Александр Усовский

Дойти до перевала

Павлу Гавалде,

участнику Словацкого национального восстания, и всем ополченцам из Батяван, взявшим в руки винтовки в сентябре 1944-го –

ПОСВЯЩАЕТСЯ

Глава первая

В которой выясняется, что прямой путь — далеко не всегда самый близкий, и уж тем более — безопасный…

— А мы вообще где, товарищ капитан?

Савушкин тяжело вздохнул, оглядел окружающие горы и ответил старшине:

— Я бы и сам это хотел знать… — И, обернувшись к радисту, спросил: — Женя, что там Совинформбюро сегодня вещает?

Радист пожал плечами.

— Наши прут по Румынии — спасу нет, за день по полста деревень занимают, пленных тысячами берут. Румыны теперь на нашей стороне. Король Михай объявил о вступлении в союз с нами и англичанами. Немцы пытаются уйти в Венгрию…. В общем, там у нас всё на мази. — Помолчав, добавил уже менее бодро: — В Польше — поиски разведчиков, в Литве — бои западнее Шауляя.

— Про Словакию ничего?

— Про Словакию ничего.

— Ясно. Володя, что главная квартира фюрера?

Лейтенант хмыкнул.

— Плечом к плечу с венгерскими братьями по оружию отражает вторжение большевиков на Балканы. Подлый удар в спину от румынского короля, предавшего великого сына Румынии, маршала Антонеску. В целом успешно сокращают линию фронта, грозят отстоять Трансильванию… Уже про колоссальные потери большевиков не упоминают. Сквозь зубы признали потерю Плоешти… На западе — бои в Бельгии и Голландии, Рейн — непреодолимая преграда для англосаксонских полчищ, Арденны — могучий редут германского мира… Тоже постепенно сокращают линию фронта, отходят, то бишь… Про Словакию — ни слова.

— Значит, в Румынии у них всё. Но что ж про Словакию-то ни у наших, ни у немцев ничего нет? И впрямь нас на курорт отправили?

— Не знаю, товарищ капитан. Но молчат…

Савушкин вздохнул.

— Вдобавок мы ещё у чёрта на куличках… Хоть бы указатель какой… Или языка завалящего найти…. Как будто и не в Европе! За целый день я лично только трех лис и одного оленя видел.

Котёночкин улыбнулся.

— А я зайцев выводок! Мамашу и трех сеголеток! Серенькие…

Старшина добавил:

— А тишина-то якая, как будто и войны ниякой нэма!

Тут из-за поднятого капота раздался голос Некрасова:

— Тишина — потому что мотор заглох, бензина нет. Всё, приехали…

Твою ж мать…. Савушкин про себя выругался. И с затаённой надеждой спросил:

— Витя, там же вроде был пятилитровый бачок, под ящиком с консервами?

— Не видел.

— Ты пошукай, должен быть, когда в Заторе довольствие получали — Олег вроде свистнул баклагу и в багажник спрятал, пока кладовщик консервы пересчитывал. Поищи!

Старшина, довольно улыбнувшись, подтвердил:

— Було дило! Пьять литров должно быть!

Снайпер, он же — водитель, обошел «хорьх», открыл багажник, долго рылся, ворча про себя — и, наконец, достав маленькую канистру, победоносно помахал ею над головой.

— Есть! — После чего, хмыкнув, добавил: — Но это НЗ. Дотянуть до первого топливного склада. Максимум на тридцать километров хватит…

Савушкин почесал затылок.

— Тогда пока сидим на месте, ждём ночи. По Полярной будем ориентироваться, компас нам не помощник. Дурит — спасу нет! То на востоке у него север, то на юге, то на северо-западе… Стрелка, как бешеная крутится…

Лейтенант кивнул.

— Я с таким встречался. Мы через Лебедин когда шли, немцев после Курска гнали — так же стрелки у компасов крутились. Железная руда под нами…

Савушкин вздохнул.

— Руда — это хорошо, плохо, что из-за неё мы сейчас — слепые котята… Этот чёрт, паромщик в Чернихуве, видно, специально нас с пути сбил. Мне его рожа, помню, сразу не понравилась…

Лейтенант возразил:

— Ну он же из патриотических чувств, мы ж немцы….

— Это понятно, только благодаря ему мы заехали в такую тьмутаракань — ни в сказке сказать, ни пером описать… — помолчав, капитан добавил: — Ладно. По звёздам определимся. Лейтенант, астрономия — на тебе.

Котёночкин кивнул.

— Полярную найдём, это понятно. Секстанта у меня нет, да и толку от него в горах — ноль, но как-нибудь плюс-минус четверть градуса определимся и по широте. Долготу искать не надо, мы на меридиане Кракова минус полградуса где-то.

— По карте прикинешь?

— Давайте.

Капитан расстелил на траве штабную пятикилометровку. Лейтенант присел, достал из планшета циркуль, линейку, что-то долго вычислял, хмыкал, качал головой — и, в конце концов, неуверенно сообщил:

— Думаю, горы вокруг — Силезские Бескиды. Если я не ошибаюсь — то строго на восток километрах в двадцати — Венгерская Горка. А от неё на юг, через Милювку и Глинку — Словакия. Теоретически. Но лучше всё же дождаться звёзд — возьмём пеленги и определимся точнее. Полярная в затылок — строго на юг. На левом плече — на восток. Не промахнёмся…

Савушкин хмыкнул.

— Ну ты географ… Ладно. Нам сейчас главное — на границу Протектората не выйти, у нас пропуска туда нет. Или Генерал-губернаторство, или Рейх, или Словакия. А в Чехию — ни-ни! Будут лишние вопросы — на которые у нас может не быть ответов… Ладно, тогда машину в кусты, ставим палатку и дрыхнем, дежурим по очереди. Женя, как тут приём?

Радист пожал плечами.

— Более-менее. В Варшаве, конечно, было лучше. Но устойчивый. Можем на сеанс в гору подняться, для надежности. Всё равно вокруг — ни души…

— Это-то меня и пугает. Два дня едем — постоянно сёла, городки, выселки всякие, колонии, как поляки их называют — а тут как отрезало. Ни людей, ни машин…. И войны никакой. Тишина, как от сотворения мира….

Разведчики живо закатили «хорьх» в гущу можжевельника, рядом поставили палатку — за какую уже неоднократно было сказано «спасибо!» неведомому Хайнриху фон Таубе — и завалились спать, памятуя простую солдатскую истину, что если есть возможность выспаться — надо её использовать, потому что потом такой возможности может и не быть вовсе…

Савушкин, расстелив плащ-палатку, прилёг на взгорке, чтобы видеть и своих разведчиков, и просёлочную дорогу, на которую они в отчаянии свернули четверть часа назад. К нему подошёл лейтенант.

— Разрешите, товарищ капитан? Что-то не спиться…

— Падай.

Котёночкин деликатно пристроился на краю плащ-палатки. Савушкин улыбнулся.

— Да ты не жмись, палатка немецкая, два на два, тут вчетвером можно дрыхнуть… — Помолчав, спросил: — Про Словакию хочешь поговорить?

— И про неё тоже. Но больше про девочку ту, с Жолибожа… Может, нам её с собой надо было взять?

Савушкин хмыкнул.

— И дальше что? Завтра нас в Словакии какие-нибудь инсургенты обстреляют с гор — и будет она лежать меж нашими трупами, молодая и красивая…. Баранов ещё в июле говорил — наши перебрасывают в Словакию партизанские группы, так что стрелять есть кому… Не, Володя, мы солдаты, и что ещё важнее — мы разведчики. У нас на личную жизнь права нет. Мы на войне, дружище, если ты этого ещё не заметил….

— Но… Она ведь была в вас влюблена?

Савушкин помолчал, а затем ответил вполголоса:

— Володя, ты ещё молодой, много в этой жизни не понимаешь…. Если честно — то мне тогда, на берегу Вислы, единственно, что хотелось — это запрыгнуть на борт той амфибии… И не отпускать девочку эту больше никогда! — Савушкин вздохнул. — Но мы на войне. И есть вещи поважнее любви…

Котёночкин вспыхнул.

— Не соглашусь, товарищ капитан! Нет ничего важнее любви! Мы ведь и сражаемся и умереть готовы — из любви! К Родине, к нашим близким, к нашему народу, к нашей стране, товарищам по оружию… Любовь нас ведет в бой!

Савушкин покачал головой.

— Может, и так…. Вернее, конечно, так, ты прав. Прав. Но в данном конкретном случае — Данусю эту надо было отправить на нашу сторону Вислы. Саня Галимзянов и его радист сгинули там, да и нам чудом удалось выскользнуть, спасибо Костенко… Если бы девочку эту зацепило — я бы себе этого не простил… А так… Добрались благополучно, её отправили на курсы медперсонала, глядишь — выживет… И в Варшаву свою вернется. Живой!

— А вы, товарищ капитан?

Савушкин тяжело вздохнул.

— А я с вами, оглоедами — и в горе, и в радости, пока смерть не разлучит нас…. — Помолчав, продолжил: — Что нам Баранов велел вчера по радио? До Словакии добраться. А зачем — не сообщил. Может, сегодня хоть что-то разъясниться…

Но Котёночкин, продолжая гнуть свою линию — что ж, дело молодое, про себя отметил Савушкин — произнёс:

— Товарищ капитан, а до войны…. До войны у вас была девушка? Простите, что такой вопрос задаю, про родителей ваших и сестру я в курсе, Костенко рассказал, и про брата вашего, что ветеринаром в пехоте воюет, вы сами рассказывали… Но девушка ведь у вас была?

Савушкин помолчал, затем, тяжело вздохнув, ответил:

— Не просто девушка. Невеста. Катя Воротникова, с Пречистенки. Училась на три курса младше. Во время того налёта, когда моих убило — она дежурила в местной противовоздушной, зажигалки с крыш скидывали… Она мне и написала — про отца с матерью… Ещё до похоронки. Нелепая судьба — сыновьям в действующую приходит извещение о смерти родителей в тылу…

— А… Катя?

Савушкин сурово глянул на Котёночкина.

— А Катя, лейтенант, в январе сорок второго пропала без вести на льду Ладожского озера. Их там сто пятьдесят было, регулировщиц, московских комсомолок. Все добровольцы. Мне её подруга, Вера Сотникова, потом написала — пришла смена, а на месте их регулировочного поста — полынья… Три девочки, всем не было и двадцати, и сержант, старик из Кобоны… Ушли под лёд. И никого не спросить…

— Простите, товарищ капитан…

— Пустое, Володя. Я потому и рад был, что Данусю эту наш барон в машину посадил — потому что в глубине души очень боялся за неё…. Девочка, ей с подружками по городу гулять, мальчишкам глазки строить, учебники таскать по урокам — а она вон где оказалась… Не место женщине на войне, лейтенант! Противоестественно это! Если уж случилась эта беда, война — то заниматься ею должны мужчины. Это мужское дело…. — Затем, глянув на часы, спохватился: — Давай, Женю буди, я пока текст радиограммы набросаю. Двадцать минут до сеанса…

«Находимся предположительно в Силезских Бескидах. Уточните задачу. Штефан». Этот позывной, «Штефан», их группе присвоили вчера, зачем — непонятно, но звучало красиво. Савушкин протянул текст радисту.

— Шифруй.

Строганов пробежал короткий текст глазами, кивнул, достал шифроблокнот — и в две минуты составил радиограмму. После чего на пару с лейтенантом они поднялись метров на двадцать выше по склону, Котёночкин забросил антенну, Строганов отстучал своё ключом — после чего долго, минут семь, что-то торопливо писал в свой блокнот. Савушкин, наблюдавший за обстановкой вокруг их стоянки, немало изумился столь долгому приёму — но когда радист вернулся и расшифровал текст радиограммы, стало понятно, отчего Центр столь долго грузил эфир группами цифр для «Штефана».

«В Словакии партизанское антифашистское восстание при поддержке армии. С получением сего приказываю: перейти в Словакию, контролируемую немцами, определить силы и средства, направляемые немцами на подавление восстания, предполагаемые направления ударов, общую конфигурацию фронта. Также определить степень поддержки восстания населением Словакии, настроения среди словаков на территориях, подконтрольных немцам. Определить пути снабжения немецкой группировки. По возможности — провести подрывы железнодорожных и автомобильных мостов с целью затруднения действий немцев в Словакии. При невозможности продолжения работы и прямой угрозе провала — выходить на Нитранское Правно. Связь — Йожеф Пастуха, владелец мельницы на Млынской. Пароль «Мы ищем дорогу на Мартин», отзыв «Такой дороги здесь нет, есть на Братиславу». Пастуха знает русский язык. При попадании на территорию восстания — затребовать связь с Величко, Егоровым, Волянским. Баранов»

О как…. Что-то такое он подсознательно и ждал — ну не могут их группу отправить в горный санаторий в разгар войны… Что ж, теперь всё прояснилось — начинаем работать. Но для начала — хорошо бы определится, где же мы, чёрт возьми, всё-таки находимся…

Полярная не подвела. Она вообще никогда не подводила странников — по морям ли, по горам ли, по лесам, и сегодня, и тысячу лет назад… Трижды просёлочная дорога раздваивалась и пыталась увести бурчащий на последних литрах бензина «хорьх» в непроезжие дебри — и трижды Котёночкин твердой рукой указывал правильный путь, всматриваясь в звёздное небо над головой; наконец, к трем часам ночи разведчики выбрались на шоссе — которое через пару километров вывело их к какому-то селению, на окраине которого их машину остановил немецкий патруль. Никогда ещё Савушкин так не радовался появлению фельджандармерии, как в этот раз!

Патрульных было трое, при весьма ветхой «шкоде рапид» — вместо штатного кюбельвагена.

Двое ефрейторов, довольно пожилых дядек — что для этой братии доселе было несвойственно — и молодой и, как видно, ражий и охочий до службы унтер-офицер. Который, узрев, что в шикарном «хорьхе» едут какие-то полу-штатские шпаки — тут же сделал стойку. Савушкин на это лишь усмехнулся про себя.

— Ihre papiere, dokumente, wehrpaß, soldbuch, bitte! — Выдал заученную фразу унтер и протянул руку Савушкину.

Капитан молча кивнул, достал из планшета все документы, включая командировочное предписание — и протянул жандарму, сухо бросив:

— Bitte. — Документы подлинные, всё в ажуре, пущай хоть под лупой их рассматривает, служака… Но вспомнив, что в баке у «хорьха» бултыхались последние пару литров бензина — Савушкин тут же решил прибавить доброжелательности и добавил, устало улыбнувшись: — Wir fahren nach Ungarn, nach Miskolc. Ich hoffe, diese Straße ist richtig? Wir haben ein bisschen in den Bergen verloren…[1]

Унтер, внимательно просмотрев документы «инженеров и техников из организации Тодта», кивнул.

— Alles ist richtig. Vor einer Woche hätten Sie Miskolc problemlos erreicht — über Martin und Banska Bistrica.[2]

Савушкин, изобразив на лице недоумение, нерешительно спросил:

— Und was hat sich in der letzten Woche geändert?[3]

Унтер зло бросил:

— Alles! — И добавил, уже мягче, чтобы герр инженер не подумал, что это относится к нему лично: — Slowaken haben uns betrogen.[4]

— Was?!?! — возмущённое удивление всегда удавалось Савушкину на «отлично».

— Die slowakische Armee schloss sich den Russen an. Unsere militärische Mission wurde in Martin erschossen… In der ganzen Slowakei — ein Aufstand.[5]

Савушкин спросил растерянно:

— Und was machen wir jetzt?[6] — надо дать унтеру возможность побыть в роли спасителя полугражданских балбесов, ни уха, ни рыла не смыслящих в международной обстановке — мелкие чины такое любят…

Унтер, преисполнившись значительности, важно кивнул.

— Durch das Mährische Tor nach Brunn, von dort nach Presburg und weiter nach Budapest.[7] — И уже более снисходительно добавил: — Es ist viel weiter, aber sicher.[8]

Всё правильно. Именно так диалог между многоопытным военным и сомнительным штатским и должен был быть выстроен — Савушкин про себя лишь усмехнулся. Теперь — завершающий аккорд…

— Können wir hier den Tank auftanken? Wir haben fast keinen Treibstoff, und im Bezirk gibt es keine Treibstofflager der Todt-Organisation…[9]

Унтер задумался на мгновение — а затем, уверенно кивнув, изрёк:

— Sie können. Ich melde mich umgehend bei unserem Lager. Dort bekommen Sie hundert Liter Benzin.[10]

Ну вот и славно, заодно и узнаем, что за части тут гужуются — фельджандармы ж не просто так тут обретаются, они все приписаны в каким-то подразделениям… Савушкин кивнул.

— Ich danke Ihnen! Ich weiß nicht, wie wir ohne dich auskommen könnten… Welche Stadt ist das?[11]

Унтер пренебрежительно махнул рукой.

— Nichts zu reden! — И, снисходительно глянув за спину, добавил: — Und das ist keine Stadt, das ist ein Dorf — Ungarischer Hügel.[12]

Ещё минут пять у них ушло на уточнение местоположения поста, топливной базы и в целом обстановки вокруг — после чего «хорьх» «инженеров и техников организации Тодта», пыхнув сизым дымком, направился на заправку. Савушкин, уточнив с Некрасовым направление движения, обернулся к своим.

— Так, хлопцы. Сейчас заливаем бензин и внимательно смотрим по сторонам! Важно всё — какие тут немцы, что на их машинах наляпано, какая форма… В общем, всё! Они тут неспроста отаборились, от этой Венгерской Горки до Словакии — сорок километров…

Впрочем, смотреть особо было не на что — деревня спала, и если в ней и находились какие-то части — то какие именно и где, узнать было решительно невозможно. Савушкин разочарованно вздохнул:

— Вот черти, попрятались так, что ни черта не увидишь… Витя, заправку бачишь?

Водитель кивнул.

— Вон, за пригорком, там, где давешний унтер и говорил….

— Заезжай. Он вроде по рации вопрос утряс.

И точно — полусонный кладовщик, завидев «хорьх», спотыкаясь, порысил к шлагбауму, поднял его, и, как только машина поравнялась со сторожкой — старательно вытянул руку в «римском» приветствии. Савушкин на это лишь про себя иронично улыбнулся — чем дальше от фронта, тем выше рвение в отдании приветствия у всякой тыловой братии…

Впрочем, короткий разговор с кладовщиком дал массу ценной информации. Пожилой дядька, из «тотальников», охотно доложил Савушкину, что склад принадлежит танковой дивизии «Татра», неделю как спешно сформированной из всякого рода запасных и учебных батарей, дивизионов, батальонов и рот; один из двух полков новоиспечённой дивизии, восемьдесят пятый панцергренадерский, и квартировал в настоящее время в Венгерской Горке. Собственно, именно его бензин в данный момент и лился щедрой струёй в бак «хорьха» — что весьма радовало Некрасова.

Савушкин решил на всякий случай провентилировать вопрос численности дивизии — авось кладовщик что-то знает? К его изумлению, не только знал, но и охотно поделился своими знаниями! Дядька, довольный тем, что за сто литров бензина выторговал талоны на сто пятьдесят — сообщил Савушкину:

— Panzerdivision — ist nur ein Name. Achtundzwanzig mittlere und drei schwere Panzer, sind kleiner als das Bataillon. Weitere zehneinhalb Sturmgewehre und fünfzig Kanonen und Haubitzen. Dies ist keine wirkliche Spaltung, es ist so, erschrecken die Slowaken…[13] — и улыбнулся, давая понять, что настоящие танковые дивизии воюют на фронтах, а их «сборная солянка» — не более, чем пугало для восставшей Словакии.

Савушкин кивнул, напоследок подарил разговорчивому кладовщику бутылку шнапса, и, сев в «хорьх», махнул рукой — дескать, двигай. Но только оставив за кормой последние дома Венгерской Горки — тут же скомандовал:

— Витя, тормози! — И, указав на густой орешник справа, кивнул: — Загони туда. Надо подумать…

Когда машина была загнана в самую гущу кустов лещины — Савушкин обратился к своим бойцам:

— Так, хлопцы, ситуация следующая. Дальше на юг — горы, Татры, или, как их называют поляки, Бескиды, а по сути — это северный фас Карпатской дуги. С этой стороны немцы в Словакию вряд ли сунутся — дальше хребты, один за одним, узкие речные долины, где дороги перекрываются на раз, малонаселенный — да вы и сами это бачите — край. Немцы пойдут на Словакию восточнее, где горы пониже, и откуда удар будет болезненней. Думаю, что и венгры навалятся с юга. Это моё предположение, но я уверен — будет именно так. Исходя из простой географии.

— А эта танковая дивизия, «Татра»? Она ведь тут? — Нерешительно спросил Строганов.

— Да, Женя, тут. Не вся, заметь, только один полк. И то — потому что он до всей этой катавасии дислоцировался в Гляйвице, это Верхняя Силезия, от нас на северо-запад километров сто. Остальные части этой дивизии потягиваются из разных глухих гарнизонов — и нам предстоит узнать направление их удара. Но, думаю, эта дивизия у немцев не одна. Поэтому утром мы двинемся на юго-запад, через Моравские ворота[14], до Брно, или, как его называют немцы, Брюнна, и дальше на Братиславу, или Пресбург. Все «Войну и мир» читали? — Котёночкин радостно закивал, остальные опустили головы. — Ладно, не расстраивайтесь, ещё прочитаете. Просто мы сейчас пойдем по тому пути, по какому шла армия Кутузова к Аустерлицу. Но будем надеяться, что результат у нас получится повеселей, чем у наших предков… Вопросы?

— Товарищ капитан, но Моравия… — Нерешительно проговорил Котёночкин.

— Правильно, лейтенант, это часть протектората. И у нас нет пропуска туда — но, думаю, любой патруль отнесется к этому снисходительно, учитывая изменившиеся обстоятельства. В крайнем случае, найдем коллег из организации Тодта и выправим себе пропуск — мы ведь здесь совершенно легально. — И, улыбнувшись, спросил у Котёночкина: — Володя, скажи мне, как инженер инженеру — ты проектировать всякие форты и бастионы могёшь?

Лейтенант почесал затылок.

— Я вообще-то в школе чертил неплохо, и в училище сапёрное дело на «пять» … Если не всерьез — то что-нить накарябаю.

— В багажнике у нас бумага, листов сорок, и карандаши. Утром возьмёшь карту Мишкольца и набросаешь план предполагаемых укреплений — которые мы едем строить. На случай серьезной проверки.

Котёночкин изумлённо спросил:

— Товарищ капитан, вы это всерьез? Да это на весь день работа!

Савушкин кивнул.

— Так точно. Устроишься поудобнее и твори. А я с хлопцами займусь географией — у нас впереди очень сложная дорога, в горах мы пока не действовали. Мы пока все Татры облазим по картам — аккурат часа на четыре работы — а ты пока создай десяток шедевров фортификации… — и, упреждая возражения лейтенанта, добавил: — Понятно, что любой инженер-сапёр твою мазню махом разоблачит, но я что-то не упомню инженеров-сапёров среди должностных лиц фельджандармерии. Так что — не трусь, ваяй смело! — Скупо улыбнувшись, добавил: — А сейчас — спать! До рассвета ещё два часа, как раз доберем за вчерашний день….

Чему быть — тому не миновать…. Савушкин осмотрел окружающие горы, неопределенно хмыкнул и бросил лейтенанту, беспомощно всматривающемуся в карту:

— Володя, не терзай себя. Проморгали мы поворот на Яблункув этот… — Помолчав, добавил: — И чую я, что тот шлях, по какому мы сейчас рулим — нас в мятежную Словакию и заведёт. Если уже не завёл…

Котёночкин неуверенно ответил:

— Не должен… Тут вроде ещё Польша…

Савушкин отрицательно покачал головой.

— Нет. По карте у нас вдоль дороги сплошь деревни должны быть, бо идёт та дорога вдоль реки Кренжелки… Где та река? Нет той реки… И деревень нет. А есть горы, какие никак не подписаны. А компас продолжает дурить, крутясь во все стороны… И куда теперь ехать — чёрт его знает…

Тут подал голос старшина. Откашлявшись, Костенко предложил:

— Та давайте вже на запад по солнцу йихаты, до той Моравии вже ж как-нибудь доидэмо… Зря мы, что ли, карты всё утро наизусть учили? Я помню, шо вси дороги тут — в широтном направлении, вдоль хребтов. И наша — с востока на запад, аккурат в Моравию…

Савушкин вздохнул.

— Так-то оно так, но не забывай, Олег, что в Словакии — восстание, а мы с тобой — немцы в форме, хоть и строители… И нас, если что — по головке никто гладить не станет. Поставят к стенке и шлёпнут, как ту военную миссию в Мартине… Те, небось, тоже думали — де, словаки, мирный народ, что они нам сделают… И поплатились. А нам ещё задание командования выполнить надо! — Помолчав минуту, снова вздохнул и промолвил: — Но сейчас я с тобой соглашусь. Надо ехать. Куда выведет — туда выведет, в конце концов, до Моравии тут рукой подать. Може, и доидэм…

Разведчики вновь загрузились в «хорьх», вместо Некрасова, взявшего наизготовку свою СВТ, за руль сел старшина, и они двинулись на запад — держа солнце по левую руку. Других ориентиров не было — горы вокруг были похожи друг на друга, как близнецы-братья…

Минут через сорок Костенко, внимательно всматривающийся вперёд, настороженно произнёс:

— Якесь мисто… Километрах в пяти.

Савушкин всмотрелся вдаль, приложив к глазам бинокль — и кивнул.

— Город. Володя, глянь по карте, какой город тут может быть, не деревня?

Лейтенант раскрыл планшет, посмотрел, что-то про себя посчитал — и ответил:

— Если город — то Скалите. Словацкий. С польской стороны только деревеньки…

— Твою ж мать…. Ладно, будем надеется, что пронесёт.

Не пронесло — у кладбища, расположенного на въезде в город, дорогу им преградил тяжёлый трёхосный армейский грузовик «татра». И лишь только «хорьх» разведчиков остановился — из-за ограды кладбища, из-за «татры» и из дворов первых домиков городка высыпало десятка два военных в таких же, как и у разведчиков, оливковых мундирах бывшей чехословацкой армии, с винтовками и ручными пулеметами наизготовку. И самое скверное в этом было то, что у всех этих, одетых почти так же, как разведчики Савушкина, военных, глядящих на «хорьх» крайне неприязненно, и вдобавок — через прорези прицелов — на рукавах были красные повязки…

Глава вторая

В которой капитан Савушкин понимает, что иногда всего три буквы бывают важнее тысячи слов…

— Три дня прошло! Товарищ капитан, мы будем что-то делать? — Лейтенант с надеждой посмотрел на Савушкина.

— Будем. Как только к тому представится случай. Вот сейчас — что ты предлагаешь? — Капитан иронично глянул на своего заместителя.

— Ну… не знаю. Объявим им, что мы на их стороне, фамилии, те, что в радиограмме Баранова были, озвучим…. Скажем, чтобы они нас отпустили, мы свои!

Савушкин кивнул.

— Гениально. Кому ты это предлагаешь объявить? Часовым у дверей? Они ни по-русски, ни по-немецки не понимают, один капрал, что еду развозит, может пару слов немецких связать, да и то… Ты силён в словацком?

Лейтенант растерянно посмотрел на своего командира.

— Не очень…. Хотя, пока сюда вели — пару слов разобрал. Славянский ж язык…

Савушкин хмыкнул.

— Ото ж, как говорит Костенко. Пару слов… Вдобавок ребята наши — в другой камере. А показания наши должны быть согласованными — чтобы нам поверили. И вдобавок… — И капитан тяжело вздохнул.

— Возможность предательства? — Продолжил за него лейтенант.

— Она. Сколько ты насчитал солдат, пока нас от кладбища к этой казарме тащили?

— Человек сто пятьдесят, не меньше…

— И все они тоже видели нас. И все знают, что три дня назад на северной окраине Скалите были задержаны немцы из организации Тодта — судьбу которых должен будет решить кто-то поглавней, кого, как я понимаю, мы тут и ждём. Если мы объявим себя русскими разведчиками — какие шансы на то, что информация эта в сей же час не достигнет немецких ушей? Более чем уверенные. И всё, надо будет сворачивать шарманку. А мы ни о каких немецких частях, кроме того восемьдесят пятого полка танковой дивизии «Татра», что в Венгерской Горке встретили — ничего доложить не можем.

— И поэтому?

— И поэтому ждём, пока представится случай отсюда удрать по-тихому. Чтоб без стрельбы и краха нашей легенды…

Тут окошко в двери скрипнуло, сдвинулось в сторону — и в образовавшееся отверстие просунулось загорелое лицо чатара Фарника, с которым Савушкин с Котёночкиным успели уже познакомится.

— Pánove dôstojníci, obed![15] — И продублировал это же на том языке, который считал немецким: — Герре официре, миттаг эссен, битте!

— Опять капустняк… — Проворчал Котёночкин.

Савушкин пожал плечами.

— Кормят — уже хорошо, к тому же на второе, глянь — кнедлики с кислой капустой и подливкой; вполне себе приличный обед. Не привередничайте, герр обер-лейтенант, жрите, что дают. — И улыбнулся.

На несколько минут в камере — хотя, если говорить честно, помещение это, судя по всему, раньше было обычной армейской гауптвахтой, по необходимости сделавшейся тюремным узилищем — воцарилась тишина. Первым её нарушил лейтенант, старательно облизавший свою ложку и отодвинувший в сторону судок, в котором только что был гуляш с кнедликами.

— Товарищ капитан, но всё же, как вы думаете, мы тут в каком статусе?

Савушкин хмыкнул.

— Чёрт его знает. Може, и военнопленные хотя Словакия с Рейхом формально не воюет. Если не принимать во внимание, что этот батальон на стороне восставших, то мы с ними вообще союзники, но то такое… Интернированные, разве что? — Подумав, добавил: — А тебе что за печаль? У нас статус простой — мы разоружены и помещены под стражу, что препятствует выполнению нашей задачи, а значит — нам этот статус надо менять. По возможности.

— Да это понятно… А что они дальше с нами будут делать?

— Они, похоже, и сами не знают…. Могут шлёпнуть. Могут отпустить. Третьего варианта нет — держать им нас негде, не сегодня-завтра наши с тобой псевдо-соплеменники устроят этим славным ребятам небольшой конец света…. Это они умеют. Вспомни Варшаву…

Лейтенант кивнул.

— Помню. Особенно Охоту…

Тут замок в двери заскрежетал, громко щёлкнул — и дверь, ржаво скрипя, отворилась. На пороге возник доселе незнакомый разведчикам словацкий военный, судя по золотым звёздочкам на петлицах — офицер.

— Páni dôstojníci, prosím nasledujte ma.[16] — Были его первыми словами. Затем, спохватившись, поручик — а одна звёздочка означала именно это звание — добавил: — Ich hoffe du verstehst slowakisch…[17] — И, махнув рукой в коридор, бросил: — Bitte!

Савушкин усмехнулся — ну ты посмотри, у них все офицеры — полиглоты! — поднялся со шконки, оправил китель и вместе с Котёночкиным вышел в коридор. Однако, дядьке лет тридцать с лишком, а он всё ещё поручик. Даже подумать страшно, до каких чинов он дорастёт к сорока пяти годам, глядишь, и до сотника дослужится! Как-то туго у них с карьерным ростом в этой их словацкой армии — донашивающей чехословацкую форму…

Помещение, в которое их привели, было, судя по всему, канцелярией батальона — или как в словацкой армии это называется? За столом сидел поджарый надпоручик, русый и изрядно загорелый, по левую руку от него — какой-то болезненного вида, бледный и довольно измождённый штатский парень лет двадцати пяти; впрочем, штатским он был исключительно исходя из его одежды. В остальном он не отличался от остальных — пиджак с широкими лацканами был перетянут армейским ремнем с портупеей, которую оттягивала висевшая слева, на немецкий манер, кобура с «парабеллумом», ремень портупеи был крепко затянут, а на правом рукаве — Савушкин даже поначалу не поверил собственным глазам! — была нашита красная комиссарская звезда, выкроенная, судя по всему, из бархатной скатерти.

Надпоручик сухо представился:

— Veliteľ druhého pešieho práporu, nadporučík Dorchak.

Парень с комиссарской звездой на рукаве тотчас же продублировал это на немецком:

— Der Kommandeur des zweiten Infanteriebataillons, Hauptmann Dorchak.[18]

Савушкин кивнул, коротко бросил: «Hauptmann Weidling, Ober-leutnant Weissmüller, Todt-Ingenieure», а затем, улыбнувшись, добавил:

— Freunde, warum dieses Pathos? Wir sind Verbündete! Ich bin Hauptmann Weidling, ein Ingenieur aus Todt-Organisation. Wir fahren nach Miskolc. Und wir sind weit genug von der Front entfernt, um so streng mit Freunden umzugehen…[19]

Лицо надпоручика на мгновение исказила гримаса — похоже, ему решительно не нравилась сложившаяся ситуация. Всё правильно, пять лет Германия была союзником Словакии, по сути, она стала повивальной бабкой словацкой независимости — и тут на тебе! Тяжело кадровому офицеру перестроить сознание — вчера немцы были друзьями и союзниками, а сегодня они — злейшие враги… Савушкин продолжил:

— Ich bitte Sie, mich und meine Leute zu befreien und uns zu erlauben, unsere Reise fortzusetzen. Am Ende sind wir nicht Militär, wir sind Bauherren…[20]

Тут парень со звездой, довольно ехидно улыбнувшись, промолвил:

— Wir haben einige Fragen. Auf die wir gerne Antworten bekommen…[21]

Савушкин кивнул.

— Bitte.

Комиссар, покопавшись в ящике стола, выложил потрёпанную записную книжку в серой обложке — в которой Савушкин, про себя выругавшись, узнал шифроблокнот своего радиста.

Штатский продолжил:

— Der Radiosender Ihrer Gruppe ist amerikanisch und erscheint im Juni dieses Jahres.[22] — Помолчав, добавил: — Und fünf Kilogramm Sprengstoff — zusammen mit zwanzig Zündern…[23]

Савушкин развёл руками.

— Jeder benutzt Trophäen. Ihre Armee ist keine Ausnahme, auf dem Hof sah ich einen polnischen Panzerwagen…[24] — И снисходительно добавил: — Wir sind Pioniere, wir können nicht ohne Sprengstoff sein…[25]

— Gut. Sagen wir mal.[26] — Иронично улыбнувшись, продолжил: — Vor dem Krieg arbeitete ich als Zeichner im Architekturbüro von Pan Shimek in Nitra.[27] — Достав из вещмешка кипу чертежей, наскоро смайстряченных лейтенантом Котёночкиным в Венгерской Горке, насмешливо кивнул на них и произнёс: — Wirst du deine Befestigungen nach diesen Zeichnungen bauen?[28]

Вот чёрт въедливый…. И ведь не скажешь же ему, что чертежи эти — для фельджандармов, а не для профессиональных архитекторов… Савушкин пожал плечами:

— Das sind die Skizzen. Nur in Eile erstellte Entwürfe. Vor Ort wollten wir alles grundlegend machen…[29]

— Angenommen.[30] — кивнул комиссар. А затем, открыв шифроблокнот, подвинул его Савушкину. Вот чёрт! Чёрт! Женя, радист недоделанный! Руки из задницы!

Отработанная страница с последнего сеанса была, согласно инструкции, вырвана и затем сожжена — но сделано это было наспех, в ночи, и часть листочка, который целиком должен был сгореть в Силезских Бескидах — преспокойно затаилась в блокноте. И самое скверное — вместе с обрывком текста! Три буквы в котором — Ы, Ф, и Щ — были старательно обведены красным карандашом…

Комиссар иронично посмотрел на Савушкина.

— Verwendet Todt-Organisation das kyrillische Alphabet für die Funkkommunikation?[31]

Савушкин изо всех сил постарался, чтобы его ответ выглядел максимально безразлично:

— Mein Funker ist Russe. Bei Todt ist die Hälfte der Beschäftigten kein Deutscher. Wusstest du das nicht?[32]

Комиссар кивнул.

— Ich weiß. Ihre Unteroffiziere sind keine Deutschen. Sie sagen, dass die Litauer[33]… — И весело, по-мальчишески широко, улыбнулся.

Савушкин насторожился. Хлопцы прокололись? Стараясь выглядеть всё так же безразлично, пожал плечами.

— Oder Letten, ich werde es definitiv nicht sagen, ich spreche Russisch mit ihnen.[34] — А что? Может инженер организации Тодта знать русский язык? Может. Может говорить по-русски со своими подчинёнными? Может. Тут вроде ничего криминального нет…

Комиссар удовлетворённо кивнул. И, посмотрев на надпоручика, очевидно утратившего даже видимость интереса к допросу — произнёс вполголоса:

— Русский вы владеет так же хорошо, как и немецкий? — И, не давая опомнится ошарашенному Савушкину, добавил: — Вечер я зайду в ваш помещение, нам надо поговорить…

Твою ж мать! Савушкин обескураженно кивнул, не зная, на каком языке нужно отвечать. Комиссар сухо и деловито промолвил:

— Ich darf dich nicht mehr belästigen, du wirst in die Zelle gebracht.[35] — И подмигнул Савушкину, окончательно запутав капитана в его мыслях….

Как только за капитаном и его заместителем, скрипя, затворилась дверь и проскрежетал замок — Котёночкин тревожно спросил у своего командира:

— Разоблачил?

Савушкин кивнул.

— Похоже, да. Но афишировать сей факт, как я понял, совсем не хочет…

— Странно.

— Да нет, всё логично. Парень этот показался мне толковым и грамотным, и, похоже, ситуация в батальоне ему не шибко нравится. Кто мы такие — он понял, и сегодня вечером придёт побалакать — чтобы, как я понимаю, для себя все точки над i расставить окончательно. И уже исходя из этого — или нам помочь, или нет. Так что готовься….

— Всегда готов! — И уже серьезно: — Товарищ капитан, сегодня шестое сентября, а мы спокойно сидим на словацкой гауптвахте и кнедлики жрём…

Савушкин кивнул.

— Жрём. Потому что наша задача на данный момент — максимально использовать ситуацию для накопления сил, так как ничего другого мы пока сделать не можем. Тебе кнедлики не нравятся?

— Нравятся. Но мяса можно было бы класть побольше… Да и ожидание это…

Савушкин улыбнулся.

— Слышу тлетворное влияние старшины Костенко на неокрепшие умы молодых офицеров… — И, согнав улыбку с лица, добавил: — Ждать тоже надо уметь.

Тут раздался душераздирающий скрежет дверного замка, дверь, исполнив свою традиционную ржавую арию, распахнулась — и на пороге появился давешний парень из канцелярии батальона.

— Meine Herren Offiziere, lassen Sie mich rein?[36]

Савушкин молча кивнул. Комиссар, старательно прикрыв дверь — вошел в камеру и спросил вполголоса:

— Welche Sprache sprichst du am liebsten? Für mich sind sowohl Deutsch als auch Russisch nicht Muttersprachler, aber ich besitze sie erträglich.[37]

Капитан едва заметно усмехнулся. С козырей зашёл комиссар…. Ну и правильно, чего тянуть кота за хвост! И ответил так же негромко:

— Давайте по-русски, чего уж там…

— Хорошо. Правда, мой русский не есть совсем настоящий, но я два года пробыл на Восточный фронт.

— Воевали? — Спросил Котёночкин.

— Тридесят один артиллерийский пулк. Ординарский для командир чварта батарея. Сначала Украина, Винница, Бела Церковь… Потом Днепр. Потом был под Харьков, в май четыредесят два год наш пулк потерпел… Как это по-русски, катастрофа?

— Поражение, — подсказал Савушкин.

— Да. Поражение. — Комиссар смолк, собрался с мыслями и продолжил: — Я забил представится. Я есть комиссар други пехотны батальон. Называюс Рудольф Яшик. С Кисуц. Это у нас горы и река така — Кисуца, тут недалеко. Можно сказать, я абориген, — и, сказав это, комиссар чуть застенчиво улыбнулся.

— А после Харькова? — Спросил Савушкин.

— Наш пулк вывели в резерв, дали новый гаубица и солдаты з офицерами — и мы в осень четыредесят два год оказались на Кубань. Кавказ. Станица Горячий Ключ…

— Ого! — изумился лейтенант.

Комиссар усмехнулся.

— Да, два с половина тисяча километр от Кисуц… Там наш пулк дали по батарея разный немецкий батальон, наш батарей сгинул подчас марш район Тихорецкая. С рассвет пришли танки и всё раздавили… Оставших живым солдаты и офицеры вывезли Ростов и далей Житомир. В апрель четыредесят три год я и мой друг Павел Гавалда попали под военный суд… или как правильно будет по-русски?

— Трибунал, — подсказал капитан.

— Да, трибунал. Обвинение в дезертирах. И коммунистический пропаганда. Суд отправил меня домой в военная тюрьма Ружомберок. Неделю назад освободили…

Савушкин понял, отчего комиссар так скверно выглядит — тюрьма, хоть словацкая, хоть немецкая — никого не щадит… Нездоровая бледность лица, мешки под глазами, впалая грудь, время от времени прорывающийся сухой, резкий, рваный кашель — сколько, интересно, он отсидел? Ладно, пока не до этого…. Савушкин спросил Яшика:

— Товарищ комиссар, что решил комбат по нашему поводу? И как наши ребята?

Словак улыбнулся.

— Спят, едят, играют карты и ругают наши разносчики питания — мало еды. Надо болше…

Значит, хлопцы в порядке… Савушкин покачал головой:

— Это хорошо, но нам важно знать, что нас ждёт.

Комиссар помолчал, а затем, что-то для себя решив — ответил:

— Завтра я вас вывезу отсюда. Поедете по свои дела. Толко….

— Только? — Савушкин внимательно всмотрелся в глаза словака.

— Я должен быть уверен, что вы — те, что я думаю.

Савушкин кивнул.

— Мы — те. — Помолчав, добавил: — Больше я ничего сказать не вправе, но поверь, Рудольф — отпустив нас, ты сделаешь очень важное дело для вашего восстания. Очень!

Комиссар помолчал, а затем ответил:

— Хорошо. Я понимаю. Наш батальон завтра идет Жилина. Надо грузить много запасы — патроны, консервы, пионерска амуниция, бензиновы канистры… У нас семдесят машин. Это мало, надо двасто. Будем брать приватны. Будет много шум, дискуссия с владельцы ауто. Перевоз батальон — это очень большой проблем. Надпоручик Дорчак будет не до вас. Я напишу ваша группа пропуск — до Маков. За Маков — Моравия.

Савушкин кивнул.

— Годится. У вас есть сведения о немецких частях в Моравии?

Комиссар пожал плечами.

— Нет. Всё, что ми знаем — это про скупина Волкманна. Скупина — это по-словацки, немцы говорят «боевая группа», Kampfgrupp. Тут, на север, немцы нет. Они за Жилина. На запад. Битча, Тренчин, Пештяны, Малацки… Там немцы.

Лейтенант Котёночкин бросил:

— Как вы и говорили, товарищ капи… — Савушкин бросил на своего заместителя яростный взгляд, тот на полуслове поперхнулся, откашлялся и продолжил: — … герр гауптман…

Савушкин, сделав вид, что не заметил оплошности своего лейтенанта — произнёс:

— В Венгерской Горке стоит восемьдесят пятый панцергренадерский полк. Часть танковой дивизии «Татра» — против вас. В смысле — эта дивизия специально сформирована для подавления восстания. Танков у них немного, по словам одного фельдфебеля — всего тридцать-сорок, но солдат достаточно. Тысяч семь, не считая всяких тыловых частей. Танковая — не танковая, но дивизия. Артиллерия по полному штату.

Комиссар кивнул.

— Болшое спасибо! Я сообщу велитель батальона. Надпоручик Дорчак стажировался под Берлин, Цорндорф, ему тяжело думать, что немцы — враги…

— Понимаю. Но придется сжиться с этой мыслью. Наших ребят предупредишь?

— Так ест! Сейчас буду у них. Скажу, чтобы готовились в дорогу.

— Удачи, комиссар!

Вместо ответа Яшик молча отдал честь, пожал обоим офицерам руки и вышел из камеры.

Как только замок проскрипел свою традиционную арию — Савушкин, обернувшись к лейтенанту, произнёс:

— Балбес ты, Володя, конечно, но, похоже, твоя ошибка нам в строку. Как и разгильдяйство Строганова. Я ему, конечно, за этот обрывок вставлю пистон, но благодаря этому комиссар, похоже, окончательно поверил в то, что мы — никакие не инженеры и техники Тодта. Что в данной ситуации нам в безусловный актив… — Помолчав, добавил: — А теперь — спать! Завтра нас ждёт Моравия!

Глава третья

В которой выясняется, что «по долинам и по взгорьям» — это не только о дальневосточном Приморье…

— К бою! — Тихо, так, чтобы слышали лишь его бойцы — скомандовал Савушкин. И добавил так же вполголоса: — Оружие доставать незаметно, никаких резких движений. Огонь по команде и сразу на поражение. Цели по часовой стрелке, Некрасов — заигрывающий, с толстого увальня в пилотке…

«Хорьх» разведчиков, настороженно урча мотором, тем временем переползал через мост над горным ручьём, весело бегущим к Кисуце. На той стороне машину поджидала группа из шести вооруженных людей в немецкой военной форме. До Макова, судя по карте, оставалось ещё километров пять, территориально это была ещё Словакия, и что здесь делала эта группа — Савушкину было решительно непонятно. Кто эти люди? Что они здесь делают? В любом случае — надо быть готовыми к открытию огня…

Как только «хорьх» съехал с моста — один из неизвестных, выйдя на середину дороги, властно поднял руку вверх и резко её опустил. Понятно, требует остановится…. Савушкин всмотрелся в правый рукав его кителя — и вполголоса скомандовал:

— Огонь!

Разведчики мгновенно вскинули оружие и в считанные секунды опорожнили магазины своих пистолетов — из шестерых неизвестных ни один не успел даже поднять свой карабин. Некрасов буркнул:

— Как на стрельбище…

— Из машины! — Скомандовал Савушкин. Разведчики быстро покинули «хорьх» и, без лишней суеты, тут же заняли огневые позиции вокруг машины — сторожко вглядываясь в окружающие горы, контролируя каждый свой сектор наблюдения. Лейтенант, присев на одно колено и держа «вальтер» наизготовку — спросил Савушкина:

— Товарищ капитан, а мы не поторопились?

Капитан отрицательно махнул головой.

— Нет. Глянь на их шевроны.

Котёночкин, не сводя глаз со своего сектора, перевернул ближайшего к нему покойника, одёрнул рукав — и, кивнув, произнёс:

— Тюркистан. И лук со стрелой. Что это?

— Первый восточно-мусульманский полк СС.

— Наши?

— Бывшие наши.

— Ну да. Монголоиды. Похоже, казахи или в этом роде…. Но мы ж теперь вроде как с ними по одну сторону? Хоть они СС, а мы — тодтовцы…

— Их здесь быть не должно. Сейчас их полк режет варшавских детей. Эти шестеро — дезертиры.

Тут в их разговор вмешался Костенко:

— Товарищ капитан, а шо они тут робили, тые казахи? И мы им для чого?

Савушкин усмехнулся.

— Думаю, собирались позаимствовать нашу машину. На «хорьхе» всяко комфортнее до Италии добираться…

— До Италии? — Изумился Костенко.

— Ну это я просто предполагаю. Может, в Швейцарию. Куда они планировали дезертировать — теперь не узнать, покойники — народ неразговорчивый… ладно, сворачиваем с этой дороги. Мы тут наследили…. Володя, глянь по карте, куда можно свернуть? Женя, Витя — добейте бывших соотечественников.

Снайпер и радист молча перезарядили свои пистолеты, раздалось шесть выстрелов — после чего Некрасов буркнул:

— Сделано.

Лейтенант, изучив карту, доложил:

— Товарищ капитан, через километр — поворот налево, в горы. Но там…

— Что там?

Котёночкин пожал плечами.

— Дорога идет к перевалу, но не доходя до него — кончается…

— Тогда не годится. Дальше?

— Через четыре с половиной километра будет Маков. От него есть дорога на Битчу. Тоже через горы, но, по крайней мере, она есть.

— Битча, Битча… Не помнишь, лейтенант, что комиссар Яшик говорил про эту Битчу?

Котёночкин почесал затылок.

— Не, не помню. Вообще не помню этого названия.

Савушкин снисходительно улыбнулся.

— Что-то ты молод для склероза… А говорил он, что там немцы. Какие-то боевые группы…. И в Битче этой, и дальше на юг, до самого Дуная. То есть нам нет нужды выправлять пропуск в Моравию! Абсолютно легальный повод прошерстить всю западную Словакию с севера на юг и выполнить приказ командования — не сильно рискуя…. Что есть гут. — Помолчав, решительно скомандовал: — В машину! — И добавил: — Костенко — за руль.

Вскоре они добрались до первых домиков Макова — от которых налево, в горы, уходила плотно укатанная просёлочная дорога, скрывающаяся среди молодого ельника.

— Олег, налево. — Старшина кивнул, вывернул руль и съехал с шоссе на просёлок.

Первые минут двадцать вверх «хорьх» бежал бодро: подъём был щадящий, да и грунтовка оказалась вполне себе ухоженной — но через пару километров всё стало намного хуже. Крутые серпантины, густые заросли, подступавшие к самой дороге, корни деревьев, превращающие дорогу в полосу препятствий — всё это серьезно снизило скорость движения. Наконец, на очередном повороте Костенко, выругавшись, обернулся к остальным разведчикам и бросил зло:

— Всё, вылазим! Дальше пешком!

Котёночкин с Некрасовым и Строгановым, не говоря ни слова, покинули «хорьх». Савушкин, прежде чем оставить машину, спросил:

— Что, не тянет?

Старшина отрицательно покачал головой.

— Нэ йидэ. На второй вже глохнет. Хочь бы до перевала добраться….

Капитан кивнул и покинул своё кресло. «Хорьх» облегчённо пыхнул и уже куда веселее пополз вверх.

Пешком в гору оказалось не так уж и трудно идти — благо, вся поклажа осталась в машине — тем не менее, добраться до верхней точки перевала им удалось лишь к закату. Там их поджидал Костенко — успевший за те полтора часа, что они тащились вверх, поставить палатку, укрыть свежесрубленными буковыми ветками «хорьх», развести огонь, и даже сварганить какой-никакой ужин — в котелке, висящем над пламенем, что-то довольно интенсивно булькало. Савушкин лишь удовлетворённо кивнул — на то и старшина, чтобы личный состав был покормлен и обустроен…

Костенко, критически оглядев подошедших к расположению разведчиков, покачал головой и сказал:

— Ось чего-чего, а горной подготовки у нас не хватает…. Так, товарищ капитан?

Савушкин кивнул.

— Ничего, мы на практике доберем, в процессе… — И, обернувшись к лейтенанту, спросил: — Володя, мы сейчас где?

— Горный массив Яворник. Вообще горы называются Кисуцы, это западная часть северного фаса Карпатского хребта. Мы сейчас где-то на девятистах метрах над уровнем моря. С севера массив ограничивает долина Кисуцы, с юга — Вага. Вообще малонаселённые горы — ну да вы сами всё видите….

Савушкин кивнул.

— Бачим. Пока вдоль реки ехали — постоянно деревеньки и всякие хутора, а по горам этим за пять часов — ни одной живой души… Ладно, всё, располагаемся. Олег, ты чё там варишь?

Старшина пожал плечами.

— А хиба есть выбор? Кулеш з мясных консервов и пшена напополам с горохом… Шо було.

— Годится. Витя — ты часовой, наблюдаешь за дорогой. Женя, готовь рацию к работе, лейтенант — помогаешь Костенко — готовить ужин. Я пока составлю шифровку…

Тишина в горах просто давила на уши — давненько Савушкин не слышал такой пронзительной, звенящей тишины… Как будто нет никого на Земле, кроме них, и тем более — нет никакой войны, полыхающей на половине мира… Вокруг, куда хватало глаз — величественные вершины, укрытые густым ельником, с буковыми лесами у подножий. Ни деревеньки, ни дымка вокруг… Как там, в Ветхом завете, который втихаря читал им профессор Ямпольский? «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною» … Как раз про их ситуацию.

— Готово, товарищ капитан! Пробу будете снимать? — Костенко вернул его к реальности. Савушкин вздрогнул, потряс головой, оглянулся и ответил:

— Накладывай сразу, что там церемонии разводить… Котелки не потеряли?

— Ни, вси на мисти.

— Зови ребят. — И пока Костенко опорожнял котёл — капитан, достав из планшета листок бумаги и химический карандаш, набросал радиограмму. Благо, докладывать было особо нечего — «Находимся в Кисуцах, направляемся в Битчу. Сведениями о немецких войсках пока не располагаем. Информации о восстании нет. Местных жителей опросить не можем. Штефан». Хотел дописать, что не можем опросить местных за отсутствием оных — но передумал: зачем вхолостую воздух сотрясать? Пеленгаторов у немцев тут точно нет, расшифровать сообщение они вряд ли смогут, но впустую засорять эфир — в любом случае глупо.

Ночь в здешних горах наступает мгновенно — они столкнулись с этим ещё в Силезских Бескидах: только что вокруг были донельзя живописные горы, поросшие лесами — и вдруг на окрестности рушится безоглядная тьма, хоть глаза выколи. Здесь произошло то же самое — ночь в одночасье укутала горы густой, чернильно-чёрной тьмой, и лишь огонёк костра бросал оранжевые блики на утонувший в темноте «хорьх» и разведчиков, старательно очищающих свои котелки.

После ужина Некрасов вернулся на пост, радист со старшиной заползли в палатку, Котёночкин же, усевшись на пригорке рядом с Савушкиным, помолчав, спросил:

— Товарищ капитан, те шестеро, что внизу… Как вы думаете, почему они предали Родину?

Савушкин вздохнул. Вот же неугомонный юноша, всё ему надо знать… И ответил:

— Не знаю, Володя, да если честно — и знать не хочу. Они не люди, они — бешеные животные, ставшие такими по собственному желанию, и мне плевать на то, каковы причины их бешенства. Из ненависти к Советской власти, или под влиянием обстоятельств — как они это обычно объясняют — мне всё равно. Они добровольно решили сделаться нашими врагами — это главное. — Помолчав, спросил: — Помнишь того пулемётчика, что мы взяли под Белыничами? Палача из шталага под Бобруйском?

Котёночкин кивнул.

— Помню. Редкостная гнида…

— А у него тоже мама есть, с войны его ждёт, и не он виноват в том, что пленных наших расстреливал, а стечение тяжких обстоятельств. Как он плакался, что голодом морили в лагере, как спать не давали… Всех морили. А пулемет в руки взял он…. — Савушкин замолчал, задумавшись, а потом продолжил: — Мы, когда из окружения под Киевом выходили, в сентябре сорок первого, на таких насмотрелись…на проигравших. Время было — не приведи Господь, немцы прут по Украине — аж пыль столбом! Казалось — всё, кончилась Советская власть…. Не выстоять. И ты знаешь — ведь тогда многие так думали… Одни дезертировали — коль удавалось рядом с домом проходить. Другие бросали винтовки и плена дожидались. А третьи… Третьи самые поганые — к немцам перебегали. Предлагали им свои услуги. Желали побыстрее попасть к победителям в холуи и лакеи… Чтобы над бывшими своими пановать. И много их было, лейтенант, очень много… Тогда ведь почти что весь Юго-Западный немцы под Лохвицей окружили — с двух сторон танковые клинья сомкнув. И в котле оказался весь фронт — почитай, под миллион человек. И вместо того, чтобы организованно сражаться, биться насмерть, а если прорываться — то всей массой — расползся фронт в одночасье, как гнилой гарбуз… Кто куда кинулся — и везде этих беглецов немцы били малой силой — а чаще просто в плен брали. Немецкому ефрейтору на мотоцикле полками сдавались! Пакостно об этом вспоминать — но надо…

— А вы, товарищ капитан?

Савушкин пожал плечами.

— А что я? Я — молодой лейтенант, только кубики пришил к петлицам. Переводчиком при штабе полка… Помню, пятнадцатого сентября собрал нас, командиров, комполка наш, майор Лиховертов — мы только из боёв под Нежиным вышли, отдышаться чуток — и говорит, де, хлопцы, дела хреновые, похоже, окружили нас фрицы. Штаб фронта сдёрнул, дивизионные начальники погрузились в эмки и подались на восток, и у нас один шанс спастись — полком, организованно, из окружения пробиваться. Насмотрелись мы, пока к Конотопу шли, на то, как целый фронт ни за понюх табака пропадает… Вся степь — в горящих машинах… тысячные толпы шарахаются по степи той, ни приказов, ни снабжения, ни боевых задач… Профукал Кирпонос[38] свой фронт. Просрал. И сам погиб, и фронт погубил. Четыре армии!

— А ваш полк?

— А наш полк у Батурина через Сейм ночью переправился, и наткнулся на окружные склады. Пополнили мы боезапас по максимуму, топлива для машин, снарядов для пушек нагрузили сверх возможного — и двинулись поначалу на Конотоп. Да вовремя понял наш комполка, что тупик там — и обратно, к Сейму, повернул. И по лесам на восток двинулись… Полком, побатальонно, дисциплину удерживая из последних сил…. У нас ведь тоже всякого народу в строю имелось, и желающих войну закончить — не меньше, чем в иных частях, к тому времени начисто развалившихся… Но комполка наш оказался мужиком жёстким. Троих бегунков — родом они были из-под Чернигова — своей рукой застрелил перед строем. В Хижках — это уже на краю леса, у Сейма — прибился к нам какой-то генерал с адъютантом да ординарцем, что два чемодана волок за ними — так Лиховёртов своей властью содрал с того генерала петлицы со звёздами и разжаловал в рядовые. А чемоданы велел в Сейм выбросить… Так и прорвались. На одной воле к победе и упрямстве запредельном нашего майора…

— А потери?

Капитан вздохнул.

— Были потери, чего уж там… Начали мы отступление от Десны, имея в строю чуть поболее восьмиста штыков. А в Рыльске, уже после прорыва, посчитались — осталось нас триста тридцать шесть человек, командиров и красноармейцев… Дорого нам стал этот прорыв. Но всё ж прорвались… — Помолчав, продолжил: — Я к чему, Володя, это всё поминаю? К тому, что выход — он завсегда есть. Просто иногда его не видно с первого взгляда… Вот эти шестеро, что мы у ручья положили — его не увидели. В окружение ли попали, сами ли смалодушничали и оружие бросили — не важно. Важно, что сломалась у них вера в свой народ, в свою страну. И решили они, что ради спасения душонок своих жалких можно винтовки бросить, руки вверх поднять и на немецкую сторону, подобрав полы шинелей, живенько переметнуться. Лишь бы жизнь свою сберечь…. Не сберегли. И остальные, что переметнулись на сторону врага — они ведь мёртвые, хоть пока и ходят, говорят, жрут да пьют… Мёртвые. Потому что прокляли их — мы, те, кто выстоял. Матери и отцы наши, живые и мёртвые. Дети наши, девчонки, что на танцульки перед войной бегали… Мы, народ. Нет им прощения, и каждого найдёт кара. И этих шестерых не мы сегодня убили — мы просто приговор народа нашего привели в исполнение… — Савушкин, помолчав, глянул на звёзды, густо высыпавшие на ночном небе, и, вздохнув, бросил: — Всё, дрыхнуть! Завтра трудный день…

— Сегодня, Олег, нам заблудиться будет мудрено. Дорога одна. Ни съездов, ни развилок, ни перекрестков — до самой Битчи всё вниз и вниз. Никуда не сворачивая… Так что — по коням!

Утро наступило так же внезапно, как давеча пришла ночь. Только что вокруг было — хоть глаз выколи, ан глядь — из-за дальних хребтов едва забрезжило, вокруг посветлело, и не успели разведчики умыться — опп-ля, пожалуйте бриться, утро, как в песне поётся, красит нежным светом… Завтракали уже при ярком дневном солнце. Горы…

Старшина кивнул.

— Добре. Только шоб коробка сдюжила. Мне как-то корешок мой, Денис, рассказывал — он шофёром на лесозаготовках на Урале работал — спуск иной раз тяжелей, чем подъём. С передачи на нейтралку ни-ни! Понесёт — мявкнуть не успеешь, как под откос уйдёшь. А откосы тут — о-го-го! Ущелья такие — лететь минут пять будешь!

— Ну, раз ты в курсе — тебе и все карты в руки… — Обернувшись к остальным разведчикам, Савушкин добавил: — Спускаемся в немецкую зону, так что ушки на макушке… Тем более — форма на нас такая же, как на словаках, только повязки с пауком — всё различие. Посему — бдительность и осторожность! Оружие проверить!

Мда-а-а, угораздило ж их с этой формой Тодта… Хотя — кто ж знал? Когда этот дружок нашего барона документы нам выправлял — ни о каком словацком восстании никто и слыхом не слыхивал. Всё не предугадаешь…

— Лейтенант, отойдём!

Вдвоём с Котёночкиным, пока хлопцы грузились, они отошли к дороге.

— Так, Володя, в ближайшее время есть вероятность встречи с нашими формальными соплеменниками. А форма на нас — бывшей чехословацкой армии…. Как у взбунтовавшихся словаков. Ergo?

— Как тот Костенко сказал, мявкнуть не успеем… — проронил лейтенант.

— Так точно. Поэтому чуть что — прячемся в лесу. Но это не главное….

— А что главное? — С любопытством спросил Котёночкин.

— Нужен язык. Желательно офицер. В идеале — штабной. С картами. И разговорчивый…

Лейтенант покачал головой.

— Ну вы, товарищ капитан, мечтатель… Дайте попить, а то так есть охота, что аж переночевать негде…Где ж такого найти?

— Найти — найдём. Я вот думаю — как допрос вести? По жёсткому сценарию или поделикатней?

— Я думаю — по обстоятельствам. Но лучше помягче. Толку обычно больше…

Савушкин кивнул.

— Здраво. Но ежели поделикатней — придется ему жизнь пообещать.

Котёночкин насупился.

— Где ж мы её возьмём?

Капитан вздохнул.

— Придётся изыскать…

Лейтенант хотел было что-то возразить, но затем, зачем-то внимательно оглядев форму своего командира, произнёс:

— Но ведь его в плен могут взять и словацкие повстанцы, правильно?

Ещё не совсем понимая, куда клонит его заместитель, Савушкин кивнул:

— Правильно, могут.

— Ну вот! Пусть его повстанцы и схватят. Из лесу пешком вышедшие. Плохо говорящие по-немецки. В старой чехословацкой военной форме… И допрос учинят, жизнь пообещав, если словоохотливым будет. А потом — отпустят. И этот язык, к своим вернувшись — доложит по команде, что на маршруте следования его схватили злобные словаки. Допросили и отпустили, побоялись под удар возмездия попасть. И мы тут — никаким боком не причастны. Словацкие инсургенты всему виной…

Савушкин хлопнул себя по лбу.

— Вот я тупица! Молодец, лейтенант! — Обернувшись и про себя констатировав, что бойцы собрались и ждут только их — добавил: — Всё, по коням, хлопцы готовы…

Часа два спуск был спокойным — хотя Костенко время от времени и ругался сквозь зубы; но «хорьх» слушался его команд, дорога, хоть и малость подзапущенная — проблем не порождала, и Савушкин уже начинал было думать, что до Битчи удастся добраться без приключений — когда на исходе второго часа пути его слух уловил далеко впереди что-то весьма отдалённо похожее на металлический лязг.

— Олег, стоп! — Старшина тотчас остановил «хорьх». Капитан, напряженно вслушиваясь, поднял руку — экипаж затаился, замерев на своих местах. Минуту Савушкин молчал, слушая окружающий мир — после чего кивнул: — Есть. Костенко, вон, впереди, справа, метрах в тридцати, прогалина вглубь леса уходит. Видишь?

Водитель кивнул.

— Бачу.

— Туда. Живо!

Слишком далеко в лес углубиться не получилось — метрах в пятидесяти от съезда с просёлка поперек прогалины лежал ствол здоровенного старого бука, поваленного бурей года два-три назад — поэтому Савушкин приказал закидать «хорьх» ветками, причем так, чтобы с дороги не было видено ни единого блика от боков и стёкол автомобиля. Разведчики живо нарубили лещины и укрыли машину — после чего, вернувшись к дороге, заняли позицию в полутора десятках шагов от опушки.

Слух не подвёл Савушкина. Прошло всего четверть часа — как из-за поворота серпантина в виду позиции разведчиков показалась головная застава на трех «ганомагах», впереди которых задорно скакал по ухабам мотоцикл с коляской.

— Всем затаиться и не шевелиться! Дышать через раз! — скомандовал Савушкин своим — впрочем, больше для порядка: народ был опытный и жизнью битый. Разговоры их немцы не услышат за рёвом своей техники, а вот подозрительное шевеление в зарослях — могут и углядеть. И на всякий случай пальнуть по кустам, бывали, знаем…

Минуты через три показалась голова основной колонны немцев. Савушкин, вглядевшись в наползающую на них стальную змею, про себя присвистнул — ничего себе учебная дивизия! У нас так гвардейские танковые корпуса не комплектуют!

— Лейтенант, считаешь грузовики тентованные и бронетранспортеры, Костенко — танки и зенитки, если будут, Некрасов — противотанковые самоходки, Строганов — гаубицы, отдельно самоходные, отдельно буксируемые. — Вполголоса скомандовал капитан, и, достав блокнот с карандашом — расчертил лист на пять колонок.

Колонна ползла мимо разведчиков больше трех часов, отравляя девственный лес Кисуц тяжелым ядовитым соляровым выхлопом. Немцам, казалось не было ни конца, ни края. Бронетранспортеры, грузовики, самоходки, снова грузовики, танки — но их, несмотря на название дивизии «танковая», было немного, батальон, от силы — потом снова грузовики, тягачи с орудиями на прицепе…. Наконец, мимо разведчиков протарахтели три мотоцикла замыкающей заставы — и разведчики смогли перевести дух.

Первым едва настроившуюся тишину нарушил Костенко:

— Ничого соби учебная дивизия…Танков не дуже много, всего тридцать сим, но зато вси — четверки последних выпусков, все в экранах….

Савушкин кивнул и в графе «танки» поставил цифру 37, в скобах добавив «Т-4». Подняв голову, приказал:

— Остальным тоже доложить. — Спохватившись, спросил у старшины: — Олег, зениток не было?

— Ни. Не було. Тилько три транспортера со спаренными «эрликонами».

Капитан махнул рукой.

— Им бояться с неба некого. Ладно, слушаю остальных.

Котёночкин, покачав головой, произнёс:

— Сто шестьдесят семь трехтонных «блитцев», сорок две пятитонки разных марок, и наших «захаров» двенадцать штук — в конце ползли. Плюс восемнадцать «ганомагов». Считая с разведкой — двадцать один бронетранспортер. Ещё пять французских «панаров», броневиков трофейных.

Савушкин в графу «грузовики» поставил цифру 221, добавив под ней «26 БТР и БА»

Некрасов, тяжело вздохнув, доложил:

— Двенадцать «хетцеров». Маленький, но ядовитый, чёрт, чехи их строят. Мы такие же под Студзянками видели, в прошлом месяце. Вёрткий, зараза, приземистый, из-за кустов его и не увидишь — а пушка там будь здоров! Выскочит, наделает делов — и в кусты, сволочь…. — Снайпер в сердцах сплюнул. Затем продолжил: — И двенадцать «мардеров» — вроде так они называются, тоже на базе шасси старого чешского танка и с пушкой в открытой рубке.

Савушкин молча кивнул и в графу «противотанковые САУ» записал 24.

Радист почесал затылок.

— Не силён я в марках. Куда мне до Некрасова….

Савушкин сухо оборвал его:

— Не до шуток. Хотя бы калибры можешь назвать?

— Да чёрт их там разберет, пушки — точнее, гаубицы — уже в конце колонны шли, всё в соляровом дыму было, ни хрена не разберешь…. Если только навскидку — где-то двадцать три или двадцать четыре стопятки, на буксире, и двенадцать их же, но самоходных. Да, ещё восемь транспортеров с полковыми миномётами. Тяжёлой артиллерии не бачив.

Савушкин кивнул, буркнув: «А зачем она им в горах?», зафиксировал наблюдения радиста, вырвал листок, протянул Котёночкину.

— Володя, составь общий баланс — чтоб донесение написать. Куда, как ты думаешь, эта бронированная орда подалась?

Лейтенант, открыв планшет и доставая карту, ответил:

— А вот сейчас и глянем.

Карту разложили на пеньке. Савушкин, всмотревшись в сплетение горных хребтов, узкие ложбины речных долин и редкие населенные пункты — уверенно промолвил:

— На Чадцу. Там они соединятся с остальными частями «Татры», идущими из Силезии, и вместе двинут на юг. Жилина не устоит, они её махом возьмут, даже не вспотев — с такой-то мощью… А потом долиной Вага двинутся на юго-восток, на Мартин, и дальше, на Банска-Бистрицу, а параллельно, долиной реки Турец — на Турчанске Теплице. После Кремницы выходя на оперативный простор и тем самым отрезая западную группировку восставших, оперирующих в Нитранской котловине, от центра восстания — Банска-Бистрицы. Которую и возьмут. И поставят инсургентов в пятую позицию. Банска-Бистрица — шверпункт восстания, немцы это отлично понимают, и ударят по ней всеми силами. Шах и мат в один ход….

Котёночкин покачал головой.

— Товарищ капитан, это ваши предположения. Силы противника мы выяснили, но намерения его пока нам не известны. Поэтому предлагаю остаться здесь, в засаде, и наш план, какой мы придумали утром — всё же в жизнь воплотить….

Савушкин нахмурился, собираясь что-то возразить — но затем, хмыкнув, бросил:

— А ты прав, лейтенант…. — После чего, оглядев своих бойцов, коротко приказал: — По местам. — И добавил: — Ждём одиночный связный кюбельваген или мотоцикл с офицером на пассажирском месте. Некрасов, на тебе — водитель. Костенко, лейтенант — группа захвата. Снимите повязки тодтовские. — Секунду подумав, продолжил: — Я с вами. Мало ли что…

Часа полтора на дороге решительно ничего не происходило, день уже предательски клонился к вечеру — разведчики начали уже было клевать носами — но, наконец, внизу, где-то в километре от расположения разведгруппы, раздался слабо слышимый звук мотора. Савушкин поднял руку.

— Группа, внимание! Витя, готовность раз!

Глава четвертая

О том, что нравственный выбор далеко не всегда бывает между подлостью и честью…

Из-за того же поворота в трехстах метрах ниже засады, откуда давеча выползла колонна немецкой бронетехники — показалась оливковая «шкода рапид», скорее всего, трофейная, из автопарка почившей в бозе чехословацкой армии. Савушкин вскинул к глазам бинокль, всмотрелся в натужно пробирающуюся по колеям, взрытым тяжелой техникой, «шкодувку» — и удовлетворённо кивнул: в машине было двое, водитель в полевом кепи и офицер, судя по плетёным погонам — майор, не ниже. И что самое приятное — майор этот держал перед собой на коленях здоровенный кожаный портфель. Наш вариант!

— Витя, как только поравняются вон с тем камнем, — Савушкин указал на стоящий у обочины, метрах в двадцати от засады, валун из серого гранита, — бей по водителю, второй выстрел — по ближним колесам; нам надо, чтобы машина пошла в занос налево, к нам. Не дай Бог, уйдет под откос на правую сторону — там ущелье, метров триста глубиной; тогда плакал наш язык….

Снайпер кивнул и скупо бросил:

— Принято.

Как только «рапид» поравнялся с валуном, назначенным ориентиром снайперу — раздался винтовочный выстрел, а затем сразу же — второй. «Шкода» завиляла, взревела мотором, взрыла колею, и, выпустив клуб сизого дыма — заглохла, увязнув в глубокой грязи.

Савушкин вместе с Костенко и лейтенантом рванулись к машине. Мёртвый водитель, уткнувшийся в рулевое колесо, закрыл своему пассажиру обзор влево и дал им выиграть три секунды — майор с портфелем, изумлённо-растерянно смотревший на происходящее, даже не успел потянутся к своей кобуре — и тут же был грубо вытащен из салона «шкоды».

— Name, Rang, Position, Zweig der Armee?[39] — пролаял Савушкин намеренно грубо и громко. Пленный должен быть приведен в состояние полного ужаса, тогда с ним можно разговаривать — известная истина….

Уцелевший немец, глядевший на своих пленителей изумлённо-испуганно — ответил, сбиваясь и путаясь:

— Major Strom, Schatzmeister der Panzerdivision Tatra…[40]

Савушкин про себя возликовал. Казначей! Тыловик! Который знает состав своей дивизии даже лучше её командира! Отлично!

Как можно более страшным голосом Савушкин продолжил:

— Die Zusammensetzung der Division, die Anzahl der Kampfgüter, die Kampfmission? Schnell![41] — И добавил: — Sag die Wahrheit — du wirst leben, das Wort des Offiziers![42]

Майор, на лице которого страх постепенно начал меняться на удивление, ответил уже куда более осознанно:

— Panzergrenadier-Kampfgruppe von Ohlen… Sie ging einfach zu Makuv.[43] — Подумав, добавил: — Kampfgruppe von Junck aus Schlesien…[44] — А затем, уже более уверенно, спросил: — Seid ihr Slowaken? Rebellen?[45] — И, не дожидаясь ответа, уже совсем иным тоном продолжил: — Slováci, prestaňte klamať. Nastúpte do auta, garantujem vašu bezpečnosť.[46]

Савушкин на мгновение растерялся, услышав словацкую речь от пленного майора — и увидел на его лице отражение целой череды чувств. Сначала майор, обратившись к «словакам» на их родном языке, изобразил дружелюбие и покладистость. Через секунду, осознав, что его слова попросту не поняты — его словацкая речь не понята словаками! — по его лицу мелькнула растерянность, которую тут же сменило непонимание — а затем последовало самое скверное: майор понял, что его пленители НЕ СЛОВАКИ… Твою ж мать!

Савушкин вытащил свой «парабеллум» и тут же, не говоря ни слова, выстрелил майору в лоб. Тот, успев лишь изумлённо посмотреть на капитана — тут же, хрипло выдохнув, повалился на обочину, его ноги рефлекторно черпанули землю — после чего тело майора замерло.

Старшина Костенко, изумлённо глядя на капитана, с трудом выговорил:

— Товарищ капитан, да как же…. Вы ж ему жизнь обещали?

Савушкин, выплюнув горькую слюну, поморщившись, ответил:

— Костенко, без тебя тошно… — И, обернувшись к лейтенанту, спросил: — Котёночкин, ты тоже не понял?

Заместитель Савушкина глухо ответил:

— Понял. Только сейчас дошло….

— Ну вот и разъясни старшине… Портфель заберите, оружие, продукты — и к нашему «хорьху», надо сматывать удочки…

Капитан направился к засаде. На душе было тошно, хотелось заорать от бессилия…. А как по-другому? А никак! Чёртов майор, ну вот на хрена он решил блеснуть своим знанием словацкого? Сейчас бы, живой-здоровый, правда, без портфеля — шкандыбал бы вниз, к Макуву…Полиглот, на свою голову…

За своей спиной Савушкин услышал, как Котёночкин объяснял старшине, тащившему коробку с сухим пайком убиенных чинов дивизии «Татра»:

— Этот майор, казначей дивизии «Татра», обратился к нам по-словацки. Видно, или служил в чехословацкой армии, или жил тут, и язык выучил. А мы его не поняли! Мы, словацкие повстанцы! И он нас расшифровал — может, и не до конца, но то, что мы ни разу не словаки — понял чётко. Вот капитан его и шлёпнул….

Костенко ответил:

— Тоди всэ зрозумило…. Надо нам словацкий было учить…

Савушкин пробормотал про себя:

— Знал бы, где упадёшь — соломки подстелил бы….

Ожидавшие группу захвата Некрасов с радистом изумлённо глянули на их расстроенные лица. Строганов спросил растерянно:

— Да что случилось-то, хлопцы?

Старшина вполголоса ответил:

— Командир начфина фрицевского шлёпнул…. Бо той дуже сильный хвилолог оказавсь….

— И что с того? На то и война, что ж тут такого? — не унимался радист.

Савушкин решил оборвать эту дискуссию, крайне ему неприятную:

— А то, Женя, что в начале допроса я обещал ему жизнь, и слово офицера дал. А сам…. — И махнул рукой.

Радист развёл руками.

— Ну так, товарищ капитан, вы ж не просто так его застрелили, правильно? Значит, была тому причина?

Тут в дискуссию вступил подошедший Котёночкин:

— Была, Жень. Этот немец, майор, с нами вдруг решил по-словацки заговорить. А мы это прочмыхали, не врубились ни черта. Ну он всё и понял…. Словаков в такой же форме вокруг хватает, да только нас — отпусти мы его на волю — стали бы искать очень яро, и нашли бы… Вот капитан его и пристрелил. Во избежание, как говориться…

Радист кивнул.

— Всё правильно. Товарищ капитан, как говорит Костенко, не журытэсь — всё правильно вы сделали. Хвосты надо рубить!

Савушкин тяжело вздохнул.

— Понимаю, что правильно. А всё равно…. На душе тошно. Слово я ему дал, лингвисту недоделанному… А это, Женя, очень плохо, слово своё нарушить. — Помолчав пару секунд, Савушкин, уже совсем другим тоном, продолжил: — Ладно, свернули вечер душещипательных историй и трагических переживаний…. Всё, грузимся, к темноте надо вырулить на равнину. Попробуем как-то затеряться среди немцев… Одеть всем пауков на рукава! Теперь мы опять — инженеры и техники организации Тодта. — Вздохнув, добавил: — Раз повстанцев из нас не получилось…

Вскоре «хорьх» разведгруппы пополз вниз, по изрядно испоганенной техникой танковой дивизии «Татра» дороге на Битчу. Пользуясь тем, что скорость хода едва ли превышала десять километров в час — Савушкин погрузился в изучение документов покойного казначея «Татры», благо, было их преизрядно. Ведомости на получение жалованья, наградные, наряды на продукты, счета, товарные накладные, требования на топливо, расходные ордера — всё это позволяло изучить боевые возможности новосозданной танковой дивизии более чем скрупулёзно.

Так, командует этой гоп-компанией, назначенной удавить словацкое восстание, некто генерал-лейтенант Фридрих-Вильгельм фон Лопер — гут, примем к сведению. Однако, генерал-лейтенант… Высоковато звание для комдива. Ну да ладно, у немцев свои соображения на сей счет. Так. Два панцергренадерских полка — это мотострелковых, по-нашему, четыре отдельные танковые роты, отдельные артдивизионы, противотанковый батальон…. Густо у них артиллерии, ничего не скажешь, не то, что в наших танковых корпусах…. Так, дивизия делится почти пополам на две боевые группы, одна из Австрии, другая из Силезии, всего на круг почти семь тысяч штыков… Ну, как и говорил тот бензиновый фельдфебель из Венгерской Горки… Нет, не удержатся словакам. С их-то архаичным войском… Не удержатся. Одна надежда — горы будут сковывать манёвр немцев, махом прихлопнуть мятеж у них не получится, а там, глядишь, и наши из-за Карпат подтянутся…. Дай Бог, успеют — при условии, конечно, что перевалы за нами. Но немцы! Вот же черти, махом дивизию смайстрячили, да ещё и какую! Не словацким чета…. Танки у фрицев всё больше «четверки», новомодного железа почти что и нет, всех этих бронированных кошек, «тигров» да «пантер» …да и штурмовых орудий в этой «Татре» густо, правда, всё больше из серии «на тебе, убоже, что нам не гоже» — тем не менее, в словацких условиях даже этот устаревший хлам свою роль сыграет… Толково. Для действий в предгорьях, против слабо подготовленного противника — идеально. Мобильно, много самоходок, лёгких пушек и гаубиц, пехота вся моторизованная. Немцы, что тут скажешь, мастера. На войне уже собаку съели.

Тут Савушкин оторвался от бумаг. Стоп! Что-то нестерпимо знакомое мелькнуло только что перед ним. Что-то такое, что нельзя пропустить… Так, погоди. Как тот майор говорил? Боевая группа фон Олена. Фон Олен?

Савушкин на мгновение застыл, по затылку и спине пробежал холодок. Не может быть! Чёрт! А ведь он, Савушкин, этого фон Олена знает! Как жаль, что покойный майор Штром так не вовремя поторопился показать свои филологические способности — с ним стоило бы поговорить о его командире…. Вряд ли в панцерваффе вермахта много старших офицеров по фамилии фон Олен — и сто марок против словацкой кроны, этот оберст фон Олен — в марте сорок третьего был квартирмейстером сорок восьмого танкового корпуса. В те мартовские дни он был майором генерального штаба, и звали его Конрад фон Олен. И есть у капитана Савушкина к означенному Конраду фон Олену пара-тройка вопросов, на которые очень бы хотелось получить ответы… Жаль, вряд ли получится их задать. А не мешало бы… Ох, как не мешало!

Савушкин, повернувшись к старшине, напряжённо всматривающемуся в спускающиеся вниз полукружья серпантина раздолбанной в лоскуты дороги — спросил его вполголоса:

— Костенко, Харьков помнишь? Март сорок третьего?

Старшина, ни на секунду не отрываясь от руля — бросил:

— А як же ж!

— Того майора, которого мы подстрелили у Сабуровской дачи, помнишь? Ты его ещё потом перевязывал?

— Танкиста? Шо из «ганомага» выскочив, як скаженны, и якого Василь Деркач приземлив? Помню, конечно! Вы его тогда приказали отправить с нашими ранеными в госпиталь. Помню, помню!

— А дальше историю ты знаешь?

— Ни, звидкиля? Мы через неделю еле-еле с того Харькова дёру дали, да ще так погано… Тьфу! — И старшина плюнул за борт.

— А я тебе расскажу. Машину с нашими ранеными немцы перехватили в посёлке Шевченки — и этот майор приказал своим всех раненых наших расстрелять. Да всех не получилось, один, сержант из конного корпуса, выжил. Немец, что в него стрелял, в последний момент отвел винтовку… кавалерист этот всё и рассказал нашему особисту. Когда меня в апреле месяце таскали в особый отдел, за утерянные немецкие документы. Которые мы при отходе сожгли. Чуть в штрафбат тогда не отправили…

— Дывысь, яка гнида…. Одно слово — фашист. А чего вы его вспомнили, товарищ капитан? — полюбопытствовал Костенко.

— А того, Олег, что теперь этот майор, какому мы жизнь спасли — командует той боевой группой, что давеча мимо нас на север проследовала. И чует моё сердце — ничего хорошего словакам от этой гниды ждать не приходится…

Глава пятая

О том, что в горах случаются удивительные встречи — особенно во время войны…

— Герр гауптман, какое-то село внизу, — не отрываясь от руля, доложил старшина.

— Володя, глянь по карте, что это за деревня впереди? — обернувшись вполоборота, скомандовал Савушкин. Лейтенант, достав из полевой сумки карту, доложил:

— Бабише. Судя по карте — небольшое сельцо, на десяток хатынок, как говорит Костенко, не больше…

Капитан кивнул.

— Хорошо. В деревне останавливаться не будем, воды у нас полно, продуктов тоже хватает. — И обращаясь к радисту: — Женя, сколько у нас осталось времени до сеанса связи?

Строганов, глянув на свои часы — бросил:

— Сорок минут.

— Тогда, Олег, сразу за этим селом, как только будет съезд куда-нибудь в лес — сворачивай сразу, без приказа. Времени у нас не густо, информации для Центра куча, надо всё сформулировать, зашифровать — еле-еле уложимся…. — После этих слов Савушкин, достав блокнот, принялся, сверяясь с балансом, составленным Котёночкиным, прямо на ходу составлять донесение, благо, как он и сказал старшине, докладывать сегодня было что…

Сразу за деревенькой начался густой орешник — куда Костенко, высмотрев уходящую в глубину зарослей вырубку, и направил «хорьх». Вырубка была явно свежей — Савушкин для себя отметил, что словаки весьма деятельно и аккуратно следят за своими лесами — но для автомобильного движения крайне неподходящей. Корни лещины делали из просеки такую «стиральную доску», которой любые автополигоны позавидовали — посему, как только вырубка сделала поворот и «хорьх» уже нельзя было углядеть с дороги на Битчу — капитан приказал остановится.

— Так, Женя, держи, шифруй. — капитан протянул радисту листок из своего блокнота. Тот взял его, глянул на плотно исписанный клочок бумаги и лишь присвистнул. Савушкин развёл руками: — А что делать? Иначе никак….

— Минут шесть-семь придется передавать, самое малое. А здесь не Белоруссия….

Савушкин нахмурился.

— Имеешь в виду радиопеленгаторы?

— Их. Тут кругом заваруха, немцы наверняка ищут рации повстанцев. Могут и нас под эту музыку запеленговать. Чего не хотелось бы….

— Могут. — Согласился капитан. И добавил: — Но мы постараемся свинтить подальше сразу после сеанса, даже чаю не выпьем. — После этих слов он едва заметно улыбнулся, давая понять, что про чай — шутка. Затем продолжил: — Пока они нас запеленгуют, пока пришлют облаву — нас уже нет, ищи ветра в поле… — И, обращаясь к Некрасову с Костенко, приказал: — Хлопцы, разворачивайте рацию, антенну метра на три закиньте. Мы с восточной стороны горы, но их тут сильно много, сигналу надо помочь дойти до Центра…. Володя, — обратился Савушкин к своему заместителю, — ты на стрёме, следи за дорогой.

Пока все готовились к сеансу — Костенко забрасывал антенну, Некрасов подключал рацию, радист шифровал, а лейтенант бдил у поворота на дорогу — капитан, расстелив на капоте карту, задумался о дальнейшем пути.

Идти на юг. Это правильно с точки зрения выполнения задания, так мы в подробностях узнаем о дислокации тех немецких частей, что дислоцируются по эту сторону Белых Карпат. Ежели дойти до Дуная — то вся немецкая группировка будет у нас на карандаше. Это хорошо. Плохо то, что с каждым километром на юг уменьшаются шансы на переход на территорию, которую контролируют повстанцы. Отсюда до восставших районов — до той же Раецкой долины, до Мартина и Жилины — рукой подать, часа два ходу на их «хорьхе». Но уже от Тренчина до повстанческих территорий будет добраться дюже мудрено, а от Братиславы — вообще невозможно. Придется и впрямь тащится в Мишкольц — чего априори не хотелось бы…. Да, дилемма….

— Товарищ капитан, готово! — Радист протянул Савушкину листок с зашифрованной радиограммой. Капитан глянул текст — и покачал головой.

— Групп триста?

Радист тяжело вздохнул.

— Двести восемьдесят семь. Это минут десять, если с квитанцией. Засекут…

Савушкин кивнул.

— Засекут. Конечно, при условии, что у них тут есть пеленгаторы. И что? Мы на машине, юркнем вниз — и поминай, как звали.

Строганов покачал головой.

— Товарищ капитан, а вы тут машин много видели?

И тут у Савушкина по спине пробежал холодок. А ведь радист прав! Твою. ж мать! Как он об этом не подумал? Да любой облаве крайне подозрительным покажется одинокий «хорьх», ползущий к Битче от точки выхода в эфир не немецкой рации! Которая у них к тому же американская! Тут никакие байки про «трофеи» не помогут, тут все шансы оказаться в абвере! С соответствующим исходом….

— Ты иди передавай. У меня есть десять минут, решу, что будем делать дальше. Володя! — кликнул Савушкин заместителя. Лейтенант тут же подбежал к «хорьху».

— Звали, товарищ капитан?

— Звал. Мне тут Женя одну толковую мысль подкинул. Машин легковых тут особо не заметно, тем более — таких, как наша. Которая полна подозрительных личностей, большинство которых не говорит по-немецки. С американской радиостанцией в багажнике, да плюс с двадцатью килограммами тола и двумя дюжинами взрывателей.

— И что? — Удивлённо спросил Котёночкин.

— И то, Володя, что если у немцев тут есть пеленгаторы и ягд-команды для отлова нежелательных радиолюбителей — то мы для них лакомый кусок. Если мы попадём под облаву — нас загонщики, обыскав, не обращая внимания на наши тодтовские документы, поволокут в контрразведку. То бишь в абвер. Или в четвертое управление РСХА, сиречь гестапо, что ни разу не легче. И там, и там не дураки сидят…. Посмотрят они на нашу радиостанцию, на наших орлов, вяло шпрехающих на немецкой мове с характерным восточнославянским акцентом — и капут. И нам, и нашему заданию…

— И что тогда мы будем делать?

Савушкин улыбнулся.

— А для этого я тебя и позвал. Ты карту изучил, правильно?

— Словакии? Ано… ну, то есть да. Ано по-словацки да. — Смущённо пояснил лейтенант.

— Очень хорошо. Глянь ещё разок и подумай, куда мы можем тихо и незаметно слинять — по возможности избегнув попадания в силки облавы, которую немцы организуют на подозрительных радистов. И я с тобой посмотрю…

Вдвоём с заместителем они скрупулёзно изучили карту — до Битчи все местные шляхи тянулись в меридиональном направлении, с севера на юг, а те, что уходили вправо или влево — заканчивались в гуще горных лесов. Савушкин раздосадовано бросил:

— Ну вот как тут соскочить?

Лейтенант, всмотревшись в карту, ответил командиру:

— Есть шанс, товарищ капитан. Если успеем проскочить Шкорубы — то можно вывернуть налево, там дорога идет через перевал, и спускается в Вельке Ровне. А это уже совсем другая песня…

— Покажь! — И Савушкин внимательно рассмотрел предлагаемый маршрут. Да, вроде как дорога есть…. Ну что ж, выбирать не приходится! И, повернувшись к радисту, спросил:

— Женя, отправил? Получение подтвердили?

Лицо Строганова, обернувшегося к капитану, выражало крайнюю степень досады. Сержант ответил раздражённо — что для флегматичного радиста было крайне несвойственно:

— Никак нет, товарищ капитан, квитанцию не получил.

Савушкин про себя выругался. Твою ж мать, не везёт, так не везёт, бедному жениться — ночь коротка! И бросил решительно:

— Передавай ещё раз!

Радист покачал головой.

— Рискуем.

— Знаю. Отправляй. — Савушкин понимал, что повторной отправкой радиограммы он ставил группу под реальную угрозу — но на то и война…. В Центре должны знать всё о силах немцев и их планах, для того его и ребят сюда и послали. Ну а риск…. Риск есть всегда. Такая работа…. Обернувшись к разведчикам, капитан вполголоса скомандовал:

— Так, хлопцы, пока Женя стучит на своей шайтан-машине — живо собираемся, чтобы, как только он закончит — нас тут же и след простыл.

Дважды повторять не пришлось — группа быстро подготовила «хорьх» к отъезду, и как только радист молча кивнул — де, всё в порядке, квитанция получена, информация в Центре — машина разведчиков, утробно заурчав, двинулась к дороге на Битчу.

Следующие полчаса пути, до поворота на Вельке Ровне, прошли в тревожной готовности к возможным неприятностям — разведчики внимательно всматривались вперёд, держа оружие наизготовку. К счастью, до самой деревни Шкорубы им никто навстречу не попался, и как только лейтенант, глянув на карту, молча показал старшине едва заметный среди зарослей дикого хмеля поворот налево — Костенко тут же направил «хорьх» в гущу леса. Дорога пошла вверх, запетляла среди густого ельника — и внезапно Савушкин скомандовал:

— Олег, глуши!

Старшине два раза повторять не пришлось — он тут же заглушил мотор и вздёрнул рычаг ручного тормоза.

Капитан вполголоса спросил:

— Слышите?

Через сорок секунд абсолютной тишины Некрасов кивнул.

— Мотоциклы. В гору. По нашу душу, похоже….

Вскоре стрёкот мотоциклов стал различим без всякого усилия — по дороге, едва различимой среди гущи леса, от Битчи вверх мчалось три «цундаппа», за которыми, то отставая, то нагоняя своих гончих, ползли бронетранспортёр и два грузовых «опель блитца».

— Ого! — вполголоса изумился Некрасов.

— А ты думал! — ответил старшина. И добавил: — Ягд-команды тут серьезные! — и повернувшись к командиру, спросил: — А теперь куда, товарищ капитан?

— Подальше от точки выхода в эфир. До темноты надо добраться до перевала, времени осталось час, от силы, а ехать ещё ого-го! Так что по машинам, хлопцы!

Тьма, как всегда в горах, обрушилась на них внезапно. — к счастью, «хорьх», хоть и с немалым трудом, но дотащил группу до перевала, так что всё было не так уже плохо. Единственно, что смущало Савушкина — довольно странная группа домиков на самой вершине, никак не похожих ни на жилища лесорубов, ни на хижины пастухов — причём выглядели они безжизненно, лишь в одном окне теплился огонёк керосиновой лампы, едва различимый в обрушившейся тьме.

— Володя, как думаешь, что это за стойбище? — спросил капитан у своего заместителя.

Лейтенант, тщательно всмотревшись в группу строений — радостно ответил:

— Да это метеостанция!

Савушкин про себя присвистнул. Этого только не хватало…. Но выбирать не приходилось — домишки этого странного селения (странного — потому что горцы никогда не строят дома на вершинах гор, их жилища и прочие хозяйственные помещения — в долинах) располагались аккурат у дороги, и мимо проехать никак не получалось…. Да и куда ехать? Ночь на дворе.

Савушкин скомандовал:

— Лейтенант, Некрасов — на разведку, Олег — загони машину вон под тот сарай, — и указал рукой на домишко на отшибе.

— А я? — спросил радист.

— А ты слушаешь сводку. Аккурат её время. — Савушкин посмотрел на часы и убедился в своей правоте: — Три дня прошло с последней, може, уже и война кончилась… — невесело пошутил он. Но в глубине души ему было совсем не до шуток. Тот факт, что немцы пеленгуют эфир — бодрости никак не прибавляло, как и то, что ягд-команда прибыла так быстро, и часа не прошло. Если бы они шли пешком — сейчас бы их трупы немцы в брезент заворачивали бы…. Надо быть осторожней. Задание-то ещё не выполнено….

Из дверей ближайшего домика показался снайпер и, рысцой подбежав к капитану, тихо произнёс:

— Мы тут не одни, товарищ капитан. И… — после чего замолчал.

— Что и? Договаривай! — Савушкин внимательно посмотрел на Некрасова.

— Наш тут… в смысле — русский. — И Некрасов виновато развёл руками, как будто в том, что на метеостанции оказался их соотечественник — было его личной виной.

Час от часу не легче… Капитан решительно двинулся к домику, из которого выскочил снайпер. Посмотрим, что это за русский.

На крыльцо, над которым горел слабосильный фонарь, вышел лейтенант в сопровождении пожилого, седовласого и седобородого мужчины лет шестидесяти, одетого в некое подобие форменной тужурки, изрядно обветшавшей, когда-то синей, но теперь больше серо-вылинявшей, с потускневшими, когда-то, очевидно, блестящими медными пуговицами.

— Знакомьтесь, герр гауптман, приват-доцент Энгельгард, Антон Иннокентьевич, единственный служащий этой метеостанции. — Отрекомендовал своего спутника Котёночкин. Тот, угрюмо глядя на капитана исподлобья, добавил:

— Служил в петербургском университете, по кафедре географии. С ноября четырнадцатого — на фронте. Россию покинул в ноябре двадцатого, вместе с генералом Войцеховским. Последнее звание — штабс-капитан.

Савушкин помолчал. Вот только беглого беляка им не хватало до полного комплекта…

— Лейтенант, отойдёмте. — бросил он своему заместителю. И, отойдя вместе с ним на десяток шагов — вполголоса продолжил: — Володя, какого чёрта?

Котёночкин лишь развёл руками.

— Лёш, да я пытался, сразу с ним по-немецки заговорил — так он меня на второй фразе расшифровал. С таким сарказмом мне по-русски и говорит — дескать, давайте уже на родном, я, мол, любительских спектаклей в своей жизни насмотрелся… Ну я и растерялся….

Вот дьявол! Растерялся он… И куда теперь этого приват-доцента, бывшего колчаковского — Войцеховский вроде ж в Сибири, у Колчака воевал? — офицера белой армии, девать? В штаб Духонина, как говорили в гражданскую?

— Ты вообще понимаешь, что мы должны будем с ним теперь сделать?

Лейтенант горячо замахал головой.

— Да зачем? Что он может о нас рассказать? Пять русских на «хорьхе», в чехословацкой военной форме? И что? Может, мы власовцы, да и у Тодта кого только нет… Да к тому же, пока немцы сюда доберутся — мы уже дома будем чаи распивать!

Савушкин тяжело вздохнул.

— Молодой ты, Володя….

Лейтенант насупился.

— Молодой — то бишь, глупый, вы имеете в виду, товарищ капитан?

— Молодой — в смысле мечтатель и оптимист. — Помолчав, капитан продолжил: — Как тебя в разведку взяли — ума не приложу. С твоей-то наивной доверчивостью… — И добавил: — Ладно, посмотрим. Пошли к этому Энгельгарду, а то неудобно получается…

Вдвоём с лейтенантом они подошли к служителю метеостанции. Капитан, одёрнув китель, представился:

— Гауптман Вейдлинг, это мой коллега, обер-лейтенант Вайсмюллер. Мы из организации Тодта. — Смысла использовать немецкий Савушкин не видел, раз уж этот старый эмигрант расшифровал Котёночкина на второй фразе — то чёрт с ним, будем с ним говорить по-русски. В организации Тодта какой только твари не служит….

Метеоролог саркастически улыбнулся:

— Удивительно, немецкие офицеры, свободно говорящие по-русски… Вы не из Москвы часом?

Савушкин как мог более безразлично посмотрел на Энгельгарда.

— И оттуда тоже у нас есть люди. Для нас не принципиальна национальность, для нас главное — чтобы человек готов был служить Великой Германии.

Хозяин метеостанции хмыкнул.

— Как вам угодно. — Помолчав, спросил: — И чем я могу служить…должностным лицам организации Тодта? — В последних словах Энгельгарда Савушкину послышалась явная ирония. Стараясь её не замечать, капитан ответил:

— Мы направляемся в Мишкольц, сбились с пути, нам надо переночевать и выяснить, где мы находимся и куда ехать дальше. Продукты у нас с собой, нам нужен лишь очаг, чтобы их приготовить…. — Савушкин изо всех сил старался выглядеть просто уставшим офицером, который просто выполняет приказ.

Старик кивнул.

— Это можно. В двух домиках есть печи — в лаборатории, она же мой рабочий кабинет, и в во-о-он той хижине. — И Энгельгард показал на домик прямо у дороги. Добавив: — Койки там всего две, но есть несколько запасных матрацев, одеяла, горячая вода и плита. Можно приготовить ужин и умыться. — И, предваряя вопрос Савушкина, пояснил: — Иногда летом сюда поднимаются школьники — в Чехословакии принято водить их в походы в горы, тут не высоко, всего девятьсот пятьдесят метров над уровнем моря… ну а зимой — лыжники. Это для них…

— Благодарю вас, господин Энгельгард. А вы где будете ночевать?

— В кабинете. Я там часто сплю, там у меня телефон и телеграфный аппарат; четыре раза в сутки я передаю все данные со станции — температуру и влажность воздуха, направление и силу ветра, атмосферное давление, облачность. Иногда, в неурочное время, мне звонят из Братиславы — уточнить погоду в горах. До марта тридцать девятого года звонили из Праги….

Савушкин хмыкнул:

— Однако, даже телеграфный аппарат!

— До сентября тридцать восьмого у меня был штатный телеграфист, но его мобилизовали, когда Бенеш решил попугать немцев, а назад он уже не вернулся — пришлось мне самому осваивать телеграфное дело. Невелика наука оказалась… — И старик испытывающе посмотрел на Савушкина.

— Вы не будете возражать, если я побуду с вами? — Чёрт тебя знает, хрыч белогвардейский, что ты там можешь телеграфировать в Братиславу….

Старик ухмыльнулся.

— На такое предложение не принято отказываться, верно? Что ж, почту за честь. Пойдёмте….

Савушкин повернулся к Котёночкину:

— Герр обер-лейтенант, размещайтесь с людьми в указанном герром Энгельгардом домике и через час пусть кто-нибудь принесет мне ужин.

Лейтенант щёлкнул каблуками, пролаял «Яволь!» и повёл «техников организации Тодта» в гостевой домик метеостанции. Савушкин остался наедине со старым метеорологом — который, оглядевшись и убедившись, что вокруг никого нет, промолвил вполголоса:

— Ну а теперь хватит про организацию Тодта. Я знаю, кто вы, и примерно представляю, зачем вы пришли в Словакию….

Глава шестая

О том, что любой человек имеет право быть выслушанным и понятым…

Энгельгард разлил чай по кружкам, поставил их на маленький столик, добавил к скудному натюрморту голубую фарфоровую сахарницу с горкой снежно-белого сахара-песка, блюдце с сухариками, розетку с вареньем — и произнёс:

— Прошу к столу, чаи-сахара. Закусим, чем Бог послал, пока ваши солдаты стряпают ужин…

Савушкин, отхлебнув чаю и проглотив сухарик с ложкой варенья — спросил:

— Антон Иннокентьевич, так кто мы, по-вашему?

Метеоролог усмехнулся.

— Мы оба знаем, что вы — лазутчики красных…. Или сейчас этот термин уже не в ходу?

Савушкин пожал плечами.

— Смотря у кого. Но всё же?

Энгельгард вздохнул.

— Ребус для второго класса реального училища… Мотор вашего автомобиля я услышал ещё у второго кордона — это примерно километр вниз. Но ехали вы без включённых фар — ни словаки, ни редкие в этих местах немцы здесь так никогда не ездят. Ваш русский, ваш и вашего обер-лейтенанта — без всяких примесей, из чего я делаю вывод, что вы не немцы. Не словаки. И не хиви и тому подобная мерзость — у тех взгляд другой. На меня они бы смотрели нагло — но из-под этой напускной наглости всё равно сквозила бы трусливая побитая собака… Вы не власовцы. А значит — вы группа лазутчиков Красной армии. Тем более — словаки подняли восстание против немцев, так что ваше появление здесь объяснимо и понятно. Доходчиво разъяснил? — едва заметно улыбнулся старый метеоролог.

— Вполне. — Кивнул Савушкин. И в свою очередь полюбопытствовал: — Ну а вы тут как оказались?

— Это длинная история.

— А я никуда не тороплюсь. Антон Иннокентьевич, вы уж поверьте — не из праздного любопытства интересуюсь….

Энгельгард хмыкнул.

— Да уж понимаю. Вы сейчас для себя решаете, что вам со мной делать утром. Нелегальная разведка свидетелей не оставляет…

Савушкин кивнул.

— Я рад, что вы всё понимаете.

— Что ж, извольте. История моя банальна донельзя. Окончил Казанский университет, работал в Петербурге. Осенью четырнадцатого на волне патриотического энтузиазма записался в вольноопределяющиеся Нарвского пехотного полка, зимой пятнадцатого получил первую звездочку на погоны, в боях за Ковель был ранен, награждён Анной с бантом, затем бои на Полесье, чин поручика, контузия. Революцию встретил в госпитале в Петрограде, там же обрёл очередной — и последний — чин штабс-капитана. Большевистский переворот не воспринял, полагал его узурпацией, стоял за Учредительное собрание. После убийства Урицкого попал в списки кандидатов в заложники — была у большевиков такая милая привычка, расстреливать бывших, как они нас называли, за покушения на своих бонз. Дожидаться воли слепой судьбы не стал, бежал. Сначала предполагал двинутся на Дон, но судьба решила иначе — аккурат в тот день, когда я пробрался на запасные пути Московского вокзала, туда прибыли два эшелона из Гельсингфорса — финские большевики отправили фуражиров в Сибирь, поелику оголодали сверх меры. Я упросил охрану — помимо рабочих, там были бывшие финские егеря с Румынского фронта, с коими я живо нашел общий язык — взять меня с собой. В Екатеринбурге сошел с поезда — свои грузовые вагоны финны красили в чёрный цвет, чем приводили в ужас станционных обывателей по всему пути следования, так что труда мой побег не составил. Ну а дальше — когда Екатеринбург взяли белые, я нашел генерала Войцеховского, с которым был шапочно знаком ещё по довоенному времени, и проделал с ним весь крёстный путь белого движения. Покинул Россию на пароходе «Великий князь Константин», недолго пробыл в Галлиполи, затем по протекции генерала попал в метеослужбу новорожденной Чехословакии. На этой станции живу седьмой год…. Вот вкратце вся моя жизнь. Да, собственно говоря, и подробно тоже…Так что решайте. Врать и изворачиваться не приучен, да и стар уже — за жизнь цепляться. — Помолчав, иронично промолвил: — Догнала-таки меня Красная армия, через двадцать лет…

Савушкин, помолчав, проронил:

— Чай у вас отменный… — А затем, тяжело вздохнув, добавил: — Эк вас по миру-то помотало….

Энгельгард не успел ответить — в дверь постучали, и тотчас на пороге вырос радист, в руках у него было два котелка с закрытыми крышками.

— Герр гауптман, ваш ужин. И на хозяина…

— Поставь на стол. Вы уже поели?

— Я ещё нет, а хлопцы сейчас наяривают. Разрешите идти?

— Давай. Лейтенанту передай — выставить пост и спать.

— Яволь, герр гауптман!

Строганов осторожно поставил котелки на столик и мгновенно испарился.

Савушкин хлебосольно обвёл столик рукой:

— Ну а теперь моя очередь вас угощать. Прошу к столу! Что в котелках — мне неведомо, самому интересно, чего они там накашеварили…

Старый метеоролог усмехнулся.

— На Востоке не переламывают хлеб с врагом….

Капитан пожал плечами.

— Мы его уже переломили — пусть даже в виде сухарей. Да и вы мне не враг. Гражданская война уже почти двадцать четыре года, как закончилась… Сейчас вопрос стоит иначе — мы для вас кто?

Старик покачал головой.

— Сложный вопрос… Хотя… Вы для меня, прежде всего — русские люди. А остальное…. Остальное уже детали. В нашей ситуации лишние…

— Что ж, в таком случае у меня предложение — давайте поедим; надеюсь, мои хлопцы постарались. — И с этими словами Савушкин снял крышки с обоих котелков.

Мда-а-а, чувствуется рука Костенко — гороховая каша со свиной тушёнкой, щедро сдобренная только что нарванными чабрецом, душицей и ягодами можжевельника. Порции по-украински сверх меры обильны, запахи — просто умопомрачительны…. Савушкин протянул один из котелков своему собеседнику.

— Извольте откушать, еда солдатская, без изысков, но выбирать не приходится….

Энгельгард усмехнулся.

— Когда отступали от Иркутска — варили березовую кору, приправленную клюквой, если удавалось успеть к разделу павшей обозной лошади — это был праздник…. Ваш горох с мясом — царское кушанье по сравнению с тем нашим рационом…

На протяжении последующей четверти часа они не разговаривали — старательно расправляясь с ужином. Савушкин приметил, что старый метеоролог поглощает стряпню старшины с немалым аппетитом — из чего сделал вывод, что снабжение на метеостанции в последнее время не шибко шикарное. Что тут же и подтвердил сам Энгельгард — произнеся:

— Доставка продуктов обычно раз в месяц, но последнюю уже просрочили на неделю. Благо, можно прожить с охоты, плюс ягоды-грибы, и огородик у меня есть небольшой….

Охота? Савушкин осторожно поинтересовался:

— А ружье-то у вас есть?

Энгельгард усмехнулся.

— И гладкоствольное, «Зауэр», и карабин под маузеровский патрон, «Збройовка Брно» … Есть, как не быть. Да и как же без оружия? Глухомань вокруг, тут, в горах, и медведи водятся…. Желаете посмотреть мой арсенал?

Савушкин махнул рукой.

— Не извольте беспокоится, что я, карабинов в своей жизни не видал? Три года на них смотрю не отрываясь… — И продолжил: — Вы обещали поведать, как тут оказались.

— Обещал? Не упомню…, впрочем, попробую. — Энгельгард протёр свою ложку изящной голубенькой салфеткой, до того тщательно свёрнутой в трубочку и вставленной в кольцо на чайном столике, и промолвил: — Я ненавидел большевиков. Они не только сломали мою жизнь — они всю Россию вздыбили и вывернули наизнанку. Что творили ваши китайцы и венгры в сибирских сёлах — жутко вспомнить….

— Так ведь Колчак не меньше крови пролил — а то и поболее… — негромко ответил Савушкин.

— Соглашусь. Начудил тогда адмирал, что и говорить, знатно, повёл себя по-дурацки, умудрившись проиграть уже почти выигранную войну…. Но речь сейчас не об этом. Повторюсь — до Галлиполи я вас искренне ненавидел. И готов был сражаться с вами, не щадя себя — но Бог даровал мне жизнь. А вот на Галлиполи я начал задумываться… — Старик взял в руки кружку с чаем, отпил глоток, вздохнул и продолжил: — Бросили нас там, как собак бесприютных, без довольствия, без палаток, без сапог, почитай что, в чистом поле… Наши генералы живо расползлись по хлебным местечкам, кто в Берлин подался, кто в Прагу, кто в Белград, с нами остались лишь Кутепов да Штейфон — а нас, чёрную кость, бросили подыхать. Французы за каждую буханку хлеба требовали мало что не унцию золота — хорошо, американцы взялись нас кормить, свои запасы военные использовать — не в море же им было миллионы банок тушёнки да эвересты шинелей да ботинок сбрасывать… Для нас они были истинными благодетелями — не глядя на их мотивы. Кстати, те же американцы и большевикам бросились помогать — когда голод в Поволжье случился…. Что ни говори, а благородства у них не отнять…

Кутепов продолжал делать вид, что белое дело живо — устраивал дурацкие парады, смотры, учёбу… Понятно, ему надо было отвлечь людей от падения в бездну отчаяния. Я, как оставшийся без должности, был из армии уволен — да оно и к лучшему. В мае двадцать первого года на французском пароходе мне удалось выехать в Триест — откуда добрался я до Праги. Где, как мне удалось узнать, обосновался генерал Войцеховский…

Чехословаки писали в своей прессе о вас довольно лояльно — и с каждым годом всё дружелюбнее. Мы же, белогвардейцы, постепенно делались в их прессе если не исчадьями ада — то уж точно сомнительными иностранцами. Благодаря чехословацкой прессе я был в курсе, что творится в России. И когда вы там у себя начали массовое строительство заводов, фабрик, железных дорог — многие эмигранты полагали, что вы надорвётесь. Не по Сеньке шапка… Ну а уж когда начался голод тридцать второго года — они начали злорадно потирать руки, радоваться вашим бедам. И вот тогда я окончательно понял — с этими, вчерашними, мне больше не по пути. Как бы я ни относился к большевикам — радоваться смерти своих соотечественников полагал решительно безнравственным. На этой основе и рассорился со многими товарищами по несчастью. Посему, когда мне было предложено возглавить мою первую станцию, близ Рожнавы — согласился без раздумий. Слишком скверно начал пахнуть наш эмигрантский мирок в Праге….

В сентябре тридцать восьмого случился Судетский кризис. Я уже работал здесь, вместе со Зденеком, моим телеграфистом. Он, бедолага, так рвался в армию… Когда по телеграфу пришла повестка — он мало что не прыгал от счастья. Но войны, как вы знаете, не случилось, союзники пошли на требования немцев. А через полгода Чехословакия развалилась. Мне пришло подтверждение моей должности, но теперь уже по линии министерства внутренних дел Словакии, даже повысили жалованье… — Старик грустно улыбнулся, а затем продолжил: — Дело моё самое мирное, прогноз погоды — теперь нужно для войны. То, что словаки восстали — я знал уже тридцать первого августа вечером, и кто сейчас в Братиславе, кому я передаю сводку погоды — ума не приложу….

— Немцам. В Братиславе немцы. — Жёстко бросил Савушкин.

Старик кивнул.

— Я так и подозревал. Видимо, придется прекратить… — Помолчав, добавил: — Никогда бы не подумал, что словаки способны на восстание. Мирный, тихий, дружелюбный народ…

Савушкин, глядя в глаза старому метеорологу, произнёс:

— Рано или поздно, но всем — и народам, и отдельным людям — приходится делать выбор. Словаки решили, что им не по пути с немцами…

Старый метеоролог устало улыбнулся, едва заметно, кончиками губ.

— Намекаете, что и мне надо выбирать? Стар я уже дилеммы распутывать…. Ложитесь-ка лучше вы спать, любезный герр гауптман, а утром и договорим. Как говорится, утро вечера мудреней… До рассвета ещё шесть часов, выспаться, может, и не успеете, но хотя бы отдохнёте… — И заметив, что Савушкин хочет что-то возразить, покачал головой: — И не думайте, что я тотчас побегу в Битчу доносить на вас немцам, или телеграфирую в Братиславу, в министерство, что у меня на станции засели большевики… Стар я уже для подобных экзерсисов, да и смысла в них не вижу. В двадцатом году я бы вас огнём встретил, а сейчас… — и старик махнул рукой.

Савушкин пораскинул мозгами — и счел предложение старого метеоролога логичным. Не похоже, чтобы бывший штабс-капитан замышляет ему и его ребятам какую-то каверзу, да даже если и известит Братиславу об их присутствии на метеостанции — до утра всё равно ничего не случится…

— Хорошая мысль. — Произнёс Савушкин вслух. И добавил: — Где я могу лечь, чтобы вам не мешать?

Энгельгард указал на большой кожаный диван с высокой спинкой и двумя кожаными валиками по бокам.

— А вот сюда. По длине, может быть, и чуть коротковат будет, но зато мягкий и без всякого намёка на клопов.

Капитан кивнул.

— Отлично. Тогда я, с вашего позволения, немедля брошусь в объятия Морфея. Сегодня был чертовски трудный день… — с этими словами Савушкин рухнул на диван и, даже не сняв сапог и не расстегнув портупею — провалился в глубокий сон.

— Капитан, товарищ капитан! Вставайте! — Савушкин в первые несколько секунд не мог понять, что происходит. Только что, кажется, он прилёг на диван, смежил очи — и тут на тебе! Уже будят! Помереть не дадут спокойно…

Над ним стоял Некрасов и энергично тряс его за плечо.

— Витя, ты сейчас мне все кости вытрясешь. Что случилось? — Савушкин с трудом привстал, стряхнул остатки сна, осмотрелся. В кабинете они были одни. А где бывший штабс? Снайпер, как будто почувствовав вопрос в его взгляде, сказал:

— Метролог нас всех разбудил. Ждёт вас во дворе. Мы уже собрались.

— Метеоролог. — По привычке поправил своего сержанта Савушкин, и тут же, резко вскочив, бросился к дверям. Что-то случилось!

Чутьё его не обмануло. Вокруг «хорьха», выкаченного на дорогу, уже стояли разведчики, и между ними — старик, почему-то с карабином в руках. Увидев Савушкина, бывший штабс-капитан подошёл к нему и без лишних предисловий произнёс:

— Вам надо бежать. Немедленно.

Савушкин озадаченно спросил:

— С чего вдруг?

— Сюда едут. По звуку моторов — пара грузовиков. Еле ползут, фары не зажигают, двигаются, можно сказать, наощупь — но через пятнадцать минут будут здесь.

— Понял, — кивнул Савушкин. И спросил: — Вы с нами?

Старый метеоролог отрицательно качнул головой.

— Нет. Если это словаки — всё обойдётся, я скажу, что никого здесь не было. Если немцы…. В общем, вы это услышите. А сейчас катите ваш шикарный кабриолет вниз, метров триста дорога будет прямая, покатитесь, как мячик. Ну а дальше… Дальше придется пробираться очень осторожно. Не включайте мотор! Не зажигайте фары! Лучше проехать меньше, но в безопасности…. — Старик, замолчав, прислушался, и решительно бросил: — Отправляйтесь!

— Вам не уйти…

— Знаю. Я и не собираюсь. — Грустно улыбнувшись, добавил: — Когда-нибудь вы поймете, что есть вещи поважнее жизни…. Всё, езжайте! — и махнул рукой.

Разведчики облепили свой «хорьх» и дружно покатили его к развилке, от которой начинался спуск на Вельке Ровне. Как только кабриолет набрал ход — толкавшие его бойцы и командиры поспешили запрыгнуть в салон машины.

— Олег, слышал, что старик говорил? — вполголоса обратился Савушкин к севшему на место водителя старшине.

— Мотор не заводить, фары не включать, катиться, бы мячик, як можно тишей. — Ответил Костенко.

— Именно. Луна нынче в прибыли, но ты ногу на тормозе держи…

Лейтенант, обернувшись назад, посмотрел на исчезающие во тьме здания метеостанции — и спросил:

— Товарищ капитан, а кто этот метеоролог?

— Белогвардеец бывший. Штабс-капитан Нарвского пехотного полка. Эвакуировался из Крыма вместе с Врангелем….

Котёночкин кивнул.

— Что-то в этом роде я и думал. Выправка у него…. Хоть сейчас в строй.

— Всё, хлопцы, отставить разговоры, мы сейчас должны раствориться во тьме.

В «хорьхе» повисло молчание, лишь поскрипывала подвеска на неровностях дороги да шелестели шины по подушке из опавшей хвои. Вскоре, впрочем, более-менее ухоженная дорога закончилась, и «хорьх» начало прилично подбрасывать на корнях сосен.

— Олег, притормаживай. — Савушкин внимательно вслушивался в ночную тишину. По времени таинственные машины уже должны были достичь метеостанции, и капитан молил Бога, чтобы это оказались словаки….

Первый выстрел расколол предрассветную тьму, когда разведчики уже почти поверили, что всё обошлось — и следом за ним прогремела очередь ещё из четырёх винтовочных выстрелов. «Всё же немцы…» — подумал Савушкин. В глубине души он знал, что будет именно так — но продолжал лелеять надежду на благополучный исход.

— Старик? — спросил у капитана Котёночкин.

— Думаю, он. Сейчас перезаряжает магазин своего карабина.

Как будто подтверждая слова Савушкина, вновь раздались пять винтовочных выстрелов подряд.

— Беглым лупит. — Бросил Некрасов. И добавил: — Правильная тактика, прицельно бить бесполезно — ночь. А так, стреляя по машинам — он заставит их залечь, и есть шанс уйти.

Савушкин вздохнул.

— Не собирается он уходить….

Ответом на его слова стала пулемётная очередь и затем целая какофония выстрелов — загонщики, наконец, поняли, что попали под огонь, и обрушили на окружающий лес лавину огня.

— Человек двадцать палит. Нет у старика шансов… — пробормотал Некрасов.

— Зато у нас, благодаря ему — есть.

Шум боя всё отдалялся, и разведчики уже не могли различить, кто стреляет — но то, что стрельба не прекращалась, внушало определённые надежды. Даже Савушкин начал было думать, что старик под шумок может уйти — как вдруг перестрелка мгновенно смолкла.

Пересохшими губами Савушкин промолвил:

— Всё. Отстрелялся штабс-капитан Энгельгард… — сняв кепи и помолчав, добавил: — Вот что, хлопцы. Если кто-то останется в живых после войны и окажется в Ленинграде — то обязательно зайдите на кафедру географии Ленинградского университета. И расскажите, как их приват-доцент спас нам жизнь в словацких горах…

Котёночкин вздохнул.

— Как наш повар говорил: нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя … Из Библии вроде. Он из священников был, повар наш, под Белгородом на мине подорвался… Старый был уже, непризывного возраста — так он добровольцем… Вот и старик-метеоролог за други свои жизнь отдал — хоть по возрасту и не военнообязанный…

— А мы ему не други. — ответил Савушкин.

— А кто? — удивился лейтенант.

— Мы ему русские. Как и он нам… был.

Глава седьмая

О том, что иногда очень важно оставить о себе незабываемые воспоминания…

— Женя, ты сводку записал?

Утро застало разведчиков в густом еловом лесу у подножия гор, название которых не было обозначено даже на карте — что, впрочем, Савушкина нисколько не тревожило. Местечко Вельке Ровне от их стойбища просматривалось внизу, километрах в полутора, вполне ясно, и куда дальше двигаться — было, в целом, понятно, к тому же полное отсутствие каких-либо признаков войсковых подразделений — не важно, немецких, словацких или ещё каких — внушало определённый оптимизм. Посему капитан решил поинтересоваться ситуацией в мире.

Радист пожал плечами.

— А чё там записывать? Пока мы в плену сидели, а потом от немцев тикали — наши успели начать и кончить войну с Болгарией, генералов каких-то немецких по этому случаю там прихватили…. Румыны теперь с нами вместе воюют с немцами, занимают города и сёла западнее Плоешти. В Польше наши пытаются пробиться к Варшаве — бои под Ломжей… Вроде всё. Ну и там прочий ливер — как наши сбивают немцев и сжигают их танки, ну и про всяких пленных ефрейторов… Как обычно.

— Про Словакию?

— Про Словакию ничего.

— Володя, доставай карту. Займёмся рекогносцировкой. Некрасов, наблюдать за деревней, Костенко и Строганов — умываться и приводить себя в божеский вид.

Лейтенант достал карту, вышел из «хорьха», расстелил её на капоте и доложил:

— Готово. Может, пока есть время — перекусим? У покойного начфина в коробке колбаса копчёная была, сыр, печенье и сухари…

Савушкин кивнул.

— Добро. — И обернувшись к старшине, бросил: — Костенко, организуй завтрак!

Вдвоём с Котёночкиным они склонились над картой. Савушкин внимательно осмотрел её и почесал затылок.

— Немцы в Битче, повстанцы — в Жилине. Там долина, судя по карте — масса хороших дорог, шоссе вдоль Вага… Тот батальон, который нас пленил — направлялся в Жилину. Но город эти ребятки не удержат, немцы их оттуда махом выбьют, тут к бабке не ходи. Но, правда, на этом и всё — дальше горы и одно-единственное шоссе вдоль реки до Мартина. Которое перекрыть северо-западнее Липовца, взорвав мост через Ваг, можно одним батальоном с батареей полевых пушек. Значит, немцы здесь предпримут максимум демонстрацию…

— Главный удар — от Чадцы? — спросил Котёночкин.

— Думаю, да, и мы состав этой ударной группировки в Центр вчера доложили. А это значит — нам надо двигаться строго на юг. И выяснить, какими силами немцы будут наступать по придунайской равнине от Нитры через Златы Моравцы на Жьяр-над-Гроном и далее на Банска-Бистрицу.

— А почему вы так решили, товарищ капитан, что они именно так будут действовать?

Савушкин усмехнулся.

— А потому, Володя, что немцы умеют и любят вести маневренную войну. А это операционное направление в этом смысле идеально. — Помолчав, решительно произнёс: — Так, решено — едем в Битчу. С этой минуты мы снова техники и инженеры организации Тодта!

— Товарищ капитан, а поисты? — раздался голос Костенко из-за багажника «хорьха». — Я всэ приготував.

— Да, конечно. Десять минут на завтрак — и в путь! Сегодня мы должны добраться до Нитры — это как минимум. — После этих слов Савушкин полил себе на руки из бачка тёплой воды, умыл лицо, и, освежившись, подошёл к накрытому голубой салфеткой переносному столику, на котором красовалось пару колец колбасы, порубленной крупными кусками, листочки сыра, пять железных кружек с чаем, две открытые банки со спаржей, полученные ещё в Заторе, печенье и горка сухарей. Не шибко шикарно, но перекусить можно…

— Костенко, что-то мне эта салфетка знакома. На метеостанции упёр?

Старшина пожал плечами.

— Ну так тому старому вона вже без надобности, а нам послужит….

Савушкин лишь молча махнул рукой.

Разведчики дружно смели всё, что старшина выставил на стол, затем быстро собрались и тронулись в местечко — прежде всего, надеясь разжиться бензином, поскольку довольно длительная езда на низких передачах изрядно опустошила бак исправного служаки-«хорьха».

Увы, ни бензоколонки, ни керосиновой лавки в этом Вельке Ровне не было — но допрошенный с пристрастием лавочник после долгих расспросов (пришлось к тому же купить у него шерстяные носки на всю группу, двадцать марок как корова языком слизала) сообщил под большим секретом, что в Глыбоке-над-Вагом есть аэродром, где панове немцы смогут попросить бензина для своего шикарного ауто. Но на вопрос, кто сейчас на этом аэродроме заправляет — лавочник лишь развёл руками. Да, о восстании он слышал, через их село даже третьего дня проходила колонна немецких машин, и даже якобы его племянник слышал орудийную стрельбу на востоке — но это всё, что он имеет сказать панам немцам.

Что ж, аэродром — это хорошо, самолёты жрут бензин цистернами, глядишь, и на их «хорьх» хватит. Только вот кто там сейчас заправляет?…

Заправляли на аэродроме немцы. Это стало ясно ещё километра за три до этого Глыбоке-над-Вагом — когда прямо над шоссе, по которому ехал «хорьх», едва не задев его брюхом, зашёл на посадку «фокке-вульф», выкрашенный в бежево-зелёный камуфляж, с огромными чёрными крестами на плоскостях. Быстро немцы тут обустроились, с лёгкой тревогой подумал Савушкин. Пока словаки будут раскачиваться — их восстание фашисты прихлопнут, как осеннюю муху…

Дорогу на аэродром перекрывал наскоро установленный шлагбаум — у которого, к немалому удивлению Савушкина, без дела слонялся фельджандарм в чине обер-ефрейтора, лениво проверивший их документы и поднявший затем шлагбаум; второй, унтер-офицер, лениво развалился на чём-то вроде шезлонга, установленного в теньке под парочкой лип, и явно не горел желанием суетиться. Привстав и лишь мельком взглянув на подъехавший «хорьх» — он вновь откинулся на спинку своего седалища, безразлично проводив взглядом машину «инженеров и техников организации Тодта». Савушкин про себя подивился такому странному обстоятельству — чтобы фельджандармы вермахта да несли караульную службу на объекте люфтваффе? Что-то в лесу сдохло, не иначе….

С топливом на аэродроме было всё хорошо — пирамида бочек с бензином громоздилась у взлётно-посадочной полосы, радуя глаз любого снабженца; а вот с остальным было совсем плохо. Заправлявший складом горюче-смазочных материалов унтер-офицер, судя по акценту — из силезцев, ни под каким видом не желал выделить «инженерам и техникам организации Тодта» ни литра драгоценного горючего. Как ни пытался Савушкин склонить унтера к должностному преступлению — обещая лишние талоны, суля взятку и, наконец, грозя карами высших сил — хозяин бензина был непреклонен. «Склады организации Тодта в Угерске Градиште, там бензин и получайте, а это бензин люфтваффе, наши самолёты выполняют боевые задачи над Словакией, топливо самим нужно» — и хоть кол ему на голове теши! Вот сволочь принципиальная!

Видя, что разговор у командира с унтером не клеится — к ним подошёл Костенко. Деликатно взяв Савушкина под локоток и отведя в сторону, старшина попросил капитана отойти в сторону и поручить дальнейшие переговоры ему, Костенко. «Бо цього унтера дуже пугают ваши погоны, герр гауптман».

Савушкин согласился, и, отойдя в сторонку — с видом праздного зеваки принялся считать самолёты, базирующиеся на этот аэродром. Не сказать, чтобы густо — семь сто девяностых «фокке-вульфов» в варианте штурмовика, две «рамы» и десяток единиц всякого учебного и транспортного хлама бипланной схемы, оставшегося здесь, судя по всему, со времен чехословацких ВВС — но тем не менее. При умелом использовании, учитывая, что расстояние тут плёвые и средств ПВО у повстанцев кот наплакал — наличных сил люфтваффе хватит, чтобы разнести вдребезги хоть Банска-Бистрицу, хоть Ружомберок, хоть Жилину. По три вылета в день запросто, а каждый вылет — это полтонны бомб! Не считая пушечного огня — из четырех стволов…. И, похоже, немцы готовы это вот-вот сотворить.

К капитану подошёл Костенко. Судя по сияющему лицу и довольной улыбке — старшина, что называется, «решил вопрос». Савушкин не удивился первым же словам сержанта Костенко, который заговорщицким тоном произнёс:

— Талоны на двести литров и пятьдесят марок наличными. Зальёт бак и канистру, всего сто двадцать литров.

Савушкин кивнул.

— О цэ дило. Талоны у тебя?

— У меня.

— Держи, — и с этими словами Савушкин протянул старшине купюру с портретом Ганземана.

Через полчаса «хорьх» был досыта напоен авиационным бензином (кладовщик до кучи выдал им накладную, так что Савушкину даже не пришлось спрашивать наименование этого подразделения Люфтваффе, на бланке уже стояло 7/KG 26), плюс полная канистра была приторочена хозяйственным Костенко к багажнику их машины. Что ни говори, а коррупция в их работе — необходимая составляющая!

Вдали затарахтел мотор, Савушкин оглянулся — к шлагбауму подъехал кюбельваген фельджандармерии. Машина остановилась, из неё вышел, судя по погонам, штаб-офицер с неизменным горжетом на груди — к которому тут же порысил давешний вальяжный унтер, вмиг утративший расслабленность и безразличие к службе. Приехавший офицер передал своему визави какую-то бумагу, тот её живо пробежал — и тут Савушкин почувствовал, как по спине у него пробежал холодок. ВЗГЛЯД! Взгляд, брошенный унтером на их «хорьх», ни с каким иным спутать было невозможно — это был взгляд охотника, обнаружившего дичь!

— Лейтенант, за руль. Некрасов, Строганов — оружие к бою! Олег, не спеша вернись к багажнику, достань пачку тола и взрыватель. — Разведчики молча и без суеты выполнили приказ. Костенко, достав то, что велел ему капитан, неспешно подойдя к Савушкину, спросил вполголоса:

— Бочки?

— Они. Вставь взрыватель, поставь задержку на три минуты, и постарайся незаметно сунуть его между бочками. Сделаешь — садись в машину и приготовься поднять шлагбаум.

Как только Костенко, выполнив приказ, ввалился в «хорьх» — Савушкин скомандовал:

— Володя, газу! Некрасов, Строганов — огонь по жандармам на поражение по готовности! Олег, как только подскочим к шлагбауму — поднимешь его!

«Хорьх», утробно рыкнув и выпустив облако сизого дыма — рванул к выезду с аэродрома. Фельджандармы у шлагбаума даже не успели привести в боевое положение свои автоматы — как из «хорьха» раздались частные выстрелы винтовки Некрасова и очереди «шмайсера» радиста; и унтер, и обер-фельдфебель тут же упали, как подкошенные.

— Витя, кюбель! — прокричал Савушкин. Снайпер, в три секунды перезарядив свою винтовку, тотчас выпустил все десять патронов своей СВТ по машине фельджандармерии, капитан в неё же всадил обойму своего «парабеллума». Кюбельваген полыхнул оранжево-чёрным пламенем, из него вывалился водитель, объятый огнём.

У шлагбаума «хорьх» на мгновение застыл, Савушкин тут же бросился к убитому унтеру и выхватил из его скрюченных пальцев давешнюю бумагу, Костенко же, вслед за капитаном выпрыгнув из машины, живо поднял тяжёлое бревно, окрашенное в чёрно-белые полосы — и тотчас же машина разведчиков со старшиной и капитаном на подножке рванула от аэродрома.

Как только «хорьх» нырнул в густой орешник, справа и слева подступивший к дороге — позади раздался тяжёлый, утробно-глухой взрыв, Савушкину заложило уши, он почувствовал, как по затылку, спине и плечам могуче ударила тугая волна тёплого воздуха.

— Лейтенант, стоп! — Как только «хорьх» остановился, капитан и Костенко заскочили внутрь, и машина тотчас рванула с места. Савушкин, выдохнув, промолвил: — Вот тебе, бабушка, и Юрьев день…. Называется, разжились бензинчиком….

— Товарищ капитан, а что за бумага? — поинтересовался Котёночкин.

— Ща гляну. Самому жутко любопытно, — ответил Савушкин и углубился в чтение. И чем дольше читал — тем выражение его лица становилось всё менее и менее жизнерадостным.

— Что пишут? — полюбопытствовал Костенко.

Савушкин тяжело выдохнул.

— Пишут, что мы приехали. Расшифровали нас немцы. — И вслух перевёл шесть строк, набранных готическим шрифтом: — Внимание всем чинам фельджандармерии командования «Словакия»! Разыскивается группа русских диверсантов из пяти человек на автомобиле «хорьх» модели восемьсот тридцать бэ-ка, бежевый кабриолет. Разыскиваемые могут быть одеты в форму и представляться чинами организации Тодта, в званиях гауптман, обер-лейтенант, обер-фельдфебель, унтер-фельдфебель, ефрейтор. Направляются в Брюнн, вариант — в Будапешт или Прессбург. Возраст от двадцати до тридцати лет, рост средний, особых примет нет. Документы и командировочные предписания подлинные. Особо опасны, при задержании следует проявлять чрезвычайную осторожность. При невозможности задержания — ликвидировать на месте. Командир батальона фельджандармерии группы «Словакия» полковник Краузе. — помолчав, Савушкин добавил: — О так от, малята…. Съездили в Нитру, называется…Похоже, тот поручик из Скалите нас продал немцам оптом и незадорого, мне его взгляд тогда очень не понравился… Надо менять шкуры и колёса!

Костенко вопросительно посмотрел на капитана. Савушкин едва заметно улыбнулся.

— Не, ну не прямо сейчас. Давай хоть до шоссе на Битчу доберемся, здесь, в лесу, мы вряд ли что путное найдём. Да и наследили мы изрядно, надо подальше от этого аэродрома отъехать, мы им сорок тонн бензина по ветру пустили, такое нам не простят…. — И снова улыбнулся, уже по-мальчишески широко. Затем, так же быстро погасив улыбку, продолжил: — Сейчас нас начнут ловить не разжиревшие и обленившиеся тыловики, а ярые и ражие ягд-команды. Профессионалы. И вот так вот запросто их положить, как этих, — Савушкин кивнул назад, — фельджандармов — у нас уже не получится. Есть большая вероятность, что вообще не удастся уйти живыми — так что надо к этому быть готовыми и сильно не переживать по этому поводу. Как тот давешний дед, бывший штабс-капитан Энгельгард. Он знал, что погибнет — и спокойно пошёл на это ради нас. Он был настоящий русский солдат — и погиб, как солдат. — помолчав, Савушкин добавил: — Всё, едем к шоссе.

Костенко произнёс негромко:

— Так може лучше до повстанцев? Нам тут до Жилины — километров двадцать, от силы….

Савушкин покачал головой.

— Не ждал от тебя, Олег, таких слов….

Старшина ответил:

— А шо такое? Я ж просто спросил!

— Хорошо. Объясню. Мы не знаем, какие силы немцев сосредотачиваются в так называемой «охранной зоне» на западе Словакии — в Тренчине, Пештянах, Трнаве, Нитре…. Нам надо это выяснить. Захватом документов или допросом «языка». И сообщить об этом в центр. Только после этого мы можем уйти на территорию восстания или воспользоваться помощью нашего человека в Правно. И ни секундой раньше, сержант Костенко!

— А шо я? Я готов! — ответил старшина.

— Тогда рули к шоссе. Если судить по карте, в пяти верстах на запад там есть мост над притоком Вага, вот у этого мостика мы и устроим засаду. Гони!

Глава восьмая

Где лучше всего спрятать дубовый лист? В лесу — при условии, что лес не хвойный…

— Вон этот мостик, — указал старшине Савушкин.

— Бачу. Машину в кусты? — спросил водитель.

— Погоди. Останови на мостике… Есть одна мысль.

Через несколько минут «хорьх» разведчиков остановился аккурат посреди небольшого деревянного моста, возведённого над почти пересохшим, по летнему времени, ручьём, через триста метров впадавшим в Ваг.

— Так, хлопцы, теперь всё ценное из машины! Относите недалеко, лучше всего — вон в те кусты. — И капитан указал на заросли орешника. Добавив: — Не тормозим, выгружаемся в темпе вальса!

— Товарищ капитан, какой будет план? — спросил у Савушкина лейтенант, вытащивший из салона коробку с сухпайком и подтащивший её к обочине.

— Машину подготовим к взрыву. Как только подъедет немецкий грузовик или легковая, и её пассажиры полезут в брошенный кабриолет — подрываем наш «хорьх», чем отвлекаем внимание немцев. Которых ружейно-пулеметным огнем и отправляем к предкам. Машину берём себе. Годится такой план, лейтенант?

— Годится. Но я бы внёс уточнение, если вы не против.

— Ну?

— Немцев хорошо бы взять в плен, чтобы раздеть. Вы сами говорили — надо сменить шкуры…

— Согласен. Если будет к тому возможность. Всё, Володя, не до рассусоливаний, волоки коробку!

Через десять минут «хорьх» был полностью разгружен, под его бак была установлена мина, от взрывателя которой в заросли орешника Некрасов протянул натяжной шнур. Разведчики заняли позицию и затаились.

Оглядев своё воинство, капитан спросил у Костенко:

— Олег, ты канистру под мину подложил?

— А як же ж! Бахне так, что и в Битче, и в Жилине услышат, а мост сгорит начисто!

— Хорошо. — кивнул Савушкин. И продолжил: — Да, чуть не забыл — всем снять пауков с рукава! Мы больше не Тодт. — Повернувшись к снайперу, поинтересовался:

— Витя, у тебя сколько патронов ещё осталось?

— Хватит. Штук триста точно, — буркнул Некрасов.

Савушкин хотел что-то сказать радисту — но тут из-за поворота показалась немецкая военная крытая повозка, запряжённая парой першеронов. За ней показалась ещё одна, потом ещё…. Небольшой обоз в пять пароконных фургонов вытянулся на шоссе.

— В машину не полезут? — обеспокоенно спросил лейтенант.

— Полезут — взорвём. — Ответил Савушкин.

— Вхолостую выйдет….

Капитан согласно кивнул.

— Вхолостую. А как иначе? — И уже остальным: — Так, хлопцы, приготовится к бою! Как только кто-то из фрицев полезет в «хорьх» — Некрасов, дёргаешь за шнур, остальные открывают огонь. Женя, твоя вторая повозка, Олег, ты по третьей, лейтенант — по четвертой. Я по замыкающей. К бою!

Но стрелять не пришлось. Пожилые немецкие возчики, в мешковато сидящей на них форме, по виду — изрядно пожившие дядьки за сорок — опасливо косясь на «хорьх», осторожно объехали его стороной. Крестьяне, подумал Савушкин, привыкли от всего непонятного и посему опасного держатся подальше, тем более — от шикарного кабриолета с немецкими военными номерами, брошенного посреди шоссе на мосту. Что ж, на этот раз эта их врождённая крестьянская осторожность спасла этим обозным дядькам жизнь…

Солнце уже поднялось к зениту — а дорога оставалась довольно пустынной. Немцев на грузовике, ради которых разведчики и устроили это представление — не было; изредка через мост проезжали повозки словацких крестьян, промелькнула полудюжина велосипедистов, тесной группкой спешащих куда-то, неторопливо прошествовала процессия пожилых тёток с необъятными корзинами — скорее всего, с базара… И все эти люди, опасливо озираясь, обходили «хорьх», держась как можно дальше от чужой и непонятной машины. Савушкин уже раз двадцать похвалил осторожность и удивительную честность словаков — но хотелось бы уже увидеть немцев, желательно пятерых-шестерых, среднего роста и комплекции, на каком-нибудь неброском авто, которые бы живо заинтересовались брошенной посреди моста машиной организации Тодта… А их всё не было.

— Как будто и войны нет… — мечтательно произнёс Котёночкин.

— Володя, не расслабляйся. — строго бросил капитан.

— А я что? Я ничего… Просто уже два часа тут загораем, и ни немцев, ни повстанцев, одни мирные обыватели…. Так и забудешь, что на войне!

Савушкин про себя вздохнул. Забудешь тут… На юго-востоке что-то едва слышно погромыхивало — то ли гроза в горах, то ли немцы лупят по Жилине из лёгких гаубиц… Не разобрать. Но вряд ли это гроза… Стоп!

— Все слышат? — обратился Савушкин к разведчикам.

Бойцы внимательно вслушались в стрекочущую солнечную тишину.

— Кажись, чую… — первым нарушил молчание Костенко.

— И я. Вроде грузовик с гор. — Вполголоса сказал лейтенант.

— «Блитц». — коротко бросил Некрасов.

Савушкин кивнул.

— Он. Его дизелёк я ещё в Варшаве запомнил. И подвывания эти… Приготовится к бою!

Через пару минут справа из-за поворота выехал «опель блитц», отчего-то в бежево-серо-жёлтом камуфляжном окрасе, без тента. В кузове виднелось несколько голов в кепи и пилотках. Савушкин про себя выдохнул — наконец-то!

Немцы остановились у моста, метров десять не доехав до «хорьха»; из кабины выпрыгнул офицер, из кузова посыпались солдаты. Савушкин присвистнул — на всех немцах были горжеты фельджандармерии. Вот уж воистину — на ловца и зверь бежит…

— Витя, готов?

— Всегда готов. — Негромко буркнул Некрасов.

— Как только откроют двери — тяни!

— Понял.

Долго ждать не пришлось. Офицер фельджандармерии, подойдя к «хорьху» и сверившись с какими-то записями в своем блокноте — махнул рукой своим зольдатам и взялся рукой за ручку двери. Некрасов тут же рванул на себя натяжной шнур — и немедленно над «хорьхом» громыхнул взрыв, разметавший половину фельджандармов.

— Огонь! — скомандовал Савушкин и, вскинув свой «парабеллум», стал стрелять по оставшимся стоять немцам. Справа и слева от него загрохотал ружейно-пулемётный огонь — разведчики не экономили на патронах.

Когда на мосту вокруг полыхающего «хорьха» не осталось никого, кто бы подавал признаки жизни — Савушкин скомандовал:

— К машине!

Разведчики ринулись к «блитцу». Подбежав первым к месту побоища, Савушкин, во-первых, пересчитал тела жандармов — их оказалось восемь, включая разорванного на части офицера — во-вторых, с прискорбием осознал, что использовать форму убиенных фельджандармов не получится — их кителя и куртки чернели на глазах, быстро пропитывались кровью, хлещущей из многочисленных ран.

— Некрасов, Котёночкин — проверить немцев! Костенко, Строганов — тащите наше барахло в «блитц»! — Сам же капитан направился к кабине грузовика — осмотреться и выяснить, годен ли «опель» к дальнейшей эксплуатации.

Кабина грузовика не пострадала, мотор продолжал пыхтеть на холостых. Зер гут! Савушкин вскочил на подножку и глянул в кузов. Отлично! С паршивой овцы хоть шерсти клок! И¸ обернувшись к лейтенанту, скомандовал:

— Котёночкин, Некрасов — соберите ошейники, оружие и амуницию, кепи и пилотки! — В кузове «блитца» грудой лежали пятнистые плащ-палатки павших в бою фельджандармов. Форма — не форма, а спрятать под этими палатками чехословацкие мундиры разведчиков было можно. Наверх выпустить горжеты, плюс кепи и пилотки — чем не фельджандармы? Реальной проверки им, конечно, не выдержать, но на первый взгляд за группу жандармов, следующих к месту назначения, они сойти вполне в состоянии. А этого сейчас более чем достаточно!

Лейтенант со снайпером подтащили к грузовику ворох снятого с немцев барахла — винтовок, портупей с кобурами, полевых сумок, жандармских горжетов, головных уборов, каких-то кусков рукавов — и Котёночкин виновато доложил:

— Товарищ капитан, там двое… Живы.

Твою ж мать! Савушкин про себя выругался. Чёртов гуманист! Вслух же спросил:

— Что ты предлагаешь?

— Перевязать и оставить. Раны не смертельные. Их свои скоро подберут…

Савушкин чуть было не вспылил — но в последний миг остановил поток готовых вырваться изо рта матюгов. И, вздохнув, ответил:

— Добро. У тебя с Витей пять минут. — Погрузка имущества где-то столько времени и займёт, время проявить милосердие есть — так почему бы его не проявить? Савушкин вздохнул и махнул рукой.

Резкий, как удар кнута, пистолетный выстрел грянул, когда капитан со старшиной и радистом заканчивали грузить в кузов «блитца» своё имущество. Все трое мгновенно рухнули на землю, выхватив пистолеты — но других выстрелов не последовало. Лишь оседал на полотно шоссе лейтенант, схватившись за живот…

Чёрт! Савушкин вскочил и бросился к своему заместителю. Того уже подхватил Некрасов, и, бережно придерживая, лихорадочно расстёгивал китель.

— Некрасов, что?

— Лейтенант вон того ефрейтора перевязывал… А тот пистолет под курткой прятал… Я у него этот «вальтер» из рук выбил, да уже поздно… — и снайпер виновато кивнул на расплывающееся по кителю Котёночкина багровое пятно.

— Лейтенанта в кузов! Живо! — На перевязку не было времени, мост уже горел, ещё две-три минуты — и проехать по нему будет нельзя. Подбежавшие старшина и радист подхватили Котёночкина и втроём живо поволокли его к «блитцу».

— Костенко, за руль! Накинь плащ-палатку и одень пилотку с ошейником! — скомандовал капитан, и, глянув, как уложили лейтенанта — тоже выдернул из груды барахла пятнистую плащ-палатку и кепи.

Наскоро нацепив личины фельджандармов, Савушкин со старшиной вскочили в кабину — и тут же «блитц», мощно газанув и выпустив густой сизый клуб солярового дыма, рванул на мост, уже наполовину охваченный яростно гудящим пламенем, пожирающим останки «хорьха» и деревянные конструкции моста. Понятное дело, лето, жара, плюс сто литров бензина… «Опель» проскочил мост — хотя пламя и успело лизнуть его борт и задние скаты, к счастью, без особого ущерба.

— Товарищ капитан, куда? — спросил Костенко, не отвлекаясь от дороги.

— Пока прямо, сейчас гляну карту. Найду это чёртово Нитранское Правно….

Помолчав минуту, Костенко осторожно поинтересовался:

— С лейтенантом… что?

Капитан тяжело вздохнул.

— Будем его спасать, пока это возможно. До упора. Ну а если не получится…. Ты сам всё понимаешь. Да и он тоже…

Старшина, как можно деликатнее, произнёс:

— В живот ранение…

— Видел. Это значит, что у нас есть максимум шесть часов. — помолчав, Савушкин бросил: — Всё, не отвлекай меня. — И, развернув карту, принялся тщательно её изучать. Поиски были недолги и, судя по удовлетворенному выдоху капитана — с положительным результатом.

— Нашли, товарищ капитан? — поинтересовался Костенко.

— Нашел. Недалеко тут. Сейчас свернем налево, выедем в Раецкую долину, доедем до отрогов Малой Фатры, перевалим хребет — и мы в Нитранском Правно. По карте где-то сто двадцать километров. Часа за три управимся.

— Это если нас не остановят… — вполголоса произнёс старшина. И добавил: — Бензин вроде е, указатель показывает на три четверти бака.

Капитан кивнул.

— Ключевой момент — если нас не остановят. Но мы вроде как фельджандармы, може, и пронесет, тем более — военного значения эта местность не имеет, межгорная котловина, и ничего больше… Чёрт, чуть не забыл! — С этими словами капитан обернулся назад, отодвинул форточку заднего стекла и громко спросил:

— Хлопцы, как там лейтенант?

Некрасов ответил:

— Без сознания. Ранение слепое. Наощупь — задет кишечник. Кровь мы остановили, три пакета извели. Пульс редкий, но сильный. Сердце в норме. Нужна операция и антисептики. Иначе не вытащить…

— Принято. Через три часа будем на месте, там попробуем найти врача. Пока завернитесь в плащ-палатки, выпустите поверх ошейники жандармские. И пилотки оденьте!

— Есть. Сделаем.

— Товарищ капитан, немцы. Нагоняем колонну пехоты. — Вполголоса доложил Костенко.

Савушкин кивнул.

— Прими влево. Пехота — что наша, что немецкая — не больно любит уступать машинам. Не будем их зря раздражать….

Пока Костенко осторожно, на второй передаче, обгонял пехотный батальон на марше — Савушкин внимательно рассматривал его через стекло своей двери. Да-а-а, тотальники…. Большинству бойцов хорошо за сорок, еле тянут кишки, на весь батальон — два миномёта и пара «дверных колотушек», как немцы называют свои устаревшие еще два года назад противотанковые тридцатисемимиллиметровки. На фронте их уже давно не видать, а тут, в тылу, с ними ещё воюют… Но батальон полнокровный. В четыре сотни штыков, не меньше, пусть даже и тотальников. Всё равно это немцы, а с немцами шутки плохи…

За последовавший за обгоном батальона час немцев на пути им больше не встречалось — лишь иногда повозки словаков, пешеходы поодиночке или маленькими группами, велосипедисты. Правильно говорил Котёночкин, как будто и войны никакой нет….

Костенко, вглядываясь в горизонт, севшим голосом вдруг произнёс:

— Приехали….

— Что там?

— КПП.

Капитан всмотрелся в горизонт. Примерно в километре по пути следования он увидел грузовик, стоящий на обочине, а рядом с ним — два мотоцикла.

— Чё-то не похоже. Шлагбаума не вижу, и людей нет… — с сомнением произнёс Савушкин.

— Сейчас вылезут из кустов. Командуйте, товарищ капитан, пусть хлопцы приготовятся…

— Не спеши поперёк батьки в пекло, старшина. Не похоже это на КПП, как-то этот «ман» криво стоит, не по-немецки….

Когда до камуфлированной пятитонки осталось менее ста метров — Савушкин понял, что вызвало в нём настороженность: грузовик был весь изрешечён пулевыми отверстиями, лобовое стекло и окна кабины разбиты вдребезги, вокруг «мана» лежало несколько трупов в немецком обмундировании, и такие же трупы находились в колясках мотоциклов.

— Это не КПП. Это засада… — вполголоса произнёс Савушкин. И скомандовал: — Давай-ка прибавь ходу!

Старшина нажал на акселератор, и «блитц» разведчиков пролетел место засады на максимальной скорости. Впрочем, судя по тому, что Савушкин успел рассмотреть, расстреляли этот конвой повстанцы явно не только что и даже не сегодня — лица убитых почернели на солнце, как обычно происходит на второй-третий день с момента смерти — так что их группе судьба расстрелянных пассажиров «мана» и мотоциклистов не угрожала. Но бережёного, как говориться, и Бог бережёт — поэтому Савушкин скомандовал водителю:

— Скорости не снижать!

— Есть не снижать, — ответил Костенко. И спросил: — Товарищ капитан, мы теперь кто? — В голосе старшины явно слышалась тревога. Ещё бы, подумал Савушкин, тут поневоле охренеешь…

— Не знаю, Олег. Пока фельджандармы, но, похоже, пора становится повстанцами. Главное — этот момент не проскочить, а то решать это будут уже за нас — и не в нашу пользу….

Глава девятая

О плюсах и минусах безвластия…

Дорога в горах — это почти всегда серпантин; грунтовка на Нитранске Правно не была исключением. Впрочем, шлях был досмотрен, ухожен и, судя по всему, содержался в образцовом порядке — так что «блитц» разведчиков даже в гору бодро шел на третьей передаче, ну а вниз катился вообще на четвертой. Что ни говори, а словаки за своими дорогами следят, несмотря на войну и прочие неприятности…

Савушкин обернулся назад.

— Хлопцы, что там лейтенант?

Некрасов угрюмо бросил:

— Плох. Бредит. Температура, судя по всему…. Можем не довезти.

Савушкин про себя тяжело вздохнул. Вслух же преувеличенно бодро произнёс:

— Довезём! Тут десять километров осталось, притом вниз! Через пятнадцать минут будем на месте!

— Ну, дай-то Бог…. — Некрасов решительно не хотел разделять оптимизма командира.

Костенко, прикипев к рулю, тем не менее, спросил у капитана:

— Куда мы едем — есть яка больница, чи медпункт?

Савушкин вздохнул.

— Та бис його знае… Должен быть. Городок на пятнадцать тысяч населения, врачи должны быть, хоть какие-то…

— А чья там власть?

— Олег, рули! Я знаю не больше твоего. Приедем — побачим…

Вскоре появились первые домики Нитранского Правно. Савушкин бросил старшине:

— Сбавь скорость!

Так, нужна улица Млынска. Шлях шёл вдоль спускающегося с гор бурного потока, реки — не реки, но довольно полноводного ручья. На каких обычно мельницы и ставят…. Тут глаза Савушкина наткнулись на табличку на калитке капитального каменного дома в полтора этажа — Mlynská ulica. Отлично! Осталось лишь найти мельницу…

А вот и она, кажись… Капитан повернулся к старшине.

— Олег, как думаешь, вон та халабуда у реки — может быть мельницей?

Костенко, всмотревшись в здание, уверенно ответил:

— А як же ж! Вона и е!

— Тогда подруливай к дому и тормози.

Костенко остановил «блитц» у самой калитки, под пышными акациями. Савушкин выпрыгнул из кабины, и, обернувшись к кузову, вполголоса произнёс:

— Пока сидите, оружие наизготовку! — После чего подошёл к калитке и нажал на кнопку звонка.

Через пару минут на крыльце показался дородный мужчина в необъятной вязаной кофте, полосатых пижамных штанах и кожаных сандалетах на босу ногу.

– Čo potrebuješ?[47]

Савушкин, ничего не ответив, махнул ему рукой — дескать, подойди поближе, не кричать же… Дородный дядька спустился с крыльца и не спеша подошёл к калитке. Когда до хозяина дома осталось чуть больше метра — капитан произнёс вполголоса:

— Мы ищем дорогу на Мартин.

Вся важность с лица хозяина мельницы как ветром сдуло. Растерянно и запинаясь, от ответил:

— Тут такей нема, але есть цеста на Братиславу…. Вы з Руско?

— А вы Йожеф Пастуха, мельник?

— Ано… Да, это я. — Преодолев растерянность, хозяин мельницы спросил: — А сколко вас ест?

Савушкин усмехнулся. Экий любопытный дядька…

— Может быть, вы позволите войти?

— Ано, ано… Заходьте. Осправедльнуемся… прошу прощения, давно руско не слыхал… Да, проходите.

Зайдя во двор, Савушкин, отрицательно мотнув головой на приглашающий в дом жест мельника, спросил:

— В городе есть хирург? Доктор?

Пастуха пожал плечами.

— Ано. Через два дома живе. Доктор Михальчик. Хирург и… как буде в руско? Радиолог? Рентген?

Савушкин кивнул.

— Я понял. Можно его позвать? Срочно. С инструментом и лекарствами. У нас в машине раненый. Пулевое ранение в живот. — Савушкин старался говорить медленно, но видно было, как мучительно трудно понимал его речь мельник. Тем не менее, кивнув — дескать, понял — он ответил:

— Моментальне… Сейчас. — повернувшись к входной двери, крикнул: — Моника!

Из дверей выпорхнула девушка в белом переднике, по виду — прислуга. Пастуха хозяйским тоном ей приказал:

— Monica, beh na pana Michalchika. Pozvite ho k nám. S nástrojmi a liekmi.[48]

— Dobre, pán Jozsef! — С этими словами горничная — или кем она там числилась в доме у мельника? — упорхнула на улицу.

Мельник, оглядевшись вокруг, промолвил:

— Несить ваш раненый в дом. Сейчас придет пан Ладислав, будет глядеть…

Савушкин молча кивнул, вернулся к машине и скомандовал:

— Хлопцы, лейтенанта в хату!

Пока разведчики осторожно переносили лейтенанта в дом и устраивали его на хозяйском диване, при деятельном участии самого хозяина — в дверях появился доктор, пожилой, под шестьдесят, сухопарый невысокий дядька со щегольской испанской бородкой, в бежевом сюртуке и с внушительным саквояжем в руках. Савушкин про себя усмехнулся, вспомнив пана Арциховского с Жолибожа — один в один! За доктором почтительно следовала давешняя Моника — видно было, что девушке страшно любопытно и жутко хочется присутствовать при дальнейшем развитии событий. Но мельник хозяйским жестом приказал ей покинуть дом — что барышня и исполнила, успев, правда, раз пять напоследок оглянутся.

Доктор, молча кивнув хозяину и настороженно обведя взглядом прочую публику — увидев раненого, решительно направился к нему. Некрасов быстро подставил пану Михальчику стул — тот лишь едва заметно кивнул, и, указав на перевязанный живот лейтенант, сухо бросил:

— Toto musí byť odstránené.[49]

Савушкин приказал снайперу:

— Витя, сними повязку!

Некрасов живо размотал бинт, постаравшись как можно более деликатно отодрать присохший к ране кровавый ком ваты. Лейтенант застонал — доктор тут же наклонился к ране.

Несколько минут, пока пан Михальчик молча изучал ситуацию — в доме висела тишина. Наконец, доктор поднял голову и, тяжело вздохнув, произнёс:

— Guľka musí byť okamžite odstránená.[50]

Савушкин, обращаясь к хозяину дома, спросил:

— Пан Пастуха, он может это сделать прямо тут? — Мельник перевёл вопрос доктору. Тот, покачав головой, ответил:

— Nežiaduce. Nemáme však čas. Potrebujeme čisté uteráky, horúcu vodu, svetlo.[51]

Неожиданно Савушкин понял, что понимает доктора без переводчика. И приказал своим:

— Хлопцы, живо мостырим операционную, тащим горячую воду, полотенца. Пан Пастуха, — обратился он к хозяину, — Выдайте ребятам всё, что велит доктор, и включите свет.

Через несколько минут импровизированная операционная была готова, Костенко вызвался быть ассистентом доктора, мотивируя это тем, что в мае прошлого года зашивал живот командиру вообще без всяких докторов — Савушкин с этим согласился.

Хирург, набрав в шприц жидкость из трех ампул — объяснил Савушкину, интуитивно поняв, что он тут главный:

— Nevyžaduje sa celková anestézia. Guľka nie je hlboká. Urobme lokálnu anestéziu. — Капитан молча кивнул. Тут его полномочия командира заканчивались — главным действующим лицом становился хирург….

После укола и врач, и Костенко отправились в ванную, тщательно, несколько раз вымыли руки с мылом, одели перчатки и повязки на лицо — и уже в таком виде вернулись в гостиную, к раненому. Разведчики уважительно расступились — оставаясь, впрочем, поблизости от операционного стола.

Операция заняла минут сорок — доктор аккуратно вскрыл брюшную полость, жестом велев старшине убрать лишнюю кровь, пальцами вошёл в кишечник, несколько раз приказал Костенко подать инструменты — и, наконец, извлёк пулю, продемонстрировав её публике; затем долго копался в кишках, что-то зашивал, что-то резал, какие-то ошмётки кровавой плоти выбрасывал в услужливо подставляемый радистом поддон — и, несколькими ловкими стежками заштопав живот лейтенанта, выдохнул:

— Hotový! Teraz všetko závisí iba od Pána Boha…[52]

Ну, Бог так Бог, тут не поспоришь… Савушкин, повернувшись к Пастухе, спросил вполголоса:

— Нам надо заплатить?

Доктор не стал дожидаться перевода, а, покачав головой, произнёс:

— Páni z Ruska? Ruština zadarmo. — Савушкин понял, что не только он начал без переводчика понимать по-словацки — по ходу, и доктор начал понимать по-русски…. То, что операция для русских бесплатно — это хорошо, но вот как быть дальше с лейтенантом? Савушкин спросил у мельника:

— Пан Пастуха, а дальше нам как с раненым быть?

Мельник добросовестно перевел, выслушал довольно пространный монолог доктора и ответил капитану:

— Сказать кратко — два неделя лежат. Двенадцать часа ниц не пит, не ест. Пан Михальчик будет каждый день приходить, наблюдать. Смотреть рана. Завтра принесет глюкоза лить в кровь. И завтра можно вода. Через два неделя ваш коллега или будет танцеват, или умрот.

Ого! Ничего себе дилемма…. Хотя доктор прав — сейчас всё зависит от организма лейтенанта. Ну и от воли господа Бога, понятное дело…

Доктор собрал в саквояж свой инструмент, ещё раз осмотрел рану Котёночкина, махнул Костенко — дескать, перевязывай! — после чего, церемонно откланявшись, покинул дом мельника.

Савушкин тут же решил взять в оборот мельника — в конце концов, надо же знать обстановку?

— Пан Пастуха, чья власть в городе?

Пожилой толстяк с недоумением пожал плечами.

— Не могу сказать просто. Была президент монсеньор Тисо. Тераз то неясне… В Батяванах, то тридесят километр на юг — нова влада. Партизанты. В Пьештяны — глинкова гарда и немцы. У нас был приматор з Братиславы — зьехал три дни. — Подумав, мельник добавил, разведя руками: — Ниякой влады нема.

Савушкин кивнул. Всё ясно, обычное дело для такого времени. Что ж, имеет смысл затаится — пока ситуация не прояснится…. Капитан спросил у хозяина:

— Мы можем поставить в укрытие наш грузовик?

Пастуха кивнул.

— Ано. Загнать камьон в овин для пшеница. Там ест место.

Савушкин бросил старшине:

— Олег, поставь «блитц» в овин. Только не переломай там ничего!

— Есть! — Костенко тут же поднялся с кресла, в котором расположился после перевязки лейтенанта, и направился на улицу.

— Товарищ капитан, а нам что делать? — поинтересовался радист.

— Включай рацию. Надо послушать эфир, да и сводка скоро.

— Передавать что-нибудь будем?

— Нет. Ничего важного у нас нет, незачем рисковать быть запеленгованными. Некрасов, что лейтенант? — повернулся Савушкин к снайперу, сидящему у изголовья Котёночкина.

— Спит. Дыхание ровное. Пульс в норме.

— Хорошо. Осмотри дом и участок, определи пути отхода — мало ли что….

— Есть! — И снайпер отправился на улицу вслед за старшиной.

Тем временем Строганов, включив рацию и настроив на какую-то волну, позвал Савушкина:

— Товарищ капитан, идите, послушайте! Тут немцы что-то гергечут, може, что важное?

Савушкин взял в руки наушники, прислушался, чуть подкрутил верньер для точности настройки. Ага, переговоры каких-то немецких штабов… Очень хорошо!

Впрочем, скоро он понял, что ничего хорошего в эфире нет. Штаб какого-то «Дортмунда» обсуждал с вышестоящим корреспондентом, обзывавшим себя «Касселем», окружение нашего кавалерийского корпуса. Судя по переговорам — где-то в районе Дуклинского перевала. В разговоре постоянно мелькали «Russische Kavallerie», «unsere Panzer» и «Panzergrenadier greift an» вдобавок к «Ясло», «Дукля» и «Прешов». Хреново…

— Что там, товарищ капитан? — с любопытством спросил Строганов.

— А ничего хорошего. Наши, похоже, пытаются пробиться на помощь восстанию, рвутся к Дуклинскому перевалу, чтобы выйти к Прешову. Ввели в прорыв кавкорпус. Немцы его отрезали и теперь наши казачки бьются в окружении. Правда, и немцы нервничают, боятся, что кавалерия наша прорвется в долину Топли, к Бардееву, и ждут не дождутся каких-то подкреплений. Такие вот дела…

— А далеко это — Прешов?

Тут в разговор вмешался мельник, внимательно вслушивавшийся в диалог разведчиков.

— Далеко. Два сто километр. На восток. И есчо горы….

Савушкин кивнул в подтверждение.

— Далеко. Наши пока за Карпатами.

— Ну так у немцев тут войск почти что и нет, може, прорвутся? — С надеждой спросил радист.

— Это тут нет. Да и то… Все же какие-то есть. А там фронт. Настоящий. И немцы настоящие. Армейская группа «Хейнрици». Одних танковых дивизий — три штуки, правда, танков у них не густо. Тем не менее… Ладно, Женя, покрути ещё, поищи словаков. Надо ж знать, на каком мы свете…

— А вы по-словацки поймёте?

Савушкин усмехнулся.

— Я — нет. Ну то есть почти нет. А вот наш хозяин, если ты успел заметить — словак.

Строганов молча склонился к верньерам и через минуту доложил:

— Какая-то словацкая радиостанция.

Савушкин жестом пригласил хозяина к рации. Тот подошёл, взят протянутые радистом наушники и вопросительно посмотрел на капитана.

— Послушайте, пан Пастуха. Может быть, услышите что-то интересное…

Мельник неловко насунул на голову наушники, вслушался в эфир — и отрицательно покачал головой.

— То Прага. Радио протекторат Богемия и Моравия….

Савушкин вздохнул. Ладно, не судьба. И, оборотясь к радисту, приказал:

— Тогда ищи наших. Через пару минут будет вечерняя сводка. Ну а потом дождись сеанса связи и прими, если будут, указания Баранова.

— Сделаю. Сводку на громкую вывести?

Савушкин молча кивнул. Строганов опять прильнул к верньерам, что-то долго крутил, настраивал, перещёлкивал выключатели — и, наконец, с довольным видом изрёк:

— Сделал. Будет, как во дворце культуры на первое мая…

Капитан устало опустился на кресло, вытянул ноги и приготовился слушать Левитана. Который не заставил себя долго ждать, после позывных огласив мирный дом правненского мельника своим торжественно-стальным голосом:

— От Советского информбюро. Сводка за пятнадцатое сентября тысяча девятьсот сорок четвертого года.

В течение пятнадцатого сентября севернее Праги наши войска совместно с частями первой польской армии с упорными боями продвигались вперёд и овладели населёнными пунктами Рыня, Бялобжеги, Александрув, Изабелин, Станиславув, Чарна Струга, Марки, Гродзиск, Бялоленка, Аннополь, Таргувек.

Южнее города Санок наши войска овладели городом Лиско и населёнными пунктами Плонна, Бжозовец, Лукове, Дзюрдзюв, Гочев, Угерце, Руденка, Без-Михова и железнодорожной станцией Угерце.

В Северной Трансильвании наши войска, действуя совместно с румынскими войсками, овладели городом и железнодорожной станцией Топлица, а также с боями заняли более сорока других населённых пунктов, в том числе крупные населённые пункты Совата, Шиклод, Кибед, Мадьярошь, Макфалва, Вадаш, Хавадтэ, Бордошью и железнодорожные станции Совата, Кибед, Чок, Эрдэ-Сент-Дьэрдь…На других участках фронта — поиски разведчиков; в ряде пунктов шли бои местного значения.

Дальше — про всякие подбитые танки и сбитые немецкие самолёты и прочую беллетристику об успешных налетах наших бомбардировщиков — Савушкин слушать уже не стал. Главное — наши вошли в предместье Варшавы, Прагу. А это значит — они попытаются прорваться на помощь гибнущему восстанию! Только вот прорвутся ли… Савушкин вспомнил повстанцев Жолибожа — и у него защемило сердце. Мальчишки, необученные, плохо вооруженные… Устоят ли они, когда немцы придут в их район? И как долго устоят?

Тут в дом вошёл Костенко и доложил:

— «Блитца» уладковав. Бензина в баке литров пятьдесят, так що йихаты можно. — Услышав голос Левитана, вещающего об успехах авиации Северного флота, спросил: — Шо там, на фронте?

Савушкин ответил:

— Наши в Варшаве. Правда, пока на правом берегу, в Праге.

Костенко махнул рукой.

— Переправятся. Лишь бы повстанцы хочь якись плацдарм на берегу зайнялы….

Капитан тяжело вздохнул.

— Об чём и речь. Когда мы отъезжали — весь берег с мостами был немецким…

Костенко не успел ответить — в дом ворвался Некрасов и, прямо с порога, бросил:

— Немцы в городе!

Глава десятая

Предателей не любит никто — даже те, кому они служат…

— Далеко?

— Метрах в пятистах ниже. Там какая-то площадь, на ней.

— Много?

— Три повозки, на них человек пять. — Некрасов, на мгновение задумавшись, утвердительно добавил: — Точно пять.

Савушкин удивлённо присвистнул.

— Повозки?

Некрасов развёл руками.

— Шо бачив. Пароконные, армейские. Може, какие тыловики…

— Что они делали?

Некрасов пожал плечами.

— Да я сразу к вам, не стал дожидаться.

Савушкин кивнул.

— Принято. — И, обернувшись к радисту, бросил: — Женя, сворачивай рацию и в кусты на берегу. Если вместо нас увидишь немцев — уходи по берегу в лес. И дальше на восток, к Вагу. Там повстанцы.

Радист, указав на диван, спросил:

— А лейтенант?

— Лейтенант останется здесь. — поворотившись к хозяину дома, Савушкин промолвил: — Пан Пастуха, это ваш племянник, у него брюшной тиф. Тифус — если немцы будут спрашивать.

Мельник кивнул.

— Розумем. То ест мой сыновец з Мартина, у он брушны тифус.

— Всё верно. Грузовик вам в овин поставили три дня назад немецкие фельджандармы. — И, повернувшись к своим разведчикам, бросил: — Мы втроём — на площадь. Олег, возьми в «блитце» две винтовки и патронов сотню, и два автомата с магазинами.

— Есть!

Через пару минут трое разведчиков, пригнувшись, по берегу ручья направились вниз, к площади, стараясь держатся поближе к урезу воды и норовя передвигаться лишь в гуще прибрежных кустов. Наконец, добравшись до последнего перед площадью дома, они залегли за насыпью, во время паводков долженствующую оберегать городок от разлива талых вод. Площадь лежала перед ними, как на ладони.

Понаблюдав пять минут за немцами, расположившимися со своими повозками напротив входа в костёл — Савушкин поймал себя на мысли, что что-то здесь явно не то. Немцы были не похожи на немцев — повозки стояли вразнобой, криво и косо, перед какими-то лошадями стояли брезентовые вёдра с водой, перед какими-то — нет, одна повозка была вообще распряжена, и пара гнедых, бывших её движущей силой, вяло хрустели небрежно набросанным перед ними сеном… Немцы, шнырявшие вокруг повозок, были какие-то грязные, неухоженные, в поношенном, выцветшем, а кое-где и просто рваном обмундировании, в стоптанных и рваных, заросших грязью, сапогах…. Чёрт знает, что. Это даже не тыловики вермахта, даже не штрафники, это вообще… И тут Савушкин услышал, как один из «немцев» прокричал своим коллегам, выйдя из дверей костёла:

— Хлопци, швидче сюды!

Твою ж мать! Украинцы!

— Костенко, слышал?

Старшина кивнул.

— Чув. Галицаи. Я таких вже бачив. Бачитэ, на ливом рукави, пид орлом? Лэвик жовты? — От переполнявшей его ненависти старшина, не заметив этого, полностью перешёл на украинский.

Савушкин всмотрелся в форму «немцев» — точно, у четверых из них на рукаве был нашит опознавательный знак дивизии СС «Галичина». Пятый, ожидавший коллег у входа в костёл, стоял к разведчикам правым боком — но, судя по всему, тоже был украинцем и однополчанином остальных эсэсовцев.

Галичане, оставив на повозках свои винтовки, ломанулись на зов своего коллеги.

— Костенко, что они забыли в церкви? — Озадаченно спросил капитан у старшины.

— Точно не молиться. Грабить будут. — Уверенно ответил Костенко.

И действительно, не прошло и пяти минут — как вся давешняя пятёрка вышла из дверей костёла, перегруженная всякого рода церковным имуществом — какими-то серебряными чашами, подсвечниками, окладами икон, мешками с чем-то металлически позвякивающим; у последнего в руках была какая-то здоровенная, метр на полтора, картина в массивной и, похоже, тоже серебряной раме. Савушкин про себя вздохнул — ну ты подумай, костёл грабят, ничего святого! — и шёпотом скомандовал своим:

— Цели по часовой, Некрасов заигрывающий, твой — с картиной! Мой унтер с мешком, в него не стрелять! — И выдержав трехсекундную паузу, бросил: — Огонь!

Прогремел хлёсткий винтовочный залп, двое галичан тут же повалились на брусчатку, остальные, на мгновение остолбенев, бросили добычу и метнулись к повозкам, на которых лежали их винтовки. Но добраться до них не успели — грянул второй залп, а поскольку промахнуться с пятидесяти метров было бы мудрено — всех эсэсовцев настигли пули разведчиков, хотя унтер, которому капитан прострелил обе ноги — всё же успел ухватится за борт одного из фургонов, но на большее у него сил уже не хватило…

Разведчики подошли к эсэсовцам. Четверо не подавали признаков жизни, унтер, хоть и без сознания, но был ещё жив — грудь тяжело вздымалась, изо рта рвалось хриплое дыхание. Кровь пульсирующе, толчками, била из раны на правом бедре, и, судя по всему, жить унтеру осталось максимум минут пять, от силы семь — с перебитой артерией больше не протянуть…

— Витя, забери у коня воду! — Некрасов подхватил брезентовое ведро и выплеснул остатки воды из него на унтера. Тот захрипел, открыл глаза — и тотчас застонал.

Савушкин кивнул.

— Верю. Больно. Поэтому давай так — ты отвечаешь на мои вопросы, я колю тебе морфин. Хорошо и правильно отвечаешь — умираешь легко и без мучений. Плохо отвечаешь или молчишь — умираешь тяжело и очень больно. Выбирай!

Унтер, посмотрев на Савушкина так, что тому на мгновение стало не по себе — ответил:

— Нэ розумию…. По-российску….

— Товарищ капитан, дайтэ мэни, — попросил Костенко.

— Нет, Олег, бесполезно. Это идейный. Вколи ему морфин и пусть отходит к своим…

Унтер, переведя взгляд сочащихся кровью глаз на старшину — спросил:

— Звидкиль?

Костенко, пожав плечами, ответил:

— З Фастова. А що?

— А я з Чорткива… з-пид Терэбовли… биля Тэрнопиля… — Унтер тяжело сглотнул, и продолжил: — У самого Серэта… биля моста…була моя хата… Нечипоренко я, Васыль…. Тэж, як и ты, украинэць…

Костенко отрицательно покачал головой.

— Ни. Це я — украинэць. А ты эсэсовец.

Унтер хотел что-то возразить — но лишь вяло шевельнул рукой. И продолжил — с каждым словом говоря всё тише:

— Цэ вжэ нэ важно… Як скинчицца вийна… Як що будэшь у Чорткиве… Маму мою…. Нечипоренко Галину Олександровну… пошукай. Як знайдэшь — то ось цэ ий пэрэдай…. — И унтер, из последних сил сняв с шеи крестик на чёрном кожаном шнурке — протянул его Костенко. И. уже впадая в забытьё, прохрипел: — Був Васыль — и нэма Васыля… — Рука его с крестиком безжизненно упала на грудь.

Старшина осторожно извлёк крестик из пальцев унтера, протёр его и положил в карман. Савушкин, ничего по этому поводу не сказав, произнёс:

— Всё, грузим хлопцев на подводы! Их в лесу перебили повстанцы, а нас здесь не было.

Некрасов, указав на трофеи убитых эсэсовцев, спросил:

— А барахло церковное куда?

— Здесь оставим. Словаки разберутся….

Через несколько минут небольшой обоз прогрохотал по брусчатке главной улицы Нитранского Правно на север и скрылся в густых зарослях акаций и падуба, начинавшихся сразу за мостиком на краю города. А спустя час, в уже наступивших сумерках, трое молчаливых мужчин в старой чехословацкой военной форме, увешанные оружием и ранцами, пробравшись по зарослям ивняка вдоль реки, вошли в дом мельника — чем немало обрадовали укрывшегося за мельницей сержанта Строганова.

— Слава Богу, вы вернулись! А то на площади стреляли, уже темно, а вы всё не появляетесь, я уже собрался бечь…

— Это всегда успеется. — Усмехнулся Савушкин. И добавил: — Пока сидим тут, надо всю эту заваруху переждать. Хотя… Пан Пастуха, — обратился капитан к хозяину дома, — Тут поблизости гарнизоны словацкой армии какие-нибудь есть?

— Что ест «гарнизоны»? — Не понял мельник.

— Военные, армия. — Пояснил Савушкин.

Пастуха кивнул.

— Ест. В Батяванах — болшие склады амуниция, пушки и гуфометы… То есть винтовки и пулеметы по-руско. Патроны. Очень много! И там фабрика. Обув. Таксамо вельки склады. — Помолчав, добавил: — В Пьештяны — болшой аэродром. Там бил пулк авионов ческословенскей арматы… Сто авион! Тераз меней, но много. Каждий ден летает десят, два десят авион…

Савушкин кивнул, и, достав из планшета карту — принялся её изучать.

— Товарищ капитан, шо шукаетэ? — Поинтересовался Костенко.

— Шляхи зносин, как говорят в Белоруссии. Дороги, идущие к этим Батяванам.

— Склады?

— Они. Калибр у немцев и словаков одинаковый, и патроны те же. Стало быть, немцы арсенал в Батяванах по-любому захотят заграбастать. Плюс склады обувной фабрики — бачив, какие худые сапоги были у тех галичан? Обувь — штука для войны не менее нужная, чем патроны. Батяваны — городок вокруг обувной фабрики. И сейчас в этих Батяванах партизаны, если хозяин, — и Савушкин кивнул на Пастуху, — нам не врёт… Что значит — немцы будут подтягивать туда свои части. Из Тренчина, скорее всего. И мы, если хорошенько поищем — сможем там найти нужного нам немца. Штабного офицера с портфелем…. Так что сегодня валимся спать, завтра днюем, а в ночь выходим. Вот сюда. — И Савушкин ткнул карандашом в точку на карте.

— Ба-нов-це-над-бебра-во-ю… — с трудом прочёл старшина и почесал затылок: — Ни хрена себе! Километров сорок! Это всю ночь идти, да ещё через горы!

Савушкин вздохнул.

— Ехать не получится. Мы не знаем, кто тут контролирует дороги. Попадём, как кур в ощип… А под этими Бановцами, судя по карте, есть пару отличных мест для засады. Сейчас спать, завтра приведем себя в Божеский вид, отдохнём — и в ночь в путь. Доберемся до места, переднюем, определимся с местом засады — а вечерком выйдем на промысел…. Глядишь, кого и упромыслим. — помолчав, продолжил: — А сейчас всем спать. Кроме радиста, который идёт бдить на улицу. Женя, — повернулся Савушкин к Строганову: — разбудишь меня через час. Я вон на топчанчике прилягу.

Радист молча кивнул, взял винтовку и вышел из дома. Капитан обернулся к мельнику:

— Пан Пастуха, где мои солдаты могут поспать? Я лягу тут, на втором диване, если вы не возражаете. А ребятам надо выспаться…

Хозяин кивнул в глубину дома.

— За кухня два комнаты. Жили мои сыны. Тераз пусто, сыны в войску… были.

— В какой армии? — осторожно спросил Савушкин.

— Были в ческословенска армата, потом в словацкая. В России. Прошлый год пропал. Плен или где — не вем….

— А как зовут сыновей?

— Марек и Бронислав. Пастухи… Ближенцы.

— Близнецы? — уточнил капитан.

— Так, так. Близнецы. Были в рыхлой дивизии… Бистрой. Пропали Миус-фронт…

Савушкин вздохнул.

— Ничего обещать не могу, но попробую запросить Москву. Может, и найдутся, словаков на нашу сторону много перешло, сейчас из них целый корпус сформировали. Может, и ваши близнецы сейчас на Дукле воюют… А вы, пан Пастуха, откуда русский знаете?

Мельник грустно улыбнулся.

— Я не знаю, я толко немножко понимаю… Плен. Киев. В ту войну… Три годы. Потом ческословенски корпус, Сибир. Потом Владивосток. Остался Америка, работал Чикаго, бойня. Где скотина делают мясо. Десат лет. Приехал Правно, купил мельница. Сыны были уже болшой, не узнал… — И мельник смахнул что-то с глаз.

Савушкин прикинул в уме — сынам уже лет по тридцать, не меньше. Точно не рядовые….

— А кто они по званию?

Пастуха пожал плечами.

— Были далейслужачий поддостоик. Я не знаю, как это руско. Они служили армата, и остались.

— Сверхсрочники. У нас это называется «сверхсрочнослужащие». — Помолчав, Савушкин добавил: — Я спрошу. Может быть, что-то прояснится…. А кто эта Моника?

— Дочь соседка. Убирает у меня, готовит. Я старий и сейчас очен много работать на мельница. Сентябр. Урожай убрали.

Слава Богу! Савушкина совсем не радовала перспектива круглосуточного присутствия в доме молодой девахи. Которая будет слишком много знать уже через сутки и из-за которой возможны проблемы в коллективе… Вслух же капитан произнёс:

— Пан Пастуха, я, с вашего позволения, прилягу. Очень устал…

— Так, так! — Замахал руками мельник. — Кладитес. Или будете что-то кушат?

О! Хорошая мысль! У него ведь, почитай что, сутки маковой росинки во рту не было… Савушкин устало улыбнулся.

— Да, поесть не мешало бы.

— Тогда просим на кухня.

Войдя на кухню, Савушкин обнаружил за столом своих бойцов — с немалым аппетитом орудующих ложками над своими тарелками. Посреди стола стояло большое фаянсовое блюдо с чем-то до жути ароматным — от исходящих от блюда запахов у Савушкина в буквальном смысле слова закружилась голова. Капитан без лишних слов взял из стопки чистую тарелку и наложил себе изрядную порцию каких-то тушёных овощей с мясом. Однако, похоже, эта Моника знает своё дело туго…

Утолив первый голод, Савушкин оборотился к старшине, вытирающему хлебом свою тарелку:

— Олег, что ты думаешь об этих галичанах?

Костенко пожал плечами.

— А шо я должен об них думать? Предатели. Гниды.

— Я не об этом. Я ведь до войны бывал в западной Украине — Сокаль, Ковель, Перемышль… Там же ж на всех перекрестках распятия стоят, все в рушниках…. В каждой хате — иконостас, а на церковные праздники такие крёстные ходы, как у нас демонстрации на Первое мая… А эти — костёл ограбили. Вот как так-то?

Костенко махнул рукой.

— Тварюки. Та и не верующие они, так, пыжатся друг перед другом… Напоказ их вера. Униаты, одно слово….

— В смысле — униаты? Я был в их церквях, там всё по православному чину…

— Униаты — то и не православные, и не католики, шось между… А на самом деле — не верят они ни в якого бога. Главное у них — это нажиться, набить свою хату барахлом, а сундуки — сукнами да бархатами… Нема у них истинной веры. Такой, шоб под пули… Мы ось з вами в бога шибко не веруем — а костёл грабить не пошли. И даже мысли такой не було. А воны одразу пишлы до костёлу грабить. Я ж говорю, гниды….

— А крестик все же взял… — Савушкин не удержался от того, чтобы не поддеть своего старшину.

— Взяв. И як що доживу до победы — то в цей Чорткив заиду. И найду ту Галину Александровну Нечипоренко. И хреста того ей передам. — Помолчав, Костенко продолжил: — Як був вон, цэй Васыль, живы — був нам враг. А зараз вин вже далэко… А матка будэ чэкаты… До смерти будэ. Бо той её сын. Дурны та скаженны — сын. Предав Родину, пийшов в СС, воевав з намы — да. Но матка його ни в чим не повинна.

Савушкин кивнул.

— Согласен. Ты прав. — И, после небольшой паузы, добавил: — А теперь — спать. Вторым на пост заступлю я, потом разбужу тебя, Некрасов. Тут тихо и покойно, но бдительность никто не отменял. В тихом омуте, как известно, черти водятся…

Глава одиннадцатая

Расставанье — маленькая смерть…

— Костенко, что лейтенант?

Старшина, хлопочущий у изголовья Котёночкина, бодро доложил:

— В сознании. Просит пить.

Савушкин глянул на часы. Ого! Уже полвосьмого утра! Нормально его накрыло…

— Уже можно. Я сейчас сам принесу. — Выйдя на кухню, капитан отлил из бидона для питьевой воды полулитровую кружку и подошёл к раненому.

Да-а-а, вид у его заместителя был не ахти — бледный, щёки впали, под глазами — чёрные круги… Неважно. Но вслух капитан преувеличенно бодро произнёс:

— Ого, смотри, какой бодрячок! Давай, я тебя напою….

Лейтенант пил жадно, проливая воду, стараясь за раз напиться за всё то время, что был без сознания. Когда кружка опустела — он пробормотал хриплым срывающимся голосом:

— Обуза… я теперь….

Савушкин кивнул.

— Не без этого. Но к счастью ты у своих. И у нас нет причины куда-то бежать, бросив тебя на произвол судьбы. Так что считай, что ты в санатории — недельку полежишь, ранение заживёт, и дальше всё по плану.

Лейтенант с трудом оглядел гостиную, в которой лежал.

— А… где мы?

— В Нитранском Правно. Это город. Слышишь, шум за окном? Это река Нитра, правда, здесь она скорее ручей.

— А… дом?

— Мельника Йожефа Пастухи.

Лейтенант помолчал, что-то мучительно пытаясь вспомнить, затем, через силу улыбнувшись, промолвил:

— Да, помню… В радиограмме было…. А мы… уже в западной Словакии?

Савушкин удовлетворенно кивнул.

— Так и запишем — память восстановлена. — Усмехнувшись, добавил: — Тут той Словакии — соплёй перешибешь, утром она восточная, вечером — уже западная, а с севера на юг за час можно всю проехать.

— А кто… в городе?

Савушкин почесал затылок.

— Если брать по факту — то властью можем объявить себя мы. Повстанцев тут нет, немцев нет, законные власти прежнего правительства три дня, как салом пятки смазали. Единственная организованная вооруженная сила — наша группа. Но, как ты сам понимаешь, власть мы брать не будем — у нас другая задача… — помолчав, капитан продолжил: — Так вот, по поводу задачи. Сегодня мы приводим себя в порядок, а в ночь уходим на шоссе из Тренчина в Батяваны. По которому предполагается движение немецких войск и штабных автомобилей.

Лейтенант молча кивнул. Савушкин продолжил:

— Тебя оставим тут. На попечение пана Пастухи и его очаровательной соседки Моники. Дня три-четыре нас не будет — за это время, я очень надеюсь, ты оклемаешься.

— Я… постараюсь.

— Постарайся. Если мы добудем нужные сведения — то снимемся и двинем на восток. К Банска-Бистрице. Там центр восстания. Если нет — повторим поиск.

— А… машина? У нас есть?

— Те немцы, один из которых тебя подстрелил — были на «блитце». Ты должен помнить.

Лейтенант кивнул.

— Да. Припоминаю.

— Ну вот на нём и двинемся. Расстояние тут детские, пару часов — и мы в Банской.

Лейтенант едва слышно пробормотал бескровными губами:

— Я посплю… товарищ капитан…. Сил пока маловато….

Савушкин пожал плечами.

— Спи, конечно! Мы постараемся тихэнько-тихэнько орудовать, а ты дрыхни. Сил набирайся. — И с этими словами отправился во двор, где хозяйственный Костенко замутил большую стирку с прожаркой обмундирования — благо, густые кусты акации напрочь скрывали от любознательных случайных прохожих подозрительное оживление во дворе доселе одинокого мельника. Оставались соседи — но Пастуха уверил Савушкина, что соседка справа, мать Моники, уже в курсе, что в доме мельника поселились повстанцы, а сосед слева, нотариус, вторую неделю как в отъезде, и, судя по обстановке — вряд ли скоро вернется.

Разведчики, облачённые в разнокалиберные одеяния, выданные хозяином дома на время большой стирки и, судя по всему, ранее принадлежащие сыновьям мельника — приводили в порядок амуницию и чистили оружие, пока в большом тазу на огне Костенко кипятил их форму. Понятное дело, не для блезиру — а чтобы избежать появления вшей, которые, как известно, горазды разносить всякую заразу… Тиф — это не та болезнь, которой можно пренебречь, Савушкин хорошо помнил вымершие от тифа хутора на Среднем Дону, которые они проходили зимой сорок третьего…

К обеду дом мельника навестил доктор Михальчик — который ввёл лейтенанту внутривенно сорок кубиков глюкозы, осмотрел его рану, проверил температуру — а заодно и пообедал; Савушкин на эту милую хитрость доктора лишь улыбнулся. Всё верно, операция была проведена бесплатно, так должен же хирург хоть как-то себя за неё вознаградить? Тем более — мельник по случаю неожиданных гостей купил баранью тушу, Моника приготовила из неё отменнейший гуляш — так почему бы доктору и не разделить с ними трапезу?

После обеда Савушкин на пару с радистом тщательно изучили радиоэфир на предмет добычи информации. Немцы, надо отдать им должное, чётко соблюдали режим секретности в эфире, кухню дома мельника в основном заполняла морзянка донесений и редкие передачи радио Праги, Будапешта и бравурные марши из Берлина. Иногда долетали переговоры варшавских повстанцев, открытым текстом гонящих в эфир требования о помощи, эпизодически — какие-то куски сообщений по-английски, от кого и кому — Бог весть… Спустя два часа Савушкин, наконец, нашел, что искал — переговоры каких-то немецких штабов в районе Батяван — и прилип к наушникам. Жестом попросив у Скуратова карандаш и бумагу — что-то быстро записал, зачеркнул, снова записал — и, наконец, вздохнув, отвалился от радиостанции.

— Ну, кажется, что-то проясняется. Немцы шифруют все свои сообщения, но, слава Богу, у них тут сборная солянка, им приходится кое-что открытым текстом давать, да и о радиодисциплине эти немецкие союзники ничего не слышали.

— И что говорят? — спросил радист.

— А то, Женя, что немцы стянули на направлении Жьяр-Зволен всё, что можно. Эсэсовцев из панцергренадерской дивизии «Хорст Вессель» — кстати, что это за хреновина, ты о ней когда-нибудь слышал? И я ничего… Плюс какие-то боевые группы дивизии СС «Галичина» — мы с этими давеча пообщались… Вроде как есть ещё какие-то части из хорватов, боснийский мусульман… Там трудно разобрать, тот немецкий, на котором говорят эти черти — очень мало похож на тот, на котором говорят немцы… Общая задача всего этого эсэсовского винегрета — взять Батяваны и двигаться на Жьяр. Какие-никакие, а всё ж сведения — вечером с гор отправим донесение Баранову. Но без языка нам всё равно никак…

— Понятно. Тогда я соберу рацию, раз больше она не нужна?

— Собирай. И сам собирайся. Дорога впереди дальняя…

К вечеру разведчики, вновь оборотившись в повстанцев и навьючив на себя всё необходимое снаряжение — собрались в доме. Савушкин, критично оглядев своё воинство, промолвил:

— Так, хлопцы, обстановка следующая. Немцы, судя по их переговорам по радио, охватывают Батяваны с севера и северо-запада. Движение их колонн по шоссе Тренчин-Батяваны и Нитра-Жьяр. Завтра утром нам надо добраться до Бановце-над Бебравой и залечь там в засаде. Цель вы знаете — штабной офицер и его документы. Пять минут покурить и оправится — и выходим.

Старшина спросил настороженно:

— Вчетвером?

Савушкин кивнул.

— Вчетвером. Лейтенанта поручим хозяину дома. Он дядька воевавший, понимает ситуацию. Плюс Моника… Что, как вы понимаете, сильно повысит скорость выздоровления лейтенанта. — После этих слов, махнув бойцам, де, готовьтесь к выходу — Савушкин подошёл к своему заместителю.

Лейтенант выглядел уже получше, щёки немного порозовели, чёрные круги под глазами почти исчезли — что очевидно говорило о положительной динамике, как это принято называть у медиков.

— Ну что, Володя, мы отчаливаем. Жди нас через три-четыре дня, постарайся к нашему возвращению вернутся в строй.

— А если… не вернётесь?

Савушкин на мгновение помрачнел, но затем, улыбнувшись, ответил:

— Вернёмся! — Помолчав, добавил: — Ты всё равно в ближайшие две недели по всем докторским законам нетранспортабельный. Так что лежи и набирайся сил, пущай дырка в животе затянется, с ней ты точно не ходок. Хотя доктор сказал, что через две недели будешь танцевать!

Котёночкин едва заметно усмехнулся.

— Ранение в живот. Сепсис в половине случаев.

— Знаю. Доктор Михальчик считает, что удалось избежать. В крайнем случае у него есть спирт, йод и карболка, а если что — то и стрептоцид наготове. Не дрейфь!

— Не буду. Пистолет мой… пусть будет рядом.

Савушкин кивнул.

— Конечно. Сейчас. — Пошуровав в груде амуниции, лежащей за креслом, капитан достал «вальтер», проверил обойму, поставил на предохранитель — и протянул его лейтенанту. — Держи, спрячь под подушку. Не стоит нервировать хозяина… — помолчав, продолжил: — Сегодня суббота, шестнадцатое. Значит, мы вернемся во вторник, девятнадцатого. В крайнем случае — двадцатого, в среду. Очень надеюсь, что к этому времени ты уже сможешь самостоятельно доковылять до нашего «блитца», ну а там мы тебя в него просто закинем. Поедешь, как в плацкарте! Ну всё, бывай здоров, жди нас!

Но ни девятнадцатого, ни двадцатого, ни двадцать первого сентября разведчики в дом мельника Йожефа Пастухи не вернулись…

Глава двенадцатая

Но как-то раз в дожди осенние, в чужой стране, в чужом краю…

— Может бить, я включу вам радио? У меня есть радио. Купил в Нитра в тридесят пятый год. Очен хороший!

— А разве у вас его не конфисковали?

— Что ест конфи…скали?

— Ну, не забрали? Власти?

Хозяин отрицательно покачал головой.

— Не. Толко поставили пломба… Не крутить. Толко радио Братислава и Берлин. Но тераз…. Я зниму пломба.

Лейтенант, неловко опершись о валик дивана, привстал, взял в руку шикарную, чёрного дерева с серебряными инкрустациями, палку, специально принесенную ему хирургом Михальчиком — и, с трудом ковыляя, потянулся в столовую, где в углу под кружевной салфеткой притаился шикарный, в массивном футляре из полированного кедра, радиоприёмник «телефункен».

Мельник включил радио, оборвал висящую на медной проволоке, охватывающей верньер настройки частот, пломбу — и пригласил Котёночкина сесть в кресло рядом с радиоприёмником.

На коротких волнах творился сущий ад: переговоры штабов накладывались друг на друга, все свободные частоты забивала морзянка, кто-то орал по-польски «На помоц! На помоц!», немецкие хладнокровные рапорта, как в калейдоскопе, сменяли целеуказания, звучащие по-русски, на них накладывались специфические венгерские команды… Чёрт те что, в общем.

Котёночкин посмотрел на часы — однако, половина восьмого, время сеанса связи… Надо послушать эфир, вдруг? Лейтенант покрутил верньер, установил частоту, на которой работал Строганов, и с затаённой надеждой вслушался в эфир. Ничего…. Только едва слышное потрескивание в динамике. Мёртвая тишина… Воистину мёртвая. Сегодня уже двадцать второе сентября. Группа должна была два дня, как вернутся. Не вернулась. И, похоже на то, что уже не вернется никогда — тишина на их рабочей частоте говорила об этом лучше всяких слов…

Лейтенант в отчаянии взялся за верньер, чтобы покинуть безнадежно молчащую частоту — как вдруг из динамика радиоприёмника раздался щелчок. Котёночкин одёрнул руку — и услышал голос ефрейтора Кравченко:

— Штефан, ответьте Баранову. Штефан, ответьте Баранову. Штефан, ответьте Баранову. Штефан, ответьте Баранову. Штефан, ответьте Баранову…

Но Штефан не отзывался. Котёночкин тяжело вздохнул — видно, и в Центре понимают, что рация группы молчит третий день подряд не просто так. Раньше они хоть раз в день выходили в эфир, если не было никакой информации — Строганов просто давал подтверждение, квитанцию, как это называют радисты — отбивал ключом три буквы. Дескать, мы живы, мы вас услышали, работаем, будет что-то новое — доложим, а пока вот вам квитанция в подтверждение. А теперь всё. Больше этих квитанций не будет… Разведгруппа капитана Савушкина ушла в небо. Как множество других их коллег — не оставив после себя ничего…. И он теперь один. Один в чужой стране, калека, не способный даже пробраться к своим.

Холодок пробежал по спине лейтенанта. Он повернулся к хозяину дома.

— Пан Пастуха, я хочу вас попросить перенести мою постель в одну из комнат, что… что занимали наши ребята. — Про себя Котёночкин добавил, что тогда он будет намного ближе к двери на задний двор, который спускается к речке — в случае чего ему будет куда сподручнее покинуть дом мельника…

Хозяин удивлённо спросил:

— Для чего? А когда они вернутся?

Котёночкин тяжело вздохнул:

— Они уже не вернутся. Никогда…

Пастуха отрицательно покачал головой.

— Не надо бежать… торопить. Спешно. Они хотели вернуться уторок. Днес пьяток. Пятница руско. Шест дни их нема. То не ест катастрофа. Они придут. Они не могут не прийти. Они руски солдат. — Помолчав, добавил: — Моника постелет диван комната Марко. Он бил свободны.

— Спасибо, пан Пастуха.

— Йожеф. Пусть буде просто Йожеф. Я старий, но хочу быть млоды. — И мельник улыбнулся. Внезапно улыбка исчезла с его лица, он настороженно прислушался к звукам, доносящимся со двора, осторожно повернул голову к двери — и облегчённо выдохнул. Котёночкин посмотрел туда, куда глядел хозяин — и чуть не закричал от радости: на пороге стояли капитан Савушкин с Некрасовым и Костенко. Жутко грязные, вымокшие до нитки, серые от усталости — но живые! Лейтенант, на миг забыв о ранении, подхватился бежать к дверям — но тут же рухнул в кресло от резкой боли в животе, хозяин же мельницы живо засеменил навстречу разведчикам.

Котёночкин, пересилив боль, все же встал. Трое. Почему их трое? Не успев ничего спросить, лишь взглянув в глаза Савушкина — лейтенант всё понял, и лишь спросил:

— Хоть похоронили?

Капитан тяжело вздохнул.

— Похоронили. Как смогли…

Лейтенант скорбно помолчал, а затем промолвил вполголоса:

— Ну хоть вы живы…

Костенко обречённо махнул рукой.

— Хиба то жизнь?

Лейтенант, чуя недоброе, спросил:

— И рация тоже?

Некрасов кивнул.

— Вместе с Женей…

Капитан, с трудом распутав узлы на груди, стащил со спины вещмешок, положил сверху портупею с кобурой — и устало промолвил:

— Володя, мы двое суток не спали, крошки во рту не было…. Давай мы придём в себя, хоть что-то закинем в топку — и я тебе всё расскажу.

— Да, конечно. Я подожду….

Впрочем, долго ждать лейтенанту не пришлось. Разведчики довольно быстро умылись, переоделись в давешние куртки и брюки сыновей Пастухи, мгновенно смели со стола всё, что выставил на него хлебосольный мельник — каравай хлеба, ломоть ветчины, миску маринованных овощей, полкруга овечьего сыра и ещё утром запечённые Моникой груши с мёдом — которыми девушка планировала взбодрить лейтенанта. В завершении трапезы капитан достал фляжку со спиртом, молча разлил по рюмкам содержимое. Встал, тяжело вздохнул и вполголоса произнёс:

— Ну что, хлопцы, помянем Женю. Царствие ему небесное и земля пухом, как говорится… — Обернувшись к лейтенанту, добавил: — Володя, давай к нам. Пить тебе пока вроде не стоит, я так, на дне, пару капель плеснул.

Котёночкин проковылял к столу, взял в руки рюмку — в которой, как и сказал капитан, плескалось на самом дне несколько грамм спирта.

Не чокаясь, разведчики выпили. Помолчали. Капитан, осторожно поставив свою рюмку на стол, негромко сказал:

— Всем отдыхать.

Костенко спросил:

— Товарищ капитан, а обмундировка наша? Може, всё ж постираем? Чи на выброс?

Савушкин махнул рукой.

— Там нечего уже стирать. Рваньё. Ты сам всё бачив. Я свой китель глянул — он уже по швам расползся… Всё, капут. Если пан Пастуха не будет возражать — переходим на гражданскую форму одежды его сынов. Первым дежурю я, кого разбудить на смену — решу через час. Всё, отбой!

Некрасов и Костенко вышли из столовой. Лейтенант же, усевшись в кресле так, чтобы не тревожить рану, произнёс:

— Ты обещал рассказать.

Савушкин кивнул.

— Расскажу. Тем более — всё равно час не спать. — Помолчав, продолжил: — Дошли мы до этого Бановце, в общем, без особых проблем. Через хребет я решил не ломится — всё же ночь, пусть и лунная — обошли горный массив по краю, просёлками, держа по левую руку шоссе Жилина-Нитра. Близко к дороге не подходили, но в пределах видимости держали. Где-то в три ночи прошли какой-то замок, красивый до чёртиков. Прям как из сказки про маркиза Карабаса…. — Савушкин вздохнул. — К утру добрались до Бебравы — узенькая такая речка, но довольно бурная, хоть сейчас и осень…. Передневали. В общем, всё шло штатно, как и планировали. Ночью пошли на шоссе, выбрали участок поглуше, в распадке, залегли. Движение там, хоть и ночью, активное, в среднем каждые пять-семь минут. Но… Одиночных машин не было, только колонны — ну а куда они нам… Так что в первую ночь ничего путного словить нам не удалось — и я решил, отоспавшись, выйти на поиск днём, ну, не совсем днём — под вечер. В надежде, что немцы бдительность ослабят и одиночную машину мы всё же дождёмся. Дождались… — Капитан вздохнул. — Где-то часов в восемь, уже начало темнеть — появилась одиночная «шкода суперб». Знатное такое возидло….

Лейтенант кивнул.

— Да, видел в Варшаве. Хорошая машина…

— Хорошая…. Явно не обер-лейтенант какой-нибудь едет, помню, тогда я подумал… Шёл этот «суперб» бодро, километров пятьдесят в час — так что Некрасову пришлось два раза стрелять, попервоначалу он по колёсам не попал… Вторым выстрелом переднее правое все же попортил — начала «шкода» вилять, а скорость приличная — ушла под откос. Едва мы успели подбежать — она и полыхнула, водитель успел выскочить, пассажира уже мы вытаскивали… Оказался штурмбанфюрер из штаба Хефле.

— А кто это — Хефле?

— Обергруппенфюрер, командир наших крестничков, дивизии СС «Галичина», и по совместительству — шеф карательной операции в Словакии.

— Так был же вроде этот… как его… Готлиб Бергер? В бумагах у начфина того вроде как он фигурировал?

— Был. Неделю, как уволили — не справился. А этот чёрт, похоже, справляется… Так вот, пассажиром оказался штурмбанфюрер — это майор на армейские звания. И ситуация — «шкода» полыхает, в канаве водитель без сознания — его Костенко прикладом успокоил — и что нам было делать? Я планировал пассажира допросить на месте, и, в зависимости от того, что он нам скажет — решить, что с ним делать дальше. А тут… В общем, поволокли мы его с собой. А он ещё, как на грех, ногу подвернул — так что мы его буквально на руках до леса тащили…. А ещё не стемнело — мы, как на ладони… Минут десять где-то играли роль идеальных мишеней. Но в тот раз всё же Бог уберёг… В общем, добрались до леска благополучно. Ну и я сразу штурмбанфюрера этого опрашивать взялся. Много чего любопытного он нам поведал — после того, как я пообещал ему жизнь сохранить. — Савушкин налил себе в кружку сидра из кувшина, заботливо приготовленного всё той же Моникой, сделал пару глотков — и продолжил: — Хороший компот… Освежает. В общем, ехал этот эсэсовский чин в Пештяны, на аэродром, который в понедельник авиация повстанцев разнесла в клочья.

— А у повстанцев есть авиация? — Изумился Котёночкин.

Капитан пожал плечами.

— Сам охренел. Но майор этот уверенно об этом говорил, как о достоверном факте. Его из Тренчина, где сейчас штаб карателей, отправили удостоверится, велики ли потери — дежурный по аэродрому доложил, де тридцать шесть самолётов прямо на стоянках сожжено.

— Немецких? — Живо спросил лейтенант.

Савушкин махнул рукой.

— Если бы… Словацких. Там дислоцировался полк истребителей — или эскадрилья, в общем, какая-то «лётка» — на сто девятых «мессерах», их словацкое командование против союзников использовало. Американцы бомбят Вену и Будапешт с баз в Италии — вот их словаки и пытались несколько раз перехватить. Ну а сейчас там, по словам майора, полный аллес капут… Нет у словаков больше истребительной авиации. Хотя, похоже, немцы на неё особо и не рассчитывали. Этот штурмбан довольно равнодушно об этом говорил — сгорели и сгорели, хрен с ними, главное — к русским не перелетели, как остальные словацкие летуны… Он нам и состав группы «Словакия» разложил по полочкам — панцергренадерская дивизия «Татра» с севера, от Чадцы, и панцергренадерская дивизия СС «Хорст Вессель», из венгерских фольксдойче, от Нитры на восток — через неделю должны встретится у Банска-Бистрицы. За это время боевые группы дивизии «Галичина» должны очистить от повстанцев долины Нитры и Вага…Ну это у них такие планы…В общем, наговорил штурмбанфюрер на помилование — и я ему жизнь оставил. Привязали к буку, так, некрепко — чтоб часика через три смог развязаться — и двинулись к Бойнице. Это тот городок, возле которого мы замок на пути туда видели…

— В Центр успели доложить?

Савушкин кивнул.

— Одно утешение… Женя шифровку составил, отправил — и мы решили ночевать, потому что на самом деле дальше идти уже сил не было. Выбрали ельник погуще, и завалились спать. Откуда ж нам было знать, что немцы по нашему следу собак пустят…

— Собак?

— Собак. Как раз я дежурил, уже светало, часов шесть где-то было… Слышу — лай, километрах в трёх. Утро, слышимость отличная…. Сначала особого значения не придал, Словакия, сельский край, тут в каждом дворе по барбосу на цепи… А потом прислушался — и понял: не домашние это тузики лают. Несколько собак, свора. В мирное время решил бы, что охотники облаву затеяли, да где оно, мирное время… Ребят поднял, и мы бегом к Нитре — решили по воде уйти…

— Успели?

— Успели. Пришлось, правда, часа три против течения брести, вымотались вусмерть. До какого-то железнодорожного моста дошли — и решили какой-нибудь товарняк оседлать, какой на север идёт. И от собак спасение, и всяко быстрее, чем пешком… Да тут мы маху дали…

— В каком смысле?

— В прямом. Поезд прошёл где-то километров шесть — и въехал на какую-то большую станцию. Вагоны, вагоны, воинские эшелоны, пассажирские, народ мельтешит по путям, обходчики, грузчики, солдаты — в общем, не вылезти нам из вагона, хоть ты плачь. Решили ночи дожидаться — да оказалось без толку. Станция Превидза, как я по карте вычислил, узловая, фонари горят, как в мирное время — ну а чего им опасаться, глубокий тыл! — в общем, и ночью там выйти не удалось. На соседних путях воинский эшелон стал, платформы с тягачами артиллерийскими, у каждой — часовой. Ну куда тут вылазить? А наш эшелон стоит. Никуда не едет… Попали, как кур в ощип, в общем… Утром в среду — как раз Костенко дежурил — тронулись куда-то. Понятно, мы наготове, мало ли что… Оказалось — под загрузку. На элеватор наш эшелон подали. Мешки с мукой, целые терриконы… Неплохо так немцы словаков доят, в один вагон сорок тонн входит, а под погрузку стало их пятьдесят… Одним махом в Рейх две тысячи тонн пшеничной муки…В общем, решили мы с Костенко — раз уж нам так судьба распорядилась, то не допустим мы этого. А мука… Сам понимаешь. Грузчики все белые, вагоны — соответственно… Ну и мы под сурдинку — винтовки оставили в вагоне, только Женя рацию спрятал под перронным настилом, вместе с нашими сидорами… кителя наверх выпустили, поверх амуниции, за мешки взялись — и минут через пять нас было от грузчиков не отличить…. Пока то да сё — Олег мину поставил, взрыватель с задержкой на двенадцать часов, по максимуму… прям под буксу умудрился впихнуть…

— Так вы грузчиками прикинулись? — удивился лейтенант.

— Ну а кем же ещё? Я ж говорю, всё в муке… Правда, мы недолго мешки таскали — на третьем круге за водокачкой схоронились. Решили винтовки уже не брать, как Некрасов ни убивался — ты ж помнишь, как он свою Свету ценит — только Строганов рацию достал да мы сидора свои разобрали… Без винтовок и автоматов мы, считай, только наполовину бойцы — ну да ничего не поделаешь. Пистолет в такой ситуации — тоже оружие… Дождались, пока погрузка закончится и народ к проходной потянется — и с ними потихоньку на выход двинули. Благо, никто никаких пропусков там не проверял, так, вохра для порядка прошерстила мешки заплечные у пары человек на предмет выноса муки — да и отвалила. Ну мы и вышли со станции. А вот дальше… — И Савушкин тяжело вздохнул, отхлебнул сидра и продолжил: — Недалеко тут. Деревенька Правенец. Вчера вечером… Шли по лесной тропе, тихо было, я уж было решил, что так и до Пастухи доберёмся… Трое их было. Егеря. Что они там забыли — бес их сейчас разберёт…. Но явно не погулять вышли — винтовки держали наизготовку, и никаких тебе «Ире папире…». Думаю, связного партизанского поджидали. А тут мы… Нос к носу. Костенко — он первым шёл — успел в бурелом сигануть и «парабеллум» свой выхватить. А Женя…. Рацию он волок за плечами, мы её по очереди тащили, его черёд был… Она его и сгубила. Замешкался он — ну, может, на секунду, мешком с рацией за кусты зацепился… Две пули. Одна в бедро, вторая в шею. А третью рация приняла, когда уже Женя падать начал…. Пистолеты у нас — какой тут огневой бой… двоих, правда, мы положили — третий ушёл. Оно сучья трещали…. Мы к Жене — а уже всё: кровь из ран не идёт. Стало сердце…

— Там похоронили?

— Там, в лесу. Я отметку на карту нанёс, на всякий случай… И на буке у изголовья засечку сделал ножом, крест-на-крест. Для памяти и как ориентир…. Полчаса у нас ушло на всё про всё… И тут слышим — моторы мотоциклетные. От деревеньки. Немного, штуки три-четыре — но нам не по зубам. Пистолеты же… в общем, дали мы дёру назад, к реке — ну и от греха решили по воде на север идти, под берегом, там всюду кусты густо растут, можно, незамеченным, почитай что, километров десять пройти… Оторвались, короче. Днём решили в Правно не соваться, подождать до вечера.

Котёночкин, помолчав, спросил:

— У Жени остался кто?

Савушкин отрицательно качнул головой.

— Отец у него в тридцать шестом на пожаре погиб — пожарным работал на сормовском судостроительном… Мать в прошлом году — ну ты в курсе… А больше не было у него никого…Только мы. Мы были его семьёй. А теперь наша семья осиротела…

Глава тринадцатая

В путь, в путь, маленький зуав, труба зовёт…

— Значит, так, хлопцы. Связи с центром у нас нет, рации нет, радиста нет, плюс лейтенант нетранспортабельный. — Савушкин махнул рукой на Котёночкина, что-то попытавшегося на это возразить. И продолжил — Из чего делаю вывод: далее выполнять задание группа не в состоянии. Посему будем искать варианты эвакуации. Каковых два — либо к нашим в Польшу, либо к словацким повстанцам за Вельку Фатру¸ в долину Грона пробиваться…

— А наши далеко? — поинтересовался Некрасов.

— Триста пятьдесят километров на северо-восток.

Снайпер только присвистнул в ответ. Савушкин кивнул.

— Так точно. Шансов добраться нет — при отсутствии документов и прочего это будет изощрённый способ самоубийства… А это значит — надо пробиваться к Банска-Бистрице. До неё — если по карте — рукой подать, полста километров. Но через горы и боевые порядки немцев и всякой мутной швали — которая ещё хуже. Что делает преодоление этих пятидесяти километров… довольно проблематичным….

— На машине проскочим? — с надеждой спросил старшина.

Савушкин покачал головой.

— Маловероятно. Конечно, сколько сможем проехать — проедем, ну а дальше…. Дальше пешком.

Разведчики одновременно посмотрели на лейтенанта. Тот пожал плечами.

— А я что? Надо — пойду. Уже неделя прошла, швы затянулись….

Капитан отрицательно покачал головой.

— Нет, Володя. Ходок из тебя никакой. Я сегодня утром говорил с доктором Михальчиком — надо тебе ещё недельку полежать. И то…. По-хорошему, тебе надо бы отлежаться тут месячишко, чтобы хоть чуток быть годным к строевой, любая медкомиссия тебя сейчас спишет вчистую — но оставить тебя мы не можем: вчера какая-то банда устроила налёт на Гандлову, это местечко в двадцати километрах на юг. Доктору звонил его коллега — говорит, перевернули всё вверх дном, ограбили дома уважаемых горожан, искали партизан, приматора пытали так, что еле-еле жив остался… И таких диких боевых групп сейчас по нашу сторону хребта — полно. Не сегодня-завтра они в Правно это заявятся… В общем, оставить тебя мы не можем, но и тащить с собой до Банска-Бистрицы — тоже.

— Тогда как? — озадаченно спросил лейтенант.

— Тогда вот так. Завтра на рассвете снимаемся и едем на ту сторону Малой Фатры. Спускаемся в долину реки Турец, и движемся на юго-восток. Задача простая — просёлками, как можно незаметнее, добраться до Турчанского Теплице. Там нам надо будет обратиться к некоему Иржи Штроугалу — которого рекомендует пан Пастуха. Этот Иржи проведет нас в горы — на северо-восток от этого Теплице лежит хребет Велька Фатра. Там у пана Штроугала есть охотничий домик, который он построил на пару с паном Пастухой аккурат за год до войны, о его существовании даже его жена не знает. Вот там мы и отсидимся неделю-другую, пока лейтенант наш не придет в транспортабельное состояние. Такой план. Замечания, предложения? — обратился капитан к разведчикам.

— А в Банской этой? — спросил Некрасов.

— А там мы найдем штаб повстанцев, доложим о прибытии и попросим известить о нас Москву. Ну а там пусть уж отцы-командиры решают…. Тут вот что, — после небольшой паузы продолжил капитан: — у повстанцев есть как минимум пара аэродромов, куда наши доставляют грузы. Давешний штурмбан говорил, что де по сто самолётов за ночь садится — ну да это он со страху, понятно. Но самолёты летают. Транспортные. Из чего делаю вывод — группу нашу они вполне в состоянии вывезти на Большую землю.

— А если радиста с рацией пришлют и оставят? — настороженно спросил Костенко

Капитан развёл руками.

— Ничего не поделаешь, у нас тут война, а мы на ней — солдаты…. Но не думаю. Мы и так сделали больше, чем могли. — Повернувшись к лейтенанту, Савушкин добавил: — Володя, включай этот чудо-ящик, послушаем сводку. И нашу, и немецкую, ты, как мне тут пан Пастуха доложил, сделался заправским радиолюбителем…

Лейтенант молча кивнул и, опираясь на палку, подошёл к приёмнику. Довольно быстро Котёночкин нащупал волну, на которой обычно шли наши сводки — и жестом пригласил к радио разведчиков. Савушкин сел в кресло, лейтенант — на диван у приёмника, Некрасов с Костенко притащили с кухни табуретки и уселись поближе к динамику.

Вскоре зазвучал голос Левитана.

— От Советского Информбюро. В течение 25 сентября в западной и южной части Эстонии наши войска, развивая наступление, овладели уездным центром Эстонской ССР городом и портом Хапсалу, — и дальше пошло перечисление трудновыговариваемых эстонских городов, местечек, деревень и хуторов. Савушкин отодвинулся от приёмника, и, покачав головой, промолвил вполголоса:

— Плохой знак. Начали с Эстонии… — Тут Левитан упомянул город Санок, и капитан было несколько оживился, но тут же потух — вслед за десятком польских деревенек пошла обычная тягомотина про успехи Н-ской части и количестве сбитых самолётов и подбитых танков немцев.

Лейтенант осторожно произнёс:

— Может, не всё так плохо?

Савушкин махнул рукой.

— Десять дней назад в Прагу вошли. Уже должны были через Вислу переправится и спасти тех, кого ещё можно спасти… — помолчав, угрюмо добавил: — Давай главную квартиру фюрера.

Лейтенант молча кивнул и принялся колдовать с верньерами и кнопками настройки. Через пару минут столовую дома мельника заполнил торжественно-мрачный голос немецкого диктора.

Минут через пять старшина, глядя на помрачневшие лица Савушкина и его заместителя — осторожно спросил:

— Шо, всэ погано?

Капитан кивнул.

— Немцы отбили штурм Варшавы. Хвалятся, что положили на левом берегу, на Чернякуве и напротив Саской Кемпы, дивизию русских поляков…

— Русских поляков? Як то цэ? — Изумился старшина.

— Ну, наших, Войска Польского. Перечисляют трофеи… В общем, капут восстанию. — Савушкин горестно вздохнул. И с надеждой в голосе попросил лейтенанта: — Володя, полазь по эфиру, послушай, может, какие радиостанции повстанцев ещё живы?

После десяти минут безуспешных поисков лейтенант молча покачал головой. Савушкин кивнул.

— Ясно. А мы в тыл намылились… Отдыхать…. Герои войны, твою мать….

— Товарищ капитан, но вы ж сами казалы — группа небоеспособна… — Осторожно промолвил Костенко.

— Казав. И що? — Раздражённо ответил Савушкин, а затем, что-то вспомнив и глянув на карту, разложенную на столике у его кресла, спросил уже гораздо миролюбивее: — У тебя сколько тола и взрывателей в запасе осталось? В том мешке, что в «блитце» лежит, и в сидоре твоём?

Костенко пожал плечами.

— С тем, шо я брав в этот выход — двадцать почти что кило. И девятнадцать взрывателей — девять часовых, десять натяжных. А шо?

Савушкин, улыбнувшись, ответил:

— А то, что Грон, который течёт в тридцати километрах на юг от нас — разделяет Вельку Фатру и Штявницки Врхи. Это такие горные массивы. Судя по карте, ширина речной долины там — метров семьсот, от силы. Река там течёт, изгибаясь, перегораживая долину почти полностью. А на юг и на север от неё — довольно серьезные горы. И мост через Грон. И никаких обходных путей!

Костенко почесал затылок.

— Будэмо рвать?

Савушкин кивнул.

— Будэмо.

— А лейтенант? — и Костенко кивнул на продолжающего терзать радиоприёмник Котёночкина.

— А лейтенант нас подождёт.

Некрасов, до этого молча слушавший разговоры товарищей, негромко спросил:

— Я правильно понял — отпуск в горах отменяется?

Савушкин пожал плечами.

— Ну, ты нам особо не нужен, можем тебя с лейтенантом оставить, побудешь ему мамкой….

Некрасов саркастически хмыкнул.

— И куда вы без снайпера?

Савушкин, усмехнувшись, спросил:

— Ну какой ты снайпер без ружжа?

Некрасов махнул рукой.

— Был бы снайпер, а ружжо найдется. Тут вокруг туча народу зазря винтовки с оптикой таскает….

Внезапно лейтенант, поймав какую-то волну, предупреждающе поднял руку. Все стихли. Из динамика радиоприёмника зазвучала ломаная немецкая речь, перемежающаяся непонятными фразами на неизвестном Савушкину и разведчикам языке — впрочем, очевидно понимаемом лейтенантом. Через пятнадцать минут прослушивания этой абракадабры Котёночкин, откинувшись на спинку дивана, вздохнул и устало произнёс:

— Час от часу не легче. Немцы взяли Батяваны. Завтра занимают Жьяр-над-Гроном. Удалось вклинится в их сеть. Послезавтра планируют подойти к окраине Зволена…

Савушкин недоверчиво спросил:

— Что, в прямом эфире, открытым текстом? Это точно были немцы?

Лейтенант кивнул.

— Открытым. Немецкий для этих не родной, переговоры шли в основном по-венгерски.

— «Хорст Вессель»?

— Они. Боевая группа этой дивизии. Переговариваются с какими-то хорватами, и со своим штабом в Нитре.

Савушкин удовлетворённо кивнул.

— Мост через Грон в Шашовском ущелье. Сейчас это — шверпункт их наступления на южном направлении. Взорвём мост — остановим немцев минимум на неделю…

— Венгров. — Поправил Котёночкин. И добавил: — Ну, то есть венгерских фольксдойче. «Хорст Вессель» из них набран…

— Да какая разница! — Зло бросил капитан. И, помолчав и что-то взвесив в голове, добавил: — Выдвигаемся сейчас. На сборы двадцать минут.

Разведчики молча встали, и лишь Некрасов, вздохнув, огорчённо произнёс:

— Вот тебе и отпуск в горах…

Костенко, достав из своего вещмешка завернутую в целлофан пачку тёмно-серых книжечек, спросил:

— Товарищ капитан, а шо с документами тодтовскими робить будэм?

— В печь. Нам они уже не помогут, а вот проблем создать — вполне в состоянии. Если патруль повстанцев окажется слишком активным….

Костенко кивнул и швырнул стопку документов в тлеющие в камине угли.

Через полчаса, сопровождаемые горестно причитающим Пастухой, разведчики грузились в «блитц», выгнанный Костенко из овина. Мельник, чуть не плача, приговаривал:

— Ноч на улица. Гори. Темно. Немцы. Зачем спешно бежат?

Савушкин, одной ногой стоя на подножке кабины, вздохнув, ответил старику:

— Надо, отец. — И, помолчав, добавил: — Прощай. После войны встретимся!

Пастуха, сквозь предательски сочащиеся из глаз слёзы, улыбнулся.

— Ми говорили — в шест часов вечер после войны.

Савушкин кивнул.

— Не будем нарушать традиций. В шесть часов вечера жди нас, Йожеф! Мы обязательно вернемся! — И, просунув голову в кабину, бросил старшине: — Трогай, Олег. Долгие проводы — лишние слёзы… — Повернувшись назад, спросил: — Иржи Штроугал? Коларова, семь?

— Так, так! — Закивал Пастуха. И когда «блитц», тяжело урча, выехал из ворот — перекрестил машину разведчиков.

«Блитц» осторожно выполз на Млынску и направился на выезд из города. Савушкин, внимательно всматриваясь вперёд, тем не менее, успев посмотреть налево, с изумлением обнаружил на старшине добротную меховую безрукавку.

— Олег, откуда кожушок?

Старшина, не отрываясь от руля, пожал плечами.

— Хиба цэ кожух? Так, жилетка… Мельник дав. Бо в горах ночью холодно. — Помолчав минуту, добавил: — там в кузове богато цього… Пастуха нагрузыв. И ежи два мешки….

Савушкин молча кивнул. В их положении все эти запасы точно не помешают… Через несколько минут, после того, как «блитц» нырнул под своды леса — вполголоса произнёс:

— Фары не включай. Тренируй глаза. Нам двадцать километров надо проехать — тише, чем мышь под метлой. Не газуй, держи максимум полторы тысячи оборотов….

Старшина кивнул.

— А як же ж! Проползём, як ужака под млыном… — Резко крутнув руль и успев в последнюю секунду объехать валун на обочине, Костенко, как ни в чём ни бывало, спросил: — А хто там сейчас, за перевалом?

Савушкин вздохнул.

— А бис його знае…. Немцы берут повстанцев в клещи, с севера и с юга, ну а мы — аккурат посреди. Долина реки Турец, куда мы спустимся после перевала — в военном плане бесполезна. Регулярных немцев там нет — но… В общем, надо держать ухо востро. Немцы туда могут нагнать всякой дряни, типа тех галичан, что мы в Правно постреляли….

Костенко кивнул.

— Ясно. Ночью тут все спят, як до войны. Може, и пронесэ….

На перевал они взобрались к часу ночи. Савушкин велел старшине остановить «блитц», вышел из машины, достал бинокль и внимательно осмотрел открывающуюся перед ним панораму долины Турца.

— Ну что, товарищ капитан? Тихо? Далеко ещё ехать? — спросил его спрыгнувший с борта Некрасов.

— Вроде пока тихо. Во-о-он та деревенька внизу — Ясеново. Где мы стоим — Вышеградский перевал, а вон там, у самого горизонта огоньки — это уже Турчанске Теплице.

— Куда нам надо?

Савушкин кивнул.

— Да. Расстояние вроде плёвое, километров пятнадцать, от силы — да только внизу полная неизвестность…. Олег! — окликнул капитан старшину. Тот высунулся из кабины, Савушкин, кивнув на долину, спросил: — Мы спуститься без мотора, на одних тормозах, сможем?

Старшина почесал затылок.

— У этого «блитца» гидравлика в тормозной системе, если мотор отключить — то и усилитель не будэ работать, а машина — дви с половиной тонны…. Не удержу, если шо. Хочь на нейтралке, а мотор должен работать.

Савушкин вздохнул.

— Это плохо. Но раз иначе никак — пусть работает. Но газ не трогать, фары не зажигать!

— Само собой, — кивнул Костенко.

— Витя, давай назад в кузов, передашь нам с Костенко пару автоматов и подсумки с магазинами. Ну и сами с лейтенантом вооружитесь и будьте наготове. Ты себе винтовку подобрал?

Снайпер махнул рукой.

— Там только карабины. Взял себе одного, не моя «света», конечно, но всё ж не «вальтер» …

Савушкин кивнул.

— Хорошо. Будьте настороже, оружие держите наизготовку, смотреть по сторонам, если что заметите — стучите по кабине. Всё, по коням!

Через минуту «блитц», утробно рыкнув, тронулся вниз — и покатился под гору, потихоньку набирая скорость. Мотор его негромко бубнил на холостых оборотах, фары не горели, и был он больше похож не на армейский грузовик, а на какое-то неведомое чудовище, тяжело дыша крадущееся вниз, чтобы напасть на мирно спящее село у подножья гор…

Капитан до рези в глазах всматривался в ночную темень — чёрт его знает, что их ждёт в этом Ясеново… Вроде спит село — ни огонька не видно… Хотя…

— Олег, ты это тоже видишь?

Старшина кивнул.

— Бачу. Нимцы. Похоже, транспортная колонна. Дэсь километр до них. Як наша машины…

Капитан почесал рукой подбородок.

— Да, «блитцы». Не боятся, с фарами идут…. Как думаешь, нас не заметили?

Старшина пожал плечами.

— Як? Мы з лису ще нэ выихалы, тихэнько йидэмо, як той призрак…. Не. Не заметили. Тормозить?

— Погоди. Тут у меня одна идея возникла…. Колонна, ты говоришь, транспортная?

— Вроде да. В кузовах ящики нейкие, солдат не бачно….

— И в ней «блитцы»?

— Ну, може, нэ вси… Но в основном.

— А давай за ними!

— Як? — Изумился старшина.

— А вот так! Они, судя по всему, к Жьяру-над-Гроном тащатся, и нам туда надо. А ночью все «блитцы» серы… Тихонько пристройся в хвост колонны и двигай за ней — как будто мы с ними. Там только шофера да пару-тройку охранников — если тревогу подымут, отобьёмся.

— Есть пристроится…. Фары включать?

— Не спеши. На шоссе выедем, станем в колонну — тогда и включишь. Водитель последней машины подумает, что мы отставшие — части тыловые, всякое может случится, сейчас и у немцев бардака полно. Да и колонна немаленькая, машин пятьдесят. Давай!

Минут через пять «блитц» разведчиков, выбравшись в полной темноте на шоссе, догнал немецкую колонну, еле ползущую по направлению к Турчанске Теплице, включил фары и занял место в ордере — Костенко из озорства даже трижды моргнул ближним замыкающему грузовику, дескать, вот мы и догнали вас, хотим занять место в строю. «Блитц», которому предназначался этот сигнал — в ответ трижды мигнул габаритными огнями. Костенко на это удовлетворённо заметил:

— Теперь мы для этих фрицев свои. Можем хочь до Грона, хочь до Дуная йихаты! — помолчав, добавил: — А липш було б до хаты…

Глава четырнадцатая

Неожиданные встречи бывают не только в романах…

— Товарищ капитан, Теплице проезжаем…. — Тихонько напомнил старшина.

— Вижу. Не останавливайся. Мы с таким темпом к четырем утра у Грона будем, там и отстанем…

— А… лейтенант?

— А лейтенанта в кустах спрячем.

— Значит, на той охотничий домик не поидэм?

— Нет.

— Ясно. Добре. — Костенко замолчал, лишь покачав головой.

Савушкин, открыв заднюю форточку, негромко спросил:

— Володя, ты как?

— Жив. — Лейтенант, подобравшись поближе к переднему борту, поинтересовался: — Дача в лесу отменяется, как я понимаю?

— Правильно понимаешь. Есть реальная возможность добраться до моста через Грон практически без риска. Мы не можем её не использовать. Ты временно считаешься выздоровевшим. Рванём мост — будем думать, что делать дальше, в том числе и с тобой…

— Хорошо. — Котёночкин немного помолчал и добавил: — Светает нынче где-то в шесть, полседьмого…

— Так точно. Думаю, к этому времени мы будем уже на месте.

Котёночкин кивнул.

— Добро. Тогда мы с Некрасовым подремлем.

— Можете. Но оружие держите под рукой.

— Само собой. — И лейтенант принялся устраиваться поудобнее в ворохе верхней одежды, сложенной у борта.

— Товарищ капитан, если… Ну, в общем, если нам не повезёт — кто о нас доложит? — Осторожно поинтересовался Костенко.

Савушкин вздохнул.

— Попробуем что-то придумать, но пока, если честно, я не вижу способа. Останемся пропавшими без вести… Ты не журысь, сержант, пенсия родным в нашем случае всё равно будет выплачиваться. И аттестат.

Старшина кивнул.

— Ото я и хотел узнать. Война, понятно, да ще й така, як наша — шансов мало, шо выживем, но всё ж не хотелось бы без вести пропасть…

— Шансов вообще нет. Привыкай к этой мысли, старшина! — И Савушкин широко, по-мальчишечьи, улыбнулся.

— Та вже привык.

— Ото ж! — Капитан посерьезнел и продолжил: — Летом прошлого года допрашивал я немца одного, гауптмана, тыловика из штаба корпуса, под Фатежем его взяли мои хлопцы. Дядька в годах уже был, седой весь… Так он мне одну любопытную историю рассказал. А я её тебе изложу.

— Про шо? — заинтересовался Костенко, продолжая, тем не менее, внимательно всматриваться в ночную дорогу.

— Про немецкий флот. Была у немцев в ту войну такая эскадра адмирала Шпее в Индийском океане. И был в этой эскадре крейсер «Эмден» — так себе кораблик, не сказать, чтоб сильно вооруженный, но всё ж крейсер. Эскадра этого Шпее ушла в Атлантику — где, кстати, её англичане и потопили. А крейсер этот остался пиратствовать то в Индийском, то в Тихом океане — в общем, где получится.

— Оставили на верную смерть?

— Вроде того. Но поначалу у этого крейсера всё шло гладко — пиратствовал он успешно, даже потопил русский крейсер. Да и торговых судов угробил немало. И устроили на него англичане форменную охоту — мало что не сотней кораблей.

— Ого! — присвистнул Костенко.

— Ото ж. В общем, когда капитан немецкий про эту облаву прознал — то собрал он своих матросов, и объявил — де, ловят нас, хлопцы, все силы британского флота, плюс французы, плюс прочие союзники — так что нам не уцелеть ни при каких раскладах. А посему предлагаю каждому матросу считать себя заранее утопшим, и действовать далее без всяких попыток спасти свою жизнь. И команда единогласно за это проголосовала.

— Дывысь, немцы — а какие молодцы! — С уважением в голосе прокомментировал рассказ капитана Костенко.

— Так точно. Так вот, самое интересное — что когда этот «Эмден» англичане все ж утопили — часть команды пересела на парусную шхуну и доплыла на ней до Аравийского полуострова, а потом пешком добрались до турецких владений. Мало что не полмира прошли, пока до турецких позиций в Сирии добрались! Турция тогда была союзником Германии….

— Ого! Молодцы, ничего не скажешь….

— Так точно. — Капитан усмехнулся. — Мы, как тот крейсер, окружены заведомо сильнейшим противником и для того, чтобы победить — должны не отвлекаться на всякие глупости, типа попыток спасения собственной жизни. Потому как тот, кто думает прежде всего о своей жизни — не способен одержать победу и в итоге проигрывает. Да мало этого — он и дело своё под откос пускает! Нагляделся я осенью сорок первого на таких… — И Савушкин тяжело вздохнул.

Костенко кивнул.

— Я тоже. В Крыму в мае сорок второго…

— Ты вроде в Керчи был тогда? И как удалось вырваться?

Старшина тяжело вздохнул.

— Не хочу вспоминать. Как нас тогда немцы по степи размазали…. И самое обидное — малыми силами! Помню, весь пролив — в бескозырках да пилотках…. — Помолчав, продолжил: — Мы с хлопцами из комендатуры — восемь человек нас тогда осталось от роты — ялик нашли на берегу, в сараюшке. Справный такой, с мачтой, с парусом. И когда немцы к Керчи подошли — мы той ялик на воду и спустили. Добре, шо був з нами рыбак с Тамани, Костя Шпагин. Восьмером мы в море и вышли, Костя парусом кировав, мы на вёслах, старшина Гринько на руле… Так и дошли до кавказского берега. Ну а дальше вы знаете….

Савушкин вспомнил тот октябрьский день сорок второго, когда в его взвод пешей полковой разведки прислали пополнение — трех стрелков бывшей керченской комендатуры. Двое из пополнения в первые же дни были ранены и отправлены за Волгу — капитан даже не смог вспомнить, как их звали — а вот ефрейтор Костенко уцелел. И вместе с Савушкиным в январе сорок третьего был переведен в армейский разведбат — из которого после Харькова их перевели уже в дальнюю разведку Генштаба….

— Да, знаю. Мы с тобой уже, почитай, два года плечом к плечу — а на войне это немало, если на мирное время считать — то мы уже лет двадцать знакомы. Как и с Некрасовым…

Костенко улыбнулся.

— А я тогда, на Миусе, Витю невзлюбил спервоначалу….

Капитан кивнул.

— Помню. Что вы тогда не поделили?

Старшина махнул рукой.

— Не о чем вспомнить. Он тогда сказал, что автомат выбирают те, кто стрелять не умеет. А я как раз накануне ППШ свой получил, вместо трехлинейки…. Ось така дурость….

Савушкин едва заметно улыбнулся. Ну-ну, рассказывай, можно подумать, я Люську-санинструктора не помню. Сказочник нашелся, тоже мне, Бажов и Андерсен в одном лице…. Но вслух возражать не стал. Лишь произнёс:

— К Кремнице вроде подъезжаем. Пастуха говорил, что тут замок старинный стоит…

Старшина лишь вздохнул.

— Ночь. Хиба шо убачишь…

— Да, жаль. Тут ведь самый старый монетный двор во всей восточной Европе. Мельник рассказывал, что с четырнадцатого века здесь золотые дукаты чеканили….

— Ого! — И, хитро взглянув на капитана, старшина добавил: — Та можэ заидэмо? Може, шось зосталось?

Савушкин усмехнулся.

— Давно всё вывезли. Двадцать лет назад мадьяры всё подмели подчистую.

Старшина разочарованно вздохнул.

— О так всегда….

— Ладно. Не журысь. Будет и на нашей улице праздник… — Посмотрев на часы, уже совсем другим тоном капитан добавил: — Где-то через минут сорок, от силы час, доберёмся до Грона — там надо будет поломаться и отстать.

— Надо — поломаемось. — Кивнул Костенко.

Савушкин, помолчав, спросил:

— Мы с тобой служим с октября сорок второго, в дальней разведке — с декабря прошлого года. Это наш шестой выход, или уже седьмой, если быть точным. Скажи мне, Олег, честно, без лукавства — ты как думаешь, доживём мы до победы?

Старшина пожал плечами.

— А бис його знае, товарищ капитан. Мы з вами шестой раз к немцам в глубокий тыл пошли, а з Нэкрасовым та Женей — в третий, воны в нашей группе с февраля. Лейтенант вообще второй раз… А Жени вжэ нэма. Хочь похоронить удалось… — Помолчав, глухо добавил: — Ни. Не верю. Хочу, но… Дуже богато вокруг смерти. Дуже богато…. З нашого управления мы з вами — може, послидни, кто с сорок першего воюе. А сколько хлопцив ушло тай не вернулось? И ни слуху, ни духу, ни весточки… Где они погибли, як — никто не знае… — Помолчав, решительно добавил: — Нам сейчас надо взорвать мост. И мы його взорвём! А дальше — вже шо будэ, то будэ….

— Это точно…. — Всмотревшись в набегающую тьму, скупо озаряемую слабым светом фар, капитан добавил: — Какая-то деревня справа мелькнула, километрах в полутора. Дай-ка мне плащ-палатку….

Костенко молча достал из-за сиденья трофейную накидку — капитан набросил её на голову, раскрыл планшет и пару минут, включив фонарь, изучал карту. После чего, выключив свет и скинув с плеч пятнистую хламиду — произнёс: — Стара Кремницка. Всё, минут через двадцать надо глушить мотор и уходить с шоссе. По карте есть съезд направо, на какую-то ферму — вот туда мы и юркнем, и в лесу сховаемся. Но поедем уже вслепую, без фар. Так что подготовься…

— Всегда готов! — вполголоса ответил старшина.

Капитан, обернувшись назад, постучал в окошко. Тут же за ним появилось заспанное лицо Некрасова. Савушкин отодвинул форточку и бросил:

— Подъезжаем, подготовьтесь.

— Есть. — Вполголоса ответил снайпер.

Через пару минут капитан скомандовал Костенко:

— Всё, гаси фары, через пятьдесят метров поворот, я его вижу. Ты видишь?

Костенко кивнул.

— Бачу.

— Отлично, гасишь фары, поворачиваешь, и через метров пять — тормози и глуши мотор.

— Добре! — и с этими словами старшина проделал всё то, что приказал Савушкин.

«Блитц», съехав с шоссе и остановившись, издал глухой выдох тормозной системы, пару раз буркнул мотором — после чего затих, притаившись меж кустов можжевельника. Савушкин, велев старшине потренировать глаза и привыкнуть к ночной тьме — выпрыгнул из кабины на обочину лесного просёлка. Тут же рядом с ним почти неслышно приземлился спрыгнувший с кузова Некрасов.

— Витя, тебе-то что тут надо? — вполголоса поинтересовался капитан.

Снайпер угрюмо оглядел подступающий к дороге редкий лесок.

— Когда сворачивали — показалось, что мы тут не одни. Вроде как тень мелькнула в кустах….

Капитан кивнул.

— И у меня такое же чувство. Как будто кто-то смотрит в спину…

— До моста сколько?

— Метров триста-четыреста. Машину загоним поглубже в лес и оставим, пройдёмся пешочком. Заодно хвосты проверим. Мост немцы наверняка охраняют, надо будет проверить подступы.

— Ночью?

Савушкин вздохнул.

— Придется ночью. Нам ещё отходить после фейерверка, а днём это не получится.

Некрасов молча кивнул.

После того, как Костенко перегнал «блитца» в густые заросли орешника — Савушкин собрал своих бойцов и, осмотревшись вокруг, произнёс, обращаясь к лейтенанту:

— Володя, берешь с собой всё для берлоги и занимаешь позицию метрах в десяти-пятнадцати от машины в глубине леса. Твоя задача — ждать нас и контролировать ситуацию.

Лейтенант молча кивнул. Капитан продолжил, уже обращаясь к бойцам:

— Мы идем к мосту. Проводим разведку и рекогносцировку. Костенко, берешь с собой весь тол и пару взрывателей — и тех, и других. Автомат прихвати. Витя, ты нас с Олегом страхуешь с берега — если что, открываешь огонь, мы попробуем свинтить. Присели!

Разведчики опустились на землю, капитан старательно вслушался в шум леса. Некрасов, наклонившись к его уху, еле слышно промолвил:

— Метрах в двадцати на восток.

Савушкин кивнул.

— Слышу. Отойдём чуток — сделаем петлю. — И, уже громче: — Всё, потопали!

Отойдя от «блитца» метров на сто, разведчики, не сговариваясь, по едва слышному щелчку пальцев капитана — пригнувшись, метнулись резко влево, и быстро, по-пластунски, преодолев заросли молодого падуба — вновь, пригнувшись, бросились бежать, но уже в обратную сторону. Это была «петля», приём, который в разведке отрабатывался на самых первых занятиях по маскировке и скрытному передвижению.

Вернувшись на тридцать метров назад, разведчики, осторожно ступая по подушке из сосновых иголок и мха, практически беззвучно вышли на тропу, по которой прошли пять минут назад. В неверном свете луны Савушкин увидел тех, кто шёл по их следу — пятерых мужчин в разнокалиберном обмундировании, с винтовками и вещмешками за плечами. Ночь, конечно, сильно смазывала картинку, но это явно были не немцы — те бы, по крайней мере, взяли бы оружие наизготовку. Повстанцы, решил про себя Савушкин, и, кивнув своим, сторожко двинулся к преследователям, неожиданно превратившимся в дичь. Когда до охотничков осталось метров пять — капитан, перещёлкнув предохранитель своего «шмайсера», негромко, но так, чтобы те, к кому он обращался, его услышали, произнёс:

— Хенде хох! Руки вверх! Оружие на землю! Ваффен ауф ден боден! — намеренно коверкая свой доселе безупречный немецкий. Не та ситуация, чтобы демонстрировать чистоту произношения…

Повстанцы — а судя по их реакции, это были именно повстанцы, Савушкин в этом всё больше и больше убеждался — растерянно обернулись, двое подняли руки, остальные попытались стянуть винтовки — но направленные на них автоматы капитана и Костенко остановили эти запоздавшие попытки оказания сопротивления. Через пару секунд все пятеро неизвестных стояли перед разведчиками с поднятыми вверх руками.

Савушкин включил фонарик и осветил преследователей. Словацкие инсургенты — а это были безусловно они, на рукавах у троих были красные повязки, а на фуражке пожилого дядьки с шикарными пшеничными усами а-ля Тарас Шевченко виднелась самодельная красная звезда — растерянно смотрели на разведчиков. Савушкин хмыкнул.

— Кто-нибудь понимает по-русски? Шпрехен зи дойч? — И капитан направил луч фонарика на себя, чтобы чуток вывести горе-преследователей из ступора — пусть увидят, что их пленители точно не немцы. И тут он услышал слова, которые меньше всего предполагал услышать в этой ситуации. Один из повстанцев, внимательно всмотревшись в капитана, с растерянностью в голосе произнёс:

— Савушкин? Лейтенант? Ты-то как здесь?

Глава пятнадцатая

О необходимости нанесения ущерба словацкому народному хозяйству…

А покойники иногда всё же возвращаются на грешную землю….

— Капитан Первушин? — Хотя, чего спрашивать, эти рыжие усы и побитое оспой лицо, на котором расплылась та самая первушинская улыбка — ни с какими другими не спутаешь… Савушкин сделал пару шагов и обнял узнавшего его повстанца. Тот в ответ похлопал капитана по плечам и негромко произнёс:

— Я, конечно, кто ж ещё? — Ещё раз оглядев Савушкина, добавил: — А вы, я смотрю, тогда переправились-таки через Сейм? У Батурина, как Лихолетов поначалу и планировал?

Савушкин кивнул.

— В трех километрах выше по течению от того места….

— Где меня и моих ребят накрыло? — Договорил за него повстанец. И, на мгновение посуровев лицом, промолвил: — Ребята там и остались. Навечно….

— А потом? — Савушкин всё ещё не мог поверить, что помощник начальника штаба полка по разведке, ПНШ-четыре, как его называли в полку, Николай Первушин — выжил, ведь он сам видел, как лодку, на которой плыл капитан и три бойца разведвзвода полка, накрыло миномётным залпом на самой стремнине…. Когда вода напополам с донным илом, поднятая взрывами, грузно осела, подняв тяжёлую волну — на поверхности Сейма не было ни лодки, ни голов спасшихся бойцов…

— А потом, Лёша, суп с котом. Позже расскажу, время будет. Ты сам-то как здесь оказался? — Хитро прищурившись, произнёс: — Хотя погоди, сам догадаюсь… Мост?

— Он. — Кивнул Савушкин.

— Ну тогда мы вам попутчики и подельники. У нас тоже приказ на его подрыв. — Капитан Первушин, поправив ремень винтовки, спросил: — Вы от Величко? Или Егорова?

— От Баранова.

— Не слышал. Ладно, не важно, сейчас новых отрядов полно, всех не упомнишь, а с Большой земли всё шлют и шлют… Ну что, двинулись?

Савушкин кивнул. Капитан Первушин, повернувшись к своим, скомандовал:

— Идеме к мосту. — И, указав на разведчиков, добавил: — То то су мои колеговья, руски саботери з Баранового отделу.

Савушкин усмехнулся. Диверсанты по-словацки «саботери», оказывается…. Саботажники. Забавно… Хотя звучит логично. Ладно, вперёд, к мосту — и Савушкин бросил своим:

— Будем шуровать вместе с повстанцами. Вперёд!

Через пятнадцать минут, сторожко пройдя по густому еловому подлеску, группа вышла к плотно заросшему кустами берегу Грона. Мост — основательная деревянная конструкция на двух прибрежных устоях — охранялся, по обоим берегам реки размещались наспех сложенные из камней, мешков с песком и небрежно отёсанных брёвен дзоты — у которых маячили фигуры часовых.

— Хреново… — почесал затылок капитан Первушин.

— Ну а вы что хотели, товарищ капитан? Этот мост сейчас стратегический, ещё удивляюсь, как тут роты в окопах не сидит…. — Промолвил Савушкин.

— Лёша, прекрати мне выкать. Ты, небось, уже тоже при шпале на петлицах?

Савушкин молча кивнул, решив не вдаваться в подробности.

— Ну вот и давай на ты. Это не важно, что мне под сорок, а тебе ещё тридцати нет… — Первушин, приложив к глазам бинокль, ещё раз внимательно осмотрел мост и, тяжело вздохнув, добавил: — Без стрельбы не обойтись….

Савушкин ответил, пожав плечами:

— Ну так и постреляем. — Помолчав, спросил: — Как твои в огневом бою? Сильны?

Первушин махнул рукой.

— Откуда? Рабочие с пилорамы из Гронской Дубравы… Винтовки всего две недели, как в руки взяли…

— Хорошо. Тогда сделаем так. Я с моим подрывником спустимся вниз и по кустам подберемся к ближней опоре. Как только вы услышите кряканье утки — открывайте огонь по дзоту на этом берегу. Ночь, лес — у вас все шансы. Скажи своим — не надо снайперской стрельбы, достаточно, чтобы пули просто попадали в дзот. И пусть почаще меняют огневые, в идеале — после каждого выстрела. Ночь и лес — это хорошо, но у немцев пулемёт или два, то есть плотность огня бешеная. Так что бережёного Бог бережёт… Мой снайпер подавит огонь дальнего поста. Пока вы будете развлекаться винтовочной стрельбой — мы установим мину и рванём. После того, как сделаем дело — отходим к нашему «блитцу». У вас с собой сколько тола?

Первушин вздохнул.

— У нас не тол, у нас аммонал…. Двадцать килограмм.

— Тогда дашь нам с собой одного своего бойца. У меня двадцать кило тола.

— Ого! — Уважительно воскликнул Первушин.

— А то! Мы всерьез к делу подходим, не то, что некоторые…

Первушин вздохнул.

— Чем богаты… И то хлеб, что аммоналом разжились у горняков в Железной Брежнице, они им скалы рвут на щебень. Рвали, в смысле…

— В любом случае, сорок килограмм взрывчатки снесут опору начисто, до бутового камня… Давай бойца!

Первушин, обернувшись к своим, бросил:

— Иржи, пойдёшь з русскими партизанами!

Савушкин поневоле улыбнулся.

— Словацкий, как я понимаю, нам можно не учить?

Капитан Первушин кивнул.

— В общем нет. Если с первого раза что-то непонятно — со второго поймёшь. — Помолчав немного, сказал: — Ну всё, с богом, ждём кряканья утки. Подьми, бойовници! — добавил он, уже обращаясь к своим. Трое повстанцев молча двинулись за капитаном Первушиным по направлению к мосту, четвертый, названный Первушиным Иржи, с двумя рюкзаками в руках и одним за плечами, остался стоять рядом с разведчиками, переминаясь с ноги на ногу.

Савушкин, повернувшись к Некрасову, промолвил:

— Витя, останешься на берегу, выбери позицию поудобней, как услышишь наше кряканье — давишь огнём дальний дзот. Попадёшь — не попадёшь сейчас значения не имеет, главное — темп стрельбы. Надо отбить у немцев в том дзоте даже саму мысль что-то предпринять!

Некрасов молча кивнул. Савушкин, ещё раз оглядев группу, скомандовал:

— Двинулись! — И, протянув руку к словаку, добавил: — Давай мешок, Иржи!

Тихо добраться до моста им удалось с большим трудом — ночь, луна еле-еле освещала путь, густые заросли кустов у самого берега, хоть и служили надежным укрытием капитану и его товарищам — но так и норовили выдать разведчиков хрустом ветвей. Савушкину трижды в последний момент удавалось предотвратить предательский треск ломаемой ветки, хорошо хоть, постоянное похрустывание под ногами перекрывалось шумом бурно текущей реки. Радовало капитана одно — охрана не озаботилась расчистить подступы к мосту от кустарника, видимо, все их силы ушли на возведение дзотов, заграждений из ключей проволоки и установку шлагбаумов — поэтому разведчикам удалось невидимыми тенями юркнуть под мост, и, преодолев полтора метра бурного потока, доходящего до пояса — оказаться у устоя моста.

Австро-венгерские инженеры — а то, что мост был построен в начале века, было ясно из фигурно выложенной красным кирпичом даты «1904» на отсыпке моста, видимой даже ночью — своё дело знали туго. Поэтому Савушкин, осмотрев тщательно пригнанные друг к другу бутовые камни фундамента — отрицательно покачал головой и молча показал старшине на нижние крепления опоры моста. Костенко кивнул, и, махнув рукой словаку — принялся осторожно доставать из вещмешка шашки тола и обкладывать ими основную сваю устоя. Словак¸ поняв, что от него требуется — протянул старшине оба мешка с аммоналом, третий мешок поставил на фундамент опоры Савушкин.

Старшина, закончив манипуляции со взрывчаткой, установил часовой взрыватель, а затем, подумав, поставил заодно и натяжной — к чеке которого привязал конец бечёвки. После чего молча кивнул Савушкину — дескать, крякай, время валить.

Капитан, поднеся ко рту сложенную рупором ладонь, трижды крякнул, старательно подражая утке-чирку — и тут же наверху густо загрохотали выстрелы.

— Ходу! — Скомандовал своим бойцам Савушкин, и, уже не скрываясь, бросился к спасительным кустам; за ним помчался словак, замыкающим, осторожно распутывающим бечёвку, двинулся Костенко.

Савушкин понимал, что у них в запасе от силы пару минут — пока охрана не придёт в себя и, продолжая отвечать на огонь неизвестного врага, не возобновит наблюдение за окрестностями моста. И за эти пару минут им надо добраться до спасительных кустов и оттуда привести в действие взрыватель — тут уже не до осторожности, тут важна скорость!

Они успели. Буквально через секунду после того, как Савушкин и его подрывники скрылись в зарослях прибрежных кустов и прыгнули в поросший падубом овражек — пулемётная очередь из дзота трижды прошлась по ближним кустам и глади реки, срезая ветки и взрывая десятки фонтанчиков воды.

— Олег, давай! — Савушкин, пригнувшись, приготовился к взрыву.

Костенко дёрнул за бечёвку — но ничего не произошло. Старшина сильнее потянул за шнур — и через минуту вытащил на берег перебитый конец. Одна из пулемётных очередей немцев по чудовищному стечению обстоятельств перебила шнур ко взрывателю.

Савушкин всё понял. Твою ж мать, вот не везёт, так не везёт Ладно, ещё ничего не потеряно, есть второй взрыватель! Капитан спросил, повернувшись к старшине:

— На сколько минут?

— На десять. — Ответил Костенко.

— Ждём!

Ружейно-пулемётный огонь наверху усилился — Савушкин определил по звуку, что из дзота лупит по окружающему лесу пара пулеметов и как минимум три винтовки. Дальний же дзот на втором берегу молчал — что поначалу вызвало у Савушкина неподдельную радость, впрочем, скоро сменившуюся настороженностью. Если гарнизон ближнего дзота — человек десять, то и в дальнем их не меньше; вопрос — где они? Не мог Некрасов их всех перебить, всё же расстояние — метров сто пятьдесят, к тому же у него не СВТ, а карабин, без оптики… Внезапно усилившаяся наверху стрельба дала ответ — гарнизон левобережного дзота прибыл на помощь атакованным товарищам. Савушкин всерьез обеспокоился судьбой капитана Первушина и его бойцов — всё понятно, ночь, лес, постоянная смена позиций, но два пулемёта и дюжина винтовок — это такая плотность огня, что….

И тут под мостом раздался тяжёлый утробно-раскатистый взрыв, ударная волна смяла кусты, сорвав с головы Савушкина кепи и обдав его лицо душным жаром, вспышка, озарившая окрестности на полтора километра вокруг, была стократ ярче ущербной луны. Уши капитана заложило, в голове раздался раскатистый звон. Да-а-а, сорок килограмм взрывчатки — это вам не баран чихнул…. Пару минут ни капитан, ни его люди ничего не видели и не слышали — благо, овраг, поросший падубом, надежно скрывал их от чужого глаза. Впрочем, такой взрыв вряд ли оставил в целости и сохранности хоть пару этих чужих глаз…

Придя в себя и осмотревшись, Савушкин, не надеясь на слух своих бойцов — дёрнул их за рукава пиджаков. Костенко, помотав головой, вопросительно посмотрел на капитана, Иржи, несмотря ни на какие знаки, продолжал пребывать в абсолютной прострации. Понятно, это тебе не лес на доски пилить, мосты подрывать — для этого навык нужен, нервы, как стальные канаты, и привычка ко взрывам…

Савушкин посмотрел на мост — вернее, на то, что от него осталось; осмотр оставил чувство глубокого удовлетворения. Злосчастный устой, под который была заложена мина, снесло напрочь, ближнюю половину настила разметало в клочья, вторая, уцелевшая половина — наполовину торчала в воде. Дзот, из которого до взрыва вёлся активный ружейно-пулемётный огонь — как будто вымер, а гарнизон второго, до подрыва залёгший вокруг дзота — просто исчез, и непонятно было, где хотя бы тела злосчастных охранников в окутанной дымом дикой каше из досок, обломков брёвен, груд песка, обрывков колючей проволоки и всякого прочего мусора, внезапно появляющегося при взрыве… Савушкин удовлетворённо кивнул и бросил своим:

— Дело сделано. Уходим. — подумав про себя, что даже силами армейского сапёрного батальона восстановить этот мост удастся в лучшем случае дня за четыре, а то и за пять, и это ещё очень большой вопрос — есть ли у карателей этот армейский сапёрный батальон…. Если у дивизии «Хорст Вессель» есть собственные сапёры — то всё равно им придется провозиться минимум неделю. Что безусловно есть гут….

Светало. Когда Савушкин со своими разведчиками и временно прикомандированным Иржи добрались до «блитца», спрятанного в зарослях можжевельника — их уже ожидали Котёночкин, капитан Первушин и три его бойца, чрезвычайно возбуждённых и радостно, хоть и вполголоса, делящихся подробностями проведённой на их глазах блестящей операции. Встретили они Савушкина и Костенко с Некрасовым практически так же, как папанинцев и челюскинцев встречала до войны праздничная Москва — во взглядах словаков восторг перемежался с обожанием.

— Ну вы молодцы, хлопцы! — с уважением произнёс капитан Первушин.

— Есть такое дело, — согласился Савушкин. И добавил: — Куда будем уходить?

Первушин пожал плечами.

— Я полагал, мы к своим, в бригаду Волянского, ну а вы — к своим… А что?

Что ж, пришло время поставить точки над i. И Савушкин, вздохнув, ответил:

— Наши сейчас под Минском. Ну, или под Люблином. По ту сторону линии фронта…

Первушин растерянно спросил:

— Так вы не из отряда Баранова?

— Баранов — начальник нашего Управления. Разведупра Генерального штаба РККА. Мы — дальняя разведка, выполняем приказы Генштаба. И ему подчиняемся….

— Ого! — только и смог изумлённо выдавить из себя Первушин.

— Но этот мост — наша собственная инициатива. Мы потеряли радиста и рацию, связи с центром нет, но оставался тол и взрыватели, машина и желание продолжать войну. Вот мы и решили, что этот мост через Грон достоин того, чтобы на него потратить остатки взрывчатки. Ну а тут вы… Очень удачно нарисовались.

Капитан Первушин кивнул.

— Ясно. Вам нужна связь с Большой землёй.

Савушкин покачал головой. А быстро бывший начальник разведки полка соображает! И кивнул:

— Да.

— Тогда поехали, чего кота тянуть за хвост!

Савушкин покачал головой.

— Светает. Нас обнаружат.

Первушин махнул рукой.

— Не боись, проедем так, что комар носа не подточит! К вечеру будем в Банской!

Савушкин вздохнул. Три года прошло, а Первушин так и не поменялся — тогда, на Сейме, он тоже так вот небрежно отмахнулся от предупреждений майора Лиховертова….

Глава шестнадцатая

История капитана Первушина, рассказанная им самим во время вынужденного путешествия по Велькой Фатре…

— Да убери ты свою карту, Лёша! Я эти горы, как свои пять пальцев знаю!

Савушкин вздохнул, но убрал карту в планшет. Капитан Первушин, удовлетворённо кивнув, продолжил:

— Я в кабину, к твоему водителю, вы все в кузов. Сейчас мы проскочим через шоссе на Жьяр и двинемся на Пителову. Это наш город, там повстанцы уже три недели шуруют вовсю. Считай, что в Пителовой мы уже дома. От Пителовой до Банской Бистрицы через Клачаны, Железну Брежницу и Бадин — сорок с небольшим километров, причём по нашей земле! Правда, через горы…. Ну тут ничего не поделать — это Словакия…. Вечером будем в Банской!

— Коля, мы час назад мост через Грон на воздух подняли, немцы в таких случаях ягдкоманды по лесам разгоняют… Как бы впросак не попасть… — Савушкин очевидно не разделял оптимизма капитана Первушина. Тот, отмахнувшись, бросил:

— Не дрейфь! До Пителовой — двенадцать километров ничейной земли, проскочим! По коням!

Через минуту «блитц», утробно рыкнув мотором, развернулся меж кустов можжевельника, выехал на просёлок и бодро покатил к шоссе Кремница — Жьяр-над-Гроном — с которого съехал три часа назад.

Солнце ещё не показалось из-за Велькой Фатры, но утро уже входило в свои права, загоняя ночь за Белые Карпаты и дальше за Дунай. Савушкин, велев своим разведчикам и словакам Первушина рассредоточится по бортам кузова и внимательно смотреть по сторонам, держа оружие наизготовку — сам, облокотясь на крышу «блитца», зорко вглядывался в предрассветный сумрак, с каждой минутой неумолимо превращавшийся в яркое сентябрьское утро. В иное время и в иной обстановке это Савушкина радовало бы — но не сейчас: территория, по которой тарахтел их «блитц», была «ничейной» землёй — на которой, как известно, может случится, что угодно…

Впрочем, шоссе, в этот предрассветный час пустынное и покрытое росой — им удалось проскочить невозбранно. Вокруг царило безмолвие, предрассветную тишину, окутавшую долину Грона, нарушал лишь мотор их «блитца», кругом, насколько улавливало ухо капитана — царил покой и умиротворение. «Как будто и нет никакой войны», вспомнил Савушкин фразу своего лейтенанта, и, повернувшись к Котёночкину, дремлющему в груде шинелей и кожухов, спросил:

— Володя, ты как?

Лейтенант, вскинув голову и отряхиваясь от остатков сна — ответил:

— Выспался, бодр, весел и энергичен!

— Ну, положим, выспаться ты не успел, а в остальном — зер гут. Лежи, лежи, — упредил Савушкин желание Котёночкина привстать, — нас тут хватает, дозорных.

— Товарищ капитан, на два часа. — Вполголоса тревожно бросил Некрасов.

Савушкин посмотрел в направлении, указанном снайпером. Примерно в полутора километрах от них, у подножия горного массива, на окраине леса, уходящего вверх, к вершинам Велькой Фатры — капитан увидел несколько силуэтов явно неприродного происхождения. Машины или бронетранспортёры, пять или шесть, не разобрать… У Савушкина от скверного предчувствия сжалось сердце и похолодело внутри — «блитц» разведчиков был у экипажей этих неизвестных машин как на ладони, вокруг, насколько хватало глаз, расстилались поля и сады, куда-то юркнуть в сторону и затаиться решительно не было никаких шансов — просёлок, по которому катился их грузовик, с обеих сторон ограничивался крутыми откосами. Худшей позиции для боя и придумать было нельзя…

— Что думаешь? — Обратился он к Некрасову.

Снайпер пожал плечами.

— Поздно думать. Мы у них на прицеле. Метров через триста-четыреста надо что-то решать….

Капитан кивнул и постучал в заднее окно «блитца». Открылась форточка, и в ней появилось озабоченное лицо капитана Первушина. Не дав Савушкину сказать ни слова, капитан произнёс:

— Вижу. Хрен его знает, чьи это машины. На всякий случай приготовьтесь к бою — мы пройдём от них метрах в трёхстах, может, и пронесёт…. Если нет — стопоримся и спешиваемся. Пешком до леса есть шанс добраться…

— Хорошо. — Савушкин, обернувшись к своим, скомандовал: — Приготовиться к спешиванию! Оружие, патроны и гранаты с собой! Больше ничего не брать! — С сожалением посмотрел на груду шинелей и кожухов, на мешки с продовольствием, старательно собранные Пастухой. В горах ночью холодно, конец сентября, и прокормится группе в девять штыков будет затруднительно — без этих мешков… Но тут выбор простой — или пробиваемся к лесу налегке, или…. В общем, нет второго «или». Всё это богатство — шмотки, запасы продуктов и амуниции — придётся бросить. Как и машину — слишком хорошая мишень их «блитц» …

Хотя… Савушкин, вновь обернувшись к своему лейтенанту, спросил:

— Володя, у тебя вроде был фонарь ручной, со сменными стёклами? Сигнальный?

Лейтенант кивнул.

— Почему был? Есть!

— Дай-ка мне его поживее.

Котёночкин, покопавшись в своём сидоре, достал увесистый чёрный фонарь и протянул его капитану.

— И зелёное стекло. — Через две секунды Савушкин получил требуемое. Вставив стекло в кассету, капитан включил фонарь и, направив его в сторону неизвестных машин — теперь их уже можно было различить, это оказались три грузовика «татра», не поддающийся определению штабной фургон и два «ганомага» — принялся сигналить азбукой Морзе.

— Товарищ капитан, а что вы им передаёте? — прошептал Котёночкин.

— «Отче наш».

— Серьёзно? По-русски?

— А я по-немецки не знаю.

Через полминуты из кузова головной «татры» в их сторону тоже замигал фонарь — красным светом.

Котёночкин изумлённо спросил:

— А они что передают?

— Хрен их знает. Но это не важно, важно, что они приняли нас за своих.

— А вы им будете отвечать?

— Конечно. «Богородице, дево, радуйся» …. — И Савушкин принялся деятельно сигналить фонарём в сторону неизвестных машин. Завершив передачу, он трижды дал длинный сигнал и отключил фонарь — «татра» продублировала троекратный длинный и также закончила световую переписку.

Пока Савушкин вёл сеанс связи — «блитц» проскочил опасный участок и, добравшись до опушки, живо нырнул в глубину леса, на незаметную уже в десяти метрах грунтовку, уходящую вверх. Да-а-а, а капитан Первушин и в самом деле знает эти горы, как свои пять пальцев — с уважением подумал Савушкин.

Грунтовка круто шла в гору, Костенко переключился на вторую, затем на первую — и, наконец, «блитц», окончательно скрывшись из глаз неизвестных на «татрах», наглухо, без следов, растворившись в густом ельнике — остановился; из кабины, вытирая пот дрожащей рукой, выбрался капитан Первушин.

— Видал? — Облегчённо выдохнув, бросил он Савушкину.

— Что?

— Как они азбукой Морзе нам что-то сигналили? Я уже подумал — всё, хана…. Приготовился прыгать. А они поморгали-поморгали, да и успокоились…. Что это было, Лёша?

Савушкин усмехнулся.

— Это они мне отвечали.

Первушин изумлённо уставился на фонарь в руках капитана.

— Это…. Это ты им сигналил?

— Я.

— А что именно?

Савушкин пожал плечами.

— Да это не важно. Молитвы, которые от бабушки помнил… Тут главное — что у нас зелёное стекло было. У немцев все цвета имеют определенное значение.

— И какой у зелёного?

— Та бис його знае… Тут не в этом смысл. Тут ключевой момент — что мы первыми начали переговоры и запросили ответ. Значит, имеем на это право. Вот немцы в тех «татрах» и приняли нас за своих…. — Савушкин, улыбнувшись, добавил: — Они сейчас начнут расшифровывать мою абракадабру и здорово затылки почешут — но мы-то уже тут… — И, уже серьёзнее: — Коля, куда дальше? На Пителову нам уже не выехать?

Первушин тяжело вздохнул.

— Уже нет. Те, в «татрах», нам её перекрыли плотно. Придется в сторону Мартина уходить…. Эта дорога ведёт на Ястрабску Скалу, это в двадцати километрах на север.

— А дальше что?

— А дальше всё. Хребет. Велька Фатра. Есть, правда, там одна дорога — не дорога, скорее, горная тропа — на Играц и Невольне, если её преодолеть — то можно выехать на дорогу Турчанске Теплице — Банска Бистрица, но это если повезёт….

— А если пешком? Ехать, пока можно, а потом пешим порядком через горы? Напрямки? Чтобы не петлять по серпантинам этим и кругаля не давать? Отсюда ж до Банской напрямую — полдня ходу?

Словаки, к этому времени покинувшие кузов и с интересом вслушивающиеся в разговор командиров — разом заулыбались. Первушин, кивнув на своих бойцов, вздохнул и ответил:

— Видишь? Они здешние, понимают. За неделю, может, и доберёмся…

Савушкин присвистнул.

— Ты ж говорил, что по прямой до Банской сорок километров7 Да я и по карте смотрел…

— Так и есть. Сорок. Только ещё двадцать раз километр вверх — километр вниз…. Если за день пять километров пройдём — то очень хорошо. Это горы, Лёша, тут свои расклады….

Савушкин почесал затылок.

— А эта дорога… На Невольное, или как там… Наш «блитц» проедет?

Первушин покачал головой.

— Не могу сказать. Ни да, ни нет. Надо глянуть. Дождей недели три не было, есть вероятность… Но заранее нельзя ничего сказать — это горы, тут всякое может случится. И вот ещё… Твой сержант неплохо водит, но сейчас я за руль предлагаю посадить моего — Михала Матовича. Он водил грузовик на лесопилке, опыта езды по горам ему не занимать.

Савушкин кивнул.

— Хорошо.

— Ну а я к вам в кузов. Сиденье в этом вашем «блитце» жутко неудобное, спинка под прямым углом, жестко до одури. Не те у меня уже годы, так спину насиловать. Пусть твой сержант на пассажирское место сядет, Михал мой дорогу знает… — И, повернувшись к одному из своих бойцов, скомандовал: — Matovič, sadnite si za volant, budete vodičom.

Словак, к которому Первушин обратился, бросил «Áno, pane kapitán!» и полез в кабину. Первушин встал на подножку, примерно минуту объяснял ему маршрут, после чего, легко запрыгнув в кузов, со стоном удовольствия растянулся на шинелях. Савушкин улыбнулся и в свою очередь проинструктировал Костенко:

— Олег, теперь ты старший машины. Михал эти дороги знает, твоя задача — следить за округой. Не вздумай заснуть!

Костенко хмыкнул.

— Заснёшь тут… горки такие, что не успеешь ахнуть, как костей не соберёшь. Как люди в горах воюют? Тут и жить-то жутко, не говоря — на машинах йиздыты….

Последовавшие за этим два с половиной часа Савушкин вспоминал с тихим ужасом — «блитц» полз по таким узким тропкам в горах, которые годились разве что для прохода вьючных животных, что у капитана каждый раз замирало сердце. Справа от края узкой тропы стояла стена леса или нависала над дорогой гладкая скала, слева, прямо от колёс грузовика, вниз уходили почти отвесные непроходимые склоны ущелий, далеко внизу заканчивавшиеся зарослями бука или граба, под которыми шумели невидимые ручьи. Да-а-а, хорошо, что Первушин посадил за руль своего водителя…

Савушкин, чтобы лишний раз не рвать нервы — отвернулся от борта и, немало удивившись безмятежности капитана Первушина, спросил у него:

— Долго ещё ехать до той дороги, на Банску?

Первушин пожал плечами.

— Не могу сказать. Ежели до Играца к обеду доползём — то станет полегче и к вечеру дотащимся до шоссе на Банска-Бистрицу, тогда к заходу солнца будем в Банской. Ну а если нет… придется заночевать в Блатнице, это сразу за Невольне. Потому что в сумерках тащится по таким тропам — верная смерть.

Савушкин, про себя подумав, что и днём шансы уцелеть в их случае невелики — поинтересовался:

— Ты обещал рассказать, как тут оказался. В смысле — в Словакии, да ещё и у повстанцев.

Первушин, покусывая травинку, благодушно кивнул.

— Обещал — расскажу. Тем более — время есть, до Играца ещё часа два, самое малое, тащится… Это если мы в ущелье не ухнем. — И улыбнулся. А затем, уже более серьезно, продолжил: — Тогда на Сейме мина разорвалась у борта лодки, моих ребят — Женю Колесникова и Мурата Тагирова — посекло осколками сразу насмерть, а меня только оглушило да из лодки выкинуло. Как я не утоп — по сей час ума не приложу… Очнулся на берегу. Уже вечерело. Попробовал встать — никак, тело, как чужое… Мне потом доктор объяснил — контузия. В общем, лежу, смотрю в небо, и только слёзы на глазах от бессилия своего…. Ночь пролежал. К утру замёрз, как собака, но начал чувствовать руки-ноги. Попробовал встать, выполз из прибрежной мули. Огляделся. Вас уже и след простыл, и вообще тишина вокруг. Побрёл я вдоль Сейма на восток — хотя, как побрёл? Десять минут иду — полчаса сижу, сил набираюсь…. К вечеру до какого-то хутора добрёл. Бабка там была, поначалу неласково меня приняла — кружку воды вынесла и велела выметаться с базу…. Ну а потом пригляделась, что ходок я никудышный — в хату позвала. Отогрелся я там малость, поел, что она на стол поставила, да и попросился у неё на постой — пока силы вернутся. Три дня лежал колодой, боли были во всём теле дикие — но худо-бедно отошёл. Бабка мне обмундировку справила, гражданскую, правда — но хочь целую, моя-то клочьями висела… Пинжак, галифе, сапоги, шапку, плащ брезентовый — всё честь по чести. Сына её, он бригадиром в колхозе трудился, в июне призвали — и всё, ни ответа, ни привета, ни писем, ни телеграмм. Успокоил я её, как мог, дескать, манёвренная война нонче, сегодня здесь, завтра там — не до писем. Вижу, что хочет поверить — да не может, потому как видит, как фронт наш, как худая тряпка, расползся…Ну а на пятый день немцы на хутор прибыли, на двух машинах — легковой и на таком же «блитце», как у вас. Гер-гер по-своему, и во двор…. А бабка к стене, на какой фотографии висели — и живо раму с ними за шкаф сховала. И когда немцы вошли — она им сразу домовую книгу, дескать, всё чин-чинарём, проживаем вдвоём с сыном, а вот и он, прилёг с устатку… Я, скажу честно, уже приготовился к тому, что заберут они меня — ан нет, пронесло…. Ну, немцев обмануть бабке удалось, а вот односельчан своих — сам понимаешь…. Пошла она к старосте, какого немцы назначили, и ему всё рассказала. Дядька оказался правильный, хочь и служил немцам — меня не выдал. И до мая сорок второго я в колхозе этом и проработал — немцы колхозы не распустили, наоборот, единоличников к ногтю прижали — какие решили, что при немцах царские порядки вернутся и они запануют. Немцы велели и дальше колхозами хозяйствовать. Оно установили нормы сдачи продуктов — и болей не лезли к селянам. Хохлы сумские прям духом воспряли, помню — нормы-то немецкие пожиже наших оказались…. Да только недолго эта идиллия продолжалась… В мае сорок второго партизаны сожгли немецкую штабную колонну у Алтыновки — немцы враз про своё либеральничанье с хлеборобами украинскими забыли. Из Черноплатова, Озаричей и Любитово взяли двадцать заложников, да и расстреляли на следующий день на рынке в Полесском…. Я тогда, кстати, в первый раз про партизан услыхал. Решил к ним податься. Мамаша моя названная три дня воем выла на базу — не хотела отпускать. А пришлось…. Собрал я харчей мешок, запасные сапоги, автомат взял, какой в декабре в лесу подобрал, совсем новенький пе-пеша, и три цинка патронов — да и двинулся за Сейм, к Жолдакам — от этого села начинались леса до самого Путивля, самое, как я понимал, партизанское место… Три дня вдоль Сейма брёл, по лесам да буреломам. На четвертый день, у озера Медное, аккурат на рассвете — гляжу, идёт группа, человек в пятьдесят, вооружены кто во что горазд, и ни на одном нет полицайской повязки. Полицаи тогда тоже всякие обноски немецкие таскали, но у всех на рукавах повязки были. Ну и вышел я к ним. Благо, документы сохранил. Потащили эти хлопцы меня к своему начальству, в Спадщанский лес. Так я оказался в бригаде у Ковпака….

— Ого! — невольно вырвалось у Савушкина.

Первушин, улыбнувшись, кивнул.

— А ты как думал? — помолчав, продолжил: — Попал я, скажу прямо, как кур в ощип — как раз немцы начали карательную операцию против бригады… получил я под команду взвод пешей разведки и задачу — выбить из Литвиновичей венгерцев, какие эту деревню заняли ротой и взялись хозяйствовать…. Выбили. Ну как выбили? Собрали их, пьяных, в кучу, погрузили на машины и отправили в Духановку — само собой, оружие и амуницию изъяв…. Но сумские леса вдоль Сейма всё ж — жидковаты для настоящей партизанской войны. Немцы к июлю нагнали всякого шлака вместо войска — как нынче против словаков — и начали наступление. Пришлось нам уходить в Брянские леса…. Прорвались. Не без потерь, конечно, но всё ж ушли. Тысячи полторы нас тогда Ковпак увёл. Поначалу в Ямпольские леса, а потом ещё севернее — где уже настоящие пущи начинались. Старая Гута, Новая Гута, Ковалеров…. Одна беда — отсидеться там можно, а вот действовать против немцев — никак. Глухие места, ни дорог к фронту, ни рокад. В общем, получил наш Сидор Артемьевич приказ в Москве — двигаться за Днепр, на пути сообщения немцев, подымать, так сказать, украинский народ на борьбу с фашизмом…. Да вот только поднять его оказалось тяжко. Но я уже этого не видел, потому как в октябре сорок второго попал в плен….

— В плен? — Удивлённо переспросил Савушкин. И недоверчиво добавил: — До сентября сорок третьего партизаны не считались военнослужащими Красной Армии….

Первушин усмехнулся.

— Намекаешь, что немцы должны были меня повесить?

— Ну, не то, чтобы намекаю…

— Правильно намекаешь. Но попал я в плен не к немцам, а к словакам. Недалеко от станции Сарны, это близ Житомира.

Савушкин коротко кивнул.

— Знаю.

— Сарненский узел сторожила словацкая охранная дивизия. Тогда, до Сталинграда, немцы со словаками ещё носились, как дурень с писаной торбой, играли в союзников, типа, доверяли. Ну и словаки вокруг Сарн этих чувствовали себя хозяевами… Мы с хлопцами верхоконно проводили разведку — и надо ж было на словацкий дозор налететь… Мы едем себе по лесной дороге, в ус не дуем — а тут из-за поворота полтора десятка словаков шпацируют. Нас трое, их шестнадцать, им винтовки с плеча сдёрнуть — пару секунд, у нас автоматы за спиной, по-походному — лес же вокруг, партизанская стихия… В общем, взяли они нас. Потом всё чин-чинарём, военный трибунал, смертная казнь, с заменой на каторгу, а пока тюрьма — до завершения войны…. Процедура у них там была отлажена. И попали мы в военную тюрьму в Ружомбероке…

Савушкин оживился.

— Так, Коля, погоди. Ружомберок, говоришь? Ты там такого Рудольфа Яшика не встречап?

Первушин изумлённо посмотрел на своего собеседника.

— А ты-то его откуда знаешь?

— Встречался недели две назад, в Скалите, он там комиссаром батальона.

Капитан Первушин присвистнул.

— Ого! Молодец, поэт!

— Почему поэт? — Удивился Савушкин.

— А он ещё до войны во всяких словацких газетках печатался, рассказики там, стишки… Я читал. Неплохо, да и чувствуется талант. Так он комиссарит нынче, говоришь?

— Ну да, он нас и отпустил, мы тогда под тодтовцев косили.

— Скалите, говоришь? — Первушин, подумав, добавил уже куда менее жизнерадостно: — Второй пехотный батальон… Это шестой полк второй дивизии. — Капитан тяжело вздохнул и, глянув Савушкину в глаза, промолвил: — Не хочу тебя преждевременно огорчать, Лёша — но когда мы уходили из бригады, были скверные новости из Раецкой долины….

— Не тяни.

— Батальон этот до Жилины не доехал — разбежался. От четырехсот штыков штатного состава осталось сорок пять бойцов, и к ним примкнули где-то столько же местных. Этому отряду и выпала тяжкая доля защищать позиции, какие и батальону не удержать. Два дня они обороняли проход в долину, на третий их немцы смели артогнём…. В общем, нет уже этого батальона. Жив ли комиссар — Бог весть…. Вот такие пироги, Лёша.

— Погоди. Как разбежался? — Не понял Савушкин.

— А вот так. Ты, как я посмотрю, в политической жизни Словакии слабоват?

Савушкин развёл руками.

— Да откуда? Про восстание и то через неделю после его начала узнали… Я и про то, что есть такая самостийная Словакия, только в сорок третьем узнал, на Кальмиусе, когда пленные словаки стали попадаться…

Первушин удовлетворённо кивнул.

— Понятно. Ладно, тогда я тебя просвещу…

Но тотчас сделать этого капитану Первушину не удалось. Внезапно «блитц», осторожно ползущий по серпантину вниз, под гору, резко вывернул направо, и, сминая молодой ельник, ринулся в глубину леса. Проехав метров сто и окончательно растворившись средь густо разросшегося молодняка хвойных, «блитц» остановился и замер, пару раз буркнув мотором. Из кабины показался Костенко, и, обращаясь к сидевшим в кузове командирам, вполголоса произнёс:

— Прыихалы. Добре, шо я як раз высунувсь, и нас не спалили. Внизу, метрах в пятистах, нейки замок разваленный, а вокруг — три машины и богато народу. С оружием и в немецкой форме….

Глава семнадцатая

Проблемы предвоенной Чехословакии с точки зрения капитана Первушина

— Точно не немцы. — После десятиминутного осмотра импровизированного лагеря незнакомцев у стен замка вынес вердикт Савушкин. Лейтенант, приняв у своего командира бинокль, оглядел подозрительную стоянку и пожал плечами.

— Чёрт их знает. Не похожи на воинскую часть, спорят о чём-то. Френчи на некоторых немецкие, но есть пара человек вообще в каких-то табачных гимнастёрках, похожие я на итальянцах под Касторной видел. Человек десять в пиджаках штатских. И плащ-палатки не немецкие… Оружие — карабины маузеровские и «шмайсеры», плюс пара Эм-гэ тридцать четвертых, но это ни о чём не говорит, у нас тоже оружие немецкое…И непонятно, что они тут делают. Повязок на рукавах, как у тех, что нас в плен взяли в Скалите, нет — хотя это ничего и не значит…

Капитан Первушин, почесав затылок, произнёс:

— Хлопцы, вы ж разведка. Мои словаки вчера были рабочими лесопилки, максимум, на что они годятся — пострелять, чтобы отвлечь внимание. А вы — специалисты….

Савушкин кивнул.

— Есть такое дело. Думаешь, имеет смысл взять языка?

— Именно.

Савушкин хмыкнул.

— Даже именно…. Ладно, посмотрим. В любом случае надо дождаться вечера, чтобы стемнело.

Тут к офицерам, залегшим на самой опушке леса, подполз Некрасов.

— Товарищ капитан, а может, мы их просто перебьём? Их там два десятка всего, от силы — два с половиной….

Савушкин отрицательно качнул головой.

— Не успеем. Они залягут и начнут отвечать. А бой не в наших интересах — они могут вызвать подмогу. Плюс там два пулемёта. Да и… Есть основания считать, что это могут быть наши. В смысле — повстанцы.

Некрасов молча кивнул и живо исчез в густом еловом подлеске, за которым спрятался их «блитц». Савушкин вздохнул.

— Как они тут не вовремя… — Повернувшись к Первушину, спросил: — Коля, раз у нас есть время до темноты — объяснишь мне, что тут творилось всё это время, пока мы немцев из России гнали?

Первушин кивнул.

— Объясню. Давай только к машине, и пост выставим, чтобы эти, — и он кивнул в сторону развалин замка, — сдуру на нас не наткнулись.

Разведчики максимально осторожно отползли от опушки и, согнувшись мало что не до земли, короткими перебежками скрылись в молодом ельнике.

— Фу-ух, аж вспотел…. — Капитан Первушин снял кепи, вытер пот, вздохнул с облегчением, и, обратившись к Савушкину, промолвил: — Повезло нам, что твой сержант шибко зрячий. А то бы прикатили прямо под пулемёты…

— У меня все зрячие. — Ответил Савушкин и, осмотрев расположение, спросил: — Обед готовить твои будут? Или моим это дело взять в свои руки?

Первушин хмыкнул.

— Какой обед, Лёш? Всухомятку пожрём, консервов ж у вас, я смотрел, пара ящиков есть. Нам тут ещё костра не хватало, для полноты картины…

— Хорошо, всухомятку так всухомятку. Олег! — обратился Савушкин к старшине: — Нарежь хлеба и открой банки с тушёнкой, надо заправится. Поешьте сами и покорми словаков. И подходи послушать, ща капитан Первушин нам политинформацию проведёт. А то тыкаемся, как слепые кутята… И спать не вздумайте! Некрасов, наблюдаешь за замком. Я тебе потом персонально всё доведу, что нам мой бывший однополчанин изложит.

Первушин кивнул.

— Изложу, это дело нужное. — И, немного помолчав, продолжил: — Значит, попал я в ноябре сорок второго в Словакию. Скажу честно, готовился уже к худшему, повидал за год, что немцы с нашим братом, пленными, творят…. Но всё пошло совсем не так. Тюрьма в Ружомбероке, конечно, не подарок, что и говорить — но отношение… как бы тебе сказать… в общем, оказалось человеческое. Паёк — как словацким солдатам, иногда, бывало, вместе с охранниками за одним столом питались, особенно вне расположения. Как мне объяснил один поручик тамошний, так им Женевская конвенция предписывала, и они ей следовали неукоснительно. Да и с продуктами у них было повеселей, чем у немцев… Сидел я в одной камере с тремя дезертирами-словаками. Начал постепенно язык осваивать — ну, ты уже в курсе, словацкий — чуть сложней украинского, его западэнской версии. Ты ж до войны на Западной Украине был, как я помню?

Савушкин кивнул.

— Был. В Перемышле, Ковеле….

— Тогда ты понимаешь, о чём я. Ну вот, языковой барьер очень быстро рухнул. Работы у нас там были щадящие, по восемь часов в день, в основном на стройке.

— А что строили? — полюбопытствовал старшина группы Савушкина, подошедший к офицерам.

— Не поверишь, сержант — жилые домики.

— Жилые? — В один голос изумились Савушкин, Котёночкин и Костенко.

— Жилые. Для рабочих лесохимического комбината. Целлюлоза — очень важный продукт для войны, сам понимаешь…

Савушкин угрюмо кивнул.

— Словаки делают целлюлозу, из которой немцы производят взрывчатку… То есть домики эти — на нашей крови построены.

Первушин вздохнул.

— Кому война — а кому мать родна, дело известное…. В Батяванах тоже фабрика обувная на вермахт работает, и там тоже целые кварталы жилых домов за последние два года построены — та лесопилка, на какой мои хлопцы работали, для этих домиков доски и брус пилила… Словакам эта война много прибыли принесла, точнее, словацким буржуям… Ты ж учти, Лёша, до войны Чехословакия — промышленная страна была, им от Австро-Венгрии мощностей производственных досталось — туча. Завод на заводе и шахта на шахте, фабрики, рудники — правда, в основном в Чехии, но и тут кое-что построили… А в начале тридцатых — кризис. Заводы есть, металл и уголь есть, рабочих квалифицированных валом, а производить не могут ни черта — заказов нет. Населения тут, сам видишь, полторы калеки на квадратный километр, а заводы выстроены с расчетом на всю Австро-Венгрию. Какая издохла уже давно… И им немцы со своими заказами — как манна небесная….

Лейтенант Котёночкин саркастически бросил.

— Видели мы эти заказы при Студзянках — где чешские самоходки наши тридцатьчетверки жгли почём зря….

Первушин согласно кивнул.

— И это тоже. Я ж говорю — кому война, а кому мать родна…. Но в Словакии нашла-таки коса на камень. Когда Тисо, ихний фюрер местный, войну Советскому Союзу объявил. Очень много словаков в тот день его прокляли, почитай, в каждом доме… Кстати, мои дезертиры, с какими я срок тянул — они идейные были, не хотели с русскими воевать, поэтому и подались в лес прямо из казармы запасного полка…

Савушкин хмыкнул.

— Ну, это дело известное. У нас из таких идейных целый корпус собрали, чехословацкий армейский. Сейчас на Дукле воюет, к повстанцам пробивается на соединение…

Первушин кивнул.

— Ну вот, видишь… В общем, война эта в Словакии никому не нравилась — но словаки вынуждены были в неё вступить, такой был с немцами уговор. Они словакам — независимость, словаки им — войска против нас. Ну а после Сталинграда…. В общем, в тюрьму нашу начало пополнение прибывать — и из Белоруссии, и с Украины, где словацкие оккупационные части службу несли. Начал там народ служивый разбегаться — кто к партизанам, кто через линию фронта…. Ну а кого ловили — к нам, на кичу. В апреле сорок третьего и Яшика твоего к нам привезли, коммунистическая пропаганда и попытка дезертировать… Мы с ним на строительстве плотины познакомились. Толковый хлопец, стишки свои давал читать, статьи…. Идейный. Но не сказать, чтобы случай редкий, там таких полтюрьмы было. И коммунистов, и социал-демократов, и прочих анархистов…. В общем, когда в начале августа выпал мне шанс бечь — кинул я кельму и мастерок, набросил на плечи плащ, какой валялся на крыльце, и тихонько растворился в пространстве — думая на восток пробираться. — Первушин едва заметно улыбнулся, вздохнул и продолжил: — Да только никуда пробираться мне не пришлось. Как говорится, гора сама пришла к Магомету…

— В смысле? — Не понял Савушкин.

— А в том смысле, что партизаны сами прилетели. Я третий день в лесу ночевал, близ Липтовских Крачан, просыпаюсь на рассвете — божечки мои, всё небо в парашютах! Десятка полтора, не меньше… Сначала думал — може, немцы какие учения проводят, а потом присмотрелся — не, не немцы. Один приземлился в полукилометре от меня — я к нему, сторожко так, на цыпочках, боюсь спугнуть…. Метрах в десяти и он меня заприметил. Автомат вскинул, и на ломаном словацком — де, кто такой, почему не знаю? Ну, как Чапай в том фильме… — И капитан Первушин, улыбнувшись, продолжил: — Вот так я и оказался в отряде Ладислава Калины. Начальником штаба там был капитан Волянский.

— Так это вы в Мартине начудили? — спросил Котёночкин.

Капитан Первушин кивнул.

— Мы. Поначалу просто в плен немцев этих хотели взять, разоружить и на Большую землю отправить, они много чего нужного знали и могли рассказать — если их об этом вежливо поспрошать. Волянский крепко-накрепко приказал немцев из миссии брать живыми. А они «парабеллумы» начали из кобур рвать…. Ну наши хлопцы и открыли огонь. Всех положили, всю миссию. Генералов, офицеров… С нашего шухера, можно сказать, вся шарманка и закрутилась. В смысле — восстание. Народ поначалу бодро так взбунтовался, любо-дорого было поглядеть. Почитай что вся словацкая армия восстание поддержала, а она тут не такая и маленькая — считай, шестьдесят тысяч штыков, пушки, танки…. От Чехословакии много амуниции осталось, да и немцы подбрасывали, время от времени…. Авиацию всю сменили. «Мессера» вместо старых бипланов. В общем, всё шло к победе восстания….

— Шло? — переспросил Савушкин.

Первушин тяжело вздохнул.

— Шло. Пока в больших штабах не перемудрили. Да так, что я и не знаю, чем всё это кончится….

— Да объясни ты внятно, Коля! — потребовал Савушкин.

Первушин махнул рукой.

— Да просто всё. Тут — Словакия. Понимаешь? Не Чехия.

Савушкин почесал затылок.

— А какая разница?

— Вот в этом всё и дело. Ты не видишь разницы, и Москва не видит. А она — есть. И немалая, скажу тебе….

Савушкин недоуменно развёл руками.

— Убей меня Бог, не понимаю…

Котёночкин добавил:

— И я….

Первушин кивнул.

— Я таким же был, когда меня в Ружомберок привезли. Ну а потом было время вкурить, что почём… — Вздохнув, продолжил: — Значит, смотри. До той войны Чехия была Австрией, а Словакия — Венгрией.

— Как это? — Не понял Савушкин.

— А вот так. Просто прими к сведению этот факт. К тому же если Чехия, худо-бедно, была в истории, хоть и давно, то Словакии никогда не было, была Верхняя Венгрия — в смысле, над Дунаем. Всё здесь было венгерским — названия городов, правители, аристократия, в общем, всё. Братислава — это вообще-то Пожонь, чтоб ты знал…Только народ не венгерский — хотя, как сказать… В общем, когда после той, первой, германской эту территорию Антанта объявила Словакией и присоединила к Чехии — были тут те, кто обрадовался, но были и те, кто радости от этого шибко не испытывал. Чехи считают словаков деревенскими увальнями, недалекого ума, погрязшими в религиозных заблуждениях. Ну а словаки чехов — городскими франтами и пижонами, заблудшими душами, отравленными атеизмом… В общем, нет меж ними любви. Как ни пытались сшить Чехию со Словакией Бенеш с Масариком — ничего путного так до тридцать восьмого года и не получилось. Ну а потом немцы всю эту лавочку прихлопнули. Из Чехии сделали протекторат Богемии и Моравии, а Словакии предоставили независимость, правда, обкорнав её по самое не балуйся. Тем не менее — в марте тридцать девятого года появилась на свет независимая Словакия. Условно независимая, конечно, но тем не менее… Все мои знакомые словаки в один голос говорят — в те дни мало что не всеобщий восторг царил тут. Впервые словаки обрели своё собственное государство! В общем, кричали женщины «ура» и в воздух чепчики бросали, так вроде у Грибоедова?

— Так. — Кивнул Савушкин.

— Ну вот. В общем, в новосозданной Словакии два года царил восторг и детская радость — а потом началась война с нами. С Советским Союзом. И Гитлер предъявил местному фюреру векселя к оплате. И пришлось монсеньору Тисо отправлять словацкие дивизии на восточный фронт. И градус доверия к «людакам» — так правящая партия тут называется — стал понижаться. Ну а после Сталинграда…. В общем, к июлю здесь всё было готово к восстанию. К словацкому восстанию.

— И что? Оно ведь и началось?

— Ещё и как! Нас в середине августа было меньше полусотни бойцов, а сейчас бригада «За свободу славян» — это полтора десятка отрядов в две тысячи штыков!

— Так в чём беда?

— А беда, Лёша, в том, что все повстанцы давеча объявлены были Первой чехословацкой армией и целью восстания провозглашено восстановление Чехословакии. А этого две трети повстанцев не желают в принципе! Они хотят жить в своей Словакии, или, в крайнем случае, присоединится к СССР — но под власть пражских деятелей идти ни под каким видом не желают!

Савушкин молчал, потрясённый. Вот это оборот! Кто бы мог подумать…. Помолчав, он осторожно спросил:

— Так поэтому второй батальон разбежался?

Первушин кивнул.

— И не только он. Сейчас на армию надежды нет. Партизаны — эти да, эти будут биться, что бы ни случилось, но партизан — едва ли тысяч десять наберется. Идейных, добровольно вставших под ружьё — но их мало. А армия…. Ты не забывай, Лёша, Словакия — это, в основном, сельский край, солдаты — вчерашние крестьяне, которым головы забили этим националистическим мусором — про узурпаторов из Праги, обманувших доверчивых словаков, про всевластие чехов, прочую чушь… Но они в неё верят. И восстание поддержали — потому что думали, что будут воевать за новую, правильную Словакию, только уже на правильной стороне, вместе с нами. Но без чехов во главе. А им — здрасьте-пожалуйста, вы теперь первая чехословацкая армия и будете умирать за то, чтобы Словакией снова правил Бенеш…. Так что батальон из Скалите — не первый и не последний, который скопытился по идейным соображениям…

Савушкин помолчал, ошеломлённый словами Петрушина, а затем, тяжело вздохнув, промолвил:

— Твою ж мать, и здесь национализм махровый цветёт и пахнет… В Варшаве мы попали, как кур в ощип, и здесь, похоже, тот же коленкор….

Первушин похлопал его по плечу.

— Не дрейфь, переводчик, где наша не пропадала! В конце концов, Варшава — каменный мешок, а тут — простор! Полстраны сейчас наши, вся центральная Словакия поднялась. А в горах здешних мы ещё лет десять воевать сможем!

— Типун тебе на язык!

Первушин улыбнулся и рассудительно произнёс:

— Сегодня — первое октября. Если мы продержимся до наступления холодов — а зима тут суровая, не смотри, что центр Европы, морозы в горах — о-го-го! — то шансы дождаться наших у нас очень большие. Так что не дрейфь, переводчик!

Внезапно в той стороне, где располагался лагерь неизвестных — раздалась стрельба, быстро переросшая в шквальный ружейно-пулемётный огонь. Савушкин не успел ничего сказать — как прямо на них из елового подлеска вывалился запыхавшийся Некрасов, тут же бросивший:

— Хана чертям у замка!

Савушкин, дёрнув его за рукав, спросил:

— Что там? Объясни толком!

— А вы не слышите?

— Слышим. Но ты — видел. Что там случилось?

Некрасов, отдышавшись и отхлебнув из фляги, уже более спокойно произнёс:

— Накрыли этих, с машинами. Минут пять назад к ним какой-то мотоциклист подскочил, они начали спешно грузится, я уже обрадовался, что мы сможем дальше ехать — как из-за поворота дороги выскочили немцы на «ганомагах». Три я точно видел, а дальше…. Дальше со всех сторон по этим деятелям стали стрелять. Слышите? Даже из миномётов садят….

Савушкин с Первушиным прислушались — действительно, в плотный ружейно-пулеметный огонь вплелись разрывы мин. Первушин пожал плечами.

— Ротные. Больше шума… — И махнул рукой.

Савушкин покачал головой.

— Они на открытой местности, даже позиций не оборудовали. В этих условиях и ротный миномёт — вещь смертельная, осколками всё посечёт. Так что недолго этим хлопцам осталось жить…

Как будто в доказательство его слов, огонь у замка начал стихать, и через пару минут оттуда донеслись несколько последних выстрелов, после чего всё умолкло.

Савушкин тяжело вздохнул.

— Перебили…

Первушин, вслушавшись в лесную тишину, покачал головой.

— Не спеши. Кто-то бежит по ельнику в нашу сторону. Давай-то заляжем от греха, чего маячить….

— Хорошо. Володя, с нами, Витя — на ту сторону, будешь засадным полком, на всякий случай… — Снайпер после этих слов молча подхватил свой карабин и в мгновение ока растворился в густом ельнике.

Оставшись втроём, офицеры заняли позицию на краю просеки, разделяющей лесные кварталы — по всем раскладам, беглецам было её не миновать. Расчет капитана Первушина оправдался — через пару минут на просеку выскочило трое давешних неизвестных — двое в штатских пиджаках, один в немецком кителе и пилотке.

Савушкин, приподнявшись и став на одно колено, вскинул автомат и крикнул в сторону беглецов — намеренно по-русски:

— Стоять, не двигаться! Руки вверх, оружие на землю!

Трое запыхавшихся неизвестных почти одновременно обернулись к Савушкину — и, увидев направленный на них ствол, медленно стянули с плеч свои карабины и положили их на землю.

Савушкин с Первушиным и лейтенантом вышли на просеку и направились к беглецам, держа автоматы наизготовку; Некрасов, повинуясь молчаливому кивку своего командира и стараясь остаться незаметным и неслышным, пошёл в обход группы неизвестных по еловому подлеску.

«Повстанцы». — подумал Савушкин. И громко и уверенно спросил¸ снова по-русски:

— Кто такие? Откуда?

Грузный небритый мужчина лет сорока, в бежевом, когда-то франтоватом пиджаке спортивного кроя, оглядев подошедших офицеров, ответил:

— Trajanovo odlúčenie od Batyavanu. Všetko, čo z neho zostalo…

Первушин, повернувшись к Савушкину, хмуро пояснил:

— В Батяванах был армейский охранный батальон, который караулил арсенал, и отряд Траяна, из рабочих обувной фабрики. Эти трое — похоже, траяновы хлопцы. Точнее — всё, что осталось от их отряда. А было их двести с лишним штыков, не считая армейских…

Глава восемнадцатая

О горькой судьбе ополченцев Батяван…

Савушкин кивнул и, оглядев батяванских ополченцев, произнёс:

— Это всё очень печально. Но какого рожна они три часа у своих машин околачивались и даже одиночных ячеек не выкопали? И, Коля, давай решать, что нам делать — немцы, что этих несчастных повстанцев перебили, могут лес прочесать и на нас нарваться….

Капитан Первушин спросил что-то по-словацки у беглецов, внимательно выслушал сбивчивые ответы от тех, что были в штатском — третий, что был в немецкой форме, испуганно молчал и лишь переводил взгляд со своих товарищей на Первушина и Савушкина — и, повернувшись к Алексею, произнёс:

— Вряд ли. Немцы пришли за ними, и сейчас, скорее всего, улепётывают в Превидзу, эту долину контролируют повстанцы из Турчека, ближайшие немецкие позиции — в Кремнице, но там немцев мало. Так что это партизанская территория, Лёша, не дрейфь!

Савушкин вздохнул.

— Эти, из Батяван, небось, так же думали… Спроси у этого, в форме, где он её нашёл и почему таскает? А если он немец — то почему подался в партизаны?

Первушин вновь обратился к батяванским партизанам — и те жарко принялись ему что-то рассказывать, перебивая друг друга; похоже, тема вопроса задела их за живое. Первушин, выслушав обоих, вновь повернулся к Савушкину.

— Это не немец. Это француз. Батальон французов из Эльзаса пятого сентября вошел в Топольчаны, а на следующий день его вторая рота в полном составе перешла на сторону повстанцев в Батяванах…. Поэтому он и в форме вермахта — ничего другого им предложить не успели….

Савушкин кивнул — за два с половиной месяца в немецком тылу он такого насмотрелся, что эльзасцы, воюющие на стороне словацких повстанцев, его ничуть не изумили — и произнёс:

— Хорошо. Скажи этим бедолагам, что мы едем в Банска-Бистрицу, если хотят — могут отправится с нами, место в машине есть. У них минута на размышление, потом или расходимся, или уже вместе до конца. Дословно передай! Партизанщина кончилась, они теперь в воинской части Красной армии…. Витя, выползай! — крикнул он Некрасову, всё это время сторожко хоронящемуся в зарослях можжевельника. Снайпер тотчас появился на просеке — к немалому изумлению батяванских беглецов.

— Коля, как я понимаю, теперь на это твоё Невольное нам тоже хода нет? — спросил Савушкин у капитана Первушина.

— Правильно понимаешь. Сейчас у нас одна дорога — по вырубкам через хребет перевалить. Доедем до перевала — считай, проскочили…. Только б бензину хватило. Вверх по корчам поползём, по бездорожью окончательному и бесповоротному, расход будет максимальный, и толкнуть придется кое-где…

Савушкин кивнул.

— Ясно. — И, обернувшись к батяванским беглецам, спросил: — Вы с нами? Коля, спроси у них, что они решили. — Первушин только собрался переводить слова Савушкина — как старший из партизан ответил:

— З вами. В Банску.

Савушкин улыбнулся.

— Правильное решение. Тогда по машинам, и вперёд!

Через пять минут их «блитц», обкашляв еловый подлесок сизым соляровым выхлопом, сминая можжевельник и густую поросль лещины, выполз на просеку, уходящую вверх, к перевалу — и медленно, утробно рыча на первой передаче, потащился в гору, с хрустом ломая мелкий кустарник, оккупировавший просеку. За рулём вновь был слободник Матович, рядом с ним место занял Иржи — лучше остальных, по словам Первушина, знавший эту местность; остальной личный состав плотно оккупировал кузов грузовика.

Савушкин оглядел своё воинство. Костенко и Некрасов заняли места у кабины, по углам кузова. Лейтенант и Первушин обустроились в груде шинелей у переднего борта, при этом капитан явно планировал подремать, в качестве подушки приспособив кожушок нитранского мельника. Словаки — все семеро, и те, что были с капитаном, и батяванские беглецы — уселись у боковых бортов; лица их выражали чувство, хорошо знакомое Савушкину, которое наиболее точно передавалось известной максимой «лучше плохо ехать, чем хорошо идти».

— Коля, ты никак дрыхнуть замыслил?

— Ну а что? На такой скорости мы часа три до перевала будем ползти, народ на стрёме — почему б и не поспать? — Первушин недовольно оторвал голову от кожушка.

— Это понятно. Ты меня просвети про Батяваны эти. Как так получилось, что немцы их одолели?

Первушин недовольно поморщился, но всё же привстал, кивнул старшему батяванскому беглецу и что-то спросил у него по-словацки. Тот, покачав головой, вполголоса принялся что-то рассказывать капитану — время от времени обращаясь к своему товарищу для подтверждения своих слов. Проговорив минут пять, грузный дядька, вздохнув, развёл руками — дескать, всё, что знал, рассказал — и замолчал.

Савушкин произнёс:

— И что тебе поведал сей Боян?

Первушин махнул рукой.

— А ничего хорошего… Двадцать девятого августа приматор объявил собравшемуся на площади народу, что в Словакии восстание, Тисо свергнут и что он, приматор, уполномочен Словацким национальным советом призвать население города и гарнизон к переходу на сторону новой власти. Тридцатого в город прибыла группа Траяна, которая начала формировать батальон местного ополчения — благо, было его чем вооружить и оснастить, в Батяванах размещались арсенал и цейхгауз словацкой армии, одних патронов там хранилось миллион, плюс винтовки, пулемёты, снаряды… В общем, запас амуниции изрядный. Ну и плюс армейский батальон, какой эти склады охранял, перешёл на сторону повстанцев. Так что в Батяванах возник серьезный узел сопротивления…

— Ты говорил, там обувная фабрика. — Напомнил Савушкин.

— Ну да. Здоровенная, целый комбинат! Рабочие этой фабрики в основном и записались в ополчение. Никто ж не думал, что Тисо позовёт в Словакию немцев, среди населения ходили слухи, что Словакия после восстания объявит о своём нейтралитете и подпишет мирный договор с Советским Союзом и англичанами с американцами… Воевать всерьез никто не собирался — они тут привыкли жить мирно и сыто, пивко по вечерам с кнедликами попивая…. А тут такая фигня…

— Немцы?

— Они. Тисо ведь тридцатого августа призвал в Словакию немцев. Те бы и так вошли, понятное дело, без всяких приглашений, но по просьбе официальных властей — оно ведь лучше…. Сначала фрицы подтянули всякий шлак — боевые группы из власовцев, украинских полицаев с Киева и Чернигова, каких-то боснийцев, хорватов, албанцев, местных коллаборационистов — в общем, всё, что было под рукой. Но толку от этого винегрета почти не было, словацкие партизаны и армейские части их разгоняли выстрелами в воздух. Но две недели назад немцы подтянули две дивизии СС, одну из Венгрии и одну из Польши. Украинцев из «Галичины». И ещё какая-то танковая дивизия из Силезии вроде….

— «Татра». Панцергренадерская дивизия «Татра». — Пояснил Савушкин.

— Может быть. Я не в курсе. В общем, венгерская дивизия СС, «Хорст Вессель» которая, от Нитры вверх по долине реки начала давить восстание в западной Словакии…Топольчаны заняли, Врабле, Златы Моравцы, Бановце-над-Бебравой….Батяваны окружили. Армейцы, когда поняли, что воевать придется всерьез — разбежались по своим хатам, от трёхсот штыков осталось всего полсотни с небольшим. Партизан, правда, набралось двести пятьдесят человек, но беда в том, что никакого тяжелого вооружения у них не было. Точнее, пушки и миномёты были, и даже снаряды с минами имелись — а вот с расчётами была беда…. Худо-бедно, пять пушек на позиции выкатили, и десяток миномётов, но когда заваруха началась — всё это железо пришлось бросить, потому как стрелять из него никто толком не умел. Лупили в белый свет, как в копейку… В общем, позавчера немцы взяли город. Тех из повстанцев, кто оружие по клуням попрятал и мирным обывателем прикинулся — мигом вычислили, и на цинторине — это кладбище по-словацки — расстреляли. Вычисляли просто, по синяку на правом плече. Приклад винтовки его обычно оставляет, если стрелок неопытный. А там все были неопытные… Ну а эта группа решила к Мартину пробиваться. Прорвались на рассвете, и даже умудрились до развалин этих добраться, а дальше…. А дальше начали спорить, куда дальше. Одни предлагали по домам разойтись, другие в Банскую тянули. Так, за спорами да уговорами, время и упустили…. Вот такие пироги, Лёша… — и капитан Первушин угрюмо вздохнул.

Савушкин кивнул. Нет ничего страшнее в военное время, чем митинг…Наклонившись к Первушину, так, чтобы его больше никто не слышал — Савушкин произнёс:

— Ты этим чертям веришь? Засланных казачков среди них быть не может? Немцы тут себя всё это время вольготно чувствовали, агентуры у них здесь полно, я думаю…

Первушин покачал головой.

— Не спорю, этого добра здесь хватает. Но эти — точно нет. Чисто логически не вытанцовывается.

Савушкин кивнул.

— Согласен. Эти вряд ли. Но вообще ухо надо держать востро. — Помолчав и бросив взгляд на окружающий пейзаж, спросил: — А здесь вообще кто-нибудь живёт, в горах этих?

Первушин пожал плечами.

— Постоянно — нет. А что тут делать? Живут внизу, в речных долинах, где вода, где всякие овощи-фрукты можно выращивать…. А тут — что? Тут только лесорубы да пастухи отары свои водят… Кстати, баранина здесь — дешевле картошки, нас в тюрьме частенько бараньими котлетами кормили.

— Ого! — завистливо присвистнул Савушкин.

Первушин кивнул.

— Здесь вообще с продуктами хорошо было, несмотря что война… Ни карточек тебе, ни норм отпуска. Вот со всякой галантереей потяжелей, и со всякой тому подобной бижутерией — тоже. Особливо с колониальными товарами. Мне тут один капеллан жаловался — кофе стало в жутком дефиците, очень тяжело он эту нехватку воспринимал…

Савушкин вздохнул.

— Я последний раз кофе пил в Варшаве, один немецкий барон нам с Костенко его варил — в доме какого-то беглого еврея. Как фамилия хозяина нашего дома на Жолибоже была, Олег? — обратился Савушкин к старшине.

— Шульман, кажись. — ответил Костенко. И, обернувшись, поинтересовался: — Як до перевала доидэм — будэмо ночевать?

Первушин кивнул.

— Так точно. Ночью не поедем — навернутся тут можно легко, глазом моргнуть не успеешь. Горы… — Улыбнувшись, спросил: — Про барона — заливаешь?

Савушкин усмехнулся.

— Чистая правда. Барон фон Тильзе, Густав Вильгельм. Комендант Ожарува. Потом — штрафник. Позже — перебежчик. Ну и в завершение — варшавский повстанец. — И Савушкин тепло улыбнулся, вспомнив бедолагу-барона, решившего, что на его век войны уже предостаточно, и убывшего к швейцарским пределам, дабы бежать в богоспасаемый Цюрих, в каком у него вроде как хранились некие сбережения на чёрный день…

Первушин хмыкнул.

— Ну и знакомства у тебя… — Вздохнув, спросил: — А как рации лишились? Вам в вашей работе без неё — никуда…

— Это да. Мы не только рации лишились, у нас и радиста убили. Хороший был хлопец, Женя Строганов, радист от Бога, москвич…. Тихий, спокойный, дело своё знал в совершенстве, и солдат был настоящий. На ягдкоманду напоролись, недалеко от Нитранского Правно. Там и похоронили…. Третья потеря моей группы за год.

— Это ещё по-божески, — рассудительно ответил Первушин. И добавил: — В иных стрелковых ротах личный состав по пяти раз за год полностью меняется. Война…

Тут к ним обернулся Некрасов.

— Товарищ капитан, на перевале люди.

— Стоп машина! — Савушкин знал, что у его снайпера просто звериное чутьё, и никогда не подвергал сомнению его слова. Капитан Первушин, перегнувшись через борт, продублировал приказ своему капралу — и тотчас же «блитц», устало рыкнув, замер в густом кустарнике, покрывавшем вырубку.

— Из машины! — Савушкин первым спрыгнул на землю, за ним, как горох, посыпались словаки и разведчики, последним кузов оставил лейтенант Котёночкин.

— Витя, что там?

Снайпер, вслушавшись в лесной гомон вверху, вполголоса ответил:

— Метрах в трехстах с небольшим. Немного, человек пять-семь, вроде как на ночь обустраиваются. Нас им не слыхать — ветер с северо-востока, и мы внизу.

Савушкин молча кивнул. Жизнь в архангельских лесах — это вам не прогулки по московским бульварам… Обернувшись к Первушину, капитан попросил:

— Коля, нужно пару самых толковых из твоих.

Первушин кивнул.

— Иржи и Ладислав. Матович при машине, Богумил…. Ну ты сам видишь.

Савушкин кивнул. Самый младший член группы Первушина, паренёк лет семнадцати, с жадным любопытством смотрел вокруг — ему это всё было страшно интересно и ужасно любопытно. Нет, подумал Савушкин, тянуть такого в засаду — чревато, пусть пока пообвыкнется, война — не приключенческий роман…

— Хорошо. Берешь этих двух бойцов, Некрасов у вас будет за проводника. Зайдёте этим незнакомцам на перевале в тыл. Займёте позицию — и чтобы свинтить, если что-то пойдёт не так, и чтобы огонь на поражение открыть. И ждёте. Мы пойдём снизу напрямую. Через час вы должны быть в полной боевой, держать всё на мушке. Сверим часы.

— Восемнадцать десять.

Савушкин кивнул.

— На моих тоже. В девятнадцать десять я выйду к этим чертям переговорить. Если всё нормально — поднимаю правую руку вверх, вы выходите. Если нет — падаю в кусты, вы сразу открываете огонь. Лейтенант, остаёшься с машиной и словаками, если через час плюс десять минут там будет тихо — выдвигайтесь к перевалу. Костенко — со мной. Витя — ты с капитаном и его людьми. Всё, по коням!

Минут через сорок Савушкин со своим старшиной добрались до поляны на перевале. То, что они увидели — повергло их в полное недоумение: среди букового подлеска стояли две палатки, меж ними горел костёр, дым от которого белым султаном уходил в небо. Вокруг костра сновало пять человек, судя по всему, суетясь по хозяйству — кто-то рубил хворост, кто-то колдовал с котелками, кто-то строгал колья; в общем, более всего эта картина напоминала пикник в горах — если бы не одно но.

Все пять человек у костра были одеты в полевую форму РККА……

Глава девятнадцатая

В которой отряд Савушкина обретает связь с Большой землёй — что не слишком радует личный состав…

— Товарищ капитан, медали… — Прошептал на ухо Савушкину старшина, залегший рядом с капитаном.

— Бачу. — Помолчав и посмотрев на часы, Савушкин добавил тоже полушёпотом: — Пять минут ждём. Потом я выхожу. Подхожу к ним, окончательно устанавливаю их и сигаю в кусты. Бей по тем, кто окажется ближе всех к лесу. Надеюсь, Некрасов не оплошает… — Подумав про себя, что на капитана Первушина и тем более на его Иржи и Ладислава в этой ситуации надежды нет. Максимум, что от них можно потребовать в данных обстоятельствах — не мешать Некрасову… Но эти черти у палаток тоже хороши — надо ж было додуматься, медалей навесить! Тогда уж проще прямо на лбу написать «мы немецкие шпионы» … Хотя… Словакам, для которых этот карнавал и предназначался, о нормативных документах Раздведупра РККА ничего не известно, они эту бутафорию за чистую монету вполне могут принять. Тем более — медали, похоже, подлинные, как и оружие, и униформа… Даже сапоги наши. Небось, и пару человек по-русски вполне сносно изъясняются, если вообще это не власовцы. Что вероятнее всего…. Ладно, будем сворачивать этот балаган.

Выждав означенное время, Савушкин осторожно подполз к гранитному валуну, встал, используя его, как прикрытие — и, закинув автомат за спину, так, чтобы его явно нельзя было быстро привести в боевую готовность, направился к палаткам. «Вальтер» же, позаимствованный у старшины взамен грузного «парабеллума», капитан засунул в рукав пиджака, сняв пистолет с предохранителя и загнав патрон в патронник — благо, одёжка была размера на два больше, чем надо, и в рукав не только пистолет — туда и бельгийский карабин можно было засунуть…

Ага, заметили…. Засуетились…. Но уверенно, без надрыва. Что значит — сразу стрелять не станут. Уже хорошо… Савушкин, подойдя к стойбищу «красноармейцев» метров на пятнадцать — упреждающе поднял руки вверх и благодушно произнёс:

— Нарэшце да сваих выйшев, курва, тши дни ниц не ел… — Совершенно не заморачиваясь тем, что его речь была чем-то средним между словацким, польским и белорусским языками. Тут главное — не филология, тут расчет на психологию…

«Красноармейцы» опустили вскинутые было ППШ, и один из них, рыжий, весь в веснушках, в капитанских погонах — махнул рукой Савушкину, дескать, подходи, не бойся.

Капитан сделал три шага, и, поравнявшись с небольшой промоиной среди кустов можжевельника — резко опустил правую руку. «Вальтер» тут же выскользнул из рукава, Савушкин умудрился его поймать за рукоятку, и трижды выстрелил в рыжего «капитана» — после чего тут же ничком рухнул в промоину.

Мгновенно наверху вспыхнула стрельба — но, к радости Савушкина, ППШ «красноармейцев» успел выпустить лишь одну очередь, его тут же заглушили карабин Некрасова и «шмайсер» старшины. Огонь продолжался секунд двадцать, после чего Савушкин услышал над собой:

— Вставайте, товарищ капитан, всэ скончилося….

Вдвоём они подошли к стойбищу «красноармейцев». С противоположной стороны, сминая кустарник и тяжело дыша, подбежали капитан Первушин со своими словаками. Растерянно глядя на пять трупов в советской форме, Первушин недоумённо спросил:

— Лёша, а вы того… не обмишулились?

Савушкин вздохнул и покачал головой.

— Нет, Коля. Это немцы. Ну, или, скорей всего, власовцы под немецкой командой. Форма на них — бутафория, причём грубо сляпанная.

— То есть как — бутафория?

— А вот так. Присмотрись к ним. Ничего не удивляет?

Первушин пожал плечами.

— Да вроде нет. Форма наша, ХБ, портупеи тоже наши, сапоги…. Сапоги яловые, армейского образца. ППШ, опять же….

Савушкин кивнул.

— Всё верно. Но есть нюансы. Я даже не буду говорить о том, что медали в поиск ни один разведчик не наденет, это прямо запрещено приказом наркома обороны. И даже не заикнусь о том, что все «отваги» у них — образца сорокового года, на малой колодке. Это мелочь. Тут другой прокол. Вот, глянь, — и Савушкин, повернув тело одного из «красноармейцев», положил на ладонь медаль, которая была у трупа на груди. — Ничего не удивляет?

Первушин почесал затылок.

— Да вроде нет… Медаль как медаль, двадцать лет РККА…. Настоящая, похоже… Их в тридцать восьмом щедро раздали. А что тут не так?

— Раздали комсоставу и тем, кто воевал в гражданскую. Этому бугаю от силы лет тридцать, и погоны на нём — сержантские….

— Точно! — хлопнул себя ладонью по лбу Первушин. — Не может у него быть этой медали!

— Ото ж… Меня другое волнует — какого рожна они тут обосновались? То, что они в нашей форме — объяснимо и понятно: здесь партизанская зона, они в любой момент могли встретить повстанцев, и в этой ситуации лучший выход — форма Красной армии, для чего и медалей навешали, для солидности. Это всё ясно. Но зачем они здесь?

Первушин, пожав плечами, промолвил:

— Надо палатки обыскать. Ответ — там.

— Согласен.

Тут к разведчикам и словакам, молча слушавшим офицеров с выражением некоторой обалделости на лице — подошёл Некрасов. Глянув на трупы, он сноровисто расстегнул гимнастёрку одного из них — и на свет Божий показался ворот немецкого мундира. Савушкин вздохнул.

— Что и следовало доказать… Витя, возьми словаков капитана, обыщи палатки, найди то, ради чего эти черти засели тут, на перевале…

Вскоре на поляну, натужно ревя на первой передаче, взобрался «блитц» разведчиков, из которого высыпала кучка словаков во главе с лейтенантом Котёночкиным.

— Лёша, а чего они в нашей форме? Да ещё с медалями? — Котёночкин увидел трупы и решил прояснить ситуацию.

— В нашей — потому что это лучшая маскировка в этих горах. Медали — бутафория, для словаков. Сейчас Некрасов нам доложит, что они тут делали — вон, волокут его бойцы какую-то железяку…

И действительно, Иржи с Ладиславом, тяжело пыхтя, тащили какой-то агрегат, на три четверти погруженный в зеленого колера деревянный ящик.

— Вот, товарищ капитан, нашли шайтан-машину — И Некрасов указал на прибор, поставленный словаками у огня. — Только что это — я не знаю.

Тут давешний француз, явно волнуясь и поэтому сбиваясь, произнёс, переводя взгляд с Савушкина на таинственный прибор и обратно:

— Je sais ce que c'est. Ceci est une balise radio. Pour viser un avion sur la cible![53]

Ничего себе, подумал Савушкин, радиомаяк на Велькой Фатре? Зачем?

— Что он сказал? — поинтересовался Первушин.

— Говорит, радиомаяк, для наведения бомбардировщиков…. Кому он тут нужен?

— Да чёрт его знает… Может, это не для наведения, а для ориентации. Тут же горы сплошные, сам чёрт ногу сломит, сориентироваться трудно, плюс компас иногда показывает не север, а ближайшие залежи железной руды… Так что очень может быть, что этот радиомаяк помогает немецким самолётам ориентироваться над Словакией. Штурман его поймает, возьмет координаты — и зер гут, сразу ясно, что, где и как.

Савушкин усмехнулся.

— Версия любопытная… Но рисковать людьми-то зачем? Проще было бы просто сховать этот ящик в лесу, да и пусть себе работает, оно батареи меняй раз в неделю…. Нет, тут другое… — Савушкин, покачав головой, повернулся к снайперу: — Витя, что там ещё есть, в палатках и вокруг?

Снайпер флегматично доложил:

— Бензин. Пять канистр. Генератор для этого маяка. Три коробки консервов. Патроны. Шинели и плащ-палатки. Одеяла. Рация — типа нашего «Севера», только «телефункен».

Савушкин, не веря своим ушам от радости, переспросил:

— Рация?

— Она. Рабочая.

— Витя, ты понимаешь, что это значит?

Снайпер вздохнул.

— Что кончилось наше вольное казацкое житьё.

Савушкин улыбнулся.

— Хватит, показаковали вволю, пора снова в строй становится. — И, уже серьезней: — Вечером попробуем выйти на связь с Барановым. А пока организуй словаков, пусть всё загрузят в машину. В том числе палатки. Олег, возьми в кузове лом, приведи этот маяк в его исходное состояние.

— Исходное — это яке? — Не понял Костенко.

— В состояние металлолома.

Первушин, глядя на трупы, вполголоса заметил:

— Плохо, если повстанцы найдут убитых красноармейцев….

Савушкин кивнул.

— Согласен. Скомандуй свободным бойцам, пусть снимут с трупов нашу форму.

Через десять минут всё было закончено, и словаки, и разведчики сгрудились у машины. Савушкин, осмотрев место стоянки, обратился к Первушину:

— Коля, построй личный состав. — И, увидев в глазах своего бывшего однополчанина некоторое недоумение, усмехнулся и добавил: — Мы с тобой в одном звании, и людей у тебя побольше, но командовать должен кто-то один. Это буду я. До Банской.

Первушин — не без некоторой внутренней борьбы — пересилил себя, подавил готовящиеся вырваться наружу возражения, молча кивнул, и, подойдя к словакам, скомандовал построение. Савушкин, обратясь к своим разведчикам, произнёс:

— Группа, становись!

Когда словаки и разведчики выстроились у «блитца» — Савушкин, прокашлявшись, произнёс:

— Товарищи бойцы! Наша группа направляется в Банска-Бистрицу. По пути следования все приказы командиров выполнять беспрекословно, точно и в срок. Никаких обсуждений! Отныне вы все состоите в разведгруппе Красной Армии, и я ваш командир, капитан Савушкин. Капитан Первушин — мой заместитель, лейтенант Котёночкин — заместитель по разведке. Сержант Костенко, — и Савушкин кивнул на старшину, — старшина, ефрейтор Некрасов, — капитан указал на снайпера, — командир патруля. С этого момента вы, как военнослужащие Красной Армии, обязаны соблюдать её уставы и установленные порядки. — После чего капитан, достав из полевой сумки блокнот и химический карандаш, добавил: — Сейчас я запишу звания и фамилии новых бойцов. Начиная с вас, — и он кивнул на пожилого грузного усача в бежевом пиджаке, одного из батяванских беглецов. Тот, вытянувшись во фронт, произнёс:

— Чатар Богуслав Петка!

Савушкин про себя ухмыльнулся — фамилии у этих словаков забавные, однако — и записал в блокнот услышанное, а затем, подняв голову, молча кивнул следующему. Тот выпалил:

Радослав Новотны. — А затем, смутившись, добавил: — Žiadna vojenská hodnosť, ne slúžil v armáde…[54]

— Не важно. Следующий!

Эльзасец — успевший сменить немецкий френч на гимнастёрку одного из ряженых «красноармейцев» — щёлкнув каблуками, доложил:

— Unter-Feldwebel Eugene Sebastian. Alsace. — Видно было, что француз речь Савушкина не понял, но, как опытный солдат, интуитивно осознал, что от него требуется.

За батяванцами быстро отстрелялись бойцы Первушина:

— Михал Матович, слободник!

— Иржи Тополанек, вояк!

— Ладислав Кашука, вояк!

— Богумил Крбушик, вояк!

Савушкин, убрав блокнот в планшет, про себя усмехнулся — теперь их двенадцать, прям как апостолов — и скомандовал:

— По машинам! — Хотя машина была всего одна, но что поделать, это Устав…

Как только словаки и разведчики выполнили команду — Первушин обратился к Савушкину:

— Лёша, темнеет. На той стороне солнца уже не будет….

Савушкин кивнул.

— А мы далеко и не поедем. Нам главное — от этого стойбища километра на три-четыре отъехать. В каком-нибудь распадке лагерь и разобьём…

Ехать вниз, к удивлению Савушкина, оказалось намного сложней. Южный склон оказался куда обильнее растительностью, и кусты, на той стороне на вырубке доходившие разведчикам до пояса — тут вымахали выше плеч, бедняга «блитц» с тяжким трудом продирался сквозь заросли юного орешника, падуба и можжевельника, иногда образовывавшего просто неприступную стену. В общем, с трудом продравшись вниз метров на восемьсот — Савушкин, посовещавшись с Первушиным, решил остановится на ночёвку, тем более — ночная тьма, как обычно, обрушилась на Вельку Фатру внезапно, в одночасье ограничив видимость расстоянием протянутой руки. Ехать дальше в этих обстоятельствах не представлялось возможным абсолютно…

Разбив лагерь и поужинав, отряд расположился на отдых; Котёночкин со старшиной Костенко и Некрасовым разместились вокруг костра, рядом со своим командиром, словаки завалились спать — Савушкин решил, что нести ночной дозор будут разведчики, полагая, что безоглядно доверять новобранцам — опасно, и не потому, что среди них затаился Иуда Искариот, а ввиду обычной человеческой безалаберности. Всё ж эти хлопцы — не солдаты, как бы они ни пыжились и не вскидывали на всякий треск веток в лесу свои карабины…. Капитан Первушин тоже не пошёл спать, хоть Костенко и зарезервировал для него уютное лежбище в кузове «блитца» — видно было, что ему охота поговорить с соотечественниками. Немудрено, два последних года ему не с кем было перекинуться хоть парой слов по-русски…

Видя, что Первушин хочет что-то сказать — Савушкин упреждающе поднял руку.

— Коля, чуть позже. Сейчас главное — установить связь, нас там, на Большой земле, уже похоронить успели, надо воскреснуть. — И, обернувшись к лейтенанту, спросил: — Володя, ну что «телефункен»? Пашет?

Котёночкин кивнул.

— Работает. Ща настрою нашу рабочую частоту и попробую дать опознавательный.

— Шифроблокнот у тебя? Донесение составишь? Ну, типа, живы, радиста потеряли, ждём задание? Групп на двадцать?

— Угу. Составлю.

— Действуй. Заряд батарей как?

— Тут не батареи. Тут аккумуляторы. На три четверти заряжены. Запас где-то часа на три. — И, достав из планшета шифроблокнот, лейтенант живо начал составлять донесение.

Савушкину всё не давала покоя ситуация с радиомаяком. Обернувшись к снайперу, он спросил:

— Витя, вы когда генератор забирали — ты не помнишь, он подключен был к радиомаяку?

Некрасов отрицательно покачал головой.

— Нет. Генератор сам по себе, маяк сам по себе. Никаких проводов меж ними не было.

Ещё интересней. Зачем-то, рискуя людьми и ценной аппаратурой, немцы проникают в самую глубину партизанского края — чтобы установить эту аппаратуру и… не включать!? Изощрённый способ самоубийства? Где логика? Он повернулся к Первушину.

— Коля, смотри, какая ситуация вырисовывается. Немцы каким-то сложным путём размещают на перевале в словацких горах группу своих людей. При них запас продуктов, бензин, оружие, а самое главное — радиомаяк. Который они НЕ ВКЛЮЧАЮТ. Твоя версия?

Капитан пожал плечами.

— Думаю, чтобы включить всю эту музыку в нужный момент.

Савушкин кивнул.

— Согласен. Вопрос — какой момент для этого нужный? Ведь радиомаяк — штука по определению постоянно действующая. Иначе в нём нет смысла. А наш стоял в палатке для украшения — его даже к генератору не подсоединили. И у них была рация. Рабочая, с заряженными аккумуляторами. И они были в нашей форме, чтобы отсекать любопытство случайных партизан. То есть эти люди сидели здесь и ждали команды, чтобы включить радиомаяк — и их командование сделало всё, чтобы их обезопасить, снабдив всем для этого необходимым. То, что на них нарвались мы — абсолютная случайность, один шанс на тысячу, всё предусмотреть невозможно. Если бы вместо нас были те же партизаны из Батяван — эти пятеро продолжали бы здравствовать, ожидая команды. Значит, это не просто обслуга радиомаяка. Это….

— Диверсанты? — предположил Первушин.

Савушкин кивнул.

— Диверсанты. Только не простые, вроде нас. Диверсию они готовили иного рода, не мост подорвать и не машину с кем-то из словацких командиров расстрелять. Радиомаяк… Ключ — в радиомаяке! — Помолчав, Савушкин спросил у своего визави: — Коля, зачем надо включать радиомаяк, расположенный в глухих горах? Тут ни аэродромов, ни целей для бомбардировки….

Петрушин, почесав затылок, ответил:

— Ума не приложу.

Савушкин, помолчав пару минут, произнёс негромко:

— Кажется, я знаю, зачем. И думаю, что нам утром надо ждать гостей… Какие примчатся к убиенной нами обслуге радиомаяка. Те не вышли на связь — по понятным нам причинам — и их командиры захотят выяснить, почему. Эти пятеро для них очень важны! Потому что ставки в этой операции чрезвычайно высоки… И что на кону — мне даже страшно подумать….

Глава двадцатая

В которой Савушкин убеждается в том, что иногда полученные ответы на вопросы порождают ещё больше вопросов…

— Передал.

— И что наши?

— Пока только квитанцию отстучали. — Котёночкин развёл руками. Савушкин кивнул.

— Дело понятное. Неделю нас в эфире не было, Баранов уже решил, что всё, пора заупокойную по нам читать — а тут радиограмма. Живы-здоровы, готовы к труду и обороне…

— Я доложил, что Женя погиб…

Савушкин вздохнул.

— Теперь, пока там не решат кадровый вопрос по связи — ты за радиста.

Котёночкин пожал плечами.

— Что ж делать, придется…

— Когда сеанс связи?

— Как обычно, в семь тридцать утра по Москве… Это если они поверят в то, что мы — это мы, а не функеншпиль абвера…

— Вот завтра утром и увидим… Всё, давай отбой. Я подежурю, всё равно не спиться… Вон, капитан уже дрыхнет, а так бодрился, так бодрился…

А здорово похолодало, однако… Даже в шинели зябко. Похоже, прав Первушин, зимой тут и впрямь, как в Сибири…. А вроде ж центральная Европа, до Вены — километров двести, от силы… Вена. Никогда бы не подумал до войны, что об этом городе буду размышлять в практическом ключе — тогда всё это казалось какой-то волшебной сказкой. Сказкой венского леса… Или Будапешт. До него отсюда ещё меньше, если напрямую брать — километров сто пятьдесят. Как от Москвы до Калуги!

Савушкин, примостившись поближе к едва тлеющим углям затухающего костра, внимательно вслушался в ночную тишину. Где-то на северо-востоке, навскидку — километрах в пятидесяти — что-то погромыхивало, не разобрать, осенняя гроза или артиллерия. А в остальном мире царила абсолютная, звенящая тишина — как в первый день творения… Как писал тот загадочный поэт, о котором говорила Катя, Джалаледдин Руми? «Тишина — язык бога»? Кажется, так. А здесь, в горах, это чувствуется особенно. Да, горы — это удивительно, что ни говори…. Октябрь, горы, Словакия… Где-то далеко — война, смерть, кровь. А здесь — умиротворение, тишина, покой, и едва уловимый стрёкот цикад….

ЦИКАД!? В октябре в Словакии?

Савушкин вскочил и огляделся. Вокруг, насколько хватало глаз, лежала неоглядная ночь, густая, чернильно-черная — и лишь далеко внизу, километрах в пяти, не меньше, у подножия гор — едва уловимо мелькнуло несколько бликов и донёсся стрёкот мотоциклетных моторов — который, впрочем, тут же угас. «А ведь это по нашу душу» — подумал Савушкин и скомандовал вполголоса:

— Олег, Витя, Володя — подъём! — И, подойдя к Первушину, добавил: — Коля, вставай!

Когда личный состав группы, зевая и протирая глаза, сгрудился у остатков костра — Савушкин произнёс вполголоса:

— Так, хлопцы. Внизу, километрах в пяти, я вроде как слышал мотоциклетные моторы. Два или три. И блики от фар. Сейчас всё стихло, но я вас поднял — на всякий случай. Есть мысли?

Первушин, пожав плечами, произнёс:

— Даже если это немцы — в горы они ночью не сунутся.

Костенко кивнул.

— Нэма дурних. Даже по просеке идти ночью — ноги переломать. А мотоцикл просто не пройдёт, мы вон на «блитце» еле продираемся…

Котёночкин, покачав головой, возразил:

— Это может быть ягдкоманда, обученная действиям ночью в горах.

Савушкин кивнул.

— Может. Но вряд ли. Если у этих, — он кивнул в сторону вершины, — был сеанс связи, и они на него не вышли — то прислать проверку со стороны немцев — разумно и логично. Но вряд ли у них под рукой была такая ягдкоманда, скорее всего, послали, что было. Но пост у просеки выставить надо, мало ли что… Если они всё ж попрутся наверх ночью — то важно это отследить. И на обратном пути принять с распростёртыми объятьями…

Тут голос подал ефрейтор Некрасов.

— Тогда я пойду. Если что — вас подниму.

Савушкин одобрительно кивнул.

— Хорошо, давай. Мы тут пока у костра все пристроимся, чтобы не бегать по всей поляне, если вдруг тревога…

Некрасов молча кивнул, и, подхватив кожушок мельника и свой карабин — тут же растворился в ночи. Разведчики же, подтянув к окончательно погасшему очагу свои шинели и плащ-палатки — улеглись вокруг, и через пару минут уже спали, пугая ночных обитателей Велькой Фатры молодецким храпом — от которого Савушкина пробрала дрожь. Одна надежда — что немцы не рискнут лезть в горы в такую темень и тоже сейчас завалятся спать у своих мотоциклов….

Радиомаяк…. Который надо включить по команде. Вот это и есть момент истины — ПО КОМАНДЕ. Которую отдаст тот, кто точно знает, когда именно её надлежит подать… Что ж, будем рассуждать строго логично. Зачем нужен радиомаяк? Для привода на посадку самолётов. Ни для чего более. Здесь аэродрома нет, наоборот — заросшие лесом горы. Где ни у какого самолёта нет ни единого шанса уцелеть при аварийной посадке. То есть место заведомо гиблое. И радиомаяк здесь поставлен именно для того, чтобы угробить какой-то самолёт. Не лишь бы какой, не обычный транспортник с винтовками и пулемётами, которые сейчас садятся на партизанской территории каждую ночь по несколько десятков — а тот, на борту которого куда более ценный груз. Пока не станем гадать, какой именно — определимся со способом, который предполагался к использованию. Значит, с Большой земли вылетает транспортник с каким-то важным грузом. Кто об этом может знать? Тот, кто отправляет, и тот, кто принимает, ну и экипаж¸ понятное дело. Экипаж вычёркиваем. Кто отправляет — тоже пока вычеркнем. Не то, чтобы такого не может быть — но всё же вероятность невелика. Значит — тот, кто принимает. Он получает сообщение, что в такое-то время на аэродром повстанцев должен прибыть литерный борт с важным грузом. Который будет ориентироваться на аэродромный радиомаяк. И если этот радиомаяк выключить, одновременно включив фальшивый, в горах — то литерный борт пойдёт на него и рухнет в горах, погребя под своими обломками важный груз. И дело в шляпе….

Операция сложная. Но вполне себе выполнимая. При условии, конечно, что среди обслуги аэродрома повстанцев есть немецкие агенты. Что вполне вероятно — немцы тут пять лет были по факту хозяевами…. В этом случае всё срастается. Немецкие агенты выключают аэродромный радиомаяк — группа в горах включает свой. Грузовой самолёт идёт по радиолучу, и вместо взлётно-посадочной полосы — натыкается на крутой горный склон. Занавес. Все причастные с немецкой стороны получают свои «железные кресты» и повышения в чинах. Мы теряем какой-то очень важный груз. И теперь вопрос — какой?

Савушкин про себя вздохнул. Нет, чтобы тихо-мирно уснуть, как его бойцы — нет, надо себя истерзать сомнениями… Причем без всякого видимого смысла — потому как они, случайно наткнувшись на стоянку лже-красноармейцев, все карты немцам одним махом спутали и эту их операцию грубо разнесли в клочья — руками сержанта Костенко, вооруженного обычным ломом, кстати, немецким…

Ладно, утро вечера мудренее, глядишь, что-то и удастся узнать…. И Савушкин провалился в сон — разом, как в омут головой.

— Товарищ капитан, вставайте!

Лицо лейтенанта Котёночкина выражало целую гамму чувств — и Савушкин, с трудом продрав глаза, почувствовал, как его сердце в предчувствии скверных новостей замерло в груди.

— Володя, что случилось? — Капитан, отбросив в сторону шинель и опершись на локоть, попытался потянутся — но получилось плохо, тело его едва слушалось. Да, спать на сырой земле пора завязывать, октябрь уж на дворе….

Лейтенант улыбнулся.

— Некрасов немцев в плен взял!

От неожиданности Савушкин сел — хотя за секунду до этого не мог даже пошевелить ногами. Вот что значит — хорошие новости….

— Сколько немцев?

— Трое. Гауптман и два фельджандарма, унтер-офицеры.

Капитан ухмыльнулся. Коллеги, значит….

— Где они?

— За грузовиком сидят. Словаки их стерегут, прям в штыки…

— Хорошо, сейчас рожу сполосну, и мы их допросим. В кузове вроде баклага была с водой, не в службу, а в дружбу — принеси. А где сам герой?

— Некрасов? Спать пошёл. Говорит — умаялся, сил нет.

Савушкин молча кивнул, встал, привёл себя в более-менее божеский вид, сполоснул лицо принесенной лейтенантом водой и, одёрнув китель, подошёл к пленникам. Которых, как и сказал лейтенант, стерегли трое бывших батяванских ополченцев, причём стерегли с неистовым рвением — примкнув штыки и держа винтовки наизготовку. Савушкин про себя лишь улыбнулся и, осмотрев немцев, обратился к старшему из них, пожилому гауптману в изрядно ношеном кителе и отчего-то без головного убора:

— Ihre papiere, dokumente, wehrpaß, soldbuch, bitte! — намеренно используя уставную формулировку полевой жандармерии, чтобы немцу было веселей давать показания.

— Hauptmann Reeling. Einhundertelf Reserve Pionier Bataillon[55]

О как! А глаза у гауптмана умные, и взгляд — проницательный. В отличие от его унтеров — которые явно просто трусят и до одури, до колик в желудке боятся смерти. Ну что ж, пусть будет сто одиннадцатый резервный сапёрный батальон, раз вам этого так хочется, герра гауптман Рилинг….

— Was ist deine Kampfmission?[56] — расскажи мне, дружок, что ты тут просто грибы собирал…. Савушкин про себя улыбнулся.

Гауптман, бросив взгляд на своих подчинённых — которые старательно отводили глаза от своего командира — ответил:

— Wir haben uns gerade im Wald verlaufen.[57]

Тоже хорошо, примерно такого ответа Савушкин от гауптмана и ждал. Отлично, это ещё раз подтверждает его версию — те, наверху, выполняли очень важное задание, и проверить их прибыл не просто дежурный лейтенант — этот гауптман явно высокого полёта птица, не последний человек у себя в абвере…. Савушкин, вздохнув, произнёс:

— Herr Reeling, ich habe keine Zeit für Rätsel. Ich biete einen ehrlichen Austausch an[58]

— Welcher?[59]

— Sie sagen mir, wer in diesem Flugzeug fliegen sollte. Ich gebe dir und deinen Soldaten Leben.[60]

Сказать, что гауптман остолбенел — значит, ничего не сказать. Изумление, вспыхнувшее в его глазах, тут же сменилось ужасом, который мгновенно уступил место полной растерянности. Савушкин, довольный произведённым эффектом, добавил:

— Ich bin Ihr Kollege von der anderen Seite. Auch ein Hauptmann, nur die Rote Armee. Und ich bin speziell hierher gekommen, um Ihre Leute dort oben zu treffen. Leider können Sie sie nicht treffen. Sie starben…[61] — помолчав пару секунд, он бросил: — Ich gebe dir fünf Minuten zum Nachdenken.[62] — после чего, кивнув словакам, дескать, держите этих чертей на мушке — отошёл за «блитц», где проснувшийся Некрасов, наворачивая кашу с тушёнкой, рассказывал о своём подвиге Костенко и Первушину, за которыми стояли первушинские словаки и жадно вслушивались в звуки двоюродной речи.

— Ну вот, и когда пять метров осталось — я и крикнул, мол, хенде хох и ваффен вегешмиссен! Ну и фуражку у гауптмана сбил…

— А в голову попасть не боялся? — заинтересованно спросил Первушин. Оба разведчика удивлённо посмотрели на капитана.

— Так пять же метров! — недоумённо пояснил Некрасов. И добавил: — Вторым выстрелом я у унтера винтовку из рук выбил — чтоб соблазна дурить не было…

Костенко пояснил удивлённому Первушину.

— Товарищ капитан, вы нэ журытэсь. Наш Витя — с детства охотник, вин з Архангельска, у них там с першого класса вси з ружьями ходят… Хто стреляе, хто полохае…

Савушкин, улыбнувшись, произнёс:

— Всё, кончаем митинг. Сейчас мне гауптман расскажет всю правду, и мы их, связав всех вместе, отпустим в лес. Ну а если не расскажет… — Савушкин на мгновение умолк, а затем решительно добавил: — Расскажет!

Когда капитан вернулся к пленным — гауптман Рилинг, бросив взгляд на своих унтеров, промолвил:

— Persönlicher Vertreter von Admiral Horthy[63]

— Aus Budapest?[64]

— Aus Moskau.[65]

Савушкину с невероятным трудом удалось удержаться от целой кучи готовых у него вырваться недоумённых вопросов, на которые, во-первых, у этого гауптмана вряд ли были бы ответы, и которые, во-вторых, разоблачили его до сего момента вполне успешный блеф; хмыкнув, де, что-то в этом роде и ожидалось — он произнёс:

— Wir gingen davon aus und haben Maßnahmen ergriffen, um diesen Flug zu sichern.[66] — и добавил: — Wir werden dein Leben verlassen, aber wir müssen dich fesseln. Hoffe auf Verständnis…[67]

Вернувшись к своим, капитан попросил Первушина:

— Коля, дай команду своим связать немцев — спинами друг к другу, всех вместе. Чтобы им было максимально затруднительно добраться до своих мотоциклов.

Первушин пожал плечами.

— А может, проще — в расход?

— В расход — проще. Но сделай, пожалуйста, как я прошу. И пусть твои доволокут их до просеки.

Первушин, хмыкнув, махнул своим бойцам, дескать, за мной орлы — и убыл к пленным. Савушкин, глянув на часы, покачал головой.

— Восемь утра. Где Котёночкин?

Костенко указал рукой на заросли падуба, оккупировавшие лесную прогалину метрах в тридцати от стоянки разведчиков.

— Дэсь там. Рацию развернули, антенну закинули. Сказав, что як будэ связь — вин доложить, и сводку послухае. А вось и вин сам! — И точно, из елового подлеска вышел лейтенант, таща на плече ящик с радиостанцией и сматывая антенну.

— Ну? — Спросил Савушкин и, ещё до того, как лейтенант ответил — понял, что сеанс связи не состоялся.

Котёночкин покачал головой.

— Не ответили. Не мудрено, почерк у меня не как у Женьки, да и перерыв в связи… В общем, надо к повстанцам, там наверняка есть кто-то от нашей конторы. Доложим, тогда поверят.

— А сводка?

Котёночкин пожал плечами.

— А что сводка? На Рижском направлении — поиски разведчиков. Ну и всякий ливер про перешедших на нашу сторону немцах и победах наших лётчиков и моряков.

Савушкин угрюмо бросил:

— Стало быть, скисло наступление…. А что главная квартира фюрера?

Котёночкин, смутившись и опустив глаза, ответил, сбиваясь:

— Нет приёма, горы…

Савушкин кивнул.

— Хорошо. Ладно, хлопцы, Первушин со своими словаками немцев выпустил на волю, значит, надо собираться и двигать. Сегодня хорошо бы добраться до Банской… Грузимся!

Когда Некрасов с Костенко отошли к лагерю вокруг «блитца» и бодро начали грузить имущество в кузов грузовика — Савушкин негромко спросил у лейтенанта:

— Варшава?

Котёночкин потупил голову.

— Сегодня повстанцы капитулировали. Немцы на всех частотах празднуют….

Савушкин с горечью в голосе произнёс:

— Два месяца псу под хвост! Сколько жертв, сколько разрушений, сколько пролитой крови — и всё впустую! — Помолчав, добавил: — Нам надо срочно в Банскую. Наши что-то замышляют в Венгрии, но это не самое главное. Самое главное — что немцы об этом ЗНАЮТ….

Котёночкин кивнул.

— При штабе повстанцев должны быть наши. Доложим.

От машины им помахал рукой Костенко.

— Готово, товарищ капитан! Можно йихаты!

Савушкин вздохнул. Вот и кончается их вольное казацкое житьё, время их невозбранного самостийного злодейства. Теперь все злодейства — исключительно по команде Баранова. Дело за малым — добраться до Банска-Бистрицы и убедить начальство, что они живы-здоровы. Ну а заодно и поведать Москве о диверсантах с радиомаяком и о трепетно о них заботящихся офицерах абвера — которые слишком хорошо знали о том, о чём им знать было совершенно не положено…

Глава двадцать первая

О том, что ошибаются те, которые думают, что нет ничего хуже, чем ждать и догонять. Есть! Это — дождаться…

— «По сведениям, полученным из достоверного источника, группа капитана Савушкина пропала без вести двадцать первого сентября близ Нитранского Правно. Предположительно погибла в результате боестолкновения с боевой группой дивизии СС «Хорст Вессель». И подписано — Трегубов. Что вы на это можете сказать? — на Савушкина из-под козырька полевой фуражки смотрели бесцветные равнодушные глаза человека, уже принявшего решение и теперь просто «отрабатывающего номер»

Капитан тяжело вздохнул.

— Могу сказать, что не знаю, кто такой Трегубов. До двадцатого сентября нашим командиром был подполковник Баранов, начальник второго управления Разведупра Генерального штаба РККА. Да, мы перестали выходить на связь с центром после двадцать второго сентября — мы проводили поиск, в котором потеряли радиста вместе с рацией и последующую неделю не могли установить связь с Большой землёй. Как только нам удалось добыть рацию — мы немедленно вышли на связь. Мы не погибли, мы живы и располагаем важными сведениями, которые надо срочно довести до Москвы.

Собеседник Савушкина кивнул.

— Предположим. Кто это может подтвердить, кроме членов вашей группы? И почему у вас нет никаких документов — вообще никаких? Ладно, у вас нет красноармейских книжек — по вашей версии, вы разведгруппа, у которой их и не может быть. Но хотя бы немецкие? Их-то у вас почему нет?

Савушкин вздохнул.

— Документы мы уничтожили — группа была разоблачена, и нам пришлось уходить со стрельбой. Поэтому документы организации Тодта, по которым мы въехали в Словакию, пришлось сжечь. Они нас только изобличили бы при встрече с патрулём полевой жандармерии. А подтвердить мою личность может капитан Первушин, с бойцами которого мы взорвали мост на Гроне неделю назад. Я служил с ним в двести восемьдесят четвертом стрелковом полку под командой майора Лиховертова, на Юго-Западном фронте, в сорок первом. Вместе мы, правда, служили недолго, но он меня сразу признал, как только увидел. Он подтвердит, что я — это я.

Допрашивающий Савушкина офицер скептически покачал головой.

— Личность капитана Первушина… хм… весьма подозрительна. Он добровольно сдался в плен, будучи не ранен и не контужен, после чего, пробыв в плену почти два года, живым и здоровым вступил в ряды бригады «За свободу славян». Нам ещё предстоит выяснить, что он делал эти два года, и кому на самом деле служил…. Так что его слова недорого стоят.

Савушкин развёл руками.

— Тогда больше некому.

Его собеседник кивнул.

— Что и требовалось доказать….

Савушкин, скрипнув зубами, произнёс:

— Сейчас требуется другое. Я настаиваю на том, чтобы вы приняли к сведению моё донесение о группе немецких диверсантов на перевале горного массива Велька Фатра. Эти немцы знали, что в ближайшие дни на территорию, контролируемую словацкими повстанцами, должен из Москвы прибыть литерный борт с личный представителем венгерского регента адмирала Хорти. То есть немцы знают о том, что между нашим верховным командованием и венгерским руководством идут переговоры. Это значит, что здесь, в Словакии, у немцев есть высокопоставленный источник информации, и они знают то, чего знать не должны.

Собеседник Савушкина махнул рукой.

— Оставьте, подследственный! Мне эти фантазии не интересны. Более вас не задерживаю… — помолчав, он, явно нехотя, добавил: — Послезавтра сюда прибывает представитель второго управления Разведупра — вот на встрече с ним вы и будете рассказывать ваши увлекательные сказки.

— Из нашего управления? Кто? — чуть не подскочил на своём табурете Савушкин.

— Увидите. — Уклончиво ответил его визави. После чего крикнул в полуоткрытую дверь: — Забирайте!

Через несколько минут Савушкин вошёл в камеру, явно бывшую при прежних властях гауптвахтой — о чём свидетельствовали многочисленные надписи на стенах, оставленные бывшими сидельцами. Судя по тому, что надписи были не только на словацком и чешском, но и на немецком, и на венгерском — гауптвахта эта помнила ещё времена Австро-Венгрии и уже тогда выполняла свою малопочтенную функцию.

— Ну что, Лёша? — бросился к Савушкину лейтенант.

Капитан махнул рукой.

— Бесполезно. Мы убиты под Правно. А с покойниками нет смысла разговаривать….

— Как убиты? — недоумённо спросил Некрасов.

— А вот так, Витя. Насмерть.

— И шо теперь? Расстреляют? — угрюмо спросил Костенко.

Савушкин пожал плечами.

— Чёрт их знает. Меня допрашивал давешний майор, он уже всё, похоже, решил, и только ждёт команду из Москвы. Но там решили перепроверить — послезавтра кого-то из нашего управления командируют сюда, я так понимаю, для очной ставки. И если выяснится, что мы — это мы, то у нас есть шанс.

Некрасов вздохнул.

— А я знал, что зря эту рацию нашёл. Надо было прямо там ломом по ней пройтись, и забыть. Сейчас казаковали бы вольными стрелками…

— А мост на Гроне? А диверсанты на Велькой Фатре? Это ведь всё словаки наши подтвердили? — С надеждой спросил Котёночкин.

— Подтвердили. Поэтому мы ещё живы. — устало бросил Савушкин.

Лейтенант, сев на нары, вздохнув, произнёс:

— И стоило спешить…. Пятый день здесь сидим, ни свои, ни чужие… Слышите, что на юго-западе твориться?

— Слышим. Вчера было километров на десять дальше… — ответил Некрасов.

Разведчики замолчали. Ситуация и в самом деле весьма скверно пахла. Понятно, что если в Москве решили прислать в Банска-Бистрицу кого-то из их управления, кто лично знал их в лицо — то всё отличным образом разрешится и им вернут доверие; вопрос был лишь в том, успеет ли этот посланец добраться до столицы восстания до того, как туда войдут немцы. А что войдут — ни у кого из них сомнений не было, потому что они были слишком старыми и слишком опытными солдатами…

— Володя, ты написал, что я просил? — спросил Савушкин у лейтенанта. Тот молча протянул капитану тонкую стопку густо исписанных листов бумаги. Савушкин кивнул, сел на шконку и минут десять молча читал, иногда лишь хмыкая про себя. Закончив ознакомление с творчеством Котёночкина, он удовлетворённо кивнул.

— Годится. Про Пастуху надо бы побольше — глядишь, деда и наградят, когда война закончится. Он для нас много сделал… А так — всё верно. Главное — доставить этот рапорт до адресата. Что, учитывая царящую вокруг обстановку — проблематично….

Тут в двери заскрипел замок, разведчики умолкли и настороженно стали ждать, кто к ним войдёт. Вошёл давешний майор, третий день по очереди их допрашивающий — по поводу которого у всех четверых сложилось единое мнение, весьма, надо сказать, для него нелицеприятное. Но поскольку в данной ситуации от этого майора зависело слишком многое — разведчики дружно встали со шконок и молча выжидающе посмотрели на гостя.

Тот махнув рукой — дескать, садитесь — взял табурет, присел на него, и, достав из полевой сумки блокнот с карандашом, спросил тем бесцветным голосом, к которому разведчики уже привыкли:

— Ваши фамилии и воинские звания по тем немецким документам, что у вас были. Начиная с вас, — и он кивнул в сторону Савушкина.

— Гауптман Эрнст Вейдлинг, инженер организации Тодта.

Майор что-то записал в свой блокнот, развернул какую-то бумагу, кивнул, хмыкнул про себя и продолжил, указав на Котёночкина:

— Вы, лейтенант.

— Обер-лейтенант Отто Вайсмюллер, инженер организации Тодта.

Следователь совершил те же манипуляции, вновь одобрительно кивнул и, глядя на Костенко, промолвил:

— Теперь вы.

— Обер-фельдфебель Вильгельм Граббе, техник организации Тодта.

— Хорошо. Вы? — обратился следователь к Некрасову.

— Ефрейтор Иоганн Шульц, техник организации Тодта.

Следователь кивнул и спросил:

— А где унтер Штефан Козицки? Тоже техник?

Савушкин, догадываясь, что всё это неспроста, пояснил:

— Это наш радист, сержант Евгений Строганов, он погиб двадцать второго сентября близ Нитранского Правно, там и похоронен. Я об этом на допросе вам докладывал…

— Я понял. Хорошо, пока можете отдыхать. — Следователь сложил бумаги в полевую сумку, встал и, предваряя написанный на лице Савушкина вопрос — произнёс:

— Наши словацкие товарищи передали розыскной лист, захваченный вчера у патруля немецкой полевой жандармерии. Это первый документ по вашему делу, который я получил.

— Но он же свидетельствует в нашу пользу! — не сдержался Савушкин.

— Косвенно. Он подтверждает ваши показания в части вашей… хм, так сказать… службы у немцев. Всё остальное — послезавтра.

Котёночкин, волнуясь, указал на окно.

— Товарищ майор, на юго-западе второй день громыхает. Послезавтра здесь могут быть немцы…

Следователь покачал головой.

— Нет. Не волнуйтесь, повстанцы получают необходимые подкрепления. Ситуация сложная, но управляемая. Ждите, послезавтра у вас — очень важный день. Очень! — С этими словами следователь вышел из камеры, замок в двери ржаво проскрипел свою обычную партию — разведчики же весьма воспряли духом.

— А что он про подкрепления говорил? — спросил Котёночкин.

Капитан улыбнулся. Эх, молодость….

— Спишь ты, Володя, сильно крепко. Прям как спящая царевна…

— И что?

— И то, что если бы ты эти две ночи не дрых, как пшеницу продавши, то слышал бы то, что слышали мы все.

— Самолёты? — догадался лейтенант.

Савушкин кивнул.

— Они. Немного южнее Банской. Садились где-то километрах в двадцати. В прошлую ночь где-то полсотни бортов село, в эту — вся сотня. Я думал, это немцы, но, похоже, ошибался, и майор только что это подтвердил. Наши перебрасывают в Словакию помощь. Думаю, что кроме амуниции — которой тут и так хватает, чехословацкая армия была запасливой — была также переброска каких-то частей.

Некрасов скептически произнёс:

— Да войск тут и так полно… Пока от того Бадина до Банской доехали — кого только ни повстречали…. Да и в самой Банской войск хватает, вся площадь в пушках…

— Ладно, посмотрим. Два дня потерпим, а там видно будет…

Двое суток прошли в тягостном ожидании. Допросов больше не было — видно, давешний следователь с трудом, но расстался со своей версией прибытия группы Савушкина в Банска-Бистрицу, и, хоть и не без изрядных усилий, но вычеркнул их из списка потенциальных немецких диверсантов; артиллерийская канонада, три дня грохотавшая на юге стихла, похоже, немцев действительно отбили. Поскольку вызовов на допросы больше не было, Савушкин решил, дабы зря не терять время и не позволять личному составу впасть в лень, уныние и безделье — устроить им и заодно себе краткосрочные курсы венгерского языка, благо, лейтенант Котёночкин достаточно неплохо знал предмет. Некрасов и Костенко поначалу весьма скептически отнеслись к этой идее своего командира, но в армии не принято манкировать приказами — и они, хоть и с явным нежеланием, взялись за изучение этого довольно экзотического языка. И вскоре из их камеры стали доноситься звуки, поначалу весьма тревожащие очередную смену конвоиров и охранников — все эти «Köszönöm szepen», «Jó napot kívánok», «Viszontlátásra»[68] изрядно настораживали добродушных словацких крестьян, недавно одевших солдатские шинели. Их родители отлично помнили кнут венгерского помещика, и эта генетическая память заставляла солдат с откровенным неприятием относится к звукам венгерской речи, внезапно зазвучавшим на словацкой гауптвахте из уст непонятных людей, одинаково хорошо говорящих по-русски и по-немецки …

Сам Савушкин с удовольствием взялся за изучение мадьярского наречия; понятно, всерьез выучить язык им не удастся, но хотя бы сотню ключевых фраз выучить — вполне по силам. А ничто так не помогает отвлечься от мыслей об идиотском плене, как все эти «Baszom az anyat, baszom az istenet, baszom a Kristus Mariat, baszom az atyadot, baszom a vilagot!»[69], которые Котёночкин считал нужным выучить прежде всего, потому как хорошенько выругаться — всегда полезно, что по-русски, что по-венгерски…

Утро одиннадцатого октября началось, как обычно, с завтрака — гуляша с кнедликами и напитка, обзываемого здешним поваром «кофе»; как всегда, лейтенант Котёночкин прочёл краткую лекцию о пользе цикория, Некрасов тут же пожертвовал ему свою кружку этого эрзац-напитка, а старшина Костенко, живо проглотив свою порцию, завёл обычную шарманку о том, что все разговоры словаков о неукоснительном соблюдении ими Женевской конвенции суть враньё, подлог и гнусное мошенничество, и что им ещё многократно икнётся тот голод, на который они обрекли своих пленников — но финальная фраза этого ежедневного спектакля, который с удовольствием лицезрели разносчики пищи, и честь произнесения которой принадлежала Савушкину — не прозвучала. Лишь только он набрал воздуха, чтобы изречь сакраментальное «Жрите, шо дают, ишь, графья выискались, скажите спасибо, что вообще кормят!» — как оба разносчика, наблюдавшие за представлением в окно для раздачи пищи, мгновенно исчезли; дверь скрипнула, и на пороге камеры появился полковник Баранов, собственной персоной….

Глава двадцать вторая

В которой группа Савушкина обретает веру в свои силы — хотя её члены очень этого не хотели…

— Этого не может быть!

— Тем не менее, товарищ полковник.

Баранов достал из кармана пачку «Казбека», протянул её Савушкину, но, вспомнив, что тот не курит — раздражённо махнул рукой, положил папиросы на стол, махнул остальным членам группы — дескать, закуривайте, кто хочет, закурил сам — и, выпустив сизоватый клубок ароматного дымка — вздохнув, повторил:

— Этого не может быть. Сигналы для приёма самолётов на аэродроме «Три дуба» устанавливает лично генерал Голиан, командующий словацкими повстанцами. Ну, то есть с седьмого числа — генерал Виест, он теперь всем здесь заправляет. Эти сигналы передаются начальнику чехословацкой военной миссии в Москве, а от него — в штаб авиации дальнего действия через уполномоченного Совнаркома по иностранным воинским частям. Сам понимаешь уровень секретности…

Савушкин развёл руками.

— Мы ни секунды не сомневались, что в Москве протечки быть не может. Течёт тут. На этом аэродроме, как вы сказали, «Три дуба», ведь есть радиомаяк?

— Приводная станция. Да, есть, наши закинули её ещё в начале сентября.

— Ну вот! Значит, там и надо пошуровать! Этот ваш следователь — пусть этим и займётся, раз мы оказались теми, за кого себя выдаём, и его работы лишили….

Баранов поморщился.

— Языка не знает. Да и… Он из корпусного СМЕРШа Первого Украинского, сюда назначен по принципу «на тебе, убоже, что нам не гоже» …. Не потянет. Да и времени у нас на это нет. Вы ж ту приводную станцию, что в горах немцы установили, сломали?

— Лично старшина Костенко ломом на куски разнёс.

— Ну вот, значит, зубы у шакала вы вырвали. Пока они новую поставят, пока то да сё — наши уже тут будут.

Савушкин осторожно поинтересовался:

— А далеко наши?

Баранов грустно вздохнул.

— На Дуклинском перевале бьются который день…

Савушкин разочарованно воскликнул:

— Да они уже две недели, как на Дукле были! Мы слышали переговоры немцев!

Баранов развёл руками.

— Это горы, капитан… Тут совсем другая война, чем мы привыкли…

Савушкин кивнул

— Знаю. На своей шкуре испытали. Неделю пятьдесят километров проехать не могли…

Баранов помолчал, докурил свой «казбек», и, оглядев группу Савушкина, спросил осторожно:

— Небось, домой собираетесь?

Капитан настороженно ответил:

— Собираемся. С двадцать третьего июля в поиске.

Баранов вздохнул, и, виновато улыбнувшись, произнёс:

— Ну и правильно, что собираетесь. Недельку тут побудете, выполните одно несложное задание, почти учебное — и домой, как паны, на персональном самолёте, прямо до Перемышля!

В комнате для допросов, куда вызвали группу Савушкина в полном составе для разговора с полковником, повисло напряжённое молчание. Разведчики угрюмо смотрели себе под ноги, избегая подымать глаза на Баранова. Тот, вздохнув, промолвил:

— Всё понимаю, хлопцы. Поэтому много и не прошу. Задание на самом деле простое, без всякого риска. Через неделю улетите на Большую землю. Слово офицера.

Костенко, оглядев своих товарищей, ответил:

— Иван Трофимович, вы ж всэ знаетэ. Як будэ приказ — мы его выполним. Но вже сил нэмае, честное слово…. Да и радиста у нас нет.

— А радиста я вам дам! — Обрадовавшись этим словам старшины, ответил Баранов: — Чего-чего, а этого добра…. У майора Студенского[70] их аж трое! Да и я с собой взял лучшего из наших…. И рация есть запасная!

Савушкин, тяжело вздохнув, произнёс:

— Приказывайте, товарищ полковник…

Баранов кивнул.

— Ну вот и договорились… Значицца, так, хлопцы. Сейчас вы можете быть свободными, сходите в город, выпейте пива, сосисок с кнедликами поешьте, — с этими словами он протянул Костенко пачку радужных бумажек: — Вот здесь тысяча местных крон, ваши командировочные, так что ни в чём себе не отказывайте. Тут есть баня, при гауптвахте — можете сходить помыться. Я приказал освободить для вас два номера пансионата «Мойзес», тут, напротив, через улицу — можете туда перенести свои вещи, управляющий в курсе. В общем, до завтра вы свободны, только не забывайте — в Банска-Бистрице комендантский час, в десять все должны быть в своих номерах. Документы получите у моего лейтенанта, он ждёт вас возле выхода. Всё, отдыхайте! Лёша, а ты останься, — Обратился он к Савушкину.

Когда они остались одни — Баранов, тщательно заперев дверь, произнёс:

— Ну а теперь о главном. От чего будет зависеть судьба войны в ближайшие три месяца, а может — и её исход. Ни разу не шучу…

Савушкин, иронично усмехнувшись, сказал:

— А говорили — лёгкое задание…

— А оно и есть лёгкое. Но очень ответственное и важное. Ну а о секретности я тебе даже и говорить не стану….

— Понятно. — Кивнул Савушкин.

Баранов, достав из своей полевой сумки лист бумаги, протянул его капитану.

— На, потом прочтёшь. Это сводка по нашим трем фронтам, какие на здешнем театре оперируют. — Вздохнув, продолжил: — Лёша, поверь — никогда даже и не подумал бы, что такими вещами придётся заниматься…. Но ладно, оставим лирику. Значит, смотри. Завтра в полдень вы выезжаете в Зволен.

— Машина наша? «Блитц»?

— Нет. Машину вы получите другую. Увидишь, тебе она понравится. В Зволене, на перекрестке Людовита Штура и Милана Штефаника, ровно в два часа дня возьмёте на борт человека в сером прорезиненном плаще. Пароль — «Как доехать до Эстергома?», ответ — «Эта дорога ведёт в Братиславу».

— Могу записать?

— Запиши, потом выучишь и бумажку сожжёшь.

Савушкин молча кивнул, достал из планшета листик бумаги, все записал и бросил:

— Продолжайте.

— С этим человеком вы поедете в Вельки Кртиш. Въедете в деревню и остановитесь там, где укажет этот человек, и подождёте, пока стемнеет. В сумерках или позже к вашей машине подъедет чёрный «паккард», из него к вам пересядут двое. Ваш пассажир из Зволена должен будет удостоверится в том, что это те самые люди, которых вы ждёте. После этого, никуда не сворачивая, вы едете в Банска-Бистрицу, на контрольных пунктах показывая пропуск советской миссии связи. На рассвете вы должны быть на аэродроме Брезно. Там передадите своих пассажиров экипажу нашего самолёта, который предъявит вам командировочные удостоверения наркомата иностранных дел. После этого вы возвращаетесь сюда, получаете предписание и отправляетесь на аэродром «Три дуба», с которого стартуете на Большую землю. — Помолчав несколько секунд, Баранов спросил: — Несложное задание?

Савушкин пожал плечами.

— Вообще плёвое. Эти, которых мы возьмем на борт в Кртише — это посланцы адмирала Хорти?

Баранов улыбнулся.

— Лёша, ну зачем тебе это всё знать? Меньше знаешь — крепче спишь…

— Согласен.

Баранов, сделавшись намного серьёзней, продолжил:

— Значит, смотри. В первую ночь «паккард» может и не прийти. Тогда вы отаборитесь в этой деревне, замаскируете машину, сами не маячите без нужды — и тихо ждёте вторую ночь. Если и в третью эти люди не приедут — всё, на рассвете снимаетесь и сюда, в Банску. Я буду вас тут ждать. Но не раньше, чем на рассвете третьего дня! Три ночи вы обязаны там выждать.

Савушкин кивнул.

— Я понял. Так какая машина будет?

Баранов улыбнулся.

— Хорошая, специально доставили. «Додж три четверти», трехосный. На десять человек рассчитан. Новенький, только обкатку прошёл.

— Знаю, видел. Такие пятидесятисемимиллиметровые противотанковые пушки таскают обычно в иптапах[71].

— Вот-вот! Он самый. Мы пару таких специально привезли. Чтобы не зависеть\по транспорту от словаков и даже от нашей миссии связи. Потому как у нас с ними немного разные задачи…

— Так ничего и не расскажете, Иван Тимофеевич?

Баранов вздохнул.

— Ты и так всё знаешь. А что не знаешь — догадываешься. Я одно тебе могу сказать — от вас с хлопцами завтра и в последующие дни настолько много будет зависеть — что вы даже сами не представляете…. Ладно, не буду задерживать. Сегодня вы свободны, отдыхайте. — И с этими словами полковник Баранов, пожав Савушкину руку, вышел из допросной.

Однако, ситуация… Савушкин про себя усмехнулся, достал давешнюю сводку и пробежал её наскоро. Так, понятно…. Наступление в Венгрии. Встречные бои под Дебреценом. Плацдармы на Тисе. Понятно, почему завтра приезжают в Словакию эти таинственные пассажиры «паккарда» … Регент Венгерского королевства, адмирал Хорти — кстати, почему регент, если венгерского короля нет? И почему адмирал, если у Венгрии нет выхода к морю и, соответственно, флота? — решил вывести свою страну из войны, как за месяц до этого сделал румынский король Михай. Ну а наши, понятное дело, адмиралу в этом готовы всячески помочь…. Логично и разумно. Сколько у венгров дивизий на фронте? Не менее десятка, минимум. Если Венгрия переходит на нашу сторону — это победа уровня Сталинграда, не меньше! Ну, дай-то Бог, посмотрим, как на это посмотрят немцы. Румынию и Словакию они уже проиграли, если ещё и Венгрию до кучи — то южный фланг советско-германского фронта окажется на линии Триест-Вена. Ух ты! Ладно, утро вечера мудренее, завтра поедем в Зволен, может быть, повидаемся с капитаном Первушиным и его словаками…. Как они тогда остолбенели, когда опричники этого следователя с нас зачали оружие снимать!

Савушкин вышел во двор, где его поджидали остальные разведчики. Капитан про себя улыбнулся — молодцы, бродяги!

Котёночкин протянул ему плотный листок бумаги с печатями. Савушкин мельком глянул — всё верно, с одной стороны на словацком, с другой — на русском, «капитан Тувимцев, войсковая часть полевая почти 75361, командировочное предписание номер такой-то, цель командировки — выполнение задания командования, срок — до 30 октября 1944 года». Подписи, штампы, печати — всё чин-чинарём, не подкопаешься. Ещё бы знать, что это за войсковая часть, за номером 75361? Ну да ладно, это не важно, для любого словацкого патруля этот документ сродни откровения Господню, сомневаться в нём — чистой воды ересь. «Любят тут нас» — про себя подумал Савушкин.

— Товарищ капитан, ну шо, по пивку? Раз полковник приказал?

Капитан улыбнулся. Так-таки приказал…. Хотя здравый смысл в словах старшины есть. Но пиво подождёт….

— Олег, давай организуй заселение в этот пансионат, проведи парково-хозяйственный день, приведи в божеский вид наше обмундирование. Витя, тебе — забрать со стоянки наш «блитц», перегнать его к пансионату, всё ценное, что там есть — перенести в наши комнаты. Женя, я твой отчёт передал полковнику, он его сегодня обещал прочесть. Так что готовьте дырочки под ордена… Но сначала — баня! Потом чистка оружия, ну и если будет время до комендантского часа — то пиво….

Некрасов угрюмо буркнул:

— Понятно. Пиво — в другой жизни….

Савушкин улыбнулся.

— А кто сказал, что пиво нельзя употреблять в процессе ПХД? Никто этого не говорил. Возьмите литров пять, что-нибудь закусить — и вперёд!

Лейтенант спросил вполголоса:

— Задание и впрямь несложное?

Савушкин кивнул.

— Абсолютно. Перевезти пару человек из пункта А в пункт Б, не привлекая внимания. По своей территории. Без стрельбы и погонь. Как и говорил Баранов — практически учебное….

На следующее утро Савушкин, проснувшись, минут пять не мог понять, где он находится — белые простыни, тёплое одеяло, мягкая, уютная подушка, за окном — густой, как молоко, туман…. И лишь раздавшийся рядом внушительный, как будто утробный, тяжёлый удар колокола, зовущий католиков на заутреню, привёл его в чувство. «Мы в Банска-Бистрице, это пансионат «Мойзес», я капитан Тувимцев и сегодня мы едем в Вельки Кртиш» — это мысль немедленно подняла его с постели, но, взглянув на часы на колокольне напротив их пансионата, капитан Савушкин чуть было не выругался — ну виданное ли дело, поднимать людей после таких приключений в шесть утра? И Савушкин, про себя улыбнувшись, рухнул обратно в белую кипень крахмального постельного белья — когда ещё доведётся поспать в такой роскоши….

Второй раз Савушкин проснулся уже около девяти — его разбудил звук автомобильного мотора: какой-то водитель терзал свой грузовик прямо под окнами пансионата. Обругав неумеху, капитан встал, оделся — отметив про себя, что его изрядно потрёпанный костюм из серого чесучового пиджака и твидовых брюк не только выстиран, высушен и выутюжен, но ещё и старательно заштопан явно не рукой старшины — и спустился во двор. К немалому изумлению капитана, машиной, устроившей побудку жильцам пансионата, был новенький тёмно-зелёный «додж три четверти» в трёхосной версии с тентом. За рулём же этого чуда американского автопрома сидел сержант Чепрага, один из радистов узла связи их управления — который, увидев Савушкина, тут же заглушил мотор, дёрнул ручной тормоз и, выскочив, доложил, фасонно приложив ладонь к гражданскому кепи:

— Товарищ капитан, сержант Чепрага представляется по случаю назначения в вашу группу на должность радиста!

Глава двадцать третья

О том, что любое учебное задание в экстремальных условиях может вдруг стать боевым. А может и не стать…

— Товарищ капитан, вы видели?

— Видел, Володя… Уму непостижимо!

— Полон город войск, все пивные забиты солдатами, а траншеи пустые…. Помните ту батарею, на пригорке у железнодорожного депо? Там ведь никого не было, даже часового я не увидал!

Савушкин, тяжело вздохнув, резюмировал:

— Скверные у меня предчувствия, лейтенант…. Очень скверные. И бронепоезд тот, что пыхтел на переезде — им не поможет. Если нет желания сражаться… А его нет.

Котёночкин покачал головой.

— Партизаны….

— Хорошо, партизаны. Долго они удержатся, если армия разбежится по хатам? В Батяванах три дня всего смогли продержаться…

Савушкин встал с небольшой аккуратной поленницы дров, сложенной у летней плиты, служащей хозяевам, по-видимому, для переработки урожая — и, подойдя к углу сарая, выглянул на деревенскую улицу.

— Вообще никого… Куда люди подевались?

Лейтенант, сидевший на подножке укрытого маскировочной сетью «доджа», пожал плечами.

— Тоже удивляюсь. В Зволене этом полно народу, жизнь бьёт ключом, а как только в горы эти въехали — как отрезало…Ни людей, ни войск, ни самой плёвой фортификации….

— Вот это и пугает. Если немцы не станут, как две недели назад, ломится напролом, с запада, вдоль течения Грона, а возьмут южнее, и ударят отсюда — каюк словакам… С этого направления Зволен беззащитен.

Котёночкин вздохнул, и, глянув в небо, промолвил:

— Темнеет… Как вы думаете, товарищ капитан, сегодня приедут?

Савушкин пожал плечами.

— А бес их знает, мадьяров этих… Ты радио слушал, что они вещают?

— А чёрт их там разберёт… Наши вроде взяли Суботицу и Сегед, это на юге. Под Дебреценом немцы вроде как окружили нашу ударную группировку, но со вчерашнего дня фанфар больше не слышно, думаю, наши переломили ход сражения. Вообще тон венгерского радио шибко изменился — нет больше «вместе с германским союзником насмерть против нашествия с востока», и вообще почти ничего про этого самого «германского союзника».

Капитан кивнул.

— Что подтверждает мои мысли.

— Какие, товарищ капитан? — заинтересованно спросил Котёночкин.

— Думаю, венгры хотят переметнутся на нашу сторону. И эти мадьяры загадочные, каких мы ждём — для этого в Москву летят…. — Савушкин промолчал и добавил: — Дай-то Бог, конечно — но не думаю, что немцы это так легко проглотят…

Тут из-за кустов, уже наполовину лишившихся своих листьев, появился Некрасов. Не спеша, он подошёл к Савушкину и доложил вполголоса:

— Товарищ капитан, какая-то машина по дороге из Балашшадьярмата едет.

— Далеко?

Некрасов пожал плечами.

— Километрах в пяти. Через десять минут будет тут.

— Хорошо, Витя. Иди в дом, передай Олегу, пусть выводит на улицу этого чёрта из Зволена, встречать дорогих гостей…. И скажи Чепраге, пусть сворачивает рацию.

Некрасов кивнул — по его мнению, козыряние и прочая субординация были безусловным злом и вредными заблуждениями — и скрылся за дверями. Савушкин, вздохнув, бросил лейтенанту:

— Пошли, Володя, снимем сеть с «доджа» — зря только уродовались, её натягивая…

Через десять минут, как и предсказывал Некрасов, в Вельки Кртиш въехала легковая машина — как и обещал полковник Баранов, шикарный чёрный «паккард». Вышедший на улицу лейтенант махнул его водителю рукой — и сияющий лакированными бортами лимузин, тяжело осев на задние колёса, резко затормозил, повернул налево и въехал во двор, остановившись радиатором к радиатору к «доджу» разведчиков. Савушкин усмехнулся про себя — разведчики русские, парламентёры — венгерские, а машины у всех — американские…

Из «паккарда», озираясь, вышли двое венгерских военных — на первый взгляд, в небольших чинах: тот, что постарше, сухопарый седой брюнет лет пятидесяти, со щегольскими усиками — с тремя капитанскими звёздочками на петлицах, второй, помоложе, полноватый, дочерна загоревший, лет сорока, прихрамывающий на левую ногу — вообще в лейтенантском мундире. Оба венгра, покинув машину, тут же, как по команде, одели свои «рогатые» кепи. Савушкин про себя улыбнулся — ну разве ж так можно, с первого взгляда же ясно, что мундиры эти — сущая бутафория…. Но виду не подал. Чем бы дитя ни тешилось…

К венграм подошёл давешний пассажир из Зволена. По той почтительности, с которой он обратился к прибывшим военным, стало понятно, что венгерские гости — люди серьезные и в больших чинах. Зволенец минуты три им что-то рассказывал, постоянно оглядываясь на Савушкина — и это ему, в конце концов, надоело. Капитан решительно подошёл к венграм, приложил ладонь к кепи и отрекомендовался:

— Капитан Тувимцев, Генеральный штаб Красной армии. Назначен сопровождать вас до аэродрома. Прошу в нашу машину. — И рукой указал на «додж». Зволенец тут же перевел речь капитана, венгры, кивнув, направились к грузовику разведчиков, на ходу что-то велев зволенскому пассажиру. Тот, подскочив к Савушкину, произнёс:

— Надо взять чемоданы. В машина.

Савушкин про себя усмехнулся. Надо же, когда припечёт — мы и по-русски понимаем, и говорим свободно…. Кивнув, он скомандовал своим:

— Некрасов, Костенко — возьмите в «паккарде» чемоданы венгерских генералов!

Через пять минут «додж» разведчиков, взревев мощным мотором, вырулил на дорогу, ведущую к Зволену, и бодро помчал на север. Савушкин сел на кресло рядом с Костенко, которому пришлось взять на себя обязанности водителя, лейтенанту же велено было находится как можно ближе к венгерским гостям — мало ли, что они меж собой будут обсуждать, им ведь неведомо, что Котёночкин в совершенстве знает венгерский….

Но далеко уехать им не удалось. В очередной раз поднявшись на горку, Савушкин на мгновение оторопел — внизу, по шоссе, идущему вдоль одного из притоков Грона, на восток, в сторону Сенограда, шла колонна немецких грузовиков. В том, что машины принадлежали вермахту, не было никаких сомнений — в голове колонны лязгало гусеницами несколько «четверок», а на моторном отсеке головного танка был расстелен флаг со свастикой — в обереженье непоправимой ошибки со стороны своей авиации.

— Олег, тормози!

— Вже! Теж бачу!

Савушкин, оглянувшись назад, произнёс:

— Впереди немцы, мы разворачиваемся! Володя, дай карту! — про себя подумав, что дорог тут не особо много, в горах шибко не поманеврируешь…

К счастью, дорога нашлась. Правда, для того, чтобы на неё вырулить, «доджу» пришлось сделать крюк в пять километров — но это было не принципиально. Венгры должны быть доставлены на аэродром в Брезно к утру — а как это сделать, было совсем не важно….

Котёночкин, пересев поближе к Савушкину, вполголоса произнёс:

— Волнуются венгры… Куда мы сейчас?

— На Стару Гуту. Там повернем на север, на Вигляш, а там на Банскую.

— А немцы?

— А немцы, как я думаю, идут на Лесковец, чтобы ударить на Зволен с юго-востока. Как раз там, где у словаков ни войск, ни оборудованных позиций. Немцев где-то батальон, может, чуть больше — но зато есть дюжина танков и батарея стопяток. Они этими силами перережут железную дорогу от Зволена на Лученец, чем отсекут повстанцев в долине Грона от словацких частей в предгорьях Муранской Планины. Немцы мастера рассекать вражеский фронт, по себе знаю…

— Батальоном?

— Батальоном. У страха, Володя, глаза велики, словаки тут же сделают из этого батальона дивизию… Ты не забывай, у повстанцев нет обстрелянных войск, единственная часть, понюхавшая пороху — десантная бригада. А ею всех дырок не заткнешь, там всего полторы тысячи штыков… Остальная масса войск — это или партизаны, или наскоро мобилизованные крестьяне из горных деревень… У них нет шансов против немцев.

Как будто в подтверждение слов капитана, на северо-западе внезапно началась артиллерийская канонада — судя по правильным интервалам между залпами, стреляла та самая гаубичная батарея, которую Савушкин увидел на подъезде к Сенограду.

— Слышишь? — Кивнул Савушкин в сторону звуков выстрелов.

— Слышу.

— Они сейчас разрушат железнодорожное полотно, станцию Бучина и мост через Слатину. И всё, на восток из Зволена не выйти…

Тут к Савушкину обратился Костенко.

— Товарищ капитан, вжэ тэмно. Фары включать?

— Нет. Привыкай ехать в темноте. Только скорость сбавь. Нам спешить некуда, до Банской отсюда — километров тридцать, уж как-нибудь за пару часов доберемся… Витя, давай-ка меняться, — обратился он к Некрасову. — Ты у нас хлопец зрячий, и нюх — как у гончей, а я вже старый…

Некрасов молча кивнул и, прихватив свой карабин, перебрался на переднее пассажирское кресло.

Сноски

1

Мы направляемся в Венгрию, в Мишкольц. Надеюсь, это дорога правильная? мы немного заплутали в горах…

2

Всё верно. Ещё неделю назад вы бы без проблем доехали бы до Мишкольца — через Мартин и Банска-Бистрицу.

3

А что изменилось за последнюю неделю?

4

Всё! Словаки нас предали….

5

Словацкая армия перешла на сторону русских. Наша военная миссия была расстреляна в Мартине… По всей Словакии — мятеж.

6

И что нам теперь делать?

7

Через Моравские ворота на Брюнн, оттуда на Пресбург и далее на Будапешт.

8

Это намного дальше, но безопасно.

9

Мы можем здесь заправить бак? У нас почти нет горючего, а в округе нет топливных складов организации Тодта…

10

Сможете. Я сейчас свяжусь с нашим складом, сто литров бензина они вам выдадут.

11

Благодарю вас! Не знаю, как бы мы без вас справились…. Это какой город?

12

Не о чем говорить! А это не город, это деревня — Венгерская Горка.

13

Танковая дивизия — это просто название. Двадцать восемь средних и три тяжелых танка — меньше батальона. Ещё десятка полтора штурмовых орудий и полсотни пушек и гаубиц. Это не настоящая дивизия, это так, напугать словаков…

14

«Моравские ворота» — горный проход в Чехии, между восточными отрогами Судет и западными отрогами Бескид. Моравские Ворота протягиваются с северо-востока на юго-запад на 60 км между городами Острава и Пршеров. Ширина достигает 10 км. Высшая отметка — 310 м — водораздел рек Одра и Бечва.

15

Господа офицеры, обед!

16

Господа офицеры, прошу вас следовать за мной.

17

Надеюсь, вы понимаете по-словацки…

18

Командир второго пехотного батальона гауптман Дорчак.

19

Друзья, к чему этот пафос? Мы ведь союзники! Я — гауптман Вейдлинг, инженер из организации Тодта. Мы едем в Мишкольц. И мы достаточно далеко от линии фронта, чтобы так строго поступать с друзьями…

20

Я прошу вас освободить меня и моих людей и позволить продолжить нашу поездку. В конце концов, мы ведь не военные, мы строители…

21

У нас возникли некоторые вопросы. На которые мы бы хотели получить ответы…

22

Радиостанция у вашей группы — американская, выпущена в июне этого года.

23

И пять килограмм взрывчатки — вместе с двадцатью взрывателями….

24

Все используют трофеи. Ваша армия — не исключение, во дворе я видел польский броневик…

25

Мы сапёры, нам нельзя без взрывчатки…

26

Хорошо. Допустим.

27

До войны я работал чертёжником в архитектурном бюро пана Шимека в Нитре.

28

Вы собираетесь строить ваши укрепления по этим чертежам?

29

Это эскизы. Всего лишь наброски, сделанные наспех. На месте мы планировали сделать всё фундаментально…

30

Предположим.

31

Организация Тодта использует для радиосвязи кириллический алфавит?

32

Мой радист — русский. У Тодта половина сотрудников — не немцы. Вы этого не знали?

33

Я знаю. Ваши унтер-офицеры не немцы. Говорят, что литовцы.

34

Или латыши, я точно не скажу, я говорю с ними по-русски.

35

Не смею вас больше беспокоить, вас отведут в камеру.

36

Господа офицеры, вы позволите войти?

37

На каком языке вам удобнее разговаривать? Для меня и немецкий, и русский — неродные, но владею я ими сносно.

38

Михаи́л Петро́вич Кирпонос — генерал-полковник, 14 января 1941 года назначен на должность командующего Киевским Особым военным округом. С началом Великой Отечественной войны Киевский Особый военный округ был преобразован в Юго-Западный фронт, и генерал-полковник М. П. Кирпонос был назначен на должность командующего фронтом. В первой половине сентября немцы ударом с севера и юга окружили ЮЗФ в районе Лохвицы. Не имевший резервов фронт не остановил наступление передислоцированной с Московского на южное направление 2-й танковой группы Гудериана. К 14 сентября в окружение попали 5-я, 21-я, 26-я и 37-я армии. 20 сентября 1941 года сводная колонна штабов Юго-Западного фронта и 5-й армии подошла к хутору Дрюковщина, находящемся в 15 км юго-западнее Лохвицы, где была атакована главными силами немецкой 3-й танковой дивизии. В группе оставалось не более тысячи человек, из них около 800 командиров, в том числе командующий фронтом Кирпонос, члены Военного совета Бурмистенко, Рыков, начальник штаба Тупиков, генералы управления фронта Добыкин, Данилов, Панюхов, командующий 5-й армией Потапов, члены Военного совета армии Никишев, Кальченко, начальник штаба армии Писаревский, комиссар госбезопасности 3-го ранга Михеев. Понимая безвыходность положения, будучи раненым, командующий фронтом застрелился.

39

Имя, звание, должность, род войск? (нем.)

40

Майор Штром, казначей танковой дивизии "Татра" (нем.)

41

Состав дивизии, количество боевых средств, боевая задача? Быстро! (нем.)

42

Скажешь правду — будешь жить, слово офицера! (нем.)

43

Панцергренадерская боевая группа фон Олен… Она только что прошла на Макув. (нем.)

44

Боевая группа фон Юнк, из Силезии (нем.)

45

Вы словаки? Мятежники? (нем.)

46

Словаки, прекращайте валять дурака. Садитесь в машину, я вам гарантирую безопасность. (словацкий)

47

Что нужно?

48

Моника, беги к пану Михальчику. Позови его к нам. С инструментами и лекарствами. (словацкий)

49

Это надо снять (слов.)

50

Пуля должна быть немедленно извлечена.

51

Нежелательно. Но у нас нет времени. Нужны чистые полотенца, горячая вода, свет.

52

Готово! Теперь всё зависит только от Господа Бога…

53

Я знаю, что это. Это радиомаяк. Для наведения авиации на цель! (фр.)

54

Воинского звания нет, в армии не служил…

55

Гауптман Рилинг. Сто одиннадцатый запасной сапёрный батальон.

56

Какова ваша боевая задача?

57

Мы просто заблудились в лесу.

58

Господин Рилинг, у меня нет времени на ребусы. Предлагаю честный обмен.

59

Какой?

60

Вы мне говорите, кто должен был лететь в том самолёте. Я дарю жизнь вам и вашим солдатам.

61

Я ваш коллега с противоположной стороны. Тоже гауптман, только Красной армии. И прибыл сюда специально для встречи с вашими людьми там, наверху. К сожалению, вы с ними не сможете встретиться. Они умерли…

62

Даю вам пять минут на размышление.

63

Личный представитель адмирала Хорти.

64

Из Будапешта?

65

Из Москвы.

66

Мы так и предполагали, поэтому приняли меры, чтобы обезопасить этот полёт.

67

Мы оставим вам жизнь, но вынуждены будем вас связать. Надеюсь на понимание…

68

«Большое спасибо», «Добрый день! «До свидания» (венг.)

69

Грязные венгерские ругательства.

70

Студенский – псевдоним майора Ивана Скрипки, руководителя миссии связи 1-го Украинского фронта при Словацком национальном совете.

71

ИПТАП – сокращение от «истребительно-противотанковый артиллерийский полк»

Content

Александр Усовский
Дойти до перевала

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Сноски