Александр Усовский

Кровавый Дунай

СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ

будапештских парламентёров — капитана Миклоша Штейнмеца и капитана Ильи Остапенко, предательски убитых в спину — ПОСВЯЩАЕТСЯ…

Глава первая

Дорога в тысячу ли начинается с первого шага — главное, чтобы этот шаг был сделан в правильном направлении…

— Вем, ако са достать до Будапешти…

Разведчики разом повернулись к капитану Стояну, скромно сидящему в дальнем углу комнаты.

Савушкин, оглядев своих бойцов, бросил словаку:

— Излагай!

Тот, прокашлявшись и посмотрев в окно, за которым громыхала канонада — произнёс, стараясь говорить по-русски — ну, или думая, что по-русски:

— Сом з Комарно. Служив ческословенска армада. Комарно тераз мадьярске место — был таки виденьский арбитраж. — И искательно, с надеждой в глазах, посмотрел на разведчиков.

Лейтенант Котёночкин, единственный из группы, понятливо кивнул — дескать, в курсе. Остальные, в том числе капитан Савушкин — с изумлением пополам с любопытством посмотрели на заместителя командира. Тот, немного смущённо, пояснил:

— В ноябре тридцать восьмого года тогда ещё Чехословакия согласилась с решением Германии и Италии. Которые были арбитрами в территориальном споре с Венгрией. Тогда чехи согласилась передать венграм территории, где мадьяры составляли устойчивое большинство. В том числе Комарно, Кошице, какие-то ещё города…

Капитан Стоян радостно закивал.

— Так, так!

Савушкин, нахмурившись, произнёс:

— И что? — Пару секунд помолчав, добавил: — Сегодня двадцать седьмое октября, через несколько часов здесь, в Банской, будут немцы. Сложные решения нам не подходят. Надо просто, быстро и эффективно. Ясно, капитан? — уже обращаясь персонально к словаку. Стоян закивал.

— Розумем, розумем. Ето просто. Ми через Малу Фатру едем до Банска Штявница. Там през гору добираем до подунайска нижина… Розумеете? — С надеждой посмотрел он на Савушкина.

Тот кивнул.

— Понимаю. Спускаемся на дунайскую равнину. Не отвлекайся.

— Мам папир словенска армада. Вы работники… военска ставба? — И с надеждой посмотрел на Котёночкина. Тот кивнул.

— Военного строительства.

Стоян радостно кивнул.

— Так! Далей мы едем до Левице. Тераз то Венгрия, било Ческословенска. Там я змогу помоц зменить… Облеченье? Одеж? — И показал на пиджак Савушкина. Капитан кивнул, дескать, ясно. Стоян облегчённо продолжил: — Мам камерада, тераз в мадьярска армада. Надь Ласло. Бил школьны… Един клас. Розумете? — Савушкин молча кивнул, Стоян продолжил: — Ласло допоможе. Зменим ваша одеж на мадьярска военска униформа. Понимаете?

— И дальше? — Савушкину начал нравится план словака.

Капитан Стоян улыбнулся.

— Говорим по мадьярску. Кто з вас знае мадьярски?

Лейтенант Котёночкин, смущаясь, ответил:

— Беселем мадьярул. Кичи. Эш тудом. Кичи-кичи[1]… — И развёл руками.

Капитан Стоян удовлетворённо кивнул.

— Юж добре. Будьмо мадьярски вояци з Берегсаз. Там русины. Ви будьте мадьярски вояци русины, не знате мадьярский язык. То нормальне! Я — мадьярски офицер, вы — мадьярски вояци, ми едем до Будапешти… але я не вем про папиры… — И, виновато улыбнувшись, развёл руками.

Савушкин тяжело вздохнул. Да, без документов их вояж — до первого патруля… Авантюра в чистом виде! Но других вариантов всё равно нет… Покачав головой, командир группы спросил у словака:

— Капитан, а как через Дунай?

— Ест мост в Комарно, Эржебет хид, ест в Эстергом — мост Марии Валерии… — На мгновение задумавшись, капитан хлопнул себя по лбу и радостно произнёс: — Лодка!

Савушкин недоумённо переспросил:

— Лодка?

— Так, так, лодка! Ми дойдем до Будапешти на лодка! И нет папир!

Савушкин, кивнув, произнёс:

— Лодка так лодка. Там разберёмся, на месте, если… Если доберёмся. Что не факт, учитывая ситуацию… Ладно, вечером обсудим — если выберемся из этой мышеловки. А сейчас грузимся и выдвигаемся на Малахов — час назад в штабе говорили, что эта дорога ещё свободна. Ну а дальше… — капитан вздохнул, — будем посмотреть. Всё, по коням! Костенко, проверь наше барахло, провиант — уходим в неизвестность, запас не помешает. Лейтенант, на тебе маршрут — от Малахова через Фатру до Банской Штявницы и дальше, до Левице. Наизусть выучи, чтобы от зубов отскакивало! Некрасов, отвечаешь за оружие — проверь исправность и запас патронов. Как тебе новая «света», кстати?

Снайпер скупо бросил:

— Пострелять — годиться. Для прочего — никак…

Савушкин улыбнулся.

— Всегда обожал твой искромётный юмор. — И, обращаясь к радисту: — Чепрага, проверь зарядку аккумуляторов и своё хозяйство.

Радист кивнул.

— Сделаем. — И, чуть помявшись, добавил: — Меня так-то Андреем кличут.

— Принято. Всё, пятнадцать минут на подготовку, и… — Капитан одёрнул обшлаг плаща, посмотрел на часы: — В четырнадцать тридцать пять выдвигаемся. Капитан, — уже обращаясь к словаку: — вам что-то надо забрать?

Стоян смущённо улыбнулся, и, кивнув на свой рюкзак, произнёс:

— Не, всё зо мном.

— Ну вот и отлично. Пойдёмте, поможете мне натянуть тент, пока ребята собираются.

Вдвоём они спустились во двор, где стоял их «блитц» — всё ещё охраняемый солдатом из комендатуры. Савушкин про себя удивился — смотри-ка, восстание закончилось, армию генерал Виест распустил — а этот боец наперекор всему несет службу… Капитан вполголоса произнёс, обращаясь к своему спутнику:

— Стоян, скажи ему, пусть идёт домой. К вечеру тут будут немцы…

Словак отрицательно покачал головой.

— Я не ест его командир. Он не уйдёт.

— Тогда пусть подержит край тента — что зря стоять…

Втроём они быстро, за пару минут, укрыли кузов «блитца» видавшим виды, но относительно целым брезентом — и очень вовремя: из дверей их временного обиталища вывалился сержант Костенко, тащивший несколько вещмешков, забитых полученным утром продовольствием — словацкие интенданты решили дотла раздать все запасы со складов и цейхгаузов, и старшина разведчиков этим не преминул воспользоваться.

— Товарищ капитан, примите! — Савушкин ловко перехватил забрасываемый старшиной мешок, издавший тяжёлый утробный звук, уложил его у борта, попутно подумав, что столько консервов им за неделю не съесть — и тотчас едва не был сбит его братом-близнецом.

— Олег, ты сколько консервов взял?

— Шо взяв — то всэ наше! — буркнул старшина и перебросил через борт третий вещмешок. Савушкин лишь молча вздохнул и поволок трофей ближе к переднему борту. Одно хорошо, подумал про себя капитан, хоть с продуктами, оружием и патронами проблем не будет…

Через несколько минут к машине спустились остальные члены разведгруппы. Савушкин, осмотрев своих орлов, удовлетворённо кивнул и скомандовал:

— Костенко — за руль, капитан Стоян — в кабину. Остальные в кузов. До темноты надо добраться до Трехкрестового перевала на Кремницком нагорье, а это сорок километров не самой простой дороги. А темнеет нынче рано… Капитан! — обратился он к словаку: — Дорогу знаете?

Словак кивнул.

— Вем! И до Три Криже, и до Невольне, и до Трнава Гора!

Савушкин скептически покачал головой. Сегодня им до долины Грона за его излучиной у Зволена, после которой река уходит на запад и где стоит Трнава Гора, вряд ли удастся добраться. Дай Бог, до Невольне доползти… Но вслух он лишь произнёс:

— Тогда вперёд!

«Блитц», натужно взревев и выпустив клуб сизого дыма — выехал со двора на Капитулску, сразу оказавшись в гуще бесконечного человеческого потока. По улице, идущей от набережной Грона на север, широкой серо-зелёной лентой шли словацкие солдаты — при винтовках и пулемётах, поротно, соблюдая строй и дистанцию. Костенко, максимально плотно прижимаясь к стенам старых каменных домов, повёл «блитц» навстречу потоку — стараясь держать минимальную скорость. Не стоило раздражать солдат, только что испытавших тяжёлую горечь поражения…

Котёночкин, оторвавшись от дыры в брезенте, спросил Савушкина:

— Товарищ капитан, куда они? Армию ж вроде распустили?

Савушкин пожал плечами.

— Думаю, к Доновалам, на перевал. Оттуда им легче будет по домам разойтись, Банска-Бистрица — это капкан в межгорной котловине, мышеловка, отсюда особо не свинтишь. Классическая ловушка для армии — с юга Грон, с севера и востока — Татры, с запада — Мапая Фатра. Котловина… К тому же, как я понял, многие из этих ребятишек вместе с партизанами уйдут в горы — продолжать войну.

Тем временем «опель» разведчиков выехал к реке и повернул на запад. Кузов машины наполнился тяжёлым смрадом горелой резины. Котёночкин с радистом, не сговариваясь, прильнули к дырам в брезенте с левого борта.

— Ну что там? — спросил капитан.

— Вдоль реки машины горят. Много машин…

Савушкин пожал плечами.

— Ну правильно, в горах они не нужны, не немцам же их оставлять… Продолжаем наблюдать! Витя, тебя это тоже касается.

Снайпер буркнул «Есть!» и тоже прильнул к своей дырке в брезенте — но уже с правой стороны. И через несколько минут доложил:

— Площадь какую-то проезжаем. На ней словаки пушки ломают.

— Много пушек? — поинтересовался Савушкин.

— Порядком. На площади их стоит штук пятьдесят, навскидку… В основном стомиллиметровые шкодовские гаубицы и противотанковые. Снимают замки, прицелы, отвинчивают колёса…

— Понятно. — Савушкин тяжело вздохнул: — Мы под Харьковом в марте прошлого года тоже замки с наших гаубиц снимали, карбюраторы с моторов тягачей…Мерзко было на душе, тошно, хоть святых выноси — ничего, пережили. И Харьков снова взяли. — Савушкин помолчал, а затем спросил: — Что у нас с оружием, кстати?

Снайпер, оторвавшись от душераздирающего зрелища гибели артиллерии повстанцев — угрюмо бросил:

— Девать некуда, хоть на паперти раздавай. Нахапались, як дурень мыла… Эм-гэ сорок второй[2] — Костенко притащил, сказал, что без пулемёта нам никак, а когда я спросил, кто будет пулемётчиком — промолчал, чёртов хохол… Понятное дело, дура весом в пуд, кто её будет таскать? Ещё три карабина маузеровских, моя «света» — Николаев отжалел, ну, вы в курсе — пять «шмайсеров»… Ну, пистолеты я не считаю, они у каждого, это баловство… ещё ножи десантные — ну там колбасу порезать, или немцу горло… Гранат немецких «колотушек» четыре ящика, наших «лимонок» полсотни. Патронов десять цинков винтовочных и столько же пистолетных, плюс ещё на «свету» мою полный цинк… Можно было миномёт пятидесятимиллиметровый прихватить с сотней мин, кладовщик на промилуй бог упрашивал взять — еле отбоярился… В общем, железа полно. Можем месяц воевать. Или с боем в Будапешт пробиваться… Не приведи Господи, конечно…

Савушкин кивнул.

— Мешки есть запасные? Андрей, глянь там, у борта.

Радист, повернувшись и порывшись в куче всякого имущества, сваленного у переднего борта, ответил:

— Есть. Штук десять точно. И шинели новенькие, кожухи, чемоданы какие-то… У старшины вашего всего назапасено, хоть зимуй…

— Он у нас такой. Хохол, одно слово… Дай Вите шесть вещмешков. Некрасов, разложи цинки по вещмешкам, по два в каждый. Один с винтовочными, другой со шмайсеровскими. Ну и свой, само собой. Пусть под рукой будут. Мало ли…

Сержант — приказ о повышении ефрейтора Некрасова в воинском звании пришел аккурат накануне, о чём Савушкин торжественно объявил перед строем — молча кивнул и принялся упаковывать вещмешки боеприпасами. Лейтенант Котёночкин, на мгновение отвернувшись от наблюдения за внешним миром — спросил:

— Товарищ капитан, словак наш говорит, что по Дунаю мы до Будапешта можем на лодке проплыть. Вы в это верите?

Савушкин махнул рукой.

— Я вообще пока себе с трудом представляю, как мы до Комарома этого доберемся, не говоря уж — до Будапешта… Посуху точно шансов нет, по реке — может быть… Поиск вообще никак не подготовлен, ни документов, ни боевой задачи — ни черта нет… Добраться нам до венгерских пределов вряд ли получиться без проблем. Ну а ежели случится чудо, и мы до Дуная доедем живыми-здоровыми и без потерь — тогда и посмотрим, что там за лодка… Нам пока надо до Фатры добраться и в горах схорониться на ночь — вот это куда важнее… А потом за день пересечь с севера на юг Кременецкое нагорье, спуститься в долину Грона, выбраться на Штявницки врхи и доехать до Банской Штявницы. Ежели мы это сделаем — тогда и будем думать о дальнейшем…

Котёночкин кивнул.

— Я карту наизусть выучил. От Малахова до Трех крестов дорога обозначена, как сезонная. А уже осень на исходе…Могут быть проблемы.

Капитан вздохнул.

— Если бы только это… Нам сейчас важно под раздачу не попасть, немцы и их холуи сейчас яро за словаков возьмутся. С безоружными они крепки воевать… Одна надежда на этого Стояна — он местный, може, и проведет нас к Дунаю… Хотя что нам делать в Будапеште — убей меня бог, ума не приложу…

Котёночкин осторожно произнёс:

— Немцы давеча хвалились, что у Дебрецена три наших корпуса окружили и за Тису отбросили…

Савушкин махнул рукой.

— Пустое. Те тридцать пять танков, которые они якобы захватили — мелочь. Один день активных боёв иногда больше потерь даёт…

Котёночкин, помолчав минуту, осторожно произнёс:

— Оружие у нас нетабельное. Для венгерской армии…

— В смысле? — Удивился Савушкин.

Лейтенант развёл руками.

— В прямом. У венгров на вооружении винтовки Манлихера, а не Маузера. Пулемёты свои, вроде Шварцлозе… Автоматы другие… В общем, будут вопросы, если патруль остановит.

Савушкин грустно улыбнулся.

— Володя, какой патруль? Едем нагишом под пулемёты… Кто там будет смотреть, какие у нас винтовки? У нас документов никаких нет, какая уж там разница, что у нас за плечами и в кобурах… — Немного помолчав, капитан добавил: — Да и ситуация сейчас на фронтах, как я понимаю, для венгров с немцами критическая, тут не до соблюдения табельности оружия. Форма номер восемь — шо украли, то и носим, як той Костенко говорил в Белыничах…

Лейтенант кивнул.

— Это да. Раз нет документов — остальное вообще такие мелочи, что и поминать не стоит. Это я так, для порядка…

— Понимаю. — Повернувшись к радисту, спросил вполголоса: — Андрей, ты сводку за сегодня слушал? Пока я в штаб с утра ходил? Я не приказывал — не до того было — но, може, проявил инициативу?

Сержант Чепрага, подобравшись, принялся докладывать, чуть волнуясь:

— Так точно, товарищ капитан, проявил. Наши в Восточной Пруссии шуруют, Четвертый Украинский взял Ужгород и Берегово, и ещё кучу всяких деревень… В Венгрии наши тоже прут и населённые пункты занимают — но я названий повторить не могу, там чёрт язык сломит… А, да, Нередхаза какая-то была.

— Ньиредьхаза. — Поправил Котёночкин.

Радист кивнул.

— Да, точно. Под ней немцы нас атакуют. В Югославии наши уже северо-западнее Белграда. Взяли Новый Сад. Наши бомбят Будапешт — пожары за двести вёрст видны… — Радист почесал затылок: — Как бы нам там под свои бомбы не попасть!

Савушкин махнул рукой.

— Это вряд ли. Один шанс из тысячи… Ладно, Володя, открой форточку, побалакаю с Костенко и словаком. А вы продолжайте наблюдение, если что — докладывайте! — И, привалившись к переднему борту, капитан громко произнёс:

— Олег, как дорога?

Из кабины раздался недовольный голос старшины:

— Вся в подсумках и касках… Два раза чуть на штык не наехал, еле вывернул… Хочь бы гранаты эти черти не повыбрасывали! Бо подорвемось, як пить дать…

— Капитан, до темноты доберемся до перевала? — Спросил Савушкин, уже обращаясь к Стояну.

Словак ответил подавленно:

— Не вем. Але должны…

Безжизненность в голосе словацкого капитана не понравилась Савушкину. Ещё стреляться удумает, эк его отчаянье разбирает, зрелище разгрома крепко его ударило… И Савушкин произнёс преувеличенно бодро:

— Стоян, тебя как зовут?

— Иржи.

— Это Юра по-русски?

— Не вем. В грештине Георгий… Так, Юрий.

— Ну и отлично, буду тебя Юрой называть, был у меня дружок Юрка, вместе в Осоавиахиме парашютным спортом до войны занимались… Знаешь, как он говорил?

— Як?

— Не раскрылся парашют — это ещё не конец. Пока летишь — есть шанс. Шансов нет, когда тебя по земле размажет. А пока этого не случилось — есть надежда выжить. — Помолчав, Савушкин добавил: — Вы не победили. Это так. Но и не проиграли — это куда важней! Немцы в Словакии будут до самого своего конца жить, как на пороховой бочке, ждать смерти из-за каждого угла, с каждой лесной опушки, из любой горной чащи… Недолго, поверь мне на слово! Рано или поздно, но Красная армия будет здесь. И её встретят те, кто устоял и не сдался! А таких будет много! — Вздохнув, добавил: — Война — это не всегда победы. Иногда это и поражения. Слабых они ломают, сильных — закаляют. Кто в конце концов окажется сильней — тот и победит, независимо от того, сколько поражений он пережил. А мы победим, в этом ты даже не сомневайся, Иржи… Ты меня понимаешь? — Спохватившись, спросил Савушкин.

— Так, розумем. — Голос Стояна был по-прежнему подавленным, но Савушкин про себя решил, что за эти два дня, что им предстоит провести вместе, ему стоит постараться вдохнуть в словацкого капитана уверенность в будущей победе. Потому что жить без веры в торжество своего дела — уж больно тяжко… Без такой веры пуля в висок не кажется таким уж немыслимым делом.

— Товарищ капитан, выехали с городу. Прямо? — Голос Костенко вернул Савушкина к текущей ситуации.

— Ща лейтенант карту глянет. — И повернулся к своему заместителю, собираясь что-то спросить — но Котёночкин уже подобрался к форточке, глянул в лобовое стекло и кивнул.

— Всё верно, пока прямо. Сейчас проедем развилку, дальше будет справа элеватор, за ним начнется роща, после неё — серпантин вверх, там надо будет осторожней, указано, что дорога сезонная. — Почесал затылок: — Чёрт его знает, что это означает…

— Понял. — Помолчав пару секунд, старшина спросил: — Как стемнеет — отаборимось?

Савушкин хмыкнул.

— Хорошо бы, но лучше ехать, пока будет к тому возможность. Чем дальше в горы — тем выше шанс избежать встречи с немцами. Они сейчас с юга по долине Грона прут на Банску… Так что ехай до упора!

— Есть до упора! — немного помолчав, старшина спросил: — Шо-то я пушек не слышу. Вы как, товарищ капитан?

Савушкин прислушался — канонада, гремевшая на юге с утра, смолкла. Скверный знак…

— Похоже, всё. Олег, прибавь газу, сейчас лес и горы — наш единственный шанс… — Повернувшись к снайперу, скомандовал вполголоса: — Витя, оборотись назад. Шо бачишь?

Некрасов, оглядев в бинокль оставшиеся позади предместья Банска-Бистрицы — буркнул:

— Нет никого. Словаки разбежались, немцев пока нет. Вдоль реки машины горят, дым несет на город. Ни черта не видно…

Савушкин кивнул.

— Следи за дорогой. Пока есть к тому возможность…

Снайпер молча кивнул, стащил к заднему борту клубок шинелей, удобно на них устроился и, положив руку с биноклем на борт — доложил:

— НП оборудовал.

Савушкин едва заметно улыбнулся, и, обращаясь к лейтенанту и радисту — произнёс:

— Андрей, твой правый борт, товарищ лейтенант — ваш левый. Бдим!

Натужно гудя, «блитц» вывернул на начавшийся за околицей Малахова серпантин, ведущий в горы. Вокруг дороги стеной стоял густой ельник — что изрядно успокаивало капитана: в лесу, да ещё в горах, их вряд ли кто-то обнаружит, к тому же скверная погода конца октября прибавляла разведчикам шансов. Сумерки нынче наступают рано…

Через несколько минут раздался голос Некрасова:

— На шоссе немцы!

Савушкин посмотрел назад. И точно, далеко внизу, километрах в пяти ниже их местонахождения, по шоссе Зволен — Банска-Бистрица роем чёрных ос на север прострекотало десятка полтора мотоциклов с колясками — в которых, нахохлившись и прикипев к своим пулемётам, сидели немцы в серых кожаных плащах, в своих касках похожие на чудовищно разросшиеся грибы. Вслед за ними, хищно ощерившись стволами пулемётов и автоматических пушек, проползла дюжина пятнистых, зелёно-коричневых, «ганомагов» — за которыми показались грузовые «маны» в таком же грязном камуфляже.

И никто по ним больше не стрелял. Словацкое восстание закончилось…

Глава вторая

«По морям, по волнам, нынче здесь, завтра — там…»

— Хлопцы, а теперь скажите мне, как моряки моряку — из вас хоть кто-нибудь корабль вблизи видел? Не говоря уж о том, чтобы им управлять?

Сидящий напротив Савушкина старшина, подкинув в едва тлеющий огонь костра небольшую вязанку хвороста, которую пламя тотчас взялось радостно пожирать — ответил:

— Я бачив. Пьять дней в море болтались… Та не дай бог ще раз такого…

Савушкин кивнул.

— Я помню твою историю. Вы там на вёслах сидели. А капитан, — Савушкин кивнул в сторону словака, донельзя вымотавшегося и уже клевавшего носом, — говорит, что есть шанс погрузится в какую-то моторную лодку. Отсюда и мой интерес… — Помолчав, командир группы вздохнул: — Но судя по дружному молчанию, мотористов среди нас нет… Ладно, отбой. Сегодня и так, слава Богу, до перевала без происшествий добрались, надо сил набраться на завтра. Всем спать! Я дежурю первым, потом подыму Некрасова.

— Есть! — буркнул снайпер.

Котёночкин, глянув на словака — произнёс вполголоса:

— Лёша, надо бы втроём погутарить…

Савушкин усмехнулся.

— Военный совет хочешь устроить? Как Кутузов в Филях? — Помолчав, кивнул: — Хорошо, пусть бойцы укладываются в кузов — палатку ставить уже не будем, шинелей там и всяких кожухов хватает — ну а мы посидим у костра с четверть часика, обкашляем ситуацию… Главное — чтобы Сусанин наш не заснул. — И капитан кивнул в сторону словака, дремлющего напротив. Затем, повернувшись к бойцам, иронично промолвил: — Время отбоя наступило три минуты назад. Витя, тебе осталось пятьдесят семь минут на сон.

— Уже сплю. — Буркнул снайпер и полез в кузов — вслед за ним через задний борт в «блитц» забрались Костенко и радист. Савушкин произнёс вдогонку:

— Две плацкарты подготовьте для комсостава! — И, повернувшись к словаку, добавил: — Иржи, давай сюда, поближе. — Когда капитан Стоян пересел, Савушкин продолжил: — Итак, военный совет считаю открытым. Как и положено, сначала говорит самый младший по званию. Давай, Володя, излагай свои мысли.

Котёночкин пожал плечами.

— Мыслей негусто, а толковых вообще нет. Скажу одно — к этому поиску мы вообще не готовились. Ничего не знаем — ни о театре, ни о противнике. То есть вообще ничего. Я немного знаю по-венгерски, и то — факультативно. Бойцы — по дюжине ходовых фраз. Вы, товарищ капитан — аналогично. Поэтому считаю необходимым, прежде, чем перейти границу — пару дней потратить на подготовку, послушать эфир, порасспрашивать местных… Иржи, вы хорошо знаете венгерский?

Словак сначала не понял, что Котёночкин обращается к нему, затем, спохватившись, ответил:

— Так, добре… Сом з Комарно. То ест Комаром. Моя класа бил… бил венгерский. Словаков било три. — И смущённо улыбнулся, давая понять, что знание венгерского в такой ситуации — просто жизненная необходимость.

Лейтенант кивнул.

— Уже хорошо. Вы с нами до Левице? Или до Комарома?

Стоян, мгновенно посерьезнев, ответил, глядя Котёночкину в глаза:

— До Будапешта. Или до конца…

Савушкин хмыкнул.

— Извини, Володя, что тебя перебиваю, но надо прояснить ситуацию нашему словацкому союзнику. Иржи, — промолвил капитан, обращаясь к Стояну: — Мы — разведывательная группа Красной армии. Сейчас ты нам помогаешь добровольно — но так дальше быть не может. Завтра в семь тридцать утра я буду докладывать в Москву о готовности и составе группы. И если я тебя в неё включу — ты становишься её членом. И обязан будешь выполнять мои приказы и те служебные обязанности, которые я тебе определю. Беспрекословно, точно и в срок. Себе ты уже принадлежать не будешь — решать твою судьбу буду я, как командир группы. Так что ты за ночь подумай, хочешь ты этого или нет, время у тебя есть. Пока ты человек свободный и помогаешь нам по своему желанию. Завтра ты или им остаёшься — или становишься военнослужащим Красной армии. Подумай…

Словак кивнул.

— Розумем. Але я всё решил. Юж давно. В Белоруссия… — Помолчав, капитан продолжил: — Служив охранна дивизия. Сторожили железный дорога. Пят месяцы. Тераз путаю словы, но руштину знав добре. Вспомню. Бил в Борисов. Сторожили мост над Березина, потом немцы стали сами сторожить. Не помогло, — едва заметно улыбнулся словак, — Партизанты взорвали тей мост. Едны дроговы майстар носил выбушнины, тол… Як то на руштина?

— Взрывчатка. — Произнёс Котёночкин.

— Так. Три месяцы носил по едной пачка и взорвал. Не вем, как его презвиско… Моя рота бил под Плещеницы. Немцы нас сняли и отправили Словакия — когда капитан Налепка увёл свой рота в партизанты[3]… Словаки стали… несполахливы. Не вем, як то руштина… Нема довера.

— Понятно. — Капитан Савушкин кивнул и добавил: — Значит, ты с нами?

— Так. И я вем Дунай… И мотор на лодка! — И широко улыбнулся, давая понять, что понял разговор Савушкина со своими бойцами.

Савушкин хмыкнул.

— Ну до лодки ещё надо добраться… Как нам ехать?

Стоян вздохнул.

— Надо в ноци, але…

— Дожди, слякоть, туман и раскисшие дороги. — Продолжил за него Савушкин. И добавил: — Мы и днём-то еле доехали до этих Трех крыжей, а дальше — я даже и думать боюсь. Хотя с другой стороны — нас с такой погодой в двадцати метрах не увидеть…Ладно. Долину Грона как будем пересекать?

— В ноци. — Решительно произнёс Стоян. И продолжил: — Немцев тераз нема. Но надо в ноци. Цеста добра, едну годину ехать. До Банской Штявницы — за полноци. А рано будеме в Левицах!

Савушкин кивнул.

— Хорошо. Значит, утром выезжаем на Невольне, вечером отдыхаем, в ночь пересекаем долину Грона, выбираемся на Штявницки врхи, проезжаем Банску Штявыницу и утром мы в Левице. Где твой венгерский одноклассник служит в мадьярской армии. Так?

— Так. — Подтвердил словак. И добавил: — Тераз тут не су жадни немцы ани мадьяры. Подьме без проблемов.

Савушкин скептически вздохнул.

— Так-то оно так, сейчас все силы немцев между Зволеном и Банска Бистрицей, мы их обошли с левого фланга — но всегда есть вероятность нарваться на какую-нибудь дикую боевую группу. Мы таких повидали… — Помолчав, капитан бросил: — Ладно, утро вечера мудреней! Всем спать! И, Володя, — уже обращаясь к Котёночкину, — нет у нас пары дней на то, чтобы осмотреться. Самое позднее, второго ноября мы должны быть в Будапеште…Из этого и будем исходить!

Утро наступило только по часам — за бортом «блитца» стоял тот же холодный сырой сумрак, что и ночью, лишь на полтона светлее. Савушкин, оглядевшись и не обнаружив среди спящих старшину — окликнул того в проём заднего борта:

— Олег, огонь не погас?

Голос сержанта Костенко на удивление бодро отозвался:

— Як можно, товарищ капитан! Я вже и котелок с водой поставив, будэмо кофе пить, зо свиною тушёнкою та сыром, як паны…И хлеб, а не сухари!

Савушкин привстал на колени, и, оглядев своих бойцов — потянул за плечо радиста:

— Андрей, подъём, семь пятнадцать. Через четверть часа сеанс!

Вскоре все разведчики были на ногах. Пробирающая до костей стылая сырость и резкий порывистый ветер не прибавлял им бодрости, но добротный завтрак — вот интересно, откуда у словацких интендантов датские мясные консервы, португальские сардины и швейцарский сыр? — ситуацию слегка подправил. К тому же сержант Чепрага с первого раза принял шифровку из Центра, отстучал свою, получил квитанцию и довольно быстро расшифровал свежие указания командования. Савушкин взял протянутый радистом листок и прочёл:

В БУДАПЕШТЕ СВЯЗЬ ГЁЗА ВЁРЁШМАРТИ, ШОРОКШАР, УЛИЦА ТЁРОК ФЛОРИШ, 14. ГОВОРИТ ПО-РУССКИ. ПАРОЛЬ «ХОРВАТИЯ НАЧИНАЕТСЯ ТАМ, ГДЕ КОНЧАЕТСЯ БАНАТ», ОТВЕТ «ВОЕВОДИНА ДАВНО НАША». БУДЕТ ОЖИДАТЬ ВАС КАЖДЫЙ ДЕНЬ С 2 НОЯБРЯ С ПЯТИ ДО СЕМИ ВЕЧЕРА НА НАБЕРЖНОЙ ГУБАЧИ, У МОСТА НА ЧЕПЕЛЬ. ТРЕГУБОВ.

Капитан дважды прочёл текст, прежде чем начал понимать, о чём в нём идёт речь — и, обращаясь к словаку, произнёс:

— Ну всё, Иржи, только что Андрей доложил о тебе в Москву, так что с этой минуты ты — член нашей группы. — Помолчав, Савушкин спросил — стараясь не подать виду, что слегка ошеломлён шифровкой, а если говорить точнее — что половину слов в ней вообще не понял: — Ты примерно представляешь Будапешт? Ну там, городские районы, пригороды, остров Чепель?

Словак кивнул.

— Так. Двадцать восьмой год бил с класа экскурсион Будапешт. Нас било три словака на двадесят осем мадьярски школник… — И улыбнулся, вспомнив, судя по всему, какую-то детскую проказу, связанную с той поездкой.

Савушкин почесал затылок.

— Маловато… А твой одноклассник, Ласло — знает Будапешт?

Стоян кивнул.

— Так, так! Бил в милитарна школа Буда. Год!

Уже веселей… Савушкин глянул на часы и скомандовал:

— Всё, по машинам! Костенко за руль, лейтенант и капитан Стоян — в кабину! Ничего, потеснитесь, теоретически сиденье там трёхместное… Володя, если вдруг нештатная ситуация и ты решишь, что пришло время огневого контакта — контрольная фраза пусть будет «Братислава». — Помолчав, Савушкин добавил: — Дай Бог, чтобы она тебе не понадобилась…

Дорога на Невольне оказалась лучше, чем предполагал Савушкин — им удалось спуститься почти до самой долины Грона всего за пять часов. Остановив «блитц» в зарослях лещины на опушке у подножия горного кряжа, капитан скомандовал спешится и занять позицию для наблюдения. Долина Грона в этом месте не превышала в ширину семисот метров, далее на юг начинались Штявницки врхи, пологие горы, густо заросшие хвойным лесом — но эти семьсот метров все же таили в себе немалую опасность. По шоссе вдоль реки нет-нет, да проносились какие-то, судя по всему, военные машины, за полчаса прошло две колонны снабжения из полудюжины грузовых «татр» каждая — явно воинских, правда, непонятно, к какой именно армии они принадлежали. Ну и гужевые повозки словаков — десятка полтора их протарахтело по шоссе за эти же полчаса, не меньше… Движение было весьма оживлённым — надо было или рисковать, или ждать ночи. Савушкин, почесав затылок, обратился к словаку:

— Иржи, каков риск, что нас на этом шоссе остановят?

Капитан Стоян пожал плечами.

— Мыслим, же не вельки. Военски возидла — словенски, немцов никды не видел. Военски жандари не боли… Риск ест, но он малы.

Савушкин кивнул.

— Тогда — вперёд, не будем ждать темноты!

Проскочили долину Грона они и в самом деле без проблем — но уже на подъезде к Банской Штявнице «блитц» вдруг начал тормозить. Савушкин, прильнув к форточке в задней части кабины, увидел стоящий на обочине кюбельваген и трех словацких жандармов — один из которых деловито указывал водителю грузовика, куда тот должен поставить свой «блитц». Капитан, обернувшись к радисту и Некрасову, произнёс вполголоса:

— Трое. Жандармы. Как только я скомандую — Витя, ты с правого борта, Андрей — ты с левого. Сразу на поражение! Проверьте «шмайсеры».

Но прыгать и стрелять не пришлось — жандармы проверили документы капитана Стояна, о чём-то с ним минут пять поговорили, а затем старший из них, пожилой чатар, махнул рукой — дескать, езжайте по своим делам, хлопцы… Как только «блитц» разведчиков отъехал от контрольно-пропускного пункта — Савушкин открыл форточку и спросил:

— Иржи, что это было?

Словак повернулся к капитану — хотя ему здорово мешал сжавшийся в комок Котёночкин — и ответил, улыбнувшись:

— Ето словацкая жандармерия. Пост. Мают приказ контроля за цестой з Кремницы. Хлядаю украинцов з дивизии «Галич». Много крадут…

Савушкин кивнул.

— Видели. То есть мы им не интересны?

— Не. На повстанни са зучастнили и жандары…

— Понятно. О венграх они что говорили? О мадьярах?

— В Жемберовце стоят мадьярски граничары. И далей на юх е Мадьярско, Венгрия. Жандары сказали — надо ехать на Девичаны и Нова Дедина, там нема мадьяр. И чрез Каменец мы в Левице. А там Ласло…

— Сколько это времени?

Словак пожал плечами.

— Може, три часа. Може, два. То недалёко, пятьдесят километров, а цеста добра…

Савушкин в ответ лишь молча покачал головой. Ну ты смотри, как тут всё близко… И немцами даже не пахнет. Понятно — у них сейчас весь фронт от Балтики до Дуная и Дравы трещит по швам, тут не до контроля тыловых словацких районов, дай Бог хоть основные пути сообщения удержать… А дороги и впрямь отличные. Как будто и войны никакой нет…

Уже начало темнеть, когда они спустились со Штвявницкого нагорья и выбрались на придунайскую равнину. Савушкину было как-то даже непривычно возвращаться к «равнинному» образу жизни — два месяца до этого их дороги петляли по отрогам Татр. А тут смотри, что творится — до самого Дуная равнина, ухоженная и обихоженная столетиями крестьянского труда. Нетронутый войной мирный благодатный край…

— Пан капитан, Пуканец. Далей — Девичаны! — открыв форточку, доложил Стоян. Савушкин¸ услышав название села, едва не рассмеялся, и, в последнее мгновение удержав рвущийся наружу смех — Пуканец! — спросил:

— В Левице ты знаешь, куда ехать?

Стоян кивнул.

— Так! Бил у него в сороковой рок. Тогда бил член комиссия по демаркация граница. А Ласло тогда уже служив мадьярске войско. Бил в его штаб в Левице… Когда уже не стало Ческоловенска република… — На всякий случай пояснил Стоян. И добавил, обведя рукой вокруг: — Ето есчо Словенско, але тут юж живут мадьяры. То мадьярски дедины…

— Ясно. — И, обращаясь к старшине¸ Савушкин произнёс: — Олег, притормози вон у тех кустов и загони «блитца» поглубже. На всякий случай подождём ночи, мало ли что… — И, повернувшись к лейтенанту: — Володя, сколько отсюда до Левице?

— Пятнадцать километров. И дорога хорошая…

— Ну вот и отлично. Подождём с полчасика, да и поедем, помолясь. Нам спешка не нужна. Нам нужно добраться до однокашника нашего Сусанина без приключений, тихо и незаметно. Да и чичероне нашему надо переодеться — Словакия через три километра кончится, а в Венгрии его форма — не комильфо…

Когда последняя октябрьская ночь окончательно легла на придунайскую равнину — машина разведчиков тронулась в сторону Левице, который пять лет назад вновь, как и до девятнадцатого года, стал называться Лева. Котёночкин за эти четверть часа в максимально возможных объёмах довёл сложную историю этих мест до Савушкина — но капитан, мало что поняв из разъяснений своего заместителя, про себя решил считать эту территорию австро-венгерской, без раздела на всякие государственные новообразования. Тем более — новые хозяева этих мест и сами плохо понимали, какие здешние земли кому принадлежат…

«Блитц» остановился у дощатой ограды на самом краю города. Капитан Стоян, переодевшийся в ладный рыжий кожушок, смушковую шапку и шаровары — сапоги он оставил свои, офицерские, и Савушкин его отлично понимал, обувь — вещь исключительно интимная, её менять впопыхах — значит, однозначно набить кровавых мозолей — выбрался из кабины, подошёл к тускло светящемуся окошку местной кордегардии и что-то произнёс в адрес двух полусонных гонведов, несущих тут службу. Один из них тотчас же сорвался с места, второй же, с любопытством глядя на «блитц», завёл с капитаном неспешную беседу — понятно, солдатику скучно бить баклуши в своей конуре, тут любому живому человеку будешь рад…

Вскоре второй гонвед вернулся — в сопровождении наспех одетого офицера. Капитан Стоян что-то радостно произнёс, они с прибывшим венгерским офицером смачно обнялись и расцеловались — из чего Савушкин сделал вывод, что прибывший офицер — искомый Ласло, от коего теперь целиком и полностью зависит судьба его группы…

Иржи, минут пять пообщавшись со своим одноклассником, вернулся к разведчикам и доложил вполголоса:

— Тераз едем до Ласло домов. Бывав ведла… рядом с казарни свойго прапору. Лаци всетко нам принесе — униформа, краска — малёвать камьон… Он зо мном в кабине.

Савушкин кивнул.

— Хорошо, поехали!

Ехать далеко не пришлось — Иржи не врал, домик его однокашника действительно располагался в ста метрах от казарм батальона. Венгр, выпрыгнув из кабины, показал водителю, куда поставить «блитц», перекинулся с капитаном Стояном парой фраз и умчался в расположение. Как только Ласло исчез за поворотом — Савушкин скомандовал разведчикам покинуть машину, а сам, подойдя к словаку, спросил настороженно:

— Жандармов не приведёт?

Иржи улыбнулся.

— Он словак. То ест венгр…но словак. Он наш. — Затем, уже серьёзней, капитан Стоян продолжил: — Ми не можем бить мадьярски гонвед. Ми можем бить… помоцны еднотки… как ето руштина… Вспомогательне войско! — Радостно закончил он.

— Это как? — Насторожился Савушкин.

Словак махнул рукой.

— Ставебны прапор. Строителны батальон. Надо малёвать камьон, как строителны батальон в Комаром. Едем в казерну! Домов! — Видя, что капитан Савушкин не до конца понимает ситуацию, Стоян разъяснил: — В мадьярско войско толко мадьяры. Жидья, словаци, цыганы, румуны, русины, сербы — вспомогателне войско. Ми — русины, ми в ставебны прапор в Комаром. До Дуная вольна цеста!

Лейтенант Котёночкин начал было пояснять:

— Товарищ капитан, национальные меньшинства в Венгрии… — Но был прерван Савушкиным, который, махнув рукой, бросил с досадой:

— Да понял я! Документов у нас всё равно нет, хоть мы армией прикинемся, хоть стройбатом…

Иржи деликатно взял Савушкина за локоть.

— Лаци принесе пасс на цестованне до Комаром… Пропуск. На камьон.

У Савушкина как будто камень с души свалился.

— Да что ж ты сразу не сказал!

Стоян пожал плечами.

— Йа говорим…

Савушкин, повернувшись к лейтенанту, с надеждой в голосе произнёс:

— Слыхал, Володя? Пропуск! — Помолчав, добавил: — Глядишь, и впрямь до Комарома доберемся без инцидентов. Если будет пропуск на машину — наши документы могут и не проверить!

Котёночкин кивнул.

— Запросто! Мы в глубоком тылу, в здешних краях сто лет никакой войны не было, бдительностью и не пахнет… глядишь, и просочимся…

Тут из-за поворота показался капитан Ласло и с ним два гонведа, тащивших повозку с какими-то тюками и коробками. Савушкин на это лишь удивлённо покачал головой — ничего себе порядки в венгерской армии!

Когда повозка с впрягшимися в неё и тяжело дышащими гонведами поравнялась с кормой «блитца» — Ласло что-то скомандовал своим бойцам, и те, облегчённо вздохнув, бросили свой экипаж, после чего, козырнув своему командиру — быстро удалились. Савушкин не переставал удивляться нравам и обычаям мадьярского войска… Ну ты смотри, что твориться! Вполголоса он спросил у Иржи:

— А твоему Лаци не надо какие-то документы выписывать на обмундирование?

Словак пожал плечами.

— Тото йе его прапор. Его батальон. Он командир — робит, цо хцэ…

Савушкин промолчал, не зная, что сказать. Вот это им повезло, так повезло!

Подошедший к разведчикам Ласло¸ указав на повозку, произнёс, явно волнуясь и запинаясь:

— Nevedel som veľkosť, tak som priniesol všetko. Plný set. A vymaľujte si, aby ste svoje vozidlo znova natreli.[4]

Савушкин кивнул.

— Добре, подьме на то. Вдяка за помоц! — Его словацкий был, конечно, далёк от совершенства, но вряд ли Ласло знал русский…

Мадьяр улыбнулся.

— Priatelia Jiri sú moji priatelia![5]

Савушкин в очередной раз поразился схожести славянских языков. Все же очевидная глупость — специально учить словацкий или польский, достаточно пожить в Словакии или Польше пару-тройку недель… Жаль, но уже завтра благодатные славянские земли останутся далеко позади. Вокруг будут одни венгры — говорящие на такой жуткой абракадабре, что ни в сказке сказать, ни пером описать…

Следующий час у них ушёл на смену обмундирования. Добротная штатская одежда была тщательно упакована в тюки, привезённые бравыми гонведами, а разведчики облачились в форму венгерских вспомогательных частей — табачного цвета мундиры с черными погонами и галифе весьма своеобразной конструкции, такого же цвета двубортные шинели; впрочем, Ласло, критически осмотревший новоявленных венгерских стройбатовцев, решительно замотал головой.

— Nie, nemôžete! Insígnie musia byť rovnaké! — И беспомощно посмотрел на словака. Иржи, едва заметно улыбнувшись, обратился к Савушкину:

— Звёзда должен быть однаковы. Бронзовы — на мундире и шинель для унтер-официр. На пилотка эмблем — унтер-официр голубой с серебряный застёжка, официр — зелоны с золотыми. Кокарда — унтер-официр серебряный, официр — золотая. Сапоги — толко официр, унтер-официр — ботинки и краги! — Осмотрев разведчиков, вздохнул и решительно бросил: — Сом тераз все сделам!

Минут сорок ушло у Иржи на приведение разведчиков в божеский — вернее, по-настоящему венгерский — вид, и, наконец, внешнее обличье разведчиков стало соответствовать венгерскому уставу — после чего Ласло, устало вздохнув, признал группу годной к дальнейшему путешествию. Тут же на крыле свежеокрашенного (венгр всё сделал сам, очевидно не доверяя этим сомнительным славянам — под его кистью грузовик обрёл серо-голубой колер и большие белые тактические номера по бортам) «блитца» был выписан пропуск — в котором, по словам Иржи, значилось, что группа из состава триста второго строительного батальона в количестве пяти нижних чинов и одного поручика возвращается в пункт постоянной дислокации в Комароме после выполнения задания командования. Командир двенадцатого инженерно-сапёрного батальона Ласло Надь. Подпись, печать. Савушкин кивнул — подлинный документ, даже такой — всяко лучше никакого! Глядишь, и прокатит…

В три часа ночи они распрощались с Ласло и двинулись на юг — венгр утверждал, что никаких препятствий по пути следования им не встретится, максимум — проверят их пропуск в каком-то населенном пункте, который Ласло назвал Одьалла, а Иржи — Старой Дялой. Впрочем, как понял Савушкин, это было поселение немецких колонистов и называлось Альт-Дяла — на чём одноклассники в конце концов и сошлись.

— До Комарома — семьдесят пять километров. Если ехать с фарами — то это два часа ходу. — Промолвил Котёночкин, когда «блитц» проехал последние домики Левице.

Савушкин кивнул.

— Я Олегу велел не прятаться. Поедем, как настоящие венгры, с фарами. Чего нам у себя дома бояться? — С лёгкой иронией в голосе произнёс капитан. И добавил: — В Комароме куда мы едем?

— К дядьке Иржи. Он во время Чехословакии служил в пограничной страже на Дунае, ещё до всего этого вышел в отставку. Девяностого года рождения. Живёт в ста метрах от пристани, на которой базируются венгерские корабли…

Савушкин вздохнул.

— Базироваться то они базируются, да как на них попасть? Близок локоть, да не укусишь…

На востоке уже начало сереть — когда «блитц» разведчиков добрался до Комарома. На въезде в город располагался контрольно-пропускной пункт — со шлагбаумом, двумя люнетами из мешков с песком, из бойниц которых хищно смотрели на дорогу стволы двух станковых пулемётов, с хибарой для гарнизона — но он был пуст. Ни у шлагбаума, ни у пулемётов не было ни души. Гарнизон, судя по молодецкому храпу, доносящемуся из временной казармы, пребывал в объятьях Морфея и покидать оные решительно не торопился. Часовой, долженствующий, по идее, бдить — судя по всему, тоже дрых, но где — понять было невозможно. Однако, и дисциплина в Гонведшеге, подумал про себя Савушкин…

Подождав у шлагбаума минуты три — капитан велел словаку оный шлагбаум поднять, а старшине — на самом малом ходу въехать в город. Ну не будить же уставших гонведов, в самом деле. Им ещё наступление русских варваров из-за Карпат отражать…

Дом дядьки Иржи и в самом деле стоял почти что на берегу Дуная — среди пышного сада, куда Костенко, руководимый словаком, загнал их «блитц». Пока грузовик приглушённо рычал, поудобнее устраиваясь среди абрикосов и яблонь — в домике в глубине сада зажглась лампа, и когда разведчики направились к входным дверям — те распахнулись и перед ними предстал пожилой дядька в исподнем, в накинутой на плечи старой чешской шинели, и уже в сапогах. Узнав среди венгерских гонведов своего племянника — сначала сильно изумился, а потом непритворно обрадовался. Савушкин его понимал — форма на племяше может быть разной, а вот то, что он живой — по нынешним временам уже серьезный повод для радости…

Стоян обнял старика, что-то сбивчиво начал ему говорить, указывая на разведчиков — но дядька решительно пресёк все разговоры и, обратясь к Савушкину, в котором безошибочно признал командира — произнёс:

— Choďte prosím do domu. Porozprávame sa tam. A dáme si raňajky…[6]

Капитан кивнул и бросил своим:

— Идём в хату, погутарим и позавтракаем. Костенко, захвати мешок с консервами…

Когда все разведчики расселись за столом — на котором мановением руки старого Томека, как звали дядю Иржи, появились многочисленные миски с разной снедью, кружки с горячим «кофе» и бутылка сливовицы, которой, как похвастался старик, было уже двадцать лет — дядя капитана Стояна осторожно спросил:

— Kam plánujete ísť ďalej?[7]

Савушкин, отхлебнув дымящегося «кофе» — оказавшегося, понятное дело, напитком из цикория, зато с сахаром и сливками — так же степенно ответил:

— Плануем до Будапешта, але потребуем челн.

Старый Томек кивнул.

— Aký čln potrebujete?[8]

— З мотором. На нас на всех. И полтонны груза. — Савушкин решил не заморачиваться и говорить по-русски. Поймёт, а не поймёт — переспросит… Старик кивнул.

— Понимаем… Ест лодка. З моторем. Два дизел. Два сто конска сила. Обрнены. Два гуфометы. Але… — Тут старик смешался, почесал затылок и добавил, хитро улыбнувшись: — Але в тридесят девяты року му некто одстранил паливове черпадла. Насосы. Мадьяры хцел оправить, але не нашел нахрадне делы… Насосы немам…

Савушкин кивнул.

— Розумем. Але можно поглядать на ту лодку?

Старик кивнул.

— Моцт. Стои ту недалеко, в западакове.

Савушкин переспросил у капитана Стояна:

— В западакове — это где?

Иржи почесал затылок.

— Не вем, як то руштина… Залив? Затока?

Савушкин кивнул, и, повернувшись к старому Томеку, произнёс:

— Тераз можно глянуть?

Томек пожал плечами.

— Пречо не? Подьме!

Через четверть часа они были на берегу Дуная. Затон, в котором стояли полузаброшенные суда, густо порос камышом, пирс, у которого стояли лодки, позеленел от старости — Савушкин с изрядной опаской двинулся по нему вслед за старым Томеком. Они прошли какой-то старый полузатопленный колёсный пароход, пару ветхих парусных лодок — и, наконец, подошли к заброшенной, но уверенно держащейся на плаву лодке — на носу которой Савушкин прочёл название. GIZELLA, значит… Звучит странно для русского уха — но не это главное. Главное другое — куда делись топливные насосы с двух её дизелей?

Глава третья

«Из-за острова на стрежень, на простор речной волны…»

— Днём! — Решительно бросил Савушкин. И уже мягче добавил: — Володя, ты бы видел этот пирс, который больше на деревенские мостки походит… По нему и днём-то с нашими мешками пройти будет трудновато, а ночью мы все винтовки, патроны и шинели перетопим, это как пить дать… Кстати, куда Томек подался?

— Иржи сказал — пошёл жаловаться соседям.

— На кого? — Изумился Савушкин.

— На нас. На венгерских сапёров. Которые в его саду хотят оборудовать позиции для зенитной батареи. Мост Елизаветы от нас в пятистах метрах…

— А жаловаться-то зачем?

Котёночкин улыбнулся.

— Старик мудр. «Блитца» в его саду все соседи увидят — если уже не увидели, газовал Костенко во всю ивановскую… Начнутся всякие домыслы, кто-то может и в комендатуру позвонить — мало ли что… Вот Томек и пошёл по соседям — де, что деется, военные совсем охренели, хотят абрикосы спилить, а с них самая ядрёная палинка получается… В общем, решил наш хозяин опасность упредить.

— Разумно. — Кивнул Савушкин. И добавил: — Нам тут день простоять да ночь продержаться, а на рассвете мы к Дунаю двинем, тут рядом. Грузовик придется бросить… Или спалить?

Котёночкин отрицательно покачал головой.

— Опасно. Лучше мы его просто бросим, сломав что-нибудь напоследок. Типа, мы его оставили из-за поломки.

Савушкин пожал плечами.

— Все равно будут вопросы у мадьярских жандармов… Ладно, дуй спать, вон, бойцы наши храпят уже во всю мощь своих лёгких… Я подежурю, потом кого-то на смену подыму…

Как только лейтенант покинул уютную холостяцкую кухню — скрипнула входная дверь. Савушкин снял с предохранителя свой «парабеллум» — но это оказался хозяин дома. Иронично глянув на капитана, держащего руку под столом — старый Томек, улыбнувшись, произнёс:

— Не надо бояться. Свои!

Савушкин на мгновение остолбенел.

— Так вы говорите по-русски?

Старик пожал плечами.

— У нас тут почти все говорят по-русски. Почти все словаки в Комарно. Мы ведь все легионеры, до Чехословакии тут вообще славян не было. Масарик решил разбавить мадьярский элемент славянской кровью… — И Томек иронично улыбнулся.

— Так вы были чехословацким легионером?

Старик кивнул.

— Был. А до того служив в венгерской королевской армии. Кирай Хонведшег… Служил тёржёрмештер… по-русски это фельдфебель — в семьдесят третьей пехотной бригаде в Пожони, теперь Братислава. С десятого года… Потом война, фронт. Попал в плен в шестнадцатом году, под Луцком. Тогда вся наша армия эрцгерцога Иосифа Фердинанда оказалась у русских в плену. Потом Киев, русский язык, чехословацкий легион… Потом революция, Сибирь, бои с Красной армией…Пять лет в России! — Старик вздохнул: — Теперь понятно, почему я не хотел показывать, что понимаю по-русски?

— А Иржи знает?

Томек пожал плечами.

— А зачем? Он знает, что я был в Сибири, что в двадцать втором году вернулся, служил в пограничной страже… Его мать сюда позвал — мою сёстру… Ей муж загинул под Дубно. Сына не увидел…

Савушкин, едва заметно усмехнувшись, спросил:

— Насосы — это вы?

— Я. Это был мой катер, я на нём пятнадцать лет прослужил, до пенсиона. Когда началось всё это — крах Чехословакии, обмен территориями, венский арбитраж и всё такое — наши корабли стали бесхозяйственными.

— Бесхозными. — Поправил Савушкин.

— Да, бесхозными. Мы поставили «Гизеллу» в затон, сняли с неё радио, я со Штефаном, моим механиком, сняли насосы. Катер наш старый, четырнадцатый год вошел в строй; сначала на нём были моторы бензиновые, «Ганц-Моваг», а в тридцать втором году их сменили на американские дизельные моторы фирмы «Колер». Я знал, что ни мадьяры, ни немцы топливных насосов к этим моторам не найдут.

— А пулемёты? Я видел в боевой рубке…

— Есть пулемёты. Три «максима». Два в броневой рубке на оточных… шкворневых установках, один на корме на вертлюге — как противосамолётный.

— Зенитный.

— Да, зенитный. Но патронов нет — перед уходом из Комарно чешская армия всё забрала с собой. У мадьяр иной калибр, поэтому они их не сняли. Зачем пулемёты без патронов?…

Савушкин усмехнулся.

— Ну, с патронами заминки не будет — у нас с собой двенадцать тысяч винтовочных маузеровских патронов. Даст Бог, не пригодятся…А с топливом что?

Томек вздохнул.

— С топливом плохо. Нет топлива. У мадьяров есть, но… — И старик сделал движение пальцами правой руки, как будто пересчитывал купюры.

— Нужны деньги? — Савушкин улыбнулся.

— Да.

— У нас есть. Марки или фунты стерлингов?

Старик уважительно покачал головой.

— Тогда не вижу препятствий. Канистры у вас, в вашем камьоне, есть?

— Пару штук найдется.

— Маловато. Ладно, я что-то придумаю. Давайте марки… Хотя нет. Лучше фунты.

Савушкин кивнул, достал из верхнего накладного кармана кителя кисет, и выложил из него на стол десять банкнот по пять фунтов стерлингов. Старик кивнул.

— Отлично. Этого должно хватить. — Подумав, добавил: — Через час иду.

Савушкин, вспомнив Нитранске Правно, спросил:

— А вы такого Йожефа Пастуху знаете?

Томек подумал с минуту, а затем неуверенно уточнил:

— З Нитранского краю?

— Да, из Правно.

Старик кивнул и улыбнулся.

— Да, помню. Нас в корпусе было двадцать тысяч человек, но очень много кого я помню, особенно словаков… Он из четвертый артиллерийский полк, до войны был в Нитра. Остался в Америке. Да, помню. — И ещё раз улыбнулся.

— Эк вас судьба побросала — по всему миру… — Сочувственно произнёс Савушкин.

Старый Томек вздохнул.

— Не по своя воля. Мы, словаки — домоседы.

Савушкин кивнул.

— У вас тут почти что рай. Вон, — он кивнул на сад, — Завтра ноябрь, а листья ещё на деревьях. В шинели жарко. И хоть война — нет проблем с продуктами…

— Земля хорошая. И руки. Мой сад каждый год даёт тридцать пять или сорок центнер яблок или абрикосов — но надо за ним каждый день ухаживать. Обрезать, окучивать, лечить… Каждый день!

— Хм… А что вы с такой уймой фруктов делаете?

Бывший легионер ухмыльнулся.

— У меня своя винокурня, как это называют в России. Делаю или абрикосовицу, или яблоковицу.

— Это в смысле… фруктовый самогон? Палинку?

Хозяин кивнул.

— Можно и так их назвать. Продаю большой склад алкоголя. Продавал… Сейчас не знаю, что делать с палинкой этого года — все бочки залил. Мадьяры не берут, война. — Подумав, добавил: — Я вам с собой дам бочку сто литров!

Савушкин хотел было отказаться — но в последнее мгновение спохватился и удержал в себе вежливый отказ. Чёрт его знает, как дальше пойдёт, а сто литров палинки — это сто литров палинки, всегда может пригодится…

— Спасибо!

Старый легионер махнул рукой.

— Не про что говорить. — Затем, взглянув на настенные часы, деловито произнёс: — Пора к мадьярам, за топливом для лодки.

Савушкин кивнул.

— Хорошо, когда вернётесь — будет кто-то из наших. Мы думаем грузиться завтра утром.

— Правильно. Сегодня я с Иржи поставлю насосы, зальём соляр, проверим моторы, ночью кто-то из вас будет спать на «Гизелле» — а на рассвете пойдёте в Будапешт. Вечером будете там. Знаете, куда вам надо?

— Остров Чепель.

— Я дам вам карту реки — старая, но другой нет.

— Ещё раз спасибо!

Старый Томек вздохнул.

— Не про что говорить, едете в самый пасть волка…

Савушкин развёл руками.

— Такая служба…

Старик ничего на это не ответил, лишь вздохнул, затем встал, взял шапку и вышел из дома. Савушкин — надо признать, не без труда — разбудил Некрасова и тут же сам завалился спать, отчего-то будучи в отличном расположении духа — хотя на следующий день им и предстояла дорога в самую волчью пасть, как сказал старый легионер Томек…

Холодный резкий ветер гнал непрошенные слёзы из глаз и тысячами мелких иголок колол кожу лица — но ни Савушкин, ни Котёночкин не уходили в рубку, своим присутствием поддерживая бодрость духа рулевого — которым попросился быть Иржи, мотивируя это просто: «Плавил сом са по Дунаю, а никто з вас то не робил!».

Шли на малом ходу, во-первых, из-за скверной погоды и слабой видимости — уже в тридцати-сорока метрах не было видно ни зги — а, во-вторых, принимая во внимание неопытность судоводителя. Иржи утверждал, что рулил катером многократно, но присутствовавший при этом старый Томек уточнил, что катер тот был обычной моторной лодкой, которой он дал порулить племяшу в тридцать седьмом году…

Погрузка «Гизеллы» прошла хоть и нервно — но в целом успешно: загрузили и оружие, и провиант — старик-хозяин напоследок расщедрился, и вместе с бочонком палинки закинул на борт мешок картошки, чем немало порадовал старшину Костенко — и всё, какое было, обмундирование, воинское и гражданское, вместе с чемоданами загадочных венгров. Ноябрь, в такую пору лишних шинелей или сапог не бывает… Сейчас в тёплой глубине рубки Некрасов со старшиной набивали пулемётные ленты, радист же прослушивал эфир — в данный момент это был их единственный источник информации…

— Володя, третий час идём по Дунаю, скоро будет Эстергом, мост Марии-Валерии, а там Вышеград — а никаких мадьярских или немецких военных кораблей так и не встретили. Зря только тряпку эту вывесили, — произнёс Савушкин и махнул головой в сторону кормы, где на ветру трепетал венгерский флаг, принесенный заботливым стариком-хозяином вместе с пятьюдесятью литрами солярки.

Лейтенант пожал плечами.

— Тоже поражаюсь. У них тут вроде должно быть до чёрта кораблей и судов, и своих, и трофейных — они ведь и чехословацкие, и югославские суда захапали… А никого. Но это нам на руку. И хорошо, что погода такая мерзкая, и мы на малом ходу идём — нас с берега и не видно, и не слышно!

Савушкин согласно кивнул. Осмотрев горизонт, произнёс:

— Полдень. А такое чувство, что утро ещё и не наступило. Ветер шквалистый, морось эта, мгла какая-то, сырость дикая… А ещё говорили — «голубой Дунай»…

— На больших реках всегда свой микроклимат. Иржи, что там? — Вдруг тревожно спросил лейтенант, указывая вперёд.

— Где? — Рулевой, всполошившись, начал вертеть головой.

— Впереди, правее фарватера!

Савушкин также всмотрелся в серую дождливую пелену, метавшуюся над Дунаем — и, действительно, впереди, ближе к правому берегу, увидел какую-то груду металла, торчащую из воды.

Иржи, также обнаружив препятствие, всмотрелся в него и вполголоса промолвил:

— Речна баржа… Ропна… Руско — нефтяна. Утонула…

— Нефтеналивная баржа? — уточнил Котёночкин.

— Так.

Лейтенант обернулся к Савушкину.

— Товарищ капитан, из воды торчит только корма. Значит, подорвалась на мине…

Савушкин досадливо поморщился.

— Да не спеши ты диагноз ставить! Может, не всё так плохо, может, просто авиация поработала… Да даже если и мина — у нас водоизмещение всего семнадцать тонн, чуть больше, чем у рыбацкой лодки. А у этой баржи — тысячу. Чувствуешь разницу? — И, обращаясь к рулевому: — Иржи, ты что думаешь?

Словак мрачно кивнул.

— Мина. Томек говорил — америцки летадла кидают Дунай магнетицки мины…

Савушкин кивнул.

— Разумно. Магнитную мину простым тралом не вытралишь. А глубины для неё здесь самые подходящие, пять-семь метров… — Савушкин с досады ударил кулаком по крыше рубки: — Вот чёрт! Не хватало ещё на союзной мине подорваться! — И, уже обращаясь к лейтенанту: — Володя, на всякий случай кликни хлопцев наружу. Если подорвёмся — то наверху у них будет шанс уцелеть…

Из проёма боевой рубки показалось лицо Некрасова.

— Товарищ капитан, там у вас сыро и холодно. А у нас тут тепло и сухо. Мы лучше внутри посидим, при пулемётах. Тем более — их надо почистить, пять лет за машинками никто не ухаживал…

— Ты всё слышал?

Снайпер пожал плечами.

— Вас мудрено не услышать, на всю реку ругаетесь… Ежели мина рванёт — то всем капут, и на мостике, и в трюме. Так мы лучше в тепле смерть встретим, всяко приятнее…

— Ладно, вам виднее. Костенко! — кликнул Савушкин старшину. Тотчас в проёме рубки появилось лицо старшины.

— Вже тридцать пьять рокив Костенко… туточки я, товарищ капитан!

— Бочонок, что старик с собой нам дал — далеко?

— Пид рукою…

— Нацеди три стаканчика.

— Есть! — Чуть замешкавшись, старшина спросил: — Може, вы казали шисть? Тут шось плохо чувать…

Савушкин махнул рукой.

— Давай шесть. Но не больше, чем по сто грамм. Чисто в медицинских целях…

— Ото ж! — обрадованно ответил старшина и исчез в глубине рубки.

Появился он через пару минут, на медном подносе торжественно вынеся три серебряные чарки, до краёв наполненные ароматной янтарной жидкостью. Савушкин кивнул лейтенанту:

— Принимай, Володя! Иржи, бери чарку. Оскоромимся… Мало ли, сейчас мина рванёт у нас под брюхом, а мы даже и не попробовали палинку старика Томека…

— Типун вам на язык, товарищ капитан! — С этими словами Котёночкин поставил поднос на крышу рубки. Савушкин первым махнул свою чарку — палинка зашла мягко, почти как вода, но через несколько секунд зажгла настоящий огонь внутри. Самое то для такой погоды, подумал капитан…

— Старшина, а где такие чарки взял?

— Да тут, на камбузе. Тут всэ е, и посуда, и кастрюли, и сковороды, и сотейники… Хочь роту можно накормить!

Лейтенант, выпив свою палинку — выдохнул, и, оглядев реку — произнёс:

— А ведь в Будапешт мы к полуночи где-то придём, или даже ещё позже…

— И что? — спросил Савушкин.

— Там мосты. Опоры. Вероятно движение судов. Вряд ли можно будет фонари использовать…

Капитан задумался. А ведь заместитель прав…

— Иржи, как ты думаешь, в Будапешт нам стоит ночью входить? Или лучше днем?

Словак покачал головой.

— В Будапеште йе сем мостов. Два вельке островы. Не сом вельми добры капитан. Лепше цез день…

Савушкин кивнул.

— Значит, так и сделаем. От Комарома до Чепеля где-то сто сорок километров, тридцать пять мы уже прошли. То есть к сумеркам мы окажемся… — командир разведчиков достал из планшета карту, глянул, что-то прикинул, и продолжил: — Где-то в районе Дунакеси. Или… Погоди-ка… Смотри, Володя, — Капитан указал на карту: — За Вышеградом Дунай разделяется на два гирла, посередь которых остров Сентендре. Если мы пойдём по малому гирлу, что правее — вряд ли наткнемся на мины. На карте там указаны глубины в три метра, не думаю, что американцы туда свои железяки кидали, на таких глубинах они не успеют на боевой взвод стать. Мы по этому гирлу пройдём, хоронясь, и у островка Лупа заночуем. Как тебе такая мысль?

— Обнаружат нас мадьяры. Штатские или военные — по-любому. Ширина этого гирла — всего сорок-пятьдесят метров…

— Согласен, есть риск. Но вряд ли наше появление вызовет тревогу. С запада идём… Иржи, ты как считаешь?

Словак пожал плечами.

— Маме мадьярску влайку… флаг. Я вем морзеовку. Могу працовать на ратьер[9], — и рулевой кивнул на фонарь с ручкой, установленный на крыше рубки.

— И что ты будешь отвечать, если нас с берега или с мадьярского корабля запросят опознавательные?

Иржи улыбнулся.

— Зопакуем… ответим всетко, на цо опытаю. В таком почаси… в такой погоде ай так ниц не похопья… Не поймут!

— Ты просто повторишь их сигналы, я правильно понял?

Словак кивнул.

— Так.

— Хорошо. Значит, так и поступим. Ну а если что — у нас тут четыре пулемёта. Не дай Бог, конечно…

— Товарищ капитан, Эстергом! — произнёс лейтенант и указал на едва виднеющийся в ветреном дождливом сумраке величественный собор на правом берегу Дуная.

— Ого! — Только и промолвил Савушкин. Сооружение, построенное на прибрежной скале, действительно внушало уважение. Но долго наслаждаться видами им не довелось — с моста требовательно замигал зелеными вспышками сторожевой фонарь.

— Вот черти…, И погода им не указ… — Проворчал Савушкин и, повернувшись к Иржи, произнёс: — Ну что, давай, Юра, ответь им!

Словак кивнул, взялся за рукоять ратьера и принялся энергично отвечать неизвестным на мосту. Видимо, его сигналы их полностью удовлетворили — фонарь на мосту погас, и «Гизелла» благополучно проследовала по своему маршруту.

Как только катер разведчиков удалился от моста на дистанцию в триста метров — Савушкин не преминул полюбопытствовать:

— Что они запрашивали и что ты им ответил?

Словак пожал плечами.

— Что обично. Они запытали, кто мы и куда идём. Я сказал — лодка «Гизелла», идём Будапешт.

Котёночкин удивлённо произнёс:

— И всё?

Иржи кивнул.

— Всё. Ето мадьяри, мы — мадьярска лодка. У нас мадьярска влайка и экипа… Ми ответили мадьярски… Что есчо?

Лейтенант улыбнулся.

— Логично.

Савушкин добавил:

— Ты понял? Просто говорить правду — и дело в шляпе! — И уже словаку: — Иржи, так и отвечай в следующий раз!

Рулевой молча кивнул.

— Товарищ капитан, Вышеград по курсу. За ним надо будет направо свернуть… — вполголоса произнёс Котёночкин.

— Добро. Иржи, давай потихоньку правую сторону фарватера принимай, через триста метров надо будет уйти в малое гирло Дуная.

Словак молча кивнул и начал понемногу доворачивать руль. Тут Савушкин, прислушавшись, тревожно бросил лейтенанту:

— Володя, а ну-ка послухай небо…

Лейтенант вслушался и через минуту произнёс неуверенно:

— Вроде моторы… Высоко, тысяч семь-восемь… Два или три самолёта. Километрах в десяти на юг.

Савушкин кивнул.

— Значит, не показалось…

— Чьи это могут быть самолёты?

— Чёрт их знает… Но ничего хорошего ждать нам от них не стоит. — Осмотрев реку, капитан бросил словаку: — Иржи, вход в гирло. Поворачиваем!

Когда до устья малого гирла Дуная осталось метров двести — Котёночкин тревожно доложил:

— На мысу вижу зенитную батарею. Шесть тяжёлых орудий в капонирах. Расчеты суетятся. Похоже, будут стрелять.

Савушкин пожал плечами.

— Куда? Видимость — пятьсот метров по горизонтали. В белый свет?

— А если это постановщики мин? Там, наверху? Зенитки помешают им сбросить груз.

В этот момент батарея на мысу открыла огонь — частые выстрелы восьмидесятивосьмимиллимитровых орудий загрохотали на всю реку. Тут Савушкин, внимательно всматривавшийся в небо, внезапно скомандовал:

— Некрасов, Костенко — взять пулемётные ленты и на корму!

Старшина и снайпер живо подскочили к зенитному «максиму» на вертлюге.

— Заряжай!

Костенко вставил ленту в приёмник пулемёта, взвёл затвор и бросил:

— Готово!

— Парашюты видишь?

Старшина, быстро осмотрев небо, кивнул:

— Бачу!

— Огонь по ним!

Зенитный «максим», сам удивляясь своей резвости, загрохотал длинными очередями. Патроны в цинке, из которого разведчики утром снаряжали ленты, оказались трассирующими — огненные тире прерывистыми струями понеслись в сторону шести парашютов, медленно спускающихся к Дунаю. Наконец, одна из очередей достигла цели — полотнище парашюта вспыхнуло, и тяжёлый груз, висевший под ним на длинных стропах, рухнул в реку с высоты в сто пятьдесят метров. Разведчики на мостике рефлекторно присели, ожидая взрыва — но мина, похоже, просто разрушилась от удара о воду, не вызвав детонации тола.

Савушкин удовлетворённо кивнул.

— Ну вот и славно.

Лейтенант с недоумением спросил:

— Товарищ капитан, а зачем всё это было?

Капитан улыбнулся.

— Володя, мы — венгерский военный катер. Имеем на борту зенитное вооружение. Наши товарищи по оружию ведут огонь по врагу, минирующему важнейшую судоходную артерию нашей Родины. Наши действия?

Котёночкин кивнул.

— Ясно. Теперь у тех, на батарее, к нам никаких вопросов не будет.

— Ото ж, как говорит Костенко! — И, обращаясь к рулевому: — Иржи, по этому руслу корабли ходят?

Словак кивнул.

— Так. Мале плавидла с понорем… с осадкой до еднего метра.

— Наш случай. — Обернувшись к берегу, Савушкин удовлетворённо кивнул:

— Не зря мы пятьсот патронов извели и мину угробили. Глянь, лейтенант…

Котёночкин посмотрел на мыс — расчеты зенитной батареи радостно махали катеру фуражками и кепи. Савушкин в ответ тоже снял своё кепи и помахал зенитчикам, бросив лейтенанту:

— Вот теперь мы действительно венгерский военный катер. Несмотря на полное отсутствие каких бы то ни было документов…

Глава четвертая

О том, как группе Савушкина удалось извлечь пользу из разгула антисемитизма в Венгрии — вовсе этого не желая…

Как? Как, чёрт возьми?

Капитан Савушкин сидел за столом в рубке их катера. Перед ним лежало расшифрованное сообщение из Центра, текст которого капитан перечитывал вновь и вновь, пытаясь понять, за каких волшебников их принимают в Москве.

ШТЕФАНУ. ВЫЯСНИТЬ И ДОЛОЖИТЬ СИЛЫ БУДАПЕШТСКОГО ГАРНИЗОНА, РАСПОЛАГАЕМЫЙ ИМИ БОЕЗАПАС И ЗАПАС ПРОДОВОЛЬСТВИЯ. ВЫЯСНИТЬ, КТО ОСУЩЕСТВЛЯЕТ ВОЕННУЮ И ГРАЖДАНСКУЮ ВЛАСТЬ В БУДАПЕШТЕ. ВЫЯСНИТЬ И ДОЛОЖИТЬ СИСТЕМУ ВНЕШНЕЙ ОБОРОНЫ БУДАПЕШТА. ДОЛОЖИТЬ СОСТОЯНИЕ МОСТОВ И ВОЗМОЖНОСТЬ ИХ ПОДРЫВА НЕМЦАМИ ИЛИ ВЕНГРАМИ. ТРЕГУБОВ

Твою ж мать, как это задание можно выполнить силами их группы? Исключительно Божьим промыслом добравшейся, после целой вереницы происшествий, каждое из которых могло поставить кровавую точку на их вояже — до этой заброшенной лодочной станции на левом берегу Дуная, напротив острова Чепель? Или в Москве реально поверили в их всемогущество? Которое могло одним махом скиснуть трижды за последние сутки… Патрульный катер у острова Маргит едва не взял их на абордаж — в последний момент всё же удовлетворившись невнятной чередой сигналов ратьера, выпущенных Иржи уже просто в отчаяньи, бойцы в рубке уже вставили ленту в «максим» правого борта… Идущий перед ними в ста метрах по фарватеру тральщик, переоборудованный из обычного речного «трамвайчика», напротив набережной Арпада взлетел на воздух, подорвавшись на магнитной мине — никаких шансов у хлипкого утлого судёнышка из жести и фанеры при взрыве трехсот килограмм тротила не было в принципе, тральщик вместе с экипажем был разорван в клочья, кусок его кормовой обшивки обрушился на «Гизеллу», погнув носовые леера и повредив ходовые огни на баке — хорошо хоть, их катер, в отличие от злосчастного тральщика, был бронирован, хотя что такое пять или даже семь миллиметров брони в современной войне? Меньше, чем пыль… Может быть, стоило бы доложить об этом Центру? Наконец, их просто едва не раздавила грузовая баржа под мостом Сечени — чудом им удалось с ней разминуться в последний момент, чёрт бы побрал тот дождевой шквал, что в мгновение ока снизил видимость до десятка метров… Они добрались до Будапешта — это само по себе уже волшебство! Но из Москвы это выглядит само собой разумеющимся — а как иначе? И им дают задание — выполнить которое по силам только сверхчеловекам из опусов Ницше про Заратустру, которых, как известно, в реальности не существует… Вот и думай, капитан Савушкин, как жить дальше. Нынче война, не до сантиментов. Есть приказ — надо его выполнять, а сверхчеловек ты или нет — дело десятое… Приказ должен быть выполнен, и точка!

— Товарищ капитан, ну что Москва? — в проёме рубки появилась голова Котёночкина.

— Радуется за нас. Поставили задачу. Простенькую такую, без напряга. Я вам вечером перед отбоем её оглашу. Как там наверху, кстати? Хлопцев расставил? Всех проинструктировал?

— Так точно, все по местам, и пароль, и отзыв выучили наизусть. Ждём. Шкипер наш где?

— Я в него влил пол-литра самогона дядюшки Томека и отправил спать в носовую каюту. Храпит, как пшеницу продавши…

Лейтенант кивнул.

— Логично. Ему надо нервишки успокоить… Когда та баржа под Цепным мостом на нас мало что не навалились — я уже и отходную приготовился читать…

Савушкин усмехнулся.

— А если бы в той мине, на которой трамвайчик подорвался, кратность стояла на единицу больше? Мы бы сейчас вместо этих бедолаг с тральщика со святым Петром бы проходили собеседование…

Лейтенант покачал головой.

— Не, мы воины, на поле брани убиенные были бы. Нас таких автоматически в рай зачисляют, без всяких собеседований…

Савушкин хмыкнул.

— Это если на поле брани. А про Дунай в Писании ничего не сказано… Ладно, доехали — уже хорошо, теперь агента надо дождаться. Хоть бы знать, шо то за агент…

Лейтенант пожал плечами.

— Дождёмся. На крайний случай — адрес же его есть… Но хлопцы всё равно на стрёме!

— Хорошо. Чепрага сводку принял?

— Да, наши в сорока километрах на юго-восток от Будапешта. Взяли Абонь, Тосег и Кунсентмиклош. Идут бои у Надькёрёша, в междуречье Тисы и Дуная. А, да! Сдался в плен начальник венгерского генерального штаба генерал-полковник Янош Вёреш вместе со штабом первой армии…

— Ого! — Савушкин покачал головой. И добавил: — А по обстановке вокруг и не скажешь, что в дневном переходе от городских окраин идут бои. Как будто и войны никакой нет… Трамваи вон пиликают, барышни с зонтиками… Ты говорил с какими-то мадьярами у моста, что за они?

Котёночкин махнул рукой.

— Из-под Кечкемета беглецы. Один из пятнадцатой пехотной, второй из восьмой резервной дивизий. Наши обошли Кечкемет три дня назад, и обе эти дивизии снялись с позиций и драпанули, до Чепеля добежали. Тут их жандармы мадьярские стопорнули, сейчас на переформировке на заводе «Манфред Вейсс». Мадьяры эти говорят, что русские танки по всему Альфёльду, что спасу нет — ну, как обычно…

Савушкин кивнул.

— У страха глаза велики. Что ещё они говорили? Ты учти, у нас задание из Москвы — выяснить силы немцев и венгров, обороняющих Будапешт.

Лейтенант пожал плечами.

— Да что они знают? Один три недели назад из госпиталя в Балашшадьярмате выписался, его по дороге на фронт сбил мотоциклист, второй, хоть и кадровый унтер — кроме своего взвода, и не знает ничего… А во взводе у него три человека и одна винтовка… — Подумав с минуту, лейтенант добавил: — Хотя погодите… Унтер говорил, что обе эти дивизии включены со вчерашнего дня в армейскую группу Фреттер-Пико. Но это всё, что мне удалось узнать…

Савушкин кивнул.

— И то хлеб… — Посмотрев на часы, покачал головой: — Восьмой час. Опаздывает наш Гёза Вёрёшмарти с улицы Тёрок Флориш…

Словно в ответ на его слова, раздался голос Костенко:

— Товарищ капитан, тут этот, который про Хорватию и Банат… Ему до вас прыгать? На борт?

— Лишнее. Сам поднимусь на пирс, не велик барин… Да и не надо ему пока знать, на чём мы пришли и сколько нас… — с этими словами Савушкин, кивнув лейтенанту на рубку, дескать, за старшего остаёшься — осторожно поднялся по штормтрапу на причал. Пирс строился в расчете на высокобортные суда, и «Гизелла» была за ним практически не видна, а учитывая, что лодочная станция, судя по всему, последние лет пять служила местом упокоения всякого маломерного старья — то и с реки обнаружить её было крайне затруднительно…

Савушкин прошёл по причалу к берегу — на котором стоял среднего роста мужчина лет сорока, в сером габардиновом плаще, в шляпе — Савушкин вспомнил, как такие головные уборы называла его Катя, «федора», с ударением на О — жуткий дефицит перед войной… Но самое необычное, что поразило Савушкина в визитёре — это то, что незнакомец был в до блеска начищенных ботинках. Савушкин даже застыл в изумлении. Здесь всё ещё чистят и полируют обувь! Охренеть…

Подойдя к незнакомцу, капитан отдал честь, затем приподнял своё кепи и произнёс:

— Про Хорватию, Воеводину и Банат вы с моим товарищем уже поговорили. Я капитан Савушкин, командир группы дальней разведки Красной армии. Вы, как я понимаю, Гёза Вёрёшмарти?

Незнакомец церемонно приподнял шляпу.

— К вашим услугам. Только Вёрёшмарти Гёза — в Венгрии сначала называют фамилию…

Савушкин изумлённо посмотрел на своего собеседника.

— Ничего себе вы говорите по-русски… Откуда?

Господин Вёрёшмарти едва заметно улыбнулся и промолвил:

— Четыре с половиной года проработал в Советском Союзе, инженером в Санкт… в Ленинграде. С тридцать первого по тридцать пятый год. Шесть патентов в электротехнике! — Явно хвастаясь, добавил он.

— А до этого?

Венгр покачал головой.

— А до этого будапештский технологический университет, фирма «Тунгсрам»… Сейчас, кстати, тоже там. — И, предвосхищая дальнейшие вопросы Савушкина, продолжил: — Я не коммунист, политикой вообще не интересуюсь. Занимаюсь разработкой криптоновых ламп. У меня дом здесь, в Шорокшаре, авто и достаточно спокойная и обеспеченная жизнь. Была… — И инженер тяжело вздохнул.

— Тогда зачем помогаете нам? — Савушкину хотелось понять этого загадочного мадьяра.

— Затем, что один человек в Пит… в Ленинграде спас меня во время катания на буерах на Финском заливе. Мой буер попал в полынью, я ушёл под лёд и у меня не было ни единого шанса выбраться наружу. Меня вытащил офицер… бочанат[10], командир, у вас ведь нет офицеров… Флотский командир. Сергей Иртеньев. Тогда я поклялся помочь ему, если в этом будет нужда. Накануне войны от него пришёл человек и попросил помочь людям, которые в этом будут нуждаться. И сказал этот пароль и отзыв… — Венгр развёл руками: — Вот так всё просто.

Савушкин кивнул. Неисповедимы пути Господни, что тут ещё скажешь… Но похоже, что особо доверять этому инженеру нет оснований. Не наш человек. Хотя… Иногда просто данное слово бывает крепче подписанных документов. Жизнь — штука удивительная…

— Гёза… Можно я буду вас так называть? Меня зовут Алексей.

Венгр молча кивнул и вопросительно посмотрел на Савушкина.

— Так вот, Гёза. Ситуация для Венгрии очень скверная. Вы представляете, где сейчас проходит линия фронта?

Инженер пожал плечами.

— Где-то у Ньиредьхазы, восточнее Дебрецена. За Тисой…

— Абонь, Тосег и Кунсентмиклош. И там, — Савушкин кивнул на юг, — мы уже перешли Дунай.

Господин Вёрёшмарти с недоверием посмотрел на Савушкина.

— Кунсентмиклош? Вы говорите — Кунсентмиклош? Но ведь это всего в пятидесяти километрах от Будапешта!

— Так точно! — и, не давая возможности венгру возразить — Савушкин продолжил: — Я вас ни в коем случае не пытаюсь обмануть. Я излагаю факты. Наши войска в одном-двух дневных переходах от Будапешта. Поэтому мы должны действовать быстро, ну а вы — помочь нам в том, что вам по силам. Повторюсь, ситуация очень скверная… Полагаю, будет штурм Будапешта. И если вы нам поможете — он завершится куда менее трагически и кроваво, чем мог бы.

Но венгр, похоже, не слушал капитана. Качая головой, он лишь повторял:

— Кунсентмиклош, Кунсентмиклош… Подумать только… — Инженер недоумённо пожал плечами: — Но тогда почему не слышно артиллерии?

Савушкин вздохнул. Штатский человек, что с него возьмёшь…

— Потому что сражаются танковые и моторизованные части. У них на вооружении артиллерия малых калибров. Поэтому её не слышно. — Помолчав, добавил: — И лучше вам её не слыхать совсем…

Венгр вздохнул.

— Увы, Венгрия втянута в эту войну… Помимо воли большинства венгров. Премьер Телеки Пал даже покончил с собой из-за этого[11]…

Савушкин хмыкнул.

— Очень это самоубийство помешало Хорти ввязаться во всю эту мерзость… Ладно, пока оставим эту тему. Гёза, нам нужно где-то обосноваться — так, чтобы не вызвать любопытства полиции и военной жандармерии. Затем нам нужна машина и всё, что вы знаете о гарнизоне Будапешта.

Венгр кивнул.

— Понимаю. Где жить — я знаю. Авто — у меня есть «делайе»[12] модели «супер-люкс», почти новый. Но… Вы понимаете…

Савушкин иронично улыбнулся.

— Но вы за него отдали большие деньги?

Инженер поджал губы.

— Я понимаю ваш сарказм. Но факт остаётся фактом — в июле тридцать девятого года я отдал за него без малого девять тысяч пенгё[13]. Тогда это были очень большие деньги!

Савушкин покачал головой.

— Никакого сарказма. Я абсолютно серьёзен. Более того — готов заплатить за вашу машину тысячу фунтов стерлингов — увы, не знаю, сколько это сейчас в пенгё…

Венгр оживился и, улыбнувшись, промолвил:

— Если у вас есть тысяча фунтов — мы сделаем по-другому. — И решительно бросил: — Едем!

— Куда, позвольте узнать?

— Вам нужно жильё и автомобиль. И у вас есть тысяча фунтов. Сейчас мы всё это совместим!

Савушкин кивнул.

— Раз так — поехали! — И. кивнув старшине, деликатно стоящему в десяти шагах, бросил: — Олег, передай лейтенанту — я отъеду на часок.

Костенко щёлкнул каблуками — это его умение всегда поражало Савушкина, где он этому научился? — и, козырнув, бросил:

— Есть, товарищ капитан!

Вместе с Гёзой Савушкин поднялся по пологому склону дамбы, насыпанной вдоль Дуная в обереженье наводнений — и оказался у аллеи, обсаженной изрядно одичавшими акациями. Метрах в десяти он увидел шикарный чёрный автомобиль — в сторону которого приглашающе махнул рукой Гёза. Однако, неплохо живут венгерские инженеры…

Ехали они недолго — минут семь, от силы; всё это время Савушкин не переставал удивляться обстановке по пути следования. Как будто и нет никакой войны — на улицах полно машин, магазины работают, рестораны и кафе заполнены народом, барышни элегантны до головокружения, и, главное — начищенная обувь! Савушкин поймал себя на мысли, что именно это и есть основной признак мирной жизни. Когда у людей есть время и желание чистить обувь, и они не боятся, что придется месить ею окопную грязь… Но вообще, конечно, всё, что твориться по ту сторону оконных стёкол — чистой воды сюрреализм.

— Гёза, поясните мне — почему будапештцы столь беззаботны?

Венгр пожал плечами.

— Язык.

— В каком смысле — язык? — Не понял Савушкин.

— В прямом. Венгерский язык не имеет родственных языков в Европе.

— И?

— И жители Будапешта вынуждены слушать только и исключительно государственное венгерское радио. Которое вещает им о том, что, хоть на фронте дела и не совсем идеальны — но враг остановлен на священных рубежах нашей Родины и пребывает в агонии. Плюс — отсутствие канонады…

— Я понял, — кивнул Савушкин, — венгры не могут слушать вражескую пропаганду — потому что просто её не понимают. Так?

— Совершенно верно. Не понимают, не хотят понимать и не верят, что их армию можно победить. Есть венгерская служба Би-Би-Си, они пытаются что-то донести — но увы… — Гёза замолчал, снизил скорость и, кивнув на какой-то особняк в глубине густо разросшегося сада — промолвил: — Ну вот мы и приехали… Это дом моего отца. Прошу вас, Алексей… — И Гёза, выйдя из машины, церемонно указал на калитку.

Когда они подошли к дому — венгр постучал в окно, причём весьма своеобразно, как будто выбивал морзянку. Услышав такую же морзянку в ответ — едва заметно улыбнулся и, кивнув на дверь, промолвил: — Нас ждут. Прошу!

Савушкин решил было, на всякий случай, достать «парабеллум» — но по зрелому размышлению решил этого не делать. Заранее запугать неведомого собеседника — хорошо и полезно, но не всегда. Да, ситуация непонятная, но вряд ли опасная — подождём, чем вся эта конспирация закончится…

В прихожей, обитой панелями из благородного тиса, их ждал пожилой — во всяком случае, сразу таковым Савушкину показавшийся из-за совершенно седой головы — мужчина в парчовом халате с атласными отворотами, под которым виднелась ослепительно белая батистовая сорочка с золотой запонкой вместо галстука, идеально выглаженные брюки и отполированные до слепящего блеска туфли. Однако, подумал Савушкин, это кого он так ждал при полном параде?

Инженер, церемонно поклонившись, промолвил:

— Знакомьтесь, Алексей, это Самуэли Шандор, мой однокурсник и до марта сего года — владелец «Фёльд эш ипари банк», что на русский переводится как «земельный и промышленный банк». — И, повернувшись к седому, уже по-венгерски произнёс: — Kérem, találkozzon, ő Alexey orosz tiszt, aki segít elhagyni Budapestet…[14]

Седой как-то уж больно активно схватил Савушкина за руку и затряс её — так, как будто жаждал оторвать её от бренного тела капитана. Гёза, увидев это, мягко остановил это рукотрясение и, улыбнувшись Савушкину, промолвил:

— С вашего позволения, мы с Шандором поговорим о наших делах. К сожалению, он совсем не знает русского, мы вынуждены будем вести разговор по-венгерски, но, смею вас уверить, абсолютно в ваших интересах… — Извиняющимся тоном произнёс инженер. И добавил: — Я сделаю вам кофе, и, кажется, в буфете ещё есть печенье.

Следующие четверть часа Гёза и седовласый Шандор что-то бурно обсуждали, судили, рядили, били друг друга по плечам и отрицательно качали головой — в общем, как понял Савушкин, всё это время с удовольствием пивший кофе с сахарным печеньем, активно торговались. Наконец, дискуссия была завершена, и Гёза, пожав своему собеседнику руку, обратился к Савушкину:

— Алексей, теперь я объясню ситуацию вам. Шандор — не венгр…

Савушкин улыбнулся.

— Я понял. Фамилия у него… Своеобразная…

— Да, он еврей. Евреев у нас очень много, в некоторых районах Будапешта — до четверти населения. Венгрия до недавнего времени была вполне лояльной страной для евреев — пока в марте на первый план не вышли нилашисты[15], две недели назад окончательно захватившие власть в стране. Начались гонения. Вы понимаете, антисемитизм у нас не менее… как это правильно сказать по-русски… активный и агрессивный, чем в Германии, но довольно долго его удавалось сдерживать. Теперь с этим покончено. В Венгрии разгул гонений на евреев. Шандор, — Гёза кивнул на своего недавнего собеседника, жадно ловившего каждое слово своего визави, — лишился и своего дома, и своего банка. Он не попал в депортационные списки, более того, он получил швейцарский шуц-пасс и немецкий дурхласс-шайне[16]. Ему предложили переехать в «Стеклянный дом» Артура Вайсса[17], но у Шандора есть родственники в Базеле, и он хочет выехать в Швейцарию. Проблема в том, что эта поездка стоит немаленьких денег — которых у моего друга нет. Но зато у него есть «паккард» — куда более солидная машина, чем мой «делайе». И вот что я предлагаю: вы покупаете у Шандора его «паккард», он тут же убывает в Швейцарию, ваша же группа занимает этот дом и живёт здесь столько, сколько вам угодно.

— Хм… А ваш отец, Гёза? Это ведь дом вашего отца?

Венгр тяжело вздохнул.

— Мой отец умер два года назад и похоронен в Веспреме, на родине…

— Простите…

Гёза махнул рукой.

— Ничего. Уже отболело… Ему было семьдесят. Сердце… — Помолчав минуту, он продолжил: — Итак, как я понимаю, вас это предложение устраивает?

— Да!

— Тогда прошу вас на задний двор.

— Зачем это? — не понял Савушкин.

Гёза улыбнулся.

— У вас есть такая забавная идиома — кот в мешке. Так вот, я вам предлагаю на этого кота посмотреть…

Через гостиную и кухню они вышли на заднее крыльцо — и Савушкин мгновенно опешил. Посреди двора, невидимый ни с улицы, ни из окон соседний домов — стоял шикарный серо-стальной «паккард», из тех, на которых возят руководителей государств или послов великих держав. И такую роскошь он сейчас покупал всего за тысячу фунтов! Жаль только, жить этому красавцу осталось всего ничего. У людей их профессии машины долго не живут…

Глава пятая

Признание инженера «Тунгсрама» капитану Разведупра

— Лейтенант¸ как ты думаешь, тридцатилетние генералы в венгерской армии могут быть?

Котёночкин, вытерев со лба пот, поставил на пол последний тюк с обмундированием, внесенный в дом и, отдышавшись, ответил:

— Королевская армия. Непотизм, коррупция, кумовство и связи в верхах. Ускоренное производство ввиду больших потерь. — Помолчав, добавил: — Думаю, вполне реально. А почему вы спрашиваете, товарищ капитан?

Савушкин махнул рукой.

— Не бери в голову. Так, мысли вслух. Давайте заканчивайте разгрузку… — Едва заметно улыбнувшись, добавил: — Хорошо хоть, хватило ума пулемёты с «Гизеллы» не снимать.

Лейтенант развёл руками.

— Так некуда было класть. И венгра вашего по самое не балуйся загрузили, и «паккард» этот… Некрасов, вон, даже дверь свою не смог закрыть — так и ехали… Но всё равно Костенко мало что не плакал, глядя на наш катер с неснятыми пулемётами.

— Чёртов хохол… — Пробурчал Савушкин и добавил: — Зато теперь можем выдержать месячную осаду. Не дай Бог, конечно…

В прихожую вошёл Гёза, как и разведчики, участвовавший в разгрузке машин. Аккуратно положив на паркет две винтовки, он промолвил:

— Кажется, всё. Моя машина пустая.

Савушкин кивнул.

— Мы вам очень благодарны, Гёза. — Помолчав, добавил: — Нам надо поговорить.

— Разумеется. Пройдёмте в гостиную, там будет удобнее.

— Хорошо. Лейтенант, заканчивайте с барахлом, распределите жилые помещения, пусть Костенко готовит ужин, а Чепрага включит рацию — время. — Повернувшись к венгру, коротко бросил: — Идёмте.

Как только они уселись в мягкие кресла у журнального столика из благородного палисандра — венгр произнёс:

— Вы можете жить здесь столько, сколько захотите. Но есть одно условие…

— Какое?

— Не надо этот дом использовать для… для вашей работы.

Савушкин усмехнулся.

— Вы думаете, что мы тут будем пытать пленных и опасаетесь, что кровь их забрызгает ваши драгоценные стенные панели из тиса?

Гёза вздрогнул, по его лицу скользнула тень брезгливого неприятия. Капитан, поняв, что переборщил — успокаивающе произнёс:

— Это гипербола. Не очень удачная шутка. Мы никогда так не делаем… Я обещаю вам, что работать мы будем вне дома и даже за пределами этого вашего городка… Как вы его называете?

— Шорокшар. Формально это отдельный город, но фактически это пригород Будапешта — Венгр, помолчав, промолвил: — Вы должны меня понять. Я не хочу иметь ничего общего с этой войной. Она мне отвратительна, как и большинству моих соотечественников. — Собравшись с мыслями, он продолжил: — Венгры были втянуты в эту авантюру — во многом из-за травмы Трианона[18]. Регент решил солидаризоваться с Рейхом — потому что надеялся, что таким образом мы вернем домой утраченные земли и нашу родню, вдруг ставшую иностранцами… — Гёза замолчал — было видно, что ему трудно даётся этот разговор. Но, пересилив себя, он продолжил: — Я не ищу оправданий нашему участию в походе на Советский Союз — я объясняю вам ситуацию. Вы, русские, имеете массу родственных народов — поляков, чехов, болгар; вас, славян, двести миллионов в Европе! Нас, венгров, было всего десять миллионов — и у нас нет родственных народов в Европе. Мы окружены славянами, румынами и немцами — с которыми у нас вообще нет ничего общего… А после Трианона венгров во вдруг ставшей крошечной Венгрии осталось всего семь миллионов… Вы меня понимаете?

Савушкин молча кивнул. Венгр продолжил:

— Никто не думал, что это настолько затянется и станет столь чудовищно кровавым. Сейчас бои идут в Альфёльде, в междуречье Тисы и Дуная, в боях гибнут венгры — наша родная кровь…

— Ну, умные предпочитают сдаться в плен…

Гёза кивнул.

— Да, я знаю. Но не стройте иллюзий — у вас здесь очень мало друзей. Да и те… — Инженер кивнул в сторону окна, за которым виднелась крыша роскошного «паккарда», — не венгры… Коммунистов у нас нет — во всяком случае, организованных. Да, рабочие вас ждут, и даже, может быть, поддержат — но это капля в море… Гонведы на фронте сдаются в плен — не потому, что хотят перейти на вашу сторону, они просто хотят жить… Не рассчитывайте на их помощь, они не будут воевать за вас, как это сделали словаки, поляки и румыны. Разве что коммунисты…

— А вы? — И Савушкин пытливо посмотрел на своего собеседника.

— Я помогаю вам, потому что дал слово человеку, спасшему мне жизнь. Я не испытываю к вам дружеских чувств, не являюсь поклонником вашей идеологии и не рассчитываю с вашим приходом сделать карьеру. Я инженер, я создаю электролампы, мне нравится моя работа — а остальное мне безразлично. Повторюсь, я не хочу ничего общего иметь с этой войной — но я не знаю, как её остановить…

— Гёза, я всё понял. Ваши взгляды на ситуацию мне понятны. У меня к вам есть ещё пара практических вопросов.

— Да, задавайте.

— Что у вас тут с полицией? Кто соседи?

Инженер усмехнулся.

— Сосед справа — биржевой маклер, бежал в Румынию, когда это ещё было можно. Он еврей, так что сами понимаете… Сейчас в его доме живет семья его экономки из Цегледа, венгры. Думаю, он как-то с ней договорился… Они для вас не представляют опасности — живут нелегально. Сосед слева — подполковник Моноштори, не знаю, кем он и где служит, знаю только, что его полк стоит на позициях у Вечеша, но он ночует дома…

— Дома? — Изумился Савушкин.

Инженер кивнул.

— Дома. А почему бы и нет? Воюют днём… Но он приезжает очень поздно, и уезжает до рассвета, так что вы его даже не увидите.

Капитан хмыкнул.

— Хорошенькое дело… А на позиции солдаты на трамваях ездят, небось?

— А что здесь такого? — Удивился Гёза.

Савушкин не нашел, что ответить. Инженер продолжил:

— Полиции можете не опасаться. Шандор оплатил им на три месяца вперёд полное отсутствие любопытства к этому дому. — Подумав, добавил: — Можете не опасаться и налётов нилашистов. В Белвароше Пешта, Йожефвароше или по Ракоци ут они свирепствуют, но у нас здесь их не любят. Нет, как вы говорите, классового фундамента… — И Гёза едва заметно улыбнулся. А затем продолжил: — У нас в Венгрии очень сложно с евреями. До войны почти вся промышленность, банки, биржевые конторы принадлежали евреям. И сейчас мерзавец Салаши[19] использует это, натравливая венгров на евреев… Очень сложно. — Повторил инженер.

Савушкин кивнул.

— Я понял. О политической ситуации в Венгрии можете мне что-нибудь рассказать?

Гёза развёл руками.

— Только в общих чертах. Две недели назад по радио объявили, что регент Хорти уполномочил Салаши взять бразды правления королевством в свои руки… Как говорят у нас на заводе, немцы арестовали младшего сына регента и вынудили адмирала подписать этот документ. Сейчас Хорти — «гость фюрера Третьего рейха»…

— То есть теперь регент — этот ваш Салаши?

Гёза брезгливо поморщился.

— Он не мой. И у немцев хватило ума не идти на этот шаг… Эта мразь просто объявлена была Nemzetvezető, «вождём нации». Сейчас члены его организации, «Скрещённых стрел», изображают из себя истинных патриотов Венгрии… Скоты.

— О военных силах будапештского гарнизона, как я понимаю, вы ничего мне не скажете…

Венгр кивнул.

— Не скажу. И не хочу, и не знаю фактически ничего. Какие-то войска в городе есть, в основном венгерские, но есть и немцы — но какие именно, я понятия не имею… Здесь я вам не помощник. Да, рабочие с нашего завода в октябре ездили на строительство укреплений позиции «Аттила» — но я даже не представляю, где и каких… Увы.

Савушкин пожал плечами.

— Вы и так сделали для нас больше, чем было возможно. Дальше мы сами… — Что-то вспомнив, капитан достал из своего планшета потрёпанный бумажник, вынул из него какой-то листок, и, прочитав его — спросил: — Улица Тигрис не подскажете, где находится?

— Тигриш. Да, подскажу. Это в Буде, Кристинаварош. Очень хороший, аристократический район.

— Доехать до неё можно?

Инженер пожал плечами.

— Почему нет? По набережной на север. Потом через Ланцхид в тоннель — и вы в Кристинавароше, там найдёте…

Савушкин почесал затылок.

— То есть и мосты, и тоннели, и улицы в Будапеште в полном порядке?

Гёза непонимающе посмотрел на своего визави.

— Ну да, разумеется…

— То есть бомбардировок города не было?

Инженер пожал плечами.

— В сентябре сорок второго бомбили русские. Весной и летом несколько раз американцы, но в основном заводы «Ганц-Моваг» и «Манфред Вайс», город не пострадал.

Тут в двери гостиной постучали. Савушкин, вопросительно глянув на венгра и получив одобрительный молчаливый кивок — крикнул:

— Входи!

На пороге показался сержант Чепрага, державший в руках листок с расшифровкой сообщения Центра.

— Товарищ капитан, тут… В общем, вам надо срочно прочесть.

Савушкин встал, и, обращаясь к своему собеседнику, произнёс:

— Прошу простить. Неотложные дела.

Венгр кивнул.

— Мне тоже пора. Если буду нужен — живу в двух квартах отсюда, на Хатар утца, девятнадцать. — Гёза протянул Савушкину листок бумаги: — Вот здесь я записал номера телефонов — мой и этого дома… — И с этими словами инженер откланялся. Как только за ним закрылась дверь — Савушкин протянул руку радисту.

— Давай! И что сводка?

Чепрага протянул командиру шифровку и доложил:

— Заняли Сольнок и Цеглед, лейтенант послушал немцев и мадьяр и просил передать, что наши вчера дошли почти до южных окраин Шрокошара, но потом вынуждены были отойти. Сейчас бои идут километрах в тридцати от нас. Некрасов говорит, что на юге слышна канонада…

Савушкин молча кивнул и, сев на краешек кресла, прочёл шифровку. То, что он прочитал, повергло его в ступор. Чёрным по белому почерком радиста там было сказано:

ШТЕФАНУ. НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО, ДО ИСТЕЧЕНИЯ ДНЯ 6 НОЯБРЯ, ДОЛОЖИТЬ СИЛЫ НЕМЦЕВ И ВЕНГРОВ В БУДАПЕШТЕ. ТРЕГУБОВ.

Глава шестая

Как проехать через весь Будапешт, не привлекая внимания полиции и жандармов

— На поиск и захват «языка» у нас нет времени. Самое позднее к вечеру послезавтрашнего дня Центр должен получить исчерпывающую информацию.

Лейтенант Котёночкин с недоумением посмотрел на командира.

— Товарищ капитан, а как?

Савушкин вздохнул.

— Есть вариант. Вернее, мысли по этому поводу.

— Поделитесь?

— А куда деваться? — Вздохнул капитан и продолжил: — Вот смотри. У нас есть шикарный «паккард», и мы знаем, какие номера на нём нарисовать, чтобы на первом же КПП нас не остановили. Спасибо господину Вёрёшмарти.

— Так.

— В чемоданах тех мадьяров, которые улетели в Москву, Костенко обнаружил комплект парадной униформы — ну, ты видел, он доставал в Комароме голубую гусарскую куртку, расшитую золотом по воротнику и рукавам и с золотыми шнурами по груди, с генерал-лейтенантскими звёздочками на петлицах. Килограмма три весом, из которых, самое малое, кило золотых нитей… Плюс там была дурацкая фуражка, больше похожая на кастрюлю, парадная сабля в серебре, аксельбанты… Ну и до кучи — майорский полевой китель, рогатая пилотка и галифе с сапогами.

— Ну?

— Не нукай, не запряг. — Савушкин закурил, выпустил кольцо дыма под потолок и продолжил: — Я одеваю эту парадную куртку и становлюсь генерал-лейтенантом венгерском армии. Самым, похоже, молодым в мадьярском войске. Ты, соответственно — моим юным майором-порученцем.

— Лучше Иржи. У него венгерский почти идеальный.

— Хорошо, тогда ты будешь в роли штатского помощника. Я тут посмотрел в шкафу у покойного хозяина — он был с тобой схожей комплекции — там есть и костюмы, и сорочки, и галстуки. И даже шляпы нескольких фасонов. Оденем тебя, как денди. Костенко в венгерской унтер-офицерской форме будет за рулём. То, что у нас нет документов — компенсируется внешним видом. Вряд ли шикарный «паккард» с генералом на борту кто-то решится остановить.

— Пока не вижу противоречий. Шансы невозбранно проехать по Будапешту у нас есть. И дальше?

— И дальше мы едем на улицу Тигриш, в Кристинавароше, дом семнадцать.

— А там кто?

— Там проживает супруга генерал-лейтенанта Дюлы Ясберени, милейшая Вера Антоновна Смольянинова — у которой мы и спросим, как нам быстро и максимально достоверно узнать, какими силами немцы и мадьяры собираются защищать Будапешт.

Котёночкин пожал плечами.

— А она-то откуда это может знать?

— Она, может быть, и не знает. Но она ТОЧНО знает, к кому нам нужно будет обратиться за этой информацией…

Котёночкин кивнул.

— Поедем вчетвером?

— Нет. Впятером. Чепрага с нами поедет, вместе с рацией. Как мой денщик. Я посмотрел этот «паккард», там семь мест — есть два откидных сиденья за водительским и пассажирским. Ты с радистом на них сядете. Ну а я, как пан, поеду один на заднем диване. Генерал-лейтенанты только так и ездят.

— Зачем Чепрагу с собой брать, да ещё с рацией?

Савушкин вздохнул.

— Затем, Володя, что обратно мы можем и не вернутся. Если милейшая Вера Антоновна подскажет нам, к кому надо обратиться за информацией, и мы её получим — то надо будет сразу же её и отправить в Центр. Немедля!

— Логично. — Кивнул Котёночкин. И осторожно спросил: — Если всё получится, как вы спланировали, дальше — куда?

Савушкин вздохнул.

— Если выберемся — то на «Гизеллу» и вниз по течению на полном газу. За Пакшем — уже наши…Но ты шибко-то на это не рассчитывай. Документов у нас нет, первый же КПП, командир которого решится остановить генеральскую машину — станет нашим полем боя. И дай Бог нам в этом случае подороже продать свои жизни… — Савушкин помолчал и добавил: — Мы обязаны выполнить приказ. Который ты сам видел, что от нас требует. А вот выжить — нам никто не приказывал…

Котёночкин пожал плечами.

— Пока вроде выкручивались… Правда, и вас в Варшаве задело, и Некрасова, и меня в Словакии, и Женю мы потеряли… Но группа уцелела и приказ выполнила. Может, и сейчас повезёт?

— Может. Но ты шибко на это не рассчитывай. Иди, экипируйся. И позови Некрасова, остальным дай команду собираться, за полчаса должны успеть. Карту Будапешта и окрестностей, что Гёза дал — чтоб назубок! Утром едем в Буду.

Лейтенант кивнул и покинул кабинет. Тотчас же на пороге образовался снайпер.

— Звали, товарищ капитан?

Савушкин кивнул.

— Звал. Смотри, Витя, завтра утром мы едем в город, с одной интересной дамой побалакать. Едем впятером. Ты остаёшься на хозяйстве. Собаку покормишь, ворота закроешь, и будешь нас ждать.

— Сколько?

Савушкин вздохнул.

— Если бы я знал… До нашего возвращения. Ну, или пока Шорокшар не займёт Красная армия. В этом случае явишься в СМЕРШ той дивизии, в расположении которой ты окажешься, и доложишь подробно, кто ты, зачем и почему.

— А вы?

— Много ненужных вопросов задаёшь, сержант… Всё, передай личному составу — через полчаса отбой! И чтоб Будапешт выучили наизусть!

Предрассветная мгла только начала рассеиваться — когда тяжёлый «паккард» покинул уютный дворик на Тёрок Флориш и, солидно — при этом почти беззвучно — урча своими двенадцатью цилиндрами, бодро понёс своих пассажиров на север, вдоль Дуная. Савушкин, усевшись на задний диван и поставив между ног саблю — которую ему навязал Костенко, упрямо повторяя «Вси мадьярски генералы з саблямы, мы шо, хуже всих?» — внимательно озирал окрестности венгерской столицы; впрочем, остальные пассажиры «паккарда» были заняты тем же.

С каждым кварталом выражение лица капитана становилось всё мрачнее. Котёночкин, с детским восторгом озиравший доходные дома в стиле «сецессион», повернувшись к командиру — увидел это и удивлённо произнёс:

— Товарищ капитан, а что вы такой мрачный? Красиво же!

Савушкин тяжело вздохнул.

— Володя, мы уже десять минут едем по Белварошу Пешта. Что ты скажешь по этому поводу?

Лейтенант пожал плечами.

— Застройка мощная, многоэтажная, дома каменные, улицы узкие…

— Вот! — Кивнул Савушкин. И продолжил: — Ты на окна первых этажей глянь — стены толщиной в метр. В метр, Володя! Каждый дом — это форт. Каждый квартал — отдельная крепость. Сколько тут этих крепостей? Десятки! Ты понимаешь, о чём я?

Лейтенант, побледнев, кивнул.

— По…понимаю…

— Это не Варшава, с её двух-трехэтажной кирпичной застройкой. Это не Банска-Бистрица и прочие словацкие городки, которые из сорокопяток можно раскурочить. Это каменный монолит, будь он неладен! Тут наши дивизионные пушки — да и стодвадцатидвухмиллиметровые гаубицы тоже! — ни к чёрту не годятся! Сюда надо с серьезными калибрами приходить, с корпусными пушками, с тяжёлыми гаубицами от шести дюймов и выше… А улицы узкие! С верхних этажей простреливаются насквозь!

— Ну, может, наши и не полезут сюда…

Савушкин тяжело вздохнул.

— Полезут. Это не просто город, это тет-де-пон, опираясь на который немцы будут держать под угрозой фланги наших войск, наступающих южнее и севернее Будапешта. И чтобы иметь свободу рук за Дунаем — нам придется брать город. Который на самом деле — сплошная крепость на ста квадратных километрах…

— И гарнизон которой… — Лейтенант не успел закончить фразу — его прервал Костенко:

— Товарищ капитан, бачу злева той мост старый, пид которым нас мало шо не раздавило.

— Выворачивай. Он нам и нужен.

На подъезде к Ланцхиду «паккард» наткнулся на контрольный пункт — личный состав которого, издалека узрев в глубине роскошного авто генеральные звёзды, мгновенно попрятался за мешками с песком. Савушкин про себя улыбнулся — однако, как здесь поставлено чинопочитание… Третий контрольный пункт проезжаем — и лишь на первом, близ железнодорожного депо, наблюдалась попытка их остановить для проверки — немедленно пресеченная одним из вратарей, разглядевшем в глубине салона носителя расшитого золотом мундира… Хорошо быть генералом!

Костенко, не снижая скорости, промчался мимо поднятого шлагбаума и его притаившейся меж мешками с песком прислуги, выехал на мост и спросил, не поворачивая головы:

— Товарищ капитан, а далей?

— Увидишь туннель — ныряй в него. Теоретически он должен нас вывести в искомый район. На въезде тоже должен быть КПП, смотри осторожней там…

Старшина презрительно хмыкнул.

— Кого нам боятися? Машине генерал-лейтенанта… Кто вы, товарищ капитан?

— Генерал-лейтенант Ясберени Дюла.

— О! Одна хфамилия чего стоит… Не беспокойтесь, товарищ капитан, доедем! С такой хфамилией и не доехать…

Перед въездом в туннель располагался не контрольный пункт, а позиция зенитной батареи — шесть сорокамиллиметровых «бофорсов» были расставлены открыто, в ряд, как на параде, только что песочком огневые не посыпали, для красоты. Савушкин про себя изумился такой беспечности — манёвры это им, что ли… Зенитчики подчёркнуто равнодушно проследили взглядами за шикарным лимузином — дескать, и не таких видывали, тоже мне, графья выискались — и вернулись к своим занятиям. Савушкин облегчённо вздохнул — расшитый золотом мундир, конечно, аргумент серьезный, но отсутствие каких бы то ни было документов для его подтверждения — штука очень неприятная…

Тоннель «паккард» пролетел в пять минут — и не выезде оказался в каком-то то ли парке, то ли саду — но точно не в городе. Костенко остановил машину, в изумлении оглянулся назад и спросил:

— Товарищ капитан, а мы где?

Савушкин пожал плечами.

— Это Буда, район Кристинаварош… Сейчас капитан Стоян с лейтенантом Котёночкиным поймают какого-нибудь аборигена и узнают, куда дальше ехать. Не суетись. Иржи, Володя — давайте наружу! — Приказал капитан своим офицерам. И добавил: — Нам нужна улица Тигриш, дом семнадцать.

Словак с лейтенантом покинули машину — Костенко же, обернувшись к Савушкину, спросил:

— Товарищ капитан, я не понимаю, чи воюют з нами мадьяры, чи вареники кушают?

— В смысле?

— Ехали по Будапешту. Гражданские легковики шныряют, народ куда-то торопится штатский, ларьки и магазины работают… Военные — и мадьярские, и немецкие — толпами ходят, без оружия, тилько патрули з винтовкамы… Зенитчики, шо под туннелем — пушки свои даже сетками не укрыли! Чи то война, чи то оперетта…

Савушкин вздохнул.

— До последнего времени Будапешт был глубоко тыловым городом. Сюда даже немцы из Рура сбегали от бомбёжек. Ну и с продуктами тут хорошо — сам бачив…

— Это да, — согласился Костенко.

— Серьезных налётов, так, чтобы полгорода в труху — не было, бомбили пару-тройку раз за всю войну, и то по окраинам… артиллерию только три дня назад услышали, и то где-то у чёрта на куличках… В общем, тут всё ещё мирная жизнь. Они ж не знают, что на штабных картах — что у нас, что у немцев — Будапешт уже обозначен полем боя…

Старшина вздохнул.

— Жаль… Дуже гарный город, прям як на картинке… Я в Москви не був ни разу, но думаю, шо тут не гирше…

В разговор вмешался Чепрага:

— Это ты в Ленинграде не был! Вот там красота, так красота!

Савушкин улыбнулся.

— А ты откуда знаешь? Ты ж вроде со Ставрополья?

— На курсах был перед войной. Электротехнических. Кстати, хозяин наш не врёт — он реально изобретатель, мы его выпрямитель изучали, так и назывался, «выпрямитель Вёрёшмарти».

— Тесен мир, — только и смог вымолвить Савушкин. Ну ты подумай, где венгерский инженер Гёза из Будапешта, а где техник Чепрага из Невинномыска — а поди ж ты…

Тут открылись двери и в «паккард» завалились Котёночкин со словаком. Иржи, весь сияя, доложил:

— Всё вызнали! Тераз просто, кончится парк, будет Кристина кёрут… Проспект Кристины… и за ней будет справа костёл… церков. Нам надо налево. Один квартал — и направо. И мы на Тигриш утца! Дом семнадцать — ето вилла один етаж з мансарда. Жолти.

Савушкин изумлённо покачал головой.

— Иржи, в тебе умер разведчик!

Словак улыбнулся.

— Ето просто старий бабушка з собаком. Ей скушно… Она хочет говорить. А собака не умеет… Ну и я военны. Военных бабушки очен любьят. Везде…

— Олег, понял, куда ехать? Трогай!

«Паккард» разведчиков, немного покружив по району, выехал на искомую улицу — где их ждал весьма неприятный сюрприз. Вдоль улицы, под густыми кронами акаций и лип, укрытые маскировочными сетями — стояли «королевские тигры», судя по всему, недавно перекрашенные в зелёно-жёлто-коричневый камуфляж. Костенко, первым обнаруживший бронированную колонну, успел лишь тревожно бросить «Танки!» — как из-за третьей машины на проезжую часть вышло несколько немецких солдат в уже знакомых разведчикам по Варшаве «пантерках». Твою ж мать! — Савушкин про себя выругался. И вот что делать, если они попробуют остановить «паккард»? Это немцы, им на расшитый золотом венгерский генеральский мундир — плюнуть и растереть…

— Олег, не останавливайся! Даже если будут грозить оружием!

— Есть! — И старшина прибавил газу.

Впрочем, немецкие панцергренадёры, едва успев отшатнутся от пронесшегося мимо них лимузина, каких-то явно агрессивных ответных действий, судя по всему, решили не предпринимать — лишь один из них покрутил пальцем у виска. У Савушкина отлегло от сердца — похоже, машины с венгерскими генералами здесь не редкость…

— Володя, что на танках было намалёвано?

Котёночкин, оторвавшись от наблюдения за немецкой колонной, ответил:

— Голова леопарда. Вроде…

Савушкин кивнул.

— Пятьсот третий батальон тяжелых танков. Сколько машин насчитал, лейтенант?

— Сорок два «королевских тигра» и три «четверки».

— Два полка, если на наш штат считать. Или танковый корпус после недельных боёв… — Савушкин покачал головой.

Тут в разговор вмешался Костенко.

— Товарищ капитан, семнадцатый дом…

— Тормози, приехали. Сейчас, — Савушкин глянул на часы, — восемь тридцать утра, время для визитов неурочное, ну да нам простительно, мы ведь в Пажеском корпусе не обучались… Володя, со мной, Иржи, остаёшься за командира! — И с этими словами капитан покинул остановившийся у кованных ворот особняка «паккард».

Однако, неплохо живёт генерал-лейтенант Ясберени, ничего не скажешь… Дом не сказать, чтобы шибко шикарный, в один этаж, правда, есть мансарда — но ограда кованая, на высоком каменном фундаменте, ставни на окнах аккуратные, прочные, фасад недавно выкрашен, черепичная крыша выстелена ровненько, как на чертеже, входные двери из тяжелого морёного дуба. Ухоженный сад, дорожки выложены жёлтым кирпичом… Вилла вполне себе генеральская…Что ж, пришла пора знакомится с её обитателями!

Савушкин одёрнул свою роскошную куртку, поправил фуражку, подтянул саблю — и решительно зашагал в сторону крыльца. Котёночкин, в роли штатского помощника, шёл на шаг позади.

Когда Савушкин с лейтенантом подошли к входной двери, и капитан уже протянул руку, чтобы нажать на укрытый в глубине кованной львиной морды дверной звонок — дверь распахнулась. На пороге стояла немолодая худощавая женщина со следами былой красоты — кивнувшая нежданным визитёрам так, словно знала их всю жизнь, и мягким глубоким контральто произнесшая по-русски:

— Доброе утро, господа. Что-то вы припозднились…

Глава седьмая

О пользе окончательного примирения в Гражданской войне…

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день…

Савушкин, немалым усилием воли оправившись от изумления, откашлялся и ответил, немного волнуясь:

— Вера Антоновна, тут один человек просил вам передать записку, и на словах добавить, что он вас очень любит. — После чего, достав из кармана давешний листок из блокнота, передал его хозяйке дома.

Вера Антоновна, быстро пробежав глазами короткий текст, кивнула, и, указав рукой в глубину дома — произнесла:

— Что ж, милости прошу, господа…

Войдя в гостиную, Савушкин первым делом поинтересовался:

— Вера Антоновна, а почему вы заговорили с нами по-русски?

Хозяйка дома пожала плечами.

— Ничего экстраординарного. На вас — мундир моего мужа, я сама пришивала звёзды к его петлицам, свою-то руку всегда узнаешь… Ну а поскольку муж мой был отправлен регентом в Словакию, с тем, чтобы вылететь в Москву, две недели назад — то его мундир мог одеть только тот, кто его провожал в полёт, то есть кто-то из советских офицеров… И лица ваши… — Вера Антоновна едва заметно улыбнулась. — Понимаете, венгры — не славяне. Другой тип внешности. Я здесь, в Венгрии, живу уже двадцать четвертый год, повидала всяких мадьяр — и палоцев, и секеев, и куманов[20] — все они черноглазые широкоскулые брюнеты; есть те, у кого славянские корни, но они тоже смуглые… А тут является пара русоволосых сероглазых русских ребят — как мне к ним обращаться? Йо реггель киванок, мои милые соотечественники?… Вы на венгров совершенно не похожи, мальчики. — Умолкнув, хозяйка дома обвела взглядом своих гостей и уже иным тоном продолжила: — Так чем я обязана вашему визиту? Вы ведь не для собственного удовольствия проделали этот трудный и опасный путь?

Савушкин ответил:

— Вы правы, прибыли мы не забавы ради. Мы разведгруппа Красной армии, и да, именно мы проводили вашего супруга в полёт через линию фронта…У нас приказ — выяснить силы гарнизона Будапешта и его боевые возможности. Я полагаю, что вы — тот человек, к которому мы можем обратиться по этому поводу.

Хозяйка дома лишь покачала головой.

— Однако… Почему вы решили, что я смогу вам помочь?

— Вы — жена венгерского генерала. Ваш сын, — и Савушкин кивнул на висевшее над камином фото юного венгерского офицера, — служит в мадьярской армии. Из чего я делаю вывод, что при желании вы можете нам помочь.

Смольянинова, она же госпожа Ясберени, покачала головой.

— При желании… Большевики убили моего отца, вынудили меня бросить отчий дом, скитаться на чужбине — и отчего-то уверены, что у меня будет желание им помочь? Удивительно…

Савушкин, твердо глядя в глаза хозяйке — промолвил:

— Ничего удивительного. Чем подробнее будут наши данные о будапештском гарнизоне — тем меньшие потери понесёт население города. Пешт, с его плотной высокоэтажной каменной застройкой — это мощная крепость. Штурмовать которую нам придется не один день и даже не одну неделю. А каждый день боёв — это тысячи убитых. И ладно бы солдат, хотя и по ним будут плакать жёны и матери… Если мы будем знать, какими силами немцы планируют оборонять город — мы гораздо быстрее завершим его штурм. Таким образом сократив потери — и наши, и противника, и мирных жителей. Поэтому вы должны нам помочь — исключительно из соображений гуманизма и человеколюбия.

Хозяйка дома покачала головой.

— А вы изрядный схоласт, любезный… — И вопросительно посмотрела на капитана.

— Алексей Савушкин. Капитан Савушкин.

— Вы замечательный полемист, капитан Савушкин…Но я никогда не буду помогать большевикам. В какие бы мундиры они ни рядились… Мой муж полагал, что Венгрии надо немедленно замириться с Советами, может быть, даже, по примеру Румынии, перейти на сторону антигитлеровской коалиции — но я никогда не интересовалась политикой. Вы, большевики, сломали тот мир, в котором счастливо и беззаботно жила я, мои сёстры, моя семья — и поэтому вы никогда не станете для меня соотечественниками. Я не буду вам помогать. Никогда. — Тихо, но твёрдо промолвила хозяйка дома.

Капитан кивнул.

— Понимаю. Но нам помогать и не надо. — Помолчав, продолжил: — Понимаете, Вера Антоновна, тут вот какое дело. Штурм Будапешта состоится в любом случае — хотите вы этого или нет, будете нам помогать или нет. Это — данность, продиктованная логикой войны. Может быть, не всего Будапешта, но Пешта — точно. Потому что в данный момент эта часть венгерской столицы — плацдарм, с которого немцы могут в любой момент начать контрнаступление. И ударить под вздох либо Второму, либо Третьему Украинскому фронту. Поэтому этот плацдарм должен быть ликвидирован. Ну, вы жена генерала, вы должны понимать это.

Хозяйка дома кивнула.

— Я понимаю. Продолжайте, пока вы излагаете довольно логично.

— Я и дальше буду стараться придерживаться логики и здравого смысла. Мы приехали к вам не потому, что надеемся обрести в вашем лице искреннего друга Советской власти — как я понимаю, это очень маловероятно.

— Совсем невероятно.

— Пусть так. В данной ситуации — это не важно. Я просто хочу вам предложить подумать. — Савушкин, осмотрев гостиную, в которой они сидели, продолжил: — Будапешт — очень красивый город. И его не эвакуировали…

— Напротив, эвакуировали в него. Город переполнен беженцами! — С некоторой горячностью перебила капитана госпожа Ясберени.

— Тем более. То есть он чрезвычайно густо заселён — даже учитывая депортации еврейского населения, которые тут проходили. На место евреев тотчас же прибыли беженцы с востока Венгрии, из Трансильвании, из Закарпатья, немцы-колонисты, всякого рода полицаи и прочие немецкие холуи с Украины, Молдавии, с Балкан… Плюс коренные будапештцы. Все эти люди беспечно полагают, что война их не коснётся. Мы проехали почти через весь Будапешт, и мои люди обескуражены ситуацией на улицах — такое впечатление, что венгры даже не знают, что фронт в сорока километрах от города!

— В сорока!?!? Не может быть! — Воскликнула Вера Антоновна.

— В сорока. Более того, к фронту в данный момент перебрасываются значительные силы — пехота, танки, тяжёлая артиллерия. С обеих сторон. Авиация, как вы понимаете, сейчас бесполезна — погода абсолютно нелётная.

Хозяйка дома кивнула.

— Да, ноябрь и декабрь в Будапеште ужасны… Но что вы говорили об артиллерии?

— Очень много артиллерии. Крупных калибров. Которая разнесёт Пешт до состояния руин, до простых груд кирпичей…

— Ваши генералы не сделают этого!

Савушкин грустно улыбнулся.

— Видели бы вы, до какого состояния немецкие генералы довели Сталинград, а венгерские — Воронеж… — Помолчав, решительно бросил: — Сделают! — И, чуть погодя, добавил: — Если не будут иметь достоверных сведений о войсках противника…

— То есть вы хотите сказать, что это от меня теперь зависит, выживут ли жители Пешта?

Савушкин пожал плечами.

— Ну, не совсем только от вас, но и от вас тоже. — помолчав, продолжил: — Тут всё просто. Мы получаем сведения о гарнизоне Будапешта, о линиях обороны, о запасах оружия, продовольствия и боеприпасов — и сообщаем их своему командованию. Исходя из них, командование Красной армии у Будапешта составит план штурма города — в котором снаряды и мины обрушаться не на весь город, а на места сосредоточения войск, обороняющих тот или иной район, конкретный квартал, дом. Если в каком-то квартале не будет гарнизона — мы об этом сообщим, и он избежит участи быть разрушенным до фундаментов. И, самое главное — сохранятся жизни его обитателей… Я уж не говорю о том, что сохраняться жизни солдат — русских, румынских, венгерских, немецких… Их всех ждут дома.

Хозяйка дома грустно улыбнулась.

— Я тоже жду… Муж улетел в Москву, хотя официально он пропал без вести при обстреле его машины словацкими мятежниками… ведь вы видели, как он благополучно улетел, верно? — С затаённой надеждой в голосе поинтересовалась она у Савушкина. Тот лишь молча кивнул головой. Госпожа Ясберени продолжила: — Наш сын Имре служит адъютантом у генерала Кишфалуди. Йожеф был другом Дюлы… Но в любой момент их могут отправить на фронт, Йожеф говорил, что есть большая вероятность, что его назначат командиром одной из дивизий резерва — очень велика убыль в командном составе…

Савушкин кивнул.

— Мы в курсе. Даже бывший начальник венгерского генштаба к нам перебежал…

— Ну вот видите… Имре заезжал позавчера, оставил свою полевую сумку, сказал, что немцы приказали им освободить служебные помещения для резервных войск… Штаб генерал-квартирмейстера переезжает сейчас в бывшую гимназию Пётёфи…Имре сказал, что дома сумка будет целее, с этим переездом немудрено её и потерять…

Савушкин тут же насторожился. Оп-па! А вот это интересно!

— Ваш сын служит в штабе генерал-квартирмейстера?

— Да, адъютантом генерала Кишфалуди, его заместителя.

— А что сын говорил о прибывающих немецких войсках?

— Вчера в Будапешт немцы ввели сто пятьдесят третью учебную полевую дивизию. Не для обороны города — для этого она совершенно не годится — для подавления возможного восстания рабочих окраин. Рабочие всё ещё за вас, как это ни странно…

Савушкин кивнул, и, записав что-то в блокнот, спросил:

— А ещё?

Хозяйка дома, покачав головой, произнесла:

— Узнаю большевиков… Вам дай палец — вы всю руку отхватите… — Помолчав, добавила: — Больше ничего он мне не рассказывал, да и об этой дивизии он проговорился случайно, только потому что именно для неё им пришлось покинуть их здание в Келенфёльде…

— Вера Антоновна, а что за сумка, оставленная сыном?

Хозяйка дома пожала плечами.

— Обычная офицерская полевая сумка, как и в ту войну…

— А можно посмотреть бумаги, которые в ней находятся?

Вера Антоновна, поджав губы, смерила Савушкина холодным взглядом.

— Молодой человек, я ещё не решила, буду ли я вам помогать… Мне надо подумать.

Савушкин развёл руками.

— Полноте, Вера Антоновна, до церемоний ли сейчас? К чему всё это? Я ведь вас не государя императора склоняю выдать, не тайны двора или личные письма Хорти прошу посмотреть — а документы, которые, вполне вероятно, сохранят тысячи жизней! И это не гипербола, а констатация факта. Тысячи! Очень может быть, и жизнь вашего сына… Просто посмотреть. И немедленно вернуть обратно.

Хозяйка дома оглядела своих гостей долгим пристальным взглядом, вздохнула и промолвила:

— Пока что я могу угостить вас кофе. Вы ведь пьёте кофе?

Савушкин кивнул.

— Безусловно и с удовольствием.

— Тогда я сварю вам по чашечке. Прислуга сегодня выходная, так что я сама всё сделаю. Не скучайте… — И с этими словами хозяйка дома, грациозно покинув кресло, исчезла за одной из пяти дверей, выходящих в гостиную. Лейтенант тревожно спросил:

— Товарищ капитан, а она в мадьярское гестапо не позвонит?

Савушкин покачал головой.

— Не думаю. Не тот человек… Такая гораздо вероятнее кофе в лицо выплеснет, но доносить за спиной не станет.

— А генерал-квартирмейстер — это что за чин?

— А это то, что нам надо — отвечает за размещение войск, снабжение частей, определяет дислокацию и зоны ответственности… — Савушкин, улыбнувшись, спросил: — У тебя вроде в сумке был шоколад? Я видел, как ты у Костенко три плитки спёр, пока он с катера провиант выгружал.

Котёночкин густо покраснел.

— Товарищ капитан…

— Давай, доставай. Негоже с пустыми руками в гости ходить…

Лейтенант, вздохнув, достал из сумки Вёрёшмарти-старшего, позаимствованной им вместе с костюмом и остальным гражданским облачением в доме на Тёрок Флориш, три плитки швейцарского шоколада, полученных старшиной при ликвидации провиантских складов в Банска-Бистрице, выложил, напоследок окинув их взглядом, полным сожаления, на стол — и тут вернулась хозяйка, неся в руках поднос с дымящимися чашками, сахарницей, молочником со сливками и ещё какими-то розетками и блюдцами с неизвестным содержимым.

— Прошу вас, господа.

Савушкина вновь неприятно резануло это обращение, но он удержался от того, чтобы поправить хозяйку — как знать, может, у неё от слова «товарищи» начнётся нервный тик, она революцию видела с той стороны… Побудем господами, как бы это ни было отвратительно.

Капитан, осторожно взяв хрупкую чашку в руку — отхлебнув, спросил у хозяйки:

— Вера Антоновна, а откуда в Будапеште кофе? В Венгрии он вроде не растёт…

Госпожа Ясберени тонко улыбнулась.

— Оттуда, откуда и ваш шоколад. Кстати, спасибо, юноша, я ценю вашу жертву… — и ласково посмотрела на Котёночкина. Тот вспыхнул, и, не зная, что сказать, принялся доливать сливки в свой кофе. Хозяйка продолжила: — Венгерский военный атташе в Берне, полковник Балаш Аттила — Дюла служил с ним в первой кавалерийской бригаде, ещё до войны — иногда присылает нам милые пустяки — напоминая, что не везде на Земле идёт война… — Помолчав, Вена Антоновна, вздохнув, промолвила: — Хорошо. Я дам вам посмотреть сумку Имре. Вряд ли, конечно, вы там найдёте что-то важное, он всего лишь адъютант заместителя генерал-квартирмейстера. Но если вы полагаете, что это спасёт хотя бы одну человеческую жизнь — что ж, я сейчас её принесу…

Через три минуты на столе, потеснив поднос с кофейным сервизом, легла почти новая полевая сумка из хорошо выделанной жёлтой юфти. Савушкин открыл её — и первым, что оказалось у него в руках, был внушительный бумажный пакет, оказавшийся, при дальнейшем рассмотрении, картой города с массой всевозможных отметок, условных значков, сокращённых надписей, сделанных карандашом, красными и синими чернилами, чёрной тушью — в общем, карта эта чем-то напоминала Розеттский камень[21], историю которого Савушкин услышал ещё на первом курсе института.

В развёрнутом виде карта представляла собой лист два на два метра — решительно невозможно было её внимательно изучить, и Савушкин попросил хозяйку дома:

— Вера Антоновна, нам бы стол для работы…

— Дайте попить, а то так есть хочется, что переночевать негде… — Иронично произнесла госпожа Ясберени, и, подумав, добавила: — Могу предложить стол в кабинете мужа. Он достаточно большой.

Когда Савушкин со своим заместителем не без труда разложили карту на столе генерал-лейтенанта Ясберени — капитан с досадой промолвил:

— Чёрт, тут всё не просто по-венгерски, тут всё сокращено — и непонятно, по каким принципам…

Котёночкин, внимательно осмотрев нижний край карты — пожав плечами, ответил:

— Тарабарщина, конечно, но понять можно… Вот тут озеро Веленце, северо-восточнее его — позиции первой кавалерийской бригады и двадцать третьей пехотной дивизии… «Дьялог агостай» по-венгерски. Товарищ капитан, всё разберём! Надо только время…

Савушкин кивнул.

— Хорошо, тогда ты изучаешь карту и докладываешь мне, что разобрал в этой абракадабре, а я записываю. За час управимся?

Котёночкин кивнул.

— Должны.

За час, однако, управится им не удалось — слишком много всяких разных частей, причем иногда весьма экзотических, было нанесено на карту, и что ещё хуже — Котёночкину каждый раз приходилось до дна напрягать свои извилины, чтобы понять, что конкретно спрятано под обозначением, например, «8.H.kocsij.zász.2.PD»[22]. При том, что части попадались иногда просто фантастические… Ну вот кто бы мог подумать, что позиции у западной окраины Будаэрша занимает офицерская школа из Варпалоты, а её соседом слева является сводный батальон сотрудников городского общественного транспорта Будапешта? Лейтенант, каждый раз сталкиваясь с подобными новациями в военном деле, лишь про себя ругался — впрочем, довольно интеллигентно, без использования абсценной лексики… Савушкин же, все плотнее исписывая свой блокнот, лишь качал головой — однако, венгерскую столицу защищает куда больше немецких частей, чем венгерских… Когда Котёночкин в очередной раз доложил: «Юго-западнее Эрчи — сводный батальон будапештской пожарной охраны» — Савушкин резко бросил:

— Володя, не тяни ты кота за хвост! — И добавил: — Нахрена нам все эти ополченские шараги? Ты посчитал, сколько у Будапешта танковых и моторизованных дивизий?

Лейтенант кивнул:

— Тринадцать. Считая две венгерские.

— То-то же! О чём это говорит?

— Что немцы планируют контрудары.

— О! А ты мне тут про батальоны ассенизаторов толкуешь… Танковые, моторизованные и кавалерийские дивизии нам нужны! Пехотные, на крайний случай… А весь этот ландвер можно вычеркнуть — он разбежится при первых же выстрелах…И вообще, сейчас куда важнее линии укреплений скрупулёзно прояснить, их, в отличие от войск, одним мановением руки, как у Александра Сергеевича в «Полтаве», не двинешь. Вот у тебя моторизованная дивизия «Сент-Ласло» где расположена, по этой карте?

— В Пеште, в Липотвароше.

— А завтра её перебросят в Шорокшар или в Обуду — и грош цена нашему донесению… А вот линию обороны «Маргит» немцы хрена лысого куда-то перенесут. Так что сначала давай координаты линий обороны, а уж потом — части, их обороняющие. И без всяких батальонов паромщиков…

— Понял. Но у мадьяр куча дивизий вообще без личного состава — куда их?. Две кавалерийские дивизии СС — они сейчас западнее Буды — их включать в гарнизон Будапешта?

Савушкин вместо ответа раздражённо потянул на себя карту.

— Дай посмотрю…

Внимательно вглядевшись в обозначения на карте, капитан остановил взгляд на участке фронта западнее Тёрёкбалинта.

— А погоди-ка, Володя… Ну-ка, ну-ка… Любопытненько, очень любопытненько… Вот тут, — Савушкин указал пальцем на пунктирно нанесенную позицию между Будакеси и Бичке, — почему пунктир? Везде позиции обозначены жирной чёрной тушью, подписаны — «Аттила», «Маргит», «Карой», войска, их обороняющие, обозначены — а тут пунктир без всяких войск? В чём дело?

Лейтенант пожал плечами.

— Строят ещё, наверное. Нет его на местности. Не готов рубеж…

Савушкин от неожиданности сел.

— НЕ ГОТОВ!?!? Так что ж ты молчишь и про всякую ерунду мне байки травишь?

Лейтенант недоуменно ответил:

— Так это ж на запад от Будапешта, какая разница, что там у немцев с мадьярами…

— Какая разница!?!? Володя, ты меня просто убил сейчас. У немцев очевидный разрыв фронта, дырка шириной в двенадцать километров, причем между Будайскими горами и Баконью¸ на холмистой равнине, где танкам раздолье… И ты это видишь и про разный шлак мне гутаришь?

— Ну так наши ещё по ту сторону Дуная…

Савушкин тяжело вздохнул.

— Во-первых, уже по эту, просто южнее. Во-вторых, сейчас в лоб никто не атакует, не сорок первый. И в-третьих — ты всмотрись в карту! Всмотрись! Если мы связываем боем немцев в Пеште, не даём перебрасывать резервы под Бичке, а сами от озера Веленце направляем удар на север, на Сомор и Дорог, а затем на Эстергом — то по итогу у нас что?

— Что?

— Кольцо, лейтенант! Будапешт в кольце! Этим ударом мы перерезаем обе железнодорожные линии, идущие в город с запада и северо-запада — лишая гарнизон Будапешта снабжения. И не важно, сколько у немцев тут танков — без топлива и боеприпасов это всего лишь неподвижные бронированные укрытия… Вот что значит этот разрыв обороны, этот тобою незамеченный пунктир! И сейчас для нас самое главное — доложить об этом пунктире в Центр. Может быть, от этого судьба всей Будапештской операции будет зависеть…

Глава восьмая

О том, что не все планы осуществляются — особенно во время войны…

— Господа, вы закончили? — Голос хозяйки дома раздался из-за дверей ближе к обеду. Савушкин, глянув на свои записи, обернулся и громко произнёс:

— Да, Вера Антоновна, почти закончили, ещё минут десять-пятнадцать и всё! — И, повернувшись к лейтенанту, намного тише добавил: — Сейчас я составлю текст донесения, а ты зашифруешь. Блокнот с собой? Или Чепрагу кликнуть?

— С собой. Но…

— Что «но»?

— Текст получится большой. Тысячи две групп. Это если не указывать всякие ландверы…

Савушкин пожал плечами.

— И что? Отправим из какого-нибудь парка и по газам… Вечером будем дома.

Котёночкин недоверчиво покачал головой.

— Тут у них стационарных пеленгаторов туча наверняка… Они нас в первые две, много — три минуты сеанса засекут. И ещё пятнадцать минут им понадобиться, чтобы выслать ягдкоманду по наши души. А мы даже пулемёт с собой не взяли, хотя Олег и предлагал…

— Ну?

— Это я к тому, что две тысячи групп, это если с запросом и обменом квитанциями — двадцать минут минимум… На самом деле двадцать пять.

Савушкин замолчал. А ведь лейтенант прав… Буда — на возвышенностях, отсюда передача оптимальна, до Центра их слово правды долетит махом. Шорокшар — на равнине, там передача будет похуже. И там, и там риск быть запеленгованными — одинаковый. Стало быть, передавать надо отсюда. Но время…

— Да, тут ты прав. Но в этой ситуации нам и пять пулемётов не помогут. Так, разве что подороже жизни продать… — Помолчав, Савушкин спросил: — Как ты думаешь, лейтенант, а если в два этапа радиограмму отправить? Десять минут отсюда, десять минут из Шорокшара?

— А у нас будет шанс на вторую радиограмму?

— Да, опять ты прав… Ладно, я сейчас закончу донесение, доставай блокнот, зашифруешь.

Через пятнадцать минут Котёночкин, закончив шифровать и подсчитав количество групп, встревоженно бросил:

— Две тысячи сто пятьдесят. И это мы ополчение не упомянули…

— Зато про дырку во фронте донесём. Это во сто крат важнее… Ладно, пошли, попрощаемся с нашей милейшей хозяйкой. И карту не забудь ей вернуть…

Хозяйка их уже ожидала — посреди накрытого белой накрахмаленной скатертью стола расположилось большое блюдо с разного вида бутербродами, в изящных тарелочках для пикулей призывно манили яркими боками маринованные помидоры, баклажаны и прочий овощной товар, а на приставном столике громоздились бутылки самого отчаянного вида. Вера Антоновна, гостеприимно указав на стол, улыбнувшись, промолвила:

— Не могу отпустить вас без угощения. Не по-русски это… Кухарка моя сегодня выходная, так что — чем богаты… — Извиняющимся тоном добавила хозяйка.

— Полноте, Вера Антоновна, изобилие вашего стола просто поражает — тем более, в военное время. Мы бы, конечно, с удовольствием приняли приглашение, но у ваших ворот нас ждут товарищи, и было бы крайне некрасиво с нашей стороны наслаждаться вашими угощениями, зная, что они там сидят голодные в ожидании нашего возвращения. — Савушкин решил максимально деликатно отказаться от обеда — но госпожа Ясберени тут же аннулировала все его попытки, просто сказав:

— Так зовите их сюда! Если надо — я ещё нарежу хлеба, масла, сыра, ветчины и колбасы, за чем дело стало? К тому же вы в Венгрии, грех не попробовать здешних вин, тем более — они с нашей винодельни в Надьважони. Это Бадачонь, у нас там двенадцать моргов виноградников. Отец Дюлы, старый барон Ясберени, каждый год присылает нам по сто бутылок сюркебарата и португизера — вы просто обязаны их оценить! — Тут Вера Антоновна вмиг погрустнела и добавила с печалью в голосе: — Мне сейчас и кормить-то некого, Дюла у вас, в Москве, Имре занят переездом своего штаба и уже два дня не появляется… Осиротел мой дом…

Через несколько минут посланный Савушкиным лейтенант привёл в дом генерала Ясберени троих разведчиков — которые уже готовились отобедать в машине, для чего достали из багажника по банке тушёнки и пачке галет. Увидев накрытый стол, старшина Костенко не удержался от довольной улыбки и произнёс:

— Бачь, шо робицца, а мы чуть было консервами не начали давиться… Товарищ капитан, я за рулём, но хочь по сто грамм красного и белого можно?

Савушкин кивнул.

— Можно. Остальным, кстати, тоже не больше, чем по сто грамм.

Видя, как разведчики бодро и энергично принялись за уничтожение заготовленной ею снеди, хозяйка дома тепло, по-матерински улыбнулась и, повернувшись к капитану, промолвила:

— Бутерброды, конечно, это не гуляш или пёкрёльт, но, я вижу, они идут не хуже…

Савушкин, с сожалением оторвавшись от ароматной домашней ветчины, ответил:

— В кои-то веки удалось поесть в домашней обстановке. Тем более — в доме у такой замечательной хозяйки!

Вера Антоновна отмахнулась.

— Оставьте, капитан, ваша лесть неуместна. Мне просто приятно угостить русских солдат…

Ага, мы уже не большевики, мы уже русские солдаты… Это не может не радовать! — подумал про себя Савушкин и сказал:

— Очень скоро здесь будет много русских солдат. Война, знаете ли, очень способствует путешествиям. Я вот и думать не думал до войны, что когда-то буду в Будапеште пить это ваше шикарное вино… как, бишь, оно называется?

— Сюркебарат.

— Этот изумительный сюркебарат с виноградников Бадачони… Жаль только, за возможность таких путешествий приходится очень дорого платить. Жизнями…

Хозяйка дома грустно кивнула.

— Когда на Дону погибла наша вторая армия, здесь, в Будапеште, был траур неделю… Очень много офицеров-будапештцев там осталось. Им очень дорого стоило это путешествие в Россию…

Савушкин развёл руками.

— Мы их не звали. Когда у нас объявили о том, что вместе с Германией на нас напала ещё и Венгрия — многие мои друзья вообще не поняли причину этого. С Финляндией всё более-менее было ясно, но вот что мы плохого сделали Венгрии — до сих пор ума не приложу…

Вера Антоновна вздохнула.

— Политика… Это всё Трианон. Все мадьяры его очень болезненно восприняли. А немцы пообещали отменить. Ну Хорти и согласился ввязаться в этот ужас. Хотя граф Телеки был против…

Савушкин кивнул.

— Мы уже в курсе этой печальной истории. Как бы то ни было — Венгрия воюет с Советским Союзом, и не мы начали эту войну. — Осмотрев своё воинство, заканчивающие поглощение яств, выставленных гостеприимной хозяйкой, Савушкин скомандовал: — Заканчиваем приём пищи! Сворачиваемся, хлопцы, время. Вера Антоновна, — обратился он к хозяйке, — Не подскажете, где тут можно спрятаться от слишком любопытных глаз на полчасика? Вместе с машиной?

Хозяйка подумав, ответила:

— На той стороне Кристина кёрут есть парк Хорваткерт, там, пожалуй, можно… Правда, на пересечении с улицей Алагут немцы поставили зенитную батарею, но если вы проедете дальше, в противоположную сторону от Южного вокзала, Дели пайаудвар — то найдете там несколько укромных местечек. Сейчас война, кусты не прореживают, там такие заросли, что колонну грузовиков можно спрятать…

— Спасибо! Ещё раз позвольте вас поблагодарить за ваше доброе сердце. Мы вынуждены вас покинуть — и напоследок один совет, если позволите.

— Да, слушаю.

— У вас есть подвал?

— Да, есть, Дюла, когда строил эту виллу, в тридцать втором году, попросил рабочих оборудовать целое бомбоубежище, с водой, отоплением и электричеством. Собственный генератор! — Явно гордясь своим мужем, похвасталась госпожа Ясберени.

— Вообще отлично. Когда услышите артиллерию — уходите в подвал, и тем более уходите — когда услышите винтовочные и пулемётные выстрелы. И не выходите, ни при какой нужде!

— Спасибо, так и сделаю. Ну что, прощайте… Товарищи? — Несмело произнесла Вера Антоновна.

— Прощайте. И не поминайте лихом!

— Лейтенант, сколько на твоих?

— Шесть ноль три.

— Это у тебя будапештское время?

— Да, оно же варшавское.

— То есть в Москве восьмой час… Олег, тормози! Давай налево!

Старшина тут же вывернул руль, и тяжёлый «паккард», утробно выдохнув, треща, вклинился в густые заросли падуба, плотно оккупировавшие южную оконечность площади, лежащей сразу за проспектом Кристины. Костенко лишь горестно вздохнул.

— Что такое, Олег? — спросил Савушкин.

— Та цей падуб… Все бока поцарапаем, краску посдираем. А таки файны «паккард» був… Як у министров!

— Зато кустарник густой, как чёрт, нас в этих корчах никто в десяти метрах не найдёт… Вот тут тормози! — И Савушкин указал на небольшую прогалину посреди зарослей падуба.

Как только машина остановилась — разведчики тотчас же покинули свои места. Чепрага с Костенко, открыв багажник, принялись колдовать с рацией, Савушкин с лейтенантом решили осмотреться в округе. Иржи принялся забрасывать на тополь антенну — управившись с третьего раза.

Вернувшись, Савушкин, глянув на часы, сухо бросил радисту:

— Андрей, пять минут до сеанса.

Радист кивнул.

— Всё готово. Эфир чист. Давать позывные?

— Ровно в половину. И сразу начинай передачу.

— Есть!

Остальным разведчикам Савушкин приказал:

— Хлопцы, занимаем оборону с трех направлений. Иржи, твой участок там¸ — и указал на северо-восток. — Олег, пасёшь подходы с проспекта, — и кивнул на северо-запад. — Володя, ты с юга. Я с Чепрагой. — И, повернувшись к радисту, добавил: — Всё, Андрей, теперь всё остальное побоку. Твоё дело — полностью передать донесение. Чтобы ни случилось. Услышишь стрельбу, шум боя, крики, даже наши — не отвлекайся. Стучи своим ключом до упора. И только получив квитанцию — можешь оглянутся и посмотреть, что происходит. Задачу понял?

Радист кивнул.

— Так точно. Даже если вас будут убивать — я передаю. И только закончив сеанс — бегу к вам на помощь.

— Всё верно. Группа, по местам!

Побледневший Чепрага тревожно произнёс:

— Товарищ капитан, помехи пошли. Густо, как с пулемёта…

— Может, случайно кто-то вклинился?

Радист покачал головой.

— Нет. Сплошняком набор идёт. Спецом нашу передачу бьют…

Твою ж мать! Савушкин глянул на часы — две минуты сорок четыре секунды с начала передачи. Быстро, ничего не скажешь…Ставят помехи — значит, уже взяли пеленги и определились с точкой выхода рации в эфир. И сейчас к этой точке несутся ягдкоманды… Не позволив ни одному мускулу дрогнуть на своём лице, капитан приказал:

— Дроби передачу. Переходи на запасную частоту.

— Есть. По новой начинать?

— Начинай. Давай после каждых ста групп отсечку и проси квитанцию.

— Товарищ капитан, так время же… — Неуверенно произнёс Чепрага.

— Сейчас время значения не имеет. Значение имеет только факт получения нашего донесения Центром. Полностью. Стучи, Маркони!

Радист молча кивнул и, повернувшись к рации, вновь застучал ключом.

Савушкин настороженно вслушивался в шумы большого города, доносящиеся до парка со всех сторон, стараясь определить те самые, которые поставят точку в их задании. Три минуты… С проспекта Кристины — снующие туда-сюда легковые машины и грузовики, судя по звуку, и не думающие снижать скорость напротив зарослей падуба, в которых укрылись разведчики. Пять минут… От улицы Аттилы — шум гужевых повозок, судя по нему, это какая-то армейская колонна снабжения… Пароконные повозки — не наш случай, наши охотнички на автомобилях… Семь минут… Так, от улицы Алагут — шум тяжелого грузовика, судя по рыку мотора — пятитонка, не меньше. Привёз снаряды на батарею? Может быть… Десять минут… Какой-то торопыга на проспекте Кристины резко нажал на клаксон — ишь, спешит… Двенадцать минут… СТОП! По кустам, метрах в тридцати-сорока севернее их расположения — шум движения множества людей! Падуб! Его кривые ветви прочно цепляются за одежду, трещат, хрустят, ломаются…Но! Люди пробиваются через кусты МОЛЧА!

Кажется, это по их души. Что ж, мы знали, на что шли…

Савушкин, осторожно положив руку на плечо Чепраги, произнёс негромко:

— Андрей, я ушёл. Будь. — И, достав парабеллум, направился к Иржи, залегшему в двадцати метрах от «паккарда». Пятнадцать минут… Эх, ещё бы десять! Всего десять минут!

Тихо коснувшись плеча словака и дождавшись, когда он обернётся — капитан кивнул на север и молча показал глазами на винтовку Иржи. Словак понимающе кивнул в ответ и осторожно, мягко щёлкнув предохранителем, дослал патрон в патронник. Савушкин указал словаку сектор справа, себе взяв левую часть директрисы.

Восемнадцать минут… А вот и охотнички… Меж кустов падуба мелькнуло несколько едва заметных фигур в камуфляжных «пантерках». До них — метров пятнадцать, пора начинать… Савушкин осторожно поднял свой «парабеллум», коснулся рукой плеча словака и, тщательно прицелившись — нажал на спусковой крючок.

Выстрел взорвал тишину — и тотчас винтовка Иржи второй раз расколола воздух хлёстким ударом.

— Юра, максимальный огонь! — крикнул Савушкин и быстро, в двадцать секунд, разрядил обойму своего «парабеллума» в мелькающие в зарослях тени. Он не обольщался — дай Бог, чтобы его первая пуля достигла цели, остальные патроны он выпустил только для поддержания максимальной плотности огня. Надо заставить «охотников» залечь, сбить их с темпа, дать радисту те драгоценные десять минут, от которых сейчас зависит всё…

— Меняй позицию! — крикнул Савушкин словаку, вставил новую обойму и, отскочив на три шага влево, вновь выпустил все восемь патронов туда, откуда засверкали всполохи дульного пламени и загрохотали автоматные очереди. Однако, густо рядят… Пули «охотников» засвистели правее и выше — это хорошо, это ещё сбережённое время… Савушкин вновь перезарядил свой «парабеллум», про себя похвалив свою предусмотрительность — у него ещё в запасе три снаряжённые обоймы!

Тут слева загрохотал автомат Костенко. Ага, вот и старшина подтянулся… Савушкин, оглянувшись и увидев своего сержанта, ведущего огонь с колена — бросил:

— Олег, не жалей патронов!

Старшина молча кивнул, и, перезарядив «шмайсер» — в одну очередь выпустил все тридцать патронов, после чего, упав на землю и перевернувшись — лёжа на животе, вставил в автомат новый магазин.

— Юра, Олег, отходим на десять шагов назад! — Скомандовал Савушкин и, максимально низко пригнувшись к земле, бросился к машине. Словак и старшина тут же последовали его примеру.

— Где лейтенант? — Спросил Костенко.

— Ща подтянется, не дрейфь. — И тут же, подтверждая слова капитана, у «паккарда» появился Котёночкин, с двумя «вальтерами» в обеих руках. Савушкин, про себя усмехнувшись — пацан наслушался баек про стрельбу по-македонски! — скомандовал своему заместителю:

— Володя, твой правый фланг! Патронов не жалеть! Огонь!

Огонь из четырех — даже, если уж быть точным, из пяти, Котёночкин палил с двух рук — стволов несколько убавил рвение ягдкоманды. Но Савушкин не обольщался на сей счёт — понятно, что, получив огневой отпор, немцы ломанутся в обход, это азы тактики… Двадцать две минуты!

— Сейчас будут обходить. Володя, Олег, вы держите правый фланг, Иржи, ты левый, я центр. Как только обнаружите движение — огонь без приказа, патронов не жалеть!

Охотники вновь открыли огонь — теперь с трех направлений. Громко, со звоном, лопнуло лобовое стекло «паккарда» — понятно, такую мишень грешно пропустить… Загрохотала винтовка словака, «вальтеры» лейтенанта и «шмайсер» старшины. Савушкин, засунув «парабеллум» за ремень, пригнулся и, хоронясь за кустами, бросился к радисту.

Чепрага методично стучал ключом, внимательно глядя на листок с группами цифр. Савушкин, обойдя его сзади, присел у заброшенной урны, и, достав «парабеллум», весь обратился в слух.

Так, справа человека четыре, может, пять. У всех автоматы. Но атаковать, похоже, они не собираются — полагаются на огневой бой. Напрасно, в таких густых кустах это дело гиблое. Но это хорошо, справа угрозы, считай, что нет. По фронту стреляет три… нет, четыре винтовки. Там немцы оставили заслон, разумно… Слева… Слева бухают три винтовки, хотя теней мелькнуло куда больше. И уже секунд двадцать не подаёт голос «маузер» Иржи. Это плохо. Нет, не так — это ОЧЕНЬ плохо, потому что, если со словаком всё — остальные немцы сейчас крадутся к нему, Савушкину, и радисту — который всё ещё стучит ключом…

Капитан, привстав, осмотрел позицию. И тут прямо на него из зарослей падуба вывалилось трое ражих эсесовцев в «пантерках», с винтовками наизготовку!

Чёрт! Савушкин успел выстрелить в ближайшего к нему «охотника» — и тут же получил зубодробительный удар в челюсть прикладом, от которого рухнул на землю. На него тотчас же повалился один из немцев, и, схватив за кисть, начал выворачивать её, пытаясь овладеть пистолетом — из последних сил сопротивляясь этому, капитан лихорадочно левой рукой шарил по поясу, пытаясь найти нож. Несколько секунд борьба шла почти на равных, потом немец начал одолевать — но Савушкин, наконец, нащупал рукоять кинжала, выдернул его из ножен и вонзил в бок немца, уже торжествовавшего победу. «Охотник» захрипел, выпустил кисть Савушкина и, тяжело выдохнув, повалился на сторону.

Капитан вскочил — и, не успев ничего предпринять, оказался один на один с последним немцем. Который, уже не пытаясь взять его живым, вскинул винтовку и… Савушкин рефлекторно закрыл глаза. Выстрелов прогремело отчего-то два — и тут же капитан, почувствовав тяжёлый удар в грудь, вновь повалился на землю, успев увидеть, что вместе с ним падает и немец. «Значит, кто-то из хлопцев» — успел подумать Савушкин перед тем, как всё померкло у него перед глазами и на его голову опустилась тяжёлая свинцовая пелена…

— Товарищ капитан, вы живы? — голос Котёночкина донёсся до Савушкина, как будто из-под ватного одеяла. Капитан попробовал пошевелить руками — руки слушались. Ногами — вроде двигаются. Так отчего ж так нестерпимо болит всё тело? А, да, в него попал немец. Капитан попробовал открыть глаза — есть! Перед ним сидел лейтенант Котёночкин и теребил его за руку.

— Товарищ капитан, Иржи убит, Костенко тяжело ранен. Чепрага цел. Меня в плечо зацепило. Что дальше?

Савушкин попробовал привстать — и тут же без сил повалился на землю. Воздуха, воздуха!

Отдышавшись, спросил, едва ворочая языком:

— Немцы… Где? Донесение… Отправлено?

— Отправлено. Квитанцию Чепрага получил — аккурат вместе с вашей пулей… Я вам пантопон вколол, пару часов будет держать…Немцев отбили. Пятерых мы положили, остальные вроде как отошли. Полагаю, запрашивают помощь. Не ждали, что радист окажется не один… Но дальше всё. Не отобьёмся, патроны на нуле. Надо срочно уходить. Но куда?

— Машина?

Лейтенант махнул рукой.

— Капут. Изрешетили всю…

— Шинель Иржи… Где?

— В машине лежит. Достать?

— Давай… живо… Костенко с рацией… на неё, и тащите… к генеральше… по кустам… Отсюда… уходить… Мне оставьте… оружие… и патроны…

Лейтенант, не ответив, бросился к «паккарду», достал шинель, расстелил её, вместе с радистом положил туда находящегося в бессознательном состоянии Костенко и, подхватив Савушкина под плечи — поволок туда же.

— Володя… отставить… Я останусь… тут…

— Товарищ капитан, теперь группой командую я и я решаю, кто и где остаётся. Молчите, вам вредно говорить! И надо потерпеть — мы вас под проспектом потащим, по коллектору, так что наберитесь терпения…

Последовавшие затем три часа Савушкин помнил плохо — лёжа на шинели, он то приходил в себя, то вновь впадал в беспамятство, нижняя часть лица онемела, рана в груди горела огнём, перед глазами мелькали обрывки галлюцинаций, промокшая насквозь в канализационном коллекторе шинель нестерпимо воняла — иногда ему казалось, что он уже умер и попал в ад, но очередной бугор, встреченный на пути, возвращал его в бренный мир. Два километра от места боя до дома генеральши Ясберени растянулись на целую вечность — пока, наконец, капитан, в очередной раз придя в себя, не понял, что оказался, вместе с уцелевшими разведчиками, у знакомых ворот. Не веря в то, что им удалось уцелеть, Савушкин спросил у своего заместителя, без сил облокотившегося на калитку:

— Лейтенант… мы у Веры?

— Да. Чудом добрались. Последние сто метров святым духом проползли…

— Звони. Можешь меня… поднять?

— Попробую. Вдвоём с Андреем если.

Оказавшись на ногах, Савушкин, преодолевая дикую боль в голове и во всём теле — дождался, пока на пороге не покажется Вера Антоновна, чтобы, едва ворочая языком — сказать:

— А вот… И мы. Недолго… музыка играла…

Последнее, что он увидел, прежде, чем потерять сознание — плачущую хозяйку дома, пытающуюся, тем не менее, помочь лейтенанту и радисту втащить его в дом…

Глава девятая

О пользе предусмотрительности, некогда принимаемой за чрезмерную осторожность…

Тяжёлый бетонный потолок — первое, что увидел Савушкин, когда открыл глаза. Потолок, достать до которого, казалось, было достаточно, просто протянув руку — угрожающе нависал над его ложем, и готов был в любую минуту обрушится вниз, похоронив под собой всё живое. Во всяком случае, именно так воспринял его Савушкин…

Капитан осторожно приподнял голову и огляделся. Рядом, на таком же, как у него, топчанчике лежал ещё кто-то, укутанный бинтами от поясницы до затылка. У двери, сидя в кресле, дремал радист Чепрага — и больше в этой камере, как про себя назвал помещение Савушкин, никого не было. Хм… А где лейтенант?

Савушкин попытался окликнуть Чепрагу — но смог извлечь из себя лишь глухой сип: нижняя часть лица была абсолютно чужой, язык во рту еле ворочался, рот не открывался вообще; изданный капитаном звук более напоминал скрип старого дивана, нежели человеческий голос. Тем не менее, радист при этих звуках тут же встрепенулся, вскочил, спросонья уронил «вальтер», лежавший на коленях, и, поняв, что командир очнулся — тут же бросился к нему.

— Товарищ капитан, был врач, осмотрел вас, зафиксировал челюстную кость, что-то вколол, мы вас перевязали, и он приказал дня три вас не трогать, а если проснетесь — то чтоб не разговаривали. У вас сломана в трех местах челюсть, задето левое лёгкое и перебита ключица. Есть вероятность плеврита… Воды? Бульона? Облегчиться?

Капитан отрицательно качнул головой и кивнул в сторону второго раненого. Чепрага тяжело вздохнул.

— Старшина наш в трех местах пробит. Врач велел готовится к худшему. Печень задета, вторая пуля пробила лёгкое, третья — перебила плечевую кость. Очень мало шансов…

Савушкин посмотрел на своё запястье. Чепрага понимающе кивнул.

— Сейчас второй час дня восьмого ноября. Почти двое суток пролежали, товарищ капитан…

Савушкин глянул на дверь.

— Лейтенант? Сейчас подойдёт. Он хозяйке хочет наши марки отдать, чтобы нахлебниками не быть. А она выкобенивается, баронессу из себя строит…

Савушкин едва заметно, кончиками губ, улыбнулся. Эх, Чепрага, Чепрага… Она не строит — она и есть баронесса, муж её — не просто генерал-лейтенант Ясберени, он ещё, до кучи, и младший барон Ясберени…

Скрипнула входная дверь, на пороге появился лейтенант Котёночкин. Увидев, что командир в сознании — тут же согнал с табуретки радиста и, радостно улыбаясь, произнёс:

— Ну вот, вы и очнулись! Доктор говорил, что примерно так и будет. Пока вам не надо говорить, но через пару недель челюсть срастётся и будете снова командовать.

Савушкин кивнул и требовательно глянул в глаза лейтенанта. Тот, чуть смутившись, продолжил:

— Докладываю. Донесение передали, Чепрага получил квитанцию, наши данные в Центре. Ну, да я вам это позавчера уже докладывал. С Олегом плохо, ранения очень тяжёлые. Доктор предложил забрать его в военный госпиталь, тут недалеко, на Орвош утца. Орвош по-венгерски — врач, — и лейтенант улыбнулся. Тут же согнав с лица улыбку, продолжил: — Если не определим в госпиталь — шансов выжить у него нет. Вообще. Их и в госпитале будет немного, но всё же… — Помолчав, вздохнул и добавил: — Хозяйка отказывается взять пятьсот марок, что у вас остались от польского поиска. Говорит, не бедствует и уж как-нибудь раненых соотечественников прокормит…

Савушкин молча кивнул и перевёл взгляд на старшину. Лейтенант спросил:

— Отправляем в госпиталь? — И продолжил: — Доктор обещал, что всё оформит в лучшем виде, проведёт Олега, как раненого гонведа родом из Берегсаза. Венгерская армия сейчас в состоянии агонии, всё можно оформить, никто всерьез бумаги проверять не станет, и на отсутствие документов внимания не обратит. Таких раненых сейчас едва ли не половина… — Помолчав с минуту, осторожно спросил: — Так отправляем?

Савушкин кивнул.

— Тогда Вера Антоновна позвонит доктору, и он пришлёт перевозку. У них в госпитале есть такие…

Через два часа топчанчик слева опустел — присланный доктором Берталаном Шавошем крайне немногословный шофёр вместе с Чепрагой и лейтенантом погрузил сержанта Костенко в свой грузовичок, получил в качестве бакшиша бутылку палинки от хозяйки дома и, молча кивнув ей в знак благодарности — увёз старшину в венгерский военный госпиталь. Савушкин лишь в очередной раз изумился порядкам, царившим в мадьярской армии…

Поздним вечером в подвал спустилась хозяйка дома. Предупреждённая доктором о неспособности капитана говорить — она принесла небольшую грифельную доску и несколько мелков. Усевшись у его ложа, она улыбнулась и, протянув ему доску и мелки — промолвила:

— Это вам, чтобы хоть как-то перебивать мой монолог. Вы ведь правша? Потому что левая рука у вас в тугой повязке, доктора Берталан велел её не беспокоить, чтобы нормально срослась ключица.

Савушкин кивнул, взял доску и написал: «Нас ищут». Вера Антоновна, прочитав, улыбнулась и ответила:

— Вы даже не представляете себе, как! Третий день район как в осаде, везде патрули с собаками… Жители фраппированы до невозможности! У нас, в Кристинавароше, спокойном, отчасти буржуазном, отчасти аристократическом районе, где живут уважаемые люди с положением в обществе — и такое! Целый бой! Ходят слухи, что это взбунтовалась какая-то воинская часть, укомплектованная секеями — называют десятую запасную дивизию… Немцы утверждают, что Советы выбросили парашютный десант численностью в тысячу диверсантов — но доблестные немецкие воины большую часть перебили, а уцелевших взяли в плен, так что жителями Кристинавароша можно не беспокоится… Наделали вы дел со своими головорезами, капитан! — И уже серьезно добавила: — Хорошо, что вы третьего дня пришли за полночь, у нас принято рано ложится, в десять вечера уже все спят… И дождь, что в тот день лил¸ как из ведра — вам на руку, если и были какие-то следы, то все смыты…

Савушкин написал: «Обыск?» Хозяйка вновь улыбнулась.

— Полноте, капитан, о чём вы, право слово… Мой муж пропал без вести в бою со словацкими бунтовщиками, я почти что вдова героя, павшего за Венгрию… К тому же баронесса и генеральша. Впрочем, если даже и случится невероятное и в моём доме будет обыск — об этом подвале никто из соседей не знает, дверь на лестницу, ведущую сюда — в дровяном сарае… Доктор Берталан знает о бомбоубежище, он был тут трижды — но я в нём абсолютно уверена… Его водитель, который увёз вашего сержанта — наш бывший садовник, мобилизованный этим летом, он — почти что член нашей семьи… Так что вам здесь никто и ничто не угрожает.

Савушкин, удовлетворённо кивнув, написал: «Мой сержант?»

Вера Антоновна пожала плечами.

— Всё в руках Божьих… Ранения у него очень серьезные. Особенно в живот. Задета печень, если организм не сумеет её восстановить — ваш сержант умрёт. Остальные не столь опасны — доктор наложил гипс на плечевую кость, пробитое лёгкое, если не будет абсцесса, заживёт за три-четыре недели. Всё в руках Божьих, — повторила она. И грустно улыбнувшись, добавила: — И погиб мундир моего мужа, который был на вас. Окончательно и бесповоротно. Восстановлению не подлежит… — И, помолчав, добавила: — Как и наша жизнь.

Капитан вздохнул и написал: «Лекарства?»

Вера Антоновна развела руками.

— Помилуйте, голубчик, вас-то зачем мучить? Колю вам морфин, ещё три дня — и прекращу, болей уже быть не должно… Стрептоцид — наружно, у вас сквозное ранение, к тому же из винтовки с пяти шагов, пуля вас даже не заметила… В чём вам очень повезло. Ну а ключица через неделю-другую срастётся. Так что вы отделались, можно сказать, легко. Ваш юный лейтенант поведал мне, что один из ваших офицеров погиб? Который за обеденным столом доказывал мне, что словацкая сливовица куда лучше венгерской палинки? — Савушкин кивнул. Вера Антоновна, вздохнув, промолвила: — Что ж, земля ему пухом и царствие небесное…

Ага, понятно. Морфин, стало быть… Савушкин вспомнил, как сутками не мог заснуть от режущих болей полтора года назад, когда валялся в госпитале после ранения у хутора Ребячий… Тогда врачи говорили о морфине, как о недостижимом счастье, о панацее для всех тяжёлых раненых… Кивнув хозяйке, он написал «Ваш сын?». Вера Антоновна, чуть смутившись, произнесла:

— Позвонил, будет завтра утром: позавтракать, переодеть мундир и забрать сумку. Я думаю ему о вас рассказать…

Савушкина чуть кондратий не хватил. Торопливо он набросал на доске: «ЗАЧЕМ?»

Хозяйка дома сухо ответила:

— Я полагаю это необходимым. И прошу вас, капитан, не делать поспешных выводов. Мой сын имеет право знать, что происходит в его родном доме…

Савушкин учтиво поклонился, давая понять, что не смеет оспаривать решение хозяйки дома. Вера Антоновна уже гораздо теплее промолвила:

— Алексей, я уверена, что мой сын поймёт меня и не станет препятствовать вашему нахождению здесь.

Капитан кивнул и написал: «Вам виднее». После чего склонил голову в лёгком поклоне — что означало, что более он не смеет задерживать милейшую Веру Антоновну. Та, поняв, тепло улыбнулась, встала, и, осмотрев подвал, произнесла:

— Не буду вас больше терзать своей болтовнёй. Помещение, конечно, далеко от комфорта, но есть два безусловных плюса — здесь тепло, светло и сухо, и об этом бомбоубежище ничего не знает ни венгерская контрразведка, ни гестапо. Так что — спокойной ночи, господа!

Как только хозяйка вышла — к капитану снова подсел Котёночкин.

— Товарищ капитан, сводку доложить?

Савушкин кивнул. Лейтенант, достав из кармана листок с каракулями Чепраги, произнёс:

— Наши очищают от немцев и венгров Альфёльд, междуречье Тисы и Дуная. Вчера заняли пятьдесят населённых пунктов, я смотрел по карте — западнее Цегледа. О боях юго-восточнее Будапешта — ни слова…

Капитан вздохнул и написал: «Отбой. Свет оставь». Котёночкин кивнул и, постелив шинель на заботливо расстеленный хозяйкой коврик — улёгся спать на пол, благородно уступив топчанчик старшины радисту Чепраге. Савушкин про себя лишь улыбнулся этому проявлению демократии, закрыл глаза и почти мгновенно уснул — организму явно требовался отдых после всего перенесённого за последние три дня…

— Товарищ капитан, вставайте! — Голос Котёночкина пробивался сквозь сон, и Савушкин, отринув соблазн считать его тоже частью сновидения, открыл глаза. Лейтенант, который только что тряс его за запястье — тут же прошептал: — Вставайте, идёмте, что покажу…

Савушкин попытался спросить, в чём дело, но вовремя вспомнил, что говорить пока не в состоянии, и, взяв с табуретки доску и мелок, написал «Время?». Котёночкин кивнул:

— Семь тридцать. В доме уже шебаршатся. Мадьяры вообще рано встают, зато ложатся уже в девять… Идёмте!

Савушкин с трудом приподнялся, и, ковыляя, потащился за лейтенантом, устремившимся к углу их убежища. Обернувшись к капитану, Котёночкин торжествующе вытащил из вентиляционного продуха ком пакли и, указав на образовавшееся отверстие, шёпотом произнёс:

— Слушайте!

Савушкин скептически покачал головой, но, тем не менее, прижал ухо к продуху — как оказалось, строители, возводившие особняк барона Ясберени, были те ещё юмористы… Доносившиеся из продуха голоса звучали более чем громко и отчётливо — судя по всему, вентиляционные отверстия находились и на кухне, и в гостиной, и вместе создавали изрядный эффект присутствия. Савушкин прислушался к тому, что доносилось сверху, и досадливо поморщился — хозяйка общалась с кем-то из прислуги, при этом — на венгерском. Капитан, отодвинувшись от продуха, махнул рукой Котёночкину и набросал на доске: «Это твоё».

Лейтенант прильнул к отверстию и минут десять внимательно слушал диалог Веры Антоновны с кухаркой или горничной — иногда стирая пот со лба, выступающий от напряжения. Наконец, судя по всему, разговоры наверху закончились — потому что Котёночкин, оторвавшись от продуха, покачал головой и произнёс:

— И война им до фонаря…

Савушкин в недоумении посмотрел на своего лейтенанта и написал: «Ты о чём?»

— Наша хозяйка дала команду кухарке заготовить продуктов на месяц, на четверых мужчин, при этом сама кухарка может ехать к себе, на Чепель, в её услугах госпожа Ясберени пока не нуждается. Мотивировала тем, что будут приезжать обедать сослуживцы её сына, которым она сама будет готовить… Ни карточек тебе, ни «вместо мясных консервов — яичный порошок», ни «карточки за декабрь не отовариваются»… просто дала ей денег и список продуктов, и все дела… Как будто и войны нет! Живут же люди…

Капитан покачал головой и написал: «Продух — зачем так?»

Котёночкин пожал плечами.

— Не знаю. Возможно, для того, чтобы, спрятавшись здесь, слушать, что твориться наверху, если враги захватят Буду?

Савушкин быстро написал: «Ошибка строителей?»

— Или так. В любом случае, нам это пригодится. — Лейтенант, помолчав минуту, осторожно поинтересовался: — Как вы думаете, товарищ капитан, кухарка в гестапо не побежит? Хозяйка уж дюже подозрительно себя ведёт…

Савушкин вздохнул и написал «Не знаю. Всё может быть» — но, подумав, отрицательно покачал головой.

Лейтенант молча кивнул и вновь прильнул к вентиляционному отверстию. Довольно долго, с полчаса, не меньше, он не подавал признаков жизни, и Савушкин уже было вознамерился подремать — как вдруг резкий взмах руки Котёночкина вмиг разрушил все его планы. Быстро подойдя к продуху, капитан вопросительно посмотрел на лейтенанта. Тот, прижав палец к губам, уступил ему место — как видно, вверху говорили по-русски…

— Нет, мама, я не стану писать рапорт! Хватит уже, вы с папой меня до самого выпуска из училища нянчили, как младенца, да и после… Все мои товарищи по офицерской школе лейтенантами пали при Урыве и Коротояке! Из нашего выпуска уцелело три человека! Из них два калеки — и я, целый и невредимый, адъютант генерала, в двадцать три года уже капитан — ни разу не слышавший фронтовой канонады…

— И хорошо, сынок, что не слышал… И чем плохо тебе в адъютантах у Йожефа?

— Тем, что мои товарищи сражаются с большевистскими ордами — пока вы с отцом меня прячете в тылу! И потом, мама — вчера со мной говорил майор из контрразведки, расспрашивал об отце. И гаденько так… Подленько. Как будто папа не пропал без вести в Словакии, и чуть ли не дезертировал! Я едва не надавал ему по морде…

— Сынок, не надо связываться с контрразведкой… Хорошо, если ты хочешь вместе с Йожефом на фронт — езжай, я не против. Надеюсь, ты останешься у него в адъютантах?

— Нет, мама, я приму командование противотанковой ротой. Там как раз есть вакансия…

Спор наверху стих. Как ни старался понять Савушкин, в чём дело, как ни напрягал слух — ничего не помогало. Наконец, до него донеслись рыдания и плачущий голос хозяйки дома с надрывом произнёс:

— Война забрала у меня мужа, и теперь мой сын собирается умереть!

— Мама, ну зачем ты так? Мы просто отбросим большевиков от стен Будапешта… Генерал Кишфалуди принимает пятую резервную дивизию, я — противотанковую роту в ней. Завтра мы едем в Хатван. Это решено.

Вновь тишина, в которой едва-едва можно было расслышать женское рыдание. Понятно, хозяйка дома прибегла к последнему женскому доводу — слезам, но, похоже, это ей не шибко помогает… А мальчишка — молодец! Жаль, что с той стороны… Но то, что решил не прятаться за спинами солдат — достойно уважения. Противотанковая рота — это, если по полному штату, двенадцать «мухобоек», тридцатисемимиллиметровых противотанковых пушечек, которым сейчас на поле боя одна дорога — в металлолом. И принимать командование такой ротой в час, когда на Венгерской равнине оперируют наши танковые армии — большое мужество надо иметь. Ну, или юношеский максимализм вкупе со стремлением доказать всем, что ты не генеральский сынок… В любом случае — решение не мальчика, но мужа.

— Мама, перестань плакать. В конце концов, ведь ты рассказывала мне о зверствах большевиков. Они расстреляли моего деда, сожгли наше имение, обрекли тебя и бабушку на эмиграцию — из-за чего бабушка умерла до моего рождения… Я должен отомстить большевикам за свою семью!

— Сынок… Это было четверть века назад. Всё изменилось…

— Ничего не изменилось, мама! Большевикам мало, что они вывернули наизнанку Россию — они пришли к нам, чтобы растерзать нашу прекрасную Венгрию! Но мы не дадим им этого сделать!

— Сынок, что ты делаешь со мной… Ты убиваешь меня, твою старенькую маму… Ты рвёшь моё сердце на тысячу кусочков…

— Мама, это нечестно. Я офицер, моя страна воюет, на фронт идут старики и необученные мальчишки, и ты хочешь, чтобы я продолжал холуйствовать при генерала Кишфалуди?

— Но чем тебе не нравится Йожеф?

— Ничем. Речь не о нём. Речь обо мне. Я должен выполнить свой долг — и я его выполню! Всё, мама, прощай, через три недели нашу дивизию сменят, и я постараюсь приехать. Пока!

— Сынок, подожди!

— Что ещё, мама?

— Я… Я должна тебе кое-что рассказать.

— Об отце?

— Да, и о нём тоже.

— Хорошо, десять минут у меня ещё есть. Я тебе слушаю, мама.

— Сынок… Случилось так, что три дня назад ко мне пришли посыльные от отца. И это… не венгры.

Настороженный голос младшего Ясберени произнёс:

— И кто это был?

— Не были. Есть. Они сейчас у нас. Это большевики…

— Большевики? — Савушкин покачал головой. Однако, эк его колбасит, болезного, с таким надрывом это ещё надо уметь произнести…

— Советские офицеры.

— И где они сейчас?

— Недалеко…

— Надеюсь, ты уже сообщила о них в контрразведку?

— Нет. Они ранены и обессилены. Они приняли бой с немцами в парке Хорваткерт…

Молчание. Савушкин с замиранием сердца ожидал ответа младшего Ясберени — в голове проматывая варианты дальнейших действий. И ни один ему не нравился…

— Мама, я сейчас же иду в контрразведку и доложу о них.

Вновь молчание. Милейшая Вера Антоновна растерянно подыскивает доводы против этого? Или?

Оказалось — второе. Голос хозяйки, холодно-стальной, твёрдо произнёс:

— Иди. Отныне у меня нет больше сына. Мой сын не побежал бы в охранку с доносом, подобрав полы шинели. Потому что это недостойно человека, немыслимо для офицера и абсолютно невозможно для дворянина… Беги. Доноси. Не смею тебя больше удерживать…

Опять тишина. Да-а-а, дилемма… А хозяйка наша не так проста, как кажется.

По прошествии пяти минут, показавшихся Савушкину целой вечностью, он услышал голос Имре.

— Хорошо, мама. Я никому о них не расскажу. И давай сделаем так — ты мне ничего ни о каких советских офицерах не говорила, я ничего такого от тебя не слышал. Раз ты считаешь нужным им помочь — помогай, я тебе препятствовать не буду. Но очень надеюсь, что, когда я вернусь — никаких большевиков возле тебя не будет. На это я могу надеяться?

— Да, сынок. Когда ты вернёшься — я о них не пророню ни слова… До свидания, мой малыш. Вернись живым, об одном тебя прошу…

— Вернусь, мама. Живым и здоровым. У меня здесь ещё очень много дел…

Прошло десять минут — и в убежище разведчиков спустилась хозяйка дома. Мило улыбнувшись, она произнесла:

— Друзья, прошу вас наверх, завтракать. Отныне в моём доме никто вам не будет мешать — кухарка попросила отпуск, и я ей его дала; садовника, как вы знаете, призвали в армию, горничная в начале октября уехала к родне в Дебрецен и теперь, как я понимаю, старательно изучает русский язык — Дебрецен ваш…

— А ваш сын? Он вроде был должен приехать? — спросил лейтенант.

— Он будет через три недели. Вам надо будет просто переждать это внизу. Надеюсь, вас это не очень затруднит…

Савушкин, кивнув, осторожно взял хозяйку за локоть и, посмотрев ей в глаза, написал на своей доске: «Не бойтесь. Он вернётся. И совсем другим человеком»…

Глава десятая

Явление Христа народу, или о том, что даже на войне случаются чудеса…

— Вера Антоновна, что говорят в городе?

Хозяйка грустно вздохнула.

— Цены на продукты растут каждый день. Килограмм свиной вырезки уже триста пенгё, и раскупают почти мгновенно, если прийти позже десяти утра — остаются только кости и жилы… Правда, конина по пятьдесят пенгё — но это только потому, что в городе несколько кавалерийских дивизий… Бедных лошадей нечем кормить, вот их и бьют на мясо…

Савушкин нетерпеливо махнул головой.

— Это понятно, на то и война. Хорошо, что вы согласились взять наши марки — при таких ценах это не лишнее… А что по поводу военных действий говорят? На рынке, и среди ваших знакомых?

Хозяйка пожала плечами.

— Доктор Шавош не выходит из госпиталя — раненые идут сплошным потоком. Ему прислали в помощь трех студентов-медиков — по случаю войны им досрочно выдали дипломы и назначили хирургами. Страшно подумать, какова судьба тех солдат, что ложатся под их скальпель… Да, ещё — вам это наверняка будет интересно, — промолвила Вера Антоновна и, выдержав паузу, продолжила: — Говорят, в Мишкольце восстание рабочих. Немцы попытались его подавить, но ничего не вышло — там несколько оружейных заводов, рабочие заняли на них оборону, чтобы не позволить немцам взорвать цеха. Не сегодня-завтра в Мишкольце будут Советы, и его заводы начнут работать на вас…

Хм, любопытно… Савушкин кивнул.

— Рабочие всегда за нас. А что по поводу линии фронта говорят? О боях вокруг Будапешта?

— Самые ужасные вещи. Сегодня с самого утра была у генерала Ослани, его супруга просила забежать, они провожают племянника Шандора в Швейцарию — лечить лёгкие… так вот, я у них слышала, что будто бы Гитлер мало того, что приказал не отдавать ни одного будапештского дома без боя — так вчера, первого декабря, объявил Будапешт крепостью; командовать гарнизоном будет генерал СС Винкельман.

— Понятно. Этого и следовало ожидать…

— Но жители? Алексей, вы представляете, сколько в городе живёт людей?

— Представляю. — Савушкин вздохнул и спросил: — Прошло три недели, как ваш сын убыл на фронт. Их вроде бы должны были сменить?

Хозяйка дома покачала головой.

— Какое там! Хотя бы почта действует… Они сейчас во второй линии обороны, у Холлокё. Сын никаких подробностей не пишет, но я чувствую, что им там страшно тяжело. Обещают сменить до пятнадцатого декабря — но…

Савушкин кивнул.

— Понятно. — Помолчав, спросил осторожно: — А что доктор Шавош говорит о моём сержанте?

— Пока никаких прогнозов. Кризис преодолён, но… Пятьдесят на пятьдесят. К Рождеству, возможно, можно будет делать какие-то выводы. Пока — организм борется.

Капитан вздохнул. И то хлеб…

— Что ж, не смею утомлять вас более, Вера Антоновна. Вы должны быть ко мне снисходительны — две недели я слова не мог сказать, теперь навёрстываю. Разрешите откланяться?

— Ступайте, голубчик, я сейчас займусь обедом, и когда всё будет готово — я вас позову. Как обычно, стуком по трубе.

Капитан Савушкин встал, на прощание кивнул хозяйке дома и отправился в бункер — как они стали называть своё убежище после нескольких дней проживания.

Да, дела… Группа фактически разбросана по всему городу — Некрасов со всеми их припасами в Шорокшаре, Костенко — в госпитале на улице Орвош, радист, лейтенант и он, командир — в бункере на улице Тигриш. На все попытки командования получить хоть сколь-нибудь вменяемый рапорт о положении вещей они вынуждены вот уже три недели отвечать лишь короткой квитанцией из трех букв ЗЛН, означающей буквально «мы вас услышали, мы живы, но ничего сказать пока не можем». И это абсолютно соответствовало действительности — Савушкин помнил, сколько немцам понадобилось времени, чтобы запеленговать их передачу из парка Хорваткерт… Рисковать он не считал возможным — чего ради? Чтобы доложить в Центр, что группа пока небоеспособна? Это и так понятно из их квитанций, которых они отправили уже двадцать штук…

Савушкин спустился в подвал — где лейтенант Котёночкин школил радиста по теме венгерских падежных окончаний. Капитан, сгоряча давший команду своему заместителю подтянуть их венгерский — потом многократно об этом пожалел, потому что лейтенант взялся за дело с лютым рвением. Собственно, именно поэтому Савушкин постоянно уходил наверх, под предлогом опросить хозяйку о делах в городе — венгерские падежные окончания и не из таких, как он с радистом, могут душу вытрясти, тридцать шесть падежей — это вам не хухры-мухры… Чепрага, впрочем, изучал венгерский с удовольствием — он, судя по всему, вообще любил учиться. Не зря его перед войной, единственного из Ставропольского края, послали набираться электротехнических премудростей в Ленинград…

— Ну, как успехи? — спросил капитан, войдя в убежище.

— С мадьярами уже можем говорить! — отрапортовал радист.

— Можем. Только они ни черта не поймут… — буркнул Котёночкин и спросил: — Ну что там, наверху? Рассказала что-нибудь Вера Антоновна?

Савушкин тяжело вздохнул.

— Ничего путного. Похоже, гражданское население Будапешта вообще не представляет себе ситуации на фронте. В городе по-прежнему царит психология глубокого тыла… Рынки вовсю работают, хоть цены и растут. Правда, раненые прибывают — ну так на то и война… На эфир больше надежды. Что наши?

Лейтенант пожал плечами.

— Наши взяли Эгер и Сиксо, это на севере. А вот на юге — куда интересней ситуация. Наши взяли Печ, Шиклош и кучу деревень вокруг них; я посмотрел по карте — это хороший исходный рубеж для наступления на север. В дефиле между юго-восточным берегом Балатона и Дунаем — и дальше на Бичке, Дорог и Эстергом. В общем, как вы месяц назад и предсказывали. Да, и ещё. Немцы в радиопереговорах начали часто упоминать Хатван, Дёндёш и Карталь. Это на северном участке фронта. Если наши взломают там фронт и, прикрываясь с правого фланга Ипелем, двинутся на Паркань — то в районе Эстергома есть шанс замкнуть кольцо вокруг Будапешта…

Савушкин скептически покачал головой.

— Это пока предположения. Если бы да кабы… Но если это так — то задумано толково. — Помолчав, капитан произнёс: — Володя, я вот что подумал. Пришло время нам воскресать. Я практически годен к строевой, вы с Чепрагой в полной боевой готовности… В общем, думаю, пришло время выходить в эфир и докладывать о готовности к выполнению новой задачи.

Котёночкин, укоризненно взглянув на командира, ответил:

— Товарищ капитан, вы по утрам ещё кровь сплёвываете. Костенко пока — ни жив, ни мёртв, что с Некрасовым — мы не знаем… Группа не укомплектована.

— И? С удовольствием выслушаю твои предложения. Кстати, раз уж у нас военный совет — сержант Чепрага тоже в нём может участвовать. Андрей, ты как думаешь, пора нам воскресать?

Радист пожал плечами.

— Рация исправна, батареи заряжены. Шифры действительны. Только вот в эфир нам выходить чревато. Позывные мы не сменили, нас секунд за сорок запеленгуют. В радиусе километра от точки выхода все пути перекроют — и каюк. Если бы машина… Пешком — не вариант. А так да, я считаю, что мы, как разведгруппа, в принципе боеготовы. Снайпера и подрывника у нас нет — значит, на диверсантов мы не тянем. А разведка… разведка нам по силам. Как мне кажется… А насчет Некрасова — так ему можно и позвонить…

Савушкин, поначалу не поняв, переспросил:

— В смысле — позвонить? — А затем, ударив себя ладонью по лбу, воскликнул: — Вот я балбес! Спасибо, Андрей! Как же я раньше об этом не подумал-то, а? Ведь телефонная сеть Будапешта исправна и работает, при мне хозяйка своим подругам по сто раз на дню звонила! Ну и идиот же я! — И, повернувшись к лейтенанту, приказал: — Котёночкин, живо найди телефон Гёзы и нашего дома в Шорокшаре! Он у тебя должен быть в блокноте записан!

Увы, блестящая идея Чепраги не получила воплощения в жизнь — оба номера, неутомимо накручиваемых Котёночкиным, хранили глухое молчание. Минут двадцать провозившись с диском телефона, лейтенант положил трубку и печально произнёс:

— Даже гудков нет… Кручу, кручу — да всё без толку…

К лейтенанту и Савушкину подошла хозяйка дома.

— Мальчики, а вы кому пытаетесь позвонить?

Савушкин, почесав затылок, ответил уклончиво:

— Да есть у нас пара абонентов в Шорокшаре…

Вера Антоновна укоризненно глянула на разведчиков.

— Шорокшар вчера эвакуирован, у генерала Ослани я слышала, что там вот-вот начнутся бои. Видимо, телефонную связь отключили…, впрочем, это уже мои домыслы. А вообще я прошу вас к столу, обед готов!

Но пообедать разведчикам в этот раз не удалось. Как только они расселись вокруг стола, посреди которого стояла трёхлитровая супница гуляша — у ворот дома генеральши Ясберени остановился легковой автомобиль, когда-то бывший чёрным, а теперь покрытый толстым слоем грязи.

Савушкин, глянув в окно, бросил своим:

— В бункер! — И, повернувшись к хозяйке, спросил: — Вера Антоновна, вы кого-то ждёте?

Генеральша встревоженно ответила:

— Может, это Имре?

Савушкин, всмотревшись в машину, покачал головой.

— Вряд ли. Капитанам такие кабриолеты не выдают… Хотя… Погодите-ка… Лейтенант, притормози… машина тебе не кажется знакомой?

Котёночкин, всмотревшись, хмыкнул и бросил:

— Это «делайе супер люкс», как у того венгра, что нас встречал на набережной…

— Я тебе больше скажу — это она и есть!

— Не может быть!

— Может, ещё и как! Погоди… Два человека вышли. Хреново, что в плащах с капюшонами, лиц не разобрать… Звонят в калитку! Вот сейчас всё и выясниться…

Последовавшие за этим три минуты были для Савушкина и его заместителя, без сомнения, самыми долгими за последние месяцы. Наконец, входная дверь распахнулась и на пороге появился… сержант Некрасов собственной персоной! Савушкин едва не бросился в пляс — и лишь присутствие хозяйки дома удержало его от такого проявления чувств. Некрасов, живой и невредимый! Вот это финт судьбы!

— Товарищ капитан, сержант Некрасов прибыл для дальнейшего прохождения службы. — Небрежно приложив ладонь к шикарной велюровой шляпе, буркнул снайпер, всегда считавший любое проявление эмоций, равно как и всяческие козыряния и прочую строевщину, делом лишним и даже на войне вредным. Капитан же, отбросив в сторону всякую субординацию — бросился к своему бойцу и радостно обнял его.

— Прибыл, чертяка! Слава Богу! — Выпустив Некрасова из своих объятий, Савушкин спросил: — Как? Как ты догадался, что мы здесь?

Снайпер пожал плечами.

— Позавчера немцы объявили, что Шорокшар эвакуируется. Забрали на машины всех местных фольксдойче — и уехали. Мадьярам приказали уходить самотуж, как говорит Костенко. Где он, кстати?

— В госпитале. Мадьярском. Через пару недель выпишется. Ты давай, не отвлекайся!

— Да что там… Я уже собрался на юг уходить — наши Дунахарасти заняли и на Чепель высадились — как тут Гёза явился… — И Некрасов кивнул на инженера, скромно стоящего позади снайпера. Тот молча кивнул, подтвердив его слова. Снайпер продолжил: — Вот, пришёл и говорит — я, мол, эвакуируюсь, получил персональное предписание, оно же и пропуск. Не хочешь со мной? Я, понятно, ни в какую — куда? Наши в пятнадцати километрах… Ну тогда инженер и говорит — я, мол, знаю, куда твои усвистали. Если хотишь — я тебя к ним завезу. Ну тут я, конечно, согласился — кому охота в чужом СМЕРШе париться и объяснительные кучами писать? С питанием по второй норме, на одной пшённой каше? К тому же не силён я в писанине… В общем, согласился я эвакуироваться. Погрузили мы кое-какое барахло, патроны, оружие — винтовки оставили там, кроме моей «Светы» — взяли только автоматы, ну и кусторез…

— В смысле — пулемёт?

— Его. Эм-Гэ. И все консервы — еле в машину влезли… Бочонок, что в Словакии погрузили — вместо запаски, больше некуда было… В общем, спас всё, что можно было спасти. И сюда. Патрули, правда, пару раз останавливали — но Гёза им показывал своё эвакуационное предписание, они и отваливали. Вот. Ну а когда сюда приехали — инженер и говорит, мол, дальше всё, улицу я знаю, а дом — увы… Тут я вспомнил, как того мадьяра наш Баранов назвал — и говорю, мол, товарищ инженер, нам дом генерал-лейтенанта Ясбереня надо.

— Ясберени, — поправил капитан. Некрасов махнул рукой:

— Без разницы. Первая же тётка на перекрёстке показала — вон, мол, жёлтый особняк в саду, туда, не ошибётесь. И не ошиблись…

Тут в разговор вмешалась хозяйка — с деликатной улыбкой спросив:

— Так вы будете обедать?

Некрасов, мгновенно оживившись, спросил:

— А вы тут обедами кормите?

Вера Антоновна, вздохнув, ответила:

— Что делать, приходится…

Снайпер покровительственным тоном произнёс:

— Теперь мы вас будем кормить. Одной датской свиной тушёнки — триста сорок банок… Хотя… — И, обернувшись к Савушкину, настороженно спросил: — А нас сейчас сколько?

— С тобой четверо. Чепрага, я и лейтенант.

— А где этот, капитан, словак? — И, увидев, что Савушкин помрачнел — промолвил: — Понятно. Похоронить хоть удалось?

— Если бы… Сами еле ноги унесли. — Тяжело вздохнул капитан. И добавил: — Ладно, обо всём остальном — потом. Давай обедать, хозяйка нас тут гуляшами и прочими венгерскими блюдами потчует. Не консервы… — Обратившись к Вере Антоновне, спросил: — Нас пятеро. Хватит на всех гуляша?

Инженер тут же замахал руками.

— Нет, нет, на меня не рассчитывайте. Я в Обуду, к двоюродному брату, он с утра меня ждёт…

Вера Антоновна, деликатно взяв Гёзу за рукав, мягко, но настойчиво повлекла его в столовую, по пути произнеся:

— Молодой человек, вы не смеете отказывать мне, баронессе Ясберени. Вы ведь венгр, насколько я понимаю? Ну вот и выскажете своё мнение о моём гуляше — для меня это важно. Русские ведь в нём ничего не понимают, гуляш может оценить только истинный ценитель, при этом венгр по крови. В отсутствие кухарки я взяла на себя готовку, и очень волнуюсь за качество блюд…

Сражённый этим аргументом, инженер послушно проследовал к столу, лейтенант же стуком по трубе вызвал наверх радиста — который, узрев Некрасова, минуту не мог прийти в себя от изумления; снайпер же, пожав ему руку и буркнув «Чё ты вытаращился, красноармейца впервые видишь?» — направился к обеденному столу.

После обеда господина Вёрёшмарти, высказавшего хозяйке дома свой восторг по поводу её кулинарных способностей, и уже было собравшегося уходить — у порога остановил Савушкин.

— Гёза, у меня к вам будет ещё одна просьба. Это недолго, полчаса, от силы.

— Я слушаю.

— Вы сможете довезти нас до парка Вёрмёзо? Здесь недалеко…

Инженер кивнул.

— Я знаю. И там?

— Там вы нас подождёте пять минут — и обратно. Всё просто…

— Никакой стрельбы, взрывов и прочего?

— Ничего подобного.

— Тогда хорошо. Я буду ждать вас в машине.

Савушкин кивнул, и как только инженер исчез за дверью — скомандовал:

— Лейтенант, доставай блокнот, Чепрага — за рацией, захвати заодно Некрасова, пусть обживается в нашем бункере. — И тут же, набросав короткое донесение, подал его Котёночкину: — Шифруй.

Через пять минут они погрузились в «делайе» инженера и отправились в парк — о котором Савушкин уже давно навёл справки у хозяйки дома.

Передачу решено было вести прямо из машины — забросив антенну на близлежащее дерево. Правда, сразу найти удобную позицию им не удалось — пришлось сделать круг вокруг Южного вокзала, благо, все площадки вокруг него были забиты тылами какой-то кавалерийской дивизии, и одинокий «делайе» потерялся на фоне сотен повозок, лошадей, десятков грузовиков и терриконов ящиков и мешков — которые спешно и с неизбежной при этом суетой грузились в эшелоны.

— Дели пайаудвар. Южный вокзал. Отсюда поезда идут на Дунайуварош, Шиофок, Сексард… — Промолвил Гёза.

— Я понял. Может быть, вы знаете, что это за дивизия грузится?

Инженер усмехнулся.

— Напрасно вы, Алексей, думаете, что я совершенно штатский человек. Это двадцать вторая кавалерийская дивизия СС. Их спешно перебрасывают к Печу, где восстали горняки. Но думаю, они опоздали. Там уже русские…

— А вы откуда это знаете?

Гёза вздохнул.

— Жизнь заставляет интересоваться войной. Наши рабочие на Чепеле вот-вот подымут восстание. У Рацкеве русские переправились через Дунай, и весь «Тунгсрам» ждёт их с нетерпением.

Савушкин кивнул.

— Рабочие всегда за нас… А что ещё говорят у вас на заводе?

Инженер махнул рукой.

— На юге фронт рухнул. Русские заняли Дунафельдвар и подошли к каналу Шио.

Савушкин присвистнул. Ничего себе! И тут же, заметив удобную позицию для радиосеанса, скомандовал водителю:

— Гёза, вон в те кусты!

Пару минут у них ушло на забрасывание антенны и подготовку передатчика к работе. Как только Чепрага доложил, что всё готово — Савушкин скомандовал:

— Стучи! — И, повернувшись к инженеру, добавил: — Как только радист закончит — сразу трогаемся и уходим на улицу Тигриш!

— А антенна?

— Снимать её — потерять время. У нас есть несколько запасных…

Чепрага, надев наушники и отрешившись от всего сущего — начал передачу, все остальные затихли, боясь сбить радиста. Тот, уверенно отстучав свои полторы сотни групп и получив квитанцию о получении — с облегчением вздохнув, снял наушники и доложил:

— Готово дело! — тут же выдернув штекер антенны из гнезда радиопередатчика.

Не медля ни секунды, Гёза даванул на газ — и «делайе» со звериным рыком выбрался из кустов на проспект Кристины, где тут же влился в колонну грузовиков, направляющихся к входу в туннель под королевским дворцом. Впрочем, долго плестись в скопище «блитцев» им не пришлось — вскоре появилась возможность вывернуть в переулок, ведущий к улице Тигриш, которым Гёза тут же и воспользовался.

У дома генерала Ясберени разведчики покинули «делайе». Савушкин, выйдя последним, обернулся к инженеру и спросил:

— А всё же, Гёза, почему вы нам помогаете сейчас? Свой обет вы выполнили месяц назад…

Инженер усмехнулся.

— За этот месяц очень многое произошло, капитан. Я понял, что с немцами нам не по пути¸ к тому же русские оказались куда сильней — как бы ни врали об обратном наци в своих радиопередачах. От донских степей вы с боями дошли до Дуная — а это немало… К тому же у нас, венгров, нет причин враждовать с вами. Наши заводские рабочие уверены, что именно с русскими мы сможем построить новую, справедливую Венгрию — а рабочие редко ошибаются, я-то знаю… Придётся, видимо, привыкать к вам — похоже, вы пришли сюда надолго…

Глава одиннадцатая

О неожиданных встречах, случающихся во время загородных автомобильных прогулок…

— Расшифровал, товарищ капитан. Быстро они…

— А ты думал! Воскресшую группу надо срочно озадачить, пока она снова не растворилась в неизвестности… Что там, давай. — И Савушкин, протянув руку, взял у лейтенанта листок бумаги, на котором каллиграфическим почерком Котёночкина было написано:

ШАНДОРУ. В БЛИЖАЙШИЕ ДНИ УЗНАТЬ И СООБЩИТЬ ДАННЫЕ О СИЛАХ И УКРЕПЛЕНИЯХ ПРОТИВНИКА В ТРЕУГОЛЬНИКЕ БУДАКЕСИ — БИЧКЕ — ДОРОГ. ТРЕГУБОВ

— Понял? — Усмехнулся Савушкин.

— Да. Как вы и говорили, когда карту молодого Ясберени осмотрели.

— Удар наш будет, думаю, от межозерного дефиле на север. На Эстергом. Между позициями «Аттила» и «Маргит». Как раз там, где на карте молодого Ясберени был пунктир… — Помолчав, капитан добавил: — Нужна машина.

Лейтенант вздохнул.

— Нужна. Но…

— И срочно. Самое позднее — завтра к рассвету. — Немного подумав, Савушкин промолвил: — Дели пайяудвар тут в километре от нас. На вокзалах обычно полно машин. Я с Некрасовым схожу вечерком, посмотрим, авось что-то и придумаем…

Котёночкин решительно бросил:

— Не годится! — И уже мягче: — Язык у вас хромает на обе ноги…

— Хромает. Но мы не разговоры пойдем разговаривать. Мы разведка, гуманизмом страдать нам не пристало. — Помолчав, добавил: — Всё, решено.

Котёночкин покачал головой.

— Товарищ капитан, можно мне высказаться?

— Ну давай.

Лейтенант, прокашлявшись, промолвил:

— Военную машину захватить можно — если не планируете возвращаться. Её будут искать; мадьярскую — спустя рукава, немецкую — тщательно. Несмотря на то, что творится на фронте. Как мы уже убедились — гестапо в Будапеште работает даже лучше, чем в Варшаве. То есть захват армейской машины, вдобавок к нашему выходу в эфир пятого ноября и третьего декабря — хороший такой раздражитель для гестапо. Искать машину они будут яро. Связь у них хорошая, так что далеко мы на ней не уедем. — Передохнув, продолжил: — Второе. Язык. Мы можем нарядится мадьярами, Некрасов притащил три комплекта формы — но мадьярами от этого мы не станем. Если мы захватим венгерскую военную машину — первый же мадьярский КПП наш. Любой венгр отличит мою речь от настоящей венгерской — про вашу, товарищ капитан, я даже не говорю. Особенности фонетики венгерского языка. То есть налицо тупик — немецкую военную машину захватывать бесполезно, потому что немцы нас будут яростно искать и найдут, венгерскую — потому что на любом посту нас любой мадьярский унтер махом разоблачит, и байка про строительный батальон тут не сработает — все вспомогательные части или погибли, или сдались в плен.

Савушкин почесал затылок.

— А если по гражданке?

— Тогда и машина должна быть гражданская. Вы готовы перерезать горло штатскому венгру, чтобы взять его машину? Купить мы её не сможем, у нас денег уже нет. А убийство гражданского лица — это вообще-то военное преступление, трибуналом пахнет…

— Зачем горло резать? Просто забрать, предварительно оглушив или напугав…

— Побежит в полицию или в то же гестапо. Не, не годится…

Савушкин раздражённо бросил:

— А что ты предлагаешь?

— Давайте спросим у нашей хозяйки. Она, во всяком случае, местная…

Хозяйка, узнав об их затруднениях, лишь всплеснула руками.

— Мальчики, а почему вы не хотите взять машину Дюлы? Она стоит в гараже.

Савушкин, недоумевая, спросил:

— А разве его машина — не чёрный «паккард»?

— Нет, «паккард» — это его служебная, он вместе с генерал-майором Зичи на ней уехал в Балашшадярмат. А его собственный авто — «Испано-Сюиза», личный подарок адмирала Хорти. Впрочем, вам, как мне кажется, надо на неё посмотреть…

Через несколько минут Савушкин с лейтенантом в сопровождении хозяйки дома вошли в гараж, прячущийся в глубине сада — и остолбенели от изумления. Изрядно запылившийся, но от этого не утративший своего потрясающего вида и запредельного лоска, перед ними предстал роскошный автомобиль — на котором и королю было бы не стыдно прокатиться…

Савушкин лишь покачал головой.

— На такой машине мы и до окраины Будапешта не доедем…

Вера Антоновна лишь махнула рукой.

— Ни один венгерский пикет вас не остановит — машину моего мужа до войны знала вся венгерская армия. Ну а немцы… Сейчас многие венгерские семьи с положением в обществе покидают Будапешт. Едут на запад Венгрии, в Шопрон, или в Австрию, ну а те, кто это в состоянии организовать и оплатить — в Швейцарию. У большинства этих людей — очень хорошие знакомства среди немецкого генералитета. Думаю, немцы не станут вас останавливать…

— А бензин есть? — поинтересовался Котёночкин.

— Увы… Не думаю, что много. Но ваш коллега, который прибыл позавчера, просил у меня садовую тележку, чтобы перевезти какой-то бочонок из его автомобиля. Сейчас он стоит в кухонной кладовой. Там ведь алкоголь, верно?

Савушкин, покраснев, вынужден был кивнуть — да, есть, мол, такое дело. Хозяйка дома, улыбнувшись, продолжила:

— Ну вот и славно. Я слышала, что любой шофёр поменяет канистру бензина на литр палинки. Думаю, вам просто надо подъехать к Дели пайаудвар и там провести обмен.

Сражённый житейской мудростью Веры Антоновны, Савушкин лишь молча развёл руками.

Вечером машина была готова к поездке — правда, изрядно времени им пришлось потратить на то, чтобы вернуть роскошную «испано-сюизу» к жизни: оба аккумулятора отказывались откликаться на призыв ключа к работе. Некрасов, провозившись с электрикой шикарного лимузина битый час, уже готов был признать своё поражение — как тут Чепрага, войдя в гараж и осмотрев машину, просто переставил клеммы. И «испано-сюиза» тотчас завелась! Поражённый снайпер лишь прохрипел:

— Как?

Радист ухмыльнулся.

— Книжки надо читать! У этой машины два распределителя и четыре катушки зажигания, и по две свечи на каждый цилиндр. Плюс два двенадцативольтовых аккумулятора. Хозяин запараллелил аккумуляторы, чтоб такие умельцы, как ты, не спёрли его красавицу, ну и чтобы садились медленнее. Ну а я просто собрал последовательную цепь, дав искру на свечи. Вот и вся премудрость… — Помолчав¸ уважительно добавил: — Мотор — зверь. Двенадцать цилиндров! Даже думать боюсь, сколько он жрёт…

Как только начало темнеть — Савушкин с Некрасовым, захватив пятилитровую бутыль, предоставленную любезной хозяйкой, со сливовицей дядюшки Томека — отправились добывать бензин. Савушкин, сидя на пассажирском сиденье, лишь молча изумлялся — могучий мотор «испано-сюизы» работал почти беззвучно, вибрации в салоне не было совсем, казалось, машина стоит на месте — и лишь мелькающие за окнами виды Будапешта убеждали его в обратном. Да-а-а, умеют буржуи строить автомобили, ничего не скажешь…

Савушкин был в штатском — решив, что это наименее опасно в их положении. И с шофёром немецкого «мана», уткнувшегося в забор в тихом переулке, заговорил по-немецки — сразу и без экивоков объяснив причину обращения. Немецкий унтер, донельзя вымотанный управлением тяжёлым грузовиком среди узких улиц Буды — на предложение обмена радостно согласился, и, получив бутыль сливовицы — выставил на брусчатку переулка четыре канистры. На деликатную же реплику Савушкина, касающуюся некоторой неравноценности обмена, унтер ответил, что не просто меняет восемьдесят литров бензина на пять литров шнапса, но до кучи ещё и дарит канистры сомнительному штатскому, что многократно увеличивает ценность обмена для оного штатского — кстати, зачем ему бензин? Бежать из крепости Будапешт? В то время, как германские войска доблестно за него сражаются? И кстати, где он ещё возьмёт столько хороших, почти новых, отменного немецкого качества канистр? На что Савушкин согласился и, вместе с Некрасовым закинув добытые трофеи в багажник «испано-сюизы», приказал ехать домой.

Вопрос с бензином был решён. Оставалась проблема с документами — но, поскольку решить её не представлялось никакой возможности, было решено ехать вовсе без них, уповая лишь на ошеломляющий внешний вид «испано-сюизы». Больше уповать было не на что…

На следующий день выехали до рассвета — по просьбе хозяйки; милейшая Вера Антоновна, опасаясь, что слишком оживлённое движение у ворот её дома вызовет нездоровый интерес у соседей, попросила покинуть особняк затемно. Ибо оный нездоровый интерес, учитывая военное время, может всяким обернутся, и не факт, что хорошим… Савушкин, выслушав хозяйку, кивнул и назначил время выезда на шесть утра — когда на холмах Буды ещё лежит ночная декабрьская стылая темень.

Южный вокзал в эти предрассветные минуты бурлил; Савушкин приказал остановится где-нибудь в затишке и понаблюдать за привокзальной суетой. После пяти минут наблюдений он спросил у своих бойцов, что они видят. Котёночкин, пожав плечами, доложил, что беготню и крики. Чепрага — что разгрузку вагонов и платформ. Некрасов же, саркастически хмыкнув, доложил:

— Немцы гонят в Будапешт войска. На путях стоят шесть эшелонов — и все они разгружаются; скорее всего, какая-то кавалерийская дивизия, и скорее всего — СС.

— О! Вот что значит глаз снайпера! — похвалил Некрасова капитан. И добавил: — Скажу больше, это восьмая кавалерийская дивизия СС «Флориан Гейер». Вон, на той «четверке», что у ближнего пакгауза, под фонарём — на башне её дивизионный знак намалёван, конская голова с мечом…

— Кавалерию в Будапешт? В городскую застройку? — Удивился лейтенант.

Капитан развёл руками.

— Кавалерию в город. Но после того, как мы на Тигриш утца обнаружили пятьсот третий батальон тяжёлых танков — я вообще ничему не удивляюсь… — И уже Некрасову: — Ладно, Витя, поехали, нам до рассвета желательно покинуть Будапешт. Оружие держим наготове, скомандую «Огонь!» — стрелять на поражение по циферблату, мои — двенадцать часов. Всем ясно?

«Испано-сюиза» разведчиков осторожно выползла на проспект Кристины, почти пустой в этот предрассветный час — и тут же Некрасов нажал на газ. Роскошный лимузин, грозно рыкнув всеми своими двенадцатью цилиндрами, тут же набрал скорость и помчался на северо-запад, туда, где в утренней морозной дымке виднелись Будайские горы.

— Витя, светает. Прибавь.

— Товарищ капитан, и так семьдесят километров в час чешем.

— Подымай до восьмидесяти. Чтоб если будет КПП — они не успели нас остановить и, если начнут вслед стрелять — чтобы не попали.

— Есть до восьмидесяти!

— Лейтенант, если ехать прямо, никуда не сворачивая — какой город будет?

Котёночкин, даже не заглядывая в планшет с картой — ответил:

— Шоймар. — Подумав, добавил: — После него Пилишчаба, потом Дорог, а там и Эстергом.

— Железная дорога?

— Практически параллельно.

— Хорошо. Внимание всем! — Савушкин, не ослабевая внимания к дороге, произнёс: — Одиночные легковые машины. В населенных пунктах — одиночные офицеры. Нас интересуют личные документы и, если есть — служебные.

— Языков в расход? — Не отрываясь от руля, спросил Некрасов.

— Да. Без сантиментов.

— Есть без сантиментов. — Тут снайпер, всмотревшись вперёд, настороженно доложил: — Вроде пикет.

— Оружие к бою. Не останавливаемся. Лейтенант, если будут стрелять вдогонку — закрываешь собой радиста.

— Есть. — Сухо бросил Котёночкин.

— И подготовь пулемёт. Откроете заднее окно и через него подавите огнём шибко активных…

Но все эти приготовления оказались излишними — стоящий у шлагбаума унылый гонвед из запасных лишь проводил взглядом мчащий на огромной скорости лимузин. В таких машинах, как он понимал, передвигается гестапо, большое армейское начальство или венгерские аристократы; русские по Будапешту на такой вряд ли будут ездить…

Впрочем, вскоре «испано-сюизе» разведчиков пришлось серьезно сбавить скорость — по шоссе со стороны Пилишвёрёшвара навстречу им потянулись бесконечные колонны гужевых повозок и пехотных подразделений, изредка перемежаемых артиллерийскими батареями на конной тяге. Это были немцы — но какие немцы! Ни грамма того лоска, что ещё год назад наличествовал рядах вермахта, ни одной пары начищенных сапог, ни одной чистой и целой шинели… Армия босяков — это было первое, что пришло на ум Савушкину. Впрочем, надо отдать должное — босяков этих было много, минут сорок им пришлось продираться сквозь походные колонны немцев. Наконец, проехав арьергард, «испано-сюиза», казалось, облегчённо вздохнула и Некрасов нажал было на газ — но был тотчас же остановлен негромкой командой командира.

— Тормози! — И Савушкин добавил: — Подождём отставших, надо уточнить, что это за дивизия…

Некрасов, не говоря ни слова, тут же свернул в густые заросли акации.

Савушкин, оглядев шоссе, скомандовал:

— Маскируемся в кустах, ждём одиночных солдат или одиночные машины. Если будет штабная, и в ней — офицер, то бьём по колёсам. Некрасов, ты — заигрывающий. Офицер нужен живым! Всё, по местам. Андрей, ты — в машине, пока закидай её ветками.

Втроём разведчики затаились среди частых побегов акации, хоть и сбросившей листву, но продолжающей быть неплохим укрытием ввиду густоты ветвей.

Минут пятнадцать на шоссе никого не было — и Савушкин уже решил было давать команду на продолжение движения — как вдруг с северо-запада раздался гул автомобильного мотора. Одиночка, с удовлетворением подумал про себя капитан.

Вскоре из-за поворота показался «опель-кадет», покрытый серо-коричневым камуфляжем. Машина ехала осторожно, и Савушкин, увидев, что в салоне всего два человека — скомандовал Некрасову:

— Витя, не надо по колёсам, сразу бей шофёра, так, чтоб наповал. Лейтенант, как только машина сойдёт с шоссе — бежишь к пассажирской двери, я — к водительской, ещё раз напоминаю — пассажир нам нужен живой! Некрасов — ты страхуешь. Всё, приготовились! Как только «опель» поравняется с белым столбиком — Витя, открываешь огонь! — И. достав свой «парабеллум», снял его с предохранителя и дослал патрон в патронник.

Невыносимо долго тянущиеся секунды, в конце концов, закончились, «опель-кадет» поравнялся, наконец с километровым столбиком с почти стершейся цифрой 26 — и тут же раздался хлёсткий выстрел СВТ. Некрасов не промахнулся — «опель» тут же завилял, взревел мотором, дёрнулся, как бы собираясь рвануть, тут же заглох и, уже в конвульсии — завалился под откос, разбрызгивая придорожную грязь и всё более кренясь на левую сторону. Лопнуло лобовое стекло, и стал виден пассажир, лихорадочно пытающийся открыть заклинившую дверь.

— Володя, ходу! — Скомандовал Савушкин и бросился к «опелю».

Увидев двух штатских, во весь опор несущихся к машине — сидящий на месте пассажира офицер, сбросив под ноги портфель, схватился за кобуру. Савушкин тут же, не целясь и взяв на полметра выше — выстрелил в сторону «опеля», а затем, уже прицелившись — отправил пулю в левое крыло, истово надеясь, что его выстрел не причинит вреда штабному, уже вытащившему свой «вальтер» и, торопясь, ставившему его на боевой взвод.

Впрочем, дослать патрон в патронник офицер уже не успел — Котёночкин, локтём выбив стекло боковой двери, шарахнул немца рукоятью пистолета в лоб. Офицер тут же обмяк, подоспевший Савушкин подхватил его под мышки и, выдернув из «опеля» — потащил его к зарослям акации, на ходу крикнув лейтенанту:

— Володя, пистолет и портфель!

Подтащив всё ещё пребывающего в бессознательном состоянии немецкого офицера к «испано-сюизе», капитан, тяжело дыша, приказал снайперу и радисту:

— Немца в салон! Сами по бокам! — Обернувшись к лейтенанту, бросил: — Володя, за руль! Газу! В первый же лес!

Через десять минут «испано-сюиза» разведчиков вывернула с шоссе налево и, укрывшись в густом ельнике, остановилась. Савушкин, выйдя наружу, с удовольствием глотнул свежего морозного воздуха, и, повернувшись к своим бойцам, приказал:

— Документы немца! И свяжите ему руки, чтоб зазря не махал…

Некрасов, обшарив «языка», достал из кармана мундира пачку документов и протянул капитану. Савушкин, взяв их в руки, бросил Котёночкину:

— Лейтенант, портфель! — и принялся изучать бумаги пленного немца.

СТОП! НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! Вот это встреча, так встреча…

Со злой усмешкой Савушкин, с раскрытой солдатской книжкой пленённого «языка» в руках, подошёл к пришедшему в себя офицеру и, сверившись с фотографией, произнёс:

— А мир-то и в самом деле тесен… Кто бы мог подумать! — Капитан покачал головой: — Помнишь меня, майор? Хотя теперь ты уже полковник… Помнишь март сорок третьего, Харьков? Раненых ребят, к которым тебя погрузили? — И, не давая немцу сказать хоть слово, добавил: — Ну здравствуй, Конни… Уж и не чаял тебя увидеть… Да видно, не зря говорят: сколько верёвочке ни виться — конец один…

Глава двенадцатая

В которой группа впервые получает благодарность от неведомого ей подполковника Трегубова

— Герр оберст, хватит. Я свободно говорю по-немецки и отлично вас понимаю. Но давайте без этих филологических экспромтов — вы уже два года назад, в марте сорок третьего, недурно лопотали на языке Пушкина. Поэтому я задаю вопрос — вы отвечаете. По-русски. Без всяких там эндшульдиген зе битте. Вам ясно?

Фон Олен кивнул, и, вздохнув, перешёл на действительно довольно неплохой русский:

— Гут. Карашо. Спрашивайте. Но я должен иметь гарантия. Жизнь.

— Это зависит от того, что вы нам расскажете. Итак — ваша задача в Будапеште?

Оберст нервно передёрнул плечами.

— Мне надо слово офицера. Жизнь.

Савушкин достал свой «парабеллум», снял его с предохранителя и, направив ствол на правое колено полковника — вполголоса произнёс:

— Ещё один неправильный ответ — и я прострелю вам коленный сустав. Это очень больно. Итак?

Немец, с ненавистью глядя на капитана — ответил:

— Направлен штаб третий танковый корпус. Генерал Брейт. Наш правый фланг — ето река Ипель. Между Шалготарьян, где окончательны позиция первая танковая армия, и Дёндёш, где ест первый позиция левый фланг третий танковый корпус, двадцать третий моторизованный дивизия — сорок два километр. Где нет никакие немецкий войска. Командование первый танковый армия предложил генерал Брейт занять этот… Verletzung der Verteidigung. Я не знаю, как это русский…

— Брешь в обороне, — подсказал Савушкин.

— Да. Брешь. Занять брешь.

Савушкин всё это записал и спросил:

— А что это за дивизия только что прошла в сторону Будапешта?

Фон Олен махнул рукой.

— Триста пятьдесят седмой инфантерия дивизион. Фольксгренадер. Очен плохой. Очен. И пулемётный батальон «Силезия». Ето на остров Сентендре.

— Какие ещё войска перебрасываются из первой танковой армии сюда, под Будапешт?

Немец пожал плечами.

— Восмой танковый дивизион. И третий кавалериен бригада.

Савушкин обернулся к Котёночкину, внимательно следящему за ходом допроса и старательно записывающему всё, что говорил полковник.

— Володя, там какие-то документы есть, в портфеле?

Котёночкин отрицательно покачал головой.

— Нет. Так, командировочное предписание, талоны на продукты, деньги, ведомости какие-то, относящиеся к первой танковой армии… Ничего, что нам было бы интересно.

Савушкин кивнул головой.

— Всё интересное мы уже узнали. Что ж, герр оберст, пойдёмте, тут недалеко…

Фон Олен побледнел.

— Но… но… ви обещал!

Савушкин пожал плечами.

— Сведения важные, спору нет. Но есть у нас с вами, герр оберст, один незавершенный момент. И вот его пришла пора завершить…

— Я… я буду молчать! Я буду здесь! Час, два, три! Я клянус! — На лбу полковника выступил пот — но он не замечал его, затравленно оглядываясь на ельник.

— Будете. — Кивнул Савушкин. И добавил: — В марте сорок третьего мы вас, раненого, перевязали и отправили в госпиталь. В наш госпиталь. Мы спасли вам жизнь. Но случилось так, что эта наша машина с ранеными была захвачена эсэсовцами. Которым вы приказали расстрелять наших ребят. И теперь, герр оберст, пришла пора ответить за это. Убивать беспомощных раненых — это подло, герр Олен. За это вам и придется сейчас заплатить. За всё в этой жизни надо платить… — И, достав из кобуры «парабеллум», Савушкин снял его с предохранителя.

Фон Олен заревел: «Für Hilfe! Hilfe! Sie töten!»[23], дёрнулся бежать — и Савушкин, покачав головой, выстрелил ему в сердце. Полковник рухнул, как подкошенный, и, рефлекторно дёрнув ногой, затих.

Капитан вздохнул, сокрушённо про себя пробормотал: «Жаль, нет с нами Костенко, старик был бы доволен…» — и, обернувшись к своим бойцам, скомандовал:

— По коням! Концерт окончен…

Как только «испано-сюиза» покинула еловый лесок и вырулила на шоссе в сторону Эстергома — Котёночкин спросил у Савушкина:

— Товарищ капитан, вы что-нибудь понимаете?

— В чём, Володя?

— В ситуации. Немцы гонят в Будапешт танковые и кавалерийские дивизии. В город, стоящий на двух берегах не самой мелкой в Европе реки! Окружённый горами, крайне неудобный для обороны. И тем не менее…

Савушкин пожал плечами.

— Хрен его знает, Володя, с чисто военной точки зрения это идиотизм, конечно. Ну, или нет под рукой пехоты, Венгрия — театр специфический, равнина, степь, тут подвижные соединения в чести. Вот их и гонят в Будапешт — за неимением иных войск… Но и есть ещё политика… Будапешт — столица Венгрии. Последнего союзника Гитлера. Может быть, поэтому бесноватый и объявил мадьярскую столицу крепостью? Кстати, если брать объективно — то это крепость, что Пешт, что Буда. При наличии гарнизона взять его будет крайне сложно…

— Гарнизон надо снабжать.

— Согласен. Но я, беседуя с нашей милейшей хозяйкой, вот что выяснил. В сентябре и октябре немцы пригнали по Дунаю в Будапешт несколько сотен барж из Румынии и Югославии — в основном с продовольствием. Поэтому хранилища города переполнены. Голода тут точно не будет…

— А патроны, снаряды, бензин, наконец?

— Тоже, я думаю, что-то придумали. Немцы — они чертовски изобретательный народ, тебе ли этого не знать…

— Но венгры? Они ведь абсолютно не хотят воевать?

— Ну, те, что за городской чертой — те да, у тех есть возможность сдаться в плен. Которой они успешно сейчас пользуются. А те, что станут гарнизоном крепости Будапешт… Тут будет посложней. Немцы просто раскидают венгерские полки и дивизии поротно в свои батальоны — и всё, дело в шляпе. Хочешь — не хочешь, а в этих условиях будешь сражаться…Ладно, ты не отвлекайся на теорию, окрестности осматривай. На предмет сапёров и строящихся укреплений.

Котёночкин лишь пожал плечами.

— Так ведь нет ничего. Ни сапёров, ни укреплений…

— А это, заметь, межгорное дефиле. Справа Пилишские горы, слева — Баконь. Ты, кстати, «Бравого солдата Швейка» читал?

— Читал. Аккурат перед войной, тридцать четвертого года издание.

— Тогда должен помнить кровавый роман «Рож Шаван из Баконьского леса» — его Швейк упоминал в разговоре с поручиком Лукашем. Так вот, те горы, что виднеются слева — это и есть тот самый Баконьский лес…

Котёночкин улыбнулся и молча кивнул. А затем, уже серьезнее, произнёс:

— По этому дефиле наши до Дуная домчат, как по маслу.

— А это мы должны проверить… Витя, что там впереди?

Снайпер хмыкнул.

— Какой-то городок, а какой — разве их разберешь?

Котёночкин, наморщив лоб и подумав пару мгновений — доложил:

— Дорог. Следующий — Эстергом.

Савушкин кивнул.

— Туда мы не поедем, нужды в этом нет. Понятно, что это дефиле — проходной двор. Сейчас мы свернем в лесок и отправим донесение товарищу Трегубову — и повернем на юго-запад, на Бичке. Витя, слышал?

— Так точно, товарищ капитан. Сейчас в лес.

С полчаса у разведчиков ушло на подготовку донесения, шифровку его, подготовку рации к работе и отправление этого донесения в Центр. Савушкин скрупулёзно перечислил все разведданные, добытые к этой минуте, а на возражение Котёночкина, что радиограмму запеленгуют — ответил, что они не в Будапеште, времени на то, чтобы смыться — у них будет в избытке. Поэтому Чепраге был выдан листок с тремя сотнями групп и строгий приказ — не спешить и передавать аккуратно, и без квитанции даже не думать сворачиваться. И лишь когда Центр подтвердил получение донесения — капитан скомандовал поход.

Пообедать разведчики остановились у какого-то ручья близ селения Пербал — загнав «испано-сюизу» поглубже в заросли краснотала, в изобилии произрастающего по обоим берегам. И только на капот лимузина Некрасов, временно исполнявший обязанности старшины, выставил четыре банки тушёнки, ковригу хлеба и фляжку вина, заботливо налитого милейшей Верой Антоновной — как от дороги раздался дружный треск. Разведчики схватились было за пистолеты — но тут же по приказу капитана убрали руки с рукояток. Савушкин решил для начала встретить непрошенных гостей мирно — ну а там уж посмотреть, как оно дальше пойдёт, может, и не придется прибегать к помощи пистолетов…

На полянку, на которой расположились разведчики, вывалилось человек десять в изрядно потрёпанной венгерской военной форме — кто-то в шинели, кто-то в новомодной «пантерке», а пару человек — в когда-то бывших белыми маскхалатах. И по тому, что все гонведы были, как один, уже дней пять небриты, винтовки небрежно болтались на плечах прикладами вверх, а поясные ремни не были не то, что не затянуты, а каким-то чудом еле держались на бёдрах зольдатиков — Савушкин понял, что это дезертиры. Солдаты в строю скованы дисциплиной, и как только от неё освобождаются — ведут себя нарочито бесшабашно, отыгрываясь за многие недели и месяцы армейской муштры, чинопочитания и жёсткой субординации. Знакомо…

Гонведы, увидев шикарный лимузин и четверку гражданских вокруг него — тут же радостно загомонили, перебивая друг друга и поглядывая на машину с хозяйским видом, демонстративно игнорируя каких-то сомнительных штатских, явно случайно оказавшихся рядом с этим чудом автомобилестроения. Савушкин попытался понять, о чём они говорят, но кроме постоянного упоминания «Baszom az anyat, baszom az istenet, baszom a Kristus Mariat»[24] — ничего не разобрал. Наконец, один из мадьяр, постарше, поднял руку. Все остальные гонведы тут же замолчали. Вожак дезертиров откашлялся, подошёл к разведчикам и важно промолвил:

— Uraim, védelmi célokra rekviráljuk az autóját.[25]

Тут же подал голос лейтенант Котёночкин. Тонким дискантом — или вправду волнуясь, или просто малость переигрывая — он произнёс:

— Nem tudod megtenni. Ez az autó a pápai nunciushoz tartozik Magyarországon.[26] — и добавил, понизив голос: — Őszentsége, monsignor Rotta nagyon nem lesz elégedett…[27]

Гонведы тут же мгновенно сникли — куда девалась только что бьющая через край разнузданность и молодецкая лихость бесшабашных ухарей? Кланяясь и что-то бормоча, мадьяры начали пятиться назад, в кусты, и не прошло и минуты — как они все скрылись в зарослях краснотала. Ещё с полминуты, удаляясь, до разведчиков доносился шум сминаемых ветвей — и, наконец, всё стихло. Дезертиры убыли восвояси, не солоно хлебавши…

Савушкин, в изумлении наблюдая всю эту сцену со стороны — сумел по её завершению лишь выдавить из себя:

— Володя! ЧТО ТЫ ИМ СКАЗАЛ!?!? Как?

Лейтенант развёл руками.

— Обыкновенно. Что машина принадлежит папскому нунцию в Венгрии, и что архиепископ Ротта будет ими очень недоволен.

— И всё?

— И всё.

— Твою ж мать!

Котёночкин скромно улыбнулся.

— Мы в Венгрии. Это крестьянская страна. Крестьяне — народ по большей части глубоко верующий — вспомните Польшу. Эти солдаты — те же самые крестьяне, только одетые в мундиры, и для них папский нунций — куда больший авторитет, чем все адмиралы, хоть Хорти, хоть не Хорти, вместе взятые… Крестьяне здесь — католики, это среди горожан всякие протестантские течения в ходу, кальвинизм там, лютеранство, прочие ереси… — Котёночкин пожал плечами, мягко улыбнулся и продолжил: — Я, как только их руки увидел — понял, что есть только один шанс их убедить к нам не лезть. Я им воспользовался — оказалось, в яблочко. Как-то так… — И лейтенант вновь улыбнулся, на этот раз широко и радостно.

Савушкин кивнул.

— Молодец! А я не подумал, решил было уже давать команду на открытие огня…Ладно, давайте уже пожрём!

После обеда разведчики погрузились в «испано-сюизу» и только было выехали на шоссе — как со стороны Жамбека на Сомор, в прямой видимости от их позиции, появилась группа бронеавтомобилей «панар», когда-то французских, а теперь — непонятно чьих, потому что никаких опознавательных знаков, кроме тактических номеров, на их башнях не было. Савушкин бросил Некрасову:

— Витя, отгони машину обратно в кусты, от греха… Понаблюдаем.

За десятком броневиков появилась колонна тяжёлых «манов» — скорее всего, с пехотой. За ними потянулась моторизованная артиллерия, несколько небольших, в десять-пятнадцать единиц, транспортных колонн «блитцев», танковая колонна, состоящая из полутора десятков машин, снова тяжёлые «маны» с пехотой… Более двух часов просидели разведчики в кустах, подсчитывая проходящую технику. Когда за арьергардом колонны, в лице трёх лёгких бронетранспортёров, улеглась снежная завеса — Савушкин произнёс:

— Моторизованная дивизия.

Котёночкин кивнул.

— Или танковая. У них сейчас должна быть страшная нехватка матчасти.

— Но почему на северо-восток? Ничего не понимаю…

Котёночкин почесал затылок.

— Значит, наши наступают от Мишкольца и Эгера на северо-запад, и немцы пытаются закрыть ту дыру, о которой говорил покойный оберст, между Шалготарьяном и Дёндешем. Дефиле у Ипольсега, выход на равнину.

— Согласен. Если бы ещё знать, что это за дивизия прошла…Ладно. Витя, давай на то шоссе, где только что фрицы прошли. Там где-нибудь затаимся и подождём. Не может быть, чтобы у них не было отставших…

Долго им ждать не пришлось. В наступающих сумерках — в декабре темнеет рано — на шоссе из Жамбека показался грузовик — в котором Савушкин с немалым изумлением узнал… нашу «полуторку». Как видно, трофей не пришёлся немцам впрок — машина еле ползла, мотор работал неуверенно, рвано, и остановить дышащий на ладан грузовичок не составило никакого труда. Савушкин, выйдя на шоссе, просто достал из-под пальто «парабеллум» — и тотчас из кабины вывалился до смерти испуганный водитель.

— Ihre Dokumente! — требовательно произнёс капитан, нисколько не комплексуя от того, что был в штатском. В этой ситуации у кого глотка лужёнее и оружие ближе — тот и документы вправе требовать…

Водитель, в чёрной от машинного масла шинели и каком-то невообразимом картузе на драном меху — дрожащей рукой протянул Савушкину свой зольдбух. «Синебрюхоф» — прочёл Савушкин и на мгновение растерялся. Немец — Синебрюхоф? Что за бред? Но последующий диалог всё расставил на свои места. Водитель, бормоча «Эндшульдигунг, их бин хинтер дер колонна цюрюкгеблиген, их верде ин айне штунде ацуфхолен…»[28]с таким рязанским акцентом, что просто ухо резало — столь почтительно заглядывал в глаза штатскому немцу, что Савушкину хотелось от омерзения плюнуть. Ах ты сволочь! И капитан, зло улыбнувшись, бросил:

— Не лебези, Синебрюхов. Никуда тебе не надо спешить, ты уже приехал…

Водитель остолбенел от неожиданности, на его лице отобразилась сложная гамма чувств — закончившаяся тем, что он бухнулся на колени, и, схватив Савушкина за руку, начал целовать его кисть, сквозь рыдания лопоча:

— Плен, плен! Жрать было нечего, мёрли все! Куда было деваться? Я только водитель, это летучка ремонтная, водитель я! Не стрелял в своих! У меня даже и винтовки нет! Простите, товарищ! Христом Богом молю!

Савушкин выдернул руку и, отряхнув её, произнёс:

— Никто тебя убивать не собирается. Живи. Ответь только, что это за дивизия была?

Водитель, растерянно глядя в глаза Савушкину, оторопело промолвил:

— Не убьёте, вправду? Матушка век будет за вас молиться! С-под Рязани я, Юрка Мальков, красноармеец продслужбы… Летом сорок второго под Барвенковым в плен попал…

Савушкин решил прервать это словоизвержение.

— Мальков, что это была за дивизия? Будешь жить, если скажешь!

— А, эта? Моторизованная дивизия «Фельдхернхалле». Перебрасывают на север. Куда-то за Дунай.

Савушкин кивнул.

— Всё. Свободен. Езжай.

Водитель, что-то бормоча, кинулся в кабину, завёл мотор — и через мгновение до того дышащая на ладан «полуторка» рванула в сторону Сомора, как на крыльях.

Котёночкин, подойдя к капитану, спросил вполголоса:

— А не зря вы его отпустили, товарищ капитан? Ведь доложит…

Савушкин кивнул.

— Доложит. Не раньше, чем завтра к утру. А нас уже через час — ищи ветра в поле… Да и что он скажет? Подошёл богато одетый русский с пистолетом, спросил про дивизию… Ни вас, ни машину нашу он не видел. Не, мёртвый он для нас куда опаснее, чем живой… — И, повернувшись к водителю, бросил: — Некрасов, заводи! Ночуем в Бичке!

Как только «испано-сюиза» двинулась на юго-запад — Котёночкин негромко спросил Савушкина, благо, Чепрага попросился на переднее сиденье:

— Товарищ капитан, а мы палку не перегибаем? Не может же нам постоянно везти… И так информации набрали по горло…

— Пунктир надо проверить. Тот участок между Будакеси и Бичке, что был пунктиром обозначен.

— Тогда уж хорошо бы и позицию «Маргит», ту её часть, что от южных окраин Будапешта до озера Веленце.

— Ну вот, ты сам видишь, что работы ещё — конь не валялся…

— А под каким соусом мы будем по прифронтовым территориям шастать?

Савушкин пожал плечами.

— Пока не знаю. Пусть думают, что мы из гестапо. Или по партийной линии комиссия… Машина у нас для этого подходящая.

— Машина да. Но только машина…

— Не скажи. Костюмы наши, пальто, обувь… Всё самого лучшего качества, я такой одежды ни разу в жизни не носил, спасибо Гёзе и нашей милейшей хозяйке…

Котёночкин кивнул.

— Я тоже такие костюмы только в кино до войны видел…

— Значит, так и порешим — мы комиссия по партийной линии. Функционеры НСДАП приехали посмотреть, как вермахт выполняет наказы партии и правительства…

Тут их разговор прервал Некрасов, сухо бросивший:

— Какой-то город. Может, тот Бичке?

Савушкин пожал плечами.

— А бис його видае, как говорит Костенко. Скорее всего он. Давай ищи дом побогаче, там и заночуем…

«Испано-сюиза» въехала во двор действительно богатого дома — каковой, однако, на первый взгляд не подавал никаких признаков жизни. Савушкин, оставив в машине радиста, вместе с Некрасовым и лейтенантом направился в дом — заранее готовя необходимые фразы на венгерском.

Которые, впрочем, ему не понадобились — дом был пуст. Более того, он был вдобавок ещё и явно разграблен, причем варварски — с диванов спорота кожаная обивка, картины вырезаны из рам, столовое серебро разбросано по полу — очевидно, его грузили в спешке, часть вилок и ложек рассыпалась, и их просто не стали подбирать… Савушкин присвистнул.

— Однако, смотри, что твориться…

Котёночкин пожал плечами.

— Полицию собрали в дивизию и отправили на фронт, вот местный криминал и разошёлся…

Савушкин покачал головой.

— Не думаю, что криминал. Смотри, — и, подняв с пола какую-то тряпицу, показал лейтенанту.

— Что это?

Вместо ответа Савушкин развернул трофей — им оказалась нарукавная повязка войск СС.

Котёночкин хмыкнул.

— Дожились немцы. Войска СС уже гражданских грабят… А ведь были элитными частями…

Савушкин махнул рукой.

— Когда это было? Немцы сейчас в свои добровольческие дивизии СС хватают, кого ни попадя. Не удивлюсь, если уже уголовников ставят в строй… Но случившееся нам на руку. Не надо хозяев уламывать — разместимся с комфортом, тут, как я понимаю, и помыться можно… Но сначала — донесение.

Усевшись у письменного стола из морёного дуба, капитан набросал радиограмму и, протянув её Котёночкину, коротко бросил: «Шифруй!» Лейтенант живо перевел три строчки донесения Савушкина в пять колонок цифровых групп — и вопросительно посмотрел на командира. Тот махнул рукой.

— Будем отсюда, всего пятьдесят групп, Чепрага за полторы минуты управится, если с опознавательными и квитанциями — в две. Никакой пеленгатор нас за это время не засечёт…

Вызванный в дом Чепрага, глянув на радиограмму, хмыкнул и, развернув рацию, довольно быстро приготовился к передаче. Савушкин, посмотрев на часы, удовлетворённо кивнул и скомандовал:

— Шесть тридцать. Как в аптеке. Давай, Андрей, дави на ключ!

Радист отстучал донесение, принял квитанцию, а затем принялся лихорадочно записывать на обратной стороне своей радиограммы ответ Центра.

Расшифрованное сообщение командования немало удивило Савушкина, ибо гласило:

ШАНДОРУ. БЛАГОДАРЮ ЗА СЛУЖБУ. ВСЕ ЧЛЕНЫ ГРУППЫ ПРЕДСТАВЛЕНЫ К НАГРАДАМ. С ПОЛУЧЕНИЕМ СЕГО НЕМЕДЛЕННО ОТПРАВЛЯЙТЕСЬ В БУДАПЕШТ, ОТДЫХАЙТЕ И ЖДИТЕ ДАЛЬНЕЙШИХ ПРИКАЗАНИЙ. ТРЕГУБОВ

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день… Их начали беречь? Шо-то в лиси сдохло, как говорит Костенко… Савушкин, ещё раз для верности пробежав текст радиограммы — приказал:

— Сейчас всем спать, мыться-бриться будем уже в Будапеште. Начальство решило отчего-то нас поберечь, так что завтра отправляемся на улицу Тигриш, в наш бункер. — И, повернувшись к Котёночкину, капитан промолвил вполголоса: — На моей памяти такое было только раз, под Корсунем. Баранов нам тогда приказал свернуть поиск и выдвигаться к Днепру, под Канев. Мы думали — передохнуть и наших дождаться, а хрена лысого… Как оказалось — нас планировали задействовать в помощь десанту, который немцы почти целиком перебили в воздухе. Нам тогда чудом удалось уйти. — Помолчав, Савушкин добавил: — Когда начальство начинает тебя беречь — так и знай, дело пахнет керосином. Внезапно вспыхнувшая забота о жизни подчинённых со стороны начальства — очень плохая примета, Володя, это я тебе из личного опыта докладываю…

Глава тринадцатая

Возвращение блудных сыновей в рождественский сочельник сорок четвертого

— Сегодня в оперном дают «Аиду», я не могу её пропустить! — Вера Антоновна, гордо вздёрнув голову, бросила на Савушкина уничижительный взгляд.

Капитан вздохнул. И продолжил:

— Вера Антоновна, сегодня — двадцать третье декабря. У южных пригородов города идут бои. Вы бывали в Эрде? Или Бичке?

— Ну разумеется, бывала!

— Эти города сегодня заняты Красной армией. И вот-вот падёт — если уже не пал — Секешфехервар.

Госпожа Ясберени побледнела.

— Так близко? Не может быть!

— Может. Скажу больше — в ближайшие дни произойдёт окружение Будапешта с окрестностями. Мы были в Бичке, Жамбеке, Херцегхаломе, и видели, что там нет никаких укреплений, способных остановить наши танки. От Мартонвашара до Эстергома они пройдут за два-три дня. А с севера идут войска Второго Украинского фронта, сегодня они вышли на восточный берег Грона. Завтра-послезавтра они захватят Паркань и перережут последнюю железную дорогу между Веной и Будапештом.

— И…И что же мне делать?

Савушкин развёл руками.

— Бежать уже поздно. Но у вас хороший крепкий дом в тихом районе, изрядный запас продуктов, надёжное бомбоубежище; плюс в нём есть гарнизон, который сможет, в случае необходимости, вас защитить… Вам надо просто отсидеться. И уж во всяком случае — никаких опер…

— Ну уж нет! Я сто лет не слышала «Аиду»! К тому же мне нечего боятся, вы ведь отвезёте меня, и доставите обратно, верно? — И Вера Антоновна бросила на Савушкина озорной взгляд. Капитан поперхнулся, чашка чая едва не выпала из его рук. Ну вот что ты будешь делать, женщина в любом возрасте остаётся женщиной, то бишь существом своенравным и нелогичным… Капитан кивнул.

— Хорошо, отвезу и привезу обратно. Но нам нужен будет пропуск на машину — иначе через мост Сечени нам не проехать…

— Адъютант генерала Ослани мне его сейчас привезёт, я заранее этим вопросом озаботилась! — и победно глянула на капитана.

Савушкину осталось лишь молча развести руками.

Через час к воротам особняка генеральши подкатил кюбельваген, из которого вышел лощёный офицер, судя по нашивкам на рукаве — капитан, в щегольской, сшитой по фигуре, оливкового цвета шинели с двумя рядами золотых пуговиц и голубыми кавалерийскими петлицами; его высокие чёрные сапоги, надраенные до ослепительного блеска, явно никогда не знали окопной грязи. Савушкин, наблюдавший за улицей из кухонной кладовой, из которой был выход во двор, к дровяному сараю, в глубине которого притаилась дверь в их бункер — только покачал головой. Тут даже объяснять ничего не надо, сразу видно — генеральский адъютант, холуйское племя…

Вера Антоновна, накинув лёгкую беличью шубку, подошла к воротам, взяла протянутый адъютантом конверт, позволив щёголю в шинели поцеловать руку, перекинулась с ним парой фраз и упорхнула назад — на улице царствовала промозглая стылая сырость, начисто отвергающая саму мысль о каких бы то ни было пеших прогулках. Да, декабрь в Будапеште — скверное время, ничего не скажешь…

— Ну всё, Алексей, пропуск на баронессу Ясберени и её водителя получен. Извольте одеваться!

Савушкин кивнул и только взялся за ручку входной двери — как к воротам особняка подкатил санитарный грузовичок, на котором месяц назад отсюда был вывезен сержант Костенко. Капитан замер в ожидании — и тут же был вознаграждён: из пятнистого «феномена», ковыляя, выбрался не кто иной, как их старшина! Правда, старательно поддерживаемый с одной стороны доктором Берталаном Шавошем, с другой — бывшим садовником генерала Ясберени, а ныне — гонведом медицинский службы, водителем госпитального фургона Анталом Берегфи — но Костенко шёл на своих ногах!

Савушкин, на мгновение оторопев от увиденного, тут же, придя в себя, бросился к входной двери. То, что старшина стоит на своих двоих, пусть даже и с трудом — было настолько замечательно, что капитан готов был от радости петь. Группа снова вместе! И, несмотря на все беды и напасти — они живы!

Впрочем, доктор Шавош несколько поубавил его пыл. Усадив старшину на диванчик в прихожей и услав водителя — он, строго посмотрев на Савушкина, произнёс:

— Még nincs vége. Katonájának egyelőre gondos odafigyelésre van szüksége. Sétálj, egyél, igyál sokat. Nincs terhelés! Egy hét múlva megnézem…[29]

Вышедшая из гостиной Вера Антоновна перевела слова доктора и от себя добавила:

— Алексей, надо спустить вашего коллегу вниз.

Савушкин кивнул и постучал по трубе. Через три минуты на кухне появились Некрасов с Чепрагой — остолбеневшие от неожиданности при виде старшины. Костенко, слабо улыбнувшись, с трудом произнёс:

— Шо замерли? Волоките до кухни. Дэ у вас тут камбуз? Трэба поисты з дороги, у тым госпиталю оно кукурузной кашей кормили… — И, повернувшись к Савушкину, добавил: — Пару дней треба ще полежать, товарищ капитан. А потом буду як огурчик!

Капитан кивнул.

— Побачимо. Ты давай с хлопцами вниз, там у нас свой бункер… Там и поешь. И сразу спать! Я сейчас с хозяйкой всё решу.

Хозяйка в это время негромко общалась с доктором — и, судя по выражению её лица, этот разговор явно был не о соловьях и розах. Савушкин деликатно вышел на кухню, и, решив, что хозяйку не стоит отрывать от беседы с достопочтенным служителем Асклепия — открыв буфет, наложил в миску кусок ветчины в полтора фунта, десяток мочёных перцев, полголовки сыра со слезой, ломоть пшеничного хлеба — и, догнав бойцов, сунул всё это Некрасову, бросив: «Покормите страдальца».

Вернувшись, он застал Веру Антоновну в смятённых чувствах. Хозяйка, волнуясь, взяла Савушкина за руку и произнесла, с почти что мхатовским надрывом:

— Алексей, сегодня должен вернуться мой сын! — И добавила уже обычным голосом, впрочем, довольно встревоженно: — Доктор Шавош сказал, что их дивизию вчера вывели с первой линии обороны и тех, кто остался, отправили в Обуду. Он уверен, что Имре заедет домой…

Савушкин пожал плечами.

— Если надо — мы уедем, тут, недалеко, на Аттила утца, я видел заброшенный дом, мы можем пока там залечь.

Госпожа Ясберени метнула в него взгляд, полный негодования.

— Как вы могли так подумать? — И, уже спокойнее, добавила: — Вы останетесь здесь. Просто первые день-два вам желательно не выходить из убежища…

Савушкин кивнул.

— Само собой.

— И ещё, Лёша. Вашего унтера доктор привёз не просто так. В госпиталь зачастили чины гестапо, допрашивают персонал. Доктор говорит — ищут русских десантников, раненных в бою в парке Хорваткерт. Это значит, что кто-то вас видел, когда вы уходили оттуда…

Капитан пожал плечами.

— Мы добрались до вашего дома мало что не к полуночи, причем шёл дождь со снегом, тьма стояла египетская… Вряд ли нас кто-то видел у ваших ворот.

Хозяйка вздохнула.

— Очень на это надеюсь. Но теперь я в смятении — что делать с нашей поездкой в оперу?

Савушкин в изумлении поначалу даже не нашёлся, что сказать. Какая, к чертям собачьим, опера? Сын с фронта приезжает! Хотя, может быть, у мадьяров это как-то по-другому работает… Капитан развёл руками:

— Вера Антоновна, это уж вам решать. Я, на всякий случай, костюм вашего садовника накину — вы говорили, что именно в нём он возил вас, когда генерал бывал в отъезде?

— Да¸ наденьте, и будьте готовы. Начало в семь, выехать надо в шесть, самое позднее…

Но выехать баронессе в этот день никуда не удалось — в начале шестого, уже в темноте, к дому подъехал дребезжащий, как ведро с болтами, грузовик. Савушкин, по привычке наблюдавший за улицей из маленького окошка кухонной кладовой — увидел синие огни машины, остановившейся у ворот, и внимательно всмотрелся в темноту. Сначала он ничего не увидел, кроме неясных теней — но вскоре над входной дверью зажегся фонарь, скупо осветивший крыльцо и прилегающую часть двора. Капитан узрел венгерского офицера в крайне удручающем виде — радикально отличающегося от давешнего адъютанта. На ногах этого пришельца были какие-то жуткие рваные опорки, перевязанные проволокой, одет он был в грязные и рваные галифе, короткую десантную куртку, истерзанную в клочья; на голове оборванца была серая немецкая кепи, которую рачительный хозяин вряд ли одел бы на огородное пугало — и лишь донельзя истрёпанная портупея с кобурой, носимой на немецкий лад, слева от пряжки, да венгерская кокарда на кепи позволяли думать, что это не бродяга и не военнопленный… Три жёлтые лычки, нашитые на рукаве, и звёзды на петлицах куртки позволяли думать, что этот пришелец — не кто иной, как капитан Ясберени; впрочем, выбежавшая на крыльцо хозяйка дома развеяла все сомнения Савушкина на этот счет.

— Имре, сыночек! Ты приехал!

Офицер остановил мать, пытавшуюся бросится ему на шею, что-то пробормотал и, устало шатаясь, вошёл в дом. Савушкин, держа в поле видимости дверь во двор, куда ему надлежало скрыться при первой возможности — всё же задержался в кладовой, чтобы послушать диалог матери с сыном. Он понимал, что выглядит это не очень прилично, но сын был вернувшимся с фронта венгерским офицером — поэтому капитан наступил на горло правилам приличий. На войне не до этикета…

— Мама, пусть Жужа наберёт горячую ванну. Последние восемь дней я не снимал мундир и сапоги, спал, если удавалось, в этой куртке, завернувшись в брезент орудийного чехла…

— Жужи нет, она уехала к себе, на Чепель. Я сама наберу тебе ванну!

— Хорошо. Обмундирование собери в мешок и сожги в печи, там вши кишмя кишат… Держи его от себя подальше.

— И сапоги?

— И сапоги. Хотя это уже не сапоги… Достань мой халат, не шёлковый, а тот, тёплый… И мою форму, ту, что я пошил в сороковом, она в моём шкафу, кажется… И пока я буду принимать ванну — приготовь что-нибудь поесть. У тебя есть продукты?

— Есть, сыночек, всё есть! Дедушка в конце ноября прислал целую машину солений, копчёностей, вина… ну ты его знаешь. Нам до весны хватит! И советские тоже привезли консервы… — Тут Вера Антоновна сбилась и замолчала.

Имре равнодушно бросил:

— Я помню, ты говорила про большевиков. Всё, я пошёл в ванную. Полчаса меня прошу не беспокоить…

Савушкин озадаченно почесал затылок. Хм, однако… Известие о том, что неведомые большевики всё ещё в его доме — нисколько не возмутило капитана Ясберени. Это тем более странно, что месяц назад он готов был мчаться в контрразведку и только что не лично разорвать их на части… Что твориться, однако… Ладно, это дела семейные — ему же пора скрыться в ночи, как и полагается дисциплинированному призраку…

Спустившись в подвал, Савушкин застал там мирно храпящего Костенко, Некрасова, любовно чистящего свою «свету», и Чепрагу с лейтенантом, внимательно прослушивающих эфир — причем радист крутил верньеры, а Котёночкин, одев наушники, «просеивал частоты», как он называл свой поиск радиопереговоров.

Капитан, подойдя к парочке радиолюбителей, спросил:

— Ну, что слыхать?

Радист тут же отключил питание, Котёночкин, сняв наушники, доложил:

— Севернее Будапешта наши вышли на реку Ипель и восточный берег Грона, юго-западнее — заняли Секешфехервар. Судя по всему, кольцо вокруг Будапешта — вопрос уже не дней, а часов…

— Это сводка. А что в полях слышно?

Лейтенант пожал плечами.

— Примерно в этом же ключе. Немцы пытаются контратаковать у Ипольсега, третья и шестая танковые дивизии, и дивизия «Сент-Ласло» — но безрезультатно. Их командиры докладывают наверх о полном крахе венгерской армии и больших потерях, мадьяры батальонами перебегают на нашу сторону или массово дезертируют… Да, наши знакомцы по Варшаве обозначились, бригада Дирлевангера.

— И где они?

— Командование группы армий попыталось этими мясниками закрыть брешь в межгорном дефиле севернее Дуная, на участке от Ноградверец до западной оконечности гор Бержень. Как только наши перешли в атаку — первый батальон бригады, набранный из заключённых-коммунистов, перебил офицеров и перешёл на нашу сторону. Остальные батальоны, из уголовников — просто разбежались по лесам, наши их сейчас там ловят. В общем, убийцы — не солдаты…

Савушкин кивнул.

— Давно известная истина. — Помолчав, промолвил: — Я бы их не ловил, я бы их прямо там, в лесу, живьём закапывал. За то, что они сделали с Варшавой… Жаль, нельзя. — Капитан вздохнул и продолжил: — Так, время сеанса. Две недели нас не беспокоили, из чего делаю вывод — отцы-командиры замышляют для нас что-то небывалое. Гитлера в плен взять, например…

— Так и возьмём. — Оторвавшись от чистки винтовки, флегматично бросил Некрасов.

— Жаль, в Разведупре не знают, что у них служит такой отчаянный ловец нацистских главарей — а то бы война уже полгода, как закончилась бы… Ладно, Андрей, запускай свою шарманку.

— Есть, товарищ капитан! — И Чепрага включил радиостанцию.

Ровно в шесть тридцать радист поднял руку и, внимательно вслушиваясь в эфир, начал записывать колонки цифр. Поначалу Савушкин смотрел на это спокойно, но когда шифровка потребовала второго листка из блокнота — почувствовал холодок в спине. Накаркал на свою голову, Нострадамус чёртов…

Закончив приём и отстучав квитанцию, Чепрага молча протянул листки со своими записями лейтенанту. Тот, покачав головой, открыл свой шифроблокнот и занялся расшифровкой сообщения Центра, время от времени что-то про себя бормоча. Впрочем, рука у лейтенанта была набита — расшифровка распоряжения Центра заняла у него всего пятнадцать минут. Но как только он собрался прочесть расшифрованный текст капитану — в дверь их убежища постучали. Савушкин от неожиданности вздрогнул, его рука рефлекторно потянулась к кобуре — но тотчас же опустилась: стучаться в эти двери мог только один человек, вряд ли способный причинить им хоть какой-то вред…

И точно — дверь приоткрылась и показалась Вера Антоновна, донельзя смущённая своим вторжением. Виновато улыбаясь, она произнесла:

— Лёша, я бы попросила вас и Володю подняться наверх, в гостиную. Если это вас не затруднит…

— Нисколько не затруднит. — Савушкин решил не спрашивать у хозяйки дома о цели сего действа. Надо подняться — значит, подымимся, а там разберемся…

Когда вместе с Котёночкиным в сопровождении милейшей Веры Антоновны они вошли в гостиную — то обнаружили там сына хозяйки, одетого в новенький, с иголочки, капитанский китель, брюки навыпуск и до блеска надраенные ботинки. Впрочем, безупречно пошитая и тщательно выглаженная форма резко контрастировала с его потемневшим обмороженным лицом, обожжёнными волосами и землисто-серыми кистями рук с чёрными обломанными ногтями, странно и неестественно выглядевшими на фоне кипенно-белых манжет. Увидев вошедших разведчиков, сын хозяйки встал, щёлкнул каблуками и произнёс сиплым простуженным голосом — стараясь, впрочем, говорить уверенно и чётко:

— Капитан Ясберени Имре, командир тридцать второго пехотного батальона пятой запасной пехотной дивизии венгерской армии.

Савушкин кивнул, и, в свою очередь, представился:

— Капитан Алексей Савушкин, командир разведгруппы второго отдела Разведывательного управления Генштаба Красной армии. — И молча кивнул своему заместителю. Тот не замедлил произнести:

— Лейтенант Владимир Котёночкин, заместитель командира разведгруппы второго отдела Разведывательного управления Генштаба РККА.

Сын хозяйки, указав на кресла вокруг журнального столика — промолвил:

— Что ж, рад знакомству. Прошу садиться. Думаю, пришло время нам поговорить…

Глава четырнадцатая

Иногда сюркебарат из Бадачони бывает очень кстати, несмотря на излишнюю кислотность и не очень удачный год сбора урожая…

— Мама, я бы попросил тебя остаться. — Венгерский капитан указал хозяйке дома на кресло, а затем добавил: — Это касается тебя в первую очередь… — Повернувшись к присевшим на диван разведчикам, спросил: — Когда в последний раз вы видели моего отца?

Савушкин осторожно, тщательно подбирая слова, ответил:

— Шестнадцатого октября, на партизанском аэродроме в Брезно. Вместе с генералом Зичи он сел в наш самолёт и вылетел в Москву. Как нам сообщили — добрался благополучно.

Венгр удовлетворённо кивнул и произнёс:

— Значит, в гестапо действительно что-то знают… Версия о пропаже без вести на берегу Ипеля их не удовлетворила. — И хозяйке дома: — Мама, в нашем доме, вполне возможно, скоро появится гестапо. — Повернувшись к разведчикам, добавил: — Это, насколько я понимаю, касается и вас.

Савушкин кивнул.

— Возможно. Но, думаю, гестаповцам очень скоро будет не до вашего семейства. Красная армия в Секешфехерваре и ведёт бои за Паркань.

— Знаю. Три дня назад мой батальон оставил Леткеш, а вчера немцы были окончательно отброшены от дефиле у Ипольсега. Советы теперь имеют сплошной фронт от Хатвана и Ваца до устья Грона по северному берегу Дуная… — Впрочем, меня это уже не касается. — Отрешенно добавил Имре.

— Вы… Дезертируете? — Осторожно спросил Котёночкин.

— Давайте на «ты», во-первых. Офицеры всегда на «ты», во всяком случае, в венгерской армии. А во-вторых, не дезертирую, а убываю на лечение.

— На лечение? — в один голос изумлённо спросили Савушкин и его лейтенант.

— Именно. Венгерский устав это позволяет.

Тут в разговор вмешалась хозяйка дома:

— Но, сынок, а что скажет Йожеф?

Имре саркастически ухмыльнулся.

— Ничего не скажет, мама. По той простой причине, что генерал Кишфалуди на третий день после прибытия на фронт снял с себя обязанности командира дивизии и убыл в Шопрон — лечить разыгравшуюся подагру. Кстати, принявший на следующий день командование дивизией полковник Генерального штаба Шандор Андраш поступил аналогично — объявил себя больным и сложил с себя обязанности комдива. Сейчас дивизией командует капитан Тёкёли Лайош — а мог бы и я, если бы выказал такое желание… Впрочем, «дивизия» — это очень громко. Если в ней наберётся три сотни солдат первой линии — то я сему немало подивлюсь… В моём батальоне после выхода из боёв наличествует двадцать четыре бойца в строю первой линии и тридцать девять в подразделениях обеспечения — миномётчики, повара, подносчики боеприпасов, санитары… Но не это причина моего решения оставить ряды армии.

— А какая? — Поинтересовался Котёночкин.

Имре тяжело вздохнул.

— Я больше не хочу иметь ничего общего с этой войной. Когда я написал прошение о переводе в действующие войска — то полагал, что буду защищать Родину от нашествия врага. От большевиков и румын. Которые, как я тогда думал, есть самые страшные враги Венгрии и венгров. Как оказалось — я ошибался… Самые страшные враги венгров — это немцы. Немцы и те венгры, что готовы сжечь всю Венгрию в костре этой войны, лишь бы берлинский хозяин потрепал их по щеке…

Савушкин, деликатно прокашлявшись, негромко спросил:

— Может быть, пояснишь свою мысль?

Имре кивнул.

— Конечно. — И собравшись с мыслями, продолжил: — Когда я прибыл в дивизию и принял двадцать вторую роту истребителей танков — ситуация была скверной, но не безнадежной. Мы занимали позиции на юго-восточных склонах гор Бержень, у меня было три офицера и сто пятьдесят семь гонведов, семь противотанковых орудий и полторы сотни «панцерфаустов». Не все, конечно — но многие солдаты были готовы сражаться. Десятого ноября Советы атаковали нас — но нам удалось отбить эту атаку, и даже поджечь два танка. А одиннадцатого начался ад… Танки красных прорвались к Надьвараду — и нам пришлось спешно сниматься и отступать к Хатвану. По дороге нас атаковала авиация — штурмовики Советов ходили по головам, расстреливая нас с высоты десять-двенадцать метров, и выливая на наши колонны белый фосфор — от которого горели даже камни… Стрелять по ним не имело смысла — как говорили опытные зенитчики, эти самолёты были бронированы и огонь наших пулемётов был для них, как горох об стенку… Многие венгерские солдаты и офицеры не выдержали и разбежались по окрестностям, некоторые — перебежали к большевикам. Двенадцатого декабря меня назначили командовать батальоном — прежний его командир вместе с двумя сотнями своих гонведов накануне перешёл на сторону противника. Я принял батальон на марше, под огнём — но всё равно был готов сражаться, как и многие мои гонведы. То, что Советы оказались сильнее нас — всего лишь превратности судьбы, обычное на войне дело. Отступления и поражения в боях — перипетии войны, думаю, вы тоже пережили такое… — И венгр посмотрел на разведчиков. Савушкин молча кивнул. Тогда Имре продолжил: — Гораздо хуже — это то, как к нам стали относится наши «союзники». Немцы решили, что венгерская армия более не боеспособна, и не может далее существовать, как единый военный организм. Какие-то венгерские дивизии — «Сент-Ласло», десятую, двенадцатую пехотные, обе танковые и гусарскую — они решили сохранить, большинство же остальных побатальонно придали своим частям. Мы перестали быть венгерской армией, став придатком германской… Хуже того — мой батальон, приданный немецкой шестой танковой дивизии, три дня после этого не получал вообще никакого довольствия, немцы попросту не озаботились этим. Дошло до того, что в Балашшадьярмате я отдал приказ реквизировать продукцию трех пекарен — нам просто не было чем кормить гонведов. На исходе третьего дня в расположение батальона прибыли две полевые кухни с прокисшим гороховым супом — это всё, чем нам соблаговолил помочь наш союзник. Одновременно с этим старший адъютант батальона доложил, что в тылу наших позиций расположились несколько немецких пулемётных расчетов. По простоте душевной я решил, что это для поддержки нашей обороны — боже, как же я был наивен… Когда на следующий день Советы, разметав позиции нашего соседа справа, сводного полка двенадцатой венгерской дивизии, прорвались к Кишалагу — это уже предместья Будапешта — я приказал батальону отойти на восточную окраину Алага, и восстановить локтевую связь с двенадцатой дивизией. Как только колонна батальона выбралась на шоссе — по нам тут же открыли огонь немецкие пулемёты!

— Немецкие? — Удивлённо спросил Савушкин.

— Именно так. Мои миномётные расчеты смогли подавить огонь, троих уцелевших немцев привели ко мне. Один из них, пожилой унтер, сообщил мне, что у них был приказ — расстреливать бегущих венгров, не позволять им оставить позиции. Вы понимаете? Мы даже не имели права на манёвр! — Имре яростно скрипнул зубами и продолжил: — Я сумел дозвониться до штаба шестой дивизии — там мне сказали, что это всего лишь трагическая ошибка, что мой батальон должен занять позиции у Алага, где нас будет поддерживать дивизион штурмовых орудий. Но веры немцам у меня уже не было…

На следующий день все батальоны нашей дивизии передали в подчинение девятого горнострелкового корпуса СС. Нам приказано было отойти к Вацу — где держала оборону тринадцатая немецкая танковая дивизия. Пятнадцатого декабря мы двинулась на северо-запад. Двинулись пешком — машин для переброски батальона немцы не дали, мотивируя это тем, что транспорт нужен для снабжения танковых частей. Но очень скоро я увидел, что это за «снабжение»… — И Имре саркастически усмехнулся. — В Дунакеси мы натолкнулись на фазанью ферму, которую грабили немцы. Десятка полтора солдат рубили головы фазанам, ещё с десяток грузили тушки птиц в грузовики. Тут же, у ворот, лежали трупы владельцев фермы — жены и мужа Жолт — наш старший адъютант до войны жил в Дунакеси и лично знал их, он же опознал трупы… Очевидно, хозяева не давали разрешения немцам на реквизицию птицы — и поэтому были просто убиты…

Первым желанием моим было развернуть батальон в боевую линию и расстрелять мародёров и убийц — но я сдержал себя: этим я поставил бы моих солдат в сложное положение и подвёл бы их под военно-полевой суд. Но для себя я решение принял…

— Решение убыть на лечение? — спросил Котёночкин.

— Решение во всём этом больше не участвовать. — Отрубил Имре. И уже мягче добавил: — Я не дезертир. Я просто воспользовался своим правом, правом венгерского офицера… Если бы мы сражались за Венгрию — я бы даже не думал об этом. Но сейчас мы воюем за то, чтобы немцы могли безнаказанно грабить мою страну, вывозить в Германию нашу нефть, пшеницу и алюминиевое сырье — и именно для этого им нужна линия обороны по Дунаю. А сколько погибнет гонведов и мирных жителей — им плевать. Они решили, что Будапешт должен стать крепостью — город, в котором почти миллион гражданских лиц и сотня госпиталей! Даже мерзавец Салаши — и тот готов был объявить Будапешт открытым городом — но Гитлер настоял на обратном… Немцам плевать на архитектуру нашей столицы, на его красоты, на его мосты — для них это всего лишь скопление каменных строений, пригодных к обороне… Они готовы сравнять жемчужину Дуная с землёй — лишь бы продолжить свою войну, которую они уже давно проиграли…

Тут хозяйка дома негромко перебила монолог своего сына — обращаясь ко всем, сидящим за столом, офицерам:

— Мальчики, может быть, по бокалу вина?

Имре кивнул.

— Сюркебарат, если можно. Осталось ещё вино сорокового года?

Вера Антоновна виновато посмотрела на сына:

— Только сорок второго. Год был сырой, солнца не хватило, но дедушка всё равно очень старался…

Имре вздохнул.

— Жаль… Неси, что есть, и прискорбно, что кончился урожай сорокового — отменный был год, для вина — просто волшебный… — И. вновь повернувшись к Савушкину, промолвил: — Но фазанья ферма — это был не конец. Когда я прибыл в штаб тринадцатой танковой дивизии, доложить о прибытии и получить свой сектор обороны — то прямо во дворе увидел «блитц», с которого немецкие солдаты сгружали здоровенный свёрток, метров в пять длиной. Немцы были довольно пожилыми и крайне неловкими — и в результате их суеты и несогласованности действий свёрток развернулся. Каково же было моё удивление, когда я узнал в нём персидский ковёр из королевского дворца в Гёдёллё, который очень хорошо помнил! Нас ведь в школе возили на экскурсию в этот дворец каждый май… Немцы украли этот ковёр! Приказ выкрасть ковёр из дворца, как я узнал позже, отдал лично командир дивизии генерал Герхард Шмидхубер. Это ведь не просто ковёр, это национальное достояние венгерского народа… Вот почему вчера, когда мой батальон приказом по корпусу был выведен в резерв на доукомплектование — я подал прошение об оставлении части в связи с болезнью. Мне отвратительна эта война за германские интересы, я не хочу больше иметь с ней ничего общего. Не хочу помогать немцам, которые считают Венгрию своей собственной кладовой и просто грабят нас. Всё, хватит…

— И куда вы теперь с мамой? — поинтересовался Савушкин. Имре пожал плечами:

— К деду в поместье в Надьважони. Это в Бадачони, на северном берегу Балатона.

Савушкин кивнул.

— Да, твоя мама говорила. Но для этого вам надо проехать через Секешфехервар, мимо озера Веленце. А там сейчас Красная армия…

Имре махнул рукой.

— Я в тех местах учился ездить на машине. Мы с отцом часто выезжали на выходные на Балатон, и кружили по окрестностям. Пакозд, Гардонь, Ловашберень, Варпалота — эти города мы объездили вдоль и поперёк. Думаю, мы сможем просочится через боевые порядки Советов… Сейчас зима, темнеет рано, два-три часа — и мы на месте.

Савушкин кивнул.

— Предположим. Ну, а дальше?

Имре пожал плечами.

— Пока не знаю. Знаю только одно — в этом подлом кровавом кошмаре я больше не участвую…

Тут из кухни появилась хозяйка дома, держа в руках поднос с графином и тремя высокими бокалами. Улыбнувшись, она произнесла:

— Прошу освежится!

Имре взял кувшин, разлил по бокалам вино, и, посмотрев свой бокал на свет и осторожно поднеся к лицу — вдохнув аромат напитка, промолвил:

— Вполне приличный сюркебарат. — И, осмотрев своих собеседников, добавил: — Что ж, предлагаю выпить. У большевиков, как я слышал, принято пить за победу?

Савушкин покачал головой.

— Обычно — да. Но сегодня я предлагаю выпить за Венгрию.

Имре хмыкнул.

— Странно это слышать от людей, которые прибыли в Будапешт, как враги Венгрии…

Тут в разговор включился лейтенант Котёночкин. Немного волнуясь, он, взяв свой бокал, произнёс:

— А вот сейчас ты не прав, Имре. Мы не враги Венгрии. — Помолчав, продолжил: — И мы здесь не для того, чтобы нанести вред венгерскому народу.

— А зачем же? — озадаченно спросил венгерский капитан.

Котёночкин, глянув на так же немало удивлённого Савушкина, улыбнулся, достал из кармана так и не вручённую командиру расшифровку радиограммы Центра — и, положив её на стол, спросил у венгра:

— Как ты думаешь, мосты через Дунай — нам, Красной армии, нужны? При том, что мы имеем несколько переправ ниже Чепеля, захватили немаленькую территорию между Дунаем и Балатоном и сейчас продвигаемся на запад от Будапешта, а в ближайшие часы займём Эстергом?

— Думаю, что не очень,

— Совсем не нужны. Нам было бы лучше, если бы их не было. Они пока нужны немцам — чтобы маневрировать войсками между Будой и Пештом. Но куда больше они нужны венграм — потому что они органическая часть вашей столицы, артерии Будапешта.

— Согласен, — кивнул Имре.

— Так вот. По сведениям нашего командования, все семь будапештских мостов через Дунай в ближайшее время будут подготовлены немцами ко взрыву. И перед нами поставлена задача — не дать немцам этого сделать. — Помолчав, промолвил: — И теперь ответь — кому нужно спасение будапештских мостов? Нам или венграм?

Венгр озадаченно пожал плечами.

— Если честно, я ошеломлён. И не знаю, что сказать…

Котёночкин улыбнулся.

— А не надо ничего говорить. Как уже сказал мой командир — давайте выпьем за Венгрию! — Немного помолчав и собравшись с мыслями, продолжил: — Ваша армия пришла в наш дом, как грабители и убийцы, как пособники немецких фашистов. Поэтому мы здесь. Мы, Красная армия, пришли в Венгрию — покарать насильников и убийц, уничтожить врага, поднявшего оружие на наших близких и родных, на наших женщин и стариков. И мы его покараем. Но венгерский народ нам не враг. — Явно волнуясь, лейтенант остановился, перевёл дыхание, и, уже более уверенно, продолжил: — Двадцать третьего февраля сорок второго года товарищ Сталин в «Правде» писал — и я повторю его слова: «Опыт истории говорит, что гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство германское остаётся». Хорти и салаши приходят и уходят — а венгерский народ останется. И мы возьмем Будапешт, мы освободим Венгрию от власти мерзавцев и негодяев, втянувших её в эту войну — а после этого мы протянем руку дружбы венгерскому народу. С которым хотим и будем жить в мире и согласии. За Венгрию!

Савушкин кивнул.

— Хорошо сказал, лейтенант! В точку! За Венгрию!

Они выпили, Имре, покачав головой, промолвил:

— Высоковата кислотность. Дождливый был год, винограду не хватило солнца… — Вздохнув, поставил бокал на стол и сказал: — Посмотрим, какой будет эта ваша новая Венгрия. Прошлая война закончилась тем, что две трети Венгерского королевства победители раздали своим союзникам, вместе с проживающими там венграми, это и по сей день — незаживающая рана для мадьяр, из-за мерзости Трианона Хорти пошёл за Гитлером… Увидим, какая Венгрия получится у вашего Сталина… — Посмотрев на часы, Имре добавил: — Не смею более вас отягощать своим присутствием, завтра на рассвете мы уезжаем. Мама, подготовь всё необходимое для поездки. Папина машина на ходу?

Вера Антоновна, немного смутившись, ответила:

— Да, на ходу. Ребята брали её на два дня, но вернули в целости и сохранности, и даже бензина — полный бак…

Имре кивнул.

— Ну вот и славно. Тогда — честь имею! Мама, пошли, пусть наши гости отдохнут от нашего общества.

Вера Антоновна, собравшись уже было уходить — остановилась на пороге, обернулась и промолвила:

— Мы оставляем дом на вас, мальчики. Очень надеюсь, что вы не устроите тут притон и не станете курить в комнатах. Дюла этого очень не любил и всегда запрещал гостям курить, даже своим старинным приятелям из Людовики[30]… — Помолчав, добавила: — Когда мы вернемся, я проверю винный погреб. И если будет большая недостача — берегитесь, я напишу жалобу коменданту Будапешта! Не забывайте, я знаю ваши фамилии и воинские звания… — И улыбнулась, давая понять, что это шутка.

— Русскому кусРуоменданту Будапешта? — поинтересовался Савушкин.

— Именно ему. Когда вы займёте город — вы же назначите своего коменданта? Вот ему и напишу, благо, писать по-русски я не разучилась… — Вздохнула и произнесла: — Счастливо оставаться, мальчики. И постарайтесь выжить…

Как только хозяйка дома с сыном покинули гостиную — Савушкин спросил у своего заместителя:

— Володя, что ты нам нёс по поводу мостов?

Котёночкин улыбнулся.

— Чистую правду. Вот, почитайте… — И протянул капитану листок с расшифровкой. Савушкин взял бумагу и с изумлением прочёл:

ШТЕФАНУ. МОСТЫ ЧЕРЕЗ ДУНАЙ В БУДАПЕШТЕ ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО ГОТОВЯТСЯ НЕМЦАМИ К УНИЧТОЖЕНИЮ. ВЫЯСНИТЕ ВОЗМОЖНОСТЬ ПРЕДОТВРАЩЕНИЯ ПОДРЫВА. ТРЕГУБОВ

Глава пятнадцатая

Тревожное Рождество сорок четвертого в Будапеште

— Артиллерия? — встревоженный голос лейтенанта разбудил Савушкина. Капитан открыл глаза, прислушался — и изумлённо посмотрел на Котёночкина.

— Откуда? Да ещё малых калибров?

— Давайте наверх поднимемся?

Савушкин взял с табурета часы, посмотрел. Однако, шесть пятнадцать утра… Решительно встал, кивнул лейтенанту — дескать, давай, одевайся! — и, быстро натянув на себя брюки с ботинками и серую хозяйскую блузу, двинулся к выходу.

Артиллерия била не переставая, хотя особенно и не частила — причём, судя по звуку, это были танковые пушки. Наши? Уже в Будапеште? Не может этого быть… Котёночкин, тоже прислушавшись к адской какофонии на юго-западе — уверенно произнёс:

— Танковые орудия. Выстрел резкий и звонкий, без шлейфа.

Савушкин кивнул.

— Танковые. И километрах в пяти, от силы.

— Наши?

— Или немцы по нашим лупят. Тут у них полно танков, по всем скверам расставлены, не столица Венгрии, а танкоград какой-то…

— Не, не похоже. У «пантер» звук выстрела глухой, из-за длинного ствола.

— Ладно, не будем гадать. Если хозяева наши не уехали — попросим милейшую Веру Антоновну её знакомому генералу позвонить, пусть прояснит ситуацию…

Войдя через кухню в гостиную, они застали хозяйку и её сына, уже собравшихся в дорогу, что называется, «на чемоданах» — но пребывающих в полном смятении. Орудийная стрельба там, куда они должны были ехать — остановила их почти у порога.

Имре, внимательно вслушивающийся в звуки боя — кивнув разведчикам, промолвил:

— Ваши.

Савушкин кивнул.

— Насколько я понимаю, на юго-запад — ни на Будаэрш, ни на Тёрёкбалинт, не говоря уже об Эрде — вам уже не проехать…

— Похоже на то. Но, может быть, удастся выехать на запад, на Будакеси, и через Херцегхалом и Бичке всё же добраться до Мора, просёлочными дорогами — до Веспрема, а от него до Надьважони — рукой подать? Я говорил, что хорошо знаю западные окраины Будапешта…

— Дело хозяйское. Но, может быть, наша хозяйка позвонит своему знакомому генералу? Кажется, Ослани? Генерал-то всяко больше знает об обстановке вокруг Будапешта… — и Савушкин бросил взгляд на Веру Антоновну. Та нерешительно ответила:

— Корнель, я думаю, сейчас занят… Да и ещё семи нет, может быть, они вообще ещё спят… Неприлично телефонировать в такую рань…

— Вера Антоновна, артиллерийская стрельба в будайских пределах и танки в Келенфёльде — вот что неприлично… Звоните, я вас прошу! Речь идёт о вашей безопасности!

— Хорошо, вы меня убедили… — с этими словами госпожа Ясберени сняла телефонную трубку, набрала номер и через минуту, показавшуюся Савушкину вечностью — произнесла: — Bea, jó reggelt! Kérjük, hívja meg Corneille-t telefonon.[31]— И, прикрыв микрофон трубки ладонью — негромко произнесла: — А они и не спят, жена Корнеля взяла трубку, хотя обычно это делает её горничная, Агнеш… Чудны дела твои, Господи… — Тут в трубке послышался мужской голос, и Вера Антоновна тотчас же защебетала на венгерском, причём так быстро, что Савушкин после нескольких попыток оставил даже саму мысль понять, о чём она говорит — лишь изредка улавливая знакомые географические названия. Да, двадцать четыре года в Венгрии — это срок…

Разговор был долгим, причём Вера Антоновна, жестом попросив у сына лист бумаги и карандаш — кое-какие реплики своего корреспондента старательно записывала, при этом выражение её лица с каждой записью становилось всё более озабоченным. Наконец, попрощавшись со своим невидимым визави — она положила трубку и, вздохнув, промолвила:

— Советы в Будапеште…

— А подробнее? — спросил Имре.

— Сейчас всё расскажу. Корнель, кстати, тоже покинул армию для лечения — впрочем, мне он сказал, дословно, что не намерен разрушать собственную военную карьеру, смирившись с собственной участью. Его хотели назначить заместителем командира первого армейского корпуса — но он отказался. И я его понимаю — ему бы пришлось служить под началом Ивана Хинди, а это… как бы это правильнее сказать… совсем не комильфо для офицера и дворянина. Дюла презирал этого выскочку, Хинди, говорил, что этот бесчестный и беспринципный негодяй ради карьеры отца родного предаст…

— Русские в Будапеште. — Напомнил Савушкин.

— Да-да, сейчас я вам всё расскажу. Корнель сказал, что уже вчера к закату советские танки были замечены у трамвайного депо Сепилона.

— Будапештского городского трамвая? — Удивлённо переспросил Савушкин.

— Да. Это в пяти примерно километрах от королевского замка. Штаб первого корпуса, который находился в монастыре Сионской Божьей матери, покинул монастырь — у его стен тоже появились советские танки. Они же были замечены на шоссе Хидегкути. Двести шестой зенитный дивизион со всеми шестнадцатью орудиями перешел на сторону Советов в районе севернее Эрда. Зенитная батарея на Чиллиберк сдалась русской пехоте, которая к обеду добралась до станции зубчатой железной дороги на Сечени-Хедь. Русские вместе с остальными пассажирами сели в вагон и отправились к конечной остановке восемьдесят первого трамвая в Зуглигете.

— Советы в Зуглигете? Не может быть! — Воскликнул Имре.

Вера Антоновна пожала плечами.

— Это по словам Корнеля. Не вижу причин ему не доверять. Он также сказал, что русские на фуникулёре вместе с горожанами добрались до Швабского холма, а на вершине Яношхедь установили красный флаг.

Тут в разговор вмешался Савушкин. Покачав головой, он произнёс:

— Не думаю, что речь идёт о чём-то серьезном. Это просто разведка — десятка полтора танков и пару рот пехоты, может быть, какие-то кавалерийские разъезды. Никто не будет затевать штурм города, до отказа набитого войсками — мы одних танков в округе видел штук сто, бронетранспортёры по всем углам стоят, кавалерия вон бивак в парке у Южного вокзала разбила… Нет, это не штурм города. Это разведка.

Вера Антоновна пожала плечами.

— Тем не менее. Но это ещё не всё. Вчера к вечеру советские танки дошли до Ясфалу и подбили паровоз последнего поезда из Эстергома в Будапешт, по той ветке, что идёт вдоль Пилишских гор… Пассажиры поезда разбежались по окрестностям. Корнель сказал, что прямое железнодорожное сообщение с Веной более невозможно — дорога на Вену находится под обстрелом в районе Пилишфёрёшвара. — Сверившись со своими записями, хозяйка продолжила: — Сегодня утром русские танки достигли Татабаньи, Тарьана, Сомора, Дага и Чольнока и пересекли шоссе Будапешт — Эстергом примерно на полпути между городами. И только что Советы заняли Пилишчабу — Корнель сам звонил туда, дежурному офицеру зенитного полка, и ему ответили по-русски… Вот такие новости… Ах, да. Ещё кое-что. Вчера вечером из Будапешта в Эстергом было отправлено гестапо. Так что теперь в наш дом уже точно они не придут… Из города бегут нилашисты, тысячами. Всё шоссе на Сентендре забито их машинами и автобусами. А как они кричали на своих митингах «Будапешт останется венгерским!»…

— Понятно, — бросил Имре. И, покачав головой, произнёс: — Как я понимаю, выехать из Будапешта можно только на север, вдоль Дуная, по шоссе на Сентэндре, и далее на Эстергом. Кстати, мама, что генерал Ослани говорил про Эстергом?

— Они через час туда выезжают; как ты верно заметил, через Сентэндре. Корнель говорит, что офицерское собрание двадцать третьей резервной дивизии, которая расквартирована в Эстергоме, приняло решение капитулировать, но Советы пока до города не дошли. Так что есть шанс через мост Марии-Валерии перебраться на северный берег Дуная… Только нам это зачем? — Хозяйка дома развела руками, а затем, помолчав, продолжила: — Впрочем, Корнель предлагает нам своё гостеприимство, у него поместье у Араньошмарота, там он думает переждать весь этот ужас…

Имре подумал несколько минут, сверился с картой в своём планшете — и, вздохнув, произнёс:

— Если путь на Эстергом ещё свободен — надо ехать. Доберёмся до Комарома и там решим, что делать дальше… Засим вынужден откланяться. Честь имею, господа! — бросил он разведчикам и, подхватив два чемодана, бодро двинулся к гаражу. Вслед за ним засеменила Вера Антоновна — на каждом шагу оглядываясь назад, на покидаемый дом. Савушкин понимал, что в эти мгновения думает хозяйка дома — второй раз в жизни ей приходится бежать, бросив почти всё, от родного порога в неизвестность… В сорок пять это намного трудней, чем в девятнадцать… Но всё же сейчас у неё есть шанс на возвращение — а вот в юности его не было… Савушкин вздохнул. Они остаются в Будапеште, и Бог весть, что их ждёт в осаждённой столице Венгрии. Впрочем, что бы ни было — а приказ надо выполнить!

Обернувшись к лейтенанту, Савушкин промолвил:

— Как думаешь, лейтенант, прорвутся? — И кивнул в окно, за которым с юго-запада изредка погромыхивала артиллерия, да иногда доносился дробный перестук пулемётов — что говорило о том, что бои идут уже в городской черте.

Котёночкин пожал плечами.

— Чёрт их знает. Я вообще не понимаю, зачем им было уезжать?

— Мне капитан объяснил. Если покидаешь место службы по болезни — обязан указать место, где планируешь проходить лечение. Он написал эту, как её, Надьважонь — значит, обязан быть там. А если бы он остался в Будапеште — сочли бы дезертиром… Ладно, это всё лирика. Как думаешь выполнять приказ Центра?

Лейтенант развёл руками.

— Вообще идей нет.

— У меня тоже. Давай, зови наших бойцов, будем держать военный совет. Две головы хорошо, а пять — лучше…

Через несколько минут все разведчики собрались в гостиной. Савушкин, осмотрев своё войско и найдя его вполне отдохнувшим и набравшимся сил — произнёс:

— Так, хлопцы, Центр считает, что немцы или уже заминировали, или вот-вот заминируют мосты через Дунай в Будапеште. И мы должны это дело прояснить. У кого какие мысли есть на этот счет?

Костенко, почесав затылок, сказал:

— Та бис його знае… Як бы управление зарядами шло по проводам — то можно было б пошукать тые провода… Ну а если радиовзрыватель?

— То проводов не будет. — Подытожил Савушкин. И добавил: — Но по проводам верней, так?

— Так. Машинку крутнул, ток в линию пустыв — и всё, готово дило…

— Ото ж… Значит, надо найти провода. Как их искать?

Некрасов, пожав плечами, бросил:

— По цвету и толщине.

— В смысле? — не понял Савушкин.

Костенко хмыкнул.

— Бачу, шо в сапёрском деле вы плаваете, товарищ капитан… — И, уже серьезно: — Если немцы будут минировать мосты — то не одним зарядом. Штук десять, если не больше, на каждый. Соединённые в последовательную цепь. А это значит, шо никаких временных схем использовать нельзя — только специальный саперный проводник, откалиброванные и проверенные электродетонаторы и надёжную взрыв-машинку. У нас сапёрный проводник для таких систем — в синей или красной оплётке. У немцев — в зелёной. Это не телефонная медная жилка, не простой изолированный электрический провод — это толстый, дэсь сантиметра три, экранированный кабель.

— Ну?

— Ось и ну. Ежели мы такой биля якого моста убачим — то будэмо знать, шо цэ воно.

— Зелёный толстый кабель? — Переспросил Савушкин.

— Он. Магистральный проводник. Он нам и нужен. Бо если перережем якись концевики — то выключим из сети какие-то отдельные заряды, а остальные всё равно сработают. И магистральный сапёрный проводник идёт отдельно от всяких телефонных проводов и прочего — лучше всего на шестах подальше от дорог. И от воды, бо электричество… Ну, или закопать его поглубже — но это вряд ли, тут камень везде, где ты той проводник зароешь…

— Ясно. Как это можно осуществить технически?

Костенко пожал плечами.

— Подойти до моста, осмотреться. Если убачим зелёный провод в отдалении от всех прочих, шо висит на шестах — дело в шляпе.

— И всё? — Изумлённо бросил капитан.

— И всэ. Берём сапёрные ножницы, какими спираль Бруно режут, и обрубаем. Беда в том, шо найдут разрыв и восстановят…

— То есть резать надо за час до взрыва, а то и меньше?

— Так точно. Да, и ещё. Если мосты заминированы — то провода до зарядов будут идти с нашей стороны. С Буды.

— Ну, это понятно… Некрасов и лейтенант, ваш выход.

— Что, все семь мостов проверить? — Озадаченно спросил Котёночкин.

Капитан пожал плечами.

— Зачем? Одного хватит. Посмотрите мост Сечени, до него тут меньше километра, глянете, есть ли те провода, про которые старшина гутарил, проверите, куда они идут — и всё, первую часть задания мы, считай, выполнили.

— А вторая какая? — спросил Некрасов.

— Установить, откуда идёт управление зарядами, и время подрыва.

Снайпер хмыкнул.

— Гитлера в плен взять было бы проще…

Савушкин кивнул.

— Проще. Но у нас другой приказ. И надо его выполнить. Лейтенант, собирайтесь. Сейчас на улицах в связи с нашим пришествием в Будапешт твориться полный аллес капут, поэтому вы спокойно, не торопясь, идёте до Цепного моста, и там осматриваете подходы к нему. Как только обнаруживаете искомый провод — идёте по нему в Буду, насколько позволит обстановка. Как только станет жарко — линяете. Задача ясна?

Котёночкин кивнул.

— Так точно, товарищ капитан. Если немцы мосты заминировали — мы эти сапёрные проводники найдём. И куда они ведут — определим. Пистолеты брать?

Савушкин хмыкнул.

— Конечно. Тут у всех оружие, вон, даже у вагоновожатых трамвайных…

— Може, лучше я замисто Некрасова? Я ж сапёр-подрывник, а он так, на подхвате? — спросил Костенко.

Савушкин усмехнулся, жестом успокоил готового вот-вот излиться желчью снайпера и ответил:

— Не, Олег, ты пока не ходок. Тем более — не бегун; а ну как хлопцам надо будет махом свистануть в кусты и бечь, пока не оторвутся? Не, ты давай, приходи в себя, если есть желание — посмотри, что там Некрасов из твоего имущества из Шорокшара привёз. Займись умственной работой…

Через пару минут лейтенант с Некрасовым, в фасонных пальто и шляпах, стояли у входной двери. Савушкин придирчиво осмотрел обоих, не нашёл никаких явных косяков и, вздохнув, промолвил:

— Ну, с Богом, хлопцы. Никуда не лезть, сделали своё дело — и до хаты. Остановит патруль — вы немцы, инженеры, здесь в командировке на заводе «Тунгсрам». Документов нет — оставили в гостинице. Повысится градус — открывайте огонь и в кусты. Мы вас ждём живых и с достоверными сведениями.

Котёночкин со снайпером, негромко обронив «Есть!» — вышли на улицу, под густой мокрый снег, перемежающийся мелким пакостным дождиком. Да, декабрь в Будапеште — скверное время… Савушкин проводил взглядом своих бойцов и, прикрыв входную дверь, уже двинулся было в гостиную — как быстро нарастающий шум автомобильного мотора привлёк его внимание. Он остановился, вернулся к входной двери, и, приоткрыв её, стал ждать источник шума. Не прошло и минуты — как из-за угла показался легковой автомобиль, в котором Савушкин очень быстро опознал «испано-сюизу» семейства Ясберени. Роскошный лимузин, донельзя грязный, но от этого не переставший быть шикарным — скрипнув тормозами, остановился у ворот. Из него вышла госпожа Ясберени, с места водителя выскочил офицер, судя по мундиру — Имре, а вот с заднего сиденья… С заднего сиденья на улицу выбрался человек, которого Савушкин меньше всего ожидал увидеть в Будапеште. Потому что одет этот человек был в форму немецкого военно-морского офицера…

Глава шестнадцатая

О том, что иногда очень полезно подслушивать чужие разговоры…

— Lassen Sie mich mich vorstellen, Oberleutnant Tegethoff![32]— и немецкий моряк, щёлкнув каблуками, приложил ладонь к фуражке. Савушкин про себя ухмыльнулся — надо же, фрондёр… Вермахт с июля вскидывает руку в «партийном» приветствии, а в кригсмарине, похоже, манкируют приказом фюрера об отдании воинской чести… И, повернувшись к Имре, произнёс:

— Imre, Kumpel, stell mich unserem Gast vor.[33] — Раз немец счел необходимым представится — значит, сын хозяйки говорил ему обо мне — или, может быть, даже о нас. Ну а поскольку немец при этом выказал определённое почтение — значит он, Савушкин, в этом доме никак не прислуга. Вот и послушаем версию молодого хозяина…

Имре, кивнув, произнёс, обращаясь к немцу:

–. Lassen Sie mich Graf Alexei Smolyaninov, vorstellen den Neffen meiner Mutter. Er verließ Berlin — sein Haus wurde bombardiert.[34]

Савушкин церемонно поклонился. Тут в дом вошла Вера Антоновна, и, всплеснув руками, укоризненно произнесла:

— Имре, ты держишь гостя у порога! Это невежливо! Лёша, помоги мне накрыть на стол, мы обязаны напоить нашего спасителя хотя бы чаем!

Тут немец, откашлявшись, произнёс:

— Люче кофе… — И, смущённо улыбнувшись, добавил: — Йа говорю рюски, но ошень шлехт… плёхо… Ich muss anrufen. Wo ist dein Handy?[35]

— Имре, проводи гостя к телефонному аппарату. — Произнесла Вера Антоновна и, обращаясь к Савушкину, добавила: — А мы всё же на кухню. Кофе так кофе…

Оставшись наедине с капитаном, она продолжила:

— Алексей, вы даже не представляете, что с нами за эти четыре часа произошло! Ужас!

— Вера Антоновна, если можно — вкратце.

— Да, да! Вы знаете, что Эстергом оставлен венгерской армией? И там сейчас большевики?

— От вас впервые слышу.

— Немцы взорвали мост Марии-Валерии! Кошмар! И самое главное — как говорит Имре, совершенно бесполезный кошмар, ведь русские танки уже за Ипелем, вышли на верхневенгерскую равнину! Дорога на Пожонь… ну, то есть на Братиславу… и далее на Вену свободна!

Ого… Савушкин изумлённо покачал головой. Вера Антоновна, приняв это на свой счет, принялась жарко убеждать капитана в своей правоте:

— Это абсолютная правда! Мы только въехали в Сентендре, еле протиснувшись сквозь скопища машин нилашистов и немецких тыловых колонн — как буквально на наших глазах последний поезд из Эстергома в Будапешт попал под обстрел русских танков! Они расстреляли паровоз, как на стрельбище! Имре поймал какого-то первого лейтенанта-пехотинца, и тот сообщил, что двадцать третья дивизия сложила оружие перед русским кавалерийским разъездом — лишь два батальона ушли на северный берег Дуная… Эстергом у русских! В Дороге, на станции, они захватили почти тысячу вагонов с продовольствием и эвакуируемым имуществом… — Ни на мгновение не останавливая свою речь, хозяйка дома, достав мешочек с кофейными зёрнами, пересыпала несколько горстей ароматных бобов в кофемолку и принялась молоть кофе — продолжая свой монолог, каковой жанр, судя по всему, предпочитала всем остальным: — Как вы знаете, большевики захватили Пилишвёрёшвар и заняли Помаж и Будакалас. Пять или шесть поездов с беженцами остановились у Помажа — дальше хода не было… С острова Сентендре переправился венгерский батальон — но по просьбе приматора Сентендре решил сдаться. Мы приняли решение возвращаться в Будапешт — двигаться на Эстергом было уже бесполезно. Русская кавалерия перехватила дорогу в нескольких местах. Пока мы разворачивались и пробивались назад — в город вошли казаки, в половину первого они спешились у пресвитерии Сентендре. Мельник из Тотфалу рассказал нам, что в его городке русские собрали местное руководство — приходского священника, директора школы и нотариуса — и потребовали, чтобы все мельницы городка стали молоть муку. Охранять склады они поставили венгерских национальных гвардейцев, даже не разоружив их — просто велев им одеть белые повязки на рукава.

Засыпав смолотый кофе в турку и залив её водой — Вера Антоновна поставила её на огонь. Как ни странно, несмотря на катастрофическое положение Будапешта, в городе пока не было перебоев ни с газом, ни с водой, ни с электричеством — что немало удивляло Савушкина. Он спросил у хозяйки:

— А этот, немецкий моряк — он откуда?

— О, это совершенно удивительная история! — восторженно произнесла хозяйка дома и продолжила, уже менее экспрессивно: — Уже на выезде из Сентендре мы натолкнулись на два броневика, перекрывших дорогу. Какие-то эсэсовцы из дивизии «Мария-Терезия» решили не допустить падения Сентендре — как будто от них хоть что-то зависело… Но тут с чемоданом в руке появился этот обер-лейтенант — как он потом нам рассказал, его командировали вместе с его людьми из пригорода Вены, Гензерндорфа, в Будапешт. Его корабль пошёл по Дунаю, а он, чтобы сократить время — поехал на поезде. И именно его поезд обстреляли у Пилишвёрёшвара русские танки… Вспыхнула паника, пассажиры разбежались, ну а Гельмут…

Тут Савушкин молча поднял руку, а затем поднёс указательный палец к губам. Хозяйка дома замолчала, а капитан стал напряжённо вслушиваться в глухо доносящийся до кухни разговор по телефону. К сожалению, понять, о чём говорит неведомый обер-лейтенант, оказалось Савушкину не под силу, он смог лишь разобрать отдельные слова — которые ему решительно не понравились. Все эти «die Torpedominen», «Kugeltreibmine» в сочетании с «das Marine Sonderkommando» и «Sonderkommando „Glatze“» — оставляли острый привкус железа на зубах. Железа и пороха…

Тем временем Вера Антоновна, лишившись благодарного слушателя — вздохнув, вернулась к обязанностям хозяйки дома: сварила кофе, разлила его по чашкам и, расставив их на подносе вокруг сахарницы, молочника со сливками и розетки с невесомыми безе — торжественно произнесла:

— Алексей, прошу вас в гостиную. Напоим нашего спасителя кофе…

Савушкин кивнул и, подхватив поднос — двинулся в гостиную.

Увы, в ходе разговора попробовать выяснить цель приезда флотского обера в Будапешт у Савушкина не получилось — после первого же глотка кофе герр Тегетхофф, услышав троекратный сигнал клаксона за окном, тут же встал, извинился, откланялся и спешно покинул дом баронессы Ясберени. И Савушкин решил поподробнее узнать о случайном госте у Веры Антоновны и Имре — что-то в глубине души не давало ему покоя… Что делать флотскому офицеру в глубоко континентальном Будапеште? Дунай? Может быть, и Дунай. Военная флотилия… Но вся немецкая военная Дунайская флотилия лежит на речном дне — от Сулины до Прахова… В помощь венграм? У мадьяр осталось несколько вооружённых посудин на Дунае — но, судя по всему, вряд ли у них — недобор комсостава. Значит, этот обер-лейтенант прибыл в Будапешт из Гензерндорфа совсем по другим делам. И слова, произнесённые им в трубку — именно об этом и говорили. Торпедные и шаровые мины, всякие зондеркоманды… Что-то в этом кроется, что-то очень скверное, от чего за милю смердит кровью и предательством… Но что?

Впрочем, разговор с Верой Антоновой и Имре ситуацию не прояснил. Да, обер-лейтенант приказал эсэсовцам очистить дорогу, да, помог им выбраться из гигантского столпотворения машин и повозок на въезде в Сентендре; да, обер-лейтенант — милейший человек их круга, дворянин из старого австрийского рода, вполне комильфо… Но зачем он с таким трудом пробирается в Будапешт?

Имре, подумав, сказал, что, возможно, эти моряки во главе с герром Тегетхоффом планируют пускать по Дунаю мины — взрывать понтонные мосты Красной армии у Эрда и Дунапентеле. Савушкин на это предположение лишь пожал плечами — по Дунаю идёт шуга, целые ледяные поля, и обслуга понтонных переправ успешно борется с ними. В этой ситуации пускать по течению мины — примерно так же опасно для понтонных переправ, как и бумажные кораблики… Мины… Мины… МИНЫ!

У Савушкина холодок пробежал по затылку. Мины! Твою ж мать! Ну конечно же! Минировать будапештские мосты немцы будут не с берега, а с реки! И не днём, а ночью, скрытно! Чтобы мадьяры, беспечно по этим мостам шастающие из Буды в Пешт и обратно — об этом даже не догадывались… И взорвут немцы эти мосты без всякого согласования с венгерскими союзниками или, тем более, городскими властями Будапешта — тогда, когда, по их мнению, в этом возникнет нужда…

Савушкин повернулся к сыну хозяйки:

— Имре, а ты можешь выяснить, где будет размещаться эта зондеркоманда «Глатце» вашего случайного попутчика?

Венгр пожал плечами.

— Если надо — то смогу, у меня в управлении генерал-квартирмейстера осталось много друзей и знакомых… Да и адъютант генерала Ослани, капитан Мёзё Лайош — сейчас там служит, мы с ним приятельствовали, когда я был адъютантом генерала Кишфалуди… Вам это необходимо, потому что немцы будут пускать мины в сторону ваших понтонных переправ южнее Будапешта?

Савушкин покачал головой.

— Не совсем… На каком корабле прибудут люди этого обер-лейтенанта, он не говорил?

— Нет. Просто речной теплоход, он не уточнял названия.

— Понял. Ладно, если вдруг будет такая возможность — спроси у этого твоего приятеля, Лайоша, где будет дислоцироваться зондеркоманда «Глатце». Если спросит, зачем тебе это…

Имре улыбнулся.

— То я скажу — вернуть чемодан. Обер-лейтенант Тегетхофф действительно забыл свой чемодан в багажнике нашей «испано-сюизы».

— Ну вот и прекрасно. Сегодня уже не стоит беспокоить твоего друга, а завтра…

Имре пожал плечами.

— Другом он мне никогда не был. Но и врагом тоже, так что не вижу причин ему отказать мне в помощи.

— Хорошо, так и договоримся. Кстати, а что дальше с твоей военной службой?

Имре хмыкнул.

— Ничего. Я же сказал — с этой войной я не хочу иметь ничего общего. Я в отпуске по болезни, когда Советы займут Будапешт — стану на учёт, как бывший офицер Кирайи Гонведшега[36]… Ну, или как там надо будет оформить свой статус?

— Скорее всего, придется какое-то время побыть в лагере для военнопленных.

— Ну, значит, побуду военнопленным. В Сибирь же венгерских пленных угонять не станут?

— Не думаю. Война скоро кончится, нет смысла вас возить туда-сюда, лишние расходы.

— Ну, вот и я об этом.

Уже стемнело, когда в кухонную дверь постучали. Это был условный стук, и Савушкин, открыв засов и увидев на пороге своих разведчиков, проворчал:

— Где вас черти носят…

Котёночкин, стянув с плеч насквозь мокрое пальто, с трудом стащив с ног промокшие вдрызг ботинки и избавившись от пропитанных водой носков — облегчённо вздохнул и ответил:

— Командир, не журысь. Все ближние мосты обошли — Сечени, Эржебет и Франца-Иосифа. До моста Маргит не дошли, да это и не нужно — его ещё в ноябре взорвали, как сказал некий Йожеф Надь, с которым я случайно разговорился — по ошибке, вместе с людьми. Наполовину, правда, но тем не менее. Погибло уйма народу, не то шестьсот, не то семьсот человек — в общем, движение по этому мосту закрыто. А остальные…

— Нет никаких сапёрных проводников. — добавил, как отрубил, Некрасов. И продолжил: — Всё облазили, вдоль и поперёк. Телефонные кабели перерезали — так, для порядка, шоб хоть какая польза от наших лазаний была — а сапёрных, какие к зарядам идут — не нашли. Или немцы их закопали, что вряд ли, или под водой пустили, что вообще не может быть…

Савушкин кивнул.

— Я так и думал. Вернее, пока вы по набережным гуляли — у меня тут одна любопытная встреча произошла. С немецким моряком.

— С моряком? — удивился Котёночкин.

— Так точно. Я его разговор с начальством подслушал, и он мне очень не понравился. Про какие-то торпедные мины, про шаровые мины, про какие-то зондеркоманды… В общем, думаю я, что немцы, учтя печальный опыт этого моста, как его… Котёночкин, как его?

— Маргит.

— Этого случайно подорванного моста — будут рвать опоры мостов с реки. Подведя к ним морские мины. Заряд которых на линкор рассчитан, и ей опору моста снести — плюнуть и растереть…

— Вот суки… — угрюмо бросил Некрасов.

— Ещё и какие… И думается мне, что рвать эти мины немцы будут без всякого уведомления венгров. Так что наша задача — найти логово этих водоплавающих взрывников… А пока давайте вниз, там поужинаем и обсудим наши дела — негоже в них посвящать хозяев. Как раз Костенко кулеш сварганил…

После ужина Савушкин велел радисту включить приёмник — всегда полезно знать, что творится в мире и его окрестностях.

В мире царили спокойствие и порядок. Войска Второго Украинского продолжали вытеснять немцев в междуречье Ипеля и Грона, подтвердились слова Веры Антоновны о падении Сентендре. Третий Украинский занял южный район Будапешта Келенфёльд — от которого до улицы Тигриш меньше пяти километров… Наступление немцев в Бельгии, судя по всему, провалилось — им даже не удалось дойти до Мааса, не говоря уж — захватить на нём мосты… Главная квартира фюрера как-то сбавила обороты, фанфары поугасли. Сквозь зубы признала остановку наступления в Арденнах.

Лейтенант, послушав венгерские станции и покачав головой — дескать, ничего путного, пустая трата времени — обернувшись к Савушкину, спросил:

— Товарищ капитан, а как мы будем искать логово этих немецких моряков? Тут военных в морской форме хватает, у венгров была Дунайская флотилия…

Савушкин вздохнул.

— Пока не знаю. Имре обещал поспрошать у знакомцев своих, но это так, на удачу… Но если исходить из чистой логики — то где-то вблизи реки.

Лейтенант покачал головой.

— Тут у реки домов — года не хватит все проверить.

Савушкин кивнул.

— Согласен. Тупик, Володя. Языка взять? Где его искать? Поймаем какого моряка, а окажется — он писарь в штабе венгерской флотилии, и все риски — псу под хвост… А те диверсанты, что под командой этого Тегетхоффа ходят — в армейском… или вообще по гражданке. Не, мало установочных данных. Иголку в том стогу куда проще найти…

Котёночкин, подумав, спросил осторожно:

— А лоцманская служба на Дунае есть, как вы думаете?

— Ну а как же? Река серьезная, судоходная, сложный рельеф дна, мосты, опять же… Обязательно есть!

— Ну так может там поспрашиваем?

— Ты думаешь, немецкие диверсанты туда с запросом о картах донного рельефа Дуная могли обращаться?

— Вроде того…

Савушкин покачал головой.

— Маловероятно. Скорее уж в штабе венгерской флотилии могли попросить, всё ж коллеги… Нет, тут у нас одна надежда — на Имре.

— Ну а нам что делать?

— Затаиться и не светиться. Новый год, кстати, встретим, как люди — хоть и в бомбоубежище, но со всеми атрибутами, я там у хозяйки в винном погребе видел пару ящиков шампанского, по-венгерски называется пежгё. Чепрага! — кликнул капитан радиста. Тот тут же оторвался от приёмника и молча вопросительно посмотрел на командира. Савушкин произнёс: — Пробегись по нашим сетям, корпусным и дивизионным. Послушаем, что на земле происходит…

Радист кивнул и закрутил верньерами, настраиваясь на рабочие частоты советских войск — но тут же, натолкнувшись на что-то необычное, обратился к командиру:

— Товарищ капитан, тут румыны какие-то…

— Румыны?

— Так точно. Я по осени сорок второго их стрекотание помню, в калмыцких степях, где их кавалерия шуровала… Румыны, товарищ капитан. И много станций, весь диапазон, считай, их трещёткой забит. Штурмуют Будапешт.

Савушкин про себя ухмыльнулся. А наше Верховное командование понимает толк в таких делах… Румыны с мадьярами лет сто на ножах, из-за Трансильвании, которую обе стороны считают своей. Гитлер с Муссолини её в Вене разделили, да так, что недовольными остались обе стороны. А товарищ Сталин это учёл, и теперь румынские дивизии штурмуют Будапешт не за страх, а за совесть…

Одно скверно — приказ командования остаётся невыполненным. А это значит — над будапештскими мостами нависла реальная угроза уничтожения…

Глава семнадцатая

Тяжёлые времена порождают трудные вопросы — на которые, рано или поздно, приходиться давать ответ…

— Ну что, хлопцы? С Новым годом! И за победу! — Савушкин постарался произнести тост бодро и энергично, но получилось не очень. Что ни говори, а их вклада в победу здесь, в Будапеште, пока не видно, и даже хуже того… Тяжело вздохнув, лейтенант в ответ промолвил:

— Люди жизни кладут, фронт день и ночь гремит — а мы тут шампанское хлещем… Пока мы в этом подвале жизнью наслаждаемся — немцы парламентёров наших расстреляли, позавчера под утро взорвали первый железнодорожный мост. А мы о том, где эти подрывники затаились — по-прежнему ни сном, ни духом…

Капитан покачал головой.

— Так бывает, Володя. И нашей вины здесь нет. Мы найдём их. Рано или поздно… — Савушкин оглядел своих бойцов и произнёс: — Но я вижу, личный состав хочет высказаться. — Помолчав, продолжил: — Хорошо. Комсомольское собрание будем считать открытым. Мы с Костенко — члены партии, но, думаю, товарищи комсомольцы нас не прогонят. Чепрага, ты член ВЛКСМ?

— А как же! — бодро ответил радист.

— Ну, лейтенант понятно. Витя, у тебя, как я помню, с комсомолом отношения сложные?

Снайпер буркнул в ответ:

— Выгнали. В сороковом. Девку с секретарём райкома не поделили.

— Я помню, ты рассказывал. Но сейчас это значения не имеет. Высказывай, что на душе накипело.

Некрасов, молча выпив своё вино, отломал корку от стоящего на столе новогоднего пирога, подарка хозяйки — и, закусив, угрюмо бросил:

— Уходить надо. К нашим. На тот берег…

Старшина, тоже выпив шампанское и закусив немецкой консервированной сосиской — кивнул и добавил:

— Согласен з Витею. Мы тут вже не потрибны. Тых моряков нам не найти, мосты нимцы всё одно взорвут — з нами чи без нас. Надо уходить до наших. Чи на той берег, чи тут, в Буде, через фронт махануть — но сидеть тут нема резону…

Капитан хмыкнул и, повернувшись к радисту, старательно расправляющемуся с остатками тушёнки — спросил:

— Ну а ты, Андрей, что думаешь?

Чепрага пожал плечами.

— Моё дело радийное. Принять-передать, расшифровать-зашифровать… Но я тоже особого смысла в этом сидении не вижу. Не найти нам эту зондеркоманду. Взорвут немцы мосты. Как пить дать… Не по Сеньке шапка.

Савушкин вздохнул, выпил своё вино, и, помолчав, промолвил:

— Если запросимся домой — значит, первый раз мы не выполним задания командования…Не такого уже и сложного. Как мы будем нашим хлопцам в глаза смотреть? А тем нашим ребятам, которые не вернулись с задания?

— Алексей Владимирович, да всэ мы розумиемо — но вы ж сами бачите, не по силам нам это. Тут, в Буде, нимцев — як собак неризаных, мы вчерась с Некрасовым по вашему приказу пробежались до Дели пайадувар — божечки, да они под каждым деревом, на каждом углу! Танки, танки, броневики, самоходки… Конница эсэсовская всюду. Ну як тут тых моряков шукать? Тут даже языка брать бесполезно! — Костенко махнул рукой.

Снайпер, тяжело вздохнув, произнёс:

— Мы дальняя разведка. А сидим, считай, в тылу. Наши уже в Секеш…как его, чёрта… варе, в общем. А это на запад километров сорок. Хороша дальняя разведка…

Савушкин кивнул.

— Все мнения услышал. На этом комсомольское собрание объявляю закрытым. Завтра на рассвете выходим в поиск вдоль реки. Ищем посудины, более всего годные на роль постановщиков мин. Ключевой признак — рельсы, проложенные на палубе к корме. Морская мина — дура тяжёлая, весом под тонну, её руками за борт не вывернешь. Поэтому мы судно-постановщик обязательно найдём. А найдем корабль — будет проще искать минёров… Но это завтра — а сейчас добиваем то, что на столе — и спать. — Помолчав, бросил: — Остаёмся в Будапеште. Приказ должен быть выполнен!

Тут по трубе постучали. Савушкин изумлённо посмотрел на лейтенанта, тот лишь развёл руками. Капитан, покачав головой, коротко скомандовал:

— Котёночкин, со мной. Остальные — в полной боевой. Готовность к выступлению!

Вдвоём с лейтенантом они поднялись наверх, осторожно открыли дверь — в которую тотчас хлестнуло мокрым снегом и заухала орудийная канонада; Савушкин, всмотревшись в ночь, ничего не обнаружил и, кивнув своему заместителю, направился на кухню. Что вдруг всполошило семейство Ясберени в новогоднюю ночь, хотелось бы знать?

Веру Антоновну и Имре они застали у порога, с чемоданами, одетыми, как в дальнее путешествие. Савушкин, покачав головой, спросил:

— Далеко собрались?

Имре, насупившись, ничего не ответил, госпожа Ясберени трагическим голосом произнесла:

— Алексей, я уезжаю! Сегодня отключили газ и электричество, жить в нашем доме стало решительно невозможно!

Капитан пожал плечами.

— Ну так война… Всем отключили.

— Нет! Я телефонировала Борису Шульгину, он мне сообщил, что граф Михаил Кутузов-Толстой предоставил русским эмигрантам убежище под сенью шведского флага. Бывший зал торжеств на улице Тромбиташ. Там есть собственный колодец, электрогенератор и всё, что необходимо для жизни в это кошмарное время. В том числе, защита шведского посольства…

Савушкин растерянно переспросил:

— Борис Шульгин? Граф Кутузов-Толстой? Кто это?

Вера Антоновна возмущённо хмыкнула.

— Генерал Шульгин командовал у Врангеля гвардейской бригадой, граф Михаил — сотрудник шведского посольства. Кстати, он опекает госпиталь для раненных русских военнопленных, персонал в нём в основном польский. Граф Пушкин, настоятель православного прихода святого Николая, решительно рекомендовал мне вчера переехать к графу Михаилу. Туда собирается вся русская колония — сами понимаете, вот-вот Будапешт займут Советы… К тому же это отключение газа и электричества! В общем, я немедля выезжаю на Тромбиташ. У Имре свои планы, так что дом остаётся в вашем распоряжении. Сынок, пойдём! — и с этими словами Вера Антоновна, подхватив дорожный саквояж, направилась к выходной двери.

Вот те на…

Имре, уже у порога, обернулся и скупо бросил:

— Я скоро вернусь. — После чего двинулся вслед за матерью.

Когда дверь за хозяевами закрылась — капитан, почесав затылок, произнёс:

— Час от часу не легче… Но, с другой стороны, наше присутствие здесь — это риск для неё. У этих графов целее будет — это факт. Да и… Как говориться, баба с возу — кобыле легче. — Помолчав, добавил: — Подождём Имре. Он сегодня был в городе, доложит свежие новости…

Капитан оказался прав. Вернувшийся через час капитан Ясберени, застав своих гостей за тягостным ожиданием, удовлетворённо кивнул.

— Хорошо, что вы меня дождались.

— Есть новости? — Спросил Котёночкин.

— Есть. И немало. — Помолчав и собравшись с мыслями, Имре продолжил: — От нашего дома до линии фронта на юге и юго-западе — меньше пяти километров. Советы дошли до Варошмайора и окопались южнее и восточнее горы Шашхедь, напротив казарм Карой-Кирай, и у Фаркашретского кладбища. Обстреливают Рожадомб. Это всё вокруг нашего района. На севере Буды тоже всё очень плохо — бои идут за Матьяшхедь и подступы к монастырю Сионской Богоматери.

— Погоди, Имре, — перебил венгра Савушкин, — Мы не шибко ориентируемся в этих ваших хедях и прочих топонимах. Ты мне скажи, на будайской набережной как обстановка?

Имре пожал плечами.

— Никто не думает, что Советы будут форсировать Дунай по льду. Немцев на набережных нет, только патрули первой венгерской танковой дивизии.

— А корабли?

— Дунай замёрз. Ну, не совсем, конечно, но… В общем, вдоль берега суда и баржи в три линии стоят. Какие-то корабли охраняются, какие-то нет. Вы что-то хотите там найти?

— Да. Судно, с которого можно спускать морские мины. Может быть, ты их видел — шарообразные такие, где-то метр с небольшим в диаметре.

Имре отрицательно покачал головой.

— Нет, только до войны, в журнале каком-то, о войне на море. — Помолчав, продолжил: — Завтра я встречаюсь с Лайошем, спрошу об этой вашей зондеркоманде. Он служит сейчас у Дёже Немета, главного квартирмейстера первого корпуса. Думаю, он знает, где этих немцев-подрывников искать. Как их подразделение называется, напомните?

— Зондеркоманда «Глатце». Командует обер-лейтенант Тегетхофф.

Имре кивнул.

— Это я помню.

Савушкин чувствовал, что венгр чем-то тяготиться — но не готов об этом говорить с ним, советским офицером. Что ж, попробуем навести мосты…

— Имре, что тебя тревожит?

Венгр печально усмехнулся.

— Вы считаете, что у меня мало поводов для тревоги? Будапешт окружён Советами, моя мать вынуждена бросить свой дом и бежать под защиту шведского посольства, отец — неизвестно где, может быть, уже расстрелян большевиками, сам я болтаюсь между небом и землёй…

— Но всё же?

Венгр помолчал, налил себе палинки, фигурная бутылка с которой стояла на столике в окружении бокалов, сделал глоток — и ответил:

— Мой батальон решил уйти к русским.

Ого! Вот это новость! Савушкин спросил настороженно:

— А ты?

— Сегодня с пештской стороны приходил мой ординарец, унтер-офицер Тот Пал. По мосту Сечени пока ещё можно пройти… Он рассказал о решении общего собрания батальона и предложил присоединится к ним. Сейчас в батальоне сто пятьдесят семь человек — вернулись раненые и подтянулись отставшие. У ребят на руках обращение полковника Хатшеги, бывшего начальника штаба седьмого армейского корпуса. Он перешел на русскую сторону ещё в ноябре, в Сегеде. Кроме того, русские постоянно засылают в расположение венгерских частей военнопленных и перебежчиков — и те агитируют солдат переходить на ту сторону. Обещают питание по советским армейским нормам, медицинскую помощь и пребывание в лагере на территории Венгрии. Сохранение наград и формы. Офицерам — холодное оружие и ординарцев. Многие офицеры пошли на это… Командир десятой дивизии полковник Шандор Андраш, начальник разведки его дивизии, начальник штаба шестого корпуса Шимонфи Эрнё… Мой ординарец говорит, что сейчас в Пеште по подвалам сидит несколько сотен венгерских офицеров — ждут русских… А солдат — вообще многие тысячи. Переодеваются в гражданское и исчезают в общей массе штатских. Которые все ждут русских… — Грустно усмехнувшись, Имре добавил: — Сейчас гражданский костюм — при зарплате в две тысячи пенгё — стоит шесть-семь тысяч, и три тысячи — пара гражданских туфель. Армейские ботинки и шинели больше не в цене…

Савушкин вздохнул.

— Тут я тебе не советчик. Тебе решать.

Имре кивнул.

— Мне. Рано или поздно, но решать придется.

— Только бы не было слишком поздно… — промолвил Савушкин.

Имре смолчал в ответ, допил палинку и произнёс:

— Утром у нас много дел. Вам лучше уйти затемно, через заросли акаций. Наши соседи в последнее время слишком любопытны…

В начале седьмого Савушкин и трое его разведчиков — Чепрагу, как обычно, решено было оставить на хозяйстве, потому что, случись что, его заменить было бы просто некем — продравшись через колючие кусты, двинулись к проспекту Кристины — то и дело замирая при малейшем движении в пределах видимости. Впрочем, вскоре Савушкин понял, что опасаться им, в сущности, нечего — по кустам у домов шастали либо мародёры, либо дезертиры, к тому же периодически налетающие снежные заряды вообще снижали видимость до расстояния протянутой руки.

С юга и юго-запада погромыхивало, но достаточно вяло — наша артиллерия очевидно «отрабатывала номер», ведя так называемый «беспокоящий огонь», который на самом деле никого, кроме штатских, не беспокоил. Немцы и венгры не отвечали — похоже, у гарнизона «крепости Будапешт» подходили к концу боеприпасы. С востока, из-за Дуная, канонада была куда более активной — причём по всем направлениям; бои в Пеште явно разгорались всерьез.

— Товарищ капитан, всё, посадки кончились. Впереди — сплошь застройка… — прошептал Котёночкин.

— Бачу. Примем левее, будем этот район обходить. — Савушкин до рези в глазах вглядывался в еле видимые в предрассветной тьме строения, но решительно не находил возможности незаметного прохода меж ними — везде, насколько хватало глаз, громоздились военные грузовики, пушки, танки и прочее военное железо; очевидно, что вся прислуга этого зловещего металлолома ночует поблизости и наверняка вокруг всего этого паноптикума выставлены часовые. Не пройти, чёрт бы их побрал…

На перекрестке улиц Аттилы и Мико им повстречался странный человек с мешком на плече — весь белый, как будто обсыпанный мукой. Поравнявшись с ним, Савушкин понял, что так оно и есть — тяжело пыхтящий человек был с ног до головы в муке — впрочем, очень скоро всё разъяснилось: в продуктовый склад, примыкавший к четырёхэтажному дому на углу Мико и Логоди, ночью попала бомба, и всё вокруг на расстоянии в полсотни метров было покрыто толстым слоем белой пшеничной муки, укрывшей и грязно-серую наледь мостовых, и почерневшие от близких пожаров стены домов, и скукоженные ветви акаций и лип. У разорённого склада суетилось десятка полтора штатских и несколько венгерских солдат, с риском оказаться погребёнными грозящими вот-вот обрушиться остатками кровли, вытаскивающими на свет божий мешки с мукой и коробки с консервами. Судя по тому, что венгерские гонведы мародёрствовали наравне с гражданскими — склад был немецким, хотя в данной ситуации утверждать это однозначно было бы легкомысленным. Это были продукты, они временно оказались бесхозными — и каждый, кто мог дотянутся до них, считал своим долгом это сделать. Нормально для осаждённого города…

К Дунаю они вышли в одиннадцатом часу — слава Богу, с рассветом народу на улицах появилось изрядно, и затеряться в густом потоке штатских, невесть с какими целями шатающимися по Буде, оказалось нетрудно. Разведчики спустились к реке у какой-то церкви, которую Котёночкин идентифицировал, как барочный костёл восемнадцатого века — и оказались на набережной Бема. Во всяком случае, именно это название прочёл лейтенант на табличке, укреплённой на стенке какого-то сооружения, похожего на эллинг, вокруг которого толпились гражданские. Судя по всему, это была бойня — рядом на набережной был оборудован загончик, в котором понуро стояло два десятка кавалерийских лошадей, а из эллинга с интервалом в полторы-две минуты выходили штатские с мешками, из которых сочилась кровь. Кровь по специально проложенным желобам текла и из эллинга — образуя на прибрежных ледяных торосах бурое озерцо, растущее прямо на глазах. Савушкин про себя вздохнул — сущее варварство, кавалерийских лошадей на мясо… Хотя, с другой стороны — а что делать? В окружение попало две кавалерийские дивизии СС, конской тяги полно и в пехотных дивизиях… В Будапеште нынче поголовье лошадей — тысяч тридцать, самое меньшее. Кормить их в городе нечем, чем они сдохнут от голода — лучше уж их мясом население снабдить¸ которое ни в чём не виновато страдает наравне с солдатами…

Оглядев бойню, Костенко присвистнул.

— Тю, ты дывысь, шо робыцца… Коняк режут на мьясо… Хлиба нэма, а мьяса — завались! — Окинув взором густо заставленную разного рода плавсредствами прибрежные воды Дуная, старшина почесал затылок и спросил: — Товарищ капитан, да как мы это всё осмотрим? Тут баржи, буксиры и теплоходы в три ряда стоят! И под какой легендой?

Капитан ухмыльнулся.

— За легенду не журысь. Глянь-ка… — и, достав из кармана дюжину серебряных ложечек, продемонстрировал их старшине.

— Меняем на продукты? — Догадался старшина.

— Так точно. Реквизит у милейшей хозяйки нашей позаимствовал. Взял весь набор, у меня сейчас полны карманы серебра, впору посудную лавку открывать…

— Но… Но мы же не будем на самом деле менять эти ложки на продукты? — настороженно спросил лейтенант.

Савушкин покачал головой.

— Плохо же ты, Володя, меня знаешь… Кстати, возьми эту дюжину, для достоверности легенды. — Лейтенант принял ложечки и сложил в карман своего плаща. Савушкин погрозил ему пальцем — дескать, смотри, за хозяйское добро головой отвечаешь! — и продолжил: — Ладно, отставить разговоры! Костенко и лейтенант — дозор, мы с Некрасовым вас страхуем. Ищем теплоход, баржу, буксир, прогулочное судно — не важно, главное — с рельсами на палубе. Всё, двинулись!

На набережной народу было негусто — и Савушкин решил, что группа из четырех мужчин будет выглядеть подозрительно. Попарно они двинулись вдоль реки, внимательно осматривая многочисленные плавсредства, стоящие у стенок. С некоторых барж и теплоходов их окликали часовые — впрочем, без особого рвения; на некоторых судах не было вообще никого, во всяком случае — на верхней палубе.

Через полчаса — они уже успели пройти Цепной мост и приближались к мосту Эржебет — из-за трамвайной остановки, как чёрти из табакерки, перед лейтенантом и старшиной появились четверо гонведов, судя по тёмно-синим петлицам — мотопехота первой танковой дивизии. Савушкин дёрнул за рукав Некрасова, вдвоём они почти мгновенно заскочили за груду кирпича, бывшую до войны служебной будкой трамвайного депо — после чего, достав пистолеты, стали осторожно наблюдать за происходящим.

Впрочем, тревога оказалась напрасной — Котёночкин, что-то сбивчиво объясняя, достал ложечки, продемонстрировал их танкистам, те снисходительно покивали и отправились по своим делам. Капитан и Некрасов, как только венгерские солдаты скрылись за пеленой мокрого снега — подошли к своим товарищам.

— Володя, что спрашивали?

Лейтенант пожал плечами.

— Обычное дело. Кто такие, что здесь делаете и почему не в армии. Я сказал, что мы немцы-колонисты из Трансильвании, беженцы, меняем столовое серебро на продукты… Мадьяры предупредили, чтоб дальше моста Хорти не шли, там уже фронт. Какая-то фольксгренадерская немецкая дивизия его держит.

Савушкин про себя лишь вздохнул. Наши — всего в полутора-двух километрах… Тут старшина, всмотревшись в тёмно-серый буксир, принайтованный к чугунным тумбам на набережной двумя внушительного вида канатами и на первый взгляд совершенно безжизненный — негромко произнёс:

— Кажись, нашли… — И кивнул Савушкину на рельсы, проложенные вдоль борта буксира.

Капитан осторожно, чтобы, не дай Бог, не привлечь внимание экипажа, если он там всё же есть — осмотрел корабль. Так и есть — буксир тонн в пятьдесят водоизмещением стоял носом по течению, по правому борту, от ворот кормовой надстройки и до обреза кормы — шли рельсы. Он самый, постановщик мин, к бабке не ходи. Нашёлся, болезный! Но… Что-то мешало Савушкину торжествовать. Что-то, за что сразу зацепился глаз… Какая-то неправильность была в этом теплоходе… Какой-то штрих, который делал их находку бесполезной… И отсутствие команды… Что? Что не так?

ВАТЕРЛИНИЯ! Твою ж мать! Ярко-красная полоса вдоль борта торчала из воды на полметра!

Савушкин тяжело вздохнул и, осмотрев своих бойцов, произнёс вполголоса:

— Не, хлопцы, не успели мы. Пустой пароход, вон, мало что из воды не выпрыгивает… Сгрузили немцы свои сувениры у опор мостов. Упредили они нас… Потому и команды на судне нет, и часовой на сходнях не дежурит. Поскольку нет уже в буксире этом необходимости. Бросили немцы-минёры свою посудину, потому как сделала она уже своё подлое дело… Всё, сворачиваем поиск. Теперь вся надежда — на Имре…

Глава восемнадцатая

Предают только свои…

— Зачем? — Савушкин изо всех сдерживал негодование — но получалось плохо.

Имре недоумённо пожал плечами.

— Он венгр, уроженец Будапешта, я полагал, что ему это не менее важно, чем мне…

— Это понятно. Но зачем было говорить, что это надо знать русским? Зачем вообще было упоминать о нас?

Взгляд капитана Ясберени стал холодным и колючим.

— Я полагаю этот вопрос некорректным. Лайош — офицер и дворянин.

— И поэтому он не побежит в гестапо? Или в венгерскую контрразведку?

— Именно так. — отрезал Имре.

В гостиной повисла напряжённая тишина. Бывший свидетелем этого нервного разговора, лейтенант Котёночкин взял со стола керосиновую лампу, прибавил огня и спросил, как можно более деликатно:

— Имре, что конкретно ты ему сказал?

— Что немцы готовят взрывы всех уцелевших мостов через Дунай. Что для этого в Будапешт прибыла зондеркоманда «Глатце». И что русские очень просят узнать, где она в данный момент базируется… Это всё. — Помолчав, Имре промолвил: — Сейчас в штабе корпуса царит эйфория, немцы идут на помощь Будапешту. Четвертый танковый корпус СС от Комарома двинулся на Бичке, к вечеру они отбросили Советы на десять-двенадцать километров, заняли горы Герече. К пятому января эсэсовские танки ждут у Будайских холмов…

— Что? — Изумлённо произнёс Савушкин.

— Немцы рвутся на Бичке. Им осталось всего тридцать семь километров до Будапешта. — терпеливо повторил Имре.

Тут в гостиную быстро вошёл Некрасов.

— Товарищ капитан, у нас гости… Со всех сторон.

— К бою! — Савушкин вскочил с кресла, немедленно погасил лампу и прильнул к окну. Так и есть, метрах в десяти от ворот, почти не видимый в промозглой мгле, стоял «опель блитц», рядом с которым копошилось несколько солдат. В неверном свете луны было не понять, венгры это или немцы, но что это были солдаты — было ясно по стальным шлемам, изредка тускло поблёскивающим во тьме.

— Костенко, что справа?

Старшина угрюмо бросил:

— Всэ. Якась машина, и пять чи шесть человек с оружием.

Ясно. На улицу Рока и в сады, что лежат за ней, им не прорваться.

— Чепрага, что в саду?

Радист, до этого всматривающийся в окошко на кухне, глухо доложил:

— За оградой какие-то тени. Кто конкретно — не разглядел, но человек пять точно. Вроде с пулемётом.

Налево, на улицу Месарош, им пробиваться бессмысленно — за ней открытое пространство, где их перебьют, как уток на зорьке. Что ж, вот и пришёл их крайний час…

— Группа, к бою! Костенко, Некрасов — в подвал, тащите пулемёт и автоматы. И все патроны, что есть! Чепрага, за рацией!

Старшина, радист и снайпер кинулись к кухонной двери, осторожно отворили её и бочком, стараясь не скрипнуть досками крыльца, скрылись в дровянике.

— Товарищ капитан, всё? — заметно волнуясь, но стараясь говорить твёрдо, спросил Котёночкин.

— Да, Володя. Всё. Не прорваться. Будем драться до конца — каким бы он ни был… — И, повернувшись к венгру, капитан добавил, грустно усмехнувшись: — Видишь, Имре, не все дворяне блюдут свою честь. Твоё капитан Мёзе все же счел возможным сбегать в гестапо…

Венгр, несмотря на безвыходное положение, сохранял присутствие духа — и, к удивлению Савушкина, отнюдь не был похож на человека, проживающего последние минуты своей жизни. Капитан даже позавидовал такому самообладанию сына хозяина дома — смотри ты, дворянчик, а какая сила духа! Прям зависть берёт… Савушкин взял один из автоматов, принесённых Костенко и Некрасовым, и протянул его Имре.

— Бери. С пистолетом много не навоюешь.

Венгр покачал головой.

— Не надо. Мы не будем воевать. — И, повернувшись к Чепраге, спросил: — До гаража мы сможем проскользнуть незаметно?

Радист пожал плечами.

— Если пригнувшись… Немцы метрах в тридцати, вряд ли обнаружат…

— Тогда в гараж! — скомандовал Имре, и, не дожидаясь, пока его возглас будет принят к исполнению — бросился к кухонной двери.

Савушкин бросил своим:

— За мадьяром! — и метнулся вслед за капитаном Ясберени; сразу же за ним бросились остальные разведчики, давно на своей шкуре познавшие простую истину — «приказы не обсуждают»…

За порогом царила глухая холодная и мокрая мгла, мгновенно оледенившая руки и лицо. Савушкин, как можно ниже пригнувшись, побежал за мадьяром — который ориентировался в своём саду в кромешной тьме не хуже, чем днём. За капитаном, судя по хриплому дыханию, ни на шаг не отставая, бежали остальные разведчики — группа действовала, как отлично отлаженный механизм, не требующий дополнительных настроек.

Двери гаража открылись почти беззвучно — и Савушкин похвалил себя за то, что месяц назад приказал Некрасову смазать дико скрипящие петли. Через пару секунд в гараже оказалась вся группа — и взоры разведчиков обратились на Имре. Никто ничего не говорил — но было понятно, что теперь всё зависело от капитана Ясберени. Тот оглядел разведчиков, улыбнулся и произнёс:

— А сейчас мы повторим трюк Гудини! — и, сняв несколько досок, закрывающих смотровую яму, прыгнул вниз, махнув рукой остальным.

Яма была узкой, шириной едва ли в полметра — но Имре уверенно повёл разведчиков к дальней стенке. Подойдя к которой, он вытащил пару кирпичей из верхнего ряда, на что-то нажал, повернул какой-то рубильник — и тут стена превратилась в дверь! Скрипя, она отошла в сторону — обнажив проход в какое-то подземелье, из которого на разведчиков пахнуло стылым холодом и вонью нечистот.

— За мной! — скомандовал Имре и, включив фонарик, бывший у него в руках, скользнул в темноту. Разведчики во главе с Савушкиным двинулись за ним, то и дело спотыкаясь на склизких полустёртых ступенях лестницы, полого спускающейся вниз.

— Хлопцы, фонарика никто не захватил? — спросил Савушкин.

— Я взял, — из темноты буркнул Некрасов.

— Идёшь замыкающим и подсвечиваешь нам.

— Есть подсвечивать…

Имре оглянулся и бросил:

— Скоро чуть посветлеет. Правда, и вонять будет — не приведи Господь…

И точно, через четверть часа туннель, по которому шли разведчики, упёрся в канализационный канал, который освещался — если это можно было так назвать — скупым лунным светом, проникающим в подземелье через канализационные колодцы, лишённые люков.

— Сейчас направо, а через сто метров уходим влево, там будет ход к Дунаю. — Промолвил Имре. И добавил: — А пока придётся потерпеть. Берегите ноги — кое-где жижи будет по колено…

Савушкин ступил в вязкую, тяжело хлюпающую под ногами субстанцию, заполнившую канал, и вспомнил варшавскую канализацию. Тогда было похуже — фекалии мало что не по пояс доходили, и вонь стояла не чета будапештской…

Как будто прочитав мысли капитана, Имре, обернувшись, произнёс:

— Водопровод и электричество отключили, канализация в домах не работает. Нам повезло. Обычно тут куда полноводнее…

— Бывало и похуже. А ты откуда об этом знаешь?

— Дойдём до сухого тоннеля — устроим привал, и я всё расскажу.

Через полчаса разведчики во главе со своим чичероне добрались до входа в туннель, идущий, по словам венгра, к Дунаю — вход в него лежал на полметра выше уровня канализационного канала. Разведчики взобрались в проход, как могли, почистили ботинки и брюки — и осторожно двинулись вперёд, стремясь оставить как можно большее расстояние между собой и нежданными гостями, навестившими дом по улице Тигриш…

— Всё, привал. Здесь можно садится, тут никогда фекалий не было.

Разведчики тут же повалились на каменный пол туннеля — на удивление оказавшийся достаточно тёплым. Савушкин, осмотревшись вокруг, произнёс:

— Ну а теперь, Имре, расскажи, где мы оказались…

Венгр кивнул.

— Расскажу. Тем более — спешить нам особо некуда, тут до выхода из подземелья — всего метров семьсот, за четверть часа доберемся.

— А те, что нас хотели прижучить? Если они по нашему следу пойдут?

Имре улыбнулся.

— Это вряд ли. Вход в туннель они, может, к утру и найдут, и даже до канализационного коллектора доберутся — но это всё. Этот ход мы с ребятами в тридцать третьем году нашли, и о нём они точно не знают.

— В тридцать третьем?

— Да. Отец тогда как раз построил дом, и решил возвести гараж — в видах грядущего приобретения машины. И когда рабочие начали готовить фундамент — то натолкнулись на вход в тот тоннель, по которому мы начали наше подземное путешествие. Отец сначала хотел замуровать этот проход, но я его упросил этого не делать — все соседские пацаны к тому времени уже знали, что у нас на участке найден ход в турецкие подземелья. Я бы выглядел перед ребятами болтуном… Папа не хотел этого — и оставил вход, только попросил рабочих устроить дверь, которую никто посторонний не смог бы открыть. Ох и полазили мы по этим подземельям! — И Имре мечтательно улыбнулся.

— А это точно турецкие катакомбы?

Венгр пожал плечами.

— Да откуда мне знать? Тут, под Будой, много таких подземных ходов, но нет ни карт, ни схем… Городская канализация иногда их использует, но очень редко.

Савушкин, помолчав и подумав, спросил:

— А есть ход из королевского дворца куда-нибудь за город?

Имре пожал плечами.

— Мы так далеко не добирались. Страшно. К тому же сильно ограничивали наши походы канализационные отходы. Мама очень ругалась, когда я возвращался из своих путешествий — одежда моя страшно воняла.

— То есть по всей Буде можно передвигаться по канализационным каналам? — спросил лейтенант.

— Да, вполне.

Тут в разговор вмешался Котёночкин, бросивший:

— Как в Варшаве… — И, помолчав, спросил: — А куда этот тоннель выходит?

— Этот? К набережной, недалеко от Цепного моста.

— И о нём никто не знает? Выход из тоннеля ведь кто-то нашел, правильно?

Имре пожал плечами.

— Выход — под скалой, вокруг — густой кустарник, снаружи вообще не скажешь, что это выход из тоннеля, больше похоже на промоину в земле… В городском хозяйстве о нём знают, скорее всего. Но… В общем, я не думаю, что нас на выходе ждёт засада, если ты об этом. Не до того немцам, в Пеште их оборона трещит по всем швам…

Савушкин промолвил:

— Ясно. Тогда сейчас отдыхаем пятнадцать минут, и идём к выходу. Рассветёт — выходим наружу. — Помолчав, спросил у Имре: — А дальше как? Ты куда?

Тот чуть растерянно ответил:

— Пока не думал. — А затем добавил: — Наверное, в свой батальон. Обратно мне пути нет…

— Так вроде твои на советскую сторону собрались?

Имре вздохнул.

— Тогда и я к Советам. Выбора у меня нет…

Разведчики и Имре, отдохнув, двинулись по тоннелю вниз, то и дело спотыкаясь о торчащие камни, корни деревьев и какие-то обломки, поросшие мхом; очевидно, что тоннель был некогда обитаем, но кем — разбойниками, бродягами или городскими нищими — точно определить было невозможно. Во всяком случае, пролегал он достаточно глубоко — своды его хранили бесстрастную неподвижность, до разведчиков не доносилось ни звука из окружающего мира — хотя с каждым шагом они были все ближе к набережной Дуная, с которой грохот канонады на пештской стороне вчера им слышался отчётливо.

Наконец, они подошли к груде камней, перекрывшей тоннель почти полностью — для прохода оставался узенький коридор, из которого явственно задувал холодный ветер, густо пропахший вонью паленой резины и сгоревшего пороха. Имре, подойдя к камням и выглянув вперёд, кивнул и сказал:

— Дошли. Выход в трех метрах за завалом. Снаружи ещё ночь.

— Тогда привал. — Бросил Савушкин и, повернувшись к старшине, произнёс: — Олег, ты там вроде какой-то мешок умудрился прихватить. С тушёнкой, надеюсь?

Старшина угрюмо ответил:

— Всего двадцать банок. Шо було пид рукой… Всэ кинули, и продукты, и патроны, и пулемёт, и рацию… И зарэ голы и босы. Хочь пид церкву садись…

— Раздай всем по банке. Надо подкрепиться… Да и всё это брошенное барахло нам уже без надобности, только рацию жалко, да и висит она на нас… Ну да Бог с ней. Мы уходим на пештскую сторону, к нашим, так что утрата амуниции — пустяк. Другое дело, что уходим мы, не выполнив задание… — И Савушкин тяжело вздохнул.

— Товарищ капитан, не журытесь. Зробили, шо в наших силах. — С этими словами старшина, раскрыв мешок, достал шесть банок свиной тушёнки и поставил их на камень у подножия обвала. Вздохнув, промолвил: — Разбирайте, хлопцы. И вы, товарищ капитан, — обратился он к Имре. Тот лишь иронично усмехнулся, взял свою банку и, достав нож, деятельно взялся её открывать.

Поев, разведчики, примостившись за завалом, почти мгновенно заснули — сказывались тяготы последних суток. Савушкин же, мучимый сомнениями относительно дальнейших действий, присел на край груды камней — рядом с ним примостился Имре.

— Что, не спится?

Венгр махнул рукой.

— Какое там… Мой батальон сейчас в Андялфёльде, в школе на улице Кедвеш, за железнодорожным депо…Советы — за улицей Дугонич, в полукилометре где-то. Чтобы добраться до них, надо пройти по железнодорожным путям — двести метров по открытому пространству. Это будет трудно…

Савушкин кивнул.

— Не спешите. Ситуация меняется каждый день, вас могут перебросить куда-то, где обстановка будет более благоприятной… Вот что, Имре. У меня есть для тебя совет — и ты уж его послушай.

— Слушаю.

— Когда окажетесь на той стороне — не говори с нашими солдатами по-русски. Да и с младшими офицерами… Они решат, что ты власовец — и расстреляют без суда и следствия, тут же, у первой попавшейся стенки. Первые, с кем вы будете иметь дело — фронтовые части, там народ без сантиментов. Будь готов к тому, что тебя малость ограбят — снимут часы, к примеру, или отнимут ремень, сумку, могут снять сапоги — не вздумай этому сопротивляться, да и бойцам своим скажи, чтобы не ёрзали. Это мелочь, сапогами вы позже разживётесь, дело житейское. Но ни в коем случае не пытайся разговаривать с нашими солдатами, которым вы сдадитесь, по-русски!

— А когда можно будет?

— В фильтрационном пункте. Это обычно при штабе дивизии, куда доставляют всех пленных… кого не расстреляли по дороге. Учти, власовцев расстреливают без всякого снисхождения. Ну а в штабе дивизии вы уже будете в безопасности. Вот там уже можешь объяснить офицеру, который будет тебя допрашивать, кто ты такой и почему свободно говоришь по-русски. И сразу проси вызвать офицера СМЕРШ.

— А что это?

— Это контрразведка. Я тебе напишу кое-что, что поможет тебе найти с ним общий язык. — И с этими словами Савушкин, достав из кармана блокнот, при неверном свете фонарика написал на листке десяток слов, вырвал его и протянул Имре: — Вот, держи. Отдашь это офицеру СМЕРШа, и скажешь, что укрывал разведгруппу Красной армии. — Помолчав, Савушкин осторожно спросил: — А этот твой, Мёзе Лайош — как ты думаешь, почему он посчитал нужным побежать в гестапо после разговора с тобой?

Имре насупился и промолчал в ответ. Тогда Савушкин продолжил:

— Я тебя ни в чём не обвиняю. Просто чисто объективно — я не вижу причин такого рвения. Немцы войну проиграли, тут к бабке не ходи. Мы подходим к Вене. Штурмуем и возьмем Будапешт — это вопрос максимум месяца. Наши войска стоят на Висле. Наше превосходство в технике и вооружении безусловно, а если считать войска союзников — то абсолютно. Зачем в этой ситуации помогать немцам уничтожить русскую разведгруппу? Немцы его, конечно, погладят по головке, дадут какую-нибудь железку, типа Рыцарского креста с бриллиантами — я беру по максимуму — а дальше? Ведь его донос в архивах гестапо останется, и после войны он за него получит по полной — вполне возможно, и к стенке поставят. Зачем он это сделал? Я не беру во внимание всякие этические нормы и дворянскую честь — это пустое. Я смотрю с точки зрения здравого смысла — и не вижу причин для твоего Мёзе нас предавать. Вообще.

Имре тяжело вздохнул и ответил:

— Он туповат — может быть, в этом причина? Мама считала его образцовым адъютантом — красив, как Бог, и глуп, как пень. Не забывайте, он всю войну провёл здесь, в Будапеште. В штабах. Он ни разу не был на фронте и не знает истинной картины того ужаса, который творится на передовой. Плюс эйфория в штабе — там как раз получили известия о прорыве фронта у Татабаньи. У генерала Хинди все уверены, что осада Будапешта вот-вот будет прорвана, плюс байки о чудо-оружии… Лайош решил, что у немцев ещё достаточно много шансов на победу — и в этой ситуации есть смысл донести на меня. Предать вовремя — не предать, а предвидеть, так, кажется, говорил Талейран…

Савушкин улыбнулся.

— Что ж, Господь ему судья. И наш трибунал… Ладно, ты записку-то мою прибери, она тебе скоро очень пригодится…

Имре спрятал записку в свою солдатскую книжку и спросил:

— А вы как думаете перейти к своим?

Савушкин пожал плечами.

— Пока не знаю. Решим по обстановке.

Венгр, подумав, произнёс неуверенно:

— А может… Может, вам стать пополнением нашего батальона?

Савушкин хмыкнул.

— Неважные из нас венгры. По-мадьярски балакает, и то, не сказать, чтоб идеально, один лейтенант. Ну я сто слов знаю. А хлопцы мои… Йо напот киванок и сеп ланьок[37] они ещё скажут, а больше… Сам понимаешь.

— А и не надо! — с внезапным жаром произнёс Имре. И добавил: — Для этого есть я! Я венгерский офицер в форме, с документами… То, что я в отпуске — знают только в штабе пятой резервной дивизии. Я вполне могу сопровождать пополнение в свой батальон! А то, что вы в штатском — никого не удивит, многие батальоны «кишка»[38] и всякие добровольческие части ходят сейчас в штатском… Или ещё лучше, вы будете активистами «Скрещённых стрел»[39]… нилашистами! Надо будет только повязки вам найти… Они все в штатском!

А ведь неплохая идея, подумал Савушкин. Ладно, надо будет это обдумать на рассвете, до которого есть ещё три часа — которые надо использовать с максимальной пользой… И с этими мыслями, разбудив себе на смену Некрасова — капитан завалился спать, прижавшись к своим бойцам. Рядом с ними, прислонившись спиной к камням, задремал Имре — которого, похоже, тоже умотали события последних дней…

Глава девятнадцатая

Переправа, переправа, берег левый, берег правый…

— Светает, товарищ капитан…

Савушкин открыл глаза — его за рукав пальто теребил Чепрага. Ну что ж, светает — значит, пора… Встав и осмотрев свою группу, проснувшуюся, как по команде — капитан произнёс вполголоса:

— Собираемся и аккуратно выходим за капитаном Ясберени. С этого момента мы — добровольцы-нилашисты, из семей русских эмигрантов. Решили по своей воле сражаться с большевизмом. Хотя, — Савушкин махнул рукой, — у вас этого никто не спросит. Имре, — обратился он к венгру, — в твоём батальоне много людей знает русский?

Венгерский капитан пожал плечами.

— Не думаю. Может быть, человек пять-шесть. И это не совсем русский, скорее, русинский. На котором жители восточных Карпат говорят.

Савушкин кивнул.

— Годится. Тогда своим так и скажешь, когда доберемся — русские, мол, ни по-венгерски, ни по-немецки не говорят, но люто ненавидят большевиков. Чтоб твои к нам с разговорами не лезли.

— Хорошо. — Имре, помолчав, добавил: — Пойдём пешком, до расположения батальона около трех километров, но… В общем, если за часа три доберемся — будет хорошо. Есть у меня, правда, надежда время в пути сократить, но она хлипкая… Ладно, как будет — так будет. И вот ещё… — Осмотрев разведчиков, венгр произнёс: — пистолеты ваши постарайтесь не доставать. Стрелять только в самом крайнем случае, когда я скомандую «Огонь!»

— Это понятно. Ну что, двинулись? — Савушкин проверил свой «парабеллум» и положил в карман пальто, добавив: — Воняет от нас жутко. Как бы нам на этом не проколоться…

Имре махнул рукой.

— Сейчас от всех воняет. Это нормально. Воды в городе уже неделю нет, а из Дуная брать — не всякий сможет… Вперёд!

По одному они выбрались из подземелья — выход из которого и вправду находился под скалой и напоминал глубокую промоину. Вокруг все поросло дикой акацией, и разведчикам стоило немалого труда выбраться из этих зарослей, сохранив в целостности свои пальто и плащи.

У моста Сечени стоял пикет из немецких и венгерских жандармов — но по раннему времени у мешков с песком прохаживался одинокий гонвед, едва ли достигший восемнадцатилетнего возраста, а его немецкий напарник, завернувшись в плащ-палатку, дрых в закутке у пулемёта. Имре сунул мальчишке-венгру свои документы, что-то растолковал, выслушал его сбивчивые объяснения — и, махнув разведчикам, ступил на мост. Отойдя от поста метров на двадцать, венгр произнёс вполголоса:

— Смотрите за небом. Мост часто обстреливают истребители Советов. Вчера было шесть налётов, сожгли три грузовика и штабной автобус. Шестнадцать убитых…

Савушкин кивнул.

— Будем бдить.

Впрочем, им удалось пересечь Дунай без происшествий, хотя движение по мосту было достаточно интенсивным. На восточный берег из Буды проследовало несколько небольших колонн снабжения, на рысях прошёл полуэскадрон гусар, по трамвайным рельсам проскрежетали гусеницами три венгерские самоходки. С пештского берега в Буду проползли десятка полтора санитарных фургонов, шестерка лошадей, запряжённая попарно цугом, протащила разбитый «ганомаг», по пешеходному ряду тащились беженцы со своими тележками, набитыми тюками и чемоданами.

На пештской стороне тоже был пикет жандармов — но проверяли они только тех, кто двигался в Буду; людям Савушкина и Имре удалось беспрепятственно выбраться на площадь Сечени. Венгерский капитан, осмотрев площадь и тяжело вздохнув, кивнул Савушкину на северо-восток:

— Нам туда, к академии наук. Попробуем выбраться на Надор утца… улицу Надора.

Савушкин, указав на колонны из мешков с песком, тут и там торчащие на площади меж остатков когда-то, видимо, пышного и богатого сквера — спросил:

— А это зачем?

— Статуи спрятали от повреждений. Памятники венгерским деятелям. Графу Сечени, Сарвашу Габору, Деаку Ференцу, а там, — Имре махнул рукой на юг, — Этвёшу Йожефу, писателю… В Будапеште вообще много памятников. Особенно военным — хотя мы уже пятьсот лет все свои войны проигрываем… — С глубоко затаённой болью добавил он.

— Ладно, экскурсию по городу ты нам потом проведёшь, когда бои закончатся. А пока — двинули!

Тут вдоль набережной, метрах в двухстах от площади на север — легла серия разрывов. Савушкин, мгновенно присев за кучу бетонных обломков, наваленную поперёк пешеходной дорожки — пробормотал:

— Началось в колхозе утро… — Оглянувшись на залегших тут же разведчиков и венгра, с горечью наблюдающего за обстрелом — Савушкин произнёс: — Имре, давай уводи нас отсюда, это ста пятидесяти двух лупят, пушки-гаубицы, могут, для разнообразия, и по нам зарядить.

— Да, конечно. Идёмте!

Они покинули площадь Сечени уже под полноценную канонаду, ежеминутно расширяющую свой охват вдоль всего восточного горизонта. Били и крупные калибры, и дивизионные трехдюймовки, и полковые миномёты — артиллерийская какофония заполнила воздух города. Огонь не стихал ни на минуту — очевидно, что Красная армия пошла в наступление на очередные городские кварталы. Венгры и немцы отвечали скупо, а на некоторых участках и вовсе молчали — скорее всего, огонь с востока неистовствовал так, что осаждённые сочли за благо бросить свои пушки и разбежаться по подвалам. Понятное дело, жить-то всякий хочет…

Привалившись к очередной стене дома, Савушкин покачал головой.

— Густо лупят братья-славяне!

Лейтенант, присевший рядом, усмехнулся.

— А чего снаряды жалеть? Война вот-вот кончится… Хотя, товарищ капитан, заметьте — по домам-то не стреляют…

Савушкин кивнул.

— Бачу. Но нам от этого не легче, нам как раз улицы и нужны.

Только они тронулись в путь — как серия разрывов вновь легла недалеко от группы, опять заставив разведчиков залечь. Савушкин понял, почему Имре на преодоление трех километров по Пешту отвёл им три часа — под таким огнём это даже очень быстро…

С грехом пополам, то и дела падая навзничь в опасении стать жертвами осколочной вьюги, бушующей в Пеште, разведчикам удалось добраться до Западного вокзала — где Имре, оставив их на четверть часа, вернулся и привёл с собой какого-то гонведа в серо-жёлтой шинели — оказавшегося бойцом того самого тридцать второго батальона, в какой они держали путь. Гонвед при виде скукожившихся у стены разведчиков покровительственно улыбнулся и произнёс что-то по-венгерски — на что Имре, недовольно одёрнув его, все же счел нужным перевести:

— Фаркаш говорит, что услышанный разрыв не опасен.

— Бережёного Бог бережёт… — Ответил Савушкин и спросил: — Далеко ещё до расположения?

— Ещё порядком, но Габор здесь с машиной. В подвалах Нюгати пайаудвар… Западного вокзала — склады продовольствия, сейчас второй лейтенант Биро Йожеф получает продукты на батальон. Габор говорит, что места в машине всем хватит, так что поедем с комфортом!

И точно, через полчаса во дворик, где на грудах нестерпимо вонявших креозотом шпал устроились разведчики — въехал грузовик «раба», из кабины которого выпрыгнул второй лейтенант и что-то радостно затараторил, увидев Имре.

Венгерский капитан жестом остановил словоизвержение своего офицера, что-то скомандовал, и, повернувшись к разведчикам — произнёс:

— Продуктов в этот раз совсем мало. Так что места в кузове полно…Садитесь! Я в кабину, Габор поедет с вами, мне надо с Йожефом поговорить…

— Имре, может, лучше пешком? Ты ж слышишь, что твориться? Артиллерия бьёт сплошняком, попасть в грузовик — раз плюнуть… — с сомнением в голосе произнёс Савушкин.

Имре махнул рукой.

— Алексей, грузитесь! Мы поедем по улицам, по которым не стреляют…

Савушкин лишь пожал плечами и, махнув своим — давай, мол, не дрейфь, где наша не пропадала — залез в кузов. Гонвед в серо-жёлтой шинели уселся у переднего борта, завернулся в брезент и практически мгновенно уснул, несмотря на постоянные разрывы снарядов на северо-востоке. Однако, и нервы у человека, подумал Савушкин. Хотя… Батальон в боях второй месяц, тут не то, что артобстрелу — тут к концу света привыкнешь… Савушкин осмотрел кузов. Продуктов и впрямь было негусто — на сто пятьдесят семь человек всего десяток ящиков мясных консервов, туша свиньи, несколько мешков с, наощупь, сухим горохом или чечевицей, три мешка муки и несколько небольших картонных коробок с непонятным содержимым. Мда-а-а, скудно нынче кормят Кирай Гонведшег…

Водитель «рабы», мгновенно набрав скорость, проскочил площадь у Западного вокзала и, совершив серию зубодробительных манёвров — въехал в район плотной одноэтажной застройки. По которому, к вящему изумлению Савушкина, действительно не стреляли! Обернувшись к лейтенанту, он произнёс:

— Ты понял, Володя? По центру наши лупят изо всех калибров, вокзал наполовину разнесли, а тут — тишь да гладь да Божья благодать… Отчего так?

Лейтенант пожал плечами.

— Чёрт его знает, товарищ капитан. Может, наши боятся гражданских покалечить? В центре жители по подвалам прячутся, там каменные дома, убежища, а тут… Один залп батареи — и трупы можно грузовиками вывозить.

— Может, ты и прав… Ладно, пусть нам хоть тут повезёт!

Через полчаса «раба» заехала во двор трехэтажного здания, когда-то стоящего посреди сквера — о котором теперь напоминали лишь пеньки лип и тополей. Шофёр заглушил мотор, из кабины выпрыгнул Имре и, заглянув в кузов, весело бросил:

— Приехали! — И добавил серьезнее: — Сейчас вас Йожеф отведёт в бывшую прачечную, нежелательно, чтобы меня и вас видели гонведы. Я официально в отпуске по болезни, командует батальоном первый лейтенант Лакатош Тибор, не стоит создавать ему затруднений.

Через несколько минут разведчики оказались в полуподвальном помещении — из которого было два выхода, в цокольный этаж школы и в сквер. Савушкин оценил это со всех сторон полезное обстоятельство. В бывшей прачечной было тепло, расстелены матрасы, можно было помыться — хоть водопровод и не работал, но в тёмно-зелёных баках, стоящих вдоль наружной стены, имелся запас воды — в общем, условия были вполне сносными. К тому же через четверть часа всё тот же Габор приволок четыре котелка с тушёной кониной, правда, без единого куска хлеба — но на то и война, чтобы были трудности… Разведчики расселись вокруг помоста, на котором в мирное время прачки отжимали бельё, и только принялись за обед — как в прачечную вошёл Имре.

— Алексей, надо поговорить. — Озабоченно произнёс он. Савушкин кивнул, спрятал свою ложку и, встав из-за импровизированного стола — махнул головой в сторону выхода во двор.

Они вышли наружу. Канонада доносилась с севера и востока, снаряды рвались километрах в трех — батальон явно был во втором эшелоне. Савушкин, осмотрев окрестности, произнёс:

— Зря вы не окапываетесь. Сегодня перемалывают тех, кто там, — и он кивнул на север, — а завтра ваш черёд придёт.

— Поэтому я тебя и позвал. Завтра батальон отправляется на позиции в Пештуйхей. Будем защищать три квартала в районе улицы Коложвар. Тибор за голову хватается — у нас всего пять ручных и два станковых пулемёта и три миномёта.

— Так вы вроде сдаваться планируете?

Имре покачал головой.

— Тибор-то этого не знает… Он новенький¸ на батальон назначен три дня как. В общем, я ему о вас рассказал, он приказал поставить вашу группу на довольствие, но в строй не ставить — будете пока за штатом. Завтра мы отправляемся в Пештуйхей, ну а там — по обстановке…

— Я понял. — Савушкин подумал и спросил: — На довольствие вы нас поставили, а в строй — нет. Как так?

Имре пожал плечами.

— Обычное дело для венгерской армии сегодня, когда мало кто хочет умирать за немцев… Я говорил с Йожефом — так сейчас все венгерские командиры делают. От комбатов до командиров дивизий. На довольствии в нашем батальоне числится сто шестьдесят пять, в строю — сто двадцать два. Это чтобы немцы на нас слишком не рассчитывали… — И капитан Ясберени грустно улыбнулся. — В первой танковой дивизии на довольствии на сочельник было четырнадцать тысяч человек, а немцам пошёл рапорт о двух тысячах тридцати восьми штыках. Шестой пехотный полк десятой дивизии занял казармы у моста Арпада и вообще самоустранился от войны, как и десятый разведывательный батальон.

— То есть как самоустранился?

Имре пожал плечами.

— Очень просто. Они не подают рапорта по команде и считаются потерянными. Йожеф говорил, что на Рождество на котловом довольствии венгерские войска в Пеште насчитывали более пятидесяти пяти тысяч человек, а численность боевых частей, о которой пошел рапорт немцам — всего пятнадцать тысяч… Такая арифметика!

Мда-а-а, дела… Савушкин покачал головой и произнёс:

— А какую-то форму нам хоть выдадут? Или так в гражданском и останемся, раз за штатом?

— Выдадут. Сейчас Тибор принесет. Только обувь оставите свою, а мундиры и шинели будут. — Помолчав, добавил: — Завтра на рассвете выступаем, так что в ваших интересах — переодеться и отдыхать. Завтра будет тяжёлый день…

Имре оказался прав.

За полчаса до рассвета батальон был поднят по тревоге и через четверть часа походной колонной двинулся на юго-восток. Солдаты шли осторожно, в готовности в любую секунду бросится на землю или в ближайшую канаву — потому что внешний вид города не вселял никакого оптимизма. Улицы были покрыты горами битого стекла, вдоль трамвайных путей свисали оборванные провода, валялись поваленные столбы городских фонарей и груды всякого мусора, бывшего доселе предметами домашнего обихода. На булыжниках мостовой батальону со зловещей частотой встречались мертвые тела в изорванной, грязной, окровавленной форме, немецкой и венгерской. У многих трупов были обнажены шеи и грудь и вывернуты карманы — здесь явно видна была работа мародёров, обшаривших убитых в поисках индивидуальных жетонов, личных документов и ценностей. Глаза у многих павших солдат были широко раскрыты, руки имели восковой желтый цвет, в ушах и носах застыла кровь. Тела лежали в лужах крови в странных изломанных позах, там, куда их отбросила сила взрывов, у многих не хватало рук или ног.

Город тоже погибал. Некоторые здания были объяты пламенем, другие, где огонь уже взял своё — щерились обгорелыми обломками дверей и чёрными провалами окон. В местах разрывов снарядов в воздухе висел синевато-желтый дым, не развеивающийся часами. На улицах стоял жуткий смрад, в котором перемешались вонь сгоревшего тротила, тяжёлый привкус пожаров и сладковатый аромат разложения от убитых солдат и лошадей. Кроме убитых, на улицах не было никого — гражданское население пряталось по подвалам и старалось ни под каким предлогом не выходить наружу.

Трижды по пути движения батальона рядом с его маршевой колонной ложились серии разрывов тяжёлых снарядов. Два раза пронесло, в третий — шестидюймовый гаубичный снаряд разорвался в десяти метрах от колонны гужевых повозок тылов батальона, убив трех лошадей из упряжек миномётных двуколок и ранив шестерых тыловиков — повара, каптенармуса и четверых подносчиков боеприпасов. К павшим лошадям, избавленным от упряжи, тут же, откуда ни возьмись, подскочила толпа штатских — довольно ловко взявшаяся разделывать конские туши. Савушкин, оглянувшись назад и увидев это — лишь тяжело вздохнул. Война… Он и его разведчики, в старых, ещё довоенных, мундирах со стоячими воротниками и серо-зелёного цвета шинелях — разительно отличались от остальных бойцов батальона, и выглядели белыми воронами — но выбирать не приходилось. Всё же форма, а не штатские пиджаки с плащами, густо провонявшие канализацией…

Савушкин наблюдал апокалиптические картины, сопровождавшие марш, с постоянно растущим раздражением. ЗАЧЕМ? Зачем эта бессмысленная бойня? Ведь им же предлагали сложить оружие, венгерским войскам вообще предлагалось разойтись по домам, без всяких лагерей для военнопленных… Неужели какие-то военные цели стоили всего вот этого? А ведь дальше будет ещё хуже… И это наши ещё не бомбят город, обходятся артиллерией… Что с тем же дворцом Грэшема сделала бы полутонная бомба? А со зданием Академии наук — серия четвертьтонок? Груду камня… Идиоты. Просто идиоты. Вот так, за здорово живёшь, пустить под нож свою столицу, превратить её в театр боевых действий… И ладно была бы надежда на победу! Так ведь всем же уже ясно, что война немцами проиграна окончательно и бесповоротно, и никакие байки о чудо-оружии народ уже не обманывают… Идиоты.

Наконец, колонна батальона, добравшись до какого-то сквера на пересечении трех улиц, остановилась, из головы прозвучала какая-то команда, которую тут же продублировали унтеры — и солдаты, устало стаскивая с себя тяжёлые ранцы, разбрелись по обсаженным густым кустарником дворикам вокруг сквера. К группе Савушкина подошёл Имре и, оглядевшись вокруг, вполголоса произнёс:

— Мы на месте. Там, — он махнул рукой на юго-запад, — начинается район Зугло, южнее нашего участка — ипподром, на который садятся планеры снабжения. Зпаднее — площадь Эрш-Везер. Плохая позиция…

— Почему? — спросил Савушкин.

— В Уйпеште и Ракополоте — большие каменные дома, хорошие подвалы. Там есть где укрыться от артиллерийского огня. А тут… — И венгерский капитан, кивнув вокруг, промолвил: — Для танков раздолье. А танки пленных не берут… Вы пока занимайте любую пустую квартиру на первом этаже, а я посовещаюсь с офицерами батальона. Плохая позиция… — Повторил он и отправился к въехавшему в сквер «блитцу».

— Слыхали, хлопцы? Занимаем апартаменты и ждём, до чего договорятся наши нынешние отцы-командиры. — С этими словами Савушкин направился к ближайшему трёхэтажному дому из серого, уже успевшего почернеть, песчаника, выглядевшего наиболее целым на фоне остальных — уже познавших на своей шкуре, что такое артиллерийский обстрел. Впрочем, таких же ушлых гонведов нашлось немало, и по итогу группе Савушкина пришлось довольствоваться для размещения какой-то кладовкой в цокольном этаже — впрочем, отсутствие в ней окон и толстые стены были в данной ситуации не неудобством, а довольно серьезным преимуществом перед квартирами на первом этаже.

Но долго отдыхать им не пришлось — через полчаса после того, как разведчики, расстелив по полу кладовки шинели и разложив ранцы, устроились отдохнуть — с востока началась ружейно-пулемётная стрельба, довольно быстро переросшая в шквальный огонь, густо перемежаемый короткими и звонкими выстрелами танковых орудий. Савушкин скомандовал «Подъём! Приготовится к бою!» — и тут же в дверь их коморки влетел бледный и всклокоченный Имре. Побелевшими губами он произнёс:

— Танки и пехота! Наступают по Коложвар утца… — Он хотел ещё что-то добавить, но тут его слова потонули в грохоте разрыва — снаряд танковой пушки попал в «блитц», оставленный в сквере. Савушкин схватил капитана за ворот шинели и втащил его в кладовку — в то время как в сквере поднялся вал стрельбы.

— Всем лежать! Белое есть что-нибудь? — В ответ на слова Савушкина лейтенант начал лихорадочно рыться в своём ранце, а Имре, путаясь в отворотах шинели, стал доставать носовой платок.

На улице раздался лязг гусениц и рёв нескольких дизельных моторов — в сквер вошли танки. Савушкин, вырвав из трясущихся рук Имре его платок, живо повязал его на винтовку и тут же выставил её в проём двери. Ружейно-пулемётный огонь снаружи внезапно прекратился — и до ушей Савушкина донеслась непонятная речь. Это были не русские, тем более — не немцы, но и на венгров доносящиеся голоса никак не походили. ЧЁРТ! Это же…

— Румыны, товарищ капитан. — Как будто догадавшись, о чём мучительно размышляет командир, бросил Чепрага. И добавил: — Я их стрёкот хорошо запомнил…

Савушкин осторожно выглянул наружу. В этот момент в подъезд вошли трое солдат в табачного цвета коротких шинелях, с винтовками наизготовку. Савушкин осторожно приподнял свою винтовку с привязанным к стволу носовым платком. Его заметили, один из румын, пожилой, лет сорока, типичный крестьянин с продубевшим на солнце лицом, опустив свой карабин, покровительственно махнул рукой и хриплым простуженным голосом произнёс:

— Toată lumea iese cu mâinile sus![40]— И на всякий случай добавил: — Хенде хох! Кезекет фель! Доб эль а федьверед![41]

Савушкин бросил под ноги румыну свою винтовку, поднял руки и, обернувшись, молча кивнул своим. Разведчики осторожно, почти на цыпочках, покинули кладовку — и тут же, на входе, сложили у стены свои винтовки, пистолеты же на всякий случай оставив в карманах — мало ли что… Вместе с ними вышел и Имре. Второй румын, помоложе, городской живчик с виду, с парой капральских лычек на погонах, придирчиво оглядев пленников, что-то записал на листке, вырванном из блокнота, удовлетворённо зацокал, увидев капитанские нашивки Имре, ловко снял с руки последнего часы — и, махнув рукой во двор, скомандовал:

— Du-te afara![42]

Они вышли в сквер — где их поджидали остальные бойцы батальона во главе с командиром. Румынская пехота, сопровождавшая советские танки, ушла вперёд, к ипподрому — с пленными же венграми осталось несколько легко раненых румын, наскоро перевязанных и оставленных сторожить добычу. Венгры, предоставленные сами себе, очень быстро сориентировались и тут же обступили три повозки с продовольствием, укрытые во дворе одного из домов. Румыны, ввиду своей малочисленности и маломанёвренности не могущие принять участие в акте мародёрства — наблюдали за сим действом со стороны, впрочем, с очевидно читаемым на лицах страшным сожалением. Повозки были разграблены в несколько минут, венгры распихали добытую провизию по ранцам — после чего, собравшись по требованию своих сторожей в центре сквера, уселись на поваленные деревья и обломки неясного происхождения и принялись истреблять захваченное продовольствие. Что ж, логика понятная — когда в том плену ещё будут кормить, а тут продукты зазря пропадают…

Через полчаса в сквер въехала легковая машина, а следом за ней — грузовой «форд», из которого выскочило четверо солдат в таких же, как у пленителей Имре и его батальона, коротких шинелях табачного цвета. Из легковой машины — Савушкин определил, что это был «бьюик» довоенного выпуска — вышел офицер, которому все находившиеся в сквере румыны, вытянувшись в струнку, несмотря на ранения — отдали честь. Однако, подумал Савушкин, обычно раненых козырять никто не заставляет…

Старший из охранников, с рукой в бинтах на перевязи, подбежал к офицеру и что-то доложил, угодливо всматриваясь в его лицо. Офицер брезгливо взял в руку листок, поданный командиром конвоя, прочёл его, кивнул — и, оглядев пленных, произнёс:

— A tisztek autóval mennek a táborba. — И он кивнул на грузовик, продолжив: — A katonák és az altisztek gyalog mennek. A tábor öt kilométerre található.[43]

Не успел Савушкин удивится отличному знанию венгерского этим румынским фон-бароном — как внутри него что-то нехорошо ёкнуло — к надменному офицеру, уже собравшемуся было садится в свой автомобиль, подбежал унтер-офицер Габор Фаркаш, и, торопясь, что-то ему начал говорить. Офицер — это было видно по первому движению руки — хотел было отмахнуться от пленного мадьяра, но затем, вслушавшись в то, что тот говорит — опустил руку, замахнувшуюся для удара. Савушкин седьмым чувством понял, что для его группы ничем хорошим этот донос не закончится. И точно — румынский офицер, выслушав пленного, достал из кармана пачку папирос, небрежно швырнул её унтеру и, выйдя из своего авто, подошёл к Савушкину и его товарищам. Нехорошо улыбнувшись, он промолвил:

— Русские нилашисты? Трансильванию хотите? Будет вам Трансильвания! — И, повернувшись к старшему из приехавших с ним румын, скомандовал: — Aceste cinci în noile paiete — pentru a trage! Acestea sunt trădători ruși![44]

По тому, как мгновенно побледнел Чепрага — Савушкин понял, что ничего хорошего от этого нафабренного румынского щёголя им ждать не приходится. Как-то очень уж скверно прозвучало это вот «пентру атраге!». Могильным холодом от этих слов повеяло…

Глава двадцатая

В которой поговорка о том, что старый друг лучше новых двух — подвергается серьезному испытанию…

— Товарищ капитан, этот чёрт холёный нас, похоже, расстрелять приказал… — Тревожно прошептал Савушкину Чепрага. Тот кивнул.

— Я понял. Не ты один у нас полиглот. — Помолчав секунду, бросил: — Наших надо искать! Бо эти шлёпнут, даже не задумываясь…

— Наших — в смысле, русских? — спросил Некрасов.

— Турок! Конечно, русских! И желательно офицеров. Рядовые могут этих румын поддержать — ещё бы, это ж ведь не просто власовцев в расход пустить, это идейных врагов Советской власти шлёпнуть… — Помолчав, Савушкин продолжил: — Значит так, хлопцы. Если я скомандую «Атас!» — тут же достаём шпалеры и разоружаем конвой, приводим в бессознательное состояние и уходим на рысях. Это полоса наступления румынского корпуса, севернее идут наши — вот туда мы и ломанёмся. Не хватало ещё, чтоб нас румыны шлёпнули — позора и на том свете не оберёмся…

Тут к разведчикам подошёл унтер, командир тех солдат, что приехали с надменным румынскими офицером. Жестом указав Савушкину и его людям следовать за собой — он направился к крайнему дому по улице Коложвар. Савушкин, тихо приказав своим держать оружие наготове, двинулся вслед за унтером. За ними тронулись трое румын — беспечно закинув винтовки за спины. Савушкин про себя лишь подивился такой безалаберности — ведут расстреливать, а сами ворон ловят… Нет, ребята, так службу нести нельзя…

Но за углом эта румынская беспечность прояснилась — на тротуаре стоял лёгкий колёсный ленд-лизовский бронетранспортёр с красными звёздами на бортах, в раскрытой двери которого сидел, опустив ноги на камни мостовой, лейтенант танковых войск в ношеной, но чистой, тщательно выстиранной ватной куртке, и что-то писал, положив планшет на колени. Савушкин удивился чистому ватнику, но ещё больше он удивился, когда румынский унтер, козырнув лейтенанту, что-то затараторил, указывая рукой на группу Савушкина. Лейтенант-танкист, к вящему изумлению капитана, понятливо кивал и то и дело бросал взгляд на разведчиков. Румынский, что ли, понимает? — удивился Савушкин.

Как оказалось — не только понимает, но и свободно говорит. Лейтенант выбрался из бронетранспортёра, поправил портупею и произнёс:

— Suficient. Te înțeleg, sergent. Vă mulțumim pentru servicii![45]— На что румынский унтер, козырнув, отправился в сквер вместе со своими солдатами, судя по их лицам — весьма довольными тем, что им не пришлось исполнять роль палачей. Лейтенант же, иронично осмотрев Савушкина и его бойцов, произнёс:

— Расстрелять вас мы всегда успеем. Если на то будет основание. Вам, хлопцы, чертовски свезло, что я направлен в этот полк по нашей линии. До войны в Кишинёве работал, молдавский выучил — вот и пригодился… Можно сказать, я ваш ангел-хранитель — во всяком случае, пока. — Лейтенант улыбнулся, закурил и продолжил: — Полковник Петреску до сих пор думает, что его приказ — закон для его полка, сродни слову Божьему, и что он волен казнить и миловать по своей прихоти… ну а мы ему разрешаем так думать… Пока. Но расстреливать без суда и следствия военнопленных — это уже перебор. Вдруг эти люди что-то важное знают? Поэтому сначала я обязан вас допросить. Лагутенко! — Обернувшись, бросил он в глубину бронетранспортёра, — Тащи бумагу и чем писать! — И. вновь повернувшись к разведчикам, представился: — Лейтенант Комоедов, оперуполномоченный отделения контрразведки «СМЕРШ» четыреста пятого отдельного истребительно-противотанкового дивизиона пятьдесят второй стрелковой дивизии восемнадцатого гвардейского корпуса. — Контрразведчик, внимательно осмотрев пленных, достал из кобуры ТТ, снял с предохранителя, вогнал патрон в патронник и, держа разведчиков на прицеле, промолвил, обращаясь к Савушкину: — У вашего юного спутника, любезный, как-то неестественно оттопырилась пола шинели, а вон у того мордатого, судя по щирым вусам, хохла с-под Житомира, имеется нездоровая опухоль на животе. Из чего я делаю вывод, что румыны вас не обыскали. Сдайте оружие. Лагутенко! — Кликнул он своего помощника, — Где твой ППШ?

— Со мной, товарищ лейтенант!

— А подержи-ка ребят на мушке, пока они свои пукалки будут доставать. Дёрнуться — стреляй, не раздумывая!

Савушкин, молча кивнув, достал свой «парабеллум» и аккуратно положил на мостовую — то же самое проделали его люди. Лейтенант удовлетворённо кивнул и произнёс:

— Как я уже представился, я оперативник СМЕРШа восемнадцатого гвардейского корпуса. С кем имею честь?

Савушкин, для которого слова лейтенанта звучали симфонией — тем не менее, сухо спросил:

— А документы ваши можно увидеть, товарищ лейтенант?

Контрразведчик, хмыкнув и покачав головой — тем не менее, достал из нагрудного кармана ярко-красное удостоверение и иронично бросил:

— Впервые такое вижу, чтобы пленный документы требовал… — И, оглядев спутников Савушкина, добавил: — Что-то мне подсказывает, что вы не мадьяры. Румын доложил, что вы русские фашисты-добровольцы, но что-то мне опять-таки подсказывает, что это явный перебор. Власовцы — ещё куда ни шло, а русские нилашисты — это уже как-то слишком… Вы не находите, господин… Не знаю, как к вам обратиться?

— Капитан Савушкин. — Капитан, помолчав, произнёс: — И давайте, чтобы не было ненужных вопросов и неправильных ответов — Караганда семь одиннадцать. Действительно было до первого января.

Лейтенант побледнел. Савушкин, довольный произведённым эффектом, добавил:

— Сообщите в СМЕРШ корпуса, что здесь группа Штефана. В полном составе. Пусть свяжутся с представителем Разведупра на вашем фронте. Второй Украинский?

— Так… так точно… Товарищ капитан…

— Ну вот и славно. Связь у вас есть?

— Есть, рация в машине.

Савушкин удивлённо посмотрел на лейтенанта.

— И? Чего ждём, лейтенант?

Контрразведчик, молча кивнув, нырнул в сумрачное нутро машины и захлопнул за собой стальную дверь. Его водитель опустил автомат, собрал пистолеты разведчиков, и, не зная, что с ними дальше делать — вопросительно посмотрел на Савушкина.

Капитан усмехнулся.

— Закинь их в ваш броневик, нам они пока без надобности.

Лагутенко кивнул и сгрузил все пять пистолетов под водительское сиденье. Тут из глубины бронетранспортёра показался давешний лейтенант.

— Велено вас доставить в СМЕРШ корпуса.

Савушкин кивнул.

— Ну так доставляй!

Через час утомительного, а подчас до тошноты мучительного протискивания по разрушенным будапештским районам, мимо то и дело оглушительно изрыгающих в воздух клубы огня и дыма гаубичных батарей — бронетранспортёр лейтенанта Комоедова добрался до относительно целого трехэтажного здания из серого гранита, у которого обильно сгрудились «виллисы» и «доджи», меж которых сновали солдаты и офицеры в советской, румынской и венгерской форме — последние с кусками алого парашютного шелка на пилотках и погонах; очевидно, это и был штаб восемнадцатого гвардейского корпуса. Лейтенант, велев своим пассажирам подождать в бронетранспортёре — отравился внутрь здания; Савушкин настроился было на длительное ожидание — но ошибся: Комоедов вернулся буквально через четверть часа, причём с весьма озабоченным видом. Открыв боковую дверь, он скомандовал:

— Выходим! Руки за спину! Идём след в след, по сторонам не зырим, народ не раздражаем! Не забывайте, вы пока что военнпленные, так что ведите себя соответствующе. Нам на второй этаж, в тридцать второй кабинет. — И, добавил загадочно: — Вас там ждёт сюрприз…

Савушкин не любил сюрпризов — поэтому решил готовится к чему-то скверному; впрочем, остальные его товарищи его чувств явно не разделяли, они откровенно радовались тому, что наконец-то оказались у своих и их поиск, растянувшийся на пять месяцев, завершился — чем приводили в немалое замешательство снующих вокруг советских военных, которые до этого дня не часто видели пленных венгров, так широко и искренне улыбающихся при виде их звёзд и погон.

Разведчики, сопровождаемые лейтенантом Комоедовым и его водителем и по совместительству помощником сержантом Лагутенко, поднялись на второй этаж и подошли к двери в тридцать второй кабинет — во времена оны бывшим, судя по всему, чем-то вроде учительской. Комоедов, оглянувшись вокруг, кивнул Савушкину:

— Сначала вы, товарищ капитан. Заходите.

Савушкин вошёл, прикрыл дверь, и, набрав воздуха, собрался было доложить по форме — как вдруг сидящий за столом подполковник, внимательно изучавший какой-то документ, поднял голову. Савушкин поперхнулся и проглотил готовый было слететь с его уст доклад — перед ним сидел подполковник Николаев, собственной персоной.

Начальник СМЕРШ корпуса, криво ухмыльнувшись, произнёс:

— Вот это встреча! На ловца, как говориться, и зверь…

Савушкин, пересилив неприязнь, всё же доложил:

— Товарищ подполковник, группа капитана Савушкина из поиска прибыла. Прошу доложить о нас представителю Разведупра в штабе фронта. Наш позывной «Штефан».

Николаев, хмыкнув, покачал головой.

— Доложим, доложим… в своё время. Ты садись, капитан, в ногах правды нет. — И указал на табурет, стоящий посреди комнаты.

— Спасибо, товарищ подполковник, я насиделся, могу и постоять, не велик барин. — Савушкин понимал, что табурет предназначен для допрашиваемого, и никак не желал примерять на себя это амплуа.

Николаев кивнул.

— Как знаешь. О… хм… подвигах ваших рассказывать ты мне, конечно, не будешь. Ведь не будешь? — слово «подвигах» подполковник произнёс как бы в кавычках.

— Никак нет, не буду — подведомственность не та.

— Верно. Не та. Ну да мне это и не надо. Ты мне, капитан, о другом расскажи — по моей подведомственности.

— О чём? — Савушкин внутренне напрягся. Что он имеет в виду, этот крючкотвор?

— Вчера СМЕРШ тридцать четвертой гвардейской дивизии — это на той стороне, в Буде — арестовал одного любопытного деятеля. Некоего бывшего графа Пушкина, настоятеля прихода святого Николая — во всяком случае, именно так он себя отрекомендовал. Слышали о таком? По глазам вижу, что слышали. Белоэмигрант, враг советской власти — но дело не в нём. Оный контрреволюционер на допросе показал, что последние дни вместе с ним проживала некая Вера Антоновна Ясберени, в девичестве Смольянинова, жена интернированного в Москве генерал-лейтенанта Дюлы Ясберени. И означенная Смольянинова рассказала, что более месяца поддерживала контакт с группой советских разведчиков. Так вот, сдаётся мне, дорогой капитан Савушкин, что именно вас она и имела в виду. Я прав? — И Николаев победно взглянул на Савушкина.

Капитан пожал плечами.

— Вполне возможно.

— Возможно!? Вы говорите — возможно? Вы установили и поддерживали контакт с белоэмигранткой, врагом Советской власти! Отец означенной дамочки, сахарозаводчик Смольянинов, был в девятнадцатом году расстрелян за саботаж — он приказал спустить в Волгу более тысячи пудов сахара со своих складов. И с его дочерью вы устанавливаете контакт!

— Товарищ Сталин сказал, что сын за отца не отвечает. В нашем случае — дочь за отца… — негромко произнёс в ответ Савушкин.

— Ты мне за товарища Сталина не прячься! Я тебя насквозь вижу! И мы разберемся, что вас, советского офицера, связывало с контрреволюционеркой и белоэмигранткой Смольяниновой и её окружением!

— Ей уже под пятьдесят, она мне в матери годится, — так же вполголоса, но уже с явной иронией в голосе, ответил Савушкин.

— Смеёшься, сволочь? — Николаев покраснел от натуги, но затем, взяв себя в руки, уже более спокойно продолжил: — Вы, гражданин капитан, напрасно ёрничаете и иронизируете. Тут дело не шутейное. Ваш контакт с группой белоэмигрантов и контрреволюционеров, окопавшихся тут, в Будапеште — можно считать, доказанный факт. А вот цель этого контакта… — Подполковник, замолчав, о чём-то подумал, достал лист бумаги, взял в руки ручку и произнёс сухо: — Я принял решение об аресте вас и вашей группы по обвинению в сотрудничестве с контрреволюционной организацией белоэмигрантов. — И, насмешливо взглянув на Савушкина, добавил: — Теперь, надеюсь, не смешно? Статья пятьдесят восемь пункт одиннадцать Уголовного кодекса РСФСР, участие в контрреволюционной организации. Военный трибунал живо все оформит. Лишение воинских званий и наград, срок — десять лет.

Савушкин вздохнул.

— Возможно, я вас удивлю, товарищ подполковник, но иногда для выполнения боевой задачи люди нашей профессии вынуждены вступать в разные организации, и иногда — действительно контрреволюционные, не чета этому кружку отставной козы барабанщиков… Вы до войны, осмелюсь спросить, где служили?

Николаев, зло зыркнув на Савушкина, нехотя ответил:

— В прокуратуре Приморского края. Таких, как ты, контрреволюционеров разоблачал…

Савушкин кивнул.

— Тогда понятно. Мы, конечно, посидим в вашем узилище, но недолго — а вот вам этот пердюмонокль дорого станет, товарищ подполковник…

— Ну-ну. Посмотрим. А пока попрошу в камеру, гражданин капитан. — Николаев, отвернувшись от Савушкина, крикнул: — Комоедов!

На пороге показался давешний лейтенант. Николаев, кивнув в сторону Савушкина, произнёс:

— Этого — в подвал. И давай следующего.

Комоедов козырнул, кивнул Савушкину — дескать, давай за мной, и, выйдя в коридор — сказал своему сержанту:

— Лагутенко, я отведу товарища капитана в камеру, что в подвале, а ты остальных постереги. — И, повернувшись к Котёночкину, добавил: — Вас просят в кабинет, товарищ лейтенант.

Савушкин оценил это настойчиво повторяемое слово «товарищ» — и, когда они подошли к лестнице, спросил у контрразведчика вполголоса:

— Шибко дурит?

Комоедов вздохнул.

— Спасу нет. На передовой не бывает, сидит сиднем в кабинете, пойманных с немецкими листовками хохлов мурыжит — они ж дядьки хозяйственные, сами понимаете, всякой бумажке применение могут найти — вот он их и жучит. Ну и требует раскрытие измен и подготовки к переходу к немцам. А какой тут переход может быть? Когда мы каждый день по полтысячи пленных берём, только нашим корпусом? Да ещё румыны нам своих сдают… Лагерь в Гёдёллё забит под завязку, хорошо хоть, кормить есть чем — там склады продуктовые, венгры их зачем-то за город вынесли, вот мы их мукой да тушёнкой пленных и питаем…

Савушкин, оглядевшись по сторонам, произнёс всё так же негромко:

— Комоедов, до разведывательного отдела штаба фронта достучаться смогёшь?

Лейтенант пожал плечами.

— Вряд ли… Где я, а где штаб фронта…

— Попробуй, лейтенант. Твой подполковник — самодур, мы его в Словакии три месяца назад на место поставили, вот он нам теперь и мстит. Хрен бы с ним, мы-то, рано или поздно, оправдаемся от его дурацких обвинений — но нынче не то время, чтобы сидеть по камерам. Достучишься?

Комоедов почесал затылок.

— Попробовать можно. Постараюсь.

— Ты уж постарайся. Запомни — наш позывной «Штефан», мы сюда прямо из Банска-Бистрицы были отправлены, с начала ноября — в Будапеште.

Комоедов решительно кивнул.

— Сделаю, товарищ капитан! Быстро не обещаю, но за неделю, думаю, смогу.

— И то хлеб.

— Пойдёмте. В подвале нам комендант выделил бывший склад под камеру, сейчас там никого нет, матрасы вроде есть, топчаны у стены, там разберетесь. Кормят два раза в сутки, утром и вечером, по второй норме. — И развёл руками, дескать, чем богаты. Савушкин кивнул.

— Пшёнка так пшёнка. Нам не привыкать. Ты, главное, не забудь о моей просьбе.

— Не забуду, товарищ капитан. Ну, вот и пришли. — И с этими словами Комоедов постучал в подвальную дверь. Громыхнул засов, и в проёме показалось лицо худого, плохо выбритого красноармейца в возрасте хорошо за пятьдесят.

— Грищенко, принимай подследственного. Вода там у вас есть? — произнёс лейтенант.

Тот, кого он называл Грищенко — кивнул.

— Е. Вчерась отремонтировали колонку.

— Ну вот, товарищ капитан, даже вода есть. Так что будете жить, как паны!

Савушкин вошёл в камеру, изначально явно не предназначенную для этой малопочтенной роли. Подвал как подвал, видали и похуже, тут, вон, даже оконца под потолком есть… Капитан оттащил от стены топчан, положил на него матрас, снял сапоги, лёг, вытянул ноги — и облегчённо выдохнул. Теперь у него, похоже, есть время подумать…

Вскоре по одному в подвал стали спускаться остальные разведчики — и когда последний из его бойцов, радист Чепрага, переступил порог — Савушкин промолвил:

— Всем обвинение озвучено?

Костенко, плюнув с досады, ответил:

— Всим. — Помолчав, спросил: — Товарищ капитан, вин дурны чи скаженны, той пидполковник?

Савушкин вздохнул.

— Он, прежде всего, злопамятный. В Банской мы его выставили дурачком деревенским, вот он сейчас и отыгрывается… Но посмотрим, сколько ему это представление получится играть. Рано или поздно, но оно закончится…

Но представление не закончилось и на десятый день пребывания группы Савушкина в плену у СМЕРШа восемнадцатого гвардейского стрелкового корпуса. Их кормили, выводили на пару часов во двор — где кто-то из них рубил на дрова акации и каштаны, кто-то мастерил табуретки — в штабе было очень туго с мебелью, а кто-то — а именно, капитан Савушкин — вытачивал с помощью армейского складного ножа столовые приборы; ложки у него получались практически идеальными, а вот над вилками надо было ещё поработать… Вот только конца и краю этому времяпрепровождению не наблюдалось.

Но девятнадцатого января их не вывели во двор — более того, на настойчивый стук в дверь никто не явился ни через две, ни через десять минут. Не было не только дежурного сержанта — исчез даже вечный часовой Грищенко, до войны бывший секретарём сельсовета в Полтавской области, на второй день их заключения поделившийся этим фактом своей биографии с арестантами и чрезвычайно им гордившийся.

После безуспешных попыток вызвать хоть какое-то должностное лицо СМЕРШа восемнадцатого корпуса — Савушкин, почесав затылок, покачал головой и промолвил:

— Что-то очень важное случилось. Неспроста эта тишина…

Костенко, хмыкнув, произнёс:

— Може, война скинчилась? Ну, не вся, тильки туточки, в Будапеште?

Котёночкин пожал плечами.

— Во всём вряд ли, а в Пеште — запросто. Когда нас в плен взяли — гарнизон Пешта уже на ладан дышал, одной кониной пробавлялись…

— В Буду ушли. Три моста исправных. — Буркнул Некрасов.

Тут по лестнице загрохотали сапоги, взвизгнул засов, и на пороге их камеры появился запыхавшийся лейтенант Комоедов. Стерев пот со лба, он произнёс:

— Товарищ капитан, вы по-мадьярски балакаете?

— Я — нет, а вот лейтенант, — и Савушкин кивнул на Котёночкина, — ещё и как.

— Одолжите на денёк! — И Комоедов умоляюще посмотрел на капитана.

— А что случилось?

Комоедов опешил.

— А вы не в курсе? Венгры на этой стороне сдались! Тысяч двадцать пленных сразу, сейчас пересчитывают. СМЕРШ зашивается!

— Как ты себе представляешь — подозреваемого по пятьдесят восьмой тащить на допрос пленных? Что твой Николаев скажет?

— Ничего не скажет, вроде как с грыжей в госпиталь слёг. — И Комоедов презрительно сплюнул.

Савушкин вполголоса спросил:

— А моя просьба?

— Завтра буду сопровождать в штаб фронта полковника Белу Ботонда, начальника штаба десятой пехотной, он добровольно к нам перешёл, вместе с комдивом. Его хотят допросить во фронтовом разведотделе — вот там я о вас и вспомню.

Савушкин кивнул.

— И то хлеб… — И спросил: — Мой Котёночкин тебе зачем конкретно?

— У меня в школе полторы сотни мадьярских офицеров сидят, из первой танковой, первой гусарской и десятой резервной пехотной дивизий — а даже первоначальный опрос провести некому! Ваш лейтенант их опросит, составит опросные листки, зарегистрирует — а я вам за это бочонок токайского и коробку сигар подарю! И лейтенанта от пуза накормлю — гусиной печенью! Правда, без хлеба…

— Ничего себе… Откуда такая роскошь?

— У румын моих просто нюх был на материальные ценности… Аккурат перед сменой склад нашли. Когда выводили из Будапешта[46] — весь полк сигары курил… Ну и мне в броневик погрузили чуток…Лейтенант, пошли! Не пожалеешь! Ты такого токайского в жизни не пил!

— Только офицеров допрашиваете? А солдат, унтеров?

— А, — махнул рукой Комоедов, — Не в коня корм. От них только одно слышишь — менни кеньер напонта? то бишь, сколько хлеба в день будут выдавать в плену — и больше их ничего не интересует… Когда брали по два-три десятка человек в день — опрашивали, а сейчас — ну куда… До полковников иногда руки не доходят…

— Так а сколько хлеба-то? — вполголоса поинтересовался Некрасов.

— По второй норме. Как для тыловых частей Красной армии. А то ты не знаешь… Чёрного — шестьсот, картошки — шестьсот, мясо, или лярд, или смалец, что уж там тыловики подгонят — по сорок грамм, селёдки и круп по сто, ну и сахара по двадцать грамм. Не зажируешь…

— Нашим в плену они по черпаку баланды в день отмеривали… А мы им сахар, смалец… Хлеба по шестьсот…

Комоедов строго посмотрел на снайпера.

— Так на то мы и Красная армия. Голодом морить людей не приучены. Не фашисты…

Савушкин остановил рукой разгорячённого особиста.

— Погоди, Комоедов, не заводись. Так ты говоришь, венгерский гарнизон Пешта сдался. А немцы куда делись? Их тут густо было…

Лейтенант СМЕРШа махнул рукой.

— Кто уцелел — последние три дня мы их плотно артиллерией проредили — те удрали. В Буду. И мосты за собой взорвали. А мадьяры дальше воевать не захотели, уходить, в смысле, на ту сторону — и сдались…

У Савушкина нехорошо сжалось сердце.

— Мосты взорвали?

Комоедов беспечно бросил:

— Наглухо! Центральные опоры! Всё в Дунай ухнуло!

Савушкин, тяжело вздохнув, произнёс:

— А вот это уже по-настоящему скверно… Это не какие-то нафталиновые князья с графьями. — Помолчав, добавил: — Бери лейтенанта. Володя, ты ж не возражаешь?

Котёночкин улыбнулся.

— А меня спрашивали?

Когда Комоедов с новоявленным переводчиком ушли — Савушкин произнёс вполголоса:

— Теперь, хлопцы, главное — не сболтнуть подполковнику Николаеву, что у нас был приказ спасти дунайские мосты. Который мы, если верить Комоедову, блестяще НЕ ВЫПОЛНИЛИ…

Глава двадцать первая

О вреде алчности, особенно в военное время, и особенно — для сотрудников органов военной контрразведки…

— Двадцать второе. А мы всё тут сидим… — Негромко пробурчал Некрасов, получив из рук Грищенко термос с супом и два котелка с пшёнкой.

— Нема насчет вас нияких распоряжений. Баню вам организовали? Организовали. Бельё сменили? Сменили. Книжек вон принёс, целую стопку…

— Так это ж школьные учебники, к тому же на венгерском языке, — улыбнулся Котёночкин.

— Зато с картинками! — парировал Грищенко. И добавил: — Даже кипяток есть.

Так шо вам не сидится? — Часовой явно не понимал недовольства разведчиков.

Савушкин, про себя ухмыльнувшись, произнёс:

— Не слушайте этого зануду Некрасова, Петро Миколаевичу. Он всегда всем недоволен.

— Бачу. — Вздохнул вечный часовой и добавил: — Я пиду, товарищ капитан, мне тут не положено…

— Идите, Петро Миколаевич… Газетку вашу корпусную нам расстарайтесь¸ пожалуйста!

Грищенко кивнул.

— Это можно. Добуду. — Оглядев подвал, добавил: — Всем приятного аппетита! — И с этими словами исчез в дверях. Скрипнул засов, и разведчики принялись за обед.

Костенко вздохнул.

— Всэ можно потерпеть, кроме пшонки цэй… Не могу вже бачиты!

— Мне отдай свою порцию. Я терпеливый. — Буркнул в ответ Некрасов.

Тут вновь лязгнул засов — и на пороге вновь появился Грищенко. Смущённо глядя на удивлённо смотрящих на него разведчиков — он произнёс:

— Товарищ капитан, вас наверх просят…

Савушкин молча кивнул, застегнул китель и, поднявшись к двери — произнёс, глядя на своих разведчиков:

— Нынче, хлопцы, чует моё сердце — последний наш день в гостях у Петра Миколаевича… Пошли! — бросил он Грищенко.

У дверей тридцать второго кабинета часовой, взяв Савушкина за рукав, произнёс вполголоса:

— Товарищ капитан, ежели шо — вы уж не серчайте… Я службу нёс.

— Не дрейфь, Петро Миколаевич! К тебе претензий нет. А вот к другим людям… Ладно, иди, доложи.

Грищенко кивнул и, поправив ремень и шапку — открыл дверь и доложил:

— Товарищ подполковник, подследственный Савушкин доставлен!

Савушкин вошёл в кабинет. За столом сидел подполковник Николаев, изо всех сил делающий вид вершителя судеб — но получалось у него это плохо, очевидно, потому, что рядом со столом стоял незнакомый Савушкину высокий сухощавый подполковник в полевой гимнастёрке, весь седой, несмотря на то, что выглядел лет на тридцать пять, от силы. Они явно только что о чём-то говорили, причём не о погоде. Глаза Николаева бегали, седой смотрел на него иронично, с плохо скрываемой насмешкой — что позволяло с порога определить, кто главный в этом кабинете…

Николаев, кивнув на вошедшего Савушкина, произнёс:

— Вот он.

Седой повернулся к капитану, тепло улыбнулся и промолвил:

— Не думал, что в такой обстановке придётся знакомиться… Подполковник Трегубов, ваш командир. Назначен вместо Ивана Трофимовича Баранова. Вы, как я слышал, были с ним, когда он погиб?

— Так точно, товарищ подполковник. На партизанском аэродроме.

Трегубов молча вздохнул и продолжил:

— Не думал я, что придется в Будапешт лететь. Да и вас, если честно, уж и не чаял увидеть в живых — вы третьего перестали выходить в эфир?

Савушкин про себя улыбнулся. А подполковник-то дело знает… Тихонько, исподволь, как будто за житейской беседой — умело и, главное, деликатно его прощупывает. Что ж, не будем его разочаровывать… Он ответил:

— Никак нет, четвертого. Последняя квитанция была передана моим радистом в Центр во время вечернего сеанса.

Трегубов кивнул.

— Верно. Что-то у меня все даты перепутались… Все ваши живы?

— Так точно. Мой заместитель лейтенант Котёночкин, старшина группы, он же минёр-подрывник, сержант Костенко, радист-шифровальщик сержант Чепрага, снайпер сержант Некрасов.

— Но с вами…

— Был ещё словак, капитан Иржи Стоян. Погиб, обеспечивая передачу сведений о немецкой группировке в Будапеште.

Трегубов печально кивнул.

— Я помню, вы ещё просили зачислить его в группу сверхштатно.

— Благодаря ему мы и смогли, собственно, попасть в Будапешт. В том же бою, кстати, был тяжело ранен сержант Костенко, и если бы не помощь одной добросердечной женщины из местных — он бы не выжил.

Трегубов едва заметно улыбнулся.

— И благодаря которой вы сейчас здесь.

Савушкин кивнул.

— Так точно. Знакомство с Верой Антоновной Ясберени, в девичестве Смольяниновой, товарищ подполковник, — и Савушкин кивнул в сторону сидящего Николаева, — вменяет нам в вину.

— А она спасла военнослужащего Красной Армии. То есть достойна награды. Так, капитан? — И Трегубов требовательно посмотрел в глаза Савушкина.

— Так точно, товарищ подполковник. Она вообще очень сильно помогла нам.

— Считаете нужным — напишите представление, за спасение советского солдата полагается орден… Хотя вот товарищ подполковник считает, что она — член контрреволюционной организации белоэмигрантов. И что втянула вас и вашу группу в эту организацию. — Трегубов говорил достаточно серьезно, но в глазах его капитан увидел искорки смеха. Начальник второго отдела очевидно считал эти обвинения диким бредом и не более того. Савушкин в ответ произнёс:

— Представление напишу — она это заслужила. И не только спасением сержанта Костенко. Вера Антоновна, можно сказать, месяц нас нянчила, как малых детей. Кормила, ухаживала, одевала и обувала. В буквальном смысле. Предоставила машину своего мужа, добывала важные сведения. Если это контрреволюционная деятельность — то я тогда вообще ничего не понимаю…

Тут Николаев, понимая, куда движется беседа — прокашлявшись, произнёс:

— Она дочь расстрелянного за саботаж помещика и сахарозаводчика. И жена интернированного венгерского генерала. Я полагал…

— И очень напрасно! — перебил его Трегубов. И продолжил: — Генерал-лейтенант Дюла Ясберени в настоящий момент находится не в Москве, а в Дебрецене, позавчера он назначен заместителем Габора Фараго[47]. Он член дружественного Советскому Союзу правительства Венгрии — того правительства, которое объявило войну Германии. Позавчера в Москве генерал Янош Вёрёш от его имени подписал с советским правительством договор о перемирии[48]. Генерал Ясберени — в рядах наших венгерских союзников, товарищ Николаев…

Начальник СМЕРШа явно опешил от такой новости и, не зная, что ответить — молча сел за стол, его лицо тут же покрылось красными пятнами. Трегубов, покачав головой, произнёс:

— Вам, товарищ Николаев, следует почаще бывать в войсках, интересоваться жизнью страны пребывания. А то так со своей грыжей конец войны проспите…

Николаев лишь растерянно развёл руками.

— Я… Я не знал… Честное слово!

Трегубов махнул рукой.

— Ладно, кто богу не грешен, царю не виноват… Но я вообще-то о другом. Как мне кажется, дело группы капитан Савушкина по пятьдесят восьмой статье, ввиду вновь открывшихся обстоятельств, надо бы закрыть?

Николаев насупился.

— А это, товарищ Трегубов, уже наше дело.

Седой кивнул.

— Безусловно. Ни в коей мере не претендую на ваш кусок хлеба. Но есть у меня тут одна бумажка, которую я хочу вам предъявить, так, любопытства ради… — и с этими словами подполковник Трегубов достал из своего планшета, висевшего на спинке стула, лист бумаги и протянул его Николаеву, сопроводив его ироничной улыбкой.

Подполковник Николаев с недоверием в глазах взял протянутую бумагу, наскоро пробежал её глазами, побледнел, взялся за подробное её изучение — и через пять минут, вновь весь покрывшись красными пятнами, спросил, запинаясь:

— Откуда… откуда это у вас?

Трегубов пожал плечами.

— Железнодорожная военная прокуратура подкинула. По станции Чоп. Эшелон сошел с рельсов, два вагона опрокинулись. Прокурорские возбудили дело — ну вы ж их знаете, они в тылу все герои… Вскрыли первый — всё соответствует накладным. Не помню, правда, что там ехало… Вскрыли второй, литерный — и начали затылки чесать. Вагон литерный, а пункт назначения — Владивосток, получатель — частное лицо. Нестыковочка… И содержание не соответствует. По накладной там — архивы и документы венгерского министерства сельского хозяйства, а фактически… — И Трегубов замолчал, глядя на Николаева с лёгкой ироничной полуулыбкой.

Подполковник СМЕРШа, насупившись, произнёс:

— Приказ от двадцать шестого декабря никто не отменял…[49]

Трегубов кивнул.

— Не отменял. Но прокурорские малость опешили — вместо документов венгерского министерства в вагоне обнаружились: гарнитур мебельный из двадцати четырех предметов — один, коллекция часов настенных из семи штук — одна, коллекция марочных вин в количестве шести тысяч пятисот тридцати бутылок — одна… Ну и так, по мелочи — копчёные и провесные окорока, отрезы шерстяной ткани, верхняя одежда — пальто и жакеты, а в спрятанной в шкафу палисандровой шкатулке — золотые украшения в количестве ста двадцати трех предметов. И всё это — в литерном вагоне, опломбированном печатью СМЕРШ восемнадцатого гвардейского стрелкового корпуса. И на накладных — ваша подпись, товарищ подполковник…

Николаев, побагровев, расстегнул ворот кителя и сбивчиво просипел:

— Я закрою дело… По пятьдесят восьмой… Ввиду отсутствия состава… Только…

Трегубов кивнул.

— Пишите.

Начальник СМЕРШа, вытащив дрожащей рукой чистый лист бумаги из стопки на углу стола — в течении двух минут написал короткий текст, достал из сейфа печать, подышал на неё, приложил к документу — и, протянув его Трегубову, произнёс:

— Готово. — После чего, встав и одёрнув китель, добавил: — У СМЕРШ восемнадцатого гвардейского корпуса вопросов к группе товарища Савушкина нет.

— Ну вот и славно. Дело будьте любезны… — И Трегубов требовательно протянул руку.

Николаев, достав из верхнего ящика стола папку, неуверенно промолвил:

— Но я могу рассчитывать на… На понимание линейной прокуратуры?

Трегубов забрал папку, вложил в неё лист с решением о прекращении дела, уложил её в свой планшет и промолвил:

— А это уже вам с ними надо как-то договариваться. Единственное, в чём я вам тут могу помочь — отправить в главную военную железнодорожную прокуратуру представление на вас — как на офицера, оказавшего неоценимую помощь Разведупру Красной армии в его работе.

Николаев, побледнев, сбиваясь, произнёс:

— Но как же… как же… А я? Что со мной?

— А вам — счастливо оставаться! Мы, с вашего позволения, пойдём, да, Савушкин? — обратился Трегубов к своему капитану.

— Так точно, товарищ подполковник. Только ребят моих заберём.

— Давай. Буду ждать вас во дворе, там у меня машина. На, держи, мало ли, ваш сторож тебе на слово не поверит, — и с этими словами Трегубов протянул капитану папку с его делом.

Через десять минут разведчики во главе с Савушкиным выбрались во двор, сопровождаемые Грищенко — который до конца не мог поверить в такой счастливый исход дела. У тёмно-зелёного «доджа» их ждал Трегубов с шофёром; подполковник, пересчитав разведчиков, удовлетворённо кивнул и велел занимать места в машине, Савушкину указав место сразу за водителем.

Капитан, освободив место для ног — для чего ему пришлось сдвинуть тяжёлый вещмешок, плотно забитый каким-то барахлом — спросил:

— Товарищ подполковник, а что с этим Николаевым будет?

— Трогай, Петя, — скомандовал Трегубов и, повернувшись вполоборота к Савушкину, ответил: — Да ни черта ему не будет. Отбрешется. Сейчас этим многие деятели увлекаются. Трофейщики… Если всех мародёров сажать — штабы обезлюдеют…

Савушкин кивнул.

— Ясно. А что на фронте?

Трегубов тяжело вздохнул.

— Хреновые дела на фронте, Лёша. Меня, кстати, Николаем Тимофеевичем зовут, надоест подполковником звать — давай по имени-отчеству, мне так привычней, я подполковником сделался случайно.

— Есть Николаем Тимофеевичем. — И, помолчав мгновение, вновь спросил: — Так что на фронте?

— Южнее Балатона немцы прорвались к Дунаю, взяли Дунапентеле. Давят вовсю. Четвертый танковый корпус СС — дивизии «Викинг» и «Мёртвая голова». Яростно рвутся к Будапешту… Пал Секешфехервар, немцы заняли Эстергом.

Савушкин присвистнул.

— Ничего себе…

— Вот то-то же. Но у Толбухина вроде есть хорошие шансы — немцы вышли к Дунаю узким клином, в основном танками, без поддержки пехоты. Если наши перестроят боевые порядки и нанесут удары под основание клина, от озера Веленце и от Шимонторньи — то этот немецкий клин они подрубят. Общий перевес в силах на нашей стороне, Толбухину главное — им воспользоваться… Посмотрим — Помолчав, подполковник продолжил: — Ты про Варшаву в курсе?

— Нет, а что?

— Девятнадцатого освободили. Правда, городом те руины назвать трудно. От Варшавы немцы оставили только кучу камней…

— Мы наступаем в Польше?

— И очень успешно. Немецкий фронт рухнул, пленных и трофеи не успевают пересчитывать. Сегодня передовые отряды достигли Одера. Так что в Польше у нас всё на мази. И не только в Польше — наступаем ещё и в Восточной Пруссии.

Савушкин вздохнул.

— И в такое время мы сидели в подвале…

Трегубов махнул рукой.

— Забудь. Будем считать, что это был отпуск по ранению. Тебя, как я понял, в том бою, где погиб ваш словак и был ранен старшина — тоже задело?

Савушкин кивнул.

— Было. Не тяжело, за две недели зажило. — Помолчав, спросил: — Мы сейчас куда?

— В разведотдел штаба фронта. В Гёдёллё. Там переоденетесь, приведете себя в божеский вид, и… Ну, в общем, вернетесь к жизни. Кстати, я обмундировку для вас на всякий случай захватил, тот сидор, который ты ногами пихал — с вашими шинелями и прочими шмотками. — И Трегубов улыбнулся.

Через два часа, уже в темноте, «додж» с разведчиками остановился на окраине Гёдёллё, у ворот какой-то виллы, утонувшей в зарослях рододендрона. Трегубов, кивнув на вечнозелёные кусты, с усмешкой промолвил:

— Маскировочка круглогодичная, заметь, да и красиво… В доме ватерклозет тёплый, вода, камин, все удобства. Это вам не в подвале у Николаева сидеть…

Разведчики разобрали вещмешки, и тихо, по привычке стараясь не шуметь — направились к дверям виллы. Там их встретил немногословный сержант, проводил в дом, показал каждому его комнату — каковой невиданной роскошью, кстати, немало изумил ребят Савушкина — после чего передал пожелание Трегубова переодеться и собраться через полчаса в каминном зале.

Савушкин, обнаружив в своём вещмешке капитанский китель и бриджи — только покачал головой: чистая шерсть, это вам не хлопчатобумажная гимнастёрка с галифе… Вещь дорогая, слов нет — но абсолютно не практичная. В таком кителе хорошо за столом сидеть, важно отдавая приказы — не его амплуа… Одев новую форму и натянув скрипящие хромовые сапоги — Савушкин не смог отказать себе в удовольствии полюбоваться на себя в зеркало, висящее в простенке. Красавец, что и говорить… Орёл! Новенькую офицерскую шинель капитан одевать не стал — это уже перебор, в доме тепло, в таком виде живо вспотеешь… И так хорош — глаз не оторвать! Жаль, его ордена и медали в сейфе у Дементьева остались¸ без них — не тот фасон… Ну да ладно.

Савушкин прошёл в каминный зал — где его ждали его бойцы, все, как один, переодевшиеся в новенькое обмундирование, Котёночкин — в таком же, как у капитана, шерстяном кителе с бриджами и хромовых сапогах, остальные хлопцы — в необмятых гимнастёрках и галифе и яловых сапогах.

— Прямо новобранцы… — вполголоса бросил Савушкин.

— Бо нема орденов и нашивок. — немного обиженно произнёс Костенко.

— А это мы сейчас поправим! — Из коридора донёсся голос подполковника Трегубова.

Войдя в зал, он осмотрел разведчиков, очевидно остался доволен их видом и произнёс торжественным голосом:

— Товарищи разведчики! За успешное выполнение заданий командования я уполномочен от имени начальника Разведупра Генштаба РККА наградить: капитана Савушкина — орденом Боевого Красного Знамени. — С этими словами подполковник взял стоящую на столе большую коробку, достал оттуда орден и орденскую книжку — и протянул капитану, ответившему «Служу Советскому Союзу!». Затем продолжил: — Лейтенанта Котёночкина — орденом Боевого Красного Знамени. — и проделал ту же процедуру с заместителем Савушкина, получив в ответ такую же уставную фразу, но на гораздо более мажорной ноте. — Старшего сержанта Костенко — орденом Боевого Красного знамени. Сержанта Некрасова — орденом Красной Звезды. Сержанта Чепрагу — орденом Красной Звезды. Веру Антоновну Ясберени — орденом Отечественной войны второй степени. — Помолчав, с печалью в голосе добавил: — Капитана Иржи Стояна — орденом Отечественной войны первой степени посмертно, сержанта Евгения Строганова — орденом Отечественной войны первой степени посмертно…

Разведчики разобрали свои ордена, покрутили в руках, проверили орденские книжки — и замерли в ожидании распоряжений командиров. Трегубов, удовлетворённо кивнув, произнёс:

— Правильно понимаете, друзья. Ордена эти вам пока не носить. Как и новую форму… Немцы зубами держат Буду, и придётся вам отправиться на тот берег — помочь своим товарищам добить врага на будайских холмах. Но это дней через пять, не раньше, будет время отдохнуть. Ну а пока, — и Трегубов улыбнулся, — прошу в столовую, там для вас накрыт стол — ордена в любом случае надо обмыть…

Когда разведчики расселись вокруг уставленного разнообразной снедью стола — Савушкин, опустив свой орден в стакан с искристым токайским и кивком головы велев то же самое сделать своим бойцам — промолвил:

— Ну что ж, ребята, поздравляю. Всё, что было в наших силах — мы сделали. Не всё, что от нас требовалось, но всё, что смогли. Мы потеряли Жену Строганова и Иржи Стояна — которые тоже хотели дожить до Победы; не знаю, доживём ли до неё мы, но это, на самом деле, не важно. Важно — что мы сделали и сделаем для неё всё, что в наших силах. Мы победим — мы, советский народ, мы, Советский Союз. Мы загоним войну туда, откуда она началась, мы задавим фашистскую гадину в её логове. За победу! — И выпил до дна своё вино. То же проделали разведчики — четырежды негромко повторив «За Победу!»

— Ну а теперь давайте уже поедим. — Савушкин улыбнулся и, обращаясь к Некрасову, промолвил: — Это тебе не николаевская пшёнка, Витя.

— Вижу. — Кивнул снайпер и, положив себе на тарелку жареную курицу, без лишних слов принялся её разделывать и с изрядным аппетитом поглощать; то же самое сделали и остальные разведчики.

Савушкин откинулся на спинку кресла. Да-а-а, не отпускает их Будапешт… Видно, не всё они ещё сделали для его освобождения от немцев. Что ж, придется доделать, негоже бросать такое дело на полпути…

Глава двадцать вторая

Крысы накануне крушения бегут всегда — но не всегда им удаётся избежать сетей крысолова…

— Пойдут на прорыв. Я уверен. В ближайшие дни… — Савушкин сел на место и, взяв чашку с чаем, сделал глоток.

— Предположим. Тогда куда? На Секешфехервар? — Подполковник Трегубов, сидящий напротив, кивнул на карту, лежащую на столе.

— Не думаю. Слишком далеко. Они пойдут пешком — техники у них полно, но нет топлива; к тому же сейчас зима. Будут прорываться с кровопролитными боями. При этом будут тяжело нагружены боеприпасами, зимним обмундированием и запасом продовольствия. Плюс раненые, которые появятся в ходе прорыва и которых они на первых порах не бросят. Так что максимум, на который можно в этой ситуации рассчитывать — тридцать километров. — Помолчав, Савушкин привстал, осмотрел карту и, взяв в руки карандаш, поставил на карте точку: — Вот сюда. Северо-восточнее Будакеси. — Помолчав, добавил: — Зря вы тогда нас не отправили в Буду, мы бы сейчас имели самую достоверную информацию от пленных.

— Угу. И потерянную разведгруппу. — Трегубов, вздохнув, продолжил: — Лёша, сейчас в Буде немцы и венгры контролируют клочок земли от силы в десять квадратных километров вокруг королевского замка и горы Напхедь. Их там тысяч пятьдесят, самое малое, полторы сотни танков, под тысячу артиллерийских стволов… Вас бы расшифровали в пять секунд и расстреляли прямо у стены королевского замка. Бессмысленная гибель лучшей разведгруппы отдела никак не входит в мои планы… Вас и так осталось слишком мало. — Помолчав, спросил с горечью: — Ты о группе Ершова в курсе?

— Да.

— Вот так вот, Лёша. В конце войны, можно сказать… Пятерых разведчиков. Которые прошли всё — и нет их. А ведь почти долетели… Так что две группы у меня осталось — твоя и капитана Воскобойникова. А в мае прошлого года был полный штат, пять групп, да две в учебном полку готовились… Вот такие пироги, Лёша… А ты говоришь — в Буду. Мы и планировали так поступить, скрепя сердце — но, слава Богу, надобность отпала. Пленные наперебой докладывают, мы о группировке в Буде знаем сейчас больше, чем этот Пфеффер и его венгерский подельник, как его… Хинди. Да и не только от пленных… В разведотдел штаба фронта из Москвы — кстати, не без моего содействия — в помощь группу радиоперехвата прислали, и пару криптографов, из нестроевых. С математического факультета МГУ. Вторую неделю потеют над немецкими шифровками…

— И как, успешно?

Трегубов кивнул и, достав из папки листок бумаги, протянул его Савушкину.

— На, ознакомься…

Савушкин взял листок, пробежал его глазами. «Кроме Первого танкового корпуса СС, группе армий „Юг“ в качестве резерва Верховного командования сухопутных войск придается Второй танковый корпус СС в составе второй танковой дивизии СС „Рейх“ и девятой танковой дивизии СС „Гогенштауфен“. Командование группы армий должно безотлагательно разместить прибывшие части, подобно тому, как это было сделано с Первым танковым корпусом СС». Ого! Капитан даже присвистнул.

— Не свисти, денег не будет. — Едва заметно улыбнувшись, промолвил Трегубов. И продолжил: — Два танковых корпуса по нашу душу прибывают с Западного фронта. Между Дьёром и Татабаньей сейчас концентрируются. И куда они дальше направятся — бог весть… Или по следам январских боёв — на Дорог и Бичке. Или к Балатону. Или ещё южнее… Танковая армия — это тебе не баран чихнул… Четыре танковые дивизии СС, по полному штату — это одних танков под шесть сотен, да бронетранспортёры, да самоходки… Стальной таран. А учитывая, что у Толбухина в дивизиях — новобранцы по сорок-пятьдесят годков с западной Украины, бывшие пленные, да плюс болгары — то сам понимаешь, что нас может в ближайшее время ожидать… Учитывая, что в январе всего один танковый корпус СС наделал там такого шороху, что мама не горюй — представь, что могут утворить два… Так что немцы в Буде будут сидеть и ждать деблокады. А ты говоришь — прорыв…

Савушкин решительно бросил:

— А я говорю — прорыв! — И, уже мягче: — Там девятый горнострелковый корпус СС, кавалерийские дивизии СС, активисты «Скрещённых стрел»… И дикая нехватка продовольствия и боеприпасов. Эти сдаваться не станут — но и сражаться им, по сути, нечем. Я читал сводку по Третьему Украинскому — они каждый день захватывают исправные танки немцев. Исправные! О чём это говорит? Об отсутствии топлива, прежде всего. — Помолчав, добавил: — Другого выхода для немецкой и эсэсовской части гарнизона Буды я не вижу. — Глянув на карту, произнёс: — Двухвёрстка тут не годится. Покрупнее есть? План Будапешта?

Трегубов пожал плечами.

— Есть, как не быть. С обстановкой на девятое февраля, на утро. Тебе-то зачем?

— Надо. Есть одна мысль, хочу проверить…

Тут в дверь кабинета постучались. Трегубов, оторвавшись от кипы карт, бросил: «Входите!» и вернулся к поискам. На пороге замер младший лейтенант в мешком сидящей на нём хлопчатобумажной гимнастёрке, обвисших галифе и яловых, плохо чищенных, сапогах. Очки на его лице имели такие линзы, что более напоминали два маленьких аквариума — это был явно один из тех «нестроевых» криптографов, о которых только что говорил подполковник.

— Чего тебе, Горелик? — Раздражённо произнёс Трегубов.

— Рас-с-сшифровали. Вот. — И младший лейтенант протянул своему начальнику листок бумаги.

— Читай, тут все свои!

— Я… заик-к-каюсь. Пусть т-товарищ кап-п-питан…

— Хорошо. Савушкин, прочти!

— Есть! — И хорошо поставленным голосом капитан прочёл: — Радиограмма штаба девятого горнострелкового корпуса СС в адрес командования группы армий «Юг». «Все наши запасы израсходованы, вот-вот закончатся патроны. Для Будапештского гарнизона остается выбор между капитуляцией и истреблением. По этой причине я с последними боеспособными частями немецкой армии, Гонведа и бойцами партии „Скрещенные стрелы“ предпринимаю наступательную операцию, чтобы вновь обеспечить для них продовольствие и боеприпасы. Прорыв состоится одиннадцатого февраля с наступлением темноты. Предлагаю ждать нашего выхода из окружения между Сомором и Мариахаломом. Если это не удастся, то удар будет нанесен к горам Пилиш. Прошу подготовить встречу северо-западнее Пилишсентлелека.

Первое. Опознавательные сигналы: две зеленые ракеты — свои.

Второе. Имеющиеся силы — двадцать три тысячи девятьсот немцев, из них девять тысяч шестьсот ранены; двадцать тысяч венгров, из них две тысячи ранены, от восьмидесяти тысяч до ста тысяч гражданских лиц». Подписано — Пфеффер-Вильденбрух. — Савушкин, поняв, что только что прочёл — недоумённо-растерянно посмотрел на своего начальника.

Трегубов бросил поиски плана Будапешта и сел. Выдохнув, спросил осторожно:

— Горелик, вы уверены, что всё верно расшифровали?

Младший лейтенант снял очки, протёр их извлеченным из глубин кармана грязноватым платком, водрузил на место и ответил, немного заикаясь:

— У-уверены, т-т-товарищ подполковник.

Трегубов покачал головой.

— Ну вы даёте, черти… Цены вам нет! Хоть и нестроевая команда.

Горелик лишь молча развёл руками, дескать, цены, может, и нет, да только форму носить так и не научились… Трегубов, спохватившись, спросил:

— В оперативный доставили?

— Так точно, Ф-ф-фима… то есть лей-лейтенант Г-г-гройсман… отнёс.

Трегубов вздохнул.

— Не будет из тебя военного, Сёма. Никак.

Младший лейтенант пожал плечами.

— Так… я на воен-н-ную карьеру и н-н-не рас-с-считываю…

— Вот и правильно делаешь. Ладно, ступай, Лейбниц ты мой замоскворецкий.

— Есть с-с-ступать! — И, неловко приложив ладонь к пилотке, младший лейтенант Горелик покинул кабинет. Как только дверь закрылась — Трегубов произнёс:

— Уел ты меня, капитан…

Савушкин махнул рукой.

— Пустое, товарищ подполковник. Обычная логика. — Осмотрев стопку карт, спросил: — Так что с планом Будапешта с обстановкой на вчерашнее утро?

— А, да. Сейчас. — С этими словами Трегубов вернулся в картам, достал из стопки плотный лист ватмана и удовлетворённо кивнул: — Есть!

Вдвоём они склонились над планом города. Трегубов, водя карандашом по ватману, объяснял:

— Вот это линия фронта; в данный момент она проходит примерно вдоль улицы Хедьалия, затем по седловине между горой Напхедь и горой Геллертхедь. Основной рубеж немецкой обороны начинается у придунайской площади Дёбрентей и идёт — через часть улиц Аттилы, Хедьалии, Месарош — к улице Мико и юго-восточному краю Кровавого Луга. Далее — по площади Сена, затем вдоль бульвара Маргит до моста Маргит. С юга…

— Не важно. Что там с юга — не важно. Вокзал Дели у нас?

Трегубов кивнул.

— Позавчера взяли.

— А за ним, на север? За парком Вермёзё? И дальше, за площадью Варошмайор? У госпиталя Сент-Янош?

Трегубов пожал плечами.

— Войск наших там нет, если кто-то и есть — то тыловики, снабженцы, ремонтники, медсанбаты. На отдыхе разве что какие-то строевые батальоны, и то — маловероятно… А зачем там войска? Немцы, как ты говоришь, будут прорываться на северо-восток, мы их встретим огнём, у нас абсолютное превосходство в артиллерии и боеприпасах. Сейчас оперативный отдел штаба фронта готовит директиву войскам, наши их встретят на улицах и площадях огневым валом, если кто и прорвётся — то считанные единицы…

— Вот именно! НА УЛИЦАХ И ПЛОЩАДЯХ! — Савушкин, что-то замерив на плане города циркулем, вытер пот со лба и произнёс: — Командование гарнизона по улицах и площадям не пойдёт. Они пойдут под ними…

— То есть как — под ними? — не понял Трегубов.

— Товарищ подполковник, долго объяснять. Вы можете истребовать у командования Третьего Украинского фронта свежий батальон, лучше разведывательный?

Трегубов почесал затылок.

— В принципе могу. Начальник разведки Третьего Украинского — мой однокашник, поможет, если что, хоть уже в генералы выбился, а я всё в подполковниках хожу… А зачем тебе батальон? И где и когда он тебе будет нужен?

— Завтра утром, край — в три пополудни. В Буде. А точнее… — Савушкин ещё раз изучил карту, что-то прикинул и продолжил: — Одну роту — в Будакеси, в районе улицы Ракоци. Где выходы из будапештских канализационных каналов. Вот у этих выходов надо будет разместить по взводу. Вторую роту разместить на площади Селля Кальмана — там ливневый сборник, он же — выход из канализации. Ну и третью роту — у коллектора на проспекте Оллас. И чтобы все роты этого батальона имели рации!

Трегубов недоверчиво усмехнулся.

— Да ладно, капитан, откуда ты взял, что по канализационным трубам вообще можно пройти? Насчет раций — думаю, решим, если это разведбат — то будут.

— А с того, Николай Тимофеевич, решил, что я по ним лично месяц назад от гестапо удирал — вместе со своими ребятами. К тому же будайские подземелья — это не только канализация, мы под землёй видели туннели, которые ещё турки прорыли… Так что пройти под землёй от Замковой горы до Будакеси — можно запросто! Эсэсовская генеральская сволочь погонит солдат по верху на прорыв, как пушечное мясо — а сами безопасно удерут по канализационным тоннелям.

Трегубов почесал затылок.

— Разведбат я тебе обеспечу, хоть это будет и непросто… Но смотри! Ежели ты ошибся и завтра никого из фашистских генералов не поймаешь — поедешь в Арзамас, в учебный полк, будущих разведчиков уму-разуму обучать…

— Поймаю! — Уверенно бросил Савушкин. И добавил: — Не факт, что самого Пфеффера этого, но генералов из его штаба или мадьярских — точно.

— Ну смотри. За язык тебя никто не тянул… Отправиться вам надо сегодня. Я дам вам свой «додж», через Шорокшар доберетесь до Чепеля, там — на переправу через Дунай, напротив Будафока. В Келенфёльде, на улице Цимош, найдёшь дом девять. Там сейчас разведотдел Третьего Украинского гужуется. Я свяжусь сейчас с ними, они вас встретят и на ночлег определят. Ну и ты или сегодня, если успеешь, или уж завтра утром обратишься к генералу Грязнову, начальнику разведки фронта, он тебе выделит батальон. А дальше… — Трегубов развёл руками, — дальше сам.

Через полчаса разведчики, внешне напоминающие новобранцев, в новеньком, с иголочки, обмундировании — загрузившись в «додж», двинулись на юго-запад. Водитель автобата штаба фронта, прикомандированный к подполковнику Трегубову, вёл машину осторожно, время от времени останавливаясь и убирая с пути разный опасный для шин мусор — в чём ему очень скоро начали помогать разведчики. Впрочем, отвлекаться на уборку улицы им пришлось раз пять, от силы — окраины Будапешта, по которым лежал их путь, представляющие собой частную одноэтажную застройку, при штурме пострадали не сильно — к тому же разведчикам постоянно встречались команды пленных венгров, занятых расчисткой редких развалин и уборкой дорог. В целом, можно было сказать, что Матьяшфёльд, Уйхедь, Кишпешт и Пештержебет от штурма почти не пострадали — чего никак нельзя было сказать о Чепеле. Остров лежал в руинах, некоторые заводы представляли собой просто груды камней. Да-а, накал боёв тут был — мама не горюй… Савушкин спросил у водителя:

— Коля, ты на той стороне уже был?

Шофёр кивнул.

— Бывает. В первый раз — ещё в декабре. Тогда возил зама по строевой сорок шестой армии. Которую потом соседям передали.

— На местности сориентируешься?

Водитель пожал плечами.

— А зачем? Нам прямо на КПП дадут мадьяра пленного, он нам дорогу и покажет…

Некрасов хмыкнул.

— Он покажет… Аккурат к своим.

Шофёр покачал головой.

— Не слышал о таком. Да у соседей сейчас мадьяры с немцами на промилуй Бог воюют — десятка два рот добровольцев!

— То есть как?

— А вы не в курсе? Мне хлопцы из нашего автобата рассказывали — уже неделю наши мадьяр пленных вербуют в добровольческие роты.

— И что, идут? — скептически спросил Некрасов.

— Ну, чтоб валом валили — так не сказать, но каждый день по два-три «студера» отвозят. А вчера так вообще колонна ушла, в дюжину машин…

На переправе им, после предъявления командировочного предписания, и в самом деле выделили какого-то венгерского унтера — с трудом и через пень-колоду, но всё же говорящего по-русски. Командировавший его сержант, заглянув в «додж», обратился к Савушкину:

— Товарищ капитан, как доберетесь до места — подпишите нашему Иштвану пропуск назад. И если есть какая банка тушёнки лишняя — выделите, Христа ради. По второй норме у них кормёжка, не забалуешь…

— Хорошо, подпишу и выдам! — про себя подвившись русской отходчивости, пообещал Савушкин. Впрочем, дело своё венгр знал туго, руководимый им водитель довольно быстро довёз разведчиков до расположения разведотдела Третьего Украинского — после чего унтеру Иштвану была выдана обещанная банка американского колбасного фарша и подписан пропуск для возвращения обратно на КПП у переправы.

Генерал Грязнов, начальник разведки фронта, уставший и небритый, встретил Савушкина, сидя за столом, разговаривая по телефону и одновременно карандашом правя какой-то документ. Услышав бравый рапорт капитана, генерал положил трубку, отложил в сторону карандаш и, подняв на него красные, воспалённые глаза, прокашлявшись, спросил:

— Ты, стало быть, приехал от соседей — эсэсовских генералов ловить?

— Я, товарищ генерал-майор!

— Ну-ну… Повезло тебе, капитан. Вчера ещё я бы тебе и роты не дал, но сегодня… Бери батальон мотоциклистов, они тут рядом, в цейхгаузе через два дома, отаборились — и чеши завтра утром в Будакеси. Комбат у них молодой, ражий, белорус из-под Гомеля, бывший партизан, старший лейтенант Янушкевич. Вы с ним ровесники, столкуетесь…

Савушкин насторожился. Неспроста генерал так этот батальон и этого комбата нахваливает, что-то тут нечисто…

— Извините, товарищ генерал… А чем этот батальон плох?

Генерал устало улыбнулся.

— Ишь ты… Переборчивый какой… Ничем не плох, отличный батальон! Техника вся новая, мотоциклы американские, по ленд-лизу полученные, пробег копеечный, до Берлина доедут без ремонта! А отдаю я его тебе с лёгким сердцем, потому что просто прибыл он под мою команду три часа назад из Кечкемета, местности не знает, сформирован две недели назад в Киеве, его сейчас по назначению использовать — задаром потерять… В общем, твоё задание — как раз для него. А так батальон хороший, полнокровный, шестьдесят семь мотоциклов с коляской, шесть броневиков, ротные рации, как ты просил у Коли, миномётная батарея, даже «сорокапятки» есть свои, не приданые… Двести десять штыков! В сорок втором иные полки были меньше…

— В сентябре в Сталинграде и дивизии, случалось, такими были…

— Сталинградец?

— Так точно. У Шумилова. Купоросное, потом Советское, Калач…

— Паулюса не ты? — улыбнулся чему-то своему генерал.

— Никак нет. Уже в госпитале к этому времени был.

Генерал кивнул.

— Ладно, ступай. Приказ батальону готов, возьми у адъютанта. Там у них и заночуешь, и поужинаешь со своей командой. И с Богом! Наловите эсэсовских генералов — хорошо, нет — моему батальону боевое слаживание не помешает…

Глава двадцать третья

ПРОРЫВ

— До восемнадцати ровно. Ни минутой больше! В восемнадцать ноль одну рота снимается и возвращается на прежние позиции… — устало произнёс Савушкин.

Усатый майор в кубанке радостно схватил его руку и от всей души сжал — у капитана едва не хрустнуло запястье. Майор, заметив гримасу боли на лице Савушкина — виновато промолвил:

— Прости, разведка! Не рассчитал… Мне твоя рота край нужна! Ты понимаешь, тут два переулка кривоколенных — от них до той стороны проспекта всего сто метров. Я там два пулемёта фланкирующих поставил, конечно, но сам понимаешь — сто метров… В восемнадцать ноль мне обещали две роты венгерских добровольцев подкинуть — я их вторым эшелоном за своими поставлю и эти переулки перекрою. Ну а ну как эсэсовцы раньше ломанутся?

— Да понял я, понял, товарищ майор.

— Ну вот и отлично! — Майор хлопнул Савушкин по плечу, и, оглядев два десятка мотоциклов, заполнивших маленький сквер, уважительно произнёс: — Ишь ты, всё новенькое, прям с завода… Когда, говоришь, с формировки?

— Двадцать девятого января в Киеве получили знамя.

— То-то я и смотрю, вы все в новом, прям женихи…

Савушкин не стал разубеждать командира полка, и лишь молча кивнул. Тот продолжил:

— А у меня в полку всего сто пятьдесят активных штыков на сегодняшний день. От Новисада, почитай, без передыху, с октября в боях. Ну да, даст Бог, сегодня вечером всё закончится. Через нас не пройдут, это я тебе фактически говорю. Хоть штыков у меня и наперечёт — но зато пулемёты, миномёты и пушки — по штату. Отобьёмся, конечно, да вот со стрелками — беда. Как утром получили приказ готовится к прорыву немцев — я всех в первую линию поставил, даже взвод охраны штаба полка, поваров, ездовых, обозных. И то не хватило… Это в степи полка на три километра фронта хватает, а тут… Да ещё застройка эта! Кто как хочет, так и строит — у одного вилла в три этажа с подвалом, у второго винный погреб, а у третьего заборы из бутового камня, танком не проломишь…

— Товарищ майор, я пойду.

— Да, да, ступай, разведка! Ежели что — я на КП, вон в том доме под красной черепицей, — и майор махнул рукой в сторону внушительного особняка на перекрестке улиц.

Хорошо хоть, его разведчики с ним… Впятером они коллектор постерегут, а в шесть и вторая рота мотоциклетного батальона вернется. Не пойдут немцы на прорыв засветло — но это поверху. А если под землёй уже пошли? Ладно, будем ждать. Спускаться в канализацию — только в самом крайнем случае, даст Бог, он не наступит…

— Товарищ капитан, куда мотоциклистов этот усач увёл? — Котёночкин поправил сползающую на лоб шапку.

— Перекрыть возможный маршрут прорыва. У его полка трудная позиция — от площади Селл Кальман до северной оконечности парка Вермёзё. Расстояние плёвое, метров четыреста пятьдесят, но и полк у него — одно название. На сорок пять пулемётов всего полторы сотни стрелков. Вот он наших мотоциклистов и попросил взаймы, до шести часов — переулки между проспектом Кристины и улицей Варфок перекрыть, там возможен прорыв, а закрыть эту дыру у него людей нет. Ему каких-то венгров-добровольцев обещали, но пока наши разведчики этот участок прикроют…

— Ясно. А в Будакеси?

— Радист, — и Савушкин кивнул на устроившегося в коляске одного из мотоциклов бойца с радиостанцией, — на связи. Там пока тихо. И на проспекте Оллас тоже пока тишина… Некрасов, ты у нас шибко слышащий — что в мире творится?

Снайпер, дремлющий в коляске, открыл глаза и буркнул угрюмо:

— Час уже не стреляют с той стороны.

Савушкин кивнул.

— Перегруппировываются. Подтягивают ударные части к линии огня. По ходу, пойдут пешком, без техники. Помнишь, Олег, как под Корсунем?

Старшина кивнул.

— А як же! Нимцы тогда сомкнутыми колоннами, прямо на огневые, як тые каппелевцы в «Чапаеве», шли. Кровь по колено текла, трупы кучами, на следующий день пленные их прям в противотанковом рву хоронили, навалом…

— Сейчас всё будет во сто крат страшнее… Мало что не пятьдесят тысяч человек пойдут. Плотными колоннами — а иначе никак, город… Майор, комполка этого, петушится — но даже его полсотни пулемётов могут такую прорву народу не остановить.

Тут голос подал Чепрага.

— Севернее метров пятьсот я видел танковую роту. Восемь машин. Если уж этот полк не удержит — танки удержат.

— Это город. Разбегутся по подъездам, как тараканы… И танки не помогут. Лови их потом… — Скептически буркнул Некрасов.

— Товарищ капитан, а про каких венгров-добровольцев этот майор говорил? — спросил Котёночкин.

Савушкин пожал плечами.

— А бис його видае, как Костенко говорит… Наверное, о тех же, о каких водитель Коля вчера говорил? Посмотрим, два часа осталось ждать… Костенко, что у нас на обед?

Старшина пожал плечами.

— Я тут с одной мадьяркой договорился, гуляш нам сварит. На всех. — И кивнул в сторону радиста из мотоциклетной роты. Тот жизнерадостно улыбнулся.

— А взамен?

Старшина развёл руками.

— Банку колбасного фаршу. И хлеба буханку.

— Обленились вы тут. Прислугу завели…

— Яка прислуга, товарищ капитан? Женщина одинокая, печка на дровах, продукты я ей выдал… Мы ж её освободили — вот она в благодарность… О! Ось и вона! — И Костенко кивнул на дородную, что называется, кровь с молоком, мадьярку, тащившую в одной руке ведро, а во второй — что-то, завёрнутое в серую шёлковую скатерть.

— Uram tiszt, készítettem egy gulyást Hortobadianban.[50] — С этими словами дородная венгерка поставила ведро на коляску, рядом развернула скатерть, в которой оказались фарфоровые тарелки ослепительной белизны и серебряные ложки. Савушкин, не зная, что сказать — от изумления лишь хлопал глазами. Костенко же, взяв из кучи ложку, деловито снял пробу, довольно прижмурился и произнёс:

— Кёсёном сейпен, Жужа. Надьон излетеш![51]

Все разведчики, не сговариваясь, с изумлением посмотрели на старшину. Некрасов же, покачав головой, произнёс:

— От же ж чёртов хохол… Наш пострел везде поспел!

— Ну а кто ещё о вас, бездельниках, позаботиться? Только мы с Жужей, — и с этими словами Костенко, хлопнув венгерку по филейной части, отправил её домой, что-то шепнув на ушко.

Гуляш и впрямь был хорош! Савушкин с удовольствием съел тарелку этого истинно венгерского супа — впрочем, более напоминающего жидкое жаркое — подставил её под добавку, с трудом, но оприходовав и её — после чего, едва ворочая языком от сытости, спросил у старшины:

— Олег, а где она мясо взяла? Ну картошку и сало, положим, ты ей выдал, красный перец у неё, будем считать, свой, лук и чеснок ты у мотоциклистов позаимствовал. Но там мяса в ведре килограмма три было точно. А у нас только тушёнка и колбасный фарш. Откуда дровишки?

— Ночью выйшов по нужде, бачу — гуси бесхозные в закутке гергечут… Здоровые, заразы, еле поднять… Ну не пропадать же добру? Вот я одного и приговорив… И в коляску зложив.

— Бесхозные? — Савушкин покачал головой.

— Товарищ капитан, там ещё штук семь осталось. А у нас гуляш…

Капитан только молча махнул рукой.

К Савушкину подошёл Некрасов.

— Товарищ капитан, с той стороны что-то происходит.

— В смысле, Витя? Ты о чём?

— Не знаю. Но чую что-то. — Помолчав, добавил угрюмо: — Больно густо смертью оттуда несёт.

Савушкин вздохнул.

— Им предлагали капитулировать. Каждый день перебежчиков засылают. Кто хотел — сдался…

Котёночкин, тоже прислушавшись, тревожно произнёс:

— А Витя прав. Какая-то жуткая тишина с той стороны. Как на похоронах…

Савушкин покачал головой.

— Не наша вахта. Наша — коллектор. И люки канализации. Сколько их?

— Восемь. — буркнул Некрасов. И добавил: — На двух крышки чугунные, на остальных — из стального прута.

— Ну вот и держим их под непрерывным наблюдением. Что бы ни происходило на проспекте. Андрей, ты слушаешь те дальние четыре люка, Витя — ты эти ближние. Каждые десять минут.

— Есть! — бросил Чепрага и двинулся к назначенному посту. Некрасов, недовольно хмыкнув, выбрался из коляски и, не спеши, подошёл к своему. Но ни из дальних, ни из ближних люков не доносилось никаких звуков — и бойцы вернулись к стоянке мотоциклов.

Без четверти шесть с улицы Каплар показалась голова колонны венгерской пехоты. Савушкин встрепенулся было поднять тревогу — но, увидев на пилотках и рукавах мадьяр повязки из красного парашютного шёлка, успокоился. Таких венгров они уже видели в штабе восемнадцатого корпуса, венгры с такими же повязками охраняли автобат штаба фронта. Очевидно, это были те самые добровольцы, прибытия которых так ждал давешний майор…

Колонна дошла до площади, остановилась, командир, выйдя перед строем, что-то скомандовал — и мадьяры тут же оккупировали три трамвайных вагона, брошенных на остановке, судя по всему, ещё в начале января. Командир добровольцев, отдав распоряжение своим офицерам и сержантам, направился к разведчикам. И чем ближе он подходил — тем больше знакомых черт узнавал в нём Савушкин…

— Товарищ капитан, да это ж Имре! — радостно воскликнул Котёночкин.

— Сам бачу… — Ворчливо ответил Савушкин и сделал три шага навстречу венгру.

Имре тоже узнал разведчиков — его рот расплылся в широкой улыбке. Савушкин, подойдя к венгру, обнял его и, похлопав по плечам, промолвил:

— Ну вот мы и встретились, товарищ капитан!

Имре кивнул.

— Теперь точно товарищ… — Оглядев площадь, спросил: — А где командир полка? Обещал нас встретить…

— Сейчас придёт. Он вас к шести ждал.

Имре глянул на свои часы, кивнул и произнёс:

— Есть ещё десять минут. Вы как здесь?

Савушкин махнул рукой.

— Долгая история… Ты как оказался добровольцем? И откуда часы? Вроде же их у тебя румыны реквизировали?

Имре улыбнулся.

— Часы подарили. А как добровольцем стал…Обыкновенно. Шинель пожалел.

— То есть как?

— Часы, как ты помнишь, у меня сняли при пленении. Портупею — перед посадкой в грузовик. Сапоги, выдав взамен гражданские ботинки — уже в лагере. Ну а когда какой-то ваш старшина с нездоровым интересом начал рассматривать мою шинель — я решил, что с такими темпами домой я вернусь в исподнем. Ну а тут как раз предлагали вступить в добровольческие роты — вот я и записался. Сапоги, кстати, тотчас же вернули! — И Имре ещё раз улыбнулся. И продолжил: — Был комбатом, теперь ротный — понижение. Хотя у меня в роте сейчас бойцов больше, чем было в батальоне…

Савушкин махнул рукой.

— Карьера — дело наживное. Через неделю полком будешь командовать!

— Нет пока полков. Только роты.

— Будут! И дивизии будут… Как матушка?

— Здорова, в Пеште, в госпитале.

Савушкин встревоженно спросил:

— А что с ней?

— С ней? С ней ничего. Кастеляншей устроилась, бельё раненым выдаёт.

— Ты знаешь, что её орденом наградили? Отечественной войны?

Имре улыбнулся.

— Первым делом похвасталась. Я её вчера видел. Нашу роту как раз в госпиталь Святого Духа направили, на прожарку против тифа, перед отправкой на этот берег — вот там я с ней и встретился. Благодаря этому ордену её и взяли…

Тут на площади появился давешний майор. Имре, тотчас приняв официальный вид, двинулся ему навстречу — за три шага остановившись и громко отрапортовав:

— Товарищ майор, рота «Балатон» в ваше распоряжение прибыла! В строю сто девяносто пять рядовых и унтер-офицеров, три офицера, на вооружении одиннадцать ручных и шесть станковых пулемётов. Командир роты капитан Ясберени!

Майор слегка опешил.

— Ничего себе… Я тут венгерский пытаюсь учить, хотя десяток фраз — а вы эвон как по-русски… Воронеж? — в голосе комполка проскользнула настороженность.

— Никак нет! Мать русская.

Майор облегчённо вздохнул.

— Слава Богу! Где воевали?

— В разных местах. Товарищ майор, темнеет…

Комполка кивнул.

— Верно. Успеем ещё поговорить. Идёмте, я покажу вам вашу позицию!

Через несколько минут венгерские добровольцы скрылись за поворотом улицы Ретек. Савушкин, посмотрев им вслед, спросил у своего лейтенанта:

— Володя, а ты думал, что этим всё кончится?

Лейтенант покачал головой.

— Ещё ничего не кончилось, товарищ капитан.

Савушкин кивнул.

— Это понятно. Ночка будет ещё та… Я о Имре.

— Я понимаю. Нет, не думал. Хотя… Кто вообще мог подумать, что венгры на нашей стороне будут воевать? Ребята говорят, в восемьдесят третьей бригаде морской пехоты их почти треть личного состава… А вчера шестой пехотный полк целиком перешёл на нашу сторону. Не сдался в плен, как обычно — а хочет воевать с немцами.

— Ну, дай Бог, лишние штыки нам нынче не помешают, войска наши дюже измотаны и обескровлены. Вон, у майора в полку — полторы сотни стрелков всего в строю… Рота, если по довоенным штатам.

Тут к офицерам подошёл Некрасов.

— Товарищ капитан, в канализации движение.

Савушкин напрягся.

— Конкретно?

— Думаю, прошла группа разведки. Человека три-четыре.

— Давно?

— Минуты три как.

— От люков не отходить. Как только вернутся мотоциклисты — расставить по позициям. Приготовится к… — Тут Савушкин оборвал свою речь. Стоящие вокруг него разведчики тоже замолчали, настороженно вслушиваясь в тяжёлую, зловещую тишину, наползающую на площадь Селля Кальмана с юга. Некрасов, мрачно глянув на с каждым мгновением темнеющий горизонт, проронил едва слышно:

— ИДУТ…

Из кварталов за проспектом Маргит, сначала едва слышно, но с каждым мгновением всё громче — начал подыматься чудовищный, нечеловеческий вой. Всего за несколько секунд там, где только что висела тяжёлая, мертвящая тишина — десятки тысяч голосов заревели, как один. В этом вое было всё — предчувствие неизбежной смерти, ненависть, животный страх, обречённость, отчаяние, нечеловеческая злоба, жажда убийства — не было одного: не было надежды. Вой рос и ширился, становясь всё громче, охватывая все новые и новые кварталы — и, наконец, обрушился на проспект Маргит вместе с теми, кто его издавал. Человеческая стена из тысяч и тысяч отчаявшихся, безумно воющих людей… нет, не людей, жутких человекоподобных созданий, охваченных единым порывом ярости убийства, помноженной на ужас смерти — ринулись на освещённые бессчётным множеством осветительных ракет широкие пространства проспекта.

Тут же зарокотали десятки пулемётов, густо захлестали винтовки, часто захлопали миномёты, полковые пушки открыли огонь — ежесекундно выкашивающий из человеческой стены, накатывающейся на линию обороны, десятки и сотни бойцов. Но на смену павшим толпа выталкивала всё новые и новые ряды безумно воющих людей — и пулемёты уже не справлялись с кровавой жатвой. То, здесь, то там штурмовые колонны, оставив на проспекте несколько десятков первых шеренг — шагая прямо по трупам, прорывались к пулемётным позициям. Вот захлебнулся один «максим», второй… поперхнулся невыпущенной миной миномёт… умолкла трёхдюймовка, заваленная трупами… И полк начал отходить на запасную позицию.

Комбат мотоциклистов, прибывших к началу атаки — обернувшись к Савушкину, тревожно произнёс:

— Наши отходят… Если не удержат перекресток — мы окажемся отрезанными…

— Ни шагу с позиций! — резко бросил Савушкин. И добавил: — Поставьте два пулемёта на трамвайной остановке, под вагонами. Они должны фланкировать прорыв, если он случится.

— Сейчас сделаем! — и старший лейтенант Янушкевич бросился к своим мотоциклистам.

К Савушкину подошёл лейтенант.

— Лёша, Некрасов говорит — под люками движение.

— Много?

— Много. Идут колонной в сторону Будакеси.

— Как только начнут выбираться наружу — огонь!

По проспекту со стороны площади Варошмайор по брусчатке мостовой заскрежетали гусеницы — из-за поворота показалась пара танков, идущих уступом, причем тот, что шёл по правой стороне проспекта — развернул башню налево, а тот, что шёл левее — искал цели по правой стороне. Савушкин только успел подумать, что такая тактика танков для городских условий оптимальна — как бронированные машины открыли огонь. Два резких выстрела практически слились в один — и тут же зарокотали спаренные пулемёты.

— Володя, куда они бьют?

— Немцы прорвались на улицу Ретек! Танки не дают им выйти на улицу Каплар, хотят огнём запереть. Но вряд ли получится. Там колонна тысяч в пять штыков…

Савушкин всмотрелся в ночь, ежесекундно разрываемую огнями осветительных ракет — и понял, что лейтенант прав: по улице Ретек тёк густой поток прорывающихся немцев, казалось, не обращавших внимания на танки, ведущие по ним огонь. Пулемётные очереди и танковые снаряды вырывали из штурмовой колонны десятки человек зараз — но те, кто уцелел, переступали через павших и двигались вперёд. Казалось, ничто не остановит эту людскую лавину — но так только казалось. Из-за поворота показалась ещё одна пара Т-34 — которые, выпустив в колонну по снаряду, тут же, набрав ход, врезались в людскую стену.

Савушкин закрыл глаза. Он много чего успел увидеть в своей жизни, но зрелище человеческих тел, разрываемых стальными гусеницами, даже у него вызвало ужас. Колонна, насчитывавшая несколько тысяч человек, полностью заняла улицу, и у тех, кто шёл в задних рядах — не было никакой возможности покинуть строй, укрывшись в проулках — дома на улице стояли сплошной стеной.

Внезапно один из танков, словно споткнувшись, остановился — из моторного отсека полыхнули языки пламени. «Подбит!» — подумал Савушкин.

— Панцерфауст. — Произнёс Котёночкин.

— Вижу. — Вполголоса бросил капитан.

Через минуту подбитый танк полыхал вовсю. Его товарищ, развернувшись на месте и превращая убитых в кровавое месиво — быстро набирая скорость, направился к площади Селля. Непонятно, что планировали танкисты, но их отступление прибавило ярости атакующим — их колонна, вырвавшись на проспект, двинулась к площади Варошмайор.

К Савушкину подбежал старший лейтенант Янушкевич.

— Товарищ капитан, мы отрезаны и от полка, и от венгерской роты. Немцы захватили три дома за трамвайной линией. Колечко…

Савушкин пожал плечами.

— Колечко. И что? Ты в первый раз в окружении, старлей?

Янушкевич хмыкнул.

— Я два года партизанил. Там всегда в окружении…

— Ну вот! У нас пятьдесят штыков, пять пулемётов, твои вон даже пару миномётов притащить умудрились… Позиция у нас, конечно, не ахти, но стойкость крепости определяется не толщиной стен, а духом её защитников… Так я говорю?

— Всё верно, товарищ капитан.

— Ну вот и всё, не бзди, прорвёмся!

Севернее прорванной позиции, на слух — за парком Варошмайор — поднялся вал ружейно-пулемётной стрельбы.

— А вот и наши… А ты боялся. «Максимку» от эм-гэ тридцать четыре на слух отличаешь?

Янушкевич молча кивнул. Савушкин, улыбнувшись, добавил:

— Не прорваться немцам. Не Корсунь. Тогда у них возможность манёвра была, и патроны оставались. У этих ни того, ни другого нет.

Тут к офицерам подбежал Некрасов.

— Товарищ капитан, кажись, два люка пытаются сдвинуть.

Савушкин, оглядев позиции мотоциклистов, замерших в десяти-пятнадцати метрах от коллектора — скомандовал:

— Будут белые тряпки высовывать — не стрелять! Во всех иных случаях — огонь на уничтожение!

Ружейно-пулемётный ураган на площади Варошмайор, достигнув апогея, потихоньку начал затухать — Савушкин, кивнув на север, спросил лейтенанта:

— Володя, что ты по этому поводу думаешь?

— Прекращают огонь по приказу.

— Так точно. Из чего делаем вывод — прорыв и там не удался.

От коллектора донеслась длинная очередь «дегтярёва». Савушкин покачал головой.

— Мозгов нет. Или белых тряпок…

Снова прогрохотал ручной пулемёт. Савушкин, поморщившись, промолвил:

— Володя, подойди метров на десять, но не рискуя. И объясни этим идиотам в канализации ситуацию…

Котёночкин, осторожно подойдя к груде камней у коллектора, громко прокричал:

— Emelje fel a fehér zászlót! Garantáljuk az életet csak a kapitulációra![52]

Савушкин, осмотрев позицию, кивнул Янушкевичу. Когда тот подошёл — капитан произнёс:

— Вот что, партизан. Вышли-ка связных к венгерским добровольцам — они должны держать два переулка триста метров юго-западнее нашей позиции — и в полк к майору Чемодурову. Судя по стрельбе, они где-то в полукилометре северо-восточнее.

— Есть послать связных. Своим ходом?

— Не, на мотоциклах! Конечно, своим. Не та обстановка — на мотоциклах разъезжать…

К ним подбежал один из мотоциклистов, держащих выходы из коллектора.

— Товарищи командиры, там белая тряпка из люка появилась! Который за разбитым трамваем… Что делать?

— По-венгерски кто-то говорит среди вас? — спросил Савушкин.

— Откуда… Мы из Мордовии призывались.

— Тогда по-мордовски! Пусть выходят по одному, выбросив наверх оружие!

— Есть! — и мотоциклист умчался к своим.

Внезапно от угла переулка, соединявшего улицу Варфок с проспектом Кристины, загрохотал немецкий пулемёт — трассеры защёлкали по стенам домов по улице Ретек, густо прошили брошенные трамвайные вагоны на остановке. Под прикрытием пулемётного огня на площадь вывались несколько десятков немцев, щедро, от живота, поливающих окрестности автоматным огнём. Из-за горящего павильона, подожжённого ещё в начале прорыва, они не видели, что творится на площади — и стреляли, в основном, для самоуспокоения. Савушкин, оценив ситуацию, метнулся к пулемётному расчету, укрывшемуся за поваленной акацией, и, указав наводчику «максима» на переулок — скомандовал:

— Туда всю ленту! И сразу менять огневую!

— Есть! — И пулемётчик, взведя затвор и поправив прицел, нажал на гашетку. «Максим» утробно зарокотал, пламя, вырывающееся из ствола, на мгновение ослепило Савушкина — но он успел заметить, что немцы на площади ринулись назад. Ненадолго их хватило…

К первому «максиму» присоединился второй, звонко заработали ручные пулемёты, застрекотали автоматы мотоциклистов. Неожиданно плотный и организованный огонь заставил немцев укрыться за углом переулка — и Савушкин, схватив за рукав второго номера расчета, скомандовал:

— Давай к миномётчикам! Пусть дадут пяток залпов в переулок. Там немцы скопились для атаки!

Через минуту пара батальонных миномётов дружна заухала за спиной Савушкина. Первые мины легли с недолётами, но уже второй залп ушёл в переулок — раздалась пара глухих взрывов, пронзительные крики, какие-то команды — и из-за угла выскочил немец без оружия, отчаянно машущий обеими руками.

— Nicht schießen! Nicht schießen! Wir kapitulieren![53]

— Прекратить огонь! — Закричал Савушкин. Стрельба мгновенно стихла. Немец, не веря случившемуся чуду — рухнул на колени и, подняв руки, прокричал, повернув голову к своим товарищам в переулке:

— Aussteigen! Raus ohne Waffen! Wir kapitulieren![54]

Сначала из-за угла на брусчатку площади были выброшены несколько винтовок и автоматов — и затем вслед за ними появились их бывшие владельцы, с высоко поднятыми вверх руками. Савушкин, велев Янушкевичу принять пленных — быстрым шагом направился к тому выходу из коллектора, над которым десять минут назад появился белый флаг.

Когда он подошёл к люку — из канализации, кряхтя, выбирался пожилой и довольно тучный венгерский офицер, судя по трём звёздочкам на петлицах — полковник. Ещё несколько офицеров, уже выбравшихся наружу, толпились у разбитого кюбельвагена, охраняемые Некрасовым и Чепрагой.

— Витя, помоги старому человеку. — И Савушкин кивнул на полковника, безуспешно пытающегося закинуть ногу на край люка. Снайпер, недовольно нахмурившись, подошёл к грузному офицеру, и, подхватив его под руки, вытащил наружу.

— Андрей, генералы есть?

— Нету, товарищ капитан. Но этот вон, — и радист кивнул на невзрачного артиллерийского майора, — говорит, что в коллекторе ещё люди, часть штаба первого корпуса, и генерал Хинди в придачу.

— И чего мы ждём? Некрасов, за мной! — И Савушкин, взяв в руки «парабеллум», решительно двинулся к колодцу.

Некрасов, что-то недовольно пробурчав, первым подскочил к люку и, поставив ногу на верхнюю перекладину лестницы, произнёс:

— Товарищ капитан, я первым пойду. И не спорьте.

Савушкин молча кивнул и спустился в колодец вслед за снайпером. Внизу нестерпимо воняло канализационными стоками — у Савушкина от чудовищного смрада заслезились глаза. Тем не менее, через несколько секунд привыкнув к мраку туннеля, капитан включил карманный фонарик, посветил им вокруг и увидел группу человек в десять — нерешительно стоящую у стены. Савушкин, демонстративно засунув «парабеллум» в кобуру — произнёс:

— Генерал Хинди здесь?

Ответа не последовало. Савушкин подошёл поближе к людям в туннеле и, к своему изумлению, кроме венгерских офицеров увидел в группе женщину лет сорока, в длинной юбке и беличьей шубке, правда, основательно испачканных фекальными водами. Рядом с женщиной стоял пожилой мужчина в «пантерке» без знаков различия — и Савушкин каким-то шестым чувством понял, что этот старик и есть генерал Хинди.

— Генерал, прошу вас наверх, — обратился он к нему.

Пожилой человек молча кивнул, взял под руку женщину и направился к лестнице. Савушкин, осмотрев остальных, удовлетворённо вздохнул — кроме Хинди, в группе был ещё один генерал, два подполковника и три капитана. Что ж, не зря мы тут устроили засаду…

Тут одна шальная мысль посетила его голову. Савушкин, игнорируя старших офицеров, подошёл к капитанам и скомандовал:

— Капитан Мёзё Лайош есть? Поди-ка сюда, дружок!

Высокий офицер в когда-то щегольской, а ныне дочерна испачканной, вымокшей в канализационных стоках и мерзко воняющей шинели, вышел вперёд. Савушкин, осмотрев его с ног до головы, произнёс как можно более иронично — нисколько не беспокоясь, поймут ли его:

— Ну здравствуй, дружок. Ну что, помогли тебе твои немцы? Гестапо помогло? Где танковый корпус СС, который вы ждали со дня на день? Где то вундерваффе, о котором вам немцы уши прожужжали? Где деблокирующие дивизии? Не знаешь? А я тебе скажу — лежат в земле у Дорога, у Эстергома, у Секешфехервара, у Бичке. Не дошли они до Будапешта. И не дойдут уже никогда! Будапешт — наш, и наверху ты в этом убедишься сполна!

Офицер, не понимая, что ему говорит этот русский капитан — смотрел на него с ужасом. Савушкин улыбнулся.

— Не дрейфь, Лаци, никто тебя не расстреляет, хотя, конечно, следовало бы. Но тебе повезло. Подымайся наверх. Там тебя ждёт наш Будапешт! И один человек, который очень хочет увидеться с тобой — есть у него к тебе пара трудных вопросов, на которые тебе, хочешь — не хочешь, а придётся дать ответ…

Глава двадцать четвертая

Битва за Будапешт. Эпилог…

— Написал? — в комнату к Савушкину заглянул подполковник Трегубов.

— Товарищ подполковник, шутите? Если завтра к вечеру управлюсь — то уже хорошо… — Савушкин с досадой посмотрел на кучу исписанных листов.

Трегубов кивнул, закрыл за собой дверь и, присев напротив Савушкина, вполголоса произнёс:

— Это не просто рапорт; я хочу, чтобы ты это понял. Твои тоже сидят, потеют. Старшина твой пробовал свинтить, незнанием русского языка пытаясь отбояриться — так я ему предложил писать по-украински. Махом сник… Сидит, пишет. — Помолчав, Трегубов добавил серьезно: — Ты учти, капитан, твой рапорт будут читать не только друзья. Николаев, пока вы в Буде геройствовали — десяток доносов на тебя и твоих ребят накатал. Так что не удивляйся, если вас на пару недель отправят в Киев или даже в Москву — я от этого деятеля всего ожидаю…

Савушкин кивнул.

— Понимаю. Поэтому и вношу всех, кто, в случае чего, показания в нашу пользу сможет дать.

— Вот-вот. Пиши подробно — кто, когда, по какому случаю… Если даже свидетель погиб — всё равно в свой синодик его занеси. Не помешает.

— А в городе сейчас как?

Трегубов вздохнул.

— Сложно. Сейчас главная задача — трупы собрать и закопать и оружие, что по улицам грудами валяется — прибрать. На том пятачке, где немцы прорваться пытались — более двадцати тысяч убитых к утру двенадцатого февраля лежало. Да раненых по канавам да подъездам тысяч десять хоронилось… Трупы немцев прямо в противотанковый ров свозили, на Хидегкути. Не до установления личности было, сам понимаешь. И кто там сейчас в том рву лежит — одному Богу известно… Санитарное управление фронта в полном отчаянии — антисанитария страшная, ни водопровод, ни канализация не работает, а в городе, почитай что, восемьсот тысяч жителей… С продуктами беда — но тут вроде новое правительство, дебреценское, начало суетиться.

Савушкин кивнул.

— Это всё понятно, мы такого большого города ещё никогда не брали. Я о другом. Неделю назад вы мне шифровку показывали — там речь шла о четырех танковых дивизиях СС, перебрасываемых в Венгрию.

— О двух.

— В смысле? — Не понял Савушкин.

— В той конкретной шифровке речь шла о двух танковых дивизиях СС — второй танковой дивизии СС «Рейх» и девятой танковой дивизии СС «Гогенштауфен».

Савушкин кивнул.

— В той — да, но там же упоминался и первый танковый корпус, который уже в Венгрии…

— Так точно. Сегодня, девятнадцатого февраля, мы уже точно знаем, что эти четыре танковые дивизии — шестая танковая армия СС. Немцы планируют нанести удар этой танковой армией и шестой полевой армией между озёрами Балатон и Веленце в общем направлении на Дунафельдвар. Но это ещё не всё…

Савушкин в нетерпении отбросил ручку.

— Товарищ подполковник, да не томите уже!

— И не думаю. Радиоразведка докладывает, что немецкая вторая танковая армия от Надьканижи нанесёт удар на Капошвар. И ещё один армейский корпус из состава Группы армий «Е» будет наступать из-за Дравы на север, навстречу шестой танковой армии.

— И всё это радиоразведка установила? — В недоумении спросил Савушкин.

Трегубов кивнул.

— Она. Немцы уверовали в непогрешимость своей шифровальной машинки. Ну а наши математики расшифровали принцип её работы, и теперь мы получаем самую достоверную информацию практически в тот же день и час, как и её настоящие адресаты. Вот так вот, капитан… За радиоразведкой — будущее на войне!

— А разве войны ещё будут? — недоумённо спросил Савушкин.

Трегубов вздохнул.

— Хотел бы сказать «нет» — да не получается…

— Выходит, я и моя группа — анахронизм? Устарели мы? Списали в утиль дальнюю разведку?

— Вас, пожалуй, спишешь… Нет, не списали. Но некоторые задачи, которые выполняли вы — теперь решает радиоразведка. Некоторые… — подчеркнул Трегубов.

— А как Вера Антоновна поживает?

— Ваш ангел-хранитель? Работает в госпитале, кастеляншей. Там же и живёт — в Кристинавароше шли тяжёлые бои в последние дни осады Буды, особняк генерала Ясберени изрядно пострадал. Сам генерал пока приехать не может, сам понимаешь, вопросы продовольственного снабжения сейчас в Венгрии — проблема номер один. Да и жить там сейчас из-за трупной вони просто невозможно. В Венгрии весна начинается рано, считай, через неделю придёт тепло — а трупы по сию пору до конца не убраны. И немцев, и венгров, и гражданских. Устроил нам этот Пфеффер на пару с Хинди весёленькие денёчки…

— А Имре как? Где он?

— Здесь, в Будапеште. Комендант города генерал Замерцев хочет восстановить полицию — а для этого нужны кадры. Вот твоего Имре и включили в резерв, а пока назначили помощником коменданта Уйпешта. Кстати, он сейчас тут, на совещании у коменданта города. Минут через пятнадцать можешь с ним поговорить… Спустись в столовую, там для них чай накрыли, я вижу, у тебя к нему есть разговор.

— Есть. Но к службе не относящийся.

— Тогда ступай, когда ещё доведётся поговорить… Но к трём — здесь, как штык. Есть и у меня к тебе разговор…

— Есть к трём, товарищ подполковник! — и с этими словами Савушкин, аккуратно сложив стопку листов со своим рапортом, вышел из кабинета.

Имре он узнал сразу — несмотря на то, что тот был в штатском. Савушкин усмехнулся про себя — а капитан-то наш, оказывается, ещё тот щёголь! — и, помахав рукой, крикнул:

— Барон Ясберени, на пару слов!

Имре, наливающий в чашку с заваркой кипяток из самовара — едва не выронил хрупкое фарфоровое изделие, и, оглянувшись — смущённо улыбнулся.

— Лёша, не надо «барона». Сейчас это не очень актуально… — попросил он, подойдя к Савушкину.

— Нет так нет, не вижу препятствий. Давай присядем, в ногах правды нет… — и Савушкин указал рукой на свободный столик.

— Хорошо, я сяду, а ты сходи, возьми чаю. Я как-то пристрастился к нему в последнее время, раньше мы пили в основном кофе…

Савушкин кивнул, сходил к общему столу, налил себе чаю, взял тарелку сушек — и вернувшись и сев за столик, спросил:

— Когда мы встретились на площади Селля Кальмана — ты отшутился на мой вопрос о причинах твоего перехода на нашу сторону. Может, сейчас пояснишь? Раз уж ты собрался возглавить полицию Уйпешта…

Имре задумался. Затем, сделав глоток, произнёс:

— Понятно, что не забота о шинели тому причиной. И даже не о часах, — Имре улыбнулся. После чего, уже более серьезно, продолжил: — До начала декабря прошлого года большевики представлялись мне воплощением зла. Просто чудовищная бесчеловечная машина, созданная, чтобы ломать людей. Нравственно и физически. Что-то мне рассказывала мама, что-то я читал о событиях в Советской России в нашей прессе. Поверь — ничего хорошего венгерские газеты о вас не писали. Чехословацкие, которые иногда доходили до нас — да, и иногда довольно позитивно, особенно когда речь шла о торговле. Чехи активно с вами торговали… Ну и ваши стройки — многие левые чешские публицисты ими откровенно восторгались. Но венгры ничего положительного о России не писали. В принципе. — Капитан Ясберени сделал глоток, похрустел сушкой, допил свой чай и продолжил: — Первая трещина прошла в моём сознании в июне сорок первого. Когда мы, Венгрия, объявили войну Советскому Союзу. Да, Советская Россия была, по моим тогдашним представлением, сосудом зла, но война… Война — это смерть. Смерть тысяч и тысяч. И эту войну начали немцы — во имя своих целей. Получалось, что мы выступили в малопочтенной роли немецких лакеев… Мне тогда это решительно не понравилось. И моему отцу, кстати, тоже… Потом была катастрофа на Дону. Погибла вторая армия. Из двухсот тысяч солдат и офицеров домой вернулось едва ли десятая часть… Это было ужасно… Но очень многим вернуло способность мыслить критически. Ну а последней каплей стало моё недолгое пребывание в пятой резервной дивизии.

Савушкин кивнул.

— Я слышал, каким ты уходил на фронт, и каким ты вернулся…

Имре удивлённо поднял бровь. Савушкин вздохнул.

— Да, я подслушивал. Уж прости, но так было надо…

Капитан Ясберени кивнул.

— Ладно, дело прошлое. Так вот, возвращаясь к пятой резервной. Немцы относились к нам даже не как к прислуге — скорее, как к нищим у ворот. Ни разу, Лёша, ни разу немецкий офицер не разделил со мной куска хлеба! Я уж не говорю о том, как они вели себя с гражданским населением Будапешта… Это не союзники, и это не союзнические отношения. Это… даже не могу подобрать слов. Они чувствовали себя в Венгрии не просто хозяевами — они строили из себя вершителей судеб и повелителей венгров. Это было мерзко. Вдобавок ко всему, нормы снабжения немецкой и венгерской армии радикально разнились — если немцам варили гуляш, то венграм, в лучшем случае — вермишелевый суп. — Имре налил себе ещё чаю, взял тарелку с бутербродами и, отпив глоток — продолжил: — Ты знаешь, что меня окончательно убедило вступить в добровольческие части?

— Что?

— Полевая кухня. Добровольцев кормили отдельно от остальных пленных — они считались военнослужащими Красной армии. Так вот, во дворе их казармы стояла полевая кухня — там варили супы и каши. И венгерские добровольцы получали довольствие вместе с красноармейцами! Ты понимаешь? Они по очереди подходили к повару — и тот наполнял их котелки, не глядя, в какой они форме! Больше того, как только я записался в добровольцы — меня перевели в казарму охраны, и определили койку в офицерской комнате. Вместе с советскими офицерами! И я два дня, пока комплектовалась моя рота — ел из одного котла с вашими командирами… Никто из них не брезговал переломить со мной хлеб или поесть из одного котелка со мной. И там я понял — Красная армия пришла в Венгрию не мстить. Она пришла задушить фашизм на венгерской земле — и я обязан ей в этом помочь. И как русский, и как венгр. Уничтожить фашизм! Чтобы не было больше хозяев и лакеев, и никто больше не брезговал поесть супа из одного котелка с тобой…

Савушкин кивнул.

— Именно так, дружище. Я рад, что ты понял это. — он посмотрел на часы и с сожалением промолвил: — Всё, я должен идти. Мы сейчас с моими хлопцами по уши в писанине, к тому же у меня тут есть кое-какие незаконченные дела — но ведь почту никто не отменял? Я тебе дам свой московский адрес — пиши, если что. — И с этими словами Савушкин, набросав в блокноте пару строк, вырвал листок и протянул его капитану Ясберени. Бросив на прощанье: — Матушке передай нашу глубокую благодарность за помощь и поддержку! Если будет возможность — мы её навестим¸ поможем прибраться в доме!

Они обнялись — и Савушкин отправился в кабинет подполковника Трегубова. В котором, рассевшись на свободных стульях, его уже ждала его группа…

— Ну что, хлопцы, все рапорта написали? — Спросил у своих бойцов капитан.

— Шо мы лодку прогусарили, и консервов полтонны — писать? — Поинтересовался Костенко.

— Пиши. И про машину этого, как его… Гёзы Вёрёшмарти — тоже пиши.

Тут в разговор вмешался Котёночкин.

— Товарищ капитан, машина принадлежала некоему банкиру Самуэли. И мы её честно купили…

— Точно! О, заодно и тысячу фунтов спишем — а то у меня с бухгалтерией как-то не складывается…

— Оружие — как утерянное в бою? — Мрачно спросил Некрасов.

— Ну а что врать-то? Конечно, в бою. Мы ж его не на базаре продали…

— Я рацию тоже пишу, как утерянную в бою — правильно?

Савушкин пожал плечами.

— Ну, фактически боя-то не было… пиши, что утрачена во время незапланированной смены места дислокации. Ну и про гестапо добавь, что на хвосте висели…

Тут в кабинет вошёл подполковник Трегубов. Савушкин скомандовал:

— Группа, встать! Смирно!

Трегубов усмехнулся.

— Вижу, устав не забыли… Уже хорошо. Садитесь, хлопцы, есть к вам разговор.

Савушкин, немного недоумевая¸ спросил:

— Ко всем?

— Ко всем, капитан. Да вы садитесь, садитесь, в ногах правды нет.

Разведчики расселись по креслам и заняли диван. Трегубов, осмотрев их настороженные лица, улыбнулся и сказал:

— Я к вам с добрыми вестями. Так что убрать хмурь с глаз! Значит, так, хлопцы. Объясняю вам ситуацию на фронте.

— На Втором или на Третьем Украинских? — уточнил Котёночкин.

— В целом. На советско-германском. И в частности здесь, в Венгрии. Так вот, необходимости в дальней разведке за линией фронта сейчас нет — на глубину до полста километров справляется войсковая, небо наше — поэтому активно работает авиаразведка, плюс пленные, плюс радиоразведка. Нужды в заброске групп в дальний тыл врага практически нет — за отсутствием такового. Нет у немцев дальнего тыла, вот какая петрушка…

— Так что ж, нас расформировывать будут? — Спросил Некрасов.

— Никак нет. Просто у вашей — да и у некоторых других групп — сменится боевая задача.

— Гитлера в плен взять? Некрасов как-то предполагал, что этим кончится… — произнёс, улыбаясь, Котёночкин.

— Не. Так глобально не поменяется. Но думаете вы, товарищ лейтенант, в правильном направлении… — Трегубов прокашлялся, вновь осмотрел бойцов — и продолжил: — Про генерала Власова и его армию предателей слышали, конечно?

Савушкин сквозь зубы ответил:

— И не только слышали…

— Но и воевали с ними. Знаю, читал ваше эпистолярное творчество. Так вот, учитывая ваш позитивный и крайне удачный опыт с поимкой командования немецко-венгерского гарнизона в Будапеште — вам будет поставлена схожая задача. А именно — найти штаб Власова и обеспечить его пленение и арест.

Разведчики молчали, переваривая сказанное. Наконец, Савушкин осторожно спросил:

— Когда вылетаем?

Трегубов улыбнулся.

— Экий ты скорый, капитан… Ближайшие две недели вы будете находится тут, в полевом управлении Разведупра по Второму, Третьему и Четвертому Украинским фронтам. Отдыхать, набираться сил, готовится к выполнению задачи. Ну и на некоторые вопросы разных любопытных контор придется ответить, не без этого… Ну а где-то к середине марта — будет принято решение о начале той операции, о которой я вам кратенько намекнул. А пока — отдыхайте!

Трегубов встал, и вместе с ним со своих мест вскочили разведчики. Подполковник, улыбнувшись, промолвил:

— Все свободны! — и, обращаясь к Савушкину, добавил: — А вы, капитан, останьтесь…

Когда группа покинула кабинет — Трегубов, уже серьезно, произнёс:

— Задание очень трудное. На пределе человеческих возможностей. Справитесь?

Савушкин, прямо глядя в глаза подполковнику — ответил:

— Справимся. Даже если умрём — справимся.

— Умирать не надо. Война вот-от закончится…

— Постараемся. А где сейчас этот Власов.

Трегубов вздохнул.

— Мечется, сука, то в Берлин заскочит, то под Коттбус, где одна его дивизия расквартирована, то в штаб группы армии «Центр» в Судетах метнётся… Не сидит на месте. Горит у него под ногами земля…

Савушкин кивнул.

— Юго-восточная Германия или север Чехии, я правильно понял?

— Правильно.

— Ну вот и хорошо. В Чехии мы ещё не бывали!

— Думаю, удастся побывать. Но это будет в марте. А пока — отдыхать! У вас впереди очень трудная задача…

Продолжение следует

Витебск — Чадца — Турзовка — Бойнице — Эстергом — Будапешт,

январь-апрель 2021

Примечания

1

Говорю по-венгерски. Немного. И понимаю. Очень мало! (иск. венг.)

2

MG-42, немецкий единый пулемёт, принятый на вооружение вермахта в 1942 году на замену единого пулемета MG-34. Имел боевой вес 11.2 кг на сошках, длиной 1.220 мм, скорострельность 800 выстрелов в минуту. Использовался маузеровский 7.92-мм винтовочный патрон в стальных лентах. Лучший единый пулемёт Второй мировой войны.

3

Капитан Ян Налепка, Герой Советского Союза. Словацкий офицер, участник Великой Отечественной войны. 15 мая 1943 года Налепка с группой офицеров и солдат 101-го пехотного полка перешёл на сторону советских партизан в районе деревни Ремезы. 18 мая 1943 года в партизанском соединении А. Н. Сабурова был создан партизанский отряд из бывших словацких военнослужащих, командиром которого был назначен Я. Налепка. 16 ноября 1943 года чехословацкий партизанский отряд под командованием Яна Налепки во взаимодействии с советскими партизанами и войсками 1-го Украинского фронта участвовал в боях за освобождение города Овруч Житомирской области УССР. Отряд атаковал Овруч с юга, захватил и удержал (несмотря на контратаки противника) мост через реку Норин, а в дальнейшем оказал помощь советским партизанам в боях в районе аэродрома и за железнодорожную станцию. Ян Налепка погиб в ходе боя за здание вокзала, во время штурма одной из долговременных огневых точек противника.

4

Я не знал размеры, поэтому привёз все. Полный комплект. И краску, чтобы перекрасить ваш грузовик (словацк.)

5

Друзья Иржи — мои друзья! (словацк.)

6

Прошу в дом. Там поговорим. И позавтракаем…

7

Куда вы планируете ехать дальше?

8

А какая лодка вам нужна?

9

Ратьер — Сигнальный фонарь особого устройства, применяемый как средство связи в темное время суток на близком расстоянии (как на якоре, так и на ходу). Позволяет давать сигналы и вести переговоры (по азбуке Морзе) при помощи узкого луча света, посылаемого в определенном направлении. Этот луч бывает виден только там, куда он точно направлен. атьеРать.

10

Извините (венг.)

11

Граф Пал Телеки, 1 ноября 1879, Будапешт — 3 апреля 1941, Будапешт — венгерский политический деятель, премьер-министр Венгрии, член Венгерской академии наук. В апреле 1941 года Германия настойчиво пыталась втянуть Венгрию в войну против Югославии. Будучи не способным это предотвратить, 3 апреля 1941 года Телеки совершил самоубийство, выразив в предсмертной записке своё возмущение нарушением данных Югославии обязательств.

12

Delahaye 18CV Super-Lux — французский автомобиль представительского класса. Машина обладала рядной 6-цилиндровой силовой установкой. Передняя подвеска была выполнена на поперечно расположенной рессоре и была независимой. Коробка передач с электрическим приводом переключения скоростей.

13

Пенгё — венгерская валюта в 1927–1946 годах. В марте 1939 года курс пенгё к доллару был 3.44: 1.

14

Прошу познакомиться, это Алексей, русский офицер, который поможет тебе покинуть Будапешт…

15

От венгерского Nyilaskeresztes párt, «партия скрещённых стрел», национал-социалистическая партия в Венгрии, основанная Ференцем Салаши в 1937 году. Неоднократно запрещалась венгерским правительством и вновь легализовывалась. 17 октября 1944 года после государственного переворота в Венгрии сформировала новое прогерманское правительство, которое существовало до конца марта 1945 года.

16

«Охранное свидетельство», выдаваемое швейцарским консульством, и разрешение на проезд по территории Рейха, выдаваемое немецкими властями.

17

Первый из так называемых «экстерриториальных» домов, в которых были сконцентрированы будапештские евреи. Подавляющему большинству из них удалось дождаться освобождения города Красной армией.

18

Триано́нский ми́рный догово́р был заключён между странами-победительницами в Первой мировой войне и потерпевшей поражение Венгрией (как одной из стран-правопреемниц Австро-Венгрии). Подписан 4 июня 1920 года в Большом Трианонском дворце Версаля. Вступил в силу 26 июля 1921 года. Часть II договора (ст. 27–35) содержала описание границ Венгрии с соседними странами. Она юридически оформляла положение, фактически сложившееся в бассейне Дуная после войны. В результате была зафиксирована потеря Венгрией значительных территорий: Трансильвания и восточная часть Баната были присоединены к Румынии; Хорватия, Бачка и западная часть Баната вошли в состав Королевства Югославии; часть Мармароша, часть Угочи, часть Комарма, часть Нограда, часть Берега, Унг и Нитра (то есть Словакия и Карпатская Русь) вошли в состав Чехословакии. По сути, Венгрия лишилась 72 % территории и 64 % населения (в том числе 3 миллионов этнических венгров), выхода к морю и флота, 88 % лесных ресурсов, 83 % производства чугуна и 67 % банковско-кредитной системы.

19

Szálasi Ferenc; род. 6 января 1897 года, Кашша, Королевство Венгрия — 12 марта 1946 года, Будапешт, Венгрия) — венгерский ультраправый политик, основатель и лидер фашистской партии Скрещённые стрелы. После организованного Третьим рейхом государственного переворота — глава марионеточного правительства Венгрии, «лидер нации» (венг. Nemzetvezető) (1944–1945), «последний союзник Гитлера». За своё недолгое существование режим Салаши принял активное участие в Холокосте и сопротивлении наступающей Красной Армии. После окончания войны осуждён венгерским судом и казнён за военные преступления.

20

Субэтносы венгерской нации.

21

Плита из гранодиорита, найденная в 1799 году в Египте возле небольшого города Розетта (теперь Рашид), недалеко от Александрии, с выбитыми на ней тремя идентичными по смыслу текстами – двумя на древнеегипетском языке, начертанными древнеегипетскими иероглифами и египетским демотическим письмом, и одним на древнегреческом языке.

22

8-й танкоремонтный батальон 2-й танковой дивизии.

23

На помощь! Помогите! Убивают! (нем.)

24

Грубые венгерские ругательства.

25

Господа, ваш автомобиль мы реквизируем для нужд обороны.

26

Вы не можете это сделать. Этот автомобиль принадлежит папскому нунцию в Венгрии.

27

Его святейшество, монсеньор Ротта будет очень недоволен…

28

Извините, я отстал от колонны, через час догоню… (иск. нем.)

29

Ещё ничего не закончилось. Ваш солдат пока нуждается в тщательном уходе. Гулять, кушать, много пить. Никаких нагрузок! Через неделю я его посмотрю…

30

Венгерская королевская военная академия «Людовика», венг. Magyar Királyi Honvéd Ludovika Akadémia. Академия учреждена на сессии 1808 г. Национальной ассамблеи. Она была названа в честь Марии Людовики Моденской, двоюродной сестры и третьей супруги императора Франца II. Офицерский курс обучения составлял 4 года. Академический уровень Академии Людовики приравнивался к уровню Терезианской академии в Винер-Нойштадте (Австрия).

31

Беа, доброе утро! Будь добра, пригласи к телефону Корнеля.

32

Разрешите представиться, обер-лейтенант Тегетхофф (нем.)

33

Имре, дружище, представь меня нашему гостю (нем.)

34

Позвольте представить, граф Алексей Смольянинов, племянник моей матери. Уехал из Берлина – его дом попал под бомбёжку. (нем.)

35

Мне необходимо позвонить. Где у вас телефон? (нем.)

36

Király Honvédség, наименование армии Венгрии 1926–1945 гг.

37

Добрый день, красивые девушки (венг.)

38

Вспомогательные части, созданные взамен Национальной гвардии. Распоряжение о формировании отрядов Национальной гвардии датировано 25 сентября 1944 г. Отряды формировались в основном за счет мужчин-добровольцев и мобилизованных, непригодных к несению действительной военной службы и выполнявших обязанности в интересах службы безопасности, а также задействованных для охранной и патрульной службы. Эти люди получали продовольствие и денежное содержание, носили гражданскую одежду с нарукавными повязками и вооружались оружием, реквизированным у гражданского населения. Они подчинялись главам соответствующих военизированных отрядов и выполняли задачи на соответствующих территориях приписки. 3 декабря распоряжением правительства Салаши Национальная гвардия была распущена, взамен её создавались батальоны КИШКА.

39

Партия скрещённых стрел (венг. Nyilaskeresztes párt) – национал-социалистическая партия в Венгрии, основанная Ференцем Салаши в 1937 году.

40

Всем выходить с поднятыми руками! (рум.)

41

Руки вверх! (нем.) Руки вверх! Бросить оружие! (венг.)

42

Выходите на улицу! (рум.)

43

Офицеры поедут в лагерь на машине. Солдаты и унтер-офицеры пойдут пешком. До лагеря пять километров. (венг.)

44

Этих пятерых в новых шинелях – расстрелять! Это русские предатели! (рум.)

45

Достаточно. Я вас понял, сержант. Благодарю за службу! (рум.)

46

«Будапештская группировка войск» была сформирована в составе 18-го гвардейского, 30, 75, 37-го стрелковых корпусов, 83-й бригады морской пехоты, соединений 5-й воздушной армии, артиллерийских частей Красной армии и румынского 7-го армейского корпуса. 15 января румынский корпус был выведен из города.

47

Фараго (Faragho) Габор (1890–1953), венгерский военный деятель, генерал-полковник. В 1940 году назначен военным атташе в Москве. После объявления Венгрией войны СССР 26.06.1941 года покинул Москву. В 1942–1944 годы генерал-инспектор жандармерии. В конце сентября 1944 года назначен главой делегации, которая отправлена М. Хорти в Москву для переговоров о возможности выхода Венгрии из войны. Входил в состав Временного национального правительства в Дебрецене, был министром продовольствия и снабжения…

48

20 января 1945 года в Москве было подписано перемирие между Венгерским национальным правительством и правительством СССР.

49

Приказ НКО СССР № 0409 от 26 декабря 1944 г. «Об организации приема и доставки посылок от красноармейцев, сержантов, офицеров и генералов действующих фронтов в тыл страны». По нему полагалась одна посылка в месяц, солдату – весом 5 кг, офицеру – 10 кг, генералу – 16 кг.

50

Господин офицер, я приготовила гуляш по-хортобадьски. (венг.)

51

Большое спасибо, Жужа! Очень вкусно! (венг.)

52

Поднимите белый флаг! Мы гарантируем жизнь только тем, кто капитулирует!

53

Не стреляйте! Не стреляйте! Мы сдаёмся!

54

Выходите! Бросайте ваше оружия! Мы капитулируем!

Content

Александр Усовский
Кровавый Дунай

Глава первая Дорога в тысячу ли начинается с первого шага — главное, чтобы этот шаг был сделан в правильном направлении…

Глава вторая «По морям, по волнам, нынче здесь, завтра — там…»

Глава третья «Из-за острова на стрежень, на простор речной волны…»

Глава четвертая О том, как группе Савушкина удалось извлечь пользу из разгула антисемитизма в Венгрии — вовсе этого не желая…

Глава пятая Признание инженера «Тунгсрама» капитану Разведупра

Глава шестая Как проехать через весь Будапешт, не привлекая внимания полиции и жандармов

Глава седьмая О пользе окончательного примирения в Гражданской войне…

Глава восьмая О том, что не все планы осуществляются — особенно во время войны…

Глава девятая О пользе предусмотрительности, некогда принимаемой за чрезмерную осторожность…

Глава десятая Явление Христа народу, или о том, что даже на войне случаются чудеса…

Глава одиннадцатая О неожиданных встречах, случающихся во время загородных автомобильных прогулок…

Глава двенадцатая В которой группа впервые получает благодарность от неведомого ей подполковника Трегубова

Глава тринадцатая Возвращение блудных сыновей в рождественский сочельник сорок четвертого

Глава четырнадцатая Иногда сюркебарат из Бадачони бывает очень кстати, несмотря на излишнюю кислотность и не очень удачный год сбора урожая…

Глава пятнадцатая Тревожное Рождество сорок четвертого в Будапеште

Глава шестнадцатая О том, что иногда очень полезно подслушивать чужие разговоры…

Глава семнадцатая Тяжёлые времена порождают трудные вопросы — на которые, рано или поздно, приходиться давать ответ…

Глава восемнадцатая Предают только свои…

Глава девятнадцатая Переправа, переправа, берег левый, берег правый…

Глава двадцатая В которой поговорка о том, что старый друг лучше новых двух — подвергается серьезному испытанию…

Глава двадцать первая О вреде алчности, особенно в военное время, и особенно — для сотрудников органов военной контрразведки…

Глава двадцать вторая Крысы накануне крушения бегут всегда — но не всегда им удаётся избежать сетей крысолова…

Глава двадцать третья ПРОРЫВ

Глава двадцать четвертая Битва за Будапешт. Эпилог…

Примечания