Люблю тебя, мамочка!

Истории приемных семей

(сборник)

© ООО «ПРОЧИТАТЕЛЬ»

© Чернецкая Т., Шумак Н., Беленькая К., Макарова А., Осипова А., Вестфалл М., Дунаев А., Кузнецова Е., Кузнецова О., Демочкина Н., Петуховская А., Руднева Т., Журова С., Смирнов Д., Тканченко О., Фоломкина Е., Щеславская Т., Щеславский И., Белицкая Ю., Юсупов К., Юсупова Э., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

На этот сборник нас вдохновил благотворительный фонд «Арифметика добра». Сначала на фейсбуке мы просто читали посты его создателя и руководителя – Романа Авдеева, истории Клуба приемных родителей фонда, обсуждали, потом списались, приехали и познакомились.

Что было потом?

«Миллион лайков» и «Арифметика добра» придумали, организовали и провели совместно конкурс историй из жизни на тему: Опека и усыновление.

Вы прочитаете в этом сборнике истории, которые вошли в шорт-лист. Мы сердечно благодарим всех участников. Даже если их история не выбрана для публикации редакторской группой – главное, что они не просто говорят о добре, а действуют! А значит, уже победили в жизни. На одного, на нескольких счастливых детей стало больше! СПАСИБО!

Земной поклон усыновителям, опекунам, приемным родителям, родственникам, которые взяли в семью ребенка, волонтерам, которые помогают семьям с приемными детьми. Вы делаете наш мир лучше!

Нашим дочкам – двум Елизаветам и детям авторов сборника – кровным и приемным посвящаетсяс любовью.

Авторы сердечно благодарят:

Екатерину Неволину – нашего доброго ангела в издательстве ЭКСМО, руководителя группы российской сентиментальной прозы, и надежного, ответственного, талантливого редактора Виталину Смирнову, которая всегда рядом, даже если мы и пристаем сто первый раз подряд, внося хаос в ее организованное пространство;

а также писателя, автора книг об усыновлении, маму замечательных детей Диану Машкову.

Истории собраны и рассказаны:

Наталей Шумак, Татьяной Чернецкой,

участниками конкурса:

Оксаной Кузнецовой, Кристиной Беленькой, Алиной Макаровой, Анной Осиповой, Маргаритой Вестфалл, Александром Дунаевым, Еленой Кузнецовой, Надеждой Демочкиной, Андреа Петуховской. Татьяной Рудневой, Светланой Журовой, Семьей Горшковых, Дмитрием Смирновым, Ольгой Ткаченко, Евгенией Фоломкиной, Татьяной Щеславской, Юлией Белицкой, Кималом Юсуповым, Эльмирой Юсуповой.

А также Ольгой Собениной, Татьяной Толстиковой.

В некоторых историях имена, а также другие подробности изменены по просьбам героев.

Авторы говорят спасибо друзьям, родным и знакомым, которые поддерживали команду в этом путешествии.

Татьяна Чернецкая, Наталя Шумак

Братик

Эта семья на пляже привлекала мое внимание. Родители читали, играли в волейбол. Уходили вдвоем гулять вдоль кромки прибоя.

А их старший ребенок (подросток лет тринадцати) активно возился с младшей. Строил для сестренки замки из песка, катал ее на надувном круге, переодевал в сухую одежду. Поил горячим чаем из термоса. Отвечал на вопросы.

Поведение, прямо скажем, нетипичное. И я из-под зеркальных солнечных очков, пользуясь тем, что мои глаза не видны, все время поглядывала на братика и сестричку.

Картина повторялась снова и снова. Я уже знала имена. Мальчик – Стас. Девочка – Мариша. (Марина или Мария). Родители Алла и Сергей. И они откуда-то с Севера нашей огромной страны, прилетели хорошенько напитаться солнцем.

Однажды, когда на город обрушился неожиданный, но почти тропический дождь и мы все забежали под большой навес, я оказалась с краю на одном топчане с семьей. Они соображали, что делать. Шутили, что Анапа заливается слезами, так не хочет отпускать их семейство домой… Это, видимо, был последний пляжный день.

Я посоветовала вызвать такси до санатория. Дала проверенный номер. И пока все укладывали мокрые вещи, пока пацан возился с Маришей, закутывая ее в свою олимпийку, не удержалась, влезла с вопросом. Мол, вижу вас не первый раз. Стас так внимательно относится к сестренке…

Родители засмеялись.

– Ну еще бы. Он же сам ее выбрал!

Алла пояснила, что они с Сергеем были настроены на мальчика. Все бумаги собрали, уже присмотрели по анкете, поехали первый раз знакомиться. Но прямо во дворе учреждения на их Стаса – а дело было полтора года назад – напрыгнула вот эта малявка. Залезла на руки, вцепилась дурью и давай рыдать. Оторвать не смогли. Да и Стас вдруг тоже стал активно защищать, держать, заявлять, что не нужен ему брат, вот есть сестренка и вообще… Она же самая самая-самая-пресамая. Неужели непонятно?

Приехало такси. Муж быстро унес вещи. Алла со мной попрощалась. И на мой вдогонку вопрос, мол, как оно все? Я вот тоже хочу взять, но никак не решусь…

Алла честно ответила, что иногда катастрофа. Едва держатся. Что прошли несколько кругов кошмара. И все вроде начинает налаживаться. Потихоньку. Солидную часть ударов принимает Стас. Который во всей этой чехарде сильно повзрослел… Нет. Он занимается спортом. И пару вечеров в неделю убегает на тренировки. Да и уроков много. Но свободное время их старшего сына целиком уходит на мелкую.

Ливень усилился. Мы попрощались. Стена падающей с неба воды разделила нас навсегда.

Обезьянка уехала к такси верхом на братике…

Мысленно вдогонку ушедшим – терпения, любви и твердости. Чтобы хватило с лихвой. Думаю, мальчика они тоже усыновят, просто позже.

А Стас…

Со Стасом однажды повезет какой-нибудь хорошей девушке. Он прирожденный отец и семьянин.

Татьяна Чернецкая, Наталя Шумак

В тридевятом царстве

12-летняя Полина резво забежала в дом со двора, размахивая тряпкой. Ей надо было помочь маме убрать в доме перед Пасхой, а после она собиралась пойти гулять на соседнюю улицу.

Полина бодро приступила к вытиранию пыли.

В какой-то момент, девочка точно не заметила откуда, вроде из-за иконы, на пол спланировала, кружась, бумажка. Полинка спрыгнула со стула, чтобы ее подобрать. Развернула. Замерла. Маленькая бумажка за одну секунду навсегда изменила Полинину жизнь. Ее удочерили!

Мама не стала отрицать. Полина была уже достаточно взрослой, к тому же не по годам рассудительной девочкой. Все равно когда-нибудь пришлось бы открыть ей тайну ее появления в семье. Тем более что уже несколько лет родители понимали – это может сделать любой сосед, обронивший случайную фразу при их любопытной и вездесущей дочке.

Однажды все уже почти раскрылось. Еще когда Полинка была в первом классе, она как-то прибежала с улицы зареванная. Оказалось – поругалась с подружками, а те стали обзывать ее подкидышем.

Пришлось спешно сочинить, что девочки просто разозлились и ругались какими попало словами, а Полинка, конечно, самая родная. И это, кстати, было чистой правдой – всегда мама с папой ощущали Полинку абсолютно своей, как будто действительно она – плоть от плоти. Очень уж долго они ее ждали.

В обычном районном центре в Костромской области, жили-были юноша и девушка – Мария и Петр. Познакомились еще в школе, а когда стали взрослыми, поженились. Жили хорошо, дружно, только не было у них детей. Год, другой, а там и десять лет прошло. Маша собралась и поехала в Ленинград. Там жила ее родная тетя Вера, которая обещала отвести племянницу к хорошему врачу.

Который поначалу Машу обнадежил. Но увы, в 60-е годы XX века медицина могла гораздо меньше, чем сейчас, лечение не помогло.

Еще пару лет у Петра и Марии ничего не получалось. Они уж было смирились – не судьба, ну что тут поделаешь, когда тетя Вера снова позвала Машу. Да как-то загадочно, телеграммой вызвала.

Мария, надо сказать, слегка даже испугалась. Думала, заболела тетка. Жила она одна, мало ли что. Но дело оказалось совсем в другом. У Веры к племяннице был серьезный разговор. После обязательного застолья начала без предисловий:

– Мне, Машка, уже пятьдесят. И, я тебе скажу, не дело быть без детей. Я-то и без мужа, а вам с Петькой надо!

– Теть Вер, ну ты что! Ну ты же знаешь, мы не можем… – У Маши даже слезы выступили на глазах.

– Знаю, – продолжила Вера, – потому и говорю. Сами-то, вижу, не догадываетесь или боитесь. Взять ребенка вам надо. Усыновить. Сколько их, брошенных… Выберете похожего. Воспитаете хорошим человеком. А стареть, не вырастив молодого поколения себе на смену, нехорошо это.

– Ох, теть Вер!

– Да ты не охай, ты подумай.

– Хорошо.

Домой Маша вернулась в задумчивости. Почему-то боялась завести разговор с Петей. Но он сам подошел, обнял да и выспросил все. Поплакали вместе. Решение приняли – ребенка взять. Маше больше хотелось девочку, а Пете хотелось, чтобы Маша была счастлива.

Через несколько месяцев поехали к тете Вере в Ленинград. Думали, что будет правильно, если ребенок будет не из местного детдома. Чтобы слухов меньше ходило. Понятно, что от людей правду не утаишь, но так хоть не будут знать, откуда и по какой причине привезли. Все-таки хорошо, когда тайна усыновления хоть частично остается тайной.

Тетя Вера подключила свои связи и к приезду родственников хорошо подготовилась. В детском доме Машу с Петей уже ждали. Выбрали им хорошую девочку.

Перед встречей с будущей дочкой Маша волновалась. Не спала ночь, ворочалась с боку на бок. Переживала, как воспримет ее девочка, как воспримет девочку сама Маша, проснется ли материнский инстинкт сразу? Или позже? А вдруг совсем никогда? А как Петя? Понравится ли ему девочка, полюбит ли он ее? А вдруг он тайно хочет сына, но согласился на дочь ради жены? Как вообще повлияет ребенок на семью? Петя с Машей уже столько лет живут вдвоем, и неплохо живут, душа в душу, понимают друг друга не то что с полуслова, с одного взгляда.

Под утро, почувствовав, как заворочался от ее беспокойных метаний по кровати Петр, Маша встала и тихонько ушла на кухню. Налила себе чаю. Там ее и застала через полчаса тетя Вера. Ей тоже не спалось. Еще бы, к такому серьезному шагу подтолкнула племянницу с мужем! Может, не надо было, сами бы разобрались? Ай, да чего уж теперь! Вера зашла на кухню и молча обняла Машу. Так сидели недолго. Почувствовав, видимо, что в кровати без жены стало пусто и холодно, Петя тоже пришел в кухню. Мгновенно оценил обстановку.

– Чего раскисли, девчонки? Все будет хорошо!

Он так уверенно это сказал, что и у Маши, и у Веры сразу отлегло от сердца. Конечно, все будет хорошо!

Заведующая в сопровождении молоденькой нянечки встретила Веру, Машу и Петра в холле. Душевно поздоровалась, а смотрела испытующе. Мол, кто такие и с чем пожаловали? Сразу, без вводной экскурсии, повела к ребенку. Нянечка семенила следом. По дороге заведующая деловито рассказывала:

– Девочка хорошая, Анечка, 11 месяцев, здоровая, улыбается, сидит уверенно. Не говорит пока. Но у нас тут, сами понимаете, нет возможности подолгу каждого малыша учить индивидуально. Но мы стараемся. Анечка развитая, взгляд умный, она у вас быстро заговорит!

– Ладно, ладно, мы научим, – ответила Маша лишь бы что-то сказать и прервать, наконец, демонстрационный монолог. Все-таки она волновалась, хотелось помолчать.

Дальше шли в тишине.

До поворота в конце длинного коридора оставалась пара шагов, когда небрежно покрашенная толстым слоем белой краски дверь со следами от оторванной таблички с громким скрипом отворилась, и на пороге появилась худенькая беленькая девочка. Взрослые остановились. Девочка посмотрела прямо в глаза Маше и четко произнесла:

– Мама!

Маша едва слышно ответила:

– Доченька…

Заведующая строго посмотрела на девочку, потом на Машу.

– Нет-нет, что вы, это не она! Эта уже большая, два года скоро будет. Оля, отведи ребенка в группу, – обратилась она к нянечке и снова повернулась к Маше: – Пойдемте! – и мягко подтолкнула ее в спину.

Но Маша не двигалась с места. Все смотрели на нее вопросительно, и только Петя, как ей казалось, с пониманием.

– Я уже пришла, – сказала Маша, – вот моя дочка.

Она шагнула к девочке, присела на корточки и обняла ее.

Напрасно заведующая уговаривала, приводила доводы. Мол, девочка большая уже и сама может запомнить, что до встречи с родителями в другом месте жила, и соседи заметят. И не очень-то похожа на Машу с Петей. Но нет, Машу ничто не могло переубедить. Обнимая хрупкое тельце, она почувствовала, что ее в один миг покинули все страхи и сомнения, осталась лишь безграничная уверенность – она все делает правильно.

Муж сразу и полностью поддержал Машу. Тетя Вера тоже, правда, осторожно удостоверилась, окончательное ли решение приняла Маша, не передумает ли, не пожалеет ли. Маша была тверда в своем намерении. Так что процесс удочерения запустили. В конце шестидесятых процедура эта была значительно проще, чем сейчас, так что ждать пришлось не слишком долго.

Наконец маленькая Полинка с родителями впервые приехала домой. Маша с Петей опасались, что после детдомовской среды девочке понадобится много времени, чтобы освоиться на новом месте и не бояться, но они ошиблись. Малышка была игривой и любопытной и быстро привыкла. Семья жила в своем доме, держали скотину. Девочка познакомилась со всеми зверями, залезала и в хлев, и в собачью будку, Маша только и успевала ее доставать из разных уголков дома и двора. Озорная росла девчонка.

Конечно, в тот день, когда Полинка обнаружила, что ее удочерили, Маша не открыла ей всех подробностей. Это она сделала много лет спустя, когда Полина была уже совсем взрослой, выросла, выучилась, вышла замуж и родила детей. А в тот далекий весенний день, утешая плачущую дочку-подростка, Маша рассказала ей только самое главное – как она стала мамой в ту секунду, когда впервые обняла маленькую девочку в коридоре детдома.

Конечно, Полину новость поначалу пришибла.

Но она со временем приняла ее как факт. Еще сильнее стала любить и уважать родителей, давших ей столько любви, сблизилась с тетей Верой, сыгравшей роль доброй феи в ее судьбе. Не очень простой судьбе, надо сказать.

Не миновали и болезни, и сложности с работой, и безденежье.

Но Полина не унывает и точно знает, что жизнь в любой момент может приподнести подарок.

Не каждые кровные родственники так дружно живут, так радуются друг другу, как радовались Полина с родителями. К сожалению, Маши и Петра больше нет, но в их доме живут их внуки.

Бабушка с дедушкой успели понянчиться с ними. На старости лет сбылась их мечта о доме, полном детей. Люди, не знающие о семейной тайне, говорили, что они похожи. И знаете что? Внуки действительно похожи на Петра и Машу. Впрочем, Полина не удивляется. Она уверена, что это не просто совпадение, а закономерный результат любви, которой хватило на всех.

Татьяна Чернецкая, Наталя Шумак

До Волги и обратно

– Это что, наш дом? Прямо наш, совсем наш?

Сашка гордился собой, гордился домом, гордился тем, что выдержал и не раскрыл жене тайну раньше времени. Двухэтажный, светлый, с террасой и камином, с кусочком земли под сад – если уж и быть счастливыми, то именно в таком доме.

– Но есть проблема, – серьезно сказал он. – Здесь не одна детская, а две. Надо с этим что-то делать.

У Юли щеки загорелись.

– Я не буду, не буду больше беременеть. Не буду. Я не смогу еще раз!

Путь к беременности длился три года. Гормональные препараты превратили изящную фею в тумбу, но сделали свое дело: Юля наконец забеременела. Сказать, что она пережила токсикоз – ничего не сказать. Это была третья мировая война. Юля выстояла и одержала победу. Кульминационная битва длилась почти сутки. На свет появился Георгий Александрович.

Юля прижала его к груди и потеряла сознание. Но, падая во мрак, успела понять, что любит его больше жизни.

Теперь сей отрок был самым умным, самым спортивным, самым хулиганистым мальчиком в детском саду. И смех у него был, пожалуй, самый заливистый. Но несмотря на все самое-самое в ее жизни, Юля боялась начинать этот путь снова.

– Окей, – сказал Саша. – Больше беременеть не будешь.

А через месяц поехал в очередную командировку по волжским городам и взял с собой Юлю: погулять, развеяться, побыть вдвоем. Юля не знала, что в «культурную программу» Саша включил… посещение детского дома.

– Юль, подумай. Это на одну счастливую жизнь больше.

И деваться Юле было некуда: ее сердце сжалось при виде худого и скрюченного мальчишки, прислонившегося к зеленой стене. Защипало в глазах от едкого слова из трех букв, которое он старательно вывел на своей ладони шариковой ручкой. Зашумело в голове от шепота воспитателя: «Этого все равно никто не возьмет…»

Одна детская называлась, как и положено, «детская». Там жил пятилетний Георгий Александрович. Вторая детская получила название «взрослая». Туда вселился Темыч – десятилетний волжский парень с плохой осанкой, строгой складкой между бровями и привычкой рисовать на руках. И если родного сына Юля полюбила, как только он родился, то Темыча – как только увидела надпись на его ладони. И никакие психологи не понадобились, чтобы она почувствовала себя матерью двоих сыновей. Были, конечно, проблемы с бабушкой. Но и у той сердце не каменное, а смородины хватит на всех внуков, хоть целый детский дом к ней на дачу привези.

Сашка гордился собой, гордился Юлей, гордился Георгием Александровичем и очень гордился Темычем, который оказался парнем молчаливым и ответственным. Маленький Георгий Александрович слушался его лучше, чем родителей. Копировал его манеру хмурить лоб и думать, прежде чем что-то сказать. Темыч занимался спортом и со временем начал неплохо учиться.

И вот Георгию Александровичу уже одиннадцать, а Темычу шестнадцать, и возникла проблема, которую на протяжении шести лет предрекала бабушка, а также друзья и соседи.

Темыч сбежал.

За несколько дней до этого ему позвонил кто-то из родного волжского городка, после чего за ужином он заявил, что надо поехать в детский дом и забрать оттуда какую-то Алену. Юля и Сашка не планировали расширять семью и ответили, что, если надо, если ему очень хочется, они могут отправить этой неизвестной им Алене подарки: одежду, книги, да хоть смартфон. Темыч настаивал на своем. Сашка заявил, что если девочка действительно того стоит и если Темыч не перегорит до наступления каникул, они могут поехать на Волгу, и Темыч навестит Алену. Темыч ответил, что не будет ждать. Сашка ответил, что придется. Юля отмалчивалась. Она полностью разделяла позицию мужа и, более того, даже в каникулы не горела желанием ехать в детский дом с зелеными стенами. Темыч с пониманием кивнул и больше тему не поднимал. А утром Юля обнаружила, что Темыч исчез, прихватив теплую куртку, пятьсот рублей и бутылку питьевого йогурта.

Темыча нашли быстро. Он оказался в волжском детском доме. Однако закон требовал, чтобы о побеге была поставлена в известность служба опеки. И так как Темыч наотрез отказался возвращаться домой, то Сашка и Юля были лишены опекунства.

Георгий Александрович неделю не выходил из «взрослой» комнаты Темыча и рыдал с перерывами на сон изможденного горем человека. Бабушка пила успокоительное и винила жестокосердных родителей. Сашка накричал на председателя совета директоров в присутствии сотрудников. Юля использовала слово из трех букв, которое когда-то увидела на ладони Темыча, в адрес злорадствующей соседки. В результате Сашка и Юля забрали Георгия Александровича из элитной школы и переехали на Волгу, где сняли обшарпанную квартирку в пяти минутах ходьбы от детского дома.

Все выяснилось быстро. Алена была не просто девочкой. Она была родной сестрой Темыча. Когда их мать умерла от алкогольной интоксикации, отец стал регулярно избивать собственных детей, которые занимали целую комнату в квартире и вообще мешали жить. Отец был лишен родительских прав, Темыча с Аленой забрала бабушка. Возраст, скромная пенсия, здоровье и кто его знает, что еще в седой голове… Одним словом, старшего внука бабушка отдала в детский дом, а внучку оставила при себе. «Хоть тебя подыму…» Когда Юля и Сашка оформляли опекунство, факт наличия у Темыча родной сестры воспитатели умолчали, «чтобы не возникло проблем». Девочка пристроена, и ладно. Но бабушка умерла, и Алена попала в детский дом. И Темыч, который не видел сестру давно и будто даже забыл о ней, рассудил так: если нельзя забрать ее к себе, значит, надо ехать к ней. Она ведь маленькая. Как Георгий Александрович. Которого жаль было бросать до слез, но Алене сейчас хуже. А на родителей Темыч был в жесткой подростковой обиде и старался о них не думать, и не вспоминать, и пятьсот рублей вернуть при первой же возможности.

К тому моменту, когда все выяснилось, когда Юля и Саша помирились с Темычем, познакомились с Аленой, когда наплакали целую Волгу слез сначала отчаяния, а потом счастья… к этому моменту Юля и Саша уже потеряли опекунство над Темычем. Еще целый год, вплоть до совершеннолетия Темыча, они жили в маленьком городке на Волге рядом с детским домом. Сашка и Юля не без труда устроились здесь на работу, Георгий Александрович ходил в местную школу, а уроки приходил делать в детский дом, чтобы увидеться со старшим братом и новой сестрой Аленой.

Через год Юля, Сашка, Георгий Александрович, Темыч и Алена сели на поезд и очень скоро переступили порог своего заскучавшего большого дома. «Взрослую» комнату Темыча отдали Алене. Все же девочка. Георгий Александрович и Темыч разместились в «детской», которая тут же стала называться «мужской». Дом уже не казался большим, зато большой стала семья.

Татьяна Чернецкая, Наталя Шумак

Иван Леонов – легенда советской авиации

Мы познакомились с Иваном Антоновичем во время работы над книгой воспоминаний ветеранов ВОВ.

Напросились в гости. Поехали не одни, с нами был наш дорогой друг Шаварш Владимирович Карапетян. Уникальный. Мы уже неоднократно рассказывали вам о нем. Он 11-кратный рекордсмен мира, 13-кратный чемпион Европы, семикратный чемпион СССР, заслуженный мастер спорта СССР, спас несколько десятков человек в двух авариях, суммарный вес его наград превышает 70 кг.

Поэтому дома у Ивана Антоновича и его супруги Нины Николаевны встретились две легенды! Два героя, подвиги которых заслуживают того, чтобы дети изучали их в школах. И знали наизусть.

Впрочем, вернемся к Ивану Антоновичу. Нас принимали тепло. Хозяйка приготовила невероятно вкусные котлеты. До сих пор их помним. Иван Антонович много шутил. Делал комплименты.

Дадим ему слово.

«Родился я 1 февраля 1923 года в деревне Моговка Шаблыкинского района Орловской области. Был тринадцатым ребенком в семье, самым младшим. Начало войны застало меня курсантом Армавирской школы летчиков-истребителей, после окончания которой, в июле 1941 года, нас отправили в Монголию осваивать новую по тем временам авиационную технику – самолет «Лагг-3».

Свой первый вражеский самолет я сбил в небе над Москвой весной 1942 года, когда находился там в командировке. К июлю 1943 года на моем счету уже было восемь самолетов противника, шесть из которых я сбил лично, а два – в группе.

15 июля 1943 года стал для меня роковым днем. Сбили один самолет, а из-за облаков вывалились еще четыре. Завертелась карусель!

…мой самолет тряхнуло, кабина наполнилась гарью. Пробило бензобак. Я только успел передать по радио командиру: «Слава, я горю!» Сначала даже не понял, что сильно ранен. Показалось только, что обожгло левое плечо.

Выпрыгнул из самолета. Надо мной прошел немецкий самолет, летчик выпустил по мне очередь из пулемета, хотел добить меня в воздухе.

Я упал в заросший пруд на нейтральной полосе. Только тут почувствовал страшную боль в плече. Я весь был облеплен грязью, из открытой раны била кровь. Левая рука повисла плетью…

За меня шел бой. С обеих сторон стреляли. Немцы хотели добить или захватить в плен. Свои – спасти. Летчик – это большая ценность. Наши пехотинцы пробивались ко мне. Они подбадривали меня. Кричали, что вытащат. Перед тем как потерять сознание, я слышал их голоса. Они называли тех, кто уже убит. Миша. Вася. Сережа. Старались спасти летчика…

Погибали, но не отступили.

Госпиталь, в который я попал, располагался в одной из школ города Елец. Очнувшись после операции среди стонущих от боли людей, уткнулся в подушку. Левой руки не было по самое плечо! Удалили вместе с лопаткой.

Лежал, уставившись в одну точку. Не знал, как дальше жить.

Врач сказал мне довольно строго, что летчик слишком большая ценность для армии, чтобы я впадал в меланхолию, вместо того чтобы выздоравливать.

– Какая ценность? Вы издеваетесь?

– Вы можете быть инструктором. Вы участник реальных боев. Сбивали врага. И в состоянии учить, передавать ваш опыт молодым!

Крыть нечем. Тут я еще вспомнил погибших солдат. Они сделали все, чтобы вытащить меня. А я расклеился. Непорядок.

С этого момента пошел на поправку. И начал думать о будущем.

Инструктор это хорошо, правильно. Но это была программа минимум. А программа максимум казалась для всех, кроме меня, невероятной и означала возвращение на фронт.

Сначала я стал одним из офицеров наземной службы. Когда в штабе армии сказал, что буду снова летать, мне напрямую ответили: «Да вы с ума сошли! Ни вашей жизнью, ни самолетом рисковать не будем!»

В то время 1-й Воздушной армией командовал Герой Советского Союза генерал-лейтенант авиации Михаил Михайлович Громов – легендарный летчик, совершивший в 1937 году вместе с Юмашевым и Данилиным беспосадочный перелет через Северный полюс в Америку.

Когда-то в юности, будучи студентом, его портрет я повесил над своей кроватью в общежитии. Теперь решил попытаться лично обратиться к нему с просьбой дать мне возможность снова попробовать себя в летном деле. Об этом сам Громов замечательно рассказал в книге воспоминаний «На земле и в небе».

Помню, как впервые полетел с протезом вместо руки. Оторвал самолет от земли, набрал высоту. Я кричал, пел от радости. Я чувствовал себя победителем – я вернулся в небо! Больше всего мне не хотелось, чтобы ко мне относились как к инвалиду и подвижнику.

Никогда и никому не напоминал о моем физическом увечье. Никто и не догадывался, какую боль я испытывал в полете, как кровоточило плечо. Я выполнял задания наравне с другими – доставлял пакеты в штаб, перевозил раненых, летал к партизанам Белоруссии.

Не так давно Президент Белоруссии Александр Григорьевич Лукашенко лично вручил мне медаль «За освобождение Белоруссии от немецко-фашистских захватчиков».

Всего за войну я совершил сто десять боевых вылетов. Шестьдесят из них будучи без руки. Вся жизнь после войны – это тоже вызов судьбе.

Я помнил о том, что какие-то незнакомые бойцы вытаскивали меня, раненого, под огнем, с нейтральной полосы, везли в госпиталь. Я и жив-то остался благодаря тому, что встретил много добрых людей.

Стал директором детского дома. Десятки сирот называли меня батей. Нарочно брался за такие дела, которые, казалось бы, не под силу инвалиду. Чтобы пример подавать мальчишкам.

Стал водить мотоцикл и даже принимал участие в соревнованиях. Например, на соревнованиях по мотокроссу в городе Брянске занял второе с место на мотоцикле с объемом двигателя 350 см^3. Ребята очень радовались моей победе.

Пятерых детей-сирот мы с женой взяли к себе домой, в нашу семью, вырастили их вместе с двумя своими детьми.

Моя автобиографическая книга «Назван человеком из Легенды» переведена на многие языки, в том числе на чешский, испанский, китайский и др.».

Представляете, друзья? В сложное время карточек, постоянных лишений однорукий офицер в отставке самостоятельно строит дом! Водит машину. Увлекается пчеловодством. По-прежнему иногда поднимает в небо самолет. В последний раз Иван Леонов пилотировал в возрасте семидесяти лет самостоятельно и вторым пилотом в семьдесят семь.

Он говорил нам о том, как ему не хватает ощущения полета. Крыльев. Неба. Впрочем, он не унывал. И был занят делами. До восьмидесяти лет водил машину.

Иван Антонович в своих мемуарах не педалирует тот факт, что состязался и побеждал в мотогонках со здоровыми спортсменами.

Среди наших читателей, мы это знаем, есть спортсмены-любители и профессионалы. Есть байкеры и мотоциклисты.

Без руки и лопатки принимать участие в гонках и побеждать? Каково это? Представьте.

Леоновы усыновили ПЯТЬ сирот (также в семье было двое кровных детей). А уже в глубокой старости он и жена помогали студентам училища. То один, то другой получали помощь и поддержку. Им покупали обувь. Их кормили. Брали жить к себе домой на каникулах. Зачем это было супругам Леоновым? А они не умели и не хотели жить иначе. ЗОЛОТЫЕ ЛЮДИ.

Герои войны, герои мирного времени.

Иван Леонов ушел от нас в прошлом году.

P. S.: В Китае книга Ивана Леонова издавалась и переиздавалась под названием «Легенда». Китайские дети и подростки знают его имя и подвиг. А наши?

Татьяна Чернецкая, Наталя Шумак

Краденое солнце

Жил-был хороший мальчик из хорошей семьи. А родословное древо брало свое начало чуть ли не от Пушкиных… Допустим, у них простая русская фамилия – Ковалевы.

Добрый умный юноша получил замечательное образование. Английский язык и маркетинг. Вроде бы все прекрасно. Но со школы, если не с детского садика, Юра, в отличие от брата и сестры, был с шилом в пятой точке. Глаза горят, на подвиги тянет.

Мама и тетя уверяют, что у них в роду аналогичные экземпляры появляются на семейном древе с завидной регулярностью. Чуть ли не каждые пятнадцать-двадцать лет. И цветут буйно, ярко. Все, как один, невысокого роста. Тощие, глазастые, неугомонные, талантливые.

Явно напоминая семье именно таких предков – дуэлянтов восемнадцатого века, мореплавателей и картографов девятнадцатого, революционеров начала двадцатого, – невысокий энергичный Юра с детства находил проблемы на ровном месте.

С друзьями его круга было скучно. И Юра то покупал себе мотоцикл, то бросал учебу и уходил служить в армию.

Лет пять назад влюбился в девушку ангельской внешности. Хотел жениться. Впустил не только в квартиру, но и в душу. Родным и друзьям представил. Держал за руку, притягивал к себе, целовал в щечку.

– Солнышко мое.

Вроде даже заявление в ЗАГС подали…

Лапушка была выпускницей детского дома… Юра не просто так звал ее Солнышком. Вся золотая, дивная. Ох и ах. Врала, пила и курила. Воровала. Закатывала истерики. Не хотела делать НИЧЕГО. Даже постирать свои колготки, вымыть за собой же чашку.

Исчезала без предупреждения. Уезжала к «друзьям». Таким же выпускникам, которые сдали полученные от государства квартиры, а сами кучей съехались в одну. И пили, пили, существовали на деньги от аренды. Смотрели сериалы, спали до обеда, не работали. Загаживали пространство вокруг. Дрались… Мирились. Ревновали. Изменяли. Сходились и расставались. Мечтали «срубить бабла по-скорому». Смеялись над единственным из их выпуска парнем, который пошел в армию, а потом вроде как решил продолжать службу, стать военным. Еще бы. Дурак в погонах. Ходит строем. Что взять с идиота?

Они-то умные. Десять человек в двушке. Они победят этот мир, он прогнется под их хотелки… Зависть и ненависть к «хорошим», к «богатеньким» – вот что излучали близкие приятели Солнышка. И она сама, когда не притворялась лапочкой.

Юра был по их понятиям из вражеского лагеря. Тот самый хороший мальчик, которому все досталось от рождения. Просто потому, что повезло…

Юра боролся. Водил девушку к психологам, учил ее готовить, обслуживать себя. Реально был сильно влюблен. И думал, что вместе они справятся. Все преодолеют.

Но никакого «вместе» не получалось. Солнышко не умела сочувствовать. Просто эта опция в душе была выключена. Не могла понять, пожалеть. Не была способна сосредоточиться, выслушать, вникнуть. И психовала, если ее просили хоть что-то сделать… Самую малость? После долгих уговоров? Да. Но на… отвалите! То есть поспешно, криво и тяп-ляп, лишь бы отвязались.

Зато она виртуозно придумывала оправдания своей лени, хамству, неряшливости. Сочиняла ужасы и рассказывала реальные страшные вещи из детдомовского житья…

Но… Лень. Воровство. Грязь. Измены. Снова и снова.

Когда Юра подхватил очередную венерическую инфекцию от любимой, то не выдержал. Выставил за дверь. Поменял замки.

В ушах звучали прощальные оскорбительные фразы. Солнышко не жалела, била словами что есть силы.

Юра чувствовал себя как спустившееся колесо. Можно сказать проще – сдулся. Лицо серое. Губы побелели…

Прабабушка увидела внука – заплакала, что погубили, прокляли. Сам Юра ни в какие порчи и колдовство не верил. Но понимал, что слоняющуюся у его дома Солнышко запросто может пожалеть, впустить обратно. И это его точно доконает…

Так что он попросил о помощи друга по армии. Сурового и циничного Валентина. Мол, если встретим, пока чемодан пакую, ты меня бей по башке. На плечо тушкой и тащи прочь. Но одного с ней не оставляй…

Валентин плечиками широкими, как у Ильи Муромца, пожал. Потом кивнул. Мол, не боись, тресну и унесу. На съедение не брошу.

Кстати, парням повезло, за два дня, пока собирали вещи и документы, девушка не появилась.

Юра решил рвать связи полностью. Жечь мосты. Менять географию, а не только пароли в социальных сетях…

Уехал на Север. На подработку, от которой раньше отбивался. На год или полтора, уже не помню. Не суть. Забыть Солнышко сразу не смог. Но перестал страдать до перебоев в сердце. Боль притупилась. Стала привычной, немного сгладилась.

После этого этапа, а он неплохо заработал на Севере, вернулся и начал строить жизнь заново. Как сейчас шутит – не с нулей, а с минусов. Продал старую квартиру, перебрался в другой район. Но еще какое-то время ходил такой же выключенный. Поникший. Ничем больше не напоминал своих неугомонных предков. Тех, которые, как мы помним, ухитрялись отметиться на географических картах страны, оставили след в ее истории. Скучный серый парень в хорошем костюме. С тусклым взглядом…

Таким он и столкнулся с Леной. Реально столкнулся. Наехал на нее. Не задавил, но едва… почти. Вышел из машины, помог подняться. Спросил, куда отвезти? Надо ли в больницу? Словил пару оплеух, потер горящую щеку (жертва била не жалея), выслушал нелицеприятное о мажорах на дорогих тачках. Согласился, что все чистая правда. Что он урод. Пообещал компенсировать и подвезти.

Достал кошелек. Лена перехватила за руку. Пальцы у нее были неожиданно сильными. И без маникюра. Юра отвык от таких.

– Компенсировать? Прекрасно. Завтра с девяти утра и как получится. И в воскресенье тоже. Тогда закроем тему.

– Что делать? Зачем?

– Возить. Мне надо в ста местах побывать. И кое-где мужская сила пригодится.

Юра смотрел в лицо взрослой женщины, лет на пятнадцать старше, которая давит его и строит, но не чувствовал себя использованным. Совсем нет.

Скорее, казалось, что его подхватил и тянет поток. И чтобы выплыть – придется поработать руками и ногами. Да и головой.

Лена занималась помощью одиноким старикам. И невольный, вернее на тот момент – подневольный волонтер, отпахавший с ней оба выходных, понял к ночи воскресенья, что чувствует не только ломоту во всем теле, но и тепло в груди.

А Лена, угощая кофе и бутербродом, вдруг сильно толкнула острым локтем в бок.

– На человека стал похож.

– Реально?

– Ага. А то вел себя как чучело замороженное.

Лена изобразила его лицо, мимику, поджала губы. И Юра понял, что хохочет. Получилось похоже, обидно, но классно. Он смеялся и чувствовал – отпускает. Физически, не образно. С каждой минутой дышалось все легче.

И за пару недель, а может, за месяц общения с Леной и ее подопечными, ее друзьями, семьей, помощниками – все пиджаки стали Юре малы в плечах. Разве растут в тридцать лет?

Лена это называла так: крылышки расправил. С ней все было просто, честно. Дал слово – держи. И Юра держал. Приезжал, помогал. Что-то покупал, что-то таскал. Его постоянно подкалывали, не обращая внимания на попытки отгораживаться.

Дети Лены, как обезьянки, перемахивали через любые преграды. А спокойный как удав (а кто еще может выдержать рядом с ураганом столько лет?) муж предлагал помощь, если надо отбиться от банды. Просил подать знак. Тогда он Юру ненадолго у себя в кабинете запрет. Изнутри. Кабинет папы – это святое. Туда никто без стука и разрешения доступа не имел.

Огромная квартира досталась мужу Лены по наследству. Она нуждалась в ремонте. Но, несмотря на перманентный бардак и разгром, была с чисто вымытыми полами и согревающим сердца теплом, который излучала сама хозяйка.

Однажды, сам не понимая, как и зачем, Юра рассказал Лене про Солнышко. Сидели рядом на балконе. Муж, дети, родители – все большое семейство подруги уже улеглось. Поэтому говорили тихо. Пили крепкий чай из термоса и шептались.

Лена задавала короткие вопросы. Иногда сквозь зубы коротко ругалась. Снова била локтем в бок. Или похлопывала по плечу.

Потом сказала:

– Юрка. Ты уже починил себя.

И он понял – правда. Наконец получилось.

Через несколько месяцев признался Лене, что старики не совсем его тема. Хотя иногда будет подключаться к волонтерам. Не бросит команду Лены. Она поняла. Она всегда понимала его лучше остальных. Лучше, чем родители и друзья. Такое мистическое родство душ.

– Это из-за Солнышка?

– Да.

– Хочешь найти ее?

– Нет. Нет. Но…

– Колись, чего придумал.

И он рассказал.

Юра собирается стать наставником. Тем, кто занимается с подростками-сиротами. Тем, кто учит банальным простым вещам. Помогает вырабатывать правильные привычки. Подсказывает. Отвечает на вопросы.

А его Краденое Солнце? Так и пропало на дне жизни… Подробности крайне неприятны. И мы их опустим.

Сейчас Юра встречается с бывшей одноклассницей Мариной. Которая внешне (невысокая и пухленькая, с крестьянским, по словам мамы Юры, лицом) и по статусу (продавец) нашему герою совершенно не подходит…

Как и Лена, она из простой семьи. В пафосную школу Юры ходила потому, что жила в соседнем доме. И в свое время страдала из-за снобизма одноклассников. Тем не менее не озлобилась. Добрая и светлая натура. Была замужем. Есть сын. Собираются пожениться с Юрой. И говорят оба, наперебой, что, кроме парочки своих детей, обязательно нескольких усыновят. Марина любит Юру со школы.

Нам немножко страшно за них. Но мы в ребят верим. В конце концов, они из тех, кто не сдается.

Лена выбор Юры одобряет. «Гарная деваха, с сердцем!» А его невесте обещает выдать секретную инструкцию по эксплуатации трудного экземпляра, который ей достался. Со всеми секретными кнопками. И вообще «полное сопровождение процесса с постоянной психологической поддержкой».

Юра брыкается, но кто его спрашивать будет?

Пожелаем ребятам счастья.

P. S. В семье Юры очередные перемены в его жизни вызывают неоднозначную реакцию. Но он ни у кого советов не просит. Идет своей дорогой. Говорит, что привыкнут и успокоятся.

Татьяна Чернецкая, Наталя Шумак

Крестная

Дашиной любимой игрой была дочки-матери. Она всегда хотела иметь детей. И пока была совсем молоденькой, считала, что все еще впереди. И даже после первого развода Даша не утратила оптимизма. Ну подумаешь, застала любимого с лучшей подругой. Такая банальность, все через это проходят. Ну почти все.

Ночами Даша, конечно, еще несколько месяцев плакала, и даже днем по выходным, но оптимизма не теряла. Жизнь-то все равно была впереди, всего 26 лет прожито! Но детей хотелось все сильнее.

Даша исправно ходила на свидания, относилась к ним не как к развлечению, а почти как ко второй работе. И, видимо, переборщила с серьезностью, потому что ее системный подход к мужчинам, поначалу вроде очарованным Дашиными достоинствами, в итоге отталкивал. Но Даша старалась не унывать. Однако почти 10 следующих лет прошли в одиночестве. В относительном, конечно, потому что какие-то мимолетные мужчины в Дашиной жизни появлялись. А как иначе, период был такой, активный для всей страны – девяностые. Даша ушла из литературных редакторов в бухгалтеры и даже немножко успела поучаствовать в малом бизнесе. Мужчины в этой среде были разные, и женатые, не готовые развестись, и холостые, не готовые взять на себя ответственность за семью. Так и подошла Даша к серьезному возрасту – 35 лет. И поставила на себе крест. И не только она сама, даже гинеколог, когда-то в один голос с мамой убеждавшая рожать, как-то завяла со своими практическими предложениями.

Отметив день рождения, Даша вздохнула хоть и печально, но даже с некоторым облегчением – ну нет так нет. Зато на свидания можно больше не ходить, надоело, сколько можно. И трусы носить не кружевные, больно впивающиеся в кожу, а любимые хлопковые.

Так что Даша расслабилась. Но, по секрету от самой себя, немножко по сторонам все-таки посматривала. Привычка. Так и увидела Андрея. Он был бригадиром в небольшой строительной фирме, куда Даша недавно устроилась бухгалтером, и регулярно приходил за деньгами на закупку материалов или с чеками – отчитаться. Мухлевал немножко, но деликатно (особенно по сравнению с некоторыми). Поначалу Даша каждый раз пыталась вывести его на чистую воду, пока старшие коллеги не подсказали: спокойно, руководство допускает, нормально – в определенных пределах.

Тогда-то Даша и разглядела, что мужчина по большому счету порядочный, поглядывает на нее с интересом, да и собеседник неплохой, начитанный, с высшим образованием, а что работает бригадиром – так и у Даши самой какое теперь место в жизни занимает литературное редактирование? В общем, в Дашином сердце что-то дрогнуло.

Перед свиданием с Андреем она даже впервые за год надела кружевное белье – просто для настроения.

Жить вместе стали через неделю. Андрей переехал к Даше от мамы (отдельного жилья у него не было, так как квартиру он при разводе оставил жене с дочкой). Почти с самого начала приняли решение о детях. Денег на свадьбу не было, поэтому начали копить, а если Даша забеременеет раньше, просто тихо расписаться.

Первые полгода Даша радостно предвкушала ребенка. Потом немного напряглась. Пошла по врачам, вместе с запоздалыми советами «раньше надо было» получила диагноз – бесплодие. Долго лечилась, но дети все равно не получались.

Даша собралась было убедить и мужа проверить здоровье, но не пришлось. В один прекрасный морозный и солнечный январский день Андрея забрали в милицию прямо с объекта. Проворовался на работе (вскоре после начала романа с Дашей Андрей нашел себе другое более хлебное место работы, также бригадиром).

Даша скрепя сердце произвела дома ревизию имущества – бабушкино золото, ее наследство и приданое, испарилось. Там не было дорогих украшений, но как память Даша эти вещи очень ценила.

На свидании в сизо Андрей признался, что пристрастился к играм в подпольном казино. Каялся, обещал все вернуть.

Но Даша уже не могла ему верить. Он ведь и в самом начале их знакомства мелко подворовывал на работе, с обаятельной улыбочкой пытаясь это скрыть. Так все и закончилось. Одно хорошо – расписаться с Андреем Даша так и не успела.

Она снова осталась одна.

Даша вложила в эти отношения много душевных сил, и на построение новых их уже не хватило. Она старалась держаться, разбавлять порочный цикл дом – работа – дом интересными поездками во время отпуска, общением с друзьями, творческими хобби. Обустраивала квартиру, ходила на прогулки в парк. Район был хороший, соседи спокойные, хоть и пил кое-кто.

Так спокойно и тихо и прошло еще 10 лет. Жизнь устаканилась.

Однажды Даша, идя с работы, застала в подъезде настоящий скандал. Мама с дочкой-школьницей из не очень благополучной семьи самозабвенно ругались, не обращая внимания на соседку.

– Я не для того горбачусь на двух работах, чтобы мою единственную приличную блузку одевала и портила! – возмущалась мать, когда Даша проходила мимо.

– Надевала, – машинально поправила Даша и тут же прикусила язык. Ну зачем она полезла?

– Что? – в унисон с одинаковой непонимающей интонацией спросили мать и дочь.

– Ничего, это я так, о своем, – скороговоркой ответила Даша и быстро побежала наверх к своей квартире на пятом этаже. Быстро, да недостаточно. Успела услышать брошенное в спину:

– Роди себе детей и их учи.

После этого случая Даша встречала на лестнице и у подъезда эту семью еще пару раз в течение следующего месяца, один раз маму с дочкой, еще раз втроем с папой не сильно трезвого вида. С Дашей демонстративно не здоровались. Она сама тоже благополучно помалкивала. До третьего раза.

В субботний полдень Даша направлялась в гости к подруге в соседний район. Погода удалась, Даша собиралась пройтись пешком, настроение было приподнятым.

Именно поэтому, проходя мимо квартиры на третьем этаже, где жила скандальная семейка, Даша не ускорила шаг, когда дверь открылась.

Из квартиры вприпрыжку выскочила дочка-подросток и быстро, обгоняя Дашу, побежала вниз по лестнице. Вслед за ней на площадку высунулась мать, буквально столкнувшись с Дашей нос к носу, но все равно умудрившись проигнорировать и заорала вслед дочери:

– И свеклу́ возьми.

– Свёклу! – весело поправила Даша, глядя женщине в глаза.

Та не стала ничего отвечать. Растерянно зыркнула на Дашу и захлопнула дверь у нее перед носом.

Даша пожала плечами и пошла дальше. Филолог в ней еще жив, что тут поделаешь, и это скорее хорошая новость. Но все-таки надо прекращать влезать в разговоры соседей.

Слово свое Даша сдержала, да и повода больше не было. Так бы и забыла эту историю, но однажды, когда вечером после ужина Даша уселась у телевизора, раздался звонок в дверь.

На пороге стояла раскрасневшаяся не то от смущения, не то от недавнего рева девочка из той самой семьи. Выяснилось, что зовут ее Саша и она не имеет ни малейших способностей к русскому языку и литературе. Все учителя так говорят.

Опять двойка…

Мама отругала, но вспомнила о шибко умной соседке и послала дочь с повинной и с тетрадкой под мышкой. Выслушав жалостную историю, Даша тяжело вздохнула. Лень да и спать пора. Но девочку все-таки впустила и почти до 11 вечера терзала, многократно переписывая и исправляя, ее домашнее сочинение.

А через несколько дней Саша принесла Даше тетрадку с пятеркой и банку соленых огурцов.

Так завязалась дружба. Не репетиторство, потому что учеба проходила между делом, а главным занятием Даши с Сашей было попить чай, поговорить, вместе приготовить ужин. Денег Даше не платили, только иногда передавали банки с соленьями. Да и вообще с родителями девочки она практически не общалась. Они разве что стали с ней всегда вежливо здороваться. «И на том спасибо», – думала про себя Даша. Они ей, в общем, были не нужны и неинтересны.

А вот девчонка была хорошая, шустрая. И, кстати, оказалась вовсе не без талантов к гуманитарным наукам, просто учителя постоянно менялись, а родителям не до нее – случай запущенный и часто встречающийся, к сожалению.

На четверку в четверти вышла быстро, а вот с пятеркой было сложновато – по характеру Сашка была неусидчивая, отвлекалась.

Зато историю легко подтянули. Потом настала очередь математики и физики.

Со своими филологическим и бухгалтерским образованиями Даша без всякой подготовки оказалась идеальным учителем для пятиклашки. Прошло почти полгода.

Заканчивалась четвертая четверть, итоговые оценки у Саши выходили лучше, чем когда-либо, но почему-то девочка загрустила. Забеспокоилась и Даша, выпытала у Саши – 1 июня у нее был день рождения, в этом году девочке исполнялось 12 лет, и ей очень хотелось пригласить друзей. До праздника оставалось еще почти 2 недели, но уже было понятно, что детской вечеринки не будет. В последнее время папа Саши стал пить еще больше, денег в семье, соответственно, стало меньше. Плюс постоянные скандалы между родителями.

Даша, как могла, утешила младшую подругу и задумалась, чем помочь. Ответ, в общем, был очевиден – устроить праздник у себя. Для Даши это было вполне реально – одну комнату в двушке на день отдать детям. К готовке привлечь Сашку, можно не очень заморачиваться – котлет с пюре, фруктов побольше да торт красивый. Затраты не то чтобы большие. Но имеет ли она право? У девочки есть свои родители, которые могут, между прочим, Дашу и послать куда подальше с ее благими намерениями. Обдумывание проблемы не помогло найти решение, пришла только одна здравая мысль. Так что Даша, заранее приготовившись к тяжелому разговору, отправилась к родителям девочки. Зря переживала, как выяснилось. Сашкина мама была весьма довольна помощью, а сама виновница торжества, подслушивавшая под дверью, прыгала от радости до потолка.

Детям было решено сказать, что Даша – для них Дарья Ивановна – это Сашкина крестная. Версия, что называется, зашла. Дети, не особо вникая в тонкости родства, сразу объявили, что Саша похожа на Дашу.

Праздник прошел душевно, дети попались не наглые, а какие-то простые и чистые, как в Дашиной еще советской юности. Поели, попели, потанцевали, сходили погулять. А в 10 вечера хозяйка квартиры и ее маленькая подопечная уже остались вдвоем. Они заранее договорились, что девочка заночует у старшей подруги. Никто не говорил этого вслух, но всем было понятно, что день рождения выпал на пятницу, а значит, отец девочки придет домой, что называется, на бровях, и не надо попадаться ему под руку.

Уложив Сашу спать, Даша села на кухне почитать книжку, но сосредоточиться не могла. Острое переживание, приятное и неприятное одновременно, беспокоило ее. Все было просто – в этот день Даша впервые почувствовала себя мамой. И было невыносимо больно от того, что завтра утром все закончится, девочка вернется к своим родителям.

Подарок и одновременно издевка жизни – попробовала мечту на вкус, и все она не сбывалась.

А то, что материнство явно не было мечтой и радостью настоящей мамы маленькой Саши, так это мелочи. Наша героиня – сильная женщина, столько всего уже пережила, и это переживет.

Так что Даша привычно дала себе команду не раскисать и стала жить дальше.

А дальше Саша стала приходить к ней все чаще. Отец постоянно пил, бывал агрессивен. Его жена, Сашкина мать, бой-баба, давала ему отпор, в пылу ссоры оба супруга впадали в азарт, а ребенку было во всем этом находиться страшно и небезопасно.

Сашка не была забитой, хорохорилась, но с удовольствием пересиживала домашние бури у старшей подруги. И они все больше сближались. Рисовали, читали, ходили гулять. Сашка иногда по три дня не появлялась дома.

Так прошло два месяца лета, а в начале августа Даша узнала, что Саша, взявшая привычку звать ее крестной, некрещеная. Выяснилось это просто: однажды девочка просто поинтересовалась, а как это – креститься, и что потом бывает. Даша как могла объяснила. А потом уже привычно пошла на переговоры к Сашкиной маме. Та, как всегда, была равнодушна, сразу дала добро на крещение.

Даша все организовала.

Это было посложнее, чем устроить детский день рождения, но ей было в радость, и к 1 сентября у нее появилась крестная дочь. Даша трепетала от волнения, робко крутила в голове слово «дочка». Родная мама девочки была новой родственнице только рада. Намекала про подарки, которые принято дарить крестникам и их родителям.

Крестную попросили (читай – скинули обязанность) отвести девочку на торжественную линейку в школе. Саше с Дашей от этого похода вышло одно удовольствие. Так и пошло по нарастающей. Уроки вместе, ужины вместе, и даже помоечного котенка маленькая Даша притащила к крестной – родители не разрешили оставить у себя.

Даша расцвела. Хотя некоторые родственники и прочие доброжелатели пытались посеять в ее душе сомнения, мол, семья крестницы зарится на квартиру или просто деньги одинокой женщины, Даша их не слушала. И время показало, что правильно сделала.

В лице маленькой Саши она обрела настоящую семью. В отличие от родной матери девочки, которая преследовала выгоду – скинуть с себя дочь-обузу крестной маме, Саша была только в радость.

Она фактически самостоятельно воспитала прекрасную умную девочку. Сейчас Саше уже 20, и ближе крестной нет для нее человека. И конечно, когда придет время, крестная Даша станет чудесной бабушкой.

Татьяна Чернецкая, Наталя Шумак

История Динара

– Может быть, я виноват отчасти. Может быть. И сейчас характер резковат, не люблю полутона. А тогда молодой был. Дурной совсем. Эмоции. – Динар прикуривает одну от другой и горько улыбается. – Но я правда очень хотел детей. Веришь? Вот сколько лет себя помню. Мальчишки мечтают о том, что вырастут и тачку купят, о том, как будут девчонок клеить, о деньгах мечтают, представляют себя крутыми. А я представлял себя отцом. Как буду повсюду ходить с детьми. Гулять с ними, учить жизни, дружбе. Представлял, как пельмени будем вместе лепить и в муке перемажемся или как в лесу буду их учить ядовитые грибы от съедобных отличать, рыбу ловить! Ну и все такое. Глупо? Не знаю…

Он крутит очередную сигарету в жестких пальцах, не замечая, как огонек уже подбирается к огрубевшей коже. Смотрит в пол. Молчит. Снова прикуривает.

– Когда мы с Наташкой познакомились – у нее уже был ребенок. Пацан. Маленький еще, года два. Она его одна растила, и я возомнил себя спасителем. Она мне нравилась, да. Но я не просто предложил ей выйти за меня, я благодарности ждал за то, что взял ее с ребенком. Как будто этот ребенок делал ее хуже, или она и без меня бы не прожила. Дурак, конечно. Но мне тогда было чуть за 20, я был максималистом, считал, что отсутствие прошлого делает меня выше ее. Ну, расписались. Жили. Я говорю, давай родим общего, я твоего воспитываю, но и своих детей хочу. А она вдруг категорически в отказ! Нет – и все тут. Дня не проходило без ссоры. Я не понимал, что происходит, чувствовал себя обманутым, она меня просто использовала, устроила свою жизнь, избавилась от статуса молодой матери-одиночки. А я? Я хотел семью нормальную, она говорила, что устала в декрете сидеть, что хотела «для себя пожить». Мы бурно ссорились, потом бурно мирились… А однажды она ушла. Забрала мальчишку и просто исчезла, уехала куда-то, вроде к тетке своей. Подала на развод. Я скучал по ней и мальчишке – привязался же. Бесился, видеть никого не хотел. И тоже уехал. Подался на заработки в другой город.

Прошел почти год. Я успокоился, забот хватало, заказов, друзья новые появились. Все шло как-то своим чередом, и вдруг мне позвонила мать. Позвонила и начала кричать на меня страшно! Плакала, задыхалась от гнева! Я понять не мог: что случилось?? А она: «Разве можно так? Разве можно? Да что ж ты за сволочь такая! Твоя же кровь! Тебе не надо, вы два идиота молодых, тьфу на вас обоих, но мне почему не сказал?! Как можно? Как ты мог бросить свое родное вот так равнодушно! И почему ты мне ничего не сказал?! Почему от чужих людей из опеки я должна узнавать, что у меня внук?!»

Сначала я думал, что это ошибка. А потом потемнело в глазах, в груди стало жарко. Мать продолжала кричать и плакать. Я хотел спросить что-то, но голос не сразу вернулся. Мама знает, что я не умею притворяться, гнев сменился удивлением, она поняла, что я тоже не знал… Наталья все-таки забеременела. И ушла от меня, не сообщив об этом. Уехала к тетке в Елабугу. Аборт делать не стала – я уже никогда не спрошу почему, не знаю, где ее искать, да и не хочу, если честно. Родила сына в срок, здорового, крепкого мальчишку на три шестьсот. А когда пришел срок выписываться – написала отказ от ребенка и оставила записку, где просила указать в графе «отец» мое имя. Врачи в роддоме применили все: уговоры, обещания помощи, угрозы карами небесными… Бесполезно. Наталья уехала, оставив ребенка. Опека нашла меня не сразу – они же в Елабуге искали, Наталья успела у тетки прописаться, думали, что и я – местный. Начались все эти запросы, переписки между ведомствами, проверка однофамильцев. Пока спустя примерно месяц поисков по адресу моей прописки не нашли мать.

Никогда еще я так не бежал! Квартал за кварталом, через дворы и дороги. Примчался на вокзал, девушка в кассе косилась на мое раскрасневшееся заплаканное лицо с тревогой: «На Елабугу? Прямого нет, есть с пересадкой. Вам на Казань или Набережные Челны? Какой дать? На Казань есть на 12-е число, на Набережные Челны на 11-е, но на пересадку между поездами времени очень мало. Можете не успеть. Что? Берете на 11-е?». В тот же вечер я забрал у бригадира расчет и уехал за сыном. Странно, но в поезде я не думал, какое дам ему имя, не представлял, похож ли он на меня. Не думал о том, как с младенцем на руках ехать до дома еще 200 километров. И даже не злился на Наталью. Я думал только о том, в безопасности ли мой мальчик. Я думал только о том, что он там совсем один.

По территории больницы я шел уверенно, будто невидимая рука вела меня к тому самому зданию среди многочисленных одинаковых двухэтажных корпусов. И вдруг услышал плач младенца: громкий, отчаянный, сильный. Сердце екнуло, и я перешел на бег, ворвался в здание, на бегу крикнул женщине в белом халате: «Отказники где?! Сына отдайте!», она закивала, накинула на меня халат и побежала рядом. Мы забежали в светлую палату на втором этаже: ряд одинаковых прозрачных кювезов, все, кроме одного – пустые. В этом единственном громко плакал малыш. Нянечка гладила его по животу, но он продолжал кричать. Я взял младенца на руки, уверенно, как будто умел. Сказал: «Привет, Марат. Это папа. Я здесь», – и прижал его к себе. Младенец успокоился. И теперь уже две женщины – педиатр и медсестра – плакали: «Одно лицо! Одно лицо…».

Он снова закуривает, но тут же выбрасывает сигарету. Вытирает слезу. Молчит. Достает из пачки новую.

– О! Ты бы видела, как меня провожали! Как в кино! Всем отделением, все плакали. Мне собрали огромную сумку: одеялки, памперсы, ползунки, распашонки. Показали, как переодевать, как кормить, дали термос с молочной смесью, бутылочку, соски и коробку смеси с собой. Даже меня накормили обедом. Была суета. Куда-то звонили, приехали люди – из ЗАГСа, или из органов опеки – я уже плохо помню. Быстро на месте выписали все бумаги. Я провел в больнице целый день, ты не представляешь, как мне все помогали, сколько было радости на этих женских лицах. Говорили, что опека уже собиралась перевезти ребенка в дом малютки, но педиатры там бывают и знают, что в роддоме уход лучше. Вот и искали предлоги не выписывать его подольше, все надеялись родственников найти или в семью на усыновление пристроить. Еще день-два, и мне пришлось бы долго оформлять документы, чтобы забрать Марата домой. Одна медсестра все причитала: «Такой хороший, здоровенький малыш! И мама молодая, здоровая, красивая женщина. Ну как так-то?»…

Динар кивает своим мыслям. Выбрасывает в урну пустую пачку. Лицо его внезапно темнеет:

– Я не хочу ни о чем спрашивать Наталью, не хочу пытаться понять, почему она так поступила. Благодарен, что сохранила ребенка. Что он со мной сейчас. Ему уже 14, у него есть я, бабушка, сестра и мачеха. Он называет ее «мамой», хотя знает, что он не кровный сын, мы не стали от него скрывать, я считаю, что ложь – не спасение. А искать мать или нет – пусть сам решит, когда повзрослеет.

Татьяна Чернецкая, Наталя Шумак

Работа над ошибками

Алексей классический мамин сынок. Тридцать лет. Живет с родительницей в ее квартире практически в самом центре столицы.

Шикарные хоромы заработал сразу после ВОВ его дедушка академик. Вроде как некоторая часть исследований Алексея Алексеевича до сих пор засекречена. Его сын – отец нашего героя – Антон Алексеевич тоже посвятил себя науке, только был рангом пониже. На самый верх не пробился. Таланта, энергии или каких других качеств не хватило – второй вопрос. История у нас будет не про Антона Алексеевича. А про его внука Алексея и его семью.

С супругой – мамой Алеши – сын Алексея Алексеевича жил, что называется, душа в душу. Почти не ссорились. Это был брак на редкость счастливый. Молодой кандидат наук влюбился в студентку Анечку, умницу и красавицу, расписались мгновенно.

После рождения первенца со здоровьем по женской линии у Анны начались проблемы. И выяснилось, что других детей не будет. Муж молодой, в тот момент без пяти минут доктор наук – жену обожал, сильным чадолюбием не страдал. И то, что семья будет маленькой, его не огорчало.

Алешеньку баловали сообща всем кланом.

Дедушка академик (с которого мы начали нашу историю) возил внука на море. Его жена (домохозяйка, а по совместительству – бабушка нашего героя) и ее невестка (мама врач педиатр) ворковали над мальчиком, готовили диетическую еду, считалось, что у Алешеньки слабый желудок. Папа – доцент кафедры – учил ребенка читать, считать, дарил книги, водил в театр и музеи.

Леша сопротивлялся давлению и опеке как мог. А потом все же сдался, стал типичным профессорским сыночком. Таким, как мы их представляем. Тонкая стройная фигурка. Большие глаза за стеклами очков. Непослушные кудри. Кисти рук музыкальные, с тонкими пальцами.

В отличие от служителей медицины: дедушки и папы, наш парень с детства любил цифры. Нырнул в математику. Но тоже ведь наука? Семья поддерживала.

Алеша обожал свои исследования и умные книжки. Шарахался от грубых студенческих развлечений. Так и жил в вузе сам по себе. Друзей не завел. Только приятелей, которым давал списывать. Ботан, отличник и зануда. Что с него взять?

Дедушка и бабушка ушли в мир иной с разницей в год. Он от инфаркта, она от инсульта. Места на хорошем кладбище. Два надгробия за оградкой. Известная в узких кругах фамилия…

Папа разбился на машине несколько лет спустя.

Все в жизни нашего героя перевернулось.

Он только-только окончил вуз и поступил в аспирантуру. Но, лишенный поддержки, самостоятельно пробиваться и работать локтями, распихивая других молодых ученых и карьеристов, не смог. Диссертация завяла – не обросла нужным количеством статей. Во весь рост встал вопрос: что делать?

Кроме цифр и классиков, Алексей любил детей. В школе страстно мечтал о братьях и сестрах. Когда узнал, что их никогда не будет (подслушал разговор родителей), ревел неделю…

Возился с соседскими малышами. С удовольствием отводил в садик и забирал из него многочисленных кареглазых Кафеджанов. Большая армянская семья жила на одной лестничной площадке с нашим героем. У них дедушка получил огромную квартиру за подвиги на ниве эпидемиологии. Дети и внуки светила становились уже стоматологами и хирургами-косметологами. Разлетались по всему миру. В квартире постоянно обитало не меньше восьми человек. Приезжали учиться в столицу племянники, дети кузенов. По армянским понятиям, ближайшая родня. Алексей дружил с этой семьей. И возился с малышней как постоянная нянька.

Когда вылетел из аспирантуры – неожиданно для многих, но по собственной логике абсолютно правильно поступил: устроился на работу в школу учителем математики. Пять минут пешком от дома. Мама страдала из-за потери любимого мужа и что проморгала гибель карьеры сынулика. А когда пришла в себя – загнать Алешу обратно в вуз, к диссертации и борьбе за рост просто не смогла. Он уперся.

Алексей в школе нашел себя. Обрел второе дыхание. Отчего-то на уроках того, кого ровесники и коллеги считали тюфяком и маменькиным сыночком, дети вели себя нормально. Хотя никакой харизмы и в помине.

Считается, что педагогам нужна сила воли, чтобы энергичные звереныши не сожрали с потрохами, а слушали и слушались. Алексей даже не понимал, как странно выглядит. Все такой же высокий и тонкий. С ореолом начинающих редеть кудрей. В ярких очках. С толстым портфелем. В нем кроме ноутбука всегда пачки тетрадок… Негромкий голос. Привычка извиняться по поводу и без. Обращение на «вы» даже к десятилеткам…

Почти мгновенно оказался самым любимым учителем. Его питомцы стали набирать баллы. Побеждать на городских олимпиадах. Директор пробил создание математического класса.

Алексей был почти счастлив.

«Почти» – гадкое словечко, но именно почти, потому что не создал собственной семьи. Он даже во сне слышал детский смех и топот босых ножек по паркету в коридоре.

Для него и мамы роскошная квартира была слишком огромной. Соседи предлагали купить. Разменять. Рядом, в тоже хорошем доме, показывали просторную двушку, в которую обещали помочь переехать с солидной (очень) доплатой. Анна Анатольевна была категорически против. Считала территорию семейным гнездом. Здесь она много лет, до того, как прошла череда смертей – была по-настоящему счастлива.

Когда Анна Анатольевна собрала себя по кусочкам и поняла, что может жить дальше без успокоительных, снотворного и прочих поддерживающих средств, то обнаружила, что пространство квартиры пустое и гулкое, что в коридоре эхо, что тишина гнетет. И? Правильно. Начала искать сыну супругу. Достойную их академической фамилии. То, что карьера не удалась в полной мере уже ее мужу, а сын был простым школьным учителем, Анна Анатольевна считала временным явлением. И надеялась, что Алешенька возьмется за ум, вернется в большую науку. А уж внуки… Внуки и вовсе будут гениями. Каждый выйдет в академики как минимум.

Анна Анатольевна достала записные книжки. Дочки и внучки ее знакомых из той же хорошей научной среды регулярно приглашались в дом на чай.

Алексей бледнел, краснел и замуровывался в бывшем дедушкином, а теперь его кабинете. Не выламывать же дверь. Настоящий дуб, между прочим. И косяки надежные.

Не то чтобы он никогда не влюблялся. Даже крутил четыре года роман с завучем (постарше его, но подтянутая тетка, классно выглядела), которая была замужем. Оба получали от процесса удовольствие. Он дарил ей конфеты, водил в кино. Она составляла удобное расписание занятий для любовника. А еще наводила порядок в его всегда запутанной отчетности. Что было просто суперудобно.

Замученные Минобром (не к ночи будь упомянута эта организация) учителя, пониженные в статусе до не имеющих никаких прав чтецов лекций и составителей огромного количества отписок, бумаг… Не обладающие возможностью даже выставить хулигана за дверь, поднять, чтобы постоял, подумал о своем поведении и не мешал – теряли авторитет.

Волевой директор как-то лавировал между пожилыми кадрами, которые болели за дело и хотели не только учить, но и иметь возможность воспитывать, и молодыми учителями, которые не знали и сотой части того, что вышеупомянутые зубры, а воспитывать не могли, не стремились и вообще… Предпочитали увиливать от хлопот и опасностей.

Наш Алексей по возрасту относился к молодежи. Но по багажу знаний, умению их доносить и общему подходу – тяготел к преподавателям старой школы. К тем, кому давно пора на пенсию. Но как без них – полный ахтунг…

Молодые русисты сами пишут с ошибками… И громко заявляют, что классика устарела.

Алексей в интригах школьных не участвовал. Жил наособицу. Учил, зажигал, увлекал, подтягивал отстающих и натаскивал жаждущих побед и поступлений на бюджеты в приличные ВУЗы.

Школа была его землей обетованной. А каждый класс – любимыми зайчиками. Он видел во многих глазах ум, любопытство. И разжигал его. Интересные загадки, сложные задачки. Решали сообща. Оставались на дополнительные занятия. Словом, наш Алексей был энтузиаст-новатор по мнению одних, и идиот по мнению других.

А истина, как водится, была где-то посередине.

Не заметив как (время пролетело мгновенно), Алексей дожил до тридцати. Роман с завучем увял потому, что у нее родились внучки-двойняшки. И времени на романтические приключения, даже урывками, не оставалось категорически. Полное отсутствие личной жизни Алексея не слишком угнетало. Не юнец двадцатилетний. Маньяком никогда не был. Но… все же сказывалось. Сдвинул брови. Немного ссутулился. Поругался с мамой, которая продолжала приводить домой кандидаток на роль невестки.

Алексея они раздражали. Хотя случались и симпатичные стройные экземпляры. Но…

Оказалось (наш герой понял это позже), что он однолюб. Вымирающий экземпляр. Как и его дедушка с отцом. И до поры до времени просто не встретил единственную.

Но роковая или, наоборот, фантастически счастливая минута (смотря по чьей версии) приближалась.

Алексей впервые в жизни поехал отдыхать самостоятельно. Без мамы, которая была чем-то сильно загружена на работе и отпустила сынулика одного в Анапу. На десять дней в совсем нежарком июне. Он не был на море несколько лет.

И опрокинулся в холодную воду, полную солнца, с невероятным удовольствием и странным предвкушением чуда.

Знала бы мама – уволилась бы из поликлиники и поскакала вместе с мальчиком. Но увы.

На пляж пришла шумная компания. Семья с двумя детьми. Вожди краснокожих как минимум. И подруга жены. Впрочем, в тот момент не наблюдательный по отношениям к людям Алексей не разобрался, ху из ху. Курортники болтали. Шутили.

Алексей подплыл, притянулся на один чистый и вкусный голос, который выбивался из общей какофонии. Пришел, как гамельнский крысенок, на зов флейты.

Она, а это была именно ОНА, сидела у самой воды, бросала в море маленькие камушки, отвечала на подколки, заливисто смеялась, откинув голову назад. Ее босую загорелую ступню снова и снова целовали наползающие волны.

Алексей понял, что едва может дышать, сгоряча решил, что мужик в уродских плавках – ее муж. А двое безобразно орущих и бегающих по пляжу детей – ее чадушки. Все это не имело значения. В голове билось в ритм с прибоем. Уведу. Уведу. Она будет моей. Дети будут моими. И своих родим.

Его единственная, понятия не имеющая о таких далеко идущих планах, повернулась на прожигающий взгляд.

Некрасивое, несколько плосковатое лицо с маленькими глазками? Слишком широкие для девушки плечи? Солидные бицепсы и трицепсы? Ничего не имело значения. Ведь это была она.

То, что другие назовут недостатком, ему казалось достоинством. В скулах избранницы Алексей видел черты татаро-монгольской принцессы крови чингисовой как минимум. В ее сильных руках и ногах – величие и мощь. Как у Родины-матери. Эта статуя всегда вызывала в нем трепет.

Словом, любовался и сокращал дистанцию. Ошеломленная таким вниманием, девушка нахмурилась. Алексей был точно пьяный. Не сразу расслышал и понял, что его спрашивают грубовато. Мол, чего уставился? Дырочки во мне просверлишь.

Алексей согласился. Что да, смотрит. А как иначе? Это само получается. Вышел из воды. Сел рядом. Шмыгнул носом. Очки запотели, было ничего не видно. Он их снял.

– Чего надо?

– Познакомиться, – честно ответил математик. Про полный план – жениться и увезти с собой он сначала благоразумно промолчал. Чтобы не спугнуть добычу.

– И?

– Алексей.

– Алена.

Она протянула руку для крепкого, почти мужского рукопожатия. Он сказал растерявшись:

– Отлично! Чудесно!

– Почему?

– У нас в семье все на А. Мой дед, отец, мама. И я тоже. Так складывается само.

Алена фыркнула. Становиться в этот ряд явно не спешила. Встала и отошла в сторону. Алексей поплелся следом.

Прицепился к семейству. Выяснил, кто они друг другу. Не мог упустить Алену и с пляжа чуть не ушел без своих вещей, брошенных на топчане неподалеку. Полицейские, а это была семья капитана, веселились. Подшучивали беззлобно. И над Аленой, и над ее неожиданным Ромео.

Утром Алексей с цветами и фруктами стучался в ворота дома, где сняла жилье его (именно его) Алена с друзьями. Дети висли на нем, как котята на заборе. Жена капитана готовила на всю ораву и советовала Алене не терять свое счастье. А что? Девке под тридцатку. Одна как перст. Женатый любовник взять замуж не спешит. Просто развлекается. И дура она будет, если шанс и нормального пацана упустит. Тут Лена держала за спиной пальцы крестиком. Ибо сама в свои слова не верила. Ну какой еще нормальный? Лохмы кудрявые до плеч и глаза как у теленка.

Алена от советов Лены отбивалась практически ногами. А бедра у нее были, как и положено хорошему самбисту, – железные, с мощной четырехглавой мышцей. И живот с вертикальной полосой крепкого пресса.

Тем временем, сужая круги по хорошо просчитанной спирали, вокруг кружился Алексей. Все ближе. Ближе.

– Отвянь.

Тогда он садился рядом. Как обиженный щенок. Голова набок, очки сползают на кончик носа. Глаза большие и печальные. Алена переставала злиться почти мгновенно. Алексей минута за минутой придвигался, сокращая дистанцию. Молча ел девушку глазами.

Вел себя как полный псих. Понятно почему друзья Алены вместе с самим предметом грез нашего Ромео решили, что он немного того… Вроде Форреста Гампа. Не гнали прочь потому, что, похоже, безобидный… И даже польза от него есть. На пляже за вещами следит, пока все в море плещутся.

Но тут, на четвертый или пятый день знакомства и общения, когда казалось, все точки над i давно расставлены, у Леши запел телефон – дозвонился доцент с кафедры, стал задавать вопросы.

И наш герой ответил. Забормотал на своем математическом языке что-то абсолютно непостижимое обычным людям – Лена, подруга Алены, уронила в казан поварешку.

Настала тишина, в которой все, открыв рты, смотрели на смешного ухажера.

– Что это было? – флегматично поинтересовался капитан, муж Лены, отрываясь от бутерброда и пива, когда разговор Алексея закончился. А все остальные наблюдатели еще не обрели дара речи.

– Где?

– Ну вот сейчас. Гаус, шмаус, апофема, шримохема, конфоида, матрица шматрица… Это все о чем?

– А… Это приятель попросил помочь. Подсказать ему тезисы для доклада. Мое мнение про…

Последовало второе извержение математического Везувия.

Может быть, в этот момент Алену и толкнуло в сердце. Пылающие глаза Леши, который говорил о любимой науке, казались двумя огромными безднами, куда затягивает. Крутых профессионалов она с детства уважала.

Изменение отношения к себе Леша осознал, когда Алена села рядом и ткнула кулаком в плечо.

– Рассказывай.

– Что? – Он нервно сглотнул.

– Фамилия, профессия, образование, интересы.

Это походило на допрос. Но Леша радовался и взахлеб, торопливо отвечал. Алена слушала внимательно.

А когда наконец остались во дворе одни, перешли на шепот, – чернильное небо интимно склонилось над кудрявой темной макушкой Алексея и светлой короткостриженой Алены, обняло и математика, и его обретенное чувство… Завернуло в свои волшебные крылья.

Казалось, что они вдыхают южную ночь. И трезвые головы кружились сильнее, чем от алкоголя, под стрекот цикад, которые, надрываясь, голосили из каждого куста.

– Леша. Ты вот это все всерьез?

– Алена?

– Про замуж, жить вместе. У вас в Москве что – невест нет?

Он молчал. Сцепил зубы. Злился? Подбирал слова?

Она сняла с крупного носа своего забавного курортного друга очки. И потянулась поцеловать. Леша мешал. Тыкался губами в ухо, макушку, прижимал к себе. И шептал, что на фига ему какие то чужие невесты. Он свою искал.

– Тебя!

Обзывал Алену аксиомой, глобальной идеей и какими-то другими терминами.

Расписались через месяц.

И еще полгода тянулась морока с переводом молодой жены на новое место службы. Маме Алексей признался в самую последнюю очередь. Хотя она и так чувствовала перемены. Угадывала по ярким веселым глазам сына. По его бесшабашности. По расправленным плечам и сильным движениям счастливого тела. По тому, что куда-то исчезал на выходные (мотался то поездом, то самолетом в Саранск и обратно). Но надеялась, что причина перемен – «хорошая девочка». Как же.

– Здравствуйте.

В дверях высилась широкоплечая, как сержант в кино про спецназ, девушка с очень короткой стрижкой. Грубые ботинки, джинсы, серая майка. Цепкий взгляд. Немного приплюснутый нос.

– Меня зовут Алена.

Протянула руку. На пальце ярко сверкнуло кольцо. Анна Анатольевна трагически взялась сначала за лоб, потом за сердце.

Алена хмыкнула.

Алексей обнял маму и сказал громко:

– Я вас обеих очень люблю. Вы обязательно подружитесь.

Ничего подобного.

Пять первых лет совместной жизни напоминали поле боя. При этом зачинщиком выступала именно мама. Критиковала вслух. Или смотрела неодобрительно. Алена вспыхивала чрезвычайно редко. Когда совсем доведут.

В роду у нее отметились буряты и эвенки. Алена умела смотреть отстраненно, как каменное изваяние в степи со сглаженными чертами, которое и не такие бури видело за свою тысячелетнюю историю. Но порой сдвигала брови. А мышцы на руках вздувались. В такое мгновение в руках взрывались, разлетаясь как шрапнель, чашки и пиалы. Могла треснуть столешница под лежащей на ней ладонью.

Молодую жену выпихивали из жизни сынулика. Она не знала, как сопротивляться. Но не сдавалась. А любовь к Алеше из маленького робкого росточка, наоборот, набирала силу. Вытянулась до небес.

Ночью, когда муж давно видел десятый сон, Алена приподнималась на локте и любовалась крутыми густыми бровями. Иногда осторожно прикасалась к ним, очерчивала. Наматывала на палец прядку волос.

Алексей по-прежнему ходил как растрепа, кудри почти до плеч… Алене это нравилось.

Она оценила ум и таланты мужа. Увидела, с каким уважением здороваются с ее Алексеем подростки. Не в состоянии понять и сотой, тысячной части того, что было для него важным, она обожала слушать его беседы с коллегами.

Втрескалась по самые ушки. В собственного мужа.

Алена была готова налаживать мосты со свекровью. Драила квартиру. Она обожала чистоту, думала, что Анна Анатольевна оценит усилия. Ванная и унитаз теперь сверкали, как улыбки голливудских звезд.

Нет. Вдова профессора поджимала губы и, хотя ростом была капитану полиции по плечо, ухитрялась смотреть на монументальную Алену сверху вниз!

Алексей уговаривал Алену потерпеть. Анна Анатольевна нерастраченный в жизни пыл направляла на моральное изничтожение снохи. Счастье, что закалка в большой многодетной семье, а потом работа в полиции помогли девушке нарастить броню. Особа с более тонкой душевной организацией точно не выдержала бы. Но и терпению Алены приходил конец. Она была готова взять мужа под мышку и вывезти отсюда.

Утащить прочь с территории войны драгоценный трофей. Хоть куда-нибудь. В комнату на другом конце столицы. Лишь бы сбежать от мамы.

А в длинном списке воображаемых и реальных недостатков снохи один стоял на первом месте. Бездетна.

Анна Анатольевна говорила подружкам так. Мол, казалось бы, кровь с молоком, деревенская деваха, рожать и рожать. Увы. Пустоцвет в тридцать с хвостиком лет. Теперь точно внуков не дождусь. Подруги, кто искренне, кто лицемерно, жалели страдалицу.

Напитавшись поддержкой, Анна Анатольевна еще больнее кусала сноху. Старалась делать так, чтобы Алексей не слышал.

Алена, кстати, жаловалась мужу редко. Просто просила съехать.

В один из вечеров в отделение привезли замурзанного ребенка. Схваченного с поличным рыночного воришку. Явно дошкольник. На вопросы не отвечает. Одет не по погоде. Забрать его могут утром… И что? Не в обезьяннике же держать.

Алена вызвалась отмыть, покормить и вернуть в срок. То ли несостоявшееся материнство в ней проснулось, то ли просто жалость. Мальчик на контакт не шел. Шипел и корчил рожи. Дома Алена сунула его в ванную. Он затих. Зажмурился.

А Алена, разглядывая синяки на тощем тельце, сильно грызла костяшки кулака, чтобы не реветь белугой.

Заглянула недовольная бесчинством снохи (притащила кого-то без спроса) свекровь. Увидела черные и синие пятна на плечах, на спине пацана. Мгновенно выдворила Алену жестами из ванной. Прошипела, закрывая дверь, мол, не пугай ребенка!

И вдруг внутри, закрывшись с мальчиком, заворковала, нежнейшим голосом, которого Алена за пять лет жизни в семье ни разу не слышала.

– А кто это у меня дома? Что за гость?

Нет. Не случилось немедленного счастья. Хотя Димку начали брать на выходные. Он писался, врал, воровал. Включил все, что только может выплеснуть из себя несчастный озлобленный малыш.

Однако в светлые периоды, которые проявлялись все чаще и становились длинней – лез под руки Анны. Ласкался. Расспрашивал о ее работе. Живо интересовался делами. Любимыми игрушками у него стали фонендоскоп и тонометр.

Неудивительно, что вдохновленная тем, что внук, возможно, станет врачом, а значит, она все же воспитает светило медицины (!) (Господь услышал ее молитвы!), однажды Анна Анатольевна завела речь про полноценную опеку.

К этому моменту они со снохой установили перемирие. Раз Лешина жена приволокла домой такую полезную находку, как будущий профессор, продолжатель династии, она заслуживала какого-то снисхождения.

Анна Анатольевна проводила с Димкой время за такими увлекательными играми, как измерение давления и подсчет пульса. Рассказывала про интересные случаи на своей работе. Малыш с лету запоминал термины и их значение, повторял названия диагнозов и рисовал жутчайшие каракули в блокнотах – простите, господин профессор выписывал игрушечным медведю и бегемоту рецепты.

Анна делилась профессиональными знаниями. Алена учила Димку складывать кулак, ставить ноги и дышать. Кувыркаться и бегать. Обещала позже научить стрелять из пистолета и водить машину.

Алексей млел от счастья, глядя на любимых, которые не ссорятся, а возятся с пацаном. И послушно кивал, что будет ходить в школу приемных родителей. Чего не сделаешь ради мира в семье?

Случалось всякое. За те год-полтора, что прошли до усыновления. Соседям Кафеджанам тоже досталось. И у них Димка что-то спер, что-то потерял, а что-то разбил.

Но… Анна Анатольевна при всех ее недостатках слово давала железное. Так что держалась. Утешала сына и саму себя. Пару раз подбодрила сноху (отчего Алена долго не могла опомниться).

И продолжала вести воспитательную работу.

Гром грянул, когда все узнали, что Алена беременна. Димку как раз взяли домой на выходные. И тут Алена упала в обморок. Когда все прояснилось, пацан решил, что больше не нужен, и сбежал. Искали по всей Москве. Анна чуть не поседела второй раз.

Сноха в больничке. А они с Алешей обшаривают вокзалы и отделения полиции. Нашли. Разыскали свое мелкое сокровище. В электричке чуть ли не под Тверью.

Алексей сгреб мальчика в охапку. Повторял, что они его заберут. Что давно решили и не передумают. Просто бумажки, справки. Вся тянется. Но вот-вот. И ему надо учиться у родителей и бабушку слушаться. И мелкому или мелкой, не ясно же пока, кто у Алены родится, пример подавать.

– Какой пример?

– Жалеть бабушку! У нее нервы не железные.

Димка внимал, морщился. Потом уточнил:

– Бабушку жалеть?

– Да. Обязательно. И…

– И?

– Алене помогать.

– Хорошо.

P. S. Алена родила двойню. Квартира перестала быть огромной. По коридору катаются на трехколесных велосипедах, по углам играют в прятки, из кухни в прихожую бегают наперегонки.

Помещаются! И на этом огромное спасибо замечательному прадеду Алексею Алексеевичу.

Димка настоял, чтобы портрет академика повесили над его кроватью. Он на него поглядывает, когда делает уроки.

Анне Анатольевне все чаще кажется, что суровое лицо покойного мужа на пафосной официальной фотографии странным образом смягчилось. Что он вот-вот улыбнется или запоет любимую казачью песню.

Татьяна Чернецкая, Наталя Шумак

Сестра-хозяйка

Клава была образцовой сестрой-хозяйкой отделения. Полный порядок на вверенном ей участке. У персонала чистые, идеально отглаженные халаты. Пациенты тоже лежат на хорошем постельном белье.

Санитарки, построенные требовательной старшей сестрой и под присмотром Клавы, намывают полы, протирают тумбочки. Все сверкает. Как и положено в хорошей хирургии.

На подоконниках цветочки. Украшают помещение и радуют глаз.

У Клавы в ее возрасте (хорошо за сорок) не было детей. Позже я узнала, что сын погиб в армии. А муж сначала пил, потом развелся и уехал. Невысокая и крепкая Клава выстояла.

Я увидела ее уже в новом периоде жизни. Который назывался – Клава заводит семью. Берет под опеку двух соседских детей, брошенных никчемной пьющей матерью.

Брат с сестрой часто ночевали на площадке. Мать водила сожителей, а их выдворяла. Клава и приютила обоих. Помню, что с документами она возилась долго, никак не могла справиться до тех пор, пока решительно не обратилась за помощью к главврачу. Записалась на прием. Привела с собой и мальчика, и девочку. Все втроем они попросили выручить их.

Главный был тот еще хитрец и умница. Клаву, как идеального работника (пусть и низового звена, но что будет с больницей, если плохо свою работу будут делать санитарки и хозяйки?) ценил. Имел хорошие выходы наверх. Позвонил, попросил… И дело сразу ускорилось, сестра-хозяйка через три-четыре месяца стала официальным опекуном.

Сказать, что она расцвела? Из хмурой тетки без возраста превратилась в энергичную симпатичную женщину? Все именно так.

Ей пришлось окунуться в проблемы с садиком и школой. Все в отделении старательно пугали Клаву, что детки генетически происходят от алкашни, в кровных родственничков пойдут. Сорвутся, еще и замучают благодетельницу. Покатятся по наклонной. Словом, страшилки озвучивались одна другой хлеще. И все из реальных примеров…

Нервы Клаве брат с сестрой и правда трепали. Но малышка довольно быстро стала называть опекуншу мамой. И от звуков этого слова Клава изменилась до неузнаваемости.

Глаза блестят, походка энергичная. На губах бледная помада. А седые редкие кудряшки покрасила в каштановый. Словно отмотала назад лет десять.

Энергичная, волевая Клава со временем победила и гены детей, и их капризы, и кривое понимание жизни (уже, казалось бы, запечатлевшееся навсегда). Как она сама говорит: строгость и любовь, любовь и строгость, внимание и терпение, строгость и любовь, много, много любви. Но без строгости никуда… Такие пироги.

Девочка учится на врача (интернатура). Мальчик стал военным.

Сегодня Клава – любящая бабушка. И время словно замерло. В свои под семьдесят она по-прежнему крепкая и энергичная. Ну разве что чуть больше морщин.

Бывший муж возвращался и просил прощения. Клава не пустила. Сказала, что не может. Не ее человек.

Маленькая семья становится большой. Внук и внучка растут, будут однажды жениться, замуж выходить. Клава собирается дождаться правнуков. Любимым деткам она едва ли по плечо.

Гордится их успехами. И да, продолжает работать. А в отделении по-прежнему идеальный порядок.

Татьяна Чернецкая, Наталя Шумак

Сорок диссертаций

Посвящается Н. Л.

Татьяна заканчивала лекцию по психологии, ее тихий голос достигал даже самых дальних рядов гулкой аудитории. Она говорила о подростковом возрасте и о промежуточной социализации личности, когда увидела, как где-то далеко, на галерке, сверкнули очки ее мужа. И разозлилась.

После лекции будущие педагоги, а пока что беспечные студенты, с гамом собирали сумки, обсуждали кино, строили планы на выходные. Очки мужа сверкнули совсем рядом.

– Татьяна Анатольевна, мне срочно требуется помощь психолога.

– Сережа, что ты делал на моей лекции? У тебя же встреча с профессором.

Сергей виновато опустил глаза.

– Ты когда-нибудь закончишь докторскую?

– Танюш, понимаешь… Гришкина мать нашлась. Сегодня приедет… Мне действительно нужна твоя помощь.

– Иди ты знаешь куда?!

И вылетела из аудитории, неловко прижав к груди материалы лекции.

Татьяна была так рассержена и даже обижена, что не поехала с мужем в детский дом, где он был директором. Сергей принял Анну Петровну один.

Женщина сидела перед ним, как преступник перед следователем: напуганная, бледная, рано постаревшая, измученная и очень виноватая. Руки у нее были натруженные, с потемневшими ногтями. А голос такой тихий, будто она специально старалась, чтобы ее не услышали. На облупившемся подоконнике шумел электрический чайник, и, чтобы понять, что говорит Анна Петровна, Сергей наклонился к ней через стол.

– Из тюрьмы вышла – а тут осень, да холодная такая, – шевелила она потрескавшимися губами. – Идти было некуда. С вокзала погнали…

Кнопка чайника издала щелчок. Сергей встал, заварил чай в кружке, поставил перед Анной Петровной. Она обняла кружку ладонями – привыкла искать тепло в любой ситуации.

– Нашла дом под снос, там устроилась. Думала, никто меня не найдет. – Усмехнулась через силу, сглотнула. – Семь лет мужика не было – а тут, в первую ночь на воле, аж трое. От кого он родился – от рыжего? Или от того, что в шапке был?..

Анна Петровна сделала глоток чая, чай обжег губы. Но Сергей Николаевич Лытковский чего только не видел, чего только не слышал о судьбах людей. Так что ответил спокойно:

– Грише лучше об этом не рассказывайте.

Анна Петровна поставила кружку.

– А мне что… Поговорить с ним можно?.. Я и не думала. Боялась, что и увидеть не дадите. Хотела просить, чтоб хоть со сторонки, издалека. А вы – не рассказывайте… Так выходит, поговорить можно?

Сергей приоткрыл дверь в класс, где трое детдомовских ребят разного возраста делали уроки. Семилетняя Анечка, прехорошенькая, ну просто кукленок, вместо того чтобы заполнять пропись, вклеивала в тетрадь разноцветные наклейки. Гриша, высоченный семнадцатилетний парень, объяснял Светке физику. Светке было четырнадцать. А четырнадцать – это прыщи, очень длинные руки и маленькая грудь. Слушая Гришу, Света старалась ниже опустить голову, чтобы челка лучше скрывала воспаленную кожу на лбу. А Грише было все равно, какой у нее там был лоб и грудь. Потому что…

– Потому что перемещение тела, Свет, в любой момент времени…

– Реши за меня, а?

– Вот еще! Разберешься как миленькая.

И тут вдруг увидел Анины наклейки вместо нужных крючков и букв.

– Ань, ты что тетрадь портишь? Все строчки заклеила! Тебе другую кто даст?

Анна Петровна закрыла рот рукой, чтобы не выдать стоном свое присутствие. Это же ее Гришенька!

Анечка обиженно спрятала наклейки, а Света недовольно шикнула на Гришу:

– Дурак! Ей будущие родители прислали.

Гриша склонился над прописью, чтобы разглядеть наклейки. Принцессы, пони, блестки… Несомненно, они такими и должны быть – наклейки, подаренные маленькой девочке будущими родителями. Гриша повернулся к доске, взял мел и начал писать формулу:

v=v0+

И не дописал, потому что Сергей Николаевич втянул в класс смущенную Анну Петровну. Анечка, Света и Гриша повернулись к ней одновременно: с неизлечимой надеждой, с бесконечным вопросом. Ведь если пришел взрослый, то, скорее всего, для того, чтобы кого-то выбрать. Гриша ткнул Свету локтем: у него всего год до конца детства, у Анечки наклейки. Значит, Светка, ты.

Но Анна Петровна не отрывала глаз от Гриши.

– Подбородок дедов…

Гришина рука продолжала прижимать мел к доске. Мел крошился. Сергей сделал едва заметный знак головой. Света и Анечка поняли мгновенно и вышли, оставив на партах учебники и тетради.

Сергей легонько подтолкнул Анну Петровну к Грише. Она шла к нему, задевая углы столов. Пряча темные ногти. Гриша повернулся к формуле. Аккуратно дописал ее:

v=v0+ахt

Медленно обвел последний знак t. Обвел его еще раз. И еще…

Уставший Сергей ввалился в квартиру и плюхнулся на лавку в прихожей. Через приоткрытую дверь было видно, как в темной комнате светится монитор компьютера. Татьяна работала. Сергей вспомнил, что они в ссоре. Кажется, это было давно, но на самом деле – сегодня днем. Он стащил с себя ботинки и прошел на кухню. Долго держал дверь холодильника открытой, изучая его содержимое. Есть вроде и хотелось, но уже и не моглось.

– Голодный? – послышался Танин голос. Сергей закрыл холодильник, повернулся к жене. У нее были уставшие, но ласковые глаза.

– Анюту хотят забрать. Хорошие люди. Правда, немолодые.

– Сколько им?

– Под пятьдесят.

– Это хороший возраст.

– И если Гриша мать признает – всего двое останется.

Таня помолчала. И сказала строго:

– Пристроишь всех троих – и за диссертацию. Ты понял меня?

– Понял.

– Ты обещаешь?

– Обещаю.

Жена молчала, будто проверяя.

– Таня, я обещаю, что как только пристрою всех, сразу сяду за диссертацию.

Татьяна обмякла, прислонилась к стене. Стало тепло в груди и чуть сыро в глазах.

– И вообще, Сережа, я хочу, наконец, ребенка. Что я, не человек, что ли?

Сергей сгреб ее в охапку – и прямиком в спальню.

– Сейчас сделаем!

Любовь болеет во время ссоры, но излечение благословенно.

Анне Петровне приходилось все время уезжать к себе в деревню, но долго усидеть там она не могла, снова садилась на поезд до Москвы. Счастливая, разрумянившаяся, ставила на тумбочку в мальчиковой спальне банки с соленьями.

– Ребят угостишь…

– Так не осталось почти никого.

– Ну, Сергея Николаича… И вот.

Анна Петровна достала из сумки толстую книгу, сняла обложку из газеты, отдала Грише. Даниил Гранин. Гриша строго посмотрел матери в глаза:

– Прочитала?

– Еле успела за две недели-то.

– И как?

Анна Петровна в ответ погладила Гришу по голове. Гриша замер, ловя прикосновения. Но вошел Сергей Николаевич, и Гриша смущенно отстранился от матери.

– Гриш, сходи в столовую. Там булочки.

Гриша ушел, а Сергей Николаевич подсел к Анне Петровне. Анна Петровна кивнула на книгу.

– Вот. Воспитывает меня. Про физиков книжки велит читать.

– Он такой.

– А мне отопление провели. Да не только мне, во все дома провели. А водопровод – еще прошлой весной.

И жалобно, даже заискивающе, посмотрела Сергею Николаевичу в глаза. Такой молодой и так много от него уже зависит.

– Всего-то триста километров отсюдова… – продолжила она.

Сергей кивнул:

– Поговорите с сыном. Можно.

Анна Петровна заметалась, перестала вдруг понимать, куда деть глаза, руки. Схватила банку, стала корябать ногтем след бумажной этикетки.

– Поговорите с сыном, – повторил Сергей Николаевич.

– Хорошая мать сначала грудью кормит… Потом кашей… а уж потом и огурцами… Не то что я.

– Поговорите.

Детдомовскую столовую красит то же, что и дорогой ресторан в центре столицы. Еда. Если бы вы хоть раз попробовали здесь выпечку, вы бы засомневались, что вообще когда-то раньше ели что-то достойное из теста.

Света и Анечка ели булки и запивали какао. На столе стояла еще и третья чашка, ждала Гришу. А чашка Анечки вся была облеплена наклейками с принцессами.

– Смоются.

– А я чашку до завтра спрячу. Чтоб не мыли.

– А завтра тоже спрячешь?

Анечка кокетливо посмотрела на свое отражение в блестящем боку металлического чайника с надписью «Какао».

– Так заберут меня!

Света прикусила губу. А в столовую вбежал Гриша. Света равнодушно пододвинула ему тарелку с булочками. Кивнула на чашку.

– Я тебе какао налила.

– Да я не… У меня там…

Но увидел, что Света расстроена. Взял две булки, выпил свое остывшее какао почти залпом и побежал обратно в спальню, будто зная, что ждет его что-то очень важное. Так и получилось. Он услышал долгожданные слова: «Хочешь, будем жить вместе?»

Сергей уже стольких детей пристроил в семьи, что знал все ходы и выходы и умел в спринтерские сроки оформить бумаги на опекунство. Он влетел в детский дом, размахивая синей пластиковой папкой, и уже представлял, как хлопнет Гришу по плечу, как… Но его мысли прервала нянечка.

– Сергей Николаич!

Он думал завернуть за угол и скрыться, как школьник. Очень не хотелось сейчас заниматься хозяйственными делами. Но грузная нянечка на удивление быстро догнала его и схватила за рукав.

– А смотрите, нашла что. У Светки под кроватью.

Сергей мельком взглянул на какие-то обрывки, которые она с тревогой в глазах протянула ему. Чуть нахмурился, убрал в папку.

– Хорошо. Потом.

А в его кабинете в это время происходил непростой разговор между Гришей и Татьяной, которая, несмотря на все свое сопротивление, не могла не помогать мужу.

– Понимаете? Я сначала так обрадовался!

– Сначала? – осторожно спросила Татьяна.

– Не, мама хорошая. Только кормит все время, – начал оправдываться Гриша.

– Заботится.

– Заботится. Но… как бы сказать…

В этот момент в кабинет вошел Сергей Николаевич, потрясая в воздухе синей папкой.

– Вот она, твоя семья, Гриша. Это самое быстрое оформление, которое мне удавалось. Я – царь горы.

Сергей с гордостью положил папку на стол и не сразу увидел, что его жена чем-то обеспокоена.

– Кажется, Сережа, есть какое-то «но».

И это было очень серьезное «но».

Через два дня после этого разговора Сергей и Гриша встречали на перроне поезд. Проводница опустила ступеньку, пассажиры с сумками спускались один за другим.

– Гриша! Гришенька!

Гриша стоял белее снега. Анна Петровна неловко сошла на перрон – налегке, с одной сумкой. Ведь она приехала за сыном. Увидела, как он бледен, заподозрила неладное, перевела взгляд на Сергея Николаевича. Тот улыбнулся и кивнул на вокзальное кафе.

– Хотите чаю?

Анна Петровна перемешивала чай, хотя сахар уже давно растворился, и слушала Гришу, который говорил, упершись взглядом в пластиковую салфетницу.

– Ну вот, мама, короче, сейчас мне семнадцать. А когда исполнится восемнадцать, мне дадут квартиру или комнату. В городе.

– Квартиру или комнату… – эхом ответила Анна Петровна.

Сергей подтвердил:

– Сиротам предоставляют жилье.

– И я поступлю в институт, – продолжил Гриша.

– У него все шансы, – снова подтвердил Сергей.

– А ты переедешь ко мне. И мы будем жить.

– Когда тебе исполнится восемнадцать, – прошептала Анна Петровна.

Подошла официантка.

– Желаете что-то еще?

– Нет, спасибо, – ответил Сергей и бодро улыбнулся Анне Петровне. – До Гришиного дня рождения всего полгода. Зато…

– Есть свежие круассаны с лимонной начинкой, – настаивала официантка.

– Да уйдите вы!!! – рявкнул на нее Сергей.

Официантка обиженно пожала плечами и ушла. Сергей был очень недоволен собой, вскочил, чтобы догнать официантку, извиниться, но тут же сел обратно. Попытался вернуть себе спокойный, авторитетный тон.

– Поступит на физтех, получит высшее образование. Вы же понимаете, как это важно.

Анна Петровна взглянула на Гришу с гордостью.

– Я даже училище недотянула. Ты – другой.

– Только… – Сергей сделал паузу, хотя не собирался ее делать, хотел сказать это быстро, спокойно и деловито. – Только надо будет… – И снова чертова пауза. – Отказаться от опекунства. Я поторопился. Не подумал на радостях. Иначе с квартирой не выйдет.

Анна Петровна все понимала. Она не собиралась портить мальчику жизнь. Не собиралась заламывать рук и рыдать, завывая. Он такой умный мальчик, ему надо жить в городе, а не в ее Брусенках. Надо учиться в институте, а не огород пахать. А ей что, трудно подождать пять месяцев и две недели? Он-то ее сколько ждал…

Переночевать в детском доме она отказалась, хотя там было тридцать восемь свободных кроватей из сорока. Кроме Гриши, в доме оставалась еще Света.

Сергей Николаевич нашел родителей всем детям, потому что именно в этом видел свою главную задачу. Проводив детей в их новые семьи, он отслеживал их судьбы, но при этом старался не «маячить». Теперь самыми близкими и авторитетными взрослыми для них становились родители, ему нельзя было путать ребят, и без того запутанных своей непростой жизнью. Поэтому их навещала Татьяна, чтобы как опытный психолог помочь и им, и родителям быстрее стать семьей. Так что тридцать восемь свободных кроватей – это о том, как у тридцати восьми детей появились родители.

Пообещав приехать через неделю, Анна вскарабкалась в вагон. Поезд тронулся, и тогда она позволила себе заплакать. При Грише было нельзя. Отрыдавшись, настроила мысли на Гришин институт, на его комнату или даже квартиру, которую она вымоет до блеска, на супы и котлеты, которые будет ему готовить. На настольную лампу, которую она купит обязательно, чтобы Гриша не испортил себе зрение. В сердце больно кольнуло – и пропало. Все будет хорошо.

Сергей водил по детскому дому комиссию. Тут были чиновники из управы и из соцопеки, но ему хоть бы хны. Планы эвакуации висят, на кухне – порядок, детей – всего двое. Замглавы администрации Олег Иванович решил так: Горниковский детский дом перевести сюда, а там сделать ремонт. И намекнул Сергею, что директор Горниковского детского дома просится на пенсию. Так не взяться ли ему? Что ему стоит пристроить еще полсотни детей?

Сергей отказался, помня данное жене обещание: пристроит всех своих – и за диссертацию. К тому же она ждала ребенка. Пора была заняться наукой и собственной семьей.

И вот – долгожданный Гришин день рождения. Спальня украшена воздушными шарами. На тумбочке – большая открытка, которую нарисовала Света. Но Гриша лежал в своей кровати и смотрел в потолок. В одежде и обуви, поверх покрывала. Света принесла кусок торта.

– Гриш…

Гриша молчал.

– Ну, может, поезд задержался.

– На сутки? – Он даже головы к Свете не повернул.

– Или она заболела, а телефона в деревне нет.

– Мобильный есть.

– А ты звонил?

Молчание.

– А давай с моего позвоним?

И тут Гришка закричал зло:

– Ага! То есть с твоего позвонить – она типа ответит? Так, что ли? А со мной она не хочет говорить. Так получается? Так?!

Света захлюпала носом.

Вошел Сергей, кивнул на дверь – и Света вышла.

– Я нашел твою маму. Вчера ее увезли в больницу.

– Значит, правда заболела? – почти радостно спросил Гриша и тут же устыдился своей радости. Сергей же почувствовал себя еще хуже, чем тогда, в вокзальном кафе.

– У нее был инфаркт. И она…

– Что?!

– Ей пытались помочь. Но твоей мамы больше нет.

Сначала было очень тихо. Тихо. Тихо. Тихо. А потом…

– Это я! Это из-за меня! Надо было плюнуть! Надо было ехать! Сразу ехать!!!

Гриша сорвал со стены гирлянду из воздушных шаров и стал яростно их топтать. Они лопались и оставались лежать на полу разноцветными плевками. Сергей пытался унять его, но Гриша бился, как раненый птенец.

– Вы! Вы!!! Почему не сказали, что она может умереть?

Гриша в ярости переворачивал койки.

– Я бы с ней пожил! Хоть немного!!! Ненавижу! Город! Институт! Вас!!!

На крик прибежала нянечка, попыталась обнять его, утешить, но он оттолкнул ее, и она упала на пол. Сергей Николаевич помог ей подняться. Она взглянула на мальчишку без укора:

– А маму бы не стал.

Гриша сразу затих. Нянечка усадила его на кровать, прижала к себе. Гриша щедро мочил ее халат слезами, а она гладила и гладила его по голове.

– Есть о ком плакать, и то счастье…

Сергей тихо вышел из спальни, не заметив, что испуганная Света все это время стояла у двери.

Татьяна проснулась посреди ночи и поняла, что Сергея еще нет. Два ночи. Шестой месяц беременности. Она оделась и вызвала такси до детского дома. Нашла Сергея в спальне мальчиков. Перевернутые кровати напоминали разобранные баррикады. Нарыдавшийся Гриша крепко спал, а Сергей сидел рядом, не двигаясь. Татьяна подоткнула Грише одеяло, взяла мужа за руку и вывела из спальни.

В кабинете она делала ему чай и слушала сбивчивый монолог:

– Гриша теперь взрослый. Вернее, не взрослый, а совершеннолетний. Это одно и то же? Вот именно, это не одно и то же. Но по закону – одно и то же. Он уедет. Будет жить один. В таком состоянии вдруг начнет жить один. Дважды сирота. А сюда въедет Горниковский детский дом. Света останется здесь. Ее так никто и не взял. Я не смог ничего для нее сделать. Она останется. Тоже будет одна, как Гриша. Среди других детей будет одна… Гриша умный, он не сорвется. И Света – она быстро привыкнет. И рисует хорошо. И никаких… никаких больше вот этих вот…

И Сергей со всей силы хлопнул синей папкой с Гришиными документами по столу. Папка раскрылась, часть бумаг разлетелось по столу.

– А чем ты заниматься будешь? – осторожно спросила Татьяна.

– Тобой. Ребенком нашим. Докторской. В выходные в парк будем ходить.

– И в кино?

– И в театр. И на выставки.

– Ну да, особенно на выставки.

Татьяне очень хотелось кино и парков, но сейчас, в этот момент, это звучало так странно и дико, будто они говорили не о будущей прекрасной жизни, а о ее конце. Прижавшись щекой к виску мужа, Татьяна вдруг увидела среди Гришиных документов кусочек мятой глянцевой бумаги – той, которую еще полгода назад обеспокоенная нянечка всучила Сергею в неподходящий момент. Татьяна разгладила ладонями фото. На нем была очаровательная маленькая девочка. Ангелочек, глядя на которого, трудно не улыбнуться.

– Кто это?

Сергей взглянул на фото и сразу узнал.

– Света маленькая.

– А почему она в этой папке? Почему мятая?

Почему-то именно сейчас, через полгода, вдруг оказалось очень важно узнать, почему эта фотография мятая. Позвонили нянечке – было уже три ночи. Та спросонья никак не могла сообразить, чего от нее хочет директор. Но потом все же вспомнила, что убиралась в палате девочек и нашла фотографию у Светы под кроватью.

Татьяна испуганно взглянула на Сергея.

– Ты понимаешь, что это значит? Что она еще тогда потеряла надежду. Но с ней был Гриша. А теперь не будет и его. И даже тебя. Она где сейчас? В спальне? Спит?

В спальне Светы не было.

Не было ее и в туалете, и в душевой, и в учебном классе. Не было в подсобке, под лестницей, в спортзале. Во дворе. В столовой. И на кухне тоже не было. Надо звонить в полицию.

Но тут Сергей увидел, что содержимое большого холодильника стоит отчего-то на полу: банки, овощи, кастрюли, свертки… И даже полки из холодильника валяются в углу. Но если повар размораживал холодильник, он бы стоял открытым и был выключен. А этот гудел и потряхивался. Не осознавая пока зачем, Сергей открыл холодильник.

В его большой камере, в одной ночной рубашке, в скрюченной позе, дрожала Света. И наотрез отказывалась выходить.

Но через десять минут она уже лежала в своей постели, укрытая несколькими одеялами, и пила дымящийся чай, продолжая дрожать.

– Я не хотела, чтобы Гришу забирали.

– Ну, а в холодильник зачем забралась?

– Умереть.

– Какая связь?

Света легко раскрыла свою тайну. Раз не удалось замерзнуть до смерти, то теперь уже все равно.

– Я желание на бумажке написала, чтобы Гришу мама не забрала. Написала, бумажку сожгла, пепел бросила в какао, а он выпил. Это верный способ! Он не хотел пить, а я уговорила, и тогда он выпил. И мама от него отказалась, а теперь вообще умерла.

Да, именно так. Света была уверена, что все эти события – отказ Анны Петровны, ее смерть, Гришино горе, перевернутые койки, – все они были вызваны ее, Светиным, одиночеством и пеплом, растворенным в чашке какао. Сергей смотрел на девочку, которая ненадолго, буквально на пару лет, стала некрасивым, никому не нужным подростком, и не знал, что сказать ей и как. Не было сил, не было мыслей, не было ничего. Но выручила Татьяна. Как женщина, как будущая мать, а вовсе не как профессиональный психолог, она произнесла вдруг какую-то такую несуразицу, которая единственная и могла послужить убедительным аргументом.

– У вас какао по каким дням дают?

– По четвергам, – недоуменно ответил Сергей.

– Вот именно, – ответила Татьяна, открыла в мобильном календарь и с убежденным видом показала Свете какую-то дату полугодичной давности.

– Анна Петровна отказ написала не в четверг, а в среду. Это я точно помню, я здесь была после лекции по клинической психологии, а они у меня по средам. А умерла она когда? В субботу. А суббота – это тоже не четверг. Так что не сходится, Света. Ничего не сходится с твоей запиской.

Света с недоверием уставилась на экран телефона. Лицо ее посветлело. Дрожь прекратилась. Татьяна показала ей смятую фотографию.

– Ну а это что?

– Видите, какая я здесь милая? Такую бы точно удочерили… Но поздно. Я урод.

– Сейчас ты себе не нравишься, но очень скоро ты станешь необыкновенно красивой девушкой. В тебя влюбится очень хороший парень. Потому что в девушек с такими глазами влюбляются только очень хорошие парни. И у тебя будет своя семья.

В этот момент Сергей понял, что не просто любит жену. Что он любит ее так, как никто никогда никого не любил на этой большой Земле.

И вот этот день настал. Ждали приезда Горниковского детского дома. Сергей Николаевич, нянечка, Гриша и Света выстроились у подъезда, разве что каравая в руках не было.

– И зачем они здесь нужны? – мрачно проговорила Света.

– Так какой же это дом, если в нем нет детей? – ответила нянечка.

Подъехал автобус. Гриша включил музыку для торжественности, колонка хрипло запела. Из автобуса вышел Олег Иванович, за ним шумящие дети.

– Ну, здравствуй, Сергей Николаич! Принимай пополнение.

Гриша и Света молча смотрели, как бывший директор их детского дома встречает детей, дает распоряжения, чуть суетится, но держится молодцом. Старается быть приветливым, но пытается показать, что это больше не его дом… Свете приехавшие дети не понравились. Те, которые раньше тут жили, были намного лучше, это очевидно.

Гриша взял большую спортивную сумку, лежавшую на земле.

– Ну, все. Я пошел.

Света не ответила. Отвернулась. Гриша понуро брел сквозь суетливую толпу, тащил сумку, приподняв плечо.

– Гриша, постой! – окликнул его Сергей.

Гриша остановился.

– Я заеду к тебе завтра. Обои поклеим, потолок покрасим.

– Я в деревне буду жить, – холодно ответил Гриша.

Пауза.

– И что бы на это сказала мама?

– Ее нет.

– Ты брал для нее книги в библиотеке.

– Ну и что?

– Ел огурцы, которые она солила.

– Ну, ел.

– Ты слезы ее видел.

– И?!

– И она не хотела, чтобы ты менял свои планы. Хотела, чтобы ты учился. Она все для этого сделала. А что делаешь для этого ты?

Гриша опустил голову. Молчал.

– Тогда до завтра. Обои и клей я привезу.

Новые девочки развели в спальне суету: разбирали вещи, выбирали кровати.

– Ты все время у окна. Нечестно!

– Кто первый сел, тот и…

Над одной из кроватей уже появился плакат с голливудским артистом. А одна девочка нашла на подоконнике чашку, обклеенную наклейками. Давно-давно, в прежней жизни детского дома, Анютка получила от будущих родителей наклейки и клеила их везде. Теперь эти родители стали не будущими, а настоящими, а Света аккуратно вымыла чашку, чтобы наклейки не смылись, и поставила ее на подоконник. И смотрела на нее по утрам и перед сном. И вот теперь Горниковская дурища ухватилась за краешек наклейки, чтобы отодрать! Света прошла через комнату, резко вырвала у нее из рук чашку и ушла.

Татьяна приехала. Несмотря на приближающиеся роды, не могла не приехать в такой день. Стояла в сторонке, никем не замеченная, и смотрела, как Сергей и Олег Иванович тихо о чем-то говорят.

– Я не могу, Олег Иванович. Я обещал жене. У меня диссертация. И все.

Олег Иванович с досадой обернулся на детский дом.

– А я уж думал, повезло ребятам…

Ребенок в животе Татьяны был человеком активным. Он пинал ее так, будто она и сама не знала, что надо делать. Татьяна решительно подошла к мужу.

– Ты уже сорок этих диссертаций защитил. И тебе еще столько же привезли.

– Больше. Сорок семь. И еще Света осталась. Она сорок восьмая.

– И ее защитим, – ответила Татьяна. – И этих. Оставайся. А мы со Светой домой поедем.

Из окна своего кабинета новый директор Горниковского детского дома смотрел, как его беременная жена вдвоем с такой несуразной Светой несет от подъезда к воротам сумку с сиротскими девичьими нарядами.

На столе Сергея Николаевича лежали папки с делами новых детей. Его будущие диссертации.

Кристина Беленькая

Никогда не знаешь, что тебя ждет за очередным поворотом

Мы не делали из усыновления тайны. И сама Женя, наш первый приемный ребенок, и окружающие всегда знали о ее происхождении. Получалось это достаточно естественно, при случае я просто и без особых эмоций отвечала на все вопросы малышки, насколько это было возможно.

Мы с Женей даже посетили как-то детский дом, где она воспитывалась. Мне было важно, чтобы у нее сложились свои личные впечатления о раннем детстве.

Очень помогла с примерами ответов на трудные вопросы одна книжка, где помимо «традиционного» способа появления на свет ребенка описывался еще ЭКО, а также усыновление.

Помню, тогда младший, Артем, глядя на мой живот, с удивлением спросил: «Мама, а что, я родился из твоего живота?»

«Да, – говорю. – Конечно!».

«И Антон?».

«И Антон».

«И Андрей?» – У него округляются глаза.

«Да, дорогой! И Андрюша тоже».

И дальше ребенок шепотом, видно, он никак не мог представить, как старший брат, давно перемахнувший ростом папу, мог «поместиться» в мамином животе: «И Леня тоже ТАМ был?». Я смеюсь: «Да, и Леня тоже».

Тема явно потрясен!

И тут Женя, разумеется, спрашивает: «И я тоже?»

«Нет, – говорю, – дорогая. Ты родилась из живота другой женщины – твоей кровной мамы». И дальше рассказываю о том, что не всегда мама, родив, может сама растить и воспитывать своего малыша, что некоторые дети живут в специальных домах ребенка и детских домах.

Что самое интересное, периодически Женя просила меня о сестренке. Мол, шесть мальчишек вокруг, с ними не поиграть в девчачьи игры. И на мое отнекивание, что я старенькая уже рожать, ловко парировала: «Так не надо рожать. Иди сходи в детский дом и там возьми, как меня когда-то!» Тут уж приходилось вертеться как ужу на сковородке, чтобы объяснить, что нам, пожалуй, достаточно детей.

Но я всегда говорю: «Бойтесь мечтать – мечты сбываются!» Видно, и Женин призыв был услышан Господом, раз он решил дать нам возможность снова пройти этот путь.

Я узнала о существовании Ксюши, Вероники и Кирилла совершенно случайно в конце марта 2018 года. Был чудесный денек, мы болтали с подругой о чем-то несущественном, когда зазвенел телефон. А дальше события стали развиваться столь стремительно, что мне порой казалось, будто я за всем происходящим наблюдаю со стороны. Что это происходит не со мной и никак не может быть правдой. Ведь я этого совсем не ждала и не хотела!

Вообще, «отматывая назад пленку», я все больше убеждаюсь в неизбежности случившегося, в том, что мы с детьми непременно должны были встретиться. В том, что вся эта история – череда удивительных чудесных совпадений, которые не могли не произойти.

В том, что Судьба всегда дает нам знаки. Надо только видеть их. И поступать так, как велит тебе совесть и сердце. Тогда в жизни обязательно произойдет Чудо.

Итак, мне позвонила случайная знакомая Лена (к тому времени мы виделись всего раз). Она знала о существовании у нас в семье удочеренной девочки и о моем сотрудничестве с благотворительным фондом «Арифметика добра», который помогает детям из детских домов обрести семью.

Лена спросила, не могу ли я принять участие в поиске хотя бы временной приемной семьи для трех детей-подростков, недавно попавших в приют из-за смерти матери. Этот звонок и стал поворотным в нашей дальнейшей жизни.

Самое интересное, что с Леной мы могли никогда и не встретиться. Но, видимо, там, наверху, весь сценарий этой истории уже давно был написан, и нам оставалось только играть наши роли и следовать воле «режиссера».

А было вот что: получилось так, что наша семья должна была принять в гости мальчика Луку из Абхазии, участника научно-практической конференции в нашей школе. Но когда я приехала забрать парнишку в условленное время, то не обнаружила его… Руководитель абхазской делегации долго куда-то звонил и затем обескураженно сообщил, что Луку забрали родственники. «Ну и славно… – думаю я, – не больно-то и хотелось. Значит, проведем выходные с семьей».

Не тут-то было. На следующий день раздается звонок от незнакомой женщины, которая представляется Еленой. «Здравствуйте! Я мама Луки из Абхазии. Мой сын должен был жить у вас во время конференции. Но у нас в Москве есть друзья, вы же не против, если наш сын будет жить с ними?»

«Елена, никаких проблем! Меня попросили организаторы конференции, я не отказала, но, если вы предупредите их, я уверена, никто не будет возражать». Так решили мы с Леной, и я спокойно пошла спать.

Но нет! «Аннушка уже пролила масло…»

Раньше я думала, что у этой знаменитой булгаковской фразы исключительно зловещий и отрицательный смысл. Ведь этими словами Воланд предрек Берлиозу смерть на рельсах.

Не-е-ет! Теперь я понимаю, что суть в том, что то, что должно случиться, обязательно произойдет! И не всегда плохое.

На следующий день Елена снова связывается со мной и говорит, что организаторы буквально требуют, чтобы ее сын жил в принимающей семье, потому что это необходимо по условиям участия в конференции, так как нашей семье после этого должны выдать волонтерскую книжку, которая обеспечит нашим детям дополнительные баллы к ЕГЭ (Господи, когда это еще будет!). Уффф!

«Ок, Леночка, не переживайте, пожалуйста. Я живу в пяти минутах от школы, приезжайте, привозите вещи сына. Пусть мальчик побудет в нашей семье».

Лена с мужем были у меня очень скоро. Мы познакомились, выпили вместе чаю. А скоро из гимназии вернулись младшие и составили нам компанию за обедом. Обычный непринужденный разговор. Разумеется, на вопрос, почему все дети блондины, а Женя – брюнетка (похожа на папу?), я честно отвечаю, что Женя ребенок приемный. Получаю порцию стандартных восхищений.

Ну, собственно, на этом можно было бы и закончить рассказ, если бы не знать, что все только начинается…

С той встречи прошло уже достаточно много времени. Кстати, потом, подняв всю мою переписку в мессенджерах, с удивлением обнаружу, что я согласилась принять у себя в гостях абхазского мальчика Луку ровно в день смерти матери моих новых детей Вероники, Кирилла и Ксюши.

На третий день от этого печального дня я познакомилась с Леной, которая в итоге и принесла мне весть о ребятах. А на сороковой день смерти дети уже были со мной…

Я абсолютно уверена, что душа этой несчастной женщины страдала и металась от того, что она оставила их одних. От невозможности помочь своим кровинкам. Она искала того, кому можно будет спокойно передать детей. И нашла меня…

А пока…

Как я уже рассказала, несколько дней спустя позвонила та самая Лена и спросила, не знакома ли я с какой-нибудь семьей, которая могла бы взять к себе хотя бы временно троих детей 17, 15 и 8 лет, у которых недавно умерла мама? Они находятся в приюте и скоро отправятся в детский дом, если им не найти приемных родителей.

Узнала все подробности этой печальной истории (бедные ребята в очень короткий срок лишились не только матери, скончавшейся накануне в их присутствии, но и отчима, а когда-то и родного отца двоих старших детей, затем младшего братика и, вдобавок, всех бабушек и дедушек). Мне стало невероятно жаль ребят. Я представила себе тот ужас, который творится в их душах, и в ту же секунду поняла, что ни за что на свете не позволю отдать их в детский дом!

Стала обзванивать всех и вся, спрашивать, искать новых родителей…

Понятно, что шансов устроить их в семью, да еще так срочно, было очень и очень мало. Кто вообще согласится на это? Подростков, да еще сразу троих, берут неохотно. Психолог приюта подробно рассказала мне, что дети «домашние», очень боятся перспективы детского дома и вообще вся эта история очень сильно на них повлияла.

С того самого момента судьба троих ребят уже не давала мне покоя. Словно какая-то сила упорно толкала меня и возвращала к мыслям о них. Словно какой-то голос внутри постоянно твердил: «Надо помочь! Это можешь сделать только ты».

Дома я тут же поделилась этой историей с мамой. Мама, конечно, повздыхала, посочувствовала, но спросила: «Уж не думаешь ли ты их сюда приводить?» – «Да нет, – сказала я, – куда уж нам, тут и так столько народу», а сама уже ходила по дому и смотрела, куда я кого положу.

Вот ведь что странно: вокруг всегда всплывают похожие истории. Телевизор и соцсети регулярно подкидывают подобную информацию: «Этому ребенку надо помочь», «Возьмите ребенка из детдома!», но я никогда нарочно не шла навстречу этому. Да, я бывала в детских домах. Помогала с подругами в организации там выпускных. Да, жалко всех, но мои ресурсы тоже не безграничны.

Почему именно эта история меня так зацепила? Почему именно этот звонок стал судьбоносным? До сих пор не знаю ответа.

«Заходя в эту реку», я отчаянно «цеплялась за берега». Очень хотела, чтобы хоть один фактор повлиял на то, чтобы можно было спокойно отказаться от дальнейшей помощи, не испытывая угрызений совести.

«Хоть бы это было далеко от нас!» – думала я. Но нет: приют, куда попали дети, невероятным образом оказался в десяти минутах от дома.

«Их опека, наверное, далеко, очень неудобно ездить с документами» – снова нет. Буквально через мост…

Даже школа, куда ходили дети, оказалась ближе всех остальных, куда ездили другие наши дети. Поликлиника, к которой они были прикреплены, также в нашем районе.

«Мне их не отдадут. Я им никто». Но снова все получилось! Оказалось, что закон позволяет это сделать!

«Ты справишься. Ты можешь! Это будет легко! Не помочь нельзя!» – эти «голоса» постоянно гудели в моей голове. Я постоянно спорила и ругалась с ними. Мне казалось, что это она – их мать, убеждает и уговаривает меня не сопротивляться и идти вперед. И не было ни единого способа отказаться от этой ситуации, сославшись на невозможность помочь. Нам было где разместить детей. У нас был опыт принятия ребенка-сироты и опыт воспитания подростков. Как оказалось позднее, даже наш опыт жизни с особенным ребенком будет крайне необходим.

Мне предстоял разговор с мужем.

Времени на раздумья не было, но я боялась сказать ему про сирот. Было страшно, что он скажет, что я сумасшедшая и хватит приводить в дом всяких брошенных детей и животных.

Могла ли я представить себе, что я, атеистка и агностик до мозга костей, я, не соблюдающая никогда ни одного поста, не знающая ни одной молитвы, не оскверняющая собой Церковь по причине своего недоверия, что я сама лично пойду в ближайший храм спросить, как поставить свечку за упокой души неизвестной мне женщины, матери моих новых детей, чтобы просить ее о помощи?

Я еще не раз буду обращаться к ней и даже спорить и ругать ее, но в тот момент… Я смотрела на образ, слезы лились из моих глаз, а я бубнила: «Послушай, я не знаю, как тебя зовут, но я чувствую, что ты рядом. Я чувствую, что ты любишь своих детей и страдаешь о них. Если ты выбрала нас, если это наша история, сделай так, чтобы все получилось. Сделай так, чтобы они были с нами и чтобы нам это все было легко!!!»

Со стороны это, наверное, выглядело забавно. Но в тот момент мне было не до смеха.

Я вышла из церкви и смогла начать разговор с мужем. Объяснила ему ситуацию, предложила принять детей временно, благо впереди лето, дача. Просто чтобы дать им возможность немного успокоиться и расслабиться. Ребятам надо помочь в решении наследственных и иных вопросов, а также попробовать найти им постоянную приемную семью.

С удивлением выдыхаю: Алексей согласен! Спросил только: «А как мы их потом в другую семью передавать будем? А если мы привыкнем и не сможем расстаться? А если сами дети к нам привыкнут, а мы нет?»

Да, конечно, мы никогда раньше такими вещами не занимались, и все эти страхи были вполне обоснованны. Но это лучше, чем не сделать ничего. Полгода – большой срок, и даже если наша помощь будет в решении лишь части проблем, это уже немало. Самое главное, что дети не попадут в детский дом!

Мы взрослые и должны суметь разрулить ситуацию. Как-нибудь справимся. Шанс есть. И его надо использовать.

Что ж, будем решать проблемы по мере их поступления, повторяю про себя любимый девиз и иду узнавать, что и как делать.

Выясняется, что для оформления так называемой предварительной опеки на 6 месяцев нужно всего лишь три документа: паспорт, акт осмотра помещения, подтверждающий возможность принять детей, и согласие самих ребят.

Обежала все три опеки (свою и две детские), убедила всех и вся, что мы можем попробовать помочь, подключив административный ресурс. Дело сдвинулось – мне, наконец, разрешили встретиться с осиротевшими подростками.

До этого я не видела их даже на фото, вообще не представляла себе, как они выглядят.

Конечно, еще до этого мне ужасно хотелось поговорить со старшей девочкой хотя бы по телефону. Младшую я опасалась привлекать. Можно было все испортить. Она могла проболтаться, и тогда психолога приюта, помогавшую нам, могли бы уволить, а мне – не отдать детей. Ну а поскольку в современном мире при наличии социальных сетей найти человека не так уж и трудно, мы с Ксюшей познакомились именно так. Я тихонечко постучалась к ней в чат, стараясь не ранить ее своими расспросами. К огромной радости, она уже знала обо мне от психолога. Так, в обстановке строжайшей секретности, началось наше общение.

Мне часто говорят, что вот, мол, какие вы молодцы, герои, мы бы так не смогли и тому подобное. Нет, знаете, и вы смогли бы. Но именно находясь на нашем месте, смогли бы точно. Никто из вас не остался бы равнодушным.

Ну вот представьте себе: вы едете такой нарядный на день рождения, например. И вдруг перед вами машина сбивает ребенка и уезжает с места происшествия. У вас есть два варианта, как поступить в этом случае: вызвать «Скорую» и поехать дальше (что тоже, разумеется, будет вариантом помощи) или остановиться, дождаться медиков, пытаясь при этом оказать первую помощь. Ясное дело, что вы не успеете или вовсе не попадете на праздник, испачкаете костюм, что придется выступать свидетелем по делу, но какая разница, когда на кону ЖИЗНЬ ребенка.

Вот и мы выбрали этот путь. И вы бы его выбрали на нашем месте. Никак нельзя было поступить по-другому.

«…Спасибо вам большое! На самом деле, когда я узнала про вас, у меня открылось второе дыхание! Я просто очень боюсь попасть в детский дом, но я-то ладно, я уже взрослая, я там много времени не проведу, а вот младшие… Ужасно боюсь за младших. А сейчас, когда появилась хоть какая-то надежда на хороший исход, я просто молю небеса. Я очень благодарна за ваши старания…»

«…Как страшно знать, что никого нет рядом… Обидно, что никто не идет навстречу и лишь преграды ставят. У сестренки вчера была истерика по поводу мамы и по поводу детского дома. Я как могла ее успокоила, хотя я и сама боюсь этой перспективы и ничего же не могу сделать…»

«…Я прям плачу от счастья, меня переполняют эмоции. Ведь сегодня нас должны были отправить в детский дом вместе с теми, кто уехал. Мы провожали ребят. А сами остались. Вы подарили нам веру в жизнь и надежду на семью, которая нам очень нужна…»

Это строки из нашей переписки с Ксюшей. Страшно подумать, что было бы, если бы ничего не получилось!

Скоро мы увидимся. Я так нервничаю перед первой встречей!

Первое впечатление.

Ксюша – красавица! Улыбается. Взрослая и самостоятельная девушка. Видно, что ей пришлось несладко, и она очень хочет любви, спокойствия и заботы.

Вероника немного полновата, на лице прыщики, под глазами – темные круги. Недавно болела. Очень контактная, общительная. Смешно одета: в платье, а под ним джинсы.

Кирилл кажется странным ребенком. Испуган, застенчив, зажат, напряжен. Угловатый, неуклюжий. Нелепо одет в школьный костюм, который уже маловат. Выглядит лет на 11–12, от силы 13. Шепелявит, гундосит, как слоненок из мультика про 38 попугаев. Делает большие паузы между словами.

Говорим про школу, оценки, любимые увлечения. Нам разрешают прогуляться за территорию приюта.

Обсуждаем перспективу ближайших шести месяцев. Честно рассказываю, что мы совсем не готовы навсегда принять в семью еще троих детей. И вполне может оказаться так, что придется переезжать в другую семью, а может быть, и в детский дом, если ничего не получится. Что сейчас можно отказаться, если страшно. Но все-таки мы все вместе решаем попробовать.

Так, на 40-й день после смерти матери, дети попали в новую семью. И В ПЕРВЫЙ ЖЕ ДЕНЬ СТАЛИ ЗВАТЬ МЕНЯ МАМОЙ!

Это и приятно, и непонятно одновременно. Мне казалось, что дети должны были горевать о маме, возможно, даже плакать. Я мысленно приготовилась успокаивать и быть «жилеткой». Но нет, пока никаких видимых проявлений нет. И я не ожидала такой реакции с их стороны.

Прошел месяц, дети потихоньку привыкают, а сама я «прикипела», по-моему, с первой мысли о них. Но не нахожу себе места, так как понимаю, что, несмотря на данный на временную опеку шестимесячный срок, реально дети смогут быть у нас примерно три месяца, в течение которых нужно найти им другую семью, чтобы успеть уладить формальности до наступления нового учебного года.

Время идет, муж молчит, да и средний наш кровный сын очень часто говорит о том, что ему некомфортно, когда много народа. И он совсем не горит желанием увеличивать семью. Слыша это, я очень расстраиваюсь. Боюсь, что все-таки тянуть больше нельзя. Надо начинать поиски приемной семьи.

С огромной тяжестью в душе приступаю. Мне приходится пиарить СВОИХ детей в соцсетях. Чувствую себя при этом отвратительно…

К моему удивлению, довольно быстро семья нашлась! Приятнейшие люди! Воспитывают маленькую дочку. Но, кроме желания, пока нет ничего: ни документов, ни опыта.

Честно описываю ситуацию. Говорю, что, во-первых, непонятно, что со здоровьем у Кирилла. Ему необходимо более тщательное медицинское обследование, в том числе у психиатра. Честно, не знаю, как физически смогу расстаться с детьми. Даже страшно представить, во что мы ввязались, но надо двигаться… Решаем действовать сообща. Как в том мультфильме про котенка Гава. Когда они со щенком сидели на чердаке и скрывались от грозы. «Давайте будем бояться вместе», – решили мы. Попробуем поселить эту семью в гостевом доме на даче и посмотреть, как будут складываться их отношения с детьми. «Как складываться?» – думаю я. Я им мама, ребята будут относиться к этим людям как к гостям, да и все. И что я потом скажу: «Детки, вам нужно ехать к Наташе жить и звать ее мамой?» Нет. Не могу это представить. Более того, появляется ревность. Не хочу отдать СВОИХ детей чужой тете. Как, интересно, на Западе работает система фостерных семей? Наверное, их обучают как-то расставаться и говорить ребенку нужные слова. Не знаю…

Честно говоря, очень испугалась, узнав о потенциальном диагнозе Кирилла. Не самой его болезни, а именно реакции мужа. К сожалению, его старший сын имеет тяжелый неизлечимый психиатрический диагноз. И вряд ли Алексей захочет снова погружаться в эту тему. Ведь он, как никто, знает, что за всем этим стоит. А вдруг Кирилл таким и останется на всю жизнь? И тоже не сможет социализироваться. Никогда не сможет получить хорошего образования и найти работу. А вдруг его состояние ухудшится? Еще один вечный ребенок на шее папы…

Все эти мысли снова не давали мне покоя. Я ждала, что муж скажет: «Нет, мы не сможем оставить детей в нашей семье. Нам достаточно своих проблем».

И я снова стала просить маму моих детей. «Тебе хорошо! – говорила я ей. – Ты там встретилась со своими мужьями, с родителями. У тебя там семья. У тебя нет никаких забот, сиди себе на облачке, ножки свесив. Давай, подключайся! Мне нужна твоя помощь! Ты там ближе к Богу, иди проси! Иди, проси за сына своего, за всех своих детей!» Со стороны это могло показаться сущим бредом, но я настолько явно ощущала связь с ней, что этот разговор для меня был абсолютно реальным. Я говорила с ней всегда, когда оставалась одна. Говорила так, будто она передо мной. И просила. Даже требовала, чтобы она «сходила к Богу» как на прием к начальнику.

И она помогала!!! Это было невероятно! Можно считать это совпадением, но именно после моих «разговоров» удалось убедить органы опеки, чтобы нам, чужим людям, отдали детей. Что моя мама, которой врач пророчил 6–8 месяцев реабилитации и лежачего образа жизни после перелома шейки бедра, пошла сама через 2,5 месяца! Даже сам доктор, оперировавший ее, счел это чудом!

Многолетние судебные тяжбы, изматывающие мужа, истощающие наш ресурс, наконец прекратились.

Но самое главное – узнав о потенциальном диагнозе Кирилла, Алексей не просто не испугался принять детей, а наоборот, сказал: «Теперь мы тем более не имеем права никому их отдать. Никто лучше нас не знает, что делать».

Честно говоря, я и сама стала бояться, что та семья, которой мы договорились передать детей, столкнувшись с реалиями, просто может не справиться. Ведь у них до сих пор совсем не было опыта воспитания приемного ребенка, а тут сразу трое. У них никогда не было своих детей-подростков, а тут такая «бригада». У них не было опыта жизни с ребенком с особенностями психики.

Теперь нам предстоял нелегкий разговор со средним сыном. Мы рассказали ему все как есть. И к нашему удивлению, он повел себя совсем по-взрослому. Антон согласился разделить с нами все предстоящие трудности.

Так, обсудив все, мы приняли единственно верное решение: ОТНЫНЕ МЫ ОДНА СЕМЬЯ!

Я в очередной раз убедилась, что мы были не случайно посланы друг другу. Что тонкими незримыми нитями мы уже давно и крепко связаны. Никогда не знаешь, что тебя ждет за ближайшим поворотом, надо только не бояться идти.

Алина Макарова

Дюймовочка

«Жила на свете одна женщина. У нее не было детей, а ей очень хотелось ребеночка. Вот пошла она к старой колдунье и говорит:

– Мне так хочется, чтоб у меня была дочка, хоть самая маленькая!..»

Когда я смотрю на нашу последнюю дочку Зоеньку – вспоминаю сказку про Дюймовочку. Потому что наша малышка маленькая и прекрасная, не похожая на других детей. Потому что она не могла родиться у меня, а появилась волшебным образом. Только обращалась я не к колдунье, а в опеку и в Дом ребенка. Потому что она кому-то могла показаться неправильной и некрасивой, как Дюймовочка майским жукам.

Когда я первый раз увидела Зою в соцсетях, она мне очень понравилась. Мы с мужем были в процессе сбора документов на ребенка. И у нас было очень определенное желание – маленькая светленькая голубоглазая девочка, похожая на нас. Несмотря на то что у нас с мужем было много детей – и моих, и его, и общих приемных, которых мы брали в подростковом возрасте, нам хотелось вместе с ним прожить детство и взросление общего ребенка, не важно, каким способом появившегося в нашей семье. С экрана на меня смотрела темноволосая малышка умными пытливыми темными глазками, как будто спрашивая: «Ну как, возьмешь меня?»

«Я не смогу, не сумею, я ничего про это не знаю!» – пронеслось в голове, когда я читала об особенностях девочки. Множественные врожденные пороки верхних и нижних конечностей – так официально и сухо звучал пугающий диагноз. «Как же она сможет жить без ног? И с такими ручками? Ой, какие у нее пальчики! И… она одна, от нее отказались».

Впервые в своей жизни я столкнулась так близко с бедой. И в сердце поселилось зернышко грусти, сомнения, любви и надежды. Зернышко это росло, укреплялось, я «заразила» своими чувствами мужа, познакомила с историей Зои детей.

И, как по волшебству, Зоя к девяти месяцам жизни превратилась в голубоглазую блондинку, очень похожую на меня, муж с нетерпением ждал «появления» дочки в семье, а дети с воодушевлением готовились, делая покупки в «Детском мире», обустраивая детский уголок в комнате и выбирая для Зои игрушки.

Перед тем как забрать ребенка в семью, нужно с ним встретиться, привыкнуть друг к другу. Для этого дается несколько посещений, во время которых будущие родители и ребенок знакомятся и привыкают, налаживают связь. Так было и у нас. И я помню до сих пор, как изменилось мое отношение к Зое во время этих посещений, и когда мы привезли ее домой, я положила ее на кровать, сняла комбинезон, шапку и подумала: «Все. Моя!»

С тех пор у нас в семье появился Ангел…

Ангел, который еще больше сплотил нашу семью, от которого все без ума, который никого не оставляет равнодушным, глядя на улыбку которого я с самого утра заряжаюсь позитивом на весь день.

Конечно, у нас есть трудности.

Мы живем, учитывая особенности развития и физического состояния дочки, приходится ездить в другой город для лечения и наблюдения.

Сделано две операции, предстоит третья, мы находимся под постоянным наблюдением врачей и в поиске профильных специалистов – таких, которые могли бы решить проблемы Зои и помочь ей успешно и самостоятельно жить.

Мы ставим цели и шаг за шагом идем к ним.

Дома Зоя развивается семимильными шагами – говорит, поет, читает стихи, рисует, очень любит сказки, слушает их и рассказывает своим игрушкам.

Она научилась кататься на скейте и самокате, быстро освоила инвалидную мини-коляску и передвигается на ней по всей квартире, убирая ее и наводя порядок. А еще Зоя с удовольствием ходит в музыкальную школу, в группу для самых маленьких.

Завтра у Зои День Рождения! Ей будет три года. Мы ее очень-очень любим, видим ее душу, ее способности, ее огромный потенциал, таланты – все то, за чем физические недостатки становятся неважными. Зоя не одна, наша семья не одна, мы чувствуем поддержку, это большая сила, помогающая жить!

А. Г. Осипова

Возвращение

Столько лет как во сне… Жизнь, учеба, «домашки», выходные, снова учеба… Лето у тетушек в небольшом украинском (тогда еще советском) городке… Мама… мама… Она настоящая Мама. Строгая, требовательная, несгибаемо принципиальная. Но – да! Настоящая!

Всегда на моей стороне. Хоть это иногда и непросто…

И мне даже в голову не приходит слово «приемная» – настолько она родной человек…

И отдохнув на добротных украинских «вареныках да галушках», я бежала по московскому перрону к моей милой маме! И снова школьные будни. Пусть мне и нелегко давалась учеба. Приходилось буквально грызть премудрости наук. Я никогда не была из числа «хватающих звезды с неба». Теперь, оглядываясь назад, отчетливо вижу, что без четкой «учебной линии» моей мамы не видать бы мне педунивера и ставшего по-настоящему родным биохима «Ленинки». И не встретить непростого, взбалмошного, но такого «своего» человека, ставшего мужем и спутником жизни. Он на втором курсе пришел в группу, перед этим «отслужив в рядах»…

Студенческая семья – это целая эпоха. Бессонные ночи с нашим первенцем, необходимые подработки, досдачи сессий и курсовых вперемешку с ползунками и пеленками.

Тогда-то и появились, как назойливая муха, как нудный звон в голове перед мигренью, отрывочные остатки воспоминаний из другой, как будто бы ненастоящей жизни. Наполненный светом берег Черного моря (с кулечком малюсеньких черноморских креветок). Лесенка, идущая по теплой стене провинциального украинского городка. На верхней ступеньке почти незнакомая девушка – моя старшая сестра? Голос мамы, зовущий обедать. Как странно звучит – «другой мамы».

Нет вообще каких-то сильных, негативных воспоминаний… Обычная, тоже моя семья… и опять обрыв…

Сходила к умным докторам – чистые, холодные кабинеты, белые халаты. Такие же холодные слова: «амнезия… частичная потеря памяти на фоне перенесенной в детстве стрессовой ситуации»…

Снова провал – чистая страница. Вот имя «той» мамы… А сестры? Никак не вытаскивается из памяти название городка. А ведь с ним связано почти восемь лет «того» моего детства! Ни улицы, ни дома.

А назойливая нотка не отпускает…

Говорят, приемные часто хотят узнать о своей кровной семье. Но здесь что-то другое. Я как будто что-то должна этой почти незнакомой женщине. Муж шутливо ворчит: может, и не стоит ворошить старое? Мало ли что там накопаешь? Это может и «несъедобным» оказаться! Но странная сила – тоненький звон в голове уже не отпускал.

Как по заказу, на ТВ выходит шоу «Ищу тебя»… Пишу туда письмо… И еще… Потом звоню. Вскоре на пороге появляется съемочная бригада. Как во сне вспоминается. Посадили, дали заготовленный текст, крайне несуразный. Меня называют нынешним именем и «замужней» фамилией. Это нормально? То самое имя из прошлой жизни мелькает лишь в конце. Кто его услышит?! Чуда и не происходит. Никакого отклика. Глухая стена молчания. Снова такие умные и осторожные фразочки: «Ну, значит, не судьба. Это знак такой – может, лучше и не ворошить это вот все…»

И – следующие семь (!) лет с вот этой зудящей ноткой… И никуда-то она не делась!!!

Шоу на ТВ теперь называется «Жди меня»… как у Симонова… Ведет добрый и мудрый Кваша. Можно у фонтана в ГУМе рассказать свою историю. А где она, эта история?! Обрывки воспоминаний так и остались обрывками.

Но я сама все расскажу без всяких бумажек. И вот – все по новой: «Смотрите в камеру… проверяем звук, пишем!»

Теперь текст будет только моим: вот мое «то» имя. Фамилия… вроде… И говорю про маленький теплый городок и морской песок… И про голос старшей сестры… Какие-то обрывочные картинки, ничего не значащие для посторонних людей, могут в любую секунду задеть какие-то струнки трех (четырех?) людей в моем далеком детстве.

Неудача?

Снова?

Молчание почти три месяца. Звонок: необходимо кое-что прояснить для достоверности. И: «Мы хотим снять вас всей семьей!!!»

Ну, надо так надо. С мелкими нас уже пятеро. Минута в минуту специально за нами приезжает студийная машина. Вежливый, как англичанин, Кваша сам размещает нас с группой других людей в раздевалке – посидите, надо подождать. Меня, такую, вроде стойкую, начинает почти трясти… стопка с корвалольчиком.

Студийный «амфитеатр» и экран во всю стену. Одна за другой мелькают истории «ищущих». Они весьма неоднозначны. От людей с болью потери близких на войне, в житейских катастрофах до «Ищу красивую девушку, с которой мы так космически потанцевали пятнадцать лет назад в Гаграх».

И тут – как током мягкий голос Кваши: «Беда всегда приходит неожиданно. Потерялась девочка»… Дальше – как в тумане.

Эта смешная козявка с помпоном – это я?!!! Да еще и в очках! Дежурные сцены милицейских «следственных действий», которые ни шиша не дали. И целая повесть. Та, которая была скрыта моим подсознанием за надежной стеной. Жизнь в городке. И его название, и улица. Случайная шалость – села в автобус… Зачем?! Укатила в другой город. Потерялась. Встряска выбила из головы все предыдущие годы и изменила судьбу так, что и «Санта-Барбаре» не снилось!

Это теперь моя реальность: милицейское отделение – детдом – и моя, такая родная, давшая мне путь в жизнь мама из Москвы… все пронеслось перед глазами в одну секунду.

А мы-то, грешным делом, думали, что истории в этой передаче почти постановочные.

Сквозь этот туман пробивается голос второй ведущей – тоненькой Чулпан Хаматовой: «Анна, мы нашли вашу маму, Елена Константиновна, выходите, пожалуйста». Это вообще возможно пережить?!

Я практически ничего уже не вижу от рыданий и заливших лицо слез. Но даже через них видно, что седоватая женщина с заплаканным лицом, вышедшая под свет софитов, – просто копия меня. Да!!! На этот раз «выстрелило»… сбылась давняя мечта. (Как в магии – мысли материализуются.) А эта незнакомая взрослая женщина помоложе с ней рядом – она и есть та моя сестра? И вот встает во весь рост вопрос – И ЧТО ТЕПЕРЬ?!

Нас разделяют почти двадцать девять лет! Неловкость повисает, прямо ощущается в воздухе! И тут все это напряжение разом ломает наш самый мелкий – двухлетний Ванька в «деловой» жилетке и бабочке. Вразвалочку выруливает на сцену и своим «серьезным» обаянием быстро ломает всякую отчужденность.

– Бабушка? Моя? Здорово.

Как шутят школьники – «жизнь уже никогда не будет прежней»… и нам предстоит пройти стоооолько всего…

Мама оказалась замечательным, тактичным и умным человеком и полностью приняла меня. Но это уже тема не для рассказа. Как минимум для романа! В нескольких частях…

Маргарита Вестфалл

Маленький Будда

Когда у тебя дети, когда их больше двух, а еще ты работаешь и работ у тебя тоже больше двух, вероятность появиться в музее крайне низка. «Скорее расступятся воды Красного моря». Но при совпадении множества случайных обстоятельств я оказалась на выставке, посвященной детям Индии. Там были фотографии – два зала фотографий детских лиц.

Я люблю детей. Даже в детстве они казались мне космически прекрасными существами, заслуживающими намного больше внимания и уважения, чем оказывали им взрослые. Идея кураторов выставки была в том, чтобы показать огромную социальную пропасть между детьми из обеспеченных семей и жителями трущоб. Со средним классом в Индии большие проблемы. Дети в шелках и лохмотьях, дети с браслетами из пластиковых бутылок и в золоте. Они были удивительные. Такие красивые, разные и непривычные, оттого притягательные и волнующие.

Я стояла у портрета мальчика, а мальчик смотрел на меня черными глазами-маслинами, и этот взгляд проникал в самое сердце. Я была готова увидеть его рядом. Принять как своего ребенка.

На стендах рассказывалось, что Индия одна из лидеров по количеству детей-сирот, но моих знаний вполне хватало, чтобы понимать, что международного усыновления в России нет и в ближайшем будущем не предвидится. Я понимала, что мне не заполучить маленького индийского сироту в свою московскую жизнь.

Я сфотографировала портрет мальчика, поставила заставкой на телефон и нырнула обратно в свою реальность. Мальчик был со мной, когда звонил будильник, когда я смотрела на часы и когда засыпала. Он сжился с моим телефоном, близкий и недоступный.

С выставки прошло около года, я была дома и делала то, что делаю, когда никто не видит, – листала пополнившуюся малышами федеральную базу данных детей-сирот. И нет, я не собиралась брать еще одного ребенка, нет, у меня не было документов на руках, нет, я не думаю, что я сумасшедшая. Я просто смотрела на них и мысленно изо всех сил посылала каждому самых лучших в мире родителей.

На 20 какой-то странице я увидела его. Маленький мальчик со смешным мягким хохолком черных волос и трогательно сложенными на груди ручками. Его звали как древнего пророка, он жил на севере, и мама дала свое согласие на его усыновление. Я листала дальше, но не хотелось. Хотелось узнать все про мальчика с 20 какой-то страницы.

Но, помните, ведь я не сумасшедшая? У меня четверо детей, трое из них дошкольники, и я совершенно никак, ни в каком случае не смогу взять еще одного. Я посмотрела на него через неделю. Он казался мне самым красивым младенцем в мире, и я не понимала, почему он там, в этой базе, и тысячи приемных родителей не обивают пороги опеки северного города, расталкивая друг друга, чтобы получить такое сокровище.

Вот ему исполнилось 4 месяца. Наступило лето. Я обновляла его анкету каждый день, а потом, как-то незаметно пришла в опеку и сказала, что хотела бы обновить заключение о возможности быть усыновителем. Может, за счет лета, может, за счет «не в первый раз» я сделала это примерно за пару недель. Клик – обновить браузер, клик – обновить документы. Потом был какой-то отпуск. И поскольку я ведь взрослая и совсем не сумасшедшая, то честно не стала торопиться и сказала, что после отдыха обязательно позвоню.

Рабочий августовский день у регионального оператора банка данных детей-сирот в северном городе начался с меня. Стандартное (на всякий случай неуверенным просительным голосом): «А у вас вот мальчик такой, он свободен»? Пауза, всегда пауза. Их, что ли, на каких-то курсах всех обучают делать паузы? «М.? Вы знаете, он свободен, но с ним есть проблемы, у него мама иностранка, и ему гражданство не дают, ну и внешность такая, поэтому никто не едет. Там написано у нас, что усыновление, но его только под опеку, а там не знаю, получится ли ему гражданство сделать или нет».

Любые проблемы, связанные не со здоровьем ребенка, я проблемами не считаю. Если бы в моей голове были колокольчики, трубы и флейты, думаю они бы исполнили что-то прекрасное. Свободен! Свободен! И дети, и работа, и снова памперсы-бутылки-кроватки – все это сразу стало совершенно решаемым и не страшным. «А иностранка, это что значит, мама его, она откуда?» – «Из Индии, и мама и папа, оба родители, он индус, девушка».

Дальше была история как из индийских фильмов, где парень и девушка знакомятся в России, но не могут быть вместе из-за родственников и тысячи обстоятельств, связанных с религией и учебой; рождается ребенок, и они оба от него отказываются.

Я прилетела к моему мальчику через два дня. Ему было 5,5 месяца. Я не видела его новую фотографию, но знала, какой он. Трехчасовой полет, такси, бумажка, дающая тебе право изменить чью-то жизнь, снова такси, место, ставшее для него домом, особенный запах детских обедов и чистоты. Я сидела лицом к двери и знала, что сейчас она отворится и я увижу своего сына.

Черные, цвета нефти, нежные волосы, огромные глаза и шоколадная кожа. Я знала его так давно. А он отчаянно рыдал и совершенно не хотел знакомиться. Нас тактично оставили в комнате. Спасаться было некуда, и мой мальчик робко взял меня за руку, стал смотреть не мигая. Я говорила ему, что скоро вернусь и что у него теперь есть собака и мама. Именно в такой последовательности. Я говорила ему, что ждала его, и просила прощения, что так долго не приезжала. А он разлегся на мне, таким образом сообщив, что не против.

Мы расстались, и я очутилась на улице с неповторимой смесью чувств, какую можно испытать только, когда ты находишь своего ребенка.

Это страх, счастье, радость, что успел первый, одновременный ужас, что мог и опоздать, и смятение от количества предстоящей подготовки.

Прошло почти 20 дней, прежде чем взлетел самолет, уносящий мальчика М. домой на руках мамы. Спустя 4 месяца суд постановил, что он не может считаться гражданином Индии, и разрешил мне усыновление.

Я каждый день говорю Вселенной спасибо за него. За чудо, благодаря которому этот удивительный человечек называет именно меня мамой, за счастье быть рядом с ним каждый день.

Он особенный, он светлый и мудрый.

Я чувствую его магию, дарующую искры вдохновения каждому, кто находится рядом.

Я не меняю заставку на телефоне; во-первых, боюсь еще чего-то пожелать, а во-вторых – так удивительно видеть фотографию своего ребенка из будущего.

Маргарита Вестфалл

Снежная Герда

Она всегда первая бежит мне навстречу. Растрепанная, с улыбкой до ушей. Она открывает руки для объятий и одновременно рассказывает, что важного случилось в садике. Я неизменно обнимаю и целую ее, послушно киваю головой и задаю уточняющие вопросы. Не важно, идет ли дождь, снег или жарит солнце. Я обнимаю и слушаю.

Иногда мне очень просто играть свою роль, и ее «мамочка» звучит легко и естественно. Но чаще нужно тратить на это последние капли энергии после рабочего дня. Я уважаю ее за то, как она выцарапывает из меня это внимание. Я уважаю ее за внутреннюю силу, благодаря которой она карабкается наверх, стремясь стать лучше. Я уважаю ее за то, что не держит обиды, хотя знает, что моя любовь к ней не такая же безусловная, как к ее братьям и сестре.

Обнимая мальчиков, вдыхая их запах, я наслаждаюсь каждой минутой нашей близости. Ее я обнимаю потому, что это важно и нужно. Мы очень похожи с ней в странностях и грусти. Больше двух лет этот ребенок занимает мои мысли и заставляет работать над собой. Я бесконечно ищу способы принять ее всю без остатка, обожать ее и скучать, когда ее нет рядом.

Моя строгость и выставленные границы позволяют дышать и оставаться спокойной, когда я вижу, как она клянчит еду, завидует всем без разбора и жадно обнимает посторонних женщин.

В случае выбора между приятным развлечением и мной она всегда предпочтет первое. Не потому, что плохая, а просто потому что так.

Иногда из ревности, обиды, а может, отчаяния я не даю ей желаемое и потом несколько часов жалею об этом, когда смотрю на недовольное и злое лицо. Смотрю и жду мести.

Мстит моя девочка изысканно. Может порвать новую вещь, испачкаться в луже, сильно удариться или потерять хорошую игрушку. Она ждет, что я буду ругать. Ждет, чтобы наплакаться вдоволь. Она все равно заплачет, но есть выбор, в какой момент это произойдет.

Она лучше других знает, что я люблю и что меня раздражает. Она с точностью математика запоминает, что я ем, какую музыку слушаю, какие фразы использую и на что эмоционально реагирую. В зависимости от дня, хороший он у нее или плохой, она свои знания использует.

Я знаю ее слезы, улыбки и интонации. Я угадываю ее настроение по спине и позе. Но это не помогает мне не совершать ошибок. Все мои теории терпят крах, когда она просит посидеть на коленях «тоже», поиграть с ней «так же» и когда старательно считает, сколько ягод было положено в ее тарелку и сколько в другие. Считает, потому что ищет подтверждения, что она чем-то хуже.

В ее тарелке всегда больше ягод.

Она обижается на то, что у всех нас одна фамилия, а у нее другая. Она старательно не отзывается, когда в саду называют ее фамилию в каком-то списке. В этом она усматривает вселенскую несправедливость и мою недоработку.

Ни один мой подарок не становится достаточно радостным событием, «у них» всегда лучше. Она злится на брата за то, что он быстрее бегает, на сестру за то, что у нее черные волосы. Злится, но обожает их. Мои доводы: что у нее тоже красивые волосы, что она здорово умеет делать разные вещи, – разбиваются о скалы несоответствия ею же придуманных стандартов.

С каждым днем мы вместе становимся умнее и внимательнее. Я не знаю, наступит ли тот день, когда я перестану думать, достаточно ли правильно люблю ее. Но я знаю, что мы нужны друг другу уже сегодня.

Александр Дунаев

Сюрпризы судьбы

Находясь даже в самой сложной ситуации, не нужно никогда отчаиваться, ведь никто не знает, какие приятные жизненные изменения ждут впереди…

Время пришло

Какова была причина моего увольнения из школы?

Возникло чувство, что мне здесь больше делать нечего, что пора уходить, вот и все. Я собрал вещи, решение было принято мгновенно. Только спустя пару дней я явился забрать трудовую книжку и прочие документы.

Конечно, процесс ухода не был таким скорым, как мне этого хотелось, на подписание обходного листа ушла почти неделя, благо еще руководство согласилось на увольнение по соглашению сторон, нужно было купить и передать ненайденные учебники в библиотеку, сдать необходимую документацию…

Вперед, в новую жизнь

Прошло три месяца, как Ванька жил в приемной семье. Приемных родителей для него выбирали. После выхода программы «Право на маму» откликнулось три семьи. Две из Москвы и одна из Санкт-Петербурга. Выбор был за Ванькой.

Лично я склонялся к семье из Петербурга. По счастливому стечению обстоятельств именно петербуржцы и приехали раньше всех знакомиться с мальчиком, что во многом определило выбор. Еще до их приезда я общался с Аленой в социальной сети, именно так звали будущую Ванькину маму, беседовали с ней о ребенке, о его особенностях и склонностях.

О том, что Алена хочет приехать и познакомиться с Ваней, я узнал еще тогда, когда он был в интернате. Дело было в мае, и всех ребят воспитатели готовили к летним лагерям. Ванька тоже собирался. Нужно было подготовить его к встрече, так как сам я в ту смену не работал. Я предупредил Ваню о том, что его хотят взять в семью. Сперва он испугался, но я объяснил ему все возможные плюсы его будущего положения. И он согласился. Сам-то я понимал, что в интернате он не получит должного развития, а о том, что будет после выпуска, когда он останется один, вообще было страшно подумать.

Встреча состоялась и прошла вполне позитивно для обеих сторон. В сентябре Ваня попрощался с интернатом и улетел на самолете в новую жизнь. О том, как у Ваньки дела, я узнавал в Интернете в соцсетях. А еще Алена часто присылала фотографии. Вот он на Финском заливе, а вот в Кронштадте, вот в Петропавловской крепости, а вот на «Коньке-горбунке» в Мариинке. Сравнительно быстро ему нашли наиболее подходящую для него школу, с щадящим подходом, но на уровне общеобразовательной.

Когда в нашей переписке про Ваню я написал Алене, что увольняюсь, она сразу предложила приехать в гости в Санкт-Петербург – одновременно отдохнуть и поискать работу в этом прекрасном городе.

Сначала идея показалась мне сумасбродной.

Алену я видел в реальности один раз в жизни, когда она приезжала за Ванькой. И вот так вот собрать вещи и уехать в незнакомый город, к людям, которые почти не знают меня? В город писателей и поэтов, в город императоров и императриц, в город, где неоднократно вершилась судьба страны?

В душе заскребло. И я стал советоваться с друзьями, на что почти от всех получил один ответ – «Покупай билет и не думай!».

Душа начала метаться. Для себя решил, что перед тем, как размышлять о Питере, нужно в первую очередь решить вопрос с увольнением, собрать подписи на обходном листе, забрать документы, получить расчет. Вся эта процедура растянулась на некоторое время. Но мысль о прекрасном Санкт-Петербурге не уходила у меня из головы. Искать работу тоже было не так просто, тем более ту, которая была бы мне интересной и могла позволить продолжить заниматься саморазвитием. Я осознавал, что почти ничего не теряю, но прыгнуть в неизвестность всегда страшно. Оставить больную маму с младшей сестрой и моих друзей было трудно.

Но они понимали, что, находясь на одном месте, нельзя идти вперед, что, если уж я решил поменять работу, жизнь, то нужно двигаться. Мама и сестра поддержали меня.

И я принял решение.

Сюрприз для Ваньки

Когда купил билет, было еще страшно. Собирал сумки как в тумане, даже когда сел в поезд, все было как во сне.

Улыбался, двигался, отвечал на вопросы попутчиков и проводника, но до конца отказывался верить в то, что делаю. Осознание того, что я в этом удивительном городе, пришло не сразу. Алена встретила меня на Московском вокзале. Но я еще не прочувствовал, что все изменилось, что я в Санкт-Петербурге.

Лишь после небольшой экскурсии по городу, когда мне показали Ростральные колонны, Васильевский остров, Адмиралтейство, Сенатскую площадь, Исаакиевский собор, я стал понимать, что попал в другой мир, другой пласт реальности.

Я сидел на кухне. Для Ваньки я был сюрпризом.

– Василич! – удивленно пролепетал мальчик. Уже позже сын Алены, Матвей, сравнил эту встречу с эпизодом из известного мультфильма про попугая Кешу «Возвращение блудного попугая». У меня с лица не сползала улыбка.

Совсем другой

Ванька был уже не тот, каким я его помнил. Несмотря на то что прошло всего три месяца, изменения явно были видны. Сейчас он свободно разъезжал на метро. Добирался из школы в Аничков дворец, где занимается в Морском клубе «Юнга», потом домой. Еще он изменился внешне. За небольшое время проживания в Питере даже вырос на 7 сантиметров. Его словарный запас расширился, появилось чувство юмора. Вечером я вышел с ним прогуляться. В декабре в Питере еще не было снега, Ванька рассекал на подаренном ему еще в сентябре, на день рождения, велосипеде, хвалился своим мастерством.

– Мне как-то не верится, что вы здесь! – признался он, улыбаясь.

– Поверь, Вань, мне тоже не очень верится, что я в Питере! – ответил я.

Год спустя…

Время шло. Через месяц я нашел работу, еще через некоторое время решился вопрос с жильем.

Выходные дни я проводил с Ванькой и его приемными родителями. Хотя мальчик злился, когда я называл Алену и ее мужа приемными родителями. Было видно, как он искренне привязывается к своей новой семье.

Год спустя, во время прогулки по ночному Петербургу, мы с Ванькой разговорились о прошлом. Ванька внезапно задумался и задал вопрос, который заставил меня растеряться, я даже не знал, как сразу на него ответить.

– Я вот думаю, а моя мама на небе обидится, если я буду называть Алену мамой?

После паузы я ответил, что, конечно же, нет,

– Для нее там важнее, чтобы ты был счастлив.

Трудные судьбы

Время летело очень быстро. В школе Ванька делал успехи, хотя учеба и продвигалась с трудом. В морском клубе Ваньку полюбили, там у него тоже все развивалось успешно.

Но все же Ванька иногда грустил, ведь в Чапаевске в интернате у него оставался лучший друг Мишка. Он был на год старше Ваньки, и судьба у него была горькая.

Иногда жизнь наказывает безгрешного. За что? Я часто говорю, наши дети с разными судьбами, и все вроде это понимают, но насколько?

Детей, с которыми мы работаем в интернате, часто называют трудными…

Может, это и так, но чаще с ними тяжело не потому, что они плохо себя ведут, а потому, что судьба у них непростая.

Ваньку нашли зимой без сознания в сугробе у дороги рядом с мамой, которая была мертва…

Как он потом вспоминает, они переходили дорогу, а дальше… дальше… пустота. Так Ваня оказался у нас в коррекционной школе-интернате для детей-сирот.

Миша родился в большой семье. Были в самом раннем детстве у него и мама, и папа, а еще два брата и три сестры. Однако эта семья не была счастливой. Вечно пьяный отец постоянно избивал мать, были ссоры, были скандалы.

А потом отец умер, еще чуть позже сгорел дом, пятеро детей и женщина остались на улице.

Но рядом с домом находился сарай, Мишка был самый младший в семье и как никто был привязан к матери до последнего. Он до сих пор помнит эти дни: «Это был жуткий холод, а я был в одной маечке, я жался к матери». Миша говорит, мол, я всегда был рядом с мамой, просто не мог без нее.

Потом дядя Миши, брат отца, забрал всю семью к себе.

Но и тут не так все было просто. Старшая сестра Миши еще при живом отце предпочитала гулять на улице, она очень рано стала бродяжкой. Где она пропадала и что делала, Миша не знает.

Другую сестру Мишин дядя постарался поскорее выдать замуж. Миша говорит, она была хорошей девушкой и всегда тяготела к дому. Миша и у дяди находился рядом с матерью, что тоже вполне можно понять – младший, самый маленький. Но мальчик тогда многого не понимал. Мама начала сильно пить. Среднего сына забрала сестра отца, Мишкина тетя, которая понимала, что ребенок может пропасть. Со временем и дядя Миша не выдержал, маме Миши пришлось уйти, вместе с ней ушел и Миша со старшим братом. Мама нашла квартиру, но пить продолжала. Маленькая семья пьющей женщины не могла стать счастливой.

Со временем брат Миши начал бродяжничать.

Миша все реже и реже стал замечать брата дома, потом брат пристрастился нюхать клей, научился воровать, познакомился с нехорошей компанией.

Миша остался с мамой один на один, он был очень к ней привязан. Положение становилось все хуже и хуже.

Иногда с мамой случался приступ «белой горячки». Как-то раз, взяв Мишу с собой, мама отправилась к своему брату в Рузаевку, перемещались на электричке с пересадками, мама, как обычно, переборщила с алкоголем… И не узнала Мишу. Слезы не помогали, на все Мишкины причитания мама только кричала: «Где мой сын?» Мишке тогда было лет 9—10, сколько точно, он уже не помнит, но страх ребенка, оставшегося с невменяемой матерью, которая к тому же тебя не узнает, очевиден.

Пожалуй, страшнее всего для Миши было даже не потеряться, а то, что самый любимый человек на свете тебя не узнает.

Однажды мама пыталась броситься под поезд, опять Мишкины слезы. Она ненадолго опомнилась, передумала. Так Миша и рос. Неудивительно, что уличная романтика привлекла и его.

Он стал все чаще ездить в гости к дядям и тетям, гулять по городу, начал потихоньку подворовывать, иногда ночевал на улице, украденные деньги приносил матери.

Однажды Мишку поймала полиция, потом было медицинское обследование и приют. Но в приюте Мишка долго не задержался. Просидев четыре дня в «изоляторе», как только его оттуда выпустили, несмотря на морозный декабрь, в шортах, майке и шлепанцах Мишка ринулся домой к маме.

Он помнит, что мама, увидев его, плакала от радости. На следующий день в дом пришли две женщины из опеки, долго разговаривали с мамой.

Миша понимал, что его могут забрать навсегда, но этого, на радость Миши, не случилось. На какое-то время все осталось по-старому: Миша продолжал гулять на улицах, воровать, мама продолжала пить.

Позже ненадолго вернулась старшая Мишина сестра, до этого она где-то бродяжничала. Как-то вечером она вышла из дома, Миша увязался за ней. Чем сестренка занималась в темноте одна, Миша сначала не понял, просто почувствовал резкий запах. Сестра держала пакет, в нем оказался клей, она предложила попробовать Мише, Миша согласился, и ему понравилось.

Со временем Миша за день использовал до 8 тюбиков клея. Все чаще и чаще воровал, поэтому попадал в полицию, где вместо своего постоянно давал адрес одной из теть.

Как-то раз к этой родственнице нагрянула полиция, тетя все рассказала о жизни Миши, о его матери. Так он опять оказался в приюте.

Однако и в приюте Миша не остепенился, начались постоянные побеги. Мальчик возвращался к матери, продолжал воровать, деньги то приносил родительнице, то тратил на клей, иногда на карусели и кинотеатры.

Мишу снова и снова ловили и отправляли в ЦВИМП (Центр временного содержания для несовершеннолетних правонарушителей).

Потом возвращали в приют. Однажды директор приюта велел Мише собрать вещи. Так мальчик попал в наш интернат.

В первый год учебы и жизни в интернате все протекало по-старому. Миша продолжал сбегать то к родственникам, то к матери, нюхать клей, воровать.

Когда я пришел работать в Чапаевскую специальную (коррекционную) школу-интернат для детей-сирот и детей, лишенных родительской опеки, Миша находился в интернате уже год, по иронии судьбы, я увидел его в первый же день посещения школы.

Тогда я пришел обсудить трудовой договор, показать себя. Миша стоял в кабинете заместителя директора по воспитательной работе, его отчитывали за очередной побег из летнего лагеря, Миша замер с опущенной головой, но с непреклонным взглядом.

Видно было, что он стоял, молчал и слушал, а сам ждал, когда «воспитание» закончится.

На вид Мишке было лет 10, это был упитанный, с огромными глазами и выразительной мимикой лица мальчик.

Позже мы общались. Миша рассказал мне, что мама тяжело болела. Он прибегал к ней в больницу. На вопросы о здоровье она отвечала молчанием. Ей становилось все хуже, это был цирроз печени.

– Мама, ты умрешь? – спрашивал Мишка маму, но она молчала. Мишка плакал у ее кровати, понимая, что это конец. Только раз мама ответила: «Если со мной что-нибудь случится, возвращайся в интернат». Мальчик вернулся…

Встреча с морпехами

Я работал в интернате второй год, когда ребята нашей школы познакомились с морскими пехотинцами из Самарской региональной общественной организации ветеранов Военно-Морского флота «Центр военно-патриотического воспитания “Контингент”» и подопечного им военно-патриотического клуба «Тайфун».

Встречу организовали в летнем лагере ДЦ «Березки», где ребята отдыхали на каникулах.

Морпехи проводили в лагере военно-патриотические игры, зарядки, активно работали с детьми. Они хорошо влияли на ребят. Принимал участие в мероприятиях и Мишка. В то лето дети подружились с морпехами и студентами из «Тайфуна».

Со временем эта дружба стала укрепляться. После летних каникул были военно-туристские сборы, участие в параде и в военно-спортивных областных играх.

Миша всегда с нетерпением ждал приезда морпехов в интернат. Хотя он был еще мал для серьезных нагрузок, и в команду его поначалу не брали. Мальчик старался посещать занятия, стал пытаться бросить курить. Позже стало ясно, что команда «Родионовцев», именно так прозвали ребят журналисты и общественники, будет расширена. И Миша влился в ряды. Стал активным участником парадов, военно-спортивных игр, автопробегов.

Позже в интернате открылся свой военно-патриотический клуб «Гардемарины». Мишка был одним из его лидеров. Он многому научился, изменился к лучшему.

Расставание друзей

Ванька тянулся к Мишке, немного завидовал его успехам. Мишка сначала особо не подпускал к себе мелкого. Однако участие в совместных мероприятиях, общие интересы и увлечения сближали их. В конце концов они стали настоящими друзьями.

Поэтому Мишка с грустью провожал Ваню в Питер. Мальчики много общались в переписке. Мишка не хотел больше быть уличной шпаной. Пример морпехов подействовал на него. Он задумался про учебу, армию.

И снова сюрприз…

Ваньке почти до последнего не говорили, что Мишку решили взять в Ванькину новую семью. Все могло сорваться по разным причинам. Чтобы не обнадеживать мальчика понапрасну, Алена и ее муж действовали тайно.

Когда Ваньку как одного из лучших воспитанников уже Питерского морского клуба «Юнга» решили наградить путевкой в «Артек» – вопрос с усыновлением Мишки решился окончательно.

Родители сказали сыну про то, что Миша скоро приедет в Петербург. Не в гости. Насовсем. Друзья станут братьями.

Я не писатель, чтобы суметь передать вам все эмоции. Просто представьте себе, что мальчики не могли поверить в такое счастье. А сейчас большая семья планирует очередные каникулы.

Елена Кузнецова

Алик и я, или история одной маленькой приемной семьи

Почти четыре года назад в моей жизни появился мой мальчик, мой сын Алик, Альберт. Сказать, что моя жизнь изменилась, – значит ничего не сказать. Все буквально перевернулось с ног на голову. Причем быстро и кардинально.

До прихода в семью приемного ребенка у меня была хорошо оплачиваемая работа, регулярные зарубежные путешествия, посиделки с друзьями, посещение презентаций и вечеринок, любимый мужчина.

Вроде бы насыщенная жизнь, но в какой-то момент я начала ловить себя на том, что по большому счету все лишено смысла. Работа на большие корпорации сильно выматывала, приносила деньги, но не удовлетворение. Публичные мероприятия начали казаться бестолковыми и однообразными. С любимым мы не смогли родить ребенка и создать крепкую семью и поэтому расстались.

Взять ребенка из детского дома мне посоветовала мама. Эта мысль вначале очень пугала – пустить в дом, в семью незнакомого ребенка, из которого еще непонятно что вырастет…

Историями неудачного усыновления пугали друзья.

Но мысль постепенно зрела, развивалась и выросла в твердое решение. Мои поиски приемного ребенка продолжались недолго – три месяца. Он был первым, кого я приехала смотреть в регион, и на нем сразу остановился выбор…

Моего ребенка мне посоветовала прекрасный педиатр Наташа, которая работала с волонтерами и в качестве волонтера в разных детских домах. Я познакомилась с ней на одной из встреч приемных родителей. Именно Наташа поддерживала меня, консультировала и укрепила в принятии решения.

Получив направление на знакомство с ребенком от регионального оператора, я рванула ночным поездом в Республику Карелия.

Мы тогда с Аликом впервые встретились, поговорили, он мне все показал в детском доме, где живет, где играет и где у них огород. Но ребенка я тогда не забрала.

Когда сообщила по телефону о своем решении – внезапно начались сложные разговоры с мамой и сестрой.

В начале моих поисков они поддержали меня, мама даже подтолкнула, а когда дошло до дела – стали сильно возражать и отговаривать. Просили не портить себе жизнь. И конечно, приводили любимый в народе в таких случаях аргумент – плохая наследственность. Ребенок вырастет непременно преступником, вором, алкоголиком.

Я вернулась одна в Москву, но от мысли принять ребенка из детского дома не отказалась и продолжала поиски. Но Алик не выходил у меня из головы, раздумья продолжались, и, конечно, были бессонные ночи, сомнения и переживания.

Во время этих метаний я пришла на прием к знакомому психологу, очень мудрой женщине. Она, выслушав меня, предложила вспомнить, какие чувства я испытала, когда впервые увидела мальчика. Я ответила: «Теплые». Это было летом, он был налысо бритым и напомнил мне фото моего отца из его послевоенного детства.

Приняв решение в пользу Алика, я обновила медицинскую справку и со всеми документами отправилась опять в Карелию. В региональной опеке все оформили быстро, и на следующий день мы уже ехали ночным поездом в Москву.

Казалось, что мальчик подзабыл меня, хотя я регулярно звонила ему. Но тут он снова стал называть меня мамой. Потом уже, по происшествии времени, он с упреком спрашивал, почему я сразу не забрала его, еще летом. Приходилось оправдываться. Впереди еще ждали месяцы и даже годы адаптации и привыкания друг к другу. Вообще, оглядываясь назад, понимаю, какой это сложный шаг не только для меня, но и для ребенка – ехать в новый, незнакомый город к незнакомой женщине. Каким надо быть смелым и как хотеть попасть в семью!

Сейчас, когда мой сын вспоминает детский дом, его жизнерадостное лицо грустнеет, появляется тень печали…

Процесс привыкания у Алика шел именно так, как рассказывали в Школе приемных родителей. В этот период были и истерики, и скандалы, и катание по полу, отказ от какой-либо еды, кроме йогуртов, причем только с клубникой, ломание дверей и мебели, драки, игры в грудничка с требованием соски и памперсов, ночные скачки по квартире, бессонные ночи и другие прелести. Мы прошли все!

Мне хотелось получить смысл жизни, и я получила его сполна. Алик оказался трудным ребенком, которому нужна была социализация, обучение правилам общения и поведения.

Еще у него есть проблемы со здоровьем и не очень ладится учеба. У меня теперь очень большой фронт работ и забот!

Периодически я читаю статьи психологов на тему мотивации людей брать детей из детских домов, они делят причины на правильные и неправильные. Например, принять ребенка в семью сразу после гибели родного дитя – неправильная мотивация, так как не пережито горе, и одиноким брать ребенка, чтобы было кому подать стакан воды в старости, – тоже неправильно.

Я не знаю, правильная ли у меня мотивация, но осознание того, что я меняю к лучшему жизнь одного ребенка, а он делает более полной мою жизнь, его успехи, даже небольшие, дают радость и силы преодолеть все сложности. Для меня также очень важно, что мальчик сразу принял меня и стал называть мамой.

Алику нравится, когда я его беру на наши семейные посиделки с участием тетей, дядей, бабушек и двоюродных и троюродных сестер и братьев. Он приходит в неописуемый восторг, когда вокруг толчется народ, его гладят, тискают, дарят шоколадки, обнимаются и произносят тосты.

PS: В последнее время сын просит меня о братике и присматривает мужа. Возможно, в скором будущем наша семья будет расти.

Оксана Кузнецова

Исповедь приемной мамы, или детозависимость

У нас с мужем семеро детей, четверо из которых приемные. Друзья и знакомые, родственники, каждый в свое время обязательно недоумевал: «Заче-е-ем?! Зачем так много?! Забрали бы одного ребенка, маленького, усыновили бы, дали бы ему все…»

Сейчас я расскажу вам, как мы «докатились до такой жизни».

У нас было двое своих детей, и мы решили забрать Антона.

Когда я выходила с ним за руку из детского дома, дети из его и других групп гуляли. По ходу нашего движения к воротам мы обрастали провожающими. С половиной из них я успела познакомиться за время встреч с Антоном в стенах детского дома. Дети от 4 до 11 лет шли рядом, толкались, цеплялись за меня, забегали вперед, разворачиваясь ко мне лицом. Спрашивали наперебой, сколько мне лет, есть ли у нас в семье папа, где я живу, далеко ли Москва, есть ли у нас дома чипсы, полечу ли на самолете или поеду на поезде, есть ли у нас кошка или собака и так далее.

Один мальчик лет 10 пытался использовать эту пару минут, дабы договориться со мной, чтобы я забрала его к себе или нашла ему другую семью. Потом присоединились еще несколько. Начали спрашивать, с надеждой заглядывая в глаза, не нужен ли мне еще один мальчик или девочка. Возбуждение от того, что они провожают товарища, переросло в какое-то всеобщее тревожное волнение. Воспитатели кричали, чтобы дети остановились, чтобы вернулись на свои площадки, но они продолжили путь со мной до самых ворот. Надеялись.

Истерия началась, когда мы с Антоном вышли за ворота. Пространство разделилось на «там» и «здесь». Я с Антоном шла «здесь», по асфальтовой дорожке, к автобусной остановке. Параллельно нам, «там», за забором, двигалась группка детей, ничейных мальчиков и девочек.

– Оксанаааа! Когда ты приедешь сюда еще?

– Оксанаааа! Ты приедешь еще?

– Забери меня-аа!

– Я хочу с тобооой!

Забор кончился, угол.

Дети не могли идти дальше параллельно с нами. Свои лица они просунули сквозь прутья. Кричали. Рыдали. Они и я. Было очень тяжело разворачиваться к ним спиной, оставлять их у забора и идти дальше. Ладошка Антона в моей руке. Перед ним открывается новая жизнь, во всей полноте возможностей и перспектив, с мамой и папой. А остальные оставленные дети?..

Их перспективы…

Нет…

Так не должно быть.

Вот тогда в моем, не знаю, сердце или разуме, зародилась мысль. И через несколько месяцев она совершенно однозначно оформилось в наше с мужем решение, что мы заберем в семью еще детей. Столько – на сколько хватит сил, времени, навыков, в конце концов, «койко-мест» в нашем доме.

Поэтому, немного погодя, мы забрали сразу трех родных сестричек: Лену, Надю и Веронику. А через год у нас родилась Злата. Вот и получилась такая большая семья.

Наши приемные детки уже 5 лет с нами, ужасы адаптации позади.

Ничейные мальчики и девочки продолжают смотреть на меня с фотографий из федерального банка детей-сирот. Свободные койко-места не дают покоя.

Детозависимость – шутят коллеги.

Надежда Демочкина

Поздно не бывает

Я приемная мама уже более 7 лет. Дети в семье с младшего возраста. И, как и многие, учась в ШПР (Школе приемных родителей), я была уверена, что если ребенок старшего возраста, то не привыкнет и мы не сможем стать для него близкими.

Но судьба свела меня с мальчиком, который всю жизнь жил в системе (в домах малютки, интернатах и так далее), много из-за поведения «лечился» в психушках, и на момент нашего знакомства ему уже было 26 лет. Называю мальчиком потому, что воспринимала его именно как большого ребенка. Он и вел себя совсем не как взрослый человек. Имя скрою, пусть будет Сережа.

Отношения Сережи с женой на тот момент (да и с окружением) были похожи на сериал «Санта-Барбара пролетает над гнездом кукушки». Непонятно было, как он добрался до Москвы, как смог завести серьезные отношения и вообще как выжил.

Получилось, что я потихоньку начала помогать Сереже. Сначала советами. После моих подсказок он с юристами собрал и подал документы на жилье, которое ему, естественно, не дали.

Потом жена выставила его из квартиры и уехала с ребенком в другой регион. Мы нашли Сереже временное место для проживания, но фактически он стал жить с нами и с нашей семьей.

Начал помогать мне с детьми, на тот момент у нас с мужем родился четвертый ребенок. С момента «прихода в семью» парню снесло крышу от воспоминаний, страхи и ужас прошлого не давали ему спать. Мы с мужем слушали, слушали, сочувствовали его прошлому, искали ему психолога.

Один кризисный психолог МЧС вообще, пообщавшись с ним, сказал, что никто не будет с ним работать, его нужно срочно в психушку и желательно лет на пять минимум. Представляете, как забавлялся наш мальчик со своим системным опытом общения с психологами? Они же для него как подопытные кролики – верят всему, что придумает.

Однажды случилось чудо, и Сережу по моей просьбе приняла на консультацию Людмила Петрановская. После общения с ней Сережа долго ругался, спорил. Но через несколько недель записался к ней снова. Встреч было немного, но даже спустя четыре года он вспоминает о них как о том, что реально изменило его «установки».

В дальнейшем он уже в фонде «Арифметика добра» посещал психолога Наталью Валентиновну, и отношение было совершенно другим, как к процессу реабилитации.

Я очень благодарна своему мужу за огромное доверие, достойный пример и помощь во всем. Сложно впустить в свою семью взрослого 26-летнего мужчину с психологическим развитием на 12-летний возраст. Многие, особенно родственники, не понимали нас, и, наверное, до сих пор не понимают. Любимый вопрос: «А кто он вам?», на который у нас всегда разный ответ.

Было с Сережей много бытовых катастроф, откровенной глупости, наивности и даже грубости. С ним всегда не очень просто, например, был период, когда он понимал только повышенные тона, иначе это разговаривают не с ним.

Дети иногда спрашивали: «А почему ему можно так говорить и поступать?» И я объясняла, что «он жил в интернате всю свою жизнь, у него не было мамы и папы, которые могли бы научить его заботе, любви, уважению и даже правильному поведению». Как-то так, в разных вариациях, конечно.

Многое меня поражало, у него никогда при нас не было проблем с алкоголем и наркотиками, и даже ни разу он не ходил гулять ночами на «поиски приключений», было ощущение, что Сережа вообще не хочет выходить из дома.

Дети его полюбили, он сам всегда очень трепетно относится к детям. Это реально здорово, как он играет с малышами. Полностью отдается процессу, не отвлекается на дела, относится к ним как к равным, учит добиваться результата и поддерживает, если сразу не получается.

Прошло больше четырех лет. Сережа теперь живет самостоятельно. Работает, снимает жилье. Мы созваниваемся, он приезжает к нам в гости, спрашивает совета, делится новостями, успехами и готов всегда помочь. Мы родные люди.

Официально развелся с женой и через суд установил порядок общения с ребенком, платит алименты. Выигран его иск по жилью в Верховном суде, хотя тяжбы еще продолжаются. Значит, будет у Сережи и свое жилье.

Психологи скажут, что он социализировался. Что произошли глобальные изменения в его отношении к людям и к жизни. А я чувствую, что он успокоился и внешне, и внутренне.

Андреа Петуховская

Четвертый не лишний

Несколько лет тому назад в далекой Сибири жил очаровательный мальчик – голубоглазый блондин, как с картинки. У него были папа и мама, бабушка и дедушка. Жил и не тужил. До того самого дня, который обернулся для мальчика страшным сном. На пороге собственного дома на папу напали грабители и сильно его избили. Когда отец умер, мама пропала без вести.

Заботливая бабушка, которая души не чаяла во внуке, старалась изо всех сил, чтобы внук ни в чем не нуждался. Ей было ох как непросто. Потеряв единственного сына и сноху, оставшись с маленьким ребенком на руках, эта храбрая женщина ухаживала за тяжело больным мужем. После перенесенного инсульта ему не становилось легче. Пожилой мужчина сначала потерял способность говорить, а с годами не смог передвигаться и ослеп. Сколько же горя может выпасть на судьбу одного человека?

Наш мальчуган, вопреки всем несчастьям, продолжил ходить в школу. До тех пор, пока его в один солнечный день оттуда силой не забрали чужие люди. Целых два дня храброму мальчику удавалось от них убегать, перепрыгивая школьный забор. Когда взрослые все-таки схватили его и насильно увезли в незнакомое место, мальчик двое суток не ел, не спал и без устали плакал. Он плакал о бабушке, которая его в эти дни отчаянно искала и не могла найти, а ему не разрешали ее утешить. Такое большое сердце было у этого необыкновенного ребенка. Его лучезарная улыбка сменилась слезами, вместо теплого семейного очага появился детский дом. Вся эта история могла бы кончиться грустно, если бы не…

Правнучка чехословацкого легионера, кстати, голубоглазого блондина, который 7 лет прожил в плену в Сибири, она с раннего детства мечтала учиться в Москве. Над девочкой все насмехались, а она не сдавалась. Наверное, когда чего-то очень хочешь, оно сбывается, даже если кажется, что это невозможно.

Девочка выросла, окончила московский институт. В последний год судьба преподнесла ей большой сюрприз. Она встретила удивительного мужчину из российской глубинки и сказала ему свое «да». Раз и навсегда. Вот так просто начала сбываться ее вторая мечта. О большой и счастливой семье, в которой очень любят друг друга.

Шаг за шагом жизнь налаживалась. В семье появилось трое детей. И в радости, и в горе супруги стояли рядом друг с другом, и в минуты, когда жизнь висела на волоске, и позже, когда из полной нищеты выбились в люди.

Он работал не покладая рук, а она, хрупкая женщина, при этом сильная духом, посвятила себя детям и дому. Ее не манили ни карьера, ни деньги, ведь ее мечта сбылась, и она была счастлива. Казалось бы, о чем можно еще грезить, чего желать? Дом – полная чаша, машина, муж – успешный предприниматель.

Счастья много не бывает? Как знать. Одним осенним вечером мама, то ли в шутку, то ли нет, предложила папе взять ребенка из детского дома. Не то чтобы еще родить не могли. Им захотелось поделиться тем, что у них было.

Слово за слово, папа идею подхватил, дети приняли на «ура». На семейном совете решили искать мальчика. Нет, не малыша. Дети уже были подростками, вот и пал выбор на сверстника.

Мама стала знакомиться с разными людьми, вступила в группы приемных родителей. И совершенно незнакомая женщина отправила ей фотографию со словами: «В Сибири есть такой замечательный мальчик, если бы я могла, я бы сразу за ним вернулась».

С экрана на маму смотрели печальные незабудковые глаза. С первого взгляда она утонула в их глубине и бесповоротно пропала. Папе мальчик хоть и понравился, но он был так далеко. Это ведь полное безумие – бросить троих любимых детей и лететь за тридевять земель к неизвестному ребенку, который вполне может не захотеть с тобой общаться. Разум отказывался, а сердце звало. Мама продолжила поиски, но сколько бы она ни искала, сколько бы ни звонила, ни спрашивала, а другой мальчик не находился.

Они не знали этого, но мальчик их давно ждал, а бабушка без устали просила Бога о том, чтобы любимый внук не попал в казенные стены. Чтобы его взяли в хорошую семью. Молитвы ее были услышаны.

Зимним утром раздался звонок. Знакомая семьи – известная актриса, купив билеты на самолет, в мгновение ока решила семейную дилемму.

Как же страшно было лететь навстречу судьбе, туда, где прадед жил не по своей воле. В далекую Сибирь, где маленький голубоглазый блондин со слезами на глазах сказал свое «да», которое в любую секунду могло превратиться в «нет». Ведь он так любил бабушку и не хотел оставлять ее одну.

С тех пор прошло два года. Четвертый ребенок в счастливой семье оказался совсем не лишним, как не лишней стала и третья бабушка.

Пока мама и папа ездили за своим чадом, познакомились с этой невероятной, сердечной и очень интеллигентной женщиной, которая стала настоящей бабушкой для всех их детей.

Ребята приняли брата так, как будто он всегда был с ними, и по сей день удивляются, как же это он не помнит веселые события их раннего детства.

Папа привыкал дольше всех.

Целый год ему казалось, что в доме задержался в гостях друг детей и никак не съезжает.

У мамы большое сердце, в нем много любви. Хватает на всех четырех детей и мужа, на близких и родных.

Татьяна Руднева

История приемной мамы

1. Моя предыстория

У моей истории есть предыстория.

Обе мои бабушки, и мамина и папина мамы, были сиротами. Поэтому я всегда знала, что такое явление существует. Мамина мама была из ближайшего Подмосковья и попала в «столичный» детдом в раннем детстве в середине 20-х годов. У нее были братья-сестры, но в учреждении их отношения никак не закрепились, и они потеряли связь друг с другом. Потом была война, тяжелая работа и рождение моей мамы в 1946 году. Отец мамы жениться не собирался и сразу улетучился.

Папина мама тоже осиротела в раннем детстве. Но не попала в учреждение – ее растила старшая сестра. Старшие дети в семье успели получить хорошее образование, а вот на нее уже не хватило ресурса. И бабушка была обижена на старших, что ее использовали как домашнюю работницу, а образования не дали. Видимо, этот факт сказался на отношениях между ней и старшими братом-сестрой: к моему появлению они тоже перестали общаться, даже прекратили переписку. Меня это еще в детстве удивляло, вроде были родственники, родные братья, сестры, а связи нет, и не было желания ее восстановить.

Муж бабушки погиб на финской войне в 1939-м, и мой годовалый папа остался без отца, а я без дедушки.

Вот так моя родительская семья получилась довольно маленькая: мама, папа, брат, я и две бабушки. Родители жили, мягко говоря, не слишком дружно, это сказывалось на общей атмосфере в семье. И я, маленькая, делала вывод: как хорошо, что родственников мало. Каждый человек – это воз проблем. Только б никто больше не появился.

2. Мой опыт

Важный эпизод раннего детства сильно повлиял на меня и запомнился. Мой отец служил в Заполярье, и меня примерно годовалую отправили жить к бабушке в Москву. Похоже, это были два самых радостных года моего раннего детства.

Мы с бабушкой обожали друг друга. Потом меня забрали обратно, и начались мои печали. Брат, старше на 5 лет, не был рад сопернице за скудное внимание родителей. А силы-то наши были ох как не равны! Он так и говорил мне, я у мамы с папой всегда был, а тебя вот привезли зачем-то откуда-то, ты не наша. И у меня все детство было это сомнение и вопрос, кто я для них и где моя стая.

Родители и не пытались меня приблизить – последствие их тяжелого военного-послевоенного детства. В их понимании забота о ребенке – это соблюдение режима сна, питания и гигиены.

Все было четко и по расписанию. Но, представьте, с 3 лет меня ни разу ни мама, ни папа не держали на руках, не целовали, не называли ласково, я никогда не могла радостно подбежать к родителям, встретив на улице, и обнять. Я не могла пожаловаться ни на что, это было запрещено. Родители не защищали от нападок старшего брата. Приходилось подавлять слезы и любые другие чувства, эмоции.

Потом началась музыкальная школа в 5 лет, потом общеобразовательная десятилетка.

И мой круг общения стал расти. У меня всегда было много друзей-подруг, у них были теплые любящие мамы, и я многому научилась у них. Их доброты и ласки хватало и на меня, но основа восприятия себя, к сожалению, все равно больше зависит от отношений в своей родной семье. Я обожала ездить летом в пионерский лагерь, ведь там так много детей! И с нетерпением ждала 1 сентября, ведь и в школе тоже так много всего интересного. И только дома было печально и неуютно.

Когда я стала посещать ШПР (школу приемных родителей), этот период моего раннего детства мне стал очень понятен. На одном занятии было упражнение «Перемещение». Да, это было то, что произошло со мной. Меня изъяли из доброжелательной теплой среды у бабушки и поместили в равнодушно-холодную родной семьи. Можно сказать, что я пережила недоудочерение, и возвращение в семью, наоборот, принесло мне ощущение утраты на долгие годы без возможности «погоревать». Даже больше! В раннем детстве у меня было желание, чтоб меня приняли в семью, чтоб меня удочерила моя собственная мама и вообще чтобы у меня появилась МАМА.

Наверное, поэтому я обращала внимание на информацию о людях, принимающих или спасающих маленького ребенка. Мне было лет 6, когда я краем глаза смотрела «Семнадцать мгновений весны». Конечно, самое важное, что я там увидела, это как отважная радистка Кэт спасает чужого ребенка, рискуя своей жизнью, несмотря на то что у нее уже был свой собственный малыш.

Потом «Место встречи изменить нельзя». Какой самый важный момент по-вашему? Когда Шарапов выходит после выполнения смертельно опасного задания, куда он идет? Нет, не к друзьям-сослуживцам и даже не к девушке. Он идет забирать себе того самого подкидыша. Какое у него опустошение в душе, когда ему говорят, что ребенка уже забрали! Только теперь он идет к девушке. Счастливый финал, ребенка забрала возлюбленная Шарапова, слезы радости у героев и у зрителей.

Тогда в детстве я не планировала, что вот вырасту и сама стану приемной мамой. Но когда слышала истории о каких-то сиротах, всегда думала: если мне так неуютно в своей семье, то каково им? А представляя будущее, не сомневалась: у меня будут дети. О муже и замужестве не мечтала, видимо, деструктивная родительская семья повлияла. А вот дети обязательно будут, именно дети, а не один ребенок! Будут тогда, когда у меня самой все будет хорошо, когда будет свой дом. Потом, уже будучи взрослой, я залечивала раны в своей душе. Долго работала с психологом, было тяжело.

3. Путь к детям

Закончились школа и университет. Я вроде уже не маленькая, но взрослой пока не стала. Начался поиск себя. Поняла, что не могу работать в офисе, и оставила профессию архитектора. Стала тренером, это оказалось то, что надо! Провела множество успешных выездных семинаров, месяцами путешествовала по Индии и объехала пол-Европы. Написала несколько хороших статей. Пожалуй, я нашла себя. И только своего дома у меня долго не было, приходилось снимать жилье. Когда же квартирный вопрос решился, я вернулась к своей детской мечте. Мечте о счастливом детстве!

Начала готовиться к этому шагу со всей ответственностью и сначала год ходила в клуб приемных родителей на все лекции, тренинги и занятия. Параллельно прошла ШПР.

Наверное, самое главное, с чем надо разобраться желающим принять чужого ребенка, – это мотивация и «розовые очки». Пожалуй, розовых очков у меня и не было. Я тренер с двадцатилетним стажем. И каждый второй взрослый, если не чаще, при ближайшем знакомстве оказывается с детской травмой, почти все недолюбленные, с чувством вины или страдают от непринятия себя. Это проявляется и в поведении человека, и в теле, в его осанке, взгляде, в разговорах. Все родом из детства.

С мотивацией разбираться надо всем, чтобы не произошло переноса или проекции. Это термины из психологии. Если свои детские травмы и обиды не переосмыслены, то при соприкосновении с травмированным ребенком похожие травмы могут срезонировать, или интерпретация происходящего будет сильно искажаться под воздействием своих эмоций и чувств.

Пришло время собирать документы и определяться с детьми. К этому времени я точно понимала, что хочу больше двух детей. Сейчас я состою в нескольких группах приемных родителей и знаю много примеров многодетных приемных семей, в которых брали не только малышей, но и больших детей – школьников, подростков. Но чаще всего кандидаты в приемные родители ищут только одного маленького ребеночка. Чтобы семья максимально соответствовала норме. Даже шутка есть такая: голубоглазую годовалую девочку, дочь профессора и балерины. Это понятно – растить любого ребенка тяжело, даже одного.

Оценила свою ситуацию. У меня «нормы» не получается никак. Я без мужа, на мне мама с деменцией, от нее не будет помощи, она полностью от меня зависит. Учитывая, что я работаю, будет еще няня. Пожалуй, три взрослых человека на одного ребенка – это неправильно. Но главное, что повлияло на мой выбор, – это само мое представление о семье. Я хочу, чтобы у ребенка было много близких, родных душ, а не одна только мама. Значит, должны быть братья-сестры.

Я слышала о «паровозиках», но сама не рассчитывала на такой случай. Представляла себе другую картину, наверно, по-детски наивную. Я приду в учреждение и возьму троих детей примерно одного возраста и буду их воспитывать как родных братьев-сестер. Мне сразу виделось, что численный перевес должен быть на стороне мальчиков. И вот я пришла в опеку писать заявление. Я обсудила с инспектором опеки мои представления о трех детях и сама засомневалась из какой-то ложной скромности. Стала писать заявление на двоих детей. И три раза делала ошибку и переписывала. Опека терпеливо ждала, когда же я без ошибки заполню заявление, и сказала, что, похоже, я все-таки троих найду. Я получила разрешение на двоих детей и доброжелательный комментарий, что если найду троих, то быстро переделаем заключение.

Теперь у меня был пакет документов и положительное заключение. Через четыре месяца мне предстояла командировка на месяц в Индию. Ее нельзя было отменить или подвинуть. Поэтому я решила пока даже не заходить в базу данных, чтобы не расстраиваться. Не будут же меня дети полгода ждать. Как потом оказалось, меня ждали!

После командировки я вернулась домой, полная решимости и сил. Дальше все шло быстро и достаточно легко. Я приехала в гости к моим друзьям, которые меня очень поддерживали и сейчас поддерживают в моем родительском деле. И мы вместе открыли региональную базу.

Я СРАЗУ увидела мою троицу! Сиблинги. Даже непонятно, как так могло произойти, но они просидели в Доме ребенка целый год, и их никто не забирал. Более того, опека меня заверила, что я первый кандидат, который за ними приехал. Это было просто невероятно, ведь дети – малыши, старшему было 4,5 года, здоровые милые детки! Паровозик – два брата и сестра. У младшей девочки было большое отставание в развитии, но никаких серьезных диагнозов. Может, все дело в том, что их трое?

4. Знакомство

Я в срочном порядке переоформила документы на трех детей и поехала в соседний город знакомиться. По телефону местная опека описывала детей как если была умеренная умственная отсталость, не ужас-ужас, но непросто-непросто. Я была к этому готова, в ШПР предупреждают, что по факту состояние детей оказывается лучше, чем их описывают в опеках, и ориентироваться надо на факты, а диагнозы проверять. И даже представитель Дома ребенка старательно мне объясняла, что дети непростые и чтоб я не поддавалась эмоциям.

Когда мне их привели, я уже не сомневалась нисколько – мои детки. Младшая девочка полутора лет действительно была кот в мешке. Отставание в наличии. Но тогда у меня был настолько боевой настрой, что я бы взяла ее в любом случае. В свои полтора года она не вставала, только сидела самостоятельно, не произносила ничего, даже не пробовала лепетать, эмоций не выражала и ничем явно не интересовалась. Если она на прогулке просыпалась в коляске, то просто молча продолжала лежать и насупленно смотрела вперед. Ее надо было старательно вовлекать в любой процесс. Надо отметить, что ее развитие в эмоциональном плане сразу рвануло вперед, как будто она с первого контакта со мной поняла, что теперь у нее есть свой взрослый, есть, для кого развиваться.

Я стала ездить к моим деткам почти каждый день, чтобы они привыкали ко мне. Первая прогулка по территории Дома ребенка, конечно, была самая забавная. У меня же не было такого опыта раньше! Мне было велено ждать на улице. Детей одели и вывели, младшая в коляске. И вот я одна с тремя сразу. Ну, думаю, вдруг они сейчас бросятся врассыпную? А я с коляской еще, не отойдешь, вдруг девочка вывалится? Как я их по территории ловить буду!

Впереди были майские праздники. Наше общение в Доме ребенка растянулось почти на месяц. Дети меня сразу приняли очень хорошо и всегда ждали, когда я приеду с ними гулять. Я им представилась по имени и слово МАМА не произносила.

Дней через десять няни в группе проговорились. Я жду свою троицу, открывается дверь, выбегают мальчишки, обнимают меня, и старший говорит: «А у нас скоро будет мама, мама, это так здорово!» И глаза закатывает от удовольствия. Я его спрашиваю, а что это такое – МАМА? Ничего вразумительного он не ответил, понял только, что МАМА – это значит что-то очень хорошее, что-то вроде подарка. Тогда только я сказала, что МАМА – это я!

Забрала я их домой 1 июня, в День защиты детей. Так что теперь для меня 1 июня это действительно личный праздник, я защитила детей, сразу троих!

5. Адаптация

К тому, что мы скоро будем жить вместе, я готовила детей заранее. Рассказывала, что дома их ждет бабушка и две маленькие собачки, показывала фото и видео. Дети очень ждали переезда. И вот 1 июня дети уже были дома.

Началась адаптация. Так как я готовилась к тому, что все будет ОООЧЕНЬ сложно, на деле все оказалось намного проще. Я боялась, что у детей будут ночные кошмары или неуемные истерики, что на прогулке они будут убегать, ждала проявлений аутоагрессии. Или что они будут агрессивны друг к другу. Пока мы гуляли в Доме ребенка – это одно, но вдруг, попав в новую обстановку, у них случится шок?

Многие страхи отпали сразу же. Мальчишкам я купила двухъярусную кровать. И как только они зашли в комнату, конечно, залезли на второй ярус и часа 1,5–2 без остановки слезали-залезали. Я подумала: наверное, это большая ошибка – поставить малышам, которым 2,5 и 4,5, двухъярусную кровать. Я боялась выйти из комнаты. Вдруг попадают? Но ребята оказались ловкие, вели себя адекватно и не собирались падать или спрыгивать со второго яруса. Хорошо, что няня работала с первого же дня и, как опытный человек, меня успокаивала и многому научила.

Тихий час в первый день пропустили, были в дороге. Первый ужин прошел отлично. Забегая вперед, скажу, что манипуляции и капризы по поводу еды начались только через месяц.

Пришло время укладывать спать. Тут младшая дочка и стала выдавать эмоции. Она так резвилась и радовалась в кровати час подряд, что пришлось ее запеленать. Я первый раз в жизни запеленала ребенка. Дочка сразу уснула. Весь первый месяц ее приходилось на ночь и на тихий час пеленать, иначе не засыпала. Сосала большие пальцы, крутилась-вертелась. И вообще начинала сосать большие пальцы всегда, как только оставалась без адресного внимания. Средний мальчик обсасывал все углы на пододеяльнике так, что можно было отжимать. Его приходилось долго укачивать, по 2–3 часа, плохо помогало. Невролог прописал ему гомеопатию, но тоже не помогало. Старший засыпал хорошо, но через какое-то время в слезах просыпался. Но его можно было легко успокоить, и он опять засыпал.

У меня две собачки породы чихуа-хуа. Одна веселая и дружелюбная, другая очень пугливая, но не злая. Я сначала закрыла собачек в другой комнате. Когда же дети присмотрелись к обстановке в нашей комнате и освоились, я по одной принесла собачек и показала детям.

Средний мальчик пару дней побаивался собачек, потом привык. А старший и младшая сразу пришли в восторг от животных и начали их активно тискать, иногда слишком рьяно.

Сейчас контакт с собачками у детей идеальный. И никакой аллергии! Я уверена, что аллергия на животных у людей имеет психосоматический характер, а посему у моих детей не может быть такой аллергии. Дети очень любят, когда мы ходим гулять в парк, и брать собачек на прогулку тоже. У нас такая большая компания получается.

6. Старший сын

Через месяц я посадила детей в машину, и поехали кататься по району. Вдруг старший говорит:

– А у меня есть папа!

– Расскажи мне про папу.

И тут пошла информация о прошлом. К сожалению, ничего хорошего. Он периодически вспоминал одну и ту же ситуацию. Сначала папа избивает маму, много крови, потом голодный ребенок просит у отца есть, но тот не дает и бьет также и сына. Отец побил его ремнем с пряжкой. На момент, когда дети попали в дом ребенка, старшему было 3,5. Как можно избить ремнем малыша?! У него есть шрам на голове, возможно, после того случая.

Конечно, из благополучных семей дети не попадают в учреждения, в критические моменты помогут родственники или люди сами находят ресурсы для выхода из сложной ситуации. В худшем случае детей подхватит кто-то из близких, или родня, или оформят опеку.

Вообще, как ни странно, старший вспоминал только папу и очень его боялся, хотя не видел его уже больше года. А образ кровной матери стал вытесняться.

У старшего мальчика была умеренная, но явная педагогическая запущенность, проблемы с речью и с вниманием. И общаться с ним было не просто. При том, что он сам по себе очень эмоциональный и доброжелательный, светлый мальчик, он не слышал обращенную к нему речь. Скорее всего, в кровной семье с ним не разговаривали. Даже если к нему обращались по имени, он словно не слышал и не реагировал. Буквально, чтобы поговорить, надо было наклоняться, брать за руку и устанавливать зрительный контакт. Тогда только он понимал, что обращаются к нему. Но то, что надо отвечать на обращение, было тоже ему не очевидно. А если он и отвечал, то часто невпопад или вообще не в тему. Например, скажу: «Какие у тебя тут интересные игрушки на полке», а он на это: «Облака в небе, они такие большие!» И при этом так радостно и эмоционально глазами похлопает и руками поведет. Артист! Примерно полгода потребовалось на формирование навыка слышать обращенную к нему речь и отвечать.

Каждый вечер перед сном я детям что-то читала. Или стихи, или простые рассказы про животных. Старшего спрашивала, о чем мы только что прочитали. Вот тут я действительно пришла в расстройство. Он не мог ничего пересказать. Вообще! Просто он не воспринимал на слух больше двух-четырех слов подряд, хотя с удовольствием сидел рядом и смотрел на картинки. Например, прочитала про семью тигров предложений восемь. Спрашиваю, про кого рассказ? Непонимание полное. Тогда я упростила задание до минимума. Я читала по одному предложению и просила повторять за мной по два-три слова. Ситуация осложнялась еще тем, что у него были логопедические проблемы, и просто что-то произносить было сложно, во рту каша и слюни пузырями. Физиотерапевт в поликлинике даже предложила ему постимулировать мышцы щек, чтоб ускорить процесс, но я решила подождать результатов от работы с логопедом.

Еще явно был дефицит внимания, но не настолько, чтобы заподозрить СДВГ. Проблемы были не столько неврологического характера, сколько психологического. Его тревожность выражалась в том, что он все время сканировал обстановку вокруг, а не сосредотачивался на том, что ему самому было бы интересно, на игрушках или речи взрослого. В результате он все время хотел то, что первыми взяли другие дети, а свой выбор не делал. Если же он первым что-то брал, то потом все равно ему нужно было отнять то, что взяли брат или сестра.

У старшего кризис случился месяца через два. Ему было 4,8. Он проснулся ночью от рыданий и очень долго не мог успокоиться. Я завернула его в одеяло и укачивала, как младенца. И заверяла, что больше ничего плохого в его жизни уже не будет, плохое было давно в прошлом, и тот папа уже не появится, теперь у него есть я, свой дом и семья. И все будет только лучше и лучше. Он успокоился и уснул, утром еще потемпературил и поплакал, но уже без рыданий, проспал до обеда. А когда проснулся – это был уже другой ребенок. Видимо, в его голове что-то сложилось, и он меня действительно принял, хотя мамой называл сразу. Проснулся и говорит:

– Мамочка, ты такая хорошая! Я тебе костюм подарю!

– Спортивный? – предполагаю я.

– Да.

– Папа маме дарил спортивный костюм? – опять предполагаю я.

– Да.

Это было трогательно до слез и очень смешно. Я представила себе такую семейку гопников, как в комедиях изображают.

Потом позже, зимой, он заболел коклюшем, еще плакал по ночам, но это было на фоне болезни и быстро проходило.

Еще он отличался большой эмоциональной подвижностью. Мог картинно упасть на пол и зареветь. Если что-то легко с первого раза не выходило, начинал противно-гнусаво ныть: «Не буду, у меня ничего не получается!» Но мне как-то сразу удавалось различать, когда он действительно искренне расстроен, а когда манипулирует. Когда манипулировал, достаточно было спокойным тоном аргументированно объяснить, в чем он не прав. Если же расстройство было неподдельное, то требовалось сочувствие и чуть больше времени. Нужно было обнять и проговорить то, что он чувствует, и обозначить словами произошедшее. И это реально работало! Такой опыт для меня был новым, хотя теорию я изучала в ШПР.

Два-три раза в неделю я приглашала педагога домой, она занималась сразу со всеми тремя детьми. Даже младшая стала вовлекаться в процесс за братьями. Старший сын дома при таком персональном подходе выполнял задания без проблем. За пару летних месяцев мальчики полностью выучили буквы и цифры. Но это мелочи! Главное, какой прорыв случился в эмоциональной сфере. Старшего я забирала из Дома ребенка малышом. А к первому сентября это уже был маленький парнишка!

С первого сентября оба мальчика пошли в детский сад, радостно и с удовольствием. Но на групповых занятиях старший, конечно, отличался от сверстников. Ну, и свои способности картинно падать на пол или в грязь на площадке, реветь, если кто-то его опередил, старший демонстрировал регулярно. К счастью, воспитатели попались понимающие и на ребенка не давили, но и не потворствовали.

В саду подключились логопед и психолог. Иногда психолог забирала старшего на индивидуальную работу. Как-то под Новый год она попросила его нарисовать семью. Сын нарисовал черным карандашом себя на весь лист. Потом дорисовал брата. Психолог намекнула, что, может быть, еще кто-то есть? Тогда он пририсовал маленькую сестру. И все.

А весной он сам нарисовал уже совсем другую картину. Малиновым карандашом нарисовал себя, я большая стою сзади и обнимаю его со спины, а рядом отдельно брат и сестра маленькие. Картина получилась такая красивая! Просто невероятно, в ней все было так гармонично, я даже подумала, что ему кто-то помогал. Но нет, сам!

7. Средний сын

Средний мальчик изначально был на удивление гармоничный и ровный во всем. В свои 2,5 года он проявлял такие качества, как великодушие и сочувствие, был вдумчивый и волевой. Он достаточно хорошо говорил для своего возраста, все-таки его основы речи закладывались в Доме ребенка в спокойной благоприятной атмосфере. Из троих детей он первый почти сразу принял меня сердцем. Тревожность на него накатывала периодами и проявлялась в боязни засыпать и в боязни воды. Про поплескаться в ванне с пеной не могло быть и речи. Помыть ребенка даже под душем было проблемой. Каждый раз, когда дело доходило до мытья головы, он становился фиолетового цвета и орал как резаный. Как только процедура заканчивалась и вода выключалась, он успокаивался как ни в чем не бывало и спокойно заявлял, что в следующий раз бояться не будет, и вообще сейчас зря боялся!

Забегая вперед, скажу: справиться с фобией воды помог длительный отдых на море. Обсасывание углов одеяла мы побороли быстро. А вот с привычкой грызть ногти не справились полностью до сих пор. Сначала он умудрялся грызть ногти даже на ногах и постоянно засовывал пальцы в рот. Не помогали ни горькие лаки-антигрызины, ни игрушки в руках. На сегодняшний день дома он ногти не грызет. Но в детском саду – увы и ах. Проблема с засыпанием сохранялась очень долго, и до сих пор случаются рецидивы. И если уж ему не спалось, то это на полночи. Не помогало ничего: ни укачивания, ни обнимашки, ни прописанные неврологом успокоительные. Даже если я брала его в свою кровать, он не засыпал и даже отстранялся, будто сомневался, а правильно ли он меня выбрал, достойна ли я его доверия. И по всему его виду было понятно, какая тяжелая мучительная работа мысли идет у него в голове. Просто удивительный уровень рефлексии в таком возрасте! В конце концов и эту проблему решили. Я нашла ту формулировку, которую он понял и внутренне одобрил. Методом перечислений и сравнений выяснили, что не спит потому, что боится. Боится потеряться. Он попал в Дом ребенка, когда ему было 1,5 года. Успокоительно-снотворная формула оказалась такая:

– Тебя родила другая тетя, это она тебя потеряла, а не я. А я тебя никогда не потеряю и никому не отдам.

И дальше шли всевозможные аргументы, почему я его никому не отдам и не потеряю. Это имело такой успех! Ребенок ухватился за эту идею и со счастливым лицом месяц подряд всем это рассказывал. И каждый вечер перед сном просил меня еще и еще повторить волшебные слова.

8. Младшая дочка

В день знакомства ей было год и три. Она очень отставала в развитии по всем фронтам и не выдавала никакой эмоциональной реакции, но внимательно следила за происходящим. Видимо, хотела решить для себя, стоит ли этот мир того, чтобы развиваться. Врач Дома ребенка давала прогноз 50/50, ссылалась на результаты обследования мозга. Органических повреждений нет, но последствия кислородного голодания, долгая депривация и голод могли сказаться в перспективе. Что-то мне сразу подсказывало, что ее задержка – это действительно просто задержка из-за обстоятельств и она быстро наверстает упущенное.

Как только появилась я, девочка стала стремительно развиваться. Главный интерес дочки была еда! Она не умела жевать, и всю пищу надо было протирать в пюре. Вот сидит она в кроватке. Я говорю: «Дети, идем на кухню обедать». Мальчишки радостно бегут в кухню, а дочка сразу начинала реветь и успокаивалась, только когда ложка была во рту. Она сметала быстрее всех и требовала добавки всегда. Смотрела жадно в чужие тарелки и явно возмущалась, что у других еда выглядит по-другому – у нее-то все протертое. При этом отказывалась что-либо сама держать в руках! И требовала возмущенным криком, чтоб ей все ко рту подносили. Я буквально заставляла ее самостоятельно держать чашку-сосалку с молоком. Ручки чашки вставляла ей в руки и подносила ко рту, только тогда дочка чашку держала и пила. Если просто вставить чашку в руки, она отказывалась сама ее поднести ко рту и обиженно отталкивала! Нездоровый жор пошел на спад, когда она сама стала держать ложку, пусть и с чьей-то помощью. Видимо, осознание того, что она теперь сама может контролировать и осуществлять процесс приема пищи и объем, ее успокоил. Более-менее держаться на ногах и идти за ручку она смогла только к сентябрю в год и семь. У нее явно не было желания ходить, она предпочитала плюхнуться на попу и рассматривать все вокруг. В сентябре мы даже прошли курс физиопроцедур для стимуляции мышц ног.

Постепенно у дочки стала формироваться речь. Но даже самое простое «дай», «на», «мама» появилось не сразу. Первое, что она сказала, было «мяу». Это был ответ на мой комментарий, что ее шапочка с ушками на кошечку похожа. Я была очень удивлена и сказала, что кошечка действительно говорит «мяу»! А как говорит собачка? Отвечает: «Гав»!

Вот, думаю, круто как. Какая сообразительная девчонка!

Вообще, к зиме она почти сразу стала говорить простыми фразами, произношение, конечно, корявое, но понять можно. Из первого было «спокойной ночи», «поцелуй меня», «включи музыку». Со словом МАМА было забавно. Дочка долго не могла понять смысл этого слова. В ее представлении МАМА это было что-то вроде междометия «круто». С радостным возгласом МАМА она могла обнять кого угодно – собаку, брата или няню. Только после Нового года, через семь месяцев в семье, она поняла, что МАМА – это я.

9. Семья как семья

В середине февраля я с детьми и с большой компанией друзей поехала на месяц в Индию. На детях это так позитивно сказалось! Все-таки вырваться из серой Москвы на берег океана в конце зимы очень полезно. Минимум одежды и теплый океан, свежие натуральные фрукты. Мы ходили на пляж два раза в день. Дети быстро окрепли и приобрели навыки, которые в обычных условиях дома долго бы нарабатывали. Главное, прошла фобия воды. Через неделю все уже смело окунались с головой в океан. И мытье пошло на «ура». Прекратились капризы по поводу еды, ели все подряд и с удовольствием. Еще мы не ленились и каждый день рисовали. Дети очень много общались со взрослыми. И общение детей с моими друзьями было таким развивающим. Как-то мы с подругой шли на пляж, дети перед нами. Подруга говорит:

– Да, у вас настоящая семья!

Думаю, если бы я взяла одного ребенка, у меня самой не было бы ощущения семьи. Что бы я делала с одним?

По возвращении домой дочка уже бегала вовсю и говорила без умолку.

Старший перестал бояться отца. Однажды дома вечером застала такую картину. Он приложил к уху какой-то пульт и говорит по «телефону»:

– Да, приходи. Нет, его нет дома, и не будет, не бойся! Папы нет, он больше не побьет никого!

– Ты с кем разговариваешь? С другом?

– С другом.

– А как зовут твоего друга?

Выясняется, друга зовут так же! Круто же! Вот это действительно победа.

Конечно, с образом папы еще будет много вопросов. Ведь нового папы у моих детей нет. А у детей в садике папы есть. Пока только старший интересуется иногда этой темой. Он хочет, чтобы у него был папа, как у всех! И выдает иногда сентенции про кровного папу в настоящем времени. Я стараюсь разъяснить, что тот папа остался в прошлом и его уже не будет. И объясняю, чем прошлый реальный опыт отличается от его мечты о хорошем папе. В общем, сочувствие и уважение к маленькому ребенку помогает переживать кризисы и строить доверительные отношения.

Пусть у вас не сложится впечатление, что все легко, как в рекламе. Материнский труд и быт тяжел. Но я пришла к своему выбору осознанно, и он меня не тяготит. А с трудностями буду справляться по мере их поступления. Ничего сверхсложного.

Заканчивается второе лето в семье. С сентября дочка тоже пойдет в сад. Детки растут и развиваются. Оглядываясь назад, я теперь с полным правом могу высказываться. Детям надо жить в семье. Вспоминаю первые месяцы детей дома, какие они были тревожные тогда и какие спокойные счастливые дети сейчас. Тогда мне это было неочевидно, ведь у меня не было опыта. Я стала мамой, многодетной мамой, в один день! Еще мои дети удивительно похожи на меня! Те мои знакомые, которые давно меня не видели, предполагали, что я детей каких-то родственников усыновила. Даже золотоволосая голубоглазая девочка похожа на меня своей мимикой. И еще у нас с ней есть одинаковое незагорающее пятнышко на руке. Вот так вот.

Пусть у всех детей будет мама и семья!

Светлана Журова

Моя история

Мысль о принятии ребенка из детского дома в семью была со мной всегда. Я не помню момента, когда она появилась, – она была неотъемлемой частью меня самой. При этом я ни разу не сталкивалась с детьми из сиротских учреждений, я не была в детских домах и не знала, как устроена эта система.

Моя семья жила не очень хорошо как материально, так и в плане взаимоотношений. Родители были заняты ссорами и предъявлением взаимных претензий. Так что выросло из меня что-то самостоятельно, как говорится, не благодаря, а вопреки.

Я с детства хотела иметь большую дружную семью. Вышла замуж, появились свои дети, и мысль о приемных немного утихла, но не ушла совсем. И вот когда сыновья подросли, я немного встала на ноги и поняла, что будущее сыновей я более-менее обеспечила, эта мысль проросла с новой силой. Я начала искать Школу приемных родителей и нашла ее в благотворительном фонде «Арифметика добра». Сначала прошла там Школу наставников – по нашей компании прошла рассылка, которая приглашала присоединиться к курсам, – а потом и Школу приемных родителей там же.

Нырнула с головой в эту тему. Начала разбираться в сущности жизни сирот, узнала много такого, о чем никогда не задумывалась. Я ведь всегда чувствовала, что детям в детском доме плохо, а вот почему им там плохо, я даже не понимала, просто знала, и мне не нужны были никакие научные исследования и доказательства. Я не разбиралась в причинах и последствиях. А тут как будто раскрылись глаза, пелена спала, и стало понятно, что происходит и почему. Захотелось изменить мир вокруг себя. И…

И я начала его менять!

Хочу сразу сказать, что дети приходят ко мне сами. Я не сидела ночами в базе данных, не искала белокурую девочку с голубыми глазами. Она пришла сама!

Я просто случайно увидела в Интернете пиар девочки из детского дома, ее фото меня зацепило, у ребенка было что-то с лицом, на снимке это оказалось плохо видно. Это была Ксюша. Ей было 16 лет, и она жила на Сахалине! То, что это край света и ребенок с инвалидностью (на это нужны и время, и деньги), меня вообще не смутило. Мы очень быстро и легко начали общаться, Ксюша оказалась мягкой и доброй девочкой. У нее были сильные ожоги лица, руки и ноги. Больше двадцати операций она перенесла в своей жизни. Мы общались некоторое время, все складывалось замечательно. Мне казалось, что мы прекрасно поладили, и я, такая радостная, предложила ей переехать ко мне жить. Ксюша сразу согласилась. Потом подумала. И когда я уже бронировала билеты на самолет и гостиницу в Южно-Сахалинске, она отказалась!

Вот так просто сказала, что не хочет, и все. Позже выяснилось, что воспитатели в детском доме сказали, что ее «в этой самой Москве обманут, отберут деньги и саму на органы продадут». Да и папа (лишен родительских прав) приложил свою руку к судьбе дочери, объяснил, что никому она не нужна, уж тем более в Москве.

Только я собралась попереживать и поплакать из-за того, что все так разладилось, как мне позвонила Диана Машкова из фонда «Арифметика добра». И после этого звонка первой из детей в мою семью пришла Аня.

Аня. Белокурая девочка с голубыми глазами. Все как по книжке. Ей было 14 лет, и от нее отказывалась приемная семья. А до этого ее и двух братьев-погодок бросила мама, а потом бросила еще и бабушка, которая забрала их оттуда, где жила мама, и привезла в Москву. У ребенка была дичайшая травма утраты, ее все бросали и предавали, она считала себя ненужной вещью. От этого она бесилась и набрасывалась на всех, кто в этот момент был рядом. А рядом была я…

Первый год был очень тяжелым для нас обеих. Аня совсем не ходила в школу, закатывала бесконечные истерики, резала себе руки и делала еще много всего, но это для другой истории. В какие-то моменты мне казалось, что жизнь моя кончилась и я больше ничего не могу, у меня просто не было сил идти дальше. Но мы справились. Мы не сломались. И сейчас это замечательная девушка, студентка первого курса кинологического колледжа при Академии им. Скрябина. А в будущем, надеюсь, прекрасный ветеринар!

Параллельно с Аниной историей вдруг возобновилась и история Ксюши. С нашего знакомства прошло уже больше полугода. По окончании 9-го класса ее выпустили из детского дома, и она жила в общежитии при колледже. Мы с ней какое-то время не общались, она заблокировала меня в соцсетях. Но через 2 недели после того, как ко мне в семью пришла Аня, прилетело и сообщение от Ксюши примерно следующего содержания: «Тетя Света, заберите меня, пожалуйста». Уже зная судьбу этого ребенка, я не могла сказать «нет». Все упиралось теперь в Аню и ее желание. Как ни странно, Аня обрадовалась, что у нее появится если не сестра, то хотя бы подружка, с которой можно будет общаться (друзей у Ани не было, ей в тот момент было сложно выстраивать отношения со сверстниками). И я начала собирать документы, чтобы забрать Ксюшу.

К Новому году Ксюша уже жила с нами. Так я стала мамой двух мальчиков и двух девочек.

Ксюша и Аня совсем не похожи. Разные темпераменты, разные вкусы, разные интересы и отличное друг от друга отношение к жизни. Что их объединяет, так это боль, которую они принесли с собой и с которой нам пришлось работать, чтобы они могли встроиться в нормальную жизнь.

Ксюша прожила с нами 9 месяцев, ей исполнилось 18 лет, опека закончилась, и она решила вернуться назад на свой родной Сахалин. Я, конечно, расстроилась, объясняла, что для нее лучше жить в Москве, так как только здесь у нее есть возможность дальнейшего лечения. Но ей не нравилась Москва, она очень устала от отношений с Аней, она была измотана, как и я в тот момент, и она улетела.

Ксюша получила положенную ей квартиру, обставила ее, поступила заново в колледж на Сахалине и стала планировать, как провести новогодние праздники. Написала мне, спросила, можно ли ей приехать к нам на Новый год, и я, конечно же, сказала «да». На 28 декабря 2018 года Ксюша взяла билеты на самолет до Москвы. Однако через пару недель после этого она позвонила и радостно выпалила, что у нее хорошая новость для меня – она прилетит на месяц раньше и не на Новый год, а насовсем! Она сказала, что осмыслила все сказанные мной слова и поняла, что никому на Сахалине не нужна, несмотря на то что у нее там много родственников. Так Ксюша вернулась к нам навсегда. Сейчас она учится в медицинском колледже и снова на первом курсе. Вот такая лягушка-путешественница.

Тем временем нашему большому семейству стало очень тесно в крошечной квартирке в Москве, и мне пришлось взять еще одну ипотеку. Мы дружно переехали в дом в Подмосковье. Аню пришлось перерегистрировать в новую опеку, и, о чудо, я увидела в опеке не просто женщин-роботов, механически заполняющих бумажки и ставящих свои росчерки на судьбах детей, я увидела настоящих живых людей, которые любят детей и делают все от них зависящее, чтобы помочь ребенку. Именно ребенку!!!

Я продолжала общение с моими любимыми девушками, приемными мамами из «Арифметики добра». И вот на одной из встреч меня накрыла взявшаяся из ниоткуда мысль: «Я хочу мальчика»! Мало того, я ее даже произнесла вслух. Это было наваждение. Никаких предпосылок, ничего не предшествовало этому. Произнесла и забыла. Как будто и не было этого.

С того момента прошло 1,5–2 месяца, и я в чате получаю сообщение от специалиста опеки и фотографию мальчика. Ему 14 лет, зовут Кирилл. Сам написал заявление на имя директора детского дома с просьбой найти ему приемную семью. Число, подпись. Я до этого уже неоднократно получала сообщения из опеки о том, что нужно срочно найти семью тому или иному ребенку. Я их рассылала по разным чатам и группам, сводила кандидатов с нашей опекой и радовалась, когда получалось пристроить детишек в семьи и они не попадали в детский дом. Но это сообщение зацепило тем, что мальчик был какой-то родной, и еще заявление на имя директора детского дома!!! Оно меня возмутило. Я всегда считала, что детский дом обязан искать всем детям семьи безо всяких просьб и заявлений. Я отправила фото мальчика по разным чатам, но о нем больше не было никакой информации. Все задавали вопросы, а я ничего не могла ответить. Опека не знала его историю, так как, по их словам, в детский дом он попал всего 1,5–2 месяца назад. Тогда я решила съездить в детский дом и поговорить с ребенком лично, чтобы можно было рассказать о нем кандидатам и так быстрее найти ему семью.

Опека буквально за час сделала мне разрешение на посещение ребенка, и я поехала в детский дом. Пока я общалась с сотрудниками, пришел Кирилл… Он очень волновался, у него дрожали руки, пропадал голос. У меня было странное чувство. С одной стороны, хотелось сказать: «Это мой ребенок, кто посмел его сюда привезти, что он здесь делает, как вы можете его тут держать?!» С другой стороны, я ведь видела ребенка впервые, но почему я чувствовала себя так, как будто знаю его всю жизнь…

В то же время я понимала, что цель моего приезда – узнать побольше о ребенке и найти ему родителей. И я еще никому дома не рассказывала про него, ни с кем не советовалась. Поэтому мы разговаривали, я задавала вопросы, он отвечал. Потом сотрудники детского дома спросили, хочет ли он что-то у меня спросить. И Кирюша спросил, сможет ли он видеться с бабушкой. Этот вопрос поставил точку в поиске приемной семьи для него. Семья нашлась. За две недели я собрала документы и сразу после лагеря (детский дом вместо оформления в семью отправил ребенка в лагерь) забрала его домой.

Позже, когда мы с Кирюшей уже многое рассказали друг другу о себе, выяснилось, что именно в тот день, когда на меня снизошло озарение, что мне нужен мальчик, Кирюшу изъяли из семьи и отправили в детский дом. В этой истории много удивительного и необъяснимого. Кирюша очень похож на нас, даже внешне. У нас с ним одна группа крови, а 1 октября 2019-го было принято положительное решение суда об усыновлении, которое 11 октября вступило в законную силу. Я очень рада, что в свидетельстве о рождении у Кирюши в строке «мать» будут теперь мои данные!

Дмитрий Смирнов

Приемная семья по-быстрому

Встав на очередь в районную опеку, мы с супругой особых надежд не питали. В анкете зачем-то сразу честно написали, что планируем оформлять приемную семью на возмездных условиях. Дочитав до этого места, сотрудница опеки подняла глаза, пристально и строго на нас посмотрела и начала допрос с пристрастием:

– Есть некоторые варианты, которые подразумевают только усыновление. Вы их будете рассматривать?

– Нет.

– И вы тут выбрали подростковый возраст и девочку. А если будет мальчик-дошкольник?

– Наверное, откажемся.

– Небось и здорового ребенка хотите, русского, с голубыми глазами?

– Ну, у нас это первый опыт, инвалида мы точно не потянем. А национальность, цвет волос и глаз, пожалуй, значения не имеют.

– Понятно. Я вас сразу предупреждаю, что очередь у нас тут большая, а такие корыстные вы вообще одни. Ставлю вас в конец списка. Запасайтесь терпением, ждать придется долго.

Разговор был в пятницу. По дороге домой мы с женой даже начали обдумывать «менее меркантильные» варианты. Но мужская логика твердила, что нет ни единой причины отказываться от господдержки, которая предусмотрена законодательством, а женская робко поддакивала. В итоге мы решили положиться на судьбу.

И судьба незамедлительно постучала в дверь… уже в воскресенье. Позвонила та самая сотрудница опеки с пристальным взглядом:

– Я много думала… Вроде бы вы приятные люди, с твердой позицией и благими намерениями. И у меня как раз есть подходящий вам вариант, по которому возможна возмездная опека. Приходите завтра, если можете.

Можем ли мы? Да я приехал раньше, чем опека начала работу. Внутри все просто кипело, мысли путались, смутные ожидания терзали душу. Внезапно пришло осознание того, что мы уже на пороге новой жизни, дверь в которую сейчас может распахнуться…

А вдруг что-то пойдет не так? Будет ли возможность отступить назад?

Строгая дама из опеки на этот раз была приветлива и благосклонна. Я был один, потому что супруга в тот день работала. Передо мной на стол положили толстую папку с делом. На первой странице фотография девчушки лет девяти. Снято издалека, осенью, на улице. Девчушка в куртке и шапке подпирает березу, сжимая в руках какую-то игрушку. Явно позирует. Смотрит в объектив пристально и серьезно.

– Вы на фотографию не смотрите, она давно сделана. Девочке сейчас 13. Папа умер, мама лишена родительских прав. Жила под опекой у бабушки. Но бабушка уже в возрасте, стала часто болеть. Пару месяцев назад ее должны были госпитализировать, поэтому она попросила временно устроить внучку в приют. Но здоровье не улучшилось, и забрать внучку обратно к себе бабушка не смогла. А это абсолютно домашний ребенок, без вредных привычек, даже не сквернословит. Ей никак нельзя в «систему». Но и тянуть дальше с ее пребыванием в приюте я не могу, по закону ее ждет распределение…

Пока дама из опеки зачитывала эту информацию, мои глаза бегали только по фотографии, которая совершенно не давала никакого представления о девочке. Мысли путались. Почему она не улыбается? А вообще в реальной жизни она улыбается? Интересно, а как она учится? И что по части здоровья? Захочет ли она войти в чужой дом, когда у нее все еще живы мама и бабушка?

– …и я подумала о вас. Так удачно, что вы живете на той же улице, где девочка жила у бабушки последние три года. И если она перейдет в вашу семью, то сможет продолжать обучение в той же школе, видеться с бабушкой и своими друзьями. Ну что, знакомиться поедете? В приюте сейчас как раз неделя весенних каникул, удобное время.

Разумеется, надо знакомиться. Договорились на завтра. Мне выдали адрес, телефон, направление на встречу и пообещали связаться с приютом и предупредить их о нашем визите. Почему-то сам факт встречи мне казался формальностью. Наверное, решение уже было принято. Не только мной. Казалось, что оно принято вообще. Само по себе.

Жена отпросилась на полдня, созвонились с приютом, договорились о времени визита с утра. Нас попросили привезти с собой какие-нибудь фотографии нашей квартиры, чтобы хотя бы так предварительно дать девочке представление о том, куда ее могут пригласить жить. На мгновение я задумался. Ведь наша гостиная, оформленная как рабочий кабинет с обширной библиотекой и оклеенная обоями в китайском стиле, совсем не напоминала детскую комнату. Но именно это помещение в нашей квартире было единственным, которое можно было выделить в единоличное пользование приемному ребенку.

И как же мне сфотографировать гостиную так, чтобы девочка смогла себя представить в ней как дома? Стоя посередине комнаты, я с грустью осматривал пока еще целые обои, практически новую мебель, чистый ковер на полу, а в мозгу уже рисовались картины апокалипсиса в этих четырех стенах, который очень быстро сможет тут устроить обуреваемое горем и тревогой наше будущее чадо.

Рядом со мной замерла в стойке наша собака, грустным взглядом прощавшаяся со своей законной вотчиной, где она могла часами беззаботно валяться прямо на середине ковра, а иногда, в отсутствие хозяев дома, даже заползать и на диван. Собственно, эту грусть в собачьих глазах я и запечатлел на фоне книжных полок.

И вот утром вторника мы вошли в приют, который как-то сразу погрузил нас в атмосферу тревоги, грусти и одиночества. Было непривычно тихо в заведении, где в основном живут дети. Нет, не живут, а в напряжении ждут распределения. Нас встретили приветливо, но как-то безучастно, провели в специальную комнату, оставили одних. Пять минут ожидания показались нам с супругой вечностью. Почему-то обстановка не располагала к длительному пребыванию в этом учреждении.

Наконец зашли заведующая, психолог, воспитатель. Представились, задали нам ряд дежурных вопросов, вкратце рассказали о девочке. Оказалось, что она провела почти 3 недели в больнице, куда ее госпитализировали с обострением хронического заболевания. Еще выяснилось, что в приюте ее никто не навещал кроме кровной матери, которая всеми правдами и неправдами попадала сюда в Дни открытых дверей вместе с потенциальными приемными родителями и даже умудрялась что-то передавать своей дочери из продуктов и вещей. Разумеется, характеристику на кровную родственницу выдали самую что ни на есть нелестную, выразив убежденность, что в правах она никогда не восстановится. Обрадовались нашему интересу к этой девочке, проинструктировали относительно формата знакомства и послали наконец за ребенком.

И вот открылась дверь. В комнату вошла щупленькая невысокая девочка, скромно одетая, с аккуратно заплетенными длинными волосами, с крестиком на шее. Поздоровалась как-то неожиданно бойко, но потом в основном смотрела на воспитателя и психолога, больше отвечая на их вопросы. Даже если вопросы задавали мы с супругой, девочка все равно сначала смотрела на представителей приюта, как бы ища у них подсказок, чтобы дать непременно правильный ответ на вопрос о себе.

Разумеется, все ответы были «правильные». В какой-то момент я поймал себя на мысли, что, задавая вопрос, я уже знаю, какого ответа жду. Конечно же, именно он и звучал потом из уст девочки. Это немного удивило, поэтому я решил «разорвать шаблон», неожиданно перебив эту явно срежиссированную самопрезентацию.

– А какие у тебя недостатки?

У меня получилось, я застал всех врасплох. Это явно было не запланировано сценарием знакомства. Но девочка стушевалась лишь на пару секунд, после чего выпалила звонким голосом:

– Наверное, самый главный недостаток, что я – еврейка!

Этот наивный детский ответ, которого, кажется, никто в комнате просто не ожидал, прозвучал так уместно и вовремя, что после всеобщего приступа смеха продолжать наше «собеседование» уже не было смысла. Ведь если других недостатков нет, то и причин для колебаний тоже быть не должно. Но в конце встречи, чтобы закрепить успех, девочка вручила нам тетрадь, которую, по ее словам, она написала специально для нас за ночь перед встречей, чтобы мы могли узнать о ней все самое важное и сокровенное.

Попрощавшись с ребенком, мы с персоналом приюта продолжили обсуждение вариантов дальнейшего развития событий. И так как шла каникулярная неделя, нам предложили на несколько оставшихся дней пригласить девочку к себе на гостевой режим, чтобы получше узнать друг друга, показать квартиру, посмотреть на ребенка в быту, общении, разговоре.

Как бы вскользь заведующая спросила, не хотим ли мы еще заодно познакомиться с другими подростками – братом и сестрой примерно того же возраста, тоже очень хорошенькими, которых тоже уже вот-вот распределят в детский дом, а этого всем очень не хотелось бы. Но мы тактично отказались, посчитав это немного циничным «кастингом». В итоге договорились, что психолог пока морально подготовит нашу девочку к тому, что она погостит до конца каникул у нас, а заберем мы ее завтра.

Разумеется, вернувшись домой, мы первым делом вцепились в ту самую тетрадку, заботливо подготовленную «специально для нас» ребенком. Это был типичный девичий дневник, где на страницах было много аппликаций, вырезок из журналов, между которыми разноцветными фломастерами были выведены краткие тезисы. В большинстве своем они напоминали первомайские транспаранты, которые в прошлом веке сопровождали наше с супругой советское детство. Тем более что и звучали они примерно так же наивно и пламенно. При этом каждый тезис был настолько пронизан какой-то нереальной скромностью, самоуничижением, непосредственностью, что в него было трудно поверить.

«– Я обычная семиклассница, закончила 6-й класс с одной 4, все остальные 5 – в общем, хорошистка…

– Я очень люблю ненастную погоду, когда сажусь дома, укутавшись в уютный пледик…

– Я просто обожаю читать и переписывать что бы то ни было, будь это даже состав туалетной воды…

– Я заядлая сладкоежка…

– Я люблю что-либо чинить, гладить любое белье (даже носки) и просто обожаю мыть посуду…

– Я просто помешана на складывании вещей…

– Я резко негативно отношусь к курению, алкоголю и прочим гадостям»…

И так 14 страниц – о хорошем и плохом, о себе и о родителях, о тяготах и мечтах, о надеждах и крепкой семье, с юмором и тоской. Умело, как по нотам, девочка играла на струнах наших душ незатейливыми откровениями, поверить в которые было сложно, но так хотелось…

Забирать «гостью» я снова поехал один. На этот раз все обошлось без проволочек. Девочка уже была собрана, поэтому после подписания пары документов мы благополучно покинули приют. Сели в машину, поехали. Кажется, по дороге почти не разговаривали. Может, обменялись парой дежурных фраз. Было видно, что ребенок замкнут и насторожен, поэтому я решил пока не торопить события.

Подъехали к нашему дому, вышли из машины, подошли к подъезду. Я открыл дверь, пропуская даму вперед, и внезапно услышал: «Благодарю!» И слышал это всякий раз, когда открывалась очередная дверь на пути в квартиру, не переставая удивляться. Так же вычурно прозвучали для меня наивные запросы на разрешение помыть руки, переодеться, пройти в комнату и даже… сесть. Кажется, даже наши соседи были менее церемонны. Было очевидно, что на меня пытаются произвести впечатление, причем точно знают чем.

Пообедав, решили прогуляться. Разумеется, я вывел ребенка в том, в чем она приехала. Для апреля вроде бы одежда была подходящей, а вот для лесопарка с уже подтаявшим снегом, куда мы направились, как оказалось, не вполне. Как это обычно и случается по закону подлости, значительно углубившись в лесной массив, мы столкнулись с первым ЧП – девочка сошла немного с тропинки, наступила на сугроб, нога провалилась почти по колено, а небольшие сапожки черпанули через края воды. Пришлось разворачиваться обратно. Причем путь назад я уже тщательно осматривал, а в местах с небольшим половодьем даже переносил ребенка через лужи, что неизменно сопровождалось театральным «Благодарю!». Но со стороны вся эта картина напоминала, наверное, выступление кукловода с марионеткой, которая лишний раз старалась не поднимать на него своих глаз.

Разговор как-то снова не клеился, хотя в формате блицинтервью я успел узнать примерно полсотни фактов детской биографии применительно ко всему, что нам попадалось по пути. И каждый раз я удивлялся. Например, тому, что за 3 года жизни в нашем районе девочка с бабушкой никогда не была в этом лесопарке. Или тому, что никогда не кормила синичек или белочек с рук. Или тому, что она не каталась на лыжах и коньках. В общем, проще было бы перечислить то, что было в ее детстве.

Доковыляли домой. Я сразу начал «операцию по спасению промокающих». Нашел какие-то теплые носки, выдал домашние тапочки, напоил чаем. Но решил, что не помешает и горячая ванна, которую я наполнил почти до краев, добавил пены, после чего позвал ребенка на инструктаж, как при желании она может включить гидромассаж. Это была картина маслом! Лицо девочки преобразилось, по нему пробежало с десяток эмоций и в конце концов застыла гримаса ужаса, глаза заметно округлились, и она стала почти умолять меня избавить ее от этой «экзекуции».

Разумеется, меня это все обескуражило, поэтому я решил докопаться до сути. Девочка нехотя поведала мне печальную историю о том, как в глубоком детстве друзья ее родителей решили проявить свои незаурядные «педагогические способности» в обучении ребенка плаванию. Занесли на руках подальше в пруд, на словах объяснили теорию и бултыхнули в глубину в надежде, что жить захочет – выплывет. Выплыть – выплыла, но страх воды остался навсегда, причем теперь она боялась даже не открытого водоема, а в принципе любой воды, вплоть до воды в ванне, которую девочка последние лет восемь-девять, как выяснилось, не принимала. В итоге мне пришлось слить все это великолепие, заменив «экзекуцию» обычным душем.

Потом мы ближе знакомились с нашей собакой, рыбками, черепахой и… сыном, вернувшимся из колледжа. Вечером с работы приехала супруга, вместе ужинали, девочка потихоньку осваивалась, более активно участвовала в разговоре, стала все чаще поднимать глаза, улыбаться, но все так же театрально благодарила за все, спрашивала разрешения на любую мелочь, удерживала прямую спину, не показывала эмоций и нарочито «выкала», что как-то подчеркивало дистанцию между нами.

Перед сном мы с супругой коротко обсудили прошедший день. Жена спросила меня, что будем делать дальше. Я ответил, что не вижу смысла тянуть с гостевым режимом. Мы же не на кинопробы ребенка привезли. Решение явно было принято нами еще до поездки в приют для знакомства. А этот совместно проведенный день только укрепил меня в мысли, что этот «поезд уже не остановить». Жена согласно кивнула, и мы легли спать. Правда, уснуть у меня не получалось еще час, потому что голова была забита цепочками размышлений, планов, сомнений, вопросов.

А утром в четверг я уже звонил в опеку и спрашивал, что дальше. Попросили подъехать вместе с ребенком. Подъехали. Была теплая встреча девочки и сотрудницы опеки. Они давно уже знали друг друга и неоднократно встречались на протяжении последних 3 лет. Спросили девочку о ее впечатлениях, услышали дежурные восторженные отзывы о комнате, нашей живности и о нас. На прямой вопрос о готовности переехать к нам она почти сразу ответила утвердительно. Далее мне посоветовали позвонить в приют и узнать процедуру оформления и выписки ребенка, а сами начали готовить документы со своей стороны.

И тут, как бы невзначай, сотрудница опеки сказала мне, что неплохо бы нам заехать и к бабушке ребенка, познакомиться и согласовать процедуру смены опекуна. Это ввело меня в ступор: разве данный вопрос с бабушкой должен согласовывать я? Ведь ребенка-то мы из приюта забираем, а не из родного дома. Но все оказалось сложнее, чем мы думали. По документам на тот момент опекуном все еще оставалась бабушка, так как ее никто в этом праве не ограничивал, да и не мог, так как законного повода не было. Свое здоровье бабушка поправила, после чего спохватилась о внучке и начала осаждать опеку, прося вернуть ее обратно.

Однако опека была против такого сценария по ряду причин, поэтому без ведома законного опекуна искала альтернативу.

В моей голове стали вырисовываться мрачные картины предстоящего знакомства. От переговоров с родственницей я не ждал никакой продуктивности. Но девочка помогла мне выйти из оцепенения, с оптимизмом предложив сходить в гости к ним домой. Делать нечего, я согласился. Сотрудница опеки позвонила бабушке и предупредила, что мы заедем через пару часов. Ну и благословила нас на успешные «переговоры».

И вот мы стоим на пороге бабушкиной квартиры, а меня все еще терзают смутные сомнения. Дверь открывает бодрая дама преклонного возраста, опрятно одетая, причесанная, со слегка накрашенными губами. Вежливая, причем с теми же манерами, которые нам уже сутки демонстрировала ее внучка. Проходим в комнату и видим… кровную маму. Девочка бросается в ее объятия, мама в слезах, бабушка хлопочет вокруг меня, пытаясь усадить поудобнее.

Я начинаю понимать, что выгляжу глупо и не нужен среди этого родственного всеобщего счастья.

Проговорили мы в общей сложности час. Родственники пытались, скорее, как-то оправдаться передо мной, объяснить всю ситуацию чередой нелепых обстоятельств, продемонстрировать свою любовь к дочери-внучке и готовность оказывать нам, как приемным родителям, полную поддержку.

Правда, была очевидна разница в их позициях: лишенная родительских прав мама явно находилась в роли просящего, а бабушка, к слову, сама и инициировавшая в свое время это самое лишение родительских прав, – в роли всемогущего разрешителя, от подписи которого зависит все.

Поэтому бабушка, показав все грамоты и фотографии внучки, рассказав о своих победах на «фронтах» здоровья и образования подопечной, начала перечислять условия, на которых она нас благословит и все подпишет.

Во-первых, с меня взяли обещание приводить внучку почаще в гости, а также не препятствовать их общению по телефону. Во-вторых, меня попросили уделять повышенное внимание урокам, чтобы девочка не растеряла свой потенциал, который бабушка культивировала несколько лет. В-третьих, меня уведомили о плохом поведении внучки, из-за которого у них были конфликты. В-четвертых, рассказали о плохих компаниях, в которых девочка ранее была замечена, но в будущем не должна быть.

В общем, я выглядел как соискатель в поиске работы, которого будущий работодатель знакомит со своей фирмой и дотошно расспрашивает, чтобы принять для себя окончательное решение, достоин ли я стать членом его команды. Спустя час мне показалось, что «собеседование» я успешно прошел, после чего мы с девочкой поспешно удалились.

Стоит сказать, что ребенок всю процедуру перенес стоически, всхлипнув лишь раз в объятиях мамы. Но никаких истерик, заламывания рук, капризов не было. На ум пришла мысль, что девочка, видимо, сама уже давно морально освободилась из-под родственной опеки. И все, что сейчас происходит вокруг нее, является лишь юридическим оформлением давно свершившегося факта. И хотя спину она все еще манерно держала, мне показалось, что делает она это из последних своих детских сил.

Наверное, в этот момент я и решил, что сделаю все, чтобы оградить эту девочку от лишних переживаний. Утром пятницы я позвонил в приют и спросил, как нам все правильно сделать, чтобы ребенок остался у нас.

Ответ сотрудницы приюта меня озадачил. Она сказала, что сегодня я должен привезти девочку обратно, а на следующей неделе, когда все документы будут оформлены, мы сможем приехать за ней и ее вещами. Мне почему-то стало не по себе от одной мысли, что практически уже наш ребенок должен вернуться в приют, чтобы там ждать несколько дней, пока взрослые утрясают его судьбу. И я сказал решительное «нет».

Полдня прошло в выяснениях отношений. Я съездил в опеку, поднял там всех на уши, потом созвонился с директором приюта, долго ругался по телефону. Особенно меня покоробил цинизм, с которым директор взывала к моей совести и требовала вернуть ребенка к ним, так как девочка совершила страшнейший грех на земле – уехала к нам в казенных трусах и куртке, а ведь это все подотчетное имущество. Это было последней каплей – я позвонил в опеку и поставил ультиматум: «Ребенка мы в приют назад не повезем, а вы сами утрясайте с ними все вопросы, чтобы нас оставили в покое». И они все как-то быстро утрясли.

На выходных мы еще раз заглянули в гости к бабушке, выйдя оттуда с двумя большими сумками приданого. Собственно, вся жизнь 13-летнего подростка поместилась в эти две сумки. В понедельник мы с девочкой заехали в приют, сдали под отчет трусы и куртку, забрали несколько остававшихся там ее личных вещей, кулек с лекарствами и рецептом по их приему. Тогда-то я впервые и прочитал официальный документ о проблемах со здоровьем у нашей девочки. К сожалению, далеко не последний, но это уже совсем другая история…

Провожая свою бывшую подопечную, сотрудница приюта посетовала, что все так быстро произошло и ребенок даже толком ни с кем не попрощался. Но мне подумалось, что в данный момент девочку это обстоятельство огорчало меньше всего. С таким местом, на мой взгляд, лучше как раз прощаться быстро. Да и вообще, нам с супругой такой ритм привычнее. У нас все как-то по-быстрому обычно происходило: через полгода после знакомства я уже сделал предложение, свадьбу сыграли через 4 месяца, через 1,5 месяца жена начала учиться в вузе, а еще через месяц забеременела…

У нас такая семья – все самое важное в жизни мы делаем по-быстрому.

История нашей приемной семьи как дорога – без начала и конца, по большей части ровная, но есть рытвины, кочки и ухабы. Но главное, что мы уже 3,5 года едем по этой дороге вместе. А в окнах нашей «машины» мелькают, как в калейдоскопе, разные пейзажи…

– Хочу летом на море.

– Как же ты будешь там отдыхать, если боишься воды?

– Ну, хотя бы позагораю на берегу.

– Нет, придется научиться плавать. Запишем тебя в бассейн.

До начала лета удалось 2 месяца походить в бассейн на обучение плаванию. Но море было впереди, а сначала решили отправить в поход по соцпутевке на Сямозеро. И был поход, и был 2016 год, та самая злополучная 1-я смена, тот самый отряд… Повезло, заболел живот, не поплыла по маршруту в составе первых экипажей, поплыла на второй день и на другой остров, в итоге осталась жива, но эвакуировали силами МЧС, в спешке забыла там часть вещей и любимую мягкую игрушку.

Море, солнце, пляж… закрытый перелом, гипс.

В больнице:

– Как же ты так умудрилась сломать плюсну?

– Неудачно нагнулась за воланчиком во время игры.

В итоге половину отпуска пропрыгала на костылях и прокаталась у меня на закорках.

Учиться продолжала первое время в своей прежней школе в прежнем классе. Но ощущала себя уже по-новому. Диалог с учительницей на уроке:

– Почему без домашнего задания пришла? Значит, поставлю двойку, чтобы в следующий раз уроки делала.

– Я сделала, но просто тетрадь дома забыла.

– А вот это ты потом будешь объяснять своим родителям, за что у тебя двойка.

– Это я сейчас Димасику (мне, значит) позвоню, и он вам объяснит, как оценки ставятся.

Почти сразу обострились хронические заболевания. Одна госпитализация, затем через две недели сразу вторая. Каждый раз на «Скорой». Так и появился не слишком веселый мем насчет «покататься на бесплатном такси с огонечками».

Первое время мастерила любые поделки, рисовала что-то, лепила, вышивала и всем раздаривала. Как-то из лагеря привезла несколько поделок из бересты. Вставила в розовые рамки. Одну подарила кровной маме на одной из встреч. И с удивлением через полгода обнаружила свою же поделку в мамином подарке себе на Новый год.

Пришла к нам в дом с очками. У офтальмолога плохо видела, не могла осилить таблицу Сивцева. Но аппарат упрямо показывал отсутствие близорукости. Направили на дополнительное исследование – снова нет подтверждения. Мой диалог с доктором:

– А как же тогда так получается, что она не видит?

– А кто вам сказал, что она не видит?

– ???

– Я за 25 лет врачебной практики такого насмотрелся. Давал девочке стакан воды под видом заграничного передового лекарства, и она «прозревала». Вы дочь просто… обнимайте почаще.

Как потом оказалось, очки были взяты у подруги, потому что «в них солиднее».

Интерес к готовке начала проявлять почти сразу. Даже чересчур. Как-то решила сделать нам сюрприз и самостоятельно сварить суп. Чтобы определить степень готовности склонилась над кастрюлей. Сюрпризом для меня стала необходимость забрать ее вечером из больницы с ожогом роговицы глаза. Зато туда снова покатили на «такси с огонечками».

Обычное дело – пропали ключи. Обыскались. Спросили у детей: «Брали?» Оба ответили отрицательно. Утром в ботинке нашел. Засомневался.

В следующий раз пропала помада. Искали уже не так тщательно, но сказали детям, что вот, потерялась куда-то. Я в разговоре с женой пошутил, что завтра утром найду в ботинке. Там и нашел. Так родился еще один семейный мем про «волшебный ботинок-пропажеискатель».

Сначала поставили на простые лыжи, потом засобирались на склон. Приехали уже под вечер, под светом прожекторов потащил на гору, чтобы научить стоять на горных лыжах. Полчаса, час – страшно, постоянно падает, удержать равновесие не получается. Последний раз просто картинно падает перед собой на ровном месте и корчится от боли. Подняли ночью врача, та приехала, открыла травмпункт, осмотрела «рану», дала нашей симулянтке какую-то мятную таблетку и с собой еще парочку. А мне, прощаясь, сказала: «Волноваться не стоит. Больше внимания дочери, и «травмы» станут реже».

Внимание было оказано. Наутро поехала с горы. Потом второй раз, третий… Уже вечером наблюдали, как она обучает кататься чью-то маму, впервые вставшую на лыжи. На третий день профессиональный инструктор уже ставил ее на сноуборд.

И снова травмпункт, растяжение связок. Нам «скармливает» рассказ про «зима, скользко, упала на улице». Узнаем правду – мальчик в школе толкнул, упала с лестницы. Придумала альтернативную историю, чтобы мальчику не влетело и любимую учительницу не уволили.

Любопытно, что когда перешла в новом учебном году в другую школу, «любимая учительница» обиделась на нее и назвала предательницей.

Периодически проходит диагностики или просто разовые психологические консультации. После долгой душевной беседы с очередным специалистом заключила: «Я теперь поняла – я точно в этой жизни не пропаду!»

Вот так и тянется история нашей приемной семьи… Что там впереди, за поворотом? Овраг, бурелом, райские кущи, оазис? Этого наверняка не узнать, пока не повернешь. Главное, что пока мы вместе «едем в машине», не спеша, с остановками и пробуксовками, периодически сворачивая на заправку. Да и путь от приемной семьи к семье неблизкий. Идем и вспоминаем, как еще римляне говорили – «Viam supervadet vadens» или «Дорогу осилит идущий».

Ольга Ткаченко

Несколько ярких дней

В моей памяти о долгой дороге от принятия решения до принятия ребенка останутся лишь несколько таких вот ярких дней.

День 1. Когда опустились руки

В моих опустившихся руках было направление и билеты в Петрозаводск. В документах из опеки была допущена ошибка, и направление на знакомство с ребенком аннулировали. Работник ФБД разговаривала со мной так, что в мыслях я считала до 10, 20, в итоге до 100, просто чтобы не разреветься. Я шла в опеку исправлять ошибку и думала: может, это все не мое? Ну не может быть столько препятствий на правильном пути, может, путь не тот? Специалист опеки посочувствовала, отдохните, мол, значит, это не ваш ребенок.

Тогда ее слова казались каким-то «сюром». Мальчик из Петрозаводска отправился в другую семью, а я уехала в Челябинск в длительную командировку.

День 2. Безусловное принятие

Прошел где-то месяц. Челябинск, полдень. Звонок из Москвы.

Опека: Ольга, вы можете сейчас к нам прийти?

Я: Вряд ли, я в командировке

Опека: Далеко? Надолго? (далее сбивчиво) Я знаю, вы искали до трех лет, но у нас тут мальчик… пять лет… Повторный возврат в детский дом… Он точно ваш, приезжайте, у вас есть 10 дней познакомиться, он будет в больнице, потом его снова отправят в детский дом.

Не знаю почему, но лечу домой в тот же день, беру направление на знакомство, на следующий в Морозовской знакомлюсь…

Как сказать мужу, что уже приняла решение, ведь договорились, что только вместе решаем? Он в командировке в Германии, пытаюсь рассказать по телефону про мальчика, в итоге в основном молчу.

Муж: Ты считаешь, нужно забирать?

Я: Да.

Муж (вздох): Давай, что мне нужно подписать?

Я: Согласие.

Муж: Согласен.

Муж увидел сына первый раз в день, когда я забрала мелкого домой.

День 3. День Х, или Все заверьте…

Звонок из опеки накануне дня Х.

Опека: Ольга, купите детское кресло, трусы, носки, обувь, футболку, шорты, мягкую игрушку – мишку какого-нибудь.

«Какой-нибудь мишка» теперь охраняет нашу кровать от плохих снов.

В День Х – Детский мир, H&M, Морозовская больница. Думаю, пока иду до корпуса, что сказать сыну, кто я вообще и зачем пришла? Вдруг он со мной не пойдет, виделись ведь всего один раз.

Строгая завотделением читает распоряжение опеки и громко кричит в открытые двери палаты: «Ярослав. за тобой мама пришла!»

Медсестры плачут, я быстро переодеваю мелкого в одежду с ярлычками и понимаю, что забыла купить сандалии.

Несу на руках свое босое счастье до машины… Целых 18 кг…

Сын: Мама, а какая у нас машина?

Я: Большая, белая.

Сын: Как холодильник?

Я: Ну, примерно.

День 4. Итоги года

Про меня:

– Сменила работу, нашла с возможностью работать удаленно.

– Первые 3 месяца после того, как забрали сына из детского дома, не работала, это ударило по семейному бюджету, но было правильно.

– Пересмотрела гардероб в пользу спортивного, чтобы лазить по горкам и быстро бегать за самокатом.

– Перестала бояться летать, вернее, перестала демонстрировать, что я боюсь, чтобы не испугать сына.

Про сына:

+12 см роста.

Вес остался прежним – 18 кг.

Знаем, умеем, практикуем:

– русский алфавит;

– английский алфавит, цвета и фигуры;

– читать простые слоги и все вывески на улицах по буквам;

– считать до 100;

– писать простые слова типа «мама, Ярик, папа, баба»;

– плавать, нырять с бортика.

– приобрели пару закадычных друзей в саду (таких же, как мы, – сильно подвижных) и привычку гулять каждый день перед сном.

Мы до сих пор боимся:

– врачей, любых и офтальмологов тоже;

– уколов, даже манту;

– чужих людей, вообще любых людей, кроме папы, мамы и брата Кости;

– смены обстановки, у бабушки ни за что не уснем.

Побывали в Нижнем Тагиле и в Турции, на море понравилось больше. Прокатились на пассажирском поезде, летали на самолете. Оформили квартиру от кровных родителей в наследство – это было очень долго и трудно, но мы это сделали.

Подали документы в суд на усыновление…

День 5. Коротко о планах на будущее

Сын: Мам, я хочу стать водителем в метро.

Я: А как же твой английский, ты сказал: никакие кружки не хочу, хочу английский.

Сын: Так я же буду говорить пассажирам «next station is…».

Я: А может, лучше будешь жить в Лондоне (моя нереализованная мечта) и…

Сын:…и водить поезд в метро. Ладно, мам, я хочу быть водителем метро в Лондоне…

Евгения Фоломкина

Наш путь

Про молодость

Все начиналось более чем банально. Я просто появилась на свет и начала свой жизненный путь. Легкий? Нет. Сложный? Нет. Обычный. Училась, влюблялась, росла. Так и пришло мое 18-летие. И вот однажды в местной газете мне на глаза попалась статья о брошенной девочке, которая ищет семью. Я смотрела на ее фото и не могла насмотреться. Она была крошечная и совершенно беззащитная. С этой газетой я и рванула к своему любимому с просьбой забрать ее к нам, но получила отказ. Мы были молоды, только решили расписаться, и у нас еще не было своих детей. Мы понятия не имели, что делать со своим ребенком, а тем более не имели понятия, что делать с чужими детьми. Газета исчезла, а мысль осталась со мной навсегда.

Мы расписались с мужем и зажили дружно и счастливо. Спустя 4 года у нас появилась дочь Александра. Кудрявая девчушка с голубыми глазами. Я стала мамой, и эта новая жизнь закружила и понесла. Росла наша дочь, и мы росли вместе с ней.

Про веру

Бог притягивает. Бог зовет. Бог не терпит пустоты. Потому и душа ее не терпит. Что можно понять про Него лет в 12–13? Ничего. Ничего, если Он не протянет руку. Ничего, если душа не встрепенется.

Это было до рождения сына. Иногда меня до дрожи тянет к Матроне Московской в Покровский монастырь. И как-то летом в один из июльских дней я поехала в монастырь. Одна. Люблю две вещи делать в одиночестве – ездить к Матроне и ходить в баню. Объяснить это не пытаюсь, просто радуюсь этому.

Приехала я в монастырь около 8 утра и пошла искать конец очереди. Уже и туалеты прошла, и лавочки, и беседки и вышла практически ко входу в трапезную. Посмотрела на головы перед собой и поняла, что стоять мне часов 6, не меньше. Ну и ладно, подумала я и стала доставать из сумки акафист.

«Кто хочет потрудиться во славу Божью? Идите за мной», – услышала я. Рядом стояла худенькая маленькая девушка – послушница. Подумать, хочу ли я, не успела, просто убрала акафист в сумку и отправилась за ней.

Нас набралось человек 8—10. Привели в храм и оставили ждать. Я огляделась и поняла, что из всех самая молодая. Потом нам выдали рабочие халаты и стали спрашивать, у кого ноги болят, кому стоять и ходить тяжело. Я была единственная, у кого ничего не болело, и стоять, ходить я могла.

Стою и думаю: точно отправят в туалеты, буду мыть пол и раковины. Господи, я готова. Ничего страшного. За работу нам обещали провести к мощам без очереди, через 4 часа. Работаем с 9 до 13. Нас начали разбирать по «точкам»: кого – записки читать, кого – к подсвечникам ставить, кого – розы полоть.

Подходят ко мне и говорят: пойдем. Я иду и думаю: в женский или мужской туалет меня отправят?

Заводят меня через выход в узкий коридорчик, дают совок и метлу и прямиком подводят к мощам Матроны. «Будете убирать лепестки от цветов, уносить от матушки пустые ящики из-под освященных цветов и приносить из подсобки полные ящики цветов для раздачи прихожанам».

Я даже дар речи потеряла. Встала и смотрю на мощи Матроны, которые от меня в 30 см. Оборачиваюсь, а сзади меня огромная икона святой, и такая благодать, радость и благодарность во мне. 4 часа близости с любимой святой. И кому? Мне, грешнице страшной. Я ни о чем ее не просила, просто наслаждалась этим единением.

Именно там мысль о приемстве настигла меня с новой силой. Но до дня икс меня ждало еще одно чудо.

Про сына

Сына хотела еще в первую беременность. Но на седьмом месяце «пипирка отвалилась», и у нас родилась дочка. Увидев ее, я подумала, что и зачем мне мальчик, ведь вот мое счастье. Спустя пять лет, два месяца и две недели я поняла, что ошиблась.

Мальчик для мамы – это какой-то другой мир. С ним все было иначе изначально.

Все началось с того, что мы захотели еще одного ребенка, а он нас нет. Мы пыхтели, ничего не получалось. Поехала к Матроне. И ничего. Пошла к врачу. И ничего.

Я ловила овуляцию. И ничего. И меня привело в храм. Бог свел меня с нашим духовником. И он сказал:

– Давай попробуем держать пост и молиться.

– Давайте, – сказала я.

– Отстаньте, – сказал мой муж.

А через год мы вместе начали Великий пост.

– А повенчаться? – спросил батюшка.

– Я за! – сказала я.

– Я подумаю, – сказал мой муж.

А через месяц пришел в храм и сказал батюшке:

– Мы хотим повенчаться. Только я жене еще не говорил об этом.

– Когда будем исповедоваться? – спросил батюшка.

– Завтра, – сказала я.

– Мы так не договаривались, – сказал мой муж.

Через неделю после поста мы исповедовались, причастились и повенчались.

Еще через две недели на УЗИ мне сказали о том, что мы снова можем стать родителями.

Дорога домой идет через храм. Еду, смотрю на купола и понимаю, что Петров пост. Заруливаю в храм и иду к нашему батюшке. Мол, так и так, по-женски вот так, такое чудо, в общем, мне бы к мужу и желательно прямо сейчас! А он мне:

– Пост, Женя. Нельзя.

– Батюшка… – говорю.

– Иди домой, дорогая, вымолим, не сомневайся.

Ослушаться мы не решились. Через месяц на полусогнутых снова на УЗИ, и врач снова подтверждает возможность зачатия.

28 мая мы повенчались. 28 августа я узнала, что жду малыша. Всю беременность я летала. Храм стал моим вторым домом, и такого единения с Богом я больше никогда не ощущала.

В 5.55 24 апреля 2013 года родился наш сын. Он лежал на моем животе и плакал, а я лежала на кресле и рыдала. Невероятное чувство. Волшебство. Космос.

Федор, солнце мое! Ты со мной! У моей груди, глаза в глаза, ладошка в ладошке, а мне все мало. Каждый день я говорю Богу слова благодарности за моих детей, а мне все мало. Каждый день я счастлива от того, что испытала это блаженство материнства, а мне все мало.

Сынок, счастья тебе, а я всегда буду рядом. Твоя мама.

Детей нет

В ШПР мы пришли в сентябре 2015 года. Учились усердно, без пропусков, да и не к чему было прогуливать, учеба была очень интересна и давалась легко. Даже свой день рождения я отмечала на лекциях. Информации было много, как доброй и дающей надежды, так и негативной. Например, про жестокое обращение с детьми или адаптацию.

На последнее мы не особо обратили внимание, амбиции и розовые очки помешали. А зря. Но об этом позже.

Это был ноябрь 2015 года. Получив заключение и пройдя медицинское обследование, я набрала в поисковике сайт Усыновите.ру и погрузилась в мир бесконечного горя и одиночества детей всех возрастов от 0 до 18 лет.

«Детей нет»… «Детей нет»… «Детей нет»…

Эта фраза казалась мне издевательством, насмешкой просто. Как нет?! В официальной базе их тысячи! Но, как выяснилось, детей действительно нет.

Нет здоровых от профессора и балерины, у которых родители погибли в автокатастрофе. Есть дети от алкоголиков в четвертом поколении, есть дети от несовершеннолетних матерей-наркоманок или наркоманок с 10-летним стажем, есть дети от психически нездоровых родителей, есть дети с различными синдромами, которые невозможно излечить, есть глухие, слепые, такие, которые никогда не будут ходить, есть бесстатусные дети, у которых практически отсутствует шанс попасть в семью, потому как мама его в детском доме оставила, но отказа по факту нет, есть дети со страшными для нашего общества заболеваниями, есть дети преступников, которые отбывают срок и не отказываются от них в надежде на УДО.

Так что детей в детских домах очень много. С разной судьбой, разной группой здоровья, разными возможностями, но есть одно, что их объединяет, – депривация. Последствия депривации у каждого свои. Деприва́ция (лат. deprivatio – потеря, лишение) – сокращение либо полное лишение возможности удовлетворять основные потребности – психофизиологические либо социальные. Дети в детском доме есть, а личностей нет.

Итак, мы начали поиски. Света, Коля, Иринка, Рауль, Степан, Катюшка… Имена, как снежинки с неба, слетали на лист бумаги. Звонки по всей России. Ответы были разные, но содержание одно – детей нет. Но чаще всего слышался один ответ регионального оператора: «На ребенка получено согласие кандидатов, его забирают домой». После этих слов сердце ликовало. Минус один, как скажет госпожа Петрановская.

Это произошло 1 декабря 2015 года. Я увидела Машу. Глаза на пол-лица, и два хвостика, и взгляд, страшный для взрослого, – на меня смотрела двухлетняя старушка. Старушка, пережившая голод, холод, лишения, унижения, безразличие и, как следствие, одиночество.

– Здравствуйте! Я звоню по Маше К. 2013 года рождения. Подскажете?

– Подскажем. Девочка имеет четвертую группу здоровья, находится в специализированном Доме ребенка для детей с психическими нарушениями здоровья. Продолжать?

– Да, пожалуйста.

– Она не одна, у нее еще есть брат, 2014 года рождения. В том же домике.

– За направлением приехать когда?

– Давайте в пятницу.

Нам повезло. Мы попали к прекрасному региональному оператору, к человеку, у которого болит душа за этих детей. Получив направление, мы сразу выехали в Дом ребенка. За окном было 4 декабря 2015 года, православный праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы Марии.

Наша Мария еще даже и не подозревала о том, что мы в часе езды от нее.

Про находку, изменившую наш мир

– К кому?! К Маше? – спросили нас с порога. – Пойдемте, ознакомим вас с ее личным делом, думаю, от встречи вы после этого откажетесь.

Сухим голосом нам зачитали ее дело. Была изъята от матери в 1 год и 2 месяца в крайней степени истощения при весе 5 килограммов, помещена в реанимацию, спустя месяц переведена в Дом ребенка.

Не ходит, не говорит, обращенную речь не понимает, в пять лет будет выставлен диагноз «умственная отсталость», и ее будет ждать перевод в ПНИ (психо-неврологический интернат). Сказать, что я ужаснулась, это ничего не сказать. Не от информации о ПНИ, а от полного безразличия. Никаких эмоций, ни грамма сожаления, ни боли, ни надежды. Ледяной факт, от которого мороз по коже. Спорить мы не стали.

Мы увидели Машу спустя 10 минут. Она была не просто маленькая, она была крошечная. Испуганный взгляд в стену, несуразное платье на три размера больше, огромный рахитный живот и чудовищный запах казенных стен.

Едва бросив на нас взгляд, она отвернулась, набрала полную грудь воздуха и заревела. Мое сердце колотилось так, что казалось, оно просто не сможет долго работать в такую силу. Различные чувства охватили меня. Я вроде бы испугалась, потом захотела плакать, дальше оглохла на одно ухо, даже чувство тошноты испытала, и все это в три-пять секунд времени.

А Маша продолжала голосить вперемежку с сосанием языка и дерганием собственных волос. Вернуть ее из состояния истерики так и не удалось.

Домой мы ехали молча. Ни одного слова об этой поездке от нас с мужем не прозвучало и на следующий день. На третий день мы снова ехали в домик к Маше. Спасибо подсказкам няни, мы привезли музыкальные игрушки. Тем и завлекли.

Пока Маша нажимала на кнопочки телефона и гремела погремушкой, я пыталась к ней прикоснуться. Ни о каких объятиях, ручках или тактильных играх и речи не шло.

Помню, как дотронулась до нее одним пальцем якобы случайно, а в ответ каменная спина. Она вытянулась в струну и замерла. Замерла и я. Отступать было некуда, поэтому моя рука так и осталась на ее спине. Не поворачивая головы в мою сторону, Маша резко дернулась, как от удара током, и с придыханием засосала язык. Успокаивалась она, и вслед за ней успокаивалась я. Муж сидел в углу и ошарашенно наблюдал за нами. Позже он рассказывал о том, что боялся даже дышать, а еще ему было до физической боли в груди жаль эту маленькую старушку.

Выход нашелся случайно. Муж предложил пойти гулять, а не сидеть в душной комнате для свиданий. Тут уже персонал Дома ребенка столкнулся с трудностями: не знала эта девочка, что такое шапка, куртка и сапоги. Орала она на все три этажа. Ходить она не умела, поэтому подхватив ее на руки, мы рванули на улицу.

Выйдя на крыльцо, Маша увидела снег и замолкла. А я заговорила. Заговорила без умолку, лишь бы не дать ей снова расплакаться. Погуляв с Машей, мы встретились с ее братиком Ярославом. На тот момент ему не было и года, прекрасное создание в пеленках и чепчике. Он не проявил к нам никакого интереса, покорно сидел на ручках и смотрел в стену. Ни улыбки, ни слез, ни испуга – абсолютное безразличие к происходящему. Выходя за забор Дома ребенка, я спиной ощущала ад в душе каждого, кто оставался там за пластиковыми окнами с красивыми шелковыми занавесками. С того дня мы стали ездить к ним почти каждый день и гулять, пока нас не выпроваживали восвояси.

21 декабря 2015 года мы приехали домой. С тех пор нас шестеро.

Про страшное

2016 год стерт из моей памяти. Вспышки воспоминаний, взлеты и падения. Было очень сложно. Анализируя причины, можно выявить две основные: первая и главная – это адаптация всех членов семьи, вторая наличие трех совсем маленьких детей и одной не особо большой. Александре было 7 лет, Федору 2 года 8 месяцев, Маше 2 года 2 месяца и Ярославу только-только исполнился 1 год.

Если заглянуть в официальный эпикриз по Маше, то все трудности удалось запихнуть в одно предложение: отставание в развитии на 4 триместра. То есть на момент принятия в семью по факту ей было не 2 года и 2 месяца, а год. Та же картинка складывалась и у Ярослава, там развитие было на три месяца.

Сжатые безэмоциональные предложения. Сухие факты и наши реальные будни.

О буднях. Про Машу. Честно, страшно вспоминать. Только помощь Бога и молитвы близких помогли нам выжить, не подать на развод, не впасть в уныние и не разочароваться в жизни.

Наша Маша не умела ходить, говорить, жевать, глотать кусковую пищу, жутко боялась воды, даже когда просто мыли руки под краном, не хотела пить, боялась пробовать любые новые продукты, не понимала обращенную к ней речь, не знала своего имени, не видела улицы, детских площадок, магазинов, машин, не умела играть, смотреть мультфильмы, ходила в туалет только после просьбы сделать это, могла терпеть очень долго, не чувствовала боли и обиды, не выражала эмоции, не умела улыбаться, раскачивалась в кровати, сосала язык с придыханием, царапала себе ноги, живот, лицо, выдирала ресницы и брови, не смотрела никому в глаза, не умела слушать сказки и песни, не держала в руках ни ложку, ни карандаш, ни игрушки, очень любила оставаться одна в кровати и уходить в свой мир.

Сначала я плакала, потом злилась на себя, потом пила успокоительное, и ничего не помогало.

А затем мы начали кропотливо работать и медленными шагами пошли вперед. Но пришло другое – то, с чем бороться намного сложнее. Это не система, не депривация, не характер, это адаптация. Я не приняла ее. Ее – беззащитную, маленькую, опустошенную, мою девочку, мою дочь.

Не приняла по запаху, по поведению, по отставанию. И тогда, работая с ней, я параллельно начала работать над собой. Ежедневно напоминая себе о том, что я все-таки человек разумный, а не животное.

Поверьте, сложнее работы в жизни мне выполнять не приходилось. Очень помог принцип 8 объятий – хочешь ты, не хочешь, но ты должен обнять и поцеловать эту кнопку. Этот ад продолжался больше года. Защитная система организма сработала безукоризненно – 2016 год я помню плохо.

Хронологию восстанавливаю по записям, которые вела. Работа с дочкой продолжается и по сей день. Что касается меня… Приняла, полюбила и научилась радоваться каждому прожитому рядом с ней дню.

Про Ярослава. Его система покалечила не так сильно, как сестру. Да и характер другой. Он гипер. Может быть, именно эта черта характера поможет ему выстоять и преодолеть трудности. Не умел всего того же, что и Маша, но очень хотел узнать и научиться. Яктации были страшные (произвольное ритмическое стереотипное раскачивание туловищем или головой, наблюдаемое преимущественно перед засыпанием или после пробуждения).

На ручках лежать и сидеть не умел, доверять не умел, жаловаться тоже. Его скачок в развитии произошел быстро и мощно, думаю, благодаря моему полному принятию с первых минут знакомства.

Это был мой сын. Мой и только мой. Я была для него не мать, а орлица, готовая кинуться на любого, кто только помыслит о дурном. Но в нашей семье возникло неприятие. Два лагеря потерянных, но очень любящих друг друга людей – папа + Маша и мама+ Ярослав. Любовь и спасла.

Про юмор и не только. Честные мысли приемных мам

Чего я не знала, когда брала приемных детей:

– Я не знала, что дети бывают такие разные, непонятные, из другого измерения.

И чтобы их понять, нужно будет себя не только менять, но и ломать.

– Я не знала, что при таком количестве структур, органов и комиссий, призванных защищать ребенка и помогать ему, защищать его буду только я.

– Я не знала, что столько людей будут называть тебя «героем». И ты не понимаешь, что на это ответить.

– Я не знала, что многие будут считать… не мои деньги, а то, что положено ребенку. Но усердно будут называть это моими деньгами.

– Я не знала, что буду так много заниматься проблемами и правами приемных детей, а кровные дети иногда будут стоять в сторонке и ждать своей очереди.

– Я не знала, что у меня появится так много усталости и чувства какой-то тоски и одиночества.

– Я не знала, что мой характер начнет меняться, что в нем появится жесткость, резкость, умение «ставить на место».

– Я не знала, что в 30 лет начну красить волосы не потому, что мне хочется, а потому что уже седина.

– Я не знала, что буду сидеть и вот так ныть.

– Я не знала, что при таком количестве детей одного туалета в доме явно недостаточно.

– Я не знала, что буду присматривать амбарный замок на двери супружеской спальни.

– Я не знала, что так буду радоваться путевкам в сад.

– Я не знала, что суп (особенно гороховый) заканчивается за один обед.

– Я не знала, что в полночь шоколадка, съеденная мной одной, – это божественно!

О чем я не думала:

– Я не думала, что у меня за два года появится столько морщин.

– Я не думала, что я буду СТОЛЬКО готовить.

– Я не думала, что смогу спокойно забивать на уборку.

– Я не думала, что ребенок в 5 лет отлично моет посуду.

– Я не знала, что папе понравится лежать с дитем в больнице вместо меня.

– Я не знала, что старшая дочь умеет печь вкусные блины, делать омлет в духовке и запеканку лучше меня и вообще она, оказывается, вкусно готовит!

– Я не знала, что могу столько материться. Но другими словами я не могла описать то, что происходило в наш первый год совместного проживания. Ни одно приличное не подходило.

– Я не знала, что моя очередь в душ может подойти часам к 11 вечера.

– Я не знала, что постричь 80 ногтей зараз – это утомительно.

– Я не знала, что столько гадости может жить в одном человеке. Обычно я думала, что я как минимум сахарная вата.

– Я не знала, что буду варить компот в ведре, потому как в кастрюле это вообще ни о чем.

– Я не знала, что сыр может закончиться сразу после того, как ты достала его из холодильника.

– Я не знала, что слово «мам» можно услышать за день раз 800.

– Я не знала, что у меня будут бегать мурашки по телу, когда мои дети будут подходить и шептать на ушко: «Мамаська, я тебя люлю!»

– Я не знала, что моменты уединения с мужем мы будем проводить спящими без задних ног.

– Я не знала, что вокруг столько прекрасных и отзывчивых людей.

– Я не знала, что мой подъем будет в 6 утра каждый день, и это войдет в хорошую привычку.

– Я не знала, что эти дети нужны нам, а не мы им. Они без нас проживут, а вот мы без них навсегда останемся гнильем в красивой обертке. Именно они оголяют все наше уродливое нутро, именно они способны излечить наши души.

Про Лену

Вот и раздался тот самый звонок. Субботний вечер, дети в бассейне, собака тихо посапывает на веранде. Звонок по телефону.

Я: Алло!

На том конце: Здравствуйте, я старшая сестра Маши и братика.

Я: Лена?

Лена: Да. Очень хочу их увидеть, я ведь Машу сама растила, мыла, гуляла с ней, бутылочку держала.

Я: Лен, ты где находишься? В семье или детском доме?

Лена: Меня бабушка и дедушка забрали из детского дома. Я там два года была, а потом к ним поехала.

Я: Ты учишься?

Лена: Да, в восьмой класс перешла.

Я: А мама с вами живет?

Лена: Нет. Она не приезжает и не звонит. Говорят, и не работает.

Я: А бабушка и дедушка работают?

Лена: Да, они очень хорошие.

Я: Лена, почему вас изъяли?

Лена: Потому что умерла прабабушка, с которой мы жили и пришли из больницы. У нас было очень грязно, мы с Машей были крайне истощены. Маше оставалось жить месяц, а мне где-то полгода. Нас сразу увезли в больницу, а оттуда по разным детским домам. Братика я вообще не видела. Мама родила его на следующий день дома, позвонила в опеку и, оставив его на полу в тряпках, ушла. Его отвезли в больницу, а потом к Машеньке в Дом ребенка, я на тот момент была уже в другом детском доме.

Я: Мама выпивала?

Лена: Нет, в том и дело, что она не пьет. Но она нас била и оставляла одних, а сама уходила. Кушать было нечего. Как же мне увидеть братика и сестренку?

Я: Лена, мы не против, приезжайте.

Лена: Я попробую попросить бабушку и дедушку.

Я: Хочешь поговорить с малышами?

Лена: Хочу!

Маша и Ярик что-то прощебетали на своем тарабарском, и Лена заплакала. Я успокоила ее, как могла, что их никто не прячет, что они родные навсегда, что будем встречаться и общаться. У меня раздрай в душе. Я люблю их совершенно точно, но как отдать, если что, даже не представляю. И ее обидеть не могу. Абсолютно нормальная девочка, рассудительная, вежливая, добрая. После домашнего совета решили ехать к ней сами, зная, что к нам добраться она не сможет.

И вот через месяц встреча состоялась. Сестра ждала малышей долго и терпеливо. Сказать, что моя душа спокойна, теперь не могу. Я держалась всю встречу, а как сели в машину, так и заревела. Что сказать? Страшно, больно и до жути обидно за всех, кто есть в этой истории.

Высокая, худая, с заплетающимися ногами девочка, старшая сестренка, побитая и покалеченная своим собственным детством.

Она очень ждала. Постоянно трогала и звала Машу, но для Маши она просто чужая девочка. Бабушка и дедушка обычные пенсионеры из глуши, добродушные, смущенные и скромные. Видно, что встречи они боялись и жутко переживали. Мне больно до слез, жаль Лену, Машку, бабушку, дедушку и маму Юлю. Не могу.

Юля неизвестно, как живет, неизвестно, что ест, неизвестно, что пьет, неизвестно, о чем мыслит.

От нее два года ни слуху ни духу. Бабушка и дедушка честно признались, что на мелких не претендуют – не потянуть никогда в жизни. Живут бедно, даже очень. Крохотная двушка с ужасной ванной, старыми коврами на стене, замызганным линолеумом, но Лене там хорошо, она там счастлива, часто обнимает дедушку и с благодарностью заглядывает ему в глаза.

На зимние каникулы не получится, а вот на летние привезем Лену в гости.

Бесхитростное общение было сегодня, как я и думала, ни грамма лжи, только целый воз горечи и боли. Полночи анализировала: несчастные родители, у которых одна совершенно непутевая дочь перечеркнула судьбы всех близких ей людей, и они с этим живут, не верят в нее совсем, говорят, что не исправится она. С другой стороны, старшая сестра, у которой все написано в глазах, – боль, надежда, безысходность. Лишенная детства девочка, ростом с меня, с паспортом в кармане, а по факту ребенок лет 11.

Наши общие малыши… Они же их! По крови, по схожести, по характеру, по природе, по правде, но они наши. Цепляются за ноги, прячут лицо, осторожно, но настырно вылезают из сестринских объятий, редко смотрят в сторону самых родных людей. Сестра пытается, часто обнимает, трогает за руки, зовет с собой, щекочет, а в ответ молчаливое «не надо». Я прошу малышей: дай Лене ручку, иди на ручки, покачайтесь, не бойтесь, я здесь, пусть потрогает, и ты потрогай, но в ответ молчаливое «не надо».

Я приближаю то одного, то второго к бабушке и дедушке, но понимаю, что маленькие боятся, а взрослые смущаются, стесняются и боятся хуже детей. Самые родные и близкие оказались самыми чужими. Мой мозг, мое сердце и моя душа противятся этому. Как?!

Как?!

Сейчас после вселенского вечернего потопа хочу только одного – исправить эту ошибку одного человека. Помоги нам Бог.

Выживают, как умеют

Лена приехала на летние каникулы, как мы и планировали. Мы встретили ее на вокзале и отправились домой, где ждали Маша и Ярослав. Они, конечно, в силу возраста не поняли, кто приехал, но с интересом наблюдали, как Лена разбирала вещи из своего старенького рюкзака.

На ней был старый поношенный спортивный костюм, стоптанные кеды и рваные носки. Носки выбросили, нашли новый спортивный костюм от старшей дочери и засунули в рюкзак пару-тройку новых футболок. Лена похорошела. С дороги отправили ее в душ, потому как волосы паклями висели по плечам. Выйдя из душа, Лена запахла как майская роза. Я поймала себя на мысли о том, что перестала инстинктивно отворачиваться, когда она приближалась. И мы начали пытаться жить вместе.

Сразу скажу, было очень сложно. Подросток – это все-таки не розовощекий пупс в коляске. Сложности возникли во многих вопросах. Например, я так и не смогла накормить ее досыта к моменту отъезда. Лена ела по три порции и через час снова могла тащить меня на кухню для перекуса. Когда она накладывала себе третью порцию, ее совершенно не волновало, что кто-то из семьи еще не поел. Мне казалось, что у плиты я проводила все время – с утра и до вечера.

Что еще сильно напрягало и выбивало из колеи, так это ее «прилипчивость». Может быть, это грубо, но правдиво. Лена умело задвинула на второй план всех (!), кто находился в нашем доме, и, прежде всего, своих брата и сестру. Дарить внимание и заботу у нее получалось плохо, зато поглощать его до последней капли – отлично. Лена была со мной рядом всегда, она гладила меня, укладывалась рядом калачиком на диване или просто плюхалась на пол рядом со мной и прижималась к моим ногам. Все мои попытки прекратить это успеха не имели. Внутри себя я четко понимала, что она лишена этого полностью и никто на сегодняшний день не дает ей этого, но жить без личного пространства оказалось мегатрудно. Она пела мне песни, гладила меня по рукам и ногам, бесконечно обнимала и все время выливала потоки боли и обиды на свою маму через рассказы о детстве. Я слушала, успокаивала и терпела. Остальные дети добирали меня по ночам, спали со мной в обнимку по очереди, утром долго валялись рядом, игрались в щекотки и слушали не одну-две сказки на ночь, а десяток.

«Медовый месяц» с Леной продлился у нас в районе трех дней, на четвертый началось прощупывание границ. Это касалось в большинстве своем материальных благ. Этот этап прошел легко, потому как я была к этому готова, и мы умело лавировали среди манипуляций.

Что касается общения с малышами, так его как такового не было. Лене нужна была я, моя любовь, моя забота, мое внимание, мое принятие и мое сочувствие. На пятый день Лена осторожно спросила:

– Мам, можно мне дыню?

– Можно, – ответила я.

– А можно говорить «мам»?

– Можно, – снова ответила я.

Лена и вправду имеет на это право, теперь уже имеет. Мы купили ей крестик, какой она хотела, белую сорочку и покрестились. Я ее крестная мама. У меня в жизни появилась еще одна душа, за которую я в ответе. И, думаю, спрос за нее будет больше, чем за какую-либо другую.

Уехав домой, Лена оставила во мне разные эмоции, это и чувство нежности, и чувство понимания, и чувство непринятия. Но больше всего чувство любви, абсолютно новой, такой, какой мне еще испытывать не приходилось.

Ей скоро 18. Позади окончание девятого класса, а впереди большой вопрос о будущей профессии. Мы рядом, и она это знает. Если возникнет желание поступать в нашем городе, значит, так и будет. Мы рядом!

Эпилог

Оказывается, не все дети появляются из живота мамы, их можно рожать сердцем. И мы, приемные родители, так и поступаем – рожаем их своим сердцем. Кто-то быстрее, кто-то медленнее. У всех свой срок.

Наши дети.

Маруська, Манечка, Мария, Маша ходит в садик, более чем сносно разговаривает, плавает под водой, играет с братьями, много и часто смеется, очень любит обниматься и целоваться, смотрит в глаза и говорит: «Люблю».

Знает фигуры, цвета, всех животных, умеет раскрашивать, лепить, помогает по дому, обожает петь и танцевать, научилась обижаться, злиться и защищать себя. Обычная девочка. Да, с 4-й группой здоровья, да, с отставанием по всем параметрам, да, со своим характером, да, с подозрением на УО, но для нас она наша любимая дочь. Она та, которая научила нас любить и смиряться. Она та, которая сразу после рождения выжила в чудовищных нечеловеческих условиях. Наша дочь.

Ярослав, Яркин, Яричка – красивый и добрый мальчуган. До дрожи привязан ко мне, а я к нему. Почти догнал норму, хотя сложности еще остались. А у кого их нет? Первый папин помощник, только увидит в руках папы инструменты – тут как тут и не уйдет ведь, пока дело не закончат. Наш сын.

Лена, Леночка, Ленуська. Наша? Несомненно! Про тебя, моя дорогая, ничего говорить не буду, просто пожелаю тебе мира, добра, веры и счастья. Ты просто помни, что я у тебя есть, мы у тебя есть. И я рядом всегда, слышишь, всегда, даже если между нами сотни километров пути.

Нам повезло, несмотря ни на что. У нас замечательные дети. Чего и вам желаем.

Благодарю за терпение.

Илья Щеславский, Татьяна Щеславская

Моя история

записано приемной мамой со слов сына

Мне 14 лет, и сейчас у меня все хорошо. Но как же круто все начиналось.

Мама родила меня от третьего любовника. Мой первый брат имеет 5 судимостей, а второй брат более благополучный.

У меня остались некоторые воспоминания о маме и, так сказать, «папе».

Это он подсадил маму на алкоголь, затем на наркотики.

После смерти матери и исчезновения отца я попал в детский дом.

Как я оттуда выбрался?

Отсюда, пожалуй, и начнется долгая повесть о моей жизни.

Когда детский дом закрывался, еще огромное количество детей оставалось без родителей, но я в некоторой степени оказался счастливчиком. Меня хотели забрать сразу несколько желающих: какая-то культурная семья музыкантов и один из моих братьев, тот, который более благополучный. Его звали Глеб.

Сама проблема заключалась в том, что ему было буквально двадцать лет. Могу сказать, что только первые пару лет жизни с ним были счастливыми. Основной причиной моего дальнейшего, мягко говоря, не самого лучшего проживания стала девушка брата. К моему несчастью, они вскоре поженились и родили ребенка…

После его рождения, эх… Они забыли про меня. Я стал воздухом. Они отселили меня в отдельную комнату и старались избегать контакта со мной. А если контакты случались, то, как правило, это были пустые истерики, и меня опять в чем-то обвиняли…

И еще постоянно эта угнетающая атмосфера, где ты не живешь, а выживаешь, где на уме у тебя только одно: лишь бы не наказали, лишь бы не наказали…

Я очень боялся наказания, которое отменяло мои прогулки на улице. На это есть причина, как по мне, довольно веская. Из-за того, что дома всегда было плохое настроение и негде было искать поддержки, я нашел себе друзей. Друзей, которые порой могут поддержать и поднять настроение. Все годы жизни с братом я искал поддержку на улице. Я фактически жил этим. Конечно, это были не самые идеальные друзья. В какой-то мере это была компашка курящих недоалкоголиков. И кстати, меня тоже подсадили на курение. И на самом деле, до сих пор не понимаю, как я так жил.

К брату и его жене каждые несколько месяцев приезжала опека, спрашивала, все ли у меня хорошо, как меня кормят, и, несмотря на то что все было плохо, я отвечал, что все хорошо, потому что думал, что если меня заберут отсюда, то только в детский дом. Да и с друзьями не хотел расставаться. Однако ничто не вечно…

Было 9 мая, 2018 год. В тот день мы пошли с друзьями на озеро. Вообще, как правило, мы всегда летом ходили на озеро. Мы много куда ходили и ездили. Против воли родителей, конечно. Хотя об этом никто и не знал, кроме меня и всей нашей компании. М-да уж, но сейчас не об этом. В тот день, когда я возвратился домой, на пороге меня встретила жена брата. Далее произошел диалог:

– Илюха, какого фига обои порваны?

– Какие обои?

– А вот смотри, дырка.

Она неопределенно махнула рукой в пространство. Я сразу понял, что она подвыпившая, ибо в воздухе витал легкий запах перегара.

– Но я целый день был на улице и вот только пришел.

– Мне пофиг. Либо ты сейчас признаешься, либо не выходишь на улицу все лето. Думай.

С этими словами она ушла в комнату. Я сел на кровать и стал думать, что делать. И тут вспомнил, что моя класснуха Оксана Валерьевна неким образом контактировала с опекой. Она много раз впрягалась за меня, защищала и даже как-то приходила ко мне домой. Пока у меня не отобрали телефон, я решил написать ей, дабы как-то исправить ситуацию. В ходе переписки она пообещала сообщить о произошедшем опеке.

На следующий день к нам домой приехала опека. Опять… опять меня будут допрашивать, а я опять отвечу, что все хорошо…

Нет, ну уж нет. Пора. Прошло 8 лет, я так и не сказал всего, что происходит на самом деле. Хватит. Хватит врать.

– Здравствуй, Илюш!

– Здравствуйте, Оксана Львовна.

– Ну рассказывай, как у тебя дела?

Внутри у меня все напряглось. Уже, наверное, десятый раз мне задают этот вопрос. Я должен сказать правду, но мне трудно…

Я не готов расстаться с тем местом, где жил восемь лет…

Я молчал. В комнате повисла звенящая тишина. Все это время Оксана Львовна и брат стояли и выжидающе смотрели на меня. Наконец слово взяла Оксана Львовна.

– Ладно, давай Глеб выйдет, – она кивнула головой в направлении двери, – и ты мне расскажешь.

Глеб вышел, закрыв за собой дверь.

– Скажи честно, брат бил тебя?

У меня не хватало сил сейчас что-либо сказать, на глазах выступили слезы. Почему? До сих пор не понимаю, у меня всегда так. Я медленно кивнул. После с подбадриванием со стороны Оксаны Львовны я рассказал все, что накипело у меня за восемь лет.

– Гле-еб! – позвала брата Оксана Львовна. Я услышал хорошо знакомые мне шаги, в горле у меня пересохло.

– Глеб, ты бил Илью?

– Нет, – ответил Глеб.

– Значит так, статья 116 УК РФ, избиение несовершеннолетнего ребенка карается сроком лишения свободы от 1 до 3 лет.

– Но я его не…

– Ты меня понял?

– Понял.

– До свидания.

Все вышли из моей комнаты. Я сидел в некотором шоке от произошедшего. А вот что меня весьма удивило: Глеб оставшуюся часть дня даже боялся до меня дотрагиваться. На следующий день нас вызвали в опеку. Уезжая туда, я думал, что сейчас состоится очередной разговор. Но меня ожидало нечто другое.

В кабинете мы прошли до стола Марии Николаевны (одна из представительниц опеки), я присел, и Глеб начал с ней о чем-то разговаривать. Разговор продолжался минут пять, после чего мне объявили, что за мной уже едет моя новая семья. На меня нахлынула куча разнообразных эмоций. Радость, смешанная со страхом неожиданности, предвкушение увидеть новую семью.

– Ты попал в замечательные руки, можешь быть уверен, я тебе гарантирую, эти люди воспитают тебя.

Через две минуты в дверном проеме послышался голос:

– Здравствуйте!

Я резко повернулся. Возле входа в кабинет стояла женщина с елейной улыбкой лет сорока. За ней переминался с ноги на ногу мужчина, тоже на вид около сорока лет.

– О, явились!

Мария Николаевна весело хмыкнула.

– Ну, где наш мальчик?

– Вот он! – указывая на меня пальцем, сказала она.

Я стеснялся смотреть в глаза людям, поэтому поздоровался с коленками. Пока мне рассказывали условия жизни в новой семье, я молча сидел и смотрел в пол. И тут прозвучал финальный вопрос:

– Ты сейчас поедешь домой за вещами, а завтра в новый дом, или наоборот, сначала в новый дом, а завтра за вещами?

Выйдя из опеки, я попрощался с братом, и мы пошли в неизвестном мне направлении. Оказалось, мы шли к парковке. Среди всех машин, стоявших там, я искал наиболее древнюю, ибо название поселка, в котором мы жили, звучало как «ветхий, всеми забытый». Назывался он Шульгино. Но, на удивление, мы подошли к черному Volvo. Я подумал, мол, может, выиграли где. Пока мы ехали туда, в Шульгино, они задавали мне некоторые вопросы касательно моего развития. И наконец, спустя минут 40, мы приехали в мое новое место жительства.

Оно представляло собой исполина с пятью этажами и большим, красивым садом. И поселок, в который мы приехали, весь состоял из этих больших домов. Позже я узнал, что это та же самая Рублевка. Тогда все прояснилось. Я обходил дом, окутанный завороженной тишиной, и поражался его размерам. Я таких раньше не видел…

Мне вообще не верилось, что все это сейчас происходит со мной.

– Так, вот наш сад, тут розы, да… Пойдем еще клубнику покажу.

Мы шли по дорожке, устланной аккуратными, каменными плитками. Я увидел клубнику, присел на корточки, чтобы рассмотреть ее поближе, и тут услышал шорох и звук хрустнувших под ногами листьев. Я поднялся с земли. Передо мной стояли мальчик и девочка. Я быстро метнул взгляд на того и на другого.

У нее был некий стиль «пацанки». Мальчик же был в обычных шортах, оранжевой футболке, в небрежно надетых на ноги тапочках.

– Знакомься, Никита и Эля. Ну, Эля – это сокращенно. Не будешь же ты ее Элеонорой называть, – с улыбкой сказал папа.

Ходя по этому дому, я в конце концов запутался. Откуда-то сверху донесся голос:

– Илья! Ты есть хочешь?

Живот предательски заурчал.

– Нет, спасибо!

Дальше мы пошли в мою будущую комнату. Войдя туда, я обомлел от ее размеров. На стуле лежало упакованное постельное белье, на котором был наклеен ценник с безумной стоимостью.

Посредине стояла ужасающих размеров кровать, напротив был шкаф-купе с зеркалами во весь мой рост. Сбоку от него стояло пианино. На нем разнообразные фотографии. Подойдя ближе и всмотревшись в лицо человека, изображенного на одной из фотографий, я узнал папу. С фотографии на меня смотрели детские озорные глаза, полные счастья. Я перевел взгляд на его нынешнее лицо и понял, что оно уже давно утратило ту искру радости. Теперь оно имело озабоченный, усталый вид.

В итоге, посмотрев весь дом, мы отправились ужинать, после чего папа уложил меня спать в своем кабинете. Когда я лег и выключился свет, я лежал и думал… Думал о том, какой переворот сегодня произошел в моей жизни. С этими счастливыми мыслями я и уснул…

Утро следующего дня.

– Илья, вставай, в школу надо!

Я мигом открыл глаза, буквально взлетел с кровати и побежал в ванную. В доме все еще веяло некой сонливостью. Я быстро умылся, собрал рюкзак, оделся, и мы поехали.

В школе мы встретили новую класснуху.

– Вот, теперь я вижу по-настоящему счастливого ребенка! – крикнула она, завидев меня. – Ладно, я пока поговорю с твоим папой, а ты поднимайся в класс.

Я молча удалился. Поднявшись на второй этаж и подойдя к кабинету, я услышал знакомый гул своего класса.

Выдохнул, собравшись с мыслями, и дернул дверную ручку. В этот момент весь класс затих. И тут же он взорвался громкими овациями, криками, хлопками, радостными восклицаниями. Ко мне сразу у всех возник миллион вопросов. Все с улыбкой подходили ко мне, хлопали по плечу. А когда началась перемена, то уже вся школа подходила ко мне с той же целью – дружески похлопать по спине или плечу.

Учителя также подходили, чтобы поздравить меня с началом новой жизни. Словом, не день, а сказка.

Но… это была лишь иллюзия. Всю остальную часть жизни там, в Шульгине, я просто работал. Возможно, многие подумают, что я отлыниваю. Но ежедневно учить несколько уроков, перекапывать сад, подметать дорожки, выкапывать деревца, ходить в церковь – на тот момент я морально был абсолютно не готов к этому после уличной жизни…

Из-за работы у нас с Никитой практически не было времени, чтобы пообщаться. И тогда мы с Никитой всегда перед тем, как лечь спать, улучали момент и договаривались о ночной встрече. Когда ложилась мама и заканчивал работать на компьютере папа, я ждал еще минут десять, надевал носки, чтобы двигаться абсолютно бесшумно, и на цыпочках пробирался к Никите в комнату.

Тут-то мы и общались. Собственно, каждый раз, когда я рассказываю различные истории из проживания на «Рублевке», или каково там было, многие говорят мне с блеском в глазах: «Ну ты и дура-а-ак… я бы остался! Там же деньги, шмотки, ну и все такое!» Я лишь горько усмехаюсь в ответ. Что там эти деньги! В моей новой семье даже мои литературные вкусы ненавидели, я перестал писать стихи и мемуары, написание которых в семье брата было для меня отдушиной, о чем тут вообще еще можно говорить…

Однажды мама отправила нас с Никитой в библиотеку – взять книги по школьной программе, ну и что-нибудь еще исключительно для себя. Пока мы ждали тех, кто возьмет книги, на улице пошел дождь. Зонтов у нас с Никитой не было, мы пожали плечами и сели на диваны – пережидать дождь. Так как было скучно, я взял почитать книгу про Гарри Поттера. Когда я дошел где-то до двадцатой страницы и погрузился в книгу, меня прервал голос Никиты:

– Идем, папа приехал.

– Илья, пошли. О, а что это ты читаешь? – спросил папа. Никита перегнулся через меня, чтобы посмотреть на книгу, которую я уже закрывал, и судорожно сглотнул, вытаращив глаза. Тут же подошел папа и с яростью посмотрел на обложку. Мы выбежали из библиотеки и сели в машину.

– Что за фигню ты читаешь?!

– Это не фигня.

– Гарри Поттер – это наитупейшая из всех фантастических книг. Его читают только придурки.

– То есть по-вашему, половина мира – придурки?

– Да!

Также мне не нравилось, то есть, скорее, было непривычно, что меня резко начали таскать по всяким местам вроде ресторанов, театров и так далее.

Да, с одной стороны, это круто, совсем у немногих детей есть такое счастье, тем не менее я вообще не привык. Все годы своей жизни до этой семьи я просидел в комнате, разве что выходя гулять.

В конце концов мы все рассорились, папа запретил мне называть его папой, мама вообще перестала со мной разговаривать, мне ограничили общение с детьми…

Живя там, я понял, что по-прежнему одинок, ведь даже выговориться было особо некому, только выражать свои мысли на листе бумаги. У нас часто в доме и вне его гремели истерики. И мне, кстати, хотелось бы описать две последние. Был вечер. Нас с Никитой заставили подметать дорожки, собирать шишки, ну и все в таком духе. Мы работали, обмениваясь мрачными взглядами. В конце концов Никита распсиховался.

– Они бесят меня!

– Согласен.

– Я вообще такими темпами попрошу, чтоб меня в детский дом сдали!

– Я вообще никогда не понимал, как ты с ними живешь.

Сделав все, что нам было сказано, мы поднялись в тренажерный зал и молча думали о своем. Как вдруг…

– Что вы тут делаете?

Я машинально вскинул голову. На пороге зала с недовольным лицом стоял папа.

– Сидим.

– Илья, ты фигово подмел дорожки, иди переметай.

– Я же нор…

Он повысил голос:

– ИДИ ПЕРЕМЕТАЙ, СКАЗАЛ!

И тут вспылил Никита:

– ПАПА, ДА ТЫ НАДОЕЛ НА НЕГО ОРАТЬ! Целый день в доме шум из-за того, что ты на Илью орешь! Перестань уже!

– А ты молчи! Иначе вас обоих сдам!

– Сдавай! – это мы уже вместе с Никитой крикнули. – Мы давно этого хотим.

– Значит, собирайте вещи!

Мы только презрительно фыркнули. На самом деле мы никуда не поехали. Видимо, у него духа не хватило. И только на следующий день мы поехали в опеку, но без Никиты. Там Мария Николаевна около часа уговаривала меня остаться в этой семье еще хотя бы на неделю.

К такому я готов не был, и в итоге мы договорились на три дня. Но уже на следующее утро был новый скандал из-за того, что я не понимаю математику. Я позвонил Марии Александровне и сказал, что больше не могу.

– Ну что уж теперь… собирайте вещи, приезжайте… – со вздохом выговорила она. Я чествовал победу, даже был счастлив, что еду в детский дом. Хотя это и весьма странно. Тем не менее, я с радостью собирал вещи. По приезде в опеку «папа» помог мне донести вещи, сказал «пока» и уехал. Я сидел, нервно ожидая представителей детского дома. В кабинете сидело еще несколько человек, и почему-то все они смотрели на меня с ехидной улыбкой, как будто для меня есть какой-то сюрприз.

Из того же дверного проема донеслось два голоса. Один был женский, другой подростковый. Я не стал оглядываться, думал, это какие-то люди по своим делам.

– Илья, я представляю тебе твою новую семью.

ЧТО?! В моем сознании эхом несколько раз отозвалось «новую семью». Меня же должны были сдать в детский дом…

За стол рядом со мной села женщина, и подле нее встал тот парень, чей голос я слышал. Он пожал мне руку.

– Я Андрей.

– Илья.

– Здравствуй, меня Татьяна зовут.

В этой семье было трое приемных детей и взрослая родная дочь моих новых родителей. А еще мне сказали, что через неделю они собираются в Крым. То есть тетя Таня и я. Новообретенный папа и их двое детей уже были в Крыму.

Вскоре я познакомился со многими ребятами из поселка в Крыму, где мы проживаем в летнее время.

Я побывал в горах, на море, во всевозможных городах Крыма. Живя до этого в Подмосковье, я не мог подумать, что все так резко хорошо обернется.

Благодаря маме я познакомился в Крыму со многими ее учениками-аккордеонистами, которых она учила, вот, например, Дмитрий Ноздрачев, лауреат международных конкурсов в Европе и России, ныне студент Санкт-Петербургской консерватории.

Еще там были замечательные друзья моей мамы. Раиса Наумова – поэтесса, член Союза писателей. Ленуза Ибетовна – математик, с которой мы очень сдружились, и я сам попросил маму Таню, чтобы в летнее время заниматься математикой с Ленузой Ибетовной. И все знакомства меня не грузили, как-то было все по-простому.

Я могу бесконечно рассказывать, как теперь все хорошо, ведь всего и не перечислишь. Прошел год. У меня появилась настоящая семья, где меня любят, могут выслушать и поддержать во всем, прошли депрессивные мысли, я научился радоваться жизни, осваиваю гитару, вновь стал писать, изучаю азы рисования.

Последнее, что я хочу сказать тебе, дорогой читатель. Возможно, именно ты сможешь забрать ребенка и подарить ему хорошую жизнь в настоящем и в будущем.

Представь себе, сколько еще детей в приютах, и почти всем им одинаково плохо без заботы о них. И не важно, сколько ребенку лет. Три годика или пятнадцать. Важно постараться помочь не пропасть в бездне детского дома.

Я надеюсь, что мой рассказ хоть немного замотивирует тебя взять ребенка. А я пока буду дальше совершенствоваться… Пока.

Юлия Белицкая

Моя девочка

Если бы я увидела ее фото из федеральной базы детей-сирот, то не поехала бы к ней ни за что! На той фотографии был запечатлен страшный заморыш, мало похожий на девочку.

Внешность – штука обманчивая, а в руках «умелого» фотографа она может очень исказиться.

Делая фото для базы данных, никто почему-то не заморачивается о качестве. Это вам не платная фотосессия в крутом лофте и даже не уютное семейное фото. Что вышло – то вышло.

Но Господь мудр. Он избавил меня от сомнений. Фото я не видела, и потому отношение к этому маленькому несчастному младенцу было абсолютно непредвзятое.

Мы отправились за 500 километров от Москвы вставать на учет в Вологодскую опеку. Провели чудесные выходные, гуляя по старинным улочкам Вологды. Размышляли, когда же найдем нашу девочку, даже не догадываясь, что уже завтра обретем наше маленькое счастье.

Утро понедельника началось в опеке. Эту фразу я слышала миллион раз: «Детей нет!»

С какой-то безнадежностью мы написали заявление о постановке на учет, и тут инспектор сказала:

– А хотите посмотреть одну девочку? По вашим пожеланиям подходит. Только она в области, километров 120 от нас.

– Хотим, – выпалили мы одновременно.

Оказалось, что ехать нужно 200 километров, 100 из которых по абсолютному бездорожью.

Прибыли ровно к началу обеденного перерыва в местной опеке. Голодные, уставшие, растерянные. Ни на что не надеясь, кроме знакомства с маленьким человечком. И тут все так закрутилось…

Мы не успевали даже понять, что происходит.

В 14.15 вошли в опеку.

В 15.00 приехали в детский дом.

В 15.30 увидели ее.

В 16.15 выходили из детского дома за руку с маленькой худенькой девочкой.

Сначала с нами беседовали психолог и директор детского дома. Потом привели маленькое худенькое существо с короткими бесцветными пушистыми волосами в красивом платье на три размера больше. Как потом выяснилось, всех девочек наряжают в это платье для знакомства с кандидатами.

– Вот и наша Полина, – театрально сказала психолог, – поздоровайся с тетей Юлей и дядей Володей, Полиночка.

Плохо помню, что происходило дальше. Кровь пульсировала в висках. Запомнила только огромные глаза, в которых читалось: «Нужно понравиться этим людям».

Еще в памяти осталась фраза воспитательницы, которая помогала нам собраться. Она нежно обняла Полинку, поцеловала и, сдерживая слезы, сказала:

– Надеюсь, больше не увидимся.

И в этой фразе было столько боли и радости одновременно. Домой ехали в полнейшей тишине. В дороге Полинка не спала. Приехали мы уже в третьем часу ночи, но она даже не сомкнула глаз. Было ощущение, что вцепилась в меня взглядом.

Наверное, ей казалось, будто закроет глаза, и мы исчезнем. Мы нереальный сон. Она проснется и снова окажется в детском доме. Поэтому держалась, как могла, только бы не потерять этот контакт, не порвать эту тонкую ниточку, связывающую ее с совершенно новой незнакомой жизнью. Ей было очень страшно, но так хотелось получить свой кусочек счастья. Она боялась нас, но и мы тоже боялись ее. Боялись даже больше, чем она. И все равно и мы, и она сделали этот выбор. Правильный выбор.

Возможно, самый правильный в нашей жизни.

Кимал Юсупов

Айка

I

Когда мы с женой впервые туда приехали, то увидели здание с голубой табличкой, на которой значилось «Муниципальное детское дошкольное…».

Только входов почему-то было два. Один в центре и еще один сбоку. Немного подумав, я решил, что, наверное, заходить надо через центральный.

Было за полдень, но детская площадка была еще залита солнцем. Вокруг аккуратных клумб стояли фигурки аистов, между деревьями были натянуты гирлянды флажков. На площадке было много детей, они были в разноцветных рубашечках и платьицах и напоминали елочные игрушки. Похоже, что шла подготовка к фотосессии: родители поправляли банты, причесывали непослушные вихры. И точно: на плакате было написано «Фотосессия “Дети современной России”».

Некоторых детей, кто был готов, уже расставляли на фоне клумб по одному, парами, с воспитателем, с машинкой, с куклой.

А тех, кто уже сфотографировался, родители уводили домой. Было слышно, как капризничающим детишкам говорили «а кто у нас плачет, а кому мы шарик сейчас купим, а кому мама чупа-чупс купила, а кого дома папа с новой машинкой ждет».

И вдруг я заметил, что детская площадка поделена сетчатым забором. За сеткой были такие же клумбы, аисты, гирлянды. И там тоже уводили детей с площадки. Уводили строем, по парам. У мальчиков были одинаковые синие рубашечки в клеточку, у девочек одинаковые бледно-розовые платьица. Шли они молча вслед за грузной женщиной, по-видимому, нянечкой. За подол ее синей куртки-униформы держался маленький мальчик, лет двух, с черными волосами. Он прихрамывал на левую ножку и изо всех сил старался не отстать от своей провожатой.

– Скажите, а там что? – спросил я у одной из воспитательниц.

– А, там… Там наше «зазеркалье». Сколько просим муниципалитет бетонный забор поставить, а вот нельзя, видите ли. У нас адрес один, и территория общая с «этим учреждением». Родители наши жалуются, что прямой контакт с ними почти, ничего не можем поделать. – Девушка теребила крупные золотые серьги в ушах.

Тут я понял, что приехали-то мы верно, а вот зашли не в ту дверь. Мы вышли из детского сада и пошли в «это учреждение».

Ольга Ивановна, так звали главного врача Дома малютки, оказавшегося на одной территории с детским садом, провела нас в комнату ожидания и обещала вернуться через минуту.

Это был наш первый визит, да и вообще первое знакомство с «системой», и то, что я увидел, оказалось не совсем тем, чего я ждал. В комнате ожидания внезапно оказался большой иконостас. Помню, как я стоял напротив него и думал о том, как ОН на все это смотрит, как позволяет…

Ольга Ивановна тогда нам объяснила, что крестит она тут всех, не разбирая национальностей. У нее были гладко зачесанные, тронутые сединой русые волосы, мягкие руки и оценивающий взгляд светлых зеленых глаз. Да, ей надо было нас оценить, сможем ли мы, осилим ли.

Мы шли познакомиться с мальчиком Тимошей и его сестрой Айкой, которым, судя по описанию, было 2,5 и 4 года. Но Ольга Ивановна не спешила.

– Пойдемте, мы с вами аккуратно за мальчиком понаблюдаем. А там решим, когда и как вам начать знакомство, – сказала она и поправила гладко выглаженный белый халат.

Мы стояли в коридоре и смотрели на детей. Мальчик, которого я видел держащимся за подол няни и слегка прихрамывающим, стоял у шкафчика в раздевалке и с серьезным видом пытался сложить туда свои вещи. На шкафчике был нарисован воробушек.

– Воробушек, да, у нас Тимоша маленький, меньше других, мы ему на шкафчик воробушка и приклеили. Он и есть наш воробушек. – Ольга Ивановна смотрела на нас пристально. И словно что-то для себя решив, повернулась и сказала тихим голосом:

– Тимоша, Тима, идем к нам, воробушек, к тебе пришли…

Айку мы тогда не застали. Не успели. Так как ей исполнилось четыре года, ее перевели в другое место. Детский дом. Ольга Ивановна рассказывала нам, что всячески пыталась момент перевода оттянуть. Но система работает по своим правилам, и тут уж ничего не поделаешь.

Лишь через неделю после знакомства с Тимошей мы смогли поехать в новое место, куда перевели Айку.

Новое место встретило нас отнюдь не иконостасом, но скрежетом открывающихся ворот и высоким серым бетонным забором. Во дворе стояли железные качели с облупившейся краской, трава вокруг была вытоптана.

Айка сидела на кухне, как ни в чем не бывало болтала ногой и пила с какой-то взрослой девочкой чай. Вот такое вот свойство у нее – быстро ко всему привыкать. А вернее – не привыкать ни к чему. И ни к кому. И не у нее, а у них. У всех, кто там. На худой шее у Айки болтался крестик. И тогда нам это казалось странным. Но не более странным, чем все остальное, что мы узнавали, начав этот путь. Не зря Ольга Ивановна испытующе заглядывала нам в глаза.

II

Дома Айка плакала каждую ночь. Плакала не просыпаясь, отчаянно пытаясь забиться в угол. А проснувшись, говорила, что «вон в углу они стоят».

Нам, сорокалетним «молодым» родителям, становилось жутко до такой степени, что и самим уже начинали мерещиться кошмары, стоящие в углу.

А днем, когда ночные страхи на время прятались под кровать, Айка рассовывала все конфеты и печенья со стола по своим карманам. И если вдруг ей надо было отойти от стола во время обеда, она говорила свое неизменное: «Пап, я отойду, а ты покарауль мою еду, ладно?»

Караульщик из меня получался что надо. Я не только сохранял все сладкие богатства, но и за время Айкиного отсутствия их еще и пополнял.

Постепенно ночные пришельцы если не исчезли совсем, то, по крайней мере, попрятались куда-то по шкафам, до поры до времени. И конфеты уже можно было не оставлять папе под охрану – вроде как никто их не забирает. Хотя на всякий случай одну в карман она кладет до сих пор. Мало ли оно что.

А Тимошу мы забрали чуть позже, никак не удавалось сделать этому православному человеку российское гражданство. Оказавшись дома, он ровно сорок дней не слезал с маминых рук, вздрагивал каждый раз, когда открывалась дверь, и наизусть заучил мультик про мамонтенка.

Прошел год, и мы решились отдать Айку с Тимошей в детский сад. И если для Айки детский сад – дом родной, то с Тимошей все оказалось иначе. Этот день я запомнил так же хорошо, как и тот, когда увидел Тимошу впервые.

У меня было совещание в это утро, я надел галстук и так, при полном параде, повел его в сад. Мы шли по улице, и он болтал без умолку. Пока мы заходили в сад, пока шли по коридорам – тоже все было прекрасно.

Он уже приходил сюда раз с мамой, и настроение у него было замечательное. «Тут музыка, а тут бассейн» – показывал он мне детсадовские достопримечательности. Мы зашли с ним в раздевалку его группы и подошли к шкафчику. Тимоша посмотрел на него, развернулся и… стал плакать. Он взял мой новый галстук, вытирал им лицо, размазывая слезы, и сквозь всхлипывания говорил: «Папа, не оставляй меня, папа, не оставляй…». Немного опомнившись после такого резкого изменения настроения ребенка, я посмотрел на шкафчик. На нем был нарисован воробушек…

III

– Айка, Тимоша, приходите скорее завтракать, гренки готовы.

– Гр-р-ренки, гр-р-ренки! Пап, хорошо у меня «р» получается, да? – рычала Айка, прыгая то на одной, то на другой ножке.

Спокойно перемещаться у нее не получалось, в свои 6 лет она бурлила энергией, как маленький паровой котел.

– Меньше слов, больше дел, доча. Садись и ешь, пожалуйста.

– Пап, а я и дела делаю. Я очень полезный человек. Еще нежный. Да, я нежный и полезный человек. Вот на Золушке принц поженился, а на ее сестрах нет. Потому, что они были не полезные, а Золушка очень, пап! Посмотри, какую я вам с мамой сделала открытку сама!

Тут Айка подскочила со стула, мигом сбегала в детскую комнату и, вернувшись, достала из кармана кусочек картонки, сложенный пополам в виде открытки.

Из этого же кармана выпал неизменный запас в виде одной конфеты.

– Смотри, это мы с Тимошей, папа, мама и наш малыш Тагир! Пап, а можно сгущенку на гренки намазать, а?

– Айка, погоди. А почему же ты и Тима стоите отдельно, а мы с мамой и малышом как-то сами по себе, в стороне?

– Почему, почему, – сказал Айка, с полным ртом. – Потому что ну вот, Тагир у вас родился, а мы это… ну птица эта…

– Айечка, опять птица…

– Опять. Глупая птица, пап. Несла нас с Тимой к вам. Можно еще сгущенки, а, пап? Ну вот, несла, несла и заблудилась. Мама говорит, неправильная карта у нее была. Еще попала в тучу она и совсем дорогу потеряла. Принесла не к вам, а в садик. Там вот мы и родились. Без вас.

– Айка… послушай, родились вы в нашем сердце. В мамином и моем.

– Ну вот, все рождаются из маминого животика. А мы с Тимошей в садике. Все из-за птицы, пап. Потом вы меня искали везде на планете, а я была в самой серединке. В самой серединке, папа. Поэтому мы с Тимошей там вдвоем на открытке, догоняем вас. Чтобы вы нас больше не искали, а мы вот они, тут.

Мы сидим в залитой весенним солнцем кухне, а позади Айки и Тимоши я вижу тьму, следующую за ними по пятам. И чувствую, как им страшно повернуться назад. Всего-то два года там. Всего-то полжизни.

– Давайте знаете, мы что сделаем? Мы с вами завтра поедем на дачу и будем прививать нашу яблоню. Возьмем росток от другого сорта и привьем к той, которая возле летней кухни.

Скоро новый росток приживется и станет нашему дереву совсем родным.

Тимоша подошел ко мне и взял за руку, а Айка сидит и смотрит на меня своими большими глазами.

А на шее у них болтаются все те же крестики. И сегодня мне это уже не кажется странным. Как сказала в первую нашу встречу Ольга Ивановна: «Вера – это единственное, что мы можем дать им в дорогу».

Эльмира Юсупова

Жизнь из одного шкафчика

– Мама, не уходи! – Он теребил свои колготки.

– Мама, тут посиди. Ну, мама!

Все дети были готовы к первому занятию, а я никак не могла переодеть его. И снова: «Мама, не уходи…»

Нянечка все выбегала из группы и всем своим видом показывала, что пора бы уже и освободить раздевалку. «Уж в четыре года мальчик мог бы и сам переодеться», – явно думала она. Но глубина взгляда моего сына показывала, что я не могу его просто оставить и уйти. Пятое утро в садике было медленным.

– Сыночек, ты же так хотел поплавать в вашем бассейне сегодня.

– Мама, я хочу с тобой. Ты не уходи!

Я видела, как Тима скользит глазами по шкафчикам. В его глазах они превращались в монстров, которые поедают детей.

– Мой дорогой, ты поиграешь с детьми, и я заберу тебя домой. Это будет очень скоро.

Я медленно переодевала его в плавки и резиновые тапочки.

– Сыночек, я прибегу еще до обеда. Ты здесь всего на пару часов. Ты же так ждал этого дня, чтобы учиться плавать! Да и поиграть с ребятами хотел…

– Мама, не оставляй меня…

Тимоша не умел громко плакать в общественных местах. Он тихо сопел. Его глаза были полны слез.

– Вы не переживайте, это адаптация. Сейчас он успокоится, – настаивала на своем нянечка детского садика.

А Тима все водил глазами по шкафчикам. Он не мог объяснить мне, что его так беспокоит в этих высоких «монстрах» с одеждой.

В том «детском садике» я ждала его сидя на полу. Меня предупредили, что мальчик хоть и привязчивый, в течение дня признает лишь одну нянечку. К остальным в этот день он не идет. А к чужим уж и подавно.

Я была готова к тому, что ребенок меня проигнорирует совсем. Он плохо ходил, хромал на одну ножку. В свои год и девять месяцев он не говорил ни слова. Его завели ко мне, крепко держа за одну ручку.

Я не ждала ничего. Все, что я хотела, это взглянуть на него. Посмотреть на Тиму одним глазком. Я совсем не хотела травмировать малыша, что-то обещав ему заранее. Пусть даже молча.

Увидев меня, он вцепился в меня взглядом черных бусинок-глаз. Я не могла ни моргнуть, ни отвести взгляда.

«Как долго я тебя искала… – звучало в моей голове. – Так долго я тебя искала…»

Этот молчаливый взгляд сказал мне все. Я знала, что это мой сын! Что наступит день, и я его заберу. Заберу домой. У него будет своя комната, свои игрушки, своя посуда, свой личный горшок. А главное, у него будет своя мама. Слезы счастья выступили на моих глазах. А он все глубже и глубже проникал в мое сердце.

Я попросила повторной встречи.

Через неделю, после разговора с главврачом, меня отвели в его группу. Показали шкафчик Тимоши. Единственное, что было его в этом учреждении. Потом была общая спальня, общая игровая, общий туалет. А я думала лишь о том, как бы его поскорее усыновить…

Он больше не хотел жизни, где нет своей мамы.

А шкаф в садике мы позже победили.

И многие другие шкафы тоже.

Content

Люблю тебя, мамочка!
Истории приемных семей
(сборник)

Татьяна Чернецкая, Наталя Шумак Братик

Татьяна Чернецкая, Наталя Шумак В тридевятом царстве

Татьяна Чернецкая, Наталя Шумак До Волги и обратно

Татьяна Чернецкая, Наталя Шумак Иван Леонов – легенда советской авиации

Татьяна Чернецкая, Наталя Шумак Краденое солнце

Татьяна Чернецкая, Наталя Шумак Крестная

Татьяна Чернецкая, Наталя Шумак История Динара

Татьяна Чернецкая, Наталя Шумак Работа над ошибками

Татьяна Чернецкая, Наталя Шумак Сестра-хозяйка

Татьяна Чернецкая, Наталя Шумак Сорок диссертаций

Кристина Беленькая Никогда не знаешь, что тебя ждет за очередным поворотом

Алина Макарова Дюймовочка

А. Г. Осипова Возвращение

Маргарита Вестфалл Маленький Будда

Маргарита Вестфалл Снежная Герда

Александр Дунаев Сюрпризы судьбы

Елена Кузнецова Алик и я, или история одной маленькой приемной семьи

Оксана Кузнецова Исповедь приемной мамы, или детозависимость

Надежда Демочкина Поздно не бывает

Андреа Петуховская Четвертый не лишний

Татьяна Руднева История приемной мамы

Светлана Журова Моя история

Дмитрий Смирнов Приемная семья по-быстрому

Ольга Ткаченко Несколько ярких дней

Евгения Фоломкина Наш путь

Про находку, изменившую наш мир

Про страшное

Про юмор и не только. Честные мысли приемных мам

Илья Щеславский, Татьяна Щеславская Моя история

Юлия Белицкая Моя девочка

Кимал Юсупов Айка

Эльмира Юсупова Жизнь из одного шкафчика