница, если не моложе.

– Великому князю Дрефу, говорят, более трёх тысяч лет, – наклонившись, прошептал Лый.

Иванка, хмыкнув, посмотрела на Лыя.

– Его Дух обладает редкой силой, потому Дреф так долго живёт, – ответила она. – Обычному лешему такое долголетие не по силам.

– А человеку? – робко спросил Агнеша.

Иванка пожала плечами:

– Тут дело не в расе, а в силе Духа, – предположила она. – Так говорит сам Дреф. Великий князь учит, что смерть – выбор Духа, но не тела. Когда Дух выбирает Иное, тело с ним соглашается и начинает стареть.

– То есть можно жить вечно?

– Не знаю, – искренне ответила Иванка. – Такие вопросы лучше Дрефу задавай. – Лешая тепло улыбнулась сварогину. – Мне пора, – она махнула рукой в сторону подвесной дороги. – Рада была познакомиться, Агнеша! – Иванка положила на сердце руку, и сварогин тоже поклонился ей. Когда Иванка ушла, Лый вновь пригласил Агнешу следовать за ним.

Леший повёл человека по гульбищу терема, от которого был переброшен мост до следующего, третьего, терема, в котором жили йари князя и веденники, ученики Великого Ведая.

– Лый, может, ты скажешь мне, как закрывать свои мысли? – спросил Агнеша лешего, когда тот стал открывать дверь, ведущую в терем. Гаркун обернулся на сварогина.

– Не думать, и всё.

– Как это – не думать?

– Ну как – не думать ни о чём, молчать в своей голове так же, как ты умеешь сохранять молчание при ходьбе, – пожал плечами Лый.

– Я не понимаю, – искренне признался юноша.

Лый покачал головой и отворил дверь в терем. Сени, в которые они вошли, почти не отличались от сеней Княжеского Терема: на стенах между дверей горели факелы, а у дальней стены располагался арочный проход к лестнице.

Лый отворил дверь, ведущую в просторный зал с большой печью. Стены зала, украшенные грубой резьбой, покрывал мох; меж резных полуколонн стен располагались двери. На каждой двери были написаны руны, значения которых Агнеша не знал. Между дверьми горели в подставах свечи и стояли шкафы с книгами. В центре зала находился большой стол, на котором лежали бересты и книги. За столом сидел белый елмаган в зелёной рубахе и что-то так увлечённо писал, что даже не заметил вошедших.

– Здравствуй, Айул, – громыхнул Лый, и елмаган от испуга подскочил, с грохотом опрокинув стул. Агнешка тихонько рассмеялся. Увидев Лыя, Айул облегчённо вздохнул: он испугался, что вновь не заметил Учителя. Дреф часто корил Айула за невнимательность и за то, что он так увлекается своим занятием, что перестает замечать окружающее.

– Всё ещё учишься внимательности, – мягко заметил Лый, и Айул, вернув стул на место, хмуро посмотрел на гаркуна, а затем и на сварогина.

– Иванка передала мне Слово о том, что среди нас теперь человек, – низко говорил Айул, идя к Лыю и Агнешке. Сварогину не понравилось настроение белого елмагана с рыжими глазами, и сын рыбака Тихона отчаянно пытался не думать и скрыть свой страх. – Человек, который так громко думает и боится, – судя по замечанию Айула, у Агнешки ничего не получилось.

– Тоже мне, Великий Ведай, – хмыкнул Лый. – Сам-то от испуга чуть душу Индрику не отдал.

Елмаган гневно посмотрел на Лыя, и Агнешка понял, что йарь рассердился именно поэтому.

– Я, правда, боюсь, – попытался смягчить гнев елмагана сварогин, но громила только грозно на него посмотрел.

– И что ты хвастаешься своей слабостью? – поинтересовался Айул. – Или у людей так принято?

Агнешка ничего не ответил, а вот Лый укоризненно покачал головой.

– Агнеша, как и ты, – йарь Дрефа, – сказал он елмагану. – Вы не должны враждовать, вы должны помогать друг другу.

Айул отрицательно покачал головой.

– Человеку помогать не буду, даже если об этом попросит сам Дреф! – с вызовом сказал он, строго глянув на сварогина.

– Какой же ты ещё глупый, Айул, – вздохнул Лый и, наклонившись к Агнеше, тихо прошептал: – Ему просто только сорок лет, он самый юный из йарей, вот и гоношится.

Айул явно услышал слова Лыя: он грозно зарычал и, что-то буркнув, вернулся за стол.

Лый, усмехнувшись, прошёл к ближайшей двери, на которой не было рун (Агнеша догадался, что то, что он принял за руны, было именами учеников), и отворил её. Окно ученической кельи выходило в сторону балкона, у дальней стены стояла срубленная кровать, подле которой располагались скрыни. У противоположной окну стены стоял шкаф, поросший светящимся с белыми грибами мхом. Подле окна находился небольшой стол со стулом.

– Зачем ты его дразнил? – тихо спросил Агнешка у Лыя, когда за ними закрылась дверь его кельи.

– Потому что хоть Айул и елмаган, но труслив. Да и к тому же зазнайка ужасный, – проворчал Лый, проходя к одной из скрынь. Леший открыл сундук и достал оттуда зелёную рубаху со знаком йарей и бросил её на кровать, застеленную тем же зелёным сукном. – Вот тебе и одежда самого настоящего йаря. Оденешься завтра так. Про размер не беспокойся, рубаху шили для гаркуна – перевяжешь туже поясом.

– Я могу надеть сверху свиту? – робко спросил Агнеша, разглядывая длинную, как платье, рубаху. – У меня нет шерсти, как у вас, мне будет холодно.

– Не будет: теплее сукна, чем сукно из мха-веретенника, не сыскать, – рассмеялся Лый и достал из скрыни зелёный плащ с тем же знаком йарей. – Вот, оденешь, – гаркун положил и его на кровать. – Свои штаны, онучи и кожаные сапоги можешь оставить. А теперь, – Лый посмотрел на Агнешку, – я покажу тебе трапезную ученического терема, отведу в город и на Большую Поляну. Спрашивай обо всём, что тебя заинтересует.

– Я боюсь того, что лешие меня не примут, – искренне признался Агнешка. Лый удивлённо на него посмотрел.

– Они тебя уже приняли, – ответил гаркун. – Сам Дреф будет учить тебя! Разве благословение Дрефа для тебя не принятие?

– Я имею в виду остальных, – робко проговорил сварогин. – Я вижу, как они на меня смотрят.

– Ах, вот о чём ты, – улыбнулся Лый. – Но это – только в твоих силах, – подмигнул юноше леший.

Глава 6

Власов остров

Когда двухмачтовый «Триян» встал на якорь в порту Змай, заканчивалась первая седмица червеня[12]. Погода стояла прекрасная: ярко светило солнце, по высокому небу плыли пушистые облака, внук Стрибога студёным ветром поднимал волны, и море пело берегу и кораблям.

Сам князь Власова острова Бронимир прибыл встречать парусник, приплывший из Солнцеграда. С корабля спустилась богато одетая девушка с двумя слугами – заворожёнными ею послушницами волхвов. Царевну Злату сопровождал и высокий белоснежный волхв. Когда Злата и Миодраг дошли до каменного пирса порта Змая, «Триян», ведомый заворожённым капитаном и командой, отчалил, дабы уплыть окольными водами и погибнуть близ города Борея. От взора других судов хранило «Триян» Слово Златы и Миодрага. Корабль плыл во все паруса, подгоняемый холодным ветром и ворожбой волхва Полоза и царевны. С тайного капища князя Бронимира Злата собиралась обратиться к Полозу с просьбой потопить корабль и забрать в море всех, кто был на нём, в качестве дара, в услужение. Царевна была уверена, что Змий ей внемлет. А Миодраг был уверен в том, что не ошибся в юной волхве.

Бронимир приветствовал царевну поклоном.

– Приветствую вас, великая Злата, на земле Власова княжества, – проговорил он, распрямившись. – Люди острова преданы Повелителю.

Стоящий по правую руку Бронимира княжеский веденей – сухой и хмурый муж Окамир, напомнивший царевне Миодрага, кивнул.

Злата взирала на высокого князя, его веденея и свиту, гордо вздёрнув подбородок. Она помнила преданных отцу людей, которые теперь также преданно служили Веславу, и царевна не спешила принимать на веру речи князя.

– Насколько преданы вы Полозу, покажут ваши поступки и время, – внимательно глядя в чёрные глаза Бронимира, сухо ответила Злата. Правитель Власова острова, неясно улыбнувшись, поклонился в ответ и пригласил царевну и Миодрага следовать за ним и его свитой.

– Негоже так разговаривать с тем, кто в тебя верит, – одними губами прошептал Злате Миодраг, когда вся процессия направилась в порт. Злата хмуро посмотрела на волхва.

– Негоже верить всем, – едва слышно ответила она. – Вы вверили мою судьбу в руки Бронимира, в скором времени для всех я стану мёртвой, и мне нужно быть уверенной в том, что я поступаю правильно, и жители Власова княжества действительно последуют за мной.

Миодраг Злате не ответил: царевна была умна, но ещё по-детски пряма. Злате не хватало хитрости. И, по мнению Миодрага, не помешало бы царевне научиться пользоваться своей красотой, как поступала Агния. Волхв Полоза был уверен, что Злата смогла бы зачаровывать мужей не хуже самой невесты Полоза. Но когда Миодраг говорил об этом Злате, царевна только злилась на волхва, гордо считая, что справится одной лишь силой своего Духа.

Знатную гостью Бронимира ждала запряженная лошадьми княжеская повозка; сам князь, как и его свита, поехал на лошади верхом. О прибывших гостях своим подданным Бронимир не сообщил: несмотря на то, что на его остров тайно съезжались верные Полозу люди и основное население Власова княжества почитало Змия, доносчики могли найтись. Крышу повозки, в которую сели царевна и волхв, подняли слуги, и процессия направилась в стольный град.

Столица княжества – город-крепость Власо-Змай – располагалась в глубине острова, за портом Змай и деревней Ильянка. Домики Ильянки занимали всю землю от Змая до крепостной стены Власо-Змая, и казалось, что это не разные поселения, а один город, разросшийся до невероятных размеров. Сварогины, завидев князя, едущего по дороге в окружении свиты, отрывались от своих дел и кланялись ему.

– Обрати внимание, как люди чтят Бронимира, – шепнул на ухо Злате Миодраг, когда царевна тихонько выглядывала из-за крыши повозки.

– Они его боятся. – Злата посмотрела на удивлённого Миодрага. – Но это хорошо. Люди должны не только чтить своего правителя, но и бояться его, – ответила царевна на немой вопрос старого волхва.

Миодраг нахмурился: порой Злата пугала даже его.

Впереди высился Власо-Змай: под пронзительным небом на зелёной, усыпанной деревенскими хатками равнине стояла, будто волот[13], серая крепость. Сложенную из мощных каменных блоков крепостную стену Власо-Змая с внешней стороны окружал ров, заполненный водой, что доставлялась по каналам из моря. Через ров был переброшен массивный разводной деревянный мост. По обеим сторонам врат крепости располагались каменные дозорные башни с деревянными теремками наверху.

– Разве рвами окружали островные крепости? – удивлённо прошептала Злата.

– Окружали, только очень давно – до объединения земель Светлогором, – ответил Миодраг. – За тысячу лет мирного времени сохранилось мало оборонительных рвов на островах, на Большой Земле их осталось больше.

Процессия миновала главные врата Власо-Змая, и царевна с любопытством стала рассматривать представший взору город. Дома столицы Власова княжества были простыми, без росписи и вычурных крылец, ставни украшал скупой орнамент. Чаще здания были каменными, но встречались и деревянные терема, такие же простые – украшенные не росписью и не резьбой, а только важными охранными знаками. Прямые чистые улицы – редко какой переулок петлял. Деревьев в каменном городе почти не было.

– Город у них скучный, – Злата поделилась впечатлением с Миодрагом, который тоже с интересом рассматривал стольный град княжества.

– Не тратят время на ерунду, – предположил он, но царевна отрицательно покачала головой.

– Красота – не ерунда, взору должно быть приятно, – сказала она. – Была бы я княгиней этого града, заставила бы их, – царевна махнула рукой в сторону жителей Власо-Змая, – привести город в порядок.

Миодраг удивлённо посмотрел на свою юную спутницу: хоть Бронимир и служил Полозу, волхву пришлось несколько раз отправлять бересты в столицу Власова острова, пока князь, боявшийся за свое положение в Палате, не согласился принять царевну и помочь ей. Конечно, Миодраг не говорил о том Злате, но волхв и сам не был до конца уверен в преданности Бронимира. Но служитель Полоза не мог поступить иначе: вдвоём со Златой не добраться до Мёртвого Града, одному кораблю воды Океана Блуждающих Льдов не преодолеть – волхв ведал о плате, что потребуют ветра Неяви, да и в Перуновой буре одному судну тоже не выстоять. Если же пообещать князю царскую свадьбу… Миодраг так внимательно смотрел на царевну, что Злата, почувствовав на себе его взгляд, обернулась.

– Ты хочешь стать княгиней? – тихо спросил Миодраг. По ответу Златы он будет знать, стоит ли говорить с Бронимиром.

– Я – царевна и хочу стать царицей, – строго ответила она. – Всей Сваргореи, а не этого серого захолустья.

Неплохо, подумал волхв.

– Тебе нужен царь, – пытался намекнуть Миодраг, и Злата, прищурившись, внимательно смотрела на служителя Богов. – Бронимир – сторонник твоего отца, происходит из знатного рода, не женат, молод и богат. – Царевна нахмурилась ещё больше, но Миодраг продолжал свою речь: – Если пообещаешь ему царский брак, он будет служить тебе до последнего вздоха.

– А потом? – спросила Злата.

– Ты станешь царицей Сваргореи, а он – царём, – удивлённо ответил Миодраг, и Злата отрицательно покачала головой.

– И я должна буду покориться его Слову, как и всякая другая жена, да? – уточнила царевна.

Миодраг даже растерялся. Волхв с таким удивлением смотрел на Злату, что девушка рассмеялась.

– Я не покорюсь ничьему Слову, – улыбалась она. – Я стану единоличной самодержавной царицей Сваргореи, – добавила царевна гордо. – Мне будет помогать мой бессмертный отец и Полоз. А ещё я обращусь за помощью к Мору. Хочу, чтобы войско навий мне служило.

От упоминания Чернобога Миодраг невольно вздрогнул, отчего Злата сильнее рассмеялась. Со времён разговора в Парке Молчания Злата изменилась до неузнаваемости: из обиженной на весь белый свет девочки она превратилась в надменную и гордую деву. К сожалению, Злата не понимала, что они с Миодрагом в крайне опасном положении и одной ей не по силам освободить отца. Когда Миодраг пытался говорить об этом Злате, царевна даже не хотела слушать.

– А как же наследник престола? – спросил Миодраг. Злата перестала смеяться и серьёзно посмотрела на волхва.

– Я об этом не подумала, – призналась она и насупилась. – А это – обязательно? – наивно поинтересовалась Злата. Миодраг, сдерживая улыбку, кивнул.

– Тебе надо будет не только передать власть, – отвечал волхв, – но и укрепить свой Род перед народом. Как бы ни чтили люди Освободителей, разная ходит молва о том, почему наследника до сих пор нет. – Миодраг многозначительно помолчал. – А покоряться слову мужа не обязательно – научишься хитрости, о которой я столько раз говорил тебе, царь будет слушаться тебя. Целый корабль заворожила, и «Триян» теперь путь в Борей окольными водами держит, а с одним мужчиной будто не справишься?

Злата, задумчиво закусив губу, посмотрела на спину едущего впереди Бронимира. Князь был статен и силён, да и замуж ей не завтра выходить.

– Вы уже с ним говорили? – поинтересовалась царевна у волхва.

– Нет, – ответил Миодраг. – Я решил сначала поговорить с тобой.

– Если вы полагаете, что помолвка поможет освободить отца, – Злата вновь посмотрела на замершего Миодрага, – можете поговорить с князем, пусть сватается ко мне, я приму его предложение.

Княжеский терем Власо-Змая традиционно располагался на центральной площади города, рядом со Свагобором. Из серого камня, приземистый, но монументальный, обнесённый простой кованой оградой с каменными балясинами. За Княжеским теремом виднелись крыши гостевых теремов двора и деревья сада, за которыми, по левую сторону, можно было видеть высокие кроны дубравы Святобора.

Князя и его гостей почтительно встретили слуги. Злату проводили в верхние хоромы гостевого терема. Завороженных девочек-послушниц – черноволосую Марфу и рыжую Оленью, которые несли вещи царевны, разместили в нижних комнатах для прислуги. Миодрага ждали в Свагоборе, и волхвы, пришедшие в терем князя Бронимира почтить старшего служителя Полоза, проводили Миодрага в келью.

Вечером следующего дня Бронимир решил созвать закрытый Собор для прибывших из Солнцеграда гостей и доверенных веденеев и волхвов. Князь собирался представить Злату высоким чинам княжества (Бронимир представлял свою гостью как княжну с Большой Земли, которая, оставшись верной Богу Полозу, прибыла почтить Змия вместе с волхвом). Миодраг советовал Злате рассказать на Соборе о том, что Драгослав жив и пленён Мором. После этой вести Миодраг обещал говорить с Бронимиром лично и наедине. Волхв скажет князю, что Злата прибыла не искать убежища, а свататься за князя – за верного Повелителю благородного мужа. Услышав такие речи, Злата возмутилась, отказалась – она думала, что Миодраг её просватает от своего лица. Где это видано, чтобы девушка сама сваталась? Да ещё и царевна, да и не к царю, а к князю? Но Миодраг вновь спокойно объяснил строптивой царевне свой расчёт. Волхв пояснил девушке, что такое внимание к собственной персоне Бронимир не сможет оставить незамеченным. А возможность самому стать царём Сваргореи побудит князя не только оставаться верным Злате и Полозу, но и как можно быстрее отправить флот Власова острова на Север. Миодраг обещал Злате сыграть свадьбу только тогда, когда Бронимир поможет ей освободить Драгослава, и Злата станет царицей. Пусть царская свадьба и коронация станут наградой, до которой князь, возможно, и не доживёт. Последние слова Миодрага воодушевили царевну: пугающая свадьба может не состояться никогда, а выгоду от предложения волхва Полоза царевна понимала.

На обеде, что Бронимир провёл для своих гостей, Злата, слушая почтительные речи Миодрага, Бронимира и Окамира, тайно разглядывала своего возможного мужа. Бронимир был не так красив, как её отец Драгослав, однако, по видению царевны, являлся приятным человеком. У князя были немного резкие черты лица, которые придавали ему сходство с вырубленной из камня скульптурой, и такая же бледная, словно мраморная, кожа. Свои каштановые кудри Бронимир не собирал, оставляя свободно ниспадать из-под медного обруча на плечи; борода князя была стрижена искусно. «Даже убивать жалко, – подумала Злата. – Если верно мне послужит, может, и оставлю его в живых. А может, и правда, замуж выйду».

На следующий день Бронимир, как и полагал, провёл Собор. Когда Хорс, преодолев вершину небосклона, стал медленно клониться к Нижнему Миру, Бронимир пригласил Злату и Миодрага в Престольный зал, где уже собрались приближённые к правителю Власова острова люди. После царских хором княжеский Престольный зал не произвел впечатления на Злату. Невысокий сводчатый потолок украшал орнамент, изображающий мировое древо. Светлые стены престольной были расписаны серебристой краской, которая тускло бликовала на свету, лившемся из полукруглых мозаичных окон. Между окон стояли высокие подсвечники с золотым огнём, а вдоль окон – подвижные обитые серым бархатом лавки, на которых ожидали Бронимира придворные. Когда слуги отворили двери перед правителем Власо-Змая, ждавшие князя мужи поднялись и поклонились Бронимиру и его гостям. Князь проследовал к престолу, находившемуся в центре зала; рядом с троном князя слуги поставили высокие инкрустированные каменьями стулья для почётных гостей. Сначала опустился на трон Бронимир, затем заняли свои места Злата и Миодраг, и уже потом сели веденеи и волхвы. Княжеские слуги, почтительно поклонившись, покинули зал, и два грозных витязя, что несли караул с внешней стороны дверей, скрестили копья – княжеский собор являлся закрытым.

Собор начался с речей и почестей, которые знатные, следуя этикету, воздавали друг другу. Подобные речи заставляли скучать царевну ещё в детстве, когда правил Драгослав. И сейчас, будучи взрослой и понимая необходимость этого представления скоморохов, как Злата называла про себя государственные собрания, девушка с трудом заставляла себя слушать то, как веденеи и князь обмениваются любезностями и представляют друг другу хорошо известные титулы и заслуги. Миодраг заметил настроение юной царевны и молился Полозу, чтобы сидящая рядом с ним Злата не прервала Собор, потребовав от Бронимира прямого подхода к делу. Хвала Полозу, царевна не перебивала князя и даже пыталась слушать говоривших, а не с безучастным видом смотрела в окно, как поступала Злата при Драгославе или на общих соборах волхвов.

Когда вступительные речи завершились, Бронимир, переглянувшись с кивнувшим ему Миодрагом, обратился к присутствующим:

– Почти шесть лет назад Веслав Первый одержал победу над Драгославом Великим. – Злата вздрогнула, услышав слова Бронимира. – Говорят, Освободителям покровительствовали сами Боги. Но вы знаете, что так хорошо, как при Драгославе и Полозе, в Сваргорее никогда не жили. Иначе бы люди не совершали паломничества на Власов остров с молитвами к Покровителю. – Бронимир выдержал паузу, во время которой веденеи и волхвы согласно кивали. – По княжествам ходит молва о том, что жители Солнцеграда вспомнили крушение собственного города, а Полоз забирал в услужение юношей, умерщвляя их. – Злата сердито посмотрела на Бронимира, но князь не повернулся к ней. – Во времена Разобщённой Сваргореи люди гибли на войне. Рыбаки часто погибают в море, а охотники – в лесах. Разве золотое войско, которое охраняло нас самих, такая уж великая плата за ту мощь и богатство, которое даровало нашей стране покровительство Полоза?

Бронимир замолк, ожидая ответов на свои речи. Подданные переглядывались, перешёптываясь. Злата не могла разобрать, действительно ли люди уважают Бронимира или просто боятся его? Бронимир, заметив, что многие с опаской взирают на его гостей, заверил подданных, что он доверяет и Злате, и Миодрагу.

– А было ли крушение Солнцеграда? – хмуро взглянув на Злату, спросил крепкий воевода – глава княжеской дружины – и поклонился князю. – Об этом так много говорят, но… Как так получилось, что, когда ворожба пала, об этом вспомнили только жители стольных островов? Почему те, кто жил в Мореграде, ближайшем к столице городе, до сих пор молвят только о морской буре, что случилась семнадцать лет назад?

– Яволод, я и сам часто размышлял об этом, – признался князь, и царевна с воодушевлением посмотрела на Бронимира. – Почему люди полагают, будто ворожба была Полоза и сейчас она пала? А не наоборот.

– И так ли избраны Богами Освободители? – низко проговорил веденей Окамир. – Мне доводилось беседовать с гостями из столицы, и даже они удивляются тому, что Боги до сих пор не позволили царю продолжить свой Род. Не является ли это обстоятельство свидетельством тому, что Боги не покровительствуют Всеславу Первому?

– И голосов Богов более не слышно, – будто сам себе пробормотал сидевший в отделении ветхий волхв в серебряном обруче. Старец с грустью посмотрел на князя. – Как бы моей душе ни претили твои слова, княже, разуму они кажутся верными.

– Благодарю тебя за честность, Бажен. – Бронимир положил на сердце руку и кротко кивнул Великому Волхву Власова острова. Злата с подозрением посмотрела на старца.

– Без даров моря казна оскудела, – вздохнул худенький казначей Зим. – Рыба, которая так спасала нас, будто покинула воды. Да и без каменьев, поднятыми слугами Полоза, тяжело выкупать должное количество зерна у жителей Большой Земли…

– Не только острова о казне сокрушаются, – согласился заведующий гонцами[14] веденей Младан. – Докладывали мне, что есть князья, которые недовольны тем, что дарованные Драгославом земли Корона вновь свободными сделала. А свободные земли негодуют оттого, что Корона вновь стала требовать плату в казну.

Злата, слушая мужей, тихо улыбалась. Бронимир заметил настроение царевны и обратился к залу.

– Вы искренне поведали о своих думах, – сказал князь, и в престольной воцарилась тишина. – Теперь настало время представить нашу почётную гостью из столицы. – Встревоженный шёпот пронёсся над залом. – Гостью, о которой кроме вас, преданных мне сынов Сварога, никто не знает и о которой никто не должен узнать. Под страхом казни. – Собравшиеся, переглядываясь, замерли, внимая речи Бронимира. – Гостью, которая называет себя истинной наследницей трона Сваргореи, дочерью Драгослава Великого. Царевна Злата! – громко проговорил Бронимир, положив руку на сердце. Люди ахнули, и взоры присутствующих обратились к Злате. – С царевной прибыл и Великий Волхв Полоза, который служил Драгославу Великому – Миодраг. – Бронимир вновь положил на сердце руку, и мужи посмотрели на поклонившегося им Миодрага.

Престольный зал наполнился смятением и волнением. Подождав, когда люди успокоятся, Бронимир продолжил речь:

– Царевна прибыла на наш остров, дабы обратиться к Повелителю, – говорил князь. – Царевна Злата надеется, что Полоз внемлет ей, и люди вновь будут слышать глас нашего Покровителя.

Окамир, весь Собор смотревший на Злату, тихо спросил:

– Почему царевна так уверена в том, что замолчавший после воцарения Освободителей Полоз ответит ей в тайной гонтине нашего княжества? Почему царевна не обращалась к Повелителю ранее?

Люди в зале волновались. Бронимир, хмурясь, смотрел на поджавшую губы Злату. Окамир предупреждал его, что нельзя верить деве из столицы. Вдруг эта девушка не Злата, а тайный соглядатай Веслава? Но Бронимир внял настойчивым письмам Миодрага.

– За мной постоянно следили в Свагоборе, – вздернув подбородок, ответила Злата. – Перед капиями Полоза не зажигают огнивиц, и Покровитель не может явить свой глас. Я не могла нарушить законы Свагобора. А на вашем острове капий Полоза всё ещё в центре стоит.

– Стоит, царевна, и Небесный Огонь подле него горит, – кивнул Окамир. – Вот только Полоз не отвечает на наши молитвы. Почему же Он ответит на ваши?

– Потому что я дочь его Наместника, – уверенно ответила Злата. Миодраг хмуро смотрел на Окамира: княжеский веденей был подозрителен и умён. Бронимир же взирал на Злату.

– При всём уважении, – Окамир положил на сердце руку и поклонился царевне, – но ваш отец проиграл Веславу. Драгослав мёртв, а вы – не наследница трона, как бы нам ни хотелось иного. – Окамир, не моргая, смотрел на вспыхнувшую гневом Злату. Взгляд тёмно-серых, как грозовые тучи, глаз княжеского веденея налился чернотой. Уложенные на пробор чёрные с проседью волосы, перехваченные медным обручем, обрамляли сухое лицо, делая облик веденея ещё более холодным.

Царевна вскочила и, с трудом сдерживая себя, громко сказала:

– Мой отец жив. Его спас Мор.

Бронимир с ужасом смотрел на Злату; шум голосов наполнил зал.

– Это святотатство! – пытался перекричать всех немощный Бажен своим старческим фальцетом. – Боги не оживляют людей! Владыка подземного царства забирает души!

– Моего отца забрали Чёрные Птицы и вознесли на небо! – громко ответила Злата, и голоса стихли. – Не только его Дух, но и тело.

В престольном зале воцарилась звенящая тишина. Бронимир внимательно смотрел на царевну. Злата стояла, вытянувшись как струнка; невысокого роста, хрупкая, но гордая и сильная царевна тяжело дышала, с трудом справляясь с нахлынувшими чувствами.

– Вы это видели, Злата? – Тихий вопрос князя прозвучал будто гром. Злата резко обернулась на Бронимира, что, откинувшись на спинку трона, прожигал её тяжёлым взором неверия.

– Видела. Я была на Блажене во время битвы.

– Мне было видение, – чётко и спокойно проговорил Миодраг, и собравшиеся посмотрели на волхва. – Полоз явил мне видение после того, как корабли вернулись из Блажена. Вы знаете, что Полоз и Мор ещё в Золотом Веке заключили союз.

– Это возмутительно! – перебил Миодрага Бажен. – Полоз был повержен Перуном, а Чернобог с Белобогом заключили мир!

– Вы правы. – Миодраг положил руку на сердце. – Но Полоз и Мор свой союз так и не расторгли. Или вам известно обратное?

Бажен нахмурился.

– Нам об этом ничего не известно, – задумчиво ответил Великий Волхв Власова острова.

– Если бы Боги расторгли союз, – сказал Миодраг низким голосом, который так хорошо убеждал людей, – люди бы об этом знали. Победа Перуна говорит только о его победе, как и мир, заключённый между Богами Яви и Неяви. Но в Священных Тестах не сказано о том, что после Ледяного Века Мор и Полоз расторгли свой союз.

– Даже если ваши слова правдивы, – обратился к Миодрагу Бронимир, – то зачем Мору спасать слугу Полоза, пусть наш Покровитель и является его союзником? Ведь война Богов Ледяного Века давно закончилась.

– Потому что она закончилась не так, как того хотел Мор, – ответила за волхва Злата и подошла к трону Бронимира. Царевна, нарушая все правила приличия, сверху вниз гордо посмотрела на князя, который, расправив плечи, не уступал её пронзительному взгляду. – Мор спас моего отца, потому что надеялся на то, что Драгослав сможет вернуться к людям и продолжить правление Сваргореей в качестве Наместника Полоза. Я не думаю, что Мор хочет вернуть Ледяной Век, не думаю, что этого хочет и Полоз. Вы же сами это понимаете, служа Повелителю вопреки законам.

Бронимир хмуро смотрел на дерзившую царевну, но князю хватало выдержки не вступать с ней в спор. Миодраг устало вздохнул и обхватил руками голову: какими опрометчивыми были слова Златы! Юная, строптивая царевна… Угроза войны Богов может напугать даже преданных Полозу людей.

– Царевна, и что же хочет, по вашему разумению, Мор? – сложив в замок украшенные перстнями руки, поинтересовался Бронимир.

– Вернуть долг Полозу, – Миодраг не дал ответить Злате. – Веслав победил Драгослава мечом Перуна, Иглой. – Волхв поднялся со своего места. – Царевна права, Мор не хочет Долгой Зимы. Мор возвращает Владыке вод ту силу, которую когда-то у него забрал, заставив возвести Колодец в Неявь. Ведь Полоз не только Перуну проиграл. Пучины вод отныне населяют создания Неяви, которых приходится сдерживать Полозу.

Миодраг поклонился и сел. Злата отошла от Бронимира, который продолжал внимательно смотреть на неё, и тоже опустилась на стул.

– Мы поверим вам, Злата, если Полоз ответит вам. – Окамир так же, как и князь, пристально смотрел на царевну. – Если вы та, за кого себя выдаёте, если Драгослава Великого и правда спас Мор, тогда Повелитель явит вам свой глас в Небесном Огне.

Миодраг был разочарован тем, как закончился Собор. Волхв Полоза не был уверен в том, что Повелитель сразу ответит Злате, а «Триян» уже отбыл в окольные воды, туда, где его должен будет потопить Полоз, чтобы море вынесло обломки корабля к берегу Борея. Если с гордым Бронимиром ещё можно было договориться, то великий веденей княжества Окамир, который напоминал Миодрагу самого себя, точно не даст царевне второй попытки. Волхву было страшно думать о том, что будет, если Бронимир доложит о Злате в Солнцеград.

Когда Миодраг и Злата остались вдвоём, волхв вновь отчитал царевну – говорить на Соборе надо было иначе, не пугать людей и не гневить князя. Злата же была уверена в том, что Полоз ей ответит, и не разделяла беспокойства Миодрага, чем ещё сильнее прогневала старца.

На следующий день Бронимир, Окамир и Великий Волхв Власова острова Бажен отвели царевну в тайную гонтину Власо-Змая, которая располагалась в глубине священной рощи Святобора.

В деревянном храме царил белёсый полумрак: небесный Сварожич горел подле резного капия Полоза, и всполохи Небесного Огня таяли в серебристом сиянии дыма огнивиц.

Миодраг с замиранием сердца смотрел сквозь призрачное марево на то, как Злата, облачённая в белый траур волхва, поднесла к огнивице ладони и небесное пламя обхватило её тонкие пальцы. Пристально взирал на Злату и Бронимир, рядом с которым ждали ответа Полоза Окамир с Баженом.

Отсветы лазурного огня играли на белом трауре Златы, отражались от её золотых волос, бежали по искусной резьбе капия Полоза и исчезали в сизом тумане, парящем у высокого потолка.

Царевна закрыла глаза и зашептала. Злата ощутила, как синее пламя мягко обхватило её ладони. Царевна обращалась к Повелителю, стараясь как можно сильнее открыться Полозу, но Бог молчал. Злата молвила о даре – о «Трияне» – но Владыка вод не явил свой глас. Не ответил ей Полоз и на мольбу, не внял царевне и на Слово Духа.

– По-моему, Злата, даже если и правда дочь Драгослава, силой Велеса не владеет, – не дождавшись, пока девушка закончит волхвовать, мрачно проговорил Окамир. – Кажется, мы только зря теряем время.

– Согласен, – хмуро ответил Бронимир, и Злата, прервав ворожбу, с ужасом посмотрела на князя. – Ради вас я рискую не только почётным местом в Палате, но и жизнью, – вздохнул Бронимир. – А вы, царевна, кроме того, что дерзить, ничего не можете. – Бронимир покачал головой. – Царевна Злата, если вы – и правда вы, то мне грустно. Если вы – самозванка, то мне ещё грустнее. Поживите пока взаперти, в тереме, я подумаю, что с вами обоими делать. – Бронимир посмотрел на грозного Миодрага.

Глава 7

Послание

Разверзлись небеса, и разыгрался шторм такой силы, что казалось, будто Полоз с Перуном вновь сошлись в схватке. От гнева Богов небо налилось гнетущей чернотой, тучи клубились, сливаясь с морем на горизонте. Стрибог леденяще выл, и волны безжалостно обрушивались на «Лютояр». Команда отчаянно боролась со стихией, пытаясь не позволить буре потопить судно: благо шквал был замечен вовремя и поморы успели убрать основные паруса корабля, оставив штормовые. Капитан Радегаст надеялся обойти сердце шторма, не опуская штормовой якорь и не ложась в дрейф. Волхв Гудим, привязав себя к фок-мачте, отчаянно шептал, стараясь силой своих Слов помочь поморам. Но серебристые слова волхва тут же рвал ветер.

Ратибор, который впервые оказался на корабле в открытом море, от страха хотел спрятаться в трюме, но ни витязи наместника, ни поморы ему не позволили. Для выживания перед лицом стихии нужны были силы каждого. Поморы, обвязав себя страховочными канатами, уменьшали рифы штормовых парусов, которые с трудом выдерживали стихию. Ратибор работал вместе со всеми, стараясь отогнать мысли о Полозе и о том, что из тёмных волн вот-вот покажется страшный плавник Горыча.

Но слуг Полоза в беснующемся море не было. Корабль заливало водой, и судно едва держалось на плаву. Затянутые свинцовыми тучами небеса расколола стальная молния, и невероятной силы гром сотряс мир. «Перун, – подумал Ратибор, – Громовержец не позволит силам Змия подняться на поверхность».

Молнии сверкали; шквальный ветер стих, превратившись в штормовой. Люди вздохнули свободнее: порывы ледяного шквала чуть не перевернули трёхмачтовый корабль. Гудим воздавал благодарные молитвы Перуну-защитнику. Волны сделались меньше и уже не заливали открытую палубу «Лютояра».

– Мы обошли сердце шторма, – доложил Радегаст Кудеяру, который, несмотря на своё положение наместника царя, работал вместе с поморами.

– Ещё рано поднимать все паруса, – хмуро ответил наместник, вглядываясь в шипящие волны. – Такой шторм среди тихого ясного дня – не просто непогода. Ворожба кого-то из слуг Полоза, если не самого Змия. – Кудеяр сжал в ладони оберег Велеса.

– Ветер попутный, и если мы прибавим основные паруса, быстрее уйдем от непогоды, – попытался возразить морской волк, но Кудеяр отрицательно покачал головой.

– Ветер только переменился, – сказал наместник. – До этого внук Стрибога едва не порвал наши штормовые.

Капитан нехотя поклонился и отдал приказ держать курс под штормовыми парусами. Кудеяр вместе с Радегастом поднялся на шканцы «Лютояра».

– Шторм движется к Большой Земле, – поклонился наместнику вперёдсмотрящий помор Богша.

– Раз мы ещё не прошли мыс Западной Дуги, то непогода идёт к Борейскому фьорду, – задумчиво проговорил Кудеяр, и тут нечто толкнуло судно из-под воды. Невесть откуда взявшаяся волна едва не перевернула корабль. Кудеяр упал, кормщик Богдан смог удержаться за штурвал, Богша и капитан схватились за ограждение.

– Держать курс! – крикнул рулевому Богдану капитан Радегаст, не отпуская ограждения. Богдан, который повис на штурвале, скручивал его своим весом. Рулевой пытался встать, но накренившееся судно и скользкое дерево палубы не давали Богдану справиться с собой. Корабль, ведомый волной, накренялся больше, и кормщик ещё больше выворачивал штурвал. Радегаст попробовал отойти от судовой ограды, но тут же упал. Только страховочный канат удержал капитана на палубе.

Цепляясь за балясины ограждения, Кудеяр, не поднимаясь на ноги, старался ползком добраться до рулевого. Но тут море стало оседать и заваливать корабль на другую сторону. Люди с криками покатились по палубе. Кудеяр, который не обвязал себя канатом, чтобы свободно перемещаться по «Лютояру», с трудом успел схватиться за штурвал и повернул его, перевесив вцепившегося в штурвал кормчего.

– Развернуть паруса по силе ветра! – отчаянно пытался перекричать стихию Радегаст.

Поморы, с трудом справляясь с вооружением «Лютояра», старались выполнить приказ капитана. Кудеяр и Богдан поднялись и вдвоём встали у штурвала; кормщик обвязал наместника страхующим канатом.

Со стороны океана катила свои воды волна: гигантская, с вспухшими от напряжения белыми венами, под грозный аккомпанемент грома и молний. Небо разразилось оглушительным треском, и клубящиеся тучи осветила лиловая молния. Ратибор, изо всех сил держась за мачту, молился Перуну.

– Развернуть паруса! – отчаянно кричал Радегаст.

– Ну что, мало́й, давай, – перекрикивая ветер, обратился к Ратибору помор, что вместе с другими моряками из последних сил тянул канат, силясь изменить положение штормового паруса, – помоги!

Ратибор, борясь со страхом и ледяным ветром, заставил себя отойти от мачты и взяться за снасть рядом с моряками.

Катившуюся из океана громадную волну корабль встретил носом. Море, шипя и пенясь, вновь накрыло судно, обдав «Лютояр» ледяной водой. Ратибор с трудом понимал, что происходит: крики сварогинов тонули в рокоте стихии, и юноше казалось, что весь мир поглотила холодная тьма.

«Лютояр» набрал много воды, но корабль остался на плаву.

– Полоз, – проговорил Кудеяр, отчаянно вглядываясь в волны сквозь паутину облепивших лицо волос.

Мироздание потряс утробный с перекатами раскат грома, и иссиня-чёрные тучи вспорола ветвистая молния. Пошёл дождь.

– Только этого не хватало, – прошептал вперёдсмотрящий помор. Юноша изо всех сил держался за ограждение. Богша обернулся к наместнику.

– Смерч из открытого моря! – пытался перекричать ветер вперёдсмотрящий. Капитан, который теперь стоял у штурвала вместе с Кудеяром и Богданом, посмотрел на наместника.

– Ветер вновь изменился, – пробасил Радегаст. – Мы должны прибавить паруса, дабы уплыть от стихии.

Кудеяр кивнул, и Радегаст отдал приказ поморам. Волхв Гудим старался Словом укрепить ветрила корабля: серебристое свечение ворожбы еле видимым кружевом дрожало у парусов. Обращался волхв и к Стрибогу, дабы его внук[15] благоволил «Лютояру» и оставался попутным.

«Лютояр», подгоняемый ветром, плыл, зачерпывая воду, прочь от шторма, который, казалось, стал вновь набирать силу. Из свинцовой ощетинившейся молниями тучи смерч чёрной нитью связал небо и море на горизонте. Но то ли слова Гудима были услышаны Стрибогом, то ли сварогинам и правда помогал Перун, но трехмачтовый корабль уцелел в битве стихий и вышел в более спокойные воды. Измождённые борьбой люди из последних сил подняли все паруса, и «Лютояр» вновь взял курс на Солнцеград.

Стрибог вновь заботливо наполнял белые паруса ветром, и через седмицу корабль прибыл в столицу. Кудеяр был убеждён в том, что странный шторм, который едва не погубил судно, был вызван самим Полозом, несмотря на то, что никого из слуг Змия в водах замечено не было. Волхв Гудим соглашался с наместником и страшился того, что Полоз вновь нападёт на землю. Поэтому, когда «Лютояр» причалил к Идре, Кудеяр вместе с волхвом и Ратибором, который за время плавания научился общаться с наместником без дрожи в голосе, сразу отправился в Царский Терем.

Веслав принял Кудеяра в малой престольной: небольшом зале с расписными стенами цвета охры. Царское место располагалось на возвышении у противоположной парадному входу стене – украшенный золотым орнаментом трон. Подле мозаичных окон стояли обитые бархатом лавки. Веслав принял Кудеяра без царской свиты, чем поразил Ратибора, который крайне неловко чувствовал себя в царских хоромах. Даже витязям – почётному караулу – Веслав приказал покинуть Престольный зал прежде, чем начал беседу с прибывшими ко двору.

Царь был удивлён внезапному прибытию своего наместника, и когда Кудеяр поведал ему о причине своего возвращения, Веслав сердечно поблагодарил и его, и Ратибора за то, что лично доставили важные вести. Новость сильно встревожила царя, и Веслав велел Гудиму передать известие волхвам Великого Свагобора.

Когда волхв с поклоном покинул престольную горницу, Веслав обратился к Ратибору.

– Ты смелый юноша, Ратибор, – сказал царь рыбаку, который, несмотря на свои старания, едва держался на ногах от страха перед царём Сваргореи. – Наместник Кудеяр уже взял тебя на службу. Чем я могу отблагодарить тебя?

Ратибор опешил от вопроса царя. Веслава Первого, Освободителя, поразившего слугу Полоза мечом самого Перуна, рыбак представлял иначе: гордым и внушающим страх мужем с суровым взглядом. На троне же оказался спокойный человек средних лет, который больше походил на печального волхва, нежели на грозного воина. И эта рассудительность правителя испугала рыбака больше, чем ожидаемая суровость. Царь же, поняв, что испытывает стоящий перед ним человек, мягко улыбнулся.

– Каким бы твое желание ни было, ты можешь смело о нём поведать, – заверил Веслав Ратибора.

– Я не знаю, что просить у вас, – тихо ответил Ратибор. – То, что меня взяли на службу, – награда, о которой я не смел и мечтать.

– Хорошо, пусть так, – мягко согласился царь. – А теперь мне надо потолковать с наместником, – сказал Веслав Ратибору, и юноша, неловко улыбнувшись, с поклоном покинул зал. Когда Ратибор ушёл, Веслав спустился с трона и сел вместе с Кудеяром на лавку подле окна.

– Ты не ошибся – шторм и правда был штормом Змия, – тихо молвил царь. Кудеяр удивлённо посмотрел на Веслава.

– Думаете? – спросил наместник.

– Два дня назад от волхвов Борея прилетел голубь с берестой, – со вздохом ответил Веслав. – В послании говорилось о шторме и о том, что к берегу прибило останки «Трияна».

– Значит, в этой буре кто-то погиб… – нахмурился Кудеяр.

– Не кто-то, – царь внимательно посмотрел на наместника. – Царевна Злата отправилась в Борей, на родину отца, на этом корабле.

– Что? – Кудеяр не поверил услышанному. – Почему вы уверены в том, что разбился именно «Триян»?

– Волхвы передали, что среди останков, прибитых к берегу, была доска, на которой сохранилась часть имени корабля.

– Полоз забрал Злату… – ещё больше хмурясь, прошептал наместник, и Веслав кивнул.

– Я отправил гонцов и посыльных голубей в княжества с печальной вестью, – сказал царь. – После того как завершатся песни по Злате, будет проведён ежегодный Великий Собор. – Веслав хмуро смотрел на Кудеяра. – Как бы я ни хотел отпустить тебя к Любаве, я не могу, – с сожалением проговорил Веслав, и наместник понимающе кивнул.

– Я попрошу волхвов зачаровать для неё голубя, – тихо ответил Кудеяр и дотронулся до оберега Велеса.

– После Великого Собора отправишься к ней, – заверил Кудеяра царь. – Я надеюсь, Полоз пока не будет нападать на нас, – предположил Веслав. – Видишь, даже Перун помогал тебе в пути, – с сомнением добавил царь.

– После вашего сообщения о Злате я в этом не уверен, – признался Кудеяр, положив руку на сердце. – Змий не просто так её жизнь забрал. Если это правда.

– Я думаю, это правда, – кивнул Веслав. – Полоз должен был обратить взор на дочь своего Наместника.

Кудеяр покачал головой.

– Шёпот молвы всё тот же? – спросил наместник.

– К сожалению, – сокрушённо ответил царь. – Люди истолковали гибель Златы как… – Веслав запнулся, – как милость Богов, освободившую столицу от дочери тёмных волхвов. Теперь, по их разумению, Полоз не вернётся точно.

– Спокойное и сытое время нам явно не на пользу, – нахмурился Кудеяр.

– Я хотел построить ещё корабли, – говорил Веслав, опустив взор, – но военный совет и совет веденеев не одобрили приказ, ссылаясь на излишнее расточительство казны.

– Казначей Остроглаз всё возмущается расходами на дружину? – спросил наместник.

– Ты даже не представляешь как. Ворон, конечно же, доволен, как и военные чины, – грустно усмехнулся Веслав. – Но веденеи и казначей не согласны, что дружину надо укреплять. – Царь немного помолчал и, переведя взгляд на расписной потолок, тихо проговорил: – Мне кажется, я один пытаюсь хоть что-то сделать. Крайне тяжело идти против неверия.

Кудеяр хмуро посмотрел на молодого царя: порой наместнику казалось, что в Веславе слишком много неуверенности. Если бы царь был более суров, ему бы не пришлось соглашаться с советом веденеев – правящие мужи приняли бы царскую волю. Кудеяр не любил вспоминать время Драгослава, но Наместник Полоза, в отличие от его племянника, умел повелевать людьми, и его приказы выполнялись беспрекословно даже без ворожбы. Если бы такое качество было и у Веслава… Кудеяр покачал головой, отгоняя мысли: о подобном он вслух никогда не говорил, ибо на престоле был благословлённый Богами человек, который проявил к нему, наместнику Драгослава, невероятное великодушие, не только сохранив жизнь, но и оставив на государственной службе.

– Тяжело, но, к сожалению, необходимо, – ответил наместник. – Судов за этот сезон мы, конечно, уже не построим, но армию укрепим.

– Да помогут нам Боги, – устало проговорил Веслав.

– Помогут, – кивнул Кудеяр. – В народе чтят Освободителей, а правящие мужи… Им придётся согласиться с вашей волей, – говорил Кудеяр, и Веслав обернулся на своего наместника. – Я вас во всём поддержу. Даю слово. – Кудеяр положил на сердце руку, поднялся и, поклонившись Веславу, покинул престольную.

Василиса сидела подле окна и сквозь слёзы смотрела на великолепный Солнцеград, купавшийся в лучах летнего полуденного солнца. Вести о Злате, которые принёс голубь волхвов Борея, и вести, что вчера поведал Кудеяр, вогнали царицу в глубокую тоску. Василисе всегда было жаль Злату, несмотря на то, что царица знала, как к ней относится царевна. Василиса не серчала на Злату – она полагала, что Боги были несправедливы к девушке. Мать Свагора могла бы помочь Злате пережить горе, Сварог мог бы не позволить Полозу забрать её. Неужели Полоз и из Златы сделает прислужницу? От этой мысли наворачивались на глаза слёзы.

Василиса отвернулась от окна и с грустью оглядела пышное убранство своей горницы: расписные стены, печь с изразцами, резной стол, на котором стояла ваза с ягодами и кувшин с водой. Солнечный свет струился сквозь мозаичные окна. Скоро уже шесть лет, как Василиса стала царицей. Но только первые два года она была по-настоящему счастлива. С тех пор, как Мор обратил на неё взор своих безглазых очей, царица стала увядать. Видения мучали, не давали жить. Василиса сжала в ладони берёзовый оберег, с которым никогда не расставалась. Царица знала, кто спас ей жизнь, и если вначале она радовалась своему спасению, то теперь оно страшило её. Царицу страшила плата, которую, как она чувствовала, Мор потребует не только от неё, но и от её близких. Владыка Нижнего Мира должен был забрать её душу: тогда, на поле боя, Василиса исполнила свое предназначение, открыв Веславу силу Света. Сама она, как и Агния, должна была погибнуть, вернув долг Мору и сохранив равновесие Света и Тьмы. Василиса была уверена, что тогда Мор не стал бы помогать Полозу, спасая его слугу, Веслав справился бы со своей утратой, а Злата осталась бы жива – царевну не забрал бы Полоз. Но теперь… теперь вся надежда на то, что у её Духа хватит сил противостоять зову Неяви.

По настоянию Веслава Василиса вновь обращалась за советом к Великому Волхву Далемиру, но и в Свагоборе ей не помогли: ни Слово Великого Волхва, ни его благословление. Даже совет старца Далемира – поместить у изголовья постели огнивицу со Сварожичем – не развеял кошмары и тоску. Не помогали и пышные обеды, которые, не скупясь, проводил ради неё Веслав; ни артисты, что каждый день плясали при дворе; ни прогулки, на которые водил её царь. Почти каждую ночь Василиса видела Колодец, почти каждую ночь она боролась с желанием прыгнуть во тьму. Ведь знала Василиса, что если она прыгнет в Колодец, всё случившееся потеряет смысл.

Царица смахнула слёзы и, убрав под одежды оберег, покинула свои хоромы. Она всё же согласилась пойти на прогулку с Ярой и Фросьей, которые ещё с утра звали её развеять печаль (Мухома с семьёй решили дольше погостить в Солнцеграде). И Яра, и Фросья жалели Злату, но княгини не были искренними в своем сочувствии. Даже служка, который принёс весть о кончине царевны, сообщал о смерти дочери Драгослава с неестественной печалью. Василиса понимала своих подданных, и это понимание только больше печалило её.

Царица спустилась в приёмные хоромы Царского Терема, где её уже ждали Яра и Фросья с детьми: красивые, в дорогих, с каменьями, платьях. Осанки обеих сделались под стать новому положению – и Яра, и Фросья держались гордо и чинно, истинные знатные дамы. Василиса невольно вспомнила их другими: в простых рубахах и сарафанах, улыбающихся деревенских дев. Когда-то и на ней самой был сарафан изо льна, а не расшитое царское платье, когда-то и она искренне смеялась – в ушедшие беззаботные счастливые года. Царица постаралась отогнать безрадостные мысли и улыбнулась Яре и Фросье.

Женщины отправились в Святобор, что располагался за Великим Свагобором, недалеко от Теремного Дворца. Стояла середина липеня[16], и дневная жара таяла в благодатной тени святой рощи и на свежем прохладном ветру. Яркие солнечные лучи пробивались сквозь сочные кроны деревьев и зайчиками играли на белом щебне насыпных дорожек. Над цветущими кустарниками летали яркие насекомые. Ясна и Любозар, которые уже успели подружиться, убегали вперёд взрослых и, играя, звонко смеялись. Василиса с грустью смотрела на детей, которых, как ей казалось, у неё уже не будет. Царица слушала подруг вполуха, стыдясь того, что завидует им.

– Василиса, тебе не смешно? – остановила её Фросья. Княгиня смотрела на царицу, улыбаясь. Улыбалась и Яра, и Василиса поняла, что она не услышала какую-то их шутку. – Ох, да ты не слушаешь нас! – расстроилась Фросья и сокрушённо покачала головой. – Твоя хандра тебя погубит.

– Я немного задумалась, – кротко улыбнулась Василиса. Ясна, визжа, пробежала мимо, прячась от Любозара, который теперь её дразнил. Девочка спряталась за мать и со смехом закрывалась от мальчика Фросиной юбкой. Яра пыталась утихомирить сына, но Любозар не собирался отступать и пытался достать Ясну, вырываясь из рук матери. Царица невольно улыбнулась.

– Как бы ни была печальна недавняя весть, – Фросья хмуро посмотрела на царицу, – в ней есть и… определенные обстоятельства… – Княгиня старалась мягче выразить свою мысль.

– Я понимаю, что ты хочешь сказать, Фросья, – со вздохом ответила Василиса. Любозар наконец вырвался из материнских рук, дёрнул Ясну за косу и убежал. За мальчиком погналась княжна. Женщины медленно двинулись вслед за детьми.

– Василиса, не серчай, – обратилась к царице Яра. – Боги помогают тебе.

Царица сердито посмотрела на Яру.

– Вот уж не ожидала услышать от тебя такое, – призналась она. – Смерть – это не помощь Богов.

– Как же не помощь? – спросила Фросья. – Скажу тогда прямо: теперь других претендентов на престол нет. Право твоего первенца на трон уже никто не сможет оспорить.

– Первенца? – покачала головой царица. – Зачем ты так говоришь? – Василиса нахмурилась ещё больше. – Ведь я рассказывала вам…

– Василиса. – Яра подошла к царице и взяла её за руку. – Ты знаешь, у меня больше десяти лет не было детей. Ты ещё совсем молодая, всё впереди.

Ясна догнала Любозара, и теперь оба увлеклись тем, что поднимали с дороги камешки и бросали их, целясь в деревья. Когда кто-то из детей попадал в дерево, оба громко смеялись.

– Тебя в Светомире благословили Боги, – царица убрала руку из ладони Яры, – а меня… Я должна была уйти к Мору, вот Боги и не позволяют мне продолжить Род, – сказала Василиса уверенно и, предупреждающе подняв руку, не позволила подругам возразить. – Злата должна была стать царицей после меня и Веслава. А теперь… теперь царю надо будет искать другую царицу.

– Отец Сварог! – всплеснула руками Фросья. – Ты что такое говоришь?

– Да то и говорю, – горько ответила Василиса. – Если обычный муж может позволить себе иметь бездетную жену, то если не будет наследников у царя, кто взойдёт на престол? Сваргорею вновь потрясут междоусобные войны. Я как царица не могу этого допустить.

– Думается мне, ты слишком рано об этом беспокоишься, – уверяла Василису Яра. – В твои-то годы!

Но Василиса отрицательно покачала головой.

– Наследник должен взойти на трон взрослым мужем, а не неразумным юношей, – ответила царица.

– А вдруг проблема не в тебе? – предположила Фросья, и Василиса, вспыхнув, строго посмотрела на княгиню.

– Веслав не умирал, – сухо ответила она. – Царя не зовёт Мор, и его благословил Перун, даровав Иглу.

– Ты спасла Веслава, – развела руками Фросья. – Да и откуда у тебя такие страшные мысли о том, что ты должна была отправиться к Мору?

– Я уже говорила вам.

– Василиса, кажется, тебя заворожили, – тихо сказала Фросья. – Твои речи пугают. Я помню тебя совсем другой. Сильной, смелой, радостной девушкой, которая была намного сильнее Веслава. Если бы не ты, он бы никогда не стал царём и во всем Свете наступил бы Змиев Век.

Василиса остановилась и сердито посмотрела на подруг.

– Агния помогала Драгославу, а я – Веславу. Вот для чего нас обеих послали Боги. Агния умерла, когда её предназначение было выполнено, так же, как и я. Мёртвых нельзя спасать.

Яра и Фросья переглянулись.

– Твоё волхвование лишило тебя разума, – обеспокоенно проговорила Яра. – Ты говорила все эти ужасы Веславу?

Василиса горько вздохнула и шагнула назад: они её не понимали. Они не понимали! Никто. Даже волхвы, к которым она обращалась по настоянию отца и Веслава. И тем печальнее виделось царице бытие.

– Я хочу пойти к Богам, – тихо ответила Василиса, пятясь. – В капище Святобора.

– Пойдём, – кивнула Яра, но царица покачала головой:

– Я пойду одна. Не серчайте на меня.

Не дожидаясь ответа, царица отвернулась и пошла к большой аллее Святобора, что вела к святому озеру. Василиса не обернулась ни на зов подруг, ни на смех играющих детей.

Минуя рощу, Василиса вышла к водоёму. Царица спустилась к причалу, села в лодку и взяла вёсла. Вода была спокойна; у берега острова, располагавшегося в центре озера, ловили рыбу кьор. Звонко пели птицы и стрекотали кузнечики; над водой, что мерно плескалась о плывущую лодочку, летали лёгкие стрекозы. Прохладный воздух сладко пах благоухающими цветами. Священный дуб, раскинувший свои могучие ветви над островом, отбрасывал глубокую синюю тень. И почудилось вдруг Василисе, что в тени на скамейке подле дуба кто-то сидит: тень будто делалась гуще над скамьёй. Сердце царицы сжалось, но Василиса не могла отвести взгляд от полуденного морока. Когда лодка причалила, Василиса, не отрывая взора от неясной тьмы, медленно сошла на берег и поднялась к дубу. Тень над скамьёй колыхнулась, царицу обдало холодом, но Василиса только ближе подошла.

– Печаль твоя глубока, – тихий шёпот таял в звенящем стрекотании кузнечиков.

Василиса вздрогнула, и тень, колыхнувшись ещё раз, стала осязаемой.

– Ты боишься, – молвил голос. – Подойди, сядь рядом. Я заберу твою печаль.

– Кто ты? – робко спросила Василиса, нерешительно шагнув к дубу.

– Зайди в тень, тогда увидишь.

Царица замерла. Живая тень страшила, леденила сердце, но её шелестящий, как осенняя листва, голос успокаивал и манил. Василиса боялась, но хотела подойти. Царице казалось, что тень, навь, которая осталась в Среднем Мире, сможет её понять. Ведь кто знает смертную тоску, как не мёртвые?

Василиса вздохнула и шагнула в тень. Тьма, клубившаяся над скамьёй, перестала быть тьмой: подле дуба сидела дева с бледной кожей и белыми как снег волосами. Её белое траурное платье таяло в траве, будто туман. Её пустые глаза были чёрными, как ночь.

– Полудница? – ахнула царица, но не ступила на свет.

– Не люблю, когда меня так называют, – призналась навь и, подвинувшись, указала на скамью. – Садись, прекрасная дева, я тебя не уморю. – Видя, что Василиса не спешит принимать предложение, полудница улыбнулась. – Твой дух силён, волхва, не буду тягаться я с тобою.

Царица нерешительно села рядом с навью.

– Зачем ты явилась мне? Да и как пришла сюда, в святое место? – спросила Василиса, нахмурившись. Предчувствие дурного томило царицу, но неясное чувство не позволяло Василисе покинуть полудницу. Тёмный дух явился ей не просто так.

– Святое место? – пожала плечами полудница и оглянулась, будто не поверив. – Я сюда часто прихожу.

– Зачем?

Навь резко обернулась на Василису, и царица отпрянула. Полудница усмехнулась.

– Тебя жду, – ответила тень, но, увидев испуг царицы, положила на сердце руку. – Она прислала меня.

– Она? – не поверила Василиса. – Но она стала берегиней, стала ради меня… Она не может… – Тут царица умолкла и внимательно посмотрела на навь.

– Не может общаться с русалками и полудницами? – договорила за царицу навь. Василиса кивнула. – Почему?

– Потому что вы не служите Свету.

Полудница тихо рассмеялась, но от её сиплого с хрипотцой смеха стыла кровь.

– Как и ты, – прошелестела она.

– Что? – Василиса даже встала от удивления. – Я никогда не служила Мору!

– Я думала, ты премудрая, – вздохнула навь. – Мор не требует служения, как и Сварог. Служение выдумали вы, люди. Есть поступки, которые ведут в Царствие Мора, а есть поступки, которые ведут в Царствие Сварога. Вот и всё.

Царица медленно опустилась на скамью и с грустью посмотрела на полудницу.

– Я не понимаю, что ты хочешь мне поведать?

Навь сокрушённо покачала головой.

– Всё ты понимаешь, царица Сваргореи, – проговорила полудница с поклоном, и Василиса нахмурилась. – Я пришла тебе помочь.

– Помочь?

– Помочь, – кивнула полудница, – справиться с печалью. Ведь я тоже умерла.

Василиса вздрогнула, и навь, метнувшись к ней, коснулась её руки. Василиса не успела защитить себя ворожбой: от тоски её дух ослаб. Ледяное касание не причинило боли – наоборот, полудница, взяв царицу за руку, будто дала ей силу. Вместе с холодом покидала печаль, и во тьме таяли страхи. Во тьме не было Колодца, не было Мора. Там не было ничего: ни мук видений, ни мук совести, ни мук страха. Только тишина и спокойствие. Василиса почувствовала, как сами закрываются глаза, тело становится лёгким, как пёрышко, а дух устремляется в неведомые дали. Дали, где можно вечно летать и танцевать, как полудницы, не ведая тоски. Но резкий порыв ветра пронзил мягкую тьму, и царица открыла глаза. Чёрные глаза нави были недопустимо близко.

– Я – жива! – воскликнула царица и вскочила. – Ты же – умертвие!

– Да, моё тело тает в свете дня, – полудница указала на себя. – У тебя же тает дух. Но я могу спасти тебя, – громче прошелестела навь.

– Сгинь! – громко сказала Василиса, отшатнувшись. Холодный ветер налетел вновь, и, будто по велению внука Стрибога, медленно таял морок. Василиса, невзирая на страх, всё ещё оставалась в тени. Полудница мягко улыбнулась в ответ, отчего царице сделалось жутко. Ветер развеял туман сна, и Василиса, справившись с собой, вышла из-под сени дерева. Как только царица встала на свет, сидящая под дубом дева вновь обратилась тенью. Ветер продолжал кружить, качая ветви могучего дуба.

– Не ты, матушка, мне навь послала, – прошептала Василиса, сжимая в руке берёзовый оберег. Царица, с трудом поборов морок, отвернулась от священного дуба и медленно побрела к лодке. Страх перед навью отгоняло смутное чувство, которое влекло к призраку. Как же умертвие Неяви пришло в Святобор?

Спустившись на пирс, Василиса обернулась: тень под дубом сместилась, и скамью освещало солнце, пробивающееся сквозь дрожащую на ветру листву. Как же так? Царица посмотрела на капище, которое располагалось на возвышении острова: даже в свете дня было видно, что в огнивицах горел Сварожич. Василиса вздохнула и села в лодку.

Налетевший ветер взволновал тихие воды озера, и поднявшиеся волны бились о борта лодки. Но ветер подгонял суденышко, волны не мешали Василисе плыть: царица даже подняла вёсла, и заботливый ветер нёс её лодочку. Внук Стрибога был студёным, не летним. Но эта его свежесть не походила на холод Неяви – она отрезвляла и отгоняла морок. Когда лодка причалила к пирсу, ветер стих. Василиса удивлённо огляделась: ей помог Стрибог?

– Спасибо, Ветер, – тихо прошептала царица, и лёгкое дуновение коснулось её. Василиса грустно улыбнулась и сошла на берег.

Глава 8

Серебряная Песнь

Мирослава открыла глаза, но мир был слишком ярким, и она зажмурилась.

– Доченька, – молвил матушкин голос, – ты слышишь меня?

– Да, матушка, – тихо ответила Мирослава, не размыкая глаз. Свой голос девушка услышала сухим и резким, будто всю жизнь воды не пила.

Тёплая ладонь матери легла на лоб и погладила по голове.

– Как ты? – прошептала мать.

– Пить хочу, – сипло ответила Мирослава.

По шуршанию ткани Мирослава поняла, что мама покинула её комнатку – занавеской отгороженную от остального дома кровать подле печи. Мирослава вновь постаралась открыть глаза: холодный дневной свет, что лился из окон большой горницы, пробивался сквозь вышитый узор занавески подле её постели. Но даже такой неяркий свет ослеплял, складывался в серебряные всполохи. Свет играл на белых вышитых простынях и, превращаясь в туман, таял у потолка. Мирослава изо всех сил старалась не закрывать глаза и не поддаваться мороку.

Матушка вернулась с кружкой воды: мать шире отодвинула занавеску, отчего Мирославе ещё больше захотелось зажмуриться.

– С тех пор, как с Красной Весны Вель с Забавой принесли тебя без сознания, уже день прошёл, а ты всё спишь, – говорила матушка, помогая Мирославе сесть и давая ей воду. Свет отражался и от расшитой льняной рубахи матери, теряясь в складках тёмной понёвы; играл на материнском лице, мягко очерчивая морщины вокруг добрых глаз. Мирослава, отгоняя наваждение, поморгала и взяла воду. – Сегодня я отца за волхвом послала. Скоро придёт старец Никодим. – Мать опустилась на стул подле кровати Мирославы.

Мирослава пила, и с каждым глотком воды ей становилось легче. Когда Мирослава выпила воду, мать взяла кружку и обеспокоенно посмотрела на дочь:

– Что случилось на празднике?

Мирослава нахмурилась: в памяти было только то, как она с сестрой собиралась на Красную Весну. Далее начиналась чёрная пелена. И чем больше старалась девушка вспомнить, тем темнее становился морок.

– Я не помню, – покачала головой Мирослава и посмотрела в серые, обрамлённые морщинами глаза матери. – А что Забава говорит?

– Забава вообще не хочет рассказывать о празднике. – Матушка вздохнула и опустила взгляд. – Даже отец не смог разговорить твою сестру – ходит чернее тучи, будто сам Полоз ей на Весне явился, храни нас Сварог. Даже запрет отца не выходить из дома твою сестру не вразумил. – Мать снова посмотрела на дочь. – Медовухи небось обе напилися, да? И этот Вель постоянно о твоём здравии спрашивает, у калитки всё околачивается. Женихалась с ним уже?

Мирослава непонимающе смотрела на матушку, которая строго глядела на неё.

– Кто такой Вель? – спросила Мирослава.

– Ты даже не помнишь того, кто тебя на руках в избу принёс? – строго спросила мать. – Неужели медовуху пили?

Мирослава подвинулась ближе к матери и взяла её теплую грубую ладонь.

– Матушка, я правда ничего не помню, – искренне говорила Мирослава. – Последнее, что в памяти моей, – как мы с сестрой на праздник одеваемся. Даже не помню, как из дома вышла.

Мать строго покачала головой и убрала свою ладонь из рук Мирославы.

– Не думала, что вы так нагуляетесь, – вздохнула матушка и поправила на голове платок. – Одна как туча чёрная, вторая с похмелья второй день прийти в себя не может. Не будет вам более праздников, малы́е ещё да глупые. – Матушка поднялась со стула и строго посмотрела на дочь: – Есть хочешь? Кашу принести?

– Нет, – растерянно ответила Мирослава. Происходящее походило на дурной сон, от которого никак не удавалось проснуться.

– Может, молока налить?

Мирослава отрицательно покачала головой.

– Тогда оденься, коли силы есть. Скоро волхв придёт. Может, успеешь до его прихода отобедать. – Мать вышла и закрыла занавеску, оставив Мирославу одну.

Мирослава села на край постели: голова кружилась, тело было ватным и слабым. Девушка дотронулась до лба тыльной стороной ладони – холодный. Жара нет. И памяти тоже нет. Но более всего удивляло Мирославу душевное спокойствие: она не чувствовала ни мук совести, которые обычно испытывала, когда бранили родители, ни беспокойства о том, почему не помнит праздник. Не помнит – значит ещё не время.

Мирослава медленно встала, подошла к скрыне, что стояла подле постели, достала оттуда вещи. Сняла ночную рубаху, надела дневную, повязала понёву. Взяла гребень и зеркальце, чтобы волосы убрать в косу, и замерла: в тусклом отражении её лицо виделось неестественно бледным. «Даже если я и пила медовуху, – думала Мирослава, – она не могла сотворить со мной такое. Чтобы день проспать и встать мертвенно-бледной». Но и увиденный в зеркале облик не нарушил спокойствия Мирославы: она заплела косу и вышла в горницу.

Все ставни были открыты, и сквозь вышитые занавески лился сизый дневной свет – день был пасмурный. Свет серебрил большую белёную печь и будто покрывал инеем сушащиеся над ней травы. Но в молочном свете непогожего дня чувствовалось спокойствие, тишина и умиротворение. В красном углу горел синим Сварожич. На столе, убранном белой скатертью, в горшке стояла каша и дымились блины. В девичьем углу пряла Забава, которая на сестру даже не взглянула. Дневной свет, отражаясь от белой рубахи сестры, освещал Забаву тусклым серебром. Мирослава покачала головой, стараясь сбросить наваждение, подошла к Забаве и села на лавку рядом.

– Матушка говорила, что меня без сознания в избу принесли? – тихонько спросила она. Забава продолжала прясть. – Что-то случилось на празднике, да? – спросила Мирослава. Забава молчала. – Я ничего не помню! – Мирослава коснулась сестры, но Забава убрала руку.

Поняв, что сестра не ответит, Мирослава сходила к кадке умыться и села за стол. Положила себе в тарелку каши, налила в кружку молока. Когда Мирослава закончила есть, в горницу вошла матушка, за ней – отец, который вёл старца в белых одеждах – волхва Никодима. Старец был высок, морщинист, с седыми волосами, и взгляд его серых глаз был пронзителен, но добр. Никодим напомнил Мирославе древнее древо: сухое, с посеревшей корой, украшенной белыми разводами, но из-за сухости своей всё ещё крепкое – такому древу никакие ветра не страшны.

Обе сестры встали со своих мест и, почтительно положив руки на сердца, поздоровались с волхвом. Никодим мягко приветствовал девушек и, внимательно посмотрев на Мирославу, проговорил:

– С тобой, красавица, беда приключилась? – Голос у волхва был тихим, мягким, но сильным. Старческую хрипотцу наполняли глубина и умиротворение.

Мирослава кивнула, и Никодим сел за стол напротив Мирославы. Родители опустились на лавку подле окна. Забава, оторвавшись от прядения, перевела взгляд на сестру.

– Что случилось с тобой? – поинтересовался Никодим. Мирославе стало немного не по себе от пронзительного взгляда серых, словно затянутое тучами небо, глаз, окружённых резкими морщинами.

– Я не помню, – честно ответила Мирослава. – Я помню только то, как мы с сестрой собирались на праздник, помню, что я не хотела идти на него, а Забава меня уговорила. Больше ничего не помню.

– Тебя страшит твоё беспамятство?

– Нет. Мне спокойно.

Волхв кивнул и закрыл глаза.

– Дай мне руку, – попросил старец, и Мирослава протянула ему ладонь. Когда сухие старческие руки обхватили её ладони, Мирославе показалось, будто по рукам побежало лёгкое покалывание. Странное чувство было тёплым, от него веяло ещё большим спокойствием и умиротворением, чем от сизого дневного света. Волхв зашептал, и Мирослава невольно закрыла глаза. Сквозь закрытые веки она видела, как Слова волхва складываются в серебряную дрожащую Песнь. Песнь разгоралась светом, её узор делался насыщеннее, ярче, живее – он походил на ажурное кружево, что, дрожа, заполняло светлицу. Узор так разгорелся, что в его свете, не открывая глаз, Мирослава увидела убранство избы. Ярко увидела будто наяву. Только горница была серебряной. Мирослава видела, как обеспокоенно смотрела на неё и Никодима матушка Добромира – добрая, милая мама. Мирослава, оставаясь за столом, в своём видении подошла к матери ближе: Мирослава даже увидела солнечные морщинки, что разбегались от серых, горячо любимых, маменькиных глаз. Мирослава посмотрела на своего отца Ивана – он держал за руку мать и так же, как и она, с беспокойством смотрел на Мирославу и волхва. Мирослава видела поседевшие волосы отца и немного грустные синие глаза. Видела Мирослава и сестру – несмотря на свою обиду, Забава тоже переживала за Мирославу. И обиду Забавы тоже видела Мирослава – будто тёмная паутина окружила голову сестры и льдом сковала её сердце. Интересно, почему? Мирославе казалось, что если она подойдёт к сестре ближе, то сможет прочитать то, что написано в тёмной опутавшей её тоске, и узнать, что она сама, Мирослава, сделала. Но мягкий голос позвал её, и Мирослава обернулась. Она увидела себя, сидящую за столом с закрытыми глазами и шепчущую вместе с волхвом. Спокойствие помутилось испугом, и Мирослава, ахнув, открыла глаза.

– Думы других знавать тебе пока рано, – прошептал Никодим, – ты на Песнь Весны так много сил потратила, что на день слегла. Но грядущий холод ты чуешь хорошо, даже слишком… – Волхв немного помолчал и совсем тихо произнёс: – Может, даже из-за него ты и захворала. Знать бы, почему именно тебе Боги открыли дар…

Мирослава убрала руку из ладоней старца.

– Что сейчас было? – тревожно спросила она. От утреннего спокойствия не осталось и следа.

– Не знаю, – пожал плечами старец. – Что было – тебе виднее.

– Но вы же за руку меня взяли, и я с закрытыми глазами всю избу видела! А когда хотела поближе рассмотреть обиду сестры, вы сами меня обратно позвали!

Услышав речи Мирославы, матушка всплеснула руками, а Забава ахнула и прикрыла рукой рот.

– Да, – Никодим ответил на немой вопрос хмурого отца Мирославы. – Твоя дочь открыла в себе Силу Велеса. – Волхв посмотрел на Ивана. – Отравила её не медовуха, а Песнь, которую Мирослава пробудила в себе. Потому юная волхва ничего и не помнит. – Старец вновь посмотрел на испуганную Мирославу. – Как только сила к тебе вернётся, – сказал он ей чётко, – вспомнишь всё, что было на празднике.

– Так Мирослава в том не виновата? – спросила Забава, и Никодим посмотрел на неё.

– Я не знаю, что приключилось у вас на Красной Весне, – ответил волхв. – Я только Силу в Мирославе почувствовал и немного направил её. Сильной ворожеёй станешь. – Волхв хмуро взглянул на поражённую Мирославу и вновь обратился к Забаве: – Но твои сердечные мучения кто угодно за версту учует. – Забава залилась краской, нахмурилась. – Скажу только одно – насильно мил не будешь. Встретишь ещё своё счастье, только подождать тебе надобно. – От этих слов Забава ещё больше нахмурилась и снова повернулась к прялке.

– Как так, старец Никодим, – обратился к волхву Иван, положив руку на сердце, – ни у меня, ни у жены волхвов в Роду не было. Откуда у дочки сила Велеса?

– Сила Велеса есть у каждого человека, – ответил старец. – Её открыть надобно. Видимо, благодаря Свагоре у Мирославы получилось.

– Старец Никодим, получается, каждый может быть волхвом? – робко спросила Мирослава.

– Каждый, – согласился Никодим. – Только люди разучились слышать Песнь своей души.

– Но что открыло во мне силу Велеса?

– Когда вспомнишь, тогда и расскажешь, – улыбнулся Никодим и посмотрел на родителей Мирославы: – Вы должны отправить вашу дочь в Свагобор учиться. Её сила редка, её развивать надобно. – Волхв чуял холод, что овевал дух Мирославы и которому юная ворожея не противилась, видя в нём благо и спокойствие. Но ни ей самой, ни её родным волхв не поведал о том – если Мирослава обручится с вечностью и научится обращаться с Даром Велеса, холод может отступить.

Услышав про Свагобор, матушка Добромира отрицательно покачала головой, а Забава с воодушевлением посмотрела на старца. «Если сестру обручат с вечностью, если сделают её волхвой и она примет обет безбрачия, – думала Забава, – Вель точно обратит на меня внимание».

– Вы хотите, чтобы дочка мир покинула? – ахнула Добромира.

– Я тоже против такого, – поддержал жену Иван. – Я бы лучше Мирославу за Веля просватал, нежели в келье на всю жизнь запирал.

– Почему же в келье, батюшка? – спросила Забава, и все посмотрели на неё. – Есть же лесные волхвы, которые путешествуют по Свету с проповедями. Пусть и моя сестрица мир посмотрит.

– Твоя сестра мирской жизнью жить должна, должна Род продолжать, – покачал головой Иван. – Надеюсь, ты говоришь это не из-за Веля, дочка.

– Да кто такой Вель? – возмутилась Мирослава. – Не помню я его совсем!

– Не помнишь, говоришь? – Забава не выдержала и встала. – Не помнишь, почему я тебя на праздник звала, когда ты идти не хотела? – Мирослава отрицательно качала головой. – Конечно, не помнишь! – подбоченилась Забава. – Не помнишь, как с ним полночи танцевала, обнималась и лобызалась? – Мирослава в ужасе смотрела на сестру. – И теперь подобное волхвованием называется, да? – Забава, вытерев слёзы, зло смотрела на Никодима, который с сочувствием глядел на девушку.

– Успокойся, дочка! – строго сказал отец и, переведя взгляд на Мирославу, проговорил: – А с тобой мы позже поговорим. И так перед старцем Никодимом, – Иван положил на сердце руку, – стыдно.

– Нечего стыдиться, – мягко ответил Никодим, видя, что Мирослава тоже готова расплакаться. – Сила Звёзд порой и не на такие безумства толкает. Потому и учатся обращаться с даром Велеса в Свагоборах, потому волхвы и обручаются с Вечностью.

– Дар Велеса! – дерзко воскликнула Забава. – Сила Звёзд!

– Дочь, успокойся! – Иван тоже встал со своего места.

Забава вытерла слёзы и гневно посмотрела на сестру.

– Тьфу! – плюнула она в пол и, несмотря на негодование отца, который хотел, чтобы Забава села на место, покинула горницу, громко хлопнув ведущей в сени дверью. Мирослава закрыла лицо руками и, не выдержав, заплакала.

– Я не делала того, о чём говорит сестра, – тихонько сказала она, не отрывая от лица рук. – Я не могла так поступить!

– Я думаю, твоя сестра говорит правду, – мягко ответил Никодим, и Мирослава, опустив руки, заплаканными глазами посмотрела на волхва. – Но в том, что она говорит, нет ничего дурного. Забаве нравится Вель, но ему, видимо, по нраву ты.

– Но я даже не помню его, – прошептала Мирослава.

– Ничего, вспомнишь, когда твоя слабость пройдёт и силы вернутся, – заверил Мирославу Никодим. – А твоя сестра ещё встретит своё счастье.

– Я не хочу его вспоминать, – отрицательно покачала головой Мирослава. – Если бы я его любила, то уж точно не забыла. – Мирослава посмотрела на родителей. Отец вновь сидел рядом с матерью на лавке у окна. – Я хочу уйти в Свагобор.

– Дочка, одумайся! – Добромира сложила руки у груди. – Ну, поцеловалась ты с Велем в праздник, мы тоже в юности с отцом тайно встречались, пока родители не узнали. – Добромира посмотрела на мужа, ища поддержки. Иван кивнул и продолжил:

– Нас тоже побранили, а потом на брак благословили. А с Забавой я сам поговорю.

Мирослава отрицательно покачала головой:

– Я хочу в Свагобор, папа. Я сегодня видела комнату сквозь закрытые веки. Видела обиду Забавы – чёрное облако вокруг её головы! Видела себя со стороны! Мне никогда не забыть такого! – Мирослава умоляюще глядела на родителей. – Я хочу учиться ворожбе!

Добромира обхватила голову руками.

– Не хочу благословлять тебя на уход из мира. – Она умоляюще глядела на Мирославу. – Хочешь, хоть завтра тебе свадьбу с Велем сыграем!

– Не в Веле, матушка, дело, и не в Забаве. – Мирослава посмотрела на мать и перевела взгляд на отца. – Я сама хочу учиться ворожбе!

– Её желание искренне и чисто, – поддержал Мирославу Никодим, и Добромира с Иваном обратили взоры на старца. – Причина же вашего желания не в заботе о дочери сокрыта, а в нежелании её отпускать. Вы так не хотите того, чтобы Мирослава вас покидала, что готовы просватать её за незнакомого вам человека! – Никодим укоризненно покачал головой, и Иван нахмурился. – Но даже если она выйдет замуж – она уйдёт от вас. У неё будет свой дом, своя жизнь. Когда приходит время, детей надо отпускать. И её время пришло.

– Да, я не хочу дочку отпускать, – призналась старцу Добромира. – Если Мирослава будет с Велем жить, она тут, рядышком будет, – тихонько добавила она.

– Матушка, почему ты меня не слушаешь? – удивилась Мирослава. – Не люблю я Веля вашего, я даже не помню его!

– А вдруг ты с этой Силой Велеса не только праздник, но и любовь забыла? – предположила Добромира.

– Тогда, матушка, та любовь была ненастоящая и меня от неё Боги уберегли!

– Думаю, дочка, тебе надо встретиться с Велем, – не оставлял попыток отец. – Вдруг вспомнишь его? Он вчера несколько раз приходил, о тебе спрашивал. Даже сегодня с утра захаживал, до того, как я к волхвам отправился.

– Я не хочу с ним встречаться, отец! – возмутилась Мирослава. – Почему вы с матушкой не только меня, но и старца Никодима не слушаете?

– Мирослава, не горячись. – Волхв мягко посмотрел на Мирославу, а потом и на её родителей: – Давайте так решим. Я отвезу Мирославу в Половец, в Сестринский Свагобор, вольной послушницей. Пусть месяцок-другой поживёт с волхвами и решит, по нраву ли ей бытие ворожеи. Может, за это время и Веля вспомнит. Если затоскует её сердце – вернётся к вам, и свадьбу сыграете. А коли остаться решит – послушницей станет.

Иван и Добромира долго молчали, им не нравились слова волхва, не хотелось отпускать дочку так далеко – в столицу княжества, что находилась на другом берегу Половодского озера. Да и было страшно обоим за неё – ни Иван, ни Добромира не ведали о жизни волхвов, отчего та им виделась тяжёлой, полной ограничений, неясных сил и тоски. А если дочь так и не научится обращаться с ворожбой, что тогда будет? Лучше бы она дома осталась и забыла о волхвовании так же, как она забыла о празднике. Заверения старца Никодима о том, что не нужно бояться за дочку, родителей Мирославы не утешили. И только к вечеру Никодим уговорил обоих отпустить Мирославу в Сестринский Свагобор.

– Я приду за Мирославой завтра, на рассвете, – сказал Никодим, поднимаясь. От угощения старец отказался.

– Как завтра?! – ахнула Добромира. – Так быстро…

– Дорога нам предстоит долгая, через озеро плыть будем, – отвечал Никодим. – Скоро лето, а Мирославе бы до времени летнего с Силой-то своей познакомиться.

– Всё равно нам её отпускать, – вздохнул Иван и хмуро посмотрел на Никодима: – Завтра, так завтра.

Весь вечер родители Мирославы ждали Веля, но молодой человек так и не пришёл. Добромире это показалось странным, ведь вчера он справлялся о Мирославе не один раз. Вдруг, говорила Добромира мужу, это всё – волхвование Никодима? Но Иван отрицательно качал головой: старец-волхв, деревенский врачеватель, добра всем желает, всем всегда помогает – он не стал бы зачаровывать юношу. Никодим и Мирославе добра желает, говорил Иван. И даже нам. Волхв прав – рано или поздно, но дочь придётся отпустить. В отличие от Добромиры Иван покорился пряже Макоши и не отпустил жену, которая хотела отправиться за Велем сама.

Забава ни с кем не говорила, и даже речь отца о том, что она ещё встретит своего суженого, не успокоила девушку. Молчала и Мирослава: неясное предчувствие холодило душу. Тело вновь обрело крепость, голова перестала кружиться, но воспоминания так и не открылись Мирославе. Она по-прежнему хотела уйти в Свагобор – Мирослава давно мечтала стать волхвой, но, зная отношение родителей к ворожбе, никогда им об этом не говорила. Но Мирослава прежде не покидала отчий дом и родную деревню, и оттого предстоящая дорога и бытие в чужих землях страшили её.

Матушка помогла Мирославе собрать короб с вещами, а отец благословил дочь. Но после благословения говорил Мирославе, что надеется, что Мирослава передумает становиться волхвой, вспомнит Веля и вернётся в родные края.

Старец Никодим пришёл в дом Мирославы перед рассветом, когда на улице ещё стояли сизые сумерки и в предутреннем тумане звенела сонная тишина. В доме будущей волхвы уже не спали, только Забава не встала провожать сестру. Иван был хмур, Добромира плакала, помогая собираться дочери; Мирослава же сдерживала слёзы – она боялась, что если матушка увидит её печаль, то не отпустит в Свагобор.

– Не плачь напрасно, – говорил Никодим Добромире. – Нынче нет повода для слёз. – Волхв положил на сердце руку и тихо, чтобы никто не слышал, прошептал: – Пока нет.

Родители благословили Мирославу словом и проводили Никодима и Мирославу до калитки, подле которой ждала запряжённая телега с лошадью, данная Никодиму волхвами Лесной деревни. В телеге лежали дары, которые волхвы Лесной отправляли в Свагобор Половца, и стояла со Сварожичем огнивица. Отец положил короб Мирославы в телегу и помог сесть дочери, Никодим занял место возчика. Добромира на прощание ещё раз поцеловала Мирославу, и Никодим подстегнул лошадь. Добромира и Иван смотрели вслед уезжающей Мирославе, которая, развернувшись, смотрела на них, пока телега не скрылась за поворотом.

– Значит, такова судьба Мирославы, – хмуро проговорил Иван, ведя жену в дом.

– Я не желала нашей дочке такой судьбы, – сокрушалась Добромира. – И Вель больше не приходил… Точно ворожба!

– Какая ворожба? – Иван закрыл калитку. – Думается мне, это не ворожба – это пряжа Макоши. И нам надо принять волю Богини.

Когда отчий дом скрылся за поворотом, Мирослава дала волю слезам.

– Старец Никодим, не обращайте на мою печаль внимания, – всхлипывала Мирослава. – Я всё ещё хочу стать волхвой. Очень хочу! А плакать при родителях мне было боязно.

Лошадь ехала не быстро, тихо ступая по дороге. Улица была пустынна, и по земле стелился серебряный туман. Туман собирался подле деревенских заборов, витал в палисадниках, укрывая сонные избушки. В некоторых окнах сквозь узор закрытых ставень виделся тусклый свет лучин. Кое-где из печных труб поднимался дым, серыми облачками теряясь в предрассветном небе.

– Слёзы это хорошо, – не поворачиваясь, отвечал Никодим. Тихий голос волхва был созвучен раннему утру. – Когда их нет – вот что плохо. Когда слёз нет, тогда и чувств нет. А когда чувств нет, тогда душа умирает, несмотря на то, что тело вроде бы живёт. – Никодим немного помолчал. Где-то пропела птица. – И то, что родителей жалеешь, – тоже хорошо, – добавил волхв. – Так что плачь. Плачь, пока не станет легче. Ведь ты не могла поступить иначе. И Вель не пришёл по твоему Слову.

– Я не понимаю… – ответила Мирослава.

– Твоя судьба соткана Макошью. Ты сама её чуешь, судьбу свою. Ты сама чуешь, что коли останешься в Еловой – быть беде. Вот почему Вель не приходил.

– Быть беде из-за Забавы?

Никодим тихо рассмеялся и обернулся на Мирославу, которая, вытерев слёзы, внимательно смотрела на него.

– С твоей сестрой всё будет хорошо, да и с Велем тоже. Я же тебе о холоде толкую, – Никодим вновь обратил взор на дорогу, – что в мире ощущается. Не весенний холод, а иной, – молвил Никодим, и Мирославу охватило неясное ледяное чувство. – Из-за этого холода ты не хотела идти на праздник, и, я думаю, он, быть может, и открыл тебе Песнь, лишив сил, – предположил волхв. – Потому у тебя выбор будет – за холодом пойти или за теплом.

Мирослава некоторое время молчала. Телега переваливалась на дороге – земля ещё была сырая, и колёса проваливались в почву; воздух был прохладен и свеж. Туман, окутавший Еловую, рисовал в воздухе неясные узоры.

– Я не понимаю, – тихо ответила Мирослава.

– Всему своё время, – проговорил Никодим и развернул лошадь. Теперь они ехали по улице, которая переходила в дорогу, что вела в село Верынь. По обеим сторонам улицы, между дорогой и заборами домов, росли высокие дымчатые берёзы. – Когда вспомнишь, тогда к тебе и понимание придёт.

Через тройку дней Никодим и Мирослава добрались до Верыни, день отдохнули в постоялом дворе и продолжили путь. В пути ночевали в телеге: Никодим сворачивал на обочину дороги, зачаровывал телегу Словом, и навьи не беспокоили путников. Мирославе было непривычно и боязно так спать, но горевший в огнивице огонь-Сварожич дарил благодатное тепло и немного успокаивал душу. Мирославу одолевало смутное чувство, но она старалась не показывать волхву, что боится быть так далеко от родного дома. Раз решила стать волхвой, то пора и Дух закалять. Но старец внимал настроению Мирославы и, дабы отвлечь её от грустных дум, рассказывал о ворожбе. Когда же Мирослава попросила его вновь явить Серебряную Песнь (так Мирослава назвала узор Слов, который видела в горнице), Никодим отрицательно покачал головой: ещё рано волхвовать.

Рассказы старца Никодима о ворожбе вдохновляли Мирославу, и девушка порой представляла себя великой волхвой. В своих мечтах, которые Мирослава скрывала от родных, она умела внимать не только Таёжной речке, но и Лесу, животным и птицам; Мирослава понимала шелест Стрибожьего внука и Слово ясноликого Хорса. И думала будущая волхва о том, что Боги наконец обратили на неё свой взор.

После Верыни дорога привела в село Червич, а затем – в Озёрный град, располагавшийся на берегу Половодского озера. Город окружал ров, через который был переброшен разводной мост, и высокая с теремными башнями стена. Недалеко от городской стены могучие с загнутыми бивнями мохнатые ингры валили лес. Погонщики направляли животных к лесопилке, что занимала поле, простиравшееся по левую сторону Озёрного града до самих Половодских озёр.

– Впервые вижу такое диво! – говорила Мирослава Никодиму, разглядывая массивных животных.

– Да, нынче ингр не так много осталось, – старец тоже обратил взор на работающих животных. – Только в содержании у крупных городов да у столичных островов. Диких почти нет уже.

– Раньше их было больше? – поинтересовалась Мирослава.

– Конечно, больше, – кивнул Никодим. – Мир меняется, животные уходят. Вот и туров меньше становится, да и хорсгоров – священных оленей – почти не встретить. – Волхв направил телегу к Озёрному городу.

Озёрный был городом светлым и чистым, с широкими улицами и домами в несколько этажей. Резные терема были богато украшены, а купол Свагобора, располагавшегося на городской площади по соседству с княжеским теремом, сверкал в лучах весеннего солнца. Мирослава впервые оказалась в городе, и Озёрный произвёл на юную волхву такое сильное впечатление, что она даже забыла о тоске по отчему дому. Но ещё больше поразил Мирославу порт. Девушка никогда не видела кораблей, такого количества людей и не слышала столько шума.

– Вот бы матушка с батюшкой город увида́ли! – говорила Никодиму Мирослава. – Сестре Озёрный град пришёлся бы по нраву!

– Это ты ещё Половец не видела, – улыбнувшись, ответил старец Никодим и остановил лошадь на обочине дороги. – И морской порт Солнцеграда, Идру. Там сотни кораблей!

Никодим оставил Мирославу и отправился в порт искать корабль, идущий в Половец. Мирослава, устроившись на скамье телеги удобнее, стала с интересом разглядывать город. Звенящий весенний день был в самом разгаре: солнце поднялось высоко, и начинало припекать; берёза, подле которой стояла телега, отбрасывала лёгкую кружевную тень.

Дома на примыкавшей к порту улице были высокие – в два-три этажа, украшенные резными теремами. Разноцветные горожане толпились у базара, располагавшегося между улицей и портом. Тут продавали всё: от тканей и утвари, привезённой из соседних княжеств, до озёрной рыбы. Между палаток и по улице громыхали гружёные телеги; торговцы зычно зазывали покупателей, покупатели шумно торговались, дети просили у взрослых гостинцы… Город дышал шумом, голосом, словом – город будто пел, пел песнь на ведомом только ему языке. Если внимательнее прислушаться, эту песнь возможно услышать. Сквозь голоса людей и шум повозок, сквозь солнечный свет и свежий ветер, сквозь шелест берёз и птичьи трели… можно услышать, как звенела серебром Песнь. Если закрыть глаза, то Песнь возможно и увидеть – лёгкий мерцающий узор, что искрился во всём Свете, струился сквозь него, будто живая вода по Мировому Древу. За Песнью можно пойти – отправиться сияющей дорогой, уводящей за горизонт.

За горизонтом высились неприступные скалы. Они были такими высокими, что терялись в небесах: серый с белыми разводами камень исполинской стеной возрастал из бушующего моря. А за скалами, далеко на Севере, где воды океана сковало ледяное дыхание Неяви, стоял Мёртвый Город. В том городе был Колодец, и обжигающий ветер смерти дул из его чёрной зияющей дыры. Чёрный ветер дул всё сильнее и сильнее; ветер пробирал до костей и разрушал Серебряную Песнь Света. Серебряные нити, звеня, таяли под натиском ветра, и искусное кружево обращалось тьмой…

Глава 9

Ученик леса

Большая Поляна располагалась на окраине Йолка, между крайними высовитами и деревьями тайги. Покрытая плотным мхом, на котором кое-где лежал весенний снег, она была такой ровной, что казалась рукотворной. Поляну окружал редкий частокол, на столбах которого глухо постукивали музыки ветра.

Агнеша от волнения не спал всю ночь и пришёл на Поляну до зари. Князя Дрефа ещё не было, и юный йарь, кутаясь в зелёный плащ из мха-веретенника, медленно брёл по полю. Высокое небо светлело, медленно таяли звёзды, и луны, клонясь к закату, прятались за острыми вершинами деревьев. Дойдя до середины Поляны, юноша остановился и осмотрелся: надо мхом стелился туман; вдалеке, в Йолке, мерцали жёлто-зелёные огни. Агнешка невольно улыбнулся: если бы знал его отец Тихон, где сейчас его сын, никогда бы не поверил. Но улыбка спала с лица Агнеши: именно потому, что отец ему не верил, он и оказался здесь. Тихон хотел, чтобы его сын стал рыбаком, чтобы научился не только ловить рыбу, но и торговать. И Тихона очень печалило, что Агнешка совсем не интересовался рыбным промыслом. Настораживала рыбака и страсть сына к лесу, и его рассказы о встречах с берегинями и лешими, в которых Тихон упрямо не верил. Агнеша грустно покачал головой: он очень надеялся, что отец поймёт его, когда он вернётся…

Резкий порыв ветра глухо застучал деревянными бусами музык ветра, и юный сварогин невольно вздрогнул. Агнешка оглянулся: ветер летел вдоль частокола, задевая бубенцы и поднимая туман. Сварогин насторожился: в сизых сумерках ему почудилось, будто ветер плотный. Но юноша не чувствовал страха. Вдруг ветер встрепенулся, громко прозвенев музыкой ветра, и метнулся к опешившему человеку. Агнеша замер: ветер летел к нему, собирая со мха туман, будто одеяло. Ветер закружил вокруг Агнешки, и туман скрыл мир плотным маревом. Туман складывался в искусные узоры, сквозь которые слышалась шелестящая песнь ветра, но сварогин не мог разобрать слов. Внук Стрибога дул сильнее, летая вокруг человека, и юноша растерялся: он не знал, что делать – Агнешка прежде не учился ворожбе. В окружившей его серой мгле сын рыбака Тихона слышал перезвоны музык ветра, холодный шёпот Стрибога и шелест леса, и голоса эти сливались в одну песнь, песнь, которую пела вся природа. Агнеша закрыл глаза и прислушался. Музыка делалась громче: она наполнялась звонкими ручьями, птичьими трелями, шелестом листвы… Музыка завораживала, влекла в неведомые дали; летела среди лесов и полей, танцевала берегиней у озера и звенела хрустальной росой… Вдруг что-то несильно ударило по голове, и Агнешка от неожиданности вскрикнул. Сварогин открыл глаза: перед ним на мхе Поляны стоял Дреф, облачённый в зелёную рубаху; его седые волосы перехватывал плетёный обруч. Маленький князь держал наготове посох, который был выше Агнешки. Украшенное бубенцами навершие деревянного тояга находилось в опасной близости от Агнешкиного лба. Дреф строго смотрел на человека, и юноша потёр ушибленное место.

– Усыпили бы тебя русалки в два счёта! – вздохнул Дреф и убрал посох.

– Так это был русалочий морок? – тихо спросил Агнеша, и Дреф стукнул посохом его ещё раз.

– За что?! – воскликнул человек.

– За то, что не хочешь думать, – ответил Дреф и улыбнулся. Острые с кисточками уши полевика поднялись, жёлтые глаза смотрели пристально, но по-доброму. – Йолк окружает магия Слов леших, и без Лыя ты никогда бы не нашёл город. Мы с тобой договорились встретиться здесь на заре. И ты думаешь, что это был русалочий морок?

Агнеша нахмурился:

– Но вы сами про русалок сказали. – Дреф пригрозил человеку тоягом, и юноша отшатнулся. – Ох! – вдруг догадался Агнеша. – Так ветер, морок – ваша ворожба?

– Ну, хвала Индрику! – Дреф поставил свой посох на землю, и бубенцы мягко ударились о древко. Агнешка облегчённо вздохнул. – Никогда не закрывай глаза, особенно тогда, когда больше всего хочется. Мир нужно видеть, ветер – слышать, а запах – чувствовать. – Дреф взмахнул руками, и туман растаял. – Ну что, мой юный йарь, – улыбнулся леший, приглашая Агнешу следовать за собой к краю Поляны, – сегодня наш с тобою первый урок.

– А другие йари придут? – Агнеша пошёл за Дрефом. Музыка ветра на навершии тояга князя мягко постукивала при ходьбе. Седая шёрстка лешего легонько серебрилась.

– Пока нет, но позже – обязательно, – ответил князь. – Другие йари уже многое умеют, в отличие от тебя. И у них впереди много времени, которого у тебя нет.

– Да, люди мало живут, – печально вздохнул Агнеша, и Дреф обернулся на него.

– Каждый по-своему чувствует время, поэтому тысяча лет лешего не больше человеческого века, – мягко улыбнулся Дреф. – Я же тебе о другом времени толкую – о твоём личном. Тебе надо постичь слишком многое до того, как для всех нас наступит печальное время.

– Ваши слова меня пугают, – признался Агнешка. – Вы говорите о печальном времени, о том, чтобы я как-то помог Лесу. Но почему Индрик выбрал меня? Я же ничего не умею… Даже рыбу ловить не научился.

– Дело не в знаниях и даже не в силе духа, – заверил Агнешу Дреф и остановился.

– А в чём же?

– В умении внимать Песне и поступать в соответствии с Ней, – загадочно ответил Дреф, но, видя, что его ученик готов задать новый вопрос, предупреждающе поднял лапу и опустил уши. – Довольно пустых разговоров.

Небо посветлело, подёрнулось золотой дымкой, предвещающей скорый восход. Дреф указал посохом на массивный столб частокола, наверху которого тихонько постукивали закреплённые на кольце деревянные музыки ветра. Столб был высоким, даже выше елмагана.

– Ты должен снять с кольца бубенцы. Эти бубенцы будут голосом твоего тояга, древко для которого ты добудешь после того, как снимешь навершие.

Агнеша изумлённо посмотрел на столб и перевёл взгляд на лешего.

– Как же я сниму бубенцы?

Дреф тихо рассмеялся и пожал плечами.

– Откуда я знаю? – искренне признался князь и лукаво улыбнулся. – Когда снимешь, тогда я дам тебе второй урок. – Дреф положил на сердце руку, легонько поклонился своему ученику и исчез.

– Князь Дреф? – тихо прошептал Агнеша, не веря своим глазам: князь исчез, будто его и не было. Сварогин оглянулся, прошёл по поляне – князя не было нигде. Агнешка слышал были о чудесной ворожбе волхвов, знавал историю Десятины Полоза, знал о мороке Солнцеграда, но такую ворожбу, чтобы волхв исчезал, даже представить не мог. Растерянный юноша побродил по поляне и вернулся к тому столбу, на вершине которого висели бубенцы его будущего тояга. Какова же сила Слова князя Дрефа?

Небо уже посветлело, и туман почти растаял. Скоро должен пробудиться Хорс. Агнешке казалось, что он должен достать бубенцы непременно до восхода. Сварогин нахмурился, разбежался и попробовал залезть на столб, но не вышло: Агнешка сорвался и упал на покрытый инеем мох. Встал, попробовал ещё раз – попусту. Сколько бы Агнешка ни пытался достать бубенцы, у него не получалось. Расстроенный, сын рыбака Тихона решил вернуться в Йолк и сказать князю, что, видимо, народ Индрика в нём ошибся. Агнешка повернулся к Йолку и ахнул: города не было. Тёмный дремучий лес начинался сразу же за частоколом, окружавшим Большую Поляну. Поражённый юноша побежал в ту сторону, где, по его мнению, должен был находиться город леших, но неведомая сила не позволила ему выйти за ограду. Агнешка испугался и отступил к центру Поляны. Оглянулся: никого. Даже ветер замер, и солнце не спешило вставать: над резными вершинами леса замерла алая полоса восхода.

– Что же делать… – растерянно прошептал сварогин.

– Ты знаешь что, – едва слышимый шелест ответил человеку.

– Князь Дреф? – беспокойно спросил Агнеша. – Вы здесь?

Тишина. Агнешка вновь посмотрел на свой столб с бубенцами. На других столбах частокола музыки ветра робко нарушали тишину, но Дреф указал сварогину на этот, самый высокий столб.

– Ворожба князя не отпустит меня, пока не сниму бубенцы, – догадался сын рыбака Тихона и вновь подошёл к столбу. – Но как же снять их? Как понять, чего желает князь Дреф?

Агнешка несколько раз обошёл столб, надеясь найти хоть какую-то подсказку, но ничего не увидел. Солнце так и не встало, и юноша устало опустился на мягкий мох подле столба.

Ветра не было: тёмные ели высились за частоколом, словно стена. Небо застыло в бледно-розовом свете северного восхода, делаясь к вершине фиолетово-голубым. Небосвод украшали едва видимые серпы лун. Оставшиеся облачка сизого тумана замерли над поляной. Стояла звенящая тишина, от которой делалось жутко и хотелось спать. Веки стали тяжёлыми, голова – ватной, и Агнешка с трудом разобрал, как облачка тумана поплыли вновь. Но их движение не испугало сварогина: Агнешка видел, как туман подплыл к нему и медленно закружил вокруг. Белёсый, он искрился тусклым серебром, и во всполохах будто звучала музыка. Тихая, едва слышимая, но такая прекрасная, что щемила сердце и насылала странную тоску. Агнешке казалось, что если он прислушается, то сможет разобрать, о чём поёт ему лес. Увидеть высокие деревья и просторные поля, пробежать со звонким ручьём или полететь с птицами в небеса… Птицы… птицы летают высоко, они зарю встречают и приносят на крыльях весну из тёплых краёв. Птицы! Если позвать птиц, то можно достать бубенцы! От этой мысли Агнешка встрепенулся и открыл глаза: он полулежал, прислонившись спиной к столбу, а у его ног на мхе сидел чёрный Дрозд. Птица, наклонив голову набок, внимательно смотрела на человека. Агнеша, боясь пошевелиться, дабы не спугнуть возможного помощника, прошептал:

– Помоги мне достать бубенцы.

Птица наклонила голову на другой бок и продолжила смотреть на юного сварогина. Агнешка улыбнулся сам себе: конечно, птицы не разумеют человеческую речь. Но как же попросить Дрозда о помощи?

Лёгкий свежий ветерок пролетел над полем, и музыки ветра на вершинах столбов мягко заиграли. Агнеша оглянулся: кроме маленького чёрного Дрозда на Поляне никого не было. Ветер пролетел ещё раз, бубенцы прозвучали вновь, и зашумел лес. Мир просыпался, и в его пробуждении слышалась знакомая до щемящей боли Песнь. Песнь звучала без слов, но была ясна всему Свету: и солнцу, и небесам, и деревьям, и ручьям, и животным, и людям… Агнешка обернулся на ждавшего его Слова Дрозда, закрыл глаза и позволил Песни вырваться из груди. Вместе с шёпотом леса, вместе с ветром и солнцем просил он птицу о помощи. Агнешка не ведал наречия, на котором шептал, но Слова были понятны ему – будто бы он знал их всегда, те Слова, что по природе своей не были Словами. Внял Словам и Дрозд: птица вспорхнула и поднялась к вершине столба. Дрозд облетел столб по кругу, и крылья птицы замерцали серебром, озарив удивлённого Агнешку. Птица кружила вокруг столба, пока не засияла вся. Серебряный Дрозд пропел, снял бубенцы и, медленно опустившись вниз, положил их Агнеше в руку.

– Хвала Индрику! – раздался низкий и мягкий голос, Агнешка от неожиданности вздрогнул и открыл глаза: рядом с ним, сидящим подле столба, стоял Дреф. В лапе полевика красовался высокий тояг с бубенцами. Дневное солнце уже припекало. За спиной князя находились другие йари в зелёных одеждах из мха-веретенника и с тоягами в лапах. За учениками Дрефа высился Йолк. – Я уж думал, ты не вернёшься из Царствия Индрика. Ты три дня тут сидишь! – мягко улыбался князь.

– Сколько? – не поверил своим ушам сварогин.

– Три дня, – повторил князь и, указав посохом на ладонь юноши, в которой были бубенцы, улыбнулся: – Но это не так уж и долго. Вот Айул, – Дреф кивнул в сторону елмагана, стоявшего дальше всех, – седмицу слушал лес перед тем, как достал бубенцы. – Агнешка тоже посмотрел на Айула, который поморщился от слов Учителя. – Но ты услышал Песнь, – продолжал Дреф, обращаясь к Агнеше, – ты смог внять Лесу, ты смог с ним говорить. И твои Слова были услышаны. Ты завершил свой первый урок, ученик леса.

Агнеша сел удобнее и внимательно осмотрел деревянные бубенцы, которые принёс ему Дрозд. Нахмурился, поднялся на ноги и недоверчиво взглянул на столб, подле которого сидел: на вершине музыки ветра не было. Дреф и другие йари рассмеялись – смех леших походил на низкое глухое рычание.

– Вот ведь какая натура человеческая, – качал головой Дреф, – собственным глазам не верить!

Агнешка в замешательстве обернулся на Учителя.

– Выходит, я смог услышать Песнь? – робко поинтересовался сварогин.

– Не без моей помощи, – признался князь, лукаво прищурившись, – но смог. Мне пришлось самому отправить тебя в Царствие Индрика, дабы ты не сбежал с урока, – ответил леший на немой вопрос человека. Стоящие позади князя йари вновь засмеялись.

– Всё хорошо, – поддержала человека Иванка, видя, как нахмурился Агнеша. – Я два дня под столбом сидела, прежде чем мой Дух внял Лесу. Какая птица к тебе прилетела?

– Об этом можно говорить? – Агнешка вопросительно посмотрел на Дрефа.

– Со мной и с другими йарями, твоими братьями и сёстрами по учению, можно, – кивнул Дреф. – А вот с посторонними, даже с Лыем, – нельзя. Всё, что происходит на учениях, – дело только наше.

Агнешка согласно положил на сердце руку и, посмотрев на Иванку, ответил ей:

– Ко мне прилетал чёрный Дрозд. А к тебе?

– Мне принесла бубенцы Свиристель, – улыбнулась лешая. – Теперь ты сможешь всегда взывать к своей птице, и она всегда тебе поможет.

– Ученик Леса, – обратился Дреф к Агнешке, – я привёл йарей, дабы они познакомились с тобой на Поляне, как и подобает встречать нового ученика Леса после его первой Песни, – сказал князь Дреф, кивнув в сторону молодых леших, и музыка ветра на его тояге мягко качнулась.

– Но я с ними ещё вчера познакомился, – удивлённо ответил Агнешка. – Иванку первую встретил, затем, в тереме, познакомился с Айулом, а вечером – с Ватаном, – сварогин посмотрел на маленького светло-бурого полевика, – и с Явихом. – Агнешка перевёл взгляд на высокого гаркуна с красноватой шерстью и взъерошенными короткими волосами, из которых торчали кончики ушей.

– Нет-нет, – отрицательно покачал головой Дреф, – вчера они познакомились с человеком, сегодня им надо приветствовать ученика Леса. Когда ты добудешь древко для тояга и Лес наречёт тебя новым именем, они будут знакомиться с сыном Индрика.

– Как так-то? – удивился Агнешка. – Я же как был, так и остался!

– Никто не остаётся, как был. Каждого умерщвляет и воскрешает Песнь, только не все видят это. Нынче умер человек и родился ученик Леса, – строго ответил Дреф и, повернувшись к Иванке, представил её: – Старшая йарь князя Дрефа, которую Индрик нарёк Иванкой. – Лешая, положив на сердце лапу, поклонилась удивлённому Агнешке. Так же Дреф представил юноше остальных своих учеников. В конце речи Дреф встал рядом со сварогином и, указав на него лапой, проговорил: – Младший ученик князя Дрефа, который услышал Песнь Леса, но имени пока не получил.

Йари, положив на сердце руку, поклонились опешившему Агнеше (поклонился даже Айул). Агнеша поклонился в ответ.

– Теперь, – сказал Дреф, обратившись к Агнешке, – ты – ученик Леса. Приходи на Большую Поляну каждый день до рассвета, слушай Песнь и зови своего помощника, Дрозда. Учись общаться с ним. Когда ты будешь готов, я дам тебе второй урок, и ты добудешь древко для тояга. – Агнешка покорно кивнул, и Дреф, указав на бубенцы, которые сварогин держал в руке, промолвил: – Закрепи их пока на поясе. А вы, – Дреф обернулся на других йарей, – должны во всём помогать вашему новому брату, как и он будет во всём помогать вам. Отведите ученика Леса в общую трапезную. – От этих слов Агнеша почувствовал, насколько, оказывается, сильно проголодался. – И не позволяйте глупой гордости ослепить вас, – добавил князь, строго посмотрев на Айула, и, стукнув посохом оземь, исчез.

– Ох, опять! – от неожиданности воскликнул Агнешка. – Учитель опять исчез! – Йари басовито смеялись, глядя на юного сварогина. – Где князь Дреф?

– В княжеском тереме, – мягко ответила Иванка, поправив косу. – Слово Учителя имеет такую силу, что может переносить не только его Дух, но и тело. – Лешая сложила у груди руки.

– Из лесного народа только у князя Дрефа Дух настолько могуч, что его Слово имеет подобную силу, – высоким голосом уверенно ответил Ватан. Полевик подошёл к Агнешке и внимательно посмотрел на человека большими выразительными глазами. – Настоящий человек, да ещё йарь самого Дрефа! – поднял уши Ватан. – Со вчерашнего вечера диву Индрику даюсь!

– Диво не диво, – пробасил Айул, – но человек – не леший! Где это видано, чтобы сын Сварога учился мудрости леса? – Елмаган покачал могучей головой. – Мир сошёл с ума. – Айул хмуро посмотрел на Агнешку: – Человек – враг лесу, а не друг!

– Человек лесу не враг! – заступилась за сварогина Иванка. – Сам Дреф взял Агнешу в ученики! Ты должен уважать Учителя!

– Я всегда чтил Лес, – спокойно (что, правда, далось с трудом) ответил Агнеша. – Никогда не брал у Матери-Природы больше, чем необходимо.

– Ну да, болтай больше. Все вы так говорите, а потом леса палите да рубите, – поморщился Айул. – Князя Дрефа я почитаю, – рыкнул, – но вот его, – елмаган махнул лапой на человека, – никогда!

– Тогда ты сомневаешься в решении самого Дрефа! – ответил Явих. Он смотрел то на Агнешку, то на Айула и, почесав за ухом, спросил: – Разве Агнешка рубил лес?

– Никогда! – подтвердил сварогин.

– Да какая разница, рубил ли он, – не отступал Айул. – Он человек, и этого достаточно.

– Достаточно для чего? – спросил Ватан, наклонив голову набок.

– Для того чтобы его ноги не было в Йолке!!! – разозлился Айул. Елмаган зарычал, сжал кулаки и сдавленно процедил: – Что бы там ни говорил Учитель, он, – леший показал когтистым пальцем на расстроенного Агнешу, – мне не брат.

Айул резко развернулся и зашагал, гневно потрясая тоягом, в Йолк.

Ватан подошёл к Агнеше ещё ближе и потрепал его по колену.

– Ничего, ученик Леса, Айул никогда не отличался ни умом, ни характером, – проговорил полевик. – Для меня всегда было загадкой, что Учитель нашёл в нём.

– Спасибо, Ватан, – улыбнулся лешему человек, но на душе у Агнешки не стало легче. Юноша понимал, что, несмотря на то, что остальные йари его приняли, он никогда не станет «своим». Никогда.

– Думай, пожалуйста, тише. – Ватан пихнул Агнешу в колено. – Некрасивые у тебя мысли! И тоже, между прочим, глупые.

– А подслушивать некрасиво! – усмехнулся Агнеша.

– Подслушивать?! – развела руками Иванка. – Ты думаешь так громко, что это просто невозможно не услышать!

Йари засмеялись.

– Кажется, ты три дня не ел. – Явих нерешительно подошёл к Агнешке и, взъерошив волосы, проговорил: – Пойдём-ка в трапезную, ученик Леса. – Гаркун широко улыбнулся, обнажив белые клыки, и, положив на сердце лапу, с поклоном сказал: – Ты хороший сварогин, брат по науке.

– Брат, – согласно положила на сердце руку Иванка.

– Брат, – кивнул Ватан.

Агнешка тепло улыбнулся и, тоже положив руку на сердце, поклонился йарям:

– Братья и сестра, спасибо вам. Да ответит нам всем Лес.

– Обязательно ответит, – подмигнула Иванка. – Ну что, ученики Леса, – лешая обвела друзей взглядом, – идём в трапезную?

– Конечно, идём! – воодушевился Ватан. – Если бы я три дня не ел, я бы уже сидел за уставленным яствами столом!

– А сколько у тебя ушло времени на первый урок? – спросил Агнешка полевика, когда они пошли в Йолк.

– Около двух дней. Когда пришёл в себя на поляне, первое, о чём я спросил Учителя, была еда. И не надо на меня так смотреть! Хоть я и маленький, но аппетит у меня – о-го-го!

– Это точно! – рассмеялся Явих. – Даже я порой столько не съедаю!

Трапезная была общей для учеников Великого Ведая и йарей князя Дрефа. Она располагалась в третьем тереме двора – ученическом тереме, по соседству с Залом Йарей. Просторный зал со столами и скамьями, одна из стен которого примыкала к кухне – в той стене было вырублено окно, на подоконнике которого ждала юных леших в подносах еда. По обеим сторонам окна, ведущего в кухню, горели жёлто-зелёные факелы. На потолочных балках на цепях висели огненные лампы, а во внешней стене располагались высокие грубые окна с поросшими мхом подоконниками.

Когда Иванка, Явих, Ватан и Агнешка пришли в трапезную (йари оставили посохи у входа), Айул уже обедал. Елмаган даже не посмотрел на вошедших учеников князя, продолжая есть, нарочито отвернувшись.

– Айул, видимо, не в духе, – хохотнул Явих, почесав за ухом. – Хотя нашего брата кто-нибудь хоть раз видел в духе?

– Только рядом, – рассмеялся Ватан.

– Давайте тоже не будем обращать внимания на Айула, – предложила Иванка. – Что-то он слишком много о себе думает, раз так дерзко поступает. Сомневается в решении самого Дрефа!

– Интересно, у него хватит смелости сказать об этом князю? – спросил полевик, идя к кухонному окну. В окне стояли дымящаяся каша из берёзовых почек (как оказалось, излюбленная еда лесного народа) и берёзовый сок. Агнешка заметил, как Айул хмуро взглянул на Ватана и тут же вновь устремил взгляд в тарелку.

– Готова спорить на свой тояг, что смелости не хватит! – нарочито громко ответила Иванка, и Явих рассмеялся:

– Да он на общих уроках рот открыть боится, а ты говоришь, чтобы он Дрефу свои мысли дерзкие озвучил!

Айул сердито засопел, но со своего места так и не встал. Ватан проворно запрыгнул на окно, взял тарелку и, спустившись обратно на пол, оглядел свободный зал трапезной: большинство учеников уже отобедали и трудились над домашней работой в своих кельях и Общем Зале, что располагался напротив Зала Йарей, в который допускались только ученики Дрефа.

– Где расположимся? – спросил полевик.

– Не знаю, – пожал плечами Явих, беря тарелку. За гаркуном взяли еду и Иванка с Агнешкой. – Может, у окна?

– Почему бы и нет. – Иванка направилась к стоявшему подле окна столу.

Агнешке было неловко перед Айулом за поведение йарей, и он изо всех сил старался думать тише.

– Ученик Леса, не нужно жалеть Айула, – сказала ему Иванка, когда все йари сели за стол.

«Видимо, – думал сварогин, – чем тише я пытаюсь думать, тем громче оно получается».

– Думы закрывать очень сложно, особенно худые – они обычно самые громкие, – согласился Ватан, и Агнешка невольно вздрогнул. Он никак не мог привыкнуть к тому, что лешие умеют читать мысли. Ватан, сидевший на скамейке для полевиков, что устанавливалась поверх обычной, покачал головой. – Проще не думать. Вот тогда точно никто ничего не услышит!

– Да, я уже знаю, что для того, чтобы никто не услышал думы, нужно всего лишь перестать думать. – Агнешка положил кашу в рот. Человек, хоть и был не в восторге от горьковатой еды лесного народа, счёл, что есть её, за неимением лучшего, вполне можно. Особенно после трехдневной голодовки.

Ученики Дрефа согласно закивали.

«Интересно, с какой моей мыслью они согласились?» – подумал сварогин.

– Со всеми! – хохотнув, уверенно ответил Явих и почесал за ухом. – Раз ты знаешь, что надо просто перестать думать, то почему всё ещё думаешь? – искренне поинтересовался леший. Гаркун своими чёрными глазами внимательно смотрел на человека.

– Я не знаю как, – пожал плечами Агнеша. – Не знаю, как остановить всё то, что крутится в голове.

– Если бы у меня так оно «крутилось», я бы сошла с ума, – призналась Иванка. – Ты всё время думаешь об отце, от которого ушёл, о старшем брате Иване и матери, переживаешь из-за того, что мы не примем тебя, когда мы уже приняли тебя, постоянно думаешь о какой-то Василисе, которая, как ты мыслишь, разбила тебе сердце… – Агнешка выронил ложку, и Иванка испуганно прикрыла лапой рот. – Ой, прости, прости, – прошептала лешая.

– Ничего, – хмуро ответил сварогин, отвернувшись в окно. – Судя по всему, мои мысли здесь ни для кого не секрет.

За окном открывался красивый вид на Йолк. Яркое дневное солнце золотыми водопадами лилось сквозь хвою могучих деревьев, у стволов которых располагались терема, струилось сквозь паутину подвесных дорог и мостов, отражалось от окон и глянцевых бусин музык ветра, которые так любил лесной народ.

– Тогда учись молчать в своей голове, – строго сказал человеку Ватан. Агнешка обернулся на полевика: он напомнил ему Дрефа.

– Ты знаешь какое-нибудь упражнение для этого?

– Мы умеем не думать так же, как умеем не говорить, – ответил Ватан, жуя. – Я не представляю, как может быть иначе. Захотел – подумал, захотел – промолчал. Всё просто.

– У людей не так. – Агнешка со вздохом взял ложку и съел кашу. – Мы всегда думаем.

– Это тебе только кажется, что не так, – сказал Ватан. – Князь Дреф учит, что люди – более способные ворожеи, нежели лешие. Только вы от Матери-Природы отходите, потому глупеете немного. Когда будешь учиться слушать Песнь Леса и открывать Царствие Индрика, перед тем как Дреф отправит тебя добывать древко тояга, спроси у Леса, как научиться тишине.

– Хороший совет, – согласилась Иванка.

– У Леса можно спросить подобное? – удивился Агнешка.

– Конечно, – уверенно ответил Явих, жуя. – Лес всё знает. Он и молчать тебя научит, я уверен. – Явих невольно прыснул, но, заметив строгий взгляд своих друзей и расстроенный – сварогина, исправился: – Только ты, главное, слушай его Песнь и своё сердце, ученик Леса.

Агнешка стал жить в Йолке. Каждое утро до зари сварогин ходил на Большую Поляну, где учился слушать Лес. Поначалу у человека ничего не выходило: князь Дреф больше не отправлял его в Царство Индрика, а ворожить в Свету оказалось сложнее. Чёрный Дрозд не прилетал, и печальный сварогин покидал Поляну, когда солнце поднималось высоко. Юноша не хотел обращаться за помощью к Дрефу или другим йарям – он помнил, как Лый говорил ему о том, что лешие не учат так, как учат люди. Агнеша был уверен, что его мысли знают все, и если другие ученики и князь не предлагают помощи, значит, он должен научиться всему сам.

Дреф звал Агнешку и на общие уроки йарей, что проводились обычно вечером. На таких занятиях князь собирал своих учеников на Большой Поляне (если погода стояла плохая, то в Зале Учений Княжеского Терема) и рассказывал предания Леса – сказания о древних временах, о добрых берегинях и злых упырях. О русалочьих чащах и топях болотников.

Дреф приглашал Агнешу и на уроки воинского дела – уметь обращаться с копьём должен каждый йарь. Фехтование давалось сварогину куда проще, чем слушание Леса или магия Слова. Копья, с которыми обычно тренировались йари, или человеческие мечи, что иногда приносил на занятия Дреф, виделись сыну Тихона естественным продолжением его рук.

Иногда князь Дреф приходил к Агнеше на Большую Поляну днём после слушания Леса, о котором он ничего не спрашивал, и вёл человека в Лес. Леший не говорил с Агнешей о ворожбе – Дреф показывал Агнеше лесные тропы, учил молчанию и слушанию голоса Леса – птичьим трелям, хрусту веток и шёпоту ветра. «Чтобы ярче слышать Песнь Леса в шумном Йолке, – молвил Дреф, – мы используем музыку ветра – сам Лес говорит через неё».

Агнешка тепло подружился с йарями Дрефа и даже с несколькими учениками Великого Ведая Ахра – седого гаркуна с древесными глазами. Только Айул, несмотря на наказ Учителя и других йарей, не желал принимать человека. Елмаган только больше отдалялся от йарей, и Агнешка чувствовал себя виноватым в этом. Не помогали ни заверения Иванки о том, что Айул должен пройти этот урок, ни поддержка Ватана с Явихом, которые считали Айула глупым. Агнешка пытался подружиться с Айулом, но чем больше старался сварогин, тем сильнее злился на него леший.

– Да прекрати ты его, глупого, жалеть да учить, – сказал однажды Агнешке Лый, когда сварогина одолевали особо печальные мысли. – А то и сам, того глядишь, поглупеешь.

Лый часто приходил в гости к Агнешке справиться, как у него дела. Чтобы не сидеть в ученической келье, Лый вёл Агнешку гулять по Йолку.

Поначалу другие лешие показывали на Агнешу лапами и даже перешёптывались за спиной, а грозные елмаганы провожали человека рыком, но со временем Йолк привык к своему новому жителю, и на сварогина перестали обращать внимание. Агнеше нравилось гулять по подвесным мостам, и если бы не тоска по покинутому дому и печаль о Василисе (которую он старался скрыть даже от самого себя), сварогин, несмотря на то, что ворожба Леса пока не давалась ему, чувствовал бы себя счастливым человеком.

Лый знакомил Агнешу не только с городом, но и с другими лешими – семья у Лыя была большая: трое братьев и две сестры, гаркун являлся старшим. Год назад Лый завершил ученичество у Великого Ведая Ахра и теперь часто уходил в лес, дабы постигать ворожбу самостоятельно. Семья Лыя отнеслась к Агнешке радушно – сам Дреф отправил Лыя за человеком, и родители гаркуна крайне гордились тем, что их старший сын являлся Посыльным Индрика. Отец Лыя – могучий гаркун Аврох и мать Йкева даже пригласили сына рыбака Тихона на празднование Тёплого Леса – праздника, которым лешие чествовали установление тепла в конце дивена, и сварогин с радостью принял приглашение.

Праздник поразил Агнешку своим размахом: весь Йолк водил хороводы, пел и плясал. Город тонул в мареве костров и жёлто-зелёных огней. Музыка лилась рекой, как и берёзовый сок – лешие не признавали хмеля, зато от мёда, сушёных фруктов, грибов и орехов ломились накрытые прямо на улицах столы. Агнеша встретил на празднике йарей: будущие ведаи, даже Айул, танцевали с таким воодушевлением и искренней радостью, что юный сварогин почувствовал себя неловко. Грозные елмаганы-стражи Ырь и Енк прыгали чересчур бодро, и Агнешка невольно отошёл дальше. Но Лый, прочитав мысли друга, пожурил его: если радоваться, говорил гаркун, то радоваться по-настоящему, а не чинно водить хороводы.

– Неужели люди не устраивают праздники? – поинтересовался Лый, не переставая танцевать нечто невразумительное.

– Устраивают, – ответил сварогин сквозь смех: вид грузного отплясывающего лешего доводил до колик в животе, и Агнешка никак не мог присоединиться к всеобщему веселью.

– Тогда что же ты стоишь, будто столб частокола? – окликнул Агнешу Явих, и сварогин обернулся: Явих так лихо топал под сошедшую с ума волынку, что его красноватая шерсть будто больше покраснела.

– Боюсь, без хмеля я на подобное не способен, – искренне признался ученик Леса.

– Да ну? – услышал он звонкий голос Иванки – Лый, видимо, пригласил к своему столу всех йарей Дрефа. – Только слабому духу для веселья нужно зелье! – гордо провозгласила Иванка и, потянув опешившего сварогина за руку, повела его в танец, который заключался в топоте и невнятном перепрыгивании с ноги на ногу. – А у тебя, сын Леса, дух силён!!! Чем больше будет радости – тем больше тепла придёт в Свет! – хохотала Иванка, убыстряя танец, и Агнешка едва поспевал за своей спутницей, боясь того, что лешая отдавит ему ноги. Но пока отдавливал ноги лешим только Агнеша – сварогин заметил, что странноватый танец леших не лишён смысла и движения ног ритмичны.

Иванка повела Агнешу в танцующий хоровод, и сыну Леса пришлось подчиниться. Под глухие удары барабанов и звонкие волынки хоровод понёс Агнешку по улицам Йолка. Топот леших сливался с барабанным боем и рычащим смехом лесного народа. Йолк дышал неистовой радостью, и праздничные костры разгорались, наполняя синие сумерки светом и теплом. Агнешка не выдержал живого веселья и рассмеялся в голос – и тогда сын леса ощутил, как вместе со смехом по телу разлилась мощная сила – горячая, как огонь, быстрая, как ветер, и свежая, как звонкий ручей.

Праздник искрился упоительным восторгом: Агнеша вместе с йарями участвовал в показательных боях на копьях (которые в другое время не поощрялись Дрефом), пил берёзовый сок, смеялся и танцевал. Сварогин так и не выучил танец леших, но это было и не нужно: глухие барабаны вели ноги в пляс, а сердце подсказывало, как надобно ступать.

С йарями не плясал Айул – как только Иванка повела сварогина в хоровод, елмаган покинул учеников князя и присоединился к столу своей семьи. Но увлечённый праздником Агнешка того не заметил.

А глубокой ночью, когда золотые костры разгорелись особенно ярко, на один из самых высоких подвесных мостов, что располагался в сердце города – над площадью подле Живы, вышел великий князь Дреф. На Дрефе вновь была человеческая одежда – когда Агнеша набрался смелости и спросил Дрефа, зачем он носит одеяние сварогинов, Дреф ответил, что надевает одежду людей, когда надобно выйти к лесному народу, дабы лешие не забывали о том, что мир детей Сварога всё ещё существует.

Лешие, завидев князя, притихли и обратили всё внимание на Дрефа: лесной народ ждал чудес ворожбы древнейшего. Дреф раскрыл руки, закрыл глаза и зашептал.

Агнешка, как и лешие, заворожённо смотрел на волхвование лесного князя.

Музыка стихла, уступая ночь мягкому шёпоту великого полевика. Дреф шептал, сначала тихо, едва слышно, и огонь костров послушно опал; шёпот князя набирал силу, и теперь каждый леший слышал его Слово. Агнешке почудилось, будто Учитель спустился к нему, и сварогин обернулся, но позади него стоял Лый.

– Его тут нет, – мягко прорычал гаркун, прочитав думы Агнеши. – Смотри, а то всё пропустишь, – улыбнулся он.

Сын Леса послушно обратил взор на Дрефа.

Князь шептал, и его шёпоту отвечали дерева: глубокая, как лесное озеро, тихая, как сердце тайги, и прекрасная, как высокое небо, песнь заполнила собой Йолк. Песнь опустилась на хвойный опад, и опавшие иголки вняли ворожбе: улицы Йолка вспыхнули зелёным огнём. Агнешка от неожиданности вскрикнул, но Лый положил на плечо человеку лапу, и сварогин благодарно кивнул другу. Зелёные огни плясали на земле и на мостах, горели крыши и стволы, полыхал весь Йолк, но пламя не причиняло вреда. Заворожённый красотой увиденного Агнешка наклонился и осторожно взял в руку зелёный огонёк: ладонь ощутила только мягкое тепло.

И тут зелёное пламя взметнулось до небес: побежало по стволам могучих высовитов, заструилось по ветвям и теремам, озарило кроны деревьев и разлилось в вышине ослепительным морем зелёных звёзд. Звёзды вспыхнули ярко и, следуя велению шёпота Дрефа, опустились на Йолк грандиозным звездопадом, пав на землю листьями и цветами.

– Невероятно, – шептал Агнешка, ловя мерцающие листья.

– Ты бы видел, какую ворожбу Дреф явил на Долгую Ночь, на начало нового года! – прошептал Явих. Агнешка посмотрел на гаркуна и невольно рассмеялся: в торчащих в разные стороны волосах лешего застряли наворожённые листья и цветы. Явих, поняв, что рассмешило сварогина, взял с плеча Агнешки цветок и, убрав его за острое ухо, фальцетом проговорил: – Если бы у меня так крутились мысли, я бы сошла с ума.

Гаркун так умело передразнил Иванку, что Лый, Ватан и Агнеша рассмеялись.

– Иди к Индрику! – рассердилась лешая.

– Подобные вопросы лучше Дрефу задавай, – не унимался Явих, и Иванка, не выдержав, вытащила у Явиха из-за уха цветок, чем ещё больше рассмешила друзей.

Когда пал последний листок, ярко вспыхнули костры, и волна восторженных рукоплесканий прокатилась среди леших.

– Да пребудет с нами Лес! – торжественно провозгласил Дреф, стукнул тоягом оземь, и сияющие зелёным листья и цветы взметнулись ввысь. Агнешка видел, как цветы взлетели с головы смеющегося Явиха, с косы насупившейся Иванки, с бороды Лыя и ушей маленького Ватана, с одежд леших, с земли, с деревьев и с подвесных дорог и устремились к Дрефу.

Ворожба окружила князя: листья кружили вокруг полевика всё быстрее и быстрее, пока не скрыли лешего от глаз, обратившись зелёным светом. Свет разгорался и разгорался, пока не вспыхнул неистовым огнём под поражённый рык лесного народа.

Огонь взметнулся до крон деревьев и, обратившись в сияющих птиц, опустился и, пролетев над ахнувшими лешими, померк.

Йолк разразился громоподобными рукоплесканиями и радостным рыком лесного народа.

Когда Агнешка вновь обратил взор на ту подвесную дорогу, на которой стоял Дреф, князя уже не было.

– Всё никак не привыкнешь, – Ватан потрепал Агнешку по колену, и сварогин кивнул. – Но ничего, – заверил полевик, – всему своё время.

Заканчивалась последняя неделя квинтеня. Погода стояла тёплая, но порой холодный ветер качал высокие хвои. Агнешка пришёл на Большую Поляну задолго до восхода солнца, когда высокое небо ещё украшали серебряные звёзды. Сел подле столба, с которого Дрозд достал бубенцы, и закрыл глаза. Холодный воздух пленил свежестью аромата хвойного леса. Мох, сквозь который кое-где проросла сочная трава, был мокрым от росы, но тёплая рубаха и плащ из мха-веретенника грели лучше любого тулупа.

Агнешка прислушался к лесному шёпоту и глухому перезвону бубенцов частокола: так всегда сварогин начинал занятия по слушанию Леса. Ветерок несильно качал музыки ветра, а потому на Поляне было тихо. И так же тихо, вкрадчиво шептал Лес, и внук Стрибога тихо гулял меж вековых елей.

Где-то тихо, будто боясь потревожить тишину, пропела первая птица. Тишина сонно пропела в ответ – едва слышно, но нежно и мелодично. Тишине мягко ответил лес: в его шёпоте слышались перезвон лесных ручьев, шелест листвы, свежесть ветра, благоухание полей, жара лета и холод зимы… Шёпот был наполнен миром, а мир – шёпотом. Шёпот пел, пел лёгкому ветру и занимающейся заре. Пела вся пробуждающаяся природа, и от этого голоса щемило сердце, а душу сковывала светлая тоска… Агнешка встрепенулся: он услышал Лес! Но эта непрошеная мысль затмила собой Песнь, и мир умолк. Вновь шелестел только ветер.

Агнешка обратился к Лесу сам – спросил, как научиться тишине. Агнешка часто спрашивал об этом Лес, как и советовал Ватан, но бор не являл ответа. Видимо, для того, чтобы обратиться к Лесу, надобно сначала внять ему…

Сварогин открыл глаза: Большая Поляна была пустынна, звёзды погасли, и на небе разгоралась заря. Человек устало покачал головой и, вновь закрыв глаза, постарался сосредоточиться на Песне. Но досада на себя самого, досада за собственные мысли, не давала различить даже обычный шум ветра.

– Так дело не пойдет, – услышал Агнешка знакомый голос и открыл глаза: рядом с ним на поляне стоял Дреф. Князь, сочувствующе улыбаясь, качал головой, его жёлтые глаза смотрели пронзительно, но мягко. – Ты сам себе мешаешь. Не спрашивай Лес о том, что ведомо только тебе. Как только услышишь Песнь – зови Дрозда. Он будет твоим проводником в Царствие Индрика и обратно в Свет.

– Но как же престать думать?

Дреф рассмеялся, и его украшенные кисточками уши поднялись.

– Так же, как ты перестаёшь говорить. Сосредоточься на Песне, ученик. – Дреф стукнул посохом оземь и исчез.

Агнешка вновь закрыл глаза, но Лес молчал.

Лес ответил только через седмицу, в туманное утро, когда небо было затянуто низкими облаками.

Занимался рассвет, но на Большой Поляне было темно, и только отблески огней Йолка с трудом пробивались сквозь сизую мглу. За прошедшее время Агнешка хорошо выучил, где находится его столб, и мог дойти до него даже в темноте. Сын Тихона опустился на сырую траву и закрыл глаза.

Стояла безветренная тишина, бубенцы не перезванивали, и Лес молчал. Но молчание мира было таким громким, что Агнешке чудилось, будто Лес сам обращается к нему. Сварогин прислушался: тишина звала его, звала лёгким звоном. И среди звенящего молчания слышались Слова, которые не удавалось разобрать, но при том они были удивительно понятны… Если подойти к Лесу ближе, то серебристые Слова можно разобрать. Наверное.

Сварогин встал и пошёл к тёмному замершему Лесу: вековые ели вырастали из тумана грозной стеной. Чем ближе подходил к Лесу его ученик, тем отчетливее он слышал зов: едва видимый серебристый узор Слов оплетал могучие дерева, струился по ним ввысь, теряясь среди крон. И тьма не мешала идти – дорога, что пролегла между елями, светилась серебром, а впереди, над ней, летела маленькая серебряная птичка.

– Куда ты меня ведёшь? – спросил Агнешка Дрозда.

«К твоему имени, – прозвучала песня. – Времени у тебя осталось мало, человек. Больно ты медленно соображаешь».

Агнешка рассмеялся: его учила птица!

«Негоже смеяться надо мной только потому, что я – дрозд, – обиженно пропела птица. – Вспомни Айула!»

– Извини, – сварогин положил на сердце руку.

«Ох, и послал Индрик тебя мне на голову», – сокрушался Дрозд.

Серебряная птица подлетела к высокой сосне и, осветив её, обратилась к человеку.

«Хорошо запомни эту красавицу, – чирикал Дрозд. – Она даст тебе тояг и имя».

Агнешка подошёл ближе к дереву: в серебряном свете сосна походила на окружающие её другие дерева.

– И как же я её запомню? – удивлённо спросил Агнешка.

«Так же, как ты своих друзей запоминаешь, дурья голова! – сердито пел Дрозд. – Ты же можешь Ватана от Иванки отличить?»

– Конечно, могу, – со смехом ответил Агнешка. – Но деревья-то все одинаковые!

«Ох, Индрик! За что?! – взмолилась птица и, облетев вокруг Агнешки, пропела: – Смотри внимательнее, смотри!»

Агнешка стал смотреть ещё внимательнее, стараясь запомнить узор коры и веток. Глаз остановился на суку, что красовался на стройном стволе. Из сучка росли три тоненькие веточки. Но Агнешка сомневался, что сможет по этому признаку отличить свою сосну от остальных.

«Думаешь по сучку запомнить, – удивился Дрозд. – Ну-ну».

– Как же мне запомнить её? – нахмурился Агнешка и посмотрел на серебряную птицу, летавшую рядом. – Подскажи, пожалуйста, неразумному человеку.

«По Душе, – пропела серьёзно птица. – Эта сосна сама выбрала тебя – она тебя и позвала. Когда позовёшь её ты, она тебе ответит. Иди на этот зов».

Серебристое свечение вокруг сосны стало ярче, свет разгорался, и в мерцании этом виделись удивительные узоры…

– Хвала Индрику! – неестественно громкий голос разрушил серебряную Песнь Леса. – Да хватит уже! – Агнешка с грустью смотрел на то, как тает мерцающее кружево Слов, изо всех сил стараясь сохранить его. – Да открой ты уже глаза, ученик Леса!

Сварогин послушался и открыл глаза. Золотое вечернее солнце слепило, и сквозь его свет медленно проступали очертания других йарей, князя Дрефа, Большой Поляны и далёкого Йолка. Рядом со сварогином стояла Иванка, которая, видимо, и разбудила его.

– В этот раз ты сам ушёл в Царствие Индрика. – Дреф подошёл ближе. Агнешка потёр глаза и, сев ровно, внимательно посмотрел на Учителя. Дреф улыбался, глядя в янтарные глаза своего ученика.

– То ничего услышать не можешь, то днями в Царствии Индрика пропадаешь! – покачал головой князь.

– Сколько меня не было? – тихо спросил Агнеша.

– Седмицу, – смеясь, ответила Иванка.

– Что?! – удивился Агнешка. Сварогин попробовал подняться, но слабость не позволила ему встать. Тело было ватным, голова кружилась.

– Эй-ей! – предостерёг сварогина Явих. – Не так быстро, человек!

– Как так-то? – непонимающе проговорил Агнешка, опёршись руками оземь. – Дрозд только показал мне сосну, и всё. А в Свету целая неделя прошла…

– У каждого неба – своё время, – промолвил Дреф. – Когда к тебе вернутся силы, отправишься в тайгу к сосне за тоягом.

– Как же я найду своё дерево? – Агнешка поднял взгляд на князя.

– Не имею ни малейшего понятия, – серьёзно ответил Дреф. – Каждый идёт к своему имени своим путём. Следуй Песне, и тебе откроется путь. – Видя испуг в глазах человека, полевик рассмеялся. – Следуй за своей птицей, и всё, – сквозь смех сказал он, и остальные йари тоже рассмеялись. – А пока мы, – он указал на своих учеников, – поможем тебе проследовать в трапезную. Я кухарке наказал приготовить человеческую еду – тебя ждут отменные лепёшки!

Глава 10

Наместница Полоза

За открытым окном терема раскинулся прекрасный вид на рощу Святобора – наверное, единственный лес во всём Власо-Змае, если не полагать княжеский сад лесом. Яркое дневное солнце отражалось от свежей зелени дубравы, а внук Стрибога легонько качал могучие дерева. Над деревьями высилась густая крона священного дуба, что располагался на окружённом искусственным озером острове. Подле дуба можно было разглядеть вершины капиев Богов и деревянную крышу гонтины Полоза. По воздуху разливались пение птиц и стрекотание кузнечиков. Где-то далеко ржала лошадь. По высокому небу плыли белые ажурные облака. Вдалеке на горизонте клубились иссиня-чёрные тучи.

Злата вздохнула, отвернулась от окна и осмотрела свою горницу: серые стены украшала тусклая роспись, на потолке висела массивная кованая люстра со свечами. Почти что царская с балдахином постель, золочёные скрыни подле неё и столик с зеркальцем. Ещё в комнате стояли деревянные шкафы, на дверцах которых волей искусного резчика расправили крылья райские птицы, и убранный белой скатертью стол. На столе – ваза с ягодами и фруктами и кувшин с водой. После кельи послушницы Свагобора комната в гостевом тереме княжеского двора Власо-Змая – небывалая роскошь. Но если сравнивать её с хоромами Царского Терема… Злата покачала головой: хватит думать о Царском Тереме. Царевна уже седмицу провела в заточении, «Триян» в неведомых окольных водах. Мать Смиляна, когда давала разрешение на отлучку Злате, крайне за неё переживала и даже спрашивала позволение Короны. Несмотря на то, что царь и царица благословили Злату, царевне это не понравилось до глубины души. И когда «Триян» отбывал от Солнцеграда, Злата твёрдо решила, что обязательно освободит отца и ей больше никогда не придётся спрашивать позволения у Веслава и его волхвы. О том, что Полоз может не внять ей, Злата не могла и подумать.

Миодраг, когда приходил проведать царевну, говорил, что если Повелитель так и не ответит, она сможет обратиться к Веславу и Василисе за помощью, те её простят и позволят вернуться. Злату речи старца злили, она полагала, что лучше умереть, нежели взывать к царю и царице. После разговоров волхва уводили княжеские витязи.

Приходили к Злате зачарованные ею послушницы, черноволосая Марфа и рыжая Оленья, тоже в сопровождении людей князя. Приносили еду, молча ждали, когда царевна отобедает, и покидали её хоромы. Сам Бронимир ни разу не приходил, но каждый день посылал своего веденея Окамира, который виделся Злате похожим на хищного лиса или птицу: с горбинкой нос, широко посаженные острые глаза и сиплый, но сильный голос. Иногда Злате Окамир напоминал Миодрага – своим рассудительным холодным спокойствием. Окамир вежливо справлялся о самочувствии царевны и о том, нет ли у неё желания поведать что-либо князю. Злата Окамиру не отвечала, и он, подождав немного, уходил.

Когда Злата оставалась одна, она пробовала волхвовать: подходила к домашнему капию Полоза, подле которого горела синим Сварожичем маленькая огнивица, и обращалась к Повелителю. Но Полоз молчал.

С каждым днём настроение царевны ухудшалось: неужели Полоз так ею разочарован, что не хочет отвечать? Почему? Ведь она преданно служила ему все эти годы…

Злата вновь посмотрела в окно: ставни и стёкла были открыты и посвежевший ветерок поднимал белую занавеску. Далёкие тучи стали ближе: низкие, тёмные, наливные. Послышался глухой с перекатами раскат грома – гроза грядёт сильная. Злата, положив на подоконник руки, устало опустила на них голову. Царевна решила смотреть на то, как будет приближаться буря. Поднявшийся ветер качал деревья Святобора, и святая роща походила на волнующееся зелёное море. «Никак Перун пожаловал, – думала Злата, глядя на собирающиеся тучи. – Помощник Освободителей!» Царевна поморщилась собственным мыслям.

Стрибог серчал – ветер делался сильнее и холоднее, приносил холодные капли далёкого дождя. Птицы умолкли и внук Стрибога будто дул бесшумно – природа готовилась замереть в благоговении перед Перуновой мощью. Грозные тучи клубились ближе, они были такими массивными, что казалось, доставали до самой земли. Ветер набирал мощь, клоня к земле деревья. Но Злата не спешила запирать окно: она закрыла глаза и слушала рокочущие переливы грома, стараясь разобрать Песнь грозы, откуда идёт ненастье и что оно с собой несёт. Волхвование успокаивало царевну. Голос у бури был сиплым и низким, северным. И холод ветра будто обжигал: песнь его словно колола ледяными иглами. Злата, не открывая глаз, нахмурилась – холод был не летним, холод был иным. Будто ветра Смерти пожаловали на землю Света. От этой непрошеной мысли царевна встрепенулась и открыла глаза. Чёрная туча закрыла солнце, и мир погрузился во мрак. Порыв ледяного ветра залетел в горницу и сбил со стола вазу с фруктами. Злата испугалась холодной ворожбы, встала и поспешно закрыла окно. Сквозь стекло царевна видела, как Стрибог, гневаясь, пытался повалить деревья. Но, несмотря на закрытое окно, в покоях остался холод. Злата поёжилась и, решив достать из скрыни тёплую шаль, отвернулась от окна и замерла.

Прямо в середине горницы стоял высоченный муж. Его кожа была зелёная, а вместо волос свисали водоросли. Его глаза были белыми, с поволокой, без зрачков, а нос напоминал рыбий: с двумя дырками, с усами, как у сома. Его рубаха была соткана из сетей, в которых застряли ракушки и камни, а ноги оплели морские змеи, сложившись онучами. Полоз. Змий смотрел на Злату, и царевна от страха не могла пошевелиться. Ледяной холод пробирал до костей.

– Как ты изменилась, царевна Злата, – низко просипел Полоз, наклонив голову набок. – Но только ты всё равно не похожа на них.

Злата во все глаза смотрела на Полоза и тяжело дышала, стараясь справиться со страхом, сковавшим её льдом. Почувствовав состояние царевны, Полоз глухо рассмеялся; за окном раздался раскат грома такой силы, что царевна, вздрогнув, рухнула на лавку подле окна. Полоз рассмеялся ещё пуще.

– Но боишься ты не меньше, – улыбался Бог. – Но ничего, привыкнешь и ты ко мне.

Зашумел дождь: будто разверзлись хляби небесные. От натиска ветра дрожали в окнах стёкла, а от раскатов грома звенело в ушах. В горнице стало совсем темно, и очертания Владыки вод сделались ещё более пугающими и безобразными: они будто растекались по терему чёрными Словами, среди которых можно было видеть жилистых созданий Неяви. Злата чувствовала, как дрожит.

– Что же ты не можешь сказать мне и слова? – поинтересовался Полоз, из тьмы глядя белёсыми очами на онемевшую Злату. – Столько лет меня звала, а встрече не рада?

– Р-рада, – тихо прошептала Злата и, заставив себя встать, положила дрожащую руку на сердце и поклонилась Полозу.

– Вот теперь другое дело, – согласился Бог, и тьму прорезала стальная вспышка молнии. – А то я уж подумал, что и мне ты дерзить собралась. – Злата с ужасом смотрела на Повелителя, парившего в горнице клубящейся тенью. – Ну же, хватит бояться, волхва! – вторя раскату грома, рассмеялся Полоз. – Пора и уму-разуму набираться. Думал я тебе в гонтине явиться, но понял, что рано пока. И сейчас, смотря на тебя, всё о том же думаю. Но нет у нас времени на твоё обучение, юная волхва.

– Я хорошо умею волхвовать, – осипшим от страха голосом ответила Злата, – мне не надобно учиться.

Полоз усмехнулся: глухо грянул гром, и вновь ослепительно сверкнула молния. Но Злата не вздрогнула – царевна, изо всех сил стараясь подавить страх, прямо смотрела на Повелителя, фигура которого ещё больше наливалась тьмой.

– Вот теперь я вижу настоящую Змеиху! – криво улыбался Полоз. – А учиться тебе не ворожбе надо, а повелению людьми. Слушай больше моего волхва Миодрага, учись хитрости, царевна. А то сам тебя где-нибудь запру. – От последних слов Полоза Злата ужаснулась, но Бог, сипло смеясь, покачал головой: – Ты строптива и умна. Только страх перед наказанием поможет тебе не совершать глупостей. – От слов Полоза веяло льдом, но царевна вновь собрала всю свою силу и, вздёрнув подбородок, посмотрела на Повелителя.

– Хватит учений на сегодня, царевна! – прорычал Полоз вместе с громом, и его фигура посветлела. Тьма опустилась и клубилась у ног Бога, который вновь принял человеческий облик. – Делом пора заняться: войско собирать да отца спасать.

– Как же я войско соберу, коли взаперти сижу? – набравшись смелости, спросила Полоза Злата.

– Если помеха только в этом, – пожал плечами Полоз и, подойдя к двери, открыл её. – Теперь ты свободна. – Полоз обернулся на Злату.

– Люди мне не верят, – робко проговорила Злата. – За мной не пойдут, потому что считают меня самозванкой. Вы же в гонтине мне не явились.

– Конечно, не явился! – Полоз подлетел к Злате, и царевна невольно отпрянула. – Я же не твой слуга по первому зову являться!

– Но я вас столько лет звала! – возмутилась Злата.

– Вот это дерзость! – рыкнул Полоз, и его дыхание опалило льдом царевну, которая пятилась назад. – Боишься, но дерзишь! Года тебе взаперти мало, юная волхва! – Буря за окном неистово сверкала. Пронзительные вспышки молний освещали чёрную фигуру Бога, которая, казалось, вновь заполнила собой всю горницу.

– Ну так и оставляйте меня здесь! – воскликнула Злата, смотря в белёсые глаза тьмы. Страх смешался со злостью и обидой на весь белый свет. – Только сами же без меня не справитесь!

– Я без тебя не справлюсь?! – опешил Бог.

– Если бы вы справились без меня, то не явились бы сюда, – дрожащим голосом говорила Злата. – Может, вы и сами можете освободить отца и войско навий собрать, но вам вновь нужен Наместник из рода человеческого, дабы сварогины вас не узурпатором, а благодетелем считали, верно? Вам нужно поклонение сынов Сварога и позволение Отца вернуться в Светомир? – Царевна выпалила всё на одном дыхании. Голова кружилась, сердце бешено стучало, но Злата, вытянувшись как струнка, прямо смотрела в белые глаза, которые всё пуще окутывала тьма.

– Верно, – рыкнул Полоз. – Ты умна, но твоя строптивость погубит когда-нибудь тебя, Злата. Когда предстаёшь перед Богами, помни – ты всего лишь человек.

– А будут ли Богами Боги, если не будет у них людей? – с вызовом спросила Злата, и Змий подлетел ещё ближе к ней. Ледяной холод сковал Злату, и царевна, отшатнувшись, вжалась в стену. Гром ударил с такой силой, что терем задрожал, серебряная молния вспорола непроглядную тьму, осветив мощную фигуру Полоза.

– Боги всегда будут Богами! – гневно пророкотал Змий, нависнув чёрным облаком над Златой. – Но твоя строптивость мне по нраву, волхва. Будешь слушаться меня – царицей всего Света станешь. А коли самовольно будешь поступать – умерщвлю, и глазом не моргнёшь!

Колючий ветер Неяви закружил вокруг царевны, сковал душу мраком, но Злата, дрожа от страха, всё равно смотрела в белые глаза. Сверкали молнии, рокотал гром, и от натиска ветра скрипели теремные стены.

– Я буду служить вам. – Злата, отойдя от стены, положила руку на сердце и вновь поклонилась Полозу.

– Клянешься ли ты в преданности своей Душой, царевна? – рокотал Полоз, и Злата вздрогнула. Вопрос пронзил болью и ледяной тоской, но Злата ответила:

– Клянусь. Клянусь Словом золотого Духа человека.

– Вот и славно. – Змий отлетел, и в горнице посветлело. Опала тьма и ветер стих. Полоз принял человеческий облик. – В нужное время я отправлю «Триян» смерчем к водам Борея, и ты для всех погибнешь. Ты станешь свободной и сможешь исполнить то, что должна.

– Как мне собрать войска и корабли, чтобы отплыть на Север? – спросила Злата.

– Малое войско соберёт Бронимир, – спокойно ответил Полоз. Дождь тихо стучал по крыше. – Воинов Власова острова хватит для того, чтобы отправиться на Север. Я помогу вам одолеть Перуна, чьи громовые стрелы хранят воды, омывающие Мёртвые Земли. – Змий немного помолчал и, хитро посмотрев на Злату, промолвил: – Освободители будут думать о Юге, им будет не до вас. Ты спокойно отплывёшь на Север и там соберёшь войска, не собирая их.

– О Юге? – удивлённо переспросила Злата. – И как собрать войска, не собирая?

– Всему своё время, Наместница моя, – вкрадчиво промурлыкал Полоз и, подойдя к Злате, протянул ей свою жилистую руку. – Я тебя отправлю в покои Бронимира, там с ним и поговоришь.

– Куда? – не поверив своим ушам, с ужасом переспросила Злата. Змий, прочитав мысли царевны, рассмеялся в полную силу. Гром прогремел вновь.

– О чём ты подумала, царевна! – хохотнул Полоз, и Злата невольно покраснела. – Явишься Бронимиру из воздуха в грозу, я с тобой незримой тенью буду. Князь испугается до смерти, уж поверь, царевна. Когда Бронимир преклонит перед тобой колено, я явлю ему свой Дух. Бронимир будет служить тебе преданно, до самой смерти. А умрёт он сразу, как только исполнит нашу с тобой волю, – не переживай так сильно, не станешь ты его женой.

Злата внимательно посмотрела на огромную когтистую ладонь, которую протягивал ей Полоз, и нерешительно положила в его руку свою. Ладонь Бога обожгла льдом, холод окружил царевну, тьма сгустилась, скрыв горницу, и мощная сила повлекла Злату за собой. От полёта в кромешной тьме захватывало дух, и когда ноги вновь ощутили землю, царевна едва не упала.

Тьма рассеивалась, открывая взору богатые княжеские палаты. В хоромах царил полумрак: за мозаичными окнами бушевала буря, и только один подсвечник горел у князя на столе. Бронимир что-то писал за столом и не заметил появления Златы. Царевна не упустила случая и осмотрелась: на тёмных стенах тускло поблёскивала золотая роспись, большую печь украшали изразцы. Шкафы с книгами стояли на высоких ножках, на полу лежал мягкий ковёр. Злата улыбнулась сама себе: недавний страх сменился уверенностью. Царевна ощущала присутствие Полоза – Повелитель не покинул её, он исполнял своё Слово. Только теперь холод Слова и Духа Полоза, который Злата чувствовала за спиной, вселял силу, настоящую мощную Силу, с которой никто не сможет тягаться. Злата видела, как Бронимир, не отрываясь от своей работы, поёжился от холода, и улыбнулась: царевна предвкушала его испуг и ужас. И от этого предвкушения, предвкушения так долго ожидаемой мести всему Свету за несправедливо почивших родителей, её Дух оживал. Боги услышали её! Полоз внял её молитвам!

– И долго вы ещё собирались держать меня в тереме, князь? – громко спросила Злата, и Бронимир, вздрогнув от неожиданности, поднял взгляд и замер. Злата улыбалась, видя ужас в глазах мужчины. – Вы поверили моему испугу в гонтине, да? – Злата медленно пошла к княжескому столу. Её алое царское платье шелестело шлейфом. – Но я вас проверяла. Проверяла каждого. И знаете что? – Злата остановилась у стола и гордо посмотрела сверху вниз на поражённого Бронимира. – Вы разочаровали и меня, и Повелителя.

– Кто вас освободил, царевна? – всё ещё не веря своим глазам, спросил Бронимир. Пламя единственной свечи играло на мраморном лице и кудрях князя, делая Бронимира ещё больше похожим на изваяние.

Злата улыбнулась.

– А как вы, княже, думаете? – в свою очередь поинтересовалась царевна. – Видите, за окном дождь, а моя одежда сухая. – Князь посмотрел в окно и снова перевёл взгляд на Злату. Украшенное самоцветами багряное платье царевны было сухим. – Если вы спросите своих витязей, то они скажут, что в ваши хоромы никто не заходил.

– Вам помог Миодраг? – Бронимир изо всех сил старался не замечать очевидного.

Злата рассмеялась и отошла от стола. Прошлась по горнице, демонстративно разглядывая убранство.

– Неплохо тут у вас, но в Царском Тереме, конечно, красивее, – наконец сказала она и, обернувшись на неподвижно сидящего Бронимира, проговорила: – Неужели вы думаете, что Слово Миодрага обладает такой силой, что способно доставить меня сюда?

– Тогда это ваше Слово освободило вас? – нахмурился князь.

– Вы знаете, кто освободил меня, – покачала головой Злата. – Только вы боитесь. Боитесь признать это потому, что сами не правы. – Царевна остановилась в центре комнаты. Бронимир внимательно смотрел на Злату. – Преклоните передо мною колено, поклянитесь мне в верности, и я прощу вас. – Злата гордо вздёрнула подбородок.

Бронимир медленно поднялся из-за стола. Первый испуг оставил князя, и он медленно пошёл к Злате.

– Кто бы вам ни помогал, но ваше поведение недопустимо, – чётко говорил князь, остановившись напротив Златы. В тусклом свете его бледная кожа казалась серой. Чёрные глаза смотрели холодно. – В гонтине вы не явили нам своих умений. И раз вы настаиваете на том, что вас освободило не ваше слово, то только подтверждаете то, что Силы Велеса у вас, Злата, нет. – Бронимир гневно смотрел на царевну, что отвечала князю таким же пронзительным взглядом.

Злата от злости сжала кулаки, но, успокоившись, закрыла глаза и зашептала, обращаясь к Полозу. «Настоящая Наместница Полоза! – раздался в голове царевны довольный голос Повелителя. – Великолепно, дочь моя, великолепно!»

И вторя шёпоту царевны, тьма в хоромах сгустилась, стала осязаемой. Ветер за окном протяжно выл, и показалось Бронимиру, что внук Стрибога будто пролетает сквозь стены терема, так сделалось холодно. Грянул гром, горницу озарила яркая молния, оставив за спиной царевны чёрную фигуру. Фигура, клубясь, поднялась до потолка, и князь в ужасе шагнул назад. Царевна, продолжая шептать, раскрыла руки. Над головой Златы сквозь клубы тьмы светили, не мигая, белёсые глаза.

– Как ты смеешь сомневаться во мне, человек? – Рокот голоса Полоза заполнил собой всё бытие. Неподъёмная тяжесть легла князю на плечи – будто ледяной воздух сделался плотным и не давал дышать. Воздух давил, сковывал грудь и тянул к земле. Бронимир, не выдержав натиска, упал перед Златой и Полозом на колени.

– Почему ты всё ещё поклоняешься мне, а Наместницу мою не чтишь? – грозно рокотал Полоз. – Грош цена такому служению!

– Повелитель, я не поверил ей. – Бронимир поклонился и положил на сердце руку.

– Не поверил?! – Полоз чёрной тенью облетел князя по кругу. Злата свысока смотрела на испуганного мужчину. – А мне, своему Повелителю, ты веришь, человек?

– Вам верю, – согласился Бронимир, не поднимая взгляда. – И Злате теперь верю.

– Тогда поклянись своим Духом в верности мне и Злате! – властно прорычал Бог, и яркая вспышка молнии осветила хоромы. От внезапного порыва ветра потухла на столе свеча, и сам воздух тускло засветился призрачным сиянием.

– Своим Духом? – Бронимир не спешил приносить клятву, которая страшила его больше, чем Полоз. Кощеем – рабом – князь становиться не хотел.

– Так ты не хочешь в услужении жить?! – шелестел Дух Полоза, кружа по светлице. – Может, ты вообще не хочешь жить?

Бронимир поднял голову и посмотрел на Злату, что, окружённая серебристым светом ворожбы, продолжала гордо взирать на него, и, не найдя в её глазах сочувствия, перевёл взгляд на Полоза. Змий, прочитав думы человека, рассмеялся. От хохота Бога холод сделался невыносимым, гром неистово пророкотал, и мглу прорезала стальная молния.

– Если тебе твоя жизнь дорога, человек, – Полоз навис над князем, – ты принесёшь клятву. Нет – так отправишься с Птицами в Золотые Края, где Духу твоему самое место.

Бронимир медлил. Умирать князь не хотел, он хотел лучшего для своего народа – при Полозе жизнь в Сваргорее была намного богаче. Потому Бронимир продолжал чтить Повелителя и согласился принять Злату. Потому же и некоторые княжества остались верны Змию, не поверив в Освободителей и морок Солнцеграда. Но то, что происходило нынче… Неужели Солнцеград действительно был разрушен и слугами Полоза возведён вновь? Неужели всё это – правда, а не красивая легенда сына узурпатора Драгомира, который захотел вернуть себе трон?

– Какие поганые у тебя мысли, сын Сварога! – возмутился Полоз, и Злата, стоявшая поодаль, нахмурилась: ей показалось, что Змий намеренно не дал прочитать ей самой думы Бронимира.

Полоз продолжал кружить вокруг коленопреклонённого князя.

– Так не пойдёт, – прошелестел Полоз и зашептал. Рокот вновь усилившейся бури скрыл от Златы Слова Змия, который окружил тьмой Бронимира.

Среди тьмы являлись князю жуткие создания Неяви. Их жилистые руки опутывали Дух тёмными словами, и твари, хохоча, кружили вокруг, кружили, сводя человека с ума. От их визга болела голова. От холода замирало сердце. И князь не выдержал.

– Клянусь! Клянусь золотым Духом человека! – прошептал Бронимир, и его слова были услышаны Златой.

– Вот и славно, – мягко согласился Полоз, и тьма отступила, опустившись к ногам принявшего человеческий облик Змия. Ледяной холод сковал душу князя, и Бронимир посмотрел на Злату.

– Злата, я буду служить Вам до самой смерти, и даже после. Клянусь золотым Духом человека. – Бронимир поклонился Злате, положив на сердце руку.

– Я принимаю вашу клятву, – довольно улыбнулась царевна. – Только помните, князь, если вы нарушите своё Слово, то отправитесь к Мору, – уверенно добавила она.

Бронимир поднял взгляд на Злату. Вокруг царевны кружили чёрные облака Слов Полоза, который, вновь обратившись во тьму, летал по горнице.

– В том не будет необходимости, – заверил Злату князь.

– Это не было ошибкой, это было необходимостью, – сказал Окамир, спокойно глядя в серые глаза Миодрага. – Так же, как и была необходимостью ваша со Златой проверка нас. – Княжеский веденей положил на сердце руку и, легонько поклонившись, тихо добавил: – Надо сказать, притворяетесь вы отменно. Даже волхв Бажен не почувствовал обмана.

Миодраг легонько улыбнулся.

– Неужели вы думаете, что дочь Наместника Полоза позволит обычному волхву учуять свою ворожбу? – Миодраг хмыкнул. – Но вы поступили так, как и должны были поступить. – Миодраг кивнул, видя удивление в глазах Окамира. – Ваша осторожность говорит только о вашей ответственности перед нашим общим делом. Если бы во Власо-Змае поверили Злате, которая не явила своей ворожбы, это бы могло означать следующее: либо правители Власова острова глупы, как ослы, либо так хотят наживы, что любую самозванку готовы принять, дабы получить у Короны за неё хорошую плату.

Миодраг и Окамир медленно шли по зелёной роще Святобора: высокий и статный волхв Полоза, более походивший на правителя, нежели на волхва, и княжеский веденей, что силой духа не уступал Миодрагу. Белоснежные одеяния Миодрага светились в солнечных лучах, а расшитый золотом багряный кафтан Окамира драгоценно сверкал, и отсветы самоцветов играли на чёрных с проседью волосах веденея.

После вчерашней грозы лес ещё не высох, и лужи на мокрой земле отражали дневное солнце. Дорожки Святобора, выложенные камнем, уже были сухими. Звонко пели птицы и стрекотали кузнечики. Воздух пах сладкой свежестью благоухающей природы.

Окамир хмуро смотрел на своего собеседника: веденей не верил ни единому слову волхва. Миодраг был очень умён и очень хитёр. Но то, что Злата – действительно царевна, Окамир верил. Поверил после того, как вчера явился, по велению Бронимира, в приёмные палаты князя и сам увидел Злату и призванный ею Змиев Дух. От представшего зрелища Окамир едва не отправился в Ирий, но, собравшись с силами, исполнил веление Полоза и привёл Богу волхва Бажена, который тоже чуть не отдал душу Птицам. Полоз велел Окамиру привести к нему весь правящий двор и каждого заставил преклонить колено перед ним и Златой. Дух Полоза велел молчать о клятве перед народом – под страхом казни – ибо время преклонять колено для остальных пока не пришло. Но почему подобное не произошло на Великом Соборе? Почему Повелитель позволил запереть свою Наместницу в тереме? Что-то в этой истории не так, но что именно, веденей Бронимира понять не мог.

– Повелитель давно не являлся волхвам в священном огне, – задумчиво проговорил Окамир, глядя на Миодрага.

– Значит, было не время, – тихо и спокойно отвечал Миодраг. Он остановился и, залюбовавшись птичкой, что порхала меж веток низкого куста, немного помолчал. Окамир терпеливо ждал продолжения ответа. – Ах, да, – наигранно спохватился Миодраг, и испуганная птица вспорхнула. – Люблю я нашу Матушку-Природу! – улыбнулся волхв. Миодраг вновь двинулся вперёд. Хмурый Окамир пошёл за ним. – Но нынче время пришло. – Миодраг посмотрел на Окамира и мягко ему улыбнулся. – Не ищи подвох там, где его нет, слуга Полоза, – добавил Миодраг, положив на сердце руку. – Не забывай, каждый из нас принёс Повелителю клятву. И каждый будет Ему преданно служить.

Бронимир предоставил Миодрагу хоромы в большом тереме Свагобора, а Злате – почётные хоромы в княжеском тереме, которые были построены для будущей княгини Власо-Змая. Но потому как Бронимир жениться не спешил, комнаты пустовали. Хоромы пришлись по нраву Злате, но царевна не сказала об этом князю. Злата ничего не говорила князю, она даже не смотрела на него. Теперь и пугающее сватовство было не надобно: Бронимир принёс клятву Полозу и ей, и если князь захочет жить, он будет служить преданно. В том, что Бронимир захочет жить, царевна не сомневалась.

Злата рассказала Миодрагу о том, что Полоз пришёл к ней сам, а не по её Слову. Но о том, что и Полозу она дерзила, царевна волхву не поведала. Волхв заверил юную Наместницу, что переживать ей не о чем – Полоз пришёл по её Слову, но, как Бог, пришёл тогда, когда сам того пожелал. Или тогда, когда было нужно, – подобное Богам виднее. Миодраг поинтересовался у Златы, не хочет ли она освободить от ворожбы послушниц, но царевна была непреклонна: без служанок она не справится. А то, что в Сестринском Свагоборе сама всё делала, – так вообще не нужно подобное вспоминать! Никогда!

Следующий княжеский Собор Власо-Змая проводила Злата с Миодрагом, а Бронимир покорно сидел на малом престоле.

Злата начала Собор, опустив положенные по этикету речи, – она даже перебила Окамира, когда веденей решил объявить её царский титул.

– Вы все знаете о том, что я – законная наследница трона Солнцеграда, и нет надобности постоянно напоминать об этом, – ответила Злата удивлённому её поступку Окамиру. – Или кто-то из присутствующих страдает беспамятством? – Царевна обвела людей гордым и насмешливым взглядом. Ответом ей было молчание. – Раз никто не сознался в своей хвори, – говорила Злата, не обращая внимания на полный ненависти взгляд Бронимира, – тогда с этого дня традицию бессмысленных повторений мы опускаем и тратим дарованное Богами время только на то, что надобно обсудить. – Злата перевела взгляд на писца Ивана. – Запишите это в берестах закона Власова княжества, – приказала она ему, и Иван, робкий тщедушный человек с жиденькой бородкой, испуганно глянув на кивнувшего ему Бронимира, согласно поклонился царевне.

– Благодарю. – Злата положила на сердце руку и, обратив взор на зал, уверенно проговорила: – Теперь, я полагаю, можно молвить о насущном.

Миодраг, конечно, думал, что царевна будет вести себя дерзко, но… Даже он не ожидал от Златы подобного. Волхв Полоза видел, как смотрят на Злату люди Бронимира и сам князь, и молился про себя Повелителю, дабы своенравный Полоз не отвернулся от своей Наместницы. Ибо если Покровитель вновь проявит свой норов… Миодрагу страшно было представить, что может сделать правитель Власова острова с той, кто публично унизил его и весь правящий двор.

Но Злата не думала о подобном: царевна, гордо расправив плечи, приступила к проведению Собора.

Злата поведала о том, что в Солнцеграде её считают мёртвой, а потому не надо бояться того, что столичные гонцы будут искать её. Почему же её считают мёртвой, царевна не сказала и все вопросы пресекла велением руки. Хоть Полоз и обещал потопить «Триян» близ града Борея, царевна не хотела говорить об этом раньше времени (царевна боялась признаться себе, но она не была уверена в том, что Полоз вновь не поступит по своему разумению).

Злата велела воеводе Яволоду начинать готовить войска и лучше тренировать дружину. Как объяснить людям? А зачем им что-либо объяснять? Армия для того и нужна, чтобы находиться в боевой готовности, а не в праздности. Веденею морской науки Олегу Злата приказала готовить флот. Необходимо было проверить все суда и метальные орудия. Казначей Зим должен был составить бересту о состоянии казны, а Окамир (который весь собор испепелял царевну ледяным взором) – докладывать о внутренних делах Власова острова. Заведующий гонцами Младан обязан сообщать о всех новостях с других островов, Большой Земли и, самое главное, из столицы лично Злате и Миодрагу.

Рассказывать о себе народу Злата не велела (чем меньше людей знает о ней, тем меньше вероятность того, что найдутся доносчики в столицу) и ещё раз обратила внимание Собора на Слово Полоза – о княжеской клятве Полозу надобно молчать. Пусть вера людей в Повелителя и дальше крепнет естественным образом (Полоз обещал Злате, что будет являться во сне жителям и волхвам Власа-Змая и укрепит веру людей, но царевна не поведала Собору об этом). О том, что Драгослава Великого спас Мор, царевна велела не рассказывать тоже – молва людская крайне своенравна и того гляди дойдёт до Солнцеграда.

Миодраг слушал Злату, смотрел на то, как она гордо держится на троне, и вновь удивлялся ей. Ещё вчера она была пылка и строптива, как маленькая капризная царевна. Но сейчас… Перед всеми на престоле Власо-Змая восседала настоящая царица. Властная и сильная. Холодная, как северный ветер, умная, как сам Велес. И даже ему, волхву Полоза, человеку, который правил Сваргореей вместе с Драгославом, против воли всё больше делалось не по себе. И не только из-за дерзости царевны. Миодраг не хотел признаваться себе – Злата его пугала. Но Злата пугала не только Миодрага. Князь Бронимир тяжёлым взглядом смотрел на ту, кто самовольно заняла его место.

– Ваше Величество, – решился обратиться к Злате веденей морской науки Олег, – может, вы скажете нам, зачем мы будем готовить суда?

Напряжённая тишина престольного зала подёрнулась шумом взволнованных голосов: веденей задал тот вопрос, который мучал думы каждого, но никто не желал лишний раз обращаться к Наместнице Полоза – грозный облик Духа Повелителя останется в памяти надолго.

Злата, посмотрев на Олега, уверенно откинулась на спинку престола.

– А теперь я поведаю вам о том, ради чего я прибыла на ваш остров, – ледяным голосом проговорила царевна, и в престольном зале вновь воцарилась тишина. Веденей морской науки Олег нервно пригладил бороду, волхв Бажен про себя молился Сварогу. – Истинный царь Сваргореи жив, вы это знаете. – Злата многозначительно помолчала. Бронимир, как и Окамир, не моргая, взирал на Злату. – И в наших с вами силах спасти его.

– Что?! – забывшись, переспросил Бронимир.

Злата медленно повернула голову на князя и, смерив Бронимира высокомерным взглядом, гордо сказала:

– В наших с вами, князь, силах, восстановить справедливость и остаться в летописях Света, – вздёрнула подбородок царевна. – Мы отправимся на Север и освободим Драгослава Великого.

– Ваше Величество, – нахмурился Окамир и, встретившись с пронзительным взглядом Златы, положил на сердце руку, – а как же ветра Неяви? – стараясь подавить гнев, спрашивал веденей. – Как мы преодолеем воды Океана Блуждающих Льдов?

– С вами буду я – Наместница Полоза, дочь Бессмертного, истинная наследница трона Сваргореи, – расправив плечи, чётко проговорила Злата. – Вы можете не беспокоиться об этом, – заверила собравшихся царевна.

Глава 11

Холодные ветры

С высоты внешней стены Солнцеграда открывался поистине величественный вид. Массивные мосты таяли в дневном мареве, уводя к далёким городам, что походили на туманные миражи. Море драгоценно блестело в свете яркого полуденного солнца. Раскинувшийся у подножия столицы порт Идра с такой высоты казался игрушечным городом с ненастоящими домами, пирсами и палатками рынков, меж которых сновали разноцветные точки – горожане; белые ветрила судов напоминали крылья бабочек. Морской солоноватый ветер приятно освежал. В небе скрипуче кричали чайки.

– Это ты тот юноша, который повстречал в море слугу самого Полоза? – окликнул Ратибора витязь, и сварогин, оторвавшись от созерцания окружающего мира, оглянулся: к нему шёл стражник в парадных доспехах Почётной Стражи Солнцеграда. На серой рубахе, отделанной алой вышивкой, – ламеллярный[17] доспех из стальных платин; шею закрывал чешуйчатый воротник, а плечи – рукава из длинных пластин. Украшенные гравировкой наручи и серый отороченный алым плащ. У пояса красовался в ножнах меч, поясная сумка и рог. Ратибор никак не мог привыкнуть к весу доспеха, но военачальники Стражи были непреклонны: даже в мирное время необходимо быть приспособленным к доспеху. Не дай Сварог война грянет – так под ламеллярную кирасу и кольчугу наденем! Ежедневные тренировки в полном доспехе и вовсе лишали сил. Но шедший к Ратибору юноша, судя по всему, уже привык к своей ноше, от которой у Ратибора ломило спину: полноватый воин шёл довольно быстро.

Ратибор вздохнул и, отойдя от стены, в бойницу которой он разглядывал пейзаж, повернулся лицом к шедшему навстречу витязю. Наместник Кудеяр определил Ратибора нести службу на стене Солнцеграда, только зачастую вместо того, чтобы совершать обход, Ратибор останавливался, впечатлённый видом столицы, к которой он тоже никак не мог привыкнуть.

– Да. – Ратибор расправил плечи и вытянулся, как витязь. Бывший рыбак готовился тому, что пришедший страж будет отчитывать его за халатное отношение к обязанностям. Небось, идущий к нему витязь – тот, кто совершает обход после Ратибора, а сие говорит о том, что Ратибор вновь непозволительно долго рассматривал столичный град…

– Ты можешь рассказать мне свою историю? Как выглядело то чудовище? Оно правда убило твоего брата? – тяжело дыша спросил подошедший, чем прервал мысли Ратибора. – Тебя ведь Ратибор зовут, да? Ты прибыл на корабле наместника царя? И ты, говорят, встречался с самим Веславом Первым? – всё это витязь произнёс на одном дыхании, и опешивший Ратибор не знал, на какой из вопросов ему отвечать.

– Всё верно, меня зовут Ратибор, – юноша решил сначала представиться.

– Меня зовут Борислав, можно просто – Борис. – Витязь положил на сердце руку и широко улыбнулся. Борис был ровесником Ратибора или даже младше; широкое доброе лицо, из-под остроконечного шлема торчали золотые вьющиеся волосы. Молодой человек был полноват и явно происходил не из доблестных воинов. И, отметил Ратибор, доспех для Бориса являлся всё-таки тяжеловатым: на круглом лице проступили капли пота.

– Рад знакомству, Борис, – Ратибор положил на сердце руку и кивнул. – Ты, часом, не после меня обход совершаешь?

– Нет, я вообще обходы не совершаю, я на башне, – Борислав махнул рукой в сторону ближайшей башни, – сейчас дозор несу.

– На башне? – удивился Ратибор. – А почему ты здесь тогда?

– Да тоска смертная там сидеть, – поморщился Борис и вытер со лба пот. – В мирное время живём, что на горизонт без надобности смотреть? Вот гулять и хожу. Главное, чтобы старшие не поймали. Обычно днём на обходах молодняк и новобранцы, вечером – построже и пост покинуть не так легко. Можно я с тобой немного пройдусь, до следующей башни?

– Можно, – пожал плечами Ратибор, и они двинулись по стене. Несмотря на то, что Хорс щедро одаривал столицу светом, было прохладно. – Только не думал ли ты, что можешь слугу Полоза пропустить, когда дозор прогуливаешь?

– Ой, да с такой высоты разве разберёшь, что в море делается? – махнул рукой Борис. – Я только корабли могу увидеть, пожары заметить или ещё что-нибудь подобное. И к тому же разве дозорные смогли спасти город от Горыча? Так что если Полоз и вернётся, в чём я, правда, сильно сомневаюсь, то тут уже смотри не смотри, разницы не будет. Ну, так что? – Борис похлопал по плечу Ратибора. – Расскажешь мне, как со слугой Полоза встретился? А ещё я слышал, что ваш с наместником корабль попал в бурю и едва уцелел! Как оно было? Страшно по морю ходить? Ты правда смерч видел?

Ратибор хмуро посмотрел на своего собеседника: лучше бы это был совершающий обход после Ратибора витязь.

– Мы с братом доставали из моря сеть, но она обо что-то запуталась, – начал рассказ Ратибор. – Стала тянуть нас ко дну вместе с лодкой. Я хотел отпустить снасть, но брат не позволил: надо было нести на базар рыбу, родители умерли, мы сами себя кормили. Сеть нас вместе с лодкой перевернула. Я выплыл, а Ведовита нечто потопило. Оно и меня за ногу схватило, но я смог спастись.

– Вот это да! – округлил глаза Борис. – А как это нечто выглядело? Ты запомнил хоть что-то? Может, на Горыча похоже? На утопленника? Или, не дай Сварог, на самого Полоза?!

– Мне только показалось, что я что-то видел. Не буду лукавить – запомнил я плохо. Испугался сильно.

– Ещё бы! – поддержал Ратибора Борис. – Случись подобное, я бы точно душу Птицам отдал! – Борис остановился и пристально посмотрел на Ратибора: – Но, может, ты скажешь, что тебе показалось?

– Мне только показалось, – уточнил Ратибор и тоже остановился. – Мне показалось, что я видел странного человека: с хвостом вместо ног, в чешуе. И мне показалось, что он сипло смеялся.

– Отец Сварог! – прошептал Борислав. – Я бы точно помер!

– Так я сам чуть не помер, – признался Ратибор и пошёл дальше. Борис двинулся следом. – Я в страхе до порта добежал, там меня и поймали гриди князя, отвели к Световиту и наместнику Кудеяру, который прибыл свататься к княжне. Я мужам всё рассказал, и они тут же отправили корабль в Солнцеград. Не почтового голубя, и не посыльного – наместник отправился передать царю весть лично! Вот так оно, оказывается, важно. А ты службу нести как подобает не хочешь.

– Ой, чья бы корова мычала, – хохотнул Борис. – Сам вместо того, чтобы обход совершать, ворон, нет, чаек считаешь!

– Новобранцы! – позади раздался громкий голос, и оба юноши остановились. – Стоять!

– Мы попали, – тихо прошептал Борис. Ратибор хмуро посмотрел на Бориса и обернулся. Борис, спрятав руки под плащ, повернулся следом.

– Нарушение приказов, нарушение дисциплины! – перед юными витязями предстал высокий и грозный Ачим – ловчий[18] Почётной Стражи Солнцеграда – сухой похожий на ли́са воин преклонных лет с жиденькой бородкой и бегающими прозрачными глазами. Ратибор и Борис тут же распрямили спины: о норове ловчего Ачима ходили легенды, и даже просто попадаться ему на глаза было крайне нежелательно. – Вы знаете, что следует за неповиновением приказам и нарушением дисциплины?

Ратибор и Борис молча смотрели на старшего.

– Отвечать! – рявкнул Ачим, и новобранцы вздрогнули.

– В зависимости от тяжести нарушения, – робко проговорил Борислав.

– И какая же тяжесть твоего нарушения?! – Ачим грозно взглянул на Бориса, и тот невольно шагнул назад.

– Я покинул пост, – пролепетал юноша.

– Это я вижу! – нахмурился Ачим, отчего его лицо приобрело ещё более хищное выражение. – Я тебя о другом спрашиваю, малёк. Что тебе за это причитается? Отвечать по закону!

Борис нервно сглотнул.

– Если новобранец нарушил приказ, покинув пост, то ему полагается наказание, которое будет отлично от наказания служившего год витязя – наказание опытного воина строже, – заученно отвечал Борис. – При первом подобном нарушении новобранцу полагается три дня исправительных работ в уборных казарм, затем три дня уборки на казарменной кухне и три бессменных караула на посту.

– Закон о неповиновении ты выучил отменно, – криво усмехнулся Ачим, – видимо, знал, что пригодится, – хмыкнул ловчий и перевёл взгляд на Ратибора. – А ты, служивый, что должен был делать?

– Обход. – Ратибор постарался ответить уверенно.

– Это и ежу понятно, малёк! – гневался Ачим. – Я тебя о другом спрашиваю, о твоём нарушении!

Ратибор растерялся: юноша переглянулся с Борисом, который во все глаза смотрел на него.

– Это тебе не урок в Ведомире, подсказок не жди! Отвечай на вопрос старшего! – Ачим шагнул к замершему Ратибору.

– Я не учился в Ведоми… – начал Ратибор, но Ачим перебил его:

– Отвечать на вопрос старшего, а не разглагольствовать, малёк!

– Я не п-понял вашего вопроса… – еле вымолвил Ратибор.

– Ты ум Сварогу отдал?! – прикрикнул Ачим. – Может, тебя в Свагобор отправить, малёк?!

Ратибор не знал, что и думать: мысли спутались в неясный клубок.

– Я же ненадолго остановился… – наконец выдавил из себя он.

– Что ты лепечешь?! – Ачим начинал выходить из себя, и наблюдавший за разговором ловчего и новобранца Борислав сделался белым как снег. Ачима при нём ещё никто не доводил до такого состояния. – Отвечай на вопрос, малёк!!! Или решил, что тебе всё дозволено из-за покровительства царя и наместника?!

– Я т-так не решил. – Ратибор шагнул назад. – Я ненадолго остановился. Я не помню, какое наказание за то, что во время службы смотришь на город! – произнёс на одном дыхании Ратибор дрожащим голосом.

Ачим гневно сжал кулаки. Борис, продолжая с ужасом смотреть то на Ачима, то на Ратибора, на всякий случай отошёл дальше.

– Ты испытываешь моё терпение, малёк, – процедил Ачим, краснея. «Все совсем худо», – подумал Борислав. Ратибор продолжал непонимающе глядеть на ловчего.

– Отдавших ум Сварогу спрашиваю. Что. Ты. Должен. Был. Сделать?! – отчеканил Ачим, прищурившись. Его светлые глаза налились краснотой, а рыжая борода подрагивала от злости.

Ратибор молча смотрел на Ачима: юноша не мог понять, что желает услышать от него ловчий, раз остановка во время обхода города не являлась поводом для наказания.

– Язык проглотил? – Голос Ачима осип, и ловчий побелел от злости. – Седмицу уборные в казармах драить будешь!!!

– Я, Сварог свидетель, действительно не понимаю, что должен был сделать! – не выдержал Ратибор. – Я вам говорил, что остановился ненадолго, чтобы посмотреть на город, и я не знаю, какое за это причитается наказание! – Услышав речи Ратибора, Борис сделался мертвенно-серым.

– Две седмицы, – прошептал Ачим. – Поверь, ни царь-батюшка, ни его наместник от справедливого наказания тебя не уберегут! Если же не ответишь на мой вопрос, третья седмица, полагай, тебе обеспечена.

– Полно, Ачим, – громкий голос был низким: новобранцы и ловчий не заметили, как к ним подошёл Годогост, военачальник стражи Южной Стены – уже седой, но могучий и спокойный воин. – Шёл я по стене с проверкой, а вы даже не заметили старшего. – Ачим и новобранцы обернулись на говорившего. – Я уверен, если новобранцы и провинились, то только по глупости, не из злого умысла, – по-отечески улыбнулся Годогост.

Ачим гневно посмотрел на военачальника Почётной Стражи Южной Стены и, пересилив себя, положил руку на сердце и поклонился Годогосту.

– Гой еси, Годогост, – с трудом сдерживая гнев, говорил Ачим. – Мо́лодцы наши непозволительно распустились.

– Что же вы сделали такого, раз так гневается ловчий? – поинтересовался Годогост, внимательно глядя из-под густых бровей то на Ратибора, то на Бориса. Годогост был полной противоположностью Ачима: в его низком голосе, уверенной позе чувствовалась настоящая сила.

– Я покинул свой пост, чтобы прогуляться, – признался Борислав. – На стене встретил Ратибора и решил пройтись с ним до следующей смотровой башни.

– Вот уж действительно глупость и безответственность, – покачал могучей головой Годогост. – Разве ты не понимаешь, что от твоей службы зависят жизни и спокойствие горожан? – нахмурился военачальник, и Борис опустил взгляд. – Как тебя звать? У тебя есть родные?

– Борислав меня зовут, – ответил юноша. – Родные в Солнцеграде живут.

– Коли ты такой безответственный, в следующий раз, когда гулять захочется, о семье подумай. Мало ли что случится: корабли иноземные или, чего хуже, Змиевы слуги, а ты не заметишь беды, потому как прохлаждаешься. – Годогост перевёл взгляд на Ратибора: – А ты, случаем, не тот самый Ратибор, который с наместником из Велейных островов прибыл?

– Тот самый, – кивнул Ратибор.

– И ты, как я понимаю, поддержал беседой Борислава, вместо того, чтобы призвать к дисциплине?

– Да, – признался Ратибор. Он догадался, что хотел услышать от него ловчий. Ратибор посмотрел на Ачима: – Кажется, я понял свой проступок.

– Хвала Богам! – гневно прошелестел Ачим.

– Только мне полагается три дня исправительных работ, а не две недели, – набрался смелости Ратибор. Борис, Ачим и Годогост удивлённо посмотрели на новобранца.

– Ты ещё торговаться сбираешься? – ахнул Ачим.

– Думается, каждому будет достаточно отработать по седмице, – предложил Годогост. – А тебя, Ратибор, спрашивал посыльный из Царского Терема, – сказал военачальник стражи. – Бересту передал и устное послание о том, что царь велит тебе присутствовать на Великом Царском Соборе.

Ратибор не верил своим ушам.

– Отец Сварог! – пролепетал Борис.

– Так я вроде всё рассказал царю, – растерянно ответил Ратибор. Предстоящий Царский Собор внушал ужас ещё больший, нежели мытьё казарм.

– Опять! – Ачим воздел руки к небу. – Я бы заставил тебя год казармы драить с ним на пару. – Ачим махнул рукой на Бориса.

– Только запомни, юноша, – пригрозил Ратибору Ачим, – твоё пребывание на Соборе наказание не отменяет!

– Вот проведёт Веслав Царский Собор, мы с тобою в Волыньку и вернёмся, – говорил Мухома Фросье, помогая жене укладывать купленные на базаре шелка, парчу и украшения в скрыню. Слуга Осьмуша принёс вещи в княжеские хоромы, но разбирать богатства Фросья предпочитала сама. – Боюсь я так надолго княжество оставлять.

Дневное солнце заливало богатую светлицу золотом. Князь и княгиня жили в хоромах гостевого терема: роскошных палатах с высокими, украшенными мозаикой окнами и расписными стенами. Ясна отдыхала в соседней горнице – её сморил сон после того, как она сходила с родителями на базар.

– Так тебе же веденей Душан отправлял голубя недавно, что хорошо всё, – удивилась Фросья.

– Ох, душа моя наивная! – покачал головой Мухома. – Всё ты веришь всем. – Фросья хмуро взглянула на Зайца. – А в делах государственной важности верить вообще никому нельзя! Тем более оставленным надолго веденеям. Ещё позарится на место княжеское.

– Не позарится. – Фросья убрала в шкатулку жемчуг и положила её меж шелков в сундук. – Душан – хороший человек, надёжный.

– Милая моя, тебя как ни послушаешь – все хорошие, все надёжные! – не соглашался Мухома.

– А тебе везде всё подвохи мерещатся, да? – Фросья убрала сарафан и, закрыв скрыню, посмотрела на мужа: – Нельзя сейчас оставлять Веслава в беде.

– В какой беде, милая моя? – удивился Мухома и закрыл свой сундук. – У царя хорошо всё. Василисе помочь мы ничем не сможем, всё, что было надобно, я уже рассказал. Пусть дела свои сердечные решают сами, не дети уже.

– Да как ты так говоришь?! – всплеснула руками Фросья. – Царица с ума сходит, будто ворожбу на неё наслали какую! Неужели тебе не жаль её? Ты бы слышал, какие ужасы она молвит!

Мухома покачал головой, вздохнул и подошёл к жене:

– Я не ведаю, что у них там на Блажене приключилась… – Заяц серьёзно посмотрел на княгиню.

– Как это не ведаешь? – поразилась Фросья. – Веслав и Василиса всё на Великом Соборе после прибытия из Блажена рассказали людям!

– Милая моя, рассказать-то они рассказали, – говорил Мухома. – Но нас-то с тобой там не было, верно?

– Что ты хочешь сказать? – насторожилась Фросья.

– Только то, что мы не знаем того, что случилось на Блажене. – Мухома взял жену за руку, но Фросья продолжала хмуро смотреть на мужа. – Ни Веслав, ни Василиса не поведали людям о чудесном спасении царицы, когда они вернулись из Блажена. Просили нас хранить тайну. Яромир их, помню, поддержал… Но если Василиса и правда умирала, как говорила нам, то как она осталась жива?

– Её спас оберег, – растерянно ответила Фросья.

– Милая, ты сама в это веришь?

– Что ты такое говоришь? – тихо прошептала Фросья.

– То и говорю, – отвечал Мухома. Фросья попыталась отстраниться, но Мухома не позволил. – Послушай меня, пожалуйста, душа моя, – просил князь. Фросья не опускала пристального взора. – Ты веришь, что кусочек дерева берёзы, пусть и заговорённый берегиней-матерью Василисы, обладает такой Силой, что может победить смерть?

– Мухома… – опешила княгиня.

– Не спеши гневаться на меня, любовь моя. – Мухома взял Фросью и за другую руку. – Ты сама подумай. Просто подумай сама. Разве такое возможно?

– Боги всесильны…

– Боги? Ты же слышала – Василису спас берёзовый оберег, а не Боги, – ответил Мухома, и взгляд княгини помрачнел. – Ты слышала о том, чтобы Боги воскрешали мёртвых?

Фросья, замерев, смотрела на мужа. Как бы ей ни хотелось возразить Мухоме, она понимала: он прав.

– Если верить Василисе, в Свету существует только один живой мертвец, и его спас Мор, – тихо и мрачно проговорил князь.

– Мухома…

– Да, душа моя. Я, признаюсь, много размышлял о царице. Ибо за те года, что мы её не видели, она сделалась другой. – Мухома хмуро смотрел на жену. – Неужели ты не видишь? Из сильной, весёлой, умной девушки она превратилась в молчаливую, угрюмую, хмурую женщину. И красота её будто бы померкла, и у глаз морщины пролегли.

– Мухома…

– А Веслав того не замечает, – продолжал князь. – Даже не хочет замечать, – уточнил Мухома. – Царь мне говорил, что и к волхвам они ходили, Василиса и травы пила, и скоморохи каждый ужин пляшут у стола – а толку-то? Царице будто свет не мил и ходит призраком, чернее ночи.

– Если бы ты не мог иметь детей и каждую ночь видел Колодец Мора… – попыталась заступиться за царицу Фросья.

Но Мухома перебил жену:

– Вот! О чём я и говорю тебе, родная! – Князь крепче сжал ладони Фросьи. – Ты уверена, что царица Василиса – наша Василиса? Что не вернулся из Царствия Мора вместо неё тёмный дух?

– Какие ужасы ты молвишь! – ахнула княгиня.

– Я молвлю то, что вижу, – покачал головой Мухома. – То, что не хотите видеть вы. Я пытался даже с Веславом говорить – но он не слышит.

– Он любит её! – возразила Фросья.

– Я знаю, душа моя, знаю, – согласился Мухома. – Потому он не хочет замечать – той, которую он когда-то любил, уже нет.

Фросья хмуро смотрела на мужа. Княгиня всеми силами гнала от себя подобные думы, даже Яру уверяла в том, что у Василисы только временное расстройство. И Яромира в том пыталась убедить. Но слова Мухомы пугали – он говорил то, что она сама старалась не замечать.

– Мне кажется, твои думы ушли крайне далеко! – сказала Фросья скорее для себя.

– Может быть, душа моя, – согласился князь. – Но я это к чему веду – в делах сердечных царю мы не поможем, слуги Полоза у Велейных островов могли и ранее встречаться, тоже мне диво – море всегда было вотчиной Змия. Меня, признаюсь, очень удивило то, что Кудеяр сам отправился передать весть, даже свадьбу свою отменил. Но да Сварог с ним. У нас с тобой дочка маленькая. Ясну я бы увёз подальше от тёмных сил.

– Какие тёмные силы?! – ахнула княгиня. – Не так всё плохо!

– Ладно, душа моя, – снова согласился Мухома. – Прошу тебя, успокойся и подумай ещё.

Фросья кивнула.

– Почему только Василиса знает о том, что Кощей жив? – совсем тихо спросил Мухома.

Княгиня молчала, её взгляд совсем потемнел.

– Почему подобных видений не было у волхвов? Почему старцам не являлся Семаргл?

Фросья пожала плечами.

– Нам нужно о дочери думать, душа моя, – шёпот Мухомы казался непозволительно громким. – Я уверен, то, что царю поведал Ратибор, не так страшно, как то, что творится в Теремном Дворце. За окном конец липеня, а в тереме холодно, как зимой! – Мухома указал Фросье на шерстяную шаль, которую княгиня накинула на плечи. Фросья испуганно осмотрела себя: она даже не заметила того, что носит тёплое платье летом. – Что бы там ни происходило с Василисой, что бы ни творилось в Теремном Дворце – это дело нечистое, – продолжал Мухома. – И Ясну нужно увозить. А мы и так тут почти на три месяца задержались.

Фросья молча смотрела во встревоженные глаза мужа.

– После Великого Собора мы вернёмся домой, – наконец ответила княгиня.

– Твои думы тяжелы, царь, – тихо молвил Великий Волхв Далемир. Солнечный свет струился сквозь мозаичные окна Великого Свагобора и отражался от траурных одежд служителя Богов. – Я не могу дать тебе ответы, потому как Боги молчат. Да и Семаргл не являлся.

Веслав хмуро смотрел на старого волхва, что стоял у Огнивицы, располагающейся у основания постамента с капиями Богов. В ярком сиянии дня Великий Волхв Сваргореи походил на былинного кудесника: благородная седина отражала солнечный свет драгоценным серебром; будто вырезанный из дерева профиль украшенного морщинами лица и излучающий силу спокойный и холодный взгляд голубых глаз.

Великий Зал Богов заливал свет; воздух, пропитанный сизым туманом, был прохладен. Солнце, летнее, но не тёплое, играло на искусной росписи багряных стен и колонн. Сияли звезды Краколиста, цветущего на темно-синем куполе потолка. Светились руны на парусах купольного свода, а у самого потолка плыли огнивицы с Небесным Огнём. Зажжённые подле капиев Богов курильницы источали пряный аромат.

– На этой седмице мы вновь обращались к Богам, проводили волхвовские Соборы, проводили не раз, – говорил волхв, так и не дождавшись ответа царя. – Но Они по-прежнему молчат. Нет у Них ответа – жив Кощей или мёртв.

– Обращайтесь каждый день, – велел Веслав, и волхв кивнул. Царь немного помолчал и спросил: – Далемир, если я спрошу только твоего совета, что ты скажешь?

Далемир грустно улыбнулся, и его взгляд потеплел: сквозь нависшие густые брови на царя смотрели ещё ясные голубые глаза.

– Ты сам силу волхвовскую имеешь, – говорил волхв, положив на сердце руку, – иначе бы Боги не позволили тебе предстать перед Алатырём. Ты тоже можешь обращаться к Богам. Сходи в Святобор, в капище под открытым небом.

– Я ходил много, много раз. – Взгляд царя помрачнел. – Я чувствовал свою силу там, на Блажене. Среди людей так не могу.

– А как же в юности ты зачаровал Горыча? – наклонил голову набок Далемир.

– Я до сих пор не знаю, как так получилось, – признался царь. – То загадка для меня.

– Я думаю, тогда, перед дыханием Мора – перед лицом смерти – ты принял свою кончину и поборол страх. – Далемир внимательно смотрел на молодого царя. – Неосознанно, – добавил волхв, видя удивление в глазах Веслава. – И именно бесстрашие открыло тебе Песнь – Силу, что пронзает весь Свет. Но когда жизнь возвращается на круги своя, когда одолевают думы, тогда вновь приходят страхи. А страхи – Моровы слуги, Веслав. Они лишают свободы, порабощают дух, и сварогин более не может внимать Силе Света. Не может слышать Песнь. Так, с помощью страхов, Мор зовёт во Тьму.

– Да, Далемир, – склонил голову Веслав, – я вновь страшусь. Страшусь, что вернётся Полоз, страшусь, потому как не знаю, чего ждать. Страшусь того, что произошло у Велейных островов. Страшусь принимать решения, которые идут против воли совета веденеев. Но более всего… – царь вновь посмотрел на Далемира, – более всего страшусь я за жену. И самое страшное, я не знаю, чем помочь ей.

– Ты ей ничем не поможешь. – Старец хмуро смотрел в печальные глаза царя. – Битва, которую ведёт каждый из нас перед лицом Тьмы, – битва нашего Духа, и только. Боги спасли царицу от смерти. – Царь удивился словам Далемира, и волхв, заметив взгляд Веслава, пояснил: – Она мне сама исповедалась в том, когда приходила за советом. Её дух ощутил холодные ветры от взмахов крыльев Птиц. И её дух должен победить в войне с тьмой, которая теперь преследует её. И мой совет, которого ты просил. – Волхв участливо положил руку на плечо царя: – Не говори на Великом Соборе о том, что Драгослав жив.

– Почему? – Веслав непонимающе смотрел на Великого Волхва.

– Потому что я не верю в это, – признался Далемир, и царь убрал руку волхва со своего плеча. – Мы, волхвы, не верим. Мор забирает в своё Царствие, но не спасает.

– Что говорить на Соборе, я решу сам, – сухо ответил Веслав. – Я сам видел, как чёрные Птицы забрали тело Драгослава вместе с Иглой. И наместник лично доложил о происшествии в водах Велейных Островов.

– Но до этого ты сам пронзил дядю мечом, – напомнил волхв. Взгляд голубых глаз сделался тяжёлым. – Птицы забрали его тело, потому как в нём осталось оружие Перуна. А слуги Полоза никогда кротким норовом не отличались. Море всегда забирало и рыбаков, и моряков. В этот раз забрало не только брата Ратибора, но и «Триян». Погибла царевна Злата, храни её душу Светоч. Море забрало и тех, о ком ты не знаешь, – поезжай, царь, по княжествам да поговори с крестьянами, что морским промыслом живут, они тебе и не такое расскажут. Кудеяр, конечно, был прав, когда лично весть в столицу донёс, прав был и волхв Гудим, что морскую бурю, в которую попал «Лютояр», Полозовой назвал. Но подобное случалось и в прошлые века. Почитай истории времён кочед, когда поморы приносили клятвы судну, почитай, царь, что видели они до Десятины Полоза.

Веслав хмуро смотрел на волхва: речи Далемира казались ему неверными. Царь понимал умом, о чём толкует Далемир, но сердце не хотело соглашаться с разумом. Чутьё подсказывало Веславу – грядёт беда. Только вот какая? И как же быть? Если отправиться на Север, Ветра Смерти убьют каждого, кто нарушит спокойствие Мёртвого Града… Неужели в его силах только ждать того, когда Полоз вновь явит себя людям? И то, что в это не верят даже волхвы, не говорит ли о том, что ворожба Змия ещё не покинула землю?

Старец холодно смотрел на царя, и почудилось Веславу, что будто студёный ветер гуляет по Великому Залу Богов.

– Я пришлю вам приглашение на Великий Царский Собор. – Царь положил на сердце руку и покинул Зал Богов. Далемир поклонился Всеславу.

Подле Великого Свагобора Веслава ждала свита. Царь даже не посмотрел на витязей: он молча спустился по ступеням белоснежного Свагобора, увенчанного голубым куполом. Оседлав лошадь, Веслав отдал приказ следовать к казармам, а затем – в порт. Витязи, недоумённо переглянувшись, сопровождали царя. Слова Великого Волхва не давали покоя Веславу. Что больше угнетало его – он видел в них правду, которую не хотел признавать.

Царь наведался в терем военного управления и в казармы и проверил, хорошо ли готовят дружину; отдал приказ военачальнику Ворону, дабы тот к Великому Собору составил бересту с подробным отчётом о боевой готовности армии и вновь отправил по деревням гонцов для набора рекрутов. Ворон, старательно скрыв удивление, благодарил молодого царя за участие в делах дружины и щедрость и обещал исполнить веленое. Великий военачальник для пущей убедительности уверил царя, что дружина чтит его и находится в боевой готовности.

В порту Веслав проверил, хорошо ли содержат на верфях боевой флот. Военачальнику морской практики Ратмиру велел отдать приказ поморам и привести в боевую готовность метательное оружие на кораблях, что построили ещё при Драгославе морские слуги, – благодаря силам Наместника Полоза флот Солнцеграда обладал боевой мощью, неведомой правителям Сваргореи ранее. Орудия, сотворённые слугами Полоза, были великой силой. Ратмир доложил, что корабли проверены – после первого приказа царя, который он отдал весной. Но Веслав, зная, что военные приказы в мирное время исполнялись крайне неохотно (а то и не исполнялись вовсе), потребовал выполнить приказ ещё раз. Уточнил: выполнять столько раз, сколько прикажет. Удивлённый Ратмир пообещал царю исполнить ве́леное. Главнокомандующий морским флотом Инагост заверил Веслава, что поморы и суда находятся в боевой готовности, и сердечно благодарил царя за внимание и щедрость казны к военному флоту.

Затем Веслав вернулся в Теремной Дворец, где принял купцов и просителей. После обратился к Яромиру с просьбой, чтобы веденей проверял, как исполняются военные приказы Короны. Но проверял не явно, а в беседах с военачальниками, наведывался бы в казармы, общался бы с новобранцами. Яромира удивила просьба: Ворон всегда исполнял приказы, да и военный советник Здебор не совершал дурного. Но, увидев хмурый взгляд Веслава, Яромир пообещал ему, что исполнит веление.

Обедал царь с семьёй Мухомы, Яромира, с Белозёром и Гоенегом. Служка доложил, что царица не явится на обед, потому как не голодна. Веслав хотел было пойти за Василисой сам, но Гоенег его остановил: если угодно Василисе быть одной, пусть побудет. Веслав покорился его воле. Белозёр говорил названому сыну, что, может, царица просто утомилась. Мухома с Фросьей и Яромир с Ярой переглянулись; дети вновь смеялись за столом. Яромир поведал, что отправил посыльного в казармы с берестой для Ратибора, а Мухома – что после Великого Собора они с Фросьей и дочкой вернутся домой. Веслав не стал возражать: князь и без того надолго оставил свои дела в Волыньке, за что Веслав ему очень благодарен.

После обеда Веслав отправился в малый Престольный зал, где его ждал казначей Остроглаз. Казначей принёс бересту – документ о состоянии казны. Веслав велел казначею подготовить отчёт о том, сколько ещё казённых средств возможно выделить на армию и получится ли увеличить жалованье дружине.

После государственных дел Веслав поднялся в хоромы царицы, дабы проведать её, но прислужница сказала царю, что Василиса ушла в Святобор. Царь переспросил девочку не один раз, и та поклялась перед Сварогом, что царица жива, просто ушла в капище. Веслав хотел было отправиться к Василисе, но ему доложили, что ко двору прибыл князь далёкого Краснославля. С тяжёлым сердцем Веслав отправился в приёмный зал. Мысли о жене не давали покоя.

Вечером, когда царь завершил государственные дела, перед ужином он удалился в Царский Святобор, что располагался за Великим Свагобором. Василисы в роще уже не было. Веслав дошёл до озера, на лодке переплыл его и ступил на остров. Царь окинул взглядом капище: солнце село, и на высоком небе ярче светились серпы лун. Прохладный ветерок сонно шептался с лесом, а над водой стелился серебряный туман. Тихо пропела птица.

«Как не хватает твоих советов, Искрен. Как не хватает», – печально думал Веслав. Царь часто возвращался в мыслях к тому времени, когда сидел под дубом в Святоборе Ведомира рядом со своим наставником и слушал его речи. Никто не молвил так, как говорил Искрен, даже волхв Далемир не обладал силой Слова почившего учителя. Веслав вспомнил образ Матери-Свагоры, которая явилась ему много лет назад. Почему, почему с тех пор Она не являла свой благодатный лик? Почему вновь замолчали Боги?

«Потому что Боги хотят оставить вам целый мир», – прошелестел ветер, но Веслав, покачав головой, отогнал налетевший морок. Смутное предчувствие одолевало царя, и в воздухе ощущалась нелетняя свежесть.

Вздохнув, Веслав поднялся в капище и обратился к Сварогу и Свагоре. Но Боги молчали, и только холодный ветер гулял по святой роще.

Василиса сидела в своих хоромах на лавке подле окна, когда служка пришёл звать её к обеду. За окном светило яркое солнце, и белокаменный Солнцеград сиял в его лучах. И в сиянии этом будто рождались неясные узоры.

– Ваше Величество, царь приглашает вас к обеду, – повторил служка, и царица нехотя отвела взгляд от окна. Солнечный свет рисовал на стенах расписной горницы ажурные всполохи, что, складываясь в кружева, таяли у потолка.

– Я не голодна, – тихо ответила Василиса. – Передай царю, что я не приду. – Царица вновь повернулась к окну.

Мальчик нахмурился, помялся в дверях и с поклоном удалился.

Василиса продолжала смотреть в окно, но вместо белокаменного города видела то, как волхвы справляют песни по Злате. Но на песнях плакала только Василиса. Неужели остальные ничего не чувствовали к бедной девушке, которая должна была остаться жива? Если бы Злата была жива, она бы стала наследницей трона и Василисе не пришлось бы уходить… Уходить, как облакам. На фоне пронзительного голубого неба плыли облака. Пушистые и мягкие, как пух. Белые, как траур смерти. Если смотреть внимательнее, то среди облаков можно увидеть мерцающие звёзды. Это Свет. Белый Свет, которому она служит. Она всегда будет ему служить, она не позволит Тьме поработить Дух.

«Ты уже позволила», – прошелестело рядом, и царица, вздрогнув, отвернулась от окна.

– Кто здесь? – испуганно спросила Василиса, силясь разглядеть горницу сквозь зеленоватую пелену, которая застила глаза после яркого солнца.

Тишина.

Сияющие всполохи гасли, открывая взору царские палаты: багряные расписные стены, печь с изразцами, украшенные росписью шкафы и резной убранный белой скатертью стол на алом ковре.

– Кто здесь? – повторила Василиса, озираясь.

Из-за двери послышались шаги: тягуче скрипели половицы. Налетел холодный ветер, будто бы в горнице открылись окна. Солнце скрылось за облаками, и наступил полумрак. Царица, тяжело дыша, приготовилась волхвовать: встала с лавки, сложила руки.

Открылась дверь, Василиса зашептала, но тут же оборвала ворожбу: вошла её прислужница, Катруся.

– Вы звали, Ваше Величество? – поклонившись, спросила девочка.

– Нет, – растерянно ответила Василиса, опустив руки. Она чуть не заволхвовала Катрусю! Царица нахмурилась: неужели она сходит с ума?

– Я услышала в ваших покоях голоса, и мне показалось, что вы зовёте, – ответила девочка.

– Голоса?! – гневно переспросила Василиса. – Как ты могла слышать в моих покоях голоса, когда здесь, кроме меня, никого не было?! – покачала головой царица. Неужели происходящее – не морок, а явь?

– Н-не знаю, – растерялась Катруся. – Может, мне показалось, Ваше Величество. – Девочка поклонилась.

– Когда кажется, обращаются к Сварогу – к Свету! Нельзя пускать Тьму в свою душу! – строго сказала царица, но, увидев испуганные глаза Катруси, спохватилась. – Я пойду, Святобор, – проговорила. – Если царь будет спрашивать меня, скажи – я у Богов.

– Хорошо, – поклонилась растерянная Катруся, и Василиса, набросив на плечи шерстяную шаль, покинула хоромы.

Холодный ветер качал ветви могучего дуба, что рос на острове Святобора. Солнце то скрывалось за облаками, то вновь заливало мир благодатным светом. Василиса не спешила покидать лодку и ступать на остров: она внимательно смотрела на скамью под дубом, над которой, как ей казалось, парила тёмная тень. «Что же я делаю, что? Зачем пришла сюда?»

«Ты пришла ко мне потому, что я тебя понимаю, – прошелестела тень, и Василиса вздрогнула. – Ну же, тебе нечего бояться, волхва! – шептала навь. – Ты же, помнится, по лесам одна бродить собиралась?»

Василиса аккуратно положила вёсла и сошла на берег. Остановилась подле дуба и замерла: сквозь мечущуюся от качающихся ветвей тень она видела её. «Что же я делаю? Зачем?» – царица спрашивала себя, но ответа не находила.

– Ты пришла ко мне, потому что только я тебя понимаю, – ответила полудница, и тень сгустилась. Теперь царица отчётливо видела призрачную деву, сидевшую под дубом на скамье.

– Нет, – покачала головой Василиса, – я шла к Богам, – вспомнила она, и навь сипло рассмеялась. – Тебя не существует – ты полуденный морок! – Василиса дотронулась до берёзового оберега на воротнике, и навь рассмеялась ещё пуще.

– Тогда с кем ты говоришь? – поинтересовалась полудница, и Василиса невольно шагнула ближе, стараясь лучше рассмотреть вновь ставшую неясной тень. Но ветер усилился – внук Стрибога будто нарочно не давал царице приблизиться к нави, тёмным пятном парившей над скамьёй.

– Хочешь увидеть её? – спросила навь, и Василиса почувствовала, как заболело сердце. Матушка, милая матушка! Как же хочется увидеть тебя, как же хочется… Какая же вина неподъёмная на сердце!

– Содеянного не воротишь, – безжалостно шелестела навь. – Но я могу отвести тебя к ней. – Полудница подвинулась ближе. – Пойдёшь со мной?

Царица хмуро смотрела на морок: как же ей хотелось согласиться! Уйти в лес к родной берегине и обрести наконец покой. Тогда Веслав найдет себе новую царицу, и не потрясут Сваргорею междоусобные войны. Только бы с отцом проститься… С мужем прощаться было страшно: Василиса боялась, что не сможет покинуть царя, коли увидит его. Нельзя видеть Веслава!

– Верно, – шелестела навь. – Теперь верны твои думы. – Как ни старался ветер заглушить голос полудницы, Василиса слышала морок.

– Думы, может, и верны, но ты не от матушки явилась. – Василиса ступила назад. – Не могла матушка отправить мне в помощницы навь, не могла! Берегиня передала весть через Мухому Зайца!

– Даже если я не от неё, – уже тише сипела тень, – я могу отвести тебя к ней. Помни об этом, Василиса Премудрая.

Василиса плотнее запахнула шаль – ветер сделался совсем студёным, и полуденный морок растаял. Царица оглянулась: теперь ветер кружил вокруг неё. Внук Стрибога был будто живым, и царице чудилось, что он обращается к ней. Но прислушаться к его Песне Василиса не могла – дух сковала тёмная тоска.

Василиса вернулась в лодку, но вёсел не взяла.

– Помоги, пожалуйста, мне, ветер, – тихо проговорила царица, оглядевшись, – довези до берега меня.

Ветер стих, и лодочка, качаясь, сама поплыла к берегу.

Кудеяр медленно шёл по мосту, ведущему к восточному острову – Рамиле. За наместником на почтительном расстоянии следовали витязи. Вечернее солнце золотило белокаменный мост, и массивные столбы ограды отбрасывали фиолетовые тени. Холодный ветер развевал алый плащ Кудеяра. Шедшие навстречу люди кланялись наместнику, но он не обращал на них внимания. Не обратил внимания он и на грузных мохнатых с загнутыми бивнями гружённых брёвнами ингр, которых вели погонщики. Кудеяр отправился пройтись и развеять тяжёлые думы, но это получалось у него весьма плохо.

Кудеяр знал, что Веслав разослал бересты по княжествам еще в квинтене, дабы правители дальних земель и островов успели прибыть на ежегодный Великий Собор, который проводился пятого числа месяца рунь. И в Солнцеград уже съезжались князья Палаты. На Малом Соборе решили не проводить Великий Собор раньше, как хотели того наместник и царь, – многие веденеи и волхвы не сочли подобное необходимым, и Короне пришлось согласиться с мнением большинства. Наместник тяжело вздохнул: как быстро люди забывают беду, как быстро привыкают к мирной жизни! Если бы и Веслав был чуточку… смелее… Кудеяр разочарованно покачал головой и дотронулся до оберега Велеса, что всегда носил на воротнике.

Но среди тяжёлых дум была одна радостная: Любава ответила на его бересту – она просила не беспокоиться напрасно. Обещала прибыть с отцом на Великий Собор, дабы вместе возвратиться на Велейные острова и сыграть свадьбу. Всё вроде бы было хорошо, но на душе у Кудеяра было неспокойно. Таинственная гибель Златы, явление слуги Полоза на Западе… Как наместник ни старался, он не мог отогнать подобные думы. Усугубляла беспокойство Кудеяра и тревога самого царя, который готовил армию. Кудеяр в отличие от многих, забывших в праздности Десятину Полоза, понимал Веслава – не известно, что задумал Полоз (а Его время наместник помнил хорошо). Но остальные… Даже военный советник Здебор, который сам пережил крушение Солнцеграда, тайно жаловался Кудеяру на Веслава – юный монарх, дескать, только зря казну опустошает, зря новобранцев набирает – в мирное время живём! Драгослав – мёртв, и Полоз не вернётся! Правда, великий военачальник Ворон рад был такой щедрости царя, как и вся дружина. Веслав, хоть и посещал казармы с проверками, не ведал о том, что тренировки проводились спустя рукава, а выделенные средства чаще оставались в казнах высших чинов или пускались на пирушки. Рекрутов, конечно, набирали, но не в должном количестве, а только для того, чтобы держать ответ перед Веславом. Кудеяр не раз говорил с Вороном об этом, но великий военачальник клялся Перуном, что всё в дружине ладно. Клялся Ворон в том и Яромиру, который наведывался в казармы с проверкой: перед военным веденеем витязи строились чинно, проводили тренировки и славили царя. Не помогали даже угрозы Кудеяра – люди продолжали поступать вольно. Вот и казначей Остроглаз был не в восторге от действий Короны: советовал Кудеяру поговорить с Веславом, чтобы тот поаккуратнее был. А то без даров моря казна уже не та. Последнее замечание пришлось Кудеяру не по душе, но он ничего Остроглазу не ответил: время покажет, что на уме у казначея, или же просто для красного словца болтает. Пока Невзора, казначея Драгослава, не отправили в Свагобор, Остроглаз помогал ему вести дела и ведал о том, в каком положении находилась казна в то время. Врагов нужно держать как можно ближе – наместник хорошо запомнил урок, преподнесённый ему Драгославом.

Но прогулка по Рамиле не развеяла тяжёлые думы Кудеяра, и когда на следующий день он принимал вместе с Веславом купцов, прибывших с Восточных островов, на душе у наместника легче не стало.

Купцы прибыли ко двору по приглашению князя Мухомы Зайца, который знал толк в шёлке да и вообще – в торговле. А шёлк с Восточных островов, говорил Заяц, высочайшего качества. Князь Волыньки полагал, что нельзя упускать возможность укрепить отношения столицы с Восточным княжеством, да и приобрести такой товар крайне выгодно нынче – купцы прибыли вместе с великим князем Восточных островов Богдавладом, и великий князь обещал торговцам не брать верхней платы за сбытый Короне товар. Веслав нехотя послушал друга и принял купцов вместе с наместником Кудеяром и самим Мухомой. Но услышав цену шелков, Веслав от предложения отказался: несмотря на мирное время, тратить казну на «дивные украшения» царь не счёл должным. От намёков Кудеяра и Мухомы о том, что не только купцы будут царю благодарны, но и сам великий князь Богдавлад, Веслав отмахнулся.

Купцы покинули тронный зал в крайне плохом расположении духа, ведь они вняли словам Мухомы Зайца – друга Веслава, который, полагали торговцы, имеет влияние на царя. Дабы весть не дошла до Богдавлада, который предпочитал торговые дела передавать своим доверенным, а не решать их лично, Мухома Заяц откланялся Веславу и догнал купцов. Заяц сообщил торговцам, что принимает их предложение и лично выкупает шелка. Купцы были рады такому исходу, а для того, чтобы Богдавлад не ведал, что выкупил шелка не Веслав, Мухома Заяц заплатил цену немногим выше. Торговцев сие устроило, как и Мухому: Заяц знал, что в том же Половце он продаст купленное раза в три дороже и то – будет дёшево. А князь Изяслав хоть и стар уже, а шелка дорогие любит.

Вечером того же дня Мухома Заяц встретился с Кудеяром и поведал наместнику о том, что великий князь Восточных островов доволен тем, что Корона приобрела шелка.

– С Веславом я сам поговорю, – ответил Заяц на немой вопрос Кудеяра. – Скажу ему, что Изяславу продам. Ведь Богдавлад верхнюю плату с купцов не брал.

Кудеяр сокрушённо покачал головой.

– Не думаешь ли ты, что Веслав будет не рад твоей самовольности? – спросил наместник. Поступок Мухомы Зайца виделся Кудеяру верным, но…

– Я же лучше другу сделал, – махнул рукой Заяц. – Он поймёт, я уверен. Веслав хоть и хороший человек, ничего не смыслит в торговле и власти, уж прости меня, Кудеяр, – покачал головой Мухома, видя, как нахмурился наместник. – Ему надобно укреплять отношения с князьями перед Великим Собором… Эх, Веслав хоть и царствует почти шесть лет, а в душе – как был рыбаком, так рыбаком и остался.

Глава 12

Пряжа Макоши

– Идём со мной? – мягко спросил Вель, протягивая руку. Свежий ветер развевал его чёрные волосы. По высокому небу плыли пушистые облака; ноги утопали в сочной траве, что искрилась в ярком полуденном свете.

– Ну же, – повторил юноша, – уже лето.

Мирослава не спешила протягивать ладонь в ответ.

– Холодно, как зимой студёной, – тихо ответила она.

– Это потому что ты не спела Песнь, – разочарованно ответил Вель и опустил руку. Он грустно смотрел на Мирославу: – Ты забыла меня.

– Значит, такова воля Богов, – ответила Мирослава, но Вель отрицательно покачал головой.

– Ты и сестру забыла, и родных, – проговорил он печально.

– Почему? – непонимающе спросила Мирослава.

– Потому что ты пошла за Серебряной Песнью. Ты ушла из мира. – Вель нахмурился. – Теперь тебе придётся следовать Судьбе.

– Судьбе? – тихо переспросила Мирослава и почувствовала, как сжалось сердце.

– Пока не встретишь того, кто тоже слышит Песнь, – тихо ответил Вель и, внимательно посмотрев Мирославе в глаза, добавил: – Тогда вернуться сможешь. – Вель развернулся и пошёл в поле, что простиралось до самого горизонта.

Мирослава смотрела ему вслед, как он идёт среди безбрежного моря травы, пока его фигура не превратилась в свет. И от этого света повеяло такой тоской, что налетел студёный ветер. Мирослава оглянулась: солнце скрылось за облаками, и внук Стрибога летал над бесконечным полем, качая тёмную траву. Трава шелестела, и в шелесте этом слышалась древняя как мир мелодия. Едва различимая, но такая прекрасная, что щемило сердце и хотелось плакать. Песнь складывалась в искусный до боли знакомый сияющий серебром узор. Мирослава старалась вспомнить, откуда она знает оплётшее мир кружево… Будто бы всегда знала. Будто бы не раз его уже вида́ла… Внезапное озарение вспыхнуло: в ажурных всполохах сокрыта сила Света, что пронизывала всё бытие, Сила, что, подобно живой воде, струилась по ветвям Мирового Древа, наполняя жизнью бесчисленные миры его кроны; Сила, именем которой сварогины и называли свой мир… И эта Сила была повсюду, и Она была подвластна каждому.

Мирослава заворожённо смотрела на искрящееся кружево Света – оно заполняло собой весь мир, оно и было миром. От увиденного захватывало дух. Серебряный узор был живым: он дышал, светился, переливался, мерцал… и затихал. Будто тёмное неясное нечто рушило прекрасную Песнь Света: сплеталось с ней, разрывало её, овевало холодом и смертной тоской. А там, где серебряных узоров не осталось, можно было видеть чёрные скалы, поднимавшиеся выше облаков. Вокруг скал бушевал океан, наполняя воздух неистовым рокотом стихии; ветер, холодный и колючий, нещадно рвал облака.

За скалами, далеко на Севере, где воды океана сковало дыхание Неяви, стоял Мёртвый Город, покрытый вечным льдом. Небо над Городом было чёрным, как ночь, а сам Град был белым, как траур. В том городе был Колодец, который вёл в Царствие Мора. Ледяной ветер Неяви дул из его чёрной зияющей дыры. Ветер набирал силу, пронзал Свет холодом и тоской, разрушая его прекрасный узор. Ветер опалил колючим дыханием, овеял смертельной печалью, пронзил сердце ледяным ножом…

Мирослава с криком открыла глаза: келью заливал яркий утренний свет. Солнечный, золотой. Тёплое солнце играло на цветах, что росли на подоконнике, на белой печной стене, на скрынях подле неё. В красном углу подле Великобожия горел Сварожич. За окном пели птицы.

Мирослава села на постели, стараясь развеять тяжёлый сон, как вдруг… Перед взором ярко предстала праздничная ночь Весны-Красны, что была почти три месяца назад. Мирослава вспомнила Веля: как танцевала с ним, прыгала через костёр и целовалась. Вспомнила и Песнь, что вела её сквозь ночь к рассвету, дабы показать видение и мертвеца на троне. Страшное видение, которое забывать было никак нельзя, но именно благодаря страху от этого видения Мирослава всё и забыла. Забыла до сегодняшнего сна. Нынче вновь привиделась Мёртвая Страна! Теперь ясными стали слова старца Никодима о том, что из-за холода она, Мирослава, не хотела идти на праздник, и что холод, возможно, открыл ей Песнь. И холод этот был холодом Мёртвых Земель…

– Отец Сварог! – прошептала Мирослава, обхватив руками голову. – Я вспомнила! О, Боги!

Мирослава быстро встала с постели и переоделась в траурное платье послушницы: она твёрдо решила остаться в Свагоборе, и на прошлой седмице отправила в Лесную деревню бересту зачарованным голубем.

– Надо рассказать всё Матери Вере! – говорила сама себе Мирослава, повязывая венчик волхвы. – И старцу Никодиму, пока он в Еловую не вернулся! Сначала старцу Никодиму!

Мирослава быстро умылась в кадке, поклонилась Богам и покинула келью.

Мирослава бежала в гостевой терем, что располагался у дальней ограды Свагобора, со всех ног. Она даже не заметила окликнувших её послушниц: образы из сна становились чётче и насыщеннее, а оттого – более пугающими. Когда Мирослава прибежала в общие палаты гостевого терема (в котором останавливались чаще всего волхвы-паломники из других Свагоборов), который окружала собственная стена, отделяющая его от территории Сестринского Свагобора, послушница была уверена в том, что сон сном не был.

– Старец Никодим не покидал своей кельи? – Мирослава, тяжело дыша, остановилась подле смотрящей за порядком в общем зале старушки Агны – сухонькой, словно веточка, волхвы.

– Что это ты с утра пораньше так бегаешь? – нахмурилась бабушка. – Будто Лихо за тобой увязалося.

– Мне крайне важно поговорить со старцем! – Мирослава молитвенно сложила у груди руки. – Вы не могли бы его позвать? – Мирослава знала, что послушницам без ведома старших встречаться с кем-либо запрещено.

– У тебя есть позволение от Матери Веры? – строго спросила Агна.

– Нет, но мне некогда его просить! Мне нужно передать старцу крайне важную весть!

– Без позволения, увы, не могу, – отрицательно покачала головой старица и, глянув в окно, добавила: – Смотри, скоро солнце высоко поднимется, и утреннюю молитву пропустишь!

Мирослава боялась, что если она пойдет на молитву, то может не успеть встретиться с Никодимом. Старец желал вернуться в Еловую в ближайшее время, и послушница не была уверена в том, что это самое «ближайшее время» наступит не сегодня.

– Вы знаете, что старец Никодим привёз меня сюда, – не отступала Мирослава. – Позовите его, пожалуйста!

Агна, прищурившись, внимательно посмотрела на Мирославу.

– Никак передумала волхвой становиться? – поинтересовалась она.

– Нет, не передумала! – воскликнула Мирослава. – Меня Никодим сюда из-за видений привёз. – Мирослава поняла, что только правда может уговорить Агну позвать старца. Старушка нахмурилась, отчего морщины на её лице сделались глубже. – Я сейчас вспомнила свои видения! Я видела Мёртвый Город, я видела Колодец Мора! – От этих слов старушка будто обмерла и во все глаза смотрела на Мирославу, которая продолжала говорить: – Ветер Неяви подул сильнее. Вы чувствуете холод? – Мирослава развела руками. – Середина лета, Солнцеворот почти месяц назад чествовали, скоро Перунов День, а холодно, будто лютень с бреженом борются! – Агна с ужасом смотрела на Мирославу. – И я видела, как сила Света меркнет, как Песнь всего Света рушится под натиском ветров смерти! И я видела… – Мирослава хотела было сказать о мертвеце на троне, но страх сковал сердце холодом, и послушница договорила иначе: – Я видела, как всю землю погубил ветер Неяви!

– Полно! – Чья-то рука легла Мирославе на плечо, и девушка, умолкнув, обернулась: старец Никодим хмуро смотрел на неё. – Полно людей пугать, – повторил он строго.

– Но Агна не хотела вас звать, вот я и решила… – оправдывалась Мирослава, но старец вновь прервал её:

– Не обязательно было говорить ей о Неяви, у неё сердце слабое. – Никодим подошёл к Агне, которая продолжала широко открытыми глазами смотреть на Мирославу, положил ладонь старушке на голову и зашептал. Низкий шёпот волхва дышал умиротворением и сном, и Агна, слушая его, закрыла глаза. Напряжение с её тела спало, и она мягко облокотилась на спинку стула. Никодим убрал руку, но Агна продолжала дремать. Старец расположил старушку удобнее и повернулся к Мирославе, которая встревоженно смотрела на него.

– Когда она проснётся, то ничего не вспомнит, – ответил Никодим на немой вопрос послушницы. – А нам с тобой поговорить надобно. Пойдем в Святобор – в такой ранний час там почти никого нет, и нас услышат только Боги.

В конце липеня, через месяц после Солнцеворота, все ещё светало рано, да и ночи как таковой пока не было: стояла долгая Заря. В высоком небе парили птицы, и утреннее солнце, светившее уже ярко, золотило рощу Святобора, что располагалась за главным теремом Сестринского Свагобора Половца. Солнечный свет, пробиваясь сквозь кроны деревьев, разбегался по насыпным дорожкам Святобора яркими зайчиками. Звонко пели птицы, и прохладный ветерок сонно шептался с деревьями.

– Учись смирению, Мирослава, – говорил Никодим юной волхве, идя по солнечной дорожке. Свет отражался от белых одежд послушницы и волхва, окружая лёгким сиянием. Старец внимательно выслушал всё, что поведала ему юная ворожея. – Без смирения, со страхом, силу Велеса с благого дела можно обернуть в тёмное. – Волхв внимательно посмотрел на Мирославу. – Именно смирению учат в Свагоборах – вот для чего нужен отказ от мира. Не из строгости, а из мудрости. Страх, страсти, обиды и желания мучают детей Сварога, и они совершают дурные поступки. Боязно думать, что будет, коли волхв, с Силой Звёзд знакомый, обратит дар Велеса на потребу собственным нуждам, а не на веление Света.

– Будет ещё один Кощей, – хмуро ответила Мирослава, которая, как и все, знала историю Освободителей. Никодим сдержанно кивнул, и они некоторое время шли молча. Мирославе вспомнился мертвец на троне Сваргореи, чей взор пронзил сердце льдом на празднике Весны. Льдом, который до сих пор обжигал девичью душу и велел молчать. От страха перед умертвием послушница так и не смогла поведать о нём Никодиму. Ей казалось, если она расскажет о том, быть беде.

– Что же мне делать со своими видениями? – тихо спросила Мирослава. – Рассказать Матери Вере?

– Рассказать, – тихо отвечал Никодим. – И не только Матери Вере. – Никодим вновь обратил взор на послушницу, которая, нахмурившись, смотрела на него. Мягкий взгляд окружённых морщинами серых глаз волхва был глубок и обращался к самой душе, отчего Мирославе невольно сделалось не по себе. – Весть об этом необходимо передать в Солнцеград, волхвам Великого Свагобора, – молвил Никодим. – В Солнцеграде скоро проведут Великий Царский Собор, к его сроку птицу с берестой царю и отправим.

– Кому? – Мирослава не поверила услышанному.

– Веславу Первому, – уточнил старец, и Мирослава удивлённо взглянула на волхва.

– Это видение настолько важно? – спросила она. – Я думала, что…

– А разве ты сама не чувствуешь, насколько оно важно? – перебил Мирославу Никодим. – Обратись к своему Духу волхвы, Мирослава, – хмурился Никодим, видя сомнения в глазах послушницы. – Я тоже чувствую холод. Все мы чувствуем его, но никто не хочет об этом говорить. – В старческом, но сильном голосе Никодима звучала неизбежность. – Никто не знает, почему Мор решил на землю насылать холод вновь.

– Мор? – тихо переспросила Мирослава.

– А кто же ещё? – Взгляд Никодима потемнел. – Ты его Колодец видишь и его страну. Мало кто из волхвов обладает Силой, позволяющей видеть врата Неяви. Даже, скажу тебе, в наш век таких ворожеев не осталось. – Никодим остановился и внимательно посмотрел на Мирославу. Солнце, пробиваясь сквозь листву, играло на седых волосах старца. И почудилось Мирославе, что Никодим похож на капий – такой же древний, сухой и спокойный. – Поэтому, когда тебе вновь явится Мёртвый Град, постарайся, следуя за Светом, увидеть всё и узнать, что Боги желают поведать тебе.

– Хорошо, – нахмурилась Мирослава и убрала за ухо выбившуюся из-под венчика прядь волнистых золотых волос.

– Ты должна собрать всю Силу, – говорил Никодим, – ибо Боги наградили тебя великим Даром. Хоть ты и чуешь Тьму, ты должна внимать только Свету.

Мирослава кивнула, но на душе у Никодима легче не стало. Мирослава тревожила старца своим спокойствием, в котором не было истинного страха. А холодных ветров страшиться бы надобно… ибо они вестники того, о чём даже ему, Никодиму, мыслить боязно. Дух волхва подсказывал старцу – грядёт нечто такое, что спутает пряжу Макоши так, что Свет погрузится во мрак.

Когда Никодим впервые ощутил ветер – пару лет назад, он подумал, что выдалось студёное лето: порой даже Сила Звёзд меркнет под гнётом дум. Но чуял Никодим, тот холод был иным. Когда же холод стал серчать, завладевать сердцами и думами людей, волхв уверился в том, что пришедший в Свет студёный ветер не был гневом своенравного Стрибога. Более в том убедило старца то, что не только простые сварогины не замечали холода, а даже волхвы… Только нынче служители Богов стали подмечать неладное, да и то – с неохотой.

Но Мирослава… Ей холод будто бы пришёлся по нраву.

– Я буду стараться увидеть всё, – заверила Никодима послушница. – И я не отвернусь от Света.

Для того чтобы быть рядом с Мирославой, когда ей вновь откроется Мёртвая Страна, старец Никодим отложил своё возвращение в Еловую. Волхв чувствовал студёный ветер, что вместе с Песнью овевал дух юной ворожеи, но дабы не волновать Мирославу ещё больше, не говорил об этом ей.

Мать Вера, как и Никодим, крайне обеспокоилась видениями Мирославы – великая волхва Сестринского Свагобора Половца тоже чувствовала холод, особенно – «холод духа», так она говорила. И слабых духом людей этот холод может поразить подобно тёмной ворожбе. Волхвы обращались к Свету вместе с Мирославой, ходили вместе с ней в капище, к Богам, но Боги не являли юной послушнице видений Мёртвой Страны.

Великая Волхва Половца созвала Собор, на котором вместе с Мирославой поведала сёстрам о предупреждении Богов (так Волхва-Мать объяснила видения юной послушницы). Тем же вечером в открытом капище Святобора провела Вера совместное чествование Богов.

Но Мирославе не открывалась Песнь, и видений не было – Боги молчали. Мать Вера говорила Мирославе, чтобы она не печалилась: то, что она уже увидела, – великий дар. Дабы успеть к пятому числу месяца рунь – дню, когда царь проводит в Солнцеграде Великий Собор, – Мать Вера отправила в столицу голубя с зачарованной берестой, в которой рассказывала о видениях Мирославы.

Мирославу же речи Матери Веры не успокоили – послушницу печалило то, что Песнь более не являлась ей. Мирослава мечтала стать волхвой, и то, что Боги исполнили её стремление таким невероятным образом – отправили из глухой деревни в настоящий Свагобор и окружили пониманием – воодушевило девушку. Ещё больше Мирославу воодушевляла собственная одарённость в волхвовании – её видения оказались ниспосланы Богами! К ней прислушивалась сама Великая Волхва Свагобора Половодского княжества! А на занятиях по волхвованию Мирослава была лучшей, несмотря на то, что училась ворожбе совсем недолго. Мирославой впервые восхищались. И если слава о Мирославе дойдёт до Еловой, родители будут ею гордиться, а люди перестанут считать её странной.

И потому Мирославу очень удручало то, что Боги больше не обращались к ней – неужели её сила меркнет? Мирослава даже страшилась того, что более не увидит Мёртвый Град. Но не только исчезновение видений омрачало юную волхву. Мирослава боялась даже думать о явлении умертвия на троне скованной льдом Сваргореи. Мертвец сделался её самым страшным кошмаром: он мог прийти во сне или привидится в утреннем тумане. Порой, испугавшись холода снов, Мирослава думала рассказать об умертвии старшим волхвам, но тут же вспоминала слова старца Никодима о том, что Песнь открыла ей и холод, вспоминала, как Никодим не позволял ей волхвовать по дороге в Половец. Старец полагал, что Мирославе нужна опора, дабы следовать за Светом, и эту опору она должна найти в Свагоборе – ворожить без послушания ей нельзя. И Мирослава страшилась того, что коли она расскажет о мертвеце на троне, ей вообще не позволят волхвовать… Послушница надеялась, что о мертвеце она забудет. Мирослава помнила, как Песнь случайно открылась ей в порту Озёрного града – волхва увидела небесные скалы, но потом тут же забыла их, стоило старцу Никодиму возвратиться. Может, о мёртвом она запамятует так же?

Песнь являлась Мирославе и на корабле, на котором Мирослава с Никодимом плыла в Половец. Мирослава стояла у борта и смотрела на безбрежную водную гладь: Половодские озёра были настолько большими, что в прибрежных городах их нередко называли морями. Синяя вода сливалась на горизонте с синим небом, и сквозь мерцающую дымку горизонта Мирослава увидела снежные скалы. Но стоило Мирославе невольно вспомнить о мёртвом на троне, как видение померкло, и девушка забыла о нём до того самого дня, пока не проснулась через три месяца в келье Свагобора.

Дабы вновь услышать Песнь и увидеть пряжу Макоши, Мирослава просила у Матери Веры позволения гулять по Половцу, и Великая Волхва ей разрешала (на зависть другим послушницам, которых не всегда охотно отпускали в город). Половец полюбился Мирославе с первого взгляда: белокаменный просторный обнесённый двойной стеной и рвом, с небесными куполами Свагоборов, свежими парками и рощами Святоборов. Послушница полагала, что, гуляя по городу, она вновь услышит Песнь, как тогда, в Озёрном граде. Мирослава медленно ходила по широким мощёным улицам, заворожённо разглядывая дома в несколько этажей и резные терема. Рассматривала юная волхва и горожан: одежда половчан была богаче и разнообразнее одеяний деревенских жителей. Яркие платья, высокие кики, ажурные кокошники дам и яркие кафтаны зажиточных мужей. Порой Мирослава так засматривалась городом, что забывала о том, зачем отправилась на прогулку. Но в том было и хорошее: ворожея, запамятовав о Песне, забывала и о видении умертвия на троне Солнцеграда. А о мертвеце она хотела бы забыть навсегда.

Слушала Мирослава и шум города: голоса людей, грохот повозок, стук копыт лошадей и даже рёв ингр, которые, ведомые погонщиками, носили по широким улицам столицы Половодского княжества грузы. Но даже тогда, когда город своей музыкой наполнял душу вдохновением, Серебряная Песнь не являлась Мирославе.

Первые Проводы Лета – Солнце Медовое, что праздновались первого числа месяца рунь, Половец встретил гуляньями, песнями и музыкой. День был ясным и солнечным, и внук Стрибога летал на звонких лучах Даждьбога-Хорса.

Ранним утром волхвы из Большого и Сестринского Свагоборов торжественно несли по городу огонь-Сварожич: солнце играло на их белых, развеваемых ветром, одеждах, перехваченных обручами длинных волосах и зайчиками разбегалось по Свету. Ветер разносил над Половцем радостную музыку свирелей и кугикл, а птицы пели лету среди белых облаков. Горожане пришли на праздник нарядные, с букетами полевых цветов: чествовали Мать-Свагору и Отца-Сварога, благодарили Богов за созревающий урожай. В этот день пасечники собирали поспевший мёд; мёдом и хлебом с маком угощали друг друга сварогины.

Мирослава шла вместе с другими послушницами Сестринского Свагобора Половца – девочками и девушками её возраста. Венчики, что перехватывали девичьи волосы, украсили полевыми цветами, а в руках юные волхвы несли маленькие огнивицы с Небесным Огнём.

«Как жаль, что матушка не видит такую красоту», – думала Мирослава, разглядывая праздничный Половец. Береста с ответом из Еловой пришла: родители сокрушались решению дочери стать волхвой и спрашивали, не вспомнила ли Мирослава весенний праздник? Но Мирослава на письмо не ответила: она запомнила совет старца Никодима не пугать людей зря, а обманывать она не хотела. Венчания на послушничество Мирослава ещё не приняла, а в бересте родители её на то не благословляли. Веля Мирослава хоть и вспомнила, но чувств к нему у неё не было. Да и тоска по отчему дому прошла сама собой, теперь своим домом Мирослава видела Свагобор – здесь её понимали, здесь не было укоров сестры и насмешек сверстников. Здесь были уважение и почёт. Мирослава решила, что венчается на послушание и без родительского согласия.

И сейчас, идя вместе с другими волхвами по сияющему Половцу, Мирослава чувствовала как никогда ясно: ворожба, волхвование – её судьба, то, что придаёт сил и отзывается в душе теплом и умиротворением неизбежного. Она станет великой ворожеей, она своим дарованием войдёт в летописи света. Смотря на праздничный город сквозь солнечный свет, Мирослава была уверена, что благодаря Силе Велеса сможет не только узнать послание Богов, но и забыть видение мёртвого.

Вместе с благодатным светом Хорса мир заливало баритонное пение волхвов, голоса кугикл и свирелей. Половец искрился солнцем, музыкой и медовыми угощениями, которыми отмечали Первые Проводы Лета миряне. Солнце играло на резных ставнях, на белокаменных домах, отражалось от окон и разбегалось по мощёным улицам. Мир светился и пел вместе с празднующими людьми, и песнь эта была подобна хрустальному перезвону. Звенящая Песнь летела над городом, рассыпаясь искрами, что складывались в серебряный узор. Узор охватывал собой весь Свет, он был им: озарял лица людей, украшал стены домов, парил с птицами, сиял в облаках, дрожал в воздухе…

Мирослава дышала тяжело: Боги вновь обратились к ней. Стараясь не упасть и не потерять из виду пряжу Макоши, юная волхва зашептала, собирая всю свою Силу (нужные слова ей поведали старец Никодим и Мать Вера). И, вторя шёпоту, серебряный узор становился ярче и насыщеннее, а Песнь звучала громче. Узор разгорался, застилая собой мир. Чтобы не упасть, Мирослава взяла за руку Умилу – подругу, юную послушницу Свагобора с копной рыжих волос. Продолжая внимать Песне, Мирослава прошептала Умиле на ухо: «Солнце напекло, поведёшь немного? Не хочу старших беспокоить». Умила согласилась, и Мирослава, ощутив опору, позволила Песне вести себя.

Серебряное кружево вспыхнуло ослепительно ярко: будто сверкали грани льда. Высокие, до небес, ледяные скалы хранили Мёртвый Град, в сердце которого, окружённый теремами, в которых никто никогда не жил, располагался Колодец. Ледяной ветер Неяви дул из его чёрной дыры. Ветер холодом сковал дух и страхом – сердце, но Мирослава продолжила смотреть: в пучине тьмы Колодца не было ничего, кроме ветра. Ветер набирал силу, он летел к земле. И Мирослава отправилась за ним.

Она видела, как чахла под натиском ветра земля, видела, как погибали люди. Люди погибали и от северного ветра, и от южного огня. Вся Сваргорея стала полем битвы – полем битвы с силами Юга и с силами Севера.

– Когда рухнет мир, – шептала Песнь, – отправляйся в Северную Тайгу. Обратись к своей речке – она приведёт тебя к Живому Терему, что стоит на Чёрном Озере. – Мирослава увидела круглое, словно блюдце, болото среди непроходимого елового леса и странную избу с куриными ногами, стоявшую посреди него. – Чёрное Озеро хранит Топь. Когда придёшь, отдай Топи то, что тебе дороже всего, и тогда Топь позволит взять мёртвой воды из её озера и пустит тебя в Терем, в котором найдёшь спасение.

– Кто в том тереме живёт? – спросила Мирослава у Макоши. Богиня мягко посмотрела на юную волхву.

– Там жила та, кто была душой чиста, но тёмную тропой пошла, – отвечала Макошь. – Та дева умерла. Ты же там найдешь живую воду и огонь в черепе человеческом.

– Зачем подобное мне? – нахмурилась Мирослава.

– Огонь выведет тебя из лесу, а вода поможет мёртвому, – ответила Богиня. – Не печалься, ещё не время. Печаль наступит позже, – улыбнулась Макошь, и Мирослава внимательно посмотрела на Богиню: её волосами была золотая пряжа, а в голубых глазах отражался целый мир. В том мире по высокому небу плыли белые облака, а ветер разносил музыку и песни над праздничным Половцем.

– С тобой всё хорошо? – спросила Мирославу Умила.

Мирослава вздрогнула и отпрянула от подруги: она не заметила, как повисла на её руке.

– Извини, – тихо ответила Мирослава и улыбнулась: – Солнце немного напекло.

– Когда придём, обратись к волхве Велиоре, травнице. Пусть настойку тебе приготовит, – заботливо прошептала Умила.

– Хорошо, – согласилась Мирослава и посмотрела вперёд, туда, где шли старшие волхвы Сестринского Свагобора.

В их белых одеждах Мирослава более не видела узоров Света. Света… Мирослава нахмурилась: душу сковала неясная печаль.

– Поезжай в Половец, Иван, – говорила Добромира мужу. – Веля возьми, вдруг случилось чудо и Мирослава вспомнила о нём?

Иван перестал копать и, опёршись на лопату, строго посмотрел на жену, что тоже перестала окучивать грядку. Забава поливала огород далеко и не слышала родителей.

– Я тоже надеялся, что Мирослава поживёт в Свагоборе да одумается, потому и покорился Макоши, – признался он. Иван не говорил Добромире, но он сожалел о том, что не позволил жене в тот вечер, когда Мирославу собирали в Свагобор, сходить за Велем. – Я говорил с Велем не раз – он просил моего позволения отправиться в Половец. Всё сокрушался, что в тот самый день его сестра захворала и он не смог прийти к нам. А когда пришёл, Мирославы уже не было.

– А ты? – с надеждой спросила Добромира. – Ты позволил ему ехать?

Стоял тёплый летний вечер: солнце освещало верхушки садовых деревьев, что росли позади огорода, за домом, и разливалось по огороду сусальным золотом. Деревья и постройки отбрасывали густые фиолетовые тени. В высоком небе пели птицы.

Иван вытер со лба пот.

– Я сказал, что если поеду за дочерью, то возьму его с собой, – ответил он.

– Ты поедешь ведь, да? – умоляюще просила его Добромира.

– Поеду, – вздохнул Иван. – Теперь, признаюсь, и сам тужу, что благословил Мирославу. Не думал, что она волхвой останется.

– Поезжай, родной, да вороти её домой! – взмолилась Добромира.

– А если она уже венчание приняла? – Иван опустил взгляд: лопата врезалась в землю глубоко. Как же он жалел, что внял речам Никодима и просьбе Мирославы!

– Не приняла! – уверяла его Добромира. – Если бы она приняла, написала бы об этом. Мы же её не благословили, она не могла поступить против нашего Слова! А если ты отправишься с Велем – дочка точно не обручится с Вечностью!

– Вы всё о ведьме толкуете? – Добромира и Иван не заметили того, как к ним подошла Забава. – Я думала, отдохну от сестрицы, пока её не будет, а с её отъездом её будто бы больше стало! – покачала головой Забава. – Вель во всём винит себя, решил, что Мирославе стало стыдно, вот она и поступила отчаянно! А меня он не замечает! Тьфу! – Забава выпалила всё на одном дыхании, не дав родителям произнести и слова. – Белый Свет на ней будто бы сошёлся! Я – старшая сестра! Мне надо замуж выходить!

– Дочка! – Иван с трудом перебил раскрасневшуюся Забаву. – Как ты можешь подобное говорить?!

– Так и могу, отец! – Забава разозлилась и бросила оба пустых ведра на землю. – Вы меня совсем не замечаете! А если бы я в Свагобор уехала, что было бы, а? Радость и свадьба молодых?

– Ты чего, родная моя! – всплеснула руками Добромира, шагнула к дочери, но Забава отпрянула.

– Не надо обнимать меня, матушка! – сквозь слёзы воскликнула она, поднимая вёдра. – Вот возвратится ведьма, с нею лобзаться будете! А я ж тоже дурою была – сама её на праздник позвала! Вот теперь за свою глупость и отвечаю. Так что не трогайте меня!

– Дочь! Как ты смеешь?! – возмутился Иван, но Забава отвернулась и быстро пошла к колодцу.

– Забава! Возвратись! – негодовал Иван, но Забава не обернулась.

– И что нам с ней делать? – Иван посмотрел на жену. Добромира вытерла слезу.

– Никодим говорил, что Забаве надо немного подождать, – тихо ответила она. – Давай не будем на неё серчать – её сердце разбито.

– Разбитые сердца становятся крепче, – хмуро ответил Иван и вынул из земли лопату. – Завтра пойду к Велю, а послезавтра отправимся в Половец. Дай Сварог, успеем добраться до Половца до венчания Мирославы.

Глава 13

Светозар

Агнешка потерял счёт времени: он не знал, сколько идёт за серебряным Дроздом по серебряной тропе через тёмный лес. Сосна позвала Агнешу на призрачном рассвете – едва слышимая Песнь обратилась к духу сварогина, когда юноша слушал Лес. Агнешка более не старался разобрать слов, значение которых ведала только душа: сварогин понял, что как только он пытается облачить знание в думы, оно ускользает от него и теряется в пучине мыслей. Услышав щемящую сердце Песнь, наполненную звоном ручьёв, шелестом листвы, птичьими трелями, холодными ветрами и жарким светом солнца, сварогин поднялся с земли Большой Поляны и направился к замершему в предрассветном часу лесу.

Тихие Слова складывались в серебряный узор, что мерцал среди вековых елей, вырастающих из тумана непроходимой стеной. Кружево Песни оплетало древние дерева, струясь по ним ввысь, а на земле Песнь являлась серебряной тропой.

Над тропинкой летел серебряный Дрозд.

Агнеша шёл за птицей, и тёмный бор расступался перед бегущей вперёд мерцающей дорожкой. Порой, среди тьмы леса являлись навьи – неясные призраки, больше похожие на воспоминания. Ученику Леса чудилось, будто он видит своего старого отца Тихона или матушку Аграфену; иногда казалось, что идёт не по лесу, а по родной Волыньке; виделось, будто гуляет с йарями по улицам Йолка или внимает бору на Большой Поляне. Агнешка встретил и Берегиню, которая вновь дала ему берёзовый оберег для той, о которой было боязно вспоминать. Но Песнь напоминала о себе, и юноша вновь видел бесконечный лес, серебряную тропу и Дрозда, освещавшего путь.

Когда сварогин уставал от вечной дороги, он опускался на землю, а Дрозд садился рядом. Птица пела ученику Леса о Царствии Индрика, сварогин вспоминал о Песне и сосне и продолжал путь.

– Ещё долго идти? – тихо спросил у пернатого спутника Агнешка: юноше казалось, что его путешествие не закончится никогда.

– Это я должен спрашивать у тебя, – пропел Дрозд.

– Разве ты ведёшь меня не к той самой сосне? – удивился Агнешка.

– Я просто освещаю тебе путь, – ответила птица, – а прокладываешь дорогу ты сам.

Агнешка поморщился: птица говорила, будто князь Дреф. Но если подобное слышать от князя возможно, то из уст Дрозда оные высказывания виделись нелепыми.

– Хватит думать ерунду! – громко прочирикал Дрозд, и Агнешка невольно вздрогнул. – Если не можешь навести порядок в голове, то хотя бы попробуй убрать из неё глупости!

– Если бы я мог, убрал бы с радостью, – усмехнулся Агнеша.

– Всё ты можешь, только сам себе мешаешь, – пела летящая впереди серебряная птица. Дрозд отбрасывал на серебряную тропу яркий сноп света вместо тени. – Решил, что то – нельзя, это – не получится, и вообще – всё плохо. Я вот удивляюсь, как у тебя хоть что-то выходит!

– Знаешь, я тоже удивляюсь, – пожал плечами Агнешка. – Но Индрик почему-то решил обучить меня лесной ворожбе.

– Потому что люди совсем оглупели, – пел Дрозд. – А ты, видимо, ещё что-то пытаешься со своей глупостью сделать, в отличие от остальных, которые глупы настолько, что полагают себя умными.

Агнешка, слушая Дрозда, рассмеялся.

– Полно! – прочирикала птица. – Понимаю, в мире человеческом мы не потолкуем, но мы сюда не поговорить пришли! Сосредоточься, пожалуйста, на Песне Леса. Ты зря, что ли, столько месяцев под столбом сидел и Лес слушал? Зря столько шёл, пробираясь сквозь свои думы? Прислушайся к зову своего древа! И обрати взор на грядущее!

Агнешка вздохнул и закрыл глаза. Юноша остановился: в тишине был слышен лёгкий трепет крыльев летающего вокруг Дрозда. Как же быстро летает птичка! Интересно, как сейчас выглядит Дрозд в человеческом мире? Почему в Свету Дрозд – чёрный, а в Царствии Индрика – серебряный? Хотя на небе Царя Зверей и лес облачается в серебро… Хватит, сказал Агнешка сам себе. Не думать. Но не думать не выходило: даже звенящая тишина рождала образы, которые, будто морок, кружили вокруг. Агнешка тряхнул головой, стараясь сбросить наваждение, глубоко вздохнул. Затем ещё и ещё. Сыну рыбака Тихона на мгновение показалось, будто он видит сквозь закрытые веки освещённый серебром непроходимый лес.

Дрозд всё ещё кружил в звенящей тишине. И в этой тишине Агнешке послышались слова, едва различимые, но до боли знакомые. Чтобы не потерять их в пучине дум, Агнешка зашептал, вторя им, – юноша повторял слова Песни, что звучала во всём сущем. Чем дольше шептал ученик Леса, тем чётче звенела Песнь и ярче светился серебряный узор. Серебряное кружево мерцало, проступая в стволах деревьев, устремляясь ввысь, к самой поднебесной кроне; освещало небо… Мир сиял и искрился: невероятных размеров серебряный лес.

В сердце Леса росла золотая сосна.

Не переставая шептать, Агнешка пошёл к дереву; следом летел Дрозд и что-то пел, но сварогин не мог услышать своего помощника – Агнеша наконец позволил Песне вести его к древу, что выбрало его.

Перед золотой сосной Агнешка остановился: стройное дерево излучало тепло. Его сияющая кора виделась мягкой. На изящном стволе красовался сучок, из которого росли три тоненькие веточки. Агнешка улыбнулся: он узнал её, узнал свою сосну!

Следуя велению Песни, Агнешка положил на ствол ладони: дерево было тёплым. Золотое сияние обволакивало человека, разгоралось, заполняло собой весь мир. Оно было подобно солнцу – тёплому южному солнцу на голубом небе.

Солнце неистово сияло; дул жаркий сухой ветер. А внизу, на золотой пустыне, раскинулось несметное войско.

Сквозь шёпот Песни проступал шум: ржание лошадей, звон доспехов, человеческая речь. Человеческая речь была иной, незнакомой. Но даже сквозь эту незнакомую речь слышалась древняя, как мир, мелодия, благодаря которой становились понятными слова.

– Хан Абдай! – посыльный спешился с лошади подле ханского шатра и поклонился повелителю – грозному мужу, что в окружении свиты стоял подле расписного шатра. Рядом с ханом Абдаем находился его младший брат – хан Тевур. – Вернулись посыльные. Южный Перевал возможно преодолеть!

Хан Абдай молча кивнул.

– Созови военачальников на совет, – приказал хан посыльному, и тот, поклонившись, вновь оседлал вороного коня и направил лошадь в лагерь, что был разбит у подножия Великой Гряды, недалеко от перевала.

– Говорят, за непреодолимыми горами лежит плодородная страна, – заметил Тевур. Он был моложе брата – сильного воина – и меньше его. Если Абдай походил на мощного тура, то Тевур – на поджарого волка.

– Непреодолимых гор не бывает! – прорычал Абдай и, грозно посмотрев на своего брата, добавил: – А плодородная страна, если она и вправду существует, станет нашей. Солнце перепалило наши земли, другого выхода у нас нет.

Когда хан и его брат вернулись в шатёр, солнце разгорелось вновь, сделавшись похожим на рассеянный свет, нежели на светило. Свет отражался от оружия и доспехов грозных стражников, что несли почётный караул подле ханского шатра, от золотой выжженной степи, раскинувшейся до самого горизонта.

Сквозь сияние ехал посыльный по искрящемуся светом лагерю на вороном коне, передавая приказы военачальникам: чёрная точка в океане золотого света. Все шатры лагеря будто бы светились, как и люди, принимавшие волю великого хана.

Вечером немеркнущее солнце осветило военный совет: могучий Абдай и славные воины Степного Дола слушали возвратившихся с северных гор посыльных. Свет освещал расписные стены великого шатра; низкие обитые шёлком скамьи, на которых расположились люди; червонные одежды, багряные и синие плащи; черные как смоль волосы и дорогие мураки[19]. Обсуждали долго: небо погасло, и взошли луны, но тёплый свет продолжал струиться сквозь пространство, открывая взору действо.

– Я со своим войском пойду первым, – заключил на совете Абдай. – На случай того, что легенды о плодородной земле, которая располагается за этими горами, окажутся неверными, и за грядой явится тьма.

– Да благословит тебя Солнечный Свет, – сипло проговорил Майгу – ветхий волхв, что сидел на скамье недалеко от великого хана. Абдай строго посмотрел на волхва.

– Солнечный Свет слишком благословляет нас, Майгу. Если бы Великий Тенгри ниспослал дождей – не пришлось бы идти за эти горы.

– Да, чувствую я гнев Его – студёный холод, что сковал в небесах воду, – сипло соглашался Майгу. Его белоснежная борода по-старчески дрожала.

– Раз служители неба не смогли вымолить дождя, это будут делать воины, – строго заключил Абдай и, обведя взглядом присутствующих, проговорил: – Наша земля умирает. – Голос хана рокотал неизбежностью. – Засуха уничтожает посевы: от голода погибают целые города. Нам придётся нарушить вековой устав и ступить на неизведанную землю, что лежит за Северными Горами. – Хан немного помолчал, давая присутствующим обдумать сказанное. – Когда я достигну Северных земель, отправлю вам птицу с вестью: что ждать за грядой. Если там окажется земля – пусть вся орда следует за мной! Если же тьма – пусть моя голова станет платой, и Тенгри помилует наш народ. – В ханском шатре воцарилось молчание. – Оставляю старшим брата, – Абдай указал на сидящего по правую руку хмурого Тевура. – Хана Тевура слушаться как меня, а его приказы – дороже жизни!

Знатные мужи поклонились великому хану, и золотой свет разгорелся вновь, скрыв видение ханского шатра. Тёплый свет мерцал и струился, собираясь в удивительные фигуры, в которых можно было различить строгие очертания великих гор; увидеть, как между невысокими пиками течёт речка Южного Перевала, вдоль которой идёт малое войско; несметное, походящее на рассыпанный чёрный жемчуг в золотом океане песка, осталось за горами.

Точки среди солнечного света превращались в людей: путь через перевал был сложным, многие срывались и падали в пропасть; гибли люди и под обвалами, тонули в быстрых бродах, а Слово Гор Рифея сводило с ума. Но войско дошло до плодородных земель севера. Люди ликовали и благодарили своего Бога; отправили с птицей весть оставшейся за горами орде.

Но малое войско не стало ждать подмоги: хан Абдай повёл людей по Южной Земле Сваргореи. Город Долемир не принял чужаков, и началась война. Огни летели с городских стен, разгорались, освещая начало новой эры… Долемир, не ждавший набега в мирное время, пал. Из Свагоборов едва успели вылететь птицы с посланием в далёкий Солнцеград и другие города; только чудо спасло от огненной стрелы пришпорившего коня гонца.

Победители пировали, Долемир горел: золотой огонь вздымался с деревянных башен окружных стен, горели дома и терема, кричали в пожаре люди. Золотое сияние разгоралось, затмевало жаром мир, растекалось по рукам, наполняя их неведомой доселе силой.

Агнешка открыл глаза: его руки обхватили не дерево. Высокий посох, наполненный тёплым светом, держал ученик Леса. Изящное древко украшал сучок с тремя тоненькими веточками. На навершии сидел Дрозд. Лес вокруг искрился серебром: свечение медленно меркло, открывая взору хорошо знакомую Большую Поляну, что находилась позади Йолка. Агнеша осмотрелся: он не сидел под столбом, он уверенно стоял на земле. Рядом, по традиции, ждали его возвращения из Царствия Индрика Дреф и йари. В Свету был погожий солнечный день.

– Приветствую тебя, лес озаряющий светом – Светозар! – проговорил князь Дреф с поклоном, и бубенцы на навершии тояга князя мягко качнулись. – Ты перестал быть ведомым – теперь ведёшь ты – сын света, Светозар! Родился Светозар!

– Родился Светозар! – хором поддержали князя йари, вскинув тояги, от чего музыки ветра, закреплённые на концах посохов, мягко застучали, приветствуя сына Леса.

Агнешка поклонился князю в ответ. Поклонился он и йарям, которые по очереди, почтительно кладя на сердце лапу, приветствовали Светозара (сварогину поклонился даже Айул).

– Теперь сними с пояса бубенцы и повесь их на свой тояг, – мягко улыбнувшись, проговорил Дреф. Жёлтые глаза князя смотрели на сварогина с искренним восхищением. – И громко произнеси своё имя всему Свету и всем Небесам!

Агнешка выполнил веление князя: когда он привязывал бубенцы на навершие посоха, Дрозд вспорхнул с тояга и закружил над головой юноши. Через силу прорываясь сквозь горькие думы явившегося видения, Агнешка произнёс своё новое имя громко. Произнёс полю и лесу, небу и солнцу; произнёс на все четыре стороны – всем четырём ветрам; произнес Отцу-Сварогу и Матери-Свагоре. И мир отозвался: сыну рыбака послышалась звенящая Песнь, и Агнешка явно почувствовал, что более Агнешкой называться не может. Агнешка погиб в золотом огне вместе с Долемиром, погиб для того, чтобы в лесу родился Светозар.

Дрозд вновь сел на навершие тояга. Светозар внимательно посмотрел на князя Дрефа: лицо полевика сделалось серьёзным.

– Что ты видел, Светозар? – спросил, нахмурившись, леший, внимательно глядя в янтарные, как смола сосны, глаза своего ученика. Светозар обвёл взглядом йарей, которые, как и Дреф, чувствовали неладное. Но только чувствовали: золотой огонь, что даровал силу человеку, скрыл от них думы Светозара.

– Через Южный Перевал перешло малое войско, но скоро за ними явится орда, – ответил сварогин. Князь Дреф стал чернее тучи; йари непонимающе переглядывались. – Кочевники из опустошённой засухой земли сожгли Долемир… Или только сожгут, – задумчиво нахмурился Светозар.

– Позволишь? – Дреф протянул сварогину лапу, и Светозар послушно опустился перед полевиком на колени. Князь лесного народа положил свою мягкую ладонь на голову юноше и закрыл глаза. Человек ощутил лёгкое тепло – он позволял Дрефу смотреть свои думы.

Когда леший опустил лапу, он совсем помрачнел. Седая шёрстка на лице сложилась глубокими морщинами, заострённые уши опустились. Светозар, не вставая, посмотрел полевику в жёлтые глаза, которые наполнились тёмной печалью.

– Пало Слово Рифея. Всё хуже, чем я думал, – проговорил князь Дреф. – Полоз и Мор на этот раз решили уморить не только холодом, но и жарой. Сковали над землёй кочевников хляби небесные. – Дреф пристально смотрел на Светозара, которому от пронзительного взгляда жёлтых глаз сделалось не по себе. – И только человеку лес мог рассказать о человеке, другие бы этому посланию не вняли. Вот почему Индрик выбрал тебя. Выбрал тебя для того, чтобы ты предупредил всех нас.

– Слишком поздно, – печально ответил Светозар. – Слишком долго и беспечно я слушал Лес.

– Слишком поздно – что? – обеспокоенно переспросила Иванка. Но ни князь, ни человек лешей не ответили. Йари с недоумением смотрели друг на друга: никто из них не слышал думы человека. Подобное было впервые.

– Лес позволил тебе внять ему, когда ты был к этому готов, – строго ответил Дреф Светозару. – А поведать нам об этом тогда, когда к этому стали готовы мы.

– Сколько меня не было? – спросил Светозар у Дрефа.

– Почти месяц – сегодня тот день, который люди именуют Солнцем Медовым, первый день месяца рунь.

– Но я полон сил, даже несмотря на то, что поведал Лес, – задумчиво проговорил сварогин.

– Ты только что родился из света Песни, что теперь питает твоё тело. Твой дух отправлялся в Царство Индрика не на одну седмицу – как думаешь, что было с твоим телом?

– Даже если моё тело было мёртво, это пугает меня намного меньше, чем то, что поведал мне Лес.

– Согласен, – печально вздохнул Дреф. – Ты готов предстать сегодня на вече Йолка? Готов передать весть?

– Какую весть? – на этот раз не выдержал Явих и почесал за ухом. – Мы будем праздновать рождение сына Леса Светозара? – любопытствовал гаркун.

Светозар поднялся и с грустью посмотрел на йарей, что с тревогой взирали на него. Даже Айул смотрел на человека с несвойственным елмагану беспокойством.

– Праздника не будет, – ответил Светозар и, переглянувшись с Дрефом, протянул лешим руку: – Я могу показать вам то, что поведал мне Лес.

– Великий Индрик! – поразился Ватан, покачав головой.

– Когда ты этому успел научиться? – удивлённо спросила Иванка и протянула человеку лапу.

– Меня не было месяц, – тихо ответил Светозар. Невзирая на крепость тела, Светозару казалось, что он пробыл в Царствии Индрика куда больше. Смутные видения прошлого, являвшиеся на пути, таяли в золотом огне, даровавшим духу новое обличье.

Светозар вздохнул, отгоняя думы о Царствии Индрика, и взял Иванку за лапу. Дух сына Леса ведал о том, как надо поступать.

Иванка взяла лапу Явиха, Явих – вставшего ближе Айула. Ватан подошёл к Светозару, положил свой тояг на землю, забрался по посоху сварогина к нему на плечо и положил свою лапку юноше на голову. Дрозд, сидевший на вершине Светозарова тяга, чирикнул, но не улетел. Светозар закрыл глаза: еловый лес, окружавший поляну, шумел, и в этом шуме слышалась Песнь. Теперь Светозар мог слышать Песнь всегда, ибо она вела Светозара – сына Леса – Песнь молвила ему Слова, которые он едва слышно повторял.

Когда йари закрыли глаза, они увидели кружево серебряной Песни, сквозь которое проступали золотые видения человека. Дреф внимательно смотрел на сварогина, вокруг которого кружил золотой узор слов. По испуганному выражению лиц йарей князь понял, что они последовали за Светозаром и Песней – последовали за тридевять земель.

– Вот ты и научился, юный сварогин, внимать Песне Леса, – сам себе шептал Дреф. – Как жаль, что Индрик послал тебя к нам в такое время. Было бы больше времени у нас, ты бы сильным волхвом стал. Как жаль…

Дреф обернулся на Йолк, утопавший в золотых лучах солнца, что пробивалось сквозь кроны деревьев-высовитов. Подвесные мосты и дороги по-прежнему освещали жёлто-зеленые огни; терема всё так же украшали стволы могучих исполинов.

«Мирное время подходит к концу», – печально думал Дреф.

– О! Сын Леса! Приветствую! – Лый, положив на сердце руку, улыбался возвратившемуся сварогину. – Как зовут тебя? – Леший ждал человека в зале йарей – пришёл поздравить с Днём Рождения и, следуя человеческим традициям, принёс в честь Медового Солнца мёд.

– Лес нарёк меня Светозаром, – с поклоном представился человек.

– Что явил тебе Лес? – поинтересовался Лый, с интересом разглядывая сосновый тояг сварогина, на котором сидел чёрный Дрозд. – Индрик провёл тебя из прошлого в грядущее?

– Приходи сегодня на вече после заката солнца, – ответил Светозар Лыю.

– Ты не поведаешь мне видения? – удивился гаркун и обвёл взглядом остальных йарей, что зашли в терем за Светозаром. Ученики князя выглядели чернее тучи. – Что случилось? – нахмурился Лый: он чувствовал волнение детей Леса, но все они скрывали от гракуна думы. Даже человек.

– Я поведаю всем на вече, – сказал сварогин. – Покажу всем видения. А другие йари помогут мне в этом, – Светозар обернулся на кивнувших ему друзей. Айул стоял дальше всех и тяжёлым взором смотрел на человека. – Сейчас у меня мало сил и надобно в трапезную, – обратился Светозар к Лыю и, поклонившись, покинул Зал Йарей.

Лый растерянно посмотрел человеку вслед.

– А что, праздника не будет? – разочарованно спросил он. – Я даже мёд принёс.

– Праздник будет, – вдруг сказал Айул, и все удивлённо на него посмотрели. – Только когда всё закончится. – Елмаган хмуро оглядел леших и покинул терем.

– Да что же это такое?! – раздосадованно прорычал Лый.

Айул, невзирая на наказ Дрефа ждать вече, отправился к князю. Елмаган знал, что в такое время Дреф находится не в тронном зале, а в комнатах своих хором, что так же, как и тронный зал, располагались в главном тереме Живы.

Дойдя до двери, подле которой несли почётный караул гаркуны, Айул ненадолго замер, собираясь с духом. Но елмаган не успел обратиться к стражам, дабы те доложили о его прибытии Дрефу, как князь Йолка сам отворил дверь.

– Ну заходи, коли пришёл, – улыбнулся Дреф, отходя в сторону и позволяя ученику войти. Айул, поблагодарив Учителя, прошёл. Комната, в которой оказался елмаган, была библиотекой, где князь принимал близких ему леших. В дальние княжеские покои вход был закрыт для всех.

Несмотря на то, что в библиотеке Дрефа Айул уже был, елмаган всякий раз, являясь к князю лично, испытывал волнение. Дреф, закрыв двери, вернулся за стол, позади которого стояли оплетённые светящимся мхом шкафы с берестяными книгами. Такие же шкафы располагались и вдоль других стен; к шкафам были прислонены лестницы, по которым маленький князь поднимался за нужной берестой. На потолке красовался особо большой мох, что зеленоватым светом освещал княжескую библиотеку без окон. Стол Дрефа тоже оплетал мох, благодаря жёлтому свету которого повелителю Йолка легче было читать и писать.

– Что привело тебя ко мне? – Дреф указал на стоящую подле стола скамью, и Айул, поклонившись, сел за стол напротив Учителя. Князь Дреф писал за мощным срубленным столом, за которым могли расположиться даже елмаганы – полевик взбирался на высокий стул по лестнице, дабы быть с возможным собеседником на равных. Такое положение смущало елмагана больше, нежели стояние в центре комнаты напротив князя. Айул невольно осмотрел княжеский стол: книги, бересты и писчие перья.

– Ты можешь ещё долго рассматривать убранство моей горницы, – мягко молвил Дреф. – Но разве ты пришёл ко мне, чтобы посмотреть на бересты и книги?

– Я пришёл извиниться, – проговорил Айул, не поднимая глаз. Если бы лешие могли краснеть, он бы залился краской.

– Хм. – Дреф наклонил голову набок, и уши князя опустились. – В чём же твоя провинность передо мной?

– Можно я открою вам думы? – Айул с надеждой посмотрел на маленького князя. Несмотря на то, что Дреф был полевиком, его боялись все елмаганы Йолка.

– Нет уж, – покачал седой головой Дреф. – Давай скажи всё сам.

Айул глубоко вздохнул: подобное ему всегда давалось с трудом. Сложил вместе лапы, потом вновь раскрыл их и положил на стол. Вздохнул ещё раз и, опустив взгляд, робко проговорил:

– Я сомневался в вашем решении сделать йарем человека. Я злился и недолюбливал его. – Айул замолчал и замер.

Дреф рассмеялся, от чего елмаган вздрогнул и опустил уши, но взора не поднял.

– Я знаю, – ответил Дреф, и Айул набрался смелости посмотреть в жёлтые глаза Учителя.

– И вы не наказывали меня? – удивился елмаган.

– А зачем?! – смеясь, пожал плечами Дреф, и его уши поднялись. – Ты сам себя отлично наказывал всё это время, нося столько гнева, досады и обиды в своём сердце, – говорил полевик поражённому елмагану. – Ты боялся моего гнева, каждый наш с тобою урок ждал наказания, не общался с другими йарями и веденниками, плохо спал, плохо слушал Песнь Леса – зачем мне к этому длинному списку самобичевания ещё что-либо добавлять? – Дреф, улыбаясь, смотрел на Айула, который не мог вымолвить и слова. – Я знал, что придёт время, когда ты одумаешься, но и его торопить я тоже не мог – ты должен был сам во всём разобраться, как и должен был сам наказывать себя. Это был твой урок.

– Так вы на меня не гневаетесь? – робко уточнил Айул.

– Нет, – отрицательно покачал головой Дреф. – Гнев – это высшая мера наказания, а себя наказывать я не считаю нужным.

– А… вы… – Айул растерялся, но, видя добрую улыбку Дрефа, взял себя в руки и договорил: – Вы принимаете мои извинения?

– Конечно, принимаю, – кивнул Учитель. – Но чтобы ты перестал себя наказывать, принять их должен не только я.

Айул немного помолчал и, вздохнув, ответил:

– Мне кажется, я знаю, о ком вы говорите. Я должен извиниться перед Светозаром?

Дреф отрицательно покачал головой:

– Сначала ты должен извиниться перед мёртвым учеником Леса – наречённым своим отцом Агнешей, затем – перед рождённым Лесом и наречённым Песней Светозаром, а уже потом, – Дреф вскинул указательный палец, – когда эти двое примут твои извинения – перед собственным Духом, за то, что Тьму в него пустил!

– Конечно, – согласился Айул и, положив на сердце руку, поднялся со скамьи. – Спасибо Вам, Учитель, – поклонился елмаган. – Я могу идти? – спросил.

– Конечно, – согласился Дреф. – Только повтори Заповеди Леса из Книги Мха! – добавил князь, и Айул обернулся. – Плохо ты их помнишь, – говорил князь, и елмаган согласно поклонился. – Спрошу на следующем уроке! – пообещал Дреф.

Айул нашёл Светозара в его келье: сын Леса сидел за столом и печально смотрел в окно.

– Можно войти? – поинтересовался елмаган. Сварогин обернулся на дверь и позволил Айулу пройти в келью. Айул встал в середине комнаты и, переминаясь с ноги на ногу, проговорил:

– Я пришёл извиниться перед тобой.

Сварогин улыбнулся.

– Я рад, – искренне ответил сын Леса, – и принимаю твои извинения.

– Нет, не так! – запротестовал Айул. – Давай сначала, – сказал он удивлённому юноше. – Я извиняюсь перед тобой, мёртвый ученик Леса, которого отец нарёк Агнешей. Принимаешь ли ты мои извинения? – Елмаган вновь положил на сердце лапу.

Светозар поднялся и, положив руку на сердце, с поклоном принял извинения. Извинился Айул и перед рождённым Лесом и Песней Светозаром, который тоже принял извинения. Человек распрямился и, внимательно посмотрев в рыжие глаза елмагана, спросил его:

– Дух сына Леса, которого Лес нарёк Айулом, что значит Идущий по Пути, принимаешь ли ты извинения сына леса Айула?

– Принимаю, – елмаган поклонился человеку.

– Дух твой свободен, – улыбнулся Светозар, и леший, распрямившись, посмотрел на человека.

– Хорошо же ты выучил Книгу Мха, – заметил он, и Светозар рассмеялся.

– Я тайно брал её на Большую Поляну, когда вначале пытался слушать Лес, – признался он. – У меня так плохо это слушание получалось, что, дабы скоротать долгие утренние часы, я читал. – Улыбка спала с лица Светозара. – Сейчас жалею об этом. Если бы я так беспечно не отнёсся к слушанию Леса, то видения открылись бы раньше.

– Князь Дреф учит, что всё происходит вовремя, даже когда кажется, что это не так. – Айул нахмурился тоже. – Особенно когда кажется, что это не так.

– Да будет так, – заключил Светозар и, махнув рукой на скрыни подле постели, предложил расположиться на них. – А князю ты принёс извинения? – спросил сварогин, когда они с лешим сели.

– Конечно, – улыбнулся, обнажив белые клыки, Айул.

С заходом солнца в Большом Зале Старейшин княжеского терема лешие собирали вече – совет старейшин Йолка. После того как Светозар возвратился из Царствия Индрика, князь Дреф передал ведаям Слово о том, что вечером сын Леса поведает всем важную весть. Вече, молвил Дреф, будет долгим, а решения, принятые на нём, – важными для всего Света. Старейшины прежде не слышали от князя подобного, и предстоящее вече беспокоило леших, многие из которых пришли в зал до того, как Хорс опустился в подземный мир.

Последним в Зал Старейшин прошёл князь Дреф с йарями, среди которых был и человек. Каждый йарь шёл со своим украшенным бубенцами тоягом. Птицы детей Леса тоже явились на вече и кружили под потолком зала – если явится надобность ворожбы, ученикам князя будет кому помочь. Не было помощника Дрефа – обычаи позволяли князю не звать птицу из Царства Индрика, ибо Дух Дрефа был силён.

Хоть лесной народ уже привык к юноше, на сварогина в зелёном облачении йаря из мха-веретенника и с сосновым тоягом, добытом в Царствии Индрика, смотрели с нескрываемым любопытством. Некоторые лешие даже перешёптывались. Но Светозар не обращал на них внимания: в свете предстоящих испытаний Богов подобное виделось не столь важным.

Князь Дреф, опираясь на тояг, взошёл по ступеням на трон, находившийся во главе зала, и присутствующие встали со скамей. На князе была человеческая одежда: льняная рубаха, перевязанная атласным поясом, брюки, онучи и лапти. Только на вече Дреф набрасывал на плечи и зелёный плащ из мха-веретенника – народы Света, по разумению полевика, должны быть едины.

Светозар, стоявший, как и все йари, подле трона Учителя, осмотрелся: Зал Старейшин был не меньше тронного, а может, даже и больше. По стенам, потолку и грубым резным колоннам тянулся светящийся мох, поросший белыми грибами, освещающими зал; в центре, предназначенном для выступления старейшин, лежал ковёр из мха-веретенника. Почётная княжеская стража осталась хранить покой вече за дверьми зала.

Князь, положив на сердце руку, поклонился старейшинам, и те приветствовали Дрефа в ответ. Йари поклонились, и Дреф опустился на трон. Следом опустились на скамьи подле престола йари, сели на свои места ведаи, старейшины и их ученики. Птицы вернулись на навершия тоягов детей Леса.

– Да благословит Совет Индрик, да позволит Песне Леса вести нас, да услышим мы Её, да пойдем за Нею! – открыл Вече князь Дреф.

– Да благословит Совет Индрик, да позволит Песне Леса вести нас, да услышим мы Её, да пойдем за Нею! – единогласно ответил Совет.

– Сегодня Лесом и Песней был рождён Светозар, – князь указал маленькой лапой на поклонившегося ему человека. Всё внимание зала собралось на сварогине. – И Лес явил ему видение, ради которого я собрал вече, – князь Дреф кивнул Светозару, и юноша поднялся. – Светозар покажет вам видение, после чего мы потолкуем о послании Индрика.

Лый, который благодаря Светозару был в числе присутствующих на вече, обеспокоенно смотрел на юношу. Светозар, поклонившись, вновь сел и взял Иванку, что сидела рядом, за лапу. Иванка взяла за лапу маленького Ватана, к которому наклонился Явих. Айул одной лапой взял лапу Явиха, другой – лапу сидевшего по его другую сторону ученика Великого Ведая – гаркуна Актола, тот – веденника Крева, полевика, который протянул лапу веденнику Айру, елмагану.

Когда все присутствующие взялись за лапы, Светозар закрыл глаза и, глубоко вздохнув, обратился к Дрозду. Дрозд мелодично запел. В птичьей трели Светозар услышал Песнь, Слова которой он тихо повторял. Юноша шептал, Слова набирали силу, становясь всё отчётливее, и Песнь разгоралась перед закрытыми веками золотым огнём.

Лый, перед тем как закрыть глаза, увидел, как, следуя велению шёпота человека, сварогина окружили мерцающие золотом узоры слов. Не успел леший подивиться умению сына Леса, как Песнь повелела ему закрыть глаза, дабы явить золотую пустыню.

– Печально видение в сиянии золотом, – прохрипел Великий Ведай Ахр, когда видение, явленное старейшинам и их ученикам, померкло. – Пало Слово Рифея.

Лый с открытым ртом смотрел на Светозара: гаркуна поразило не столько само видение, сколько то, чему человек научился за такой короткий, по разумению лешего, срок.

– Да, печально, – согласился с Ведаем князь Дреф, и украшенные кисточками уши полевика опустились. Низкий и мягкий голос князя звучал громко в воцарившейся тишине. – Если вся орда перейдёт горы, нам надо готовиться к войне.

Последние слова князя прокатились подобно грому. Тишина сделалась звенящей.

– А разве человеческие войны когда-либо трогали нас? – нарушил тишину низкий рык Ледогара – белого елмагана, воеводы Йолка.

– Человеческие войны – нет, – согласился Дреф. – Но эта война не человеческая, – покачал головой князь, и по залу пронёсся взволнованный шёпот. Даже Светозар удивлённо посмотрел на полевика.

– Не зря Индрик послал за сварогином, – Дреф указал лапой на человека, и все присутствующие посмотрели на него. – И Лес открыл ему видение не зря – о человеке Песнь может только человеку нашептать. Нас, леших, и людей, и духов леса Индрик желает объединить перед началом войны.

– Раз Светозар получил послание, то он должен вернуться к людям? – пробасил седой с бородой гаркун – старейшина Славол.

– Не должен, – вздохнул князь Дреф. – Людей предупредят те птицы и гонец, что несут весть из горевшего Долемира. Светозар здесь, дабы предупредить нас. А когда мир рухнет – чтобы знание о том, как слушать Лес, осталось не только в Царствии Индрика.

По Залу Старейшин вновь пролетел встревоженный шёпот – мудрый князь Дреф прежде не говорил таких речей. Беспокойство древнего полевика пугало вече не меньше послания Леса. Светозар нахмурился: Дреф в его видении увидел больше, чем войну.

– Война в видении была с Юга, – вновь заговорил Дреф, – а холод чувствуем мы с Севера. Неспроста оживились и мавки, и русалки – ранней весной на полевых леших напали, а летом подле Йолка свои силки из Слов нашептали. Не только слуги Полоза наводнили реки и озёра – болотники даже в Йолк являться стали. Когда прежде подобное случалось? – спросил князь вече.

Зал оживился: лешие с глухим рычанием переговаривались, беспокойно переглядывались. Хмурый Лый смотрел на Светозара, который, понурив голову, сидел на скамье рядом с троном князя Дрефа. Лый отметил, что за тот месяц, что человек провёл в Царствии Индрика, он изменился до неузнаваемости: резко повзрослел, и, несмотря на окрепшую в нём Силу, которую чувствовал гаркун, сварогин будто бы тише стал, незаметнее, но при том будто излучал свет. Или это только казалось?

– Не хочешь ли ты, княже, сказать, что нам грозит война небывалого доселе размаха? – вновь поднялся со своего места Великий Ведай Ахр. – Война Богов?

В зале вновь воцарилась тишина.

– Кочевники преодолели горы из-за того, что их земля умирает, – ответил князь Дреф. – Не они погубили некогда плодородные земли Юга.

– А кто тогда? – спросил воинственный Ледогар. – Люди только и могут, что уничтожать. – Елмаган с недоверием посмотрел на сварогина, который, расправив спину, спокойно взирал на него. – И если этим захватчикам нужны были только плодородные земли, почему они с Долемиром не смогли договориться? Построили бы город рядом.

– А мы между собой можем договориться? – ответил вопросом на вопрос Дреф. – Ты помнишь, как был основан Йолк? Лешие не смогли поделить непроходимый лес на пересечении Южной и Северной Тайги, а оттого и разбежались по разным лесам и основали разные города. И до сих пор, даже в самом Йолке, постоянно идёт скрытая вражда – кому терем лучше, а кому – сосна. Как на прошлой седмице два уважаемых полевика, – князь посмотрел на притихших в углу седых полевых леших – Шиту и Феода, – землянку не поделили?

– Да не так уж и сильно мы от людей отличаемся, – низким голосом проговорил Великий Ведай Ахр, и многие старейшины недовольно на него посмотрели.

– Думается мне, не в людях тут дело, – мрачно молвил Дреф. – Как бы люди ни разрушали свой мир, засуху, ледяной век или потоп им устроить не по силам. – Князь немного помолчал, обвёл взглядом вече и продолжил: – Идёт Мор на нас, как с Севера, так и с Юга, – полевик перевёл взгляд на Великого Ведая Ахра. – Великий Ведай прав – грядёт война Богов, пало их Слово, хранящее Сваргорею веками. Первыми в войну вступили дети Богов – люди. – В зале вновь воцарилась тишина. – Но и у нас не получится остаться в стороне.

– А если уйти в Царствие Индрика? – предложил ведай Лесьяр – старый рыжий с проседью гаркун.

– Да, верно! – раздалось в зале.

– Зачем воевать, когда можно уйти? – спросил ещё голос.

– Всем городом уйдём, спасёмся! – воскликнул кто-то.

Князь Дреф громко постучал тоягом о пол, и голоса стихли.

– Неужели мудрые старейшины полагают, будто в Царствии Индрика не будет войны, если войну желают сами Боги по неведомым нам причинам? – громко спросил князь. – И долго ли вы собираетесь сидеть на том небе? Пока за вами Индрик не придёт? – Князь помолчал, глядя на притихший зал. – Индрик не зря послал нам человека, – Дреф вновь указал на сварогина, – тем самым Он передал нам весть не только о людях Степного Дола, но и о том, что грядущая битва затронет все небеса. И если люди солнца, быть может, Йолк и не найдут, к нам могут пожаловать иные силы, которые сумеют войти в Царствие Индрика. – Дреф бросил взгляд на сварогина и продолжил: – Я вам о Моровых слугах толкую, которые как на Юге есть, так и на Севере, и которые могут уморить и жарой, и холодом.

Старейшины замолкли. Йари и ученики Великого Ведая с беспокойством переглядывались.

– И что ты предлагаешь, княже? – спросил Великий Ведай. – Как нам, по-твоему, подготовиться к… великой битве? – последние слова Ахр произнёс с большим усилием.

– Нам нужно не только тренировать бойцов. – Князь бросил красноречивый взгляд на Ледогара. – Нам нужно передать послание Леса всем лешим Тайги – и Северной, и Южной; нам надобно поведать его и вилам, и берегиням. Нам необходимо защитить рощу Мироведов. Мы все должны не просто опасаться холода и тварей Мора, мы все должны стать едины. Только объединившись, мы сможем сохранить Свет под натиском Тьмы.

Глава 14

Пророчество

Полоз, как и обещал Злате, сдержал своё слово и направил смерч на дрейфующий в окольных водах «Триян» – Бог принял дар, что преподнесла ему Наместница. Дабы строптивая царевна не натворила бед, Змий показал ей всё в видении: как разбился корабль и как к Борею прибило доску с вырезанным именем судна. Для того чтобы в столице не сомневались в гибели «Трияна», Полоз явил шторм и кораблю, держащему путь в Солнцеград. Злата хотела, чтобы Владыка вод забрал и это судно, но Змий пояснил царевне, что ещё не время для открытой войны. «Истинный правитель, – шептал Злате Полоз, – должен быть хитрым и никогда не являть людям своей подлинной мощи. Люди не должны ведать о том, что им ждать. Война должна быть внезапной».

Весть о том, что «Триян» разбился близ города Борея, дошла и до Власова княжества. Сварогины сокрушались гибели дочери Драгослава, наследницы Рода Полоза, но Миодраг молвил в Свагоборе Власо-Змая о том, что так Полоз явил Злате свою милость: Освободители силой отправили царевну в Свагобор, Злата обручилась с Вечностью не по доброй воле, как все полагали. Царевну держали в строгом заточении. Миодраг знал, как тяжело было Злате, ибо до того, как он сам отправился на Большую Землю, он жил в стольном граде (Миодраг говорил людям, что через пару лет после воцарения Освободителей он покинул Солнцеград) и видел страдания царевны. Потому волхв не велел печалиться о Злате – она сейчас куда счастливее, чем все сварогины на земле.

А правящему двору и Бронимиру ничего говорить было не надобно.

До самого месяца рунь Полоз являлся во снах людям Власо-Змая, которые теперь, сами того не замечая, всё чаще обращались с молитвами к Богу подводных пучин. Являлся Змий и в Небесном Огне волхвам, дабы те славили Полоза, и даже волхв Бажен, что молился Сварогу, стал обращаться к Змию. Для укрепления людской веры Полоз поднял дары с морского дна и велел Бронимиру порадовать ими свой народ. Князь исполнил веление Змия, и люди ещё больше чтили и его, и Полоза. Увеличил Бронимир жалованье и дружине, и новобранцы охотнее шли служить и усердно тренировалась.

В портах Власо-Змая готовили и укрепляли корабли: латали дерево, прочищали орудия, которые построили слуги Полоза еще при Драгославе. Веденей морской науки Олег вместе с князем Бронимиром говорили людям, что их ждёт великий поход за дарами моря. Поход, который благословляет сам Полоз. Сварогины, вдохновлённые дарами моря и тем, что глас Повелителя вновь стал являться в священном огне, с предвкушением ждали великого дела. Довольная Злата гордо говорила веденеям, что, как она и полагала, вера людей в Полоза крепнет сама собой. И такая вера, молвила царевна, истинная, ибо идёт от Духа. Знатные мужи соглашались со Златой, и по княжескому двору даже шепталась тайная молва, что царевна хоть и не чтит никого кроме себя, но правит лучше Бронимира: дары моря подкупали даже тех, кто ведал о происходящем. А когда благодаря Власову княжеству на престол Сваргореи взойдёт истинный царь, тайно обсуждали веденеи, Власо-Змай сделается богаче Солнцеграда и бед с зерном больше не будет.

Злата велела по-царски убрать трехмачтовый парусник «Благосвет» – будущий флагман, что поведёт суда на Север. Поведёт тогда, когда прикажет Полоз, – Змий ждал некого события на Юге, благодаря которому флот Власова острова отплывёт незамеченным. О том, как на Севере собрать войска, не собирая их, Полоз ни Миодрагу, ни Злате не поведал: велел ждать. О таинственном войске Злата и волхв не говорили никому, даже Бронимиру. Полоз молвил Злате и о том, что ещё рано являть себя людям Власова острова. «А может, – шептал Полоз в святом огне, – и вовсе то не нужно будет».

Змий не позволил Бронимиру плыть в Солнцеград на Великий Собор, и князь отправил своего веденея Окамира, которому наказал передать Короне о своём нездоровье. Злата на всякий случай (по совету Миодрага) зачаровала Окамира, дабы веденей не сказывал в столице ненужных речей. Далось это царевне нелегко: Злате пришлось, следуя наставлениям Миодрага, пригласить Окамира на обед. Подобное царевна мыслила ниже своего достоинства, но как ни хотела она решать мирские дела одной лишь силой своего Духа, даже Полоз велел ей прислушиваться к советам Миодрага.

Подозрительному Окамиру приглашение царевны показалось странным, однако веденей принял его. Царевна по совету Миодрага объяснила веденею Власо-Змая, почему Полоз позволил заточить свою Наместницу в тереме. Для той, чей дух свободен и служит Полозу, заточение не является тюрьмой, говорила Окамиру Злата. Она могла бы и год взаперти сидеть, если бы то Повелителю было нужно. А оное Ему было нужно – Полозу важно было знать, насколько преданы ему правители Власова княжества. «И вы, – тихо говорила Злата, пристально глядя Окамиру в глаза, – поступили верно. Вы показали и мне, и Полозу, что крайне осторожны и вам можно доверять. Повелитель не желал принуждать сынов Сварога к служению силой, и если бы вы поступили иначе, я бы просто покинула терем и вы бы больше никогда не увидели меня. – Царевна не уступала пронзительному взгляду тёмно-серых глаз веденея. – А то, что Полоз не повелел людям преклонить колени на первом Соборе, говорит только о том, что Повелитель бесконечно мудр и умеет ждать куда лучше своих подданных». Окамир, удивлённый тому, что Наместница Полоза видела его думы, что продолжали мучать его даже после разговора с Миодрагом, явил слабость духа, и Злата, учуяв то мгновение, скрепила его дух ворожбой. Шелестящих Слов веденей не услышал да и ворожбы не заметил: только после званого обеда Окамир вдруг проникся доверием к Злате и Миодрагу. Веденей Власо-Змая полагал, что сие произошло естественно и само собой.

Отыграли гулянья Солнца Медового: началась первая неделя месяца рунь. Несмотря на заверения Полоза, Злата была неспокойна: лето заканчивалось, и судоходный сезон тоже близился к концу. Корабли Власова острова были готовы к отплытию, как и люди. Но Полоз велел ждать. А ожидание давалось Злате труднее всего. Кроме того, её пребывание на Власове острове держалось в тайне от простого люда, и царевну это удручало тоже. Злата не могла покидать владения княжеского терема и Свагобора.

Дабы не томиться в хоромах и не скучать в тереме, царевна часто ходила гулять или в княжеский сад, что был разбит за гостевыми теремами, или в Святобор – рощу, которая располагалась за стенами Свагобора. В сердце искусственного озера – на острове с дубом – находилось капище. Царевна захаживала в капище на острове и в гонтину Полоза, что была сокрыта в святом лесу. Но и эти прогулки быстро наскучили царевне.

Когда тоска совсем морила Злату, царевна звала двух зачарованных послушниц – Марфу и Оленью – и приказывала им выполнять разную работу: то вещи переложить в горнице, то убраться, а то в десятый раз пол подмести. Иногда веления Златы были крайне нелепы: однажды, позвав девушек к княжескому пруду, Злата приказала им поливать из пруда сад, но воду носить в решете. У послушниц ничего не выходило, а Злата, смотря на их работу, смеялась от души. Миодраг, завидев развлечение царевны, сильно побранил Злату: правитель не должен подобным образом обращаться с подданными! Народ необходимо уважать! Злата ничего не ответила волхву. Она освободила послушниц от работы и молча удалилась в свои хоромы. Миодраг же вновь подумал о том, что Злату на троне придётся бояться больше, нежели её отца.

Злата вернулась в свою горницу с заходом солнца и, сняв с красного угла лампадку с небесным Сварожичем, зажгла от него огнивицу, что тайно принесла из Свагобора. Вернула лампадку на место, водрузила огнивицу на расписной столик. Закрыла на окнах ставни, заперла в горницу двери и, подойдя к одной из скрынь, достала из неё шёлковый свёрток, который бережно хранила все эти годы. Развернула ткань: серебряное блюдце отражало тёплый свет свечей.

– Если ты, Повелитель, молчать желаешь, – прошептала Злата, смотря в мамино блюдце, – я сама всё узнаю – чего мы ждём и почему за отцом плыть не можем.

Злата смахнула слёзы, что наверчивались на глаза всякий раз, когда она брала родительские вещи. В Теремном Дворце слишком многое напоминало о детских счастливых днях – не только из-за Освободителей Злата ушла в Свагобор. Но зачарованное блюдце матери Злата оставила себе.

Злата глубоко вздохнула и села за стол, положив блюдце перед собой так, чтобы лазурное пламя небесного огня отражалось в серебре.

– Матушка, пожалуйста, помоги мне, – шептала царевна, водя тонким пальчиком по окантовке блюдца. Блюдце не всегда являло ответ, но царевна надеялась, что в этот раз оно поможет ей.

Огонь-Сварожич горел тихо, даже не шептал. Тепло его было благодатным, а дух – мягким. Язычки голубого пламени взлетали с серебряной огнивицы, плясали, складываясь в вензеля, которые так любили повторять в росписях художники, и отражались в серебряном блюдце.

Злата не моргая смотрела в блюдце: мягкий свет лазурного пламени открывал бездонное небо. Небо было пронзительным, ослепляющим своей чистой голубизной. Солнце неистово сияло. «Никогда прежде такого неба не вида́ла», – подумала Злата и, ещё ближе наклонившись к блюдцу, зашептала ему Слова.

И от шёпота волхвы видение ожило.

Под голубым небом раскинулась бескрайняя золотая степь, которая упиралась в гряду величественных гор со снежными вершинами. У подножия гор собиралось несметное войско: тысячи шли к Южному Перевалу. Птица от великого хана принесла им благую весть.

Золотой песок, поднимаемый ордой, разносил ветер вместе с голосами людей, ржанием лошадей и грохотом повозок. Следовали к горам не только сильные воины, но и старики, и женщины и даже дети. Когда люди достигали Перевала, их путь становился особенно тяжёлым: многие срывались в пропасти, гибли под обвалами и теряли ум от Слова Рифейских Гор.

А за горами, там, где раскинулись Северные земли, горел Долемир. Город пал от рук кочевников, которые, выставив вдоль разрушенной стены города дозорных, ждали орду, идущую с юга. Видение померкло, и блюдце погасло: теперь огонь-Сварожич не отражался в почерневшем серебре.

Поражённая увиденным, Злата долго смотрела на Небесный Огонь, не зная что и думать, пока в сполохах Сварожича не услышала знакомый ледяной глас.

– Увидела всё, Наместница моя? – шептал голос Змия.

– Несметное войско, идущее с Юга, – прошептала в ответ Злата, стараясь в языках голубого пламени разглядеть Полоза, но Повелитель не являл свой Дух.

– Будет славная битва! – шелестел Владыка вод.

– В которой погибнет ваш народ! – возмутилась царевна.

– А разве ты не хотела войны? – вкрадчиво поинтересовался Полоз.

– Хотела, – нехотя призналась царевна. – Но не такой великой.

Голос Змия сипло рассмеялся.

– Не великой войны не бывает, Злата, – отвечал Змий. – На войне всегда гибнут люди. И разве тебе было жаль команду «Трияна», что я потопил ради твоего спасения? Разве ты сама не предлагала мне забрать «Лютояр», что плыл в Солнцеград?

– Предлагала, – поджала губы Злата. – Но то было необходимостью.

– Разве? – хохотнул Полоз, и у Златы внутри похолодело: она прежде не думала о том, о чём вопрошал Повелитель. – Но ты верно всё решила, – вкрадчиво сказал Полоз, чувствуя, что его юная Наместница задумалась не о том. – Без жертв престол ты не вернёшь и справедливость не восстановишь.

– Но будет ли что возвращать? – нахмурилась Злата. – Из-за гор грядёт несметное войско…

– Которое победит твой отец, – проговорил Полоз, и Небесный Огонь замер: среди языков пламени проступал Полозов грозный лик. – Драгослав со своим войском освободит Сваргорею от захватчиков Юга, и люди сами выберут его царём. А ты станешь законной наследницей трона.

– Так вот чего мы ждём, – догадалась царевна и легонько улыбнулась. – Только как мы осенью поплывём, когда блуждающие льды…

– Я буду охранять ваш флот и не дам Перуну разыграть бурю, – заверил Злату Полоз.

– А как же мы пройдём Океан Блуждающих Льдов, что хранит Мёртвые Земли? – спрашивала Злата. – Ветра Неяви? Как люди переживут ветра Смерти?

– Теперь ветрами заведует не только Мор, – отвечал Змий. – Твой отец позволит вам пройти и поможет защитить флот от громовых стрел, что хранят Океан Блуждающих Льдов. Я вступлю с Перуном в битву, и вы преодолеете смертельные воды. Ты песнью волхва снимешь с Драгослава путы, и он вернётся в Средний Мир вместе с войском и освободит Сваргорею.

– Откуда войско у отца? – Злата вновь нахмурилась. – В плену же он у Мора…

– Ты слишком любопытная, царевна! – возмутился Полоз, и лик его в огне пропал. Огонь-Сварожич вновь плясал. – Хоть раз тебе я врал?

На следующий день Злата рассказала о видении в серебряном блюдце и явлении Полоза Миодрагу, который тоже был обеспокоен поздним отплытием на Север. Волхв внимательно слушал юную Наместницу Змия и к концу рассказа помрачнел: великая война его пугала, несмотря на то, что Полоз видел в ней возможность для возвращения Драгослава. Или грядущая битва и была делом рук Повелителя? Но миром правят и другие Боги, которые тоже могут явиться в Свет. При Драгославе люди сами шли за Полозом, потому Сварог и позволял Змию властвовать. А сейчас… Грядущее страшило Миодрага. Пугала волхва и Злата, которая, как полагал Миодраг, в силу своего возраста и норова слишком беспечно относилась к происходящему. Но беспокоить Злату Миодраг не стал: он поддержал царевну, чему Злата была рада.

– Полоз говорил, что делать, – рассказывала Злата волхву, медленно прохаживаясь по покоям княжеского терема. Парчовое платье царевны богато шелестело; голову украшал серебряный венчик. Миодраг беседовал с царевной в приёмной палате её хором – расписанной серебряной вязью комнате с большой печью, украшенной изразцами. Вдоль стен стояли обитые серым бархатом лавки; в центре у стены – маленький престол со столиком подле него. Злата всё больше старалась походить на царицу и теперь принимала волхва только в приёмных покоях, как и полагает царской особе.

– В том видении, что являл мне Повелитель после того, как корабли вернулись из Блажена, – говорил Миодраг, и царевна гордо смотрела на волхва, – я видел, что ветра Смерти возможно преодолеть, ведь ваш отец и Полоз будут хранить наши суда. Но не все корабли достигнут Мёртвых Земель, ибо и ветер Неяви, и громовые стрелы, и Океан Блуждающих Льдов заберут платой живые души. – Миодраг немного помолчал. – Нас ждёт битва с неведомым на границе вод. И мы должны отправиться с флотом Власо-Змая, дабы добраться до Мёртвого Града. – Миодраг внимательно смотрел на царевну. – Но если мы выведем флот Власова острова, это может быть замечено судами царского дозора.

– Повелитель велел отплывать после того, как Окамир из Солнцеграда передаст весть о созыве всех войск. В море будет много кораблей, и мы не обратим на себя внимания. Но прежде чем брать курс на Север, зачаруем суда, Полоз поможет нам в этом. – Злата остановилась и обратила серьёзный взгляд на Миодрага, что хмуро взирал на неё.

– Значит, весть о Южной Войне скоро дойдёт и до Солнцеграда, – задумчиво проговорил Миодраг, и Злата кивнула.

– А к тому времени, когда мы вернёмся, орда может подойти к Мореграду. И вот тогда, – Злата широко улыбнулась, – тогда мой отец со своей непобедимой армией спасёт Сваргорею!

– Какая армия у Драгослава? – спросил Миодраг, нахмурившись ещё больше. Волхв сидел на скамье у стены, с беспокойством опершись руками о бархат. – О чём молвил Повелитель, когда говорил вам об армии, которую можно собрать не собирая?

– Не знаю, – пожала плечами царевна. – Полоз говорил, что у отца есть армия. Неужели вы думаете, – Злата подошла к волхву ближе и, прищурившись, свысока посмотрела на старца, – что-то дурное о нашем всемогущем Повелителе?

– Как вы можете спрашивать у меня такое? – возмутился Миодраг. Злата чувствовала сомнения волхва – с покровительством Полоза царевна становилась сильнее. – Я всегда преданно служил Полозу!

– Надеюсь, ваше служение по-прежнему преданно, – тихо и чётко ответила царевна.

– Никогда не сомневайтесь во мне! – Миодраг положил на сердце руку. Несмотря на опасения, волхв был искренен в своей верности, что Злата чувствовала тоже.

– Вы сами учили меня сомневаться во всём, – ответила царевна. – Полагайте, я усвоила ваш урок, – добавила царевна мягко.

Бронимир был крайне обеспокоен происходящим, но старался не показывать своё волнение. Особенно Злате (которую князь избегал) и Миодрагу. Принесённая под гнётом Полоза клятва страшила Бронимира – он чувствовал, что дело, которое изначально он мыслил как благое (князь хотел вернуть то время, когда сварогины жили богато), оборачивается тьмой.

После явления Полоза ни Злата, ни Миодраг не снисходили до того, чтобы посвящать князя в свои дела: волхв и царевна просто отдавали приказы, которые Бронимир, несмотря на задетую гордость, выполнял. Он исполнил все военные прошения, подготовил суда и ждал отплытия на Север. Только в отличие от подданных, которые полагали, будто плывут за дарами моря, ниспосланными им Полозом за верность, Бронимир, как и высокие чины княжеского Собора, знал истинную цель готовящегося похода к вратам Неяви (не знал об этом даже совет веденеев Власо-Змая). И эта цель пугала его едва ли не больше собственной клятвы – где это видано, чтобы человек выжил в стране ветров Смерти? Но подобные вопросы князь задавал только самому себе: Окамир отбыл в Солнцеград на Великий Собор, а более никому Бронимир не доверял (о том, что Злата зачаровала Окамира, Бронимир не ведал).

Веденей морской науки Олег покорно проложил на картах путь к Мёртвым Землям. Главнокомандующему флотом и капитанам кораблей дали карту (что, как молвил Миодраг, явил в небесном огне сам Полоз), морская дорога которой вела к безымянной земле, располагающейся за Крайним островом, находившимся на границе вод Океана Блуждающих Льдов.

И Бронимиру думалось, что эта карта отправит его в Неявь.

Размышлял Бронимир и над тем, возможно ли сложить с себя клятву, данную Полозу и Злате. Несмотря на всю опасность подобных дум перед ликом самого Змия, такие мысли всё чаще овладевали князем. О том, чтобы отплыть на Большую Землю, дабы встретиться с волхвами, не могло быть и речи, а обращаться к служителям Сварога Власо-Змая Бронимир боялся.

Князь несколько раз в одиночестве посещал капище на острове Святобора, дабы взывать как волхв через огонь-Сварожич к Небесному Отцу Сварогу. Но Бог молчал. Не отвечали и другие Боги. «Почему же только Полоз внимает людям?» – спрашивал Бронимир себя и не находил ответа.

Стоял жаркий день первой седмицы месяца рунь. Князь Бронимир медленно брёл по роще Святобора: он вновь ходил в капище (княжеские витязи ждали за оградой святого леса), и Боги вновь молчали. В городе уже отгремели гулянья Солнца Медового – через пару дней, пятого числа месяца рунь, в Солнцеграде проведут Великий Собор, после которого…

Бронимир прежде не чувствовал себя так паршиво – обман Короны сделался обманом самого себя. Князь был честен с собой: сохраняя верность Полозу, приглашая Злату во Власо-Змай, он надеялся, что царевна, если она и правда – царевна, примет не только его помощь, но и предложение руки. Трон Солнцеграда прельщал молодого князя. Но вместо того чтобы отправлять бересты по княжествам, что, как и Власов остров, тайно хранили верность Полозу и готовы были идти войной на Солнцеград, Бронимир готовил флот для неведомой гибели на Севере. И вместо праведной, как он полагал, битвы его ждало тёмное неясное будущее, от которого веяло смертью. И он ничего не мог с этим поделать.

– Печаль твоя глубока, – просипел тихий голос. Бронимир вздрогнул от неожиданности и оглянулся. Рядом с ним шёл по тропинке Святобора серенький маленький старичок: широкий нос лепёшкой, густые брови над окружёнными морщинами ясными глазами, белая как снег борода и копна нечёсаных седых волос.

– Кто вы? – Князь от удивления остановился.

– Никто, – улыбнувшись, пожал плечами старичок, продолжая идти. Бронимир последовал за ним. – Но вот ты – очень даже кто! – рассмеялся старец.

– Не понимаю я тебя, – нахмурился князь. Неужели ворожба Златы и Полоза настигла его и в святой роще?

– Не переживай, никто тебя пока не заворожил, – успокаивал старче скрипучим, как старая телега, но добрым голосом. – Это дело дней грядущих. И то, коли сам позволишь.

Бронимир внимательно смотрел на своего необычного спутника: князь не представлял, откуда взялся этот удивительный человек, что молвил такие странные вещи.

– Да говорю ж тебе, ниоткуда я! И звать меня Никак! – воскликнул старик.

– Хорошо, – согласился князь. Бронимиру хватало мудрости соглашаться, когда то было необходимо. А со странным человеком, явившимся из ниоткуда, соглашаться было нужно – Бронимир запомнил урок, преподнесённый ему Полозом.

– Да не имею я к этому Змию поганому твоему никакого отношения! – обиделся старичок.

Бронимир не знал что и думать. Князь вновь оглянулся: полуденное солнце пробивалось сквозь листву, освещая золотом тропинку; пели птицы и дул прохладный ветерок. В мире было спокойно.

– Не следит за тобой никто! – мягко прошелестел старик. – Слушай, князь. – Старец положил на плечо Бронимиру руку, и князь едва не отпрянул от неожиданности. – Ты, это, не дурной человек вроде. Трон захотел, понимаю, бывает, – пожал острыми плечами старче и убрал руку с плеча опешившего князя. – Но за желание своё дурное ты уже поплатился клятвой, – рассуждал старик. – Но то, что заворожить себя не дал – дело благое. Коли хватит у тебя духу противостоять ворожбе и далее, падёт твоя клятва с плеч.

– Как это? – удивился Бронимир. Князь не стал спрашивать седого спутника о том, откуда он всё знает. Важнее были другие вопросы – даже ценою головы.

– А вот так. – Старик наклонил голову набок, пристально глядя князю в глаза. – Не каждый, ох, не каждый согласится задать вопрос ценою головы! Потому я и пришёл к тебе – за тщеславие своё ты расплатишься, конечно, сполна, но и благое дело ты тоже сможешь совершить.

– Как сделать так, чтобы клятва пала с плеч? – спросил Бронимир. Князь хотел, чтобы таинственный собеседник ответил на этот, самый важный, по его мнению, вопрос.

– Ах, всё ещё тщеславие тебя томит! – укоризненно вскинул руку старче. – Думал, о благом деле узнаешь ты. – Старик вздохнул. – Люди, люди! Вам целый мир хотят оставить, а вы всё о себе да о злате думаете. Негоже так. – Старичок немного помолчал, шаркая по дорожке, вновь поднял взор на Бронимира и остановился. Теперь взгляд старца был холоден и суров. Князь остановился тоже.

– Когда придёт время, Полоз в обмен на свободу твоего Духа потребует у тебя самое дорогое для твоего сердца, – шелестел старик, но слова его были подобны грому. – Отдашь Змию – свободным станешь; откажешь – унесёт он твой Дух в Морово Царствие.

Бронимир молча кивнул.

– Чтобы у тебя подобный выбор был, тебе и впредь надобно противостоять ворожбе, – сипел старче. – Крепись, Сварога сын, ибо есть в твоей душе и Свет! Не забывай о том! – Старик резко толкнул Бронимира в грудь, и князь, не ожидавший того, упал.

Бронимир тут же поднялся с земли и огляделся: тропинка святой рощи была пуста.

Глава 15

Береста золотая, береста серебряная

Великий Царский Собор традиционно проводился в Престольном зале Теремного Дворца пятого числа месяца рунь. Месяца поспевающих урожаев, месяца тёплого и ясного, месяца, когда уже можно говорить о том, какие блага преподнесла в этот год Мать-Земля, Свагора.

Соборы Палаты, которые учредил ещё Драгослав, Веслав продолжал проводить, только теперь в Палату входили правители всех княжеств Сваргореи. В отличие от Драгослава Веслав проводил Соборы раз в год, в другое время царь передавал князьям указы с гонцами или отправлял бересты с зачарованными голубями почты, которую он учредил при Великом Свагоборе. Драгослав же не жаловал пернатых посыльных, потому как никому не доверял.

Престольная Царского Терема – большой зал с высоким сводом, распалубки которого, некогда украшенные барельефами треглава, нынче хранили руны Сварога. На потолке цвёл Краколист. Солнечный свет, преломляясь сквозь цветные стёкла мозаичных окон, играл на расписанных золотом стенах. В центре зала на постаменте с лестницей находились инкрустированные каменьями царские престолы, за которыми располагались капии Богов с горевшими подле них огнивицами. Вдоль стен зала и в центре его стояли скамьи и стулья, обитые красным бархатом. В воздухе витал аромат благовоний.

Ратибор, которому сам царь велел быть на Великом Соборе, с интересом рассматривал убранство дворца; разглядывал знатных князей, волхвов и веденеев, что собирались в Престольном зале. На Великий Собор прибыли правители далёких княжеств – с Восточного княжества, Оленьего острова, Ровновольского княжества и других крайних земель великой Сваргореи. Ратибор с интересом изучал парадные княжеские одежды, слушал го́вор, что отличался от привычного ему, – юноша обещал рассказать всё Бориславу, с которым успел подружиться за время совместного отбывания наказания.

Когда знатные мужи заняли свои места, в зал в сопровождении великих волхвов и свиты вошёл царь, и присутствующие, поднявшись, поклонились Веславу. Царь был облачён в золотое платье и алый плащ, подбитый золотом и отделанный горностаевым мехом; голову венчала корона. Вслед за царём шла Василиса – Освободители продолжили традицию Драгослава, когда на Соборах Палаты присутствовала и царица, несмотря на то, что не все князья и веденеи поддержали в том Веслава: если уж возвращать славное мирное время, то надобно возрождать и вековые традиции. Но молодой царь в своём решении, вызванном больше любовью к жене, нежели здравым умыслом, был непреклонен.

На Василисе было парадное платье, расшитое золотом, и алый с горностаем плащ; голову царицы украшало золотое покрывало и золотой венец. Только, заметил Ратибор, царица была грустна и печальна, а воспетая в былинах красота будто бы померкла.

Когда царь и царица взошли на престолы, остальные присутствующие опустились тоже. Рядом с царём и царицей на малых престолах восседали царский наместник Кудеяр, который исполнял обязанности и Ведающего Князя Палаты, и царский веденей Станимир, занимающий эту почётную должность со времён Драгослава – преклонного возраста статный учёный муж. Если Кудеяр походил на могучего воина, то Станимир был полной ему противоположностью – осанка Станимира была статью умудрённого жизнью человека, что покорно принимает волю Богов и поступает в соответствии с ней. Остальные приближённые (Яромир, Мухома, Гоенег и Белозёр) к Короне и веденеи располагались на скамьях близ престолов; там же сидел и Ратибор.

Царь начал Великий Собор с традиционного приветствия – речи, в которой правитель Сваргореи благодарил Богов за благополучие земли, волхвов – за помощь людям, а также желал всем здравия. После традиционных ответов волхвов, которые принимали речь царя и освящали его Слово своим, начинался Собор.

– Сегодняшний Собор я начну не с обсуждения дел, связанных с казною, и не обсуждения прошений, – говорил царь, и в зале послышался возмущённый шепот. – Есть события более важные для всех нас. Думаю, каждый помнит Десятину Полоза. – В престольной воцарилась тишина. Окамир, сидевший среди прибывших князей, нахмурившись, смотрел на Веслава. – В конце квинтеня в водах Велейных островов слуга Полоза напал на рыбаков и убил человека. – В зале раздались удивлённые возгласы. Окамир наклонил голову набок. Царица опустила печальный взгляд. – Великий князь Велейных островов Световит расскажет мудрому Собору об этом.

Князь Световит, что прибыл на Собор с островов, поднялся со своего места и, поклонившись Короне, вышел в центр зала. Солнце, лившееся сквозь высокие мозаичные окна, осветило алый плащ, выхватило скульптурный профиль старого князя, отразилось от золотого, украшенного каменьями, обруча и заиграло на седых волосах Световита.

– Перед отцом Сварогом, перед мудрецом Велесом и великим Перуном клянусь своим Духом в том, что то, что я поведаю вам, – истинная правда. – Низкий с хрипотцой голос князя Велейных островов звучал громко. – В последних днях квинтеня в княжеский терем гриди привели юношу, – Световит указал на поклонившегося ему Ратибора, – который был напуган, будто увидал Мора. Ратибор с братом рыбачили в водах близ Одуваемого берега, где на них напал слуга Полоза. – По залу прокатилась волна удивления. Окамир ещё больше помрачнел. – Ведовит, брат Ратибора, погиб. Ратибор поведает нам свою историю. – Световит поклонился Короне, рукой пригласил Ратибора выйти и вернулся на своё место.

Взгляды присутствующих обратились на Ратибора, и юноше сделалось не по себе. Но юный витязь в парадных доспехах Почётной Стражи Солнцеграда, собрав всю волю в кулак и глубоко вздохнув, встал, поклонился царю и царице и прошёл в центр зала. Стараясь унять в голосе волнительную дрожь, Ратибор рассказал Собору о том, что повстречал в водах Ледяного Моря слугу Полоза – как показалось юноше, не то рыбу, не то человека, только огромных размеров; о том, как это нечто потопило его лодку и погубило брата. Поклялся перед Богами в правдивости слов своим Духом и вернулся на место.

В зале сделалось шумно: люди хоть и старались обсуждать услышанное шёпотом, сдерживаться получалось не у всех. Окамир отметил, что ни царь, ни Великий Волхв Далемир, сидевший чернее ночи, успокаивать зал не торопились: волхв с царём только обменялись мрачными взглядами да кивнули друг другу. Юноша Ратибор находился в крайнем волнении: сидел весь красный, но держался. И царица тоже обратила на себя внимание прозорливого веденея Бронимира: Василиса казалась ему нездоровой. Она была бледна и болезненно худа, взор её очей был устремлён будто в иное – словно царицу не волновало происходящее на Соборе.

Когда голоса стихли, поднялся Великий Волхв. Далемир прошёл в середину зала, поклонился царю и царице, которые лёгкими кивками головы поклонились в ответ, и обратился к собравшимся:

– Перед вами, благородные князья, – Далемир поклонился князьям, – перед вами, великие волхвы, – старец поклонился волхвам, – перед всеми вами, – Далемир развёл руки, охватывая зал, – перед Богами говорю. – Старец воздел руки к небу и, опустив их, продолжил: – Говорю о том, что я был против того, чтобы царь беспокоил вас подобными вестями, – молвил Далемир. Его белые, украшенные красными охранными узорами одежды горели на свету. Седые волосы перехватывал серебряный обруч, и солнце, отражаясь от серебра, озаряло лик Великого Волхва. Ясные голубые глаза старца омрачала печаль, но во взгляде Далемира была и сила. Окамир внимательно слушал Далемира: веденей хоть и не ведал ворожбы, но мог чувствовать сильным духом людей. Дух у Далемира был силён.

Гоенег и Белозёр хмуро переглянулись. Мухома Заяц и Яромир пристально смотрели на Далемира.

– Много людей по несчастью тонут, – говорил Великий Волхв, – да и слуги Полоза хоть прежде так близко к берегам не подходили, но спокойным норовом никогда не отличались – топили корабли, забирали моряков, – продолжал речь Далемир. В зале слышались согласные замечания; князь Велейных островов Световит удивлённо посмотрел на Великого Волхва. – Но я признаюсь перед Богами, перед батюшкой-царём и матушкой-царицей, – волхв поклонился правящей чете, и Василиса впервые подняла глаза, – что я был неправ. – Теперь по залу пронеслось удивление. Окамир, прищурившись, смотрел на Великого Волхва. – Воды забрали не только брата Ратибора – всем вам ведомо о трагической гибели царевны Златы. – От этих слов волхва Окамир нахмурился ещё больше. – В Великий Свагобор Сваргореи пришла весть из далёкого Половца – волхвам Половца, как и царице нашей, – Далемир поклонился Василисе, – Боги ниспослали видение.

Юный послушник, что находился вместе с волхвами Свагобора, встал и подошёл к Великому Волхву, с поклоном подал Далемиру бересту, и в Престольном зале воцарилась звенящая тишина.

– Великую весть передаю я, Волхва-Мать Сестринского Свагобора Половца Вера, с этим голубем в столицу нашу, прекрасный город Солнцеград! Весть для батюшки-царя да великих волхвов. Перед Богами клянусь своею Душою в её правдивости, – читал послание Далемир. – У нашей волхвы видение было, да было не раз. Боги являли ей Далёкий Север – Мёртвый Град и Колодец в нём. – От этих слов Василиса будто ожила и пристальнее смотрела на волхва. – В том видении ветра Неяви разрушали Свет, пока вновь не сковал весь мир Ледяной Век, и пряжа Макоши рушилась под натиском ветра Смерти. И мы чувствуем, какое студёное нынче лето. Чувствуют ли то же волхвы в Солнцеграде? – Далемир немного помолчал, давая людям обдумать услышанное, и продолжил: – Мы полагаем, тёмная ворожба идёт с далёкого Севера, и всем нам нужно укреплять и военные силы, и духовные. Ибо эта битва за Свет будет не только мечом, но и духом. – Великий Волхв замолк. В зале вновь сгустилась тишина. Окамир не знал что и думать – веденей Власова острова был уверен в том, что Полоз являл видения только Злате, но теперь… Сказанное Великим Волхвом Далемиром говорило о том, что другие Боги тоже готовы явиться в Свет и предупредить людей, дабы те сделали выбор.

– А я думал, только Василиса подобное видит, – прошептал Мухома на ухо Яромиру. Богатырь хмуро посмотрел на Зайца.

– Я тоже так думал, – едва слышно ответил он. – Выходит, послание Богов, что сводило с ума волхву-царицу, мы приняли за тёмные силы?

– Почему Богов? – не спешил соглашаться князь Волыньки. – Кто знает, вдруг сам Полоз или Мор посылает видения?

– Сие ведомо лишь Богам, – мрачно проговорил Яромир.

– Великий Волхв, – поднялся Божеслав, князь Восточного княжества, столицей которого был славный город Краснославль. Божеслав поклонился Короне и Великому Волхву. – Почему же Боги явили сие видение не волхвам столичным, а служителям Богов далёкого Половца? – Голос у Божеслава был низким, под стать его грозному виду.

Окамир посмотрел на Божеслава: князь, похожий на могучего воина, задал тот вопрос, что волновал и Окамира. Но веденей Бронимира не желал привлекать к себе внимание Короны.

– Верный вопрос, князь, – с поклоном ответил Далемир, и Божеслав опустился. Князь Восточного княжества гордо расправил спину и внимательно смотрел на Великого Волхва. – Колодец Мёртвого Града видят не только волхвы Половца. – От этих слов Великого Волхва Окамир подался вперёд. Но его удивление осталось незамеченным: слова Далемира поразили всех присутствующих.

– Боги являли сие предупреждение и самой царице. – Великий Волхв поклонился Василисе, которая кротко наклонила голову в ответ.

Теперь всё внимание было обращено на царицу. Кудеяр, которому о видениях Василисы ничего не было известно, изумлённо смотрел на неё, как и царский веденей Станимир; Окамир же взирал на Василису как коршун на добычу.

– Вот же диво-то, – прошептал Ратибор. Яромир, сидевший рядом, посмотрел на юношу.

– Нечем тут восхищаться, – низко прошептал он, и Ратибор испуганно посмотрел на могучего, уже седого, но по-прежнему сильного богатыря. – Подобные видения – мучения для тех, кто видит их. – Шёпот Яромира был таким низким, что походил на рык. – Для тех, кто с Богами говорит, нет счастья бытия. За волхвовскую силу платят сполна. – Яромир отвернулся от нахмурившегося Ратибора.

– Согласится ли великая царица поведать нам о видении своём? – с поклоном спросил Василису Делемир.

Василиса вздохнула: за прошедшие годы она так и не смогла привыкнуть к своему царскому положению. Внимание людей обременяло больше, чем видения, от которых она устала. Веслав ещё вчера, когда пришла весть из Великого Свагобора о том, что в Половце волхвам видится Мёртвый Град, рассказал Василисе о бересте, надеясь, что царице станет легче. Но печаль не оставила Василису: царица так и не набралась смелости покинуть мужа, как думала, дабы отвести беду и от него, и от всей земли Северной. Василиса корила себя за робость и страх. И сейчас царице казалось, что если она расскажет всем о своём видении, то умножится сила этого видения. Ведь не Боги Мёртвый Град являют, ох, не Боги… И чем больше говорить о том, тем больше светлых сил можно отдать тьме. А Тьме Василиса служить не будет!

– Ты расскажешь? – тихо спросил Веслав, положив ладонь на руку жене. Василиса испуганно посмотрела на мужа: неужели он не понимает? Неужели не понимает, что о таком надобно молчать? – Люди верят тебе…

Но царя перебил грохот: резко распахнулись двери Престольного зала, и в зал вломился посыльный. Юноша, увернувшись от пытающихся поймать его стражников, опрометью бросился к престолам.

– Срочные вести для батюшки-царя и Великого Собора! – выпалил посыльный на одном дыхании, подбежал к царским престолам, едва не сбив при этом Великого Волхва Далемира, и рухнул на колени перед царской четой. Стража едва поспела за ним.

– Срочные вести с Южных Земель! – воскликнул юноша, держа запечатанную золотой печатью Ровновольского княжества бересту, которая некогда была привязана к птичьей лапке.

– Он не слушал нас, что на Собор ему нельзя, – оправдывался один из царских витязей. – Разбежался – да об двери, а мы и глазом моргнуть не успели!

Царь предупреждающе поднял руку, и витязи замолчали. Веслав внимательно посмотрел на молодого человека, который продолжал протягивать бересту. На посыльном было синее платье почтовой службы. Юноша тяжело дышал.

– Что же в том письме такого срочного, раз ты набрался дерзости и нарушил покой Великого Царского Собора? – строго спросил посыльного Веслав и кивнул слугам, и те подали ему скреплённую золотой печатью бересту, которую держал юный сварогин.

– С золотой берестой, что была для Короны, – отвечал юноша, не поднимаясь с колен, – была серебряная, для почты. Мы её открыли – Долемир, град княжества Ровновольского, пал под натиском войск, что пришли из-за гор! – выпалил юноша, безумными глазами глядя на царя.

– Что ты такое говоришь, окаянный?! – пророкотал князь Ровновольского княжества – Возгарь – и поднялся со своего места. – Да за подобную клевету тебя на плаху надо! Вздумал шутки шутить – войска из-за гор пожаловали! За горами только жаркие пески…

– «Долемир пал, – читал золотую бересту царь, и Возгарь умолк. – Набег был внезапен и стремителен, а враг – беспощаден. Мы бились до последней капли крови, но мы проиграли. Мужей и сынов убили, женщин и детей взяли в плен. – Слова царя были подобны грому. Окамир, едва дыша, смотрел то на посыльного, то на самого царя. Веденей Станимир схватился за сердце. – Я, волхв Долемира – Витомир, пишу эти строки кровью своей, дабы птица посыльная долетела до столицы и спасла земли наши. Ибо я умираю от ран, а град погибает в огне! Да отправиться мне в Морово Царствие, коли вру, – душою клянусь, что правду говорю! Взываю к царю и к армии его – придите да освободите Южные Земли от пришедших из-за гор варваров! Ибо грядёт орда великая…»

Веслав, побелевший, как снег, умолк, и в Престольной воцарилась гробовая тишина. Возгарь рухнул на стул. Василиса, едва дыша, смотрела на мужа. Белозёр и Гоенег схватились за сердца; Мухома и Яромир с ужасом взирали на Веслава, а Ратибор не знал что и думать.

– Пало Слово Гор, – тихо прошептал Великий Волхв Далемир, смотря на посыльного, что сидел на коленях перед троном и от страха не мог пошевелиться. Витязи, стоявшие по обе стороны юноши, не шелохнулись тоже.

– Надо отправить войска на Юг, – разрушил звенящую тишину царь. Веслав хмуро оглядел собравшихся великих князей. – Боги благоволят нам – одна птица принесла весть, которую услышали сразу все княжества. Я надеюсь, что ближайшие к Долемиру города успели не только дать отпор, если армия захватчиков до них дошла, но и собрать силы. – Царь обвёл взглядом правителей южных княжеств. – Необходимо отправить бересты с вестью о созыве южных войск, – приказал Веслав. – Птицы летают быстрее, нежели плывут корабли и скачут лошади. Пока северная армия доберётся до Юга, может быть поздно.

– Я тотчас отправлю птиц в Ровновольск, в Горный, – поднялся Возгарь с поклоном, – во все города Ровновольского княжества. Если весть из Долемира до них ещё не дошла, если не пали и другие города… пусть выступают войска.

– Я отправлю бересту в Краснославль, – встал Божеслав, князь Восточного княжества. – Если до моего княжества весть ещё не дошла и если они ещё не отправили дружину, войска выступят.

Пообещали направить к Долемиру свои армии князь Лувинского княжества Младан и Сновид, князь ближайшего к Ровновольскому княжеству Южного Предела.

– Необходимо освободить Долемир и окружить войсками Южный Перевал. – Военачальник царской дружины Ворон поднялся со своего места. Несмотря на года, сухой и поджарый Ворон был крепок и силён духом, а взгляд карих глаз – холоден и суров. – Если из-за гор придёт орда, как пишет Витомир, нам надо быть готовыми к тому. – Ворон нахмурился. Он порой недоумевал, почему в мирное время Веслав так много средств выделял дружине, хоть и был за это крайне благодарен молодому царю. Даже позволял высшим чинам фривольно жить за счёт казённых средств, раз Семаргл не являлся волхвам, да и Полоз замолчал, но теперь… Ворон внимательно посмотрел на царя: весть из Долемира будто состарила Веслава, проложив морщины на молодом лице.

– Полностью согласен с вами, – поддержал Ворона наместник Кудеяр, и военачальник, поклонившись, сел.

– Необходимо укрепить Перевал, – кивнул Станимир.

– Но откуда волхву знать о том, что из-за гор грядёт орда? – поинтересовался военный советник Здебор, пригладив свою светлую бороду. Здебора, как и многих тех, кто вёл дела при Драгославе и вспомнил пережитое крушение Солнцеграда, Веслав оставил на службе.

– Неужто вы совсем перестали уважать силу волхвовскую? – возмутился Великий Волхв Далемир, который продолжал стоять в центре зала. Принёсший весть посыльный всё ещё стоял на коленях подле престола, а сопровождавшие его витязи по-прежнему находились между юношей и Великим Волхвом.

– А как же видения волхвов Половца? – спрашивал Здебора Великий Волхв.

– Судя по тому, что опасность пришла не с Севера, как предрекали волхвы Половца, а с Юга, видения их оказались, простите, – Здебор поклонился Далемиру, – неверными.

– И нападение в водах Велейных островов вам тоже кажется, простите, неверным? – возмущённо пробасил Световит и поднялся.

– Военный советник, вы сомневаетесь в силе Велеса? – нахмурился Далемир.

– Хватит! – громогласно проговорил Веслав, и люди, замолчав, посмотрели на царя. Веслав подал знак, и витязи, подняв с колен посыльного, отвели его в сторону. Волхв Далемир с поклоном вернулся на свое место. Световит и Здебор опустились тоже. – Опасность Юга не исключает опасности Севера! – обратился царь к людям. – Сейчас не время выяснять, сомневаться и спорить. – Царь медленно обвёл взглядом зал, задержавшись на Здеборе и Далемире. – Необходимо отправить войска на Юг, но и Север без защиты мы не оставим! Кто знает, по чьей воле кочевники преодолели Южный Перевал Рифея – не забывайте о Десятине Полоза!

– Никто не знает, почему кочевники нарушили вековой покой, и никто не знает, почему пало Слово, хранящее Сваргорею, – согласился с царём Кудеяр. – Но Север не должен оставаться без дружины.

– Ваше Величество, – поднялся Возгарь и, положив на сердце руку, и поклонился Веславу. – Наместник, – правитель Ровновольского княжества посмотрел на Кудеяра, – зачем войска на Севере? Пока есть время, если оно, конечно, есть, основные силы необходимо направить к Перевалу!

– И оставить Север без защиты? – уточнил наместник, пристально смотря на князя, который отвечал ему таким же пронзительным взглядом чёрных глаз. Держался престарелый князь крайне гордо, даже, как отметил Кудеяр, с неким снисхождением по отношению к молодому царю.

– Наместник Кудеяр, а для чего защита Северу? – громко и властно вопрошал Возгарь. – Обороняться от студёного ветра, о котором молвили волхвы, в то время как на Юге пала защита Богов и гибнут люди? Или шторм, в котором погибла царевна Злата, пугает больше южной войны?

– Возгарь, вы были крайне далеко те десять лет, что правил Полоз. Вы не ведали того, что творилось в столице, – ответил царь, – не ведали тех ужасов.

– Ваше Величество, – покачал головой Возгарь и обратил свой взор на Веслава, – я был в Палате, когда правил ваш дядя. И ужасов, признаюсь, я действительно не видел. – По залу прокатился шум взволнованных голосов. Веслав не стал перебивать говорившего: он хмуро ждал того, что князь скажет дальше. – Все те десять лет далеко были вы, – уверенно продолжал Возгарь. – Вы вернулись с войском Драгослава из Блажена, победив дядю неведомым для всех остальных образом. – Окамир, открыв от удивления рот, смотрел на Возгаря. – Мы поверили вам из-за людей, что рассказывали сказы о Крушении Солнцеграда.

Престольным залом завладело смятение: оно врывалось в думы людей, нарушало спокойствие, шептало голосами собравшихся.

– Что вы, княже, такое говорите? – Яромир, несмотря на уговоры Мухомы молчать, не выдержал и поднялся со своего места. – Я пережил крушение города и видел то, что сотворил Драгослав благодаря Полозу своими глазами! – рокотал богатырь. – Видел, как умирали сотни людей, что жили в Солнцеграде!!!

Смятение в зале разразилось волной взволнованных голосов и захватило Белозёра с Гоенегом, которые смотрели то на царя, то на его наместника, то на Возгаря.

– Вы понимаете, великий князь Возгарь, что то, что вы говорите, похоже на измену? – поднялся Кудеяр. Наместник зло смотрел на правителя Ровновольского княжества, который продолжал стоять, гордо расправив плечи.

– Это не похоже на измену, это и есть – измена! – выступил великий князь Восточных островов Богдавлад. Веслав посмотрел на него: князь сурово взирал на Возгаря. Зря так журил Зайца за шелка, невольно подумал царь.

– Сомневаться в крушении Солнцеграда – быть изменником! – провозгласил, вскинув руку, фальцетом Здебор. Военный советник и сам порой жаловался Кудеяру на Веслава, что в мирное время молодой монарх слишком много средств тратят на дружину, а высшие армейские чины живут оттого слишком вольно, но подобное стерпеть не мог.

– Ратовать за Десятину Полоза – богохульствовать, – нахмурился Станимир. – Моя семья и я чудом пережили крушение столицы. Мы пережили и ворожбу Змия, что лишила нас памяти. И только благодаря сердечной милости царя, – Станимир поклонился Веславу, – что позволил остаться при дворе, мы смогли пережить и ужасные воспоминания. – Станимир вновь обратил взор на Возгаря. – То, что вы говорите, князь, – государственная измена и предательство Богов.

– Если правда в настоящее время считается изменой, то пусть так. – Возгарь многозначительно посмотрел на Станимира, Кудеяра, а затем на Яромира и Здебора. – Ещё одна правда в том, что настоящая угроза идёт с Юга. Или холодный ветер теперь страшнее студёной стали? – покачал головой Возгарь и сел, гневно уперев руки в бока.

– Да как вы смее… – прорычал Кудеяр, но Веслав, подняв руку, остановил наместника.

– Я вас прощаю от лица всех тех, кто погиб, когда Солнцеград разрушил Горыч, – проговорил царь чётко и поднялся, и в зале воцарилась тишина. – Прощаю Духом своего погибшего отца, погибшей матери и сестры. – Веслав сдерживал негодование изо всех сил. – Прощаю за то, что вы не ведаете то, о чём говорите. – Веслав также гневно смотрел на Возгаря, как он на него. – Да, мой дядя правил хорошо, с этим я никогда не спорил, – говорил Веслав, и Возгарь нахмурился. – Казна была богата благодаря дарам Полоза. Но никогда не забывайте, какую цену мы платили за это! Не забывайте, каким образом Драгослав Великий, храни его душу Светоч, собирал своё легендарное золотое войско. – Царь помолчал, пристально глядя на Возгаря. – На месте его золотого витязя мог оказаться каждый из вас. – Веслав обвёл ледяным взором притихших людей. – Каждый мог быть умерщвлён Змием, – продолжал Веслав, и Окамир хмуро взирал на царя. – Но из-за морока, что опутал всю Сваргорею, того вы не замечаете и по сей день. Или же полагаете, что эта участь минула бы вас. Но то крайнее заблуждение. – Веслав вновь обратил взгляд на Возгаря, который продолжал гордо взирать на монарха. – Если бы вы открыто не согласились с Драгославом Великим, он не стал бы вам об этом говорить. Он затуманил бы ваш взор дарами, – на этих словах царя Кудеяр опустил взгляд, – и вы бы добровольно, сами того не заметив, положили свою голову на плаху. Помните об этом всякий раз, когда сокрушаетесь о дарах моря. – Царь немного помолчал, позволяя каждому обдумать сказанное им. Казначей Остроглаз, вздохнув, пригладил рыжую бороду и сел в более удобное положение. Беспокойство Остроглаза отметил Кудеяр и про себя горько усмехнулся. – Войско отправится на Юг, но и останется войско для обороны Севера, – с нажимом заключил царь, и Окамир нахмурился: Полоз молвил о созыве всех войск, так ему на званом обеде говорила Злата. – Ибо не о студёном ветре беспокоиться надо, а о ветре Неяви. Ветра Смерти куда опаснее червонной стали.

Побледневшая Василиса смотрела то на мужа, то на собравшихся в Престольной знатных господ. Царица чувствовала то неверие, что воцарилось в зале, – сварогины так испугались неведомых кочевников, что были всего лишь людьми, что настоящее, истинное зло они не замечали. Может, не так страшно будет поведать им правду? Может, не приумножится от этого то самое зло и не придаст оно больше сил Кощею?

– Ветра Смерти не так опасны, как тот, кому они служат, – решилась заговорить царица и встала рядом с мужем. Взоры присутствующих обратились на неё; Окамир впился в Василису взглядом. – Великий Волхв просил меня поведать о видении. – Василиса, положив руку на сердце, легонько поклонилась Далемиру. – Боги и мне являли Мёртвый Град, Колодец и того, кого Мор схоронил цепями чёрных Слов в самом Колодце, – продолжала царица, и Окамир едва сдерживался, чтобы не встать тоже. – Дух Драгослава в мёртвом теле остался в Среднем Мире, – произнесла Василиса, и Окамир схватился за сердце. – Кощей теперь царь Мёртвой Страны, и ветра Смерти, что набирают силу вместе с ним, его первые слуги. И не дай Сварог, Мор даст ему в услужение тварей Неяви. Тогда мощь золотой орды Юга померкнет в той силе, что придёт с Севера.

Царь и царица опустились на престолы. В зале вновь воцарилась тишина, и от этой тишины веяло холодом. Холодом страха и неверия. Гоенег внимательно смотрел на дочь. Белозёр сокрушённо покачал головой. Некоторое время люди молчали, перешёптываясь, и в этом шёпоте Василиса отчётливо слышала слова:

– Это святотатство!

– Боги не спасают мёртвых!

– Неужели правдива молва и царица заворожена?!

Окамир тоже хотел сказать, но неведомая сила заставила его молчать.

Мухома обхватил голову руками.

– Одно дело видеть ветра Неяви, – шептал он Яромиру, – другое – утверждать то, что мертвец жив. Ведь Веслав говорил, что пронзил Драгослава мечом! Я, конечно, помню про оберег, помню, что поведала царица на весеннем обеде, но…

– А вдруг Драгослав и правда спасён Мором? – сомневался Яромир. – Помнишь, что Наместник Кудеяр о Драгославе говорил? О Даре Полоза?

– Каким бы Дар великим ни был, но меч Перуна убивал Бессмертных. – Мухома убрал от головы руки и посмотрел на богатыря. – Веслав сам о том говорил – вечномолодая царица Агния пала. И Кощей пал тоже.

– Но, по словам царя, тело Драгослава забрали птицы Мора, – ответил Яромир. – А ты знаешь, что птицы уносят только дух. Одному Мору ведомо, зачем его посланницы забрали тело Драгослава вместе с Иглой Перуна.

– Да, ведомо только Мору, – согласился Мухома. – Только, Яромир, другие воины, что были на Блажене, рассказывали лишь о том, что после того, как Драгослав пал, с неба пошёл чёрный дым и они ничего не видели. – Мухома многозначительно посмотрел на Яромира.

– Ваше Величество, – Возгарь поднялся и поклонился Василисе. Голоса стихли, – если ваши слова – правдивы, то это говорит о том, что царь не убил Наместника Полоза. Иначе…

– Веслав убил его! – громко перебила Возгаря Василиса, и гордый князь, не ожидавший такой пылкости царицы, опешил. Мало того, что Василиса наравне с царём Собор проводит, так ещё и этикет ей будто бы не писан! – Я тоже умерла в той битве, но благодаря милости Богов вновь жива!

В зале поднялся шум взволнованных голосов. Окамир, едва дыша, смотрел на царицу: Собор становился всё интереснее и интереснее. О чудесном воскрешении Василисы Освободители не говорили.

– Дочка… – прошептал сам себе Гоенег, – что же молвишь ты…

– Это ей Макошь повелела, – попытался успокоить Гоенега Белозёр, но бывший охотник лишь отмахнулся от рыбака.

Мухома, закрыв глаза, вновь обхватил руками голову. Яромир тяжело вздохнул: шесть лет назад он сам советовал Василисе и Веславу никогда не говорить народу о воскрешении царицы.

– Тогда, следуя вашим же словам, – Возгарь, совладав с удивлением, внимательно смотрел на царицу, – нам надобно опасаться и вас? Вдруг и ваше чудесное спасение – Морова благодать, и из-за вас, мёртвой в царстве живых, ветра Неяви и осерчали?

Голоса в престольной стали громче. Бледная как снег Василиса не знала что сказать. Грудь царицы тяжело вздымалась, на лбу проступил холодный пот.

– Нашу царицу спасли Боги! – громко проговорил царь, и голоса стихли. Возгарь садиться не спешил. – Боги позволили нам предстать перед самим Алатырём и даровали меч Перуна!

– Сила Богов безгранична, – поддержал царицу и царя Великий Волхв Далемир. Далемир чувствовал неверие, захватившее сердца людей, и это неверие было не менее опасно, чем студёный ветер Севера. – Мы не ведаем об Их подлинной мощи и благодетели, и мы должны быть благодарны Им, когда Они являют чудо.

Возгарь, продолжая гневно смотреть то на царя, то на Великого Волхва, медленно поклонился и сел.

«Не все княжества верны Освободителям – есть даже те, кто открыто об этом говорят, – размышлял Окамир. – Даже если Солнцеград и был разрушен семнадцать лет назад, то разве Полоз не отстроил город вновь? Разве эта цена настолько уж велика по сравнению с теми богатствами, которые получала казна? Разве перерождение воина в золотом теле морского витязя так уж и ужасно?»

– Корона отправит войска на Юг, – гневно заключил царь, – но и на Севере останется достаточно военных сил. – Веслав посмотрел на Световита. – Велейные острова должны подготовить дружину и суда на случай угрозы с Севера, – приказал царь, и Световит поклонился, – Остров Латоха тоже должен быть готов, – велел Веслав поклонившемуся ему Яробуду, князю Латохи. – И Власов остров обязан собрать войска для обороны Севера. – Веслав посмотрел на Окамира. – Где Бронимир? – спросил веденея царь.

– Великий князь отправил меня заместо себя. – Окамир поднялся и поклонился Веславу. – Бронимиру нездоровится. Мы не предполагали, что в такое мирное и покойное время может что-то случиться, иначе бы, несмотря на хворь, Бронимир прибыл бы на Собор.

– Хорошо, – мрачно кивнул Веслав. – Передайте Бронимиру мой приказ. Власов остров будет нашей восточной опорой перед ветрами Севера.

– Мы будем готовы к встрече с силами Севера. – Окамир положил на сердце руку.

Веслав приказал всем княжествам Сваргореи готовить дружину, островам и приморским городам – ещё и флот. Северным княжествам велено было укрепить морские границы, центральным – готовить войска к походу на Юг, но обязательно оставить силы и для обороны городов. Укрепить городские стены, привести в рабочее состояние окружные рвы.

Веслав полагал, что сил ближайших к Ровновольскому княжеству земель хватит для обороны до того времени, когда грянет предрекаемая Витомиром орда. Готовых тотчас выступить на Юг воинов вёл великий князь Возгарь, а Дружины Пяти Стольных Островов, которые должны собрать свои силы, поведёт на Юг великий военачальник Ворон.

Кроме Велейных островов, Латохи и Власова острова оставить дружины и флот для обороны Севера должны были Зелёный Остров, Восточные острова и Елисейская Земля.

По окончании Великого Собора Веслав приказал созвать на следующий день Военный Собор, на котором планировалось обсудить грядущие действия.

Окамир отметил, что многие князья недовольны тем, как закончился Великий Собор, – люди были не согласны с тем, что Северу требовалась защита после того, как Полоз и Морской Царь покинули ближние воды. Рассказ Световита, конечно, многих впечатлил, но не так, как сожжённый дотла Далемир и павшее Слово Гор.

На традиционном пиру, которым заканчивались Соборы Палаты, Окамир внимательно слушал разговоры и шёпоты: многие обвиняли царя в медлительности и беспечности (нет бы тотчас войска отправить, а нет – ждём завтрашнего Военного Собора!), кто-то и вовсе сомневался в трезвости его ума – от студёного ветра дружиной защищаться. Роптали князья и на то, что царь лично не повёл армии – если бы Веслав во главе войска отправился на Юг, это бы поддержало боевой дух дружины. Тревожила подданных и Василиса – если то, что рассказала царица, – правда, то, может, она – причина студёного ветра, который, по велению Мора, должен забрать ту, что обязана возвратиться в его Царствие? И как так вышло, что на троне – мёртвая дева? Ведь не говорили о том Освободители ранее, ох, не говорили…

Удивительно, размышлял Окамир, но обстоятельства складывались удачно, несмотря на то, что не совсем так, как предполагала Злата, а даже лучше – сам царь отдал приказ готовить войска Власову острову. Отплыть на Север будет не сложно – если ворожба Златы и Полоза не скроет суда Власова острова, то морской северный дозор даже у царских судов подозрений не вызовет.

Вечером того же дня Окамир, как и остальные князья Палаты, отправил птицу в своё княжество. Отправил птицу так, чтобы об этом не ведали волхвы: благо после Великого Собора птиц отправляли много и служители не успевали проверять все бересты, что несли зачарованные голуби в княжества. Окамир же предложил спешащему послушнику свою помощь вместе с золотой монетой, и мальчик, прежде не видавший таких богатств, с радостью позволил Окамиру отправить письмо самому.

– Слышал бы ты, что сегодня на Соборе творилось! – говорил Ратибор Бориславу.

После Великого Царского Собора Ратибор вернулся в казармы, где на кухне его ждало наказание в виде горы немытой посуды.

– Кухарки постарались, чтобы наш последний день наказания не закончился никогда! – сокрушался Борис, моя тарелки и обречённо разглядывая кухню: белые стены, огромную обложенную плиткой печь, шкафы у стены и циклопических размеров кадки с немытой посудой. – Что там у вас случилось? – Борис посмотрел на Ратибора, который мыл посуду рядом.

– Война, – прошептал Ратибор и поведал изумлённому Бориславу всё то, что было на Соборе. Юноша слушал, раскрыв рот, и даже забыл, что надо мыть тарелки.

– Что же теперь будет? – прошептал Борис. – Как думаешь, нас отправят на Юг? Полоз нападёт на город? И неужели царица и правда была мертва?

– Ты можешь задавать вопросы по одному? – нахмурился Ратибор. – Когда ты спрашиваешь обо всём сразу, я не знаю, на что отвечать!

– Извини. – Борис вернулся к тарелкам. Он вылил грязную воду и стал мыть посуду в чистой. – Как думаешь, нас отправят на Юг?

Ратибор отложил мытьё посуды и хмуро посмотрел на товарища. Перед глазами вновь предстала ужасная гибель Ведовита.

– К сожалению, нет, – ответил Ратибор, и Борис удивлённо на него посмотрел. – Мы – Почётная Стража Солнцеграда – будем охранять столицу.

– Почему к сожалению? Ты хочешь воевать? Или… – Борислав замолчал, поймав на себе строгий взгляд товарища.

– Я не хочу воевать, – отрицательно покачал головой Ратибор. – Но я больше опасаюсь того, что может прийти с Севера, а не людей Юга. Уверен – орду мы победим, а вот Полоза… – Ратибор поёжился, вспомнив, как нечто с рыбьим хвостом обхватило его в воде и потопило брата.

– А ты не думаешь, что беда может быть из-за… – Борис наклонился к другу ближе и прошептал: – Царицы?

– Не думаю, что Сварог бы допустил такое, – пожал плечами Ратибор и задумался. Царица на Соборе выглядела плохо.

– А я думаю, – продолжал Борис. – Где это видано, чтобы Боги воскрешали мёртвых?

– Глупо я рассказала о своём спасении на Соборе, – сокрушалась Василиса, глядя на хмурого отца. – Теперь меня считают тёмной волхвой!

Гоенег пришёл в покои Василисы проведать дочь после Собора. Бывший охотник сидел рядом с царицей на обитой бархатом лавке у стены. Горящие в подсвечниках свечи освещали золотом богатое убранство комнаты: печь, отделанную изразцами, расписные стены; в центре горницы, на алом ковре, находился резной деревянный столик с ягодами, фруктами и кувшином с водой.

– Помнишь, как ты сама учила меня? – старался улыбаться дочери Гоенег. – Если что-то происходит, значит, то позволяют сами Боги! Кто знает, зачем тебе Макошь велела говорить?

– Ничего мне, батюшка, Макошь не велела, – устало покачала головой Василиса. – Я тоже запомнила урок Богов: Макошь прядёт нить Судьбы из нашего выбора. Я могла бы и не говорить. И то – было б тоже верно. – Василиса печально отвернулась.

Гоенег с грустью смотрел на дочь: тяжело и больно видеть, как Василиса увядает! На Василисе всё еще было парадное царское платье, золотое покрывало и венец. Она была прекрасна, но при этом так печальна… И печаль эта будто старила её: под запавшими глазами пролегли тёмные круги, и огонёк зелёных, как море, очей померк. Как же он хотел помочь ей и как же не мог этого сделать.

– Как тогда, на охоте, – тихо приговорила Василиса, опустив взгляд. – Я направила ту стрелу, а не Богиня Макошь!

– Дочь! – строго ответил Гоенег, но Василиса к нему не повернулась. – Ту стрелу вела Макошь – и она же, с помощью нашей Берегини, тебя спасла!

– Но тогда почему, почему Берегиня после того раза, что был на сороковой день, больше не являлась мне? – Василиса посмотрела на отца: в зелёных глазах царицы стояли слёзы. – Почему она приходила к Агнешке, а не ко мне, папа?

– Чтобы ты не ушла с ней в лес. – Гоенег обнял дочь, и Василиса, не выдержав, заплакала. – Твой муж рассказывал мне, что ты едва не осталась с берегиней в Царствии Индрика. Вот почему она не являлась тебе. Уверен, когда ты будешь готова, она и к тебе придёт. – Гоенег немного помолчал, гладя Василису по голове. – И не слушай глупую людскую молву – люди забывают быстро. Забыли крушение Солнцеграда, почти забыли Десятину Полоза, а твои слова о воскрешении забудут и подавно. И я очень тебя прошу – не делай глупостей, дочка.

– Каких глупостей? – насторожилась Василиса.

– Даже думать не хочу каких, – отвечал Гоенег. – Но сердце у меня неспокойно за тебя, Василиса Премудрая.

– Отправляйся с Любавой и Световитом на Велейные острова, – говорил Веслав, внимательно глядя на Кудеяра. – Поможешь Световиту в военном деле, войска подготовишь, корабли. Женишься, наконец, на Любаве.

Царь и наместник беседовали в малой престольной: оба сидели на лавке подле окна, в то время как царское место пустовало. Тёплый свет свечей играл на искусной росписи светлых стен зала.

– Спасибо, – Кудеяр положил на сердце руку, – но не до́лжно наместнику в такой час покидать столицу.

– До́лжно, – строго ответил Веслав. – Я же город не оставляю. Если же случится что, есть у меня и Станимир, и другие веденеи.

– Скажу прямо, как есть, – Кудеяр нахмурился, – многие не согласны с вашими решениями. Если я покину столицу в такой час, люди решат, что я тоже не на вашей стороне.

– Я знаю, – вздохнул Веслав. – Но знаю я и то, как власть разрушает Дух, рушит человеческую жизнь. – Царь горько посмотрел на наместника. – История Сваргореи – история междоусобных войн. Конечно, тысячелетний мир со времён Светлогора мы стараемся хранить, но с каждым годом оно выходит всё хуже. Князья всегда шептались за спиной царя, но сейчас не то время, чтобы мне вонзили в спину нож. Внешний враг, быть может, на время нас сплотит.

– Быть может, – согласился Кудеяр. – Но я ослушаюсь вашего приказа и останусь в столице, – решил наместник. – Я слишком хорошо помню Десятину Полоза, потому и весть из Велейных островов доставил сам. И я согласен с вами в том, что опасность грядёт не только с Юга. Великий князь Световит и сам войско соберёт, в этом ему помощь не нужна. А Любава, я уверен, всё поймет.

Любава и правда Кудеяра поняла: она пожелала остаться в Солнцеграде. Световит тому не возражал – князь полагал, что в столице с её охраной дочери будет безопаснее, нежели на крайних Велейных островах. И на следующий после Военного Собора день в Свагоборе провели тихое торжество: перед огнивицей предстал Кудеяр с Любавой. Кроме Световита (княгиня Далимила осталась на Велейных островах) и царской четы гостей на венчании не было. А на утро следующего дня Световит отбыл на Велейные острова.

Глава 16

Вести о войне

Торжественное венчание Мирославы на послушничество волхвам прошло вскоре после празднества Медового Солнца – четвёртого числа месяца рунь. В то раннее утро ветер будто бы затих, и Сестринский Свагобор Половца окутал туман. Мир замер, когда Мирослава, облачённая в белый траур волхва, предстала перед Огнивицей Великого Зала Богов. Марево огнивиц и курильниц укрывало резные капии Богов, разливалось по залу, и сквозь сизую пелену собравшиеся волхвы в белых одеяниях казались духами. Тёплое пламя Небесного Огня мягко обхватило девичьи ладони, и Мирослава принесла клятвы Небу и Земле.

Очи капиев Богов вспыхнули лазурным огнём, юная волхва открыла глаза. Сквозь дым курильниц она видела их – грозных безмолвных свидетелей таинства. Их безжизненные очи померкли, пламя Сварожича в огнивице опало, и Мирослава услышала далекий крик чёрного ворона – будто бы безымянный страж Неяви обратился к ней. Но его зов не опалил холодом душу.

Старец Никодим, которого Мирослава и Мать Вера пригласили на венчание, хмуро смотрел на то, как Великая Волхва Половца повязывает Мирославе венчик послушницы. От того, что Мирослава обручилась с Вечностью, на душе у старого волхва покойнее не сделалось. Никодим надеялся, что клятва, произнесённая Мирославой, убережёт её от надвигающейся на Свет тьмы. Но волхвовское чутьё подсказывало Никодиму, что ветер Неяви неясным образом созвучен духу юной волхвы…

Через пару дней в Свагобор и в великокняжеский терем Половца зачарованные птицы из Солнцеграда принесли вести. В берестах говорилось о том, что послание волхвов Сестринского Свагобора Половца прозвучало на Царском Соборе, и волхвы стольного града тоже чуяли ветра Неяви (о том, что видения были не волхвов, а царицы, и что Василиса считала Кощея живым, в бересте не говорилось). Солнцеград поведал о нападении у Велейных островов, о сожжении Долемира – о грядущей южной войне.

На Мирославу обратили внимание не только её сверстницы и волхвы Свагоборов – молва о юной послушнице, наделённой Даром Велеса, дошла и до княжеского терема, что отозвалось в душе Мирославы прежде неведомым ей чувством гордости.

На Собор Половца, который созывался сразу после столичной вести, Мирославу пригласил сам великий князь Половодского княжества – Изяслав. Из-за своего возраста и немощности Изяслав отправил на Царский Собор старшего веденея Людевита, от которого и прилетела птица с вестью о войне.

Мирослава хоть и была крайне довольна и горда, но волновалась и уговорила Мать Веру сопровождать её.

Несмотря на то, что Мирослава провела в Половце уже не один месяц, город по-прежнему удивлял юную волхву своим размахом. А княжеские хоромы и вовсе произвели на Мирославу неизгладимое впечатление: белокаменный в три этажа расписной терем окружала кованая ограда; деревянные гостевые терема, располагавшиеся позади княжеского, украшала искусная резьба, а крыши – резные петушки. Убранство терема великого князя было богатым: багряные стены расписаны золотом, мозаичные окна и массивная дубовая мебель. Князь созвал Собор в престольной – большом, просторном зале с деревянными колоннами, троном в центре и Краколистом на потолке. Мирослава так увлеклась разглядыванием терема и знатных гостей, что запамятовала поклониться князю – седому ветхому мужу, что восседал на троне в богатом расшитом каменьями платье. Но Мать Вера напомнила послушнице, и та склонила голову перед Изяславом.

Весь Собор Мирослава слушала то, как мужи планируют укрепить границы княжества и городов, как надобно распределить дружину: кого оставить защищать Половодье, а кого – отправить подмогой на Юг. Подобные речи не занимали Мирославу, и юная послушница рассматривала убранство зала, знатных мужей и князя. Мирослава отметила, что, несмотря на ветхость тела, в управлении людьми Изяслав был удал: князь отдавал военные приказы (в которых Мирослава ничего не понимала), спорил с военачальниками и со своим преемником – старшим сыном Радомиром.

И только в конце Собора Изяслав обратился к Мирославе с велением поведать о своём видении. Мирослава, гордо расправив плечи и выпрямив спину, рассказала о том, что Боги явили ей. Но о видении, явившемся на празднике Солнца Медового, и о мертвеце на троне Сваргореи Мирослава умолчала.

Князь, веденеи и военачальники внимательно слушали рассказ юной послушницы, а Мирослава дивилась тому, что ей внимает сам великий князь! Ведь раньше ей внимала только Таёжная речушка… Княжеский собор не походил на громкие и чуждые духу деревенские сборища, в которых Мирослава не могла найти себе места.

Юная ворожея полагала, что теперь вести о её Даре дойдут до Еловой точно и в родной деревне отнесутся к ней с почтением. Да что там в родной деревне – молва о её даре скоро разольётся по всей Сваргорее…

– Если Боги обратятся к тебе ещё, – по-старчески сипло сказал князь Изяслав, когда Мирослава закончила свою речь, – не только в Солнцеград отправляй бересту. – Князь хмуро глянул на Мать Веру, которая покорно кивнула. – Прежде чем весть в столицу посылать, поведай её мне. – Изяслав вновь обратил строгий взор на Мирославу: – Хорошо?

– Конечно, – кротко улыбнувшись, склонила голову ворожея.

– И как оно прошло? – спросила Мирославу Умила. Весть о том, что Мирослава вернулась из княжеского терема, облетела весь Сестринский Свагобор, и Умила первая пришла в келью к Мирославе. Девушка расположилась на лавке подле окна и с интересом смотрела на Мирославу, что сидела на краю постели. Ставни были открыты, и вечернее солнце золотило светлые стены кельи, разбегалось зайчиками по траурным платьям послушниц и играло в девичьих волосах.

– Скучно, – пожала плечами Мирослава и улыбнулась. Она не стала говорить Умиле о том, что внимание людей ей впервые пришлось по нраву: на Мирославу смотрели с уважением и внимали её речам, не полагая их странными. И кто внимал – сам великий князь! – Бо́льшую часть времени князь и веденеи обсуждали военные дела, в которых я ничего не понимаю, – сказала юная волхва.

– Ну да, ведь война на Юге, – согласилась Умила и заправила за ухо прядь огненных волос.

– Ты так говоришь, будто война в чужих землях, а не в наших, – покачала головой Мирослава.

– Конечно, – уверенно ответила Умила. – До этого Долемира сколько вёрст – не счесть! До Светлогора Ровновольское княжество вообще далёким государством было. Если бы не война, я даже бы не знала, что такой город, как Долемир, существует. У меня твои видения гораздо больше опасений вызывают, нежели война в Южных Землях.

– А ты не боишься, что твоих братьев могут призвать в дружину? – спросила Мирослава.

– Да этим лоботрясам уже давно пора в дружину, – покачала головой Умила, – может, там их порядку и научат.

– А если и правда на войну отправят? – нахмурилась Мирослава. – Тебе не страшно за них?

– Да не отправят никуда, – отмахнулась Умила. – Пока наши войска дойдут до Юга, если Изяслав их туда, конечно, пошлёт, на Юге уже всё закончится.

– Я за отца переживаю, – призналась Мирослава. – Надеюсь, военные приёмщики князя не дойдут до Еловой.

– Даже если и дойдут, я не думаю, что его заберут – скорее будут звать в дружину молодых, – успокоила подругу Умила. – Бересту родителям напиши, – предложила Умила, и Мирослава нахмурилась, – да об отце спроси.

– Подумаю, – нехотя ответила Мирослава. – Мне кажется, что и война, и мои видения как-то связаны, – задумчиво проговорила Мирослава. О своём видении Макоши Мирослава не рассказала и Умиле.

– Ладно, – махнула рукой Умила. – Ты скажи мне, – уже шёпотом проговорила она, – как тебя на послушание без родительского Слова венчали?

– Ты-то откуда знаешь? – ахнула Мирослава.

– Так это всё-таки правда, а не мои догадки! – воскликнула Умила, и Мирослава залилась краской.

– Что? – ахнула Мирослава.

– Не переживай, никому я не скажу, – заверила её Умила и села рядом с подругой на кровать. – Просто я видела, с какой радостью ты бересту из дома читала. Будто тебя на южную войну призвали.

– Ты думаешь, мне стоит сознаться в том, что я не получила благословения? – искренне спросила Мирослава. – Ведь не развенчают?

Умила пожала плечами:

– Развенчать-то тебя точно не развенчают без твоего согласия на то, – уверенно ответила Умила, и Мирослава с облегчением вздохнула. – Кроме того, князь Изяслав не отпустит тебя из Половца и не позволит покинуть Свагобор – кто же ему о Богах рассказывать-то будет? Ты же у нас теперь знатная ворожея! – подмигнула Умила, и Мирослава невольно улыбнулась. – Потому решать надобно тебе – говорить Матери Вере или нет.

Мирослава всё думала, как лучше поступить, и накануне Солнца Яблочного, второго праздника урожая, когда природа поворачивается к осени, юная послушница решилась поговорить со старцем Никодимом. Мирославу тревожил не только её обман сестёр Свагобора и венчание без благословления родителей – не давали покоя видение Макоши и образ Мертвеца. Юной ворожее по-прежнему не хотелось говорить о том, но Мирослава надеялась, если она всё же расскажет о видении Никодиму, волхв поможет ей советом. Ведь после её обручения с Вечностью ей уже не смогут запретить волхвовать.

После венчания Мирославы Никодим покинул гостевой терем Сестринского Свагобора, отправившись жить в Великий Свагобор, к волхвам. Возвращаться в Еловую волхв уже не спешил. Дабы поговорить со старцем, Мирослава обратилась к Матери Вере, которая позволила ей покинуть Свагобор, чтобы встретится с волхвом. Но не успела Мирослава дойти до поворота на Ветряную улицу, которая вела к Великому Свагобору Половца, как повстречала Никодима.

– Я отправился проведать тебя, – улыбался старче, идя навстречу послушнице, и Мирослава улыбнулась тоже.

– А я к вам за советом шла, – тихо сказала Мирослава, когда поравнялась с Никодимом.

– Знаю, – кивнул волхв, и Мирослава удивлённо на него посмотрела. – Давай пройдёмся по городу? – предложил Никодим. – Погода чудесная.

Мирослава согласилась и пошла рядом с Никодимом по дороге. Погода и правда стояла чудесная: на высоком небе плыли белые пушистые облака, прохладный ветер отгонял дневной зной. Яркое солнце освещало широкую улицу, играло на резных ставнях и украшенных коньками крышах домов, струилось сквозь высокие дымчатые берёзы, что шумели в палисадниках. Людей на улице в полуденный час было немного.

– Я хотела вам сказать, что… – нарушила молчание Мирослава и укорила себя за то, что так нелепо это получилось.

– Что в письме из Еловой не было родительского благословения? – спросил Никодим, и Мирослава удивлённо взглянула на волхва: серые окружённые морщинами глаза смотрели мягко, без гнева. Белые одежды старца ярко светились в тёплых солнечных лучах.

– Да, – растерянно ответила послушница. – Вы знали? – тихонько спросила.

– И я, и Мать Вера – мы знали.

– И вы всё равно венчали меня на послушание волхвам? – удивилась Мирослава.

– Родители уже дали своё благословение, когда отпустили тебя, – мягко отвечал Никодим. – Мы, конечно, ждали, что ты поведаешь нам о бересте, но ты, видимо, испугалась. Мать Вера хотела с тобой поговорить, но я настоял на том, чтобы тебя венчали. Я был уверен, что со временем ты расскажешь о письме.

– Почему вы настояли на моём венчании?

– Потому что сама Макошь привела тебя сюда, дабы схоронить от холода, что сковал твой дух. – От этих слов старца Мирослава невольно вздрогнула. – Я был уверен, что ты сама расскажешь. – Серьёзное лицо Никодима озарила мягкая улыбка. – И я оказался прав.

Мирослава не знала, что ответить: она ждала иного разговора. Послушница немного помолчала, на ходу разглядывая камешки на дороге, и решилась спросить то, что волновало её более остального:

– Меня уже не развенчают? – Мирослава робко взглянула на волхва.

– Без твоего согласия на то тебя не развенчают, – заверил её Никодим, и Мирослава с облегчением вздохнула. – Но Матери Вере я бы рассказал о бересте, несмотря на то, что ей известно всё.

– Я расскажу, – согласилась Мирослава. На душе стало легче, и юная волхва подумала, что можно поведать Никодиму о видении Макоши, которое открылось на празднике Солнца Медового. Мирослава думала рассказать о том ранее, но… она сама не знала, почему молчала. Будто видение не позволяло ей говорить. А потом… Мирослава невольно вздрогнула: потом можно рассказать и о Мертвеце. Наверное. Ведь говорила Макошь, что вода поможет мёртвому. Вдруг она, Мирослава, спасёт всю Сваргорею? И тогда знать о её чудесном даре будут во всём Свете. Ведь Мать Вера, когда отправляла бересту в Солнцеград, не называла имени Мирославы в письме. Великая Волхва полагала, что обручённой с Вечностью не подобает гордиться Даром Велеса, ибо Сила Звёзд – заслуга не волхва, а Богов. Но если Мирослава внемлет Макоши и спасёт всех… Мирослава устремила взор в небо. Для этого надобно помочь мёртвому и молчать о том. Но о видении Макоши рассказать можно.

Юная послушница вздохнула, опустила взор и поведала старцу о том, что явила Макошь. Рассказала, как земля чахла под натиском ветра Неяви, как люди погибали от Северного ветра и Южного огня. Поведала о живом Тереме и Чёрном Озере, которое хранила Топь. О словах Макоши: Мирославе надо будет отдать Топи то, что дороже всего, для того, чтобы Топь позволила ей набрать мёртвой воды и пустила её в Терем. А в Тереме спасение – живая вода и огонь в черепе человеческом. Огонь выведет из лесу, а вода – поможет мёртвому.

Никодим внимательно слушал Мирославу, и к концу рассказа его взгляд потемнел. Он знал, чью избу видела послушница – молва о Чёрном Волхве, Яге, уже много веков витала по Сваргорее. Правда, давно не было слухов из Северной Тайги, и думали волхвы, либо Яга почила, либо временно схоронилась ото всех. Видимо, нынче Морово время почувствовала…

– Ты об этом видении никому не говорила? – спросил Мирославу Никодим.

– Нет. – Мирослава робко посмотрела на волхва. Теперь они шли по узкой Яблоневой улице, что вела меж благоухающих яблоневых садов. В воздухе витал сладкий аромат поспевающих плодов; на жёлтую дорожку яблони отбрасывали кружевные тени. Звонко пели птицы.

Никодим остановился и внимательно посмотрел на юную послушницу.

– И какова же причина твоего молчания? – нахмурился он.

– Не знаю, – пожала плечами Мирослава.

– Почему же ты рассказала о Колодце, но не рассказала об этом? – строго спросил старец.

Мирослава смутилась: она и сама чувствовала то, что и Никодим. Это видение пугало её, как и мертвец на троне, и потому она молчала.

– Я… я испугалась, – призналась послушница, но волхв отрицательно покачал головой.

– Нет, – печально вздохнул Никодим. – Ты не испугалась.

– Я испугалась… – растерянно сказала Мирослава.

– Ты не испугалась даже говорить неправду о родительском благословении, – сокрушался волхв.

– Но… – опешила Мирослава.

– Скажи правду, почему ты молчала об этом видении? – Голос Никодима сделался ледяным.

– Не знаю, – растерялась Мирослава, она нахмурилась, опустила взгляд, – не знаю… Но будто само видение не позволяло мне говорить. Всякий раз, когда я хотела рассказать либо вам, либо Великой Волхве Вере, что-то случалось, и поведать не получалось.

– И на княжеском соборе ты, конечно, промолчала тоже? – уточнил Никодим.

– Да, – понурила голову Мирослава. – Но я могу всё рассказать. – Она с надеждой посмотрела Никодиму в глаза.

– Мирослава, грядёт тёмное время. – Никодим положил на плечо послушнице руку. Мирослава испуганно смотрела на волхва. – Правильно, бояться нужно, – согласился старец, видя тревогу в глазах Мирославы. – И нужно бояться той силы, что сокрыта в каждом из нас. Ибо то, что ведёт к Свету, может привести и к Тьме.

– Я не понимаю, – прошептала Мирослава.

Никодим устало покачал головой, убрал с плеча Мирославы руку и медленно побрёл по дороге. Мирослава пошла следом.

– Я сегодня вас совсем не понимаю. – Мирослава поравнялась с Никодимом. – То говорите, что мой поступок с венчанием не страшен, а то гневаетесь за то, что утаила видение.

– В том-то и дело! – Никодим укоризненно посмотрел на Мирославу. – Помнишь, когда мы только ехали сюда, я говорил тебе о том, что у тебя выбор будет – за холодом пойти или за теплом?

– Помню, – кивнула Мирослава.

– Сейчас ты, сама того не замечая, идёшь за холодом! Мать Вера была против твоего венчания из-за твоего обмана, но я её уговорил, – и ты всё же рассказала о том, что было в бересте, пришедшей из дому, – ты обернулась к теплу. Не отворачивайся от Света, что бы ни случилось!

– Я просто боялась, коли расскажу, что из дома не пришло благословения, то меня не венчают, – призналась Мирослава. Её щеки горели от стыда.

– Страх – главный соглядатай тьмы и холода! – вскинул палец Никодим. – Сила духа – в умении говорить правду и принимать её такой, какая она есть. И у тебя, – волхв хмуро посмотрел на послушницу, – такая сила есть. Иначе бы ты не созналась в том, что обманула нас.

– Но в начале нашего разговора вы молвили иначе… – тихонько ответила Мирослава.

– Чтобы услышать твой ответ, – вздохнул Никодим. – И чтобы ты рассказала о видении – чуял я, что ты желаешь говорить не только о бересте.

– Я вновь не понимаю, – нахмурилась Мирослава.

– Я вижу, – печально вздохнул Никодим, и они повернули на Весеннюю улицу – уютную улочку, петляющую между деревянных домов. – Тогда скажу иначе, – продолжал речь волхв, смотря вперёд. – Когда беда дойдёт до наших земель, Макошь спрядёт для тебя выбор. Но до этого выбора ты должна решить сама: идти за силой Тьмы, что с Севера идёт, или за силой Света, что является тебе серебряным узором.

– Выбор… – прошептала Мирослава, смотря на светящийся в солнечных лучах подол своего траурного платья. Солнце, играя на белом льне, походило на лёд, который сковал Солнцеград по велению восседающего на его троне Мертвеца. Пустой взгляд умертвия, пронзающий смертельной тоской, опутывал цепями страха душу и велел молчать. Молчать до тех пор, пока Мирослава не принесёт Мёртвому живой воды из Терема.

– Эй, юноша! – Оклик был зычным и громким, и Вель обернулся. Со стороны улицы шли трое мужчин в доспехах, впереди всех громыхал самый мощный воин.

– Никак по наши души пожаловали, – хмуро предположил Иван, что спешился с телеги рядом с Велем: впереди был порт, и лошадь пришлось остановить. – Я заметил, что больно уж много дружинников в Озёрном.

– Вы из какой деревни? – Воин, громыхая доспехами, подошёл ближе и, остановившись напротив Ивана и Веля, смерил обоих грозным оценивающим взглядом: подпоясанные белые рубахи, штаны, онучи и лапти говорили о том, что перед витязем предстали небогатые жители села. За витязем встали двое других мужей.

– Из Еловой, – ответил Иван, и витязь присвистнул.

– Из Еловой, – повторил воин, будто пробовал слова на вкус. – Далековато будет. – Муж хмуро посмотрел на крестьян. – Видимо, до вас молва не дошла, раз праздно путешествуете? – Витязь окинул взглядом лошадь и телегу.

– Мы не праздно путешествуем, – строго ответил Иван. – Мы едем за моей дочерью – его невестой, – Иван указал рукой на кивнувшего его словам Веля, – в Половец.

Витязь вновь присвистнул и хохотнул.

– А что же она в Половец одна поехала? – спросил громила и, не дожидаясь ответа, тут же продолжил: – Впрочем, ваши дела семейные меня не волнуют, – пробасил он. – В Сваргорее началась война, – отчеканил воин, и Иван схватился за сердце. – По царскому указу все мужи, способные держать оружие, должны вступить в ряды дружины.

– Конечно. – Вель положил на сердце руку. – Но сначала мы должны вернуть домой мою невесту.

– Да-да, – согласился с Велем Иван. – Тем более если началась война, мне надобно дочку домой отправить да с женой проститься.

– Дочку домой, невесту воротить, с женой проститься, – нараспев проговорил витязь, качая головой. – Видится мне, что вы просто служить не хотите, вот такую нелепицу и говорите. Небось из ближайшего села решили в Половец улизнуть, раз в столице уже рекрутов набрали?

– Ничего мы не решили! Это не нелепица – мне надо дочь из Свагобора забрать! – возмутился Иван, но воин, прищурившись, положил руку на меч.

– Это не тебе, отче, решать, – прохрипел он, подойдя к Ивану ближе.

– Да как ты смеешь?! – возмутился Вель, попытавшись встать между Иваном и витязем, но воин, грозно взглянув на Веля, оттолкнул его.

– Только попробуй, юнец, – процедил витязь сквозь зубы, – и пойдешь служить калекой. А это ох как неудобно, на одной-то ноге воевать. И невесту спасти не получится. – Двое других мужей тоже положили руки на мечи.

– Обоих доставить в казармы! – громыхнул витязь, и стоявшие за его спиной воины подошли к Ивану и Велю.

Часть 2

За тридевять земель

Глухие удары древнего барабана походили на биение могучего сердца; всполохи золотого огня плясали в сапфировой мгле, высвечивая резные лики покосившихся капиев, освещая лапы покрытых паутиной елей, вершины которых терялись среди звёзд, разливаясь по траурным одеждам волхвов и исчезая в глубоких чёрных тенях мира.

Внук Стрибога, не смея нарушить покой внемлющих волхвов и вековых деревьев, опустился мягко и, сплетая языки пламени, являл свой голос в шёпоте огня.

– Нити пряжи Макоши рвутся, – тихо молвил сухой, будто почившее древо, старец, не открывая глаз. – Студёный ветер набирает силу.

– Студёный ветер обратится пламенем, – скрипуче отвечал ему сгорбленный старик.

Барабан звучал тише, давая слово Стрибогу и огню. Огонь шептал, и его искры, ведомые Стрибожьим внуком, взлетали ввысь, устремляясь к кроне Краколиста. И каждая искра была подобна миру, что, разгораясь, воспарял, дабы погибнуть среди Тьмы.

– Боги не являли свой глас уже давно, – шелестел высокий, словно капий, волхв. – Молчит Матушка-Земля: содрогается, видимо, её душа перед грядущим. Ибо чувствуем все мы – пришло печальное время.

Волхв, походивший на почившее древо, открыл глаза. Сквозь марево сизого тумана он видел сидящих в тишине служителей Богов – духов Леса, ставших с бором едиными, но покинувших мир. Их безмолвие было священным – старцы говорили только в думах, открывая их другим; сквозь траурные одежды кудесников проросла трава, и ворожба скрепила клятвой веки.

– Пора возвращаться в Свет, – хрипло сказал волхв, напоминавший древо, и его голос прорезал священную тишину, будто гром. Но замершие вокруг потухшего на заре веков костра старцы не дрогнули. Их взоры были по-прежнему среди Звёзд Краколиста. – Наша сила нужна детям Сварога.

– Всё суетишься, – раздался в думах волхва голос сгорбленного старца. – Ты ещё слишком юн, Велижан, и не видел того, сколько раз погибал мир. Закрывай глаза да набирайся мудрости.

– Я послушал вас и не стал пить из чаши Белозара, – молвил Велижан, нарушая святую тишь старческим голосом, – и Сила моего учителя досталась мужу. Хорошо, что в сердце того сварогина было не много тьмы. – Велижан перевёл дух: после многолетнего молчания говорить было тяжело. – Но нынче я не буду внимать вам. Я вернусь в Свет по зову сердца.

Сидевший напротив Велижана сгорбленный старец открыл глаза – его очи на заросшем лице тускло светились сквозь ночную мглу.

– Мы должны хранить Силу Звёзд для будущих веков, – хрипел он. – Не забывай завет Богов для странствующих волхвов.

– Я помню, Святослав, – отвечал Велижан, чувствуя, как слова становятся всё более привычными ему. – И потому поступлю так, как считаю нужным. Дабы те века, о которых ты говоришь, не обратили наш Свет во Тьму.

Глава 17

Огонь степи золотой

Пламя неистово ревело: гудящие огненные шары, пущенные с осадных катапульт, смертью разливались по каменным стенам Степнограда. В местах ударов камень плавился и стекал вместе с огнём ослепительным потоком к оборонительному рву.

Внук Стрибога разносил по миру вести о приближающейся кончине ещё одного города Ровновольского княжества: крики людей, звон мечей и чёрные наливные клубы дыма, что поднимались с городских стен.

– Они не приняли нас, за что и поплатились, – сиплым шёпотом гордо молвил Мулак, восседая на лошади рядом с Абдаем. Хан и военный советник находились в тылу собственного войска: два гордых мужа на вороных конях в окружении свиты. Их тёмно-синие, как бездонное небо Тенгри, плащи развевал ветер, яркое солнце отражалось от доспехов, а взгляд чёрных глаз испепелял. Великий хан медленно повернул могучую голову, дабы посмотреть на советника: тщедушного, но высокого человека, который, будто хищная лисица, взирал на разворачивающееся действо. Осада Утлуга[20] продвигалась, пропитав воздух горьким дурманом войны: огни хорохая[21] взлетали с катапульт, первые ряды войск уже преодолели окружной ров, и люди штурмовали стены. Сварогины оборонялись: со стен сбрасывали чёрную смолу, лучники стреляли из бойниц, но наступление остановить не могли.

– Мы напали на Хизр[22], – пророкотал в ответ Абдай. Мулак, дёрнувшись, оторвался от сладостного созерцания войны и обратил взор на великого хана. – Они поступают верно, – говорил ему Абдай.

– Если бы жители Хизра поступили бы умно и не пытались нас прогнать, войны бы не было, – легонько улыбнулся Мулак.

– А разве ты не защищал бы от захватчиков родную землю? – нахмурился Абдай. Мулак в ответ неясно хмыкнул и отвернулся: он не боялся гнева великого хана и вёл себя почти на равных с ним. Советник был единственным, кого Абдай не казнил за подобное: в военном деле старый лис смыслил хорошо. Когда в захваченном Хизре созвали военный совет, дабы решить, что делать до наступления предрекаемых ксаями[23] холодов, до прихода из-за гор остальных колосаев и до того, как северяне соберут грандиозное войско, Мулак предложил не ждать и напасть на соседний с Хизром город.

Названия городов, написанные на найденных в Хизре картах на неизвестном наречии, никто не понял, но рядом с Хизром находился город, захватив который можно было укрепить положение Степного Дола на новой земле до прихода остальных войск из-за гор. Город, который великий хан нарёк Утлугом, находился так близко к Хизру, что можно было успеть отвоевать его до того, как явят себя остальные северные войска, полагал Мулак. В том, что месть Севера будет беспощадной, ни Мулак, ни Абдай не сомневались: если верить картам, Северная земля едина. И войско, которое соберут северяне, может разбить людей Дола. И потому, чем больше твердынь колосаи успеют занять, тем крепче будет их бытие на новой плодородной земле.

На военном совете Мулак предложил скрыть часть войск от глаз Утлуга, схоронив их подле холмов, что располагались недалеко от обозначенной на картах дороги, со стороны тех двух больших городов, которые первыми могли откликнуться на зов Хизра. (Стрельцы доложили великому хану о том, что упустили гонца. В гневе Абдай казнил их – в назидание остальным.) Мулак полагал, что удастся захватить Утлуг до того, как придут северяне.

Но не успели колосаи подойти к Утлугу, как их встретила северная армия. Войско северян было небольшим, и Мулак догадался, что это жители Утлуга выступили им навстречу, иначе людей было бы больше.

Сражались северяне отчаянно, и Мулак даже подумал о том, что придётся отступить к Хизру. Но огонь хорохая, пущенный ксаями войска, усмирил врага своей испепеляющей силой. Северяне отступили в Утлуг, успев поднять мосты надо рвами, и великий хан повелел брать город осадой. Мулак отправил часть войск к холмам у дороги, но битва ослабила силы, и теперь военный советник не был уверен в том, что, если северянам придёт подмога, жители Дола смогут дать достойный отпор. Но чем больше сомнений было у Мулака в душе, тем более уверенно и гордо он держался и даже не внял хороксаю Чакре, который говорил о том, что надобно отправить к холмам Птиц Духа и только потом – людей.

За половину дня ксаи собрали катапульты, что люди хана достали из-под вековой пыли оружейных амбаров захваченного Хизра, и теперь великий солнечный огонь Хоро[24] обрушивал свою мощь на каменные стены Утлуга.

– Великий хан! – к хану Абдаю и Мулаку, наблюдавшими за битвой в окружении свиты, подъехал на коне воин. – Мосты сброшены, ворота открыты! – радостно сообщил муж. – Наступаем?

– Наступаем! – пророкотал Абдай, и слово хана подтвердил протяжный зычный рог. «Хвала Тенгри!» – подумал Мулак и, вскинув голову, за ханом и его свитой направил коня к городу.

Следуя зову рога, войско преодолело ров по деревянным настилам, что были сделаны из разрушенных мостов; ступая сквозь потоки чёрной разъедающей плоть смолы, сбрасываемой со стен, и солнечный огонь, сквозь боль и крики, ворвалось войско в город и растеклось по нему кровавой рекой.

И в той багряной реке не было слышно, как войска, оставленные в дозоре у холмов, атаковали сварогины.

– Они взяли Степноград! – Гонец подскакал к наместнику великого князя Возгаря, Драгану, князю Ровновольска.

Войско Южных Земель под предводительством Драгана, князя Ровновольского, и Скалогрома, князя Горного града, расположилось на Вольской равнине, в низине за холмами Стрибога, что находились за Придорожными холмами, у которых южане оставили часть своего войска. Выглянувшее из-за тяжёлых туч солнце осветило войско северян, отразилось от доспехов и вместе со Стрибожьим внуком пробежало по реющим знамёнам. Алые плащи обоих князей, находившихся во главе войска, развевал холодный ветер.

Драган обернулся на Скалогрома, что восседал на лошади рядом. Скалогром был сложен под стать своему имени: мощный воин с тяжёлым взглядом синих глаз. Невысокий, но крепкий, как бык, Драган был Скалогрому по плечо.

– Вперёд выйдут воины, искусные в Правосиле. Когда мы разобьём арьергард южан, ты с армией присоединишься к нам, и мы все вместе сожжём их внутри Степнограда, – прошелестел сквозь зубы Драган. Скалогром хмуро посмотрел на него. – Я не думаю, что великий князь Возгарь был бы против подобного, – добавил княжеский наместник.

– Большинство жителей Степнограда уже мёртво, – низко отвечал Скалогром, и взгляд его светлых глаз налился чернотой. – Они пали в неведомом золотом огне, с помощью которого варвары захватили Долемир и теперь и Степноград. Великий князь, когда вернётся, будет согласен с нами.

Драган кивнул и повёл в атаку войско.

– Они называют себя колосаи – люди солнца, – молвил старый волхв Родогор, – это слово я услышал в Огне Небесном. Чтят они и Небо, и Солнце, и Землю, но чтят иначе.

Судислав хмуро смотрел на служителя Сварога, что сидел на скамье подле окна. Ставни были открыты, и яркое дневное солнце освещало серебряные волосы волхва и его траурные одежды, отражалось от служителя Сварога, будто бы старец и сам был небом.

– Пришли вести не только из Ровновольского княжества, но и из столицы, – говорил волхву Судислав, наместник великого князя Южного Предела Сновида. – Царь велит собирать войска. Выступаем на рассвете.

– Грядёт тяжёлое время для всех нас, – печалился волхв. – Нарушен священный покой Рифея. Пало Слово Гор.

Судислав – веденей Сновида и его наместник – опустился на лавку подле волхва. Несмотря на то, что Судислав занимался государственными делами, а не военными, которые в мирное время во многих княжествах вели неохотно, дабы не тратить на дружину казны, мужем он был сильным и походил на воина. Взгляд серых глаз был пронзителен и в этой пронзительности – суров.

После военного собора, который провели в Теплограде сразу же, как получили печальные вести, Судислав отправился в Свагобор. Но святое место не принесло душе покоя.

– Наши князья собирают армии, – проговорил Судислав, смотря сквозь резное убранство Зала Богов. Веденей не видел ни расписных деревянных колонн, ни капиев Богов, ни плывущих под сводом огнивиц. – Будет великая битва.

– Нет, – сипел старче, – великая битва не сейчас будет, великая битва только грядёт.

– Твои слова только больше сеют в душе смуту, – отвечал Судислав, не смотря на волхва. – Я же пришёл к тебе за покоем, который необходим всякому правителю, отправляющему войска на войну. Сновид приказал не покидать города, а на поле брани мне было бы спокойнее, чем за городскими стенами.

– Я не могу говорить тебе то, что ты хочешь услышать, веденей, – покачал головой Родогор. – У княжества должен быть правитель.

– Прогневали мы Богов… – сокрушался Судислав, но веденея перебил грохот распахнувшихся дверей Свагобора: в зал Богов вбежал посыльный.

– Прошу прощения, великий веденей и Великий Волхв! – проговорил юноша и поклонился в пол. – Срочные вести! – Его речь была сбивчивой, а щёки горели. – Войска Ровновольского княжества отвоевали Степноград и оттеснили захватчиков к Долемиру!

– Выступаем! Немедленно! У нас нет времени ждать всех к рассвету! – Судислав резко поднялся со скамьи. – Пусть войска Златомира и крайних к морю городов последуют за нами, – говорил веденей себе, покидая зал Богов.

Волхв Родогор печальным взором проводил Судислава.

– Они называют себя колосаи, – тихо молвил старец. – Люди солнца.

Весть о колосаях, захватчиках, что именуют себя солнечными людьми, с птицами и гонцами разлетелась по Сваргорее. Молва говорила, что у людей солнца глаза узкие и раскосые, а волосы – чёрные как смоль. Что их дух отважен, воины – бесстрашны, а их волхвы Словом воспевают золотой огонь.

По приказу царя княжества собирали войска, и дружины направлялись к Южному Перевалу.

Войска собирали и на далёких островах: готовили корабли, чтобы отправить витязей на Большую Землю. Велению царя оставить войска и для охраны Севера многие не вняли – таинственные колосаи, нарушившие вековой покой Гор Рифея, которые, как полагали сварогины, возвели Боги для защиты своих детей, внушали страх больший, нежели опасения перед Полозом, что с безначальных времён заведовал морем.

Хан Тевур покинул свой шатёр и огляделся: свежий ветер, которого он никогда не ощущал в родных краях, вместе с солнечным светом благословлял силами Тенгри народ колосаев.

Войско остановилось, протянувшись вдоль Ясной реки, наречённой людьми солнца Ледяной; реки, что несла свои кристальные воды по Южному Перевалу, серебряной нитью спускаясь в Южные Земли Сваргореи и питая их. Берег был пологим, с запада от ветра защищала людей горная гряда, а с востока, за искрящейся рекой, располагалась узкая полоса изумрудного леса. Недалеко находился брод, который возможно было перейти сильным мужам, и воины отправились на охоту.

Хан Тевур повелел остановить уставших от трудного перехода колосаев на отдых. Самый тяжёлый путь был пройден. Люди солнца преодолели бездонные пропасти, выдержали натиск суровых ветров, что хранили Северную землю, шли под палящим солнцем и ледяным дождём. Умирали от голода, срывались с гор, гибли под обвалами. Но самым тяжёлым на пути было не то. Слово Гор Рифея – вот что сложно было преодолеть. Как молвили ксаи, Слово было уже не таким явным, как в прошлые века, когда Оно вместе с Богами хранило таинственный Север. Нечто в мире изменилось, говорили они, вот Слово и стало терять свою силу. Но даже нынешнее Слово Рифея сводило с ума. Оно то безмолвной тишиной звенело над людьми, то врывалось в думы холодными голосами, то призраками выходило из серого камня гор. Ксаи старались перепеть Слово своей ворожбой, но силы их духов не хватало: порой люди, не выдержав морока, бросались в пропасти со скал.

Тевур нахмурился: ему никогда не забыть ликов тех кошмаров, что он видел вместо преданных воинов. Брат предупреждал о том, что Птицы Духов ксаев не преодолеют ворожбу Рифея, и велел остерегаться морока.

Тевур помнил, как в кромешной ночи почти померк огонь хорохая и в его догорающих всполохах проступали тени порождений Тьмы: жилистых, чёрных, визжащих. И сейчас, стоя под дневным солнцем и зная, что милостью Тенгри большинство колосаев преодолели Перевал, сквозь благодатный дневной свет хан видел те холодные ночи и серые, затянутые тучами дни, когда мир укрывала Тьма и люди сходили с ума. Видел, как пал великий хороксай Майгу: несмотря на силу Духа, немощное тело старца не вынесло морока. Тевур видел, как сам едва не убил хороксая Ильвасара, приняв его за чёрного многоногого монстра, и только сила духа старого ксая позволила хану прозреть… И холод. Ледяной холод, что пропитал воздух, что был им, даже сейчас опутывал душу. То были испытания Богов, говорил себе хан Тевур, вспоминая пройденный путь. Испытания Богов, ниспосланные людям солнца перед новым веком и новыми землями.

Вожделенная награда за преодолённое – плодородные земли – была близко, но сил осталось так мало, что хану пришлось позволить колосаям отдохнуть.

Слуги растянули ханский шатёр: на расписных стенах играло яркое солнце, полы тента поднимал ветер. Грозные мужи из свиты хана несли почётный караул подле его шатра.

– Птица от великого хана, – поклонился хану Тевуру ловчий ксай[25] Тохагу и протянул повелителю пергамент.

Тевур, оторвавшись от раздумий, молча взял послание у ловчего и развернул его.

«Брат мой, – читал про себя Тевур, – ты уже знаешь, что я захватил Хизр, город, который ты встретишь в долине, раскинувшейся с востока от Ледяной реки. Я по совету Мулака, будь он низвержен во Тьму, не стал ждать тебя и решил захватить ещё одну крепость для укрепления нашей силы в новых землях – город Утлуг, что находится рядом с Хизром. Но северяне успели собрать армии и дали нам достойный отпор. Они дождались того, когда мы захватим Утлуг, и сожгли свой город вместе с нашими людьми. Многие погибли, и только хороксай[26] Чакре, храни его Тенгри, благодаря священному огню Хоро спас часть нашего войска, меня и Мулака, будь он неизвержен во Тьму. Скачи во весь опор, брат! Скоро с Севера грянет несметное войско. Нам нельзя потерять эти плодородные земли! В них – наше спасение. Не позволь нашему народу пережить все страдания напрасно».

Тохагу, наблюдавший за читавшим послание ханом, видел, как взгляд Тевура потемнел и сделался холодным, будто сталь. Когда хан, духом волка, смотрел подобным образом, это ничего хорошего не предвещало. Тохагу, хоть и был ловчим ксаем хана, непроизвольно шагнул назад.

– Войско брата разбито, – прошептал сквозь зубы Тевур и сжал кулаки: то, что он остановил орду, злило. Ведь чувствовал он, что, несмотря на усталость, путь надобно продолжать. – Мы выступаем. – Хан Тевур поднял взгляд на изумлённого Тохагу.

– Но дух Тенгри не являл такого! – невольно вымолвил ксай.

– Значит, ты плохо слушаешь великого Тенгри, – с нажимом ответил Тевур и, со злостью бросив письмо на землю, велел протрубить в рог.

Низкий протяжный глас рога прокатился по реке, лесу, эхом отразился от седых гор и разнёсся над войском. Тевур, поднявшись вместе с Тохагу на холм, что высился недалеко от его шатра, велел Тохагу наполнить его голос силой ветра и обратился к людям, ждавшим его слова.

Ветер развевал синий подбитый серебром плащ хана, длинные чёрные волосы правителя народа солнца. Солнце отразилось от доспехов хана, осветив его гордый профиль. Несмотря на то, что славы великого хана Абдая Тевур ещё не сыскал, колосаи внимали ему не меньше, чем его старшему брату. Внимали Тевуру не только простые колосаи – ханы Степного Дола, что объединили свои силы в нелёгком общем деле, избрали его вторым после великого хана Абдая.

– Сыны Солнца, дети Неба, благородные колосаи! – Мощный голос Тевура, усиленный словом ксая, разносился ветром над людьми. – Птица принесла весть из северных земель! Северяне напали на великого хана Абдая, и город Хизр, взятая им твердыня, с трудом выдерживает атаку Севера! – Вторя словам Тевура, волнение прокатилось по орде шумом поражённых голосов. Тохагу, который не ведал содержания письма, полными ужаса глазами смотрел на повелителя. – Призываю вас, братья и сёстры, собрать все свои силы и как можно быстрее отправиться в путь, дабы достигнуть плодородных земель, что приберёг для нас Тенгри! Наши страдания не должны быть напрасными – мы должны успеть прийти в Хизр до того, как северяне соберут все свои силы!

Колосаи поддержали хана: единый дух согласия пролетел вместе со словом хана по несметному войску. Люди солнца, невзирая на усталость, сворачивали лагерь, дабы продолжить свой путь в плодородные земли.

Ночи сделались холодными, когда горы превратились в сонные пологие сопки, что таяли в сизом вечернем тумане. Под светом лун мерцала Ледяная река, которая, прячась от холода между холмами, терялась в необозримой равнине. Каменистая почва поросла мягкой травой, шелестящей от поступи многотысячного войска, что грубо приминало её к земле. От поступи орды дрожали росинки, и звёзды, отражающиеся в них, сливались в единый свет.

Хороксай Ильвасар, что ехал на лошади в свите хана Тевура (благодаря милости Тенгри уцелело много лошадей), закрыл глаза и зашептал. Ильвасар своим духом вознёсся над войском и увидел колосаев сверху: огни хорохая собирались в единый поток и золотой рекой текли сквозь синюю мглу.

Ночным орлом пронёсся Ильвасар над войском, рассекая могучими крыльями холодный сон, в который погружалась северная природа. Ильвасар оборачивался Птицей Духа и возносился в небеса над просторами Степного Дола. Но даже зимними ночами он не чувствовал такого студёного ветра, что властвовал за горами Рифея.

Хороксай летел дальше, летел над великой равниной, что простиралась до могучей тайги. Ночной орёл видел осаду Хизра: войско северян окружило город, погубив тех колосаев, кто не успел уйти за крепостные стены. Дух Ильвасара гневался: он видел, подобно Ночному Свету[27], насколько велики плодородные Северные земли, он знал, что жить на них могли бы и северяне, и южане. Но жители Севера мыслили иначе: они отчаянно сражались, и, несмотря на священный огонь Хоро, Хизр мог скоро пасть.

Ильвасар воспарил над Хизром, призывая дух Чакре – хороксая великого хана. Дух Чакре откликнулся на зов, оторвавшись от войны: серебряный ястреб вознёсся над градом.

– Мы в дне пути, – беззвучно молвил ночной орёл серебряному ястребу. – Горы Рифея не пускали мою Птицу Духа, пока мы их не перешли.

– Да, я ведаю о том, – кружил серебряный ястреб. – Рифейские горы не пускают Птиц Духа. Древнее Слово могучих гор всё еще охраняет Северные земли. Мы продержимся день.

Серебряный ястреб растаял в ночи.

Хороксай покачал оперённой силой слов головой и вдохнул полной грудью, стараясь почуять веление Неба – Тенгри. Но кроме холодного ветра Ильвасар ничего не ощутил.

Воспарив к Ночному Свету, пролившись вместе со Светом Звёзд, Ильвасар отпустил Птицу Духа в царствие Теней и открыл глаза: хан Тевур ехал на лошади рядом с ним. Ночную тишину нарушали голоса людей, стук копыт и грохот сохранившихся повозок. Свет огней плясал в густой ночи, освещая хана золотыми всполохами.

– Горы пустили тебя? – спросил Тевур и обернулся на хороксая. Ильвасар был статным старцем, облачённым в платье цвета смерти – цвета заходящего солнца. Всполохи огней играли на его белоснежных волосах, очерчивали резкий профиль старого лица, теряясь в глубоких морщинах.

– Пустили, – с поклоном отвечал Ильвасар, и в его чёрных глазах отражалось золотое пламя. – Мы ступили на земли, что хранят горы – тут защита пала. – В низком, со старческой хрипотцой голосе хороксая чувствовалась мощь его древнего духа.

– Хвала Тенгри! – вздохнул Тевур. – Что ты видел?

– Хизр осаждён, – говорил хороксай, и хан нахмурился. – До града день пути.

– Значит, отдыха не будет, – заключил Тевур.

– Отдых нужен, – возражал Ильвасар, – нас ждёт битва. Дух Чакре заверил меня, что Хизр выдержит осаду.

– Ловчий ксай уже предрёк нам лёгкую победу, – не соглашался Тевур, – и на крепость брата напали.

– Мы не всегда можем понять замысел Тенгри – поражение порой ведёт к великой победе. – Ильвасар внимательно посмотрел на хана, который ответил ему грозным взглядом. – Людям надо отдохнуть. Усталый воин меча не поднимет.

– Что ещё ты видел? – спросил Тевур, заметив, что старый хороксай говорит ему не всё. – Что явила тебе Птица Духа?

– Холод, – нехотя ответил Ильвасар, которому студёный ветер пришёлся не по нраву.

– Холод? – переспросил Тевур и усмехнулся. – Чтобы его ощутить, не надо быть хороксаем – всё войско чувствует суровость этих мест.

– То, что мы чувствуем сейчас, – не холод, – покачал белоснежной головой Ильвасар, – холод будет впереди.

Глава 18

Русалочий морок

Светозар уже седмицу шёл в глубь Южной Тайги, держал путь к вилам по наказанию князя Дрефа. Впереди летел чёрный Дрозд: птичка порхала между деревьями, купаясь в золотых солнечных лучах, льющихся водопадами сквозь высокую крону. Хвойные дерева перемежались лиственными, которые уже украсили первые краски грядущей осени.

На проведённом вече Йолка было решено созвать Великое Вече – вече всех народов Леса, дабы дети Индрика объединились перед студёным временем войны. Князь Дреф отправил в лесные города посыльных с вестью – птиц, что несли послание и лешим, и вилам, и берегиням. Вече созывалось на Великой Поляне, на границе Северной и Южной Тайги, там, где Белая река сливалась с Лесом.

Дреф отправил Светозара к берегиням, чтобы вилы явили человеку своё Слово и благословили его на грядущем Вече перед всеми народами Леса. Светозар в город вил отправился один: Дреф не велел другим йарям сопровождать его. Князь молвил, что это ещё одно испытание духа, который юный сварогин должен выдержать сам, – одинокое путешествие по Лесу в мире Света, пройти которое должен каждый сын Леса после того, как его воскресила Песнь.

Лиственный лес, который начинался южнее Йолка, после окружающего город ельника, виделся сварогину мягче и спокойнее, нежели хвойный. Виделся таким скорее по духу, нежели по внешнему качеству. В отличие от хвойной тайги, где кустов почти не росло, а землю покрывал хвойный опад, идти сквозь заросли лиственного леса было сложнее. Агнешке помогали уроки, которые давал ему князь Дреф, когда сварогин только начинал внимать Матери-Природе: князь Йолка учил слушанию леса – птичьим трелям, хрусту веток и шёпоту ветра. Дреф говорил, что для того, чтобы вернее слышать настроение леса, в Йолке используют музыки ветра. Для того же, знал Светозар, на вершине его тояга теперь висят бубенцы: полые деревяшки, что глухо стучат о посох при ходьбе, которые Дреф называл голосом тояга. И в этом стуке можно услышать лес. Когда стук мягкий и тихий – в Лесу хорошо и спокойно, и силы нечистой рядом нет, когда же стук делается резким и сухим, то говорит о том, что настроение у Леса испортилось, или русалочья чаща рядом, или болото, охраняемое болотниками, близко.

Сейчас бубенцы звучали крайне мягко: лес принимал путника, что, едва касаясь земли благодаря своему Слову, шёл сквозь его чащу. Чувствуя покой, Светозар позволил себе задуматься: после того, как его дух переродился в Песне Леса, сварогин научился верно обращаться со своими мыслями. Правда, рассказать о том, как это делать, он не мог – теперь человеку стали понятными слова, которыми всякий раз отвечали на его вопрос о думах лешие: «Как не думать? Да вот так же, как ты молчишь – не всегда же слова молвишь. Не думай, и всё». Будто золотой огонь степи, что явил человеку Лес, научил его и этой мудрости. Теперь Светозару думы были подвластны так же, как и слова.

Идя сквозь солнечный лес за чёрным Дроздом, которому в Царствии Индрика Светозар велел отвести себя к вилам, чувствуя, что в мире покойно, Светозар позволил себе унестись мыслью к семье, в родную Волыньку. Светозар представлял себе строгого отца Тихона, его ясные, окружённые морщинами глаза; старшего брата Ивана – удалого рыбака, которым отец так гордился; добрую матушку Аграфену, что всегда помогала Светозару в те времена, когда он был Агнешкой. Те времена были счастливыми, и он, живя в Йолке не менее счастливо, их вспоминал; как вспоминал и Василису, для которой он навеки останется маленьким мальчиком; и берегиню Василисы – добрую лесную деву с пепельными волосами, облачённую в шкуру медведя, пронзённую стрелой. Светозар грустно улыбнулся своим мыслям: те времена, когда другие вели его, Агнешку, прошли, и сейчас он обращался к ним последний раз. Светозар был уверен в том, что родные считают его погибшим. И знал Светозар, что они были правы. Грядёт иное время, и вести придётся ему самому – сварогину, у которого нет ни отца, ни матери, которого воскресили Лес и его Песнь.

Когда на рассвете Светозар покидал Йолк, его провожал князь Дреф, йари, Айул и даже Великий Ведай. Хоть предстоящий путь и страшил человека, от тёплых проводов на душе стало легко. Лешие желали человеку Света, лёгкой Песни и доброго Леса. Даже птицы йарей явились из Царствия Индрика, дабы спеть человеку. Пела Свиристель Иванки, красноватый Щур Ватана, Кедровка Явиха и Воробьиный Сыч Айула. И под птичьи трели и добрые слова начался самостоятельный путь рождённого Лесом Светозара.

Вдруг резко хрустнула ветка, и Светозар, отринув думы, остановился: звук был слишком громким в лесной тишине. Сварогин оглянулся: клонившееся к вечеру солнце золотило вершины крон, и от деревьев пролегли глубокие синие тени, в которых прятался робкий туман. Дрозд летел впереди, но завидев, что человек остановился, чирикнул и опустился на ветку. Бубенцы на тояге качались бесшумно, и это было странно: если бы рядом была сила нечистая, звук был бы резким. Светозар закрыл глаза и воззвал к Песне Леса, но и она молчала тоже. Сын Леса нахмурился, открыл глаза и огляделся вновь – тишина. Звенящая. Даже Дрозд, сидя на ветви, молча смотрел на сварогина. Вспомнил Светозар слова Дрефа о том, что Лес молчит крайне редко, но если дорога привела к безмолвному Лесу, надо быть особенно внимательным. Светозар осмотрелся ещё раз, глубоко вздохнул и продолжил путь. Дрозд вспорхнул и полетел впереди.

Чем дальше шёл Светозар, тем молчаливее становился бор: даже внук Стрибога не шелестел листвой. Тени сделались глубже, а туман, что жался к земле, – плотнее, и казалось теперь, что плывут над землёй маленькие облачка. Сквозь облачка тумана шептали голоса, сначала мягко, тихо, едва слышно, затем отчётливее и яснее: мелодичные, словно птичьи трели, холодные, как лесные ручейки и прекрасные, как благоухающие цветы. Голоса пели о высоком небе и ясном солнце, о синем море и золотой степи, о непроходимых лесах и просторных полях, и вместе с их песнью сквозь туман виделись миражи: бескрайние моря и золотые степи, непроходимые чащи и высокие горы, быстрые реки и покойные озёра… Миражи становились ярче, и голоса сливались в музыку, что завораживала и влекла в неведомые дали. Музыка открывала взору молчаливый бор, танцевала берегиней у озера, скакала солнечным зайчиком по листьям деревьев и звенела хрустальной росой.

Светозар остановился и вдохнул полной грудью ни с чем не сравнимый лесной аромат, блуждающий по поросшему сочной травой берегу лесного озера, подле которого плакала раскидистая ива. Небо благоухало высотой и чистотой, и вечернее солнце украсило бронзой кружево вершин леса. На душе было спокойно, и Светозар решил подойти к воде, чтобы наполнить бурдюк водой.

– Напиться хочешь? – мягко сказали рядом, и Светозар, не сделав и шага, обернулся. У крайнего дерева стояла дева в зелёном одеянии из хвои. Серые, как кора сухого древа, волосы струились до земли, её кожа была неестественно бледна, а зелёные, как лес, глаза смотрели в самую душу. От этого взгляда сварогину сделалось не по себе, но он не опустил взора и не отступил назад.

– Коли ты позволишь, возьму воды студёной, – отвечал Светозар, и дева шагнула ближе. – Мой путь далёк, а воды осталось мало.

– Ты действительно позволения ждёшь? – удивилась дева и рассмеялась. От её ледяного смеха стыла кровь. – И где твой мешок заплечный?

Светозар глянул на своё плечо: дорожной сумки не было.

– И молчать умеешь ты, – нахмурилась лесная и ещё ближе подошла. – Странный человек.

Вдруг тишину нарушила птичья трель, и Светозар вспомнил о Дрозде. Юноша оглянулся: в замершем мире птицы не было, не было и тояга с бубенцами. В мире не было даже ветра – озеро застыло, превратившись в зеркало, в котором отражались лес, ива и вечернее небо. Озеро? Откуда… Великий Индрик! Русалочий морок!

– Только догадался? – рассмеялась русалка и встала напротив человека. – Хоть и наградил тебя лес Духом своим, человеческий дух в тебе пока живёт.

– Знаю, – согласился Светозар, стараясь вспомнить Слова, которые могут одолеть лесную навь. Но память была чиста. – Учитель являл такой морок, когда я только встал на путь сына Леса, но как человек я не уделил тому должного внимания, – признался Светозар удивлённой русалке. – Чую, ты не отпустишь меня, пока не исполню твою просьбу.

Русалка ощетинилась, хвоя на платье дыбом встала – вылитая мавка. Взгляд изумрудных очей потемнел, а кожа сделалась как сухое древо.

– Верно, – прошелестела навь и облетела вокруг человека, обдав сварогина сырым холодом. – Но в тебе нет страха! – возмутилась она. – Как ты смеешь не бояться?

– А разве ты сама не чуешь? – спросил её Светозар, и русалка замерла. Она опустила хвою, ещё ближе к человеку подошла и шумно втянула носом воздух. Замерла. Вдруг вздрогнула и резко отпрянула.

– Ты был воскрешён Лесом? – ахнула она, и зелёные глаза на сером лице расширились от удивления. Вблизи лесная дева оказалась страшной: под огромными глазами пролегали тёмные круги, а мертвенная с чёрными ожогами кожа неприятно блестела. Дыхание русалки пахло плесенью и тиной.

– Да, – кивнул Светозар.

– Так вот почему я не могу уморить тебя, – прошелестела русалка, рассуждая, – но твой Дух сына Леса ещё не окреп, и мой морок одолел тебя как человека. – Навь отошла дальше и, наклонив голову, внимательно посмотрела на Светозара. – Впервые такого молодца встречаю.

– Ты ведь тоже умерла? – спросил сварогин, и взгляд девы наполнился глубокой тьмой и сковал сердце человека холодом. Но Светозар не поддался ещё одному мороку. – Как в Свету звали тебя?

– При жизни звали Марьей, – нехотя ответила она. – А тебя?

– Агнешей. Лес же нарёк меня Светозаром.

Марья удивлённо посмотрела на Светозара и сипло рассмеялась.

– Забавное имя – Агнеша, – отсмеявшись, заключила русалка. – Светозар – намного лучше. – Она наклонила голову набок. – Эх, я не могу уморить тебя ещё раз, как бы того ни хотела. Скажи, куда путь держишь?

– К вилам в град, – с поклоном ответил Светозар.

В ответ лесная дева зашипела.

– Конечно же, к духам Леса ты идёшь, – прошелестела. – Но они тебя не примут, человек, – оскалилась русалка, – они Лес берегут и людей не жалуют. А вот мы, – Марья положила на сердце руку, – мы очень даже жалуем.

– Мне не важно, примут или нет, я должен передать им весть, – нахмурился Светозар. – Индрик поведала мне, что грядет великая война.

– Война в Свету? Индрик?! – встрепенулась русалка и вновь облетела человека. В безмолвном мире её полёт походил на холодный ветер. Остановившись, дева замерла над озером, паря над водной гладью, и в озере не было отражения. Серые волосы русалки разлетались по воздуху, будто паутина. – Странно… – сипела русалка, – Слово Индрика ты услышал, а в морок русалок угодил.

Светозар смотрел на парящую над озером деву: русалка сделалась страшной и призраком дрожала над водой, желая напугать, но в душе не было страха. На душе стало спокойно. Волнующаяся в воздухе паутина серых волос походила на рябь на воде, среди которой Светозар увидел своё отражение – он спал в глубине озера, опутанный водорослями по велению Топи. Рябь над ним мерно плыла, и глаза медленно закрывались. И тут, вдалеке среди волн, пропела птица и морок растаял. В птичьей трели ярко звучало Слово, Светозар хотел спеть его, но…

– Подожди! – крикнула русалка, и Светозар открыл глаза. Русалка вновь стояла на берегу и моляще смотрела на него. Её волосы опали, хвоя платья опустилась. – Не говори Слово, не покидай озеро!

– Чтобы ты опять меня заворожила? – Сварогин, отогнав рукой морок, шагнул назад.

– Да, я вновь пыталась уморить тебя, но то – моя натура! Не буду больше. Прости да помоги мне! – взмолилась лесная дева. – Черевички мои в Среднем Мире остались – я вернуться могу!

– Я не верю тебе. – Светозар отступал назад.

– Не верь, но помоги! – умоляла Марья. Русалка сгорбилась, сложила руки у груди. – Я тоже помогу тебе, когда время придёт. Всему лесу помогу! Ведь мои черевички в огне не сгорели…

– И чем же ты поможешь мне и лесу, дух нечистый? – спросил сын Леса.

– Не называй меня так! – обиделась русалка. – Меня погубил огонь, а не вода! Потому я стену огня ради тебя своей кровиночкой – мёртвой водой – затушу и весь Лес спасу! Только для того ты мне сначала помоги, прошу…

Светозар остановился, не дойдя до кромки леса, окружающего озеро. Слова русалки посеяли в душе смуту, и показалось Светозару, что она смотрит на него с искренней мольбой.

– Что ты хочешь? – спросил он строго.

Марья легонько улыбнулась и ближе подошла.

– Освободи меня из плена, я хочу уйти из мрака и берегиней стать.

Светозар удивлённо взглянул на лесную деву.

– Тебя не примет Свет, – ответил он. – Ты – неупокоенная душа, а берегини – светлые души леса.

– Видать, дух Леса в тебе пока не окреп, – покачала головой Марья. – Все мы, кто остался в Среднем Мире, и берегини, и русалки, и мавки, – все неупокоенные души, ведь каждая из нас оборвала нить жизни не по воле Макоши. Но берегини дали обет охранять лес силами Индрика, а мы такой обет не давали, и для охраны леса нам подвластны и силы Мора.

– Неясное ты молвишь, – покачал головой Светозар и нахмурился. – Я – человек, и почему ты наслала на меня морок, понять могу. Но если всё так, как ты говоришь, почему вы на полевых леших нападали?

– О-о, – протянула русалка, и её лицо исказила хитрая беззубая улыбка. – Некоторым сестрицам по нраву лесом лихо заправлять. Власть, понимаешь ли, до добра не доводит. – Марья усмехнулась, видя неверие в глазах сварогина. – Силы Мора влекут не только русалок и мавок. Разве ты забыл Десятину Полоза, что была в мире человеческом?

– Ты мне зубы не заговаривай, сила нечистая, – пресёк Марью Светозар, и русалка поджала губы. – Что ты хочешь от меня?

– Я хочу, чтобы ты провёл меня по озеру как невесту в русальчью ночь. – Марья наклонила голову набок. – Тогда я стану свободной и смогу покинуть озеро – ведь огонь мои черевички не забрал и с избранником не венчал, и осталась я невестой навеки.

– Я не могу, – покачал головой Светозар. – Сколько времени пройдёт в Свету, пока я в твоём мороке нахожусь?

– Тебя не будет столько, сколько длится птичья трель. – Глаза Марьи загорелись хитрым огнём: она чувствовала, что сварогин готов согласиться. – К вилам вовремя придёшь. – Русалка шагнула ближе. – Подумай, Светозар, – вкрадчиво проговорила. – Коли откажешь мне и явишь Слово миру, пожалеешь потом.

Светозар задумался: просьба русалки сеяла в душе смуту – не могла сила нечистая так мало от него хотеть и так легко свободной стать, пройдя по озеру, как его невеста. Однако чувствовал сварогин и то, что слова русалки о помощи ему и всему Лесу тоже были верными. Да и жаль её было – вдруг несправедливо русалкой стала? Вдруг возможно ей помочь? Человек оглянулся: золотой вечер будто застыл в этом неведомом месте, и в мире звучала едва слышимая далёкая птичья трель.

– Хорошо, – нехотя согласился Светозар, – я помогу тебе. Только помни, Марья, – строго сказал сварогин, видя, как обрадовалась русалка, – Слово я не забуду и, если надумаешь чудить, сразу покину твой морок!

– Конечно, добрый мо́лодец. – Русалка положила на сердце тонкую с ожогами руку. – Поверь, в том не будет надобности. Теперь слушай внимательно. – Улыбка спала с русалочьего лица, и дева посмотрела на сварогина серьёзно. – Жди ночь на берегу. Вместе со звёздами засеребрится озеро, покроется туманом, а трава у берега – росой. Из капель ночной воды выйдут девы и будут петь песнь полным лунам. Ты русалок не слушай, их голоса тебя уморят. Когда танец завершится, русалки подойдут к тебе. Ты должен узнать среди них меня, взять меня за руку и сказать моим сёстрам, что я твоя невеста. Потом по озеру меня проведёшь, и на другом берегу я обрету свободу.

Светозар хотел было спросить, как он Марью проведёт по озеру, но дева, обернувшись холодным туманом, растаяла.

– Не думаю, что Дреф одобрит мою затею, – сказал сам себе Светозар и осмотрелся. С исчезновением Марьи морок подёрнулся туманом, и в безветренной тиши воцарился холод. Небо было по-прежнему высоким и чистым, у кромки леса – алым, к вершине делаясь фиолетово-голубым. Хорс уже спрятался за деревья, и над озером в тени леса серебрился туман. Ива с грустью опустила к воде свои тонкие ветви. Светозар прислушался: в замершем мире тихо звучала мелодичная песнь Дрозда.

Сварогин устало покачал головой и, подойдя к озеру ближе, опустился на берег.

Медленно темнело небо, наливаясь сочной синевой; неспешно загорались звёзды и восходили полные луны – маленькая серебряная Луна и большая алая Дивия. Сизый туман стелился над водной гладью и мерцающей завесой парил над берегом.

Послышались девичьи голоса: сначала едва различимые, будто тихий шёпот, но чем темнее становилась ночь, тем яснее слышалась песнь. Песнь разбудила ночной ветер, и внук Стрибога полетел вместе с нею, едва касаясь травы, возносясь к вершинам деревьев, шепча им, и дерева отвечали лёгким шелестом листвы. Ива тихо плакала, и в её слезах мерцали холодные огни. Огни дрожали и превращались в прозрачных дев, неслышно ступающих по воде. Мир просыпался, наполняясь музыкой до того прекрасной, что в узорах тумана виделись далёкие леса и поля, быстрые реки и безбрежные моря…

– Ты русалок не слушай – их песнь тебя уморит, – предостерегла Марья.

– Никогда не закрывай глаза, особенно тогда, когда больше всего хочется. Мир видеть нужно, ветер – слышать, а запах – чувствовать, – строго сказал Дреф, и Светозар встрепенулся. Сварогин открыл глаза и ахнул: его взору предстало зрелище невиданной красоты.

В бархатной ночи светилось озеро и туман над ним. Над водой девы купались в серебре: в белых одеяниях, с белыми, как звёздный свет, волосами они, не касаясь зеркальной глади воды босыми ногами, под светом лун водили хоровод. Их движения были легки и прекрасны, а голоса звенели в тишине. Светозар заворожённо смотрел на дивный танец дев: от их движений ярче искрился серебряный туман, распущенные рукава платьев походили на крылья бабочек, что мерцали в темноте. Внук Стрибога мягко шептал, а сёстры-луны в окружении звёзд любовались танцем с неба.

Чем дольше танцевали русалки, тем ярче разгоралась серебряная ночь и громче звучала песнь. Светозар, с трудом борясь с мороком, закрыл руками уши и, вспомнив о Дрозде, услышал птичью трель. Хоровод остановился, Песнь русалок стихла, и девы обернулись на сварогина. Свет ночи померк, и одна русалка вышла на берег. Светозар опустил руки от ушей и поднялся.

– Никак не уморить тебя, добрый мо́лодец, – мелодично пропела русалка и улыбнулась. В ночи русалка выглядела прекрасной девой с белой кожей, ровными зубами и волнистыми волосами. – Дух твой сам Лес бережёт! – Русалка положила на сердце руку. – А раз так, волен ты покинуть нас, сын Леса, как волен и одну из сестёр, – русалка махнула рукой на стоящих позади неё дев, – с собой в Средний Мир забрать, дабы она стала твоей невестой.

От слов русалки дух обдало холодом, однако Светозар не сказал Слово и не позвал Дрозда, а кивнул согласно.

– Хочу я выбрать себе невесту, – ответил он, и русалка звонко рассмеялась.

– Ай да мо́лодец, ай да месяц ясный! – хохотала дева леса. Она крутанулась вокруг себя, от чего её белое траурное платье замерцало искрами. – Ну, быть по-твоему! – Русалка поклонилась Светозару и, обернувшись на своих сестёр, громко позвала: – Кто хочет с мо́лодцем пойти, ту прошу я подойти!

Русалки тихо зашептались. От русалочьего шёпота повеяло холодом и тоской, но Светозар лишь глубоко вздохнул, стараясь отогнать морок.

Из тумана на берег озера вышла русалка, и Светозар с удивлением отметил, что она точь-в-точь как та, что первая к нему пришла: тот же лик, те же волосы и то же платье. Следом за второй ещё одна русалка подошла, и ещё, и ещё, – все девы, что танцевали над озером, предстали перед Светозаром. И все они были как одна.

– Ну, – игриво вопрошали русалки хором, – кто из нас тебе по нраву?

Светозар не спешил отвечать: он, подойдя ближе, внимательно всматривался в дев, надеясь узнать среди них Марью. Но как ни старался человек, русалок различить он не мог.

– Ну же, – звенели в ночной тиши девичьи голоса, – у тебя не так много времени, сын Сварога! Когда туча скроет обе луны, их свет померкнет, и растаем мы, а ты навеки у тёмного озера останешься!

Светозар посмотрел на небо: часть звёзд уже затмила чёрная туча, которая теперь медленно подбиралась к лунам. Сияние озера меркло вместе со светом звёзд. Сварогин ещё раз прошёл вдоль берега, всматриваясь в дев, но как ни старался Светозар, у него не выходило узнать Марью.

Туча скрыла Дивию, и мир осветил тусклый холодный свет Луны. В лунном свете русалочий морок стал таять, и вместе с ним мерк прекрасный образ дев, открывая взору серые создания, что, облачённые в лохмотья, пронзали душу взглядами мертвецов.

– Ну же! – Голоса русалок шелестели, будто осеняя листва. – Кто из нас тебе по нраву?

Чёрный со светящимися краями бок тучи медленно закрывал Луну, и мир погружался в непроглядный мрак, воспетый шёпотом русалок. В грядущем мраке, знал Светозар, не будет шума ветра, шелеста травы и Песни Леса. В том мраке – только пустота.

Русалки всё неистовее шептали, их лики с запавшими глазами смялись в пучине Мора, а шелест слов сводил с ума. Русалочья песнь летела ветром Неяви, холодом и чёрными Словами опутывала душу. Песнь шумела лесом, звенела ручьём и перестукивала полыми бусами музыки ветра. Музыка ветра! Тояг!

В тихой птичьей песне, что слышалась сквозь шёпот русалок, звучало Слово. Светозар запел, вторя словам Дрозда, но вдруг звенящий нечеловеческий визг потряс бытие.

– Ты же обещал! – истошно прокричала русалка, и Светозар умолк.

В мире вновь светили луны, а над берегом озера парили серебряные девы.

– Ты обещала не слать на меня морок, однако вновь и вновь пытаешься уморить меня! – гневно ответил Светозар.

– То моя натура, – хором проговорили русалки.

– Нет, – покачал головой Светозар и ступил назад. – Я больше не верю тебе. Коли хочешь идти со мной – сама ко мне выйди. Иначе я спою Слово и покину твой морок.

– Ты сам должен выбрать меня, сын Сварога! – ответили русалки и дружно наклонили головы набок.

Светозар зажмурился, тряхнул головой, пытаясь побороть наваждение, и вновь поднял взор на дев, ждавших его Слова. Отвечать нужно было быстро, пока русалки вновь не напустили тёмную ворожбу. Светозар, невзирая на совет Дрефа, закрыл глаза и обратился к Дрозду. Юноша знал, что зовя птицу за собой в морок, он может потерять дорогу в Свет, но иначе найти Марью он не мог. Светозар, сам не зная почему, поверил Марье, и ему было искренне жаль её.

Мир перед закрытыми веками предстал в серебряном свете, в видение впорхнул Дрозд, а рука ощутила тёплое древко тояга.

– Кто из русалок Марья? – спросил Светозар Дрозда, не размыкая глаз. – Укажи на неё и возвращайся в Свет.

Птица послушалась: она подлетела к одной из русалок, что стояла в самом центре берега между других дев, облетела вокруг неё и исчезла. Светозар запомнил де́вицу и, открыв глаза, подошёл к ней. Русалки изумлённо смотрели на юношу, в чьей руке появился тояг, бубенцы которого перестукивали резко и сухо.

– Я выбрал себе невесту, – громко провозгласил Светозар, указывая свободной рукой на Марью.

– Нет! – злобно ответили девы, и их прекрасные лики исказила злость. – Только не она! Выбери другую невесту!

– Вы, девы, говорили, что я могу выбрать любую из вас. Я выбрал её. – Светозар взял Марью за ледяную руку, и Марья испуганно посмотрела на него. От русалочьего озорства не осталось и следа: на Светозара с настоящей болью и печалью смотрели живые человеческие глаза. Другие же русалки взирали на Светозара со злостью.

– Ты схитрил! – гневались русалки, и из-за леса вновь показалась чёрная туча. Девы, шипя, окружили Марью и Светозара. – Отпусти её, иначе худо будет, и не спасёт тебя дух Леса, человек! – Слова шелестели, окружали холодом и тьмой. И чем темнее становилось в мире, тем яснее проявлялся истинный облик русалок со сгнившей кожей и зловонным дыханием. Светозар посмотрел на Марью: туча медленно затмевала Дивию, и в меркнущей ночи его избранница виделась отвратительным созданием.

– Что ты такое? – невольно проговорил Светозар, пытаясь убрать свою руку из её ладони, но Марья только крепче вцепилась в него.

– Помоги, прошу, – сквозь слёзы шелестела навь, и её дыхание опаляло льдом. – Сердце же у тебя доброе! Помог Айулу дружбой, помоги и мне ею! Никто и никогда не помогал мне, даже дома бранили меня! Сделай обещанное, ты не пожалеешь! – Запавшие глаза взирали на человека с искренней мольбой. – Проведи меня через озеро, прошу! Я спасу лес от пламени, дай искупить вину, ведь я сама в огонь ступила!

Светозар не спешил отвечать русалке, как вдруг его спины коснулась ледяная ладонь. Сварогин обернулся и отпрянул: одна из русалок, превратившись в чёрное гнилое тело, цеплялась за него.

– Я твоя невеста, добрый мо́лодец, – хрипела навь, и её пустые глазницы стали ближе. Туча скрыла Дивию и ползла к Луне.

– Быстрее! – взвизгнула Марья, и Светозар, крепко сжав её ладонь, побежал сквозь насланную русалками тьму к озеру. Когти русалок рвали одежду, но помешать сильному духом Светозару лесные девы не могли.

Юноша остановился у воды и, представив озеро покрытым льдом, три раза ударил о воду тоягом, отчего её сковал лёд. Светозар не ведал, откуда он знает, как нужно поступать, он просто делал то, что подсказывал ему дух Леса. Марья удивлённо посмотрела на юношу, но Светозар не удостоил спутницу взглядом: он бежал по корке льда, бежал изо всех сил. Позади послышался леденящий душу вой: русалки бросились в погоню. Туча скрыла Луну, и в мире наступил непроглядный мрак: только тускло светился золотом тояг, и серебрилась ледяная тропинка, что стелилась по озеру.

Вой слышался всё ближе и ближе, он холодом морозил тело и страхом леденил дух.

– Они догоняют! – испуганно шелестела Марья.

Светозар не ответил ей, он бежал так быстро, как только мог. Только слышал сварогин, как к заупокойному вою русалок добавился ещё вой, сводящий с ума одиночеством и злобой.

– Мавки! Мои сёстры позвали мавок! – ахнула Марья. – Нам не успеть!

Светозар не ответил нави: он продолжал бежать. Но как ни старался сын Леса, вой догнал его и окружил. Русалки кружили тоже, ещё пуще сгущая чернильную тьму. Тьма тянула к беглецам свои скрюченные дрожащие руки, тьма шипела и шелестела, она заупокойными голосами просила вернуть Марью. Светозар бежал, Марья, держа его за руку, бежала рядом, пока из окружившей мглы не показались зелёные глаза обращённых в волколаков мавок. Волк прыгнул из мрака и сбил Светозара с ног. Марья пронзительно завизжала, когда руки тьмы схватили её.

– Светозар, помоги! – взмолилась русалка. – Не дай им забрать меня!

– Мор бы тебя побрал, – невольно ругнулся Светозар, вставая. От удара лёд треснул, а тояг отлетел далеко.

– Так Мор её и побрал! – пронёсся над озером навий хохот.

Русалки, обратившись во тьму, тащили кричащую Марью обратно. Мощные, сотканные из мрака, со светящимися зелёными глазами волколаки наступали. Под их весом тонкий лёд хрустел. Светозар побежал к тоягу, но волк опередил его: созданный ворожбой зверь прыгнул перед сварогином, скрыв от него тояг. Лёд громко затрещал. Марья, пытаясь вырваться из цепких рук сестёр, пронзительно визжала, и от крика русалки стыла кровь.

Волколак шагнул ближе и раскрыл зловонную пасть. Светозар чувствовал, как стучит сердце. Если бы он только успел поднять тояг! Но тояга рядом не было, и Светозар решился на отчаянный шаг. Сын Леса закрыл глаза и зашептал, переносясь духом в Царствие Индрика. Главное успеть позвать Дрозда и увидеть мир в серебряном свете до того, как нападёт вожак стаи. Дрозд явился тут же, будто ждал Светозара, и мир за закрытыми веками засиял тусклым серебром. Серебром светился мощный с бугрящимися мышцами вожак волколаков, и сияла несметная стая обращённых волков.

– Вот ты дурья голова! – сразу прочирикал Дрозд. – В первое одинокое странствие все Моровы силы леса натравил на самого себя, спасая навь. Глупый совсем, да?

– Слово мне яви! – велел Светозар. – А то больше не сможешь говорить, ибо не с кем будет!

Дрозд запел, но сильный удар в грудь повалил Светозара на землю, не дав ему произнести и Слова. Зловонное хрипение волколака обдало холодом, и мокрая слюна капнула на щеку. Сварогина передёрнуло от отвращения, но он заставил себя не открывать глаза. Дрозд вновь пропел, и Светозар, упёршись руками волку в грудь, тихо зашептал. Зверь отчаянно завыл, стараясь перепеть Песнь Леса, и стая, следуя велению вожака, набросилась на человека.

Светозар не понимал, что происходит: тело горело в огне, тело рвали на части, и неистовая боль ослепляла во тьме. Рык разъярённых волков, смешавшись с хрустом собственных костей, затмил бытие, но Светозар, смотря на серебряную птицу за закрытыми веками, продолжал отчаянно шептать. Шёпот все усиливался, разгораясь серебром и ослепительной болью, и теперь Светозар слышал, как вдалеке, за волчьим воем, шепчет внук Стрибога. Ветер нёс Светозарово Слово над озером и лесом, над травами и ручьями, и весь мир пел вместе с человеком. Песнь разгоралась, становилась громче, она серебряным узором вспыхнула над стаей заворожённых волков, что рвали человека. Когда Светозар, обессилев, умолк, Песнь грянула ослепительным светом, и волки, отпрянув, рассыпались в прах.

Серебряное кружево песни сложилось в Дрозда и птицей закружило над юношей. Дрозд пел, и морок таял. Исчез в темноте крик Марьи и холодный вой её сестёр. Светозар не видел, как мир вновь застил серебряный туман, что, усыпив Стрибожьего внука, скрыл в своём сиянии тёмный лес, растворил в мерцании озеро и свернул тёмный бархат ночи. Померкли звёзды, и воцарился день.

Светозар открыл глаза.

Над ним склонилась прекрасная дева: её очи были изумрудными, как лес, волосы цвета спелой пшеницы ниспадали на зелёный из листьев сарафан. На голове девы красовались серебристые оленьи рога.

– Марья? – просипел Светозар, и его грудь пронзила невыносимая боль.

Сохатая разочарованно покачала головой.

– Как же наивна твоя душа, раз ты хотел спасти навь, – мягко ответила берегиня. – Дрозд спел Песнь Лесу, мы услышали её и пришли к тебе на помощь, Светозар. Ещё бы чуть, и тот морок погубил бы тебя.

Светозар с трудом приподнялся на локте и огляделся: он лежал на постели из мягкого мха подле большого без стекла арочного окна деревянного терема. За окном раскинулся прекрасный вид на пышный благоухающий лес. Стояло раннее утро, и сквозь кружева крон высоких деревьев лился яркий солнечный свет. Зелёные кроны кое-где украсили золотые листочки – вестники грядущей осени, и чудилось, что дерева будто светятся сами.

Светозар отвернулся от окна: его деревянная горница была просторной и светлой, с множеством высоких окон, подле которых стояли украшенные листвой скрыни. Солнце заливало светлицу, золотыми зайчиками разбегаясь по поросшим живыми ветками колоннам и расписному потолку. В центре горницы находился резной стол, на котором стояли плетёные вазы с ягодами и грибами и кувшин с водой.

У изголовья кровати сидела берегиня. Подле девы был прислонён к стене тояг с бубенцами.

– А где же Марья? Я не смог спасти её? – Светозар посмотрел на сохатую.

– Ты хотел спасти навь от её служения Мору? – удивилась дева. – Я думала, сына Леса не заворожить русалочьим мороком.

Светозар лёг обратно: грудь болела, слабость разливалась по телу ломотой, голова кружилась.

– Но я чувствовал, не врала она, – тихо прошептал сварогин, глядя в потолок. – Ей помощь нужна.

– Помощь нужна тебе. Тот морок едва не погубил тебя, оставив страшные раны на твоём Духе. Право, лучше бы мавки порвали твоё тело. Как же теперь ты исполнишь волю Леса? – спросила берегиня, и в этих её словах было столько искренности и боли, что Светозар почувствовал себя хуже, нежели тогда, когда волки рвали его. Он подвёл Дрефа! Подвёл Лес! Подвёл самого Индрика!

– Я не буду жалеть тебя, – продолжала сохатая, читая мысли Светозара, которые он и не скрывал. – Скажу как есть. Ты ошибся, сын Леса, и теперь твой Дух связан не только со Светом, но и с Тьмой. – Эти слова больно укололи Светозара, но он не повернулся к берегине. – И только от силы твоего Духа зависит то, наводнят ли Лес создания Неяви.

– Я могу покинуть Лес, могу уйти. – Светозар отвернулся от созерцания потолка и вновь посмотрел на берегиню.

Сохатая отрицательно покачала головой, глядя в янтарные глаза человка.

– Как бы я того ни желала, тебе уйти нельзя, – печально ответила она. – Только ты сможешь видеть послания Леса о мире человеческом, и только ты сможешь говорить их нам. И только сила наших душ сможет подсказать – верить тебе или полагать твои видения Моровыми. – Берегиня немного помолчала и добавила: – И помни, сын Леса, – раны морока будут ослаблять твой дух. Отныне тебя ждёт вечная борьба за Свет в твоей душе.

И крылатые вилы, и сохатые берегини сторонились Светозара, но вы́ходили сына Леса, Дух которого излучал теперь и холод. Помощницы Матери-Природы исцелили раны юноши, отправляясь с ним в Царствие Индрика и леча Словами истерзанный Дух. Светозар был очень благодарен им. Крылатые вилы говорили сварогину, что его раны не заживут долго, ибо когти волколаков проникли очень глубоко.

Несмотря на раны душевные и телесную слабость, Светозар оправился скоро – то ли его дух Леса был всё-таки силён, то ли, как говорили берегини, – сам Мор помогал человеку. Если так, говорили они, надо бояться особенно, ибо Мор никогда ничего не дарует просто, тем более исцеление от когтей собственных прислужниц.

Когда сил у Светозара стало больше, он с позволения хранительниц Леса ходил гулять по их городу который именовался Миро. Миро виделся сварогину удивительнее Йолка: терема, в которых жили берегини и вилы, оказались живыми деревьями, принявшими такую форму по велению Слова вил. Искусные, из переплетённых стволов деревьев колонны, поросшие ветвями, держали высокие своды, и оплётшие их вьюны походили на резьбу. А в сердце Миро дерева, переплетаясь в терема, поднимались на невероятную высоту, и дома, как в Йолке, соединяли подвесные мосты и лестницы.

В солнечные дни, когда свет водопадами лился сквозь сочные кроны деревьев, гулять по Миро было особенно прекрасно. Несмотря на то, что и вилы, и берегини сторонились Светозара и смотрели на него с опаской, сварогину такие прогулки нравились: они приносили душевный покой. Гуляя по Миро, он размышлял и не скрывал своих дум от его жительниц, стараясь быть как можно более честным с ними.

Светозар знал, что Миродрева, великая берегиня Миро, – спасшая его дева, отправила птиц в лесное княжество и Слово Дрефу о том, что случилось со Светозаром. И ответ из Йолка тоже знал сварогин: Дреф просил Миродреву отвести Светозара на Великое Вече Леса к третьему числу руена, первого месяца осени, и замолвить на Вече за Светозара Слово. Просил Дреф отвести сына Леса заворожёнными тропами, дабы он вновь не попался в морок русалкам. Ничего более Дреф не передал, и знал Светозар, что князь леших очень на него гневался. В послании не было вестей от других йарей, и даже от Лыя, которому наверняка рассказали о том, что приключилось с человеком. Друзья не передали Светозару ни одного слова. И думал Светозар, что грядущее Вече будет для него серьёзным испытанием.

Несмотря на муки совести, несмотря на тяжёлое чувство того, что он подвёл весь Лес, Светозар не мог забыть о Марье, отчаянный крик которой он стал часто слышать во снах. Вилы молвили человеку о том, что русалка просто заворожила его, но чуял сын Леса, что навь была искренна с ним, когда просила о свободе. Или чувство жалости к русалке Мор послал, когда навьи узрели доброту Светозара? Сын Леса вспоминал своё сочувствие к Айулу, который его поначалу невзлюбил, и слова Лыя о том, чтобы сын Сварога прекратил жалеть Айула, ведь это испытание дано елмагану Лесом, но… Но думал Светозар и о том, что Айул внял ему и даже извинился. Может, Индрик выбрал Светозара, дабы он своей добротой внимал истинной сущности жителей Леса? И если повстречалась на его пути Марья, то, может, её спасение надобно Лесу? Берегиням подобные думы не нравились – лесные девы полагали, что такие сомнения ниспосланы Мором.

Глава 19

Князь Морской

Небо затянули суровые стальные тучи, такие тяжёлые, что, казалось, они вот-вот лягут на почерневшее море. Стрибог в холодном гневе бросал на корабль волны и холодные капли крупного дождя. Тёмная вода шипела под аккомпанемент зловещего воя ветра, и Завид, капитан «Рослава», корабля князя Велейных островов Световита, отдал приказ идти на штормовых парусах.

Море не хотело подпускать «Рослав» к Велейным островам: когда на горизонте показалась земля среднего Велейного острова – Престольного, оно, беснуясь, вздыбилось и, рокоча, пыталось потопить княжеское судно, заливая его водой.

Поморы отчаянно боролись со стихией, и «Рослав» носом встречал громадные волны, что, шипя и пенясь, гневно бились о судно; корабельный волхв обращался к Стрибогу и Перуну, но серебряное кружево Слов рвал ветер.

– Вам необходимо спуститься в трюм! – пытаясь перекричать стихию, Завид обратился к Световиту, который находился на шканцах рядом с кормщиком и капитаном. Поморы обвязали князя страхующим канатом, и Световит изо всех сил держался за ограждение, стараясь не упасть.

– Я должен видеть своими глазами то, как явится Полоз! – отвечал Световит, продолжая вглядываться в беснующееся море.

– Смотрите из окна каюты! – настаивал капитан – мощный серовласый муж. – Мы не сможем причалить к берегу, пока не спадут волны!

– Я – князь и сам решу, откуда мне смотреть! – возмутился Световит.

Капитан князю не ответил: из моря катила воды гигантская волна.

– Отец Сварог, – прошептал Завид. – Развернуть корабль! Сбавить паруса! – крикнул капитан и подбежал к кормщику, чтобы помочь ему держать штурвал. Световит, молясь, держался за ограждение.

Стрибог серчал всё сильнее и не позволял поморам выполнить приказ капитана, ледяным ветром сбивая людей и заливая корабль водой. Скользя по мокрой палубе, поморы, не успевшие обвязать себя страховочными канатами, срывались в бушующее море. Судно опасно накренилось; шедшая из моря волна слилась с небом, зависнув над кораблём опасной стеной; испещрённая белыми венами, она грозно рокотала, и в её голосе слышался глас Неяви – леденящее дух шипение смерти. Световит готовился предстать перед Мором, но вместо того, чтобы обрушаться на «Рослав», волна против правил мироздания подхватила корабль и понесла его к островам.

Световит, держась за судовую ограду, видел, как неумолимо приближается земля. Стихия несла «Рослав», показывая свою мощь обитателям судна, которое она заботливо не трогала. Световит видел, как море с грохотом рухнуло на Престольный остров, сминая своей сияющей грудью порт, разламывая дома и топя в пучине людей, катя мощные воды на столицу Велей, чтобы расколоть её каменные стены и затмить град холодной водой. Световит не ведал, как его судно не затонуло в безумной воде, не понимал, как такое возможно: смотреть на гибель собственного города, плывя по нему на корабле. Низкие чёрные тучи пронзила ослепительная молния, и грянул гром, когда под натиском моря рухнул княжеский терем, обдав «Рослав» снопом ледяных брызг. Грохот рушащихся зданий смешивался с рокотом моря, воем ветра и криками тонущих людей. Световита, как и всех тех, кто был на «Рославе», сковал ледяной ужас.

Море накрыло Престольный остров и стало отступать, увлекая «Рослав» обратно. Волна вынесла корабль на отмель подле разрушенного порта: теперь князь и оставшиеся в живых поморы могли смотреть на то, как воды умывают Велейный остров смертью и Стрибог на своих крыльях разносит боль.

– Это наказание за неверие наше, – держась за сердце, еле проговорил Световит. Грудь старого князя сдавила сердечная боль, перед глазами плыли разноцветные круги.

– Великий князь, море, смотрите… – Завид, который вместе с кормщиком всё ещё держался за штурвал, указывал в море, и Световит обернулся.

Свозь пелену дождя было видно, как из волн выходят высокие тени.

– Войско Полоза? – дрожащим голосом спросил кормщик.

– Не похоже. Морские витязи были золотыми, – из последних сил отвечал Световит, стараясь разглядеть выходящих из моря, но из-за дождя были видны только их мощные, но вполне человеческие силуэты.

Дети моря выходили на берег, круша останки порта и убивая тех оставшихся в живых людей, что противились им. Тех, кто не мешал морскому войску сходить на остров, не трогали.

Световиту сделалось совсем дурно, и князь, держась за ограждение, опустился на мокрый пол корабля. Грудь сдавило больше, дышать стало тяжелее, когда Световит подумал о жене – любимой Далимиле. Принял бы Светоч её душу да позволил бы Сварог ему следовать за ней. Хорошо, что Любава в Солнцеграде, хорошо, что с ней Кудеяр. А царь Веслав с Полозом разберётся, да спасёт родную землю от северного холода и южного огня…

– Великий князь? – сквозь боль услышал Световит и открыл глаза: рядом опустился Завид и обеспокоенно смотрел на него. Дождь сделался тише, и Световит мог видеть голубые как небо глаза своего капитана. Человеческие. Настоящие. Живые. Хорошо, что глаза капитана имеют цвет неба, думал Световит. Неба, которого он, князь, никогда более не увидит.

– Думаю, земного неба ты и вправду, княже, более не увидишь, – пророкотал над палубой голос, и оба мужчины обернулись: недалеко от штурвала стоял высокий муж. Только не Полоз явился людям: высокий мощный человек в княжеском, покрытом известняковыми наростами платье, сотканном из водорослей и тины, предстал перед Световитом и его людьми. У человека были длинные чёрные волосы, что перехватывал серебряный украшенный каменьями обруч, и густая, заплетённая в косу, борода. Зелёные, будто изумруды, глаза смотрели в самую душу. Прямой нос и волевой подбородок, острые скулы серого лица покрывали костяные наросты. Ноги оплетали, как онучи, серебристые водоросли, а зелёные сапоги покрыли ракушки. Кормчий, что всё ещё держался за штурвал, с ужасом смотрел на высокого, в два человеческих роста, чужака.

– Изыди, сила нечистая! – прорычал сквозь зубы Световит и схватился за сердце.

– Меня зовут Ний, – хохотнул в ответ муж и с грохотом подошёл к сидящему князю ближе. – Царь подводных городов, Великий Князь Морской, – Ний положил на сердце могучую руку. – Будь люди гостеприимнее, князь, не пришлось бы подрывать крепость твоего княжества волной.

– Тебя Полоз послал? – из последних сил спрашивал Световит.

– Полоз хотел повелеть мне следить за Неявью, – рокотал Ний, – но мне его веление пришлось не по нраву, и мы немного повздорили. – Слушая слова Ния, Световит поморщился. – Но теперь у меня появился Благодетель, что своим Словом мог даровать мне свободу от Слова Полоза.

– О ком ты говоришь? – не понимал Световит.

– О том, над кем не властно время, о том, чьё Слово – Слово Мора, – загадочно ответил Ний. – Когда мой Благодетель станет властвовать над миром, всё изменится.

– Ты служишь Мору? – сипел Световит. Силы покидали князя, и Завид держал спину Световита, помогая ему сидеть.

– Нет, – пробасил Ний и грузно опустился подле старого князя на колени. – Служат только люди. Мору не надобно служение, как не надобно оно и Сварогу. – Низкий голос Ния звучал льдом, и Завид зло посмотрел на Морского Князя. Но Ний не обратил на капитана внимания. – Люди зря клевещут на Мора, называя его Чернобогом. Дети Сварога, наверное, забыли, что всё на Свете имеет в своей основе Силу Звёзд – и любовь и ненависть, и радость и боль, и жизнь и смерть. Всё имеет Силу. – Морской Князь немного помолчал и проговорил: – Я – сын моря, – улыбнулся Ний, обнажив острые, как у рыбы, зубы, – и я подарю тебе спокойную смерть, княже. Ибо в спокойствии великая Сила сокрыта. Сила, необходимая Духу для того, чтобы следовать дальше.

– Не смей! – крикнул Завид, но Ний шелестящим Словом сковал капитана и, вновь обернувшись на Световита, положил свою мощную ладонь на лоб князю, который, обессилев, не мог сопротивляться. Лик Световита исказила мука отчаяния и боли.

Морской Князь закрыл глаза и зашептал.

– Да унесут птицы Душу твою в Ирий, да примет Светоч Дух твой, – слышал Световит низкий и умиротворяющий рокот слов Ния. Глаза закрылись сами, боль отступила, и печаль прошла. Старческое тело наполнилось силой и сделалось лёгким, как пёрышко. Сквозь закрытые веки Световит видел свет, видел Птиц, что летели к нему на крыльях тёплого ветра: оперение одной сверкало золотом, другая же была облачена в серебро. И чем ближе подлетали Птицы, чем ярче разгорался свет, и серебряный, и золотой; свет разгорался, становясь единым, ослепительным и невыносимым. И Световит узнал этот Свет – Свет, что единым потоком тёк сквозь бытие, подобно Живой воде, что струилась по стволу Мирового Древа, Краколиста, наполняя Жизнью бесчисленные миры его кроны. И Световит летел вместе со Светом на крыльях Птиц, летел, ибо он и сам был Светом.

Дыхание Световита стихло, лицо просияло, и Ний поднялся. Морской Князь освободил от ворожбы Завида, который, встав, тут же попытался напасть на Ния, но сын моря могучей рукой остановил человека.

– Не гневи меня, сын Сварога, – предостерёг Завида Ний. – Световит был славным князем и заслужил спокойную смерть, – молвил Ний, и Завид продолжал зло взирать на великана. Морской Князь покачал головой: – Я сожалею, но ты никогда не поймешь того великого Дара, что я преподнёс Световиту. Надеюсь, что и твоя кончина будет покойной и твой Дух примет Свет.

Морской Князь отошёл от тела Световита и пошёл к борту корабля. Дерево корабля скрипело под весом мощного сына моря. Поморы, которые видели кончину князя, от страха не могли пошевелиться.

– А как же те сыны Сварога, что погибли сегодня в морской буре? – крикнул вдогонку Нию Завид, и Морской Князь обернулся. – Кто им подарит спокойную смерть?

– Дочери Мора – Жель и Карна – они проводники в Ирий, – спокойно ответил Ний. – Но сначала людям придётся немного послужить.

– Кому? – нахмурился Завид и подошёл к Нию.

– Тому, кто сильный Духом, но Душой не обладает, – покачал головой Морской Князь и, отвернувшись от Завида, шагнул за борт и спрыгнул с корабля.

Завид подошёл к борту и посмотрел на море: могучий Ний шёл, расправив спину, сквозь дождь и волны, и море слушалось его. Рядом с Морским Князем выходили из вод воины: высокие и сильные мужи в одежде из водорослей, с мечами и горящими серебром щитами. Их серая кожа блестела, как вода, а во взгляде зелёных очей плескался холод морских пучин. Под шум проливного дождя с острова спадало море, открывая взору изломанные останки города. И плакала над Велейными островами вода, и печальный ветер отвечал ей болью людскою.

И подумал Завид о том, что, наверное, град Велей пал так же, как и Солнцеград много лет назад, и что открывшееся его взору действо он никогда не забудет. Никогда.

Высокие заснеженные скалы терялись среди облаков. Скалы были такими древними, что от них веяло холодом. Отвесную гряду украшали мраморные разводы мёртвого камня.

Он видел, как вокруг Небесных Скал бушевал океан, наполняя воздух неистовым рокотом стихии. Волны вздымались до небес; ветер, холодный и колючий, нещадно рвал облака.

Он видел скованным цепями своё чёрное истлевшее с белыми костями тело, но его Дух по велению Мора был свободен. И Слово его имело Силу, сравнимую с Силой Слов Богов, – он видел свой Дар Богов.

Он видел, как Мор даровал ему мощь ветров Неяви. И он чувствовал пронзающий душу ветер бесконечной печали, и он Словом своим направил этот ветер на землю. Он видел, как Слово Гор Рифея ослабло под натиском ветра Неяви, как рушилось серебряное кружево Света и как люди солнца пришли на землю, что он освободит.

Он видел, как сам даровал свободу от Слова, данного Полозу, Князю Морскому в обмен на его служение. Ибо его Слово было наполнено Тьмой, дарованной Мором вместе с Силой.

Он видел, как по велению его Слова сходит на острова войско морское. Он сам передал Нию Слово, что даровал ему Мор, дабы Ний воспел волны, будто Полоз, потопил суда и разрушил острова.

И он знал, что это было только началом. Ибо его боль душевная была страшнее самого лютого огня.

Он знал, кто виноват в том, что Агния умерла. Он знал, кто лишил его трона и разрушил его страну. Он знал, кто встал на его пути покорения всего Света.

И он знал, что пришло время его возмездию.

Корабль великого князя Зелёного острова Валерада – «Мореслав» – прибывший из Солнцеграда, встал на якорь в порту, когда грянул шторм. Валерад со свитой успел сойти на землю до того, как столичный порт накрыла непогода.

Волхвы Свагобора стольного града Славина обращались с молитвами к Перуну и Стрибогу, дабы высшие силы усмирили стихию. Но Боги волхвам не внимали, и холодный ветер обрушивал на Зелёный остров проливной дождь, а строптивое море пыталось смыть города.

Валерад добрался до княжеского терема, что располагался в центре Славина, где его встретила княгиня Бажена. Бажена очень переживала за мужа и благодарила Макошь за то, что Богиня уберегла его от сил Полоза. Радовались возвращению отца дочери – юные княжны Ольга и Чернава.

Буря неистово ревела весь день, и Боги боролись: Стрибог завывал, Перун ковал молнии, а Полоз воспевал волны морские. Рокотал гром и шумел, низвергаясь с небес, ливень.

На следующий день битва Богов утихла, но дождь продолжал идти. Волхвы Свагобора благодарили Богов и возносили молитвы в Небесном Огне.

Несмотря на непогоду, великий князь созвал Собор, на котором проверил, хорошо ли выполняют те его приказы, которые он послал с птицей из Солнцеграда. Валерад был человеком хмурым, взгляд его серых был суров, а светлые седеющие волосы делали князя похожим на волхва. Валерад старался держать своих подданных в строгости. Но в этой строгости князь был справедлив и никогда не делал того, что не было необходимостью, – по княжеской прихоти не поступал. Валерад по качеству своему был практичным, и на Зелёном острове беспрекословно выполняли веления князя, даже если эти веления шли вразрез с велением Короны.

Валерад, как и многие князья, не был согласен с царём в том, что бо́льшие военные силы северных княжеств и островов необходимо оставить для защиты Севера, в то время как с Юга идёт орда. Царь, по мнению князя Зелёного острова, был слишком юн и боялся не той угрозы, которой следовало истинно страшиться. Нарушен вековой покой Рифея, пало Слово Гор, что веками оберегало священную Сваргорею! Страх Веслава перед возвращением Полоза после того, как царь сам предстал перед Алатырём и пронзил слугу Змия мечом самого Перуна, виделся Валераду необоснованным. Как виделся он необоснованным князьям Турова острова, Борейского и Лесного княжеств. К тому же разве дружина уберегла Сваргорею от морского войска семнадцать лет назад? А от людей-колосаев точно убережёт. И потому Валерад и правители соседних Зелёному острову земель провели в Солнцеграде тайное собрание, дабы верно распланировать военные действия, и тайно, без царской проверки, отправили птиц в свои княжества. Великие князья были уверены в том, что они поступают правильно, и когда царь увидит, что море не страшно, а южную орду остановили благодаря единству всех сил Сваргореи, Веслав одумается и наградит их. Если же царь не одумается, то думать придётся Великой Палате.

Веденей Будимир, что исполнял обязанности наместника великого князя, поведал Валераду о том, что все его наказы тщательно исполнились, и основные войска уже отбыли на Большую Землю и держат путь к Борейскому фьорду. Поведал Будимир и о том, что волхвы Юга прислали с птицами весть, в которой говорилось о неведомом огне колосаев, о силе Слова их волхвов и отменном военном мастерстве (услышав об огне, Валерад ещё больше утвердился в том, что поступает верно). Военачальник Ладослав по велению великого военачальника Ветодара, который отбыл на Большую Землю, с тремя отрядами дружины остался на Зелёном острове, дабы в столице острова и прочих городах и сёлах был порядок.

Корабли, на которых отправилось войско Зелёного острова на Большую Землю, должны были встретиться с судами Лесного княжества, Турова острова и Борейского княжества в Борейском заливе и оттуда, через фьорд, спуститься в низовье Чёрной реки, откуда рукой подать до Ровновольского княжества.

Валерад был доволен тем, как правил Будимир, и благодарил своего веденея. Князь велел Ладославу распределить оставшихся витязей по всем городам Зелёного острова, набрать рекрутов и новыми силами укрепить границы.

После княжеского Собора Валерад обедал с княгиней и двумя дочерьми, когда слуги доложили ему о том, что гонец принёс весть с Западного мыса острова, из Янтарь-града. Великий князь велел дожидаться аудиенции после обеда, но слуга поведал, что вести крайне срочные. По испуганному лику говорившего Валерад понял, что срочность – не блажь гонца, скакавшего на лошади под проливным дождём через весь остров, и вести действительно важные. Дабы не пугать известиями жену и детей, Валерад покинул трапезную и принял гонца в малой приёмной – украшенном растительным орнаментом зале с престолом.

Валерад сел на трон и велел страже пригласить гонца – промокшего до нитки юношу в плаще.

– Срочные вести с западных берегов! – без традиционного приветствия выпалил гонец, поклонившись в ноги великому князю. Взгляд молодого человека был до того испуганным и безумным, что Валерад не стал бранить его. – Из моря вышло войско и захватило города!

– Что ты говоришь, окаянный?! – возмутился Валерад и поднялся. – Как ты смеешь вещать о войске Полоза? Ты знаешь, какое наказание следует за подобное?!

– То не войско Полоза, не морские витязи! – положил на сердце руку гонец. – Одетые в водоросли люди вышли из моря! Каждый молодец высотою в два роста человеческих, и у каждого щит и меч серебряные! Воины убивают только тех, кто им сопротивляется, тех, кто не встаёт у них на пути, – великаны не трогают! Я едва успел пришпорить коня – воины хоть и большие, будто волоты, но быстры и ловки! Перед Перуном душою клянусь, коли вру! – Гонец говорил с таким отчаянием, что Валерад, схватившись за сердце, сел.

– Какие города пали? – прохрипел князь.

– Первым пал Янтарь-град, затем… – начал гонец, но его перебил грохот распахнувшихся дверей: в зал вбежал сам военачальник Ладослав.

– Великий князь! – чуть ли не кричал он. – На Славин напали!

Но напали не только на Славин. Когда корабли Зелёного острова встретились в Борейском заливе с силами Борейского княжества, Турова острова и Лесного княжества, неведомая сила потопила их, и огромная волна накрыла град Борей.

Глава 20

На Север!

«Благосвет» вёл за собой корабли флота Власо-Змая: люди плыли за дарами моря, которые схоронил для них Полоз в загадочной стране, что сверкает серебром и лежит за тридевять земель, за морем-океаном. Благодаря Слову Полоза море было покойным, и белые ветрила судов наполнял попутный ветер.

Бронимир плыл вместе со Златой и Миодрагом на флагманском судне. Людей очень вдохновило то, что князь отправился с ними в поход. Весть о Южной войне дошла до жителей Власова острова, но Полоз молвил волхвам в небесном огне, что награда за их преданность велика – дары моря помогут одолеть южного врага. И даже Великий Волхв Бажен, который ведал об истинной цели похода, всей душой уверовал в нового Покровителя и благословил князя Бронимира и царевну Злату на великий подвиг.

Воевода Яволод, как и велела Злата, подготовил войска и распределил дружины так, что часть военных сил отправилась за тридевять земель, другая часть – осталась хранить княжество. На Большую Землю витязей не посылали, а не ушедшие в плавание суда держали во всеоружии – вдруг явится из Солнцеграда гонец с проверкой?

Окамир, приславший из столицы птицу, был уверен в том, что молодой царь соглядатая не отправит. Веслав, как писал Окамир, не имел той поддержки, которой он опасался. Многие князья не согласны с Короной, и великий веденей Власова острова был убеждён в том, что столичного гонца не будет – царь сам велел Власо-Змаю подготовить флот и усилить морскую охрану. Но если вдруг всё же прибудут из столицы с вопросами о судах, можно говорить о том, что флот Власова княжества несёт морской дозор, а князь Бронимир, о хвори которого царю известно, в Свагоборе поправляет здравие. Веденей морской науки Олег тоже оставался во Власо-Змае, дабы у соглядатаев, если они прибудут, не появилось лишних дум.

Бересту отправил Окамир и Злате и поведал царевне в письме о видениях царицы и волхвов Половца. Злата, испугавшись, рассказала о том Миодрагу, но волхв заверил царевну, что она беспокоится зря. Ведь люди, наконец, будут считать Василису тёмной волхвой, а о видениях из Половца и вовсе не стоит думать: мало ли открылась волхву Сила Звёзд, вот и почуял он ветра Неяви. Ведь она, Злата, их тоже чует, и то – хорошо, ибо сие говорит о том, что Дух Драгослава не почил в Царствии Мора. Слушая Миодрага, Злата успокоилась и велела отплывать, как только из Солнцеграда пришла весть от Окамира. До возвращения Окамира править Власо-Змаем оставались воевода Яволод и веденей Младан.

Отплытие флота Власо-Змая прошло спокойно: корабли хранила ворожба Слов Златы, Миодрага и Полоза, и суда, отбывающие в северный дозор, у других кораблей подозрений не вызвали.

Когда суда Власова острова вышли в открытое море, царевна зачаровала Словом главнокомандующего флотом – капитана «Благосвета» Чернека – и корабли отклонились от своего пути к Крайнему острову, взяв курс на Мёртвые Земли. Карты у других капитанов странным образом пропали (Злата велела Олегу их изъять до отплытия), и суда следовали за флагманом.

Небо заволокло низкими серыми тучами, море налилось чернотой, и пошёл дождь. Протяжно выл ветер, и море, шипя, билось о борта корабля. Грузные капли стучали по стеклу, горизонт за окном заваливался – «Благосвет» качало на волнах. Видимо, Полоз не давал Перуну разразиться грозной осенней бурей.

В дверь постучали, и Злата отвернулась от созерцания стихии. Царевна сидела за резным деревянным столом, что стоял у окна большой княжеской каюты, которую занимала Злата. Каюта, находящаяся на верхней палубе кормы корабля, была отделана красным деревом, а на полу лежал тёплый ковёр. Несмотря на строгость и простоту Власо-Змая, флагман князя был шикарным. Как рассказывал веденей морской науки Олег, «Благосвет» был кораблём древним и благородным и застал те времена, когда поморы приносили клятвы судну и становились его кочедами.

В каюту царевны вошла одна из заворожённых ею послушниц, невысокая черноволосая Марфа, и доложила о том, что по велению Златы прибыл князь Бронимир. Царевна поправила покрывало, украшавшее голову, и венчик, разгладила руками платье, распрямила спину и велела Марфе пригласить Бронимира.

Князь, войдя, поклонился Злате и сухо посмотрел на царевну. В тусклом свете непогожего дня лик князя казался серым, под глазами пролегли чёрные круги.

– Вы хотели меня видеть? – сдержанно спросил Бронимир Злату. Чем дольше длилось их совместное плавание, тем оно больше угнетало князя. Ненависть Бронимира к той, кто не только унизила его, но и самовольно заняла его трон, разгоралась с каждым днём. Всё, что делали Злата и Миодраг, всё, начиная со слов, произнесённых ими на первом княжеском Соборе, заканчивая отплытием на Север, всё оказалось обманом. Ради своих намерений Злата даже позволила заточить себя в тереме и обманом заставила его, Бронимира, преклонить перед ней колено. Обманом заняла трон Власо-Змая и обманом принудила людей плыть в несуществующую страну, что лежит за тридевять земель. Конечно, Бронимир знал, что Наместнице помогает сам Полоз… Но князь Власова острова был уверен в том, что если бы Злата того желала, она могла бы править честно, и Полоз бы её в том поддержал. Ведь царевна так и не явила себя людям Власо-Змая, и это беспокоило Бронимира – кто знает, что по-настоящему задумала Злата? И Окамир как-то подозрительно проникся общим делом…

– Как вы ненавидите меня, князь, – тихий голос Златы прервал думы Бронимира, и пол корабля медленно накренился: волны набирали силу.

– Можете читать мои думы и дальше, ваше величество. – Бронимир с наигранной учтивостью поклонился Злате, стараясь не упасть. Из-за крена судна поклон князя получился крайне нелепым. – Если хотите – уморите. Ведь ваша милость не знает границ, – проговорил Бронимир, распрямившись.

Злата тихо рассмеялась и поправила локон золотых волос, что выбился из-под шёлкового покрывала, скреплённого на голове венцом.

– Вы правы, моя милость безгранична. – Злата рукой пригласила Бронимира сесть напротив неё за стол, и князь принял приглашение: «Благосвет» теперь накренялся на другой бок, и стоять было неудобно. – Потому я не собираюсь вас морить. – Злата улыбнулась. – Я хочу с вами поговорить, – добавила она серьёзно.

Бронимир, сев напротив Златы, нахмурился: с тех пор, как Наместница Полоза заставила его преклонить колено, она только отдавала приказы, до разговора с князем Злата не снисходила. Сейчас же царевна выглядела неестественно серьёзной, и даже его думы о ней самой восприняла спокойно и не отправила его на съедение акулам.

– Поморы всё ещё считают меня княжной с Большой Земли, что, будучи верной Полозу, отправилась за дарами. – Злата не стала дожидаться того, когда Бронимир согласно этикету спросит, что она желает обсудить. Князь кивнул её словам. Стихия за окном каюты бушевала. – Мы уже отплыли далеко от островов Сваргореи, и потому, полагаю, я могу явить себя поморам.

– Но почему вы не сделали этого раньше? – спросил Бронимир. То, о чём Злата решила с ним говорить, удивило князя больше, чем сам разговор.

Злата, прищурившись, внимательно посмотрела на князя. Миодраг, как и Полоз, советовал ей вернуть доверие Бронимира, ведь в плавании люди больше слушают своего повелителя, нежели неведомую княжну с Большой Земли, которая в глазах моряков была не более чем знатной барыней, страдающей от скуки и обеспеченной жизни. (Поморы были против того, чтобы с ними плыла женщина, но Бронимир и Олег сказали морякам, что Злата оказала помощь их путешествию, надеясь, что её возьмут. Морякам пришлось согласиться. Капитан недоумевал, почему Бронимир отдал Злате и Миодрагу верхние каюты, но с князем не спорил.) Миодраг советовал Злате заручиться доверием Бронимира и его людей, в чьей власти она сейчас находилась. Царевне не нравилось подобное, но она понимала необходимость происходящего.

– Потому что это было слишком опасно. – Злата постаралась придать своему лицу мягкое выражение, что, правда, давалось царевне с трудом. – Окамир сообщил, что видения Севера были ниспосланы волхвам Половца и самой царице. Василиса же проговорилась на Соборе, будто её Дух покидал тело. И если бы весть о том, что я жива, достигла Солнцеграда, мы бы точно не смогли отправиться за отцом и его армией.

– Что? – забывшись, переспросил Бронимир, и Злата поняла, что сказала верно. – Простите, – спохватился князь. – У Драгослава есть армия? Откуда? – Князь думал о вести, которая произвела на него наибольшее впечатление. О мёртвой Василисе узнать можно, но потом.

– От Мора, – шёпотом промолвила Злата. О том, что Полоз не поведал ей, что за армия у Драгослава, царевна решила не говорить.

Бронимир нахмурился ещё больше. Тучи за окном сгустились: Полоз, видимо, сдерживал Перуна изо всех сил.

– Мы плывём за силами Неяви? – мрачно спросил Бронимир.

Злата кивнула.

– Моего отца спас Мор, я рассказала об этом на первом княжеском Соборе во Власо-Змае, однако тогда вы мне не вняли. – Злата старалась говорить как можно более мягко. Бронимир её внимательно слушал. – Вы полагаете, будто я всё время вру. Верно, князь? – спросила Злата с нажимом и тут же пожалела об этом: взгляд Бронимира потемнел.

– Верно, – нехотя ответил князь. – Но сейчас меня больше волнуют силы Неяви, нежели ваше врань… Ваша любовь к неправде, – постарался сделать спокойным голос Бронимир.

Злата улыбнулась: царевна с трудом сдерживала жгучее желание заволхвовать князя и отправить его в море к Полозу. Но Змий полагал, что Бронимир ещё послужит, а потому Злате надобно усмирять свои вдохновенные порывы.

– Если бы ваших родителей убили на ваших глазах, а потом оклеветали их доброе имя, если бы вам, княже, пришлось жить среди врагов, что шептались у вас за спиной, если бы на вас, княже, всю жизнь смотрели как на врага… Вы бы научились не только врать, – выпалила Злата на одном дыхании, и Бронимир опешил. Злата быстро смахнула слёзы, что наворачивались на глаза всякий раз, когда она вспоминала о семье, и, вздёрнув подбородок, холодно посмотрела на поражённого её откровением Бронимира. – Боги отвернулись от меня. От меня отвернулись все, кроме Повелителя и Миодрага. И не вам судить о том, как мне надобно себя вести.

Бронимир впервые не знал, что ответить. Князь прежде не думал о Злате так. Она ему виделась холодной и избалованной царевной, которая готова на всё ради власти. Но теперь… На какое-то мгновение Бронимиру показалось, что за ликом строптивой, властной и заносчивой девы он видит перепуганную до полусмерти девушку, с которой Боги так несправедливо обошлись…

– Вот только жалеть меня не надо, княже. – Злата строго смотрела на Бронимира, и наваждение прошло. – Лучше потолкуем о Неяви и о том, как мне явить себя людям. Я вас позвала для этого.

Бронимир кивнул. Дождь отчаянно стучал по окну, располагавшемуся за спиной царевны. В сизом полумраке белёсый свет тускло освещал Злату, отчего она делалась похожей на духа.

– Моего отца спас Мор, – продолжила царевна, – Мор даровал ему и армию для того, чтобы освободить Сваргорею от колосаев.

Пол корабля вновь накренился, стали отчётливее слышны крики поморов: люди боролись со стихией. Бронимир пристально смотрел на Злату, которая, не моргая, взирала на него.

– Но зачем мы плывём на Север? – спросил князь, стараясь не уступать пронзительному взгляду волхвы. – Если вашему отцу покровительствует сам Мор, то почему он не может прийти со своим войском сам?

– Мор спас Дух отца, а Ветра Неяви хоронят его тело, – отвечала Злата, и её взгляд ещё больше темнел. – Только живой Дух Песнью освободит Драгослава Великого.

Во взгляде Бронимира Злата заметила ужас.

– Вы хотите сказать, – говорил князь, – что для освобождения Драгослава нужна будет… человеческая жертва? – последние слова Бронимир произнёс не скрывая отвращения.

– Не совсем, – мягко ответила Злата и улыбнулась, отчего князю невольно сделалось хуже. – Нужна будет Песнь живого Духа, которой поющий расколет скорлупу Слов Стражниц Мора, – мягко поведала Злата то, что ей самой недавно явил в Сварожиче Полоз.

Бронимир нахмурился. Ветер за стенами корабля пронзительно выл, дерево судна тягуче скрипело под натиском бури. С палубы доносились крики и топот поморов.

– И кто пойдет на смерть ради Драгослава? – наконец решился спросить Бронимир. – Будем разыгрывать кош?

– Метать жребий нет необходимости, князь, – всё так же мягко говорила Злата. – Простой сварогин не сможет спеть Песнь, это дело только для волхва.

– Миодраг спасёт вашего отца? – удивился Бронимир.

– Нет, – покачала головой Злата, – отца спасу я.

Бронимир не знал что и думать. Подобного от Златы князь не ожидал.

– Неужели Повелитель позволит вам так поступить? – не веря, спросил он.

– Песнь не умертвит меня, ибо мой Дух под защитой Полоза, – отвечала Злата. – Когда мой отец вернётся, он призовёт силы Неяви. – Говорить об армии, о которой она сама ничего не знала, Злата старалась уверенно. Хотя царевна полагала, что её догадка о Моровой армии верна, и Полоз молчит только потому, что боится её напугать. Зря боится – она сама хотела обратиться к силам Неяви, чтобы войско навий и ей служило. И тогда бы не осталось тех волхвов, что тоже видят Север.

Бронимир молча смотрел на Злату: царевна озвучила его самые страшные опасения. Бронимир даже думать не хотел о том, что Злата, быть может, говорит ему не всё.

– Разве силы Неяви не принесут в Свет Ледяной Век? – решился задать вопрос Бронимир.

– А разве будут Богами Боги, если у них не будет людей? – ответила вопросом на вопрос Злата и, подавшись вперёд, пристально посмотрела на князя. Бронимир невольно отпрянул.

– Что вы хотите сказать? – непонимающе спросил князь.

– В Сваргорее уже была Долгая Зима, – спокойно ответила Злата и откинулась на спинку обитого бархатом кресла. «Благосвет» наклонился. – Ещё один Ледяной Век уничтожит землю, и Богам здесь нечего будет делать. Они не могут этого допустить. – Злата хитро смотрела на Бронимира. – Мы нужны Богам не меньше, чем Боги нужны нам. А может, даже и больше.

Бронимир внимательно смотрел на Злату. Царевна удивляла его всё больше. Князь не мог понять, насколько волхва честна и искренна, или её откровение – очередная хитрость Наместницы Змия?

– Хорошо, что вы всё еще сомневаетесь во мне, – сдерживая гнев, отвечала Злата на немой вопрос Бронимира. – Это говорит о том, что вы не берёте все на веру и на вас можно положиться. – Царевна немного помолчала и, гордо вскинув голову, властно проговорила: – Я хочу, чтобы вы представили меня поморам, когда закончится непогода. Сделайте это так, чтобы присутствие Наместницы Полоза и дочери Драгослава Великого сплотило людей.

Князь Власова острова вновь смотрел на Злату тяжёлым подозрительным взглядом. Но чувствовала волхва, что злость и ненависть Бронимира к ней дали трещину. И это было хорошо. Полоз и Миодраг будут довольны её поступком, который приведёт к единодушию всех поморов, что были против девы на корабле.

– Хорошо, я… – начал было князь, но в дверь постучали. Не успела Злата позволить стучащему войти, как дверь распахнулась и вбежала Марфа.

– Прошу прощения, ваше величество. – Послушница, положив на сердце руку, поклонилась в пол. – Шторм усиливается, и поморы, слышала, в том винят вас!

– Меня?! – гневно переспросила, вставая, Злата.

– Да, – робко отвечала Марфа, шагнув назад: она страшилась гнева царевны. «Благосвет» вновь накренился, но Злата продолжала стоять.

– Ты это не от страха придумала? – нахмурилась царевна. – Прогневать меня решила?

– Н-нет, – робко ответила Марфа, исподлобья глядя на Злату. – Если хотите, могу позвать Оленью, она тоже слышала, как на вас клевещут…

– Кто? Кто смеет на меня клеветать?! – Злата вышла из-за стола и медленно пошла к Марфе, которая испуганно пятилась. – Говори!

– Я-я… – замялась Марфа.

– Это поморы от страха дурное молвят, – ответил Бронимир, видя, что Злата в гневе может заволхвовать и без того перепуганную Марфу. Царевна резко обернулась на князя. – Моряки полагают, будто женщина на корабле может навлечь беду и гнев Полоза.

– Это возмутительно! Как они… – вспыхнула гневом Злата, но вдруг осеклась. Шторм, воспетый Полозом, стал видиться ей иначе. Злата замерла, глядя в окно, что застилал дождь.

– Ваше величество? – осторожно спросила Марфа.

«Благосвет» качало, и Злата невольно вздрогнула от движения корабля. Не говоря ни слова, царевна направилась к дверям.

– Ваше величество… – прошептала Марфа, но Злата, не обернувшись, вышла.

– Царевна! – Бронимир резко встал и покинул каюту вслед за Златой. В коридоре царил синеватый полумрак: корабль освещал безопасный огонь-Сварожич. – Что вы делаете?

Но царевна не обернулась на князя и поднялась на открытую палубу корабля. Бронимир последовал за ней.

Стихия в гневе заливала «Благосвет», чёрное море под свинцовыми тучами шипело и пенилось. Неистовый ветер мешал дышать и сорвал покрывало и венчик с головы Златы. Царевна, не выдержав, тут же схватилась за ограждение: она оказалась на шканцах, и весь корабль был перед её взором.

– На палубе небезопасно! – пытался вразумить царевну Бронимир, всё ещё стоя в дверях. – Вернитесь обратно! – изо всех сил перекрикивал ветер князь.

Но Злата не слушала Бронимира: взору царевны предстало грандиозное зрелище, от которого захватывало дух.

Сквозь серую пелену дождя проступали величественные очертания корабля. Серое небо слилось с морем в безумном танце, увлекая в свою пучину и «Благосвет». Море пело рокочущую песнь и качало под неё судно на белых с пеной волнах. Разъярённый битвой своих братьев Стрибог хотел порвать ветрила. Поморы с трудом справлялись с вооружением «Благосвета»: капитан отдал приказ идти под штормовыми парусами, и моряки старались изо всех сил. Вместе с поморами работали и витязи дружины Власова острова, что отправились в далёкое странствие, дабы преодолеть опасности неизведанных берегов.

Вдалеке сквозь завесу непогоды можно было различить очертания других судов, походящих на серых призраков, летящих по волнам.

– Вы обещали, что шторма не будет, – тихо прошептала Злата и смахнула с лица мокрые волосы. Платье промокло до нитки. – Буду надеяться, что я верно истолковала ваше послание.

– Царевна! – вновь окликнул её Бронимир.

Злата, глубоко вздохнув и собравшись с силами, зашептала. Почувствовав уверенность, которую ей приносило волхвование, Злата отошла от ограждения и направилась к капитану, находившемуся рядом с кормщиком у штурвала.

– Что вы делаете?! – в гневе крикнул Бронимир и хотел было выйти следом за Златой, но его окликнула Марфа.

– Не нужно, – нараспев проговорила послушница, когда Бронимир обернулся. – Её величество всегда поступает только по своему разумению.

– Как и я, – строго ответил князь и направился следом за царевной. Но князя не держали волхвовские слова, и Бронимиру пришлось остановиться и взяться за ограждение корабля.

– Барыня, вернитесь в трюм! – грозно пробасил капитан, полноватый муж с закрученными усами и зоркими глазами, завидев, что Злата идёт к нему. Но Злата не повиновалась. Она, шепча, дошла до кормщика и капитана и встала рядом с ними.

– Разве вы, Чернек, не видите, как уверенно я стою на корабле? – спросила капитана царевна.

– Не отвлекайте глупостями, барыня, да спуститесь в трюм! – возмущался капитан: мало того, что дева отправилась с ними, так ещё любопытная и править в шторм мешает!

Злата, поняв, что говорить с помором бесполезно, отвернулась от него и направилась к бизань-мачте.

– Девка ум Сварогу отдала… – обратился к капитану кормщик Гудислав, долговязый сварогин с хмурым взглядом. – Ещё помрёт, а её батюшка с Большой Земли нас потом угробит.

– Штурвал держи, а не о бабе думай! – отрезал Чернек.

Борясь со стихией, Злата дошла до мачты и словами приворожила себя к ней: стоять стало легче. Царевна чувствовала ненависть, с которой смотрели на неё сражающиеся со стихией поморы; она знала, что её не сбрасывают в море только потому, что сварогины изо всех сил пытаются выжить. Злата чувствовала, что Бронимир действительно хотел помочь, но из-за стихии не мог ступить и шагу, а только удивлённо смотрел царевне вслед. И она знала, почему Полоз разыграл шторм – это был его Дар ей за верное служение.

Злата закрыла глаза и зашептала, обращаясь к Полозу. Царевна не обращала внимания ни на ветер, ни на дождь, ни на мокрое платье, ни на лютый холод, сковавший тело. Злата шептала, взывая к Повелителю сквозь тёмные воды. Море обдало Дух первозданным холодом, но Злата не отступилась: она сама стала морем, растворилась в нём – обратилась ледяной волной, что качала корабли своей силой и, ведомая течением, опускалась в пучину, дабы вновь взмыть ввысь. Вода, приняв царевну, пела ей Песнь, холодную, как ветра Неяви, древнюю, как мир, и завораживающую, как самая искусная музыка. Злата повторяла Слова моря, Песнь заполнила всё её существо, холод отступил, открыв Духу мощную неумолимую Силу. И Злата взяла эту Силу и спела ею Слово. И море услышало её Слово, услышало слово той, что стала с ним единой, и ответило море Злате грозным рыком Полоза.

– Не по нраву тебе шторм, Наместница моя? – рокотал Владыка вод.

– Зачем вы топите наши корабли?

Полоз низко рассмеялся.

– Ты знаешь всё сама, Наместница моя.

– Тогда явите людям свою мощь да остановите бурю!

– Перуна так просто не унять, но это будет славная гроза! Горыч придёт на помощь вам.

Рык Полоза затих, и Злата, не переставая ворожить, обратилась к Горычу: царевна ощутила свирепую, пропитанную огнём гнева силу, таящуюся в глубоких водах. Горыч ответил царевне – Морской Царь впустил Злату в свой разум, как много лет назад он пускал её мать.

– Отец Сварог, – прошептал Гудислав.

– Перун Всемогущий, – охнул Чернек.

Князь Бронимир, смотря на Злату, и вовсе позабыл о шторме. Как и те поморы, что, увидав царевну, оторвались от работы. Миодраг, почувствовав ворожбу, покинул свою каюту, поднялся на палубу и замер.

Царевна с закрытыми глазами, не шелохнувшись, стояла подле бизань-мачты, несмотря на то, что «Благосвет» качало на волнах. Злата не обращала внимания на стихию, будто и её и не было. Царевну заливала вода, внук Стрибога грозил порвать её украшенное каменьями платье и разметал волосы. Но Злата ветру не внимала: она шептала. И её шёпот, низкий и более студёный, чем ледяной ветер, был слышен каждому помору на судне, будто царевна шептала ему на ухо. Шелестящая Песнь серебряным кружевом Слов дрожала над Златой, струилась по кораблю и летела с Стрибожьим внуком на соседние суда. Вязь ворожбы поднималась ввысь, сплеталась над мачтами в мерцающий узор, и ветер не мог порвать ажур Слов – внук Стрибога усмирял свою строптивость и мягко наполнял ветрила.

Шелестящая песнь царевны опустилась на волны, и ей ответил низкий рокот: Песнь Полоза успокаивала море. Под утробный с перекатами глас, что отзывался в груди, волны делались тише.

– Отец Сварог, – разгладил усы Чернек, смотря на невероятную ворожбу Златы, – никогда не видел подобного.

Дождь продолжал лить: Перун не хотел завершать братскую битву.

Злата плыла вместе с Горычем: дух царевны обдало древней как мир леденящей силой. Она чувствовала мощное тело Горыча, как своё; ощущала, как рассекает морские пучины, как море наполняет её дух и делает свободной. От переполняющей силы Злата рассмеялась, и бытие содрогнулось от низкого рыка Морского Царя. «Благосвет» качнулся на волне, что поднялась пуще прежнего.

– Ты забылась, дочь моя! – пророкотал холодный голос Полоза, и Злата опомнилась. Вовремя: Горыч, ведомый её Словом, едва не начал топить собственные суда. Царевна встрепенулась и направила Горыча в воды перед флагманом.

Поморы видели, как ещё ярче разгорелось над их судами кружево слов, как море, резко поднявшись грандиозной волной, вдруг осело, и ветер стих. Небо расколола лиловая молния: Перун не желал пускать сынов Сварога в воды Океана Блуждающих Льдов. Громовержец старался схоронить детей Сварога от ветров Неяви.

Перед «Благосветом» вспенилась вода, и Горыч, яростно рыча, явил себя людям: мощное, украшенное пластинами хребта, чёрное тело змея показалось среди волн; великолепные головы венчали костяные венцы. Морской Царь, рассекая море, плыл перед кораблями, над которыми дрожало кружево слов. Миодраг, поняв, что ворожит Злата, похолодел.

Люди во все глаза смотрели на былинного помощника Драгослава: сварогины не думали, что Полоз им вновь дарует могучего защитника. Бронимир не мог вымолвить и слова. Миодраг, что стоял рядом с князем подле борта, тоже молчал.

– Славные сварогины – сыны Моря! – ветер пронёс над кораблями Слово Златы, и Бронимир, отвернувшись от Морского Царя, посмотрел на царевну. В мокром платье, с растрепанными волосами, она гордо стояла подле бизани. Маленькая, худенькая и хрупкая царевна излучала невероятную силу. Девичий голос, умноженный ворожбой, звучал уверенно и властно. И увидел князь, что все поморы, следуя велению Слова царевны, обратили на Злату взоры.

– Славные поморы, покорители морей! – говорила Злата. – Воды Ледяного Моря остаются позади, и начинается Океан Блуждающих Льдов. Но не стоит бояться ветров Неяви и гнева Перуна, что не пускают нас, – с нами Полоз, с нами Горыч! – прокричала Злата, и поморы с дружинниками поддержали её ликованием. – Не надо бояться, ибо наш флот ведёт великое Слово! – говорила Злата. Она медленно пошла по шканцам в сторону носа корабля и, дойдя до ограждения, раскрыла в приветствии руки. – Флот ведёт Слово истинной наследницы трона Сваргореи, дочери Драгослава Великого, Наместницы Полоза! – Злата положила обе руки себе на сердце и поклонилась поморам. – Я – царевна Злата, и я жива, и я веду вас! – проговорила Злата, распрямившись.

Несмотря на дождь и ветер, от признания царевны, казалось, воцарилась тишина. Когда царевна гордо вскинула руки, над судами пронёсся единодушный хор восторженных голосов.

– Полоз Всемогущий, – шептал Миодраг. – Она собралась воевать со стражами Перуна на границе вод!

– Что?! – с ужасом переспросил волхва Бронимир.

Миодраг посмотрел на князя: волхв не обратил внимания на Бронимира, что ненароком услышал его слова.

– Наша великая Царица желает стать равной своему отцу! – строго сказал служитель Полоза. – Теперь вы понимаете силу её Духа, князь?

– Готовы ли вы идти за мной, бесстрашные воины? – громко вопрошала Злата, и Стрибог разносил её голос над флотом. – Готовы ли вы узнать, зачем мы плывём за тридевять земель? – Ответом Злате было единодушие, что громким «да» вознеслось над судами. Небо вновь расчертила молния, но кружево слов не давало стихии настигнуть корабли. – Воины! Бесстрашные сварогины! Плывём мы с делом великим! Мой отец, истинный царь Сваргореи, – жив и пленён Мором! – От этих слов люди замерли, но царевна продолжала говорить: – Я не погибла близ города Борея, как говорили в Солнцеграде, дабы укрепить морок, что сковал нашу землю! Я – царевна Злата, и веду вас своим Словом по великому пути! Мы плывём затем, чтобы освободить законного царя Сваргореи! Мы плывём, дабы вернуть то благое время, о котором всё горюем! Мы плывём за Драгославом Великим! – Злата умолкла, давая поморам обдумать услышанное.

– Отец Сварог, – еле вымолвил Чернек. – Мы думали о барыне дурное… А она царица наша! – Капитан не выдержал, подошёл к Злате и пал перед ней на колени. Завидев, что сделал капитан, поморы и витязи опустились тоже. Миодраг одёрнул Бронимира и вместе с ним преклонил колено. Внутри сверкающего купола слов шторма не было, и все шесть кораблей, ведомых флагманом, тихо плыли. Дети Сварога покорились своей царице.

Злата смотрела на коленопреклонённых людей, гордо расправив плечи. Если Боги отвернулись от неё, она сама посмотрит Богам в глаза.

Вздохнув, Злата обернулась на капитана и покачала головой:

– Не надо вставать передо мною на колени. – На глазах изумлённых поморов царевна взяла Чернека за руку и помогла поражённому капитану подняться. – Я не требую служения. Я желаю того, чтобы за мной шли по доброй воле, – мягко проговорила волхва, наклонив голову набок. Очарованный взглядом голубых как небо глаз, Чернек готов был служить своей царице вечно.

– Иду за вами по доброй воле! – уверенно сказал капитан, положив руку на сердце. – Прошу прощения за то, что не узрел вначале вас.

– Сердечно вас прощаю и прошу вернуться к своим обязанностям, – ответила капитану Злата и, обернувшись на поднявшихся поморов, что ждали её приказа, продолжила речь: – Дабы освободить моего отца, нам надо преодолеть защиту Перуна, пройти блуждающие льды и ступить на Мёртвые Земли. Слово Драгослава Великого не позволит ветрам Неяви убить нас, а Горыч схоронит от блуждающих льдов! Полоз поможет в битве с громовыми стрелами Перуна, но в этой битве будут павшие! Те, кто боится гнева Перуна, могут поворачивать назад! На тех серчать не буду, ибо как царица понимаю, что не могу обрекать вас на смерть.

Бронимир внимательно смотрел на Злату: он не ожидал услышать от неё таких речей. Дождь стих, молнии сверкали за куполом Слов, что благодаря ворожбе Златы и Слову Полоза хранил флот Власова острова. В промокшем платье и с растрёпанными волосами Злата стояла, гордо расправив спину. И она была истинной царицей.

– Она станет великим правителем, – сказал Миодраг Бронимиру, решив поддержать князя в его расположении к царевне. Бронимир обернулся на волхва: белый траур служителя Полоза промок, седые волосы облепили старческое вытянутое лицо. Серые глаза смотрели пристально.

– Я в этом не сомневаюсь, – честно ответил князь, и Миодраг легонько улыбнулся.

– Кто отправится со мной на Север? – громко спросила Злата. – Кто не побоится громовых стрел Перуна, кто не испугается блуждающих льдов и ветра Неяви? Кто готов вернуть Сваргорее истинного царя и вписать своё имя в летописи Света? Кто готов идти по священному пути на Север? – Царевна вновь раскрыла руки. Из-под вод глухо пророкотал Горыч.

– На Север! – вскинул руки Чернек, и все поморы «Благосвета» и дружинники Бронимира его поддержали.

– На Север! – поддержал Злату Миодраг.

– На Север! – провозгласил Бронимир, и Злата обернулась. Царевна не ожидала среди единодушных голосов поморов услышать призыв князя, что ненавидел её всем сердцем. Заметив на себе взгляд Златы, Бронимир положил на сердце руку, и царевна ответила тем же.

Ни один корабль не повернул назад: суда строились клином под сверкающим куполом ворожбы, чтобы следовать на Север.

– За истинным царём Сваргореи! – воззвала к людям Злата. – Да вернём мы благодатное время! Да станем на равных с Богами! Да не пронзят наши суда громовые стрелы! На Север! – Злата воздела руки к небу, и серебряное кружево разгорелось ярче под хор согласных голосов, и ветер наполнил паруса, а Полоз на гребне своих волн понёс суда.

Когда стихия, внимая Слову Полоза, усмирила свой гнев, Злата отдала приказ вооружиться всем поморам. С её приказом, что странно звучал в море, сварогины спорить не стали – неизвестно, что ждёт их на границе вод, и если Наместница Полоза призывает к вооружению, значит, оно необходимо.

Морской Царь плыл перед флагманом «Благосветом», как когда-то он плыл перед «Вериладом». Волны с почтением расступались перед великим ящером: Горыч плыл навстречу стихии, что несла грозные воды с Севера. Плыл на Север, навстречу Перуновой грозе.

Глава 21

Вести с Запада

Руен начался с песен Великого Праздника Урожая, что отмечали всю первую неделю осени, после Третьих Провод Лета. Погода стояла тёплая и благодатная, и в городах и княжествах, вопреки печальному времени, волхвы и миряне благодарили Мать-Свагору за дары. Праздника пышного, конечно, не проводили, но Землю-Матушку чествовали.

Баритонное пение внемлющих Богам волхвов разливалось по Сваргорее вместе с вестями о колосаях, а праздничный хлеб провожал витязей на войну.

По столице шествовали войска, и новые дружины отправлялись на Большую Землю. Армию Пяти Стольных Островов вёл на Юг великий военачальник Ворон.

Наместник Кудеяр вернулся домой к обеду после очередного военного собора, на котором обсуждались недавние вести с Юга: несмотря на то, что Степноград удалось отбить, колосаи держали Долемир, а зачарованные волхвами птицы, пролетевшие над Рифейскими горами, подтвердили весть о том, что с Южного Перевала грядёт несметное войско. Южная война грозила быть суровой, но Кудеяр, приходя домой к любимой жене, старался оставлять за порогом тяжёлые думы. Старался не думать наместник и о холоде – угрозе Севера, в которую многие отказывались верить. Гнал прочь мысли и о казначее Остроглазе, чьи замечания о благах Полоза всё ещё звучали после Великого Собора.

Любава встретила Кудеяра праздничным столом: в трапезной терема наместника – светлой расписной горнице – ждали хозяина яства.

– Я испекла настоящий осенний пирог! – говорила Любава, когда они с мужем сели за стол. – Пусть будет хоть немного радости в наше смутное время.

– Ты – моя самая великая радость, – улыбался Кудеяр, смотря на красавицу жену. Не думал он, что Боги за все его деяния, о которых не хотелось вспоминать, наградят любовью и семьёй. – Пережили Десятину Полоза и колосаев переживём.

– Отец больше опасался Полоза, нежели таинственных людей солнца, – отвечала Любава. – Но народ испугало больше то, что пало Слово Гор Рифея.

– Да, – согласился Кудеяр и отведал праздничного пирога. – Рифейские горы веками хранили покой Севера, и если летописи молвили об иноземцах, то приходили они только по морю. Понимаю, почему сварогинов так испугала южная орда – это говорит о том, что защита Богов пала.

– Ты думаешь, мы так прогневали Богов во времена Десятины Полоза? И потому пало Слово? – нахмурилась Любава, заправив за ухо прядь золотых волос, что выбилась из-под медного обруча. Голову княгини украшало шёлковое покрывало, закреплённое, следуя традициям Велейных островов, на пучке волос. Любаву ещё с утра одолевало смутное предчувствие чего-то дурного, но княгиня полагала, что сие предчувствие только от общего настроения войны, пропитавшего воздух вместе с холодом ветров осени.

Кудеяр мягко посмотрел на жену: в серо-голубых, как ранняя заря, глазах любимой плескалась тревога. Ах, как бы ему хотелось защитить Любаву от всех бедствий этого мира! Как бы ему хотелось, чтобы любимая никогда не думала о печальном.

– Я думаю, любовь моя, мы сможем вынести все испытания Богов, – мягко ответил Кудеяр. – Помнишь, как я князем стал? Может, посылая нам преграды, Боги хотят не только научить нас, но и неведомым способом наградить?

– Может быть и так, – согласилась Любава. – Но я бы, милый, не о Богах послушала, а о тебе, – молвила княгиня. Её сердце сжимало холодом неясное предчувствие, и о высших силах говорить не хотелось.

– Я уже много раз рассказывал тебе о том, – улыбнулся Кудеяр. – Кушанье отменное, кудесница моя!

– Расскажи ещё раз свою историю, – попросила Любава. – Я не хочу говорить ни о Богах, ни о войне, ни о Полозе.

– Хорошо, – кивнул Кудеяр. – Коли ты желаешь вновь услышать обо мне, я расскажу, родная, – улыбался жене наместник.

– Да, хочу, – кивнула Любава и тоже улыбнулась. – Ты родился простым человеком, и твоя жизнь достойна летописи.

– Не думаю, что эту летопись стал бы кто-нибудь читать, – рассмеялся Кудеяр. – Летопись о сыне торговца Мореграда.

– Который стал наместником царя Сваргореи! – покачала головой Любава и отрезала кусочек пирога. – Это была бы моя любимая летопись, – заверила она мужа. – Потому, любимый мой поэт, расскажи мне её, – заговорщицким тоном попросила княгиня.

– И как тут откажешься? – пожал плечами князь. – Сказание о сыне торговца, который стал наместником царя, – наигранно провозгласил Кудеяр, и Любава рассмеялась.

– Представляешь, – прошептала, отсмеявшись, Любава, и взгляд её очей сделался серьёзным, – если наша царица так и не родит, царём можешь стать ты. – От этих слов жены взор Кудеяра потемнел. – И тогда летопись будет называться так: «Сказание о сыне торговца Мореграда, который стал царём Сваргореи».

– Василиса молодая, у неё ещё всё впереди, – нахмурившись, ответил Кудеяр. Слова Любавы отозвались душе наместника – Кудеяр страшился подобных дум, которые, порой, являлись и ему. Наместник гнал их прочь, даже полагал, что сие – ворожба Полоза, которая ещё не освободила его дух. Кудеяр старался не замечать того, как придворные всё чаще обращаются к нему, а не к царю, как просят его о том, чтобы он вразумил молодого Веслава. Теперь об этом говорит и Любава… Может, сие не ворожба Полоза? Может, сие – послание Богов через близких ему людей? Нет. Грешно так думать – Веслав проявил к нему невероятное великодушие и милосердие, ибо сам он, будучи на месте Веслава, точно бы казнил наместника самого Драгослава, не то что оставил его при дворе.

Любава, видя, что её муж погрузился в думы, решилась прервать молчание.

– На всё воля Богов, – шептала княгиня, и князь поднял на неё хмурый взгляд серых глаз. – Будет наследник у царя – хорошо, не будет – тоже. Злата погибла. Претендентов на трон нет. И если Боги поведут тебя на престол, тебе не надо противиться им.

Кудеяр смотрел в бездонные глаза любимой и видел в них свою долгую историю. Видел своего отца, торговца, который не желал, чтобы Кудеяр, его старший сын, шёл в дружину. Видел себя, поступившего против воли родителя: видел, как отправился в Ведомир вольным слушателем, а потом, когда исполнилось тринадцать лет, поступил на службу.

Воинское дело, как и Правосила, давалось Кудеяру легко, и сам князь Мореграда обратил взор на юного витязя. Кудеяр стал служить при княжеском дворе: служение было не обременительным, а жалованье – хорошим. Отец простил сына, а когда юный воин стал помогать старикам, и вовсе сменил гнев на милость. Жизнь Кудеяра сделалась ладной, и юноша подумывал жениться – влюбился он в соседскую дочку, рыжеволосую красавицу, которая ответила ему взаимностью. Родители благословили жениха и невесту, но свадьбе состояться было не суждено: Мореград постигла хворь – страшная болезнь, с которой не могли справиться знахари-волхвы. Болезнь сгубила отца и мать Кудеяра, его братьев и сестёр, да и невесту унесли в Ирий птицы. Молодой сварогин думал наложить на себя руки, но веденей князя Мореграда Перенег обратился с Кудеяру с просьбой помочь городу, а уже потом отправлять себя к Мору. Ведь мало было таких, как Кудеяр, которых болезнь не забирала в золотые края.

Кудеяр послушал Перенега – юноша решил, что смерть от него не уйдёт, а долг витязя надо исполнить с честью. Да и надеялся втайне Кудеяр, что хворь обратит взор и на него и ему не придётся уходить к Мору – его душа улетит в Ирий, в золотые края, где его ждут любимая и семья.

Время было страшное: все боялись того, что зараза распространится по всей земле; князь Мореграда и его семья погибли. Только юного Кудеяра болезнь обходила стороной – как говорил Перенег, виной тому был его сильный дух, Правосила, которой Кудеяр владел как воин времён Светлогора и бесстрашие перед ликом самого Мора. Потому Боги и не желали отпускать сына Сварога в златые края, ибо мало таких, как он, на земле. Кудеяр поверил Перенегу – старого веденея хворь тоже не брала.

Кудеяр с Перенегом собрали оставшихся в живых дружинников и велели хранить город – чтобы никто не покинул Мореград и никто в него не вошёл. За портом следили, дабы корабли не причаливали. А тем временем волхвы боролись с болезнью. Много умирало. Но, хвала Богам, в соседние города болезнь не прошла. Кудеяр так и не нашёл в душе ответа, за что Боги явили такое бедствие его родному городу.

Когда болезнь отступила, Кудеяр с Перенегом продолжили вести дела: будущего наместника уже слушалась вся дружина, а Перенегу подчинялись оставшиеся веденеи. Кудеяр, правда, всё ещё хотел отправиться к Мору, но Перенег его уверял, что без него ему не справиться.

Через некоторое время на одном из Соборов предложили избрать Кудеяра князем, дабы власть, которую он с Перенегом держал, сделать законной перед Богами и народом. Кудеяр отказаться не мог, как не мог и умереть – Боги всё ещё желали видеть Кудеяра на земле. Жениться молодой князь уже не хотел, а всю свою боль и горе направлял на усердие в делах – тренировался вместе с дружиной, а с Перенегом вёл государственные дела.

И Боги вновь явили Кудеяру испытание, которое, как он мыслил, он не прошёл – князь не признал в беглом юноше царевича Веслава. Как злили князя его байки! Мореград вновь постигла беда, а тут нелёгкая каких-то детей принесла, что басни травят и спасти от бури просят. Как сокрушался Кудеяр тому, что не узрел в словах Веслава правды…

Как сокрушался тому, что творил, и как боготворил Драгослава, будучи Ведающим Князем Палаты…

И смотря в ненаглядные глаза Любавы, Кудеяр думал о том, что то, что Боги позволили ему сыскать счастье и вновь обрести семью за всё сотворённое им – высшее благо. Благо, о котором он не смел и мечтать. А потому зариться на царское место грешно и неправильно.

– Не сокрушайся тому, что произошло, – говорила Любава, накрыв ладонью руку мужа, – и позволь случиться тому, что только грядёт.

– Конечно, – спохватился Кудеяр и отогнал грустные думы. – Когда пала ворожба Змия, когда я прозрел… Вот уж не думал, что Боги позволят мне обрести счастье и встретить истинную любовь! – Князь обратил взор на любимую.

– Ты это заслужил, – согласилась Любава. – Я…

Но стук в дверь прервал речь княгини: вошедшая прислужница сообщила, что почтовый гонец принёс срочные вести с Запада – с Велейных островов и Зелёного острова. Кудеяр хотел принять гонца в престольной своего терема, но Любава сказала, что тоже желает услышать вести от отца.

Когда гонец прошёл в трапезную, княгиня сложила у груди руки: смутные предчувствия, мучавшие её с утра, вновь овладели ею и леденили душу.

Посыльный поклонился в пол и протянул наместнику две бересты, одну с Велейных островов, другую – с Зелёного острова. Юноша сообщил, что волхвы отправили бересты и царю.

С замиранием сердца Любава смотрела на то, как Кудеяр читает послания: взгляд мужа темнел, и когда Кудеяр положил бересты, его лицо было чернее ночи.

– Что случилось? – спросила Любава, и Кудеяр хмуро посмотрел на жену. – Не томи, родной, прошу!

Наместник велел слугам покинуть трапезную и, когда остался наедине с женой, подошёл к ней, опустился перед нею на колени, взял её руку и поцеловал.

– Что ты делаешь? – испуганно спросила Любава.

– Прости, – прошептал Кудеяр и посмотрел во встревоженные глаза любимой. Бездонные, как небо. – Прости за то, что поведаю сейчас. Прости за печаль грядущую! Я за всё отомщу, обещаю!

– Что случилось? – ещё раз тихо спросила Любава.

– Полоз напал на Велейные острова и Зелёный остров. Князя Световита унесли в Ирий птицы.

После Великого Собора Василиса не находила себе места. Она видела, как с опаской смотрят на неё слуги, как сторонятся придворные, как шепчутся за спиной люди. Чувствовала Василиса и то, что её близкие друзья – Яра с Яромиром и Мухома с Фросьей – тоже будто чурались её. Из их слов ушло тепло, а взоры дорогих очей сковал лёд.

После Великого Собора Мухома с семьёй отбыл в Волыньку – князь и так долго гостил в столице и не мог оставить Волыньское княжество на веденея Душана в такое неспокойное время. Фросья с дочкой отправились вместе с ним. И когда они торжественно прощались с царской четой на белокаменной пристани Солнцеграда, ни Заяц, ни Фросья не обняли на прощание Василису – оба только положили на сердца руки в знак уважения к царице и царю.

Веслав говорил о том, что Мухома и Фросья не могли поступить иначе – прощаться перед всем честным народом по-семейному нельзя. Но Василиса чувствовала, что не в этикете была причина. В Теремном Дворце ни Фросья, ни Заяц к ней на прощание не подошли. И тоска Василисы делалась всё темней, а Колодец во снах виделся всё чаще.

– Давай сегодня отправимся по мосту в город Дален? – спросил Веслав, и Василиса подняла печальный взор на мужа.

Веслав сидел напротив Василисы в кресле у окна. Стояли первые дни осени, и лившееся из открытого окна солнце сусальным золотом разбегалось по расписным стенам, играло на резном дереве стола и струилось по дорогим одеждам царицы и царя. Издалека слышалось баритонное пение волхвов и птичьи песни, провожавшие лето.

– Какие бы времена ни наступали, что бы Боги нам ни посылали, мы должны жить дальше. – Веслав подался вперёд и взял Василису за руку. – Ты сама меня так учила, помнишь?

Василиса кивнула и убрала руку: она помнила. Она помнила всё, даже то, что так надеялась забыть. Но время не облегчало душевную ношу, а только приносило новые несчастья. Жизнь в Царском Тереме угнетала – людей вокруг было слишком много, и неосторожное слово или взгляд могли быть истолкованы неверно. Это только в сказках и былинах цари и князья всецело правят миром. Чем дольше Василиса была царицей, тем яснее понимала, что всё – наоборот. Василиса часто вспоминала слова берегини рощи Мироведов о том, что речи людские хоть и не обладают силой ворожбы, намного опаснее морока. И Василиса корила себя за то, что внимала им. Корила себя царица и за то, что так и не отважилась уйти с навью в лес, к любимой берегине. Никак не могла найти силы оставить Веслава и отца! Что же она за царица такая, раз не может пожертвовать своим благополучием ради других?! Каждый раз, ходя в капище говорить с полудницей, Василиса надеялась, что не вернётся в терем, возьмёт руку нави и прислужница Мора унесёт её в тайгу. Но каждый раз, когда Василиса была полна решимости и была готова проститься с миром, налетал студёный ветер и отгонял морок.

– Родная, ты слышишь меня? – мягко спросил Веслав, и Василиса поняла, что её думы вновь белый свет застлали.

– Прости, задумалась, – прошептала царица.

– Давай развеем твою тоску? – старался улыбаться ей Веслав. – Дела государственные сегодня уже решали с Кудеяром, и мы с тобой можем побыть вдвоём. Отправимся в Дален – там, говорят, большой осенний базар, даже на инграх катают по площади! Представляешь? – развёл руками царь. – Всегда хотел покататься на ингре. В юности даже полагал, что бытие погонщиком ингр намного лучше бытия царевичем.

Василиса легонько улыбнулась.

– Знаешь, я сейчас тоже так думаю, – ответила она. – Но в Дален не хочу.

– Тогда, может, в Варгл?

Царица отрицательно покачала головой:

– Мне неохота никуда идти. – Василиса вздохнула. – Да и как ты представляешь такую прогулку? В окружении свиты прошествуем по ярмарке, а люди будут нам в ноги кланяться? – Царица усмехнулась.

– Давай переоденемся в простые платья и тайно покинем Теремной Дворец? – спросил царь и подмигнул царице.

Василиса легонько рассмеялась, и Веславу стало легче на душе. Царь очень тужил о том, что из-за военных дел он почти не уделял времени жене, а она с каждым днём всё больше чахла.

– Чтобы больше никогда не вернуться? – смеясь, уточнила царица.

– Думается, так ответить до́лжно было мне, – улыбнулся Веслав, и взгляд Василисы потемнел.

– Веслав, я хочу с тобой серьёзно поговорить, – со вздохом проговорила Василиса, и царь обеспокоенно посмотрел на неё. – Раз у нас сегодня есть время, то я поведаю тебе о думах, что не дают мне покоя.

– Колодец измучил тебя, родная? – нахмурился Веслав. Царь знал, что кошмары продолжали преследовать жену, но ни он, ни волхвы не могли помочь ей. И от этого Веславу было тяжелее всего – не так страшили ветра Неяви и война Юга, как то, что происходило с любимой. Взгляд её зелёных, как море, очей померк, а пепел обрамляющих исхудавшее лицо волос всё более походил на седину.

– Колодец снится мне, но я держусь, – тихо ответила царица и опустила взгляд. Говорить она хотела о другом. Василиса решила, что покинуть семью надо честно, надо проявить силу Духа и рассказать мужу о том, что она уйдёт в тайгу к матери, ибо свой долг царицы – продолжение рода – исполнить не может; Злата погибла, и наследников трона нет. Затем Василиса простится с отцом и возьмёт руку полудницы.

– Ты справишься, я знаю. – Веслав подался вперёд и, взяв руку Василисы, поцеловал её. – Твой Дух силён, он сильнее Неяви. Если бы не ты, я бы не стал царём. И если ты покинешь меня, если прыгнешь, мне не за кого будет сражаться, и я прыгну вслед за тобой, как и ты хотела прыгнуть за мной на скалах Блажена.

От слов мужа у Василисы сжалось сердце. Если она расскажет Веславу или если покинет его тайно, то… Как бы царю ни было тяжело, он должен будет пройти, как и она, это испытание. Ибо долг царя – заботиться о подданных, но не о себе.

– Веслав, я… – начала было царица, но в дверь светлицы постучали. Веслав, отстранившись, со вздохом позволил войти. Служка доложил, что в приёмных покоях дожидается царя посыльный почтовой службы Великого Свагобора.

– До вечера пусть ждёт, – сухо ответил царь. – Больше сегодня прошений не принимаю. Если какому-то княжеству вновь помощь казны понадобилась, откажи сразу. Нет такой возможности.

Юноша нерешительно мялся в дверях.

– Что ещё? – рассердился Веслав. Только Василиса хотела ему открыться, как им вновь помешали! Отец Сварог, как же он от всего устал! Как же устал от всех государственных дел, что мешают истинному счастью! Как бы он хотел оказаться с Василисой в глухой Волыньке и жить мирной жизнью…

– Неведомое морское войско напало на Велейные острова и Зелёный остров, – на одном дыхании произнёс служка. Посыльный передал ему весть на случай того, если царь откажется принять. – Град Велей разрушен, Световит погиб. Славин пал.

Веслав не мог сказать и слова: вести с Запада были подобны ледяному потоку, смывающему всё на своём пути. Отец Сварог! Что же себе позволяют Боги? Веслав с ужасом смотрел на Василису, которая печально смотрела на него.

– Иди, родной, – тихо проговорила царица. – Боги не посылают нам того, что мы не можем вынести.

– Макошь, что же за пряжу ты прядёшь? – прошептала Василиса, оставшись в одиночестве. Теперь она не сможет, как хотела, поговорить с Веславом: у неё не хватит духу причинить ему ещё больше страданий. Царица видела, как правление мучает царя, как тяжело ему принимать решения за всех. Чувствовала, как он всем сердцем желает простого тихого бытия… Но она должна уйти, уйти, дабы тёмные силы покинули Солнцеград. Уйти, дабы во всей Сваргорее началась мирная жизнь. Уйти тихо и незаметно… потом. Сейчас она просто станет тенью, она не будет выходить к людям, которые считают её тёмной волхвой. А когда придёт время, когда Веслав научится жить без неё, она обратится к полуднице.

Прощание Василисы будет незримым.

– Ещё немного, ещё чуть, и тьма покинет Свет, – шептала сама себе царица, покидая горницу.

Василиса спустилась в нижние хоромы и вышла в небольшой сад, что был разбит за Царским Теремом – между ним и гостевыми теремами. Яркое солнце разливалось по пожелтевшим листьям деревьев, зайчиками разбегаясь по мощёным дорожкам. Царица медленно побрела по дороге, стараясь развеять тяжёлые думы и борясь с желанием пойти в Святобор к полуднице. Недалеко тихо звенел зачарованный фонтан, и доносились голоса. Царица невольно остановилась и прислушалась.

– И тебе не страшно ей прислуживать? – шептали.

– Нет, ты чего говоришь-то? – удивились также тихо. – Царица добрая, слова мне плохого не сказала! Только, бывало, возмущалась, но как все.

– Добрая-то она добрая, да вот мёртвая, – прошелестело, и Василиса почувствовала, как сжалось сердце и грудь сковало холодом.

– Не мёртвая она, – возразили, – если бы мёртвой была, тогда бы она как умертвие выглядела.

– А ты видела умертвий?

– Хвала Матери Свагоре – нет.

– Тогда откуда тебе знать, как они выглядят? А царица сама всему честно́му народу поведала о том, как умерла!

– Но она сказала и о том, что вновь жива!

– А ты слышала о том, чтобы Боги воскрешали мёртвых?

– Нет.

– И я вот не слышала! Не удивительно ли то, что только царица толкует о том, что Царь Драгослав жив в плену у Мора? Живой мертвец, как и она сама…

Василиса тяжело дышала: она не могла больше слушать. Неведомое доселе чувство накатило ледяной волной, и царица вышла из-под сени деревьев на площадь. У фонтана стояли её прислужница Катруся и служанка Дарья – дородная баба, которая и расспрашивала Катрусю о Василисе. Обе стояли к царице спиной и потому не заметили того, как Василиса вышла к ним.

– И кого из вас мне заволхвовать первой, а? – гневно спросила Василиса, и прислужницы, вздрогнув, обернулись, да так и замерли с открытыми ртами. – Зачем мою Катрусю пугаешь? – Василиса холодно смотрела на Дарью, сжимая кулаки.

– Я… я, ваше величество… – растерялась Дарья. Служанка с трудом подбирала слова, борясь со страхом и волнением: суровый взгляд царицы пронзал льдом.

– Неужели так боишься меня, что ответить не можешь? – покачала головой Василиса. – Тогда скажи мне прямо, что мёртвая я!

– Прошу прощения, ваше величество. – Дарья положила руку на сердце и неуклюже поклонилась. Катруся поспешно последовала её примеру.

– Да не прощения проси, а думы свои говори! – воскликнула Василиса. – Или дух твой настолько слаб, что не можешь сказать мне то, что мыслишь обо мне?!

– Ваше величество… я… не думаю… не полагаю… никак… дурное о вас… – лепетала Дарья, путаясь в словах, но Василиса вскинула руку, и Дарья умолкла.

– Если не можешь сказать мне то, что мыслишь, тогда вообще не говори своих дум! – рассердилась Василиса, и Дарья вновь покорно поклонилась. Царица посмотрела на Катрусю, что затравленно взирала на неё.

– Я рада, что ты не мыслишь обо мне дурно, – сказала Василиса Катрусе, и девочка поклонилась. – Я надеюсь, что ты и впредь будешь предана мне.

– Клянусь перед Матерью Свагорой, что буду преданно служить вам! – Катруся положила на сердце руку, и Василиса, кивнув, покинула площадь.

В тени деревьев царице стало легче, и она перевела дух. Кровь от внезапно нахлынувшего ледяного чувства всё ещё стучала в висках. Сердце учащённо билось.

«Великая Свагора! – сокрушалась Василиса, медленно идя по саду к Теремному Дворцу. Лёд, сковавший дух, отступал, и думы прояснялись. – Что же на меня нашло?! Нельзя, нельзя впускать в свою душу тьму! Ох, матушка… Как мне тебя не хватает!»

Веслав спустился в тронный зал, где кроме посыльного почтовой службы его уже ждали Кудеяр и военный советник Здебор.

– Кто напал на Велейные острова? – сразу спросил Веслав гонца, не поприветствовав ни Кудеяра, ни Здебора.

– Ваше величество, – юноша поклонился царю в пол, – послание отправил князь Валерад, – посыльный протянул царю бересту, и Веслав развернул её. – С Велейных островов весть пришла от капитана судна «Рослава» – корабельный волхв отправил голубя с вестью, ибо князь Световит погиб. – Юноша запнулся и продолжил: – И Валерад, и Завид говорят о неком войске, явившемся из-под вод. И… – посыльный вздохнул, – весть пришла ещё из града Борея. Войска, что собрали в Борейском заливе западные княжества для подмоги Югу, пали в морской битве с неведомыми силами, сам Борей разрушило море. – Голос юноши сделался совсем тихим, и он робко посмотрел на монарха: – Неужели всё же явилось войско Полоза?

– Нужно срочно созвать войска западных княжеств и выдвигать боевой флот! Погиб великий князь Световит! – проговорил Здебор. Военный советник внимательно смотрел на молодого царя, пока тот читал бересту: сокрушался Здебор тому, что в мирное время не верил Веславу, считая его расточительство на дружину напрасным. Сокрушался и тому, что вместе с Вороном не гнушался пользоваться щедростью молодого царя, скрывая всё от Кудеяра, Станимира и Яромира. Он даже нарочито жаловался Кудеяру на Веслава, дабы тот считал его честным! Ведь думал военный советник, что таким образом Веслав пытается соответствовать своему дяде, который содержал мощную военную силу. По мнению Здебора, Веслав не хотел признавать того, что без даров моря такую армию, как была у Драгослава, содержать не получится, а вот лучше жить чинам армейским вполне по силам… Но теперь… Южная война, нынче ещё и западная… Опасения Веслава начинали сбываться.

Кудеяр хмуро посмотрел на Здебора.

– Военные корабли готовы к морской битве, советник? – поинтересовался наместник. – Или метательные орудия так и не проверяли? – Кудеяр пристально взирал на Здебора. – Вы же с военачальником морской практики Ратмиром неплохо вроде ладили в мирное время.

Здебор глубоко вздохнул: он понимал, о чём толкует наместник. Однако говорить о том, что орудия проверялись наспех, он не стал.

– Корабли готовы к битве, – постарался сделать уверенным голос Здебор.

– Очень надеюсь на это, ибо я лично поведу флот на Запад, – процедил Кудеяр.

– Без моего приказа никто никуда флот не поведёт! – гневно проговорил Веслав, и наместник с военным советником посмотрели на царя, что, так и не сев на трон, стоял рядом.

– Передай вести всем военачальникам Солнцеграда, чтобы тут же явились на военный собор! – приказал Веслав посыльному, и юноша с поклоном покинул тронный зал. – И ты тем же займись! – обратился Веслав к своему слуге, который принёс весть в его личные покои и всё еще мялся в дверях. Служка поклонился в пол и ушёл.

– Я не отпущу тебя на Запад! – Веслав повернулся к Кудеяру. – Флот поведут Инагост и Ратмир. Военачальник Всеград будет командовать дружиной, если бой будет и на суше. Даже Сварог не ведает о том, что задумал Полоз и почему Ний напал на западные острова, а не на столицу, и какой беды ждать Солнцеграду, что отправил войска на Юг!

– Ний напал на мою семью, и я не могу это так оставить, ваше величество! – возразил Кудеяр. – Я обещал Любаве освободить Велейные острова, и я это сделаю!

– Ты думаешь, что, сгинув в водах Полоза, поможешь жене? – нахмурился Веслав. – Кроме тебя, у неё никого не осталось, подумай об этом!

– Я как раз и думаю об этом! Я хочу защитить её!

– Тогда выполняй приказ и оставайся в Солнцеграде! – Веслав, тяжело дыша, смотрел на Кудеяра, который гневно взирал на царя.

– Кто такой Ний? – тихо спросил Здебор, в волнении гладя бороду. Веслав и Кудеяр обратили взоры на военного советника.

– Очередной слуга Полоза, – мрачно ответил Кудеяр.

– Князь Валерад назвал Ния в бересте Морским Князем подводных городов, – сказал Веслав. – И этот Ний позволил Валераду даже бересту отправить. Будто только для того, чтобы мы выдвинули на Запад флот. Как раз в то время, когда армии ушли на Юг воевать с грядущим несметным войском колосаев.

– И когда мы отправим оставшихся людей на Запад, нападут на нас, – задумчиво завершил речь царя Здебор. Веслав кивнул и посмотрел на наместника.

– Вот почему я не велю тебе отплывать на Запад, – обратился Веслав к Кудеяру, что продолжал хмуро взирать на царя. – Я уверен, не все князья послушались моего указа и оставили дружины для защиты Севера. Судя по вести, которую передал Борей, Запад послал слишком много кораблей к Чёрной реке, и все они были разбиты. Боюсь, нас ждёт ещё более тяжёлое время.

Двери тронного зала распахнулись, и в зал прошёл военачальник Всеград. Поджарый военный поклонился царю, затем его наместнику и, встав ровно, спросил:

– Чем могу служить, ваше величество?

Военный совет длился долго: даже умудрённые жизнью военачальники не ведали, как лучше поступить. Отправлять флот на Запад надо было немедленно, полагал царь. Происходящее походило на коварный замысел Полоза, говорил Веслав, и с ним был согласен военный советник Здебор, который в свете случившегося поменял отношение к царским указам. На военном совете вспомнили и о видении волхвов Половца, и о том, что молвила Василиса. Некоторые военачальники спорили с царём: если Запад уже захватили силы Полоза, то надо укреплять границы свободных земель, а не обрекать на гибель суда. К тому же над Солнцеградом нависла неведомая угроза. Но Веслав был непреклонен: западные острова нельзя оставлять в беде. Царь распорядился отправить птиц на Туров остров, в Борейское и Лесное княжества, дабы князья готовили те армии, что остались для обороны Севера, если они, конечно, остались. Суда из столичных островов вели на запад Инагост, Всеград и Ратмир.

А в конце дня птицы принесли в Солнцеград весть с Юга о том, что грянула орда.

Ратибор слыл среди новобранцев настоящим героем – мало того, что юноша лично знал наместника и самого царя, а также был приглашён Веславом Первым на Великий Собор, так ещё и наказание отбыл не за что-нибудь, а за спор с самим Ачимом! Спорить с ловчим могли не все начальники стены, а Ратибор отделался лёгким испугом и мытьём посуды. И то, что вначале смешило многих – неумение Ратибора ровно носить доспех и крайние неудачи в фехтовании и Правосиле, теперь не замечали. Борис, который крепко подружился с Ратибором, тоже неумелый воин, старался от товарища не отставать, купаясь в лучах его славы. Ратибору же происходящее не нравилось: куда легче было жить, когда никто не обращал внимания, а неумолкающий круглолицый Борис не ходил хвостом.

На ужине в общей казарменной трапезной Ратибору тоже не было покоя: ему приходилось то по десятому кругу рассказывать о слуге Полоза, которого он видел у Велейных островов, то вновь молвить о том, как прошёл Царский Собор, то вспоминать о буре на корабле наместника, то в очередной раз пересказывать свой спор с Ачимом. Что удивляло Ратибора – его слушали даже те, кто знал его истории наизусть, и эти люди даже задавали вопросы, от которых у Ратибора шла кругом голова.

Потому, когда в трапезную вошли высшие чины Стражи Солнцеграда вместе с великим военачальником Мормагоном, их сразу и не заметили: новобранцы слушали Ратибора. И только когда один из чинов громко стукнул кулаком об дверь и, прочистив горло, зычно представил Мормагона, в трапезной воцарилась звенящая тишина: молодые люди поняли, кто к ним пожаловал, и гневить ещё больше великого Мормагона и военачальников было нежелательно.

– Видать, беда какая-то приключилась, раз он почтил нас, – шепнул на ухо Ратибору Борис. Ратибор хмуро посмотрел на товарища:

– Ты молчать умеешь?

Борис отрицательно покачал головой и для пущей убедительности добавил тихое «нет».

– Новобранцы! – рыкнул Мормагон, и даже муха, жужжащая под потолком, замерла. – Принёс я важные вести! – говорил великий военачальник. – Все вы знаете, что на Юге идёт война. Пало Слово Гор, хранившее нашу землю веками! – Тишина в трапезной сгустилась ещё больше: Мормагон не отличался любовью к вступительным речам и если обращался военачальник к низшим по рангу, то только строго по необходимости. – Птицы с Юга принесли весть: грянула орда, Долемир и Степноград стали вотчиной колосаев, и это, полагаем все мы, только начало. – Звучавшая в голосе Мормагона неизбежность разлилась по трапезной взволнованным шёпотом. – Но это ещё не все сегодняшние вести. Морские слуги Полоза напали на Велейные острова, на Зелёный остров и на Борейское княжество. – Неизбежность зависла над деревянными столами гнетущим молчанием. Ратибор чувствовал, что не может пошевелиться. – Опытные воины отправляются с восходом на Запад, дабы освободить острова от сил Полоза. А защита Солнцеграда ложится на наши с вами плечи.

– Мы что, воевать будем? – опешил Борис, и все на него посмотрели. Юноша не заметил того, что его вопрос был слишком громким.

– Будем, – уверенно ответил Мормагон. – Царь уверен, что эта участь не минует Солнцеград. Но только Боги ведают, кто будет нашим врагом.

С рассветом следующего дня от столицы отчалили суда, на которых войска отправлялись на Запад.

Люди выходили на улицы и провожали воинов на войну, а в Свагоборах волхвы обращались к Богам, дабы Боги ниспослали сварогинам победу.

Провожала суда и Почётная Стража Солнцеграда – те мужи, что оставались хранить покой столицы вместе с дружинами.

Ратибор, как и Борис, находился в первых рядах построившихся на главной пристани воинов. Юноша хмуро смотрел на то, как в предрассветный час восходят на корабли витязи – их начищенные доспехи тускло блестели в утренней мгле, а белые и алые плащи будто таяли в тумане. Помнил Ратибор, как совсем недавно так же провожал суда, идущие на Юг. И думал юный витязь о том, что, не дай Сварог, и он сам скоро взойдёт на корабль, дабы более не вернуться в столицу, ибо искусство Правосилы давалось ему из рук вон плохо.

– Кажется, дела совсем плохи, раз мы остаёмся в числе тех, кто будет защищать Солнцеград, – шепнул Борис Ратибору, смотря на то, как маршируют войска. Царь восседал на белом коне в окружении свиты и волхвов на другой стороне пристани. Алые плащи царя и знати развевал холодный ветер.

– Надеюсь, что до этого не дойдёт, – честно ответил Ратибор.

– А я думаю, что дойдёт. И очень того опасаюсь, – прошептал Иван. С недавних пор у Ратибора появился ещё один почитатель, который, как и Борис, решил, что его общество Ратибору крайне необходимо, а потому часто примыкал к Ратибору и Борису. Тщедушный усыпанный веснушками паренёк лет четырнадцати с копной кудрявых рыжих волос и большими наивными глазами избалованного мирной столичной жизнью юноши.

– Мне кажется, ты опасаешься всего, – заметил Борис, Иван хотел ему возразить, но Ратибор, заметив косые взгляды старших, шикнул, и юные стражи замолчали.

Ратибор, Борис и Иван, как и остальные воины Почётной Стражи Солнцеграда расправив плечи, скрыв в юных сердцах страх, смотрели на то, как отчаливают с белыми ветрилами суда, дабы отправиться на войну с неведомыми силами. Ратибор помнил, что, как говорил вчерашним вечером Мормагон, часть судов флота Солнцеграда останется в ближайших водах нести усиленный дозор, потому дозорным на башнях (тут военачальник многозначительно посмотрел на Бориса) надо быть особенно внимательными. Все стражи должны строже и быстрее совершать обходы, и в случае чего (Мормагон, правда, не поведал о том, что значило это самое «чего», но новобранцы его поняли) трубить в рог, дабы дозорные на башнях возжигали огни. Зажжённые огни призовут строиться войска, которые несут посменный караул на улицах столичных островов и даже на мостах.

И вместе с речами Мормагона, что звучали во всех казармах после военного совета, вместе с отбывающими на рассвете сегодняшнего дня войсками, начиналось новое время. Время неясное и тёмное, и хмурое промозглое осеннее утро казалось ещё одним его вестником.

Вести о грянувшей орде колосаев и вести о Западе настигли Мухому и Фросью в дороге: князь с княгиней плыли по связанным между собой озёрам Половодья на корабле «Ольхове», что Заяц построил за годы княжения в Волыньке. Погода стояла хорошая, и князь с семьёй находился на открытой палубе «Ольхова»: Хорс золотыми лучами раскрашивал растущие на далёких берегах деревья в яркие цвета наступающей осени. Внук Стрибога нёс по небу высокие облака, и вода билась о борта корабля под птичьи песни. Ясна завороженно разглядывала окружающий мир: путешествия нравились непоседливой княжне. Заяц и Фросья, смотря за дочерью, отдыхали на скамье, когда белый зачарованный голубь Великого Свагобора опустился подле них.

– Что же случилось, раз волхвы для нас зачаровали голубя? – нахмурилась Фросья. Княгиня порой думала о том, что не нужно было покидать Солнцеград, но Заяц в своём решении был непреклонен. Веслав на прощание даже извинился перед Зайцем за то, что чересчур пожурил его за купленные у купцов Восточных островов шелка и, несмотря на военное время, выкупил у Зайца часть его тканей, чем несказанно удивил князя Волыньки. Но от предложенных Короной средств Заяц отказываться, конечно же, не стал.

– Сейчас и узнаем, душа моя, – ответил князь, отвязывая от лапки птицы бересту. Когда Заяц развернул письмо, птица не улетела: голубь продолжал сидеть, только наклонил голову набок. Пернатый гонец ждал ответа – Веслав хотел убедиться в том, что князь Волыньки получил письмо.

– «Дорогой мой друг! – читал Мухома послание Веслава. – Спешу сообщить тебе печальные вести. С Юга грянула орда – так поведали птицы волхвов, Долемир и Степноград захвачены. Готовь, мой друг, оборону княжества! Хоть Волынька и далеко в Тайге, неизвестно, что за тёмные силы преодолели Слово Гор».

Фросья всплеснула руками.

– «К сожалению, на этом печальные вести не заканчиваются, – продолжал читать Мухома. – На Велейные острова и на Зелёный остров напали слуги Полоза. Князь Световит погиб. Отправленный на Юг западными островами флот затонул в Борейском заливе благодаря силам Змия, Борей разрушен. Следи за водоёмами, друг, – кто знает, какая опасность может таиться во владениях Полоза. А Солнцеград готовится к войне – я думаю, Полоз хочет, чтобы мы вывели из Солнцеграда всё военные силы, и только потом явит свой истинный замысел. Но я не мог оставить Запад без защиты, несмотря на то, что многие были не согласны со мной, когда я отправлял войска в конце судоходного сезона. Мы не должны оставлять друг друга в беде. Да пребудет с тобой, друг, Отец-Сварог! Да дадут Боги нам сил пережить это время».

– О Боги! – только и смогла вымолвить княгиня, схватившись за сердце.

– Справимся, родная! – заверил Фросью Мухома и обнял жену. Князь посмотрел на Ясну, которая, устав стоять и глядеть по сторонам, сидела на палубе и играла с деревянными птичками. – Нам помогают Боги – мы покинули столицу вовремя!

Фросья обернулась на мужа:

– Но мы их оставили в беде…

– У царя – армия, Солнцеград – мощнейшая крепость! – говорил Заяц, не веря собственным словам: крушение Солнцеграда Мухома не забывал никогда. А потому чем дальше он и его семья будут от столицы во времена Полоза, тем лучше. – Царю мы ничем не поможем. А дочку убережём!

– Да услышали б тебя Боги, – тихо согласилась печальная Фросья. – Да не грянула бы орда южная, и не наводнили бы воды рек и озёр слуги Полоза… Тогда уже и крепостные стены не помогут.

– Не говори такое, душа моя! – попросил жену Мухома. – Не вплетай подобные слова в пряжу Макоши!

Вести об Орде Юга и нападении Ния на западные острова Стрибог разнёс по всей Сваргорее: праздники урожая сменялись молениями о мире и обращениями к Богам. Армии шествовали на Юг, корабли плыли на Запад.

Вести достигли и Половца, и князь Изяслав провёл военный собор, на котором велел не только укреплять границы, но и следить внимательнее за озёрами – кто знает, какая сила нечистая может явиться из вод. Изяслав отправлял бересту и в Сестринский Свагобор – являли ли Боги Мирославе видение? Но послушница ответила князю, что Боги больше не говорили с ней.

Мирослава по совету Никодима поведала о своём обмане и о видении Макоши Матери Вере. Волхва-Мать пожурила послушницу, но велела не рассказывать никому о видении Макоши. Оно насторожило старую волхву не меньше, чем оно насторожило Никодима. Но ни Мать Вера, ни Никодим не стали сообщать о том царю и князю Половодскому: волхвы сказали Мирославе, что столица уже получила главную весть, а Макошь передала Слово не мирянам, а волхвам. Никодим даже думал отвести Мирославу к лесным ворожеям, но Вера того не одобрила: старица полагала, что Лес может быть опасным для Мирославы, которая, как считала Волхва-Мать, поведала им не всё.

Мирослава же молчала о видении мертвеца на троне Сваргореи – теперь не только страх мешал ей говорить. Неясное чувство того, что если она расскажет о мёртвом – быть беде, виделось послушнице всё более верным. А уверенность в том, что Макошь ей ниспослала видение для того, чтобы она, Мирослава, спасла всю Сваргорею, крепла с каждым днём. Ведь Боги открыли ей Серебряную Песнь неспроста… Она станет великой волхвой. Имя Мирославы войдёт в летописи Света. И когда до Сестринского Свагобора дошли вести о Юге и Западе, Мирослава подумала о том, что скоро должен «рухнуть мир», как молвила ей Макошь. Несмотря на то, что ни старец Никодим, ни Мать Вера не велели Мирославе отправляться в Тайгу, девушка твёрдо решила, что надо поступить по воле Богини и исполнить великий наказ высших сил. Макошь повелела ей обратиться к речке, что вытекала из леса недалеко от Серебряной Горы, беря своё начало в Чёрном озере. И думала Мирослава: надо как-то воротиться в родную деревню. Но воротиться так, дабы о том ни в Свагоборе, ни в Половце, ни в самой Еловой не узнали. Волхвовать за то время, что Мирослава жила в Свагоборе, она благодаря своему дарованию неплохо научилась, но одной только ворожбой так далеко не добраться. Тем более в осеннее время, когда начинают дуть холодные ветры зимы.

Мирослава сидела подле окна в общей горнице и, размышляя о том, как лучше поступить, вполуха слушала волхву-наставницу Велиору, которая рассказывала послушницам о свойствах целебных трав и их силе. Но вместо слов об отварах Мирослава думала о том, как и когда покинуть Свагобор и как лучше добраться до Таёжной речки, которая приведёт к заветному озеру. За окном ученического терема Свагобора сизый осенний день наливался печалью, и моросил дождь. В такую погоду до Еловой точно не доехать…

– Мирослава, для чего собирают первоцвет? – тихо спросила Велиора, подойдя к столу, за которым сидела послушница. Мирослава от неожиданности вздрогнула и посмотрела на травницу. Сидевшая рядом с Мирославой Умила хотела было подсказать Мирославе, но Велиора строго посмотрела на неё и Умила опустила взгляд. Другие девочки тоже обернулись на Мирославу: в Свагоборе завидовали юной ворожее, весть о даровании которой дошла до самого царя, и никто из девушек не хотел упустить того, как наставница пожурит Мирославу.

– Листья первоцвета используют при головокружении и головных болях, – вспомнила Мирослава.

– Правильно, – кивнула седая Велиора. Велиора была мягкой и кроткой старушкой, походившей на стебелёк. И седые, пружинками, волосы выбивались из-под венчика волхвы, будто одуванчиков пух. – А корни для чего?

– Корни… – Мирослава задумалась. – Не помню, – призналась.

– Я только что об этом говорила, – покачала головой Велиора, и Мирослава кивнула. – Твоё внимание на моих уроках всегда где-то далеко. Скажи, на других занятиях, вот по волхвованию, ты тоже смотришь в окно?

В горнице раздались тихие смешки, Велиора обвела девушек упрекающим взглядом, и послушницы притихли.

– Мирослава, ты ответишь на мой вопрос или его ты тоже прослушала? – мягко спросила Велиора.

– Прошу прощения, – понурила голову Мирослава. – Подобное больше не повторится.

Велиора устало покачала головой.

– Уже которое занятие ты отвечаешь одно и то же, – сокрушённо проговорила травница. – Полагаешь, что раз Боги наградили тебя Даром Велеса, то травоведение тебе и вовсе не надобно?

– Я так не полагаю, – искренне ответила Мирослава. Как бы Мирослава ни желала говорить о своих думах, она никому не могла поведать о них. – Прошу прощения.

– Устала я от твоих прощений, – вздохнула Велиора. – Боги простят. – Травница отошла от стола Мирославы и, обратившись ко всем послушницам, продолжила урок: – Корни первоцвета собирают осенью. Их целебные свойства заключаются в том, что настой из них помогает при холодных хворях[28] и тесноте в груди.

– Ну, в чём причина твоих душевных страданий? – спросила Умила Мирославу, когда урок закончился. Подруги шли по коридору ученического терема Свагобора в общую трапезную: просторную и светлую столовую с большими, арками, окнами и расписными стенами.

– Войны меня страшат, – обманула Мирослава. – С Юга идёт орда, а с Севера вообще невесть что надвигается.

– Ой, тоже мне беда, – махнула рукой Умила. – Сколько вёрст до этой степи – не счесть! Как и до Севера отсюда путь неблизкий. Не коснётся нас та печаль, что ты видела!

– Если бы не коснулась, мне бы Боги видения не посылали.

Служба нелегко далась Ивану, и Вель не раз пытался выхлопотать для него отлучку, даже обещал отслужить его годы, да только юношу никто не слушал. Особенно после того, как до Половодского княжества дошли вести об орде колосаев и нападении таинственного Ния на западные острова Сваргореи. Изяслав повелел набирать больше рекрутов и возраст забираемых на службу сынов опустил с пятнадцати до тринадцати лет. Часть дружин Половодского княжества отправилась на Юг, часть – осталась хранить Половодье. Боги распорядились так, что Велю пришлось идти дружинником к Рифейским горам, а Иван как более старый муж остался в Озёрном граде и вместе с другими новобранцами хранил его стены. И только к концу руена Ивану позволили отправить одну бересту с вестью родным. (Как ни старался Иван, две бересты – в Свагобор и Еловую – ему отправить не разрешили. Видимо, думал он, боялись, что дочь-волхва сможет отца освободить от службы ворожбой.) Весть отправил Иван в Еловую: просил Добромиру и Забаву не беспокоиться о нём, говорил, что служится ему легко. Рассказывал о том, что Веля забрали на войну, о чём велел передать его семье, и уверял, что до их земель война не доберётся точно.

Но доберётся ли война до Еловой или нет, не знали даже Боги.

Глава 22

Война золотого огня

Ровновольское княжество стало полем битвы: огонь степи золотой – орда – разгорался, завоёвывая новые земли, кровью и болью растекался по городам и сёлам.

Когда хан Тевур с войском преодолели Перевал и подошли к Хизру, город был почти отвоёван северянами, но священный огонь Хоро, пущенный Словом хороксаев, оттеснил северян и даже позволил вновь взять Утлуг.

За то время, пока хан Тевур шёл через Перевал с бессчётной армией, сварогины успели собрать достойные для отпора силы: в Ровновольское княжество прибыли армии Южного Предела, Восточного и Лувинского княжеств. Армиям княжеств, что находились за Тайгой, требовалось больше времени, дабы прийти на помощь через дремучие леса, как и островным силам. Борейское княжество тоже послало на подмогу дружины, однако бо́льшая часть их сил, что должна была вместе с армиями Зелёного и Турова островов спуститься по водам Чёрной реки, пала в битве с Нием.

Несмотря на усилия сварогинов, золотой огонь степи, как называли захватчиков в Сваргорее, возжигал всё больше земель; летящие на силе Слов и осадных катапульт огни хорохая рушили паутину слов воюющих волхвов и уничтожали целые полки.

Сварогины собирали силы, но для того, чтобы всё войска северян добрались до Южных земель, требовалось время. И это время колосаи использовали искусно. Ксаи предрекали ещё более студёную пору, и чем больше земель колосаи успеют занять к её наступлению – тем лучше, ибо неизвестно, что великий Тенгри пошлёт с холодами, и получится ли воевать или только удерживать захваченные земли – и то будет сложно. Дабы новые силы северян не прорывали защиту, колосаи окружали отвоёванные земли рвами с огнём Хоро, и Ровновольское княжество полыхало.

Столицей захваченных земель – Нового Каганата, как назвал завоёванные твердыни великий хан Абдай, – стал город Хизр, что северяне величали Долемиром. Колосаи укрепили, как могли, разрушенные стены Хизра, а оставшихся в живых жителей распределили на работы, сделав слугами: отроки, те, кто старше, отстраивали город после осад, женщины и дети младше ткали, латали воинские одежды, прислуживали на кухнях. Но не все соглашались на подобное бытие – многие, не выдержав, накладывали на себя руки. Дабы меньше было таких, хан Абдай и его младший брат Тевур велели военачальникам обращаться с пленными как со свободными колосаями и запрещали делать их рабами. Но и это помогало плохо: сварогины нередко нападали на колосаев, восставали против захватчиков. Хороксай Ильвасар говорил о том, что дух северян очень силён, и хороксай Чакре был согласен с ним.

К концу второго месяца осени, ряжена, огонь Хоро полыхал подле границ Южного Предела и в его лютом пламени пал город Горный, что колосаи нарекли Береком, а к листопаду[29] восточные границы огня подобрались к хутору Южный.

Первый снег поразил колосаев, но хороксаи молвили о том, что снег – дар великого Тенгри суровым землям, и к нему надобно привыкать, ибо холод этих мест скоро сделается ещё более невыносимым, и только священный огонь Хоро сможет защитить людей Солнца.

Священный огонь Хоро вздымался в ночи ярким ревущим пламенем, золотом очертив границу Нового Каганата – хороксаи и ксаи, пришедшие из-за гор, сложили силы своих Слов и возвели защиту. Защиту не только от северных армий, но и от студёной природы новых земель. Искры огня взлетали ввысь, и в них таяли первые мягкие снежинки.

За всполохами хорохая собирались армии северян – хороксай Ильвасар и хороксай Чакре ведали об этом. Их Птицы Духа возносились высоко над войском сварогинов, позади которого раскинулась Тайга. И знали хороксаи о том, что Тайги страшиться надо не меньше, чем мечей северян и серебряной паутины Слов их ксаев, ибо в лесах сокрыты неведомые силы. И эти силы тоже будут защищать Северную землю.

Хороксай Ильвасар открыл глаза: напротив него подле костра сидел могучий, словно северный тур, Абдай, пленённый цепями тщедушный Мулак и поджарый волк Тевур. Рядом с хороксаем Ильвасаром расположился Серебряный Ястреб – хороксай Чакре, и огонь Хоро освещал золотом его серые с проседью волосы и птичий профиль стареющего лица. Хороксай Чакре был моложе Ильвасара и намного моложе почившего от Слова Гор Майгу, храни его дух Тенгри.

Первый снег, укрывший землю, таял в жаре огня.

Костёр, подле которого сидели великие ханы и хороксаи, хранили грозные воины.

– В их лесах таятся великие силы, – прошелестел Ильвасар, вторя шёпоту пламени.

– Сначала надо добраться до их лесов, – пророкотал в ответ Абдай. – Они собирают силы, и когда грянут все их армии, священный огонь Хоро может не помочь нам.

– Судя по картам, леса не так далеко от того места, где мы находимся, – отвечал Тевур. – Если завоюем Улад[30], подойдём к лесу.

– Холода почти настигли нас, – открыл глаза хороксай Чакре. – Если огонь хорохая окажется бессильным перед натиском их зимы, нам надо будет остановиться, дабы всеми силами хранить границы Нового Каганата.

– Мы не должны останавливать войну, – сипел Мулак, стараясь не смотреть на ханов. Спину от позорных плетей всё ещё жгло. – Если остановимся, они окружат нас, и нам придётся отступить.

– Я думал, ты ещё долго будешь почтительно молчать! – рыкнул в ответ Абдай. – Твоя жажда наживы едва не стоила нам всем жизни.

– Но ведь вы были согласны со мной, – дерзко просипел военный советник, смотря на золотое пламя.

– Если бы не война, на которой гибнет так много людей, убил бы тебя, будь ты низвержен во Тьму! – Абдай замахнулся на Мулака рукой, но его грозный кулак лишь навис над старым лисом. Военный советник не шелохнулся.

– Надо захватить эту большую крепость, град Улад, и сделать её нашей северной опорой, как западный город Берек сделался нашей твердыней близ Великих Гор, – говорил Тевур. – И укрепить границы Каганата на востоке, дабы достойно встретить армии с островов, которые мы видели на карте Хизра. А уже потом будет ясно веление Тенгри нашим хороксаям.

– Границы на востоке будут хранить огонь, воспетый хороксаями. – Великий хан Абдай внимательно посмотрел на Ильвасара, который согласно положил на сердце руку. – Тебе для того придётся вернуться в Хизр, – обратился хан к Ильвасару.

– Я соберу Птиц Духов, и мы воспоём огонь, – кивнул Ильвасар. – Каких бы сил нам это ни стоило.

– Тенгри дарует нам новые земли заместо тех, что за пять лет спалил в немилости солнцеликий Хоро, – тихо и печально отвечал Чакре. Ему, как и всякому служителю Неба, война была противна. Но как и всякий служитель Неба, он понимал и то, что, волей Богов, война необходима. – Знать бы, чем мы так прогневали Дневной Свет, что пришлось становиться захватчиками чужой земли…

– Великие испытания ведут к великим переменам, – молвил старец Ильвасар. Он был согласен с Духом Чакре, но то, что ниспослали колосаям Боги, виделось ему не просто Их гневом, но испытанием на пути к нечто такому, что старый ксай пока не мог объяснить. – И великая победа может обернуться великим поражением, а поражение – победой…

– Что ты хочешь сказать, ксай? – нахмурился Абдай.

– Только то, что всё в руках Небесного Отца – Тенгри.

Войска Пяти Столичных Островов, которые вёл великий военачальник Ворон, плыли на кораблях через Мореград к Белой Реке, дабы спуститься по ней до озёр Половодья и оттуда по Великой Дороге – на Юг, в княжество Ровновольское, что полыхало огнём войны.

Корабельные волхвы следили за водами, в которых могли хорониться слуги Полоза, но море и река были спокойны и флот пока свободно держал путь на Юг.

Войска Половодского княжества держали путь на Юг Великой Дорогой. Впереди – конница, за ней – пешие воины. Путь был нелёгким: на отдых останавливались крайне редко, ночами спали мало. Всё для того, чтобы как можно быстрее достигнуть Юга. В пути встречали и дружины других княжеств.

Вель не был привычен к подобному, да и Правосиле юноша учился не более седмицы, что прошла с тех пор, как его забрали в армию до того времени, как отправили с войсками на юг. Меч был всё ещё тяжёл для его рук, как и доспех, который приходилось нести на себе. Несмотря на то что Великая Дорога пролегала через тайгу, путь хранила благодатная тень, да и осень уже наступила, дышалось в доспехе тяжело. Кольчуга давила на грудь, шлем – на голову, и страшно было представить, что будет, когда во всём этом придётся ещё и воевать.

– Эй, новобранец, пошевеливайся! – раздалось позади, и Вель, почувствовав удар в спину, ускорил шаг. Послышались смешки. Вель не стал оборачиваться. Он никогда не оборачивался – он уже привык к тому, что стал главным героем шуток и насмешек. Когда витязи смеялись над ним, Вель думал о доме, об отце, матери и сестре, а ещё о Мирославе. Он никому не успел передать и весточки! И это обстоятельство печалило молодого воина больше, нежели насмешливое отношение к нему однополчан.

– Ты так и будешь это терпеть? – спросили рядом, и Вель обернулся на говорившего. Рядом с ним шёл высокий мо́лодец, крепкий и сильный, настоящий богатырь былинный – казалось, светловолосому юноше ничего не стоит нести куда более увесистый и богатый доспех, чем был у крестьянина Веля. Холодное солнце, что выглянуло из-за бора, обступившего дорогу, осветило остроконечный шлем воина, отразилось от него и разлилось по ламеллярному доспеху витязя и алому плащу. Мощь и величие чувствовались в каждом движении богатыря. Странно, подумал Вель, что нет у витязя коня – доспехи дорогие, неужели лошадь позволить не мог?

– Ты предлагаешь устроить драку? – спросил Вель, и богатырь, широко улыбнувшись, отрицательно покачал головой.

– Я предлагаю уметь постоять за себя. Тут необязательно драться – я тебе говорю не только о Правосиле, но и о силе внутренней. А она у тебя кажись была. По крайней мере тогда, когда ты только на службу поступил, я в тебе её видел – как преданно ты защищал будущего тестя!

– И толку-то? – нахмурился Вель. – Ничего у меня не получилось.

– А оно и не должно получаться, – пожал могучими плечами богатырь.

– Ты чего говоришь-то? – удивился Вель. – На кой мне тогда сила, раз оно, как ты сказал, «не должно получаться»?

Богатырь усмехнулся и покачал головой:

– Когда оно не получается, сила развивается! Вон, все ж знают о богатыре былинном, что хворал до тридцати годов, пока его калика не вылечил. А потом такие подвиги совершал, что спустя века о нём песни и слагают! Думаешь, был бы он здоров, смог бы посланник Богов явить ему такой дар?

– Слушай, ты ж вроде не в Свагоборе послушником был, а на службе состоял? – спросил воина Вель, и богатырь кивнул. – Так что же такую ерунду говоришь-то? Волхвы обычно подобное молвят.

Богатырь рассмеялся в полную силу. И, заметил Вель, никто ему замечаний не сделал.

– Я не ведаю о том, что молвят волхвы, – отсмеявшись, сказал витязь. – Но тебе оное, видимо, виднее – слышал, твоя невеста ушла к волхвам, верно, Вель? Кажется, так тебя величают?

От упоминания Мирославы Велю сделалось не по себе: история о том, как он отправился за невестой в Свагобор, стала ещё одним достоянием дружины Половодского княжества. Юноша сжал кулаки, но ничего богатырю не ответил.

– Ну же, выпусти гнев свой! – всё подначивал его витязь.

– Иди к Мору, – прошептал сквозь зубы Вель.

– Лучше бы не слова бранные сказывал, а за меч взялся! – покачал белокурой головой воин, и солнце, вновь отразившись от его шлема, спряталось за облака. – Вот остановимся на привал, я тебе покажу, как к Мору меня, Любомира Великого, отправлять!

Вель в ответ только поморщился: он с трудом сдерживал себя от желания прямо сейчас разбить полное самодовольства лицо Любомира. Но не стал: Любомир был сложен мощно, и его рука явно уверенно держала меч.

Через некоторое время рог призвал дружины к привалу – на пустыре, протянувшемся между Великой Дорогой и лесом.

Тихо шумел бор; осенние облака рассеялись, и выглянуло солнце, когда воины остановились на отдых – отдыхать позволялось раз в день; ночью – короткий сон, с рассветом сварогины вновь отправлялись в путь.

К шелесту леса добавились голоса людей, грохот повозок, ржание коней и звон доспехов. Люди развели костры и достали припасы.

Любомир предложил Велю разделить с ним трапезу, и Вель отказываться не стал, несмотря на предупреждение, которое недавно озвучил богатырь: по тому, что Любомир мирно общался с ним и дальше, Вель решил, что угроза, произнесённая чересчур самодовольно, была лишь ответом на его брань. Но после скудного обеда (Любомир, несмотря на свою мощь, ел чуть ли не меньше всех), богатырь сказал, что пора исполнять обещанное, позвал Веля состязаться на мечах.

– Ну что, мо́лодец, давай силою мериться! – Улыбка озарила лицо Любомира, когда он, отобедав, обернулся на Веля, что сидел подле костра рядом. – Мужу за слова надобно отвечать.

– Полагай, ты уже одолел меня, – не спешил принимать приглашение Вель.

– И врагу на поле битвы ты так же ответишь? – удивился Любомир. – Ты же вроде хочешь вернуться за своей невестой? А для того тебе надобно выжить.

Вель нахмурился: Любомир был прав. Но Вель сильно сомневался, что за оставшееся время он сможет научиться Правосиле, ему-то и доспех был всё ещё тяжёл.

– Вставай, – кивнул Велю Любомир, поднимаясь. – Пока остальные едят, отойдём да подерёмся.

– Ты не будешь товарищей на зрелище звать? – удивлённо спросил Вель, поднимаясь следом.

– Нет, – уверенно ответил Любомир и направился прочь от лагеря. Алый плащ витязя развевал ветер.

– Я думал, ты захочешь блеснуть своей силой перед всеми, – сказал Вель Любомиру, когда они дошли до поляны, что располагалась недалеко от места, где войско Половодского княжества остановилось на отдых. День установился ясный и погожий, и сквозь золотые кроны деревьев светило солнце. Небольшую полянку устилал ковёр шуршащих листьев.

– А я Силой своей и так блещу. – Любомир достал из ножен меч, и оружие отразило золотой солнечный свет. – Я думаю, ты это заметил.

Любомир атаковал без промедления: витязь не стал ждать, когда Вель приготовится драться, а потому первый же удар выбил меч из рук Веля и повалил крестьянина на землю.

– Ты Сварогу ум отдал? – гневался Вель, поднимаясь и смотря на смеющегося Любомира. – Ты бы хоть предупредил!

– Ага, как и враг на поле боя! Враги же всегда заранее предупреждают, прежде чем атакуют! – хохотал Любомир и, кивнув в сторону меча, что лежал поодаль от Веля, проговорил: – Бери оружие, витязь великий!

Любомир стал учить Веля драться: всякий раз, когда войско останавливалось, и в дневные обеды и в ночные караулы, и в тёплую и холодную погоду, и в ветер, и в дождь. Поначалу у Веля ничего не выходило, но со временем (а его прошло не так уж и много) крестьянин стал отражать сильные и выверенные годами практики удары Любомира. А ещё через некоторое время у Веля даже получилось достать Любомира мечом. Любомир тогда смеялся и говорил: «Вот в чём истинная сила – Правосила! Это не за девицами по деревне ухлёстывать, это – настоящая наука!»

Любомир учил Веля владеть в бою думами – Правосиле – нельзя, чтобы во время битвы мысли и страх отвлекали от сражения. В этом безмолвии дум, рассказывал Любомир, сокрыта величайшая мощь. Правда, признавался витязь, для него Правосила пока оставалась загадкой. «Если ты в том разберёшься, – как-то сказал Любомир Велю, – научи потом и меня».

Вель отметил, что другие витязи стали меньше потешаться над ним, а доспех и меч будто бы сделались легче. Когда о состязаниях Любомира и Веля узнали другие, к их поединкам стали присоединяться новые воины – те, кто хотел ко времени прибытия на Юг поднатореть в военном искусстве. Ибо Южная Война и таинственные колосаи страшили даже опытных витязей.

Холодная ночь укрыла мир бархатом. Вель с Любомиром несли ночной дозор. Они вновь состязались на мечах, и ночная прохлада вместе с первым снегом приятно освежала разгорячённый дух. Золотые искры костра взлетали ввысь и таяли в темноте.

Вель, глядя на танцующее пламя, спросил богатыря, зачем он ему помогает, и тот помрачнел. Некоторое время Любомир молчал, глядя в огонь, и его вечная самодовольная ухмылка сменилась тоской и печалью.

Любомир тихо рассказал, что у него был младший брат, которого он не смог уберечь от беды, – нелепая уличная драка унесла жизнь брата, а у Любомира не хватило сил защитить его. Самого едва не убили. Родители Любомира – веденеи Изяслава Половодского – желали, чтобы сын учился в Ведомире, но Любомир выбрал путь воина – он должен был овладеть искусством Правосилы, дабы защитить не только себя и семью, но и всю родную землю.

– Когда я предстану перед Богами, – тихо, но уверено говорил Любомир, смотря на пламя, – я попрошу прощения у брата и явлю ему все подвиги, что я совершил во имя его. Я явлю все тысячи саженей, что прошёл ради него. Ибо пеший путь очищает дух.

– Но я не твой брат, – нахмурившись, ответил ему Вель.

– Я знаю, – кивнул Любомир. – Но если я могу кому-нибудь помочь, я помогаю. И говорю о том почившему Радиславу, храни его душу Светоч.

Занимался рассвет – начинался сизый и холодный день корочуна[31]. Небо заволокло плотными низкими тучами, ветер серчал и кружил в своём гневе снег. Вдалеке сквозь марево белёсой непогоды можно было различить темнеющие силуэты гор Рифейской гряды.

Две армии стояли в долине Вольхова друг напротив друга. Со стороны Ровновольска ждали боевого рога сварогины: армии Южного Предела, Восточного и Лувинского княжеств, успели присоединиться воины Светозарского княжества, и те воины Борейского, кто не поплыл по Чёрной реке, прибыли первые дружины княжества Половодского. Прибыли и те дружины Солнцеграда, что отправились под началом Возгаря ещё летним месяцем рунь. Силы Пяти Стольных Островов, ведомые великим военачальником Вороном, и других далёких северных княжеств должны были присоседиться к битве позже и, как планировалось на Великом Военном Совете Солнцеграда, добить колосаев глубокой студёной зимой – холода привычны сварогинам, но губительны для южан.

Со стороны Долемира были построены колосаи. Их знамёна – золотое солнце на синем небе – в сумерках рассвета казались серыми. За армией южан вздымался воспетый ксаями священный огонь Хоро, который не могли потушить снега и холода корочуна.

Вель и Любомир находились среди витязей, которые остались позади Ровновольска, в укрытии, – в Тайге. Если колосаи оттеснят сварогинов к Ровновольску, им придётся столкнуться с армией, о которой южане ничего не знают.

Смотря сквозь деревья и предрассветный туман на стены Ровновольска, слыша, как покрытая снегом земля сотрясается от собирающихся конниц, а в морозном воздухе трубят боевые рога, Вель чувствовал, как против воли холодный страх завладевает его сердцем. Несмотря на то, что воевать ему, скорее всего, не придётся (военачальники были уверены в том, что, несмотря на таинственный огонь Хоро, колосаи не одолеют армию сварогинов), общее настроение войны и страх смерти заставляли учащённо биться сердце. По напряжённому выражению лица Добромира, бывшего в том же отряде, что и Вель, молодой человек понял, что его боевой товарищ тоже боится – для него, как и для всех воинов Сваргореи, это была первая битва.

– Страшно всем, – прохрипел рядом бывалый воин, и Вель обернулся: поджарый муж лет сорока с пронзительным взглядом серых глаз, не моргая, смотрел на него. И от этого взгляда, полного страха и ужаса предстоящего, стыла кровь. – Это естественно – бояться. Не боится смерти только глупец либо юродивый.

– Мы не должны сдать им Ровновольск! – пробасил Возгарь, восседая на коне во главе своего войска. Великая Дорога привела князя Ровновольского княжества на поле брани. Возгарь полагал, что Боги прогневались, грозя отдать колосаям столицу его земель. Грудь Возгаря тяжело вздымалась, а в чёрных глазах отражался далёкий огонь колосаев, что стеной вздымался за армией людей солнца, храня завоёванные ими земли и отгоняя студёное дыхание зимы. Армия кочевников казалась бесчисленной, а мощь огня их волхвов – испепеляющей. Гневался Возгарь на молодого царя – Веслав должен был послать больше сил на Юг и сам явиться на сражение! Но столица слишком долго собирала свои силы, а армии Пяти Стольных Островов, ведомые по водам Белой реки великим военачальником Вороном, будто не спешили. Уже корочун пожаловал! Возгарь со своей свитой и первыми собранными воинами обогнал могучие силы! Конечно, многочисленным армиям нужно намного больше времени, дабы преодолеть такое расстояние, но… Он даже отправил птицу в Солнцеград, и ответ пришёл от Кудеяра, а не от Веслава!

А то, что армия Ния на Сваргорею напала, весть о чём принесли князю птицы, Возгаря волновало меньше – он был уверен, что морские слуги Полоза не смогут пройти вглубь Большой Земли, в то время как огонь колосаев испепелит всё.

– Мы не сдадим Ровновольск! – уверенно ответил Сновид, великий князь Южного Передела. – Не позволим взять твердыню! С востока грянут дружины островов. Колосаям не захватить наши земли и не сжечь леса!

Возгарь посмотрел на Сновида, что восседал на лошади рядом с ним. Умудрённый жизнью Возгарь видел страх в сильном молодом князе, но видел он и то, что Сновид обязательно сможет побороть его.

Великие князья и военачальники восседали на лошадях во главе многотысячного северного войска, готовые повести людей в бой. Холодный ветер и снег не умаляли их решимости и отваги – внук Стрибога и зима были северянам родными.

– Я отомщу за Горный, – прорычал Скалогром, с ненавистью глядя на вражеское войско. Лицо князя Горного града пересекал внушительный шрам – награда за проигранную битву. Отступая, люди сожгли Горный град, оставив колосаям пепелище. Но колосаи использовали его каменные стены для своей крепости. – Мы отправим к Мору этих людей солнца, будь они неладны!

– Мы не позволим им пройти дальше, – стиснув зубы, говорил Драган, наместник Возгаря. Драган уверенно сидел в седле на вороном коне под натиском студёного ветра: Стрибог серчал, принося не только холода зимы, но и холода Неяви.

– Да окрасятся снега кровью врага! – согласился Збигнев, великий воевода Южного Передела. – Отправим их к Мору!

Страх перед огненным войском блуждал в сердцах сварогинов, и люди надеялись, что Макошь услышит их слова и вплетёт сказанное в кружево исхода предстоящей битвы.

Драган посмотрел на Збигнева: воевода походил на мощного медведя, грозным взглядом смотрящего вперёд, на раскинувшееся войско колосаев.

– Мы на своей земле, и Боги с нами! – провозгласил Збигнев.

– Боги с нами! – подхватили славные воины, и Возгарь велел молодому Златомиру, спасшемуся волхву захваченного Горного града, что, как и многие волхвы, присоединился к битве, наполнить его голос силой.

Юный служитель Богов, поверх белого траура которого был надет воинский доспех, зашептал Слова, что серебряной вязью окружили могучую голову Возгаря. Великий князь Ровновольского княжества обратился к воинам:

– Слово Гор веками хранило Северные земли! Веками мы жили под защитой Богов, пока колосаи не нарушили священный покой Рифейской гряды! Но Боги не отвернулись от нас, они явили нам испытание! – Низкий голос великого князя, усиленный Словом волхва, эхом прокатился над северным войском. – В этой войне мы должны защитить родные земли, мы должны постоять за себя и стать великими воинами! Да падёт с плеч нега тысячелетнего мира, да наполнится оружие силой, да одолеем врага! Изгоним колосаев к Мору, освободим землю нашу!

Под вдохновлённые крики сварогинов низко и раскатисто протрубил боевой рог. Ему ответил протяжный рог противника. Возгарь выхватил из ножен меч и повёл в атаку войско.

– С нами Тенгри! – провозгласил ловчий ксай Тохагу, что восседал на коне подле хана Тевура. Ксай чувствовал, как ледяной воздух обжигал, видел, как его собственные слова превращались на морозе в пар, но он ведал, что огонь хорохая не позволит колосаям погибнуть. Великий Хоро защищал свой народ. – Нас хранит священный огонь хорохая – он не дает холоду забрать наши души!

– За новые земли! Огонь Хоро с нами! Студёные снега расступятся перед Его мощью! – рыкнул великий хан Абдай, и многотысячное войско поддержало хана боевым кличем. – В бой! – Над ордой прокатился низкий голос Абдая, усиленный Словом хороксая Чакре. – Лучники!

Ещё раз протрубил боевой рог, и колосаи двинулись в атаку. Передовые всадники натянули тетивы, а хороксаи и ксаи на скаку шептали Слова, что, поднимаясь над войском, превращались в огненные шары священного Хоро, которые не мог потушить снег. Огонь хорохая, забиравший много силы у творивших его хороксаев, золотой смертью разливался по дружинам сварогинов.

Облачённая в белый траур земля содрогалась в страхе перед битвой.

Навстречу стрелам колосаев летели стрелы сварогинов и сверкающая паутина слов воюющих волхвов…

Сизый туман стелился по заснеженной долине Вольхова, подбираясь к войскам и ожидая, когда битва окрасит его багрянцем крови – по его велению снег сделался тише. Туман был холодным – вестник смерти, грядущей из Неяви, не боялся золотого огня – ветра Смерти достигли Рифейских Гор, разрушили Слово и затаились в ожидании жертв. Туман был очами того, кто наблюдал за миром, будучи в плену. Свободу пленённого Духа даровал ему сам Мор, и его Слово летело по миру, разрывая нити пряжи Света ветрами Смерти, и оттого становясь сильнее. Его Слово сделалось равным Богам, и оно открыло ему весь мир: впитав в себя силу Света, наполнив свой пленённый дух Смертью, он видел. Видел все деяния свои, видел огонь хорохая, что горел так же неистово, как испепеляющее пламя невосполнимой утраты в его мёртвой душе. Внимал думам людей и направлял их. Видел битвы и вкушал аромат войны. Но даже боль сотен воинов не могла заглушить боль его почившего духа…

И он видел, как стальной свет морозного пепельного утра расчертили летящие стрелы: ощетинились армии лучников, что по велению князей и ханов начали великую битву на Вольховской долине, раскинувшейся подле стен славного Ровновольска.

Вслед за стрелами летели огненные шары, в ответ которым мудрые волхвы плели паутину Слов. Огонь колосаев прорывал серебряное кружево и, шипя, растекался смертью по полкам северян.

Он видел, как конные стрелки колосаев, которых прикрывал огонь волхвов Степного Дола, осыпали сварогинов стрелами. Видел, как воины солнца гибли под натиском стрел и Слов северян. Он видел, как дрожали над армиями Слова и как воины отчаянно сражались.

Он видел, как следом за стрелками в битву вступили конные всадники, и атака захлебнулась в крови и лязге оружия.

Он слышал, как трубили рога, ознаменовавшие время пехоты. Призыв боевого рога разлился по Вольховской долине криками дерущихся людей. Он слышал песнь войны – леденящую душу болью, страхом и отчаянием. Он чувствовал, как смертельный холод ужаса врывается в сердца раненых, когда те падали с коней, и как неистовый огонь испепеляющей боли топчет их ногами лошадей.

Он видел, как Вольховская долина погружалась во мрак войны и как туман окрашивался багрянцем. Видел, как отчаянно сражались сыны Сварога, но видел и то, какой была мощь южного огня.

Седой день разгорелся. Хорс не хотел взирать на битву, и солнце скрыли ещё более низкие облака, наливавшиеся гнетущей чернотой; Стрибог гневался за пролитую на Матери-Земле кровь. Земля оделась в траур снега, на котором распускались кровавые цветы. Холодный ветер кружил над долиной вместе с ветрами Неяви, разнося редкие хлопья снега и капли холодных слёз Неба, что плакал о своих почивших на груди супруги детях.

Сварогины отступали к Ровновольску под натиском золотого войска и неумолимо летящих дальнобойных стрел колосаев. И когда колосаям казалось, что победа близка, со стороны Ровновольска грянули войска, что ждали своего часа, схоронившись в низине за северной стороной града и в ближайшей полосе тайги.

Боевой рог прозвучал, словно гром среди ясного неба – неестественно и неотвратимо. Звук войны, наполненный кровью и муками, пронзил льдом души затаившихся людей. Войско, ждущее своего часа в укрытии леса и тайно надеющееся, что этот час не наступит никогда, двинулось в атаку. Вель бежал вместе с другими, и от переполнявших чувств страха, ужаса и нечто такого, что он не мог объяснить, крестьянин не понимал, что происходит. Он видел алый плащ бегущего рядом Любомира, и ему казалось, что это алое пятно – единственное, что связывает его самого с обезумевшим миром.

Утренний свет разгоревшегося дня встретил Веля бранным полем, на котором творилось неясное. Юноша не понял, когда успел попасть в гущу событий и куда исчез алый плащ его друга. Вокруг было слишком много звуков, сводящих с ума не меньше, чем открывшаяся взору жестокость: кровь, трупы и раненые. И живые, что бежали по ним. Чёрные, серые, неясные призраки воевали друг с другом. Дыхание перехватило. Мир оказался где-то далеко, когда оглушительный удар по шлему привёл Веля в чувство. Сам не понимая как, сварогин успел обернуться и ответить врагу решительным ударом…

– Великий хан! – шептала Абдаю Птица Духа хороксая Ильвасара – ночной орёл. – С востока от Хизра грядут новые войска северян!

– Ты знаешь что делать, великий ксай! – ответил парящему над ним прозрачному орлу великий хан, продолжая сражаться. Противник Абдая – могучий богатырь на белом коне, лицо которого пересекал внушительный шрам, – был искусен в бою. – Лети, да поможет тебе Тенгри!

– Что ты бормочешь, колосай? – сквозь зубы шептал Скалогром, пытаясь достать врага мечом. Но мощный, словно тур, воин в богатых доспехах пресекал его удары изогнутой саблей.

Вдруг воздух над Скалогромом озарился ослепительным светом, застлав мужу глаза, и в том свете Скалогром увидел сизого орла. Попытавшись отмахнуться от наваждения, Скалогром пропустил удар врага, и огненная боль пронзила могучего богатыря. Изогнутая сабля великого хана испила кровь своего врага.

Новые силы сварогинов теснили колосаев, и люди солнца были вынуждены отступить к стене огня Хоро, что вздымался с южной стороны долины Вольхова, защищая захваченные колосаями земли.

– Отступаем! – командовал Тевур, указывая саблей в сторону Нового Каганата.

Хороксай Чакре призвал Птиц Духа других ксаев, и те пронесли над войском колосаев приказ к отступлению.

Туман, что окрасился багрянцем, видел, как ханы развернули войско, и сварогины последовали за врагом, оттесняя южан к огненной стене.

– Они отступают! – кричал измождённый боем раненый Возгарь. – За ними! Сожжём их в их собственном огне!

Князь едва держался в седле, но сквозь боль и мрак, застилающий глаза, преследовал врага. С радостным кличем и обращениями к Богам сварогины гнали колосаев к огню хорохая.

Всё видел туман.

Видел, как войско колосаев разделилось подле стены огня: часть колосаев направилась на юго-запад, в сторону Златомира; другая на юго-восток, в сторону Восточного княжества. Видел, как, следуя велению Слов хороксаев, пал огонь, и тяжёлая конница людей солнца, которую хранила огненная стена, атаковала сварогинов.

Сварогины не понимали, что происходит: всадники Степного Дола смертельным вихрем ворвались в их армию, что нарушила строй, преследуя врага.

– Это западня! – Отчаянный вопль Збигнева потонул в криках боли и ужаса.

Багряный туман видел, как разделившиеся армии колосаев вновь обернулись на северян и, заходя с флангов, пускали огненные стрелы в сварогинов.

Он видел, как тысячелетний мир ослабил военное мастерство сынов Сварога, и некогда легендарное искусство Правосилы – воинской ворожбы – уступало умению закалённых в вечных битвах друг с другом колосаев. Ведь лишь великая Засуха, насланная Мором, заставила ханов Степного Дола объединиться.

И месть его была поистине страшна – если колосаи Дола не дойдут до Мореграда, это сделают люди Южного Каганата. И небесный огонь Сварога не сможет их остановить, ибо пришло время нового века.

Хороксай Ильвасар, великий ксай, что остался в Хизре, летел Птицей Духа прочь от поля битвы. Сизый орёл видел всё: сражение, что разливалось болью по земле, видел, как вздымаются над окружёнными огнём землями великие горы – ксай чувствовал их могучее спокойствие. Перед взором Ильвасара пронёсся Утлуг, затем – Хизр. Хороксай летел дальше – он оставил позади стену священного огня хорохая, и пламя не опалило сотканные из Слов прозрачные крылья; вознёсшись над южной лесостепью, укрытой снегом, орёл увидел идущее с востока войско северян – чёрный жемчуг, рассыпанный по белому трауру земли.

Сизый орёл спустился к стене огня и, не боясь, опустился в него и стал им. Хороксай Ильвасар содрогнулся от боли, когда его тело, оставшееся лежать в покоях в Хизре, приняло всю мощь хорохая. Никто не видел, как опалилось тело великого ксая, когда Ильвасар, собрав всю Силу, зашептал Слова.

Слова Духа Ильвасара услышали остальные ксаи – и хороксаи, и ловчие, и послушники, все, кто умел призывать Птиц Духа и не отправился воевать за Улад. И вторя Словам ксаев, разгорался великий огонь…

И чем ближе подходило войско северян, тем неистовее полыхало пламя.

Пламя застило весь мир, и Светозар с криком открыл глаза.

Глава 23

Тайна морока

Светозар, тяжело дыша, осмотрелся: за окном, располагавшимся недалеко от его постели из мягкого мха, раскинулся лес. Бор одевался в золотые одежды в ожидании осени – стояла последняя неделя руня[32]. Сквозь узоры крон деревьев мягкое утреннее солнце разливалось по древесному городу и таяло в сизом тумане.

Солнечный свет лился сквозь высокие окна, разбегаясь по резным поросшим вьюнами колоннам горницы и теряясь в синеве у расписного потолка. На столе стояло лукошко с сушеными фруктами, орехами и кувшин с водой: вилы заботились о том, чтобы у сына Леса был сытный завтрак.

Тояг прислонён к стене подле изголовья постели, на его навершии сидел маленький чёрный Дрозд.

– Ты проводил меня во сне в Царствие Индрика? – спросил Дрозда Светозар и сел на постели.

Птичка чирикнула и наклонила голову набок.

– Грядёт печальное время, – нахмурился Светозар, чувствуя, как сжимается сердце. Видение было до того ужасным, что даже думать о нём было страшно. В огне погиб весь лес. И не только лес. Светозар был уверен, что пламя не пощадит ни города, ни сёла. И мысли о родной Волыньке сковали Светозара холодом.

Дрозд пропел, и Светозар вновь посмотрел на пернатого помощника.

– Что ты говоришь? – тихо переспросил сварогин. Дрозд чирикнул.

– Марья! – ахнул Светозар. – Она молвила об огне и о том, что может потушить его, если я её спасу! Тогда я её не понял…

Дрозд довольно пропел.

– Конечно, – согласился Светозар. – Марью я скрою в думах. Ты поможешь мне?

Птица ответила мелодичной трелью.

– Спасибо, – Светозар кивнул. – У нас осталось не так много времени до того, как золотой огонь разгорится и затмит не только войско, но и лес. Огонь, которому не страшен даже снег и зимний холод…

Дрозд чирикнул.

– Надо сказать Миродреве, надо чтобы о том узнало Вече леса, пока ещё есть время. – Светозар встал и направился к кадке умыться. – А ещё до Вече надо передать видение князю Дрефу.

Дрозд, смотря на сварогина, согласно пропел.

– Да, в огне сгорит и Миро, и Йолк, – сокрушался Светозар, умываясь. – Но нам с тобой придётся постараться, чтобы этого не случилось.

Светозар позавтракал, взял тояг (Дрозд, вспорхнув, закружил вокруг юноши) и покинул горницу.

Светозар не переставал удивляться чуду Миро: город был образован сплетёнными между собой деревьями, и в каждом его тереме чувствовалась сила Слов сохатых берегинь и крылатых вил. Плетенный из ветвей коридор с арочными окнами, располагавшийся высоко над землёй, привёл Светозара в возвышающийся на ажурном подклете терем. Под ногами мягко шуршали налетевшие листья – в Миро не было стёкол, студёной зимой окна хранила ворожба. Светозар невольно залюбовался видом лесного города: сонный утренний туман дремал в лучах Даждьбога-Хорса вместе с деревьями, которые, переплетаясь в терема, кронами терялись в поднебесье. Внук Стрибога легонько качал подвесные дороги, и вдалеке слышались мелодичные песни вил.

Дрозд пропел, и Светозар печально улыбнулся ему.

– Да, мой друг, пора, – сказал птице сын Леса и, пройдя весь подклет, поднялся по плетёной лестнице, что вела к верхней светлице, в которой жила Миродрева.

Поросшая листьями дверь сама отворилась перед Светозаром: Миродрева была в тереме. Светозар немного постоял, собираясь с силами, вздохнул и вошёл внутрь.

Великая Берегиня Миро сидела подле окна и ткала нежную, как шёлк, ткань. На Миродреве был зелёный из листьев сарафан. Солнечный свет отражался от пшеничных волос сохатой девы и зайчиками разбегался по просторной горнице, играя на поросших листовой колоннах, резной утвари и подвижных лавках.

– Твоё видение ниспослал Индрик, я чувствую это, – мягко проговорила Миродрева, не переставая ткать, и Светозар замер в центре светлицы, не смея подойти к берегине ближе.

– Я хотел бы рассказать о нём Дрефу до Вече Леса, – ответил Светозар.

– Ты боишься, что тебе не поверят. – Миродрева подняла на сварогина изумрудные очи.

– Да, – признался юноша, и Дрозд, что кружил подле него, опустился на тояг.

– Ещё ты боишься возвращаться в Йолк. Боишься за родных в Волыньке, невзирая на то, что тебе, сын Леса, ведомо, что у каждого из нас – свой путь, а у тебя – подавно. Всем помочь нельзя. У рождённого Светом не должно быть страхов, – нахмурилась берегиня. – Твои раны слишком сильны, вот страх и возвращается к тебе, – вздохнула Миродрева и перестала ткать. Берегиня печально посмотрела на юношу: – К сожалению, мы не в силах полностью исцелить твой дух, – молвила она, и Светозар чувствовал, как против воли сжимается сердце. – Но Сила твоего Духа может. Со временем. И помни, что страхи более всего мешают зажить душевным ранам. И именно страх – самое сильное оружие Мора.

– Спасибо за всё. – Светозар положил на сердце руку. – Я буду помнить.

– Я не могу отпустить тебя в Йолк одного, – продолжала Миродрева. – И не только потому, что Дреф просил не оставлять тебя. То, что ты хотел спасти навь, обратило взоры Моровой силы на тебя. Теперь все избравшие путь Мора и Мораны будут ждать твоего неосторожного шага, дабы увести тебя со светлой тропы. Более остальных опасаться тебе надобно Марьи – той нави, к которой ты питаешь жалость.

– Я знаю, – ответил Светозар, скрывая думы о том, что Марью надобно спасти. – Но я должен рассказать Дрефу о ниспосланном Индриком видении до того, как будет проведено Вече.

Миродрева вздохнула и встала из-за ткацкого станка. Она медленно подошла к Светозару, и от её движений поднимались полы сарафана, открывая козлиные ноги. Сохатая остановилась напротив сварогина: Великая Берегиня была выше человека.

– Я покину Миро, дабы отвести тебя в Йолк, – проговорила Миродрева. – Не надобно удивляться, сын Леса, как не надобно и благодарить меня. Я делаю только то, что велит Лес. Когда-нибудь и ты научишься поступать так же. Заместо меня править будет крылатая Лесарья, не переживай за Миро, Светозар. А когда придёт срок, мои сёстры прибудут на Вече.

– Слишком много я доставил Лесу хлопот, – печально произнёс Светозар и поклонился Великой Берегине.

– Много, – согласилась Миродрева. – Но только Индрику да Матери-Природе ведомо, зачем всем нам надобны эти хлопоты. Порой, сын Леса, поражение оборачивается победой. И наоборот. Помни об этом, и раны твои сделают тебя сильнее.

Светозар поклонился Миродреве.

– Я передам Слово сёстрам, – сказала берегиня. – А ты спускайся и жди меня подле ствола теремного древа.

Светозар поклонился Миродреве и покинул её горницу; Дрозд, вспорхнув с тояга, вылетел за сварогином.

– Спасибо, что не покидаешь меня и не улетаешь в Царствие Индрика, – обратился сын Леса к своему пернатому спутнику и стал спускаться по лестнице. Дрозд, чирикая, полетел следом.

Терем Великой Берегини находился высоко – под самой кроной раскидистого дуба-высовита, и Светозару пришлось долго идти вниз по плетёным лестницам, гульбищам и переходам, прежде чем он ступил на землю. Основание теремного древа всё ещё хранил утренний туман, и на сырой холодной земле, покрытой первыми опавшими листьями, сверкали росинки.

Светозар медленно побрёл вдоль необъятного ствола дуба. Солнце поднялось выше и ярче светило сквозь марево серебристого тумана, что, будто лёгкий шёлк Миродревы, реяло на тихом ветерке. Светозару невольно вспомнились его слушания леса на Большой Поляне Йолка. Будто целый век прошёл с тех пор, когда он, не понимая, что же хочет Дреф, тайно носил на Поляну Книгу Мха и читал её. «Безначальный Мох молвил, что когда Мать-Земля оделась в зелёное, в Свет пришёл сын Ярилы и Яры – Индрик. Индрик вдохнул жизнь в реки и озёра, в леса и поля, и сотворил Он живое, и Лес задышал. И создал из земли, воды и трав Индрик лесной народ и повелел ему лес оберегать. И пришло Первое Лето с лесным народом в Свет. И было мирное время в лесу многие века, пока силы леса не стали обращаться к тьме. И во Мхе было сказано: коли многие обратятся к Мору, то будет выбор их, и наступит печальное время».

Сварогин грустно улыбнулся собственным мыслям: как жаль, что печальное время наступило так быстро. И как жаль, что он тоже обратился к тьме…

Утренний туман озарился небесным светом, и Светозар, из-за дум не заметив огней, вздрогнул и, остановившись, резко выхватил тояг, приготовившись шептать и взывать к Песне Леса.

– И вновь думы одолели тебя! – мягко проговорили огни и, собравшись в единый свет, превратились в Миродреву. Светозар опустил тояг, и бубенцы на его навершии мягко закачались. Берегиня устало покачала головой.

– Не позволяй Духу чахнуть под натиском печальных мыслей! – предостерегла она. – Помни – грусть и страхи – приспешники Мора! Знавала я одну деву, что силой своего Духа отгоняла прочь страхи и лечила душевные раны. Даже не будучи дочерью Леса, в Царствие Индрика вошла и непутёвых друзей с собой провела.

– Видать, та дева премудрая была, – вздохнул сварогин, и Дрозд сел на тояг. Светозар нахмурился и посмотрел в изумрудные глаза стоящей напротив Миродревы. – Кто была та дева?

– Ты знаешь. – Сохатая протянула сварогину руку, но Светозар не спешил отвечать Великой Берегине. Воспоминания о Василисе, как и воспоминания о доме, теперь виделись Светозару чужими и далёкими, однако всё равно щемили сердце. Огонь не должен добраться до Василисы.

– Что с ней сейчас? Вы ведаете о том? – спросил сварогин.

– Это хорошо, что ты чувствуешь сердцем, – улыбнулась сохатая. – Та дева теперь царица, и ты об этом знаешь. – Миродрева продолжала протягивать руку. – Ну? – спросила она сына Леса. – Нам пора.

Светозар кивнул и взял протянутую ладонь Миродревы. Сын Леса ощутил мягкое тепло, которое овевало умиротворением. Миродрева зашептала, и её слова рождали серебряный узор, что, кружась, застилал мир. Дрозд, не взлетая с тояга, запел вместе с Великой Берегиней. В серебряном узоре Слов Светозар видел небесное сияние, которым стала Миродрева, – его всполохи искрились, переливались и играли, складываясь в причудливые кружева, пока не затмили бытие и не превратили его в свет. Светозар почувствовал, как Свет подхватил его и понёс сквозь лес. Понёс, будто ветер: искрящийся лес походил на морок, что, подобно сну, летел за серебряным узором и небесными огнями. В том мороке, за сверкающей стеной, иногда выглядывало солнце, и узор Слов полыхал от его благодатного света. У сварогина закружилась голова, ком подкатил к горлу, когда леденящий вой едва не разрушил кружево серебряной песни берегини. Светозар встрепенулся, открыл глаза – за серебряным светом он увидел мавок: волколаки бежали рядом, стараясь достать когтями Миродреву и его самого. Дух обожгло холодом занывших ран, но Светозар, обратившись к Дрозду, зашептал, помогая Миродреве.

– Не мешай, им нужно твоё Слово! – вспыхнули огни, и Сын Леса ощутил, будто некая сила легла на грудь, не давая вырваться словам.

Мавки, почуяв Слово человека, ещё сильнее побежали, стараясь острыми когтями порвать мерцающую ворожбу. Вой волколаков сделался невыносимым. Миродрева продолжала петь – Светозар слышал нежную, но сильную мелодию, что звучала в серебряном узоре и небесного цвета огнях.

– Держись! – прошелестела Миродрева, и её лик на мгновение явился среди голубых огней.

Песнь Великой Берегини делалась громче и громче, она разгоралась, затмевая собой заупокойный вой мавок. Светозар не выдержал – он хотел закрыть руками уши, но не смог. Сын Леса с удивлением обнаружил, что и сам сделался светом.

– Не смей пугаться! – Светозар слышал сквозь Песнь слова Миродревы. – Не смей открывать Дух Мору! Ты – Сын Леса, и то, что ты стал светом, естественно для тебя! Вспомни Царствие Индрика… – слова Миродревы потонули в оглушающем визге.

Светозар закрыл глаза и за закрытыми веками увидел, как в серебристом сиянии Царствия Индрика сотканные из хвои ужасные создания преследуют его летящего рядом с Миродревой. Когти обращённых волколаков рвали кружево света, что оплетало Светозара и Миродреву охранным узором. И вдруг от ослепительной Песни Великой Берегини протянулись серебряные лучи, и Светозару почудилось, что в Царствии Индрика взошло солнце, настолько ярким был свет. И чем пуще горел свет, тем громче пела Песнь, что струилась вместе с ним и разливалась по серебряному лесу. Свет разгорался, делаясь золотым, пока из его сияния не явился великолепный олень. Хорсгор пришёл из Светомира: могучий сын Даждьбога-Хорса, одним мощным прыжком выскочив из света, золотыми рогами разнёс чёрных волков. От ударов золотых рогов мавки отчаянно визжали, вновь принимая вид неясной кучи веток или обращаясь в уродливых болотных дев…

Светозар ощутил, как лес ещё быстрее полетел за сияющим кружевом ворожбы. От песни Миродревы и воя мавок, которых разметал солнечный сохатый, сильнее кружилась голова. Светозар не выдержал и открыл глаза. В Свету его всё так же окружали ослепительные огни, а сам он ехал верхом на мощном буром звере. Миродреву Светозар не видел – бытие превратилось в белый свет. И в том свете, сквозь песню Миродревы и вой волколаков, Светозар услышал тихий голос, что молил о помощи. «Хватит!» – от отчаяния выкрикнул Сын Леса и зажмурился, но вместо Царствия Индрика сварогин увидел ослепительную тьму.

– Ты должен спасти меня, ведь мои черевички не сгорели в огне, и я не сгорю, – шептала тьма. – Я помогу тебе, я затушу огонь мёртвой водой, и лес не погибнет.

Тьма подёрнулась серебристым туманом, в котором мерцали багряные всполохи будущего сражения.

– Изыди, сила нечистая! – только и смог ответить Светозар: слова Марьи вдруг увиделись сварогину обманом. Разве одна русалка сможет потушить огонь хорохая?

И тут Сыну Леса почудилось, будто среди тумана он увидел печальный лик Марьи. Русалка грустно и разочарованно смотрела на него.

– Лес выбрал тебя потому, что ты можешь привести к свету всех нас, Светозар. Даже таких, как я, – заблудших в собственном мороке. Ты должен исполнить веление Леса, – шелестела навь. – Я смогу потушить стену огня, ибо сама в огне умерла! Никому, кроме русалок, что могут повелевать мёртвыми водами, не по силам затушить священный огонь хорохая. Не забывай об этом. И верь нам – ибо в каждом, даже в самом тёмном создании Мора, есть свет, который возможно разжечь.

Лик Марьи растворился в тумане, и Светозар ощутил сильный порыв ледяного ветра, что повалил его во тьму.

Когда Светозар открыл глаза, перед ним были бурая шея могучего хорсгора и ветвистые золотые рога. Миродрева медленно шла рядом, и в её руке был его тояг. Дрозда не было – улетел в Царствие Индрика.

– Тебя пришлось забирать хорсгору, – мягко говорила берегиня. – Твой дух хотел остаться в Царствии Индрика, но тебе пока рано нас покидать.

Светозар ничего не ответил: он чувствовал, как слабость разливается по телу. Слова Марьи всё ещё звучали в ушах, но сварогин скрыл их от Миродревы. Юноша оглянулся: они шли от врат Йолка, что образовывали высокие заговорённые ели, к городу леших.

– Мы уже в Йолке? – сварогин не поверил своим глазам.

– Как видишь, – ответила Великая Берегиня. – Если бы не мавки, которые напали на нас, мы бы добрались быстрее. Светозар. – Миродрева внимательно посмотрела на сварогина – юноша ощутил на себе её взгляд. – Я видела, как один из волколаков дотянулся до тебя, – сказала берегиня, и Светозар посмотрел в изумрудные очи сохатой девы. – Что ты видел? Какие думы скрываешь от меня? Даже Дрозд остался в Царствии Индрика по твоему велению…

От вопроса Великой Берегини Светозара обдало холодом – Миродрева чувствовала неладное.

– Я не велел Дрозду там оставаться, – ответил Светозар, и берегиня покачала рогатой головой.

– Помощник из Царствия Индрика всегда поступает по велению ведая, – отвечала Миродрева. – Я надеюсь, ты не отвернёшься от света, – тихо и печально добавила она.

Вечернее солнце освещало могучие высовиты Йолка, стволы которых украшали терема. Золотой свет лился сквозь высокие кроны, теряясь в фиолетовых тенях, протянувшихся от деревьев. Внук Стрибога разносил лёгкий, но сухой перестук музык ветра – город чувствовал холод, что Светозар принёс из русалочьего морока. На подвесных мостах горели жёлто-зелёные огни, и лесной народ выходил навстречу прибывшим, дабы приветствовать их. Сердце Светозара сжалось: за недолгое время он успел соскучиться по городу леших. Сын Леса тихонько улыбнулся: город будто стал ему родным. Как же его примут Лый, Иванка, Ватан, Явих, Айул…

Лешие расступались перед величественным хорсгором, на котором прибыл человек. Солнце отражалось от тёмных, будто кора дуба, волос Светозара, перехваченных бечевой из мха-веретенника, освещало янтарные глаза Сына Леса; играло на золотых рогах Даждьбожьего оленя, что гордо и неспешно нёс своего наездника. Подле Светозара, облачённого в одеяние йаря, одной рукой держась за бок хорсгора, шла сама Великая Берегиня города Миро. Будто спелая пшеница волосы сохатой струились по её зелёному сарафану. Лешие с почтением кланялись Светозару и Великой Берегине и следовали за ними, и Светозар понял, что о русалке знают только Дреф и йари. Может, Лый тоже ведает об этом.

Волнение холодом сковало сердце человека, когда он увидел монументальную Живу с княжескими теремами. Солнечный свет лился сквозь её раскидистую крону подобно водопадам, сусальным золотом окрашивая терема. Подле окружающего сосну частокола встречал Светозара сам Дреф и йари с тоягами и птицами. На почтительном расстоянии от князя и его учеников находился Лый, а также хорошо знакомые сыну Леса елмаганы Ырь и Енк, что несли почётную службу у врат Живы. То, что князь и йари встречали Светозара у порога, говорило о том, что за порог они, скорее всего, его уже не пустят. Сварогин печально вздохнул: то, что его пустили в Йолк, уже хорошо. Хвала Индрику за это.

– С возвращением, мой юный йарь, – положив на сердце маленькую лапу, проговорил Дреф, когда хорсгор остановился подле князя. – Рад приветствовать вас, Великая Берегиня, – князь Йолка поклонился Миродреве, которая сердечно поклонилась в ответ.

Йари, Лый и елмаганы поклонились тоже. Следующие за хорсгором и человеком лешие остановились на почтительном расстоянии от князя и его гостей.

– Храни вас Лес, – обратился Светозар к Дрефу и спешился. Светозар осторожно подошёл к князю ближе и, стараясь не обращать внимания на собравшихся леших, тихо произнес: – Простите, я разочарова…

Но Дреф предупреждающе поднял лапу и отрицательно покачал головой.

– Я рад тебя видеть, – улыбнулся Дреф, не дав Светозару договорить. Жёлтые глаза князя смотрели с искренним теплом. – Мы все рады твоему возвращению, сын Леса. – Дреф указал лапой на йарей, которые кивнули. – Пойдём от любопытных глаз дальше, потолкуем. – Дреф по-отчески потрепал изумлённого Светозара по колену и указал в сторону Живы. – Великая Берегиня, – обратился князь Йолка к Миродреве, – большая честь для Йолка – принимать Вас. Пусть мои ученики, – Дреф махнул на поклонившихся берегине йарей лапой, – проведут вас в княжеский терем да примут со всем возможным почтением.

Миродрева поклонилась князю и, обернувшись к хорсгору, положила на бок оленя руку и зашептала. Лёгкие, будто весенняя песнь, Слова Великой Берегини серебряным кружевом окружили могучего хорсгора. Рога сохатого озарились светом, и олень, поклонившись, превратился в огни. Огни поднялись над Йолком и, поплыв в сторону леса, располагающегося за теремами, растаяли.

– Ему надобно вернуться в Царствие Индрика, – пояснила Миродрева изумлённым лешим. – Чем дольше солнечный сохатый находится в мире Света, тем больше он теряет своей солярной силы, отдавая её нам во спасение. Вот почему люди полагают, что одно только явление хорсгора говорит о многом. – Берегиня изумрудными очами посмотрела на Светозара. – Хорсгор пришёл к нам на помощь, и его свет озарил тебя. Теперь оленю Хорса надобно вернуться домой.

– Пойдём, – напомнил Дреф Светозару, который, как и собравшиеся лешие, смотрел вслед огням. Сварогин обернулся на Учителя: Дреф тепло ему улыбался. Миродрева отдала Светозару тояг, Светозар поклонился князю и последовал за ним.

Светозар заметил, что хоть йари и были молчаливы с ним, в их глазах не было того холода, который он опасался увидеть. И это вселяло надежду.

Дреф обогнул Живу и повёл Светозара к Большой Поляне, располагавшейся за городом. Шли молча – Дреф не молвил, и Светозар не нарушал тишину. Вечер последних летних дней пах сладостью начинающего подвядать хвойного опада. Пели птицы, и внук Стрибога, отвечая пернатым певцам, легонько качал музыки ветра. Сын Леса не упускал случая любоваться Йолком: Хорс клонился к закату, и город погружался в пелену сизого тумана. Меж крон высовитов проглядывало золотое небо, и солнечные лучи, пробиваясь сквозь хвою, раскрашивали терема золотыми узорами.

Когда Дреф привёл Светозара на Большую Поляну, налитый медью Хорс уже спрятался за острыми вершинами елового леса. Небо у кромки леса было золотым, делаясь к своей вершине фиолетовым, откуда на мир смотрели ночные сёстры – Дивия и Луна.

Дреф остановился на середине поляны и, сев на землю, жестом пригласил Светозара расположиться напротив.

– Ты готов ни есть, ни пить, но поведать мне видение Леса, – нахмурившись, проговорил полевик, когда человек сел рядом и положил свой тояг на землю.

Светозар внимательно посмотрел в жёлтые глаза своего наставника.

– Но сначала я хотел бы извиниться, – тихо сказал сварогин, и леший предупреждающе поднял лапу.

– Я всё знаю, – молвил Дреф. – Миродрева в послании всё поведала. Тебе не за что извиняться.

– Но… – начал было Светозар, и Дреф вновь перебил его.

– То, что твой дух был недостаточно силён для странствия через русалочью чащу, не накладывает на тебя вины, – строго ответил князь. – Если же ты считаешь себя в том виноватым, то виноват в том и я, раз отправил тебя в Миро одного. Ведь я чувствовал, что твой Дух недостаточно окреп, но надеялся на то, что у тебя хватит сил, раз ты месяц в Царствии Индрика пробыл. Надеялся на то, что ты выдержишь настоящее испытание Леса. Но, видимо, времени прошло слишком мало…

– Но я поверил нави, я… – настаивал Светозар.

– В том-то и сила морока! – развёл лапами Дреф. – Морок искренен с тобой, он проникает в душу и обращается к сердцу! Морок взывает к душе, наполняет её верой, а потом, когда душа от веры становится слепа, низвергает её во тьму.

Светозар нахмурился: он скрыл от Дрефа думы о том, что видел Марью даже в Царствии Индрика, куда его отправила Миродрева, спасая от мавок, и даже оставил с навью Дрозда, дабы он приглядел за её духом.

– Полно печалиться. – Дреф положил мягкую ладонь Светозару на руку, и юноша посмотрел на лешего. – Покажи мне видение, что испугало тебя более ран, нанесённых мороком.

Светозар согласно кивнул и, взяв князя за маленькую лапу, закрыл глаза.

Дух обдало холодом, когда Светозар вспомнил всю битву, которую показал ему Лес: грандиозное сражение подле Ровновольска и смертоносную стену огня, что воспели волхвы колосаев, изуродовав свои тела.

– Миродрева поверила этому видению, – тихо сказал Светозар, когда открыл глаза. Дреф, хмурясь, смотрел на своего ученика.

– И я ему верю, – согласился Дреф. – Но никаких сил Леса не хватит остановить огонь Хоро. Даже студёная зима ему не помеха.

– Потому я и решил поведать вам о том до Вече, – ответил Светозар. – Мне могут не поверить.

Дреф кивнул.

– Если в Йолке о тебе и мороке пока не знают, то на Вече придётся об этом рассказать, – строго промолвил он.

– Я знаю. – Светозар внимательно смотрел в окружённые седой шерстью жёлтые глаза лешего. – Но раз спасти Лес оказалось не в моих силах, то я прошу отпустить меня.

Дреф помрачнел, и его острые уши опустились.

– Что ты скрываешь, сын Леса? – Шёпот князя сделался ледяным.

Светозар вздохнул: он не знал, как лучше поступить. Рассказывать Дрефу о Марье он боялся, а врать не хотел. Если его дух кроме страха и врать научится… так и до Морового слуги рукой подать.

– Я хочу попробовать спасти Лес, – наконец произнёс Светозар.

– Какими силами? – Дреф хмуро смотрел на ученика.

– Любыми, – ответил Светозар, почувствовав решимость – он понял, зачем позвал его Лес. – Даже если все жители Леса соберутся оберегать тайгу, их ворожба падёт перед огнём людей солнца. И если лесу суждено погибнуть, то почему не спасти его любой силой?

– Потому что Индрик не позволит погубить лес. – В голосе Дрефа Светозар впервые услышал неуверенность.

– Вы сами не верите в то, что говорите, – дерзко ответил сварогин, но леший не стал серчать на него – юноша сказал правду. – И вы сами ведаете, почему на самом деле Лес позвал меня. Не для того, чтобы передать знание о Юге – о войне вы бы и так узнали. – От этих слов Светозара взгляд полевика вновь налился темнотой. – К Мору не всегда отправляются те, кто служил Ему при жизни. Например, те, кто добровольно отправится к Мору из плена колосаев, тоже могут обратиться навьями и потом страдать. И такие навьи могут желать помочь живым, дабы вернуться к Свету. Ведь вы сами учили, что в каждом, даже самом тёмном служителе Мора, есть искра Света.

Дреф мрачным взглядом смотрел на ученика – речи Светозара страшили князя. Особенно – та уверенность, с которой юноша рассуждал о подобном.

– Говорил, – наконец согласился полевик. – Но чтобы чувствовать сие, надо пробыть ведаем не один век. Да и то…

– Если я ошибусь, то погибну, – продолжал Светозар. – Какая разница, погибну ли я сейчас или через несколько месяцев? Но если я окажусь прав, то могу спасти Лес.

– Если ты ошибёшься, – строго отвечал Дреф, – то погибнешь не только ты. Сын Леса, кто вхож в Царствие Индрика, может открыть врата в Царствие навьям – вот почему они обратились к тебе. Ибо русалочий морок детей Леса не берёт, а вот людей охмуряет. Если тайга погибнет в огне, то Мать-Природа за века возрастит её вновь, Сварог поможет вдохнуть в неё жизнь, а Индрик вновь создаст лесной народ. Если же ты откроешь врата на небо Индрика, то навьи уже не позволят их закрыть, и наводнят весь Свет ужасные создания Мора, ибо из неба Индрика навьи отправятся к Богам. И небесная битва потрясёт всех нас.

– Я смогу, – ответил Светозар, но Дреф отрицательно покачал головой.

– Ты не смог одолеть русалочий морок, а говоришь о том, что сможешь зачаровать русалок сам, – сказал леший.

– Мне не надо никого зачаровывать. – Светозар нахмурился, замолчал. Дреф ждал, когда его ученик решится говорить. Сварогин оглянулся: солнце село, и в сизых тенях, протянувшихся по поляне от могучих елей леса, стелился вечерний туман.

– Если я проведу навь по озеру, она, дабы стать берегиней, мёртвой водой, что у неё вместо крови, потушит огонь, ибо огонь забрал её жизнь, – решился сказать Светозар, не смотря на Дрефа.

Князь Йолка сокрушённо покачал головой.

– А вот и морок твой. Теперь ясно, что ты прятал в думах. Всё же правильно, что в Живу я тебя не пригласил, а привёл сюда, где лес ближе.

– Я готов уйти сейчас. – Светозар положил на сердце руку, и Дреф с сочувствием посмотрел на своего ученика.

– Твоё желание искренне, я чую это тоже, – молвил леший. – Но раны, что нанёс тебе морок, слишком сильны, вот ты и веришь в него.

– Позвольте попробовать, – искренне просил сварогин.

Но Дреф отрицательно покачал головой.

– Опасность слишком велика, – вздохнул леший. – Я не могу благословить тебя. – Полевик внимательно смотрел на человека. – Но если ты решишься пойти против моего Слова, знай – обратного пути уже не будет. Тебя никогда не примет Лес, и в Йолк ты не вернёшься, – сказал Дреф и немного помолчал. – Если мы, конечно, останемся живы после того, как навьи наводнят ту сторону Леса, – печально добавил князь.

Дреф поселил Светозара в тереме сосны, что соседствовала с Живой, – дабы навьи, если вдруг сын Леса откроется им, не проникли в сердце Йолка, но при том дом сварогина располагался бы близко к князю. В помощь сыну Леса Дреф направил Иванку, старшую йарь, и Айула, что сам вызвался помочь сварогину, – ученики князя поселились рядом с Светозаром, дабы в случае чего прийти к нему на помощь. Рядом изволил жить и Великий Ведай Ахр – седой гаркун с древесными глазами.

Светозар не ожидал такого тёплого приёма и был очень благодарен Дрефу. Йари поведали юному сварогину, что рады его возвращению, а вестей не отправляли, потому как сын Леса должен был сам сделать выбор, как и пройти путь. Ватан говорил, что чем меньше вестей от мира, тем громче звучит его Песнь, которая и должна вести своего сына.

Миродрева мягко улыбалась Светозару и говорила о том, что его страхи, связанные с возращением в Йолк, не оправдались. Сын Леса в тайне ото всех подумал, что, быть может, не оправдаются и страхи перед Марьей. Тайно думал и о том, что Дреф направил ведаев Леса не только ему в помощь – покинуть Йолк теперь куда сложнее. Но Дрозда Светозар не воротил.

Когда зашло солнце, Дреф устроил небольшой пир в честь возвращения Светозара и Рождения сына Леса – ведь торжества после явления Светозара из Песни Леса лешие так и не проводили. Светозар говорил о том, что он не достоин подобного, ведь испытания мороком – настоящего испытания Леса – он не прошёл, да и война грядёт. Но Миродрева и Дреф отвечали ему, что какие бы тёмные времена ни наступали, всегда должно оставаться время Свету. И, молвил Дреф, не забывай, сын Леса, – самый тёмный час перед рассветом. Может быть, лес ниспослал то испытание, которое нужно не пройти, чтобы пройти. Светозар Дрефу не ответил.

Пир устроили на Большой Поляне – Дреф позвал только йарей, Айула, Великого Ведая Ахра и Миродреву, что, устав после битвы с русалками и навьями, осталась в Йолке до утра.

Йари сложили в центре Большой Поляны брёвна так, что получился большой стол, накрыли его скатертью из мха-веретенника и принесли яства. К удивлению Светозара, среди яств оказалась и человеческая еда: лепёшки, пироги, каша и блины. Приготовили лешие и берёзовое варенье, и кувшины с кристальной родниковой водой.

– Спасибо вам, – поклонился лешим Светозар. – Да хранит вас Песнь Леса.

Они ждали его подле стола – лесной народ, что сделался родным. Отсветы жёлто-зелёных фонарей, зажжённых на Поляне, отгоняли синюю мглу ночи и плясали на их зелёных одеждах и отражались от драгоценной шерсти. На маленьком Дрефе была его любимая льняная рубаха с алым поясом, человеческие штаны, онучи и лапти. Иванка встречала человека, стоя рядом с Миродревой, – старшая йарь Дрефа надела плащ из мха-веретенника, а свои волнистые волосы заплела в тугую косу. Меленький светло-бурый Ватан, похожий на лесного князя, высокий гаркун Явих, вновь взъерошивший свои и без того непослушные волосы, и белый елмаган Айул, искренне улыбавшийся человеку. Подле Дрефа стоял, опираясь на древний тояг, седой Великий Ведай Ахр. Рядом с Великим Ведаем махал лапой сварогину Лый. Дорогой бурый гаркун. Они все пришли ради Светозара, невзирая на страх перед Неявью. Сын Леса чувствовал, что лешим было искренне жаль его. Тяжелее всех было Дрефу – князь полагал, что слишком рано отправил сварогина в его первое одинокое странствие по Лесу. Слишком рано было для юноши первое посвящение.

Светозар вздохнул и улыбнулся лешим.

– Да хранит тебя Песнь Леса ещё сильнее. – Лый подошёл к Светозару и потрепал его по плечу. Гаркун улыбнулся сварогину, обнажив острые зубы. – Мы знаем твою историю, Дреф рассказал её нам. Но мы не отвернёмся от тебя, ибо мы твои друзья.

Светозар постарался улыбнуться Лыю в ответ: слова Марьи о том, что она может спасти Лес, всё ещё звучали в сокрытых думах человека. Разве друг не должен жертвовать собой ради друга? И если для того, чтобы спасти и друзей и лес, надобно навсегда покинуть их, – разве оно того не стоит?

– Ты слишком печален. – Иванка подошла к Светозару и, кивнув в сторону накрытого стола, сказала: – Позволь себе радоваться даже в такое время!

– Да, – прохрипел седой Ахр, – радость, как и счастье, требует усилий. Учи свой дух, сын Леса, в любые времена не падать во тьму!

– Да, эта наука, пожалуй, сложнее остальных будет, – ответил Ахру Светозар и позволил Лыю подвести себя к праздничному столу, накрытому под светом лун и звёзд.

Погода стояла хорошая для конца лета – хоть ночь и была холодная, Стрибог едва шептал, и музыки ветра, висящие на частоколе, хранящем Большую Поляну, почти не качались. Свежеть хвойного леса приятно щекотала кожу.

– Поблагодарим Индрика, Отца Небесного, Матушку Землю за яства, – обратился ко всем Дреф, когда лешие и человек сели за стол.

– Да прибудет с миром Песнь Леса, – поддержал Дрефа Великий Ведай.

«Главное, чтобы Песнь Леса не оборвалась в огне», – печально размышлял сварогин, глядя на то, как лешие благодарят Богов и приступают к трапезе. Но свои мысли сын Леса лешим не открыл.

Глава 24

Битва, которой не было

– Не переживай, княже, долго здесь мы не пробудем да и людей особо не побьём, – рокотал Ний, сидя на великокняжеском престоле Славина. Велейные острова слишком сильно разрушило море, и Морской Князь избрал для своего бытования Зелёный остров, города которого остались в сохранности (Ний даже пожурил слуг за чрезмерное усердие в разрушении Велейных островов).

Тусклый свет осеннего дня лился сквозь мозаичные окна, блёклым сиянием разливаясь по резным деревянным колоннам, что держали расписной свод, по искусным подсвечникам, стоявшим подле них, по суровым ликам капиев Богов позади трона, делая Престольный зал похожим на подводное царство.

– Царь ведь не знает, что ты отправил почти все войска на Юг? – вопрошал Ний.

Князь Валерад с опаской смотрел на высоченного мужа в покрытом известняковыми наростами платье, сидевшего на его троне, что едва выдерживал вес великана. Чёрные волосы Морского Князя перехватывал украшенный каменьями обруч, густая борода была заплетена в косу, а на скулах серого лица красовались костяные наросты. От Ния разило тиной, как и от его морских слуг – высоких серокожих облачённых в водоросли мужей с серебряными щитами и мечами, что несли караул не только подле престола княжеского терема, но и по всему Зелёному острову.

– Когда Морской Князь обращается к тебе, надобно отвечать! – рыкнул один из слуг Ния, стоящий подле трона.

– Царь не ведает о том, – покорно согласился Валерад. Великий князь Зелёного острова боялся гневить Ния и в то же время корил себя за страх и покорность. Но правитель Славина понимал, что чем почтительнее он будет общаться с Нием и его слугами, тем больше живых останется на острове, потому Валерад душил гордость всеми силами. Ний и его войско захватили Славин быстро – жители столицы едва успели опомниться. Но Морской Князь не стал убивать Валерада и его семью, пощадив и тех, кто не оказывал ему сопротивления.

– Это хорошо, – низко хохотнул Ний, и от его хохота Валерад невольно вздрогнул. – Тогда я скажу тебе, что твои армии были разбиты близ города Борея.

– Что? – Забывшись, Валерад с ужасом посмотрел на восседающего на троне Ния. Морской Князь рассмеялся ещё пуще.

– Была славная битва! – пробасил Ний, насмешливо взирая на побледневшего человека, что стоял подле престола в багряном платье князя. – Но нас ждёт битва славнее, ибо мои слуги нашептали, что из Солнцеграда отправили флот!

Валераду сделалось дурно. Если корабли и освободят западные острова от морского народа, то Валерада ждёт царский суд… Благодаря его приказам армии были повержены, не оставшись для обороны Севера и не дойдя до Юга.

– Пощади корабли, нам нужны силы для войны с колосаями, – положил на сердце руку Валерад. Как бы ему ни претило подобное, князь готов был пойти на что угодно, лишь бы отворотить беду, сотворённую, как он полагал, им же.

– Нет, – покачал могучей головой Ний. – Такое веселье я не пропущу. Да и воинам моим за то, что приходится мучиться, пребывая на суше, развлечение нужно. – Ний окинул взглядом кивнувших ему в знак благодарности слуг.

Жизнь на суше оказалась сложнее, чем полагал Ний: Морской Князь три раза в день опускался на морское дно, после чего возвращался в Славин. Его воины поступали так же, сменяя караулы на земле.

– Зачем вы напали на нас? – спросил Валерад Ния. Князь уже много раз задавал Нию этот вопрос, но тот не снисходил для ответа на него. Нынче же Ний сам позвал на беседу Валерада и, подумал князь Зелёного острова, быть может, ответит на вопрос слуга Полоза сейчас.

– Я не слуга Полоза, – прочитал думы Валерада Ний, отчего князю стало совсем не по себе. Но Валерад продолжил смотреть в изумрудные очи Ния. – У меня есть Покровитель, что сильный Духом, но Душой не обладает. Но и ему я не служу – ему я просто благодарен за дарованную от Слова Полоза свободу. – Ний немного помолчал, позволяя Валераду обдумать услышанное. – И я не буду молвить тебе о своих поступках, человек. Я позвал тебя не для того, – пророкотал Ний сухо и пристально посмотрел на князя, который невольно шагнул назад. – Не надо меня бояться, Валерад. Страх тебе не к лицу. Если бы я хотел, давно бы отправил тебя в Ирий. – От этих слов Ния Валерад невольно поморщился. – Я действительно потопил все ваши корабли близ Борея и потоплю следующую флотилию тоже – воспою Словом волны, а мой народ поможет судам пойти ко дну. – Морской Князь немного помолчал. – А теперь слушай внимательно, человек. – Ний подался вперёд, прищурился и его рык сделался ледяным. – Когда я потоплю флот Солнцеграда, ты должен отбыть в Теремной Дворец к царю, пасть перед Веславом на колени и сознаться в том, что совершил. Твой царь должен ведать о том, что Запад более не принадлежит ему. – Слушая Ния, Валерад похолодел. – Если так поступишь, – говорил Князь Морской, – в живых останешься.

– Веслав Первый казнит меня и всю мою семью, – не подумав, сказал Валерад. – Я не хочу уходить к Богам с позором.

Ний раскатисто рассмеялся.

– Веслав Первый кого-то казнит? – хохотал Морской Князь, и Валерад хмуро на него смотрел. – Ты же вроде умный князь. Сам отправил на Юг войско, полагая, что молодой царь не смыслит в войне, – покачал головой Ний. – Каков Веслав в военном искусстве, я не ведаю. Но что он за человек, знаю неплохо – было кому мне об этом нашептать. Страх живёт в сердце твоего правителя, делая его слабым, – басил Ний, и Валерад хмурился ещё больше. – Ты и сам ведаешь об этом – как легко согласились князья западных земель поступить согласно твоему слову, а не царскому указу? – Морской Князь немного помолчал. – Так что уверяю, княже, твой царь тебя не казнит, ну, разве что пожурит немного. А ты своих людей да семью спасёшь. Ну что, согласен?

– Зачем тебе оставлять нас в живых? – Валерад не спешил принимать речи Ния на веру.

– О, а вот ты, в отличие от царя, государь-не-промах, – хохотнул Ний и откинулся на престоле. – Всё тебе да расскажи и объясни, всё ты не веришь никому, на волоске от смерти – а торгуешься. Ну да Мор с тобой, – махнул когтистой рукой на князя Ний. – Я оставляю тебя в живых только потому, что ты должен передать весть в Солнцеград. И опять ты не веришь мне! – наигранно вздохнул Морской Князь. – Ты должен посеять в столице смуту, теперь понятно, человек? Стольный град, как ты мыслишь, рушить я не буду – мне надобно лишь ослабить его дух. Твой царь не повёл войска на войну – ни на Южную, ни на Западную. Как думаешь, как народ относится к тому, что ни царь, ни его наместник не ведут дружины, а сидят в столице, будто испуганные девицы? Если ты покажешь всем, что и князья царя могут не слушаться, и за это Веслав не казнит… – Морской Князь внимательно посмотрел на Валерада, и Валерада обдало холодом от взгляда изумрудных глаз. Хоть Ний и отвечал человеку, снисхождение до беседы со смертным Морского Князя злило. – Если откажешься, я обращусь к князю Борея, – грозно заключил Ний. – Он, кажется, ещё жив и будет рад исполнить моё веление.

– Я сделаю всё, что вы прикажете. – Валерад поклонился и положил на сердце руку.

– Дабы ты исполнил моё слово точно так, как я тебе велю, в Славине останется твоя старшая дочь Чернава, – пробасил Ний.

– Что?! – с ужасом спросил Валерад. – Такого в уговоре не было!

– А теперь есть, – процедил сквозь зубы Морской Князь. – Ты уже начинаешь гневить меня, княже. Чернаву не тронут и пальцем, но если ты, княже, против Слова моего пойдешь, дочку более не увидишь. Я должен быть уверен, что ты вернёшься в Славин. – В изумрудных глазах Морского Князя плескался ледяной гнев. – Собирай своих людей, княже, мы быстро потопим ваш флот. Мои слуги будут следить за тобой, дабы ты не натворил бед. И помни: не вернёшься – твоя дочь отправится к Мору. – Морской Князь перевёл взгляд на слуг. – Уведите его, – повелел он.

Облачённые в водоросли воины Ния поклонились своему правителю и подошли к Валераду. Князь не позволил взять себя под руки: брезгливо отстранившись от когтистых мокрых лап, Валерад покинул тронный зал в сопровождении детей моря.

Слуги Ния отвели Валерада в терем, где морские воины держали в заточении его семью. Бажена тут же подбежала к мужу и, не скрывая своих чувств, обняла его: княгиня очень переживала, когда слуги Ния приходили за князем, каждый раз боялась более не увидеть его.

– Печальны мои вести, родная, – говорил Валерад, отстранившись. Князь медленно прошёл к окну, за которым моросил серый осенний дождь.

– Нас убьют? – тихо спросила княгиня: князь впервые вернулся в настолько подавленном состоянии. Обычно после бесед с Нием Валерад злился на свою беспомощность.

– Нет, – сухо ответил Валерад, не оборачиваясь на жену. Хвала Богам, дочери находились в соседней горнице и не могли их слышать.

– Тогда не всё так плохо… – Бажена положила руку на плечо мужу, но Валерад убрал её. Князь обернулся и строго посмотрел на жену. Холодный осенний свет мягко разливался по её лику, будто кисть искусного живописца, с любовью выписывающая прекрасные черты. Как же больно ранит её, кроткую и мягкую, то, что он поведает ей…

– Я согласился на ужасное, – ответил Валерад. – Когда я расскажу тебе, ты будешь меня ненавидеть и будешь в том права. Ибо я струсил перед лицом смерти.

Стрибог гневался, и море бушевало, наливаясь тьмой и пенясь под холодным дождём; низкие тучи угрожающе клубились, походя на чёрный дым от великого пожарища. Заканчивался первый месяц осени, руен, и Боги были не рады бороздящим море судам. Корабли, отправленные из Солнцеграда к западным землям, вели отчаянную битву со стихией, которая то предательски стихала, то набирала мощь.

– Будто внук Стрибога и Перун не пускают нас, – говорил Инагост, вглядываясь в бушующее море, что могучими волнами скрывало от глаз землю – главнокомандующий знал, что суда уже обогнули Западную Дугу и вошли в воды западных островов, но берега не было видно.

Разыгравшийся шторм пробуждал в душе тёмные воспоминания о морском сражении близ Блажена – с тех пор морские бури всегда напоминали о том страшном времени. Инагост не представлял, почему Боги не просто сохранили ему жизнь, но и оставили на службе. Все шесть лет главнокомандующий ждал справедливого возмездия. Видимо, время искупать содеянное пришло…

Инагост нахмурился: резкий, будто вырубленный из дерева профиль, угрюмый взгляд стальных глаз ещё больше потемнел. Вытянутое лицо обрамляли перехваченные обручем поседевшие волосы, мокрой паутиной ложившиеся на плечи.

Но среди волн Инагост так и не заметил слуг Полоза. И то было странно – главнокомандующий был уверен, что битва будет в море. Думал Инагост и о том, что в этой битве он погибнет и то будет справедливо.

Отгоняя думы, главнокомандующий морского флота поднялся на шканцы флагмана «Благомира». Дождь застилал глаза, холодный ветер пробирал до костей. Инагост, не обращая внимания на ненастье, встал рядом с капитаном судна Светояром, кормщиком корабля и военачальником Всеградом, который тоже не мог пережидать шторм в трюме. Вперёдсмотрящий помор доложил о том, что земли на горизонте нет.

– Если внук Стрибога и дальше будет серчать, придётся лечь в дрейф, – обратился к Инагосту капитан «Благомира» Светояр – суровый морской волк с тяжёлым взглядом. – Мы не сможем идти против ветра.

Инагост не ответил капитану: происходящее было знакомо Инагосту, как было оно знакомо и кормщику «Благомира» Всевиду. Морская битва Драгослава Великого в водах Блажена будет в памяти всегда. Как и страшный ослепляющий до беспамятства морок. Инагост не понимал той беспечности, с которой многие отнеслись к угрозе Севера, будучи уверенными в том, что после очередного поражения Змий не посмеет посягнуть на священную землю детей Сварога. И потому волны, что не пускали суда к островам, захваченным неведомыми силами Полоза, виделись Инагосту не простыми волнами осеннего ненастья конца судоходного сезона, невзирая на то, что ни слуг Полоза, ни таинственного Ния в море замечено не было.

– Главнокомандующий! – обратился к Инагосту Всевид, стараясь перекричать рокот стихии. – Прикажите лечь в дрейф! Мы не сможем обойти шторм!

Инагост продолжал молча смотреть на море.

– Думаю, пора, – согласился Всеград и посмотрел на Светояра. – Царь говорил о том, что это может быть обманом.

– И всё равно отправил суда! – возмутился капитан.

– У него не было иного выбора! – ответил Инагост, грозно глянув на Светояра. – Царь не мог оставить запад, даже зная о том, что произойдёт.

– Главнокомандующий, скажу вам, как думаю: был бы царь мудрее, понял бы, что надобно укреплять границы свободных земель, а не отправлять флот и дружины на погибель! – гневался Светояр.

– И оставить Запад в беде?! Это речи изменника! Ты…

Низкий гул прервал речь Инагоста: будто гром разразился не в небесах, а в глубине вод. Море утробно клокотало, и его первобытный рокот отзывался в груди.

– Перун всемогущий, – прошептал Всевид.

От рокота моря на горизонте поднялась вода: колоссальная стена тёмной воды катила свою мощь на суда сварогинов.

– Откуда… – опешил вперёдсмотрящий.

Слова помора потонули в гневе стихии: шипя и клокоча, могучая волна угрожающе надвигалась на суда. Вода будто хотела достать до небес, слиться с ними, настолько высоко она поднялась.

Гневно рокоча под протяжный вой Стрибога, море накрыло корабли.

Мир застила ледяная вода, и Инагост ощутил, как вместе с «Благомиром» полетел в кромешную тьму.

Инагост открыл глаза: мокрое дерево палубы корабля в свете безмолвного дня казалось отлитым из стали. И в этой стали отражалось небо – серое и низкое. Странно. Для Морова Царствия слишком светло, а для Ирия – темно. Да и птиц в памяти не было… Только лютый холод да вода. И звенящая тишина пленила дух.

Низкий с перекатами смех порезал тишину, и Инагост услышал помимо смеха шум дождя. По палубе побежали ручейки, и мир перед глазами ожил.

– Всё верно – ты ещё в Среднем Мире, сын Сварога! – прорычали рядом.

Инагост медленно поднял голову и ужаснулся: рядом с ним на палубе разбитого «Благомира» стоял высокий муж. Его одеяние было покрыто известняковыми наростами, с чёрных спутанных волос стекала вода, острые скулы украшали костяные пластины, а зелёные изумруды-глаза смотрели в душу. Голова у Инагоста кружилась, а потому представшего взору великана главнокомандующий морского флота принял за морок. Но сколько бы Инагост ни зажмуривался, серокожий громила оставался на месте.

– Да настоящий я, – хохотнул Ний. – Вставай, сварогин. За дело пора.

Инагост повиновался и медленно, опираясь о борт корабля, поднялся и осмотрелся. Представшая взору картина ужаснула главнокомандующего: в пенящемся под дождём море плавали останки кораблей, сам «Благомир» был разрушен – в палубе корабля красовались пробоины, ветрила были порваны, бизань – сломана.

– Была битва? – тихо спросил Инагост скорее самого себя. Последнее, что было в памяти – гигантская волна, укрывшая мир тьмой.

– Да, – кивнул Ний. – Битва, которой не было.

Инагост, не понимая, что происходит, хмуро смотрел на Ния сквозь пелену дождя.

– О чём ты говоришь, Полозов слуга? – сипел Инагост.

– Да хватит уже так меня называть! – наигранно воздел к небу руки Морской Князь. – Мы просто потопили ваши корабли – вот так и получилось, что битва была, но её и не было.

Инагост в гневе сжал кулаки.

– И ты спас меня? – догадался главнокомандующий.

– Да вот пришлось, – согласно рыкнул Морской Князь. – Славному князю Валераду требуется тот, кто его, предателя, сможет доставить в столицу живым и невредимым.

– Можешь отправлять меня к Мору, но я служить тебе не буду, – проговорил сквозь зубы Инагост. – Не буду служить тому, кто погубил моих людей!

– Я думал, ты служишь батюшке-царю, – пожал массивными плечами Ний. – И то, что я тебе велю, надобно исполнить по царской службе. – Морской Князь с грохотом подошёл к сварогину ближе и внимательно посмотрел на человека, что был в два раза его ниже. – Поверь, сын Сварога, ни мне, ни Полозу твоё служение не надобно, – покачал головой Ний, и Инагост отпрянул от зловонного дыхания морского человека. – А потому, коли ты того желаешь, я подарю тебе спокойную смерть, как я подарил её Световиту, и станешь ты, человече, Светом, а не Тьмой. И то будет дар мой. – Морской Князь занёс над головой Инагоста свою массивную руку, и главнокомандующего обдало холодом.

– Подожди! – невольно выкрикнул сварогин и устыдился. И Ний, нахмурившись, наклонил голову набок, но так и не стал шептать.

– Ты не хочешь становиться Светом? – удивился Ний. – Ладно, отправлю тебя во Тьму, благо ветра Неяви и Слово моего Благодетеля даровали мне и такую силу.

Инагоста насторожили слова Ния, но главнокомандующий спросил иное:

– Как мне надобно служить царю? – Инагост не ожидал, что перед ликом смерти он согласится исполнить волю Полоза и предать родную землю. Но занесённая когтистая лапа, похожая на человеческую руку, от которой веяло первозданным холодом, виделась хуже гильотины; и показалось Инагосту, что этот «дар» отберёт у него не только земную жизнь, но и посмертное бытие.

Ний, низко рассмеявшись, убрал руку, и холод отступил.

– Правильно, жизнь в Среднем Мире – великий дар, и надобно ценить его более остального, – проговорил согласно Морской Князь. – Твоя служба не будет тяжёлой, да и не предашь ты никого, как бы ты ни полагал обратное. Да Мор с тобой, – махнул на Инагоста Ний и, отойдя, продолжил: – Просто сопроводишь в столицу человека, кто хочет сознаться царю в том, что совершил дурное, и всё.

– И всё? – с недоверием переспросил Инагост, с трудом держась на ногах.

– И всё, – подтвердил Ний. – Не поплыву же я в стольный град пугать народ, да и воинов моря туда не отправлю, – усмехнулся Морской Князь. – Проследишь, чтобы князь Зелёного острова добрался до Солнцеграда, предстал перед Веславом, а затем вернулся. Обратно на Зелёный остров ты можешь не сопровождать его – останешься в Солнцеграде, если пожелаешь. На том твоя служба и закончится.

Инагост с недоверием смотрел на Ния.

– И как бы мы ни проверяли метательные орудия, есть то, что не одолеть… – сам себе пробормотал главнокомандующий.

Слуги Ния затащили «Благомир» на мель и помогли Инагосту сойти на берег. Главнокомандующий с ужасом отметил, что в живых остался он один. Не так страшил Инагоста Полозов взор, что был вновь обращён на него, как то, что люди погибли в море и у Севера почти не осталось войск для обороны. Надежда оставалась только на восточные острова – и то если морская стихия их не тронула.

Стрибог утих, и стальное небо моросило холодным осенним дождём, когда Инагост и Ний ступили на мокрую землю Зелёного острова. Инагоста вели под руки слуги Ния – после пережитого крушения военачальник был слаб. Ний, расправив могучую спину, шёл впереди, с его платья стекала вода, а земля содрогалась от его поступи.

Инагост отметил, что порт Славина, как и сама столица княжества, уцелел. Судя по тому, что разрушений не было, морская стихия Зелёный остров удивительным образом не трогала, хотя волны, потопившие флотилию, должны были докатиться и до земли. Инагосту вновь невольно вспомнилось крушение Солнцеграда, что довелось ему пережить много лет назад. Неужели всё повторяется вновь, только с ещё большим размахом?

Удивило Инагоста то, что в порту Славина оказались живые люди (главнокомандующий предполагал, что в живых Ний навряд ли кого оставил, и был удивлён тому, что встретил мирных горожан), которые расступались перед Нием и кланялись ему до земли.

– Удивляешься моей милости? – не оборачиваясь, рыкнул идущий впереди Ний. – Мирных людей, без щитов и мечей, мы не трогали.

Инагост Морскому Князю не ответил: милость Полоза и его слуг была главнокомандующему знакома. Инагост старался выдворить из дум совесть и силился идти самостоятельно.

Славин, как и многие города Сваргореи, окружала сложенная из серого камня стена с дозорными башнями, наверху которых красовались небольшие теремки. Инагост отметил, что зодчие Славина вдохновлялись Солнцеградом, но стольный град Зелёного острова уступал белокаменной столице Сварогреи в размахе и величии. Славин оказался городом небольшим, но аккуратным, с деревянными и каменными домами, богато украшенными росписью и резьбой. Терема строили на арочных подклетах – традиция, идущая с Велейных островов. Город украшали хвойные деревца, подле многих домов были разбиты сады – не зря остров именовался Зелёным.

Кроме сварогинов, что почтительно кланялись Нию, на улицах Славина можно было встретить и следящих за порядком людей моря. Инагост вновь сокрушённо думал о том, что происходящее знакомо до боли.

Княжеский терем, традиционно располагающийся рядом со Свагобором в центре города, окружали невысокие сосёнки, что перемежались редкой белохвоей. За теремом князя Славина можно было видеть резные крыши двух гостевых теремов и золочёные осенью деревья сада. Подле искусной кованой ограды княжеского терема несли почётный караул слуги Ния. Высокие, в два человеческих роста, витязи поклонились Нию и отворили перед ним врата.

Ний привёл Инагоста в тот терем двора, где жили в заточении великий князь Валерад и его семья.

Валерад – хмурый муж с тяжёлым взглядом серых глаз и русыми с проседью волосами – сидел на обитой бархатом лавке подле стены, обхватив руками голову. Бажена не стала серчать на него: княгиня, выслушав веление Ния, сказала, что останется на Зелёном острове с двумя дочерьми.

Ний представил князю Инагоста. Валерад, опустив руки и узнав главнокомандующего, лишился дара речи. Когда же князь Зелёного острова услышал от Инагоста о том, что флот Солнцеграда погиб, придя Западным островам на помощь, то схватился за сердце.

– Полно, – рокотал Ний, смотря на поражённого Валерада. – Я пришёл на землю не губить вас, дети Сварога, а спасать.

– Что?! – позабыв себя, спрашивал Инагост, которого всё ещё держали слуги Ния. – Ты погубил флот! Ты уничтожил острова…

Ний обернулся на Инагоста и покачал головой:

– Спасение никогда не обходится без жертв. Придёт время, и вы ещё вспомните меня, дети Сварога.

Стихия превратила Велейные острова в руины. Сварог затянул голубое небо пепельными тучами, и дождь умывал холодными слезами покалеченные города. Некогда ажурные терема и резные дома мёртвыми обломками лежали на серой земле. Оставшиеся в живых люди ютились среди развалин, и сердца сварогинов сковывало страхом от близящихся холодов: если не слуги Полоза, то студёные ветра зимы погубят их.

Завид, капитан «Рослава», как и его поморы, был среди тех немногих, кто выжил в столице Велейных островов – городе Велее. Ний вместе со своим народом ушёл с разрушенных земель, вверив оставшихся в живых людей воле Макоши. Перед тем как покинуть остров, Ний приказал Завиду повелеть корабельному волхву отправить голубя с вестью о случившемся в Солнцеград. Завида удивил благородный наказ Ния, который даже поймал для сварогинов птицу, но он исполнил его. И только тогда, когда спустя тройку седмиц на горизонте вновь поднялись исполинские волны, чудом не докатившиеся до земли, Завид подумал о том, какова была истинная причина благородства Ния, и ужаснулся тому, что сотворил. Капитан «Рослава», как и волхв судна, думал, что благодаря его бересте погиб отправленный на помощь Западу флот.

Глава 25

Громовые стрелы

Холодный ветер сделался ледяным, и чёрные воды под свинцовыми тучами вздымались подобно горам. Серебряное кружево Слов, защищающее флот Власова острова, едва сдерживало встречный ветер; Полоз рокочущим гласом воспевал волны, что несли его суда против сил Перуновой стихии, а Горыч плыл перед флотилией, дабы первым встретить опасные льды.

Злата, вновь приворожив себя к бизани, отчаянно шептала, стараясь укрепить хранящие суда Слова. Царевна не обращала внимания ни на холодный ветер, ни на дождь, ни на промокшее до нитки платье, ни на растрёпанные волосы. Всё внимание Златы было обращено на Слова, но царевна чувствовала, что, несмотря на Песнь Полоза, силы медленно, но покидали её, и недалёк тот час, когда придётся встретить стихию без ворожбы.

Миодраг и Бронимир находились на шканцах рядом с капитаном «Благосвета» Чернеком, кормщиком корабля Гудиславом и вперёдсмотрящим помором Зоремиром. Волхв Полоза смотрел на то, как ворожит Злата.

– Впервые вижу подобное, – пробасил Чернек, обернувшись на Миодрага. – Но, боюсь, даже Сло́ва нашей царицы не хватит для того, чтобы суда устояли перед мощью самого Перуна.

Вопреки ворожбе Златы «Благосвет» заливало водой, вопреки Слову Полоза встречный ветер тягался с попутным, и волны угрожающе качали корабли.

Миодраг посмотрел на капитана.

– Ты боишься, а оттого ты слаб, помор. Слаб, как и я, – говорил волхв. – В сердце нашей царицы никогда не было истинного страха – этим она не похожа ни на кого из нас. А потому мы достигнем Мёртвых Земель, можешь в том не сомневаться, – молвил Миодраг, и Чернек, нахмурившись, кивнул. – Правь судном, и всем нам придётся вступить в битву с неведомым.

Громогласная буря набирала мощь, и хранящие корабли Слова с трудом выдерживали натиск стихии. Чёрное море, пенясь, утробно рокотало – Полоз воспевал волны против волн, воспетых его братом. Горыч, плывя перед флотилией, рассекал воду мощным телом, поднимая фонтаны брызг.

Капитан Чернек отдал приказ поморам брать рифы[33], и сварогины, борясь со стихией, принялись за работу. Людям мешали мечи у пояса, которые они взяли по приказу царевны, но никто из поморов не ослушался Наместницу Полоза и не сложил оружие.

Бронимир смотрел на шепчущую Злату, и смутные противоречивые чувства наполняли душу князя. Бронимир был уверен в том, что царевна никогда не подвергнет себя опасности, что Злата лучше обманет, чем скажет истину, которая может быть для неё угрозой. Но между той самодовольной и тщеславной девой, что самовольно заняла его трон, и той Златой, что видел князь нынче, пролегала пропасть. Отчаянная царевна, безрассудная и смелая в своём благородном стремлении восстановить справедливость. Или сие – вновь коварная хитрость, нужная Наместнице Полоза и Повелителю, дабы заставить людей идти за ними по доброй воле?

– Угроза из моря! – обернулся на капитана вперёдсмотрящий юноша Зоремир. – Прямо по курсу!

– Угроза? – переспросил Чернек. – Ты можешь изъясняться вернее?

– Я не знаю, что это! – Помор протянул капитану подзорную трубу.

Чернек взял подзорную трубу и посмотрел в неё.

– Отец Сварог… – прошептал капитан.

– Что там? – спросил Бронимир.

Капитан молча передал князю трубу. Бронимир, грозно глянув на обескураженного Чернека, взял трубу и посмотрел в неё. На горизонте, где беснующееся море сливалось с клубящимися тучами, с неба в воду протянулись ветвистые лиловые молнии, будто стена. А за молниями разгоралось неясное зарево.

– Граница, – догадался Бронимир, передав трубу Миодрагу. – То, что мы видим, граница наших вод. Не представляю, как мы пройдём её.

– Мы в руках нашего Повелителя и его Наместницы, – постарался уверенно ответить волхв, посмотрев в подзорную трубу на горизонт. Но даже Миодраг не смог придать своему голосу мужества. – Они не оставят нас.

Миодраг помнил давнее видение, что ниспослал ему Полоз, когда пал Драгослав. Повелитель явил Мёртвые Земли и пленённого Бессмертного, Слово которого поможет судам преодолеть ветра Неяви и Океан Блуждающих Льдов. Но некоторые корабли должны будут погибнуть в водах, дабы остальные смогли пройти.

Бронимир хмуро посмотрел на Миодрага, но волхву не ответил.

По велению Перуна внук Стрибога в леденящем гневе пытался остановить корабли. Злата, сжав кулаки, всё отчаяннее шептала: она старалась оставаться духом в ледяной пучине вод, быть ими и брать их силу, дабы окружать ею суда.

– Впереди воды Перуна! – рычал Полоз. – Покину я тебя, дочь моя, ибо меня ждёт славная битва с братом. Орудиям вашим не одолеть защиту, что возвёл мой брат. Прикажи людям убрать паруса и будь готова к бою. И не забывай о ветре Неяви – его силу ты вольна брать.

Злата ощутила, как холод покинул её дух, и открыла глаза. За пеленой дождя и мерцающей ворожбы Слов лиловым светилась граница миров – невластные людям воды и земли, лежащие в тридесятом царстве и хранящие Врата Неяви. Царевна осмотрелась: поморы отчаянно выполняли приказ капитана, уменьшая паруса. Злата знала, что ворожба, хранящая флот, падёт под натиском стрел Перуна. К тому времени ветрила, как велел Полоз, надобно убрать.

Царевна, прекратив ворожить, подошла к капитану, рядом с которым находились кормщик Гудислав, Миодраг и Бронимир.

– Необходимо убрать ветрила, – скомандовала Злата, не ответив на учтивые поклоны сварогинов: действовать нужно быстро. – Если мы хотим вернуться на парусах, нам надо спасти их от громовых стрел.

– Приказать идти на штормовых? – уточнил Чернек.

– Нет, – ответила Злата. – Не просто уменьшить рифы, необходимо убрать все паруса! И возвестите боевым рогом об этом остальным судам.

– Ваше величество, но без парусов мы ляжем в дрейф, – возражал Чернек. – Или вы полагаете, что Повелитель не поможет нам пройти границу вод?

– Полоз воспоёт нам волны, – с нажимом ответила Злата и обернулась на нос корабля: стена лиловых молний приближалась. – Сбавлять паруса! Быстрее! – крикнула она, и Чернек передал приказ поморам.

Другие суда флотилии, завидев, что делает флагман, как и надеялась Злата, тоже убирали паруса.

– Злата, что мы делаем? – осторожно спросил Бронимир царевну. Злата обернулась на князя.

– Пытаемся выжить, – хмуро ответила она и, посмотрев на Чернека, приказала: – Готовить метательные орудия!

– Орудия?! – переспросил поражённый капитан. – Но против кого?

– Надеюсь, никого. Отдавайте приказ! – Злата вновь обратила взор на горизонт.

Ворожба, хранящая суда, всё ещё сверкала; дождь становился тише, и лиловые молнии делались ярче. Чёрное море уже не так бесновалось, а внуки Стрибога не боролись отчаянно друг с другом. Горыч по Слову Полоза ушёл в глубокие воды: трехглавый змей больше не рассекал волн перед «Благосветом».

Злата, чувствуя, как бьётся сердце, вглядывалась в горизонт.

– Вы услышали Слово Повелите… – обратился Миодраг к Злате, но рокот, ещё более низкий и глубинный, нежели Полозов глас, отозвался в груди. Звук нарастал, ветер стихал, кружево Слов над кораблями дрожало, и ворожба, хранящая суда, рушилась. В воздухе запахло свежестью грозы: фиолетовые молнии становились ближе, а зарницы освещали чёрные клубы туч. Люди обеспокоенно озирались.

– Продолжать убирать паруса! – прокричала Злата, видя, что сварогины растерялись.

Дождь закончился, чёрное море успокоилось, и корабли, убрав паруса, тоже замерли, будто скованные ворожбой, недалеко от границы океанов, где сверкали молнии.

– Мы не плывём, – растерянно проговорил Чернек, непонимающе смотря на царевну, которая внимательно вглядывалась в морскую пучину. – Без парусов мы…

Но капитан «Благосвета» не закончил свою речь: рокочущее море зашипело и, осветившись холодным сиянием, изрыгнуло снопы света, что взметнулись ввысь и исчезли в тучах, которые оттого налились ещё большей чернотой – среди белого дня будто наступила ночь. Мир затих – воцарилась звенящая тишина.

– Громовые стрелы, что пали в море, вернулись к своему Повелителю, – прошептал, догадавшись Миодраг. Царевна посмотрела на волхва.

– Вспомните о Силе Звёзд, – повелела она. – Полоз откроет нам границу, вступив в битву с братом, но нам тоже придётся воевать с силами, хранящими границу людских вод.

И тут замерший в безмолвии мир расколол невероятной силы гром, и с неба пошёл град: льдинки рушили оставшуюся ворожбу, прорывая хранившее корабли серебристое кружево. Град, падая на палубу, собирался вместе, превращаясь в неясных призраков, наполненных светом.

– Отец Сварог, – прошептал кормщик Гудислав, смотря на то, как в сизых сумерках рождаются духи. Сотканные из тусклого сияния фигуры обступали испуганных людей. Над кораблями пронеслись возгласы: светящиеся в наступившей тьме навьи, ещё ничего не успевшие сделать, пугали поморов. Моряки бросали работу, пытаясь защититься от безмолвных призраков. Но стоило помору коснуться наполненного светом человека, как сварогин тотчас каменел.

Суда охватила паника. Обездвиженные моряки оставались живыми – в их глазах плескался ужас, передаваясь тем, кого не коснулись ожившие громовые стрелы.

– Отец Сварог, – прошептал Чернек, во все глаза глядя на парящую рядом фигуру из света.

– Не трогайте их! – крикнула Злата, видя, как заворожённый капитан тянет к сияющему человеку руку. Но царевна не успела одёрнуть Чернека: на глазах у всех капитан застыл, будто статуя.

Град прекратил идти: сияющие навьи – безмолвные стражи Океана Блуждающих Льдов, сотканные изо льда, – обступали людей – тех, кто посмел нарушить их вековой покой, хранимый Громовержцем.

Миодраг зашептал, и серебристое кружево слов окружило его, не позволяя ожившему льду приблизиться к волхву.

– Злата! – грозно обратился к царевне Миодраг, видя, что она не следует его примеру.

Царевна не ответила волхву: она внимательно смотрела на призрака, что парил прямо перед ней. Очертания нави лишь отдалённо походили на человека: в сияющем свете можно было различить парящие в своей силе ледяные наконечники громовых стрел. Если их направить Словом… Злата закрыла глаза, приготовившись волхвовать, но тут кто-то резко потянул царевну за руку, и Злата, от неожиданности испугавшись, открыла глаза: её рука замерла в дюйме от светящейся нави. За другую руку царевну держал Бронимир.

– Если вы окаменеете, то погибнем мы все, – строго проговорил князь, и Злата, нахмурившись, обернулась на Бронимира. Князь с искренним беспокойством смотрел на неё. Царевна невольно разозлилась: её дух явил непозволительную слабость. Но Злата, подавив в себе порыв гнева, поблагодарила князя за помощь.

И тут с чёрного неба молнии протянулись к навьям, наполнив их силой и превратив безвольно парящих призраков в могучих воинов с горящими мечами и щитами, сотканных из света стрел Громовержца.

Слуги Перуна, явившиеся из громовых стрел, напали на сварогинов. Но напали не для того, чтобы лишить жизни сынов Сварога, а для того, чтобы обездвижить и не дать войти в смертельные воды. Люди боялись вышедших из света молний навий: светящимся воинам были не страшны даже мечи, а лёгкое касание сияющего человека обездвиживало сварогина.

– Что же делать?! – едва ли не кричал вперёдсмотрящий Зоремир, пятясь от идущего на него защитника Океана Блуждающих Льдов.

– Меч! – отвечал ему кормщик Гудислав, поспешно доставая оружие из ножен. – Не зря Злата нам велела…

Кормчий осёкся на полуслове, увидев, как прошёл сквозь сияющий дух меч Зоремира, а сам вперёдсмотрящий окаменел.

Поморы и дружинники боролись с навьями всем, что попадалось под руку, но слуг Перуна ничего не брало. Некоторые сварогины, не выдержав, прыгали с бортов кораблей в море.

Растерянная царевна, окружив Словами себя и Бронимира, не понимала, что происходит: почему её люди гибнут, а Полоз не приходит к ним на помощь? Неужели та плата, о которой ей говорил Миодраг, будет так велика?

Злата, закрыв глаза, обратилась к Полозу, но Повелитель не ответил ей. Горыча царевна не чуяла тоже. Только холод. Лютый холод, что летел на крыльях ветра, превращая мокрое платье в ледяную тюрьму. Вместо ворожбы царевна чувствовала, как от холода стучат зубы. Ледяной страх пронзил, и Злата открыла глаза. В ночи за мерцающим кружевом Слов сверкала битва: сварогины из последних сил защищались от оживших молний, что ниспослал Громовержец; многие уже превратились в статуи, неподвижно замершие на палубе корабля, и только страх и отчаянье в их глазах говорили о том, что люди ещё живы. Несколько раз человекоподобные молнии Перуна пытались достать Злату и князя, но Слова царевны не позволили им коснуться её и Бронимира.

А за тенями других кораблей неистово сверкали молнии, что соединили небо и море ослепительной паутиной.

От ужаса у царевны перехватило дыхание. Неужели Полоз оставил её? Неужели обманул ради извечной вражды с братом? Как так…

– Царевна? – спросил Бронимир, и Злата обернулась на князя. Мокрые волосы паутиной облепили его мраморное искажённое страхом лицо. В чёрных глазах Бронимира Злата увидела то, что не видела прежде: князь ждал её решения, он надеялся на то, что она спасёт всех. Царевна прочитала мысли Бронимира, и ей захотелось кричать от злости – она не знала, что делать. Князь ей верил, люди ей верили, а она не знала, не знала! И Полоз молчал!

– Вы не знаете, что делать? – тихо спросил князь, видя разочарование и боль в голубых глазах царевны.

– Знаю! – рассердившись, отрезала Злата, и Бронимир сокрушённо покачал головой.

– Вы и так сделали то, что не по силам ни одному человеку, – отвечал Бронимир, и Злата ещё больше хмурилась. – Не знаю, хватило ли бы у меня духу на подобное, будь я на вашем месте.

Злата исподлобья смотрела на Бронимира.

– Никогда, князь, не пытайтесь мне льстить, – процедила царевна, сжав от злости кулаки. – Самое отвратительное, что я слышала, – это пустые лицемерные хвалебные речи! С бесчестием, что стоит за подобными словами, не сравнятся и ветра Смерти! – Злата тяжело дышала, смотря на Бронимира, хмуро взиравшего на неё. – Ветра Смерти… Точно! – воскликнула царевна. – Я знаю, что делать! – Злата взяла за руку опешившего князя и, закрыв глаза, зашептала.

Бронимир ощутил, как от руки царевны, крепко державшей его, будто протянулись, сковав холодом, невидимые нити. Шёпот юной волхвы обжигал ещё бо́льшим льдом, нежели ветер, который пытался порвать защищающую Бронимира и Злату ворожбу.

Миодраг, окруживший себя Словами и пытающийся воевать со слугами Перуна, увидел, как ярче разгорелась ворожба, хранящая царевну и князя. «Да поможет тебе Повелитель, Наместница Полоза, – подумал Миодраг, Словом отбивая выпад молнии витязя Громовержца, – нам без тебя долго не продержаться».

Злата, закрыв глаза, брала у Бронимира силу: царевна даже себе боялась признаться в том, что едва держится на ногах от усталости. Наместница Полоза должна быть сильной, чего бы эта сила ни стоила. И Злата будет сильной – она освободит отца и восстановит справедливость. А за мать отомстит отец.

Взяв у Бронимира силу, царевна обратилась к ветру Неяви, что дул, несмотря на защищающую мир людей стену из молний, которые продолжали ослепительно сверкать, выбивая из моря волны: Полоз и Перун вели отчаянную битву.

Ледяной ветер Смерти откликнулся на зов Златы и окружил её. Холод, истинный, первобытный, сковал дух царевны, и за закрытыми веками Злата увидела отвратительных созданий Мора: дети Неявленного тянули к царевне свои скрюченные руки, а визг навий сводил с ума. Невольный страх окатил ледяной волной, Злата едва не замолкла и чуть не пала во тьму. Но ветер узнал её, узнал ту, что и не надеялся больше увидеть. Его дочь пришла за ним – сам Полоз, что отвернулся от своего Бессмертного слуги, привёл её! Змий желал вернуть своего Наместника, дабы вновь подчинить своей воле Свет. А это значит, что война, которую он начнёт, станет битвой Богов.

Ледяной ветер в ликовании своём поднялся и, набирая мощь, закружил вокруг кораблей. Злата, продолжая держать Бронимира за руку, открыла глаза и отчаянно шептала, не обращая внимания на усилившийся холод. Царевна чувствовала явно: теперь ветер Смерти на её стороне.

Люди видели, как опустились на суда чёрные ветра – ледяная мгла кружила вокруг сотканных из Перуновых молний витязей, не давая им коснуться людей. Дыхание ветра Смерти разрушало громовых воинов: создавшая их ворожба рушилась, и слуги Перуна распадались на осколки льда. Дыхание Смерти морило не только воинов Громовержца – Сварожич в огнивицах потух. Но поглощённые битвой люди этого не заметили.

– Теперь их можно победить! – прокричала Злата и, выхватив из ножен Бронимира меч, атаковала, разорвав хранящую её и Бронимира ворожбу, ближайшего к ней слугу Перуна. Чёрные трещины, побежавшие по телу сияющего мужа, опалённого дыханием ветра Мора, от выпада царевны налились ещё большей тьмой и, разлившись по воину, раскололи его на льдинки, что, пав на палубу, искрами вознеслись в небеса.

Поморы последовали примеру царевны: сварогины атаковали мечами сияющих навий, и наполненные силой громовых стрел воины рассыпались, и искры льда поднимались во тьму. Но ветра Смерти губили не только оживших молний: как ни старался ветер Неяви щадить людей, его ледяное дыхание сковывало живых, и только отчаянная битва не позволяла детям Сварога погибнуть от холода.

Ветра Неяви летали над кораблями, губя воинов, созданных из громовых стрел, и моря людей.

– Царевна! – крикнул Бронимир. Злата оглянулась: князь пятился назад, уворачиваясь от выпадов сияющего оружия ожившей молнии, по телу которой уже бежали чёрные трещины. Злата замахнулась на слугу Громовержца мечом, но спину пронзило ледяное касание, что едва не выбило дух. Из последних сил царевна обернулась: наполненные лиловым светом глаза витязя Перуна были слишком близко. Превозмогая сковывающий холод, сжимая обеими руками меч, Злата с криком вонзила оружие во врага. Ослепительный свет застил глаза, когда сияющий витязь тысячью льдинок рухнул к ногам неподвижной царевны.

– Злата! – ахнул Миодраг, сражаясь с воинами Громовержца силой своих Слов. Царевна, сделавшись бледной как снег, замерла с протянутым мечом.

Бронимир продолжал пятиться назад, когда окаменела Злата. Князь, подавив невольный ужас (пала Наместница Полоза!), едва увернувшись от очередного выпада нави, обежал сияющего витязя и, шагнув к замершей Злате, взял из её рук меч. В глазах царевны плескалась граничащая с отчаянием злость, и Бронимир понял, что царевна жива.

Не говоря Злате ни слова, Бронимир, превозмогая холод ветра Неяви, атаковал вновь обернувшегося на него громового витязя, и слуга Перуна рассыпался в прах.

Не в силах пошевелиться, Злата сквозь злость, обуявшую дух, смотрела на то, как сварогины сражаются с воинами Перуна, борясь с холодом Неяви. Миодраг шептал Слова, которые серебряным узором опутывали его врагов; Бронимир и другие мужи разрубали громовых витязей мечами. Синюю мглу освещали искры оскольков льда, на которые рассыпались поверженные слуги Громовержца. Искры возносились в небо, и Злате чудилось, будто с палубы «Благосвета» и других кораблей идёт снег. Скованная ворожбой царевна не заметила, как от воцарившегося холода её платье заледенело.

Ветер Неяви крепчал, кружил вокруг воинов Перуна, и созданные из молний витязи, покрываясь чёрными трещинами, обращались в прах. Но чем меньше оставалось сияющих воинов, тем темнее становилось: в наступившей среди белого дня ночи мир освещали только лиловые молнии, хранящие границу Океана Блуждающих Льдов.

И вдруг ослепительный свет прорезал сгустившуюся мглу, и бытие расколол оглушительный гром: начавшись с утробного подводного клокотания, рокот разразился душераздирающим аккордом. Слово Мора, данное ветру Неяви, оглушило людей. Мощный гром рокочущей волной прокатился по кораблям, отозвавшись в груди дрожью, и пала ворожба, превратившая сварогинов в живые изваяния. Но Слово ветра Смерти едва не сморило людей холодом: как бы ни слушали ветра Неяви своего нового Повелителя, их природа была губительна для людей.

Ослеплённая светом и оглушённая громом, Злата не поняла, что ворожба, сковавшая её, пала. Продолжая по-прежнему стоять, позабыв себя, царевна смотрела на разворачивающееся вокруг неё действо.

Чёрный туман ветра Неяви, опустившись с кораблей на воду, собирался вокруг молний, что протянулись с небес, стеной храня воды Океана Блуждающих Льдов. Туман, шипя, наползал на молнии, поглощая их свет и оттого наполняясь бо́льшей тьмой. Плотные нависшие над флотом тучи ощетинились синими разрядами. Чёрный стелящийся над морем туман, обратившись в птиц, метнулся к небесам. Молнии из туч протянулись к птицам, но громовые стрелы не причинили вреда посланницам Неяви, защищавшим суда детей Сварога.

Гром разбудил затихшее море, и оно, пенясь от недовольства, в гневе подняло волны. В свете сверкающих разрядов бушующая вода переливалась, будто наполненный тьмой изумруд. Чем ярче сверкали молнии, тем гуще клубилась тьма, и выше вздымались волны, угрожающе качая суда.

Ещё один раскат грома содрогнул Явь, и волны, воспетые Полозом, поднялись перед ослепительной стеной молний, окатив корабли ледяным дождём. Вода с шипением пала на разряды и, с оглушительным треском расколов несколько из них, опала. Мощные волны со стоном прокатились по морю, едва не погубив корабли.

Птицы Неяви чёрным дымом кружили под наливными тучами, не давая громовым стрелам пасть на суда детей Сварога.

Не успело море успокоиться, как клокочущий глубинный рокот поднял ещё одну волну, что, шипя, обрушилась на молнии, которые ответили ей оглушительным треском.

– Полоз! – догадалась Злата и удивилась тому, что смогла говорить. Поняв, что ворожба более не пленит её, царевна подошла к Чернеку, который, как и все, заворожённо смотрел на битву Богов.

– Капитан, прикажите открыть из метательных орудий огонь! – приказала царевна. Она была уверена, что орудия, которые построили слуги Полоза для всего флота Сваргореи по приказу её отца, помогут в битве. Чернек, с трудом оторвав взор от разворачивающегося действа, обернулся к Злате. Мокрое платье капитана заледенело на ветру; усы и волосы Чернека покрылись инеем. Мертвенное лицо исказила гримаса страха.

– Что? – едва дыша, переспросил капитан. Чернек, как и Злата, поразился тому, что, несмотря на обжигающий холод, мог двигаться.

– Пока ветра Неяви не позволяют стрелам Перуна атаковать нас, мы должны помочь Повелителю! – приказала Злата дрожащим голосом. Злата чувствовала, как стучат от холода зубы: ещё немного, и ветра Неяви, защищающие корабли, заморозят людей насмерть.

– Если мы откроем огонь по молниям, неизвестно, чем это закончится, – попытался возразить Чернек, но голос капитана звучал неубедительно – сипел и дрожал. Злата заметила, что зубы у Чернека стучат тоже.

– В таком холоде мы долго не продержимся! Надо вступить в битву и скорее завершить её! – воскликнула Злата, указывая на небо. Гром гремел, клубящиеся тучи, казалось, вот-вот падут на корабли; лиловые молнии сверкали, но их стрелы таяли во тьме Неяви, хранившей суда. Ледяной ветер Смерти кружил над флотом вместе с чёрными птицами: чем отчаяннее дул ветер неявленного, тем неистовее сверкали молнии.

Чернек с ужасом посмотрел на Злату: холодные молнии освещали царевну, и в их мертвенном свете Злата привиделась капитану навью. В покрытом сосульками платье, с заледенелыми волосами и серой кожей. Но Чернек, отогнав наваждение, молча кивнул и сам протрубил в рог, обращая внимание поморов на себя.

Несмотря на рокот стихии, зов рога вывел детей Сварога из забытья: многие, обернувшись на звук, с удивлением отметили, что пала ворожба.

– Поднять паруса! – командовал Чернек, и его голос, усиленный ворожбой Златы, разнёсся над судами. – Развернуть суда и приготовить метательные орудия к бою!

Миодраг, с трудом поборов оцепенение, обернулся на Злату, стоявшую рядом с капитаном.

– Царевна! – Волхв подошёл к Злате и, поклонившись, тихо произнёс: – Не до́лжно смертным вступать в битву Богов.

– Коли так боитесь, можете спуститься в трюм, – вздёрнула подбородок Злата.

– Человек – не Бог! – возмущался Миодраг. Траурные одежды волхва мерцали инеем в свете битвы стихий; седые волосы казались созданными из снега, а бороду украсили сосульки. – Одумайтесь!

Злата зло посмотрела на Миодрага.

– Не смейте сомневаться во мне и Повелителе на людях! – гневно прошипела царевна, заметив, что кормщик Гудислав, капитан Чернек и юный Зоремир, нахмурившись, смотрели на волхва. – Я знаю, что делаю!

– Очень надеюсь на то, – с поклоном ответил Миодраг.

– Готовить орудия! – отдала приказ Злата. Бронимир обратил на царевну хмурый взор. Платье князя застыло на ветру, волосы превратились в заледенелый ком, но Бронимир, пересилив боль от холода, поднялся на шканцы.

Дети Сварога, борясь с морозом, подняли скованные инеем паруса, и пронзительный ветер Неяви, слушая Слово Златы, наполнил ветрила, помогая развернуть суда. Поморы заложили в метательные орудия сосуды с зажигательными смесями и камни, смазанные смолой. Сделавшиеся ледяными паруса хрустели на ветру; дерево кораблей, покрывшись изморосью, тускло мерцало на свету от вспышек молний.

Когда спала, погубив несколько молний границы Океана, очередная волна Полоза, сварогины по велению Златы подожгли смолу и открыли из метательных орудий огонь.

Ослепительный свет прорезал мглу, и молнии, впитав в себя мощь пущенного в них огня, разгорелись неистовым пожаром. С оглушительным треском протянулись новые разряды, едва не сбив при этом ближайшие корабли.

Злата с ужасом смотрела на то, как море и небо полыхали лиловым пламенем.

– Царевна! – Миодраг подошёл к Злате и, взяв её за руку, развернул к себе. – Что вы наделали?!

– Как вы смеете?! – Злата вырвалась из руки Миодрага и шагнула назад.

– Да так и смею! – возмущался Миодраг. Разгорающееся зарево освещало лицо старого волхва, отражаясь от его покрытых ледяной коркой белоснежных волос. – Вы только что погубили всех нас!

– Нас, защищая, губят ветра Смерти! – протестовала Злата.

– Мы переживём эти холода, я вам говорил! – возразил волхв. – И вы знаете, что потребуют ветра за то, чтобы мы прошли границу вод!

– Я знаю! И я собираюсь отдать это им!

Царевна сжала кулаки, но Миодраг не успел возразить: «Благосвет» накренялся на волнах; новые молнии с треском вспороли воду близ судов, и даже ветер Неяви не мог сдержать наполненную Светом стихию.

Злата обернулась на нос корабля и, приворожив себя Словом к палубе, смотрела на то, как заваливается «Благосвет».

Море рокотало, молнии неистово сверкали, разгораясь пожаром, что скрыл все те бреши, которые смог пробить Полоз. Сердце Златы сжалось: она ошиблась! Лютый холод испугал её, и её Дух явил непозволительную слабость! Даже Миодраг это видел, но царевна не могла признаться ему. Теперь из-за её ошибки не только погибнут корабли, но и отец не сможет вернуться в Средний Мир. Полоз говорил о том, что её строптивость когда-нибудь её погубит! Но Злата ничего не могла с собой поделать: в душе царевны полыхал пожар, который возможно потушить только справедливым возмездием. Умереть, не отомстив, было очень страшно. Ради своих родителей царевна была готова на что угодно, даже стать равной Богам. Девушка чувствовала, как предательские слёзы холодят лицо, застывая на леденящем ветру.

– Злата! – вскрик Бронимира вывел царевну из невольного забытья: судно опасно накренялось, и князь, которого не держала ворожба, пал, как и другие сварогины, на покрытую льдом палубу.

Царевна, прошептав Слова, направила на князя ворожбу, приковав его к кораблю. Злата прошептала Слова и для Чернека с Гудиславом (Миодраг спас себя сам), для Зоремира и для всех тех поморов, кому могла помочь.

Море, не выдержав вспоровших его молний, шипя от боли, вздымало волны, ещё больше накреняя корабли, и люди с криками срывались в пенящуюся воду. Свинцовые тучи почти ложились на тёмные облака ветра Неяви, хранившие суда; птицы Мора кружили под облаками, ловя громовые стрелы своими телами.

Стихия грозно выла, набирала мощь; из морских глубин вновь раздался клокочущий рокот Слова Полоза, и море, подняв по велению Его Слова сверкающие воды, обрушило их на хранящие Океан Блуждающих Льдов молнии. От удара воды о стену лилового огня содрогнулась земля, и огненные искры взметнулись до небес под раскат неистового грома. Вода, на мгновение застыв, с грохотом опала в море, перевернув один из кораблей.

Поднявшийся ветер рвал ветрила оставшихся судов. Бронимир, вцепившись в заледенелый пол, с ужасом смотрел на происходящее. Злата, дрожа от холода, не могла вымолвить и слова.

Море бесновалось, молнии отвечали ему шипением и треском: чем выше поднимались волны, тем ярче разгорался огонь. Море рокотало Полозовым гласом, а Перун высекал из туч лиловые разряды. Но ни огонь, ни вода не желали уступать друг другу. Стихии, слившись в вечной борьбе, обернулись Вихрем: на границе миров из бурлящих волн явился сияющий столп огня и воды, что взметнулся до небес и, собрав своей силой молнии, закружил их внутри себя в ледяном гневе.

– Полоз всемогущий… – прошептал Миодраг, глядя на явившегося монстра.

Вихрь, порождение борьбы стихий, рокоча, набирал мощь: братья, Перун и Полоз, позабыли себя в войне друг с другом. Вихрь поднимал всё больше волн, кружась в ослепительном танце. Внутри изумрудной воды сверкали молнии, и в их отсветах виделись наполненные светом глаза ожившего стража.

Царевна, с трудом совладав с собой, обратилась к ветру Неяви, парящему над кораблями. Но ветер, посланный её отцом, не ответил ей. Птицы из последних сил сдерживали летящие на суда громовые стрелы.

Злата вновь перевела взгляд на «Благосвет»: корабль накренялся на другой бок – ещё немного, и ветрила, что по её приказу подняли поморы, лягут на воду. Ужас льдом обуял царевну: вихрь, рокоча и разрастаясь, угрожающе двигался на суда. Один корабль уже пошёл ко дну. Если погибнут остальные… Злата помнила, что некоторые суда должны отправиться к Мору, дабы флагман достиг Мёртвых Земель. Но их должен был забрать ветер Неяви, а не море… Или…

Злата сквозь слёзы видела, как стихия увлекла ко дну ещё один корабль, и Полоз не помог ему удержаться на плаву.

– Это конец, – в отчаянии прошептала царевна.

– Никогда не говорите так! – ветер донёс слова Бронимира, и царевна обернулась на князя, что сидел на палубе, прикованный к кораблю ворожбой. Вода застилала мир, но даже сквозь паутину волос, опутавших лицо, Злата различила глаза Бронимира. И в них впервые не было ненависти.

– Я виновата в том: я приказала открыть огонь и этим разбудила Вихря, – вздёрнув подбородок, ответила царевна. Злата смахнула слёзы, не обращая внимания на то, что «Благосвет» почти коснулся ветрилом воды. – И по моей вине мы все погибнем. Свои ошибки нужно признавать.

Бронимир не успел ответить Злате: нечеловеческий толчок из-под воды сотряс «Благосвет», и корабль, простонав, всплыл. Ещё раз качнувшись, «Благосвет» выровнял своё положение. Море, рыча, вспенилось рядом с флагманом, и Горыч, рассекая волны, поплыл в сторону Вихря.

– Горыч! – с радостным отчаянием воскликнула царевна. Она догадалась, что нужно делать.

Злата, пристально смотря на змея, закрыла глаза и зашептала, обращаясь к Горычу – в нём одном была надежда на спасение. Змей ответил царевне и открыл её свой разум: дух Златы обдало льдом, и она увидела мир глазами Морского Царя. Холод сменился жаром, ледяная стихия расступалась перед мощным телом, а дух наполнила Сила, бравшая своё начало из первобытной злобы, вечно таящейся в душе Горыча. Злата, ощутив могучее тело змея как своё, направилась к ослепительному Вихрю, что неумолимо двигался на флот. Царевна чувствовала сияющую силу Вихря – мощную силу, рождённую в вечной борьбе воды и огня. С рёвом замахнувшись на сияющего исполина, Горыч, следуя велению Златы, прорвал бушующую воду. С громоподобным треском молнии внутри Вихря ощетинились разрядами, и Горыча отбросило назад. Вызванная падением зверя волна едва не потопила корабли. Мир перед глазами Златы на мгновение застила тьма, но царевна, совладав с собой, вновь направила Горыча на Вихрь.

Прикованный к палубе Бронимир не мог пошевелиться: как и те сварогины, что остались живы благодаря Слову Златы, он смотрел на то, как Горыч, вздымая волны, отчаянно сражается с ослепительным Вихрем. Сияющий столп отбрасывал змея вновь и вновь, но Злата не позволяла Морскому Царю отступить.

Поражённый происходящим Миодраг не моргая смотрел на Злату: царевна, приворожённая к палубе собственными Словами, неподвижно стояла. Её руки, покрытые инеем, висли плетьми, голова была опущена, а длинные заледенелые волосы облепили покрытое снежной коркой платье, сделав похожей на русалку. Но Миодраг тут же отогнал нелепую мысль: Горыч вновь атаковал Вихрь, следуя велению Слова Златы. Даже Агния не могла заставить Горыча поступать против воли. Какую же силу носит в себе царевна?

Трёхглавый, казалось, не чувствовал боли от разрядов, которыми защищался Вихрь. Морской Царь вновь и вновь атаковал Вихря, пока сияющий исполин не подвинулся назад.

Ветер Неяви, что кружил над судами и уже почти насмерть заморозил детей Сварога, обратил свой взор на борьбу Морского Царя и Вихря. Чёрные Птицы, метнувшись с небес, пронеслись над судами, сковав их смертным льдом и, шипя, окружили Вихрь.

Громовые стрелы пали на суда, но замёрзшие сварогины и так были неподвижны.

Злату всецело захватила битва: царевна не ведала ледяного холода, сковавшего тело, она шептала, чувствуя вечный жар Духа мощного Горыча. Бронимир из последних сил старался не уснуть; капитан Чернек, кормщик Гудислав и вперёдсмотрящий Зоремир, прикованные к шканцам Словом Златы, спали мёртвым сном, как и остальные поморы. Холод Смерти, защищая людей от громовых стрел, сморил детей Сварога. Миодраг, сделавшись похожим на ледяную скульптуру, как и Бронимир, из последних сил боролся с мороком.

Злата, почувствовав, что ветер Неяви снова с ней, с ещё большей силой направила Горыча на Вихря.

Под раскаты грома и рокот моря, подгоняемый ветрами Смерти и Словом Златы, Морской Царь вновь атаковал крутящийся Вихрь.

Ветер Неяви налетел на сияющего стража Океана Блуждающих Льдов вместе с могучим трёхглавым змеем. Горыч, ревя, отчаянно вгрызался в Вихрь, ветер Неяви набирал мощь, и сияющий Вихрь ещё больше ощетинивался молниями. Но чем неистовее сверкали молнии, тем отчаяннее дул ветер Смерти, что, как и Морской Царь собрав все свои силы, крутил Вихря.

Тучи, стрелы которых больше не сдерживали птицы Неяви, вновь изрыгнули на суда град из громовых стрел. Но нави не ожили в Свете молний, ибо живых на кораблях не осталось.

Бронимир, не выдержав смертельного холода, закрыл глаза.

Только Миодраг, с трудом произнося согревающие Слова, видел то, как ледяная царевна всё ещё шептала, ведя Горыча на врага. Перед меркнущим взором волхва море, следуя утробному гласу Полоза, вместе с Горычем и ветром Смерти пало на Вихря, и исполин, изрыгнув сноп ослепительного Света, рухнул, и громадная волна накрыла корабли.

«Неужели Полоз не исполнил Слова?» – спросил сам себя Миодраг, но ответа в душе не получил: мир померк в ледяной пучине.

Глава 26

Молва людская и месть Кощеева

Слуги Ния восстановили после шторма «Благомир», и флагман затонувшего флота Солнцеграда стоял в порту Славина, готовый к отплытию. Ний не позволил отправить бересту о погибших судах, и главнокомандующий морского флота Инагост, как и великий князь Зелёного острова Валерад, подчинился его слову.

Инагост, виня себя за то, что безропотно покорился запутанной пряже Макоши, вместе с Валерадом, его дружинниками и поморами взошёл на борт корабля и принял пост капитана. Семья Валерада осталась на Зелёном острове – княгиня Бажена не пожелала покидать Чернаву, оставшись в тереме с обеими дочерьми. Валерад хотел остаться тоже, но Ний был непреклонен: не Инагост должен предстать перед царём, а князь, кто изволил идти против царского слова.

Холодные ветры наполнили паруса «Благомира» – начинался второй месяц осени, ряжен, и внук Стрибога серчал сильнее с каждым днём. Несмотря на то, что Ний велел своим слугам сопровождать «Благомир» и уверял, что стихия пощадит корабль, море строптивыми волнами отвечало Стрибогу, и Инагост, переживший не один шторм, не был уверен в словах очередного слуги Полоза, каковым капитан мыслил Ния. Но вопреки страхам Инагоста, судно достигло Солнцеграда.

Борис находился на посту в дозорной башне, когда заметил белые ветрила флагмана царского флота, отправленного на Запад, – «Благомира». Внимательно осмотрев горизонт в подзорную трубу, юноша не увидел остальных кораблей. Рядом с «Благомиром» плыли только те суда, что несли морской дозор в водах стольных островов. Бересты, насколько знал Борис, общающийся с Ратибором, Запад в Солнцеград не отправлял.

– Неужели остался только флагман, – тихонько прошептал Борис, опуская подзорную трубу. Юноша некоторое время смотрел вдаль, будто проверяя линзы трубы на честность. Но «Благомир» прибывал один. Затянутое низкими осенними тучами серое небо сливалось с таким же серым морем на горизонте. Моросил холодный дождь, и за стенами башни протяжно выл внук Стрибога. Опомнившись, Борис три раза позвонил в колокол – заранее оговоренный сигнал о возвращении флота, отправленного на Запад. Но так как возвращался не весь флот, Борис позвал служку, которому велел передать великому военачальнику Почётной Стражи Солнцеграда Мормагону о том, что «Благомир» вернулся один.

К тому времени, когда «Благомир» причалил к главной пристани Солнцеграда, весть о вернувшемся флагмане достигла царя, и Веслав вместе с наместником Кудеяром в окружении свиты прибыл встречать корабль. Несмотря на непогоду, горожане встречали прибывающий парусник тоже: люди вышли на главную пристань, смотрели с причалов Идры и даже с мостов, соединяющих столичные острова.

С тяжёлым сердцем Инагост ступил на родную землю, и с не менее тяжёлым сердцем князь Валерад сошёл с корабля. Главнокомандующий флотом, заставив себя расправить плечи, пошёл к царю. Великий князь Зелёного острова, стараясь держаться уверенно, двинулся следом.

– Мы проиграли битву, – ответил на немой вопрос Веслава Инагост, поклонившись царю, что в алом плаще восседал на белом коне. – Я выжил благодаря воле Ния.

Восседающий на лошади рядом с Веславом Кудеяр устало закрыл глаза. И почудилось наместнику, что весть, сказанную тихо, услышала не только свита: будто холодный осенний дождь разнёс послание над миром, взволнованным шёпотом прокатившись среди собравшихся людей.

– О битве поведаете в Царском Тереме, – сухо ответил Веслав, и Инагост поклонился. Веслав перевёл взор на Валерада: – Вы тоже дождётесь приёма в Теремном Дворце. – Царь окинул хмурым взглядом поклонившегося ему князя.

По велению Веслава прибывшим подали лошадей, и Инагост с Валерадом последовали за царём и наместником к Царскому Терему. Собравшиеся горожане, перешептываясь, расходились. И людской шёпот был холоднее осеннего ветра: на троне Сваргореи – мёртвая волхва, Западная война с очередным слугой Полоза проиграна, раз вернулся только флагман. Колосаи, судя по вестям с Юга, наступали; пало Слово Гор Рифея, и одним лишь Богам ведомо, кто ещё может явиться из-за Рифейской Гряды. А волхвы предрекали и угрозу с Севера. Шептала молва: неужели Боги отвернулись от царя? И летал шёпот по улицам Солнцеграда, тихо прокрадывался в дома, заглядывал в харчевни и постоялые дворы, разносясь оттуда по всей Сваргорее и овладевая думами людей.

Веслав принял Инагоста и Валерада в Престольном зале сразу же. Кроме главнокомандующего флотом и великого князя Зелёного острова на приёме был наместник Кудеяр и великий веденей Станимир – учёный муж преклонного возраста со спокойным взглядом и статью мудреца.

Веслав велел страже покинуть тронный зал. Взойдя на престол, царь, опустив правила двора, прямо обратился к прибывшим.

– Что случилось, Инагост? – нахмурился Веслав, не поприветствовав военачальника.

– Весь флот затонул в водах западных островов, – с трудом собравшись с мыслями и стараясь не смотреть на царя, ответил Инагост. Высокий главнокомандующий флотом стоял, расправив плечи, с достоинством покорившись судьбе.

– Полоз? – спросил Кудеяр, которому до соблюдения приличий тоже уже не было дела.

– Нет, – ответил Валерад, и взоры собравшихся обратились на князя Зелёного острова, что, пересилив себя, хмуро взирал на царя. – Князь Морской Ний.

– Неужели Морской Князь обладает такой силой, что может раз за разом крушить флотилии и уничтожать целые острова? – удивился Станимир. – Подобное доступно лишь Богам.

– Ний говорил, что не служит Полозу, – с поклоном отвечал Валерад.

– Тогда кому он служит? – спросил Станимир. – Зачем Морскому Князю иметь дела с людьми? Ведь он не являл себя веками, давно сделавшись былинным героем в песнях о прославенном купце.

– Ний говорил, что никому не служит, – сказал Валерад. – Он говорил только о том, что его Покровитель, даровавший ему свободу от Слова, данного Полозу, сильный Духом, но Душой не обладает.

– Что?! – переспросил Веслав, подавшись вперёд.

– Согласен, ваше величество, – ответил с поклоном Валерад, – неясное выходит. Но Ний не объяснял своих поступков, относясь к людям снисходительно…

– Повторите, как говорил Ний? – перебил Валерада Веслав. – Кто его Покровитель?

Кудеяр, Станимир и Инагост с удивлением смотрели на молодого царя.

– Тот, кто сильный Духом, но Душой не обладает, – растерянно ответил Валерад. Князю Зелёного острова невольно вспомнились слова Ния о Веславе Первом. Неужели Морской Князь был прав в своём отношении к монарху?

– Драгослав. – Веслав устало закрыл глаза и откинулся на троне. На Царском Соборе мало кто поверил в то, что Драгослав остался жив, зато вести о мёртвой царице стали излюбленной молвой не только в Солнцеграде. Веслав слышал и о том, что у него самого не всё в порядке со здравием. Казначей Остроглаз всё чаще говорил, что казна опустела благодаря чрезмерному усилию царя в мирное время и что на войну средств почти не осталось. Но то, что поведал Валерад, было хуже самых страшных опасений Веслава. Если Драгославу Мор даровал своё Слово, тогда даже самая великая армия на Свете окажется бессильна. Без подробного рассказа Инагоста о том, что произошло в водах Запада, Веслав догадался, что случившееся было делом рук его дяди. И думал Веслав, что это – только начало. Начало той мести, о которой предупреждал дорогой Искрен. Мести ужасной, мести, перед которой Сваргорея может и не устоять – ибо знал Веслав, что всё меньше людей верят ему. И знал царь, что тому, что Ний служит Кощею, а не Полозу, люди не поверят тоже. И чувствовал царь даже не злость, не страх, а великую усталость. Усталость, от которой хотелось умереть.

– Ваше величество? – осторожно переспросил Инагост, и Веслав, открыв глаза, хмуро посмотрел на него.

– Расскажите подробно обо всём, что произошло на Западе, – сухо ответил царь.

Инагост поклонился и поведал о том, как флот Солнцеграда затонул в водах западных островов. Веслав, Кудеяр и Станимир внимательно слушали рассказ главнокомандующего. Валерад молча стоял рядом с Инагостом, смотря на то, как слушает военного царь. Как и на Великом Царском Соборе, Веслав вёл себя спокойнее, чем любой другой на его месте. Тиран не позволил бы возражать своему Слову, казнив любого, нарушившего этот негласный запрет, держа людей в страхе перед собой, и сварогины беспрекословно исполняли бы царскую волю. Искушённый властью царь не позволил бы нарушить этикет – ибо сила этикета в том, что он проводит необходимую границу между царём и поданными, и люд лучше внимает царским указам. Мудрец хитростью навязал бы свои думы, сначала согласившись с каждым, и каждый бы исполнил веление царя, будто собственное. Но царь Веслав был неестественно спокоен. И, догадался Валерад, в спокойствии Веслава была не сила сокрыта, а страх. И если Валерад поначалу страшился царского приёма, то теперь он был уверен в том, что Веслав не то что не казнит, а даже не пожурит его. И вернётся Валерад к своей семье, как и обещал Бажене, и Ний не тронет его родных.

Когда Инагост завершил рассказ, Веслав не стал корить главнокомандующего за то, что тот подчинился Нию, и Валерад ещё больше утвердился в своих думах. Царь, тяжело вздохнув, перевёл хмурый взор на Валерада.

– Великий князь, в чём вы должны сознаться по велению Ния? – спросил царь.

– В том, что ослушался вашего приказа, – с поклоном уверенно отвечал князь Зелёного острова. – Я испугался того, что пало Слово Гор, и колосаи пошли огнём на Сваргорею, и, как и князья Борейского, Лесного и Турова княжеств, отправил флотом основные силы на Юг.

– Но корабли с войсками затонули в Борейском заливе? – завершил речь Валерада Веслав.

Валерад, не ожидавший того, что царю было всё известно, опешил.

– Вы знали? – забывшись, спросил царя князь.

– Знал, Борей прислал весть о том, – кивнул Веслав, ещё больше помрачнев. – Я даже отправлял в эти княжества птиц, но ответа не пришло.

– Видать, Ний велел князю Борея отправить бересту, а княжеств, скорее всего, больше нет, – с сомнением отвечал Валерад. Князь был уверен в том, что Ний ведал о том, что Короне всё известно. Но зачем тогда Ний отправил его в столицу? Зачем Морской Князь тратил столько сил на противных ему людей – жителей суши?

– Не обязательно все мертвы, – предположил Инагост, обведя правящих мужей взглядом. – Ведь подданные Ния убивали только воинов и тех мирян, кто оказывал им сопротивление.

– Драгослав собирает армию, – тихо произнёс Веслав, смотря на Инагоста, который, вспомнив Десятину Полоза, с ужасом смотрел на царя. В отличие от Кудеяра, Валерада и Станимира Инагост, как и царь, был на Блажене. – Если раньше людей для Драгослава умерщвлял Полоз, то теперь по неясным причинам это делает для него Ний.

Станимир тяжёлым взглядом смотрел то на царя, то на Инагоста: веденей не понаслышке знал о сияющих морских витязях.

– И мы никак не сможем этому помешать, – с неизбежностью в голосе проговорил Станимир, и Веслав кивнул.

– Всех, кто погиб на Западе и на Юге, Мор отдаст Кощею в услужение, – отвечал Веслав. – Мой дядя соберёт войска, не собирая. – Царь устало покачал головой: месть Полоза и Драгослава уже превзошла его самые страшные опасения.

– Это только наши измышления, – попытался возразить Валерад, и Веслав посмотрел на него.

– Мой дядя уже собрал подобным образом непобедимую армию, – отвечал царь. – И ничто не помешает ему сделать это ещё раз.

– Но почему вы, ваше величество, так уверены в том, что Драгослава спас Мор? – спросил Валерад.

– Потому что я это видел, – холодно ответил царь. Веслав устал от неверия, окружавшего его. – И слышал ваши слова о Покровителе Ния – сильном Духом, но не обладающем Душой, – говорил Веслав, пристально глядя на Валерада. – Эти слова были загадкой, которую загадали мне Стражницы Алатыря перед тем, как даровали меч Перуна. Ответом был Кощей. – Слова Веслава поразили Валерада, и великий князь в смятении смотрел на царя. – И я думаю, что Ний послал вас для того, чтобы вы передали мне о том, – заключил Веслав.

– Но Ний говорил о другом… – нерешительно отвечал Валерад. Уверенность князя в своей неуязвимости перед Короной меркла.

– Конечно, – горько усмехнулся Веслав. – Но подорвать ещё больше доверие к Короне, наверное, уже невозможно, – искренне ответил царь, и Валерад нахмурился: Веслав не страшился говорить правды, даже если эта правда была опасна для него самого. Молодость или глупость? Вряд ли уверенность – таковым царь не выглядел. – Я не казню вас за предательство, – продолжал Веслав, и Валерад нахмурился ещё больше. – Более того, я отпущу вас обратно на Зелёный остров к своей семье. Уверен, Ний не причинит вреда ни вам, ни вашей семье, ни подданным.

Поражённый Валерад не знал что и думать. Царь даже не гневался на него. Если бы не военное время, Валерад решил бы, что монарх устал и ему уже всё равно.

– Но… – Валерад не знал, что ответить.

– Войск в вашем княжестве не осталось, и войне вы уже не поможете, – говорил печально царь. – Более того, ваши земли стали землями Ния. Возвращайтесь, князь, домой и постарайтесь сохранить свой дом. Это превыше всего.

Валерад заметил, с каким удивлением Инагост, Кудеяр и Станимир смотрели на царя, но никто из них не посмел перечить его слову.

– Я не знаю, как выразить вам свою благодарность, – поклонился Валерад, но Веслав, подняв руку, прервал его речь.

– Я отпускаю вас с одним условием, – сказал царь.

– Конечно, я с великой радостью… – начал Валерад, но Веслав вновь поднял руку.

– Не надобно лишних слов, княже, – покачал головой царь. – На Зелёный остров вы вернётесь не один. Я отправлюсь с вами, дабы лично поговорить с легендарным Нием.

– Что? – забывшись, хором переспросили Валерад, Инагост, Станимир и Кудеяр, обратив взоры на Веслава.

– Ваше величество, но… – Удивление лишило Кудеяра дара речи, и наместник с трудом подбирал слова: – Но оставить престол в такое время…

– Я доверяю Сваргорею вашей мудрости, – холодно ответил Веслав, строго глядя на поражённого Кудеяра. – Я должен поговорить с тем, кто служит моему дяде. Я должен вернуть доверие народа. Пока ещё не поздно. Если люди поверят в то, что Драгослав жив…

– Это ничего не изменит! – Кудеяр перебил Веслава. – Ваше величество, – наместник уважительно положил на сердце руку, заметив, как поледенел взгляд царя, – помните, как вы сами не велели мне плыть на Запад? Если бы я погиб в водах Полоза, это не принесло бы победы. А вот ваша смерть дарует Драгославу трон ещё до его возвращения. Если он, конечно, и правда, вернётся в Свет непостижимым образом.

– Ваше величество, послушайте Кудеяра, – вступил в беседу Станимир. Веденей с искренним беспокойством смотрел на царя. – Если с вами, не дай Сварог, что-нибудь случится, это будет конец всему.

– Разве вы не видите, что конец всего уже начался? – покачал головой Веслав. – Если я поговорю с тем, кто ведает, что творит мой дядя…

– Вы думаете, Ний ответит вам? – удивился Валерад. То, что царь изъявил желание отправиться на Зелёный остров, поразило Валерада больше, чем само общение с Веславом. Валерад видел Веслава Первого как испуганного молодого монарха, что не повёл войска на Юг, но теперь… Князь совсем не знал что и думать.

– Ний желал, чтобы я узнал о том, кому он служит, – отвечал Веслав. – Я не думаю, что передать сие велел ему Кощей. Я думаю, Ний может каким-то неведомым образом желать помочь нам.

– Помочь? – не поверив своим ушам, переспросил Валерад.

– Ний же говорил о том, что пришёл на землю не губить нас, а спасать, – вспомнив слова Морского Князя, ответил Инагост. Главнокомандующий посмотрел на Валерада. – Помните, княже, когда Ний привёл меня в терем? Он ещё сказал о том, что придёт время и мы вспомним его.

– И вы ему верите? – Удивлению Валерада не было границ.

Инагост растерянно пожал плечами.

– Вот я и узнаю, надобно ли верить Морскому Князю, – заключил Веслав. – Я не могу больше сидеть на троне и просто смотреть, как рушится страна! – гневно проговорил царь.

– Подумайте о жене! – напомнил Кудеяр, и царь обратил на него взор. Гнев в душе Веслава нарастал – как наместник посмел говорить о личном при всех?

– Я думаю о ней всё время, – холодно ответил Веслав. – И только потому, что я о ней думаю, я должен узнать как можно больше о том, кто её мучает.

Кудеяр, продолжая холодно смотреть на царя, разочарованно покачал головой.

– Ний погубил Велейные острова и Световита, – едва слышно проговорил он. – И вы полагаете, что Морской Князь желает нам помочь?

– Его понятие помощи может отличаться от нашего, – возразил Веслав, не обращая внимания на то, что взгляд Кудеяра наполнялся ледяным гневом. – Я был в мире Богов. Был в Царствии Индрика. Поступки и понимание жизни высшими силами неясно людям и никогда не будет понято нами.

Гнев исказил лицо наместника, и Кудеяр сдержанно кивнул. Валерад заметил в гневе наместника куда больше, чем увидел в нём Веслав: холодный и пронзительный взор Кудеяра не сулил скорой милости, а наоборот, в нём виделась истинная вражда.

– Ваше величество, судоходный сезон заканчивается! – пытался воззвать к Веславу Инагост. – Как вы вернётесь в столицу?

– Мы отправимся на ледовом коче, – сказал царь. Веслав обвёл присутствующих взглядом. – Я знаю, насколько это опасно. И я знаю, что это может быть очередной западнёй. И я знаю, что я вновь не прав. Но я отправлюсь к Морскому Князю. – Веслав немного помолчал. – У меня нет иного выбора – я надеюсь, вы это, учёные мужи, прекрасно понимаете, – заключил царь.

– Но подобное решение не может быть принято без согласия Собора! – настаивал Станимир.

– Может, – сухо ответил Веслав, грозно глянув на Станимира. – Я его уже принял.

Ратибор со всем возможным отчаянием отбивал сыплющиеся на него удары. Несмотря на то, что к весу доспеха бывший рыбак привык, искусство Правосилы по-прежнему давалось Ратибору из рук вон плохо. И холодный осенний дождь, смешанный с первым мокрым снегом, превращал тренировочное сражение в пытку. Противник Ратибора – бывалый страж по имени Яробуд – новобранца не щадил. Безупречно исполняя приказ – усиленно тренироваться – Яробуд будто решил выместить на Ратиборе злость, оттесняя юношу все дальше к стене казармы. Наконец, уверенным выпадом достав Ратибора и выбив из рук юноши меч, Яробуд остановился. Ратибор, тяжело дыша, прислонился к стене.

– Уже неплохо, – по-отечески заключил Яробуд и, подойдя к Ратибору, потрепал его по плечу. – Нынче ты продержался долго!

– Спасибо, – кивнул Ратибор и поднял меч. – Ещё раз?

– Нет, – покачал головой Яробуд и уверенным движением убрал в ножны меч. – На сегодня хватит. И, кажется, у тебя нынче вечерний обход.

Ратибор кивнул и убрал в ножны меч. Яробуд положил на сердце руку и покинул двор казарм, который служил местом тренировок.

Ратибор, решив немного отдышаться, оглянулся. Вокруг кипели тренировочные бои: практиковались не только новобранцы, но и бывалые воины. Сквозь пелену дождя и снега дерущиеся виделись тёмными навьями; сквозь шум дождя слышались усталые выкрики и звон мечей. Серое небо было таким низким, что казалось, тучи вот-вот лягут на витязей и скроют их туманом, превратив в настоящих навий. Ратибор невольно поёжился: тело болело от изматывающих тренировок и синяков, одежда промокла под дождём, и доспех сделался ещё тяжелее.

Вздохнув, Ратибор медленно двинулся к казарме, но на плечо юному витязю легла чья-то рука. «Только бы не новый напарник, – устало подумал Ратибор и обернулся: Борислав. – Отец Сварог! – сокрушённо думал Ратибор. – Да лучше до самого обхода тренироваться!»

– Я уже всё! – улыбался Борис. С его светлых волос, выбивающихся из-под остроконечного шлема, стекала вода. – Ты тоже? Ты ведь знаешь, что вчера с утра вернулся «Благомир»? Я заметил флагман! Меня даже похвалили! А вот флот не вернулся. Разная молва ходит. Ты был на пристани, когда царь встречал «Благомир»?

– Ты можешь задавать вопросы по одному? – нахмурился Ратибор. – Я тебя уже столько раз об этом просил!

– Хорошо, – кивнул Борислав и тыльной стороной ладони вытер лоб от дождевой воды. – Только ответь, пожалуйста, хотя бы на один вопрос! Ты был на пристани, когда причалил «Благомир»? Тебе из Царского Терема вестей не приходило?

– Это два вопроса, – вздохнул Ратибор. Разговор, видимо, предстоял долгий. – На какой отвечать?

– На оба! – искренне сказал Борис и для пущей убедительности кивнул.

– На пристани меня не было, и вестей из Царского Терема мне не передавали, – ответил Ратибор. – Я всё же не придворный.

– Ага, говори больше, – махнул рукой Борислав. – Если бы не ты, мы бы так легко не отделались от Ачима.

– Если бы мы не встретили Годогоста, то да, наказание было бы суровым, – напомнил другу Ратибор и, кивнув в сторону казарм, проговорил: – Если ты, как говоришь, всё, то пойдём. Не знаю, как ты, но я промок до нитки.

– Пошли, – воодушевился Борислав. – Я тебе такое расскажу!

Ратибор, вздохнув, направился к казарме. Если Борис вновь начнёт вещать о том, как он на отлучке отдыхал дома, или о том, как героически съел в харчевне две порции и не заплатил, потому как трактирщик страдал забывчивостью, то ум придётся отдать Сварогу.

Не успели Ратибор и Борислав сделать и шага по направлению к казарме, как их окликнул Иван. Ратибор печально вздохнул: ему казалось, что до спасительного тепла он уже не доберётся. Но не успел Иван поприветствовать друзей, как ему обрадовался Борис.

– О! – воскликнул Борислав, увидев друга. – Как хорошо, что ты пришёл! Я и тебе расскажу. Я такое слышал! Ты завершил урок по Правосиле? Хорошая была тренировка?

Иван с Ратибором хмуро переглянулись.

– Всё хорошо, я как раз иду в казармы. Хочу отдохнуть перед ночным дозором, – ответил Иван, и трое юношей двинулись к казармам.

– Я вчера был в харчевне, – начал свой рассказ Борислав, и Ратибор в предвкушении закатил глаза. – У меня время было, вот и пошёл. Я не пропускал службы, вы не подумайте, – заверил он друзей. – В той харчевне обедали князья, представляете?! – округлил глаза Борис.

– Думаешь, нас должно удивить то, что князья употребляют пищу? – уточнил Ратибор, и Иван тихо прыснул.

– Нет конечно, – хохотнул Борис. – Не в еде дело-то, – уточнил он. – Но я слышал, что они говорили!

– Тебя и это удивляет? – рассмеялся Иван, открывая дверь казармы.

– Да хватит уже! – обиделся Борислав, проходя в сени, освещаемые синим Сварожичем. – Вы мне позволите рассказать или нет? – Борис обернулся на вошедших следом друзей. – Перебиваете постоянно! Смеётесь! Нет бы послушать до кон…

– Да рассказывай ты уже! – воскликнули хором Ратибор и Иван, и смотритель, сидящий за деревянным столом подле двери, строго посмотрел на юношей.

– Я и пытаюсь! – негодовал Борис и, отвернувшись, пошёл дальше. – Идёмте в общую светлицу, там потолкуем.

Ратибор и Иван, переглянувшись, проследовали за Бориславом в общую светлицу казармы, в которой можно было отдохнуть.

Светлица была небольшой, с деревянными столами и стоящими подле них подвижными лавками; у окон находились неподвижные лавки. За окнами сгущался вечер, и на стенах уже горели золотые свечи. Витязей в светлице не было: в тёмную годину войны большинство стражей Солнцеграда предпочитали в свободное время тренироваться.

– Давай рассказывай, что опять с твоей едой в харчевне приключилось, и я пойду, – устало проговорил Ратибор, садясь за ближайшую лавку у стола. Иван опустился рядом.

– Да не о еде я хочу рассказать! – нахмурился Борис. От возмущения юный воин остался стоять. – А о том, что за соседним столом обедали князья! Ну вы понимаете, насколько это странно? – уточнил Борислав, но ни Ратибор, ни Иван вопросов не задавали. Оба хмуро смотрели на Бориса и ждали того, когда его захватывающая история подойдёт к концу. – Я не очень богатый человек, потому если и могу позволить себе отобедать в харчевне, то либо задаром, – тут Борис отвёл взгляд, и, неясно хмыкнув, продолжил, – либо за очень незначительную плату, ибо своё жалованье я отдаю матушке. Ведь батюшки моего не стало, храни его душу Светоч, а сестрам моим младшим надобно…

– Борис! – хором воскликнули Ратибор с Иваном, и Борислав, вздрогнув от неожиданности, замолк.

– Что случилось в харчевне? – теряя терпение, спросил Ратибор.

– Я там обедал, – сконфуженно ответил Борис. – Я просто хотел сказать, что я небогатый человек и в те харчевни и трактиры, в которые могу сходить я, обычно князья не ходят, – на одном дыхании выпалил Борис и, сняв шлем, почесал голову. Ратибор с Иваном последовали примеру Бориса и положили свои шлемы на стол.

– Так вот, – сопел Борис, продолжая чесать голову. – Это было странно. Ну, то, что богатые князья в такую харчевню пришли. И дальше произошла случайность. Так вышло, что я случайно услышал то, о чём они говорили. Вы не подумайте ничего плохого! – Борис перестал чесать голову и поучающе вскинул руку. – Они говорили тихо, но так сложилось, что рядом сидел я. Я услышал. Правда, чуток подвинулся для того, но это не суть. – Борис осёкся, заметив улыбки друзей, и тут же поправился: – У меня хлебная корка упала, я нагнулся её достать, и чётко услышал то, о чём они говорили.

– И о чём же говорили князья? – спросил Иван.

– О! – обрадовался вопросу Борислав и наконец сел на лавку напротив друзей. – Они толковали о нашем батюшке-царе, – почти шёпотом проговорил Борис и оглянулся. В светлице по-прежнему никого не было.

Ратибор нахмурился: он был уверен, что Борис хочет поведать очередную ерунду.

– Что они обсуждали? – спросил Ратибор, подавшись вперёд.

– Они обсуждали вернувшийся «Благомир», – шёпотом ответил Борис, тоже наклонившись. – Говорили, будто царь ведал о том, что флот погибнет, но всё равно отправил на Запад корабли! – Борис округлил глаза.

– Ты уверен, что подобное говорили князья, – поинтересовался Ратибор, – а не какие-нибудь купцы, богатую одежду которых ты принял за княжеские платья?

– Ну не совсем же я того! – возмутился Борис.

– Да пустая болтовня, – махнул рукой Иван. – Откуда царю было знать о том?

– Князья говорили, что о засаде на Западе царь сообщил на военном Соборе, – пожал плечами Борислав. – А ещё они говорили, что погиб не только флот Солнцеграда. Затонули корабли ещё нескольких княжеств. Суда собирались в Борейском фьорде, дабы по водам Чёрной реки спуститься на Юг. И вот в Борейском фьорде некий Ний потопил все наши корабли!

– Что?! – удивился Ратибор.

– Ага, – кивнул Борислав, раскрасневшийся от того, что ему внимают с интересом. – Именно так они и говорили. – Борис немного помолчал и, наклонившись ещё ближе, совсем тихо проговорил: – Князья молвили, что Боги отвернулись от царя. – Юный витязь тяжело вздохнул и едва слышно продолжил: – Отвернулись потому, что царь позволил взойти на трон мёртвой волхве! Навь на троне Сваргореи!

– Ты что такое говоришь? – удивился Иван. – Небось те мужи медовухи перебрали, а ты, дурень, им и поверил!

– Не перебрали, – хмуро ответил Ратибор и посмотрел на Ивана. – Когда я был на Великом Царском Соборе, то сам слышал, как царица говорила о том, что была мертва.

– А ты об этом не говорил! – заметил Иван.

– Я об этом только Борису рассказал, – Ратибор кивнул в сторону Борислава, который был крайне рад услышать такие слова. – Думаю, не стоит вообще говорить подобное.

– Почему не стоит? – спросил Иван. – Наоборот, все должны знать правду.

– И что это изменит? – поинтересовался Ратибор, которому не нравилось то, о чём толкуют его друзья. Веслав Первый и наместник виделись Ратибору хорошими людьми, которые ему, рыбаку без Рода и семьи, помогли. И Ратибор старался гнать прочь мысли о заговорённой царице, несмотря на то, что в глубине души полагал их верными.

– Всё, – уверенно ответил Иван, внимательно посмотрев на друзей. – Если на то будет воля Богов, это изменит всё.

– Веслав желает покинуть Солнцеград, дабы лично потолковать с Нием! – возмущался Яромир, ходя по горнице. – Знаешь, родная, – Яромир обернулся на Яру, что сидела в кресле и, нахмурившись, смотрела на Яромира, – я уже сам сомневаюсь в здравии Веслава! Оставить столицу в такое время!

Тёплый свет свечей сусальным золотом играл на росписи стен богатой горницы, отражался от украшенной изразцами печи и терялся в глубоких тенях от дубовой мебели. Тёмный вечер за окном шептал холодным осенним дождём, и Стрибог пел протяжную песнь; треск свечей и очага печи наполнял мир уютом и теплом.

– Я думаю, наместник Кудеяр справится с государственными делами, – ответила Яра. – Он даже при Драгославе успешно справлялся.

– В Кудеяре я не сомневаюсь. – Яромир остановился и, покачав головой, устало вздохнул: – Веслав и так теряет доверие народа! Если сейчас он отправится на Запад, если оставит престол во время войны… – Яромир замолчал и, посмотрев на жену тяжёлым взглядом, мрачно заключил: – Это может быть концом всего.

– Мне кажется, ты говоришь слишком страшные вещи, – отвечала Яра. – В военное время не будет покушений на власть.

– Ты меня, родная, не так поняла. – Яромир сел в кресло напротив жены и тихо проговорил: – Веслав сильно прогневал Кудеяра. Очень сильно. Я прежде не видел наместника в таком состоянии, как вчера после военного совета.

– Что ты хочешь сказать? – насторожилась Яра.

– Веслав видит в Ние возможного союзника в борьбе с Драгославом. Но Морской Князь не только погубил Запад – он убил всю семью жены Кудеяра, став для нашего наместника заклятым врагом, – ответил Яромир, и Яра смотрела на мужа потемневшим взглядом. – Но кроме Царя Ния союзником никто не мыслит. Даже Валерад, который рассказал о том, что Покровитель Ния тот, кто сильный Духом, но Душой не обладает.

– Наша загадка! – всплеснула руками Яра.

– Да, она самая, – кивнул Яромир. – Потому я поддержал Веслава на военном соборе. Но даже я считаю предположение Веслава о том, что Ний может как-то желать помочь нам, мягко сказано неразумным. Более того, я уверен в том, что всё происходящее – очередная хитрость, задуманная Кощеем, если он и правда непостижимым образом остался в Среднем Мире. И Веслав действительно совершает глупость.

– Отец Сварог, – прошептала Яра. – Может, ты поговоришь с царём?

– Я уже говорил, – устало вздохнул Яромир. – Только Веслав никого не хочет слушать. Он приказал готовить ледовый коч к отплытию.

Яра, покачав головой, обратила задумчивый взор на пламя свечи. Огонь играл, и в его всполохах виделась Яре её история, начавшаяся с крушения Береса. Пережитый давным-давно страх перед неведомыми силами вновь леденил душу – Яра, как и все, была уверена в том, что печальное время позади. Но сейчас оно возвращалось и пугало ещё больше, ведь теперь Яра опасалась не только за свою жизнь, но и за жизнь сына.

– Василиса, – тихо проговорила Яра и вновь посмотрела на мужа. Золотые отсветы огня играли на седых волосах Яромира, разливаясь по дорогому лицу, украшенному шрамом. – Я поговорю с царицей, чтобы она поговорила с Веславом.

– Попробуй, конечно, – пожал могучими плечами Яромир. – Но я сомневаюсь, что наша царица сможет в чём-то убедить царя. Если ты заметила, сила Духа у Василисы уже не та.

– Я попробую, – уверенно ответила Яра и встала. – Я сейчас же отправлюсь к ней, – Яра плотнее запахнула шерстяную шаль, – пока есть время.

– Только будь с нашей волхвой осторожнее, – предостерёг жену Яромир, и Яра с удивлением на него посмотрела. – Мне тоже не по нраву то, что нынче творится с Василисой.

Яра, ничего не ответив мужу, покинула горницу.

Царицу Яра нашла на её половине Теремного Дворца: Василиса сидела в светлице подле окна. Как отметила Яра, царица стала болезненно худа, под печальными зелёными глазами пролегли тёмные круги, а пепельные волосы, выбившиеся из-под шёлкового покрывала, скреплённого венцом, своим необычным цветом добавляли Василисе лет, и в тусклом свете царица виделась старицей.

– Как твоё здравие? – тихо спросила Яра, отгоняя морок и садясь на обитую бархатом лавку рядом с Василисой.

– Ты пришла меня проведать? – удивилась царица, и Яра кивнула. Василиса, горько усмехнувшись, покачала головой. – Ты давно не приходила, – заметила царица, и Яра почувствовала укол совести. – Но я на тебя не в обиде, – продолжала Василиса. – У тебя теперь много забот – у тебя же теперь семья, – добавила царица с грустью.

– У тебя тоже есть семья – отец живой, хвала Сварогу, и любящий муж, – напомнила Яра Василисе, но царица вновь отрицательно покачала головой. – Не забывай о них!

Василиса потемневшим взглядом смотрела на Яру. Яре вдруг почудилось, что тёплый свет свечей, ложась на покрывало царицы и её лик, играя бликами и тенями, превратил царицу в навь с тёмными глазами. Но наваждение прошло, и Яра вновь увидела перед собой родную Василису и улыбнулась ей.

– Мне Яромир сказал, что Веслав отправляется на Запад, дабы встретиться с Морским Князем, – сказала Яра.

– Да, – кивнула Василиса. – Ты поэтому пришла? Не меня проведать, а о муже толковать? – гневно спросила царица, и Яра опешила.

– Я хотела узнать и о тебе, и о Веславе, чтобы ты отговорила его плыть на Запад. Это слишком опасно, – растерянно проговорила Яра.

– Я не буду отговаривать Веслава, – уверенно ответила Василиса. – Если царь принял решение, то оно – закон, и говорить тут не о чем. – Царица строго смотрела на удивлённую Яру. Если бы только Яра знала, как она хотела его отговорить, и если бы только знала, почему не могла этого сделать! Ведь уйти с навью Василиса могла только тогда, когда мужа не будет рядом, ибо при Веславе у неё не хватало духу. У Василисы едва хватало сил не покидать свою половину Теремного Дворца, не покидать даже ночью, ибо им с Веславом пора учиться жить по одному. Василиса жаловалась царю на нездоровье, а Веслав, погружённый в военные дела, сам того не замечая, тоже всё больше отстранялся. Василиса знала, что Веслав переживёт её уход, как нынче он переживал их разлуку под одной крышей. Царица ведала, что оттого всем станет только лучше: трон Сваргореи покинет мёртвая волхва, и люди вновь будут чтить царя. Веслав без оглядки на Василису возьмётся за военное дело, все силы отдаст войне и одержит победу даже над Кощеем. А потом Веслав возьмёт в жёны новую царицу, которая сможет продолжить Род, и в Сваргорее наступит долгожданный мир. Мир, которого она не увидит. И то будет справедливо – ибо стрела пронзила не медведя. Ибо самый дорогой человек погиб по её вине.

– Василиса? Может, всё же тебе стоит поговорить с мужем? – обеспокоенно спросила Яра, заметив, что Василиса ушла в себя. Зелёные, как море, глаза царицы покрыла мгла, что рассеялась от вопроса Яры. – Василиса? Ты слышала меня?

– Да, – кивнула Василиса и устремила печальный взор в окно. Сизый вечер шумел дождём, и Стрибог подпевал ему печальной песней. – Я слышала тебя, – ответила Василиса, не смотря на Яру. – Но я вновь повторю тебе о том, что решение царя – закон для каждого из нас. И мы все должны принять его волю.

Один из самых больших кораблей для ледового плавания Солнцеграда – коч «Ледогор» – подготовили к странствию в неспокойных осенних водах. И промозглым осенним утром, когда белокаменный Солнцеград украсил иней, а низкие тучи сонно укрывали высокую статую Громовержца, царь отбыл на «Ледогоре» на Запад.

Наместник Кудеяр, что с царицей и свитой провожал царя, тяжёлым взглядом смотрел на отплывающий корабль. Смутные и прежде незнакомые чувства наполняли душу Кудеяра. Не столько поступок, сколько мысли Веслава виделись Наместнику кощунственными – полагать, будто слуга Кощея и Полоза может быть союзником людям! Тот зверь, что был послан Кощеем и Полозом, чудовище, погубившее его семью, которую он только вновь обрёл! Кудеяр поклялся Любаве, что уничтожит Ния, что отомстит за гибель её Родины! Но Веслав… он посмел заявить о том, что Ний может быть союзником детям Сварога! После такого и сам Кудеяр задумался о том, что у Веслава не всё в порядке со здравием. Нельзя, чтобы на троне восседал безумец. Молодой царь никого не хотел слушать, чем ещё больше убеждал Кудеяра в его мыслях, а Василиса… Она с таким спокойствием приняла решение мужа, что наместник и вовсе не знал что и думать. Неужели от Освободителей и правда отвернулись Боги?

Первая неделя ряжена[34] пришла в Свет с холодным дождём и мокрым снегом. Небо затянули серые тучи, и по земле стелился туман – осеннее утро казалось Мирославе похожим на пелену морока, которую она порой видела во снах. Скоро наступят холода, и до Еловой будет не добраться.

Писем из родной деревни более не приходило, и Мирослава полагала, что родители смирились с её решением, а Вель, хвала Богам, забыл о ней. Может быть, Забава даже обратила внимание Веля на себя – этому Мирослава была бы рада. Правда, старец Никодим так и не отбыл в деревню и, будто чуя неладное, часто приходил навещать юную ворожею. Мирославе же казалось, что ей нельзя ждать гибели мира, которую предрекала Макошь, – надобно отправляться в Тайгу сейчас, – не зря Богиня явила видение так рано. Но Мирослава всё не могла разуметь, как покинуть Свагобор и добраться до Еловой, и часто корила себя за несмелость: где это видано, чтобы волхва, на которую обратили взоры Боги, не могла вынести их испытание достойно? Если Макошь явилась ей для того, чтобы она спасла Сваргорею, то, значит, у неё есть на это силы, а путь до Еловой укажут Боги.

И проснувшись одним ранним осенним утром, Мирослава решила собрать вещи и уйти.

Послушница встала, умылась, переоделась и помолилась Богам. Сложила в узелок пожитки, благо их было немного, и покинула келью.

Пустой деревянный коридор терема освещал холодный Небесный Огонь; Мирослава тихонько спустилась в сени: никого. Не было даже старшей наставницы, что следила за порядком в Сестринском Свагоборе. Но Мирославу это не удивило: душу умиротворяло уверенное спокойствие, и юная волхва вышла на улицу.

Сизый туман стелился по земле, укрывал деревянные терема Свагобора и скованные инеем деревья, проступавшие сквозь мглу ажурными тенями. Мир замер в звенящей тишине: даже внук Стрибога не пел свою печальную осеннюю песнь. Хрустальная тишь была созвучна безмолвию Духа Мирославы, которая так же тихо, как и туман, прошла по двору Свагобора, и её никто не заметил. Послушница неслышно зашла в трапезную и, собрав с деревянных накрытых для завтрака столов хлеб и налив в бурдюк воды, вернулась на улицу и покинула Свагобор.

Мирославу никто не видел, как не видели люди и туман, что ещё летом окутал города и сёла холодом, руша серебряную Песнь.

Глава 27

Заворожёнными тропами

Сизый орёл летел сквозь золотое сияние: могучие крылья птицы рассекали свет, что от их взмахов обращался пламенем. Огонь опускался на землю испепеляющей смертью: там, где пролетал орёл, горели степи и леса, полыхала Тайга, и стена ревущего пламени неумолимо надвигалась на города и сёла.

Йолк горел; Волынька полыхала, как и Половодское княжество. Светозар видел, как огонь забрал жизнь его отца Тихона, погубил мать и брата. Видел, как гибли в пламени лешие – не стало даже Дрефа. Миро сгорел дотла, и песни крылатых вил умолкли навеки. Дух пронзила невыносимая боль, когда весь Свет обернулся огнём. Слёзы встали у горла комом.

– Лес выбрал тебя потому, что ты можешь привести к свету нас всех, Светозар. Ты должен исполнить веление Леса, – шелестел огонь, и в его всполохах Светозар различил печальный лик русалки. – Спаси меня, и ты спасёшь всех.

Огонь обернулся тьмой: Светозар больше не мог видеть то, как погибают его родные и близкие. Если для того, чтобы их спасти, надобно пойти против них, пойти против Слова Дрефа, пойти против Света за Тьмой, значит, так тому и быть.

– Следуй за серебряным Дроздом и дальше, – решившись, ответил Светозар. – Сегодня я покидаю Йолк, будь незримой тенью моего Проводника.

Наваждение прошло, и пламя вновь ревело. Орёл вновь летел сквозь золотое сияние, пока не стал им и не превратил всю землю в неистовый пожар. Пламя вздымалось ввысь, застилало мир, и Светозар, ослеплённый светом, открыл глаза.

Тяжело дыша, Светозар сел на постели из мха-веретенника. За окном занимался рассвет – первый день осени пришёл холодным дождём. Сквозь сумрак проступали тени грандиозных исполинов Йолка: терема, располагавшиеся на высовитах, сливались с ними в причудливые силуэты; подвесные мосты походили на массивную паутину, освещённую проблесками жёлто-зелёных огней. Светозар, вздохнув, отвернулся от окна. На тояге, приставленном к изголовью кровати, сидел Дрозд и, наклонив голову набок, смотрел на Светозара.

– Ты вернулся, – нахмурился юноша, – она последует за тобой? – спросил Светозар птицу, и Дрозд согласно чирикнул.

– Грядущий огонь погубит всех, – едва слышно прошептал Светозар, и Дрозд пропел.

Светозар тяжело вздохнул: сквозь видение огня он вновь слышал голос Марьи. И он позвал её. Он позвал морок следовать за ним, подвергнув опасности не только себя, но и всех тех, кто отправится на Вече. Но Светозар не мог поступить иначе: за те дни, пока сварогин жил в Йолке, у него так и не выдалось возможности покинуть город. Ведай Ахр и Дреф следили за сыном Леса, йари тоже постоянно находились рядом. Слова Дрефа о том, что создания Неяви могут наводнить Царствие Индрика, страшили сварогина, но куда больше страшил человека огонь хорохая. С тех пор, как Светозар вернулся в Йолк, он не находил себе места. И мысли о том, что надобно нарушить данное Дрефу Слово, помочь Марье и спасти Лес, теперь виделись Светозару верными.

Светозар встал с постели, умылся и позавтракал. Сложил в заплечную сумку вещи, взял тояг и огляделся. Горница, где он жил, была больше ученической кельи. Кровать, убранная мхом, на которой мог расположиться даже елмаган, массивные скрыни подле неё; стены и потолок покрывал светящийся мох, что тонкими веточками тянулся к пространству светлицы. Стол со стулом у окна, в тёмном углу – кадка с водой для умывания. Светозар грустно улыбнулся: он будет скучать по Йолку.

– Пора, друг, – тихо сказал Светозар Дрозду, сидевшему на навершии тояга, и птичка, вспорхнув, закружила вокруг сварогина и следом за Светозаром покинула горницу.

– А я уж думал, придётся тебя будить, – улыбался, обнажив белые клыки, Айул.

Айул, Иванка, Ватан и Явих в тёплых плащах из мха-веретенника, с тоягами в руках и заплечными сумками ждали Светозара подле сосны, в которой он жил.

– Да, мы хотели к тебе зайти, но потом передумали, – сказала Иванка, поправив капюшон.

– День убывает, вот и спать больше хочется, – через силу усмехнулся сварогин. – Да и дождь располагает к отдыху.

– Меня располагает к отдыху не только дождь, – зевнул Явих. – Не люблю рано вставать. Мне не забыть тех времён, когда я был юным йарем и поднимался до зари, дабы слушать Лес на Большой Поляне.

– А сейчас ты кто? – усмехнулась Иванка. – Умудрённый жизнью ведай? – спросила лешая, и Явих сконфуженно почесал за ухом.

– Скорее умудрённый соня, – хохотнул Айул, и Явих сердито на него посмотрел.

– Великие ведаи, ещё немного, и придёт сам Дреф, – строго заметил Ватан. – Или, чего доброго, отправится на Вече без нас.

От упоминания Вече Светозар невольно нахмурился – к сожалению, как бы лесные народы ни объединялись, перед мощью огня колосаев им не устоять. Но Светозар не сказал об этом вслух.

– Раз все йари собрались, то пора идти на Большую Поляну. – Маленький Ватан обвёл друзей взглядом. – Дреф говорил, что уходим оттуда. Старейшины и те, кто пожелал отправиться на Великую Поляну, уже покинули Йолк. Мы с князем и Великим Ведаем уходим последними.

– Значит, наш путь лежит по заворожённой тропе, – заключил Айул.

– Тогда доберёмся быстро и легко, – уверенно ответил Явих, почесав за ухом. – И дождя на заговорённых тропах обычно не бывает.

– Не выспался и теперь боишься растаять? – со смехом спросил Айул.

– Мокнуть не люблю, – поморщился Явих, и йари направились к поляне.

– Ты слишком много чего не любишь, – заметил Ватан.

Холодный дождь вместе с туманом укрывал высокие деревья Йолка, и их вершины терялись в сизой мгле. Устилавший землю хвойный опад был мокрым и не шелестел при ходьбе. Тихо звучали в сумерках музыки ветра, а внук Стрибога шептался с дождём и лесом. Жёлто-зелёные огни на подвесных дорогах и мостах.

– Твоих дум не слышно, но твой взор печален, – заметила Иванка, смотря на Светозара, который в отличие от остальных шёл молча. – Мы все переживаем за Лес и за Свет. Но чем меньше будет печали, тем меньше будет сил у Мора.

– Если безмолвию дум меня научил золотой огонь, то безмолвию чувств я пока не обучен, – ответил Светозар. – Если есть в душе радость, будет и печаль.

– Ты так и не поведал нам о мороке, – прошептала Иванка Светозару на ухо и серьёзно на него взглянула. – Боюсь, твоя печаль не только о Лесе и ранах Духа.

Светозар внимательно посмотрел в зелёные, как лес, глаза Иванки: лешая с искренним беспокойством смотрела на него. Старшая йарь Дрефа была способной ученицей и чувствовала многое, сокрытое от других.

– Я хочу помочь, – искренне сказала Иванка, глядя на юного сварогина.

– Я знаю, – кивнул Светозар. – Но только сила Духа может одолеть морок. «И верный выбор», – добавил про себя сын Леса.

– Если будет нужна помощь, – настаивала Иванка, – прошу, не отворачивайся ни от нас, ни от Света.

Слова Иванки отозвались в душе болью, и раны, нанесённые мороком, заныли. Если Светозар не отважится ступить во тьму, Иванки не станет тоже. Сварогин, скрыв от лешей думы, кротко улыбнулся ей и кивнул.

Когда йари достигли Большой Поляны, утро почти рассвело. Сизое небо у крон деревьев подёрнулось молочной белизной, дождь утих, превратившись в изморось. Бубенцы на частоколе и на тоягах йарей звучали мягко, и так же мягко стелился по мху туман. В сердце поляны ждали йарей князь Дреф и Великий Ведай Ахр, облачённый в длинный плащ из мха-веретенника, – по обычаям, князь и Великий Ведай покидали Йолк последними, дабы не оставлять надолго город без силы своих Слов, особенно в нынешнее время. До своего возвращения Дреф поручил править ведаю Лесьяру. Старейшины во главе со Славолом и воевода Йолка Ледогар уже держали путь к Великой Поляне (с ними шёл и Лый), что располагалась на границе Северной и Южной Тайги, там, где Белая река сливалась с лесом.

– Да пребудет с нами Песнь Леса, – молвил Дреф, положив на сердце руку, и йари поклонились князю и Великому ведаю. – Путь по заворожённой тропе благословляет сам Лес. – Дреф посмотрел на хмурого Светозара. – Доберёмся быстро.

Светозар невольно вспомнил своё недавнее странствие по заворожённой тропе с Миродревой – сварогин надеялся, что не придётся вновь превращаться в огни.

– Зовите своих птиц, – повелел Великий Ведай Ахр. – И да поможет нам Индрик.

Светозар, чей помощник из Царствия Индрика уже был в Среднем Мире, видел, как лешие, ударив тоягами оземь, тихо зашептали. И, вторя их шёпоту, с земли поднялось зелёное кружево Слов, что тихо замерцало в утренней мгле. Слова закружились вокруг леших и, воспарив над ведаями, обратились в птиц. Светозар впервые видел помощников Дрефа и Ахра. К седому Ахру прилетел Глухарь. У князя Йолка Проводником был большой, чуть ли не с полевика, белый Филин, что, взмахнув крыльями, мягко опустился на тояг Дрефа. И посох маленького полевика, облачённого в человеческую одежду, не шелохнулся под весом мощной птицы.

– Раз все собрались, – сказал Великий Ведай, – то, пожалуй, надобно отправляться в путь.

Дреф обвёл взглядом своих учеников и, утвердившись в том, что йари и их помощники готовы, кивнул.

– Да поведёт нас Песнь и поможет Индрик, – серьёзно проговорил князь и направился к частоколу. Великий Ведай Ахр, кивнув, последовал за Дрефом. За учителями двинулись йари.

– Я тоже был удивлён, когда первый раз увидел помощника Дрефа, – прошептал Явих, наклонившись к Светозару. – Сила Духа Дрефа крайне велика.

Белый Филин взлетел с тояга Дрефа и полетел впереди всех. Когда лешие и человек достигли частокола, Филин поднялся над частоколом и, перелетев его, обратился в свет. Дреф велением руки велел ждать: свет разгорался всё сильнее и сильнее, пока не стало казаться, будто над Большой Поляной взошло солнце. Но солнце померкло, свет погас, и между столбами вновь кружил Филин. Взмахи его больших белых крыльев озаряли появившуюся тропу, что убегала в расступавшийся перед ней тёмный лес.

Князь Дреф и Великий Ведай пошли за Филином, полетевшим над тропой, и йари двинулись следом. Только поражённый увиденным Светозар замешкался, и Ватан легонько толкнул человека в колено.

– Я думал, ворожба Леса стала для тебя привычной, – улыбнулся полевик и, кивнув в сторону уходящих, последовал за ними. – Идём, – окликнул он сварогина, – а то тропа скроется, и ты не успеешь.

Лешие и Светозар прошли между столбами, и музыка ветра проводила путников мягким перестуком. Когда музыка стихла, деревья за спиной сомкнулись и скрыли от глаз Большую Поляну. Теперь повсюду простирался лес, и только мерцающая серебром тропа убегала меж деревьев. Белый Филин летел впереди, освещая странникам путь.

– Как же так? – невольно поразился Светозар, оглянувшись.

– Поляны – перекрёстки лесных дорог, – отвечал идущий впереди Дреф. Свет белого Филина мягко освещал полевика, облачённого в плащ из мха-веретенника, что князь надел поверх любимой человеческой одежды. – Но дабы было легче найти такую тропу, древние лешие, пришедшие на место будущего Йолка, возвели на Большой Поляне врата. Врата сначала были одни и связывали Йолк с Северной Тайгой. Но затем лешие открывали новые пути и создавали новые врата.

– Так частокол – не забор? – с искренним удивлением спросил Светозар, и лешие басовито рассмеялись.

– Нет, – прохрипел ведай Ахр. – Большая Поляна Йолка – сердце лесных путей. А её главные врата ведут в Царствие Индрика и располагаются в центре.

– Между столбами скрыты тропы? – спрашивал Светозар.

– Не только тропы, – ответила Иванка. – Слышала, в давние времена из Великой Поляны, там, где Вече всего Леса будет, можно было попасть в любое место Света.

– Но те времена давно прошли, – ответил Дреф. – Сила Слова покидает наши земли, – молвил полевик, и Светозар невольно почувствовал, как сжимается сердце.

Серебристый свет летящего впереди Филина разбегался по массивным лапам вековых елей, что смыкались над головой; другие пернатые проводники летели за Филином. Утро погасло, уступив неясному времени, что было ни ночью, ни днём. Дождь не шёл, и Стрибог молчал: в мире стояла такая звенящая тишина, что Светозару невольно вспомнилось Царствие Индрика. И вместе с Царствием Индрика Светозар вспомнил Марью. Сын Леса посмотрел на Дрозда, летевшего рядом с другими птицами. Бубенцы на тоягах стучали мягко: то ли Марья не вняла Светозарову зову, то ли хранящая тропу древняя ворожба была слишком сильна. Если обратиться к Дрозду сейчас, будучи в двух шагах от Царствия Индрика, можно оказаться в русалочьей чаще. Только возможно ли переворожить Дрефа, Ахра и йарей, чтобы покинуть тропу? Ведь за время пребывания в Йолке Светозару так и не получилось остаться одному, дабы обратиться ворожбой к мороку.

Светозар огляделся: впереди шли Дреф и Ахр, за ними – Ватан, Явих и Айул с Иванкой. Сам Светозар шёл последним. Йари сняли капюшоны, и серебристый свет Филина играл на их благородной шерсти. Заметнее всех была непокрытая голова Айула – белые волосы елмагана отражали призрачный свет Филина. Седые Дреф и Ахр тоже светились серебром. Тёмный лес, сквозь который вела мерцающая тропа, тая в тени, походил на бесконечный морок.

– Никогда не любил странствия по древним тропам, – тихо буркнул Айул, озираясь. – Заворожённая дорога, что проходит по границе Яви и Неяви, меня угнетает.

– И что ты предлагаешь, будущий ведай? – поинтересовался маленький Ватан. Его светло-бурая шёрстка мягко переливалась на свету.

– Ничего я не предлагаю, – нахмурился Айул. – Просто говорю как есть.

– Мне кажется, Айул боится, – с улыбкой заметил Явих.

– Сейчас договоришься! – пригрозил Явиху Айул. – Сам вчера из Живы к родителям в терем бегал со страху-то.

– Не со страху! – возмутился Явих, и Светозару показалось, будто бурая с красноватым отливом шерсть Явиха налилась ещё большей краснотой. Светозар невольно улыбнулся, видя, как Явих взъерошил свои и без того торчащие в разные стороны волосы. – Я просто проведал стариков. А то матушка всегда беспокоится, сколько я ем и как я сплю.

– Ага, – хитро улыбнувшись, кивнул Айул. – Три раза в день кушаешь, завтрак не пропускаешь?

– Отправляйся к Индрику! – возмутился Явих, ещё больше краснея.

– Так мы к нему и идём! – заметил Айул, и йари невольно рассмеялись.

– Тише! – обернулся на учеников Дреф. – Мы держим путь по заворожённой тропе, а вы ведёте себя как дети малые!

– Это они от страха, – по-отечески улыбнулся Великий Ведай Ахр.

– Да ничего я не боюсь! – не унимался Айул. – Елмаганы – самые смелые из лесного народа!

– Ага, и самые хвастливые, – заметила Иванка, и Айул сердито на неё посмотрел.

– Кто бы говорил, – поморщился елмаган. – Это же ты так любишь ярморочные сражения на площади Йолка, которые не одобряет Дреф?

– Подумаешь, была один раз… – вспыхнула Иванка.

– Вот не надо, – покачал головой Айул. – Сколько копьев в этом году сломала? – тихо спросил он.

– И сколько же? – переспросила Иванка, гневно глядя на Айула.

– Может, хватит? – Маленький Ватан пошёл между Иванкой и Айулом. – Мы не по Йолку гуляем!

Светозар смотрел на друзей и не мог насмотреться. Сын Леса невольно подумал о том, что будет очень скучать по ним. По немного трусливому, но доброму Айулу, по гордой и сильной Иванке, маленькому и рассудительному Ватану и весёлому Явиху. Будет Светозар скучать и по мудрому Дрефу, по Лыю и даже по ведаю Ахру. Будет скучать так же, как в глубине души он скучает по отчему дому, несмотря на то, что его нынешний дом – Лес. Но если для того, чтобы спасти свой человеческий дом и лесной, надобно покинуть родных навсегда, значит, так тому и быть. Индрик и Лес являли Светозару видение о золотом огне, думал Светозар, – оно не может быть видением Мора.

Погружённый в мрачные думы, Светозар не заметил, как бубенцы на его тояге резко и сухо застучали.

– Светозар! – окликнула его Иванка, и сварогин опомнился.

Лешие остановились и внимательно смотрели на него.

– У всех бубенцы звучали мягко, – заметил Великий Ведай Ахр, – но твой тояг, юный йарь, – Ахр хмуро смотрел на человека, – молвил нам иное. И ты не обратил на то внимания.

Светозар почувствовал холодный страх: русалки, видимо, всё же откликнулись на его зов.

– Он просто вновь вспомнил о человеческой натуре, – заступился за своего ученика Дреф, который пристально смотрел на Светозара: жёлтые глаза старого полевика блестели в серебристом свете. Но старый Ахр отрицательно покачал головой:

– Говорил я вам, княже, что сварогина надо вести отдельной тропой, – нахмурился Ахр, и Светозар заметил, как остальные йари невольно отошли от него.

– Это испытание Лес послал всем нам, – строго ответил Дреф. – И мы все должны защитить Светозара! А не сдаваться собственным страхам. – Дреф посмотрел на Айула, что отошёл дальше всех.

– Нет! – уверенно ответил Светозар, чувствуя вину за содеянное. – Я не позволю вам подвергаться опасности из-за меня!

– Не тебе, сын Леса, решать за других! – проговорил Дреф, обратив пронзительный взор на человека.

– И не вам! – сказал Светозар прежде, чем успел подумать.

Взгляд Дрефа похолодел, йари поражённо смотрели то на сварогина, то на Дрефа. Великий Ведай Ахр ещё больше нахмурился, но не проронил и слова.

– Возможно, – прошелестел князь Леса, опустив уши. Светозар прежде не слышал, чтобы полевик молвил таким ледяным голосом. – Но пока я Великий Учитель Йолка, дети Леса будут слушаться меня. И ты, человек, ставший сыном Леса, тоже обязан покориться моей воле.

– И подвергнуть опасности вас всех? – не отступал Светозар.

– Думаешь, я не слышу твои думы? – ещё тише спросил Дреф, и Светозар похолодел. – Не Свет тобою движет. – Дреф замолчал. Сгустившаяся над заворожённой тропой тишина казалась осязаемой. – Идём, – приказал Дреф и двинулся по тропе. – Слушайте внимательно Песнь и Птиц, – обратился князь к своим ученикам. – За нами следует морок.

Великий Ведай Ахр, смерив сварогина грозным взглядом, последовал за Дрефом. Йари, не говоря и слова, двинулись за учителями. Хмурый Светозар шёл последним. Бубенцы всё так же сухо стучали о древко тояга, и Светозар оглянулся. Тьма, простиравшаяся за серебряной тропой, сгустилась и, прячась от сияния белого Филина и птиц, что тоже теперь светились, клубилась у земли, между стволов деревьев, опутывала еловые ветви. Тьма сделалась живой, тьма звала Светозара. Раны Духа отозвались болью и грустью наполнили думы. Если Светозар отправится на Вече Леса, он не сможет спасти Лес. Если он не спасёт Лес, то его родные и друзья погибнут. Но бояться не надо: он справится, и навьи не наводнят Царствие Индрика, ведь сын Леса сам позвал русалок за собой. Но если продолжить путь…

Дреф вдруг остановился и велением руки велел замереть остальным. Тьма, окружившая тропу, зашелестела холодом, и белый Филин, взмахнув крыльями, по велению Дрефа засветился ярче.

– Соберите всю силу Духа, – велел Дреф. – Русалочий морок подобрался слишком близко! – Полевик, не размыкая уст, смотрел вперёд, и Светозар понял, что слышал голос Дрефа только в своей голове.

Светозар шагнул к Дрефу ближе и тоже обратил взор на дорогу: серебристая тропа упиралась в стену чёрного тумана: русалки. Светозар хотел было выйти первым, но Дреф сердито обернулся на сварогина.

– Отойди дальше, – прошептал в уме голос Дрефа, и Светозар, как и другие йари, нехотя подчинился.

Великий Ведай Ахр встал на тропе рядом с Дрефом; Глухарь и Филин светом кружили над лешими, другие пернатые Проводники вернулись к йарям; чёрный Дрозд опустился на тояг Светозара.

Серебряное сияние птиц освещало маленького, но статного Дрефа и высокого сгорбленного гаркуна Ахра. Оба леших, крепко сжав в руках тояги, пристально взирали на морок.

И тут метнулся к Дрефу и Ахру из тьмы морока чёрный туман, и оба леших, зашептав, сковали тёмную ворожбу зелёными, как лес, Словами. Птицы йарей, кроме Дрозда Светозара, взлетели ввысь и вместе с Филином и Глухарём озарили ярким светом лес. Тьма, протяжно взвыв, отлетела от тропы дальше, и Светозар увидел, как смутные тени проступают в её клубах. Навьи. Холод окруживших тропу существ чувствовался даже сквозь хранящую ворожбу.

– Слушайте Песнь Леса в своей Душе и пойте вместе с ней, – услышал в думах Дрефа Светозар.

Светозар видел, как йари закрыли глаза и зашептали. Вместе с йарями обратились к Лесу Дреф и Ахр. Низкий с перекатами шёпот леших сначала звучал тихо, затем, набирая мощь, становился слаженнее, и в низком рыке Светозар услышал Слова знакомые до боли в сердце. Слова складывались в Песнь, что, дрожа, поднималась с тропы, являлась узорами в свете птиц, и налетевший Стрибог качал с Песнью массивные лапы елей. Песнь звучала громче и громче, она эхом летала по лесу, наполняя его, пока весь лес не обратился ею, и тьма, стеная и шипя, стала отступать. И подумал Светозар о том, что ворожба Леса и тропы всё же сильнее пут морока…

Но вдруг Песнь расколол нестерпимый волчий вой, и душу сына Леса сковало льдом. Светозар видел, как йари вздрогнули от испуга, шерсть леших встала дыбом, но его друзья не отступились – они вместе с Лесом продолжали воспевать ворожбу. Заупокойный вой волков приближался, и зеленоватый узор Слов, что хранил тропу вместе со светом Птиц, дрожал под его натиском.

Птицы кружили над йарями. Выше всех – белый Филин, рядом с ним – Глухарь. От взмахов крыльев птиц исходило мягкое сияние, оттеснявшее морок. Но клубящаяся тьма, что жалась к стволам деревьев, наполнившись волчьим воем, взметнулась ввысь и стаей волков бросилась на вспыхнувшее серебром кружево хранящей тропу ворожбы. С треском вонзились когти волколаков в серебряные слова, и птицы, метнувшись по велению леших к тьме, напали на сотканных из тьмы волков. Птицы клевали вцепившихся в ворожбу зверей, но волколаки, утробно рыча, пытались достать птиц когтями и вырвать серебряные перья острыми клыками.

Дреф и Ахр, ударив тоягами оземь, вызвали земную дрожь, что, прокатившись по тропе, скинула волколаков с ворожбы, и волки, вновь обратившись тьмой, метнулись в тень деревьев, дабы копить силы и вновь напасть. Светозар видел, как Дреф и Ахр тяжело дышали, он чувствовал испуг в сердцах йарей, но ему самому не было страшно. Лёд, сковавший дух, даровал спокойствие.

– Тьма набирает силу, – тихо проговорил Дреф своим голосом. Полевик обернулся на учеников. Птицы всё ещё кружили над тропой, йари испуганно смотрели на князя. – Надо идти быстрее. Пока нави Мора вновь не решили сбить нас с пути. – Дреф перевёл тёмный взгляд на Светозара. – Ты должен помогать нам, сын Леса. – Дреф отвернулся и быстро, упираясь на тояг, двинулся вперёд.

Ахр и йари пошли за князем, не сказав Светозару и слова. Сын Леса чувствовал, как страх пленил сердца друзей – Светозар не знал, чего йари боятся больше – его самого или тьмы, клубящейся подле тропы.

Светозар шёл последним. Дрозд послушно сидел на навершии тояга, бубенцы которого всё так же сухо звучали. «Силы бережешь?» – Светозар обратился в думах к Дрозду, и птица согласно чирикнула. «Я тоже», – беззвучно ответил сын Леса.

Но не успели путники пройти и несколько саженей, как вновь послышался волчий вой. Дреф остановил всех велением руки.

– Морок не пускает нас, – сказал князь Леса. – Пока мы не одолеем его, дальше не пройдём.

– Они пришли за мной, – ответил Светозар, и Дреф обернулся на него. – Я нарушил их покой. Если отдать им меня, ваш путь будет свободен.

– Если отдать им тебя, погибнет не только Лес! – гневно проговорил Дреф. Светозар впервые видел полевика в таком состоянии. Жёлтые глаза Дрефа горели огнём истинного гнева. – Иначе бы я уже сделал это.

– Что? – не поверила своим ушам Иванка. – Учитель…

– Князь Дреф прав, меня надобно отдать, – перебил Иванку Светозар. – Дреф полагал, что его Сила, сила йарей, Великого Ведая и Леса защитит меня, поэтому мы отправились вместе. Но Дреф вновь ошибся.

– Как ты смеешь, Светозар… – ахнул Ватан.

– Это не Светозар, это – Моров Дух! – прохрипел Ахр.

– Это Светозар, – покачал головой Дреф. – И его слова правдивы. Я вновь ошибся. Но ещё одну ошибку я не совершу – я не отдам Светозара тьме, как бы он сам того ни желал, зовя морок по своим следам. – Голос Дрефа звучал уверенно, и Светозар почувствовал укол совести. – Мы будем боротьс…

Оглушительный визг прервал речь Дрефа: несмотря на свет, тьма, разделившись на облачка чёрного дыма, летела к тропе. Дреф и Ахр, тут же зашептав, ударили тоягами оземь, и дрожь вновь потрясла землю. Корни деревьев, разворачивая почву, с треском поднялись и сложились в плотную ограду, возросшую по обеим сторонам тропы. Тьма, разочарованно взвизгнув, отступила.

– Идём. Скорее, – скомандовал Дреф и быстрым шагом направился вперёд. Ахр, шепча слова, что, обращаясь мхом, укрепляли ограду из корней, заковылял следом. Йари, испуганно озираясь, шли за учителями. Светозар, крепко сжав тояг, чувствовал, как ещё сильнее заныли раны Духа, но сын Леса, отогнав морок, двинулся за всеми. Ему пора отозваться навьям, иначе быть беде. Но переворожить Дрефа, дабы покинуть тропу, Светозар не мог. Сын Леса посмотрел на Дрозда, сидевшего на навершии его тояга, и обратился к птице: «Отыщи среди тьмы Марью, да приведи её за мной, не покидая Свет. Сможешь?» Дрозд наклонил голову набок и запел беззвучную песнь.

Путники шли, и деревья заботливо оберегали их от тьмы, сплетая над головами ветви и поднимая корни из земли. Вой двигался по пятам, то громче делаясь, то затихая; тьма то летела рядом, то с хрустом бросалась на ограду из корней. От воя стыла кровь, страх холодил сердца, и бубенцы на всех тоягах звучали сухо. Птицы летели над лешими и человеком, и серебристый свет, рождающийся от взмахов их крыльев, освещал путь.

Сквозь сплетённые корни, хранившие тропу, стёк чёрный туман, отозвавшийся на безмолвную птичью трель. Туман обратился в маленькую змейку, что, прячась от света у основания наворожённой ограды, поползла, ведомая песнью Дрозда, за путниками следом.

Князь Дреф, шедший впереди всех, вдруг остановился, принюхался и, охнув, воскликнул:

– Тьма среди нас! – Князь обернулся на Ахра. Великий Ведай своими древесными глазами пристально смотрел на Дрефа. Ахр молча кивнул и, крепко обхватив тояг, зашептал. Глухарь откликнулся на зов ведая и, опустившись к земле ближе, полетел вдоль ограды, ища затаившуюся тьму.

– Мы должны объединиться! – повелел Дреф ставшим позади него ученикам. – Одолеем навь единым светом!

Йари, борясь со страхом, вновь обратились к Песне Леса, и птицы по велению ведаев полетели над тропой, освещая её и ища морок. Заворожённая дорога наполнилась светом, что мерцал на сплетённых корнях и мхе, терялся среди нависших над головами ветвей, и в сиянии света слышалась звенящая, будто хрусталь, Песнь. Песнь делалась громче, она заглушала холодный вой тьмы. Светозар, зачарованный прекрасной ворожбой леших, не видел того, как чёрная змейка, метнувшись в тень, проползла под корнем древа и незаметно подкралась к Айулу.

Дреф, почуяв неладное, перестал ворожить и, обратив взор на йарей, увидел, как ноги Айула мягко опутывает чёрный туман. Князь тут же направил на елмагана Слова, что, коснувшись тьмы, разбили её на осколки. Айул, испугавшись, вскрикнул, и чёрный морок, впитав силу страха, собрался воедино и вновь метнулся к Айулу.

– Обратись к Песне Леса! – велел елмагану Дреф, направив на помощь Айулу Слова. Но зелёное кружево ворожбы князя растаяло во тьме, которая, вкушая страх Айула, все больше опутывала елмагана.

– Я не могу! – рычал Айул, пытаясь скинуть с себя тоягом облачка леденящего чёрного дыма.

– Можешь! – возразила Иванка, видя, как Айул от страха теряет ум. – Трусливый глупый елмаган! – крикнула гаркунка и тоже направила в помощь Айулу Слова, что потонули во тьме, ещё больше наполнив её.

Но Айул даже не услышал речей Иванки, которыми она хотела разозлить его.

Светозар с ужасом смотрел на то, как его друга медленно скрывает чёрный туман. Сын Леса велел Марье забрать его, а не елмагана. Но если навь обманула… Светозар, закрыв глаза, зашептал Слова, направив их на морок.

На помощь Айулу пришли Ахр, Явих и Ватан, но чем больше ворожили лешие, тем сильнее опутывала елмагана тьма.

– Хватит! – грозно сказал Дреф. – Прекратите ворожить! Ваши Слова, пропитанные страхом за Айула, только больше помогают Тьме!

Йари послушно замолкли. Светозар, немея, смотрел на то, как Айул от страха бросил тояг и отбивался от морока руками, плача и скуля. Но чем больше боролся елмаган, тем сильнее опутывала его тьма, поднимаясь по лапам и оседая на плаще.

Дреф и Ахр шептали. Их Слова поднялись с земли тяжёлым зелёным узором и закружили, разгоняя чёрный морок, вокруг перепуганного до полусмерти Айула. Но леденящий вой волков с новой силой прорезал мир и, завершившись истошным нечеловеческим визгом, расколол слова ведаев. Тьма вновь оплела Айула. Ещё один визг разрушил хранивший ограду из корней мох, и сквозь сплетённые корни деревьев взору предстала клубящаяся чернота, поглотившая лес.

Айул вопил, срываясь на рык; птицы кружили над ведаями, стараясь разогнать светом морок.

Полными ужаса глазами Светозар видел, как опасения Дрефа сбываются – русалки, видимо, обманули его. Дреф с Ахром вновь шептали, и от шёпота их тояги наполнялись зеленоватым светом: великие ведаи лесного народа брали силу у Матери-Земли. Но истошный вой не позволял Словам ведаев отогнать от Айула тьму, что всё больше сковывала елмагана, оседая на нём чёрными хлопьями.

– Мы спасём тебя! – сквозь слёзы крикнула Иванка и, несмотря на указ Дрефа, стала ворожить вместе с ведаями. Светозар видел, как к Иванке присоединились другие йари. Но, сколько бы лешие ни шептали, морок только больше опутывал Айула.

«Страх – главное оружие Мора», – вспомнил Светозар слова Миродревы, и раны Духа разгорелись ослепительной болью, своей силой затмившей страх. Дыхание юноши перехватило, и он позволил боли поглотить себя, став ею. Его боль – это тьма. Тьма страхов – за близких и родных, за землю и за лес, за детей Сварога и детей Индрика, за друзей… Сварогин не боялся только за себя. Бояться тьмы не нужно, ведь тьма – лишь отсутствие света. И если во тьме разжечь огонь, она перестанет быть тьмой. Но тьма об этом не ведает – она боится света так же, как свет боится тьмы. Но если страха нет… Светозар внимательно посмотрел на чёрную змейку, что, прячась в тени Айула, шептала слова, опутывающие елмагана чернильным туманом. Она пришла сюда не за лешим. Питаясь страхом того, кто больше всех боится, змейка собирала силы, дабы переворожить Дрефа и ворожбу тропы и так покинуть Свет. Она следовала за песней Дрозда много дней, она даже собрала своих сестёр, дабы они помогли ей вызволить того, кто откликнулся на её зов по душевной доброте; того, кто сможет открыть навьям врата в Царствие Индрика. Светозар почувствовал, что змейка смотрела на него. Её взор леденил душу и просил о помощи. Марья. Светозар перевёл взгляд на Дрозда, который сидел на навершии тояга и, кивнув ему, за один шаг оказался подле Айула, опустился на землю и взял змейку в руки.

– Не смей! – услышал Светозар голос Дрефа, но змейка окутала Светозара чёрным дымом, и мир померк во тьме.

Мир стал тьмой. Или тьма стала миром. Светозар открыл глаза: чёрное ничто затмило бытие. Но чернильный мир не испугал сына Леса, только раны в душе заныли сильнее. Сын Леса, преодолевая боль, опираясь на тояг, медленно поднялся. Светозар слышал Дрозда – почти беззвучные взмахи его крыльев. Мир наполняло звенящее безмолвие, но в этом звоне не было песни, в нём не было ничего, кроме тьмы и холода. Вечного холода. Но и страха не было тоже. Ведь тьма – лишь отсутствие света.

Светозар, не закрывая глаз, тихо зашептал: если мир молчал, то его Песнь оживит бытие звуком. От каждого спетого слова раны духа болели сильнее, грудь сдавило, но сварогин продолжал петь. Он пел тьме о свете: о высоком небе и ярком солнце, о зелёных лесах и звонких ручьях, о бескрайних полях и высоких горах. Тихие Слова Светозара подхватил Дрозд, и сквозь тьму стали проступать едва видимые очертания мира: сначала робко, почти незаметно, но чем громче звучала Песнь, тем ярче являлся во тьме мир. Светозар увидел окружённое дремучим лесом озеро и странный терем посреди него, что стоял в воде на кольях, будто на ногах. Звёзд в мире не было, но чернота неба словно излучала некий холодный свет.

Боль в груди сделалась невыносимой, и Светозар замолк. Дрозд, продолжая петь, опустился на навершие тояга. Светозар шагнул к озеру: бубенцы тояга качнулись бесшумно.

– Что же ты больше не поёшь? – тихо прошелестела тьма, и Светозар от неожиданности вздрогнул.

– Марья? – тихо спросил, озираясь, сын Леса.

Тьма молчала.

– Да, – через некоторое время согласился шёпот. – Иди к озеру. Я жду тебя.

Светозар дошёл до воды. Озеро в сердце перелесья походило на круглое зеркало, отражавшее бесконечную черноту неба.

– Посмотри на меня, – прошептала тьма.

– Где ты? – озираясь, спросил сварогин.

– В озере, – прошелестело. – Встань на колени перед мёртвой водой и меня увидишь.

Светозар, не отпуская тояга, опустился перед кромкой воды и посмотрел в озеро. Сварогин не увидел своего отражения – тёмная вода, казалось, налилась ещё большим мраком. Бархатная чернота, что наполняла озеро, звала. Её зов был таким тихим и покойным, что Светозар откликнулся – он коснулся воды. Руку юноши тут же обхватили холодные когтистые пальцы. Дрозд, взлетев с тояга, закружил вокруг сына Леса.

– Марья?! – попытавшись вырваться, спросил сварогин. Но чем больше отпирался человек, тем сильнее держало его озеро.

– Я – та, кто схоронил Марью, дабы она моей Хозяйкой стала, – булькала вода. – Ведь моя Хозяйка умерла, и Марья мне теперь нужна.

– Кто погубил твою Хозяйку? – спросил сварогин, перестав вырываться. Хватка Топи ослабла.

– Её погубил Свет, – молвило озеро, и по его поверхности поплыла взволнованная рябь. – Свет погубил и Марью.

– За что ты утопила Марью? – спрашивал Светозар. Чёрное озеро вспенилось и зло зашипело.

– Я не топила её! – возмущённо ответила Топь. – Она сама шагнула в огонь – молодца полюбила, а он не ответил ей. Глупая девка! Всех на том празднике перепугала, убившись! – негодовала Топь. – Погибла недалеко от мой речки, вот я и успела схоронить её душу, пока она в Морово Царствие не отправилась. Ведь тоскую я без Хозяйки, но Марья моей Хозяйкой становиться не захотела.

– Так тебе человеческая Душа нужна, – догадался Светозар, и озеро рассмеялось. От булькающего смеха Топи стыла кровь, но Светозар не чувствовал страха.

– Я вернусь к тебе, – сказал Светозар, и озеро умолкло, – если ты поможешь мне провести Марью в Царствие Индрика так, чтобы сторону Света не наводнили навьи.

Топь вновь сжала запястье сварогина, и сквозь рябь Светозар увидел серый лик с пустыми глазницами.

– Многого ты хочешь, сын Леса, – пробулькала Топь.

– И многое за то даю, – отвечал Светозар. – Дух сына Леса, а не человека. Даю тебе Слово. Даёшь ли ты своё Слово мне, слуга Полоза?

– Не называй меня так! – ощетинилось озеро. Рябь стихла, и сквозь толщу воды отчётливее проступил безобразный лик. – Из-за твоей просьбы мне придётся пойти против своих же сестёр! – Топь немного помолчала, думая. – Но Слово я тебе даю, сын Леса, – заключила навь, – ибо я устала коротать вечность в одиночестве.

Светозар кивнул, и когтистая ладонь разжала пальцы. Безмолвие мира нарушил шелест Стрибожьего внука, и сквозь шёпот ветра послышались тихие леденящие слова. Светозар поднялся. Холод сгущался, и Дрозд, взволнованно чирикнув, опустился на тояг сварогина. Избы, стоявшей в сердце водоёма, больше не было видно: зеркальная гладь воды таяла во тьме. Озеро озарилось тихим светом серебряных огней, явившихся из чёрных вод: Топь звала русалок, что, кружа огнями над водой, обращались в одетых в белый траур дев. Ледяной шёпот сделался мелодичной песнью: мягкие голоса русалок звучали нежно и прекрасно, но в этой красоте не было жизни. Русалочья песнь взывала к душе, наполняя её глубокой, как море, тоской, в пучинах которой слышалась музыка смерти. Светозар чувствовал, как сами собой закрываются глаза, но Дрозд, сидящий на тояге, пропел, и морок растаял. Светозар, тряхнув головой и сбросив наваждение, обратил взор на озеро, над которым танцевали призрачные девы, и увидел Марью – русалку, что, потеряв в Свету все силы, была прозрачнее всех.

– Иди, – прошептала Светозару Топь. – Пока танцуют девы, путь на ту сторону открыт. Я помогу тебе.

Светозар ступил на воду и не промок. Сварогин, опираясь на тояг, пошёл по воде, что от его поступи мерцала болотными огнями. Музыка ветра на навершии тояга молчала. Танцующие девы, замерев, обратили на сварогина свои пустые очи.

– Снова ты? – прошелестели русалки. Серебристые навьи парили над водой, их волосы разлетались, будто паутина, а взгляд пустых глазниц наполняла тьма. От русалочьего взора боль пронзила дух, но Светозар, несмотря на раны, двинулся вперёд. Юноша шёл, опираясь на тояг, и Дрозд летел над ним, озаряя Светозара тихим светом и освещая ему путь.

– Как ты смеешь?! – шипели навьи и, метнувшись к человеку, закружили вокруг него. Их траурные платья шелестели, будто сухая листва, их глазницы горели тьмой, но Светозар продолжал идти. Светозар шёл за тёплым золотым светом, что горел в его раненой душе. Он шёл ради отца Тихона, ради родного старика, от карих очей которого разбегались солнечные морщинки. Он шёл ради брата и матери, ради Василисы и её Берегини. Он шёл ради всей Волыньки, которая не должна погибнуть в золотом огне. Светозар шёл ради Леса. Ради Дрефа и ведая Ахра, ради Айула, Иванки, Ватана и Явиха. Ради Лыя. Ради всех своих друзей, образы которых он видел в золотом сиянии, ибо их образы и были светом – тем тёплым, золотым светом, что истинно наполнял душу, отгоняя страх. И этот свет был ярче холодного и спокойного света Царствия Индрика, и тьме не по силам потушить этот свет, ибо этот свет был истинной Силой.

– Светозар, – мягко позвала Марья, и юноша открыл глаза. Хоровод навий остановился, и посреди озера стояла она – прозрачная дева с грустным взглядом пустых глаз.

Светозар ничего не ответил Марье. Он подошёл к ней, взял русалку за ледяную руку и повёл по озеру. Вода держала путников по велению Топи, а тихое сияние Дрозда освещало путь.

– Спасибо! – прошелестела Марья, но Светозар не ответил ей.

Марья, не услышав ответа, только сильнее сжала тёплую ладонь, что вела её к Свету заворожённой тропой. Русалки некоторое время летели за путниками следом, но потом их свет померк, и над озером повисла тяжёлая тьма. Только дорожка из ряби, по которой Светозар вёл русалку, тихо светилась.

– Мои сёстры отправились за мавками! – воскликнула Марья. – Бежим! – русалка потянула сварогина.

Светозар продолжал спокойно идти.

– Мы не успеем! – причитала Марья, стараясь заставить сварогина бежать. Но Светозар не внимал ей.

– Да скажи хоть слово! – настаивала русалка, безумными глазами глядя на сварогина.

Светозар шёл, пока из тьмы, что ещё больше сгустилась над озером, не послышался волчий вой. Вой становился всё сильнее, тьма клубилась, Марья всё отчаяннее пыталась заставить Светозара бежать, причитая и всхлипывая.

И тут из клубящейся черноты, с воем роняя хлопья мглы, выскочил огромный волколак. Светозар, отпустив Марью, ударил тоягом о воду, обращаясь Словом к Топи, и из озера протянулись цепкие из водорослей, тины и сгнившей плоти путы и в мгновение ока оплели зверя. Волколак, рыча, пытался перекусить Топь, но озеро, обхватив зверя, тянуло его ко дну.

– Светозар… – ахнула, догадавшись, Марья, когда волк с бульканьем и рыком скрылся в чёрной воде.

Разгневанная тьма разразилась протяжным воем, и несметная стая волков явилась из клубящегося мрака Неяви. Ледяная боль пронзила Светозара, когда он вновь стукнул тоягом о воду, и Топь, опутывая волколаков зловонной гнилью, тянула оборотней ко дну.

– Теперь пора. – Светозар взял Марью за руку и побежал. Те волки, которых не успела умертвить Топь, с воем бросились за Светозаром и Марьей. Боль разрывала Светозара, но чем сильнее жёг его испепеляющий огонь, тем быстрее Светозар бежал. Марья, вновь обратившись навью, едва поспевала лететь, держа сварогина за руку.

От боли у Светозара кружилась голова, когда впереди показалась полоса серебристого берега. Осталось немного, думал Светозар, Царствие Индрика близко. Он привёл Марью. И не только, сокрушался сварогин, слыша, как сильнее завыли волколаки, увидев свет. Неужели Дреф оказался прав? Но сын Леса отогнал незваную мысль и налетевший с ней страх.

Светозар резко остановился, отпустил Марью и повернулся к бежавшим из тьмы волкам.

– Что ты делаешь? – воскликнула Марья. – Мы почти пришли!

– И привели навий, – сухо ответил Светозар. – Им не ступить на берег без меня. Я не позволю мороку завладеть тем светом, что ещё остался в мире.

– Они тебя всё равно заставят дойти до берега, в пастях по частям, но принесут! – завывая, причитала Марья.

– И ты хотела привести тьму в Царствие Индрика? – разочарованно спросил Марью Светозар. – Глупо я тебе поверил…

– Не глупо! – возмутилась Марья. – Я не хотела так. Я думала, у сварогина, что стал сыном Леса, хватит сил!

– Конечно, хватит, – согласился Светозар. – Даже на то, чтобы остаться во тьме. – Светозар пристально посмотрел в пустые глаза русалки, что от его холодного взгляда шагнула назад.

Вой приближался, и когда в сиянии Дрозда, кружившего на Светозаром и Марьей, вновь стали видны сотканные из тьмы волки, Светозар, обратившись к Топи, ударил тоягом о воду, и из озера вновь протянулись водоросли и гниль, которые, цепляясь за волколаков, топили порождений морока. Те волки, что увернулись от цепкой Топи, с рыком бросились на Светозара. Но сын Леса не сопротивлялся им – Светозар обратился к свету, что вместе с болью разрывал его раненую душу, и время замерло. В замершем мире Светозар услышал звучащую золотым сиянием Песнь. Та Песнь была о доме – о Волыньке и о Лесе, та песнь была о родных, та песнь была о друзьях. Песнь была о тех, ради кого он шагнул во тьму. И в той песне был золотой огонь. Огонь шептал, Светозар повторял за ним, и сила золотого света наполняла его Слово.

На глазах поражённой Марьи Светозар, шепча, возжёг тояг золотым светом, и уверенным выпадом отбросил им прыгнувшего волколака. Волк, упав на воду, заскулил, и Топь тут же обхватила его холодными путами.

Тьма ещё отчаяннее набросилась на Светозара, но чем неистовее атаковали сварогина волки, тем легче он отбрасывал их тоягом в лапы Топи: чем сильнее сгущалась над Светозаром тьма, чем сильнее болели раны, тем больше он думал о том, ради чего пришёл во тьму. И эти думы наполняли Светозара прежде неведомой ему силой, и тьма не могла одолеть этот свет.

Поражённая Марья видела, как Светозар молниеносно отбивает золотым тоягом волков, какими бы хитрыми ни были атаки мавок. Даже когда волки набросились на человека стаей, Светозар, не обращая внимания на рвущие плоть когти, разметал мавок, будто могучий богатырь.

Когда тьма пала, в тихом сиянии берега Марья увидела израненного Светозара – юноша едва держался на ногах, с его порванной одежды и длинных волос капала кровь. Сварогин, опираясь на тояг, подковылял к русалке и, молча взяв её за руку, повёл к берегу. Дрозд, чирикнув, полетел следом.

Боль от ран сдавила грудь Светозара, когда ноги ступили на серебряную землю, по которой стелился мягкий туман. Сквозь мглу виделись голубое небо и зелёный лес.

Он смог. Он исполнил Слово. Марья стояла рядом и полным муки взглядом смотрела на него.

– Теперь я могу уйти в Средний Мир, – тихо сказала она, глядя на измученное лицо Светозара, – и помочь тебе.

– Я не могу вернуться, – прохрипел Светозар. – Ты знаешь, что Топи нужна живая душа платой. Ты обманула меня.

– Я думала, у тебя хватит сил! – воскликнула Марья. – Прости!

– Дрозд отведёт тебя на Великую Поляну, – продолжал Светозар, и Марья, сложив у груди руки, кивнула словам сварогина. – Только поклянись мне своей Душой, что исполнишь Слово и спасёшь Лес.

– Клянусь! Клянусь своим почившим Духом человека! Я соберу русалок, тех, кто желает вернуться в Свет, и мы потушим огонь мёртвой водой, что течёт в нас вместо крови человеческой! – шелестела с поклоном Марья. – Если я обману тебя, остаться мне навеки в Царствии Мора! Я спасу Лес и потом за тобой приду!

Светозар кивнул и закрыл глаза, обращаясь к летающему над ним Дрозду. Едва слышимая птичья песнь застила мир, извечную мглу озарил сноп серебряного света и внук Стрибога тихо подхватил Слова. Слова летели дремучими лесами и просторными полями, слова бежали звонкими ручьями и наполняли холодные озёра, поднимались вместе с птицами и возносились к звёздам. Слова звучали в студёном ветре и тёплом солнце, дрожали весенней листвой и холодным снегом, слова пронзали весь Свет… Всё сущее пело свету, и Светозар открыл глаза. Дрозд кружил вокруг Марьи, озаряя русалку серебром. И сквозь свет Светозар увидел живые глаза русалки – зеленые, как весенний лес, наполненные смыслом и теплом, а не бесконечной тьмой. И подумал Светозар о том, что испытание Леса он прошёл.

– Отведи её к Свету, на Великую Поляну, на Великое Вече Леса, – прошептал Светозар Дрозду, и птица чирикнула. – Слушайся её как меня, ибо она теперь – дочь Леса, – сипел сварогин, и Дрозд согласно пропел. Светозар посмотрел на Марью и протянул ей тояг. – Он теперь мне не нужен, – сказал юноша, и русалка с поклоном приняла дар.

– Я отдам его, когда вернусь за тобой, сын Леса, – пообещала Марья.

Светозар не ответил русалке. Дрозд, кружа вокруг Марьи, вновь запел. Птичья песнь застилала мир и, окружая Марью серебряным узором, разгоралась светом. Серебряный свет становился ярче, пока не скрыл Марью и не потух. Померк и берег, и мир вновь налился тьмой.

Светозар остался один. Юноша медленно обернулся на чёрное озеро, что лежало среди чёрного леса.

– Я смог, ибо мои раны сделали меня сильнее, – прошептал Светозар, глядя во тьму. – И Царствие Индрика не наводнили создания Неяви, как ты опасался, Учитель. Даже в Душе тёмной нави есть проблеск света, ибо Свет есть только там, где есть Тьма, ибо Свет существует благодаря Тьме. И нынче я понял, что есть вечная борьба за Свет, великая Миродрева. Понял, что значит внимать Песне и поступать в соответствии с Ней. – Светозар улыбнулся сквозь боль. – Я понял, почему вы не позволяли мне отправиться за Марьей, Учитель, – только вопреки вашему Слову я мог пойти за ней своим путём. Я спас Лес, а вы, Дреф, спасёте всех нас.

Светозар закрыл глаза и шагнул в ледяное озеро. Цепкие пальцы Топи обхватили сварогина, но он не сопротивлялся. Не сопротивлялся он когтям русалок, вою потопленных им мавок и шипению болотников. Светозар не видел мрак, что окружал его, ибо он и сам стал мраком.

Глава 28

Враг моего врага

Жители Волыньки встретили с радостью возвратившегося из Солнцеграда князя: «Ольхов» пришвартовался у пирса деревни, ставшей столицей Волыньского княжества, под музыку рожков и кугикл. Деревенские любили Зайца – благодаря его стараниям и дружбе с Короной, княжество процветало и в Волыньке жили так богато, как никогда прежде. Деревня торговала со столицей и другими городами древесиной, пушниной, олениной, и из затерянного в лесу селения за шесть лет превратилась в небольшой городок. Находчивый Заяц даже смекнул, как верно использовать имя «Волынька» – князь собрал мастеров музыкальных инструментов со всей деревни и создал мастеровую, в которой изготовлялись волынки, кугиклы, гусли и скрипки. Музыкальные инструменты, сотворённые потомственными искусниками городка с говорящим именем, благодаря князю сыскали известность по всей Сваргорее. А ряженые артисты, что по велению Зайца обучались при мастеровых песенной науке, выступали на площадях многих княжеств, принося Волыньской казне хороший доход. Великий князь Мухома Заяц казённые деньги расходовал крайне разумно, и в наступившее военное время Волынька не страдала, за что её жители ещё больше уважали своего князя.

Когда до Волыньки дошла отправленная Зайцем из Солнцеграда весть о войне, веденей Душан, которого Мухома оставил вместо себя, набрал из молодёжи рекрутов и укрепил границы княжества – благо до пригородов таёжная Волынька ещё не разрослась, а других поселений в княжестве пока не было. Зато несколько деревенских пирсов превратилось в Зайцевский порт, названный так в честь великого князя, и теперь всю землю от порта до Волыньки занимал большой базар, что был известен даже за пределами Половодского княжества. Также по велению Мухомы Зайца Душан, собрав всех, кто был в хорошем здравии, – и мужчин, и женщин, и детей, начал возводить городскую стену, дабы успеть обнести Волыньку до холодов.

Мухома наградил Душана за хорошую службу и велел рекрутам и деревенским волхвам (теперь в Волыньке, как во всяком городе, был не только великокняжеский терем, но и Свагобор) внимательнее следить за реками и озёрами. Отправлять силы на Юг Мухома строго-настрого запретил: в Сваргорее есть куда более богатые на человеческие души княжества, и без того десятка-другого неумелых воинов, которые получились бы из торговцев, царские войска справятся. Веденеи поддержали своего князя, а деревенские, что уже гордо именовали себя городскими (каменный Свагобор имеем, стену почти отстроили и ров окружной прокопали – точно в городе живём!), были крайне благодарны и кланялись Зайцу в пол.

На следующий после прибытия день Мухома отправил с птицей в Солнцеград бересту, в которой сообщал царю о том, что благополучно добрался до Волыньки и желал Веславу здравия, сил и помощи Богов в нелёгких нынче государственных делах. Затем Мухома проверил, как продвигается строительство окружной стены, и, убедившись в том, что к суровым холодам стена будет готова, отправился узнать, как несут дозор новобранцы. Но с воинским делом у жителей Волыньки было куда хуже, чем с зодчеством: Мухома разочарованно отметил, что даже мечи его витязи не держат должным образом, а доспехов на всех не хватает. Тогда князь отправил птицу в Половец, дабы Изяслав за хорошую плату прислал в Волыньское княжество искусных в Правосиле мужей, которые могут передать Волыньским витязям мастерство. Ответ Изяслава прибыл в Волыньку на ладье через седмицу: дюжина крепких богатырей. Изяслав прислал Мухоме даже кузнеца – князь Половодского княжества не только оценил самоцветы, украшавшие бересту, и шелка, присланные вслед послом Волыньки, но и знал о том, что Мухома хороший друг и Веслава Первого, и его наместника, а такие люди, как Заяц, должны быть хорошими друзьями всем.

Когда Мухома Заяц уладил государственные дела, он отправился к отцу Агнешки – рыбаку Тихону – узнать, не было ли вестей от его сына. Но опечаленный исчезновением Агнеши Тихон признался князю, что они с женой уже справили по Агнеше в Свагоборе песни. Замечание Зайца о том, что, быть может, Агнешка ещё вернётся, Тихону и Аграфене пришлось не по нраву: их сын никогда бы так не поступил – Агнеша не покинул бы отчий дом, оставив родителей в неведении. Мухома Заяц, подумав, не стал рассказывать Тихону и Аграфене о том, почему считает Агнешку живым, – будь он на месте Тихона, не поверил бы такому рассказу. Князь пожелал семье Агнешки сил и терпения, велел своим слугам доставить родителям Агнеши мешок зерна, свёрток шерстяного сукна и мешочек соли и покинул Агнешкину избу под благодарственные речи Тихона и Аграфены.

Пока не грянули совсем суровые зимние холода, Мухома вечерами, после утомительных дневных дел, гулял с Фросьей и Ясной. Княжеская семья совершала прогулку по Волыньке в сопровождении витязей, стараясь держаться от водоёмов дальше, как и предостерегал Веслав. Люди почтительно кланялись Зайцу, который шествовал в дорогой шубе и алом, украшенном мехом, плаще, гордо расправив спину. Мухома не говорил даже Фросье, но власть пришлась ему по нраву, и восхищение подданных грело душу.

– Тебе Веслав ответил на бересту? – спрашивала Фросья, поправив свой подбитый соболем плащ. Холодные ветры достигли Волыньки, и конец осени был студёным. Вечер укрыл мир синими сумерками, и тёплые огни освещали расписные терема Великокняжеской улицы, что вела от княжеского терема к Зайцевскому порту. Снег, мягким пухом украсивший Волыньку, мерцал в отсветах фонарей, и первый мороз щекотал кожу.

– Нет, – отрицательно покачал головой Мухома. – Я думаю, у Веслава нынче куда более важные заботы.

– Веслав, папа, царь, – обратилась к отцу Ясна, и Мухома улыбнулся дочке.

– Да, великая княжна, – Заяц взял Ясну за руку, – потому я и говорю, что у нашего батюшки-царя слишком много забот кроме нас имеется.

– Не настолько, чтобы бересту не отправить, – не соглашалась Фросья. – Уже листопад заканчивается, Веслав должен был хотя бы сообщить о том, что творится на Юге.

– У Ровновольска скоро будет великая битва, – отвечал Мухома, – о том мне поведал Изяслав, который отправил войска на Юг. Сражением будет руководить Возгарь.

– Кто такой Возгарь, папа? – спрашивала Ясна.

– Великий князь, – улыбнулся Мухома.

– Как ты?

– Почти, – усмехнулся Заяц.

– Почему почти? – спросила княжна. – Он не такой великий?

– Я думаю, он более великий, чем я, – ответил Мухома, и Ясна нахмурилась. – Он поведёт в битву великое войско и одержит победу.

– Лучше бы ты повёл войско в битву, папа, – насупилась Ясна. Мухома и Фросья удивлённо посмотрели на дочь.

– Почему ты так говоришь? – спросила Ясну Фросья.

– Потому что если бы папа повёл войско, он бы победил и стал бы самым великим царём, – мечтательно проговорила Ясна, и князь с княгиней рассмеялись.

– Кажется, у нас растёт великая царица? – Фросья подмигнула дочке.

– Великий князь! – Со стороны Свагобора быстро шёл посыльный. Князь и княгиня остановились, и княжеские витязи, что сопровождали Зайца и его семью, встали на почтительном расстоянии от великого князя. Посыльный Свагобора – худенький мужичок в синем плаще – поклонился князю и княгине и, протянув бересту, проговорил:

– Срочные вести из Солнцеграда!

– Вот, чуяла же я, что у них там неладное творится! – всплеснула руками Фросья.

– Неладное? – переспросила Ясна, и Фросья, наклонившись, обняла дочку.

Мухома, нахмурившись, взял бересту и, подойдя к ближайшему огненному фонарю, развернул её. Фросья с Ясной встали рядом; посыльный, вытянувшись, как витязь, ждал: Солнцеграду нужен был ответ. Мухома читал, и его взгляд всё больше темнел. Когда князь дочитал, он замер, остекленевшим взором глядя сквозь бересту, будто в иное.

– Родной? – обеспокоенно спросила Фросья – она прежде не видела мужа в таком состоянии: Мухома сделался бледным как снег. – Что случилось? – Фросья положила руку на плечо Зайцу, но Мухома продолжал невидящим взглядом смотреть в никуда.

– Не пугай меня так! – взмолилась княгиня, и князь наконец посмотрел на жену.

– Собор отправил бересту, дабы я изъявил свою волю, – тихо проговорил Мухома.

– Волю? – переспросила княгиня. – Ты можешь ответить мне?

– В Солнцеграде готовятся к коронации нового царя.

Внук Стрибога поднимал высокие тёмные волны, и вода, пенясь, гневно рокотала. Низкие наливные тучи заливали мир дождём, и море, шипя, качало «Ледогор». Стихия не стихала ни ночью, ни днём, превратив плавание в суровое испытание. С холодом и ветром кружили над кораблём и страхи: люди боялись гнева Богов, страшились Полоза и таинственного Ния. Князь Валерад отправил из Солнцеграда с птицей бересту княгине Бажене, что возвращается на Зелёный остров вместе с царём, и думы о доме не давали ему покоя. Валерад отправил весть и Нию, но морской князь не снизошёл до ответа. Валерад успокаивал себя размышлениями о том, что слуги Ния, которые незримо сопровождали его в море, должны были передать своему повелителю Слово, что Валерад не нарушил уговора. Но в кошмарных снах Валерад прибывал на разрушенный остров, и руины княжеского терема болезненными костями торчали сквозь первый мягкий снег. Вместе с утренним светом, более похожим на мглу, князь пробуждался в своей каюте и с облегчением понимал, что случившееся было лишь сном.

Страхи сковывали и сердце молодого царя. Веслав думал о Василисе – царь не знал, что страшило его больше – то, что он оставил Василису одну наедине с её кошмарами, или то ледяное спокойствие, с которым она приняла его решение отправиться на Зелёный остров. Даже Яромир негодовал поступку Веслава, хотел плыть с ним, но Василиса… она даже не просила его остаться и не предложила отправиться вдвоём. Конечно, он бы не согласился, но… Последнее время царица сетовала на нездоровье и не желала покидать своих покоев. Государственные дела лишали и сна, и сил, и времени, и как бы царь того ни желал, быть с Василисой он не мог. Живя с женой под одной крышей, он почти не видел её, и даже в тот раз, когда она пришла поговорить с ним, им помешала весть, в которой говорилось, что Велейные острова пали от рук Морского Князя…

С дождём порой шёл снег, и холод делал невыносимой и без того сложную работу поморов. Веслав, к удивлению Валерада, помогал морякам, выполняя приказы капитана, как простой сварогин. Тяжёлая работа отгоняла тёмные думы, страхи и великую усталость, завладевшую сердцем царя. Поморы удивлялись поведению царя не меньше, чем великий князь Зелёного острова. Валерад даже решился поговорить с Веславом о том, что правителю нельзя быть на равных с подданными, ибо подобное не укрепляет власть в глазах народа, а только преуменьшает её. Для людей царь должен быть недоступной высотой, ведь приказы, отданные Богами с небес, воспринимаются не так, как приказы, отданные простым человеком. Царь для народа должен быть Богом, а не трудящимся наравне со всеми крестьянином. Веслав, спокойно выслушав Валерада, сказал ему, что никогда не согласится с подобным – царь, говорил Веслав, такой же человек, как и все. И люди должны уважать его не потому, что он равен Богам, а потому, что принимает мудрые решения. Валерад счёл рассуждения царя далёкими от бытия, но Веславу о том не сказал. Только подумал князь о том, что с подобным пониманием правления Веслав долго царём не пробудет. Особенно после того, как взгляды царя и его наместника на происходящее крайне разошлись. И думал Валерад, что ему самому было бы спокойнее, если бы на престол Сваргореи взошёл Кудеяр. Но князь не говорил царю об этом.

Когда на горизонте показалась припорошённая снегом земля Зелёного острова, люди на «Ледогоре» готовы были почить от усталости. Но ни морской народ Ния, ни слуги Полоза не помешали «Ледогору» преодолеть осенние воды и причалить в порту Славина.

Слуги Ния – морские воины с серой кожей высотой в два роста человеческих, облачённые в водоросли, с серебряными щитами и мечами, – встречали по велению Ния «Ледогор». Вместе с морским народом к флагману вышли и простые жители, которые были крайне удивлены тому, что на их остров прибыл сам царь, да к тому же прибыл без войска, без свиты, только хранили царя лучшие витязи Царской Дружины.

Морские мужи проводили Валерада и царя к великокняжескому терему Славина. Люди с любопытством следовали за необычной процессией.

Падал первый снег, укрывая мир мягким одеялом. Столица Зелёного острова напомнила Веславу его родной Солнцеград. Окружную стену Славина со смотровыми башнями украшали ниши, в которых цвёл Краколист. Дома, деревянные и каменные, покрывала искусная резьба, некоторые терема стояли на арочных подклетах, на манер Велейных островов, от которых, наверное, ничего не осталось. Ни изысканных арок, ни двойных фонарей, освещавших извилистые мощёные улочки западного княжества, ничего…

Мягкий снег ложился на лапки невысоких сосёнок, одевая в белый траур благородную белохвою, что росла вокруг княжеского терема; падал на резные наличники. За теремом князя Славина по-зимнему белели крыши гостевых теремов, слева от которых возвышался купол Свагобора. По обеим сторонам кованой ограды княжеского терема гордо стояли воины Ния – дети моря с серебряными щитами и острыми копьями.

Валерад хотел отправиться к Бажене, дабы увидеть живых детей и жену, но слуги Ния не позволили ему – Князь Морской уже ждал в тронном зале. Валерад с трудом сдерживал гнев, когда его и Веслава Первого привели в тронный зал его же терема.

Ний восседал на княжеском престоле в окружении слуг: массивные воины с копьями гордо стояли подле престола, с мечами и щитами – чуть дальше. Валерад отметил, что свита Морского Князя стала больше – Ний, видимо, желал выглядеть более грозно в глазах людского царя.

Сквозь мозаичные окна лился белёсый свет, призрачным сиянием разливаясь по залу и сливаясь с синим Сварожичем, что горел в огнивицах на деревянных колоннах, державших расписной свод. Тронный зал походил на подводный мир, на престоле которого гордо восседал мощный муж в покрытом известняковыми наростами княжеском платье. Серебряный с каменьями обруч перехватывал чёрные волосы Ния, густая борода была заплетена в косу, а зелёные глаза горели нехорошим огнём. Слуги Морского Князя переделали для своего повелителя трон, и теперь вместо княжеского престола в сердце зала высился громадный грубый стул.

Князь Зелёного острова с облегчением отметил, что ни подданных, ни его жены в зале не было – даже Богам не ведомо, чем может закончиться происходящее. Главное, чтобы Бажена и дети были живы.

– Ба! Царь людской сам ко мне пожаловал! – завидев вошедших, усмехнулся Ний и закинул ногу на ногу. Сколоченный из массивных досок стул заскрипел под весом великана. – Подле моего престола стоит. Вот любо-то!

– Это хорошо, что моё присутствие тебе по нраву, Князь Морской, – с поклоном говорил Веслав, остановившись подле Ния. На удивление для себя самого Веслав не испытывал страха – царю было всё равно, что случится. Думы о жене и о престоле, мысли о мести Кощея и Полоза сделались невыносимыми настолько, что заглушили страх. Веславу хотелось только одного – чтобы всё закончилось: и война, и государственные дела, и тёмная ворожба, опутавшая Василису, и дела Кощеевы, и месть Полоза, и даже жизнь. Устало вздохнув, царь сказал: – Валерад передал мне твоё послание.

– О! – наигранно хлопнул в ладоши Ний. – Так ты явился, чтобы я помог тебе судить предателя? – Ний бросил хитрый взгляд на хмурого Валерада.

– Я явился потому, что ты служишь тому, кто силён Духом, но Душой не обладает, – ответил Веслав, пристально глядя в зелёные, будто изумруды, глаза Морского Князя. – Ведь ты это хотел мне сообщить? О своём Благодетеле, которого я знаю?

Ухмылка Морского Князя превратилась в гримасу ненависти, взгляд изумрудных глаз потемнел.

– Ты слишком много о себе думаешь, человек, – раскатистым шёпотом проговорил Ний, презрительно глядя на Веслава.

– Не больше, чем о себе думаешь ты, Княже, – всё так же спокойно отвечал Веслав, и Валерад с ужасом посмотрел на своего царя. – Тебе не по нраву быть чьим-то слугой, верно? Ты служил Полозу, но Слово, данное Владыке вод, тебя тяготило, и ты нашёл того, кто снял с тебя это бремя. Но для того тебе вновь пришлось дать Слово. И сейчас ты желаешь стать по-настоящему свободным, великий Князь Морской.

Видя ледяную злость, что плескалась в глазах Морского Князя, Валерад похолодел. Если Веслав и дальше продолжит подобным образом беседовать с Нием, то… страшно подумать, что будет. В живых Ний их не оставит точно.

– Ты ведь знаешь, человек, что я и убить тебя могу! – гневно глядя на Веслава, пророкотал Морской Князь.

– Так убей, – пожал плечами Веслав. – И сам навеки останешься в услужении Кощея.

Ний, тяжело дыша, смотрел на Веслава, что взирал на него с ненавистью, которой Морской Князь прежде не видел в человеческих глазах. Обычно люди смотрели на Ния со страхом, даже мудрый князь Зелёного острова боялся его. Но царь…

Князь Валерад, отойдя от престола дальше, с опаской смотрел то на Веслава, то на Ния. После услышанного Валерад не знал, кем ему считать Веслава теперь – глупцом, безумцем или безрассудным, что, впрочем, одно и то же. Валерад видел, как от злости Ний сжимал свои массивные кулаки, могучая грудь Морского Князя вздымалась, а зелёные глаза на мертвенно-сером лице налились первозданной тьмой. Морские слуги Ния, что стояли по обеим сторонам его престола, угрожающе положили руки на мечи и перехватили копья.

– Ты, – еле выдавил из себя Ний, взглядом испепеляя Веслава, – ты… – Морской Князь задыхался от переполняющей его злости. – Ты… – Ний закрыл глаза. – Ты прав, Мор тебя побери! – сквозь зубы прорычал Ний так, что содрогнулись стены, и Валерад не поверил собственным ушам. Князь был уверен, что после такого разговора Веслава с Нием Морской Князь казнит не только царя, но и весь род человеческий.

– Так скажи мне то, зачем позвал меня, – голос Веслава оставался спокойным, – и возвращайся в свои подводные города.

Ний открыл глаза и пристально посмотрел на царя.

– Жажду я свободы и власти, – криво усмехнулся Ний. – Благодетель обещал мне и то, и другое, но однажды я опрометчиво покорился Слову Полоза, что на века заточило меня в глубине вод.

– И ты снизошёл до общения с людьми для того, чтобы пока Кощей не вернулся в Свет, найти того, кто сможет победить Бессмертного, ибо ты против Слова своего, данного Кощею, пойти не можешь? – спросил Веслав.

– Я снизошёл до этого, дабы собрать войско Бессмертному, царь, – уже спокойнее ответил Ний. – Но я думаю, это ты тоже понимаешь. – Морской Князь помолчал, внимательно глядя на Веслава. – История стара как мир, царь. Тебе же ведомо, кто есть враг моего врага.

– Ты мне зубы не заговаривай, – нахмурился Веслав. – Что ты хочешь?

– Слово Царя Сваргореи о том, что, когда настанет время, твои люди придут морскому народу на помощь, – басил Ний. – Я, как и ты, царь, о подданных думаю. Дашь мне Слово – покину я, как ты желаешь, твои земли и никогда не вернусь.

Веслав с удивлением посмотрел на Ния.

– После того, как ты погубил стольких людей, ты полагаешь, что кто-нибудь захочет прийти к тебе на помощь? – спросил царь.

Ний, всецело совладав со злостью, тоже удивлённо взирал на Веслава.

– А ты царь или кто? – хохотнул Морской Князь. – Разве твои люди не исполняют твои указы?

– Я – царь, – кивнул Веслав, – но у народа тоже есть воля.

– Если воля твоего народа отлична от твоей, то никакой ты не царь, а так – мо́лодец в короне. Мне вот корона не нужна, – Ний указал когтистым пальцем на свою голову, которую украшал серебряный обруч, – чтобы быть царём.

– Ты просишь невозможного, – отрицательно покачал головой Веслав, пропустив унизительное замечание Морского Князя. – Я не стану помогать тому, кто губил мой народ.

– Даже ради того, чтобы спасти остальных? – поинтересовался, подавшись вперёд, Ний.

Веслав устало вздохнул: пряжа, что спряла ему Макошь, запутывалась всё сильнее. И разговор с Морским Князем, от которого разило холодом и тиной, не пугал царя, а утомлял. Утомлял скрытыми подвохами, неведением и унижением. Глядя в холодные глаза Ния Веслав думал, что смертельно ото всего устал, и хотел бы вновь стать простым рыбаком таёжной деревни.

– Почему я должен тебе верить? – наконец спросил царь.

– Потому что ты уже поверил. Иначе бы тебя здесь не было, – правда рокотала низким голосом Морского Князя.

Веслав ничего не ответил Нию. Царь полагал, что плата, названная Нием, будет высока, но… Но если он пообещает помощь Морскому Царю, люди окончательно отвернутся от него. Царь был уверен, что сварогины не поверят в искренность слов Ния, даже он не верил. Люди не вняли тому, что Кощей жив, полагая, что гибель войск на западе – месть Полоза. Как ни пытался воззвать Веслав к здравому смыслу подданных – зачем Змию потребовалось ждать столько лет перед тем, как напасть, почему не отомстил сразу, всё было напрасно. Люди не верили царю. Слышал Веслав и шёпот молвы о том, что у царя не всё в порядке со здравием, царица – мёртвая волхва, и от Сваргореи отвернулись Боги. Если же сие неведомым образом тоже входило в месть Кощееву, то Драгослав постарался на славу.

– Если ты отправишься вместе со мной в Солнцеград и заставишь людей поверить тебе, я дам своё Слово, – ответил Веслав, и Ний, басовито рассмеявшись, отрицательно покачал головой.

– Никуда я не отправлюсь, – проговорил Морской Князь. – Не в твоём положении, царь, торговаться. Если надумаешь согласиться, скажи мне. Тогда и потолкуем дальше.

Веслав остался в Славине не как пленник, а как гость, – Ний дал царю время на размышления. Семья Валерада оказалась жива, и Веслав с невольной завистью смотрел на то, как Валерад, не скрывая чувств, обнимал жену и дочерей. Как приветствовал подданных, которые были рады его прибытию, – многие думали, что князь уже не вернётся, и жили в страхе перед Нием и его народом. И видел Веслав, что в Валераде люди видели защиту и опору – те качества, которые его подданные не видели в нём самом. Царя люди приняли с почтением, но Веслав замечал удивление в их глазах. Наверное, даже жители Зелёного острова полагали, что происходящее помутило рассудок Веслава Первого.

Иногда так думал даже сам Веслав.

Но гуляя без свиты по припорошённым снегом улочкам Славина, которые хранил морской народ, Веслав ловил себя на мысли, что не желает возвращаться в столицу, не желает даже слышать о государственных делах, сводящих с ума. Решение, которого ждал от него Ний, он принять не мог: Валерад и веденеи Зелёного острова были против того, чтобы царь давал Слово Нию, несмотря на то, что Морской Князь обещал освободить земли. Веслав и сам не хотел так поступать… Но что-то подсказывало, то, что Веслав не мог объяснить – дать Слово Морскому Князю надобно. Как же люди будут смотреть на Веслава? Нельзя так думать, ведь Веслав – царь, и подданные обязаны его слушаться, покоряться его воле. Но если сварогины даже не подчинились его военному приказу и не оставили войска для обороны Севера… Неужели Ний прав и Веслав – мо́лодец в короне? Отправлять Кудеяру птицу Веслав не стал – он знал, что ответит ему наместник. Кудеяр и так крайне разозлился на Веслава за то, что царь счёл Ния возможным союзником. Ох, Макошь… что же за пряжу ты спряла? Такова твоя награда за победу над Полозом?

Шли дни, осенний дождь всё чаще сменялся снегом, и цветные краски мира меркли от студёного дыхания надвигающейся зимы. Дыхание Стрибога сделалось ледяным и походило на ветер Неяви – так молвили волхвы Зелёного острова.

Веслав часто отправлялся в святую рощу Славина, что располагалась за Свагобором, бродил по мощёным тропинкам, брал лодочку и, переправляясь на окружённый искусственным водоёмом остров, опускался на скамью под дубом. Дуб не такой раскидистый, как в роще Ведомира, и не такой высокий, как подле Царского Великобожия в Солнцеграде, но напоминающий о тех беззаботных временах, когда Веслав, слушая старческий голос Искрена, думал о тайной ночной прогулке с другими отроками. Листья дуба облетели, снег украсил ветви, жухлый камыш не шумел у берега, и благородные кьор не ловили рыбу. Веслав со вздохом закрыл глаза и облокотился на хранящий тепло ствол святого дерева. Писем из Солнцеграда не приходило, но Веслав не стал отправлять бересты в столицу. Глупо. Наверное. Но чувствовал Веслав, что сил у его Духа почти не осталось. Находясь так далеко от Солнцеграда, помочь войне Веслав не мог – всё равно веденеи не жалуют его решения, потому пусть сами думают, куда отправлять войска. Обременять себя ещё бо́льшими бесполезными думами царь не хотел. Веслав даже не передал весть Василисе – если она его так спокойно отпустила, то, наверное, ей тоже надобно побыть одной. Царь запретил Валераду отправлять в столицу вести – когда придёт время, он сделает это сам. Безразличность охватила Веслава, стоило ему ступить на землю Зелёного острова, – оказавшись далеко от столицы, Веслав сильнее прежнего ощутил всю ту усталость, что легла на его плечи вместе с короной. И эта усталость наполнила дух странным спокойствием и нежеланием ничего делать. Веславу было страшно признаться себе, но он был готов опустить руки – расплести пряжу Макоши ему было не по силам.

Веслав сидел с закрытыми глазами, не обращая внимания ни на снег, застлавший бытие, ни на студёный ветер, пронзающий до костей. Веслав слушал шёпот Стрибожьего внука, что качал ветви дуба, срывая последние мёртвые листья. И в том шёпоте царю слышались слова, будто плакала сама земля. Шелестящая песнь сковывала душу тёмной тоской – глубокой, как море, и вечной, как небо, – и тоска пела, пела о том, что могло бы быть, и о том, чего никогда уже не будет.

– Я же знал, что придёт время и ты снова уйдешь в тайгу ловить рыбу ещё на десяток лет! – прошептал Ветер, и Веслав невольно вздрогнул. – Только попробуй открыть глаза, юный волхв! – предостерёг шёпот, и Веслав ощутил, как сжалось сердце. Царь узнал этот голос, голос, который он и не надеялся услышать. – Тебе уже пора проявить свою силу и поступить так, как считаешь нужным.

– Кто ты? – не веря, прошептал Веслав.

– Не глупи, юный волхв! – шелестел Ветер. – В тебе сама Свагора Силу увидела, а ты вновь бежишь от того, что может пробудить в тебе Силу!

– Если ты считаешь, что хворь жены, войны, необходимость покориться вражьей воле и потеря власти как-то помогают пробудиться Силе Духа, то ты там, среди Богов, ничему не научился, Витенег! – рассердился Веслав.

– Да и ты тоже, судя по всему, как был олухом, так им и остался, – хохотнул Ветер, – раз не разумеешь, что только препятствия и развивают силу Духа. И то, о чём ты говоришь, ещё не истинные преграды, что ждут тебя, царь. Ибо кому Боги много дают, с того они много и спрашивают. А тебе дано очень и очень многое, просто ты пока об этом не ведаешь.

– Что ты хочешь, Витенег? – нахмурился Веслав, не открывая глаз.

– Я явился сказать о том, что если ты и дальше будешь жалеть себя, то всё потеряешь, царь. Проснись, пока не поздно, и стань, наконец, истинным Царём! – Ветер немного помолчал и тихо прошелестел: – Ты можешь не успеть спасти Василису. Ты должен поспешить, если ещё любишь её, конечно.

Слова Ветра ледяным холодом пронзили сердце, и Веслав открыл глаза. Сквозь узоры белого балдахина постели пробивался сизый утренний свет. Веслав сел на постели и резко одёрнул покрывало: деревянные ставни окон были открыты, и хлопья снега кружились в белой пелене.

Веслав встал, оделся и, спустившись в тронный зал, потребовал у привратников аудиенции Ния. Но слуги Ния сообщили царю, что их Князь опустился на морское дно, дабы поправить силы, и Ний вернётся в терем не раньше обеда.

Время до обеда казалось царю вечностью, во время которой он корил себя за малодушие, и, когда Ниев слуга доложил Веславу о том, что Ний дожидается его в княжеских хоромах, Веслав без промедления отправился к Морскому Князю.

Ний сидел за письменным столом Валерада, и вода с его одежд стекала на пол, разливаясь по дорогому ковру. Княжеское кресло скрипело под весом могучего великана. От Ния разило тиной, и его сероватая мокрая кожа неприятно блестела на свету, лившемся из окна.

– Несмотря на то, что я тебе противен, – рычал, криво улыбаясь, Ний, – садись напротив меня, царь. Ибо пора нам с тобой разговаривать на равных. – Морской Князь положил на стол руки, и на красное дерево потекла вода.

Веслав, хмуро смотря в изумрудные глаза, опустился напротив Ния. Наверное, много лет назад его дядя так же разговаривал с Духом Полоза, невольно подумал царь, глядя на Морского Князя.

– Как мой Благодетель разговаривал с Полозом, мне неведомо, – ответил Ний на думы Веслава, и царь невольно поморщился. – Но, кажется, я знаю, как мы будем разговаривать с тобой, царь. Ты ведь пришёл дать мне Слово? – прищурился Морской Князь.

– Да, – кивнул Веслав. – Я пришёл сказать тебе, что я сделаю всё для того, чтобы люди пришли на помощь морскому народу, если ты поможешь мне победить в войне и освободишь острова.

– Вот теперь другой разговор, царь, – улыбнулся Ний. – А то я уже стал беспокоиться, что ты так и останешься жить на моём острове, а мы даже не потолкуем.

– Так ты даёшь Слово помочь людям? – спрашивал Веслав. – Твой народ покинет Запад?

– Идти против Слова, данного Благодетелю, я, ты знаешь, не могу. Потому я и погубил ваши острова – мне надо было собрать бессмертную армию. Но, поверь, погубил я намного меньше, чем велел мне Благодетель, – искренне заверил Веслава Ний, видя, как помрачнел взгляд царя. – Острова я покину, Слово тебе даю. – Ний положил на сердце массивную руку. – Когда война поглотит Север, обратись ко мне Словом, что начертано на обратной стороне кольца. – Ний снял с пальца перстень и протянул его Веславу. Хмурый царь нехотя принял дар. – Мои воины выйдут из волн и помогут людям. Даю Слово. – Ний замолчал и, опершись руками о стол, хрустнувший под его весом, пророкотал: – Теперь настало время дать Слово тебе, царь, что ты и твои люди поможете моему народу, когда придёт время.

Слова Ния обдали зловонием и холодом, и Веслав усомнился в верности своего решения. Но если Ний и правда тяготится Словом, данным Кощею, то, враг врага может стать союзником.

– Даю Слово, что я и мои люди поможем тебе, Княже, и твоему народу, когда придёт время, – уверенно проговорил Веслав, положив руку, в которой сжал перстень Ния, на сердце.

Ний, кивнув, откинулся на заскрипевшее под его весом кресло.

– Завтра мы покинем острова, – серьёзно прорычал Ний, – и ты можешь возвращаться в Солнцеград с вестью о том, что Запад освобождён.

Ний, как и обещал, на утро следующего дня покинул острова, через своих слуг передав весть сварогинам о том, что он покидает землю только потому, что воля царя людей оказалась сильнее его воли. Сварогины радовались освобождению, и только великий князь Зелёного острова Валерад, как и веденеи, знавшие о договоре Веслава с Нием, хмуро смотрел на то, как коч «Ледогор» отшвартовывался от порта Славина под радостные проводы славивших царя людей.

Веслав отправил бересты с вестью в Солнцеград; отправил птицу и Василисе – в письме царь просил прощение за долгое молчание и сообщал о том, что скоро прибудет.

Когда же «Ледогор» вышел в открытое море, с неба на корабль спустились три истощённые почтовые птицы с берестами. Птицы, молвил корабельный волхв недоумённому царю, прилетели из Солнцеграда, тёмной ворожбой зачарованные. Волхв, читая окружавшую их ворожбу, сказал Веславу, что пернатые посланники, порабощённые ледяными Словами ветра Неяви, очень долго летали над морем, ожидая царя. Веслав, слушая волхва, чувствовал, как сжимается сердце: он знал, чья воля не позволила голубям доставить ему письма. И когда волхв отвязал от птичьих лапок бересты, измождённые птицы замертво упали на палубу.

Волхв хотел было сам развернуть послания – служитель Богов страшился того, что письма опасны для царя, но Веслав не позволил. Царь взял бересты и спустился с ними в каюту – прочитать послания он желал один.

«На Юге идёт война, пока справляемся, – в первом письме сообщал Кудеяр, – только ваша жена совсем захворала. Она не ест, не покидает покоев. Ждёт вестей от вас».

«Птицы принесли бересты с Юга – грядёт битва в долине Вольхова, – писал Кудеяр во втором послании. – Я посылал жену к Василисе. Царица сказала Любаве, что её зовёт Бессмертный. Ваша жена теряет рассудок. Сообщите о том, что вы живы, она должна знать, что вы вернётесь, ибо мне Василиса не верит».

«Войска для битвы при Ровновольске собраны. Возгарь передал с птицей бересту, в которой уверял, что он выстоит против Нового Каганата, – говорилось в третьей бересте. – Должен сообщить вам прискорбную весть. Если вы ещё живы, царь, вы должны знать, что царица пропала. Я велел витязям обыскать весь Солнцеград, но Василисы нигде нет. Её прислужница Катруся говорила, что царица отправилась к Богам в Свагобор и не вернулась… Мне кажется, я отправляю птиц к Мору. Если вы не ответите, я прикажу волхвам отпеть о вас Песни и буду иметь полное право провозгласить себя царём. В военное время столица не может жить без правителя».

Веслав, чувствуя, как горлу подступает тошнотворный ком, положил письма на стол. От ужаса царь не мог дышать, голова кружилась и кровь стучала в висках. Сварожич, что призрачно освещал царскую каюту, убранную красным деревом, шептал, и в пламени Небесного Огня привиделись Веславу зловещие навьи. Царю почудилось, будто в шёпоте лазурного огня слышались слова: «Ты победил, царь. Но твоя победа на Блажене стала началом твоего поражения».

Глава 29

За тридевять земель

Ярко горели свечи, освещая золотую роспись тронного зала, отражаясь от мозаичных окон, за которыми темнела вечная мгла. Злата, облачённая в багряное царское платье и золотое корзно, в сопровождении слуг шла к престолу по алому ковру. Знатные князья и веденеи, умудрённые жизнью волхвы в траурных одеяниях, именитые воины и богатые купцы склоняли перед царевной головы. Среди придворных были и Снежана с Румяной, но Злата не посмотрела на бывших подруг. Царевна шла неспешно, гордо подняв голову. В воздухе витал аромат изысканных благовоний, что зажгли подле стоящих за царскими престолами капиями Богов.

Когда Злата дошла до престолов, она поклонилась правящей чете и подняла взгляд: вечномолодые отец и мать мягко смотрели на неё. Драгослав лёгким кивком головы указал царевне на её престол, но Злата не спешила принимать приглашение отца. Странное щемящее чувство захватило царевну: Злата смотрела на родителей и не могла насмотреться. На матери было прекрасное платье цвета тёмного моря, расшитое изумрудами. Украшенную золотым венцом голову покрывала золотая фата. Голубые, как небо, глаза смотрели с искренней любовью и теплом. Агния улыбалась, и от этой улыбки Злата чувствовала, как покидает её беспричинная печаль, что тёмным облаком парила над душой. И отец. В парадном алом царском платье, на котором так ярко выделялись его чёрные, как смоль, длинные волосы, уложенные на пробор. Голову отца венчала корона; взгляд карих пронзительных глаз был таким родным, что хотелось плакать. С трудом подавив весь ураган чувств, силясь не расплакаться и не броситься к родителям в объятия, Злата послушно села рядом с отцом на соседний престол.

Драгослав обернулся на дочь и, хитро улыбнувшись, тихо проговорил:

– Несмотря на то, что тебя утомляют Царские Соборы, тебе надо учиться править, дочка.

Злата слушала низкий бархатный голос отца и не могла наслушаться. Ей хотелось, чтобы Драгослав говорил с ней вечно. Но Злата знала, что сейчас царь обратится к подданным.

– Хорошо, отец, – согласно ответила царевна. – Только почему мы проводим Собор ночью? – спросила Злата, указывая на окно, за которым чернела мгла.

– Потому что в Сваргорее настала ночь, – ответила Агния, наклонившись так, чтобы видеть со своего престола Злату. Царевну удивило поведение матери, но спросила Злата другое:

– Разве мы не можем дождаться утра?

– Дочка, – Драгослав, переглянувшись с Агнией, нахмурился и взял Злату за руки, – в нашем мире утра нет. Разве ты забыла?

– Забыла что? – тихо переспросила Злата. Щемящая тоска, опутавшая душу, покрылась инеем страха.

– Что Сваргорея пала, – печально ответил Драгослав, и Злату сковало ледяным холодом. Царевна бросила взгляд на зал и замерла: престольная была пуста. Только ярко горели свечи, освещающие золотые покрытые инеем стены. Тьма за мозаичными окнами сгустилась так, что казалась осязаемой. – Только ты можешь спасти Сваргорею, – мягко проговорил отец, и Злата вновь обернулась на него. Только не Драгослав восседал на царском престоле: истлевший мертвец в чёрных лохмотьях безглазыми очами взирал на неё. Золотой зал померк, потонув во мраке. С криком отпрянула царевна, но Кощей не отпускал её рук.

– Тебе придётся привыкнуть ко мне такому. – Слова Драгослава опалили царевну льдом. Злата отчаянно пыталась вырваться из рук усопшего, но у неё не получалось.

– Это я, твой отец! – сипло говорил Кощей, видя, что его дочь ему не верит. – Прошу, обратись к своему духу волхва, дочка!

Злата зажмурилась, пытаясь отогнать морок, но Кощей держал её крепко.

– Обратись к духу волхва! – Кощеев глас прозвучал подобно приговору, руки умертвия отпустили её, и царевна открыла глаза.

В кромешной тьме она видела отца, прикованного цепями к камню колодца. Полными муки безглазыми очами он взирал на неё. Его тело истлело, кожа иссохла и вместо пальцев рук белели кости. Некогда чёрные будто смоль волосы сделались как снег. Но… будто в ужасном лике смерти виделись родные черты. Такие далёкие, призрачные, ненаглядные… Острый взгляд карих глаз, скульптурный профиль лица и только ей знакомая полуулыбка. Сквозь морок смотрел на неё отец. Она узнала его. Узнала того, кого и не надеялась больше увидеть: искалеченное мукой лицо умертвия было лицом Драгослава.

– Что же стало с мамой? – давясь слезами, спросила Злата.

– Мама отправилась к Мору. – Горькая правда, сказанная отцом, обожгла дух сильнее смерти. – Но я ещё жив, родная. Помоги мне вернуться, прошу.

Злата кивнула.

– Я сделаю всё, отец, – прошептала царевна сквозь слёзы. – Как мне спасти тебя?

– Спеть мне Песнь и даровать Мору вместо меня живую душу – ту, которую встретишь первой в Мёртвом Граде.

– Хорошо, – согласилась Злата, и ей почудилось, будто отец улыбнулся беззубой улыбкой. От жуткого зрелища стыла кровь, но царевна заставила себя не отворачиваться.

– А пока тебе надо спасти себя и оставшиеся суда, – сипел Драгослав.

– Суда? – непонимающе переспросила царевна.

– Которые затонули в море, следуя за тобой на Север.

Злате почудилось, будто она лежит на покрытой снегом палубе корабля. Но видение померкло, и царевна вновь увидела себя в скованном льдом тронном зале, к стене которого был прикован цепями её отец.

– Да, ты ещё в Среднем Мире, дочка, – прошелестел Драгослав.

– Но как мне спасти себя? – Злата поднялась с престола и пошла к отцу. Заледеневшее платье царевны хрустело, как и лёд под ногами.

– Прикажи ветрам Неяви призвать северную Зарю, что зажжёт на кораблях в огнивицах Сварожич. У меня такого Слова нет, ибо Света в моей душе не осталось.

Злата остановилась, хмуро глядя на пленённого отца.

– Ты сможешь, – прошелестел Кощей, читая сомнения Златы. – Силы твоего Духа хватит обратиться к Свету с помощью ветра Неяви. – Кощей немного помолчал. И в этом молчании Злате вновь привиделся золотой, полный люда, зал и живые родители на тронах. – Ты даже не представляешь, на что ты способна, дочка, – мягко говорил молодой Драгослав, улыбаясь дочери. – У тебя доброе сердце. Сердце, которое позволит тебе объединить полмира. Сердце, которое примирит лёд и огонь. И я уверен, когда придёт время, ты совершишь верный выбор. Тот выбор, на который у меня не хватило духу.

– Папа? – прошептала растерянная Злата, но тёплый мир померк, а тело пронзил нестерпимый холод.

Царевна медленно открыла глаза: сквозь радугу света от покрытых инеем ресниц Злата видела заледенелый корабль. Тело сковал смертельный холод, что отзывался в костях нестерпимой болью. Превозмогая холод и боль, Злата заставила себя сесть и осмотрелась.

Рядом находилась бизань: покрытые инеем белые ветрила украшали сосульки; мачта устремлялась ввысь, в бездонное ночное небо. В необозримой вышине светили звёзды, окружавшие алую Дивию и серебряную Луну. Мир замер, и морозный воздух мерцал в тихом звоне северного сияния.

Царевна с трудом оглянулась и замерла: недалеко лежал Бронимир. Скованный льдом князь походил на мраморную скульптуру, застывшую в неестественной позе. Такой же скульптурой виделся стоявший Миодраг: волхв навечно замер в пленившем его холоде. Только уста старца были приоткрыты – Миодраг до последнего вздоха шептал Слова, что всё ещё парили вокруг волхва хрустальным узором.

Все, кто находился на «Благосвете», пали от лютого холода, став ледяными изваяниями.

«Полоз же обещал… Отец, говорил, что позволит пройти». – Злата не могла поверить своим глазам.

Царевна, позабыв себя от ужаса, медленно встала, не обращая внимания на боль и на то, что волосы покрылись инеем, а платье – коркой изо льда.

«Благосвет» дрейфовал в спокойных водах, как и оставшиеся два корабля, заледенелые паруса которых тускло мерцали в свете звёзд. Безмолвие мира мучало дух больше, чем холод.

Злата медленно, стараясь не упасть от боли, подошла к борту: чёрное море, испещрённое белыми льдинами, простиралось до самого горизонта. В украшенном звёздами небе реяли цветные всполохи северной Зари: то ярче светясь, то угасая в темноте. Ветра не было – в мире стояла такая звенящая тишина, что был слышен стук собственного сердца. Царевна не понимала, что происходит – к подобному она не была готова. Злата была уверена, что, несмотря на предупреждение Миодрага, ветра Неяви, которые теперь внимают её отцу, не причинят вреда людям; она была уверена, что Полоз не позволит потопить почти все корабли, а Горыч защитит флот. Дрожа от холода, царевна закрыла глаза и зашептала, обращаясь к Повелителю. Но Полоз не ответил ей. Не ответило царевне ни море, ни Горыч. И даже Слова, сказанные ею, не парили в воздухе, а тут же осыпались.

Царевна не выдержала и заплакала, и слёзы застывали, превращаясь в льдинки. Безмолвие мира нарушил лёгкий, но обжигающе холодный ветер. Злата, готовая потерять сознание от холода, продолжала стоять, плача. Слёзы, что душили её все эти годы, слёзы, которые она всегда старалась скрывать, вырвались из груди.

– Прикажи ветрам Неяви призвать северную Зарю, что зажжёт в огнивицах Сварожич, – едва слышно прошелестел ветер, и Злата вздрогнула.

Царевна смахнула с лица заледенелые слёзы: в своём горе она позабыла видение, ниспосланное ей отцом. От нахлынувших воспоминаний о Драгославе Злате невольно сделалось дурно: сможет ли она принять новый облик своего отца так, как приняла его в видении?

– Прикажи ветрам Неяви призвать северную Зарю, – вновь прошептал ветер. – У меня нет Слова, дабы обратиться к Свету.

Царевна кивнула ветру и отогнала позорные думы. Посмотрела на небо: сияние Света походило на лёгкий шёлк, реявший среди звёзд. Злата, закрыв глаза, зашептала, обращаясь к едва слышимой Песне Северной Зари, что звенела тишиной. От холода зубы царевны стучали, от усталости не было сил, и Слова опадали, будто снег. Но царевна, сжав кулаки, продолжала шептать, пока Слова, дрожа, не окружили её мерцающим узором. Ветер Неяви подхватил едва видимые Слова царевны и понёс на небо.

Злата, шепча с закрытыми глазами, не видела, как тёмные ветра взметнулись с мерцающими Словами ввысь, и зелёное сияние северной Зари разгорелось ярче. Не видела царевна, как померкли ветра Смерти перед силой Света, что в безмолвии спустился на корабли. Царевна шептала до тех пор, пока силы не покинули её, а сама она не пала на палубу, подобно свету.

Северная Заря опустилась на суда звёздами и изумрудным шёлком растеклась по кораблям, зажигая в огнивицах Сварожич. Небесный Огонь излучал тепло, и овладевший судами лёд медленно таял. Мерцание северной Зари делалось ярче, и лютый холод отступал; летящие всполохи света подхватили хрустальные Слова Златы и, закружив вокруг лежащей царевны, поднялись, дабы пронести Слова над кораблями. Ведомое сиянием мерцающее кружево Слов летело над сварогинами, и лёд, сковавший их тела, таял от силы Света. Сварожич, который вновь горел в огнивицах, давал благодатное тепло, что вместе со Светом Зари дарило жизнь среди вечной тьмы.

Злата медленно открыла глаза: в тёплом тумане, парящем над «Благосветом», мерцали неясные всполохи – будто солнечные блики разливались по воде. Золотые огоньки с зеленоватым отсветом дрожали над сварогинами, холод отступал, и люди оживали.

– Это невозможно. Они же были мертвы, – прошептала Злата.

– Конечно, – согласились рядом, и царевна вздрогнула от неожиданности. Злата повернула голову: на палубе сидел маленький старичок. Широкий нос лепёшкой, густые брови над окружёнными морщинами ясными глазами, белая как снег борода и копна нечёсаных седых волос. – Вы все были мертвы, – молвил старичок в сером, как затянутое тучами небо, одеянии.

– Что? – не поверив, тихо переспросила Злата.

– Мы находимся в водах, которые окружают Мёртвые Земли, – говорил старче. – Ветра Смерти губительны для всякого живого существа. Вы, заручившись помощью Полоза и его детища, одолели Стража и прошли границу миров. Как думаешь, живым подобное по силам?

– Так мы с той стороны? – прошептала поражённая царевна.

– Пока нет, – усмехнулся старик. – Но вы очень близко к Мёртвым Землям, что хранят Колодец, ведущий на ту сторону, к Мору.

– Тогда я не понимаю, – призналась царевна.

– Я вижу, – по-отечески улыбнулся старец. – Вы в стране ветров Смерти, в водах Океана Блуждающих Льдов. Ветра, слушая Слово твоего отца, вас защищали, но скрыть свою губительную природу они не могли, – покачал головой старичок, и Злата нахмурилась. – Даже Слово твоего отца не может побороть истинную природу Тьмы. Ибо Слово Кощея и есть Тьма.

– Кто вы? – возмутилась Злата.

– Вы не узнаёте меня? – спросил волхв, обеспокоенно глядя на царевну. – Я – Миодраг.

Злата не могла разобрать, кого она видит. В чертах лица странного старичка будто проступал лик Миодрага. Царевна зажмурилась, отгоняя наваждение, и вновь открыла глаза: в каюте подле её постели сидел Миодраг. Царевна оглянулась: в подсвечниках горели свечи, как и Сварожич в огнивице в красном углу у капия Полоза. Золотая роспись деревянных стен драгоценно мерцала. Неужели морок, явленный ветрами Неяви, продолжается? Неужели она так и не смогла спасти корабли? Неужели у неё не хватило сил?

– Царевна? – с беспокойством спросил Миодраг. – Вы слышите меня?

Злата посмотрела на волхва, сидящего подле её постели в белоснежном одеянии, затем оглядела себя: она была в ночном платье.

– Что случилось? – тихо спросила царевна и не узнала свой осипший, будто старческий, голос.

Миодраг протянул чашу с водой, и Злата, приняв её, стала пить. Вода обожгла пересохшее горло, но царевна, пересилив себя, выпила всё. Стало легче.

– Мы вошли в воды Океана Блуждающих Льдов, – мягко отвечал Миодраг, ставя пустую чашу на резной прикроватный столик. – Горыч прокладывает нам путь среди льда. И всё это благодаря вам. – Миодраг положил на сердце руку. – Ваше Слово призвало северную Зарю, что Светом зажгла Сварожич. Вы спасли всех, – говорил Миодраг, глядя на поражённую Злату. – Не представляю, какая сила должна быть у Духа, чтобы с помощью ветра Неяви воззвать к Свету, чтобы льдом возжечь огонь.

– Мне помог отец, – ответила растерянная царевна. – Он явился мне во сне и сказал, что делать. Передал Слово для ветра Неяви.

– Далеко не каждый волхв сможет спеть такое Слово, – ответил Миодраг. – Моих сил на подобное не хватило бы. – Миодраг немного помолчал и тихо проговорил: – Ваш дух не просто силён. Сила Света, которую вы в себе носите, колоссальна. – Слушая слова волхва, Злата только больше хмурилась. Прежде незнакомое смятение овладело царевной: сила Света, о которой говорил Миодраг, пугала её, и царевна не могла объяснить почему.

– Сколько мы уже плывём по Океану Блуждающих Льдов? – спросила Злата Миодрага. Говорить о силе Света царевна не хотела.

– Почти четыре седмицы, ваше величество.

– Сколько?! – не поверила царевна.

– Мы думали, вы не очнётесь, – нехотя признался Миодраг. – После того как на кораблях вновь зажёгся Сварожич и лёд, сковавший тела, растаял, вас нашли у борта без сознания. Вы не приходили в себя до вчерашнего дня, у вас был сильный жар.

Злата, не веря, смотрела на волхва.

– Но почему вы решили, что я спасла корабли? – тихо спросила царевна. Происходящее пугало Злату, но страшило царевну не то, что она провела в бреду месяц. Будто видения, явленные ей отцом, и странный старец, которого она увидела вместе с северной Зарёй, посеяли в душе прежде незнакомую смуту.

– Потому что больше некому, – положил руку на сердце Миодраг. – Ни у меня, ни у корабельных волхвов на подобное нет сил. – Волхв немного помолчал. – Я прикажу принести вам в каюту обед. – Миодраг поднялся, но царевна остановила его.

– Что ещё вы хотели мне сказать? – Злата села на постели.

Миодраг обернулся.

– Бронимир желал вас навестить, когда вы очнётесь, – нехотя отвечал волхв. – Я передам ему, что вы ещё слишком слаба.

– Нет, – резко ответила Злата, и Миодраг удивлённо посмотрел на неё, – позовите Марфу и Оленью, они помогут мне одеться. Если князь желает со мной говорить, то может отобедать вместе со мной в моей каюте.

Миодраг удивлённо посмотрел на Злату, но, встретив ледяной, так хорошо знакомый ему взгляд царевны, поклонился и вышел.

Когда Марфа и Оленья накрыли в каюте царевны обеденный стол и принесли еду, Злата, надев парадное платье, велела позвать Бронимира.

Князь принял предложение царевны, хоть оно и смутило его: несмотря на те изменения, что он видел в Злате, несмотря на то, что царевна спасла всех, едва не погибнув при этом сама, князь не ждал от неё такой благосклонности. Поэтому, когда Оленья пришла за ним, Бронимир даже ощутил прежде не свойственное ему волнение. И когда князь увидел Злату, восседавшую за обеденным столом в алом царском платье, но болезненно худую и измученную, с тёмными кругами под глазами, он даже опешил.

– Вы, наверное, полагали, что хворать Наместница Полоза не может, – легонько улыбнувшись, вздёрнула подбородок Злата. Но улыбка царевны не овевала льдом, а во взгляде не было надменности.

– Я полагал, что Повелитель не позволит подобное, – ответил, поклонившись, Бронимир и сел за стол напротив Златы. Марфа и Оленья стали обслуживать царевну и князя.

– Я тоже, – искренне ответила Злата, и улыбка спала с девичьего лица. Впервые Бронимир почувствовал, что царевна ответила ему то, что вправду было у неё на душе. И от этой правды становилось худо даже князю.

– Вы не знаете, что сказать мне, – устало промолвила Злата, но, заметив, как потемнел взгляд Бронимира, тихо проговорила: – Я больше не буду читать ваши думы.

Царевна умолкла и отведала яств.

– Я хочу поблагодарить вас за наше спасение, – через некоторое время нарушил молчание князь, и Злата подняла на него внимательный взор. – Если бы не вы…

– Не нужно, – перебила князя царевна, – не нужно благодарить. Я делала то, что должна была. Я должна спасти отца и восстановить справедливость во что бы то ни стало.

– Раньше я ненавидел вас, – признался Бронимир, и Злата нахмурилась, – но вы и сами ведаете о том. Теперь же я вами восхищаюсь. У моего духа нет столько силы, сколько Боги даровали вам. – Князь положил руку на сердце. – И я завидую вашему отцу.

– Завидуете? – удивлённо переспросила Злата. Она могла бы прочитать думы князя, но царевна не стала этого делать. Пусть Бронимир ответит ей сам. Ведь все люди Света так общаются.

– Да, – кивнул Бронимир. – Вы готовы ради отца на всё, вы готовы даже отдать ради него жизнь. Я бы тоже хотел, чтобы мне кто-нибудь был настолько же предан.

Наполненные силой Света северной Зари паруса несли корабли к Мёртвым Землям. Сварожич горел, не позволяя ветру Неяви умертвить людей. Горыч, как и обещал Полоз, прокладывал флотилии путь, круша опасные айсберги, что встречались на пути.

Дневной свет мерк, и чем ближе были Мёртвые Земли, тем темнее становился мир, пока не застила Свет вечная ночь.

К концу месяца корочуна на горизонте чёрных вод показалась белая земля. Острые скалы льда тускло отражали звёздный свет; северная Заря горела ярче, зелёными, золотыми и алыми всполохами разливаясь по усыпанному алмазами звёзд бархату неба. Сёстры-луны с удивлением смотрели на прибывшие к Мёртвым Землям корабли – люди на палубах отбрасывали по две перекрещенные тени.

Холодное море, спокойное и глубокое, билось о борта кораблей, и в глухой тишине Севера всплески молчаливых волн казались слишком громкими.

Злата, облачённая в соболиную шубу, стояла на носу флагмана «Благосвета» и смотрела, как приближается таинственная земля, хранящая в своём сердце врата в Нижний Мир. Мощный Горыч плыл перед кораблями, и его покрытая острыми хребтами спина мелькала среди волн. За прошедшее время Злата окрепла, набралась сил и часто поднималась на палубу.

Прежде неведомые Злате сомнения, наполнившие душу царевны после видений, не покидали её, а с каждым днём становились сильнее. Царевна смотрела на приближающиеся скалы и думала о том, что боится увидеть отца. Но не только страх перед обликом Кощея леденил душу: Злата не хотела признаваться себе, но она чувствовала, будто с обликом отца изменилась и его душа. Миодраг ещё весной говорил о том, что лик Драгослава нынче иной, но… Злата представляла себе старца, а не живого мертвеца. И тот таинственный волхв, явившийся во сне вместо Миодрага, сеял в душе смуту не меньше, чем думы об отце. Царевна покачала головой: она старалась гнать прочь подобные мысли, видя в них проявление слабости и страха. А истинная наследница трона Сваргореи должна быть сильной и ничего не бояться.

– Скоро прибудем, ваше величество. – К Злате подошёл Бронимир и тоже устремил взор на приближающиеся скалы. – Знать бы, что ждёт нас в Мёртвом Граде, – из всего флота осталось только три корабля.

– Ветра Неяви забрали достаточно душ, чтобы пропустить нас, – уверенно ответила Злата. Царевна ведала о том, что Мор потребует плату, но она надеялась, что погибнет меньше людей. Надеялась, что Полоз будет защищать свою Наместницу, а не отдаст все силы на извечную борьбу с братом, надеялась, что ветра Смерти благодаря Слову её отца будут не так суровы.

Во время плавания царевна рассказала Бронимиру, что она знала о том, что многим придётся погибнуть, и князь, к её удивлению, воспринял услышанное спокойно: Бронимир предполагал нечто подобное, и ждал, когда Злата решится открыть ему правду.

– Да услышат вас Боги, – прошептал Бронимир, и царевна обернулась к князю. Бронимир хмуро смотрел вперёд: кудри и бороду Бронимира украсил иней, в чёрных глазах плескалась гневная покорность происходящему.

– Пусть только попробуют не внять мне, – вздёрнула подбородок Злата, и князь посмотрел на неё. Голубые глаза царевны были полны ледяной решимости. – Они и так забрали у меня слишком многое. Пришло время возвращать долг.

Горыч освободил, круша айсберги, путь Власову флоту, и три корабля пришвартовались у ледяной земли. Северная Заря по велению Слова Златы полыхала над людьми, не давая потухнуть Небесному Огню, живительное тепло которого хранило детей Сварога. Люди сходили с кораблей, и земля Смерти не губила их, ибо сила Света Зари была сильнее силы ветра Смерти.

Злата и Бронимир вели по укрытой вечным трауром земле своё небольшое войско, мерцающее под светом звёзд золотыми и небесными огнями – с кораблей взяли не только Сварожич, но и живой огонь. За царевной и князем шли Миодраг, Чернек и Гудислав.

Войско рушило вековую тишь Мёртвой Земли: от поступи ног лёд трещал, мечи у поясов слишком громко звенели, а тёплые одежды, скованные морозом, хрустели. Люди молчали – прежде ни одна живая душа не была так близко к Царствию Мора, и даже думы казались неуместными подле врат в Неявь.

Злата шла, напряжённо вглядываясь в горизонт, где высились, теряясь среди звёзд, ледяные скалы. Подле скал виделись очертания созданных из снега и льда древних теремов, возведённых Мором во времена Долгой Зимы, в которых никто никогда не жил. Мир застыл в морозном безмолвии, и воздух был кристально прозрачен.

В сердце Мёртвого Града зияла огромная чёрная дыра, от которой веяло истинной пустотой и мраком. Обнесённый древними ледяными плитами Колодец вёл в Царствие Мора, и души живых невольно содрогались от смертельной тоски, в которую погружала безмолвная Песнь, льющаяся из пучин смерти. А подле бездны Колодца стояла одинокая маленькая фигура, казавшаяся крохотной на фоне чёрного зева врат Неяви.

Злата, нахмурившись, вглядывалась в человека, но различить его не могла. Отец? Нет. Холодное понимание неизбежного охватило царевну – живая душа, которую надобно отдать Мору для того, чтобы Чернобог освободил отца.

– Кто это? – едва слышно спросил Бронимир. Князь не ожидал увидеть в Мёртвых Землях человека.

– Не знаю, – прошептала Злата, не отрывая взора от фигуры, что терялась на фоне чёрной бездны Колодца, на краю которой она стояла.

– Неужели ещё один Страж? – хмурился князь.

– Я не чувствую Силы, – ответила Злата. – Это человек. И он живой. – Царевна задумалась и, ускорив шаг, проговорила: – Точнее, она.

– Она? – переспросил, удивившись, Бронимир, но Злата не ответила князю: царевна не рассказала Бронимиру о видении отца и о том, что Мору, как и опасался князь, будет нужна человеческая жертва. Злата решила, что отправит к Мору кого угодно, даже если Бронимир и остальные люди возненавидят её за подобное. Она – дочь Драгослава Великого, истинная наследница трона Сваргореи, сделает всё, чтобы спасти отца и восстановить справедливость.

Злата ещё ускорила шаг, и Бронимир едва поспевал за ней. Миодраг попытался окликнуть царевну, но Злата не обернулась на волхва: она не могла больше ждать. Царевна быстро шла к Колодцу, гордо расправив спину, собрав все силы для того, чтобы совершить необходимое.

Когда Злата подошла ближе, она узнала ту, что ждала свою смерть подле Врат Неяви.

У Колодца стояла Василиса: в соболиной шубе, накинутой на багряное царское платье, и золотом венце. Царица была неестественно бледна, а в зелёных, как море, глазах плескалась тёмная печаль. Холод так сковал Василису, что она едва держалась на ногах, и только ветра Неяви не давали ей умереть раньше, чем Злата споёт Песнь и явит миру Слово.

Поражённая Злата замерла. Царевна ожидала увидеть у колодца слугу, которого отец решил отправить к Мору за провинность, хана колосаев, кто пошёл войной на Северную землю, вора или убивца, осуждённого на казнь. Но не Василису. Царица печально смотрела на Злату, что велением руки остановила идущее за ней войско и прошла вперёд. Высокий мужчина, что шёл рядом с царевной, остановился тоже и тяжёлым взглядом смотрел на Василису. Рядом с мужчиной встал в белой шубе волхв, и царица узнала его – Миодраг, погибший вместе со Златой близ Борея, оказался, как и царевна, цел и невредим. Василиса не могла поверить своим глазам, как и Миодраг, Злата и Бронимир – своим. Василиса слышала, как перешёптываются люди Златы: молва о том, что Василиса – мёртвая волхва, охватила всю Сваргорею.

– А я думала, что ты умерла, – дрожащим от холода голосом тихо прошептала Василиса, обратив свой взор на Злату.

– И радовалась тому, да? – Злата, горько усмехнувшись, шагнула к Василисе ближе.

– Я печалилась о тебе, – искренне ответила Василиса, но Злата не поверила её словам. – Если бы знать, что ты жива…

– Вот и узнала, лжецарица, – поджала губы Злата.

– Теперь поздно. – Василиса опустила взгляд. – Делай что должна. Боги были к тебе несправедливы. А меня есть за что отправить к Мору.

Злата в смятении смотрела на Василису: от слов царицы в душе вновь разгорелось неясное чувство разочарования. Но царевна подавила его. Вздёрнув подбородок, Злата уверенно произнесла:

– Я пришла за отцом, я спасу истинного царя Сваргореи. И ты не помешаешь мне – тебя, волхва, ждёт судьба моей матери. – Злата смахнула слёзы и, воздев руки к небу, замерла.

Бронимир и Миодраг, как и все люди войска, не смели вымолвить и слова, смотря на царевну и царицу.

Злата услышала голос, что пел вместе с ветрами Неяви. Песнь была лишь немногим слышнее тишины, но совсем настоящая. Внимая музыке, Злата закрыла глаза и стала повторять едва слышимые слова. Кружево Песни Смерти не мерцало, только поднялся с заледенелой земли снег и закружил вокруг покорившейся царицы. Злата пела громче, снег кружил быстрее, и из чёрной пропасти Колодца, у края которой стояла Василиса, подул ветер Неяви. Ветер закружил вокруг царицы вместе со снегом и, внимая Песне Златы, сковал Василису льдом.

Василиса слушала песнь Смерти и чувствовала, как вместе с шелестящими словами уходит печаль, отступает холод и душе становится тепло. Бархатная тьма пленила умиротворением. Полудница была права – во Тьме нет страха, во Тьме – истинное спокойствие духа. Вечного сна не надобно бояться, ибо он – высшее благо для измученного кошмарами духа. А кошмары Василисы были слишком тяжелы.

Веслав пропал в битве с Нием – так решили в Солнцеграде. С тех пор, как отчалил «Ледогор», с Запада не пришло ни одной вести, а она, Василиса, даже не простилась с мужем. Кудеяр запретил отправлять суда на Запад – Ний и так погубил слишком много людей, а царь отбыл к врагу добровольно. Война на Юге полыхала огнём, Сваргорее нужен был царь, и в столице готовились к коронации наместника – Кудеяр правил куда успешнее Веслава. Великий Собор, созванный в Солнцеграде, полагал, что, даже если Боги и сохранили жизнь Веславу (о смерти Веслава вестей не приходило тоже), в нынешнее тёмное время Сваргорее нельзя оставаться без правителя, власть которого освящена Богами. Василису должны были отправить в Свагобор, но она не стала ждать своего венчания с вечностью…

Она даже не попросила Веслава остаться и не пожелала плыть с ним! Василиса полагала, что поступает во благо, но когда «Ледогор» скрылся за горизонтом, царица поняла, как ошибалась. Будто спала пелена, и Василиса увидела мир иначе. Если Веславу не за кого будет сражаться, он даже не начнёт битву. Она должна была быть ему опорой, вот почему Боги спасли её! Но Веслав проиграл. Проиграл по её вине – она, как и говорила полудница, никогда не служила Свету. Страх – главное оружие Мора – свёл её с ума, и её руками погубил родных! Как жаль, что она это так поздно поняла…

Мама умерла.

Любимый тоже. Хоть и не было о том вестей, эту чёрную правду чувствовало сердце.

И повидавшись с отцом, проведав убитого горем Белозёра, Василиса взяла руку нави.

Падал снег – пришла студёная зима. Тёмная вода святого озера, окружавшего Царское Великобожие, покрылась скрипящим под ногами льдом, а мягкий снег на пирсе едва хрустел. Низкое небо было серым и тяжёлым, как сталь.

Нынче будет долгая ночь.

Василиса сошла на берег и поднялась к дубу: холодный ветер качал могучие ветви, срывая с дуба вместо листьев снег. Чем ближе подходила к святому дереву Василиса, тем пуще серчал ветер. Но царица ветру не внимала: плотнее запахнув шубу, она села на скамью и закрыла глаза.

– Ну и дел ты натворила, Василиса Премудрая, – шёпот полудницы не заставил долго ждать.

– Ты обещала мне помочь справиться с печалью, – тихо ответила Василиса, и царицу опалило льдом от смеха нави.

– Обещала, – согласилась, отсмеявшись, полудница. – И я сдержу своё Слово.

– Ты отведёшь меня к ней? – робко спросила Василиса.

– Ох, Василиса Премудрая! – шелестела навь. – Коли ты знаешь ответ, зачем спрашиваешь?

Царица открыла глаза: белоснежная дева с пустыми глазницами сидела рядом и улыбалась чёрным беззубым ртом.

– Ты – Кощеев морок? – хмурясь, спросила Василиса, и навь вновь захохотала.

– Я думала, ты догадаешься быстрее, царица моя, – просипела низким басом полудница, и Василиса похолодела. Царица хотела было встать, но шелестящие слова нави опутали её, и Василиса не могла пошевелиться. – Слишком поздно, – молвила навь мужским голосом, не переставая ворожить. – Ты обратилась к мраку своей души, ты вняла своим страхам, и теперь тебе придётся испить эту чашу сполна. – Полудница протянула Василисе руку.

У царицы не осталось сил сопротивляться ворожбе – Василиса закрыла глаза и взяла ледяную ладонь Кощея.

Мир растворился во мраке. Первозданном, холодном, всепоглощающем. В том мраке не было горя, но не было в нём и радости. Только вечный покой, обнесённый вечным льдом. И холод. Холод был таким неистовым, что обжигал, будто золотой огонь. Невыносимая боль разливалась по телу пламенем, Василиса не выдержала и открыла глаза: она стояла на льду подле бездонной пропасти, которую хранили древние терема изо льда.

В чёрном небе звенели звёзды, и ледяной ветер пел Песнь немногим слышнее тишины, но совсем настоящую. Песнь подняла с ледяной земли снег и окружила им – Василиса не противилась ворожбе, которая укрывала мир вечным спокойствием. Песнь делалась громче, снег кружил быстрее, и почудилось царице, будто Песнь поёт ей погибшая Злата. Но наваждение померкло, и вместо Златы Василиса увидела чёрную пропасть Колодца, из которой дул ветер Неяви. Ветер закружил вокруг Василисы вместе со снегом, мягко взял царицу за руку и подвёл к самому краю бездны.

– Ты ведь хотела справиться с печалью, – шептала Песнь. – Там нет страхов, нет печали. Нет людских пут. Только спокойствие и тишина.

И Василиса, слушая голос, шагнула во тьму. Головокружительного падения не было – тьма приняла её мягко, и мир померк.

Песнь стихла, и Злата открыла глаза: скованная льдом Василиса лежала на краю пропасти, и бездыханное тело царицы укрывал чёрный туман, что струился из Колодца. Туман клубился, сгущался, наливался тьмой, пока не превратился в птиц – безымянных стражниц Неяви. Птицы расправили крылья и, подхватив Василису, подняли царицу и понесли её в чёрную пустоту Колодца.

Когда птицы, опустившись в бездну, скрылись от глаз, воздух над пропастью задрожал, уплотнился и подёрнулся тёмной пеленой. Тишина сгустилась настолько, что сделалась невыносимой. Туман, паривший над Колодцем, растекался по миру, звёзды в бездонном небе меркли, а северная Заря стихала. Злата, чувствуя неладное, невольно шагнула назад. Люди за спиной царевны обеспокоенно озирались.

– Царевна, – решился нарушить священную тишину Бронимир, но Злата не успела обернуться: низкий утробный рокот раздался из глубин земли. Рокот делался громче, отзывался в груди клокочущими переливами, и мир задрожал. Нестерпимый хруст расколол бытие на части, и от зева Колодца побежали чёрные дымящиеся трещины, вспарывая лёд, будто ножи. Испуганные возгласы людей смешались с гулким рокотанием, и резкий порыв студёного ветра, вырвавшегося из бездны Колодца, повалил сварогинов с ног.

Злата, не выдержав натиска стихии, упала. Опаляющий холодом ветер набирал мощь, дышать становилась всё труднее, поднятый стихией снег вонзался острыми иглами, и царевна, свернувшись на земле, закрыла лицо руками.

Бронимир, с трудом справляясь с ветром, подполз к Злате и закрыл собой царевну от падающих осколков льда.

Неистовый рокот сотрясал землю, мир под натиском чёрного ветра обратился мраком. Холод сделался невыносимым, сгустившаяся чернота мешала дышать. И тут ослепительная молния пронзила бытие, мир расколол невероятной силы гром, и всё стихло. Злата, дрожа, слышала, как бьётся сердце. Тишина вновь овладела Явью.

Царевна медленно сняла с себя руку Бронимира, подняла голову и замерла. Князь, освободившись ото льда, замер тоже.

Мёртвый Город был разрушен: осколки древних теремов парили над чёрной бездной Колодца, будто мост. А на ледяном мосту под светом вновь горящих звёзд стоял мертвец. Останки массивных цепей свисали с белых костей его рук, на подоле его чёрных лохмотьев неприятно блестели осколки скорлупы Слов птиц Мора, что раскололась с громоподобным треском, от чего пал Мёртвый Град. Длинные волосы Кощея были белы, как смерть, истлевшая кожа обтянула сухой безглазый череп.

Злата с ужасом взирала на явившееся из мрака существо, и не могла узнать в нём отца. От взгляда Драгослава стыла кровь – даже в видении мертвец смотрел иначе. В бездонных очах умертвия не было ни муки, ни сожаления – в пустых глазницах Кощея была лишь смерть.

– Ты спасла меня, дочь моя! – прорычал, оскалившись, мертвец, и Злата вздрогнула от его улыбки. – Ничего, ты привыкнешь ко мне, – рокотал Кощей, чуя страх царевны. – И мы с тобой отомстим всем, дочка.

Слово истинного царя Сваргореи – Драгослава Бессмертного.

1

Гриди – в Древней Руси княжеские дружинники. В Сваргорее – название дружинников на Велейных островах. – Здесь и далее прим. автора.

2

Дружина – княжеское войско. В Сваргорее – название воинской силы в целом.

3

Десятина Полоза – десять лет правления Драгослава и Полоза.

4

Святобор – святые рощи при Свагоборах (храмах), в которых располагались капища под открытым небом.

5

Работа Свагобора – обязательная работа послушников волхвов.

6

Квинтень – май.

7

Ристалище – площадь для гимнастических, конных и других состязаний (устар.). В Сваргорее так называли и открытые, обустроенные на манер амфитеатра, театры.

8

Береста – верхний слой (белая наружная часть) коры берёзы. На Руси бересту использовали как материал для письма. В Сваргорее название «береста» закрепилось для писем в целом и стало их синонимом. В Сваргорее писали не только на бересте, но и на пергаменте. Также была известна и бумага, созданная из древесины примитивным способом – ручным размолом массы деревянными молотками в ступе и вычёрпыванием формами с сетчатым дном.

9

Брежен – март.

10

Дивен – апрель.

11

Поленница – аккуратно сложенные под навесом дрова.

12

Червень – июнь.

13

Волот – великан.

14

Заведующий гонцами веденей – веденей, занимающийся отношениями между княжествами.

15

Внук Стрибога – ветер.

16

Липень – июль.

17

Ламеллярный доспех – общее название доспеха из сплетённых между собой шнуром пластин.

18

Ловчий – ранг Стражи Солнцеграда. Ловчие следили за порядком, исполнением приказов. Подчинялись военачальникам Почётной Стражи Солнцеграда.

19

Мурак – головной убор, которые могли надевать только ханы.

20

Утлуг – Степноград.

21

Хорохай – солнечный огонь, огненное оружие жителей Степного Дола.

22

Хизр – Долемир.

23

Ксай – волхв.

24

Огонь Хоро – синоним огня хорохая – магический солнечный огонь, огненное оружие Степного Дола и Южного Каганата.

25

Ловчий ксай – волхв, заведующий птичьей почтой.

26

Хороксай – Великий Волхв.

27

Ночной Свет – Луны.

28

Холодная хворь – простуда.

29

Листопад – ноябрь.

30

Улад – Ровновольск.

31

Корочун – декабрь.

32

Рунь – август.

33

Брать рифы (рифление) – уменьшить площадь паруса при сильном ветре.

34

Ряжен – октябрь.

Content

Екатерина Мекачима
За тридевять земель

Пролог Он видел сны

Часть 1 Холодные ветры

Глава 1 Велейные острова

Глава 2 Царевна

Глава 3 Песнь Мора

Глава 4 Веснянка

Глава 5 Князь леса

Глава 6 Власов остров

Глава 7 Послание

Глава 8 Серебряная Песнь

Глава 9 Ученик леса

Глава 10 Наместница Полоза

Глава 11 Холодные ветры

Глава 12 Пряжа Макоши

Глава 13 Светозар

Глава 14 Пророчество

Глава 15 Береста золотая, береста серебряная

Глава 16 Вести о войне

Часть 2 За тридевять земель

Глава 17 Огонь степи золотой

Глава 18 Русалочий морок

Глава 19 Князь Морской

Глава 20 На Север!

Глава 21 Вести с Запада

Глава 22 Война золотого огня

Глава 23 Тайна морока

Глава 24 Битва, которой не было

Глава 25 Громовые стрелы

Глава 26 Молва людская и месть Кощеева

Глава 27 Заворожёнными тропами

Глава 28 Враг моего врага

Глава 29 За тридевять земель

1