Дядицын Виталий Иванович

Всемирная спиртолитическая

Моему другу Виталию Кобзеву посвящается

Внимание! Данное произведение относится к категории 18+, так как содержит сцены насилия, сцены сексуального характера, ненормативную лексику.

Все события и персонажи романа являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, их именами и фамилиями, биографическими данными, событиями личной и общественной жизни, населенными пунктами, географическими названиями, политическими партиями, общественными организациями, государствами, государственными органами и так далее и тому подобное являются случайными.

Высказываемые персонажами мнения по тем или иным вопросам общественной и политической жизни, вопросам морали и нравственности, культурным и историческим вопросам, вопросам религии и так далее и тому подобное не являются мнениями самого автора, а служат исключительно для достижения художественных целей произведения.

Автор не разделяет этих мнений, ни в коем случае не преследует целью возбуждение с помощью данного произведения ненависти либо вражды, а также унижение достоинства человека либо группы лиц по признакам пола, расы, национальности, языка, происхождения, отношения к религии, а равно принадлежности к какой-либо социальной группе, поскольку это является уголовно наказуемым деянием в соответствии с положениями статьи 282 Уголовного кодекса Российской Федерации.

Также данное произведение не содержит призывов к насильственному свержению существующего строя, не пропагандирует насилие, экстремизм, терроризм, незаконный оборот и употребление наркотических веществ, психотропных средств и медицинских препаратов, равно как и иные преступные деяния, наказуемые в соответствии с положениями действующего Уголовного кодекса Российской Федерации.

Напротив, автор стремится показать читателю, как, по его мнению, не надо жить, к достижению каких псевдоценностей не следует стремиться, каких действий следует избегать, каких поступков не следует совершать; пропагандирует любовь к миру, добру, общечеловеческим ценностям, здоровому образу жизни, уважение к политическим, религиозным и прочим убеждениям окружающих, уважение к закону и государству и тому подобное, делая это при помощи приводимых в романе в сатирической форме примеров из жизни участвующих в повествовании антигероев и отрицательных персонажей.

Обращаю внимание уважаемых читателей, что данное произведение написано в основном в 1997–2005 годах и его сюжет ни в коем случае не навеян событиями 2014–2015 годов, связанными с развернувшимся вокруг Украины противостоянием России с сатанинскими силами зла в лице США, ЕС и их союзников и прислужников. Скорее, применительно к данному случаю можно говорить о некоем невольном предвосхищении указанных событий со стороны автора, хотя и в несколько видоизмененной форме.

Огромная просьба! Не ищите здесь вообще никаких аналогий! Их нет! С удовольствием отсылаю всех изыскателей подобного рода к комментариям В.М. Гаршина к его сказке «То, чего не было», сделанным в 1882 году в письмах к В.А. Фаусеку и Е.М. Гаршину. Лучше, чем сказано у него, пожалуй, не скажешь. Потому что эта книга о дружбе и верности, дружбе между людьми и верности идеалам. И больше ни о чем! Говоря словами А.С. Серафимовича: «Я взял анархическую массу… И через страдания, через муки провел их до конца, до тех пор, пока они не почувствовали себя организованной силой… революции». Пожалуй, что так. И никак иначе.

Большое спасибо всем, кто прочтет роман до конца, и приятного времяпрепровождения.

Разного народа в те годы не было — были братишки.

А.Н. Толстой

I

Шла гражданская война.

Утром 17 августа 201… года жители села Бухарина были растревожены гулом моторов. Высыпавшие на улицу деревенские мальчишки с любопытством разглядывали въезжавшую в село небольшую автоколонну, состоявшую из нескольких мотоциклов с колясками, старого обшарпанного бензовоза и двух легковых армейских газиков без тента, на одном из которых красовался старенький грозного и внушительного вида ДШК, а на другом небольшой восьмиствольный реактивный миномет.

— У, антихристы, понаехали, прости Господи! — сердито ворчали, мелко крестясь, загоравшие на придорожных лавочках старушки, настороженными взглядами провожая проезжавшие мимо увешанные вооруженными до зубов людьми старенькие «Мински» и «Уралы».

— Опять грабить будуть, ироды! И когда же это безобразие кончится! Свят! Свят! Свят! Пресвятая Богородица!

Колонна между тем достигла центральной площади и остановилась перед небольшим силикатного кирпича одноэтажным домиком с бессильно поникшим над главным входом триколором.

Вывеска на дверях гласила: «ООО Агрофирма “Десять лет без урожая”. Правление». Сидевший за рулем головного мотоцикла человек в железной каске с рогами и защитных мотоциклетных очках не спеша вылез из седла. Сняв очки и каску, отдал их развалившемуся в коляске товарищу и вынул из-за пазухи бескозырку.

— М-даааа! — произнес он скептически, оглядев висевший над управлением агрофирмы флаг и ознакомившись с содержанием прибитой на двери таблички. — Это вам не Лабытнанги!

Надев набекрень свой экзотический для сельской местности центрально-нечерноземной Калужской губернии головной убор и поправив на боку огромную кобуру с маузером, человек поднялся на крыльцо.

— Здорово, дядя! — гаркнул он басом, пинком отворяя дверь в кабинет директора и решительным шагом направляясь к сидевшему в дальнем углу большой полупустой комнаты маленькому лысенькому человечку в полосатом костюме, с низким лбом и маленькими выпуклыми глазками.

— Где тут, скажи-ка мне, директор?

— Я директор! — глянув исподлобья на бесцеремонного посетителя, ответил хозяин кабинета. — Что вам угодно?

— Ты, что ли? — смерив пучеглазого человечка холодным, презрительным взглядом, присвистнул незнакомец, усаживаясь на стул. И, водружая обутые в стоптанные, заскорузлые от покрывавшей их грязи кирзачи ноги на крышку стола прямо под нос обалдевшего от неожиданности директора, добавил уже спокойнее: — Ну-ну…

— А в чем, собственно, дело? — краснея при виде такой неслыханной наглости, спросил пучеглазый владелец полосатого костюма. — С кем имею?

— С кем? — криво усмехнулся незваный гость, закуривая папиросу и пуская в лицо хозяину кабинета клубы вонючего табачного дыма.

— А ты не узнаешь?

— Не узнаю! — ответил тот сухо, ладонью разгоняя сгустившееся над его лысой головой облако.

— Да-а? — с сожалением пожал плечами незнакомец. — А мне все говорят, что я поразительно похож на своего отца!

— И кто же ваш отец? — скривив губы, с деланой учтивостью поинтересовался директор. Еще сильнее выкатив на лоб свои лягушачьи глазки, он повнимательнее присмотрелся к начинавшему все больше его раздражать нахальному посетителю: смоляные черные волосы, большие серые глаза, нагло и насмешливо глядящие из-под густых, сдвинутых у переносицы бровей, прямой нос, тонкие губы, смуглое заросшее недельной щетиной скуластое лицо, такое же смуглое от загара голое по пояс тело, широкая волосатая грудь, длинные жилистые руки, большой синий якорь на левом плече, бескозырка с надписью «Северный флот» на околыше, семейные трусы на подтяжках… — Извините, что-то не припоминаю.

— Мой отец — Иван Иваныч Ермаков — слесарь-авторемонтник из Вологды, — зловеще сверкнув глазами, пояснил визитер, убирая со стола свои сапожищи и подаваясь вперед к отпрянувшему в смятении директору. — И тебе, дядя, его не вспомнить, потому что ты его никогда не знал!

— Действительно! — согласился порядком струхнувший «дядя» и осторожно покосился на большое двухстворчатое окно у себя за спиной. Окно было забрано толстой выкрашенной в белый цвет железной решеткой. — Но все равно поздравляю!

— Ты себя, падла, поздравь! — зло рявкнул сын вологодского автослесаря, обдав сникшего пучеглазого густым сивушным перегаром. — Потому что я — батька Чопик, атаман повстанческого отряда «Мотобанда № 8»! И я сейчас буду тебя, говнюка, экспроприировать! Понял?!

— Н-не понял! — честно признался директор, испуганно вращая вылезшими на самую макушку глазками. — Как экспроприировать? За что?

— Молча! — сказал как отрезал батька. — И не за что, а на нужды социальной революции!

— Н-но у нас ничего н-нет! — мелко задрожав всем телом, попытался возразить пучеглазый.

— А нам ничего и не надо! — прервал его атаман. — Цистерну спирта, пожрать всего и бензину для машин.

— Бензина нет! — судорожно вцепившись короткими пухлыми пальцами в край столешницы, сообщил директор. — И спирта нет: экспроприировали до вас…

— Кто экспроприировал? Когда? — удивленно вскрикнул ставший совсем мрачно-непроницаемым батька. — Ты мне тут дурку-то не включай. А то быстро к стенке — и вся недолга! Понял?

— Ночью сегодня, — обливаясь потом, принялся объяснять до смерти перепуганный директор, — приехали, из постели вытащили, ключи отобрали, все склады повскрывали, спирт, мясо, бензин, запчасти — все выгребли. По дворам что было — тоже поотбирали. До нитки раздели, все, все, что нажито непосильным трудом.

— Кто такие, как выглядят? — сильнее сдвинул брови к переносице Чопик.

— Не знаю! — пожал плечами директор. — На мотоциклах все, в касках в немецких, в коже, веселые такие — с гитарами, с губными гармошками…

— Так, — резюмировал атаман, — «Карбофос»…

— Во-во! — поспешно поддакнул лысый, подобострастно глядя на странного посетителя. — Так они и сказали — «Карбофос». И еще «хонду» у меня забрали, персональную, полгода всего, как куплена. Новая почти, девяносто второго года выпуска…

— Байкеры, значит! Ну-ну… — задумчиво процедил сквозь зубы Чопик, испытующе вглядываясь в низколобое личико председателя, — скока их было? Куда поехали?

— Человек пятьдесят-шестьдесят! Темно было, не разглядел! — принялся оправдываться тот, виновато забегав глазками по сторонам. — В Жмуркино, кажется, собирались… Главный ихний, Горбачев, говорил что-то…

— Горбатый! — поправил обливавшегося холодным потом бедолагу атаман и строже прежнего глянул на него из-под насупленных бровей. — Короче, дядя, организуй все в лучшем виде, и побыстрей!

— Но у нас правда ничего нет! — жалобно заскулил пузатый аграрий, молитвенно поднимая глаза на беспощадного батьку. — Эти ваши, как их, байкеры забрали все!

— Не наши, а ваши! — тоном, не терпящим возражений, оборвал его Ермаков. — Я сказал, чтобы через полчаса все было! А то… — Он решительно тронул рукой крышку висевшей на боку кобуры. — Ты первый, остальные — в зависимости от степени жадности… Все! Время пошло!

Проглотивший язык директор вскочил из-за стола и пулей вылетел из кабинета…

— Саня, — сказал вышедший на двор Чопик сидевшему в коляске товарищу, — возьми Петьку с Михой. Пойдете с гражданином, куда покажет, привезете бензину — заправимся.

— Пойдем, дядя! — приветливо улыбнулся Санек своей железнозубой улыбкой и, схватив дрожавшего директора за шкирку, поволок его к стоявшему в центре колонны бензовозу.

— Братва! — крикнул Ермаков, поворачиваясь лицом к притихшей в ожидании батьковских цеу колонне:

— С завтрашнего дня надо получать жалованье! Жалованья нет — у батьки временный финансовый кризис. Разрешаю пока на подножном корму. Только чур: насилие не творить, мебель не ломать. Окромя спирта, жратвы и денежных знаков, ничего не отнимать! На все про все полчаса времени. Опоздание считаю дезертирством. Вперед!

С гиканьем и улюлюканьем сорвавшаяся с места братва рассыпалась по соседним улицам.

Послышался треск выламываемых калиток; во дворах заливисто залаяли собаки; завизжали бабы.

К присевшему на сиденье своего мотоцикла атаману подошел молодой высокий, длиннорукий, худой с бледным вытянутым лицом, изуродованным большим багровым, пролегшим от подбородка через всю правую щеку шрамом. Сказал:

— Чопа! Полчаса мало. Братва устала; жрать охота. Может, постоим отдохнем, пожрать сварим или че? Давай до обеда хоть?!.

— Слушай, Михалыч, — лениво щурясь на солнце, ответил атаман, — ты у нас начштаба. Вот и занимайся своей тактикой! А общественным питанием лучше я займусь. Ты, кстати, в курсе, что переедание вредно? А вон в газете написано, что в Америке провели эксперимент над обезьянами. Одних кормили как положено, а других голодом морили. И вот, короче, те обезьяны, которые недоедали, но пили, курили, ширялись героином, колеса глотали и «Мумент» с бензином нюхали — прожили в два раза дольше, чем те, которые питались нормально. Понял? Так-то, брат! А ты говоришь — пожрать!

— Так тут тебе не Америка! — сделав обиженное лицо, живо возразил Михалыч. — И мы, чай, не обезьяны!

— А кто вы?! — весело осклабившись, спросил Чопик, вопросительно взглянув на своего начштаба. И, заметив, как пробежала по его бледному лицу тень неудовольствия и сильнее обычного побагровел уродливый шрам, добавил уже серьезно, понизив голос:

— Ладно, че ты? Слухай сюда! Директор сказал, что ночью его байкеры почистили. Сам Горбатый был и вся шобла с ним! Дальше в Жмуркино собирались. Часов шесть прошло. Движки у них помощней, но если сейчас следом рванем, то к вечеру догоним и там их… В общем, сам понимаешь, некогда здесь рассиживать. Не до жратвы теперь. Найдем Горбатого, додавим, вот тогда и ешь, и пей, и гуляй, скока влезет. А щас… Нельзя такой шанс упускать!

— Понял! — ответил Михалыч и отошел в сторону.

Чопик вынул из-за голенища сапога тоненькую потрепанную книжицу с надписью на обложке «Эпиктет. Избранные мысли римского мудреца» и, раскрыв ее на середине, погрузился в чтение.

— Чего читаешь, Чопа? — поинтересовался подошедший сзади с канистрой в руках невысокий кучерявый, такой же черный, как атаман, мужичок, с любопытством заглядывая через плечо в раскрытую книжицу.

— А вот послушай, Калян, чего умные люди пишут, — ответил батька, не глядя на подошедшего и продолжая сосредоточенно изучать текст, — например: «Знай меру во всякой пище и питье и удовлетворяй первому позыву к пище. Позыв же к пище выражается в том удовольствии, с каким ты ешь. Тогда ты не будешь принимать пищу насильно, будешь обходиться без тонких блюд и пить с удовольствием любой напиток».

— Я бы щас с удовольствием мяса пожрал! — заметил Калян, мечтательно улыбаясь. — В желудке, блин, такая фигня, спасу нет!

— Эх ты! Дурья твоя башка! — снисходительно усмехнулся Ермаков. — Тут всемирная революция на дворе, а у тебя одна жрачка на уме. Не о том думаешь! Вон написано же: «Заботься не о пище телесной, но пище духовной. Первая выходит вон в виде испражнения — о ней тут же перестают говорить, — тогда как последняя никогда не портится, даже по разлучении души с телом». Это понятно?

— Философия! — пожав плечами, констатировал кудрявый и показал командиру принесенную им канистру: — Я тут спиртяшкой разжился, первачок — вырви глаз! Супер!

— В коляску вон поставь! — махнул рукой батька и продолжил листать увлекательный сборник засаленной Эпиктетовой мудрости. Взгляд его остановился на короткой цитате, показавшейся ему особенно актуальной в данный момент: «Первый долг вождя — никогда не позировать, не гордиться, но всеми повелевать одинаково».

Громкий истерический крик вывел его из состояния философической прострации. Подняв голову, он посмотрел в ту сторону, откуда доносились душераздирающие вопли. В хвосте колонны возле одного из мотоциклов двое пьяных братков с туго набитыми мешками через плечо смеясь отбивались от наседавшей на них с кулаками ветхой старухи в головном платке и стареньком демисезонном пальто.

— Ой, ироды окаянные! — вопила старушенция, хватая братков за руки и пытаясь вырвать у них мешки. — Ой, да что же это делается! Люди добрые! Помогите! Последнего лишают, лихоимцы проклятые! Черти, антихристы! Чтоб вам пусто было! Отдайте, говорю, так-растак! Ой, Матерь Божья, Пресвятая Богородица, спаси Христа ради!..

Спрятав книжку в сапог, Чопик соскочил с мотоцикла и неторопливо направился к спорившим.

— Что у вас там? — кивнул головой на сложенные к его ногам мешки. — Покажь!

Братки послушно развязали узлы, выложили на землю свои незамысловатые трофеи: большой медный с медалями самовар, пару старинных икон в черных от времени серебряных окладах, ворох стираных-перестираных старушечьих трусов, несколько кусков хозяйственного мыла, живого облезлого кота и несколько банок гуталина. Кот с громким шипением отскочил в сторону и скрылся под ближайшим забором в зарослях крапивы и репейника.

— Ну и оно вам надо? — спросил батька, с брезгливостью осмотрев добычу своих поддатых подручных. — На что всякий хлам тащите? Делать нечего?

— Так мы это, того… — принялись оправдываться экспроприаторы, — пришли к ней. Давай, говорим, спирта, сала, яиц там, все как положено! А она: «Нет ничего и хрен вам, а не сало!» Ну мы и взяли чего. А самовар старинный, и иконы тоже. Мы их в районе барыге какому-нибудь толкнем или на спирт сменяем — тут намного хватит!

— Что, старая, твои пожитки? — рявкнул Чопик на суетившуюся рядом старуху.

— Ой, мое, сынок, мое, все мое! — затараторила бабуля, бросаясь к вываленному на землю барахлу и поочередно хватаясь то за самовар, то за иконы, то за коробки с гуталином.

— Иконы прабабкины еще, из приданого — в девятьсот семнадцатом замуж выходила. Самовар дедовский, тульский. Маменька-покойница очень любила из него чай пить. И штанцы все, стыдно сказать, мои, на что они вам латаные-перелатаные, старухе на умирание оставлены были.

— Непорядок, мужики! — строго сказал атаман оробевшим хулиганам. — Я же вам сказал — мародерства не допущу! Мы за простых людей, против угнетения всех трудящихся, и бабушек раздевать я никому не позволю! Что вы, разбогатеете на этом? Не помните, что я вам говорил: «Деньги зло; богатство дуракам приносит только вред: от него все гадости на свете, и чем кто глупее, тем безобразнее ведет себя, дорвавшись до сладкого!» Короче, все собрать, снести туда, откуда притащили, и извиниться! Об исполнении доложить!

— А ты, старая, — он обратился к набивавшей мешки своим нехитрым барахлом бабке, — тоже хороша! Орешь: «Караул! Ограбили!» А не подумала небось, что люди за твое счастье кровь свою проливают, а у тебя для них не то что куска хлеба, а и слова доброго не нашлось. Через то и пострадала. Сказано ведь: «Делись добром со странником и неимущим: если ты не поможешь неимущему, не помогут и тебе в нужде!» Вот щас это все собери, домой отнеси и ребят угости как следует: сала, самогона, картошечки, огурчиков дай. Пусть тут поедят и с собой положи. Они ведь для тебя стараются! Тоже поди от байкеров натерпелась, намучалась?

— Ой, натерпелась, милок, спасу нет! — согласно закивала старуха, завязывая мешки заправскими морскими узлами. — Намучалась! Сегодня ночью-то как понаехали да как позабирали все! Ведь все, что было, унесли. Даже штанов на жопу бабке не оставили; рванину одну. Чтоб их черти задрали, сволочей таких!

— Ну вот, — перебил Ермаков гнусавое бабкино тарахтение, — а они как раз против этих байкеров и охотятся, чтоб все награбленное у них отобрать и таким, как ты, беднякам возвратить. Так что ты уважь ребят, не пожадничай! А то нехорошо как-то получается — братаны за народную свободу, и голодные ходят!

— Ой, да как же это! Да конечно, да что вы, милые! — запричитала старуха, глядя увлажнившимися глазами на угрюмо потупившихся, пристыженных убедительной батькиной речью грабителей.

— Пойдемте, родненькие вы мои, я вас картошечкой молоденькой угощу — сегодня только подкапывала. И сало есть, и самогончика чуток от этих иродов осталось. Пойдемте, ребятушки, пойдемте! Ой, да если бы я знала. Да разве ж я так-то вас! Ну пойдемте, пойдемте!..

Считая на этом свою миссию оконченной, Чопик со спокойной душой вернулся к своему мотоциклу и присел покурить.

Вскоре вернулся посланный за бензином Санек. Собравшиеся по первому зову атамана повстанцы принялись заправлять горючкой своих железных коней и считать канистры с реквизированным у местного населения спиртом. Когда все приготовления были завершены, успевший перекусить на скорую руку и похмелиться атаман обратился к своей пьяной вольнице с краткой речью:

— Братва! — сказал он, взобравшись на мятый капот ближайшего уазика, — знаю, все вы устали, всех вас карает с бодуна, всем хочется баб, травы и спирта, всех после трех бессонных ночей тянет соснуть часок-другой. Но время не ждет! Байки из «Карбофоса» были здесь шесть часов назад! Они полностью деморализованы и бегут без оглядки! Нужно спешить! Промедление смерти подобно! Если не будем валять дурака, не станем терять время на охи и ахи, на жрачку и на лечение любимых мозолей, а поднажмем да ударим со всей дури, то сегодня же ночью разом покончим со всей этой сволочью и веселым кирогазом отметим удачное завершение того дела, ради которого потратили столько сил и времени, перенесли столько тягот и лишений, преодолели столько невзгод и опасностей. Вперед, на Жмуркино! Даешь «Карбофос»! Даешь веселый беспредел и пьяное счастье всего человечества в отдельно взятом районе!

— Да-а-й-о-о-ошь! — дружно отозвались громким, раскатистым эхом три десятка луженых, пропитых глоток, и гулкое эхо это потонуло в наполнившем улицу зверском реве моторов.

Довольный собой и своими молодцами атаман уселся за руль мотоцикла и крутанул до отказа ручку газа. Быстро набирая скорость, колонна вырулила к околице.

***

И снова солнце, небо, дорога… Снова несется по пыльным ухабам и колдобинам старый, разбитый «Урал» с коляской, снова рев мотора и свист ветра в ушах. За рулем атаман Ермаков по прозвищу Чопик. Голый, загорелый, в трусах на подтяжках и кирзачах на босу ногу, в железной немецкой каске с рогами, с серьезным, сосредоточенным, скрытым наполовину защитными мотоциклетными очками лицом.

За спиной у него, на заднем сиденье — Калян — лучший в отряде автомеханик, особо ценимый атаманом за умение в считаные минуты устранить любые самые серьезные неполадки в механизмах. Сидит голый по пояс, с вороненым обрезом в руке, с поднятым высоко над головой на закрепленном у него за спиной при помощи кожаного поясного ремня красным флагом.

Сбоку в коляске — вдрызг пьяный Санек — верный батькин ординарец, большой спец по части реквизиций и экспроприации — дремлет в обнимку с наполненной мутной, колышащейся из стороны в сторону жидкостью, заткнутой грязной пробкой, огромной стеклянной бутылью.

Ярко светит приветливое августовское солнышко; тихо покачиваются на безмятежно-голубом небе невесомо-легкие облака; ласково обвевает скуластые, мужественно-загорелые лица шаловливый встречный ветерок; шумят приветливо пробегающие мимо зеленые березки; с громким кудахтаньем разбегаются по обочинам испуганные куры; бабы, похватав ребятишек, в страхе прячутся в домах, бросая где попало неразвешанное белье и бидончики с молоком…

Летит через поля и леса лихая мотобанда, гремя гнилым железом и бряцая оружием; развевается на ветру красное знамя; лоснятся от пота крепкие разгоряченные нагие тела; с нескрываемым страхом и невольным почтением встревоженными взглядами провожают проносящихся мимо пьяных повстанцев попрятавшиеся в пересохших, заросших диким шиповником придорожных канавах гаишники… Кра-со-та-а! И впереди на лихом коне — батька Чопик — молодой, красивый, веселый, беспредельно храбрый и беспредельно пьяный. Прославленный железный атаман; любимец братвы и женщин легкого поведения, друг всех алкашей и наркоманов, гроза бизнесменов, чиновников, торговцев спиртом и фермеров.

Сын рабочего-автослесаря, простой паренек с задрипанной городской окраины, когда-то давно имевший семью, интересную работу — сварщиком в ЖКУ, он с молодых ногтей пристрастился к пиву. Употребление пива было для него чем-то вроде любимого хобби, каким для всех остальных людей является собирание почтовых марок, коллекционирование пустых жестяных банок с картинками, прыжки с мостов без парашюта или спортивное моржевание. Он пил пиво всегда и везде: утром и вечером, днем и ночью; на работе и дома, в гостях и в пивных, в подъездах жилых домов, в подвалах, в котельных, на чердаках и в канализационных коллекторах. Пил один и за компанию, на свои и на шару. Пил много, жадно, жизнерадостно. Особенно любил он пиво с водкой, пиво со спиртом, пиво с перцовкой, с зубровкой, мадерой и портвейном.

Постепенно увлечение превратилось в манию, переросло в настоящую болезнь. Чопик спился: бросил работу, пропил мебель и квартиру, целыми днями пропадал в кабаках, пил все, что горит, дрался, испражнялся прямо в штаны и ночевал каждую ночь в трезвяке. Жена ушла от него, забрав с собой ребенка. Оставшись у разбитого корыта, он погоревал для приличия пару недель и уехал в Ямало-Ненецкий автономный округ, решив начать жизнь заново. Устроился рабочим в Кваспром, начал зарабатывать приличные деньги, снова начались пьянки-гулянки, карты, пьяные драки, разврат…

Потом в столице Правительство трезвости и реформ объявило беспощадную борьбу с пьянством и алкоголизмом. Озабоченные продолжающейся под воздействием алкоголя и наркотиков многовековой деградацией населения реформаторы объявили о введении на территории Херийской Перфорации Сухого закона. По всей стране закрывались ликероводочные заводы, вино-водочные магазины и питейные заведения, изымались самогонные аппараты. Был введен налог на пьянку. Пьяниц и наркоманов не брали на работу, поражали в избирательных правах, высылали за сто первый километр. Начались показательные процессы по делам о групповых пьянках, люди получали реальные сроки в ЛТП за выпитую на улице бутылку пива, за спрятанную под подушкой пачку сигарет. За коллективные распития в общественных местах приговаривали к высшей мере наказания — принудительной пожизненной кодировке. Быть алкоголиком становилось все менее и менее престижно. Героями антиалкогольной пропаганды становились молодые спортсмены-разрядники, врачи-наркологи, активисты Общества трезвости и любители натуральных фруктовых соков из партии «Трезвая Пруссия». Не выдержавший шоковой терапии народ восстал. По стране прокатилась мощная волна народного гнева. Люди требовали свободы спиртопотребления и табакокурения, всеобщей амнистии всех спивающихся, отмены Сухого закона. Реформаторы-трезвенники бросили против нетрезвых граждан армию и полицию. Но доведенных до отчаяния людей было уже не остановить. Центром борьбы за пьяное счастье народа стал расположенный в Центральной Сибири, основанный еще во времена Демидовых центр стратегического самогоноварения город Спиртоград. Созданный здесь под руководством Центрального комитета Спиртолитической партии Херийской Перфорации (СПХП) Совет рабоче-крестьянской опохмелки (СРКО) взял в свои руки всю полноту власти в свободных от трезвого беспредела регионах страны, провозгласил начало Великой Ноябрьской спиртолитической революциии и призвал всех сознательных алкашей, наркоманов и тунеядцев присоединиться к Всехерийской спиртолитической стачке. Правительство трезвости и реформ ответило введением чрезвычайного положения. Повсеместно начались стычки сторонников и противников трезвого образа жизни…

Революция застала Ермакова в КПЗ отделения внутренних дел поселка Лабытнанги. Как жертву преследований со стороны свергнутого антинародного режима, его немедленно освободили вместе с десятками других местных алкоголиков, назначив ему пожизненное пособие — ящик спирта ежемесячно.

В начавшейся вскоре гражданской войне Чопик занял по отношению к воющим сторонам позицию вооруженного нейтралитета. Сколотил из бывших кваспромовских алкашей-вахтовиков большую анархическую банду, назначил себя атаманом, принял титул Верховного правителя всея Таймыра и Нового Уренгоя с окрестностями и пустился во все тяжкие. Вечно пьяные, злые, небритые, вооруженные до зубов, анархисты нападали на становья оленеводов, появляясь всегда внезапно в самых отдаленных местах, грабили ненцев, отбирали у них спирт, тушенку, жрали собак, прерывали транспортное сообщение между зимовьями, портили баб, оленей, тюленей…

Впереди на запряженных черными оленями санях, в черной папахе, в черной бурке, с маузером в кобуре, на медвежьей шкуре выезжал сам батька, сзади, тоже на санях, мчались остальные анархисты. Строчили пулеметы, ржали олени, летела из-под копыт мелкая снежная пыль, плескались на ветру черные знамена с черепами, транспаранты с надписями «Наш дом — Кваспром», далеко по заснеженной тундре разносился хриплый голос установленного на передке граммофона, гремела из подключенных к нему усилительных колонок залихватская, разудалая песня: «И тут и там, и тут и там я выпью весь “Агдам”…» Дамы в песцовых шубах и оленьих пимах с визгом разбегались кто куда…

Ненцы атамана не любили и очень боялись. Звали его не иначе, как Черный Беспредел и всячески старались изловить. Однажды темной вьюжной ночью, возвращаясь из очередного рейда, банда попала в тундре в засаду. Лишь немногим кваспромовцам удалось вырваться из окружения. Спасаясь от погони, мертвецки пьяный атаман вывалился на повороте из саней, получив в задницу заряд соли из дробовика.

Эта маленькая неприятность спасла ему жизнь — разъяренные аборигены с диким улюлюканьем проскакали мимо на своих собачьих упряжках и, догнав Чопиковы дровни, покроили всех бывших в них алкашей на ремешки для вожжей. К утру Чопик дополз до какой-то яранги. Там его, умиравшего от интоксикации, подобрал местный шаман — дядя Вася, старый алкаш, тоже бывший слесарь, сбежавший еще при Гробачеве из ЛТП в тундру в поисках смысла жизни. Он вылечил бедолагу «Прусским Севером», настоянным на женьшене и мухоморах, смешанным с огуречным лосьоном, плюс две таблетки аспирина. Отлежавшись у него пару месяцев, Ермаков уехал в Архаровск. Устроился кондуктором в трамвайно-троллейбусный парк, поселился в подвале соседнего с местом работы дома. Ближе к лету Совет рабоче-крестьянской опохмелки бросил клич: «Все в спиртотряды! Республике нужен спирт! Революционные рабочие столицы загибаются без спирта!»

Чопика, как самого опытного и сознательного деповского алконавта, направили в сформированный из работников городского управления пассажирского транспорта спиртотряд — комиссаром по идеологии. Все лето носился он по районам, собирая по деревням спирт, выскребывая все до последней поллитры, перевыполняя планы спиртозаготовок и сурово, по законам военного времени, расправляясь с вредителями и саботажниками. Однажды, уже в сентябре, в грязь, в распутицу возглавляемый им спиртотряд подвергся нападению восставших против «произвола комиссаров и красного беспредела» местных алкоголиков. Вооруженные топорами и бензопилами лесорубы превосходящими силами до трех бригад атаковали направлявшийся в Архаровск обоз, пытаясь отбить экспроприированный у них в леспромхозе самогон.

Проявив чудеса храбрости и героизма, комиссар спас единственную уцелевшую в перестрелке двадцатипятилитровую стеклянную бутыль с самогоном, грудью закрыв ее от бьющихся в истерике алкашей. Один из питерских хмитьков позднее даже посвятил этому событию картину (сливочное масло — холст, в рамке из старого плинтуса) под названием «Спиртотряд». Видевшие ее в одном из питерских подвалов отзывались о ней с восторгом. На переднем плане изображен был в буденновке, в распахнутой настежь шинели, в поддетом под низ драном тельнике Чопик, отбивающийся от наседающих со всех сторон лесорубов, собственным телом заслонивший драгоценную бутыль от направленных на нее жадных, трясущихся с похмела рук, судорожно сжимающих закоченевшими пальцами помятые жестяные кружки… Рядом виднелись перевернутые в снег дровни, осколки битого бутылочного стекла, безжизненные тела пьяных вусмерть спиртотрядовцев с посиневшими от избытка выпитой сивухи лицами. И над всем этим хаосом, как символ несгибаемой воли и беспредельного пьянства, гордо развевался пробитый пулями, разорванный, овеянный славой спиртотрядовский транспарант с намалеванными на нем аршинными корявыми буквами словами «Спирт в помощь!». Самому герою картина тоже понравилась, он целыми днями фотографировался на ее фоне с посетителями салона, раздавал автографы направо и налево, охотно угощался коньяком и водочкой.

Так продолжалось до тех пор, пока явившиеся из столицы курсанты Высших антиалкогольных курсов и части Засранцевской танковой дивизии не разогнали местный Спиртсовет и не навели в городе на Неве железный демократический порядок.

Чопику пришлось поспешно бежать из Питера. После долгих скитаний он добрался до отдаленного от столичного бедлама и хаоса Энского района Курской области, где снова принялся за старое. Собрал вокруг себя десятка три отпетых головорезов из числа приблудных алкашей, наркоманов, бомжей и уголовников, организовал отряд, назвал его «Мотобанда № 8» (№ 8 — потому что до него в Энском районе уже действовало семь подобных моторизованных бандитских шаек), объявил себя атаманом и пустился во все тяжкие.

Целыми днями он колесил по району со своими бандюками, наводя ужас на милицию и местных богатеев: чиновников поселковых администраций и фермеров-кулаков. Устраивал экспроприации, пьяные кутежи и в перерывах между запоями творил скорый и справедливый суд над врагами спивающегося трудового народа. За три летних месяца батька сумел разгромить или нейтрализовать всех конкурентов из числа местных собратьев по ремеслу. Нескольких наиболее строптивых просто «израсходовал», остальных посадил на иглу, полностью подчинив своему влиянию. В последнее время главной и единственной угрозой его чрезвычайно возвысившемуся авторитету осталась только банда местных байкеров-безлошадников из Курской ассоциации русских байкеров-отморозков фашистской ориентации садомазо (сокращенно «Карбофос»). Возглавляемые своим главарем Горбачевым по кличке Горбатый, бывшие до появления батьки признанными лидерами в деле моторизованного бандитизма, байки никак не хотели смириться с потерей былого своего могущества и всячески стремились уничтожить новоявленного атамана и его повстанцев.

Все лето продолжалась ожесточенная борьба за преобладание в районе. Враги несли тяжелые потери, но ни одной из сторон не удалось добиться окончательной победы над противником. На прошлой неделе собравшийся с силами Чопик в нескольких стычках серьезно потрепал упрямых фашиков: потеряв много людей и техники, они обратились в паническое бегство, и уже третьи сутки подряд Ермаков и его бойцы без сна и отдыха гонялись за ними по пятам, полные суровой решимости добить ненавистных отморозков, с тем чтобы остаться полными и безраздельными хозяевами богатого и хлебосольного Энского района.

И снова солнце, небо, дорога… Снова несется по пыльным ухабам и колдобинам старый, разбитый «Урал» с коляской, снова рев мотора и свист ветра в ушах… Снова передавленные куры, причитающие бабы и перепуганные гаишники… Снова ощущение безграничной свободы и щекочущее нервы предвкушение близкой опасности…

Кра-со-та-а!..

***

К Жмуркину подъезжали уже в сумерках. Посланная вперед Михалычем разведка доложила, что в селе остановился на ночлег большой — свыше полусотни бойцов — отряд. Центральная площадь перед церковью забита мотоциклами, бензовозами, легковыми автомобилями. Всюду слышны громкий хохот и гортанные песни разошедшихся по домам пьяных вояк.

— Ну что, братва, — задорно потирая руки, спросил командир собравшихся вокруг него в отделенной от деревни небольшим бугром рощице повстанцев, — не ждут нас байки позорные, пьянствуют? А мы тут как тут — здрасьте-пожалуйста! Давайте, хлопцы, покажем гадам, где раки зимуют! Пусть их посуетятся, побегают! Пленных не брать; патронов не жалеть! Все трофеи — в общак! После боя сам делить буду. Моя доля — храбрецам на премии. Вперед!

Воодушевленная братва приготовилась к атаке, расположившись на краю рощи возле ведущей в село дороги. Позади них в глубине березовых зарослей разворачивался, выбирая удобную позицию, вооруженный реактивным минометом газик.

Главным силам отряда при поддержке второго пулеметного газика Чопик приказал наступать на деревню в лоб, а сам, вооружившись ручным пулеметом, в напяленной набекрень бескозырке двинулся в обход по дну неглубокой обтекавшей Жмуркино справа балке. Двенадцать снятых им с мотоциклов и машин повстанцев едва поспевали за атаманом.

Скрытно подошли к самой деревне. Перед ними открылась уставленная обозом площадь. Всюду сновали пьяные байкеры.

— Пулеметы, вперед! — скомандовал Ермаков и, встав в полный рост, с плеча резанул холодные сырые потемки длинной, раскатистой очередью.

Тут же с противоположной стороны рявкнул надежно укрытый за бугром восьмиствольный миномет. С ревом прилетели снаряды; ударили посреди площади. Загорелись бензовозы, заполыхало несколько развороченных взрывами изб. Пьяные люди в панике метались по улицам среди частных разрывов и непрерывного треска пулеметов. А ударная группа Михалыча с криками «Даешь Жмуркино!» уже въезжала в село, на ходу поливая огнем и давя колесами бегущих без оглядки врагов. После короткого боя Жмуркино полностью оказалось в руках бесстрашных мотобандитов. Повстанцам достались богатые трофеи: три мотоцикла, один сгоревший БТР, десять полных спирта автоцистерн (в темноте разведчики приняли их за бензовозы), две нерасчехленные пушки и несколько пулеметов.

Остатки разгромленного отряда укрылись за каменными стенами стоявшей в центре села старой церкви. Ринувшиеся на приступ бандиты были встречены дружными залпами оборонявшихся и откатились назад под прикрытие окружавших площадь домов.

— Что, как? — подскочил к стоявшему возле стены атаману разгоряченный боем начштаба. — Горбатого взяли? Нет?

— Не знаю еще, — ответил тот, рассеянно разглядывая снятую с головы пробитую пулей бескозырку, — Санек побежал смотреть. Ща придет, скажет.

— Чего, зацепило? — участливо поинтересовался Михалыч, кивнув на попорченный врагами головной убор. — Сильно?

— Не надейся, Михалыч, — криво усмехнулся Чопик, пряча бескозырку в трусы и надевая поданную Каляном каску, — не быть тебе атаманом! Не дождешься! — Помолчав немного, сокрушенно добавил: — И маузер, гады, покоцали! Рукоятку разбили — не склеить даже!

Подбежал запыхавшийся Санек, доложил: — Тут на площади и по улицам тридцать пять, и там на задах еще восемь лежат, которые через огороды сигали. Они к лесу ломанули, а Петька их с АГСа на опушке встретил — там все и остались. И, весело блеснув хитро прищуренными глазками, сказал хвастливо: — Гляди, мужики, какими я у комиссара берцами разжился! Ваще ништяк!

— У какого комиссара? — удивился Ермаков, бросая беглый взгляд на красовавшиеся на ногах у адъютанта новые высокие, шнурованные, черной кожи, на толстой подошве ботинки. — Чего несешь?

— Ясно какого, — обидевшись, буркнул ординарец, — у того, который за церковью под забором в огороде лежит. Башка простреленная, грудь всю осколками разворотило. Жалко — китель на нем с портупеей совсем новенький. А ботинки целые — хорошие, ладные! Да вот, кстати, и документы его. Санек протянул батьке маленькую красноармейскую книжку убитого.

Стараясь не запачкать рук залившей страницы кровью, Чопик раскрыл билет, развернув выпавший из него листок бумаги, прочитал, с трудом разбирая слова при свете подставленного сзади Михалычем карманного фонарика: «Мандат. Дан товарищу Прохиндееву Анатолию Петровичу, комиссару Н-ского особого спиртотряда 13-й спиртдивизии, в том, что он уполномочен командованием 4-й ударной спиртармии на выполнение специальных, в т. ч. карательных, операций по сбору у населения излишков спирта и наказанию лиц, уклоняющихся от выполнения плана спиртразверстки. Действительно на всей территории Курской области. Начпоспирт спиртоснаба спиртвоенсовета 4-й ударной спиртармии т. Шинкарев».

Мгновенная догадка промелькнула в пьяной голове атамана. Преследуя оторвавшихся от погони и ушедших далеко вперед байкеров, они устремились по ложному следу, в предложенном им Горбачевым направлении, поверив россказням обманутого директора Бухаринской агрофирмы, и вместо пресловутых садомазохистов разгромили спиртотряд 13-й дивизии 4-й спиртармии, занимавшей центральный участок красного фронта к северу от Курска между Жопнинском и Чихмандой.

Сами байкеры теперь уже совсем далеко, и Горбатый втайне, наверное, посмеивается над попавшими впросак преследователями.

— М-да! Неувязочка вышла, — досадливо присвистнул Михалыч, — ну, Горбатый, сволочь такая! Ведь провел, падла! Как лохов развел, ей-бо! Обидно даже!

— А по мне, так все равно — что красные, что зеленые, что байки — без разницы! — весело вставил Санек. — Главное, спирта море и ботинки новые! А?

— Мужчины не обижаются! Мужчины огорчаются! — отрезал коротко Чопик и, не слушая ординарца, отправился на позицию окруживших церковь повстанцев…

Всю ночь пьяная чопиковская братва пыталась штурмовать засевших в церкви спиртармейцев, но безрезультатно: под огнем двух десятков автоматных стволов и установленного на колокольне пулемета их жидкие цепи каждый раз распадались и отходили на исходные. Сил для ночного штурма у мотобандитов было явно недостаточно.

На рассвете уставший от долгого топтания на месте батька предложил осажденным сдаться. Прогулочным шагом вышел на изрытую воронками, усеянную телами убитых ночью спиртотрядовцев площадь и прохрипел в поданный верным Саньком мегафон: — Слышь, мужики! У нас тут ошибочка вышла! Хотели как лучше. А получилось вон чего!.. Короче. Если кто жить хочет — выходи по одному с поднятыми руками. Оружие, деньги, ценности на землю. Обувку, у кого получше, — тож. Не выйдете — всех здесь урою и крест сверху приделаю — чтобы помнили. Сдадитесь — отпущу на все четыре стороны. Это вам я, батька Чопик, атаман повстанческой мотобанды № 8, обещаю!

— Нам твоей бандитской милости не нать! — ответил ему с усмешкой кто-то невидимый за церковной стеной. — И твоему бандитскому слову грош цена в базарный день! Понял?

— Смотрите сами, — пожал плечами парламентер, — даю пять минут на размышление. Через пять минут сотру с лица земли, к чертовой матери! Я сказал! Время пошло!

Ответа не последовало. Повернувшись спиной к церкви, он вразвалочку вернулся к поджидавшему его за углом ближайшего дома Михалычу, сказал тихо и зло: — Миномет к бою, ДШК вперед. Орудия ко входу на прямую наводку.

— Айн момент! — весело ответил поддатый начштаба и побежал отдавать бойцам необходимые распоряжения.

Прошло отведенное Ермаковым на размышление время. Подошедший неслышно Михалыч сунул под нос атаману свою худую грязную руку с мотавшимися на запястье часами, ткнул пальцем в отсыревший изнутри циферблат.

— Давай! — одобрительно кивнул ему командир и заткнул ладонями уши. Ухнули орудия, рявкнул миномет, ударили дружно крупнокалиберные ДШК. Затрещали частые автоматные очереди. Пулемет на колокольне затарахтел и смолк.

Еще не развеялся пороховой дым и не успела осесть поднятая взрывами кирпичная пыль, а зеленые ворвались уже в церковь через разбитые двери, на ходу ловко орудуя штыками и прикладами, и через пару минут вывели уцелевших в схватке спиртотрядовцев, построив их перед поджидавшим на улице батькой. Смертельно пьяные, избитые и израненные, полураздетые, без сапог и ремней, они еле держались на ногах и производили жалкое впечатление.

— Я же вам говорил, упрашивал вас, сдавайтесь, хуже будет! — криво усмехаясь, принялся с притворной серьезностью увещевать атаман мрачно глядевших на него исподлобья пленников. — Не послушались! В героев поиграть захотелось! Вот и наигрались! Хватит! Пора и честь знать! Тут, мужики, такое дело. Мы вообще-то других искали. Ошибочка вышла, не за тех вас приняли. Извиняйте! Хотя спиртик ваш и пушечки тоже кстати пришлись. Они нам еще пригодятся на будущее. А с вами-то, с дураками, что делать прикажете? За упрямство так надо бы вас наказать примерно, чтоб другим неповадно было. Но за храбрость вашу вас прощаю. Никто про батьку Чопика не скажет, что он трус. Сам герой и храбрец и в других геройство уважаю! Короче, ребята вы неплохие, мне такие нужны. У кого есть желание — милости прошу! Ну а остальные — катитесь, к чертовой матери, куда хотите — отпускаю на все четыре стороны — мне в вашей смерти корысти нет! Чего скажете?

Спиртармейцы ответили ему дружным молчанием.

— Да че с ними цацкаться?! — вспылил стоявший рядом с атаманом Санек. — К стенке, гадов, и вся недолга! А то еще в колодец вниз головой — тоже ништяк!

— Чопа, в натуре, дай я их приласкаю! — подошел откуда-то сзади шофер бензовоза Юрка Зайцев. — Тут делов-то на пять минут. Зато резонанс!

Батька окинул говорившего холодным взглядом: высокий, широкоплечий, с заросшим черной вьющейся бородой спокойным, словно неживым, лицом, с большими мозолистыми руками бывшего грузчика с оптового склада одного из столичных пригородов, он был похож на сказочного Соловья-разбойника или на спившегося былинного чудо-богатыря. Сходство это особенно усиливали расстегнутая до пупа красная сатиновая рубаха и блестевший в руке остро наточенный топор.

— Ну как, — переспросил Ермаков, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. — Чего решили?

— Да пошел ты! — он повернул голову в ту сторону, откуда резануло по уху грубым, обидным словом. На него в упор глядел молодой безусый парнишка в грязных кальсонах и рваной гимнастерке. Глаза его горели ненавистью. В уголках разбитых в кровь губ блуждала мрачная, презрительная ухмылка.

— Ах ты, гад! — заорал Санек и, подскочив к пленному, наотмашь ударил его по лицу рукояткой пистолета. — Ты кому, падла, сказал? А? Ты на кого, урод, хвост поднял?! И, повернувшись к батьке, спросил:

— Чопа, дай мне его, я ему пасть порву!

— Пошли вон! — зло бросил Чопик, махнув рукой. — Надоели.

Никто из пленных не сдвинулся с места; по-своему истолковавшие слова атамана Юрок с Саньком подступили вплотную к безоружным врагам, ничуть не скрывая своих намерений.

— Я сказал, пошли вон! — медленно повторил Чопик, повышая голос.

— Чтоб через десять минут духу вашего здесь не было.

Люди в шеренге осторожно зашевелились. С опаской поглядывая на сплотившихся вокруг бандитов, побрели прочь, спеша выйти из села на большую проселочную дорогу. Следом за ними, по-воровски оглядываясь на оставшегося возле церкви батьку, осторожно крадучись, засеменили пьяные повстанцы, предводительствуемые подозрительно спокойным и сосредоточенным Юркой Зайцевым.

— Чопа, пошли! Я тут хату уже присмотрел, — позвал атамана Санек, осторожно тронув его за плечо. — Домина — во! Поп живет. А у попа дочки!..

— Пошли, — согласился командир и не спеша, вразвалку, пошел в указанном заботливым порученцем направлении.

Нарядная попадья, выйдя на высокое крыльцо поповского дома, с натянутой улыбкой на круглом румяном лице уже поджидала дорогих гостей, готовая первой поприветствовать «господина атамана Ермакова — доблестного избавителя от пьяной краснопузой нечести».

Избавитель поправил подтяжки, кобуру с маузером, принял сурьезный вид. Нужно было соответствовать…

На рассвете отдохнувшая от ратных трудов мотобанда походным маршем покидала гостеприимное село. Справа от дороги, сразу за околицей, на краю старого кладбища бросились в глаза следы свежего побоища. Полтора десятка изрубленных, посеченных автоматными очередями, разутых и раздетых тел. Изуродованные лица, неестественно подогнутые руки и ноги… Промелькнуло знакомое безусое мальчишеское лицо с застывшей на запекшихся губах не то улыбкой, не то гримасой. И в обрамленных длинными густыми ресницами насмешливых неживых уже глазах безбрежная синева раскинувшегося над цветущей землей от края до края высокого безоблачного неба…

— Дебилы! — коротко резюмировал Чопик, оглядываясь на едущих сзади беззаботно улыбавшихся, горланивших пьяные похабные песни повстанцев, и, зло сплюнув по ветру, крепче вцепился в руль обеими руками, набирая предельную скорость.

***

На грязном, залитом липкой, вонючей брагой, заваленном немытой посудой и остатками вчерашнего обеда столе сытые, раскормленные мухи. На окне старенькие, выцветшие, прозрачные от ветхости, прожженные во многих местах ситцевые занавески с петухами. За окном, на дворе, возятся на пожелтевшей осенней траве выползшие из-под крыльца смешные лопоухие толстолапые щенки: грызут друг друга, валяют по земле, отбрыкивая задними лапами, делят с большими сердитыми воронами брошенные хозяйкой хлебные куски и мясные куриные косточки. Рядом сидящая в притулившейся возле поленницы переросшей крапиве облезлая черно-белая кошка с видом умудренного жизнью, безразличного ко всему суетному философа щурит осторожные, хитрые глазки, наблюдая за этой бестолковой возней. Дальше, за повалившимся хилым забором, на пустыре возле самого леса носятся наперегонки две большие разномастные лайки, хватают друг друга за ляжки, скачут боком, весело скаля крепкие желтые клыки, пугают привязанную к вбитому в землю обрезку стальной трубы козу…

Тоска на улице, тоска в избе. Осень…

Лежа на старом, продавленном диване, бледный, с перебинтованной головой Чопик лениво листает томик Эпиктета: «Жизнь полна случайностей, похожа на разливающуюся от дождя реку — бурна, полна тины, непереходима, бешена, шумна и скоропреходяща».

Точно. И при этом через десяток страниц: «Умен тот, кто не печалится о том, чего нет, а доволен настоящим». И еще: «Кто недоволен настоящим своим положением, недоволен тем, что дала ему судьба, тот не знает жизни, но кто мужественно выносит это, здраво смотрит на вещи — поистине умный человек». Да уж! Это утешает!

Рассеянно зевнув, он откладывает книжку в сторону и закрывает глаза. Читать не хочется. Голова занята другим. Де-прес-ня-як…

Байков из «Карбофоса» они нагнали в соседнем районе спустя две недели после ночного побоища в Жмуркине. Наскочили посреди бела дня, на дороге из Кальчина в Ждановку, опрокинули, потеснили, загнав в большую излучину протекавшей по соседству с песчаным карьером реки. Здесь на большом земляничном поле плодоовощного хозяйства «Пьяная ягода» выстроились к бою непримиримые враги. Десять чопиковских «Уралов» и «Минсков» при двух газиках и одном пустом бензовозе против шестнадцати байковских «харлеев» и пяти джипов-внедорожников.

Впереди у отморозков — сам Горбатый на любимой «тойоте» с установленным в кузове счетверенным максимом. Наглый, самоуверенный с худым прыщавым злым лицом, холодными и жестокими глазами, в грязной бандане с черепами, из-под которой выбиваются на лоб длинные завитки слипшихся, сальных волос, с худыми же, испещренными наколками руками, в кожаной жилетке без рукавов, он производил впечатление наркомана-самоучки со стажем.

Позади — готовые к драке пьяные вдрызг, обкуренные до состояния полного нестояния, обдолбанные паленым ширевом байкеры на своих железных конях. Бородатые, волосатые, в железных немецких касках, в черных банданах, просто с выкрашенными во все цвета радуги огромными хаерами на головах; в усеянных заклепками кожаных куртках, драных, вытертых на коленях джинсах и видавших виды казаках с пряжками.

Стояли минуту, ревели моторами, приценивались, выбирая себе противников. Наконец из задних рядов выехали вперед двое мотоциклистов, встали по обе стороны от горбатовского джипа с большими развевающимися на ветру знаменами. Одно — с огромной, во все полотнище, черной паучьей свастикой. На другом кроваво-красными аршинными буквами по черному фону надпись «Карбофос» и череп в немецкой каске со скрещенными шприцем и фаллоимитатором под ним.

— Знамя! — скомандовал батька возившемуся за его спиной со своим спартаковским флагом Каляну и, не дожидаясь, когда тот размотает до конца накрученную вокруг древка красную шелковую тряпицу, резким рывком бросил мотоцикл навстречу жаждущему драки противнику…

Звон мечей, рев движков, крики дерущихся, стоны раненых и умирающих — все смешалось в бешенном вихре кровавого моторизованного побоища. Предводительствуемые Чопиком мотобандиты начали теснить вдвое превосходивших их в живой силе и технике фашиков. В какой-то момент атаману показалось, что в сражении произошел перелом и близок уже момент, когда деморализованные байки, не выдержав дружного натиска его бойцов, обратятся в позорное бегство. Отчаянно матерясь и размахивая маузером, Ермаков бросился в самую гущу врагов, стремясь пробиться к застрявшему где-то в центре Горбатому. Он был уже в каком-то десятке метров от конкурента, уже ясно различал противные гнойные прыщи на его перекошенном страхом и ненавистью лице, когда неожиданно справа, из-за перелеска выскочили на предельной скорости два десятка мотоциклистов и с ходу ударили во фланг увлеченным боем с садомазохистами повстанцам. Ситуация мгновенно переменилась — торжествовавшие победу чопиковцы оказались в западне: слева — река, позади — широкий с обрывистыми краями овраг и наседающие с двух сторон враги. Паника мигом охватила повстанцев, ошеломленных внезапной атакой новой, неизвестной им банды и воспрявших духом байкеров.

Ломая ряды и бросая оружие, чопиковцы кинулись врассыпную, ища спасения в бегстве. Многие разбились, свалившись в овраг на своих мотоциклах, многие утонули, пытаясь вплавь перебраться через реку: упившиеся самогоном, обкуренные до невменяемости, они не могли преодолеть расстояние в десять с небольшим метров, отделявшее их от противоположного берега.

Только небольшой группе на четырех мотоциклах удалось с боем пробиться из окружения. Быстро разобравшийся в обстановке Чопик направил свою посеченную пулями и осколками машину против пришедших на помощь карбофосовцам бандюков. Его тут же окружили, намереваясь живьем взять в плен. Какой-то здоровенный детина наскочил на него сбоку и попытался стащить с седла, схватив рукой за подтяжки. Батька с удивлением узнал в напавшем на него злодее атамана банды фермеров-маководов Семена Коноплева по кличке Сеня Пых. С ним у мотобандитов был заключен договор о вооруженном нейтралитете, и его появление здесь неприятно поразило не ожидавшего такого подвоха батьку. Не раздумывая Чопик в упор выстрелил в гадливую, покрытую редкой рыжей растительностью Сенькину морду и ударил по газам. Обливаясь кровью, тот свалился под колеса своего реактивного командирского мотокультиватора. Остальные фермеры в ужасе расступились по сторонам, уступая дорогу страшному в своем неистовстве, забрызганному Сенькиными мозгами, с выпученными на лоб, бешено сверкавшими глазами и дико оскаленным перекошенным в яростном крике ртом атаману.

Выехав с поля, батька без остановки погнал мотоцикл по дороге, стараясь оторваться от погони. Пятьдесят километров гнались за ними посланные Горбатым отморозки. Чудом уцелевший от расправы Ермаков с остатками своей братвы укрылся в сарае у знакомого, работавшего под его крышей самогонщика. Весть о разгроме грозного атамана с быстротой молнии разлетелась по району, и все опущенные им когда-то конкуренты рыскали по дорогам и деревням, стараясь отыскать ненавистного чужака и расправиться с ним. Нужно было переждать, отлежаться, залечить раны, выйти из запоя. Десять дней товарищи сидели на одном месте, с надеждой ожидая появления кого-нибудь из своих уцелевших в последнем бою хлопцев. Днем отлеживались на сеновале; на ночь переходили в устроенный по соседству в дровяном сарае подпольный цех по разливу левой водки. Почуявший слабость попавшего в беду атамана, старик-самогонщик заставлял потерявших былой гонор мотобандитов отрабатывать кормежку и проживание.

Краденный на железке спирт разбавляли нечистой колодезной водой и разливали в привезенные с соседней свалки пустые водочные бутылки, которые наглый старик даже не удосуживался помыть, не говоря уже о том, чтобы наклеивать на них новые одинаковые этикетки! Винтовые крышки закатывали при помощи обыкновенной столовой ложки. Утром грузили очередную партию левака в пригнанную из райцентра хозяйским зятьком фуру и отправляли на реализацию. Работа была несложная, но для привыкшего командовать, казнить и миловать, гордого своей доблестью атамана — унизительная. Терпели это издевательство только в целях конспирации и втайне думали о мести. А между тем дни шли за днями, и все оставалось по-прежнему. Никто из братков не появлялся на известной многим конспиративной квартире. Мрачные мысли овладевали приунывшим, пустившимся в беспробудное пьянство Чопиком.

Казалось, безвозвратно ушли в прошлое веселые, беззаботные деньки. Не стало его любимого детища мотобанды № 8. Нет больше рядом верных, проверенных в деле боевых товарищей: погиб, свалившись в овраг, пьяный в умат Юра Зайцев, убит до последнего отстреливавшийся из рогатки доблестный Михалыч, умер за рулем своего бензовоза вечно веселый от передоза питерский наркоша, бич и фармакоман Сеня-баянист.

Гордый титул атамана — пустой звук, и никакой надежды на то, что удастся когда-нибудь отомстить Горбатому и его подручным. И ведь как ловко развел, зараза! Почуял, что ветер переменился, нашел слабое звено в цепи логических чопиковских построений. Договорился с фермерами о совместных действиях и заманил в ловушку. Старый, опытный наркоман! Недаром столько лет держал половину Курска под своей крышей и трижды уходил от суда за недоказанностью обвинений в торговле наркотой!

Какая уж тут месть, когда не знаешь, как свою-то шкуру спасти! Враги, кругом враги! Никому нельзя доверять!..

— Чопа, о чем гоняешь? — хитрый, насмешливый голос вывел Чопика из задумчивости. Открыв глаза, он взглянул на присевшего за стол Санька. Весело улыбаясь, тот разлил по стаканам самогон из большой стеклянной бутыли: — Давай-ка для поднятия тонуса! Дернем! Первачок высший сорт — слов нет! С хозяйским бурдомоем не сравнить! Попробуй — сразу всю хандру как рукой снимет!

Оторвав голову от подушки, Ермаков сел на диване, поднял наполненный ординарцем стакан.

«Нет, не только враги кругом! Остались еще верные, надежные друзья! — подумал он, разом вливая в себя внушительную порцию первача. — Вон хотя бы Санек. Если бы не он — лежать бы теперь атаману где-нибудь в придорожной канаве, кормить своими тухлыми потрохами голодных бездомных собак». Когда бежали от байкеров, шальная пуля чиркнула Ермакова по голове, сбросила на землю, выбив из седла. Ехавшие сзади братки не останавливаясь промчались мимо перевернутого командирского «Урала». Очнувшись после падения, Калян метнулся к обочине — спасать улетевшее в кювет боевое знамя мотобанды. Рядом с раненым батькой оказался нерастерявшийся верный Санек. Он в одиночку перевернул тяжеленный мотоцикл, поставив его на колеса, и усадил истекавшего кровью, контуженного, совершенно беспомощного командира в коляску. Завел с толчка и, дождавшись вернувшегося с флагом Каляна, рванул с места в карьер.

Позднее он попросил ординарца повторить трюк с переворачиванием мотоцикла. Маленький, тщедушный Санек не смог даже приподнять трехсоткилограммовую трехколесную тяжесть! Верно говорят, что страх придает силы. Еще вернее сказано у Эпиктета: «Друг познается в беде…» Русские говорят: «Долг платежом красен!» Ведь и он помог когда-то попавшему в переплет Саньку выпутаться из опасного, грозившего ему серьезными неприятностями положения. Познакомились они месяца три назад, когда только что начавший входить в силу батька отдыхал со своим воинством в деревне Парашкино, обильными возлияниями и необузданным кутежом отмечая славную победу над одним из местных, оказавшимся чересчур несговорчивым и таким же неудачливым горе-атаманов.

Посреди ночи привели к нему бродягу, пойманного на краже из бандитского общака большого куска копченого сала и полбутылки водки. Грязный, оборванный, невысокого роста сутулый и кривоногий, с бледно-серым, землистым, покрытым мелкой красной сыпью лицом и маленькими, беспокойно бегающими глазками субъект показался Чопику подозрительным и не внушающим доверия. Притащившие его братки требовали немедленной расправы над попавшимся с поличным воришкой. Но занятый картами атаман шутки ради предложил бедолаге сыграть с ним в очко на интерес: выиграет — получит вместе со свободой вожделенные сало и водку, проиграет — будет жрать это сало до посинения, пока не околеет.

Пленник охотно согласился и быстро, без особого труда обыграл и самого атамана, и пришедшего ему на выручку считавшегося лучшим картежником в отряде Михалыча. В них заговорила профессиональная гордость, и, вместо того чтобы отпустить с миром ночного визитера, они под угрозой экзекуции потребовали продолжения банкета. Тот не заставил себя уговаривать, и вскоре Ермаков и его начштаба оказались, ко всеобщему удивлению, раздетыми до трусов, без рубля в кармане и с огромными суммами денег, одолженных у братвы под запись.

Всю ночь до самого рассвета удачливый катала дурил батьку и всех желающих в очко, козла, в покер и в подкидного, травил похабные анекдоты, сыпал без передыху веселыми лагерными прибаутками и глушил стаканами дармовой эксовский самогон. Выяснилось между прочим, что знатного картежника зовут Санек, что родом он из соседнего с Вологдой Сыктывкара, а в карты научился играть, сидя в одной из таежных, так называемых диких зон под Вельском.

Родители его были хроническими алкашами. Сам он баловался пивасиком с двенадцати лет и в свои двадцать пять имел огромный опыт спиртопотребления, помноженный на две безрезультатные кодировки и курс лечебного иглоукалывания в стационаре Сосногорского наркодиспансера. Из школы его выгнали, не дав закончить шестой класс — у учительницы химии, взорванной им в лаборантской собственного химического кабинета, развились на нервной почве эпилептические припадки. Чтобы не нарушать общеобразовательного процесса, директору пришлось спешно избавиться от доставшего всех и вся нерадивого ученика. Санька не сильно огорчила эта маленькая неприятность, и, не имея ни малейшего желания учиться дальше, он озаботился приобретением профессии, способной обеспечить ему постоянный достойный доход. Потренировавшись немного, он стал большим специалистом по части тайного ненасильственного отъема личного имущества граждан и несмотря на юный возраст приобрел определенный авторитет у местной воровской братии и малолетней шпаны.

Санек был вором от Бога. Страсть к воровству и мелкому вредительству была у него врожденной. Порой она принимала болезненные формы, со всеми признаками клептомании. Он воровал все, всегда и всюду. Воровал сумочки в трамваях, воровал запчасти из гаражей и сараев, раздевал оставленные без присмотра машины. Шмоная спящих в кустах пьяниц, не брезговал ни пачкой «Бредомора», ни железной мелочью, ни вонючими носками. Мог, уходя из гостей, унести с собой старенький, разбитый плеер, рваные, поношенные ботинки без шнурков, даже присмотренные между делом в холодильнике полпачки маргарина или начатую бутылку растительного масла.

Все украденное пропивал с коллегами по ремеслу и проститутками и снова шел на дело — старый был фетишист!

Но удача не всегда улыбалась ему. Два раза подряд он получал условный срок по 158-й статье. В восемнадцать лет он впервые очутился в тюрьме, откуда вышел через полтора года, полный решимости никогда больше не попадать в цепкие объятия доблестных правоохранительных органов. Он женился, устроился подсобным рабочим на стройку, купил себе новый спортивный костюм, золотую цепочку, большую золотую печатку с мастями и снова принялся пить взапуски.

Вскоре жена ушла от него. Санька выгнали с работы за драку с прорабом, пытавшимся отправить его «конем» в соседний винно-водочный магазин. В довершение ко всему он сломал ногу, вывалившись по пьяни из окна собственной квартиры, расположенной на седьмом этаже девятиэтажного дома. Выпитая в невероятном количестве водка заглушила боль от падения, и привезенный в больницу на скорой уркаган как ни в чем не бывало потребовал у осматривавшего его дежурного врача водки, курева и девочек. После этого он восемь месяцев ходил со штырями в левой ноге, передвигаясь по дому и по улице только на костылях и… продолжая воровать.

Прошлой осенью, когда в столице бурлили революционные страсти и по всей стране то тут, то там вспыхивали первые стычки восставшего против сухого закона народа с войсками и полицией, совершенно равнодушный к политике Санек попался на краже старинного, советского еще производства, пылесоса из расположенного напротив его дома детского садика «Букашка».

С учетом предыдущих трех судимостей прокурор затребовал для подсудимого наказания в виде шести с половиной лет лишения свободы. Уставший возиться с неуловимым клептоманом, судья пошел еще дальше и постановил заключить его под стражу до вынесения окончательного приговора. В сизо, в камере, незнакомый ему пахан, из новых, спросил присевшего на свои нары воришку: — Ты хто?

Санек объяснил.

— За что сидишь? — поинтересовался пахан.

— За пылесос, — честно признался тот.

— Пыле… что? — удивленно переспросил авторитет. — Сос?..

И, криво усмехнувшись, похлопал бедолагу по плечу:

— Тебя как, с мылом или без? А может, ты сметанку предпочитаешь?..

В тот же день, после обеда Саня записался добровольцем в армию: в это время как раз шли ожесточенные бои с наступавшей на столицу Спиртолитической красной гвардией. Федераты несли большие потери и нуждались в постоянных свежих пополнениях. Благополучно избежав неприятной экзекуции, хитрец при первом удобном случае покинул отправленную на фронт часть, чтобы после многомесячных скитаний попасться на мелкой заурядной краже и очутиться за одним столом с известным ему заочно по слухам и газетным публикациям батькой Чопиком.

Пообщавшись с каталой всего несколько часов, проигравшийся в пух и прах атаман составил о своем новом знакомом самое лестное мнение и предложил ему остаться в отряде.

Санек остался. Вскоре он зарекомендовал себя как храбрый, преданный общему делу боец и вошел в полное доверие к командиру, став его ординарцем и кем-то вроде личного телохранителя. Пришло время, и атаман получил возможность убедиться в том, что не зря приблизил к себе этого наглого, пронырливого, бойкого и беспринципного паренька.

Так думал Чопик, поглощая подливаемый ему в стакан порцию за порцией крепчайший парашкинский самогон.

Занятый своими невеселыми размышлениями, он не заметил, как на пороге появился едва державшийся на ногах пьяный в мясо Калян.

— У, блин! — выдал он, встав в дверях и придерживаясь руками за косяк, чтобы не рухнуть на пол. — У-у-у! Йо-о-о! Братва! В натуре, че у этого старого козла за бумага в сортире, я не знаю?! Где он ее и берет-то, мать его так-растак!

— А че? — хитро прищурившись, спросил Санек, вперив в пускавшего пьяные пузырьи корефана холодный немигающий взгляд.

— Да, блин, говно! — не скрывая своих эмоций, ответил водила, икая. — Такая дрянь, что ваще! Невозможно ею пользоваться — хоть газетками подтирайся — рвется, и все!

— Да ты просто подтираться не умеешь, — подколол его Санек, — поди на курсы запишись!

Порядком поддавший Ермаков, не сдержавшись, прыснул со смеху.

— Вам-то смешно, — обиженно буркнул Калян, проходя в комнату и тяжело опускаясь на диван рядом с атаманом, — а я, в натуре, все руки в говне измазал!

— А может, у тебя, Калян, руки не из того места растут? — не отставал от него развеселившийся адъютант. — Сходи-ка, брат, проверься к проктологу! А то ведь это такое дело, смотри! Запустишь — потом намучаешься с ним!

Схватившись за живот, батька забился в конвульсиях, громко, безудержно хохоча.

— Да ну вас! — махнул рукой Калян. — Спирту лучше налейте!

— Для чего тебе? — спросил Чопик, утирая ладонью выступившие на глазах слезы.

— После туалета для дезинфекции, — не подумав, ляпнул Калян, поднимая налитый Саньком стакан.

— Так это ж вовнутрь! — притворно удивился Санек. — А зачем тебе, брателло, вовнутрь, если ты, говоришь, руки испачкал? Или ты там случаем чего-нибудь не того накушался? А? Ну-ка колись давай!

Мощный взрыв хохота потряс комнату.

— Ладно зубы-то скалить! — буркнул водила и, опрокинув в себя содержимое стопаря, развернул на коленях принесенную из туалета мятую, залитую жиром газету.

— Послушайте, чаво в газетах пишут. Ща в толчке откопал. Июльский номер — свежий почти. Ага, вот тут… Отыскав заинтересовавшее его место, он прочитал заплетающимся языком: «В поселке Хералы, Республики Наркостан на свет появился необычный барашек. На шерсти у него имеются белые пятна, очень напоминающие буквы “Алеф” и “Лом”, а с другого бока — “Мим”, с которых начинаются имена Бабаха и его пророка Блендумеда. Местные жители считают барашка ниспосланным с небес знамением и воздают ему всевозможные почести. Весть о рождении священного животного быстро разнеслась по соседним районам, и сейчас тысячи людей съезжаются в поселок, чтобы своими глазами взглянуть на явленное миру чудо. Хозяева барашка охотно принимают у себя многочисленных паломников, взимая за показ небольшую, чисто символическую плату, необходимую для поддержания животного в хорошем состоянии. Бедная крестьянская семья за короткое время поправила свое материальное положение и вынашивает планы организации спецтура по Наркостану с целью демонстрации барашка в городах и селах республики. Эту идею поддержало местное духовенство, считающее чудесного барашка предвестником скорого конца света. Религиозная община выделит средства на покупку необходимого для перевозки барашка специального бараномобиля».

— Вот так вот! — серьезно сказал Калян, закончив читать. — Тут конец света на носу, а вы больному товарищу спирта жалеете! Стыдно!

Чопик только хмыкнул досадливо. В Бога он не верил и ко всем разговорам о различных чудесах, загробной жизни и о конце света относился скептически. Отец его, обрусевший татарин, был ярым исламистом. Мать — простая русская женщина, как и все простые русские женщины, истово верила в триединого православного Бога. На этой почве дома постоянно возникали ожесточенные столкновения. Каждый из родителей пытался доказать другому, что его, и только его, Бог является истинным и единственно правильным, а все остальные боги — неправильные, и их нужно запретить.

До поры до времени будущий атаман молча терпел эти религиозные разборки, но в конце концов, устав от постоянных скандалов, прямо, без обиняков заявил родителям, что Бога нет и если они не прекратят свои схоластические споры, то он устроит им такой конец света, что никакой Бог ни тому, ни другому не поможет. Подтверждением серьезности его намерений стала полученная полезшим в драку отцом мощная оплеуха. С этих пор присмиревшие родичи предпочитали выяснять свои религиозные пристрастия в отсутствие сына.

— Фигня это все, — лениво зевнул Санек, закусывая спирт зеленым маринованным помидором, — бред сумасшедшего!

— И ничего не бред! — живо возразил Калян, аккуратно складывая газету и пряча ее в карман надетого на голое тело пиджака. — Раз в газете пишут, что будет конец света, значит, будет!

На улице, где-то совсем рядом громыхнули один за другим два мощных взрыва; взвизгнув, посыпались со звоном лопнувшие стекла в окнах соседних домов; треснули короткие автоматные очереди.

— Ну вот, накаркал, черт! — зло выругался батька, вскакивая с дивана. — За мной, быстро!

Схватив валявшийся под столом автомат, он выскочил во двор. Следом ломанулись Калян и не забывший впопыхах прихватить ополовиненную им бутыль самогона Санек. Одним махом перескочили через покосившийся забор и очутились на улице. Всюду шла беспорядочная стрельба. Слышны были резкие хлопки ручных гранат; крупнокалиберный ПКВТ зло и властно вплетал свой баритон в пеструю разноголосицу скоротечного уличного боя.

Мимо бежали полураздетые испуганные братки, на ходу паля без разбору во все стороны. Спотыкались, поднимались, снова бежали без оглядки, путаясь в штанинах и рукавах, теряя по пути ремни, ботинки, подсумки с патронами и презервативами.

«А у нас разложение!..» — с досадой подумал Ермаков, глядя на жалкие, растрепанные остатки бегущей мотобанды. И, схватив за шкирку одного из пролетавших мимо повстанцев, спросил властно: — Стой! Куда?! Что за нафиг?!

— Атас! — истерически заорал перепуганный браток и, вырвавшись из цепких объятий атамана, бросился наутек, спеша к спасительной опушке леса. — Красные! Беги, батька! Беги, убьют!

Оставив улепетывавших со всех ног паникеров, командир метнулся назад во двор. Прыгнул за руль выкаченного Саньком и Каляном мотоцикла и на предельной скорости погнал в верхний южный конец села. Туда, откуда доносились звуки затихающей перестрелки. Здесь уже полыхали несколько подожженных домов; со стороны заброшенных коровников медленно въезжал на окраину БТР, поливая направо и налево из тяжелого пулемета. За ним быстрыми, короткими перебежками двигалась густая красноармейская цепь, охватывая село полукругом.

Чопик резко притормозил; развернув накренившуюся на повороте машину, рванул назад.

На северной окраине их обстрелял загородивший проезд второй бронетранспортер. Свернули вправо, не разбирая дороги, полетели вниз с раскинувшегося далеко, до самого леса, крутого заросшего клевером и увядшими ромашками косогора.

Откуда-то сбоку выскочили несколько поддатых спиртармейцев; Чопик не слышал, что они кричали, но видел их раскрытые, кричащие рты. Вслед убегающим полетели гранаты, зачастили калаши. Батька не удержал равновесия на скользком от дождя ухабистом склоне, и споткнувшийся о кочку мотоцикл кубарем покатился под откос.

Очнувшись, он попытался встать на ноги, но, почувствовав резкое головокружение, присел на корточки и огляделся вокруг. В ушах стоял стальной звон, голова мелко тряслась, левая рука бессильно повисла вдоль тела, и кисть налилась свинцовой тяжестью, противная тошнота комом подкатила к горлу. Рядом, прислонившись к колесу перевернутого вверх дном искалеченного до неузнаваемости «Урала», сидел Калян и, прижав к лицу скомканное в ладони красное полотенце, пытался остановить хлеставшую из разбитого носа кровь. Чуть в стороне, растянувшись во весь свой скромный рост, лежал на спине Санек и, сжимая в объятиях необъятную бутыль с самогонкой, радостно-возбужденно кричал что-то смотревшему на него командиру. Из-за звона в ушах атаман не мог расслышать слов, но по губам разобрал совершенно ясно и отчетливо:

— Братцы! Цела! Не, Чопа, в натуре, ты погляди! Ведь цела! — восторженно глядя на зажатую в его руках стеклянную емкость с колыхавшейся в ней драгоценной живительной жидкостью, орал ошалевший ординарец.

Ермаков поднял глаза: сверху с косогора к дымящемуся мотоциклу бежали вооруженные люди, на ходу передергивая затворы своих автоматов и прицеливаясь в лежащих под горой беглецов. Пересилив боль, он поднялся с земли и с ловкостью потревоженного гончими зайца метнулся в ближайшие кусты. Подстегнутые приближающейся опасностью подручные ринулись следом за ним. Ломая ветки, спотыкаясь о пни и коряги, натыкаясь на торчащие со всех сторон сухие толстые сучья, атаман и его верные товарищи, не оглядываясь и не разбирая дороги, продирались напролом, через обступившие их заросли, пока не оказались в глухой чащобе. Потные и запыхавшиеся, они остановились посреди небольшой, окруженной осинами и соснами поляне и без сил рухнули на траву. Затаились, с трудом сдерживая тяжелое дыхание и настороженно прислушиваясь к неясным шорохам вечернего осеннего леса. Погоня, если она и была, отстала. Ни ветерка, ни крика запоздавшей с отлетом птицы… Отдышавшись, друзья освежились остатками спасенного Саньком самогона и быстро зашагали по узкой извилистой тропинке в сторону, противоположную той, откуда только что прибежали, ориентируясь по доносившимся от расположенной неподалеку железной дороги усталым гудкам маневровых локомотивов.

***

«Свобода — благо, неволя — зло…

Выбор любой зависит от нас…

Дух господствует над плотью и над тем, что принадлежит телу и не имеет свободной воли. Человек со свободной волей не может быть назван рабом! Мудрец Диоген говорил: “Только тот истинно свободен, кто всегда готов умереть”. Он писал персидскому царю: “Ты не можешь сделать истинно свободных людей рабами, как не можешь поработить рыбу. Если ты и возьмешь их в плен, они не будут рабствовать тебе. А если они умрут в плену у тебя, то какая тебе прибыль от того, что ты забрал их в плен?”»

Как все просто и сложно одновременно! И как мало изменился мир за тысячи лет. Будто бы не хромой нищий стоик говорит с ним сквозь толщу прошедших столетий, а сам он читает отпечатанные на бумаге собственные мысли. «Если хочешь быть свободным, сам добудь себе свободу!» Две тысячи лет прошло, а свободы как не было, так и нет! И лозунг актуален, как никогда!

Ермаков отложил в сторону книжку и взглянул в окно: серое, унылое небо, серые промокшие голые поля; черная тонкая полоска леса на горизонте и мутные частые капли дождя на грязном стекле. Мерно урчит мотор старого, расхлябанного пазика, тихо позвякивают тарой составленные в конце салона ящики с водкой; похрапывает пристроившийся рядом на жестком, обтянутом рваным коленкором сиденье Санек; катаются по полу пустые бутылки, жалобно постанывают, сталкиваясь друг с другом, с шуршанием разбегаются по сторонам.

Дорога, конечно, не подарок. Дожди идут вторую неделю без остановки. Хорошо, что не пешком, а на колесах! На своих! Да и какая-никакая крыша над головой! Топали бы сейчас пешком под проливным дождем, сырые, голодные, а так вон даже и поспать можно! Батька с завистью взглянул на мирно спящего напротив ординарца.

Вот прохиндей! Ничем его не проймешь! Удачу свою профукали; фигней маемся; по уши в дерьме сидим, а ему и горя нет! Спит себе и в ус не дует! Поди-ка, не помнит уже, как из Парашкина от красных драпал. И думать забыл! А как бежал! Как бежал!.. Да… Хорошо бежал, красиво! Слава богу, хоть ноги унесли! А братва вся там полегла, никто не ушел: всех переловили и вшили торпеды, безжалостно лишив единственной радости в жизни. Видно, сильно достали бандюки красных, если, не скупясь, выделили для борьбы с распоясавшимися в тылу повстанцами целый экспедиционный карательный корпус в составе двух маршевых рот с приданной им артиллерией и бронетехникой!

Разгром спиртотряда 13-й бичдивизии в Жмуркине был, несомненно, последней каплей, переполнившей чашу терпения красных: они перешли к решительным действиям. И первой жертвой их возросшей активности стал Чопик с остатками его мотобанды. Правда, за ним последовали и другие менее авторитетные батьки районного масштаба, байкеры из «Карбофоса» и даже фермеры-маководы. Пострадали все, но это мало утешало. Нужно было думать о том, что делать дальше. Оставаться в наводненном карателями районе без ничего, в окружении враждебно настроенных, не простивших гордому атаману старых обид фермеров, спиртспекулянтов и байкеров было не только бессмысленно, но и небезопасно. Кончался сентябрь, по ночам уже подмораживало. Ночевать в лесу становилось невозможно, а по деревням всюду стояли каратели: ни поесть, ни поспать, ни выпить по-человечески.

Посовещавшись, решили пробираться в Курск. Там, по слухам, набирал бойцов в свои отряды знаменитый анархист Питиев — председатель ЦК Конфедерации анархистов-спиртпофигистов Центрального Нечерноземья. Выбрались из леса, нашли в старой, разрушенной МТС брошенный допотопный ярко-оранжевого цвета пазик без колес, с битыми стеклами, починили за две ночи: заделали окна кусками фанеры; Калян перебрал мотор. Колеса сняли в соседней деревне с оставленного у дома грузовика. Там же разжились бензином, экспроприировали в местном сельпо десять ящиков водки, всевозможную жрачку и поехали! За две ночи сделали почти сто километров. И вот он, долгожданный Курск — маячит на горизонте унылыми коробками панельных высоток окраинных спальных райнов. Что-то ждет еще впереди!

Вздохнув, Чопик снова уставился в залитое дождем окно, за которым мелькали пробегавшие мимо черные от дождя смоленые телеграфные столбы. Все-таки классный водила Калян! По такой дороге на такой скорости, без амортизаторов, и только потряхивает чуть-чуть! Да, Калян — мужик конкретный. Набожный больно, но дело свое знает! Как-никак, с семнадцати лет за баранкой. А теперь сколько ему? Сорок один? Сорок два? Какая, в общем-то, разница! Старый калдырь. Они с ним знакомы еще со спиртотряда: вместе реквизировали спирт на затерянных в тайге лесных делянках, отбиваясь от озверевших с перепоя лесорубов, вместе кутили в питерских притонах и ресторанах. У Каляна та же история, что и у всех. Работал шофером в Спецавтохозяйстве, спился на халтурах — откачивал владельцам частных домов дерьмо из туалетов на своей «бочке». Остался без работы — разбил по пьяни свой старенький газик и две дорогие иномарки в придачу. Получил два года условки. Жена не стала глядеть на его пьяные кутежи и, отсудив ребенка, выгнала отставного супруга из квартиры. Скитаясь по подвалам, он бичевал, воровал по мелочам, разгружал на базаре фуры с овощами и фруктами, месяцами не мылся, не брился, не менял белья, не спал с избегавшими его женщинами; и пил, пил, пил без просыху.

Однажды только блеснул, казалось, ему лучик надежды. Увидел на улице объявление о наборе актеров в массовку на съемки музыкально-приключенческого фильма «Дважды рожденный». Пришел на студию, снялся в пробах и, к собственному огромному удивлению, получил главную роль.

По сценарию героя, которого играл Калян, в самом начале фильма забивали арматурой и обрезками стальных труб на каком-то заброшенном сталелитейном заводе, после чего он воскресал, чтобы отомстить своим обидчикам. Бедолагу били восемь качков-изуверов из массовки. Били по голове, по почкам, по лицу, по печени. Били долго, смачно, жестоко. Били профессионально, технично. Высокохудожественно. Но режиссер, считавший себя последователем Станиславского и работавший «по Станиславскому», все время прерывал съемки криками: «Не верю! Не верю! Ну что вы в самом деле! Это же неубедительно!»

И заставлял снимать по новой. После десятого дубля незадачливый артист понял, что не сможет в нужный момент воскреснуть, и, плюнув на все кино, ушел, то есть уполз со съемочной площадки, волоча перебитые ноги и выплевывая вместе с кровью выбитые качками зубы. Снова бичевал. Попрошайничал, выдавая себя за ветерана войны в Афганистане, демонстрируя всем желающим старый рубец от аппендицита, оставшуюся на память от съемок в кино испещренную шрамами голову и сломанный кастетом, свернутый набок пухлый мясистый нос.

Зимой прошлого года Калян по направлению городского центра занятости попал на спиртзаготовки, где и познакомился с будущим атаманом. Он же принес с собой добытый где-то по случаю флаг спортивного общества «Спартак». Ермаков, помнится, предложил тогда сшить из почти нового красного полотнища две пары семейных трусов, но Калян запротестовал.

— Давай лучше мы из него знамя для нашего отряда сделаем! — сказал он, серьезно глядя на приценивавшегося к флагу с большими портновскими ножницами Чопика. — Вон и эмблема уже готова — ничего и придумывать не надо! «С» — значит Спартак. Он реальный был мужик — за свободу боролся, за счастье народу! «С» — это и свобода, и счастье, и свет и спирт, и социализм, и слава, и сало — и все, что хочешь, в одной букве! Круто ведь!

— Круто, — согласился Чопик и с тех пор нигде не расставался ни со знаменем, ни со своим доблестным знаменосцем.

— Чопа! Заправиться надо! Горючки ноль! — окликнул водила задумавшегося атамана. — Свернем?

— Давай сворачивай, — разрешил батька, — тока немного — бабла негусто!

По-стариковски кряхтя и чихая, пазик въехал на окраину пробуждающегося ото сна губернского города и остановился возле первой попавшейся на пути автозаправки. Калян вылез из кабины и с зажатым в кулаке полтинником направился к окошку оператора. Санек даже не проснулся.

Чопик вышел из автобуса с папиросой в зубах и направился к одной из колонок. Возле колонки прямо на голой земле сидел попрошайка с плакатом. На прикрепленном к тонкой еловой реечке куске ватмана мелким неуклюжим почерком было выведено:

Подайте инвалиду войны.

Срочна нужна опирация

На голову в Москве.

Цена восемсод доларов.

В ногах у одетого в армейскую шинель и стоптанные демисезонные ботинки нищего лежал снятый с коротко стриженной, под ежик, головы остроконечный войлочный шлем с большой синей звездой, приспособленный под емкость для сбора предполагаемой милостыни. Шлем был пуст.

— Че, в натуре, инвалид? — спросил Ермаков сочувственно.

— Правда, — тихо буркнул тот, поднимая на сердобольного незнакомца маленькие с опухшими веками глазки, — подайте Христа ради!

— Ну, и чего болит? — поинтересовался атаман, с недоверием разглядывая нищего — совсем молодого, безусого еще паренька; с одутловатым, ненормальной полноты лицом, такими же пухлыми маленькими ручками и непропорционально большим туловищем. — Голова, что ли?

— Голова! — утвердительно кивнул паренек и, молитвенно глядя прохожему прямо в глаза, добавил жалостливо: — Подайте, дяденька! Пожалуйста!

— Да что ты все заладил «подайте да подайте!» — отрезал Чопик нервно и сунул парню дымящийся хапчик: — На, кури!

— Спасибо, дяденька! — сказал тот, принимая грязными руками драгоценный окурок. — А подайте, а?!

— Че такое тут у вас? — поинтересовался закончивший с заправкой Калян, подходя к занятому разговором атаману. И, прочитав надпись на плакате, рассмеялся весело и беззаботно, махнув рукой: — Пойдем, Чопа! Не слушай, чего он тебе тут втирает! Я с таким сам сидел! Лажа это все. Пусть лохов лечит. Пошли!

— Погодь! — отмахнулся от него командир и, обращаясь к пареньку, спросил серьезно: — Тя звать-то как, инвалид?

— Жирабас. — просто ответил тот.

— Как-как? Эт че, кличка, что ли? Ты мне скажи, как тебя зовут, чудо в перьях!

— Жирабас! — подтвердил попрошайка, жадно посасывая обжигающий пальцы окурок. — Ну, еще, бывает, Жириком зовут, когда настроение хорошее.

— Чопа, ну давай поехали уже! — крикнул, высовываясь в окно, сидящий за рулем водитель.

Повернувшись спиной к попрошайке, Чопик не спеша пошел к автобусу. Не доходя до предупредительно открытой Каляном дверцы, остановился и, подумав немного, спросил у примолкшего вдруг бедолаги: — Слышь, ты, как тебя там? Жрать хочешь?

— Угу! — буркнул тот, блеснув ожившими внезапно глазами.

— Залезай! — скомандовал Ермаков, указав ему рукой на дверь.

Паренек встрепенулся всем телом, схватил в охапку свой шлем и, с неожиданной для такого увальня ловкостью вскочив на ноги, бегом кинулся к взревевшему всеми своими лошадиными силами пазику…

— Ты сам откуда? — спросил Чопик нового попутчика, подавая ему раскрытую банку тушенки. — Извини, брат, ложек нет! Вот штык-нож, если хочешь!

— Спасибо, я так! — ответил Жирик, запуская в банку грязную, с ломаными ногтями пятерню и вытаскивая большой жирный кусок говядины.

— С Воркуты я. Знаете, за полярным кругом город такой. Шахтеры еще там…

— Знаю, — кивнул батька, открывая бутылку водки и отхлебывая из горла, — родители есть?

— Не-а! — отрицательно мотнул головой попрошайка, с жадностью голодного людоеда пожирая содержимое банки. — Детдомовский я. Школа-интернат для детей с зэпээр.

— Сирота, значит? — повторил Чопик и протянул Жирабасу открытую поллитровку. — А лет тебе скока?

— Восемнадцать, — буркнул голодай, залпом выпивая из горла оставшиеся полбутылки, — ох и до чего же у вас, дяденька, тушенка вкусная!..

— Ешь-ешь! — подбодрил собеседник, доставая из стоящей на полу коробки новую пятисотграммовую банку. — И не называй меня дяденькой. Какой я тебе, к лешему, дяденька? Я, брат, атаман повстанческого отряда батька Чопик. Слышал о таком? Нет?.. Этот, — он кивнул на проснувшегося Санька, — Саня, мой адъютант. А тот, который за рулем, — Калян. Мы, брат, борцы за пьяное народное счастье и свободу спиртопотребления. Короче, за пьяный беспредел! Воюем со всякой контрреволюционной сволочью, бьем где кого придется, белых, красных, черных, зеленых… Всех, в общем! Круто?

— Круто! — согласился Жирик, давясь халявной тушенкой. — Я тоже тут повоевал маленько — не понравилось мне! Начальство — звери — водку хлещут, матом орут, дерутся. Как в атаку идти — нас первых вперед, а как жрать — пошли к черту! Сами ищите!.. Сволочи!..

— А ты это на каком фронте воевал? — живо заинтересовался сердобольный хозяин автобуса. — Валяй!

— На Подмосховном антиалкогольном!

— И не понравилось, говоришь?

— He-а, не понравилось!

— Ну это, брат, неудивительно! — ехидно скривился Чопик. — Чего еще от буржуев ждать! А как в армию попал?

— По нибилизации, — поведал обжора выскребая руками быстро опустевшую жестянку, — пришли в интернат, скока лет, говорят? Собирайся, димакратию зачищать! Ну я и пошел.

— A-а! — сочувственно протянул Ермаков. — А мы вот сейчас в анархисты податься хотим. Чтоб против контры за свободное самоопьянение всех народов! Хочешь с нами?

— Хочу! — живо отозвался попрошайка, отправляя тщательно вылизанную банку в форточку. — Можно еще тушенки, дяденька?

Калян уже выруливал на площадь перед большим в стиле сталинского монументализма зданием с парадным крыльцом, с высокими колоннами, поддерживающими массивный фронтон, украшенный помпезным лепным декором и огромным кумачовым транспарантом «Анархия — мать порядка! Мать вашу!».

— Пошли! — скомандовал Чопик и первым поднялся по ступенькам на заваленное мусором, залитое мочой и помоями крыльцо. Поддатая команда проследовала за своим командиром в просторный вестибюль первого этажа.

В глазах запестрело от обилия пьяных, радостно возбужденных небритых, слюнявых лиц, множества перемешанных в кучу бушлатов, тельняшек, шинелей, защитных курток и гражданских пальто, разбросанных тут и там кумачовых плакатов, знамен, битой стеклянной тары, мятых сигаретных пачек и пустых коробок из-под презервативов. Всюду стоял базарный шум и гам; громкие пьяные выкрики и хриплый, прокуренный смех сливались с частым гитарным треньканьем и капризными стонами рваной, расстроенной гармоники. Кто-то плясал вприсядку, кто-то отчаянно резался в карты и домино, кто-то боролся на руках и соревновался в плевках в высоту. Все пило, ржало, смолило махрой и мочилось прямо на пол на лежащих вповалку спящих безмятежным пьяным сном синяков.

В воздухе стоял тяжелый, сивушный дух, едкий запах мочи ударял в нос, от густого табачного дыма резало в глазах, щипало в носу, першило в горле. Оставив Каляна, Санька и Жирабаса в вестибюле наблюдать за ходом чрезвычайно заинтересовавших их тараканьих бегов, батька поднялся на второй этаж. Перешагивая через валявшиеся на дороге безжизненные тела и обходя вонючие кучи, отыскал в конце коридора дверь с табличкой «Председатель»; тихонько постучавшись, осторожно заглянул вовнутрь.

В председательском кабинете было пусто и убого! Голые, с оборванными обоями стены, высокие, местами забитые фанерой окна, обломки дорогой мебели, несколько десятков составленных в углу деревянных ящиков с пустыми пивными бутылками. Под потолком густой звонкой тучей роились навозные мухи. У окна напротив входных дверей на широком кожаном диване возле усеянного бутылками и стаканами стола разместилась небольшая поддатая компания.

В середине сидел худой, сутулый, в маленьких круглых очочках, в сером старомодном френче и низким гнусавым голосом выводил под гитару старую, дореволюционную еще, анархистскую песню:

Внушают власти быдлу круглый год:

Все, кто за пьянку, это экстремисты.

А мы душой и сердцем за народ —

Бухие спиртанархопофигисты!

А мы душой и сердцем за народ —

Бухие спиртанархопофигисты!..

Заметив появившегося в дверях незваного гостя, корявый резко оборвал пение и, отложив в сторону старенькую, с проломленным в нескольких местах резонатором гитару, спросил насмешливо и резко:

— Тебе чего?

— Мне бы это… — неопределенно пожав плечами, начал было Чопик, но певец, не дослушав, перебил его:

— Выпить хочешь? Вон на столе чего видишь наливай и давай отваливай. У нас совещание. Стратегия, брат, слышал про такое?!

— Слыхал! — ответил вошедший, переминаясь с ноги на ногу и не двигаясь с места. — Мне бы с вами, товарищ Питиев, переговорить надо. По делу.

— А, ты к Питиеву, что ль? — весело рассмеявшись, спросил корявый. — Так бы сразу и сказал! И не говори мне «вы» — это барство! Говори мне «ты» — так требует анархия — мать порядка! Я не Питиев! — сказал он, поднимаясь с дивана. — Я зампредпоспирт товарищ Ершов.

И, подойдя к раскрытой настежь двери в соседнюю комнату, из которой доносился пьяный женский смех и скрип продавленного пружинного матраца, крикнул все так же насмешливо и резко:

— Эй, Пятачок! Выйди, здесь к тебе пришли!

Пожав Чопику руку, Ершов вернулся к столу и, усевшись на диван, снова взялся за гитару.

Скрип за стенкой прекратился, и минуты через две из дверей, кряхтя и охая, выползло на четвереньках завернутое в грязное рваное покрывало нечто в карнавальной маске румяного, улыбающегося от уха до уха поросенка.

— Ты хто?! — спросил поросенок, сверкнув колючими, холодными глазками на шагнувшего навстречу посетителя. — Чаво нада?!

— Я атаман повстанческого отряда батька Чопик! — бойко отрапортовал тот. — С остатками отряда в количестве трех человек и одного автобуса прибыл в ваше распоряжение! Имею желание вступить в ряды 1-й добровольческой анархической бригады, чтобы с оружием в руках защищать завоевания революции от подлых врагов мирового спивающегося пролетариата!

— Как-как? Чопик, говоришь?! — переспросил поросенок, потирая рукой поясницу и ногтями почесывая что-то в отвисших под животом складках покрывала. — Слыхал! Слыхал! Ну, хорошо! Заходи, располагайся! И не говори мне «вы» — это барство…

— Ты где, Пя-та-чо-ок?! — звякнул из-за стены кокетливо-насмешливый женский голос. — Мы тебя ждем!

— Извини, дела! — повернувшись к посетителю спиной, поросенок на четвереньках пополз обратно к дверям.

— Так а это, как же, ну!.. — заикнулся было Ермаков, растерянно глядя на уползающего. — А указания какие-нибудь там или чего?!

— Какие указания, блин! — недовольно хрюкнул поросенок, оглядываясь на ходу. — У нас, брат, полная свобода — че хошь, то и делай! Никто за тебя думать не будет и указаний никаких тебе давать не станет! Это тебе не вертикаль власти и не Спиртсовет! Это, брат, анархия! Понимать надо!

Икая и попердывая, поросенок скрылся за дверью.

— Ты это, брателло, того, не гони! — успокоил батьку развалившийся на диване зампоспирт, широким жестом приглашая гостя присоединиться к щедрому застолью. — Какие, на хрен, тебе указания?! Тут не армия. У нас добровольная народная дружина. Начальников нет. Командиры все выборные. И вообще — никто никому ничего не приказывает. Видел уже, наверное, как тут у нас?! Ну вот, это, брат, и есть анархия — высшее то есть проявление полной, ничем не ограниченной свободы! А ты че, вправду батька Чопик? Или врешь?

— Правда! — нахмурившись, ответил Чопик, подходя к столу и присаживаясь на стул. — Че мне врать?!

— Тот самый? — искренне удивился Ершов, протягивая ему стакан.

— Тот самый!

— Ну, тогда выпьем давай за знакомство! — предложил зампред и первым опрокинул в себя содержимое своего персонального стакана.

Выпили по одной, посидели, поговорили. Выпили еще. Потом еще и еще.

— Ладно! — предложил Ершов, когда кончилась водка и истлел бесследно последний косяк. — Поехали, мужики, в баньку! Попаримся. Слышь, батько! Айда с нами!

— А как же дела? — спросил Ермаков, испытующе глядя на пьяного в дым зампоспирта. — Разве дел нет никаких? Революция все-таки!

— Какие, блин, дела?! — усмехнувшись, махнул рукой очкарик. — Дела у прокурора, а у нас анархия! Водка есть, бабы тоже. Дождик не капает, бомбы не падают. Больше и не надо ничего! Воевать не с кем — красные и без нас фронт хорошо держат — гуляй не хочу! Ща в «Досуг» позвоним, девок вызовем… — Он довольно потер руки в предвкушении предстоящего веселья. — Не для того, брат, мы революцию делали, чтобы на заводах здоровье напрягать, вшей в окопах кормить да головы свои под пули подставлять! Свобода, брат, она для того и дана, чтобы жизнью наслаждаться и, не оглядываясь на глупые условности рухнувшего буржуазного мира, брать от нее все, что возможно, помня, что можно все! Потому как пьяный беспредел и полная анархия спиртопотребления! Согласен?

— Не знаю. Наверное… — не совсем уверенно поддакнул атаман.

— Не наверное, а точно! — решительно отрезал Ершов и, пропуская к выходу собравшихся собутыльников, добавил не то серьезно, не то насмешливо: — Революцию движут пьяные анархические массы. Но руководство массами осуществляет небольшая группа избранных заговорщиков — идеологов и практиков. К ним особые требования; им особые критерии оценки. Им особые условия для труда и отдыха — «за вредность»! Так что, пока масса не дозрела до борьбы, будем пить и курить, не оглядываясь на мнение толпы. Ведь что позволено Юпитеру!.. А кроме того, это агитация — увидев, как живут ее анархические вожди, и остальной народ быстрее поднимется на борьбу за право в том же объеме пользоваться всеми благами новой анархической формации! Это я тебе не как лоху дешевому говорю, а как знаменитому атаману Чопику — реальному мегачелу! Поял?!

— Понял! — кивнул согласно Чопик и, напялив на голову свою мятую бескозырку, под сиплый скрип пружин и пьяный женский хохот вышел в коридор.

***

Полночи пропьянствовав с анархическими лидерами курского разлива, оказавшимися не слишком изобретательными по части организации досуга и азартных развлечений, Ермаков вернулся в штаб Конфедерации. После первого знакомства с Питиевым и его подручными «раздолбаями», как называл своих добровольцев зампоспирт Ершов, у батьки возникли некоторые сомнения насчет серьезности питиевского предприятия и самого председателя ЦК. Отправляясь в Курск, он надеялся найти здесь анархическую организацию, обладающую реальной социально-экономической базой, четко структурированную, занятую серьезной общественно-политической работой в массах, готовую по первому зову выступить на борьбу с врагами народа и революции с оружием в руках. Вместо этого он обнаружил обосновавшуюся в переоборудованном под «малину» и игорный дом здании бывшего пединститута шайку пьяных, завшивленных бездельников, бомжей и наркоманов, весьма далеких от политики, озабоченных удовлетворением своих сиюминутных желудочно-кишечных потребностей.

Ни о какой реальной идеологически подкованной и боеспособной организации не было и помину.

Не менее странное впечатление произвели на батьку и руководители Конфедерации. Их наплевательское отношение к оргработе и ничем не объяснимое безделье слегка разочаровывали. А сам Питиев представал в роли веселого поросенка, человека случайного и несерьезного. Во всяком случае, он никак не соответствовал тому образу вождя революционных масс, теоретика и практика борьбы, бунтаря и храбреца, который Ермаков мысленно представлял себе, основываясь на собственном опыте руководства людьми, приобретенном за последний год в непрерывных боях с таймырскими аборигенами, архаровскими лесорубами и курскими байками-отморозками. Его беспокойная, мятущаяся натура жаждала действия, вместо действия он видел здесь только собирание стеклотары, тараканьи бега и унылое пьяное прозябание в ожидании застрявших где-то на полдороге перемен к лучшему. Мучимый такими сомнениями, Чопик отправился к только что пробудившемуся ото сна и собиравшемуся на очередной анархический митинг Питиеву, намереваясь получить ответы на все волновавшие его вопросы и главное — увидеть истинное, не скрытое под дурацкой карнавальной маской лицо председателя. Тот как раз похмелялся после ночного кирогаза и с радостью встретил посетителя, готового составить ему компанию в таком важном, как опохмелка, деле.

В свои двадцать восемь лет Питиев выглядел на пятьдесят.

Вытянутое, сытое лицо, плотно сжатые тонкие губы, чуть тронутый жирком подбородок, нахальный ежик коротко стриженных русых волос и испытующий холодно-насмешливый взгляд маленьких, узких, как щелочки, светло-голубых глаз. Веселый, общительный, вечно пьяный, одетый в джинсы и толстый вязаный свитер, с сигаретой в зубах, он на первый взгляд производил впечатление далекого от политики, простого, компанейского парня, занятого исключительно футболом, вином и женщинами, о которых мог говорить часами.

А между тем за плечами у него были годы политической борьбы, пьяного анархического подполья, арестов, побегов из психушек и КПЗ.

Впервые его, тогда еще выпускника столичного кулинарного техникума, арестовали в конце 2002 года за распространение экстремистского листка «Анархия и порядок», содержавшего требования легализации наркомании и самогоноварения, а также призывы к насильственному спаиванию всего населения страны, вне зависимости от пола, возраста, национальной, религиозной и социальной принадлежности. Во время ареста он оказал сопротивление сотрудникам полиции, укусив одного из них за палец и расцарапав другому лицо ногтями. При обыске у него обнаружили кипу листовок, первый том собрания сочинений Бакунина, книжку «Рассказы о Ленине» детгизовского издания 1949 года, сборник произведений Ленина для учащихся средних специальных заведений и пособие по производству самогона в домашних условиях. По закону о борьбе со спиртолитическим экстремизмом его осудили на шесть лет лагерей, которые заменили принудительным лечением в одной из подмосховных психиатрических лечебниц. В психушке он подсел на колеса, переспал со всеми медсестрами своего отделения и заработал язву двенадцатиперстной кишки.

Через два года он сбежал оттуда, спрятавшись в кузове грузовика под отправленными в прачечную тюками с грязным бельем, и, находясь в федеральном розыске, вернулся в столицу. Здесь он возобновил свою подрывную деятельность, став главным редактором анархической газеты «Пьяный синдикат» и председателем отдела пропаганды и агитации столичной анархической организации. Вскоре спецслужбы вышли на след созданной Питиевым подпольной типографии, располагавшейся в квартире жилого дома на окраине столицы. Нагрянув по указанному предателем адресу, комитетчики представились сотрудниками горгаза и попросили впустить их в квартиру. Почуяв неладное, Питиев собрал документы, сломал печатную машинку, на которой печатал газету, спустился вниз с девятого этажа по балконам и, поймав машину, скрылся в неизвестном направлении. С трудом взломав тяжелую металлическую дверь, комитетчики ворвались в пустую квартиру и подорвались на оставленной главредом в коридоре лепешке. Питиев бежал в Красноугарск, где примкнул к диверсионной группе Конфедерации анархистов-спиртпофигистов Кубани. Экспроприировал винные магазины на нужды революции, наладил подпольное производство самогонных аппаратов, создал разветвленную сеть подпольных мини-спиртзаводов, намереваясь заполонить местные рынки дешевым высококачественным спиртом и вызвать революционный взрыв в южных регионах страны путем развала местной ликероводочной промышленности.

В Красноугарске Питиева снова едва не арестовали. Средь бела дня на одной из центральных улиц города подпольщика остановил полицейский патруль, опознавший его по полученной из столицы ориентировке. На плече у Питиева была сумка с пятью килограммами предназначавшегося для поддержания морального духа его боевиков кокаина, а в правом кармане куртки — заряженный герычем десятикубовый «баян», который недолго думая он и пустил в ход, после чего, уложив на месте сотрудников МВД, пустился наутек. Прежде чем вступил в действие план «Перехват», беглец укрылся на одной из загородных конспиративных малин. Спасаясь от преследования властей, он перебрался на Дальний Восток. Находясь в Хабаровске, узнал о произошедшей в Сибири спиртолитической революции и о победоносном наступлении спиртармейских частей на центральные районы страны. Немедленно знатный анархист занялся подготовкой вооруженного восстания в Хабаровске, устроившись с этой целью рабочим на городской ликероводочный завод. Два месяца он небольшими партиями проносил на завод спрятанные под одеждой запрессованные в брикеты пивные дрожжи. В ночь перед началом восстания он засыпал полторы тонны дрожжей в огромные стальные цистерны, установленные в цехе по производству сладких наливок.

Взрыв чудовищной силы потряс спящий город: образовавшиеся в результате реакции брожения газы, не найдя выхода из герметично закрытых цистерн, попросту разорвали их. Вся территория в радиусе нескольких километров оказалась залита дрожжами и спиртом, завалена мешками с сахарным песком и осколками стеклотары, а сам завод испарился.

Однако надежды анархиста на быструю победу не оправдались. Разрозненные выступления местных бичей, наркоманов и алкоголиков были подавлены прибывшими из Владивостока отрядами Антиалкогольного комитета, и, чтобы не попасть в руки психиатров, ему пришлось покинуть отсталый, не готовый к борьбе за реализацию спиртолитических идей край.

Он возвратился в центр страны и обосновался в Курске, в глубоком тылу красных. Здесь он создал Конфедерацию анархистов-спиртпофигистов Центрального Нечерноземья и занялся формированием 1-й пьяной анархической бичбригады для похода на Мосхву.

Среди местного люмпен-пролетариата Питиев пользовался огромным авторитетом. Проникшиеся идеями анархизма-спиртпофигизма зеки, бомжи, наркоманы, психи и алкоголики сотнями записывались в бригаду, и к началу осени у него в списках значилось несколько тысяч добровольцев.

Пьяные, голодные, раздетые, вооруженные одними только анархическими лозунгами, они занимались тем, что целыми днями слонялись по городу в поисках халтур и стеклотары, митинговали по любому поводу и экспроприировали остававшиеся еще не тронутыми винные склады и аптечные киоски.

А их идейный руководитель в перерывах между запоями носился по заводам и фабрикам, учебным заведениям и госучреждениям, выступая перед собраниями и везде агитируя за анархию и пьяный беспредел. Везде, в любой аудитории он находил благодарных слушателей, живо откликавшихся на его красноречивые призывы. Ко всем он умел найти подход, всех заинтересовать, всем польстить и найти доводы в подтверждение правоты своих пьяных анархических абстракций.

Рабочим и крестьянам он говорил, что они главная движущая сила революции, что только огромная анархическая масса пьяных рабочих и крестьян, не ждущих воли от властей предержащих, способна победить в борьбе с мировыми буржуазными спиртмонополиями.

Солдатам и ментам объяснял, что они те же рабочие и крестьяне в шинелях, влачащие жалкое существование, терпящие издевательства, непосильный труд, холод, голод, истязания, что армия — двигатель спиртолитической революции, без которого революции не будет.

Врачей и учителей убеждал в том, что они промежуточный класс населения, одинаково близкий как к рабочим, так и к крестьянам, как к наркоманам, так и к алкоголикам; что именно интеллигенция должна взять на себя руководство революционными процессами, как наиболее образованный, разнородный, беспокойный и буйный элемент общества, болеющий за народ и всегда готовый к борьбе за пьяное счастье всего человечества.

Одним он обещал после победы установление анархического спиртолитического строя, при котором средства производства винно-водочной промышленности будут принадлежать спивающемуся трудовому народу, по своему усмотрению распоряжающемуся имуществом предприятий и всей спиртсодержащей продукцией. Другим сулил упразднение воинских уставов, введение выборности начальников и обязательного равного для всех чинов ежедневного армейского спиртпайка взамен старой дисциплины, основанной на насильственном принуждении к трезвости. Третьих манил небывалым, невиданным доселе расцветом свободного самогоноварения, полной свободой пития, процветанием всевозможных околовсяческих наук и всеобщим повышением культурного уровня освобожденного, устремленного в пьяное анархическое завтра народа.

Необходимость и неизбежность спиртолитической революции он объяснял следующим образом.

— Наш государственный организм, — говорил он, — есть грандиозная, обдуманная, научная организация беззакония, воровства, издевательства и насилия, направленная на ограбление и уничтожение своего народа; подлый, закостенелый, не поддающийся никакому реформированию и потому подлежащий полной ликвидации механизм.

Зачем государство, где все люди сыты, одеты, богаты и счастливы, где царят социальный мир и полная классовая идиллия, принимает законы о борьбе с экстремизмом, пусть даже и спиртполитическим?! Ведь если в обществе все так хорошо, то такие законы этому обществу не нужны: от добра добра не ищут и от хорошей жизни ни один человек бухать не станет! Достаток и спокойствие люди всегда предпочитают нищете, голоду, холоду и опасностям, сопровождающим всякую смену одного общественного устройства другим.

Если бы у всех, да пусть и не у всех, а просто даже у подавляющего большинства граждан все было бы замечательно, то незачем было бы государству опасаться никаких проявлений экстремизма! Жили бы все себе тихо-мирно и не рыпались.

Раз государство нуждается в подобных законах — значит, не все так благополучно в обществе, как это хотелось бы представить некоторым; значит, общество тяжело больно, заражено бациллами грабежа, наживы, эгоизма, насилия, равнодушия и жестокости; значит, оно разделено на враждебные друг другу классы, на сытых и голодных, умных и глупых, трезвых и пьяных. И виноваты в таком положении вещей именно те, кто принимает такие законы. Ведь когда власть заботится о благополучии и процветании населения своей страны, ей нечего опасаться пьяниц и алкоголиков. Лучшей защитой от винно-водочного экстремизма для такой власти являются не специальные законы, не солдатские штыки, суды и тюрьмы, а любовь собственных граждан, довольных жизнью, их поддержка и уважение!

А так, не имея поддержки в обществе и понимая, что на них лежит ответственность за бедственное состояние дел в государстве, власти вынуждены принимать репрессивные законы, чтобы страхом наказания держать людей в трезвости, обезопасить себя от возможных проявлений наркомании и алкоголизма и придать видимость законности своей борьбе с обездоленными, раздетыми и ограбленными ими «бунтовщиками».

Но все равно, несмотря ни на что, наперекор всем законам и репрессиям человек всегда стремится к полной, ничем не ограниченной свободе спиртопотребления, отвергая любые насильственные авторитеты. А потому спасение народа и страны заключается только в демократии, в демократии в подлинном смысле этого слова, спиртолитической демократии, при которой власть будет принадлежать Советам, в состав которых войдут все без исключения граждане: наркоманы, бичи, тунеядцы, олигофрены и алкоголики. Именно участие всех людей в управлении общественными делами есть главное условие существования спиртанархизма: ведь там, где управляют все, там нет управляемых, а значит, нет и государства! При этом, разумеется, свобода спиртопотребления и права индивидуума на пьянку остаются в неприкосновенности, а алкоголизм, понимаемый как независимость воли каждого от воли других, признается высшим проявлением свободы.

Анархизм Питиев определял как форму общественного устройства, при которой человек, являющийся производителем всех материальных благ, включая винно-водочную продукцию, свободно распоряжается продуктом своего труда: над ним нет ни власти, ни закона. Политический порядок исчезает — ему на смену приходит порядок экономический. Власть заменяется принципом взаимности, и люди перестают подчиняться законам, а живут в мире и согласии, предаваясь коллективному пьянству и соблюдая заключенные друг с другом договоренности.

Те же принципы действуют и во взаимоотношениях между отдельными народами. Каждая нация имеет право на независимое развитие, но одновременно все народы объединяются во Всемирную федерацию, основанную на принципах свободы спиртопотребления, равенства трезвых и пьяных и невмешательства тех и других в дела друг друга. Власть в ней принадлежит Верховному Спиртсовету, ведающему исключительно экономическими вопросами, особенно же вопросами спиртопроизводства.

Частная собственность, система денежного обращения, вооруженные силы, сословные различия и привилегии упраздняются. Религиозный культ заменяется культом уважения к человеку, в особенности к человеку пьющему и наркозависимому. А всеобщая свобода спиртопотребления и пьяный беспредел создают идеальные условия для всестороннего духовного совершенствования и культурного развития человеческой личности.

Каждое свое выступление Питиев использовал для того, чтобы публично дистанцироваться от коммунистов, к которым он относился с неприязнью, и подвергнуть критике идеологию и политику правящей Спиртолитической партии.

— Коммунизм не для нас! — заявлял он в ответ на робкие замечания слушателей о том, что коммунисты тоже за народ и пьяное счастье всех трудящихся. — Мы, анархисты, не имеем охоты жить в коммунистическом обществе. Это не свободное общество, не живое объединение свободных от трезвости людей, а принуждение, насилием сплоченное стадо животных, преследующих только материальные цели и ничего не знающих о духовной стороне жизни. Диктатура пролетариата, — говорил он, — это абсурд! Кому пьяный пролетариат будет диктовать свою волю? Да она, диктатура эта, выродится в диктатуру трезвого чиновничества — «красных бюрократов» над поддатыми рабочими и поддатых рабочих над пьяными крестьянами. Власть в конце концов окажется в руках кучки «избранных», никем не избранных или избранных на таких выборах, на которые людей сгоняют силой или покупая не знающих толком, кого они выбирают и зачем, за спирт и ширево. Сменяемость аппарата и его подконтрольность народу будут фикцией. Коммунистическое государство плавно переродится в капиталистическое, представляющее из себя акционерное общество чиновников — привилегированного политического сословия, — вышедших из недр народа, поставленных народом над собой, оторвавшихся от народа, переставших быть работниками, презирающих и ненавидящих народ! Все это приведет к жестокой централизации власти, что несовместимо со свободой, и общество скатится к низшей ступени идиотизма, как это произошло в печальной памяти Советском Союзе!

И нынешние коммунисты, по мнению Питиева, были ничем не лучше тех, что в свое время развалили Союз.

— Руководители Спиртолитической партии, — проповедовал он, — оппортунисты и злейшие враги трудового народа! Оппортунизм свой они достаточно хорошо разоблачили в предшествовавшие революции годы. Они всячески пропагандировали идею легализации марксизма-спиртолитизма путем встраивания своей партии во властные структуры существовавшего буржуазного государства. Они неустанно твердили о том, что лимит пьянства и алкоголизма для страны исчерпан, и, заявляя о своем отрицательном отношении к революционной борьбе, проповедовали троцкистское учение о «перманентной пьяной революции».

Они в своей программе озвучили положение о возможности существования смешанной экономики при социализме и о дружбе с патриотически настроенной национальной буржуазией, то есть фактически выступали за трезвый буржуазный, а не пролетарский пьяный социализм.

— Практически доказано, — не уставал подчеркивать Питиев, — что оппортунисты внутри алкогольного движения являются лучшими защитниками трезвости, чем сами трезвенники. Без их руководства пьяными рабочими капиталисты-трезвенники не смогли бы держаться. И руководители Спиртолитической партии, как никто другой, много сделали для недопущения революции, для отвлечения народа от реальной революционной борьбы! При их попустительстве были приняты Сухой закон и Закон о борьбе со спиртолитическим экстремизмом. Они даже приветствовали их принятие, как полезных для общества и государства, и опомнились только после того, как их самих прижали к ногтю при помощи этих ими же принятых законов.

А когда вопреки всем их стараниям, сверх всякого лимита свершилась Ноябрьская революция и умиравший без водки, курева и наркоты народ восстал против зарвавшихся реформаторов-трезвенников, господа эти, ловко используя имидж пострадавших от прежней власти мучеников, сумели оседлать и возглавить стихийно возникшее освободительное движение, направив его по ложному пути. Теперь Губанов сидит в своей новой столице Спиртограде и делает вид, что старается для победы революции, а сам под шумок готовит невиданное в истории предательство всех спивающихся масс, намереваясь свернуть революцию в угоду недобитым столичным буржуям и их заокеанским друзьям!

Так или примерно так проповедовал старый идеолог анархизма, находя немало благодарных слушателей среди не разбиравшихся в политике бичей и алкоголиков. Чопик был совершенно очарован питиевским красноречием, его могучим талантом склонять и убеждать. Несколько дней подряд он неотступно следовал за председателем, сопровождая его на всех митингах, собраниях, пьянках, и вскоре неплохо освоил азы анархической теории, важнейшие ее положения и лозунги.

Питиев заметил проявленное бывшим атаманом рвение и, оценив по достоинству его способности, решил поручить ему настоящее дело.

Выйдя из запоя, он первым делом вызвал к себе новоиспеченного адепта анархизма. Ночевавший со своими архаровцами тут же, в штабе бичбригады, Чопик немедленно явился на зов больного с похмела председателя.

— Вот что, Чопа! — начал тот, приглашая гостя войти и усаживая его за уставленный водкой и закусками стол. — Мы с тобой уже почти неделю знакомы. Пригляделся я к тебе и честно скажу — ты мне понравился! Мужик ты неглупый, идейный, храбрый, решительный. Опять же за народ, за пьяное счастье всех трудящихся. Это тоже! Короче, подумал я, подумал и вот что решил. Пора тебе, брат, реальным делом заняться. Чтоб для пользы революции и скорейшего наступления всеобщего ништяка. Как думаешь?!

— Так как?! — весело улыбнувшись, ответил обрадованный Ермаков. — Для пользы народной я завсегда пожалуйста! Для того и приехал, чтобы ума-разума набраться и к делу приобщиться! А что делать-то надо?

— Делать-то? — крякнул Питиев, одним залпом выдув из горла чекушку водки с актуальным революционным названием «Столичная левая». — Дело, брат, серьезное. Расширяться надо! Расширять социально-экономическую базу анархического движения. Время сам видишь какое. Не сегодня-завтра последний и решительный бой за свободу спиртопотребления и всемирное братство алкоголиков, а мы до сих пор не в шубе рукав! Ну здесь, в городе, положим, еще туда-сюда! А в районах, поди-ка, и не слыхали о нас! А в соседних областях? В Тамбове был у меня филиал. Хорошо вроде начинали. А где теперь — половина к бандитам ушла, половина в спиртармейцы подалась. Нет никого! В Бородянске вообще засада! Этак мы далеко не уедем! Мои вон тоже не больно энтузиазмом горят — разбегаются. Денег-то нет! Нужно идти в народ; нести идеи в широкие крестьянские массы — готовить надежный тыл в деревне и одновременно формировать боевые дружины из пьяных городских пролетариев. Нужны для этого люди надежные, реальные! И ты мне здесь мог бы очень сильно помочь!

— Конечно помогу! О чем базар! — с энтузиазмом подхватил Чопик. — Ты говори, говори, Николаич! Чего хочешь-то!

— Хочу тебя, брат, в круиз отправить! — хмыкнул Питиев, закусывая икрой очередную выпитую чекушку и вытирая измазанные рыбьим жиром губы и подбородок краешком дорогой атласной скатерти. — Чтоб поездил по районам со своей братвой, поагитировал народ за анархию, за Спиртсоветы без СПХП, экспроприацию экспроприаторов. Чтоб массу заинтересовать, чтоб расшевелить людей, задел на будущее организовать. А потом в Бородянск махнул бы! Там филиал организовал. К Новому году, глядишь, вместо одной бичбригады две бы имели! Уже реальная сила! Можно и левым и правым свои условия диктовать! Как думаешь?

— Не знаю! — тихо выдавил из себя сразу сникший и помрачневший адепт, отставляя в сторону нетронутый стакан коньяка. — Не знаю! Я, Николаич, не оратор! Я боец! Мне воевать, а не разговоры разговаривать! Говорильни у нас и без того хватает — аж тошнит от нее! А людям дела хочется! Настоящего, серьезного дела. Думал, мне хоть роту дадут, хоть чего, чтоб сразу шашки наголо и вперед! Почему я-то? Других нет?

— Другие-то есть, да не те все люди! — Председатель допил оставленный Чопиком коньяк. — Потому тебя прошу, что ты человек реальный! Если захочешь — все сможешь! Я таких сразу вижу. Ты вон с мотобандой своей по всей области гремел! Тока и слышно было: «Атаман Чопик то!..», «Атаман Чопик это!..» — организатор ты талантливый, спору нет! И тут дело как раз для тебя. Ведь не митинговать тебя отправляю, а народ подымать — новую анархическую жизнь на местах налаживать! Дал бы я тебе роту, дал! И полк бы доверил! Но ты же сам знаешь, какие наши дела. Людей набрали, а оружия нет. Одеть не во что, накормить нечем. Денег ноль! Вон ходят на оптовых базах фуры разгружают. Хочу их в трудармию организовать: поедем в деревню — поработаем. Там и со жратвой получше, и денег на экипировку поднакопим. Для этого мне сейчас твоя агитация и необходима! Приедут мои ребята в деревню, а там уже анархия, и Спиртсовет готовый, и пьяная радость жизни для всех трудящихся! — «Как? Откуда? Кто организовал?» — «Да так, мол, и так, товарищ Ермаков был, всю политику нам разъяснил и полную анархию организовал на благо народа!» Круто? Круто!

— Круто! — не слишком довольно согласился батька, с усилием кивнув головой.

— Ну вот, — продолжал объяснять Питиев, словно не замечая его недовольства, — подраться мы еще успеем. Это дело нехитрое! А вот говорильня, как ты выражаешься, она, брат, важнее всего. Это, брат, тоже своего рода война. Только идеологическая, бескровная. Война за умы и сердца людей. И кто выиграет эту войну, тот победит и в настоящей войне. Почему, скажем, Ленин или Гитлер в свое время сумели захватить и удержать власть? Потому, что завалили людей дешевой массовой агитационной продукцией: газетами, листовками, брошюрами… Геббельс, может, знаешь, был у Гитлера такой министр пропаганды, так тот вообще об агитации говорил: больше, проще, дешевле!

Столичные контрики давно эту тему просекли и шуруют вовсю. Им-то что: все деньги у них, все газеты, радио, телевидение… А мы — нищета! Создали, правда, типографию, газету выпускаем ежемесячную, тираж неплохой — 999 экземпляров. Маловато на всю-то область, но все-таки! Но, брат, ничто так не действует на сознание людей, как живое слово убеждения, донесенное до всех вместе и до каждого в отдельности. И поэтому нужно идти в народ, словом и делом убеждать его в правоте наших взглядов, влюбить его в наши идеалы и поднять на борьбу под знаменем зеленого змия и пьяного беспредела! Я очень на тебя надеюсь. Верю, что у тебя получится! Сейчас как раз на фронтах затишье — самое время для агитпропа. А когда через пару месяцев начнется по новой — у нас уже целая армия пьяных крестьян-партизан и все козыри на руках. У вас и автобус есть — очень удобно, ноги топтать не придется! Ну?!

— Не знаю! — пожав плечами, буркнул Чопик. — Может все-таки роту мне или хоть взвод бичей-диверсантов?!

— Нет, нет, нет! — замахал на него руками поддатый анархист. — Не говори ничего и не возражай! Раз говорю, что нужно, значит, нужно! За народ, за правду — иди и делай! Отказ буду расценивать как неисполнение приказа и дезертирство с фронта классовой борьбы! Понял?

— Понял! — кивнул экс-атаман обреченно. — Когда ехать-то?

— Сейчас прямо и поезжай! Чего резину тянуть! — отмахнулся Питиев.

— Зайди к Ершову получить мандат, бухла, жратвы на первое время. Как приедешь в Бородянск, как Анархический центр организуешь — сразу звони. Приеду, поддержу авторитетом…

Поднявшись из-за стола, идеолог протянул растерявшемуся товарищу обе руки: — Давай! Вперед! Счастливо, браток! Приятно было пообщаться! Удачи тебе!

Тепло попрощавшись с энергичным анархическим деятелем, Чопик направился к выходу.

— Але, Палыч, ты? — Питиев прильнул ухом к трубке зазвонившего телефона. — Да, я! Слышь. Ну так че, сегодня? Как договорились? Ну хорошо! Водка твоя, закуска шмоновская, девочек мы с Ершовым своих привезем. Ну давай, всего! Ага…

Чопик вышел в коридор и прикрыл за собой дверь. Палыч — это зампред Курского спиртсовета, а Шмонов — председатель Спиртгубчеки — лучшие друзья и постоянные собутыльники Питиева, с молчаливого согласия и под покровительством которых он развернул в городе свою анархическую деятельность. Теперь, не успев еще отойти от вчерашнего кирогаза, атаман знал это, Николаич звонил зампреду, чтобы договориться с ним об организации новой культурной программы.

«Меня не зовет. Не хочет. Отправляет подальше, с глаз долой, чтобы не мешал», — думал Ермаков, заходя в кабинет зампоспирта Ершова.

— Ну, счастливо! — пожал протянутую Чопиком руку Ершов, после того как все бумаги были оформлены, печати поставлены и новоиспеченный агитатор собрался уходить. — А знаешь, братан, честно тебе сказать? Сплавил тебя Николаич, сплавил по-тихому, чтоб от греха подальше. А агитация это все так, от балды, для отвода глаз!

— Чего это? — не понял агитатор, пряча в карман пахнущий свежими чернилами и кислым портвейном мандат. — Зачем сплавил?

— Да что я, не знаю?! — хмыкнул Ершов с ехидцей. — Не ты первый, не ты последний! Николаич со всеми так. Как кого поумнее да побойчее увидит — так и отошьет! Не переносит людей, способных его затмить. Боится, понимаешь, конкуренции: авторитет потерять, место там и так далее.

— Так я ж на его место и не рвусь, — обиделся Чопик.

— Ты-то, может, и не рвешься. Так он не тебя и боится, а братвы.

— А че братва?

— А братва такая: чуть что не по ней, сразу батьку долой и нового посадят. А у тебя имя, дела и все такое. Одним словом, рейтинг. Сам понимаешь!

— Понимаю, — согласился ровным счетом ничего не понявший Чопик и, стрельнув у зампоспирта пару папирос, поспешно откланялся.

Вернувшись в свою комнату, растолкал спавших вповалку прямо на полу пьяных корешей и велел собираться в дорогу. Те нехотя повиновались.

— Не, ну, Чопа, в натуре! — принялся было ворчать разбуженный неучтивым пинком под зад Санек. — Те больше делать нечего?! Видишь, люди с бодуна, болеют. А ты будишь ни свет ни заря — первый час еще! Хоть бы водяра была на опохмел, так ведь нет же ничего! Куда торопиться-то?

Но, узнав о полученных от Ершова четырех ящиках «Столичной левой», решительно сменил тон:

— Ну вот и хорошо! Вот и ладненько! Давно пора! А то застоялись тут без дела — мочи нет! Все болтают, болтают, а толку никакого. Говорят, вот подождите, вот скоро стволы дадим, пойдем столичных бакланов бомбить. А у самих ни водяры, ни жратвы, штанов на жопу нет! Солидных из себя строят, руководителей, а люди у них по помойкам ходят — тару собирают. А я не помойщик! Я реальный чел. Я не фраер. Мне фуфу толкать не надо! Или дело давай, или разбежались и забыли! Теперь хоть оторвемся в деревне. Там, вон я от братвы слышал, анархистов сильно уважают! Ниче, не пропадем!..

Не дослушав разговорчивого ординарца, командир отправился получать водку и тушенку, прихватив с собой не успевшего еще проснуться Жирабаса.

Спустя четверть часа обитатели престарелого агитационного пазика покидали гостеприимный город под монотонный шум полусонного осеннего дождя, преисполненные радужных надежд на будущее и готовые к встрече с заманчивой неизвестностью.

— Ух, тушенки пожрем! — мечтательно облизывался Жирик, поближе подбираясь к сваленным в углу железным банкам. — Там ее, поди-ка, немерено! Жри не хочу!

— Балда! — шикнул на него Санек. — Откуда там тушенка! Это ж деревня! Тушенку на заводе делают. А в деревне сало, масло, мясо, яйца, самогон! Понял, дурья твоя башка?

— Ништя-я-ак!.. — блаженно закатывая к потолку мутные, опухшие глазки, шептал Жирабас.

В салоне воняло бензином, потом и киселью грязного, сто лет не стиранного Жирабасова белья. За окном медленно проплывали унылые, серые развалины пригородных поселков. Вяло барабанили по крыше мелкие дождевые капли:

— А-на-на-рхи-я… мать… п-по-ряд-к-ка… — тоскливо выводили они редкую ленивую дробь.

«Посмотрим! — размышлял Ермаков сам с собой. — Посмотрим. А что он там про диктатуру пролетариата говорил? Надо бы получше разузнать. И вообще: что это Губанов вдруг оппортунист? Вон какие дела ворочает: на всю страну развернулся. К Мосхве подходит. Только и слышно: спиртармейцы, коммунисты-спиртолитисты. А анархистов что-то не больно слыхать, чтобы где красным воевать помогали! Не-ет! Надо получше узнать! Что ж они, не за народ, не за пьяную радость освобожденного спиртопотребления и незащищенного секса?! Чего делиться-то?! Вместе сподручней! Легче! Сам ведь говорил: “Моя идеология проста. За народ болеешь? Для народа стараешься? Держи пять! Против народа пошел? Пьяное счастье всех спивающихся предал — к стенке, падлу, и все дела!” Посмотрим. Посмотрим…»

Повернувшись на бок и укутавшись в заношенную до дыр, видавшую виды шинель, он погрузился в раздумья о судьбах страны и перспективах предстоящей идеологической атаки на умы истосковавшегося по свободе спиртопотребления и жаждавшего, если верить Питиеву, всеобщего пьяного беспредела центрально-нечерноземного крестьянства.

II

Весь октябрь новоиспеченные анархисты носились по городам и весям Курской области. Объездили все северные и северо-западные районы — от Льгова до Золотухина, от Рыльска до Железногорска и Понырей. Везде агитировали за анархию народного спиртопотребления и веселый, пьяный беспредел на основе самоопределения всех спивающихся народов. Действовали по одной и той же отработанной схеме. Приехав в какую-нибудь деревеньку побогаче, через установленный на автобусе громкоговоритель оповещали местных жителей о целях своего появления. Останавливались перед зданием поселковой администрации, возле магазина или больницы, у школы или на стадионе, устраивали митинг. Взобравшись на крыльцо, на крышу сарая или даже собственного пазика, Чопик обращался к собравшимся с пламенной проповедью почерпнутых из бесед с Питиевым анархических идей.

Говорил много, страстно. Не слишком складно, но убедительно. Говорил о неизбежной победе алкоголизма, о том, что трезвость не нужна в жизни свободных людей, о том, что скоро все пролетарии окончательно сопьются и, забросив работу, переберутся в деревни, где займутся кустарным самогоноварением и маководством, будут строить новую, свободную, пьяную и счастливую жизнь. Говорил о необходимости уничтожить государственную винно-водочную монополию, упразднить все органы по борьбе с алкоголизмом и наркоманией и создать систему Спиртсоветов, управляющих процессами спиртопроизводства и спиртопотребления.

Крестьяне слушали с интересом и вниманием, особенно горячо приветствуя призывы к обобществлению средств сельскохозяйственного производства и имущества сельских богатеев, а также рассуждения об отказе от уплаты налогов, об уклонении от службы в армии и тому подобных вольностях. Наслушавшись досыта, начинали расспрашивать о самом злободневном: об отмене сухого закона и закона о борьбе с самогоноварением и спиртспекуляцией. Здесь оратору открывалось широкое поле для анархической пропаганды и беззастенчивого очковтирательства. И Чопик принимался подробно и обстоятельно объяснять настороженно притихшей толпе, что анархисты против сухого закона, что они выступают за отмену всех антиалкогольных мероприятий и установление в стране полной, ничем не ограниченной свободы спиртопотребления, основанной на принципах пьяного беспредела в межличностных отношениях и полного производственного хаоса в винно-водочной промышленности.

— При анархизме, — говорил Ермаков отчаянно размахивая над толпой зажатой в руке бескозыркой, — пить можно все и вся! Пить можно всем, без различия пола и возраста, невзирая на религиозные убеждения и медицинские противопоказания. Можно пить в поле и дома, в клубе и в школе, в больнице и на работе. И водки при анархизме будет хоть залейся, совершенно бесплатно, даром, на ха-ля-ву! А кто не хочет водки — вари самогон, пей сам, пои друзей и родных, меняйся на базаре на герыч и порнодиски. И никто тебе слова не скажет, а наоборот — будет от людей полная любовь и всяческое уважение!

Тут обычно наэлектризованная толпа взрывалась бурными рукоплесканиями и начинала одобрительно завывать сотнями пересохших глоток, скандируя: — Спирта! Спирта! Да здравствует анархия! Даешь пьяный беспредел!

Ободренный положительной реакцией слушателей, агитатор заканчивал митинг, предлагая незамедлительно перейти к практическому осуществлению своих теоретических установок, в данном отдельно взятом населенном пункте: разогнать сельскую администрацию, заменив ее мирским сходом и провести полную экспроприацию местных экспроприаторов.

Сразу же находились охотники поучаствовать в переделе собственности, составлялся список «врагов народа», и горящие жаждой мести тунеядцы и алкоголики отправлялись по адресам «бомбить мироедов» и «гасить контриков».

Впереди шагал Чопик: в своей неизменной матросской шапочке, в дырявой тельняшке, обмотанный пулеметными лентами, увешанный гранатами, с вороненым маузером в руке, с азартно горящими на суровом загорелом лице глазами, он производил сурьезное впечатление. За ним нестройной толпой поспешали пьяные, обдолбанные, вооруженные косами, вилами, топорами и дубьем добровольцы. С веселыми криками «Бей картавых!» и «Анархия — мать порядка!» — семенили босоногие деревенские мальчишки. С ухватами и сковородками наперевес торопились охочие до соседского добра, галдевшие без умолку бабы.

Выбивали двери, врывались в дома, пинками выгоняли на улицу ошалевших от неожиданности хозяев и начинали делить. Хватали все, что представляло хоть какую-нибудь ценность: брали холодильники и телевизоры, мебель и посуду, продукты питания и одежду; снимали двери, шифер, оконные рамы, выламывали паркет и сантехнику, вывозили на подводах кур, свиней, дрова, даже заготовленные на зиму сено и сваленный посреди огорода навоз. Из коровников выводили коров, разбирали по дворам лошадей, угоняли трактора и грузовики.

Закончив реквизицию, поджигали оставшиеся жалкие развалины и продолжали пьянствовать. Пили все, что горит; пили много и весело, напивались до блевни, до чертиков. Резали обобществленный скот, проигрывали в карты экспроприированные у мироедов деньги, вещи и драгоценности. Устраивали пьяные драки, портили баб и наводили ужас на население, устраивая по ночам беспорядочную стрельбу из автоматов, берданок и выкопанных по такому случаю из огородов сорокапяток. Когда подходил к концу дармовой самогон и не оставалось больше денег на продолжение веселья, Чопик со товарищи отправлялся дальше, оставив кого-нибудь из наиболее рьяных собутыльников председателем новоиспеченного Спиртсовета.

Поначалу восходящую звезду анархизма везде принимали с распростертыми объятиями. Приглашали на постой в лучшие дома, поили, кормили, парили в бане и угощали лучшей коноплей собственного производства. Но постепенно отношение к необузданному энтузиасту изменилось на противоположное. Причиной тому были безудержные ночные кутежи, сопровождавшиеся жестокими мордобоями, групповыми изнасилованиями, поджогами и осуществлявшимися под прикрытием выданного Питиевым мандата грабежами-экспроприациями, от которых страдали не только контрики, но и просто первые попавшиеся на пути рыскавших по улицам в поисках денег на опохмелку «анархистов» граждане.

Молва летела впереди старенького агитационного автобуса. И в Один прекрасный день Ермакова прогнали из деревни, после того как °н в конце митинга выступил с традиционным призывом к началу экспроприации и отстрелу всех врагов спивающегося сельского пролетариата. Потом его митинги перестали собирать тысячные толпы, и ему пришлось проповедовать по кабакам и притонам, в которых всегда находилось некоторое количество благодарных слушателей в лице местных бомжей и алкоголиков. Однако и этой аудитории батька лишился в самом скором времени. После нескольких попыток произвести самочинные, не одобренные «обчиством» реквизиции, его просто перестали пускать в деревни: предупрежденные о приближении анархистов крестьяне выставляли на дороге вооруженные заслоны и без разговоров заворачивали пытавшихся достучаться до их глухих ко всем призывам пьяных сердец агитаторов. Несколько раз их обстреливали из засады обиженные ими местные кулаки, а под конец им объявил войну главарь железногорской банды Бухого креста настоятель местного прихода отец Вливалий, невзлюбивший батьку за развернутую им антирелигиозную пропаганду и совершенное бомжами, по слухам, с его подачи, ограбление храма Спаса на Дрожжах.

Почуявшие неладное анархисты не стали дольше испытывать судьбу и в конце месяца покинули пределы области. Пробираясь к Бородянску, оставшись без средств к существованию и не рискуя возобновлять идеологическую работу в массах, промышляли мелкими эксами и воровством в окрестностях Навля и Карачева. Иногда эксы не удавались, и тогда, чтобы не умереть с голоду, приходилось побираться. Благо у Каляна и Жирабаса имелся большой опыт по этой части, а Жирабас — так тот вообще являлся прирожденным попрошайкой. Он обычно и ходил по домам, рассказывая сердобольным деревенским бабам душещипательные истории о своем детдомовском житье-бытье и собирая в большой рогожный мешок щедрые подачки.

Ему придумывать-то ничего особенно не нужно было. Уроженец столицы, он рано хлебнул лиха. Родители его были алкоголиками, и ребенок родился с небольшими психическими отклонениями. Ему было семь лет, когда не просыхавшие ни на час мама и папа пропили свою однокомнатную квартирку в полуразвалившейся химкинской хрущевке. Маленький Жирик очутился на улице. Попал в банду малолетних беспризорников, жил в подвале, пил ацетон, курил веники, нюхал клей, воровал на базаре и попрошайничал в метро. Десяти лет от роду был выслан в административном порядке в один из детских домов Воркуты в соответствии с указом столичного мэра Колобкова о борьбе с подростковой преступностью и безнадзорностью.

И в Воркуте снова воровал, побирался, нюхал клей. Учиться не мог и не хотел. Спортом не занимался, марок не собирал, с девочками не дружил. Единственным его увлечением было пожрать. Единственной его любовью была говяжья тушенка в банках, вкус которой он всей душой полюбил еще со времен своего краткого пребывания в столичном детприемнике. После полуголодной подвальной жизни и скудного детдомовского пайка Жирик совершенно не переносил чувства голода и, потеряв всякую меру в еде, жрал целыми днями напролет, жрал все и вся, везде и всюду, всегда и всенепременно. Съедал все, что мог добыть, съедал все, сколько бы ему ни дали, и просил добавки. Подобно тому, как Чопик с Каляном и Саньком пили запоями, точно так же и у Жирабаса бывали зажоры, во время которых он неделями жрал тушенку и не мог остановиться до тех пор, пока не оказывался на унитазе с расстройством желудка и острыми кишечными коликами. В федеральной армии, куда его призвали в критические дни зимнего наступления красных на Мосхву, Жирик прожрал все, что мог. Он воровал и менял на тушенку бензин, колеса, снаряды, пулеметы, автоматы, даже двигатели с машин и бронетранспортеров. Когда его полк после очередного краткосрочного отдыха в резерве выезжал на фронт, чтобы занять отведенный ему участок обороны, жители окрестных сел в ужасе покидали свои дома, опасаясь за сохранность своих продуктов, а именем Жирабаса родители пугали непослушных детей. «Вот погоди ужо! — говорили они своим не в меру капризным чадам. — Придет Жирабас и съест тебя! Он очень любит кушать маленьких мальчиков!» Дети пугались, плакали, но шалить не прекращали.

В конце концов уставший от проделок ненасытного обжоры командир полка распорядился выгнать его прочь без выходного пособия. «Жрет много, а толку от него никакого!» — сказал полковник, махнув в сердцах рукой. И он был неправ. Толк от Жирабаса был. Нужно было только найти правильное применение его неординарным природным способностям.

Женское сердце доброе и отзывчивое. И этим умело пользовался большой знаток женской психологии, старый ловелас Чопик. Бабы сильно жалели косившего под убогого Жирабаса и кормили его словно на убой, а под эту лавочку и атаману с друзьями перепадало много всего съедобного. Удавалось разжиться и одеждой, и обувью, и деньгами, и выпивкой. Так, перебиваясь с хлеба на квас, с тушенки на самогон, Добрались наконец до Бородянска.

После ожесточенных зимних боев трижды переходивший из рук в руки город лежал в руинах. Все уцелевшие административные здания были заняты различными советскими и партийными учреждениями. Все склады и гаражи, все ангары и подвалы оказались переполнены людьми: всюду ютились переехавшие в них больницы, детские дома, школы и детские сады. Да Ермакову и не нужны были подвалы и гаражи. Свой анархический культурный центр он хотел разместить непременно в центре города на главной бородянской улице — Спиртолитическом проспекте. Анархисты проехали его из конца в конец. Из семи уцелевших на проспекте административных зданий одно занимал Облспиртсовет, другое — Губспиртчека, третье — Штаб Северо-Западного фронта. По одному зданию занимали губком и горком СПХП, а также Совспиртнадзор и Губспиртнархоз. Сюда анархисты даже не пробовали сунуться — у входа в каждое из семи учреждений дежурили усиленные наряды спиртармейцев и сотрудников Спиртчека.

Зато в самом конце проспекта, неподалеку от городского продовольственного рынка они обнаружили неплохо сохранившийся трехэтажный дом. Фасад его был сильно изуродован, крыша наполовину сгорела, и в стенах третьего этажа зияли в нескольких местах оставленные снарядами проломы, но в окнах красовались новенькие застекленные рамы, и большие двухстворчатые двери центрального входа манили к себе свежестругаными, свежевыкрашенными досками. А главное — никаких часовых на крыльце.

— Ну-ка, Калян, здесь тормозни! — приказал Чопик начинавшему подремывать за рулем водиле. И, выйдя из автобуса, вместе с Саньком вскарабкался вверх по крутым ступенькам. Хрустнули под ногами осколки разбитой вдребезги стеклянной таблички.

— «Бородянский кукольный театр», — разобрал батька на сложенном чьей-то заботливой рукой изрезанном длинными кривыми трещинами мозаичном панно. — Санек, ты театр любишь?

— Чего? — переспросил адъютант, отбросив в сторону окурок и смачно сплюнув на расколотую табличку. — He-а! Я видак больше уважаю. Про воров там, порнушку тоже.

— А я в кукольном в детстве часто бывал! — мечтательно парировал атаман, проходя из темного тесного тамбура в такой же темный, заставленный каким-то строительным мусором вестибюль. — Маманя водила, помню, летом особенно, на «Репку» вот, на «Снежную Королеву», еще чего-то. Потом в школе еще раза два-три с классом ходили. Ничего себе — интересно! С тех пор не бывал — какой, к лешему, театр!

Пройдя вестибюль, приятели попали в раздевалку — в дальнем углу тоскливо серели сдвинутые в кучу голые скелеты облупившихся металлических вешалок. Из раздевалки свернули в мрачный коридор, потом пошли на ощупь по скрипучему обшарпанному полу, перешагивая через разбросанные тут и там груды битого кирпича, дров, мятые ведра, рваные мешки с высыпавшимся песком, заглядывая в попадавшиеся на пути пустые полутемные комнаты. Нигде не было ни души. Только расставленные ровными рядами, застланные шерстяными солдатскими одеялами железные кровати, развешанная на стульях и тумбочках одежда и повисший в воздухе тошнотный кухонный запах указывали на то, что дом этот вовсе не необитаемый и что в нем живут люди. Пройдя коридор, уперлись в широкую ведущую на второй этаж лестницу.

— Тихо! — понизив голос, скомандовал Чопик, сделав шедшему сзади товарищу упреждающий знак рукой. — Слышишь?

В мрачной тишине полутемной лестничной клетки до притаившихся у стены анархистов отчетливо доносились звуки какого-то разговора.

— Ага! — подтвердил Санек, согласно кивнув головой. — Бабы. Двое или трое!

— Пошли, — шепнул ему командир и с маузером в руке поднялся крадучись на второй этаж. Там, на коридоре, возле завешенного длинным красного бархата занавесом дверного проема стояли, беседуя о чем-то вполголоса, две женщины. Одна пожилая, седовласая, в синей шерстяной кофте, черной плисовой юбке и стоптанных старомодных коричневых туфлях на низком толстом каблуке. Другая помоложе, в очках, с худым длинноносым бледным лицом, в длинном зеленом платье до пят.

— Виктория Николаевна, — доказывала очкастая своей пожилой собеседнице, — вы же понимаете — продуктов мало. Если сварить суп с тушенкой и с макаронами, то на второе ничего не останется. Почему нельзя сварить суп просто с капустой без мяса, а тушенку положить в макароны? Будет и первое, и второе. Почему нельзя?!

— Нельзя, Светочка, нельзя! — строго глядя на зеленую, отвечала пожилая дама, нервно кривя узкие желтые щелочки морщинистых губ.

— Дети должны быть накормлены. Вы завхоз, и обеспечение их полноценным питанием — ваша прямая обязанность. Нехватка продуктов не оправдание. Сходите в роно, в Спиртсовет, к военным, наконец! Кто-то же должен помочь! В чем они виноваты? Почему они должны умирать от голода?

Заметив приближавшихся к ним незнакомых мужчин, женщины прервали свой разговор.

— Здравствуйте, молодые люди! — сухо поприветствовала их седовласая дама. — Что вам угодно?

— Здрасьте! — развязно кивнул Чопик, наставив на старуху ствол своего маузера. — Мы это…

Увидев пистолет, пожилая женщина испуганно вскрикнула и, попятившись назад, прижалась спиной к дверному косяку, схватилась руками за край портьеры.

— Тихо, тетя! — строго шикнул на нее молодой человек, опуская ствол. — Не н-нада!

— Кто вы? По какому праву?! Как вы смеете? Здесь же дети! — затараторила порядком струхнувшая тетка. Но Ермаков решительно прервал ее: — Какие дети? Что ты несешь? Откуда?

— Дети! — подтвердила старуха, косясь на зажатый в руке у странного гостя маузер. — Сироты! Детдомовцы! Эвакуированные!

— А какого хрена в кукольном театре, я не понял? — Что, другого места нет или че? — наседая на дрожащую от страха тетку, прошипел ей в самое ухо придушенным баском атаман.

— Нет, вы не понимаете! — попыталась объяснить стоявшая тут же очкастая в зеленом. — Мы не местные. Дети маленькие, дома все разрушены, разместиться некуда, вот мы тут пока. Но вы не подумайте! Все по закону. У нас разрешение имеется. Согласно постановлению Облспиртсовета, подписанному товарищем Пробкиным.

— Да плевать мне на ваш Спиртсовет! — грубо ответил Чопик, поворачиваясь к отскочившей от него бледнолицей обладательнице длинного угреватого носа. — Что за дети? Много?

— Семьдесят два… человека… — ответила та, переходя на шепот, — сироты. Дети осужденных за преступления против советской спиртолитической власти врагов трудового народа и революции.

— Выродки, значит! — зло сплюнув сквозь зубы, резюмировал батька, мрачнея. — А мы анархисты-спиртпофигисты. Прибыли к вам из Курска согласно мандату председателя Конфедерации анархистов Центрального Нечерноземья товарища Питиева для пропаганды идей анархизма. И мы вас из этого здания выселяем! Здесь будет Бородянский анархический культурный центр. А ублюдки пусть валят на все четыре стороны!

— Но вы не понимаете! — принялась объяснять очкастая дама. — Это же просто дети! Просто дети! Ведь они не виноваты, что их родители — враги народа! Государство осудило их родителей за совершенные преступления, но оно же взяло на себя заботу о воспитании этих детей в духе спиртолитических идей, в духе любви к пьянству и алкоголизму, преданности Спиртолитической партии, ленинскому ЦК и лично великому вождю и учителю товарищу Губанову!

— Да нам на твоего Губанова — начхать! — выскочил вперед уставший от долгих препирательств Санек и ткнул очкастого завхоза наганом в бок. — Анархисты-спиртопофигисты не признают авторитетов! Сказано тебе — пошли вон! Где эти засранцы? Там?.. — он кивнул в сторону занавеса, из-за которого слышались приглушенный многоголосый шум и тоненький детский смех:

— А ну! Пусти!..

Оттолкнув старуху, Санек сделал шаг в сторону занавешенного дверного проема, но командир остановил его:

— Погодь! Не пори горячку! Незачем детей пугать! — Обращаясь к женщинам, сказал спокойно и холодно: — Я сам пойду и скажу им, чтобы шли собираться.

Не дожидаясь ответа, шагнул через порог и, оказавшись по ту сторону занавеса, огляделся по сторонам. В тесном полутемном зале на длинных деревянных скамьях, тесно сгрудившись перед маленькой, едва освещенной тусклым желтым светом сценой, сидели дети. Стараясь не шуметь, он прошел между рядами; протиснувшись поближе к сцене, присел осторожно на свободное место с краю. Дождался, когда глаза привыкнут к темноте, и пригляделся повнимательнее. Здесь и вправду были одни только дети. Маленькие, совсем маленькие, трех, четырех, пяти лет. Все плохо, но аккуратно одетые; все в старом, перешитом и заплатанном, но чистенькие и хорошенькие. Кто с бантиком в волосах, кто с обсосанным кусочком печенья или сахара в малюсеньких пухленьких ручках. Всецело поглощенные происходящим на сцене, они не замечали ничего вокруг; реальный мир, казалось, перестал существовать для них. И сами они не существовали в нем, растворившись в окружающей их волшебной, сказочной действительности.

На сцене большой лохматый, преувеличенно злой и кровожадный волк, только что слопавший несчастную бабушку, громко кричал зверским голосом, широко раскрыв красную клыкастую пасть!

— А вот я вас сей час съ-е-е-ем! — И страшно щелкал зубами. В ужасе отпрянув назад, дети испуганно визжали, зажмуривая глаза. Рядом с Чопиком маленькая белокурая девочка с розовым кукольным личиком, в кукольном платьице и с таким же кукольным бантиком на голове глядела на волка широко раскрытыми глазками, скривив губки, накуксившись, готовая заплакать от страха.

Чуть поодаль коротко стриженный длинношеий с оттопыренными ушами мальчик лет пяти-шести растерянно вертел головой по сторонам, словно ища у окружающих ответа на какой-то мучавший его вопрос. Его сосед помладше, закрыв лицо ладошками, осторожно выглядывал в щелку между пальцами, смешно взвизгивая при каждом удобном случае.

А на сцене уже появляется охотник с ружьем и в шляпе, и волк трусливо прячется от него под кровать.

— Где этот разбойник? — кричит охотник обращаясь к удивленно примолкшему в ожидании развязки залу. — Ну-ка, дети! Скажите мне, где он прячется? Вот я его, негодника!

— Вот он, вот он! — хором кричат дети, пальцами показывая на трусливо жмущегося к краю ширмы злодея. — Вот он!..

— Где, где? — переспрашивает не замечающий волка охотник.

— Вот, во-о-от! — кричат дети во всю силу своих маленьких легких.

— Ага! — восклицает охотник, подскакивая к волку с ружьем наперевес. — Вот ты где! А ну говори, зачем съел бабушку? Зачем слопал Красную Шапочку? Вот тебе! Вот! На, получай! — И принимается колотить присмиревшего волка что есть мочи. Тот смешно морщится от боли, дрожа всем телом, закрывает морду большими когтистыми лапами. Дети смеются. Им весело. Страх исчез, ушел, его нет. Его и не было, наверное! В самом деле, разве можно бояться этого маленького, жалкого, смешного и трусливого волка? Да он же совсем не страшный! Полноте! Да мог ли он вообще кого-нибудь съесть?!

И вот уже девочка с кукольным личиком перестала кукситься, и глазки ее заблестели, загорелся в них веселый, радостный огонек. И мальчик с оттопыренными ушами, придя в совершенный восторг, вытаращился на сцену и смотрит не отрываясь. А его пугливый сосед, открыв глаза, захлопал в ладоши и отчаянно колотит по полу обутыми в старые, стоптанные ботинки ножками…

Не выдержав натиска, волк выплюнул бабушку с внучкой и бросился наутек. Зал радостно взревел. Все затопало, захлопало, запищало наперебой…

Сидя на самом краешке жесткой скамьи, Ермаков рассеянно глядел на этих детей, на их светлые, чистые, открытые лица, их широко распахнутые, такие же чистые и светлые глаза, их искренние радостные улыбки и забывал обо всем, что волновало его минуту назад, что занимало все его мысли, все его существо. Забывал о важных делах, требующих немедленного решения, о холоде, голоде, крови и человеческих страданиях. Здесь сейчас ничего этого не было. Были только дети. Самые простые, самые честные, самые добрые существа на свете с обостренным чувством справедливости, с чувством острого неприятия жестокости, всякого насилия, всякой грязи и грубости.

Чуждые злобы, зависти, ненависти; не способные лгать и выворачиваться наизнанку ради достижения сиюминутной мелкой выгоды. Не испорченные нашей сумасшедшей жизнью, не тронутые еще окружающей их со всех сторон подлостью.

И что-то из них будет потом?! Кто-то вырастет из этих маленьких почти святых людей? Какие великие поэты и ученые, какие гении и уникумы? Какие убийцы и садисты получатся со временем? Какие палачи и предатели, прожигатели жизни и ловцы удовольствий?!

Сколько добра они сделают? Сколько радости подарят людям? Сколько горя и страданий принесут, сколько зла причинят?

Столько, сколько мы в них заложим теперь; столько, сколько увидят они от нас хорошего и плохого, столько и во сто крат больше вернут нам сторицей! Чаще, чаще бы надо заглядывать нам в детские лица. В них как в зеркале отражается наше прошлое, наше настоящее. В них можно увидеть наше будущее. И от нас зависит, каким оно будет.

В какой-то момент батька был близок к умилению…

Поднявшись с лавки, он тихо пробрался к выходу. На сцене куклы хором распевали веселую песенку.

— Чего это они у вас худые такие? Не кормите, что ль? — бросил поджидавшим в коридоре воспиталкам.

— Почему не кормим? — принялись оправдываться те. — Просто с продуктами плохо. Спиртсовет выделяет раз в неделю, но нормы — сами понимаете… Вот, сегодня еще только шестое, а второе готовить уже не из чего!

— А кухня у вас где? — спросил Чопик, поглощенный какими-то своими мыслями.

— Внизу! После раздевалки по коридору вторая дверь направо. Но у нас, правда, ничего нет, — забеспокоилась пожилая дама, — вы же не станете отбирать у детей последнее?!.

— Спускайтесь туда. Мы сейчас вернемся. — И, отвернувшись, застучал каблуками по шаткой, со стертыми ступеньками лестнице.

На улице, подойдя к автобусу, спросил у сидевшего на подножке в раскрытых дверях Жирабаса:

— Жирик, скока у нас тушенки осталось?

— Какой? — предчувствуя недоброе, страдальчески поморщился Жирабас.

— Которую в Карачаеве на оптовом подломили!

— Двенадцать ящиков. А че?

— Давай сюда шесть! — скомандовал батька строго. — Коробку печенья. И шоколада коробку, скока там — по сто плиток, кажется? — И, заметив отразившееся на лице обжоры недовольство, скомандовал: — Живо давай! Бегом!

Жирик поспешил исполнить приказание, выставляя ящики на асфальт.

— Пошли! — коротко рыкнул командир, поднимая сразу два ящика. Санек с Жирабасом послушно последовали за ним нагруженные таким же образом. Сзади заторопился Калян с печеньем и шоколадом в руках.

— Вот! Здесь тушенки немного… — пояснил Чопик удивленно взиравшим на принесенные ящики теткам, встретившим его в отведенной под столовую комнате, — варите суп; второе… К чаю тоже печенья. Щас представление кончится — шоколад детям раздайте, пусть порадуются!

— Спасибо! — пролепетала растерявшаяся от неожиданности очкастая воспитательница. — А как же с жильем? Вы нас оставляете?

— Оставляем. Поищем чего-нибудь! — согласно кивнул атаман. — Живите себе! И не забудьте сейчас шоколад раздать! Я вас прошу! Скажите, от всех анархистов Центрального Нечерноземья и лично от батьки Чопика подарок!

— Чопа, ты че? — недовольно зашипел ему в ухо не менее детдомовского завхоза удивленный странным поведением своего командира Санек.

— А как же Центр? Ты что?!

— Пошли давай! — цыкнул на него Ермаков и, обойдя рассыпавшихся в благодарностях теток, вышел в коридор.

Через несколько минут автобус уже мчал сердобольного атамана и его друзей по главному бородянскому проспекту прочь от несостоявшегося Центра анархической культуры.

— Не, Чопа, я не понял? — не переставал возмущаться подсевший к отвернувшемуся в окно батьке Санек. — Ты че, в самом деле? Ублюдков этих пожалел? Такой домина — класс! Оставил! Да еще жратву нашу им отдал! Не, это, брат, не по понятиям! Это, знаешь, изменой попахивает! Или ты, блин, с контрами снюхался?

— Да пошел ты со своими «понятиями»! — отмахнулся от него Ермаков, дымя «Бредомором» и разглядывая мелькавшие за окном развалины. — Где ты, на хрен, контру видел?! Дети они дети и есть! Они жить хотят! И жрать тоже. Как ты и я, как вон Калян с Жирабасом. И не их вина, что папашки у них сволочи! Да, жили бы дальше в холе и роскоши, выросли бы такими же гнидами-кровососами, как их родители, и плевали бы на нас. А теперь… А теперь нет у них ничего, кроме Родины-матери и революционного народа, который их усыновил. Теперь для них все пути открыты. И если победим, то вот погоди, поглядишь еще, какие из них люди при новой-то жизни получатся! Может, еще почище нас конкретные супермегачелы будут. И нам с тобой, между прочим, за тушенку эту и шоколад спасибо скажут! А ты — контрики! Дурак ты, Санек, и не лечишься!

— Ладно, че ты! — отозвался пристыженный ординарец. — Я же так, просто. Для профилактики. А мы-то теперь куда? На улице, что ль, ночевать будем?

— Почему на улице? — удивился Чопик. — К панкам поедем! Слышал ведь, что у них тут свой панковский культурный центр имеется и панк-коммуна организована?! Вот туда и рванем. Панк с анархистом — братья навек! И главное — ничего изобретать не надо! Все готово уже. Нам только лозунги свои развесить — и вперед!

И, обращаясь к водителю, гаркнул, перекрывая рев мотора: — Калян! Гони к панкам! — помнишь, у заправки щит висел? Клуб «SORTI», Малый помойничий переулок, дом восемь.

— Помню! — утвердительно кивнул Калян, не отрывая от дороги внимательного взгляда. — Ща! Не волнуйся! Организуем в лучшем виде! Глазом не успеешь моргнуть — доедем!

***

Калян конечно же скромно преувеличил свои возможности. Пока он колесил по всему городу в поисках главной панковской штаб-квартиры, батька успел не только наморгаться до хохоту, но и выпить, и закусить, и поблевать, и сыграть с Саньком в города, раз десять покурить и сделать еще много всего интересного.

В десятом часу ночи в кромешной темноте полусонные агитаторы добрались наконец до Малопомойничьего переулка. Припарковались возле длинного мрачного, без окон, ангара, над входом в который светилась разноцветными огнями огромная неоновая вывеска «SORTI». Окружавший ангар пустырь был весь забит оставленными посетителями мотоциклами и тяжелыми дизельными грузовиками. То тут, то там кучковалась, смоля папиросками и громко переговариваясь, подозрительного вида молодежь.

Швейцар, охранявший входные двери, решительным жестом остановил пытавшихся пройти мимо анархистов. Заявил, рыгая Чопику в лицо сивушным перегаром: — Туалет платный. Вход — полтина с рыла. С вас два косаря.

— Не понял? — удивился тот. — А почему за деньги?

— Бесплатно только для членов клуба! — пояснил вышибала, глядя на непонятливого посетителя стеклянными глазами. — Это, значит, кому? Панкам!

— А мы кто, по-твоему? — возмутился Ермаков.

— Вы — фраера дешевые, а не панки, — не задумываясь отпарировал охранник и снова рыгнул атаману под нос.

— Да ты че, братан, опупел?! — рявкнул Чопик, выталкивая вперед не успевшего даже пикнуть Жирабаса. — А это, по-твоему, не панк, что ли? Да где ты еще фраеров в таком прикиде видел? Это же самый что ни на есть чистопородный панк! Во, гляди! Грязный, вшивый, вонючий — аж блевать охота!

— Ну… — неуверенно протянул привратник, оценивающим взглядом окинув сделавшего дебильное лицо Жирабаса, — ну, этот, может, и панк, не знаю. А вот вы…

— А мы с ним! — отрезал Чопик и пинком раскрыл входную дверь. — Пошли, братва!

Растерявшийся швейцар отступил в сторону…

При эвакуации Бородянска федератами местные панки захватили в центральном отделении Спиртбанка 150 миллионов рублей довоенными деньгами. Большая часть этой суммы была ими в течение месяца потрачена на ширево, травку и выпивку. На оставшиеся деньги они оборудовали элитный панковский ночной клуб с колоритным названием «SORTI».

Заняли старый, заброшенный склад, отремонтировали пол и крышу, установили аудиоаппаратуру. Внутри весь интерьер стилизовали под общественный туалет. В баре вместо стульев установили старые унитазы. Умывальники на стенах заменили на биде; вместо салфеток расставили на столах рулоны туалетной бумаги. Стены ободрали «под старину» и украсили рисунками и надписями в туалетном стиле. Под потолком навесили лампы с разбитыми плафонами, а вместо цветов разместили по углам абстрактные сварные конструкции из гнилых водопроводных труб. Клуб пользовался бешеной популярностью у местной молодежи и альтернативщиков всех мастей. Здесь всегда звучала новейшая, самая тяжелая и кислотная музыка; свободно продавались крэг, анаша, ЛСД и героин. Здесь можно было выпить и закурить, потанцевать, поширяться и подраться, попробовать в баре такие фирменные блюда, как коктейль «Пьяная блевотина», пирожные «Старый косяк» или овощной салат «Хрю-хрю».

Сегодня, как и всегда, здесь собрались дикие толпы желающих оторваться. В огромном темном зале яблоку негде было упасть. В воздухе висело зловещее зловонное облако. Грязный кафельный пол был густо усеян окурками, мятыми жестянками из-под пива, одноразовыми пластиковыми шприцами. Осторожно обходя спящих вповалку прямо в проходе дуриков, стараясь не наступить на то и дело попадавшиеся на пути срамные кучи и шкурки от бананов, вновь прибывшие протиснулись к стойке бара и, заказав четыре «Термоядерных ерша», огляделись по сторонам.

Танцпол гудел от топота сотен пар ног скакавшей под несущуюся из подвешенных на стенах мощнейших динамиков лабуду веселой панковской молодежи. Свист, визг, гогот, конское ржание и звериное завывание множества пьяных голосов сливались в одну жуткую какофонию. В глазах запестрело от обилия рваных кожаных курток, гротескных панковских ирокезов, размалеванных помадой обезображенных пьяными гримасами лиц, ярко отблескивавших в свете десятков юпитеров значков, цепей и заклепок.

На сцене за пультом здоровенный рыжий детина с грязным рябым лицом, беззубым ртом и всклоченными на голове волосами, в усеянной значками безрукавке из кожзама и залатанных кожаных штанах орал в микрофон, перекрикивая толпу и заглушая звуки музыки:

— Здарова, пацаны! Приветствую вас в нашем чудесном ночном отстойнике! С вами до утра без сна и отдыха я — диджей Говнюк — самый кислотный: даджей всех времен и народов — и наши старые знакомые супермегагала-шоу-панк-рок-группа «Русские шланги»! Сегодня у нас в программе: пьяная наркодискотека, порноспиртшоу «Крошки SORTI», веселые конкурсы: «Кто дальше плюнет», «Кто громче пернет», «Кто жиже обсерется» и многое-многое другое. Пейте, пляшите, курите, ширяйтесь и придуряйтесь! Да здравствует свобода! Да здравствует всемирное братство всех ширяющихся! Да здравствуют помойка и свинарник! Превратим мир в большой вонючий хлев! Засрем все и вся! Прошу любить и жаловать — группа «Русские шланги» и Грязны-ы-ый Сви-и-и-ин!

Пьяная тысячная толпа взревела от восторга. Прыгнувшего в зал диджея подхватили на руки и принялись качать, подбрасывая высоко вверх, так что слышно было, как он ударяется головой о бетонный потолок.

А на освободившуюся сцену уже выскочили заявленные Говнюком «Русские шланги», и пьяный в умат солист захрипел в микрофон под ударившие из динамиков мощные аккорды:

Я недавно вступил в комсомол…

Был я беден и гол как сокол,

Потому что я пил и курил,

Бичевал и с ворами дружил.

Делать я ничего не умел

И работать совсем не хотел;

Не учился, и жизни не знал,

И совсем ни за грош пропадал.

Комсомолец не курит,

Комсомолец не пьет…

Комсомолец не курит,

Комсомолец не пьет…

Комсомолец не курит,

Комсомолец не пьет…

Комсомолец, в натуре,

Здоровым помрет!

У батьки с непривычки зазвенело в ушах. Он не расслышал, что сказал ему бармен, подавший заказанные напитки. По губам прочитал: «Ваш ерш», — и, взяв стакан, сделал большой глоток.

— Блин, это че за фигня! — вознегодовал он, сплевывая на пол. — Эй, братец! Ты чего сюда намешал?!

Презрительно скривившись, бармен ткнул грязным корявым пальцем в прейскурант. «Ерш термоядерный», — прочитал атаман, — «1/3 пива, 1/3 ацетона, 1/3 метанола, 1/3 кошачьей мочи. 0,250 л. Цена 25=60».

— Тьфу ты, гадость какая! — выругался Чопик и, повернувшись к топтавшемуся рядом Саньку, приказал: — Ящик водяры, быстро!

Расталкивая танцующих локтями, порученец поплыл к выходу.

На сцене Свин завопил пуще прежнего:

А теперь я не пью, не курю,

Не ханыжу я и не хандрю.

Строю я развитой коммунизм,

Охренительный спиртпофигизм.

Сразу денежки вдруг завелись,

Стало все у меня зашибись.

Эх, родимый ты мой комсомол!

Хорошо, что тебя я нашел!

Комсомолец не курит,

Комсомолец не пьет…

— А ниче тут, прикольно! — выдал вернувшийся с водкой Санек, разливая по стаканам сорокаградусное пойло.

— Нормуль! — согласился командир. — Только шумно больно и дерьмом воняет. А так, жить можно. Ну, за анархию!

— За анархию! — выпалили дружно ординарец с водилой, поднимая полные стаканы…

Веселая карнавальная канитель закружила усталых анархистов в бурном водовороте самых невероятных развлечений и удовольствий. Всю ночь они приобщались к неформальной панковской культуре. Калян пил горькую и, спустив штаны, отплясывал на подиуме зажигательную рок-ламбаду, срывая бурные аплодисменты восхищенных зрителей.

Пьяный в дрова Санек бил все рекорды сексуальности, вытворяя самые невероятные фокусы с участницами ночного порношоу. А страдавший уже вторую неделю от расстройства желудка Жирабас выиграл сразу в трех номинациях: на самую громкую отрыжку, на самый едкий пердеж и на самый зловонный стул, получив в качестве поощрительного приза десять доз героина и канистру «Термоядерного ерша».

К утру новичков считали в доску своими, и разговор шел уже о возможном их посвящении в панки. Но все испортил неожиданно вмешавшийся в нормальное течение событий Чопик.

Всю ночь он просидел за стойкой бара, уничтожая бутылку за бутылкой общаковские запасы эксовской водки, шмаляя без меры обменянные на эту же водку косяки и с сурьезным выражением лица гоняя о смыслах.

Неизвестно, до чего он додумался, но в седьмом часу утра, разделавшись с водкой и шмалью, он вылез на сцену в бушлате нараспашку, в заломленной набок бескозырке и, вырвав из рук зазевавшегося диджея микрофон, закричал в напрочь обкуренный, оглохший от децибелл, забитый до отказа смердящим человеческим шлаком зал:

— Слышь, мужики! Тут такое дело… Послушайте, чего вам скажу! Мы тут с братвой, короче… Привет вам, сраные бородянские панки, от доблестных анархистов-спиртпофогистов Центрально-Нечерноземной зоны! Я, знаменитый героический батька Чопик, хозяин курских помоек и гроза тамошних контриков, прибыл к вам с мандатом, подписанным лично товарищем Питиевым, для создания здесь, на базе вашего панковского центра филиала Курской анархической конфедерации. Панк с анархистом — братья навек! Давайте помогать друг другу! Давайте объединяться! Давайте вместе бороться с врагами революции ради установления на всей земле пьяного беспредела и полной анархии спиртопроизводства и спиртопотребления! Вместе мы сила, вместе мы победим! Кто хочет, братишки, щас прямо подходите, на улице там у меня автобус стоит — записывайтесь в ряды 1-й анархической спирт-дивизии имени Бакунина и товарища Котовского! Родина в опасности! Время не ждет! От нас с вами зависит будущее страны и счастье народа! Да здравствует анархия! Да здравствует пьяный анархический беспредел! Да здравствует нерушимый революционный панк-анархический союз! Хо-о-ой! Свиньи вы мои!

— Сам ты свинья! — раздались из собравшейся перед сценой тысячной толпы нервные, злые голоса.

— Пшел вон, козел!

— Вали со сцены, придурок!

— Не мешай крутить винилы, кайфолом!

— Да не, мужики, вы не поняли! — принялся объяснять агитатор обдолбанному, пьяному в умат залу. — Я же к вам со всей душой по важному делу! Время не ждет, пацаны! Враг не дремлет! Бороться надо!..

— Да иди ты на хрен! — взвыло разом несколько сотен злобных голосов.

— Канай отседова!

— Ты нас тут на всякую фигню не подписывай!

— Нам твоя политика — как жопе заноза!

Зал заволновался. По плотным рядам отдыхающих словно пробежала тугая электрическая волна!

— Да ведь это, братишки! Я ж за революцию, против угнетателей!..

— не унимался атаман. — Мы же с вами заодно!..

— Мы политикой не интересуемся! — выпалил подскочивший к нему сбоку диджей. — Нам что красные, что белые, что голубые, что зеленые

— все равно! Все козлы, тока мы д’Артаньяны! Панки сами по себе, политика сама по себе. Была бы дурь и бухла до жопы, а остальное по барабану! Мы ни за кого под пули подставляться не будем! Народ

— быдло, власти — сволочи. А мы, засранцы, самые реальные супермегачелы, и ты нас не агитируй!

— Так я ведь вот чего… — пытался еще возражать Чопик, — да вы послушайте!

— Вали отсюда! — перебил его диджей. — Не, пацаны, в натуре, он не врубается! А ну, гаси его!

Мощным пинком в живот он скинул не успевшего даже ойкнуть батьку со сцены прямо на руки стоявших на танцполе панков, и те принялись нещадно бутузить неудачливого агитатора руками и ногами под грянувшую из динамиков жуткую кислотную хрень.

— Саня, Калян! Ко мне! — что было мочи заорал избиваемый, отчаянно отбрыкиваясь от окруживших его плотным кольцом несознательных «супермегачелов».

Услышав крик о помощи, анархисты немедленно бросились на выручку попавшему в беду командиру, но были остановлены, сбиты с ног и подвергнуты соответствующему малоприятному всестороннему и разнообразному физическому воздействию. Та же участь постигла и попытавшегося скрыться под шумок Жирабаса.

Очнулись все четверо уже на улице, избитые и оборванные.

— У, придурки, свиньи неумытые! — зло выругался Ермаков, поднимаясь с земли и выплевывая изо рта выбитые в драке зубы. — Бестолочи дебильные! Отсидеться думают, пока другие за них на баррикадах кровь проливают. А не получится! Кто не победит, а все равно придет и счет предъявит — где были, когда смертельная битва за народное счастье кипела? Гасились от борьбы? Да? А ну вот тогда и гасилово вам!

Отчаянно матерясь, друзья побрели к своему автобусу. Здесь их ожидал неприятный сюрприз. Кто-то уже успел похозяйничать в оставленном без присмотра пазике: выбил стекла, выломал двери, вынес всю водку с тушенкой и цинки с патронами.

— Ладно хоть скаты не прокололи! — ворчал Калян, убирая при помощи газетки оставшуюся на водительском сиденье зловонную кучу. — А то еще ведь и руль снять могли! Одно слово — дебилы!

— Черт с ним, заводи и поехали! — приказал расстроенный Чопик, тщательно изучая на предмет возможных повреждений серьезно помятую панками бескозырку. — Здесь ловить нечего.

Разоренный анархический автобус, чихая и пофыркивая, отчалил от негостеприимного неформального клубняка, в котором с новой силой разгоралось необузданное веселье.

Город начинал потихоньку просыпаться. Вслед за одиночными прохожими стали попадаться навстречу группы и целые колонны празднично одетых, подозрительно веселых людей. С транспарантами, шариками и флагами в руках, распевая революционные песни, толпы пьяного народа стекались к центру города.

— Слушай, братва! А че это у них, праздник, что ли, какой? — ни к кому особо не обращаясь, произнес Ермаков, вылезая из автобуса возле «Бесплатной народной столовой № 3» (другой возможности заморить червячка у оставшихся без гроша в кармане голодных анархистов в переполненном войсками и чекистами городе не было). — Вон скока народу и все с транспарантами!

— Ага, праздник, кажись! — подтвердил спрыгнувший с подножки Санек. — А день-то сегодня какой? Че за праздник-то?

— Да ведь Седьмое ноября! — отозвался подошедший сбоку водила. — Первая годовщина Ноябрьской спиртреволюции! Забыли?

— А, да! — хлопнул себя ладонью по лбу Чопик и сморщился от досады. — Правильно! Совсем, блин, запорхались, на хрен, отдохнуть некогда! Ну, на митинг не пойдем — настрой не тот. Похаваем сейчас и решим, чего дальше делать.

В столовой в этот день посетителей потчевали особенным праздничным обедом: суп «Красное знамя труда» из кислых свекольных очисток на первое; котлеты «Пролетарские» из путассу на второе. Ерш «Наркомовский» на третье и гнилые, моченные в уксусе сухофрукты на десерт.

Пообедав, товарищи вышли на улицу.

— Что за черт?! — удивился Калян, подходя к автобусу на борту которого красовалась большая свежеприклеенная афиша. — Другого места не нашлось? Мать вашу!

— Так-так, поглядим! — остановил Чопик собравшегося оборвать афишку шофера. «Седьмого ноября в 12.00 во Дворце Спиртсовета состоится торжественное заседание, посвященное первой годовщине Великой ноябрьской спиртолитической революции. В программе: выступления депутатов Спиртсовета, членов обкома СПХП, праздничный концерт, суперэротическое шоу для настоящих мужчин, банкет с дегустацией продукции Бородянского ликеро-водочного завода. Вход бесплатный».

— О, мужики! — просиял атаман, снимая с автобуса намазанную белым вонючим клеем афишу. — Поехали, шоу посмотрим, вина на шару попьем! Все равно делать нечего!

— Поехали! — согласились Калян и Санек.

— А тушенка там будет? — поинтересовался Жирабас, облизывая испачканные прогорклым котлетным жиром грязные пальцы.

— Будет, будет! — со смехом ответил командир, подталкивая к дверям великовозрастного любителя пожрать. — Слушай, ты о чем-нибудь другом, кроме еды, думать можешь?

— Не-а! — честно признался Жирабас, расплываясь в широкой, по-детски наивной беззубой улыбке. Анархисты покатились со смеху.

***

Во Дворце Спиртсовета было тесно и душно. Толпы пьяных солдат, рабочих, ответственных совработников, бомжей и наркоманов до отказа заполнили большой празднично украшенный зал заседаний. На сцене в президиуме сидели почетные гости — руководители городских и областных партийных организаций. Над ними под потолком кумачово алел транспарант с надписью: «Слава великому, гениальному вождю и учителю, отцу Ноябрьской спиртреволюции товарищу Губанову!» Чуть ниже висел прикрепленный к занавесу многометровый портрет самого гениального отца революции.

Первым с приветственным словом к собравшимся обратился председатель облспиртсовета Мускатов. Его сменило еще несколько ораторов из числа присутствующих в зале ответственных работников. Все они долго и нудно говорили о великой годовщине, о непреходящем значении спиртолитической революции, о трудном опыте строительства нового свободного пьяного общества, о необходимости теснее сплотить ряды для достижения скорейшей победы в борьбе с внешними и внутренними врагами. Зал слушал их, зевая и покуривая. Аплодировали вяло. Многие начинали распивать, не дожидаясь окончания официальной части.

Затем выступили детский ансамбль «Косячинка», камерный хор сотрудников Спиртчека, бит-квартет «Отходняк» и эротический шоу-балет «Освобожденное порно». Детей и балерин публика принимала с большим энтузиазмом. Их долго не хотели отпускать и несколько раз вызывали на бис. Хорошо слушали и выступавших в последнюю очередь чтецов. Особенно понравился зрителям один мальчик — воспитанник городского Дворца спиртпионеров, читавший стихотворение какого-то старого поэта, начинавшееся так:

Вставай рабочий,

Бери бутылку,

Иди на пьянку,

Разбей врагов!

Бухай без меры,

Сражайся ловко

И если нужно,

Умри без слов!

Далее следовали такие слова:

Вставай, крестьянин,

Оставь боржоми,

Забудь про соки,

Иди на битву!

Бери скорее

Стакан и штопор —

Твори расплаты

Своей молитву!

И еще в таком же духе:

Вставай, кто честен,

Иди с рабочим,

Когда к попойке

Призыв услышишь!

Пускай в запое

Проходят ночи!

Историк пьяный

Твой путь опишет!

Мальчику аплодировали минут десять. Следом за ним на сцену поднялся первый секретарь Бородянского обкома СПХП Сушняк. Среднего роста, пожилой, лет шестидесяти пяти, худощавый, с маленькой круглой чуть лысоватой головой и веселыми, хитро прищуренными глазами, в аккуратном костюме при галстуке, с бумажками в руке, он поднялся на трибуну и заговорил бодрым, уверенным голосом:

— Товарищи! Здесь сегодня много уже говорилось о революционных событиях годичной давности, о всемирно историческом значении Великой ноябрьской спиртолитической революции, о бесценном опыте революционного строительства, об успехах, достигнутых в деле спиртолитических преобразований в стране и в мире.

Мне бы хотелось сказать теперь несколько слов о том, что такое спиртолитическая революция, чем она является для нас, спирткоммунистов, о том, какие цели преследуем мы в этой революции.

Наши недоброжелатели часто обвиняют нас в экстремизме, пытаясь представить революционеров как этаких кровожадных монстров, не имеющих стыда и совести, не признающих никаких моральных принципов и общечеловеческих ценностей, живущих одним только пьянством и ради пьянства.

Революция, говорят они, — это величайшее зло. Революция — это война, кровь, смерть, насилие, грабеж, хаос, геноцид и издевательство над правами человека. Это неправда! Геноцид — это когда лишенное возможности бухать и ширяться население страны в мирное время сокращается на один миллион человек ежегодно! Война — это когда трезвые граждане страны убивают пьяных граждан этой же страны, не утруждая себя анализом причин, приведших к этой войне! Хаос — это когда бандиты безнаказанно грабят и воруют, а полиция не может или не хочет защищать простых людей от бандитского беспредела! Грабеж — это когда хозяева заводов и фабрик заставляют людей работать с утра до вечера без перекуров и бухалова и платят им жалкие гроши, которых едва-едва хватает на то, чтобы просто элементарно не умереть с голоду, не говоря уже о покупке водки и ширева. Насилие — это когда больных алкоголизмом людей, влачащих нищенское существование и не имеющих возможности платить за жилье, судебные приставы вышвыривают из квартир на улицу, руководствуясь решениями судов, призванных следить за соблюдением существующего законодательства!

А издевательство над правами человека — это когда трезвые и сытые, самодовольные люди в дорогих костюмах на дорогих автомобилях, презрительно ухмыляясь, проносятся мимо роющихся в помойках пяти-семи-летних голодных, беспризорных детей и стоящих с протянутой рукой пьяных нищих пенсионеров и инвалидов, ценой голода и нищеты которых и приобретены принадлежащие этим презрительно ухмыляющимся господам дорогие авто, пиджаки и все остальные блага, все мыслимые и немыслимые роскошества!

Спиртолитическая революция — это всего лишь следствие! Реакция народа на творимые над ним издевательства! Она преследует благородные цели исправления существующего положения вещей! Кровь и война есть порождение контрреволюции трезвости, выражающей интересы тех, кто не желает без боя расставаться со своими неправедно нажитыми богатствами!

Для нас революция не является самоцелью. Вовсе нет! Мы выступали и продолжаем выступать за мир во всем мире и дружбу между народами. И мы всегда предлагали власти различные варианты мирного разрешения существующих в обществе противоречий во избежание революционных потрясений, от которых в первую очередь страдают простые рабочие и крестьяне — скромные труженики физического труда. Но власть осталась глуха ко всем нашим предложениям. Она не захотела прислушаться к озвученному нашей партией мнению простого народа и продолжала идти курсом губительных для страны антинародных реформ.

Мы заявляли о недопустимости бесконечного повышения цен на винно-водочную продукцию в стране, где сорок процентов населения живет за чертой бедности, а еще сорок влачит жалкое, полуголодное существование, — это не лучший способ пополнения бюджета, — но нас не послушали. Как следствие — пьяные бунты в десятках регионов!

Мы говорили о необходимости деприватизации всех винно-водочных производств. Нас не послушали. Как результат — полный развал этой важнейшей отрасли народного хозяйства и острейший винно-водочный дефицит!

Мы выступали против принятия закона о борьбе со спиртэкстремизмом в стране, где каждый напившийся до невменяемости алконавт начинает ощущать себя правдоискателем, борцом за народное счастье и при помощи фигурного мата, битья стекол, срывания государственных флагов и уничтожения личного имущества граждан пытается выразить свой социальный протест против ужасающих условий своего пьяного бытия. Наше мнение проигнорировали. И тюрьмы наполнились тысячами посаженных в них «экстремистов».

Мы всячески изобличали всю абсурдность введения сухого закона в стране, где веками процветает поголовное пьянство, где только по официальным данным насчитывается свыше десяти миллионов алкоголиков и столько же миллионов наркоманов, где треть населения страдает хроническими нервно-психическими расстройствами, а питие является не только смыслом жизни, неистребимой культурной традицией, олицетворением национальной идеи, но и единственным, по сути, лекарством от всех душевных, физических и социально-экономических недугов.

Но правительству любой ценой необходимо было провести быструю и эффективную спортивно-оздоровительную реформу в рамках интеграции в ВТО, и от нас отмахнулись, как от назойливых мух. А в итоге… В итоге вместо здоровой, процветающей страны получили пьяную революцию, хаос и анархию!

Нас обвиняют в безответственности, экстремизме и кровожадности. Нам говорят: вы хотите, чтобы не стало богатых. А мы отвечаем: нет, мы хотим, чтобы не было бедных! Нам говорят: вы хотите отобрать у собственников их заводы и банки, чтобы поделить их богатства между бездельниками и голодранцами. А мы отвечаем: ложь! Мы хотим, чтобы фабрики и заводы принадлежали рабочим, которые на них работают! Нам говорят: вы хотите, чтоб не было трезвых и здоровых. Мы отвечаем: нет, мы за то, чтоб не было трезвости и здоровья, основанных на принуждении! Мы за то, чтобы каждый сам для себя решал, пить ему или не пить, наркоманить или нет, убивать свое здоровье в спортзале или в вонючем притоне.

Нам говорят: вы хотите споить нацию и тем погубить ее. Ничего подобного! Мы хотим дать людям счастье и помочь обрести подлинную свободу и смысл бытия! Мы хотим, чтобы было море водки, чтобы водка была бесплатной, чтобы каждый мог пить столько, сколько хочет и может, чтобы никто не мог запретить человеку получать удовольствие всеми возможными способами, в том числе при помощи спирта, табака и наркотиков! Мы за то, чтобы все были довольны, то есть счастливы. За то, чтобы не было сухого закона, не было психушек и наркодиспансеров, чтобы людей не сажали за решетку только за то, что у них «протекает крыша», за то, что они больны клептоманией, за то, что при помощи мата они прилюдно отстаивают свое право на собственное особое восприятие мира, право на свои, отличные от остальных, убеждения!

Нет! Мы не за хаос и анархию! Мы — за порядок и благозаконие! Но за такой порядок, при котором люди работают на себя и для себя, а в свободное от работы время отдыхают от трудов праведных за бутылкой водки или со шприцем в руках. Мы за такой порядок, при котором люди не зациклены на чем-то одном, но всесторонне развиваются, посещая кино и музеи, театры и спортивные секции, одновременно предаваясь безудержному, ничем не стесняемому пьянству, с его помощью раскрывая для себя глубинный смысл великих достижений человечества в культурной и научной сфере!

Мы за порядок, при котором люди живут в мире и согласии, в любви и сытости, при котором один человек не делает зла другому: не грабит, не убивает, не насилует не потому, что боится суровости неизбежного наказания, а потому, что с другими людьми его связывает общность интересов, целей и задач, общее понимание смысла бытия, общее для всех пристрастие к алкоголю и наркотикам, любовь к пьяной, полной радости и веселья жизни. Жизни без системной бедности и принудительной трезвости, жизни, в которой нет места злу и насилию, зависти, ненависти, подлости, желанию отобрать и поделить, поймать и поим… уничтожить!

И пьяный беспредел мыслится нами не как средство уничтожения всяких правил поведения и норм морали, а как способ воспитания новой спиртолитической морали, при которой пить не только невредно и незазорно, но и полезно и почетно, при которой пьянство становится нормой жизни и одновременно — мощным стимулом к жизни и творчеству, вдохновляющим людей на новые подвиги, ведущим их к новым достижениям, к новым высотам познания ради служения Родине, обществу, всему человечеству!

Прошедший год подтверждает правильность наших установок. Революция, давшая народу свободу спиртопотребления, разбудила в массах неуемную жажду творчества, имеющего своей целью коренное преобразование мира и общества на принципах свободы, равенства, братства, богатства, сытости, любви и благоденствия.

Поверившие в спиртолитические идеалы люди дружно взялись за дело и за короткое время сумели добиться огромных успехов в деле спиртолитического строительства. Недалек тот час, когда на всей земле настанет эра всеобщего процветания, когда воодушевленные достижениями нашей революции народы всего мира поднимутся на борьбу с угнетателями и, ведомые к победе славной Спиртолитической партией, ее беззаветным ленинским ЦК и лично великим вождем и учителем, гениальным теоретиком марксизма-спиртолитизма товарищем Губановым, сольются в одно единое целое, воплотив в жизнь вековую мечту человечества о пьяном счастье жизни и наркозависимом братстве всех спивающихся!

Так должно быть и так будет! Когда-нибудь!

Позвольте еще раз поздравить вас с праздником и пожелать вам всяческих успехов в вашей тяжелой революционной работе.

Да здравствует Великая ноябрьская спиртолитическая революция! Да здравствует свободное революционное творчество пьяных народных масс! Да здравствуют новое общество свободного спиртопотребления и пьяный беспредел! Слава СПХП! Слава беззаветному ленинскому ЦК! Слава гениальному вождю и учителю, лучшему другу всех людей и просто хроническому алкоголику товарищу Губанову! Слава всем беззаветным борцам за пьяное счастье всего человечества! Ура, товарищи!

Бурные аплодисменты, переходящие в овацию, покрыли последние слова Сушняка, разорвав в клочья хрупкую, настороженную тишину огромного зала.

Хлопая сидюльками кресел, звеня рассыпанными по полу пустыми бутылками, присутствующие разом поднялись со своих мест, вытянувшись по стойке смирно, запели дружно и с воодушевлением:

Надежный консенсус труда с капиталом

Куем мы умело проворной рукой

И в смычке с правительством и с криминалом

В стране сохраняем всеобщий покой!

Славься же, партия наша мильонная,

Наш дорогой беззаветный ЦК!

Дедушка Губанов, дурка картонная,

Нас поведет сквозь миры и века…

Зал наполнился гулом хриплых, пропитых, осипших от пьянки и простуды голосов. Многотысячное эхо звонко отражалось от высоких сводчатых потолков. Собравшиеся бурно и весело продолжали:

На битву ведем мы доверчивых лохов,

Втирая очки престарелым козлам.

Мы сами пристроились очень неплохо,

А нужды народные нам по шарам.

Славься же, партия наша мильонная…

Чопик не знал слов. Но, захваченный всеобщим воодушевлением, он стоял, вытянув руки по швам, и вместе со всеми открывал рот, повторяя вслед за своими соседями знакомые уже слова припева, чувствуя, как какое-то новое, неведомое доселе чувство охватывает его, переполняя все его существо, наполняя душу радостью и весельем.

А зал гремел стогласно, допевая последние строчки:

В экстазе всемирного спиртолитизма

Великая будущность нашей страны.

Вперед к построению капитализма!

А ревпотрясения нам не нужны.

Славься же, партия…

Допев до конца, все бросились к дверям, ведущим в банкетный зал. Там участников праздничного собрания уже дожидались нарядно сервированные, ломившиеся от закусок и спиртного столы.

— А после фуршета, товарищи… — кричал вдогонку убегающим поднявшийся из президиума Мускатов, — у нас еще продолжение концерта. Будет выступать ансамбль ветеранской песни и пьянки «Сливянка»! Не забудьте, пожалуйста!..

Его не слушали: расталкивая друг друга локтями, страждущие граждане ломились в вестибюль.

— Что, Чоп? Рванем? А то без нас все пожрут! — вопросительно глянул на батьку Санек. — Пошли?!

— Давай, ребята! — согласно кивнул батька. — Я сейчас!..

Спиртпофигисты не сговариваясь ломанулись к выходу. Ермаков, не обращая внимания на жуткую давку, двинулся в противоположную сторону, к трибуне, с усилием преодолевая сопротивление текущих ему навстречу широких народных масс.

Протиснувшись сквозь густую толпу, он подскочил к спускавшемуся со сцены председателю Спиртсовета и заговорил быстро, с придыханием, тряся сжатую обеими руками большую заскорузлую ладонь:

— Товарищ Сушняк! Здравствуйте! Я вас очень прошу, одну минуту! Товарищ Сушняк! Пожалуйста! Я вас очень…

— Слушаю! — кивнул ему одобрительно немного опешивший от неожиданности председатель. — Только побыстрее, товарищ! У нас очень мало времени.

— Да-да, конечно! — смущенно заулыбался проситель, продолжая с усилием трясти руку Сушняка.

— Я вот по какому делу. Мы группа анархистов-спиртпофигистов. Приехали к вам из Курска бороться за свободу алкоголизма и наркомании. Думали тут… А у вас уже… В общем, очень понравилась ваша речь, товарищ Сушняк! Очень правильно вы тут все показали и разложили! Мы это… того… Ну, в общем, не могли бы вы посоветовать — где нам с товарищами поподробнее узнать про ПСХП, что по чем? Очень нас заинтересовало…

— СПХП! — вежливо поправил Сушняк и, улыбнувшись, спросил, с интересом разглядывая неожиданного собеседника: — А что, и впрямь анархисты? Из Курска?

— Да, — подтвердил Чопик, — из Курска. Вчера утром приехали. Хотели в театре Центр анархического спиртпотребления делать, да там Дети… А у нас хоть от самого товарища Питиева мандат, но мы детей обижать не магём. Дети — цветы жизни, тещи — кактусы смерти и все такое…

— Мандат? От Питиева? — переспросил Сушняк. — Будьте добры, покажите, пожалуйста!

— Пожалста, пожалста! — вынув из кармана мятый, заляпанный жиром листок, батька протянул его председателю. — Вот, товарищу Ермакову от товарища Питиева… Все как положено: и печать, и подпись, все…

Наступила короткая пауза. Сушняк погрузился в чтение поданного ему мандата.

— Что же… — сказал он, обращаясь к ожидавшему сзади Мускатову, возвращая батьке его замызганный документ, — что же… Товарищ Мускатов, как бы нам помочь товарищам анархистам просветиться на предмет руководящей роли СПХП в деле торжества всемирного спиртолитического беспредела? Надо помочь?! Что скажете?

— Поможем! — с готовностью отозвался председатель облспиртсовета, выступая навстречу анархисту из-за широкой сушняковской спины. — Если товарищи интересуются теорией и практикой свободного спиртопотребления, то я бы им посоветовал сходить в центральный городской Спиртпросвет. Там у нас ежедневно проходят семинары и тренинги. Выступают лекторы и агитаторы; опытные спирт-инструкторы проводят занятия. Посмотрели бы, послушали, познакомились со специальной литературой… Я бы очень рекомендовал…

— Вот и отлично! — радостно подхватил Сушняк. — Как вы, товарищ Ермаков… Ермаков ваша фамилия?.. Как вы, товарищ Ермаков, смотрите на то, чтобы посетить тематические занятия в нашем Спиртпросвете? Там бы вам все и объяснили! От и до…

— Хорошо! — согласился Чопик, расплываясь в благодарной улыбке. — Очень хорошо. То, что нужно как раз. А то мы душою-то за Всемирную спиртолитическую, а с теорией у нас слабовато!.. А где этот Спиртпросвет находится?

— Проезд имени 26 Бородянских Бичей, строение номер пять. Там увидите справа от кочегарки барак типа склада такой и плакат над входом. Проезд трамваем сорок второго маршрута.

— Спасибо! — горячо поблагодарил атаман Сушняка и Мускатова. — У нас свой автобус. Спасибо, товарищи! А вход-то по пропускам или как? А то ведь не попадем еще…

— Вход свободный! — бросил на ходу Мускатов, спеша за мигом растворившимся в толпе председателем. — Всего доброго, до свидания!

— Всего доброго! — ответил Ермаков и, полный радужных надежд, побежал в вестибюль, спеша поделиться с товарищами радостной новостью.

— Ладно, сходим конечно! — сказал Санек, выслушав взволнованный рассказ батьки о разговоре с Сушняком. — Базара нет, дело нужное! Ты пей давай! Говорят, стриптиз еще обещали, да вроде как не будет — стриптизерша, слышь, где-то у спиртармейцев выступала, так на сцену лезли, ручки целовали, отпускать не хотели. Драка была такая, что боже мой. Мужикам-то что, а вот бабе два ребра сломали и ногу в коленке вывихнули, пока делили. Смех!..

— У тебя одно на уме, — буркнул Чопик, глядя, как раскрасневшиеся анархисты уплетают за обе щеки сваленные в кучу пирожные, кулебяки с мойвой, ватрушки и прочие вкусности, жадно чавкая жирными губами и облизывая перемазанные кремом и повидлом пальцы немытых рук.

— Тут, можно сказать, всемирная революция в апогее, а они все про порнографию! Смотрите, сильно не напивайтесь, а то завтра ни в какой, на хрен, Спиртпросвет не попадем — забухаете если… Поняли?..

— Поняли, поняли, Чопа! — поддакнул суетившийся рядом с бутылкой красного в руках Калян. — Не боись, все путем! Давай с тобой по одной, за победу всемирного кирогаза!

Он подал командиру налитый до краев граненый стакан: — Давай!

— Ну, давай! Правда что! — согласился тот, соблазненный видом окружившего его со всех сторон пьяного изобилия. — За всемирное братство всех спивающихся! За нашу спиртолитическую революцию!

Друзья дружно чокнулись и, опрокинув в себя содержимое бокалов, стали закусывать.

— А, хрен с ним! Давай по второй! — кусая черствую вонючую кулебяку, Чопик протянул Каляну опустошенный стакан. — Гулять так гулять! Праздник сегодня или че?..

— Правильно! — поддержал Калян, разливая по порциям остатки вина. — Главное — практика, а теория может и подождать!..

— Точно! — кивнул батька. — Давай еще попрактикуемся!.. Наливай!..

***

Попрактиковавшись четыре дня, пропив все, что можно, и кое-что из того, что нельзя, облазив все пивнухи и притоны города, проиграв в карты Чопиков маузер и мандат, подписанный товарищем Питиевым, помяв, наконец, в пьяной аварии свой старенький пазик, больные, обросшие и порядком полинявшие анархисты вспомнили наконец о теории.

Похмелившись на скорую руку, приведя себя в мало-мальски презентабельный вид, они всей компанией явились по указанному Мускатовым адресу.

Покрутившись по городу, отыскали проезд имени 26 Бородянских Бичей и большой с полуразобранной шиферной крышей деревянный барак с вывеской «Спиртпросвет» на фронтоне.

Барак этот был когда-то складом готовой продукции располагавшегося по соседству ликеро-водочного завода. А улица, на которой он располагался, называлась Проезд винзавода. Когда завод закрыли, склад забросили, и 26 местных бичей устроили в нем бичкоммуну.

Городские власти неоднократно пытались выселить их отсюда и уничтожить хранившиеся здесь огромные запасы водки и спирта, но каждый раз получали жесткий отпор.

Наконец вошедшие в город в прошлом году федераты штурмом захватили склад, а оборонявших его бичей упрятали в ЛТП, где они и умерли во время неудачного лечения хронической алкогольной интоксикации и развившейся на фоне белой горячки тяжелейшей формы шизофрении.

После освобождения Бородянска от федератов геройски погибших за народное дело бичей с почестями похоронили в братской могиле на центральной площади перед зданием спиртсовета. Проезд винзавода переименовали в проезд 26 Бородянских Бичей, а в здании бичкоммуны открыли центральное отделение горспиртпросвета.

Обо всем этом любознательные анархисты узнали из укрепленной у входа в барак мемориальной доски.

Рядом с ней красовалось написанное от руки расписание.

— Та-а-ак, — задумчиво протянул Чопик, пробежавшись глазами по исписанному мелким, убористым почерком листку бумаги, — на киножурнал «Вестник Спиртпросвета» и фильм «Пропитая целина» мы уже опоздали. На практические занятия по культуре пития — тоже. Ага, вот: «Традиции русского народного пития — вчера, сегодня, завтра». Пошли!..

В большом полутемном зале собраний не было свободного места. Повсюду кучками и поодиночке сидели, стояли и даже лежали люди. Бичи и наркоманы, какие-то подозрительные личности в спиртармейской форме с перебинтованными руками и ногами болтали, хохотали, курили, выпивали в ожидании начала лекции.

Над сценой, повыше большого белого экрана висел кумачовый транспарант: «Пей вино — спасай Расею!»

По стенам развешаны были красочные плакаты. На одном под изображением веселого пьяного застолья красовалось стихотворное:

Жизнь без водки

Чревата бедой.

Чтобы холера тебя не скосила,

Чтоб не замучал злой геморрой —

Пей водяру,

Не корчи дебила!

Под другим, разделенным на множество мелких картинок, друзья прочли целый поэтический опус, потрясший их глубиной нарисованных автором революционных образов:

Товарищ, помни заповеди эти,

Их не забывай ни за что на свете!

Чтобы скорее прийти к коммунизму,

Предавайся пьянству и алкоголизму!

Воды и мыла — бойся, никогда не мойся.

Зубы не чисти щеткой.

Чтобы не выпали — полощи рот водкой.

Курить не бросай сдуру —

Никотин развивает мускулатуру.

Ежедневно обувь и платье

Не очищай от грязи и пятен.

Дурная привычка, беги от нее —

Не ходи в баню и не меняй белье!

Не пей соков и напитков:

Пьющему — яд, окружающим — пытка.

Не тормози революцию —

Развивай наркоманию и проституцию.

Товарищ, мылом и водой

Не мой руки перед едой!

Никогда в туалете за собой не смывай,

Не мой посуду, полы не драй.

Контру не балуй поблажками —

Говняными сори бумажками.

Не бойся СПИДа с сифаком —

Шприцем одним колись впятером;

Шлюху трахая всем коллективом,

Не пользуйся презервативом.

Соблюдай всегда эти правила,

Чтобы жизнь твоя тебя не динамила!

— Да, ништяк! Стихи реально-конкретные! — восхищенно присвистнул Санек. — Как, Чопа? Нормально, да?

Ермаков не успел ответить ему насчет качества развешанных по стенам стихов.

В зале произошло оживление. Вошедший в двери молодой невысокого роста, коренастый человек в застиранной командирской гимнастерке, пробравшись сквозь плотные ряды зевак, взобрался на сцену и сел за накрытый кумачовой скатертью стол с разложенными на нем белыми листками конспекта.

— Здравствуйте, товарищи! — сказал он, оглядывая собравшихся спокойным, уверенным взглядом своих небольших серых глаз и поправляя ладонью сбившийся на высокий лоб грязный нечесаный русый чуб. — Я лектор Спиртпросветпропа, помполитрука 1-го Бородянского спиртполитического бичполка имени Ивана Сусанина Сергей Колесов.

Сегодня мы с вами поговорим об истории пьянства и алкоголизма, об их роли в историческом и культурном развитии русского народа и всего человечества в целом.

Прежде всего необходимо отметить, что пьянство и алкоголизм — это явления глубоко уходящие своими корнями в далекое прошлое человечества. Люди пили все, всегда и везде. Пьянство есть органическая потребность человека.

В Древнем Египте уже пять тысяч лет назад существовало виноделие. В Древней Греции и Древнем Риме пьянство и алкоголизм были поголовным явлением. Там пили все, включая детей дошкольного возраста! Эти великие цивилизации, создавшие современную письменность, архитектуру (вспомните хотя бы знаменитые пирамиды, Парфенон, Пантеон), театр, скульптуру и живопись (вспомним Аполлона Бельведерского, Венеру Милосскую), заложившие основы таких современных наук, как физика, химия и астрология, завоевавшие полмира и скупившие оставшуюся половину за золото, эти великие цивилизации обязаны своими невероятными достижениями во всех областях знаний прежде всего широкому распространению в обществе пьянства и алкоголизма.

И у других народов можно найти примеры повального увлечения спиртным. В Мексике пьют знаменитую кактусовую водку текилу. В Японии — рисовую; она называется сакэ. Во Франции изобрели коньяк и шампанское, а в Испании и Португалии — херес, портвейн и мадеру. Даже примитивные африканские племена употребляют простейшие алкогольные напитки, которые приготовляют из собственной слюны, получаемой в процессе пережевывания зеленых листьев так называемого винного дерева.

В России пьянство имеет очень глубокие корни. Русские пили всегда. Достаточно вспомнить, что даже религию в России приняли исходя Из соображений практической целесообразности. Узнав о том, что ислам запрещает пить, князь Владимир, по преданию, сказал: «Веселие Руси есть пити!» — и сделал христианство государственной религией.

В последующие годы пьянство и алкоголизм развились у нас еще сильнее. При Иване Грозном была введена государственная винно-водочная монополия. По всей стране были устроены кабаки, где всем желающим продавали по дешевке любые вина и водку. Над входом в кабак, по воспоминаниям очевидца Алексея Чапыгина, писали: «Тот вор и пес, кто убытчит казну государеву — питий не пьет на кабаке, а варит на дому без меры».

Специальный царский указ разрешал православным пропивать все, кроме нательного креста, и запрещал кому бы то ни было, даже собственной жене, силой уводить мужика из кабака до тех пор, пока он сам этого не захочет!

В этом месте лектор сделал выразительную паузу и, обведя притихший зал взглядом, спросил многозначительно: — Как вам это нравится, товарищи?! Здорово?!

— Ништяк! Ништяк! — отозвалось разом множество голосов. — Правильно! И нам так же нать, а то понадавали бабам правов — спасу нет! Чуть напился — враз к участковому, в ЛТП, к наркологу… Эх-х!..

— Да, товарищи, — продолжал выступающий, сочувственно улыбаясь, — революция дала народу полную свободу спиртопотребления, и скоро уже не останется на земле ни одного человека, лишенного радости беспредельного винопития!

Вообще же, водка — главный двигатель прогресса. Все великие люди были горькими пьяницами. Юлий Цезарь, отец римской демократии, покоритель Англии и Франции, страдал эпилепсией, развившейся у него на почве дикого пьянства. Великий полководец Александр Македонский, не проигравший ни одного сражения, завоевавший всю Европу, Азию и Индию, умер с перепою тридцати трех лет от роду. В России Иван Грозный, покоритель татар и немцев, изобретатель винной госмонополии, свихнулся, как полагают некоторые, вследствие чрезмерного употребления спиртного. А Петр Первый, великий реформатор, царь-плотник, прорубивший окно в Европу, создавший регулярную армию и военно-морской флот и основавший Ленинград, вообще был непревзойденнейшим пьяницей своего времени.

Все великие борцы за пьяное счастье русского народа, такие как Емельян Пугачев, Степан Разин, Иван Болотников, Кондратий Булавин и многие другие, пили без просыху!

— А Ленин? — раздался из задних рядов чей-то насмешливый пьяный голос.

— Что Ленин? — не сообразив сразу, переспросил лектор.

— Говорят, Ленин не пил и не курил, а тока книжки читал и спортом занимался!

— Нет, товарищ! — отвечал, снисходительно ухмыляясь, собравшийся с мыслями помполит. — У вас неточные сведения. Владимир Ильич Ленин, как вождь мирового пролетариата, конечно же много пил и курил. Кроме того, он, как всякий уважающий себя вождь, имел множество любовниц и любил играть в рулетку.

У него и детей-то не было именно по причине беспробудного пьянства. А курить он действительно вынужден был бросить, так как все деньги, в том числе и вырученные от игры в очко и в рулетку, уходили у него на водку и на пропаганду. Что же ему, по-вашему, по улице было ходить — хапчики собирать?! Это, товарищ, для вождя мировой революции, по меньшей мере, смешно…

Зал прыснул от смеха.

Лектор снисходительно хмыкнул и, вынув из-за голенища грязного, избитого сапога небольшую плоскую фляжку, жадно приложился к ней губами. По рядам пробежал одобрительный рокот, многие слушатели по примеру рассказчика потянулись за спрятанными под сиденьями чекушками.

— Вообще, водка не раз спасала Русь от беды, — продолжал политрук прежним спокойным нравоучительным тоном, — татар за триста лет татарского ига мы споили начисто, и они, ослабев, отступили и обрусели.

После Великой смуты в семнадцатом веке царь Михаил Алексеевич возродил страну на средства, поступавшие в казну от винной торговли. А в начале двадцатого века винно-водочная монополия давала Российской империи треть всего государственного бюджета, полностью покрывая все расходы на содержание многомиллионной царской армии!

Водка является также главнейшей движущей силой любой пролетарской революции. Достаточно сказать, что пьяные матросы в тысяча девятьсот семнадцатом году штурмом взяли последний оплот буржуазного Временного правительства — Зимний дворец, совершив Великую Октябрьскую спиртолитическую революцию!

Кроме того, во все времена у всех народов пьянство играло важнейшую роль в деле развития науки, культуры и искусства. Великие ученые, поэты и композиторы прошлого черпали в вине творческое вдохновение.

Древнеримский поэт Гомер за тысячу лет до новой эры пил и ослеп. Врачи обещали вернуть ему зрение, если он прекратит пьянствовать, но великий старик ответил им отказом: — Пусть лучше я умру слепым, — заявил он, — чем брошу пить!

Итальянский поэт Овидий был сослан в Молдавию за пьянство и безудержный разврат. Все помнят слова его друга Горация, умершего от белой горячки: «Истина в вине!»

Знаменитые художники Пикассо и Ван Гог тоже пили запоями. Пикассо в результате свихнулся, а Ван Гог в ответ на просьбы друзей бросить пить сказал им, отрезав свое правое ухо: «Клянусь, я отрежу себе и другое, если вы еще будете приставать ко мне с подобными глупостями!»

Микеланджело и Боттичелли, Скрябин и Чайковский, Пушкин и Лермонтов, Давыдов и Достоевский и многие-многие другие были признанными мастерами винопития. И тем не менее, а скорее даже благодаря этому, весь мир до сих пор восхищается красотой их гениальных творений!..

— А че, Пушкин разве про пьянку писал? — впереди возле самой сцены выросла сутулая спина какого-то неопрятного вида субъекта со всклоченными, сальными волосами на большой квадратной голове. — Я думал, он только сказки лабал. «У Лукоморья, типа, дуб зеленый», «Золотая рыбка» там…

— Да, и сказки тоже! — живо отозвался продолжающий снисходительно ухмыляться рассказчик. — Но основной в его творчестве была все-таки тема пьянства. Могу в качестве иллюстрации привести немного статистических данных. Вот у меня с собой книга избранных стихов Пушкина. — Он поднял со стола небольшой желтого цвета потрепанный томик и показал его залу. — Издательство «Правда», 1984 год. Здесь на без малого пятистах страницах в трехстах семидесяти пяти стихотворениях и семи поэмах имеется двести семьдесят упоминаний о пьянке и относящихся к ней предметах! Для примера: такие понятия, как вино, водка, пиво, ром, пунш и брага, упомянуты свыше пятидесяти раз; похмелье — десять; процесс пития спиртных напитков — до сорока раз; чаши, бокалы, кубки, ковши, кружки, фиалы, стаканы, рюмки, чарки и бутылки — семьдесят шесть раз, прилагательное «пьяный» — десять раз, слово «пир» — шестьдесят пять, оргия — два, и, наконец, Вакх упомянут Целых шестнадцать раз!

Таким разнообразием пьяных образов не может похвастать никто из русских поэтов и писателей. Буржуазным дегенератам-соплежуям так называемого Серебряного века такое и не снилось!

Только послушайте, какие названия: «Торжество Вакха», «Веселый пир», «Вакхическая песня», «Пир Петра Первого»! Это, без сомнения, лучшие его произведения!..

— А че такое пир? — снова высунулся неопрятный знаток пушкинских сказок.

— Ну, это пьянка, по-нашему, — не моргнув глазом, парировал лектор.

— А кто такой Вакх? — раздалось одновременно из разных концов зала. — Че за фигня?

— Вакх — это бог вина и пьяного разгула!

— А откуда такое имя?

— Ну, ну… — замямлил не ожидавший подобного вопроса и потому немного смутившийся политрук. — Это, товарищи, от грузинского слова «вакх». Знаете, грузины, когда пьют, восклицают обычно в знак удовольствия и восхищения: «Вакх! Вакх!..»

— А говорят, Бога нет! — вставил свое поддатый носитель сальной шевелюры. — При чем здесь Бог?

— Да, разумеется. Бога нет. Или, по крайней мере, многие так считают. Но не нужно забывать, товарищи, что в те времена, когда жил Пушкин, люди еще не летали в космос и, не имея научных доказательств отсутствия Бога как такового, находились во власти различных вредных предрассудков. Думаю, мы простим Александру Сергеевичу его невинное заблуждение.

— Главное, — лектор поспешил перейти к другой теме, — главное, что мы выяснили его отношение к пьянству, ту огромную роль, которую играла тема пьянства и алкоголизма в творчестве великого поэта. И нет ничего удивительного, что, живя в России, он так много внимания уделял этой теме. Ведь у нас в стране к пьянству всегда было особенное отношение. У нас существует очень древняя традиция пития, я бы даже сказал, своя самобытная культура потребления ликеро-водочной продукции.

Для нашего человека пьянка — смысл всей его жизни. Она для него больше, чем простой физиологический процесс усвоения жидкости. Пьянка для него и работа, и спорт, и религия, и отдых, и развлечение. Всегда и во все времена всех радостей в жизни и было-то у нашего человека, что заработать денег, купить с получки гармошку, сапоги, пинжак и рубаху; пойти в кабак напиться, накупить девкам пряников, поорать пьяных песен, набить друг другу морды, поблевать с крыльца и на улице с разбегу с разорванной гармошкой носом в лужу, чтоб всю ночь проваляться в грязи под забором и идти с утра похмеляться.

Это ли не счастье жизни?! Это ли не рай на земле?! Это ли не светлое будущее всего человечества?!

— Верно, верно! — загудела на разные голоса успевшая уже изрядно поддать публика. — Правильно говоришь!..

А ободренный этими криками оратор, не дожидаясь наступления тишины, продолжил говорить со сцены ставшим снова спокойным и решительным голосом:

— Русский мужик пил во все времена, при всех правительствах. До Великой Октябрьской революции в Центральной России половина крестьянских дворов были безлошадными, печь с трубою считалась невероятной роскошью, крыши изб были соломенными, а посуда — деревянной. Но даже в условиях такой ужасающей бедности, когда во многих семьях не хватало денег на хлеб, когда масло, мясо и молоко являлись для большинства населения редкостными деликатесами, даже в этих условиях процветало поголовное, беспробудное пьянство: пили и взрослые, и дети, и мужчины, и беременные женщины, и старики, и грудные младенцы! Так было и так должно быть! Всегда!

И вот этого-то счастья, этого смысла жизни, всего этого нас в одночасье лишило Правительство трезвости, объявив в нашей глубоко проспиртованной стране сатанинский сухой закон!

Поэтому мы и свершили Великую ноябрьскую спиртолитическую революцию! Поэтому мы и поднялись на беспощадную борьбу с трезвостью, за свободу спиртопотребления и пьяное счастье всех трудящихся!

Воодушевленный пламенной речью, зал загудел, как растревоженный улей. Взволнованный лектор остановился на минуту передохнуть, вынул из сапога свою плоскую фляжку.

«Смерть иудам!», «Даешь беспредельный кирогаз!», «Да здравствует всемирное братство спивающихся!» — неслось со всех сторон. Собравшиеся повскакивали со своих мест, в воздух полетели шапки, пустые бутылки.

Слушавший помполита на протяжении всей лекции с открытым ртом Чопик вскочил со стула и, размахивая бескозыркой, отчаянно орал вместе со всеми: «Дай-е-е-о-ошь!..»

Смочив пересохшее горло глотком самогона, политрук среди общего бурного ликования веско и емко закончил свое выступление: — И поэтому каждый, кому дороги эти идеалы, каждый, кто любит свою родную страну; кто чтит ее историю, традиции, культуру и обычаи; каждый, кто хоть раз в жизни испытал беспредельную радость полного наркотического опьянения и алкогольной интоксикации, должен в эту трудную минуту быть с нами в нашей нелегкой борьбе, должен поддержать политику СПХП, направленную на выход нашей страны из Международного соглашения о борьбе с алкоголизмом, наркоманией и табакокурением; должен влиться в ряды рабоче-крестьянской спиртармии и с оружием в руках выступить на защиту спиртолитической революции и ее завоеваний! Товарищи! Все на борьбу с врагом! Долой минералку и натуральные соки! Да здравствует вечный пьяный экстаз всего человечества! Да здравствует родная Спиртолитическая партия! Да здравствует Ленинский ЦК, да здравствует лично дорогой отец и учитель, великий и гениальный вождь товарищ Губанов! Ура!..

Подхваченное множеством хриплых пропитых голосов «ура!» гулким, восторженным эхом прокатилось по залу. Зазвенели стаканы, все бросились обниматься, догоняться и писать в штаны от умиления.

Где-то у входных дверей нервно затренькала тронутая неловкой пьяной рукой гармоника и чей-то надтреснутый пьяный тенорок зачастил простуженно:

Говорят, с сестрой нельзя!

С теткою не можно!

Лучше буду я, друзья,

С тещей осторожно!..

Не дожидаясь окончания овации, лектор собрал со стола свои конспекты и вышел вон. Радостно возбужденные анархисты нагнали его на крыльце.

— Слышь, браток! Мощно ты тут задвинул! — подступил Ермаков к торопившемуся на трамвайную остановку оратору. — Насчет Пушкина там и вообще… Слышь! Ты не спеши, братишка, поговорить надо…

— Я на трамвай, — не останавливаясь, бросил через плечо уставший порядком политрук, — если нам по пути, говорите, пожалуйста.

— Слышь, браток! — не унимался едва поспевавший за ним батька.

— Ты это, насчет СПХП и там спиртармии чего-то говорил; так нам бы как поподробней узнать?

— Это вам надо программу и устав партии. Ну и материалы седьмого съезда… — коротко отвечал, не сбавляя шага, спиртпросветовец, — я сейчас спешу к месту службы, с собой у меня этих материалов нет. Если хотите, можете взять их в любой библиотеке… Впрочем, — добавил он, подумав немного: — Приходите сюда в любой вторник или пятницу — я читаю здесь лекции по разнарядке Спиртпросвета, — подойдете, спросите, я вам дам…

— Так, а ты, братан, куда щас? — забежав вперед, Чопик схватил его за руку. — А то так давай подвезем! У нас вон колеса свои…

Лектор недоверчиво покосился на желтевший неподалеку помятый, старенький пазик с надписью «VIVAT ANARCHY» на борту, сказал, осторожно высвобождая руку: — Нет, спасибо. Я сам.

— Ладно, братан, не ломайся! — резко одернул собравшегося уходить подскочивший сбоку Санек. — Видишь, тебя люди просят!..

— Правда, браток, давай с нами! Мы тя щас мигом до места домчим. Давай! — поддакнул Ермаков. — У нас и пиво есть! Выпьем, поговорим…

— А вы ниче пацаны! — говорил порядком уже поддавший политрук, когда через полчаса новые знакомые помогали ему выбраться из остановившегося возле какой-то заброшенной стройки автобуса. — Теоретически вы, конечно, слабоваты, но это мы враз поправим! И пиво у вас ничего, вроде свежее.

— Слышь, Серега, а мы хоть туда приехали? — беспокойно оглядываясь по сторонам, спрашивал суетившийся вокруг поддатого пассажира Чопик. — Ты говорил, казармы у вас, а тут какая-то стройка.

— А это и есть стройка, — пояснил Серега, расстегивая ширинку брюк и отливая прямо на колесо привезшего его автобуса. — Здесь школу собирались делать. Два этажа поставили, а третий не успели — война нагрянула. Сначала-то панки с бичами тусовались. Как мы пришли, так всех, кто не разбежался, в армию записали и тут же, в школе, и оставили. Теперь у нас 1-й Бородянский спиртолитический бичполк — лучший в городе. Пошли!

Поставив машину на противоугонную растяжку анархоспиртпофигисты прошли за еле передвигавшим ноги проводником на полутемный, заваленный снегом и ржавым железом, изрытый канавами школьный двор.

— А как вы тут живете-то? — недоумевал батька, на ощупь пробираясь к центральному входу вдоль заиндевевшей стены. — Холодно ведь!..

— Как-как… — пьяно ухмыльнулся Колесов, — костры разводим, в бочках бензинчик жгем. Так и живем. Зимой, конечно, не выдержим, но в декабре наступления ожидаем, Бог даст, Новый год в Мосхве встречать будем. Триста километров всего! Да мы их за неделю сделаем, как мальчиков на тренировке! Я говорю!..

— Стой! Кто идет? — властный оклик притаившегося под козырьком на высоком крыльце часового прервал пьяные Серегины излияния. — Стой, не двигаться!

— Толян, это ж я! А ты не узнал? — закричал лектор, карабкаясь наверх по крутым обледенелым ступеням. — Мы тут с братвой с лекции едем, помоги забраться-то!..

— Стой, говорю! — грубо рявкнул часовой. — Пароль, давай! А то…

Из темного дверного проема высунулся наружу ствол автомата.

— Первач… — выдохнул Серега, продолжая карабкаться наверх, — отзыв?..

— Бодун! — отозвались из темноты. — Серый, ты, что ли?

— А то!..

От стены отделилась небритая, укутанная в треух и ватник фигура, склонившись над лестницей, протянула руку готовому свалиться вниз политруку.

— Это со мной, — махнул тот рукой на поднявшихся следом незнакомцев, — Колотун где?

— Он тебя ждал-ждал — не дождался, — отвечал часовой, доставая из кармана початую чекушку с намерением принять вовнутрь для сугрева, — уехал, как обычно, в сауну, и зампоспирт с ним. Ассоциация малых предпринимателей им, вишь-ка, вечер благотворительный сделала: пиво, девочки, ну все, в общем. Тебе сказал, выговор за опоздание и чтоб завтра…

— Ладно, хрен с ним! — отмахнулся Серега. — Я и без него пива напился! Спасибо вот товарищам реальным.

— Здорова, браток! Как жизнь? — подступил к часовому Санек. — Вот, держи для тонуса!

— Благодарствую! И вам не хворать! — бичбоец взял протянутую ему пустую на треть бутылку пива. — Очень приятно…

— Во какая дисциплина у меня! — прихвастнул спиртпросветовец, оказавшись в пустом промерзшем насквозь вестибюле. — Это я их наладил. На сознательность надавил, порядок навел, дисциплинку поднял, все дела. А то здесь такой бардак творился… Ну да ведь главное — подход к людям найти. Ученье свет, в общем…

— Правда-правда! — рассеянно поддакивал Чопик, осторожно озираясь по сторонам в поисках хваленных Сергеем порядка и дисциплины.

В длинном темном коридоре мрачно и гулко. На полу битые бутылки, мятые жестяные банки из-под пива, сигаретные коробки вперемешку с кучами строительного мусора, дерьма и объедков.

В воздухе запах мочи и густого перегара. На стенах намалеванные разноцветными красками похабные картинки, всевозможные лозунги и надписи, от «Слава СПХП» до:

If you want to be «ok»

Fucking woman every day!

или:

H20 девиз не наш —

Мы пьем С2Н5ОН

включительно.

За пустыми дверными проемами в больших пустых классных комнатах, вокруг костров и бочек-буржуек на брошенных на голый бетон старых матрасах и тряпках сидят и лежат обросшие, грязные, пьяные люди.

Всюду стаканы, кружки, пластиковые бутылки со спиртом. Обрывки разговоров, хриплый, простуженный кашель, плевки и огоньки вяло тлеющих бычков.

— А ниче тут у вас, — меланхолично заметил привычный к бичовскому житью-бытью Калян, — интерьерчик бэнчевский и ребята вроде подходящие!..

— Да, — согласился Сергей, проводя гостей в маленькую комнатку с табличкой «Агитпроп» над входом, — орлы! Когда взад-назад город брали, за станцию такие бои шли, что ё-моё!.. Вокзал раз семь из рук в руки переходил. Ага… Генерал Ненашев приезжает: «Что вы, мать вашу за ногу, так-растак!.. Чтобы к вечеру вокзал взяли…» А Колотун, ну комполка наш, так и так, говорит, патронов нет, водки нет, ширева тоже нема. Как без ничего-то? А Ненашев ему: «Нету ничего! — и точка».

Ну Колотун говорит: «Хоть допинга, говорит, дайте. Без допинга никуда!»

«Ладно! — отвечает. — Там в тупике состав со спиртом стоит — станцию возьмете — весь спирт ваш, хрен с вами — жрите!..»

Ну, мужики, ясное дело, рады стараться. Встали мы в полный рост — и в штыки!.. Так ломанулись, что не тока вокзал, но и почту, и телеграф, и универмаг, и базу Спиртзаготторга взяли не заметили. А там вместо состава со спиртом — бочка тормозухи и на базе только тара пустая. Ну да ладно — мы в универмаге оторвались — весь одеколон, «Мумент» и ацетон выдули тока так!

Колесов зажег огарок большой, сильно оплывшей свечи, стал рыться на заваленном бумагами и окурками столе.

— Вот у меня тут конспекты есть: и программа, и устав, все по пунктам расписано, — подал он гостям пачку мятых, испачканных жиром листков. — Брошюр с программой, к сожалению, нет — ребята все на самокрутки извели да по нужде растащили. Но здесь все то же самое написано, что и в брошюрах. Вы тока, когда прочтете, назад верните ~ мне для Спиртпросвета нужно…

— Не боись, вернем! — Чопик дружелюбно похлопал политрука по плечу. — Завтра тебе в Спиртпросвет и завезем. Или когда там у тебя следующий раз?..

— Так вы это, мужики… — встрепенулся присевший в углу на рваный матрас с папироской в руках едва ворочавший языком Сергей, — у вас хоть есть где ночевать-то? Вы это, того, оставайтесь здесь, ночуйте! Живите, скока хотите, места много, ребята возражать не станут…

— Не знай… — пожал плечами батька, — как пацаны ваще…

— Я не против, — поддержал Калян это соблазнительное предложение.

— Ну, я тоже, — согласился без долгих колебаний Санек.

— А тушенка у вас есть? — вставил проголодавшийся за день Жирабас. — А то очень кушать хочется!

— Будет тебе тушенка, — недовольно скривился атаман, — тока вы учтите! Я ведь знаю, что вам выпить на шару охота. Пьянки сегодня не будет! Сами тихо посидим — выпьем по чуть-чуть и за политику! Слышь, — он снова обратился к засыпавшему на ходу хозяину комнаты, — где нам пристроиться, чтобы не мешал никто?

— Да вон в конце коридора направо — перед спортзалом закуток такой — раздевалка или что… Вот там садитесь, читайте, там спокойно, не ходит никто… — завалившийся на бок Серега уже лежал, уткнувшись лицом в подушку и пускал пьяные слюни.

— Ладно, пускай спит, пошли давай! — потушив пальцами слабо мерцавшую на столе свечу, Ермаков вышел в коридор, увлекая за собой остальных анархистов. — Поздно уже, нечего тут лясы точить! Дело-то серьезное!

***

В окне маленькой комнатки серая хмурь холодного ноябрьского утра. Тихо потрескивает разложенный на полу жиденький костерок; на голых стенах скачут в отблесках пламени причудливые тени.

Храпит примостившийся в обнимку со свежевыпотрошенной консервной банкой из-под тушенки у холодной, покрытой инеем батареи отопления Жирабас.

Уставшие от напряжения глаза слипаются, требуя отдыха. В животе урчит. Ни спирт, ни самосад не помогают в неравной борьбе со сном.

— Так… — позевывает Чопик, перелистывая снова и снова страницы конспекта, — с этим, кажется, разобрались: «Спиртолитическая партия выступает за спиртолитическое переустройство общества на принципах свободы, равенства, патриотизма, народовластия, справедливости». Та-а-ак…

«Народовластие она рассматривает как власть всех спивающихся, осуществляемую через Спиртсоветы уполномоченных выборщиков

— членов СПХП.

Справедливость — как гарантию права человека на пьянство, наркоманию и табакокурение, права на тунеядство, на безработицу, права на безграмотность, безответственность, бродяжничество, неполучение медицинской помощи и свободу беспорядочных половых сношений.

Равенство — как ликвидацию эксплуатации человека человеком и господство коллективных форм собственности на средства производства винно-водочной продукции.

Патриотизм — как равенство наций в деле доступа к алкогольной продукции и наркотическим веществам, дружбу вечно пьяных народов и ответственность граждан перед споившим их обществом». Та-ак…

А вот это уже потруднее: «Спиртолитизм есть соединение обновленного на основе современной научной мысли, отвечающего современному уровню развития производительных сил и экологической безопасности коммунистического учения с политикой умеренного оппортунизма в рамках современной буржуазной демократии и парламентской борьбы».

— Это как?..

— Как-как?! — лениво улыбается, потирая ладонями опухшие веки, Калян. — Ясно же сказано: «Обновленный коммунизм, вышедший за рамки ставшего ему тесным буржуазного парламентаризма».

— Ага… — скептически морщится Ермаков, тыча пальцем в строчки, — но тут дальше послушай: «СПХП выступает за мирные формы борьбы и считает гражданскую войну изобретением буржуазного и мелкобуржуазного экстремизма». А у нас-то сейчас чего, не война, что ли? Как понимать?

— Война, война! — кивает Калян рассеянно. — Так ведь сказано же

— мы за мир, но раз нас вынуждают, то мы воюем. Не мы войну придумали, не нам и отвечать! Че ты ваще волнуешься?!.

— Ну хорошо. А дальше! «Инженерно-техническая, творческая и управленческая интеллигенция, объединенная в рядах СПХП, в ее руководящих органах, есть передовой отряд, ум, честь и совесть, ядро современного рабочего класса, возглавляющий борьбу всех спивающихся за отстранение от власти антинародных мафиозно-компрадорских кругов — партии измены, лишившей народ права на пьянку и наркоманию, продавшей русскую водку заморским империалистам…»

Нет, я не понял! — на сонном, усталом лице батьки отражается искреннее недоумение. — Если интеллигенция — передовой отряд рабочего класса, ум честь и совесть, то кто тогда мы, простые работяги — алкоголики и наркоманы, тунеядцы и бездельники?

Не, в натуре, че за дела? Мы тут за них воюем, кровь свою проливаем, мерзнем в окопах, недопиваем, недоедаем, а они там сидят наверху и на нас же поплевывают?! Беспредел!..

— Да брось ты, Чопа! — громко зевая, успокаивает его Санек. — На то она и интеллигенция, чтобы руководить! Ну вот сам-то подумай: ты со своими восемью классами или я с шестью, мы вот с тобой сможем, если что, хотя бы с дивизией управиться или с полком? Нет? Не знаешь?! Вот и я не знаю. А тут ведь не о полке, не о дивизии речь идет. Тут вся страна, весь мир! Вон как! Тут знаешь какие мозги нужны, чтобы с делом справиться! То-то и оно! А у Губанова, говорят, два высших образования! Ему и карты в руки…

— Правда, пожалуй что! — соглашается командир после короткого раздумья. — Хрен с ыма — пусть управляют, тока бы делу на пользу!

Он снова погружается в изучение конспекта, читает вслух внимательно слушающим товарищам: «Придя к власти, СПХП восстановит пьяный мир в обществе, гарантирует свободу пьянства и алкоголизма… Она создаст правительство национального спасения, которое упразднит на всей территории страны сатанинский сухой закон и примет меры для выхода страны из спиртолитического кризиса посредством воссоздания отечественной винно-водочной промышленности и поддержки обеспечивающих ее работу отраслей сельского хозяйства (свекловодство, зерноводство, рисоводство), станко- и машиностроения…»

Останавливается ненадолго. Вопрошающе взглянув на слушателей и убедившись в том, что никто из них, как и он сам, не понял ровным счетом ничего из прочитанного, продолжает цитировать по бумажке, перескакивая с одного на другое: «Она введет самоуправление трудящихся, самосуд…» — ага, тут интереснее — «…Обеспечит постепенный переход от государственной спиртмонополии к всеобщей свободе самогоноварения и винной торговли в новом спиртолитическом обществе при сохранении государственного контроля за экспортом и импортом товаров стратегического назначения, прежде всего водки, спирта и спиртсодержащих материалов».

— Та-ак… «После достижения общенациональной алкогольно-наркотической невменяемости всех трудящихся будет создано подлинно спиртолитическое бесклассовое общество, свободное от эксплуатации, какой-либо ответственности государства перед гражданами; общество, справедливо распределяющее между всеми жизненные блага, и прежде всего алкогольную продукцию и наркотики, под контролем СПХП; общество всеобщей наркологической зависимости, братства всех спивающихся, свободы всех форм наркомании и алкоголизма; общество высокой культуры пития и творческой активности масс в деле изобретения новых видов и способов наркотического и алкогольного привыкания…»

— Вот это я понимаю! Вот это класс! — восторженно восклицает Чопик, потирая от удовольствия озябшие руки. — Полная свобода самогоноварения! Высокая культура пития!.. Класс…

— Ак, а если «высокая культура пития», то это чего — и матом ругаться нельзя будет?.. — с тревогой в голосе вопрошает зябко поеживающийся у костерка ординарец. — Ну-ка на фиг тогда!..

— Погоди, ща посмотрю, тут было где-то! — успокаивает его Ермаков. — Ага, вот: «Одна из задач культурной спиртреволюции — восстановление уважительного отношения к русскому языку, как объединяющему фактору…» Так-так, ага… «…признание русского мата языком межнационального общения…» Не, Сань, ты неправ!..

— Ништя-ак! — кивает в знак согласия Санек, расплываясь в довольной улыбке. — Ну а с трезвенниками как? Куда их после войны девать будут?..

— Ну, это проще простого! — весело отмахивается Чопик и читает с листа: «Программа переустройства общества на новых спиртолитических началах предусматривает постепенную ликвидацию трезвости, как массового асоциального явления, путем проведения в жизнь ряда специальных мероприятий: закрытие обществ трезвости, отмена льгот для трезвенников, их принудительное спаивание, введение налога на трезвость и так далее».

Вот, пожалуйста! Все продумано заранее; все просчитано на сто ходов вперед, молодцы-ы! Молодцы мужики!..

— А с социалкой как? — подает голос Калян, прикуривая папироску от вынутого из огня переливающегося всеми оттенками багрового, постреливающего мелкими желтыми искорками уголька. — Для народа чтобы и вообще…

Атаман понимающе ухмыляется — у Каляна двое детей, мать-старуха и жена, хоть и бывшая, на инвалидности. Социалка — его больное место, предмет постоянных невеселых дум и душевных переживаний.

— Так мы ж читали уже: «…снижение цен на промышленные и продовольственные товары, прежде всего на водку и колбасу, одеколоны, лосьоны, рыбные и мясные консервы, табачные и резинотехнические изделия».

Затем: «…обеспечение рабочим и служащим минимума зарплат, инвалидам и пенсионерам — минимума пенсий…»

«…молодежи — бесплатные наркотики и одноразовые шприцы; молодым семьям — презервативы и гормональные противозачаточные…»

«…осуществление программы сокращения смертности от пьянства — всем спивающимся гарантированный минимум водки и наркотиков…»

Чтобы не умирали, короче, с похмела и от передоза…

«…а также восстановление сети ЛТП и наркологических диспансеров, предназначенных для поддержания здоровья спивающихся масс и воспитания в них высокой культуры спиртопотребления…»

— Ладно, потянет, — бурчит водила, пуская изо рта большие кольца табачного дыма и мелонхолично наблюдая за их неспешным полетом, — вроде около дела!

— Ну, и в конце, это мы тоже читали… — быстро подытоживает внезапно с особой остротой почувствовавший потребность немедленно принять очередную порцию допинга Чопик: «Спиртолицизм — государственная религия нового спиртолитического государства при уважении всех других конфессий.

Знамя СПХП — красное с голубым околышем.

Символ СПХП, символ союза всех спивающихся всего мира — бутылка водки и граненый стакан на фоне скрещенных шприца и молота.

Девиз СПХП: Перфорация, спирт, наркозависимость, спиртолитизм!»

И тэдэ, и тэпэ…

Закончив читать, он отложил в сторону мятый конспект, спросил, отхлебнув из бутылки:

— Ну чего, ништяк?!

— Ништяк!! — в один голос ответили Санек с Каляном. Лица их стали торжественно-серьезными, глаза загорелись недобрым, жестким огнем.

— Круто? — переспросил Чопик.

— Круто! — подтвердили оба.

— Решено?

— Решено!..

— Тогда пошли! — приказным тоном скомандовал батька, вставая на ноги и разминая затекшие от долгого сидения на корточках конечности. — И этого… — кивнул головой в сторону мирно похрапывавшего на полу под разбитым окном Жирабаса, — тоже будите. Не хрен тут вылеживать!

Повскакивав со своих мест, друзья с энтузиазмом бросились пинками поднимать спящего Жирика. Докурив папироску и допив остатки вчерашнего пива, батька вышел в коридор.

— Хорошо! — маленькие колючие глазки не мигая глядят на Сергея через прозрачные стекла очков в красивой золоченой оправе.

— Хо-ро-шо. Допустим, вы действительно не знали об участии вашего отца в Северо-западном антиалкогольном центре и даже не подозревали о его контрреволюционной деятельности. Это до некоторой степени оправдывает вас в том, что вы своевременно не явились в Спиртчека и не сообщили органам о готовящемся заговоре.

Но теперь, когда ваш отец арестован, когда получены неопровержимые доказательства его вины, когда он сам раскаялся в содеянном и начал давать признательные показания, чем теперь можно оправдать ваше упорное нежелание помогать следствию? Вы что-то можете сказать в свое оправдание?

— Я уже рассказал все, что знал! — дрожащим от волнения голосом отвечает подследственный. — Товарищ Дыбенко, который был до вас, верил мне. Почему вы мне не верите?..

— Почему? Потому что у меня есть серьезные основания сомневаться в искренности ваших показаний! — Маленькие колючие глазки становятся еще меньше, сузившись в тоненькие щелочки. Взгляд их настороженно-выжидательный превращается в испытующий.

— Вы скрыли от следствия факт вашего знакомства с представителем Центра профессором Чистоплюевым. Вы умолчали о дружбе с одним из его подручных студентом Жидковым, а также об участии в заседании одной из подпольных групп на квартире у инженера Чайковского, где, кстати говоря, присутствовали вышеупомянутые Жидков и Чистоплюев. Что же касается бывшего следователя Дыбенко, то нет ничего удивительного в том, что у вас с ним установились такие доверительные отношения. Будучи членом Центра, он сознательно тормозил следствие. Но теперь этот скрывавшийся под личиной чекиста и члена партии шпион и вредитель разоблачен, арестован и скоро, как и вы, предстанет перед судом. Итак, почему вы скрыли от нас вышеозначенные факты?

— Я ничего не скрывал! — упрямо отнекивается Серега, чувствуя, как колючий взгляд следователя гипнотизирует его, сковывая мысль и выводя из состояния душевного равновесия.

— Со студентом Жидковым я учился в одной группе и несколько раз выпивал с ним в ресторане, отмечая успешное окончание сессии. О его знакомстве с Чайковским я узнал совершенно случайно — на дне рождения последнего, куда приехал вместе с отцом, который ранее вместе с Чайковским учился у Чистоплюева и с которым они были в приятельских отношениях. А Жидков, насколько мне известно, является родственником профессора Водохлебова, но это в университете все знают, потому что он сам всем об этом рассказывал. И на этом дне рождения все пили очень много. Профессор напился до невменяемости и уснул прямо на диване посреди вечера, а отца я лично отвозил домой на такси, потому что он едва держался на ногах и я боялся, чтобы с ним ничего не случилось в дороге…

— Да? — с деланым удивлением следователь презрительно скривил губы. — Пили, говорите? Ну-ну… Враг, гражданин Колесов, коварен, и он умеет ловко маскироваться, скрывая до поры до времени свою подлую, гнилую сущность. Он может пить как вол, он может напиваться до блевотины, чтобы убедить окружающих в своей любви и преданности к революции и советской власти. Но мы тоже не дураки, гражданин Колесов! И мы не настолько наивны, чтобы поверить в то, что день рождения у Чайковского был простым днем рождения и что бывшие там «гости» действительно напились до одурения, а не симулировали состояние сильного алкогольного опьянения, искусно маскируя свои истинные намерения.

Но врага выдают его речи. В разговоре он раскрывается весь, и тут уже никакая маскировка не помогает! Вспомните! О чем говорили на «дне рождения» Чистоплюев, Чайковский, Жидков и ваш отец? Что они рассказывали вам о деятельности подпольного Центра? Какими посулами заманивали вас в свою банду? Как вы дали себя завербовать и согласились стать связным между вашим отцом и Чистоплюевым?

— Я не знаю! — чуть не плача от обиды и от отчаяния, восклицает Сергей. — Меня никто не вербовал, ни о каком Центре я не слышал…

— Лжете! — внезапно расширившиеся глаза следователя наливаются кровью. Рука описывает в воздухе дугу и ладонь с силой ударяет плашмя о крышку стола:

— Лжешь! Тебя завербовали!

И уже спокойнее: — Скажите, пожалуйста, зачем вы приходили домой к профессору Чистоплюеву неделю спустя после так называемого «дня рождения»?

— Я, я приходил отдать ему деньги, которые занял на такси… — растерянно лепечет бедолага, теряя остатки самообладания.

— Вы передали ему записку от отца! — продолжает гнуть свою линию следователь. — Что ваш отец велел вам передать Чистоплюеву? Что вы ему говорили?

— Я — ничего. Профессор был болен. Он спал после ночной пьянки в ресторане, где он был на свадьбе у племянника. Я отдал его жене деньги и, поблагодарив, ушел.

— Итак, вы отказываетесь давать правдивые показания и тем самым помочь следствию разоблачить этих кровожадных упырей, этих оборотней, врагов трудового спивающегося народа и всего прогрессивного человечества!

Лицо следователя багровеет. От негодования голос его начинает дрожать. Глаза горят ненавистью. От прежнего спокойствия не осталось и следа.

— Что ж! — почти орет он, нажимая кнопку вызова. — Придется разговаривать по-другому…

— Проводите гражданина в подвал и помогите ему освежить память! — резко бросает он явившимся без промедления конвоирам. — Пусть почувствует разницу!

Цепкие, сильные руки хватают Сергея за плечи, стаскивают со стула, волокут по полу к выходу…

— Нет, не надо! — кричит он, обливаясь слезами и отчаянно дрыгая ногами. — Не надо! Вы не имеете права! Не-е-ет!..

Взгляд его встречается с холодным, презрительным взглядом поднявшегося из-за стола мучителя. Мертвенный блеск оправленных в золото стекол еще сильнее оттеняет застывшее на худом чисто выбритом лице выражение полного безразличия к страданиям жертвы, полной уверенности в правоте и безнаказанности совершаемого по его воле действа.

— Палачи! Сатрапы! — кричит Серега в отчаянии и, извиваясь в цепких объятиях немилосердно трясущих его за плечи амбалов, просыпается в холодном поту.

— Спокойно, братишка! Не дрейфь! Тут все свои! — успокаивает его чей-то простуженный басок.

— А?.. Чего?.. — недоуменно вопрошает помполит, тревожно вглядываясь в склонившиеся над ним небритые приветливо улыбающиеся лица и пытаясь сообразить, что происходит. — Где я?.. Кто вы?..

— Все нормально, братан! — Чопик дружелюбно похлопывает его по плечу и, не дав опомниться, спрашивает решительно: — Слышь, друг! Где тут у вас в партию принимают?

III

В первых числах декабря войска Центрального красного фронта перешли в наступление на всем протяжении от Тамбова до Бородянска и, преодолевая упорное сопротивление вдвое превосходящих сил противника, устремились к Мосхве. Через две недели бои шли уже на подступах к Туле, Калуге и Коломне, в 100–120 километрах от столицы Перфорации. Федераты дрались отчаянно. У всех в памяти свежи еще были воспоминания о весенне-летних успехах красных, когда только-только сформированные, плохо вооруженные и экипированные смертельно пьяные спиртармейские отряды наступали на главный оплот отечественной трезвости по всем направлениям и ожесточенные сражения происходили в Одинцове, Ногинске и Домодедове. Тогда казалось, что Дни федератов сочтены, и в столице всерьез рассматривали вопрос об эвакуации Резидента и правительства в одну из стран Бенилюкса, но положение спасли введенные в бой в последний момент подразделения Антиалкогольной гвардейской танковой дивизии, а также выступившие на защиту столичных рубежей бойцы Лиги контрреволюционной интеллигенции Мосхвы. Страдавшие от отсутствия техники и боеприпасов, упившиеся захваченным на подмосховных складах и винзаводах спиртом, революционеры отступили. Спустя полгода они были полны решимости покончить со столичным рассадником контрреволюции.

Но и федераты не собирались сдаваться без боя. На их стороне были перевес в людях и технике, трезвый образ жизни, поддержка западноевропейской буржуазно-демократической общественности. Они пили полученные по линии гуманитарной помощи ООН натуральные апельсиновые соки, их не мучило похмелье, и им нечего было терять, кроме своих баксов. Неся большие потери, спиртармейские части с трудом пробивались вперед и вязли в глубокоэшелонированной, прекрасно организованной обороне противника.

Наступавший на центральном направлении Бородянский спиртолитический полк за десять дней боев потерял обмороженными и допившимися до состояния полного нестояния две трети личного состава. Лютовал мороз. Не хватало спирта и тушенки, бойцов заедали вши, до них не доходили письма и порнографические журналы, но полк продолжал геройски бить врага, проявляя чудеса революционной храбрости.

Он уже успел отличиться при взятии Сахаровска, а за бои под Козельском был награжден почетным переходящим Красным знаменем Совета рабоче-крестьянской опохмелки и премирован цистерной метанола — одной из 250 захваченных им на центральном вокзале. Здесь, в Козельске, командование полком принял на себя сменивший на этом посту погибшего от передозировки метанола комполка, единственный во всей части оставшийся на ногах краском — спиртполитрук Сергей Колесов.

Бойцы любили Серегу за простой, компанейский характер, за любовь к спирту, за смелость, за заботу о подчиненных. До войны он учился в университете и по официальной версии был отчислен с третьего курса истфака за систематическое пьянство, прогулы, пьяный дебош в студенческом общежитии, драку с преподавателем из-за отнятой у него во время лекции поллитры. Работал рассыльным в фирме «Главсевбрифтрансервис». Ездил на дрезине с пакетами от Мурманска до Воркуты и обратно. Дрезина была старая, педальная, и у Сереги от непрерывного кручения педалей мышцы на ногах чудовищно раздулись, приобрели неестественные формы и ужасно болели. Пришлось перейти воспитателем в детский сад. Здесь он лечил свои ноги водочными компрессами и вскоре был уволен за пьянку на рабочем месте и спаивание своих несовершеннолетних подопечных.

Добровольцем вступил в спиртармию, участвовал в установлении спиртолитической власти в Урюпинске и в Вологде; как окончивший три курса университета, был направлен в летную школу, по окончании которой воевал под Мосхвой в истребительной эскадрилье имени подьячего Крякутного. Летчики этой эскадрильи прославились по всему фронту тем, что за все время существования своего подразделения, делая по 10–15 боевых вылетов в день, не сбили ни одного вражеского самолета, пропили большую часть своих «кукурузников» и все боеприпасы, а также уничтожили под Можайском колонну своих же собственных бензовозов, везших предназначавшийся для них же месячный запас авиационного топлива, чем окончательно вывели из строя свои истребители и оставили Спиртвоенсовет молодой Советской Республики без последнего стратегического авиационного резерва.

Сам Сергей не любил вспоминать об этом периоде своей жизни, но знающие люди рассказывали, что в бытность свою летчиком будущий политрук прославился веселыми самоволками, когда он с друзьями по нескольку раз на неделе летал на своем истребителе из-под Мосхвы в Сочи пить тамошний дешевый коньяк и кутить с обожавшими его за мужественную красоту и обходительность местными проститутками. Поговаривали также, что в конце концов он пропил мотор со своего самолета. Боясь наказания, Колесов ловко скрыл этот факт от начальства: прикрепил крылья к фюзеляжу при помощи брезентовых ремней и размахивал ими во время полета, как птица, просовывая руки в специальные скобы, приваренные к нижней поверхности крыльев. При этом из-за поломки шасси ему приходилось набирать взлетную скорость и тормозить машину во время посадки ногами — благо они у него были достаточно натренированы со времен знакомства с велодрезиной. Однако ослабленный хроническим запоем организм не выдержал таких сверхзвуковых нагрузок, и заболевшего подагрой летуна списали в пехоту.

Пройдя недельные курсы Спиртпросвета, он прибыл в Бородянск, где в звании политрука принял активное участие в создании 1-го спиртолитического полка. Теперь в неполные двадцать пять лет ему пришлось нежданно-негаданно встать во главе этого полка и взять на себя ответственность за жизни вверенных его командирскому попечению людей. Рядом с ним все эти дни находились его новые друзья: назначенный командиром орудийного расчета Ермаков со своими вечно пьяными подручными.

После знакомства с Серегой в их жизни произошла крутая перемена. Воодушевленные пламенными речами политрука, они всерьез увлеклись идеями спиртолитизма, классовой борьбы и всемирного братства всех спивающихся, вступили в СПХП и записались добровольцами в ряды народной спиртармии, решительно раз и навсегда порвав со своим анархическим прошлым.

В первых же боях они проявили себя как бесстрашные борцы за пьяное народное счастье. Чопик выбросил хранившийся у него еще с Якутии маленький томик стоических изречений Эпиктета и не расставался теперь с «Программой СПХП», зубрил ее наизусть и не переставая повторял при каждом удобном случае, что «эта вещь посильнее “Фауста” Гете», а генсек ЦК СПХП Губанов — великий человек и скоро повсеместно наступит торжество пьяного беспредела и оппортунистического счастья всего человечества.

Убедившись в высокой революционной сознательности бывшего атамана и его команды, испытав их в бою и перепив с ними не одну сотню литров спирта, Колесов накрепко сдружился со своими, как он их ласково называл, крестниками, и, проникшись к ним особым доверием, поручал им выполнение самых сложных и ответственных спецзаданий.

17 декабря наступавший со стороны Коломны 3-й Гвардейский кавкорпус генерала Спотыкайло, совершив стремительный рейд по тылам противника, ворвался на станцию Вознесенская в 50 километрах от столицы, создав угрозу левому флангу Мосховского фронта федератов. Узнав об этом, Спиртвоенсовет республики отдал кавалеристам приказ: не останавливаясь продолжать наступление в северо-западном направлении, с тем чтобы еще к исходу дня внезапным мощным ударом опрокинуть прикрывающие подступы к Сокольникам части противника и с ходу ворваться в Мосхву.

Воодушевленные успехом кавалеристы устремились вперед, круша все на своем пути, и через несколько часов столкнулись лоб в лоб с брошенной на ликвидацию прорыва отдельной Ногинской танковой бригадой «Трезвая голова». Изрубив в куски в завязавшемся сражении несколько десятков вражеских танков, потеряв всех лошадей и две трети личного состава, траванувшегося слитой с порубанных танков тормозухой, корпус отскочил на юг к Туле, спеша уйти к своим за линию фронта. Заплутав в пути, кавалеристы наткнулись на маленькую деревушку с неожиданно звучным названием Мосхва. Быстро оправившись от удивления, ловкий Спотыкайло сообразил, какие выгоды можно извлечь из этого происшествия, и поспешил отрапортовать командованию о занятии им столицы Перфорации. На понесенные бригадой в сражении с танками бессмысленно тяжелые потери в СРКО закрыли глаза, а самому генералу было присвоено звание Героя спирта и пожалованы зеленые маршальские погоны.

В СРКО еще праздновали победу над гидрой мировой контрреволюции, когда из штаба фронта поступило новое донесение: ночью в столицу нагрянули садоводы-вредители из соседних дачных поселков, без долгих разговоров повязали упившихся на радостях кавалеристов и, отлупив их дубьем, передали подоспевшим сюда же регулярным федеральным частям. Пленные направлены на принудительное лечение в ЛТП, а маршал Спотыкайло покончил с собой, вскрыв себе вены осколком битого бутылочного стекла.

Обеспокоенное таким поворотом событий руководство СРКО поручило командующему 5-й пьяной спиртармии срочно восстановить прежнее положение вещей. Оказавшийся ближе всех к месту событий 1-й Бородянский полк получил приказ — немедленно овладеть Мосхвой и любой ценой удерживать занятые позиции до подхода основных сил 5-й армии.

***

— Ну и на кой хрен им эта Мосхва сдалась?! — недоумевал Сергей, разглядывая в бинокль озаряемую вспышками автоматных и пулеметных очередей деревню. — Два десятка дворов, полторы бабули и на сто километров никакой цивилизации. Смысла ни-ка-ко-го! Тока людей зря положим, и все.

Битых два часа редкие спиртармейские цепи топтались на простреливаемом со всех сторон заснеженном поле — поднимались в атаку и, натыкаясь на убийственный огонь засевших на окраине убогой деревушки федератов, снова ложились, зарываясь в глубокий снег, и ждали. Ждали посланных в обход, в тыл противнику артиллеристов с Чопиком во главе. На них, на их единственное в полку исправное орудие командир полка возлагал все свои надежды.

Простым натиском деревню не взять. Нужен комбинированный одновременный удар с разных направлений. Если Ермаков со своими людьми не появится в ближайшие полчаса, не ударит неожиданно по врагу, не заставит замолчать бьющую в упор по залегшим в поле бичам двухорудийную батарею врага, то вся операция будет сорвана.

Артиллеристы ушли в обход еще затемно, за три часа до начала наступления и до сих пор не дали о себе знать. Сергей оглянулся назад. Распластавшиеся в снегу грязные, оборванные, пьяные, посиневшие не то от спирта, не то от холода бойцы второпях догонялись технарем из фляжек и азартно резались в «секу».

Спросил лежавшего рядом молоденького взводного Ковшова:

— Скока уже?

— Половина двенадцатого, — ответил тот, — может, подождем еще?

— Хватит, нечего больше ждать! — решительно ответил краском. — Поднимай людей!

Вздрагивая всем телом, стуча зубами от холода, взводный поднялся во весь рост, крикнул придушенным, сиплым голосом, размахнувшись зажатой в дрожащей, побелевшей от мороза руке саперной лопаткой:

— Вперед, ребята! Даешь Мосхву! Ура-а-а!

Десятка два бойцов похрабрее, вскочив вслед за ним, рванулись было вперед, но тут же плюхнулись обратно в снег. Несколько прогремевших один за другим мощных взрывов сбили их с ног. Пули чаще и пронзительнее засвистели над головами. Ковшов, вскрикнув, медленно осел на снег. По лицу его из-под шапки струйками стекала кровь. «Убили… — с каким-то странным безразличием подумал Сергей. — Всех убьют! Что делать-то?! Ведь триста метров всего, встать — и бегом на ура. Э-эх! Мало спирта выпили…»

— Бра-а-ат-цы-ы! — чей-то истерический, отчаянный вопль прервал лихорадочный бег невеселой командирской мысли, возвращая его к реальности боя.

— Тикай, братцы-ы! Липа едет!..

Колесов поднял к глазам свой маленький театральный бинокль, протер заляпанные снегом, покрытые сеточкой мелких трещин окуляры. На левом фланге, вынырнув из-за крайних домов деревни, по дороге вдоль края поля медленно двигались, вытянувшись в колонну, белые медицинские уазики с большими зелеными крестами и надписями «Отдел ликвидации пьянства и алкоголизма (ЛиПА). Наркодиспансер № 3 г. Балашиха» на борту.

— Тика-а-й! — надрывался кто-то истерически. Паника мгновенно охватила бойцов, в ужасе заметавшихся по полю под безжалостно косившими потерявших голову людей вражескими картечами.

«Все, конец…» — мелькнуло в пьяной Серегиной голове. Что-то екнуло в груди. Преодолевая огромное желание стать маленьким и спрятаться куда-нибудь от надвигающейся опасности, он медленно поднялся на ноги, заорал отчаянно, хватая бегущих за руки, тыча им в зубы своим ржавым командирским ТТ.

— Куда? Назад! Мать вашу! Назад, уроды, так-растак! Чего испугались? Трусы, сволочи! Лучше смерть в бою, чем жизнь в трезвом буржуйском раю! Назад, кому говорю!..

Его не слушали, бежали бросая кирки и лопаты, срывая знаки различия…

«Конец, — снова подумал краском, глядя на приближающуюся вражескую колонну, — всех зашьют, сволочи».

Он решительно сжал рукоятку своего ТТ, взвел курок со спиленным бойком. В голове грозно зазвенели слова командира дивизии: «За неисполнение приказа расстреляю на месте. Не отобьете Мосхву — пеняйте на себя!..»

Внезапно на дороге перед головной машиной взметнулся высокий огненный столб. Комья мерзлой земли вперемешку со снегом взлетели высоко на воздух, рассыпаясь далеко вокруг неглубокой с черными рваными краями воронки. За первым прогремел второй взрыв, третий, четвертый. Передние уазики один за другим загорались и останавливались, загораживая проезд идущим следом. Выскакивавшие из них люди в белых больничных халатах падали в снег, корчились в судорогах, расползались по сугробам, волоча за собой окровавленные обрубки оторванных конечностей.

Подскочивший сбоку, с бледным, перепачканным кровью лицом Ковшов радостно заорал командиру прямо под ухо:

— Наши! Ребята, это ж наши! Вперед, мужики!..

«Наши. Чопик…» — понял Серега, глядя на бегущего к нему взводного с трясущимися руками и бегающими, блестящими лихорадочным блеском глазами.

— На-аши-и! — закричал и.о. комполка, искательно озираясь по сторонам и призывно поднимая над головой руку с зажатой в ней поллитрой. — Наши бьют! Поднажмем, ребята! Вперед, орлы! За Родину, за Сталина!..

Он еще продолжал кричать что-то зажигательное, размахивая руками, матерясь и харкая липкой, тягучей слюной, а вокруг него по колено в снегу с дробовиками и лопатами наперевес, спотыкаясь и падая и снова поднимаясь на ноги, с красными, обмороженными лицами бежали в сторону деревни его спиртармейцы, бежали еще быстрее, чем за минуту до этого бежали от страшных «липовых» карателей.

С батареи, заметив наступающих, жахнули картечью. Картечи рвались над самыми головами бегущих, десятками вырывая людей из цепи, но на них уже не обращали внимания и продолжали двигаться вперед. А невидимая где-то за деревней пушечка, разделавшись с колонной, уже перенесла огонь на вражескую батарею, несколькими меткими выстрелами заставив замолчать сначала одно, а затем и второе орудие.

Воодушевленные спиртармейцы на ура ворвались во вражеские окопы. Ошеломленные федераты, вообразив, что окружены со всех сторон, в панике бежали из деревни, бросая личные вещи и оружие, падали в снег и плакали навзрыд от страха и от отчаяния. А шедшие следом бородянские бичи, врываясь в дома в состоянии аффекта, душили замешкавшихся врагов голыми руками, лезли в погреба, искали картошку, сало, доили коров и курей…

Через десять минут все было кончено. Деревня освобождена, не успевшие сбежать враги схвачены и опу… отпущены восвояси, сало и кислая капуста съедены. Поддатые спиртармейцы делили сваленные во дворах трофеи: консервы, цинки с патронами, фляжки с лимонадом и наборы порнографических открыток.

Проходя по главной, единственной деревенской улице, Сергей заметил собравшуюся вокруг разбитого снарядом бензовоза толпу.

— Вот беда-то, вот беда! — причитали хором суетившиеся у раскуроченной цистерны с котелками в руках бойцы.

— Это ж надо, да?! Ну Чопик, гад, скока добра перевел… чтоб ему!

— Что такое? Что собрались? Делать нечего? — спросил строго командир, расталкивая локтями расстроенных бичей. — Чего тут?

— Да вон Чопик бензовоз разбил, а в нем вместо горючки спирт, — ответил какой-то маленький, плюгавого вида с подбитым глазом боец, — спирт через дыры в землю и вылился.

— Что ты врешь! — досадливо поморщился Колесов. — Они же только соки пьют. Откуда здесь спирту взяться?!

— А вот, выходит, что пьют, — не соглашался плюгавенький, щеря беззубый рот в пьяной улыбке. — Ты попробуй, командир!

Сергей взял в пригоршню немного мокрого снега, понюхал, лизнул осторожно, сказал, сплевывая: — Правда, спирт. Пьют, сволочи!..

— Надо бы, мужики, снег собрать, да спиртик-то на костре вытопить, — подал голос кто-то из толпы, — жалко ведь!..

— Идите лучше окапывайтесь! — властно бросил комполка. — Вон федераты с минуту на минуту назад попрут, а у вас не в шубе рукав…

— А че окапываться-то! — высунулся снова плюгавенький, ехидно ухмыляясь. — Что так, что этак — все одно всех побьют. Земля вон как камень, хоть лампой отогревай. Зачем руки ломать, надрываться! Трезвяки побьют — пущай себе и копают, а нам и так ништяк!

— Разговорчики! — гневно сверкнул на него глазами взбешенный такой наглостью командир. — Что хотите делайте, хоть жопой ее отогревайте, а чтобы через пятнадцать минут позицию подготовили полностью!..

Выбравшись из толпы, он поспешил на другой конец деревни, к разбитой батарее. Навстречу ему, высыпав из домов на улицу, бежали закутанные в платочки и старенькие телогрейки, напуганные всеми обрушившимися на их седые головы ужасами войны, бабушки, спеша подобрать раскиданные по заледеневшим окопам федератов свои матрасы, одеяла и подушки.

На батарее его встретили шнырявшие вокруг разбитых орудий в поисках оставшихся неиспользованных снарядов бойцы Чопиковой маневренной группы. Все они были весело-возбужденны и стопроцентно пьяны.

Сам Ермаков в расстегнутой фуфайке, с непокрытой головой, с усталым потным лицом восседал нога на ногу на покореженном лафете и, прихлебывая из фляги спирт, посмеиваясь, читал, что-то на маленьком, мятом, испещренном мелкими печатными строчками клочке газетной бумаги.

— Чего хохочешь, смешно, что ли? — буркнул Сергей, присаживаясь рядом и доставая из кармана пачку «Бичкэнал».

— Да вон, у этого нашел, — Чопик небрежно кивнул головой в сторону лежавшего рядом навзничь на спине мертвого, с изуродованным осколками лицом вражеского артиллериста. — Послушай, чего пишут: «В городе Иерусалиме, во время утреннего богослужения был слышан голос Ясира Арафата: “Да заколебали уже, картавые, мать вашу!” Кто примет обряд крещения и вступит в братство Адвентистов восьмого дня, пожертвовав Богу все свое имущество, будет прощен и получит бесплатную карманную Библию с картинками. Торопитесь, конец света близок. Количество подарков ограничено! Спасите свою бессмертную душу…»

— Ну и чего смешного? — спросил краском, мрачно глядя на подозрительно веселого подчиненного. — У меня из ста пятидесяти человек сорок четыре осталось, а ты тут водку жрешь!

— Сорок восемь, — не отрываясь от чтения газетной ерунды, заметил Чопик.

— Чего сорок восемь? — не понял комполка.

— Человек! — невозмутимо ответствовал Ермаков. — Сорок восемь человек. Или мы с братвой не в счет?!

— Ага! — нервно скривился Сергей, смоля отсыревшей в набитом снегом кармане папиросой. — Живы. А где были, что нас тут чуть всех в психушку не загребли? На пять минут позже появились бы — и хана!

— Слушай, — серьезным тоном возразил Чопик, отбрасывая в сторону прочитанную бумажку, — ты карту видел?

— Видел, а что?

— А то, что там как в книжке: гладко было на бумаге, да забыли про овраги!

Возмущенный артиллерист нервно хмыкнул, скривив красные от мороза и спирта губы.

— А как пошли — так сверху снег до пояса. А под ним болотина хлюпает. А в лесу просека кустами позаросла — ни проехать ни пройти. А перед деревней овраг глубже, чем шире. А легко, думаешь, живым людям по тридцатиградусному морозу восемь километров пушечку вчетвером на руках тащить, да два десятка снарядов на саночках, да без спирта, без курева? А? Стратег хренов!

— А это что? — И.о. ткнул пальцем в почти пустую бутылку водки, которую Чопик держал в руке. — Лимонад?

— Это здесь взяли. Трофейная! — сухо парировал Ермаков. — Для сугрева нужно.

— Ладно, Чопа, извини! — примирительно ответил Сергей. — Сам понимаю, что рановато пошли, не дождались вас. Ну так ведь в штабе знаешь какие мне условия поставили: или-или. Кровь из носу, а чтоб к двенадцати ноль-ноль доложили о выполнении.

— Ну так иди и докладывай! — предложил Чопик, поднимаясь с лафета и допивая остатки булькавшей на дне бутылки водки. — Рация вон у этих там, в блиндаже, исправная.

Сергей спустился в блиндаж, настроил рацию, связавшись со штабом дивизии, стал докладывать. Наверху послышался гул низко летящих самолетов, загрохотали взрывы. Не закончив доклад, комполка выскочил на свет. Кругом бегали растерянные, взволнованные люди, зияли свежие, дымящиеся воронки, горели разбитые бомбами дома.

— Что, трезвяки? — спросил у медленно поднимавшегося с земли Ермакова.

— Да не, наши прилетели, голубчики! — лениво отмахнулся тот, глядя вслед уходящим в сторону леса краснозвездным машинам. — Когда нужно, их не дождешься, а как после дела — не знаешь, куда девать! Помощнички лешевские…

И отряхнувшись, сказал, обращаясь к возившимся возле орудия товарищам:

— Давай, берите ящики и вон к тому дому выкатывайте, где наши окопчики себе отрыли…

— Идут! Серега, идут! — кричал бежавший со всех ног к командиру полка боец. — Танки, пехота, все!..

— Быстро обуркались! — зло сплюнул Ермаков и, бросаясь к орудию, крикнул зло застывшему в растерянности с биноклем в руках Сергею: — Чего стоишь? Толкай давай! А ну навались, ребята!..

Выбитые из Мосхвы федераты, собравшись с силами, перешли в контратаку, бросив против горстки засевших на северной окраине бородянских храбрецов два десятка танков при поддержке отряда подмосховных фермеров-попрошаек и карательной зондеркоманды «Доктор Ропшаль», составленной из врачей-убийц столичных психиатрических лечебниц. Заняв позицию, Чопик открыл по наступавшим беглый огонь и первыми десятью выстрелами вывел из строя пятьдесят вражеских танков. Остальные обрушили на головы метких артиллеристов шквал огня. Один из снарядов разорвался прямо перед орудием, перевернув его набок и оторвав колеса.

— Жирик, родной, выручай! — метнулся Чопик к притихшему в дальнем углу окопа Жирабасу.

— Не мо-гу-у! — простонал тот, пуская слезу. — Живот бо-ли-ит…

— Вот зараза! — рявкнул досадливо командир батареи. — Говорил тебе, не жри гнилую картошку, отравишься. Хоть бы почистил да сварил — так нет же, лень ему!

Оставив в покое умиравшего от поноса обжору, он набросился на стоявшего тут же, рядом, и наблюдавшего за работой орудийного расчета Серегу: — Слышь, вставай на карачки!

— Че-го-о? — возмущенно выкатил на него глаза Колесов. — Ты че, совсем охренел?!

— Че-го-о?! — зло передразнил его товарищ. — Лафет для орудия нужен, вот чего! Вставай живо, мать твою, так-растак!

— Почему я? — заартачился Сергей, с трудом отбрыкиваясь от тащившего его за шкирку к разбитой пушке корефана. — Других нет? Я не могу, я комполка!..

— Врио, — резко оборвал батареец его сопливые жалобы.

— Что «врио?» — переспросил краском растерянно.

— Временно исполняющий… — объяснил Ермаков и добавил тоном, не терпящим возражений: — У меня расчет! Все расписаны по номерам! Ты, что ли, мне прислугу заменишь? Ста-но-вись! Ну!

Серегу почти насильно поставили на четвереньки и, водрузив ему на спину искалеченную пушку, продолжили стрельбу по медленно надвигавшимся танкам. Атаки следовали одна за другой. Обожравшиеся промедолом и амнапоном каратели лезли напролом, и их расстреливали картечью практически в упор. Одетый в фуфайку, ушанку и ватные штаны, разгоряченный спиртом и отдачей, врио вспотел и, обливаясь потом, молил о пощаде. В короткие минуты отдыха ему давали докурить чей-нибудь обсосанный бычок и бережно поили с ложечки трофейным спиртом.

Таким образом подбили еще десять вражеских машин. В итоге пушка была совершенно разбита прямым попаданием вражеского 125-миллиметрового снаряда, застрявшего у нее в стволе и заставившего ее замолчать уже окончательно. Озлобленные упорным сопротивлением обороняющихся психиатры ворвались в окопы к алкашам. Завязалась рукопашная. Схватив ствол разбитого орудия наподобие дубины и выскочив на бруствер окопа в одном драном тельнике и бескозырке, Чопик принялся избивать набросившихся на него карателей-изуверов, разя без разбора направо и налево, ломая руки и ноги, кроя черепа и в лепешку сплющивая головы.

Тут же, рядом, Санек с Каляном добивали уцелевшие до сих пор вражеские бронированные машины: Санек выкладывал на бруствер оставшиеся снаряды, Калян барабанил осколком кирпича по их заржавленным капсюлям, и смертоносные болванки одна за другой отправлялись к подошедшим вплотную к позициям артиллеристов стальным чудовищам. Оставшиеся на ногах бичи ударили в штыки на не в меру зарвавшихся федератов. Совершенно деморализованный противник в спешке ретировался, оставив на поле боя сотни обезображенных трупов, и больше до конца дня не предпринимал попыток отбить многострадальную деревню.

Всю ночь оставшиеся в живых двенадцать колесовских бойцов готовились к отражению новых атак, но драться им не пришлось. В СРКО наконец разобрались в возникшей по вине Спотыкайло путанице, и штабу 5-й армии было приказано оставить село, для усиления обороны которого у командования фронта не оставалось уже никаких наличных резервов. 1-й Бородянский полк расформировали, а Сергея и его подопечных определили в действовавший на тамбовском направлении истребительный спиртзаградотряд, где они и пробыли до окончания сражения под Мосхвой.

***

Обстановка на Центральном фронте складывалась не в пользу восставших. Набрав и вооружив на деньги своих заморских покровителей стотысячную армию наемников-отморозков, собравшись с силами, после Нового года кремлевские стратеги перешли в контрнаступление по всему фронту. Был опубликован приказ Резидента № 0013 «Ни капли на грудь», в целях укрепления дисциплины в войсках и для ликвидации разлагавшего их поголовного пьянства создавались исправительные спиртштрафбаты, в которые направляли лиц, изобличенных в злоупотреблении алкоголем и наркотиками. В тылу контрразведка усилила борьбу с алкогольным подпольем и наркомафией.

Столица была полностью очищена от пьющего элемента. Бомжей, детей-беспризорников, подростков-наркоманов отлавливали по чердакам и подвалам, по свалкам и по дворам, спешно формировали из них ударные бригады и бросали на самые слабые участки фронта, где они гибли массами от мороза, геморроя и просроченных фруктовых соков, которыми их поили в принудительном порядке.

Полторы тысячи бойцов дала фронту озаботившаяся судьбами родных ночных клубов и стрипбаров столичная золотая молодежь. Под натиском превосходящих сил противника ослабленный обострившимся спиртолитическим дефицитом красный фронт покатился назад к Бородянску и Тамбову, на оставленные менее двух месяцев назад рубежи.

Здесь Чопику представился случай еще раз отличиться в борьбе за пьяное наркозависимое счастье рабочего класса молодой спиртолитической республики. 14 января, оболваненные антиалкогольной пропагандой, озверевшие от длительного наркотического голодания, дикие орды столичных скинхедов-двоечников и зоонекропедофилов-любителей прорвали оборону красных у станции Засранцево и устремились к Тамбову. Брошенный против них Тамбовский анархический полк имени князя Кропоткина в полном составе дезертировал с позиции, мотивировав свои действия нежеланием пропустить только что начавшийся полуфинальный футболный матч между командами Конфедерации анархоспиртпофигистов Центрального Нечерноземья на приз газеты «Пьяный синдикат».

Потери Тамбова и разгрома всего правого фланга красного фронта удалось избежать только благодаря героическим действиям роты местных дворников-трудоголиков и прикрывавших их с тыла бойцов истребительного спиртзаградотряда, которые несколько часов подряд до подхода подкреплений сдерживали натиск врагов, не пуская их в город. В момент наивысшего накала боя, во время отражения очередной атаки противника осколком снаряда был поврежден спиртопровод, подававший спирт на позиции, занятые заградотрядом. Бойцы на передовой остались без спирта и, мучимые жестоким сушняком, готовы были в любой момент оставить свои окопы, чтобы уйти в запой.

Назначенный командиром заградотряда Ермаков отправил на устранение обрыва своих проверенных бойцов. Посланные один за другим на поиск повреждения Санек, Серега и Калян не вернулись. Последним на линию ушел сам командир. Рискуя жизнью, под дикий свист и улюлюканье злобных некропедофилов он сумел доползти до места разрыва. Ушедшие вперед него товарищи лежали без сознания на земле, рядом с пробитым армированным шлангом, из которого фонтаном била драгоценная, живительная влага. Все трое были мертвецки пьяны. Времени на раздумья не было. Материала, подходящего для наложения пластыря, под рукой не оказалось. Быстро сориентировавшись в обстановке, Чопик принял единственно правильное решение и соединил разорванные концы шланга, зажав их зубами. Подача спирта на передовую была восстановлена, и все атаки противника удалось благополучно отбить.

После боя на бесчувственные тела четырех отважных друзей наткнулись рабочие-мусоросборщики, доставившие их в ближайший морг. Там их чуть было не препарировали самым безжалостным образом, но приготовленный к вскрытию Калян в последний момент неожиданно воскрес, почуяв запах спирта, которым его протерли для дезинфекции, и, усевшись на операционном столе, облизал языком все доступные части своего продезинфицированного тела, после чего потребовал у смертельно напуганного, с шевелящимися от ужаса волосами, пьяного патологоанатома добавки для опохмелки.

Восставшие из мертвых герои были отправлены в Бородянскую спиртлечебницу имени 26 Бородянских Бичей, где уже находился Жирабас, помещённый туда с подозрением на дизентерию и острое пищевое отравление. Через неделю Чопик вышел из комы, молодой организм с трудом справился с сильнейшей интоксикацией. Другие очухались несколько раньше и чувствовали себя не так плохо. Только у Сергея обострился образовавшийся от длительного стояния на четвереньках осложненный геморроем и остеохондрозом радикулит, да отравившийся гнилой мосховской картошкой Жирабас не слезал с унитаза, мучимый жестоким затяжным поносом.

Впрочем, это не мешало им всем вместе в свободное от лечения время вести богемный образ жизни: пить ворованный из процедурки спирт, играть на деньги в шашки и щупать по углам хорошеньких, глупеньких и смешливых сестричек-практиканток из Бородянского ветеринарного техникума.

Особенной популярностью у женской части медперсонала пользовался постепенно оживавший Ермаков. К его природной красоте, уму и обаянию прибавилась теперь столь неотразимо действующая на женщин аура мужественного, романтического героя-любовника, борца за свободу спиртопотребления и половую вседозволенность.

В один прекрасный день, где-то между послеобеденной капельницей и полдником, в реанимацию к нему зашел с медосмотром главврач больницы и, приветливо улыбаясь, сказал, подавая прибалдевшему после спиртпереливания пациенту газету «Известия СРКО ЦК СПХП»:

— А ты, Чопик, оказывается, герой! На вот, почитай, чего про тебя в газетах пишут.

Взяв газету ленивой рукой, поддатый герой раскрыл ее на указанной доктором странице. Прочел краткое официальное сообщение: «Указом Спиртвоенсовета СРКО ЦК СПХП от 31 декабря 201… года за проявленные при защите свободы и независимости пьяной Советской Родины мужество и героизм наградить погибших при выполнении особоважного спиртзадания спиртполитрука Сергея Колесова, спиртармейцев Каляна (фамилия неизвестна), Санька (фамилия неизвестна) и Жирабаса (фамилия неизвестна) орденом Гражданской войны I степени посмертно. Спиртармейцу товарищу Чопику (фамилия неизвестна) присвоить высокое звание Героя с вручением ордена Зеленого Змия и занесением навечно в списки Краснознаменного Тамбовского наркодиспансера. Председатель Спиртвоенсовета СРКО ЦК СПХП Губанов».

Ермаков подскочил на кушетке как ошпаренный. От постпроцедурного пьяного кайфа не осталось и следа. Не веря своим глазам, перечитал некролог и принялся за следовавшую ниже пространную статью с описанием совершенного им и его друзьями при устранении повреждений на спиртопроводе подвига.

— Н-не п-понял? — взглянул он на присевшего рядом на стул главврача. — Это значит, мы теперь, че, покойники?

— Нет, — ласково улыбаясь, успокоил его главврач, — это значит, что вы теперь герои. Беззаветные борцы за пьяное счастье всего человечества.

— А почему «посмертно»?

— Потому, что вас к нам прямо из морга привезли, в бессознательном, так сказать, состоянии. Ваши товарищи ничего, по-видимому, не знали о вашей судьбе и посчитали вас погибшими. Только и всего.

— Так это значит, нас теперь вроде как и нет? — продолжал недоумевать Чопик, хлопая широко раскрытыми, влажными от волнения глазами. — Нет, и все?

— Не совсем так, — поспешил успокоить его собеседник. — У вас, батенька, произошло, как бы это сказать, нечто вроде раздвоения личности. С одной стороны, фактически, реально, вы не существуете, но с другой стороны, чисто метафизически вы продолжаете существовать как личность в вашем больном воображении где-то на уровне подсознания. С алкоголиками такое часто случается, и я не вижу в этом ничего страшного.

— Ну и че терь делать? — несколько поостыв, решительно спросил заградитель. — Че делать-то, доктор?

— Ничего! — продолжал все так же ласково улыбаться невозмутимый главврач. — Продолжать лечение и не нервничать! А мы пока напишем письмо в Спиртвоенсовет СРКО с просьбой исправить это досадное недоразумение и восстановить нарушенную в отношении вас и ваших товарищей историческую справедливость.

Обнадежив пациента подобным образом, он отправился дальше, распорядившись перевести выздоравливающего в общую палату к давно поджидавшим его возвращения друзьям.

Доктор сдержал обещание: через две недели после этого разговора в госпиталь к друзьям приехал лично командующий Центральным фронтом маршал Вязов. В актовом зале лечебницы в торжественной обстановке, в присутствии широких слоев пьяной бородянской общественности маршал вручил воскресшим героям заслуженные награды.

— Вы, товарищ Ермаков, герой! — взволнованно сказал Вязов, с чувством, крепко пожимая ему трясущуюся с перепоя руку и троекратно, по-русски целуя его в губы своими слюнявыми, пьяными, с белым липким налетом в уголках губами. — Настоящий, всамделишный, каких немало у нас и которыми по праву гордится наша молодая Советская Республика. Спасибо тебе, солдат! Спасибо за то, что ты родился в этой стране и разгребаешь за нас это дерьмо, которого мы, по чести сказать, навалили выше некуда.

— Да я что! — скромно потупившись, отвечал Чопик, немного смущенный прикованным к нему всеобщим вниманием. — Это разве героизм! Вот литру спирта на спор залпом выдуть — это героизм! А с политруком товарищем Колесовым — нигде не пропадешь! Если бы не он, то и подвига-то никакого не было бы…

После небольшого праздничного фуршета обалдевшие от счастья друзья в сопровождении веселых сестер-практиканток отправились в соседнюю с больницей пивнуху «Два ерша». Праздничное гулянье продолжалось весь вечер и всю последующую ночь. Пили много пива, водки и самогона. Обмывали награды, целовались с пьяными практикантками, пели хором «Вот кто-то с горочки спустился» и блевали по очереди с деревянного заваленного пробками и окурками крылечка. Под конец, упившись до состояния буйной веселости, Чопик почувствовал резкий прилив внутренней энергии и потащил всех танцевать. Обожравшегося тушенкой Жирабаса пришлось, правда, к вящему неудовольствию командира, пинками выталкивать на середину зала, но зато изрядно поднаторевший в свое время на студенческих дискотеках Сергей оказался прекрасным, неутомимым танцором и своими невероятными танцевальными выкрутасами привел товарищей в неописуемый восторг.

— Не, Серый, ты молоде-ец! — говорил Ермаков, восхищенно глядя на усталого и потного, но веселого и довольного политрука, когда, наплясавшись до упаду, герои вернулись назад за столик. — И по жизни, и за политику там, и ваще. Наш мужик, короче…

— Да ладно, чего, — тяжело дыша и отирая рукавом сырое от пота лицо, слабо улыбался Сергей. — Ты тоже ниче, корефан. Я сначала, как вас в Спиртпросвете увидел, ну, думаю, дебилы какие-то. Какого хрена им надо?! А потом гляжу — не, наши ребята, бойцы. И стремятся тоже. Надо помочь…

— Мы тя тоже сначала не очень-то, — вклинился в разговор вконец окосевший от обилия выпитого Санек, — че, думаем, за хмырь? Гриб какой-то! А послушали тебя, как оно все на самом деле на всемирном фронте классовой борьбы с врагами всего спивающегося человечества обстоит… Грамотный пацан-то, оказывается! И пьет нехило, ничего, что с виду дохляк!

— Ладно, чего говорить! — перебил Санька Чопик, не сводивший любовно-восхищенного взгляда с пускавшего в пустую пивную кружку пьяные пузыри едва державшего голову политрука. — Серега — это мозг! Вон в Мосхве какой маневр придумал — офигеть не встать! Я после того случая сразу себе сказал — это реальный пацан, а не труба на бане!..

— Слышь, Серега! — он приподнялся со стула и, обняв обеими руками пьяного, готового заснуть товарища за плечи, полез целовать его взасос синими, распухшими от пьянки губами.

— Слышь, Серега! Я тебя уважаю! Ты кре-ме-ень! Реальный чувак, конкретный, не то что некоторые…

— Я вас, мужики, тоже всех люблю, — слабо улыбаясь, отвечал помполит, тщетно пытаясь высвободиться из крепких пьяных объятий Чопика, в порыве нежных чувств немилосердно коловшего его своей жесткой щетиной. — Нет, правда-правда! Отвечаю! На пацана!..

— А давайте, мужики, знаете что? — предложил неожиданно совершенно растрогавшийся Ермаков. — Давайте мы с вами это, того… Давайте создадим свое братство Морского полосатого волка! Мы же с вами команда! А?! Ну чтоб всегда вместе, чтобы ни случилось! Один за всех и все за одного.

— Ништяк! — поддержал Санек это предложение. — Давай прям щас!..

— А почему «морское»? — с трудом ворочая языком и плохо выговаривая слова, осторожно поинтересовался Калян, отставляя в сторону недопитую стопку с самогоном. — И это, почему волка, да еще и полосатого?

— Так ведь слышали, наверное, говорят, «морские волки», ну то есть герои, типа там, и все. А полосатый, потому что морской, ну, в тельняшке, значит, — пояснил батька, энергично размахивая руками. — Все пучком!

— А мы-то здесь при чем? — возмутился было Калян. — Я в стройбате служил. У меня и тельняшки-то нет.

— Так я же старый мареман! — скромно пояснил краском непонятливому корефану. — Я ж с трал флота, ты что, братишка?!..

— Ништяк, ништяк! — одобрительно закивал Санек и первый подал командиру руку. — Давай, вместе всегда! Бля буду, не совру!

— Век моря не видать! — воодушевленно подхватил Ермаков, накрывая своей потной ладонью его потную ладонь. — Серый, ты?!

— Честное благородное… — пролепетал Сергей, с трудом ворочая языком.

— Заметано, — веско и не по-детски серьезно подытожил Калян, присоединяясь к общему рукопожатию.

— Жирик, ты с нами? — поинтересовался Чопик, пихнув локтем в бок задремавшего на приставленной к стене широкой деревянной лавке Жирабаса. — Харэ спать! Все на свете проспишь!

— Угу… — буркнул разбуженный немилосердными подзатыльниками почти невменяемый пожиратель тушенки. И, подержавшись немного за предложенную ему сложную фигуру из восьми рук, бухнулся назад на лавку, громко захрапев самым бесчестным образом.

— Ну и зашибись! — резюмировал батька, разливая по кружкам остатки самогона. — Обмоем!..

Обмывали все утро и весь день. Когда кончилась причитавшаяся Ермакову, как герою-орденоносцу, спиртпремия, продали в каком-то притоне свои новенькие, блестящие эмалью и бриллиантами ордена и продолжили кирогаз. Из вытрезвителя в больницу командир заградителей вернулся уже знаменитым. Весть о появлении в Бородянске легендарного героя последних боев, отстоявшего Тамбов и спасшего, по словам маршала Вязова, весь фронт, всю молодую Советскую Республику от неминуемой катастрофы, молнией разлетелась по городу. Руководство спиртлечебницы завалили заявками о проведении встреч с героической пятеркой. Школы и детские сады, заводы и фабрики, НИИ и спиртлечебницы, воинские части и психдиспансеры — все наперебой оспаривали друг у друга право первоочередного общения с застрявшими в провинциальной дыре легендарными бойцами.

Снова, как и год назад в Питере, бывший анархист оказался в центре всеобщего внимания. Встречи, митинги, собрания, фуршеты и церемонии возложения венков следовали друг за другом. Под усиленный охраной сотрудников местной Спиртчека он разъезжал по городу в переполненном автозаке, выступал по линии Спиртпросвета перед большими и не очень большими аудиториями, выпивал и закусывал в буфетах и ресторанах, фотографировался, раздавал автографы, стрелял цигарки по пивнухам и коллекционировал телефончики безумно влюбленных в него многочисленных поклонниц.

Областная газета «Пьяный путь» напечатала большую статью о жизни и удивительных приключениях нового поп-идола. Известный бородянский поэт Максим Спиртянский посвятил подвигу тамбовской пятерки эпическую поэму «Пятеро пьяных», одна из бородянских улиц по решению Спиртсовета была переименована в улицу Ермакова, а сам герой стал почетным гражданином города.

Взамен пропитых им медалей за оборону Мосхвы, за оборону Тамбова и штурм Козельска, а также ордена Зеленого Змия умельцы из Ассоциации жертв пенитенциарной системы сделали Чопику татуировки — точные копии утраченных оригиналов. Идея эта пришлась ему по душе, и он твердо решил впредь никогда не получать наград, если таковыми его отметят за новые ратные подвиги, а накалывать их на груди в натуральную величину и в цвете, дабы всегда иметь при себе реальные и бесспорные доказательства своего беспримерного геройства.

Наконец курс лечения завершился. Оправившиеся от болезни герои должны были покинуть гостеприимный Бородянск. Организованная облспиртпросветом при финансовой поддержке Спиртинвестбанка и компании «Прусский спирт» рекламная акция дала блестящие результаты. Чопику даже предложили сняться в рекламе новой водки со звучным названием «Улетная», но у него уже не оставалось времени для съемок: был объявлен призыв во вновь создаваемую Украинскую спиртармию. Остановив наступление федератов на Центральном фронте, руководство республики стремилось как можно скорее мобилизовать все силы для освободительного похода на Украину, где под влиянием последних событий в Перфорации вспыхнула своя собственная самостийна и незалежна спиртолитична революция. Объективно неизбежные исторические события выходили на качественно новый виток своего развития, и отважным друзьям предстояло принять в этих событиях самое активное участие.

***

«План южного похода разрабатывался в спешке. Много осталось недоработок, неясных моментов, неточностей. Многое в нем внушает тревогу и подозрения. Не хватает людей и техники, не хватает спирта для войск, проблемы с боеприпасами и обмундированием. Риск очень велик: слишком сложную поставили себе задачу — всю Украину одним махом к рукам прибрать. А если что не так? Малейшая ошибка — очухаются хохлы, и пиши пропало!

Но делать нечего. Решение принято. Нужно помочь восставшим украинским товарищам. Кто же знал, что они так долго продержатся! Когда месяц назад в Харькове и Донецке, Павлограде и Мариуполе вспыхнули еврейские погромы и толпы пьяных бомжей захватывали и грабили винзаводы и магазины, никто не предполагал, что обыкновенная пьяная вакханалия возымеет такие серьезные последствия. Казалось, пройдет несколько дней, и стихийное движение проспиртованных народных масс захлебнется в море халявной горилки и будет подавлено правительственными войсками. Но прошла неделя, другая, третья… Восстание перекинулось на соседние районы и области. Заполыхала вся Левобережная Украина, восставшие бомжи, алкоголики, наркоманы, уголовники, безработные шахтеры и колхозники захватили власть на местах, создали в Донецке Всеукраинский интернациональный горилочный комитет во главе с председателем — товарищем Пивчуком, национализировали всю спиртпроизводящую промышленность, ввели полную свободу спиртопотребления, табакокурения и наркомании.

И вот уже Всеукраинский комитет просит у Совета рабоче-крестьянской опохмелки помощи: засевшие в Киеве буржуазные националисты из Центральной самостийной сально-горилочной рады, собравшись с силами, повели наступление на основные центры восстания. В приграничные области Перфорации хлынули стотысячные толпы украинских беженцев. Для помощи им нет ни спирта, ни браги, ни, на худой конец, спиртсодержащих медпрепаратов — в республике жесточайший винно-водочный кризис…

Конечно, опасно сейчас предпринимать столь серьезное и широкомасштабное наступление. На западе федераты, японцы под Красноярском, на казахской границе тучи голодной саранчи и полуторамиллионная армия еще более голодных китайцев генерала Жуй Бэн Сама. С юга при поддержке ооновского комитета по насаждению культурного виноградарства и виноделия подбираются к Сочи и Туапсе пьяные грузинские орды. Республика в кольце вражеских армий. Америка готовится к открытой интервенции и только ждет повода для вмешательства. А если в войну вступят Монако и Сан-Марино, то положение станет совершенно критическим.

Но помочь украинским братьям-алкоголикам — наш революционный долг. Поэтому нужно рискнуть. В конце концов, Украина — это шесть атомных электростанций — столько же, сколько сейчас в Перфорации находится в руках СРКО. Значит, освободив Украину, можно будет вдвое увеличить мощности ликеро-водочной промышленности, удвоив соответственно и производство столь дефицитного волшебного зелья.

Украина — это Одесса, Николаев, Керчь, Севастополь и другие черноморские порты. Значит, в условиях, когда в Приморье хозяйничают японцы, на Мурмане норги и финны и на Балтике мосховские федераты — республика получит выход к морю и сможет получать из-за границы столь необходимый народу и армии импортный спирт. Украина — это миллионы гектаров пшеничных и свекольных полей, сотни и тысячи спиртоперегонных заводов, миллионы самогонных аппаратов и миниспиртзаводов. Значит, можно будет получить дополнительное сырье Для производства спирта и новые мощности для переработки этого сырья в спирт и самогон.

Украина — это миллионы бомжей, тунеядцев, наркоманов и алкоголиков, верных идеям алкоголизма и всеобщего единения всех спивающихся. Это миллионы новых бойцов в рядах Рабоче-крестьянской пьяной спиртармии. Украина — это хорошая возможность вывести республику из кризиса и продолжить советскую спиртолитическую экспансию на соседние государства. Стоит начать, как сразу придут на помощь приднестровские коммунисты-спиртпофигисты, давно уже мечтающие о создании братского Союзного наркологического содружества. И крымские нацменьшинства поддержат, если пообещаем им крымскую безалкогольную автономию и Севастополь в придачу. А потом в случае чего… До Неба высоко, до Стамбула далеко, авось, и прокатит. Так что ставки большие, можно, наверное, и попробовать… На худой конец кубинцам в плен сдадимся, и вся недолга…»

— Таким образом, в соответствии с разработанным под моим руководством планом войска вновь создаваемого Юго-Западного фронта наступают на участке от Бородянска до Ростова-на-Спирту тремя ударными группами.

Громкий, призывно-требовательный голос докладчика заставил предспиртвоенсовета товарища Губанова оторваться от мучивших его противоречивых мыслей. Подняв глаза от стола, он окинул присутствующих рассеянным взглядом, уставившись в висящую на стене карту, попытался сосредоточиться, вникнуть в объяснения водившего указкой по испещренному красными стрелками и всевозможными значками листу начгенштаба Ненашева. Уставший, небритый, с лиловым отвисшим носом и слюнявыми губами, с мешками под глазами, в мятом, засаленном до черноты кителе, в рваных теннисных туфлях, генерал походил скорее на спившегося отставного прапора, чем на начальника Генштаба республики.

«Совсем, бедняга, умаялся, — подумал Губанов, лениво позевывая. — Шутка ль — в деле за неделю план компании составить! Сколько ж водяры выжрать надо, чтобы крыша не съехала?! Но так напиваться тоже ни к чему». Он снова зевнул и, выдвинув ящик письменного стола, принялся от нечего делать наблюдать за возней дерущихся в нем из-за хлебных крошек тараканов.

— 5-я армия в составе Челябинской ударно-штурмовой психдивизии имени Ивана Грозного и отдельного мехкорпуса шагающих экскаваторов «Бичдинама» наступает из района Курск-Белгород в направлении на Киев, через Нежин и Конотоп.

Одновременно 6-я спиртармия из района Брянска совершает обходное движение во фланг самостийщикам в направлении Чернигова, Чернобыля, Житомира, Винницы, создавая угрозу окружения центральной группировки хохлов и вынуждая их оставить Киев. Здесь главная роль отводится 152-му и 275-му магаданскому бичполкам и Сводной добровольческой спиртдивизии уголовников-алкоголиков. На соединение с ними в район Жмеринки выступят части Молдавской революционной спиртармии. В недельный срок находящиеся к востоку от Винницы и Житомира украинские армии будут отрезаны от западных областей и границы с натовской Польшей.

Из Ростова-на-Спирту 1-я Кавказская самокатная армия генерала Чикушкина ударит на Донецк и Днепропетровск, откуда, соединившись с частями Всеукраинского горилочного комитета, делая по 100–120 километров в сутки на своих самокатах «Бураттино», поведет наступление на Кременчуг и Полтаву навстречу 5-й спиртармии и на Николаев, куда в это же время через Одессу выступят молдавские товарищи, а из Крыма через Перекоп и Херсон — партизанские соединения крымских аборигенов-бульдозеристов и дезертиров-черноморцев из Севастополя.

В итоге через три дня при поддержке повстанцев будет занята вся Правобережная Украина. К исходу первой недели капитулирует Левобережье, а к концу второй мы выйдем к польской границе, откуда через Львов и Ковель сможем при желании сразу же развернуть наступление на Варшаву.

Черноморский флот, во избежание захвата его крымскими аборигенами, необходимо вывести из Одессы и Севастополя, стремительным броском через Босфор и Дарданеллы прорваться в Средиземное море и ударить во фланг натовским силам в Центральной Европе, высадив в Афинах, Картахене, Марселе и Неаполе десанты Сводного интернационального хохлятско-москальского экспедиционного корпуса. Думаю, при благоприятном развитии оперативной обстановки уже к началу июня мы выйдем к Ла-Маншу и сможем потребовать у Англии Фолклендские острова и десять миллионов баррелей пива ежегодно, в течение ста лет, в виде контрибуции. Полагаю, увидев у своих берегов подошедшие из Гибралтара суда Черноморского флота, королева не сможет нам отказать. Французы и испанцы, кстати, тоже. Так что вскоре вся Европа окажется охвачена пламенем пьяного революционного пожара, а мы получим в неограниченных количествах коньяк, херес, мадеру, шампанское и пиво на нужды борьбы с внутренней контрреволюцией.

Таким образом, наступление на Украине является частью более широкого плана по осуществлению наркологической экспансии в Европе и в мире в целом, сулящей нам очень хорошие перспективы. Да здравствует всемирное братство трудящихся! Да здравствует спиртолитическая экспансия! Слава великому вождю и учителю товарищу Губанову! Ура!

Отложив указку, Ненашев вернулся от карты к своему месту за столом, сопровождаемый громом аплодисментов и криками «Ура!» и «Даешь конину!».

— Прошу высказываться, — сказал Губанов, оставив своих тараканов и наливая себе из графина в литровую пивную кружку изрядную порцию первача, — какие будут возражения?

— Я категорически не согласен, категорически! — нарушил воцарившуюся вслед за аплодисментами тишину высокий, визгливый фальцет председателя Комитета по борьбе с антиалкогольной пропагандой, завсектором по связям с Ираком и Индией Жиряковского.

— Я не согласен! Почему Польша, черт возьми, почему Греция? Почему, скажем, не Индия или, на худой конец, Ирак или Ливия? Сколько уже разговоров о том, что нужно брать Индию, а воз и ныне там! Я не согласен! Однозначно! Или Индию, или ничего! Знаю я вас! Сала с горилочкой вам захотелось на шармачка, а до интересов простых украинских алкоголиков и тунеядцев вам и дела нет! Там несчастные индийские йоги пухнут без спирта, а мы не можем помочь им элементарной гуманитаркой! У вас только горилка на уме! Нет, я не согласен, однозначно! Или Индия, или на хрен нам вся эта Украина вместе со всей ихней безалкогольной дегенеративно-спортивной Европой!..

— Если других возражений нет, то предлагаю перейти к голосованию, — прервал председатель истерическую тираду предантипропа, — кто за?

Посреди гробового молчания поднялась одиноко трясущаяся с похмела рука генерала Ненашева.

— Кто против?

Поднялся лес рук… «Сто против одного, — подумал Губанов, производя несложные подсчеты, — сто против одного. Что делать?»

Мысли лихорадочно заскакали у него в голове, сбиваясь в кучу, путаясь и снова разбегаясь в разные стороны с такой невероятной быстротой, что он не успевал их схватить, чтобы рассмотреть получше и разобраться в своих желаниях.

«Конечно, — думал он, — план так себе. Куча недочетов и всяких неясностей! И все против. Ну Жиряковский-то, бог с ним, все ясно. Но вон ведь и Широв — председатель Совета содействия развитию пьянства, алкоголизма и наркомании — против. И Снимипенко — завотделом по обустройству быта членов СРКО, и все, все другие уважаемые и влиятельные люди вплоть до председателя республиканской Спиртчека несгибаемого железного Феликса Распьяным-Пьяно! И вот товарищ Ковбасюк с Украины — тоже против, и все…»

Почуствовав, что пауза некрасиво затягивается, генсек заметался мысленно по лабиринтам своего затуманенного сознания, не в силах определиться окончательно.

— А что, скажите-ка, не кажется ли вам, что у нас может оказаться недостаточно войск, для того чтобы довести начатое наступление до победного конца? — обратился он к Ненашеву, делая слабую попытку поколебать хоть немного его железную аргументацию. — Каково теперь соотношение сил на Юго-Западном фронте?

— Сейчас у нас от Бородянска до Ростова пятнадцать тысяч семьсот восемьдесят человек, — грозно и внушительно поднялся со своего места генерал, слегка раздраженный неожиданно возникшими на пути принятия своего грандиозного плана препятствиями.

— Вместе с восставшими украинскими алкоголиками будет тысяч двадцать-двадцать пять. Нам противостоит до пятидесяти тысяч украинских гайдамаков. Плюс десятитысячный ограниченный контингент миротворческих сил НАТО в Одессе. Но наш план основан на парадоксах, на нестыковках и на факторе внезапности. Противнику и в голову не придет, что мы можем начать наступление в условиях, когда он имеет пятикратное превосходство над нами в живой силе и технике.

Боеприпасов у нас по десять-двенадцать патронов на человека, но это обстоятельство также не должно нас смущать. Недаром великий советский полководец Суворов, никогда не знавший поражений, говаривал: «Пуля — дура, штык — молодец!» Он же, кстати, учил нас побеждать не числом, а умением. Главное — натиск! Налететь внезапно, когда тебя не ждут, ввязаться в драку, заварить кашу и бить противника, пока не очухался! А там — война план покажет!..

Генерал ухмыльнулся, делая ударение на последних словах своей пояснительной речи, и сел на место, спеша пригубить поданного секретарем крепкого просроченного пива из двухлитровой пластиковой бутыли.

«Последнее слово за мной! Подпишу — если что, все шишки на меня. Не подпишу — Ненашев меня сожрет — вон как глазищи выпучил, так и сверлит, так и сверлит, словно бурав какой! Не подпишу — еще неделя этого дикого пьянства, рези в печени, язва, пьяные выходки Ненашева. А вдруг новый план окажется хуже старого, а вдруг затянется все и по новой? А жена который месяц долбит: “Когда на Канары, когда на Канары?” А тут снова все откладывается на неопределенный срок. Но всемирный кирогаз — штука заманчивая. Ну-ка! Представить только: Геннадий Губанов — первый президент Всемирной Спиртолитической Республики. Красиво!»

Генсек на минуту представил себя стоящим на трибуне Мавзолея в кепке, с алой гвоздичкой в руке, приветливо машущим рукой проходящим мимо участникам Всемирного парада пьяниц-бескультурников, и по его измученному лицу пробежало подобие улыбки.

«Да или нет, да или нет? — думал он, наливая себе снова из графина в кружку. — Ну же, давай решайся: или-или, третьего не дано!..»

Нужно было отказаться, он чувствовал это и не мог сказать решительное «нет».

«А дома жена опять устроит скандал, если вовремя не явлюсь. А Ненашев меня живьем съест, если хоть на минуту усомниться в его полководческих способностях. Но, черт, прости Господи, но так охота стать первым президентом земного шара!.. И утка с яблоками в винном соусе давно простыла…»

Он отчетливо представил себе лицо пьяной жены, делающей ему разнос, злое лицо обиженного Ненашева, плетущего против него интриги, себя на трибуне Мавзолея в кепочке и с праздничной гвоздичкой в руке, утку с яблоками, дожидающуюся его в соседней с залом заседаний столовой, и у него от напряжения засосало под ложечкой.

Ему вдруг стало жалко тратить время на доработку каких-то дурацких планов, портить себе нервы, кому-то что-то объяснять и доказывать, в сотый и тысячный раз пить водку на брудершафт с Ненашевым, у которого пахнет изо рта, и с товарищем Ковбасюком, насквозь провонявшим прогорклым салом и цибулей…

— Прекрасно! — резюмировал он, обращаясь к секретарю. — Будем считать, что проект одобрен большинством голосов! — И поставил размашистую подпись на поданном расплывшимся в довольной улыбке Ненашевым листке.

— Благодарю всех за сотрудничество и милости прошу к столу! — чувствуя, как будто гора свалилась у него с плеч, широким жестом пригласил присутствующих в соседнюю залу к накрытому для них столу.

— Нужно это дело обмыть! Ассортимент по военному времени не ахти какой, но спирту — по горло. Сегодня годовщина моего третьего проигрыша на президентских выборах, так что уж извольте любить и жаловать!..

Довольный проявленной твердостью и самостоятельностью в принятии исторически важных решений, председатель СРКО направился в банкетный зал, сопровождаемый одобрительными смешками членов правительства и троекратным «ура!».

На ломившемся от разносолов столе дымилась аппетитная утка, обложенная яблоками. Ярко светили хрустальные люстры, блестел паркет и зеркала, суетилась проворная прислуга, в дальнем углу на эстраде кордебалет под звуки гимна СПХП задорно отплясывал веселый канкан…

«Нужно будет позвонить Зине, сказать, что задержусь часов до двенадцати», — подумал Губанов, повязывая салфетку и наливая в бокал свежесмешанный ерш. Довольный собой и столом, он уже предвкушал заманчивые перспективы предстоящего ужина с уткой и своего всепланетного президентства и был вполне счастлив уже этим одним своим предвкушением…

***

На сборном пункте тесно и душно. Людей — словно в муравейнике. Всюду огромные очереди за одеждой и обувью. В стельку пьяные интенданты устали до потери сознания, выдавая очередникам их пожитки. Валенки-варежки, валенки-варежки — руки работают четко и монотонно, как автомат, голова не думает — штаны, фуфайка, треух, портянки… Очередь движется медленно. Всем хочется пива и сигарет, но их обещали только завтра, и вся огромная масса новобранцев, изнывая от жары и жажды, матерясь и харкая, из последних сил держится на ногах, готовая немедленно упасть и забиться в жестокой похмельной ломке…

— Куда нас теперь? — ни к кому не обращаясь, лениво вопрошает Санек, напяливая на себя сальную, залатанную во многих местах, со следами крови фуфайку. — На Северный полюс, что ли? Апрель кончается, лето на носу, а нас, как урок воркутинских, собирают. Да она мне размера на три больше!..

Сняв фуфайку, он начинает загибать мотающиеся чуть не до пола рукава.

— А лыжи зачем? Снег сошел уже, одна грязь осталась, лучше бы бродни дали, а то там, в Хохляндии, утонем все, к чертовой матери, в ихнем гэ!..

Закончив с фуфайкой, он принимается за ватные штаны, нервно чертыхаясь и сплевывая.

— Ты, это, Санек, не нервничай! — поучительно успокаивает его обросший, грязный и уставший Чопик, примеряя свои новые брюки, доходящие ему до щиколоток.

— Слыхал, куда нас определили? В 1-ю отдельную лыжную спецбригаду генерала Дубакяна. Вот! И такая для лыжников униформа самая что ни есть подходящая! Жаль, еще лыжных очков не дают, а так вполне самое то!

— А правда, что нас в Америку через Северный полюс отправить хотят? — подает голос Жирабас, разглядывая свои новенькие, поеденные молью вязаные варежки, рассчитанные скорее на детскую ручку, чем на его огромную, волосатую, заплывшую жиром лапищу.

— Говорят, там все люди черные и с рогами, а магазины все стоэтажные и тушенки — выше крыши, и дешевая она просто до невозможности

— ешь не хочу, скока влезет. Страсть как охота американской тушенки покушать! — Жирик мечтательно закатывает глаза и сглатывает слюну. Лицо его расплывается в блаженной улыбке.

— Дурья твоя башка! — отвечает ему Ермаков, ехидно усмехаясь.

— Слышал звон, да не знает, где он — спишь на ходу! Давно все говорят

— будем хохлов воевать. И поляков, и немцев, и дальше во Францию, и в Англию на пароходах повезут нас делать во всей Европе великое спиртолитическое противостояние.

— А там тушенка есть? — волнуется обжора. — А то без тушенки-то как воевать будем?

— Там все есть! — компетентно заверяет Чопик, кивая головой в безразмерном кроличьем треухе. — В Германии консервы мясной какой хочешь! У французов все больше вино, конина там, шампурики… А в Англии пиво: пивнухи на каждом шагу, и в каждой русским пиво бесплатно наливают.

— Пивка бы щас! — замечает мечтательно Санек, покончивший со штанами и натягивающий на ноги валенки, которые ему явно маловаты. — Эх, черт, жмут, придется голяшки резать, а то не влезу…

— Потерпите, потерпите, ребята! — Проходивший мимо с пачкой газет командир взвода лыжных разведчиков младший ефрейтор Чушков сочувственно покачал головой.

— Не сегодня-завтра выступаем. Хохлы нас ждут не дождутся: измучились под ненавистным игом киевских самостийщиков. Встретят как родных. Всего там у них, говорят, вдоволь: и спирта, и сала, и тушенки… Только сегодня не напивайтесь пока — со штаба фронта директива пришла, чтобы были в полной боевой готовности, то бишь трезвые и злые. А то нажретесь, добрые станете да ленивые — кто братьев хохлов спасать поедет?!

— Товарищ Чушков, у вас табачку не найдется? — откровенно уставившись на торчавшую из нагрудного кармана ефрейторской гимнастерки пачку «Прымы», спросил Санек. — Курить охота — страсть!

— Нет, ребята, курить, к сожалению, нету, — не моргнув глазом, отвечал ефрейтор, пряча «Прыму» поглубже в карман и застегивая клапан.

— Вы лучше почитайте-ка пока газетки свежие. «Советский спирт», «Собутыльник», «Веселые поминки»…

— Вот Чушок-парашник! — зло пробурчал вслед уходящему комвзвода ординарец. — Ему, засранцу, на зоне с петухами толчки драить, а не взводом командовать!

— Ладно, наплюй ты! — успокоил его Ермаков. — Бумага есть, щас махры-то всяко настреляем!

— Ага, — он развернул газету, — «Смерть инженерам-вредителям… На Курганском ликероводочном заводе раскрыта подпольная контрреволюционная организация инженеров-вредителей во главе с директором завода Стаканевичем. Следствием установлено, что в течение длительного времени эта банда, состоявшая из лиц картавой национальности, занималась хищением с завода спирта и спиртсодержащих жидкостей и продажей их на черном рынке по спекулятивным ценам. Вырученные таким способом средства с помпой пропивались в местных ресторанах, спускались в казино, на ипподроме и в публичных домах. Общий объем похищенного спирта в переводе на медицинский составил около ста тысяч тонн, то есть по три поллитры водки на каждого жителя такого города, как Курган, включая грудных младенцев и инвалидов-язвенников, каждый день в течение года».

— Вот сволочи! — в сердцах сплюнул Чопик, пряча газету в карман фуфайки. — Слушай, Сань, ты в Кургане вот бывал — хороший город?..

— А тушенка там есть? — вставил свое привычное Жирабас.

Но Саня не успел ответить, хороший ли город Курган и много ли там тушенки, — с улицы прибежал запыхавшийся Сергей и, схватив котелок, крикнул на ходу: — Братцы, айда тормозуху делить!..

Вся компания стремглав вылетела из душного, прокуренного барака на свежий воздух. На дворе вокруг только что приехавшего штабного «запора» уже кипела жестокая схватка: урки-спидоносцы штрафного наркоманского батальона делили с психами-олигофренами канистру со свежеслитой с легковухи тормозной жидкостью.

— Всех урою, падлы, волки позорные! Петухи зональные! — вопил в самом центре толпы с надрывом чей-то истерический голос.

— Я псих, убью на хрен, к чертовой матери! — вторил ему кто-то из напиравших плотной стеной олигофренов…

— Ох, ё-о-о! — растерянно выдохнул политрук, останавливаясь перед орущей и копошащейся в слякотной апрельской жиже толпой. — Не успели! Калян-то где? Он же тут был?..

— Мужики, я тута! — раздался из толпы знакомый хрипловатый баритон. — Принимай!

Над головами разъяренных борцов вынырнула коротко стриженная низколобая Калянова голова, за ней задранная высоко вверх рука с мятым, облупившимся котелком, потом вторая… Через минуту вырвавшийся на поверхность бурлящего живого моря Калян уже плыл на спине по головам собравшихся, ловко работая локтями и отчаянно отбрыкиваясь от пытавшихся схватить его олигофренов.

— На вот, держите! — подал он поджидавшим его на вольной воде товарищам наполненный мутной вонючей жидкостью котелок. И, отдышавшись немного, набросился на Колесова.

— Ты куда девался, мать твою за ногу? Тут у нас очередь подходит, а тебя нет. Я жду-жду, никто не идет. Меня уже чуть не бить собрались, а тебя нет. Я что, тут один за всех отдуваться должен, а если бы грохнули, на хрен? Эти психи за литр спирта маму родную укокошат — глазом не моргнут. Эх ты…

— Да я за ребятами побежал, — робко оправдывался Сергей, виновато потупившись, — на помощь звать. Кто ж знал, что все так быстро…

— Кто знал, кто знал… — зло передразнил его друган, пряча в карман оторванный в свалке воротник рубашки.

— Ше-ве-литься на-до! Понял?!

— Ладно, пошли бухнем! — одернул его Чопик, прекращая вспыхнувшую из-за пустяка перепалку. — В горле пересохло, жуть!

Отделившись от толпы и отыскав в дальнем углу двора свободное местечко, друзья расположились на сваленных здесь в кучу пустых деревянных ящиках из-под нарзана.

— А ловко у тебя, Калян, получается! — одобрительно заметил Санек, отпивая из котелка свою долю тормозухи и передавая его дальше по кругу. — По головам-то ходить!

— Ну так! — развел тот руками, самодовольно ухмыляясь. — Практика! Я у нас в городе в свое время все магазины выползал. Как перестройка-то началась, Мишка Гробачев сухой закон объявил, — война, типа, с пьянством, и все такое. Ну, водка, ясное дело, сразу вся с прилавков пропала — словно корова языком слизнула. В магазинах очереди — жуть! Человек по триста-четыреста за раз выстраивалось. Так дорогу, бывало, перегораживали — транспорт останавливали — на тротуарах не умещались! Талонов тогда еще не было, какой это год-то? Восемьдесят шестой, там, восемьдесят седьмой.

Но раз дефицит и толпа такая, то, ясное дело, не больше двух флаконов в одни руки. Драки, крики, стекла бьют. Весело! Ага! А мы с мужиками после работы соберемся, ну, выпить надо. Я денежку собираю, в кулак зажал — меня на руках поднимают и туда в дверь — раз, по головам. Проскочил к прилавку без очереди, две бомбы там или водки, чего дают, взял и через подсобку на улицу — продавщица-то своя, знакомая.

Ага, мужикам бутылки отдал, деньги забрал и снова по головам. И так раз пять-шесть, пока водка в магазине не кончится. Сумки набьем и в другой район — может, там чего выкинули… Ой, чего тока не было!..

Вспоминая о своем перестроечном житье-бытье, Калян даже зажмурился от удовольствия, на его загорелом, небритом, усталом лице заиграла легкая, мечтательная улыбка.

— А я стишок новый сочинил, — подал голос прибалдевший с тормозухи Сергей. — Не про водку, правда, про ширево. Прочитать?

— Давай валяй! — кивнул Ермаков утвердительно и хитро осклабился. Он уже примерно представлял, что сейчас услышит. При более тесном знакомстве с политруком выяснилось, что он является не только великолепным оратором, но и замечательным поэтом-самоучкой. Весь Бородянск был увешан плакатами местного Спиртпросветпрома, подписанными стихами Серегиного сочинения. Стихи эти пользовались большой популярностью в широких народных массах. Их читали, перечитывали, учили наизусть. Перейдя из агитпропа в лыжники, Сергей не оставил своего прежнего увлечения и продолжал регулярно выдавать на-гора бессчетное количество кубометров новых рифм, доставляя массу удовольствия своим многочисленным вновь приобретенным в среде лыжников поклонникам.

Получив добро, он немедленно вскочил на ноги, встал лицом к вальяжно развалившимся на ящиках приятелям и прочел с выражением, картинно, по-ленински выкинув вперед левую руку с зажатой в ладони сальной ушанкой:

Наверное, знаем мы, без сомнения,

Это когда-нибудь будет.

Везде и повсюду до одурения

Будут ширяться все люди.

Будут ширяться бедные,

Будут ширяться богатые,

Будут ширяться трезвые,

Будут ширяться поддатые…

Потому что без ширева — ясно каждому —

Наша жизнь уподобляется сну ужасному:

Стрессы, скука,

Геморр-подлюка.

Без ширева дохнет в нашей стране

Народу больше, чем на войне.

Давай, не теряйтесь!

Шприцем старательным,

Товарищи, ширяйтесь!

Будьте сознательны!

Слушатели встретили новое творение своего высокоинтеллектуального товарища бурными рукоплесканиями и криками «браво!».

— Ништяк! — сказал Чопик, с трудом сдерживая накативший на него приступ безудержного, пьяного смеха. — Еще давай!

— Еще, еще! — поддержали батькину просьбу Санек и Калян. — С матом чего-нибудь!

— А чего такое «стресс»? — спросил Жирабас, громко рыгая вонючим перегаром.

Объяснив Жирику, что такое стресс, стихотворец продолжил свое выступление. В казарму вернулись после обеда уже навеселе. Едва успели пару раз забить козла, как объявили общее построение. Собравшимся на плацу лыжникам был роздан недельный спиртпаек и зачитан приказ президиума СРКО о начале наступления на Украине.

***

К вечеру лыжная бригада Дубакяна в пешем порядке перешла украинскую границу в районе Климова. Здесь к ним присоединились 152-й и 275-й бичполки 6-й армии. Ударной группировке была поставлена задача: пройдя ускоренным маршем по территории, контролируемой дружественным Украинским спиртревкомом Черниговской области, форсировать Киевское водохранилище и с ходу занять Чернобыльский укрепрайон.

Снег уже сошел, но смазанные ядреным украинским салом охотничьи лыжи прекрасно скользили как по грязи непролазных весенних проселков, так и по обнажившемуся избитому большегрузами шоссейному асфальту. Поэтому, произведя соответствующую спиртподзарядку организма, пьяные в зюзю десантники проделали стодвадцатикилометровый путь от границы до водохранилища менее чем за сутки. Всюду их радостно приветствовали местные жители. Они толпами выходили на дорогу и с громкими криками буквально забрасывали колонны лыжников градом помидоров, соленых огурцов и вареных яиц. Все было несвежее и воняло, но для бичбойцов главным было не угощение, а простое человеческое внимание.

Проблемы начались позднее. По плану Верховного командования десантные подразделения должны были перейти на западный берег водохранилища по льду. Но при ближайшем рассмотрении льда на месте не оказалось — он попросту растаял. Все плавсредства, включая катера и баржи, предусмотрительные хохлы загодя перегнали на противоположный берег. Поэтому пришлось срочно собирать весь способный держаться на плаву хлам: старые, дырявые челноки-плоскодонки, бревна, доски, бочки и даже ржавые водные велосипеды с заброшенных лодочных станций. Тем не менее собранного на всех не хватало, решено было переплавляться в три захода.

Первыми шли лыжники и психи-олигофрены. Хохлы встретили их плотным артиллерийским огнем. Установленные на вражеском берегу мощные катапульты непрерывно метали в десантников огромные камни и толстые бревна, в щепы разбивая утлые посудины, калеча и убивая пьяных в стельку, совершенно беспомощных и невменяемых людей. Все же часть лыжников добралась до берега и закрепилась на небольшом, простреливаемом вдоль и поперек плацдарме.

Хохлы бросили против них мехкорпус броневиков-мусоровозов и эскадрилью дельтапланеристов-самоубийц. Разгорелся ожесточенный бой: враги стремились любой ценой выбить спиртармейцев с плацдарма и сбросить их в реку, а те изо всех сил старались удержаться на месте до подхода основных сил десанта.

На позицию, занятую взводом ефрейтора Чушкова, наступало сразу десять мусоровозов. Налетевшие невесть откуда дельтапланеристы завалили едва успевший окопаться и похмелиться взвод отборным русским матом и грудами свежеиспеченных шариков вонючего коровьего дерьма. Отважные спиртармейцы стойко выдержали первый натиск врага и приготовились к отражению атаки мусоровозов.

— Эх, не устоим! Спирту маловато! — сокрушался нервный Чушков, разглядывая медленно приближающиеся к траншее украинские мусоровозы.

— Неа! Не устоим! Сбросят в воду и дерьмом сверху присыплют! Тикать нада, ребяты, пока не поздно! Тикать отседова, к чертовой матери!

— Куда тикать? — спокойно спросил пристроившийся рядом на дне окопа Чопик. — На тот берег? Так не на чем, разбито все. А больше некуда. Нет, шалишь, брат, драться будем!

— Чем, чем драться-то?! — засуетился взводный. — Нету ж ничего, нету!

— Бутылки с горючкой есть! — грубо рыкнул на него подползший из соседней ячейки Калян.

— Ща поближе подпустим и бутылками их, бутылками!

— Бутылками, бутылками… — передразнил его Чушков, делая кислое лицо и вытаращив свои мышиные, противно бегающие глазки. — Кто с бутылками-то против этаких страшилищ пойдет, ты, что ли?

— И я тоже! — упрямо опустив голову, словно собираясь боднуть кого-то, подтвердил Калян.

— Вот ты и поди! А я — пас! — буркнул ефрейтор и отвернулся в сторону.

Мусоровозы были уже совсем близко. Уже можно было разглядеть киевские номерные знаки и лица сидевших в кабинах водителей. Медлить было нельзя.

— Жалко спиртяшку, да жизни жальче! — сказал Калян, выставляя перед собой на бруствер две последние оставшиеся у него от недельного пайка поллитровки и прилаживая к ним вместо фитилей длинные полоски только что разрезанных махровых носков.

— Главное тут — по колесам попасть или в кабину зарядить — тогда все, конец. Я ведь сам на мусоре скока лет отработал — знаю. Ну, я пошел. А вы за мной! Не поминайте лихом, братцы! Если что, меня Колей звали!

Подхватив готовые к бою бутылки, он выскочил из окопа и быстро по-пластунски пополз в сторону ближнего разукрашенного в хаки мусоровоза с белой надписью «ТЕРМИНАТОР» на клыкастом бампере. Оставшиеся в окопе товарищи видели, как проворно извиваясь между кочками и кустами, он вплотную подобрался к шедшей впереди вражеской машине, как разбилась о борт кузова неудачно брошенная первая бутыль, заливая спиртом едва тлевший фитиль, как вскочил на ноги Калян, как замахнулся для второго броска, как высунулся кто-то из мусоросборника и швырнул чем-то в храбреца, как тот упал навзничь на землю, как вспыхнул ярким чадящим пламенем подбитый достигшей цели второй поллитрой мусоровоз.

— Каля-ян! — сжав зубы, простонал Чопик, вынимая из карманов фуфайки свои честно сэкономленные чекушки. — Не уберегся ведь!

И, обращаясь к притихшим вокруг товарищам, добавил решительно: — Серый, Жирик, Санек, за мной, вперед!

Все четверо разом вскарабкались наверх и быстрыми, короткими перебежками бросились каждый к своей цели. В несколько прыжков Ермаков очутился возле выбранного им заранее мусоровоза и первой же бутылкой поджег его. Выскочившие из горящей машины хохлы бросились врассыпную. Замешкавшийся лыжник не успел сообразить, что к чему, как что-то твердое и тяжелое неожиданно ударило его в плечо. За первым ударом последовали другой и третий: в грудь и в ухо. Падая, он заметил высунувшихся из подъезжавшего сбоку мусоровоза людей в синих клоунских шапках и жупанах, метивших в него чем-то подозрительно похожим на огромные булыжники, и, теряя сознание, с силой швырнул в пустоту последнюю бутылку с огнеопасным коктейлем…

Сильная боль в плече вернула помкомвзвода к жизни. Он перевернулся на бок и поднял голову. Перед ним, заслоняя солнечный свет, громоздились дымящиеся вонючие коробки двух подбитых им броневиков. Слева и справа догорали еще четыре машины, остальные, развернувшись, уходили назад.

Чопик стер рукавом сочившуюся по лицу из опухшего уха кровь, усевшись на корточки, расстегнул полы рваной, перепачканной кровью и грязью фуфайки: на плече и чуть повыше левой груди красовались огромные лиловые синяки. Подняв с земли валявшуюся рядом здоровенную, с кулак, картофелину, он взвесил ее на ладони и даже присвистнул от удивления.

— Ну что? Как ты? Живой? — затараторил подскочивший сбоку Серега. — Давай помогу! Сильно тебя?

— Нормально! — отмахнулся Ермаков, поднимаясь на ноги и потирая ушибленное плечо. — Калян где?

— Там, Калян, там, — махнул политрук куда-то в сторону. — Санек с Жирабасом его оттащили, живой вроде, тока без сознания. Эти гады вишь че придумали: картошкой кидаться, сволочи, садисты проклятые! Ну да как драпанули — не догнать!

Озираясь по сторонам, они поспешили к своим окопам. Перед позициями десантников всюду, куда доставал взгляд, дымили десятки искореженных машин. Набежавшие отовсюду олигофрены с энтузиазмом рылись в вываленном на землю мусоре и пекли на кострах собранную на поле боя украинскую картошку.

— Ща снова попрут, — мрачно заметил Чопик, спускаясь в чушковский окоп. — Серега, дуй быстро за инструментом, тащи все, что есть, и раздай людям. Понял?

— Понял, — весело отозвался Сергей и пошел выполнять данное ему поручение.

— А, Ермаков, живой! — услышал он за спиной противный, гнусавый голос ефрейтора. — Я так рад, так рад! Я уж думал, тебе крантец, как увидал, что двое на тебя наехали. Ну, думаю, все, кранты! А тебе хоть бы хрен! А Каляну-то не повезло! Да… Совсем плох.

Он провел помкомвзвола в блиндаж к лежавшему без сознания на расстеленной на земле фуфайке Каляну.

— Что с ним? — спросил Чопик, склоняясь над раненым и напряженно вглядываясь в его бледное, с разбитыми в кровь чудовищно распухшими губами, с огромными синяками под глазами, лицо.

— Да это его хохлы картошкой забросали. Контузия, — пояснил Санек, отирая пот со лба метавшегося в бреду товарища, — надо бы лекарство ему, а то ведь помрет!

— Спирта надо, — заметил, глядя на пристроившегося у противоположной стены блиндажа с бутылкой в руках Чушкова. — Чухня, давай!..

— Чего давай? — осторожно попятился к выходу Чушков, пряча бутылку в боковой карман фуфайки. — У меня нет ничего.

— Спирту давай! У тебя осталось, я знаю! — подскочил к нему Ермаков, загораживая проход. — Давай, не то!..

— Давай быстрее, ну! — потребовал присоединившийся к нему Санек.

Дрожащий взводный протянул им почти полную склянку со спиртом: — Это все тут! Хватит?

— Пи-и-ить… — простонал из своего угла пришедший в сознание Калян. Санек бросился к нему на помощь, приподняв голову, приложил к пересохшим, запекшимся губам горлышко бутылки: — Пей, браток, пей! Щас полегчает!

Почуявший запах спирта раненый сразу ожил и, схватив обеими руками предложенную ему поллитру, принялся пить большими, жадными глотками.

— Ты тут заканчивай поскорей и к нам! — приказал Чопик Саньку, выходя из блиндажа за выскочившим наверх ефрейтором. — Догоняй!

Перегруппировавшийся, подкрепившийся салом и горилкой противник уже разворачивал силы для новой атаки. Следом за отбомбившимися в сотый раз дельтапланеристами появились уцелевшие в предыдущей схватке мусоровозы в сопровождении нескольких снегоуборочных машин и растянувшихся в густую неровную цепь пьяных гайдамаков в голубых жупанах с вилами и косами в руках.

— Ой, не устоим! Не устоим! — причитал, пьяно шмыгая носом, Чушков, наблюдавший за гайдамаками, нестройными радами приближавшимися к окопам десантников.

— Ведь скинут, скинут в реку — и хана! Чопа, может, дернем на ту сторону, пока не поздно, а?

Чопик только поморщился от досады. Сказал, глядя на вооружающихся принесенными Серегой и Жирабасом ломами и лопатами десантников: — Командуй давай, время идет!

— Чего командуй? — ощетинился недовольный такой неопределенной реакцией на свое предложение Чушков. — Туда, назад?

— Туда, вперед! — зло и резко прервал его заместитель, перекладывая из руки в руку поданный Серегой ржавый тяжеленный колун.

— Побежим — раздавят. Надо на противоходе играть.

— А может, не надо? — просительно глядя на помрачневшего заместителя, взмолился ефрейтор. — Убьют ведь!

— Да пошел ты! — Ермаков грубо оттолкнул его в сторону и, встав на бруствер окопа, крикнул как можно громче, грозно взмахнув топором: — Братцы! Алкоголики! Покажем незалежным гадинам, почем на Мосхве литр спирта! Надаем по башкам, чтобы жизнь раем не казалась! Вперед, ребята!

И разом десятки бойцов, сорванных со своих мест его призывным криком, повыскакивав из траншей, с диким гиканьем и улюлюканьем устремились на врага. Не выдержав мощного натиска обрушивших на них град ударов, ловко орудовавших кирками и лопатами олигофренов, гайдамаки обратились в паническое бегство.

За ними гнались долго, с энтузиазмом, избивая всех подряд, отбирая у зазевавшихся узелки с салом и фляги с горилкой. Хохлы так и не смогли выбить десантников Дубакяна с занятого ими плацдарма. Глубоко зарывшиеся в землю москали отбили за день более десятка психических атак и не отступили ни на шаг. К вечеру на выручку к ним подоспели веселые магаданские бичи и с ходу ударили по совершенно деморализованным самостийщикам.

Пытаясь остановить наступающих, противник бросил против них свой последний резерв: противоударный еврейский полк имени Каина и Авеля и отряд инвалидов-колясочников, призеров летних паралимпийских игр в Сиднее, но и они не смогли исправить положение. Остатки разбитых наголову войск Центральной рады в беспорядке отступили на заранее подготовленные чернобыльские позиции. Ночью шедшие за ними по пятам части 6-й армии вступили в Чернобыль. Бойцов поразила открывшаяся перед ними картина хаоса и запустения. Пустынные, заросшие ивой и осиной улицы, мрачные бетонные коробки брошенных высотных домов, тонущих в окружении буйно раскинувшейся, неестественно густой растительности. Битые оконные стекла, снятые с петель двери, оборванные провода высоковольтных линий. Ни лая дворовой собаки, ни детского смеха, ни звона гитарной струны, ни огонька в окне. Только мертвая тишина да черные силуэты далеких энергоблоков Чернобыльской АЭС на фоне тронутого полоской алого закатного бархата горизонта.

— Слышь, ребята! Чего так тихо-то? — настороженно озираясь по сторонам, спросил у Сереги обеспокоенный Чушков, когда измотанная за день в тяжелых боях лыжная бригада вступила на улицы странного города, направляясь к указанному ей месту ночевки.

— Не нравится мне это, ой, не нравится! Вдруг засада? А?

— Да ну тебя, Чухня, не смешись! — оборвал его шагавший рядом политрук. — Это ж Чернобыль! Зона отчуждения. Здесь уже тридцать лет никто не живет. Как при Союзе реактор долбанул, так всех и выселили. Радиация!

— А, знаю-знаю! — весело ухмыляясь, подтвердил внимательно слушавший Серегино объяснение Калян. — У нас тогда еще стишок ходил:

Ускоренье — важный фактор,

Но не выдержал реактор.

И теперь наш мирный атом

Вся Европа кроет матом…

— Помню…

— Так это чего, мы теперь все умрем? — поежился вдруг почувствовавший себя очень плохо ефрейтор. — Ведь умрем, да?

— Не умрем! — уверенно отрезал Серега, едва сдерживая смех. — Мы ж тут ненадолго — ЧАЭС возьмем и дальше, на запад. Небольшие дозы радиации даже полезны для организма. Да и лекарство против этой дряни есть хорошее — поверь! Главное — вовремя принять.

Командир бригады генерал Дубакян позаботился о том, чтобы лекарство от радиации его героические подопечные получили вовремя и в нужном количестве. В расположение остановившихся на отдых в центральном городском парке десантников отправили резервные спиртовозы. Привезенный ими спирт был немедленно роздан всем спиртармейцам равными долями. Командирам до взводных включительно вручили флаконы с йодом и приказали проследить за тем, чтобы каждый боец в порядке профилактики вместе со своей порцией горячительного принял и соответствующую дозу этого медицинского препарата.

— Ну и на кой черт это нужно? — вопрошал в недоумении Чушков, разглядывая этикетку выданного ему флакона. — Это ж наружное. Написано же — «для наружного применения». Какого хрена пить-то его, я не понимаю? Дурость какая! Ну ка вот я сейчас…

Он замахнулся, готовясь выбросить бесполезную, по его мнению, склянку с йодом, но подскочивший к нему Сергей остановил невежду, крепко схватив за руку.

— Д-дай сюда! — сказал он, решительно отбирая у ефрейтора флакон. — Это для твоей же пользы, чудак. Водка с йодом — лучшее средство от радиации. Выводит из организма радионуклиды, предотвращает развитие лучевой болезни на ранней стадии у лиц, подвергшихся облучению.

— А ты откуда знаешь? — недоверчиво покосился на него Чушков, отходя в сторону в обнимку с полным котелком. — Врач, что ли?

— Дурак, это в десятом классе на ОБЖ изучают. Плюс в институте два года военной кафедры. Понял?

— Слышь, у кого покурить есть? — прервал Серегины научные рассуждения подошедший откуда-то из темноты Калян. — А то курить охота, а сигарет нет.

— Калян! Ты? Очухался! — Колесов радостно обнял бледного, с перевязанной головой, едва стоявшего на ногах друга. — Ну, молодец!

Они разбудили пристроившегося на соседней скамейке Чопика, стрельнув табачку, присели рядом.

— Дожили! — буркнул недовольно Сергей, разглядывая рассыпанный на ладони самосад. — Покурить нормально нельзя. Слышь, Чоп, у тя хоть бумажка-то есть, завернуть?

— Ща, погоди, — сонно отозвался тот, достал из-за пазухи растрепанную, без обложки, книжку и, оторвав для себя крайний лист, подал ее помполиту. Тот взял тоненькую, без начала без конца тщательно очищенную от остатков переплетного корешка тетрадку, повертев ее в руках, прочел на первой странице: «Часть III. Вечер и Даль. К двенадцатому часу Тави вернулась в Сан-Риоль», спросил удивленно: — Ты чего? Читаешь, что ли?

— А? — рассеянно отозвался Чопик, ловкими пальцами сворачивая толстую самокрутку.

— Где, говорю, Грина взял?

— Какого Грина? — вопросительно уставился Ермаков на Сергея.

— А, это?! Да в Бородянске, в госпитале, в туалете нашел. Дай, думаю, хоть на самокрутки там или задницу подтирать возьму — чего добру пропадать. А че, удобно: почитал — покурил, почитал — подтерся. Я всегда так книги читаю. В детстве, помню, мать в библиотеке уборщицей работала, много книг домой приносила. Старые все, пятидесятых годов, шестидесятых, там. Ну, я книгу возьму, в туалете на бачок смывной положу, и она там у меня лежит. Как в туалет пойду, сяду на унитаз и читаю… Потом страницы, которые прочитал, вырву, подотрусь и в толчок их…

— Хорошее у тебя детство было! — весело хмыкнул политрук, отдирая от тетрадки два листка для себя и для Каляна и передавая остатки назад владельцу.

— Да-а… Весело, весело было… — мечтательно улыбнулся Чопик каким-то своим особенно приятным воспоминаниям, пряча тетрадку во внутренний карман фуфайки, — ве-се-ло… А че?

— Да ниче, — отмахнулся Серега, весь погруженный в чтение своего листка. — Вот послушай, чего пишет: «Где слабый ненавидит — сильный уничтожает. Воля и золото говорят теперь между собой: совершите траты необходимые, быть может, безумные, но помните, что нет спасения без борьбы…» Будто про нас сказано!

— Не знаю, — лениво улыбнулся Ермаков, закуривая.

— Воля и золото… воля и золото… — повторил политрук задумчиво, словно соображая что-то, — как думаешь, кто победит, воля или золото?

В голосе его не было иронии, он глядел на друга серьезно и внимательно.

— Не знаю… — все так же лениво улыбаясь, отвечал тот, — у кого бабок больше, тот и победит.

Серега скривился от досады.

— Безграмотный ты человек! — сказал он, возвращая своему лицу прежнее насмешливое выражение. — Думать надо было над книжками-то, а не задницу ими подтирать!

— Да ладно, че ты! — отмахнулся батька, делая глубокую затяжку и выпуская изо рта большие неровные кольца табачного дыма. — Шучу конечно! Победит тот, для чьей победы в данный момент существуют объективные исторические предпосылки…

— Ничего себе! — Сергей даже присвистнул от удивления. — Ишь ты, как заговорил, прям как по писаному!

— Ну так! — довольно хмыкнул, Чопик с ухмылкой. — Сам же помнишь, на лекциях рассказывал: пять признаков революционной ситуации… объективная реальность, субъективная реальность… Базис, надстройка…

— Ну и кто, по-твоему, победит? На чьей стороне объективные предпосылки?

— Не знаю. В конечном итоге победа за нами. Потому что за нами правда. А теперь? — Ермаков пожал плечами. — Теперь что-то мне не все понятно насчет пяти предпосылок. Всякое может быть. Но верить в победу нужно в любом случае. Без нее, без веры, не победить! Я так думаю: если боишься последствий — лучше не начинай. Когда дерешься и думаешь о том, как завтра пойдешь в школу с фингалами, то знай сразу: пойдешь не тока с фонарями, но и без зубов — вышибут! Драться надо, братишка, драться до конца, не отступая и не оглядываясь, тогда и победа придет!

— Слышь, мужики! — вмешался в разговор сидевший до сих пор молча на краю скамейки Калян. — А я вот слыхал, что кто много книжек читает, у тех потом член плохо стоит от мозгового переутомления.

— Ну, ожил наконец! — весело осклабился политрук, приветливо похлопывая заулыбавшегося Каляна по плечу. — А я слыхал, что у тех, кто совсем не читает и без резинки баб трахает, у тех он вообще отваливается вместе с носом и ушами, к чертовой матери!

— Ну вы, блин, даете! — крякнул от удивления подошедший стрельнуть табачку вместе с Жирабасом Санек. — Кто чужой послушает, ну, скажет, и идиоты, в натуре. Не, серьезно!..

Вся компания не сговариваясь прыснула от смеха, и громкий хохот, разрезая промозглую ночную хмурь, покатился далеко окрест, гулким эхом отзываясь в мрачных лабиринтах мертвых, пустых многоэтажек.

***

Чернобыль оказался крепким орешком для брошенных против него спиртармейских частей. Оборонявшие станцию украинские националисты заранее позаботились об укреплении своих позиций и подступов к ним. Десятки рядов электрифицированной колючей проволоки и деревянного частокола, глубокие рвы, сотни ям-ловушек и минные поля надежно защищали их от нападений противника. Артиллерийский обстрел ЧАЭС существенных результатов не дал. От бетонных многометровой толщины стен покрывавшего четвертый энергоблок саркофага брошенные трофейными украинскими катапультами огромные гранитные глыбы отскакивали, как горох, не причиняя им ни малейшего вреда.

Дубакян просил помощи в штабе фронта, говоря, что для разрушения долговременных вражеских укреплений нужна, хотя бы пара «градов» или «ураганов», но ему отвечали, что, по данным Спиртометцентра, в ближайшее время ни града, ни урагана в данном районе не предвидится, и он отступился. Поняв, что с наскока ЧАЭС не взять, спиртармейцы перешли к планомерной осаде, беспробудно пьянствуя и проводя ежедневные лобовые психические атаки с целью деморализовать упрямых хохлов и принудить их к сдаче. Но те в свою очередь, располагая большими запасами сала и горилки, только посмеивались над жалкими потугами осаждающих.

По прошествии нескольких дней у красных закончились спирт и продовольствие. Снабжение запаздывало, и бойцы страдали от алкогольного голодания, но поступивший сверху приказ строжайше запрещал им конфискацию спиртного у местного населения во избежание возможных неприятных эксцессов и международного скандала.

Сегодня опухшие, небритые, практически безоружные лыжники уже восемь раз ходили в психические атаки. Ходили с музыкой, с флагами и транспарантами. Ходили и под гимн СПХП, и под «Калинку-малинку», и под Траурный марш Шопена, но все было напрасно. Хохлы и не думали сдаваться.

Воспользовавшись минутой затишья, Чопик с Саньком отправились в расположение обосновавшегося неподалеку взвода евреев-виолончелистов из группы музыкального сопровождения бригады. У насильно мобилизованных в армию, непьющих и некурящих, заботившихся о своем здоровье евреев всегда можно было разжиться небольшим количеством водки или табаку, холостых патронов, рваных презервативов, просроченной тушенки и даже наркотиков. Мучимые товарным дефицитом, спиртармейцы охотно обращались за помощью к ловким еврейским спекулянтам, превращая их вынужденное пребывание на фронте в весьма доходный бизнес.

Теперь в кармане у помкомвзвода лежал набор украденных где-то Саньком бэушных гитарных струн, которые они рассчитывали с большой для себя выгодой обменять у торгашей на несколько пачек ставшей остро дефицитной в последнее время махорки. С трудом пробравшись по залитому грязью, заваленному дерьмом и телами умерших от передоза бойцов-наркоманов ходу сообщения, друзья остановились у входа в еврейскую траншею. На чистой, обшитой досками стене красовался плакат с предупреждающей надписью: «Вытирайте, пожалуйста, ноги! У нас таки Пасха».

Наскоро очистив свои валенки от налипшей на них грязи, оба лыжника вошли в траншею, осторожно ступая по свежевыкрашенным доскам нового, вычищенного до блеска пола.

— Шалом, госсияне! — приветливо улыбаясь, поздоровался Ермаков с отдыхавшими после очередной атаки музыкантами.

— Шалом! — ответило разом несколько хитро-улыбчивых голосов.

— Здрасьте! — осклабился навстречу своим подчиненным пристроившийся у входа в блиндаж Чушков. — По делу или как?

— По делам, по делам, — подтвердил заместитель, глядя на расположившегося в еврейской траншее, как у себя дома, взводного. — Баш на баш! Ченч! Бизнес, в общем…

— А, ну-ну, — кивнул Чушков, спешно пряча в карман своих грязных ватных штанов упаковку одноразовых пластиковых шприцев, и отвернулся к поджидавшим его госсиянам.

Быстро покончив с обменом, Чопик с Саньком присоединились к собравшимся в кружок вокруг болтавшего без умолку ефрейтора музыкантам.

— Это разве теперича у нас война! — говорил Чушков, беззаботно развалясь на подставленном ему стуле и смачно поплевывая себе под ноги. — Смех один! Не воюем, а воинскую повинность отбываем. Устав, мля, дисциплина. Субординация… Туда не ходи! Этого, мля, не тронь! Чего делать хочешь — не моги! По хатам не шмонай, баб не мацай, пленных не расходуй.

Вон в Климове недавно у хозяйки курицу украли. Ну, на водку сменять. Баба в крик: «Ой, люди добрые, да что же это делается! Средь бела дня грабють!..» И пошла, и пошла… Щеглов, мля, политрук увидал: «А ну, — говорит, — живо вернуть, где взяли, так-растак, и не позорьте, сволочи, высокого спиртармейского звания!» Гнида… А мы ее, курицу-то, все равно уперли, опосля — как уходить стали, так с собой и прихватили. И спирта канистру из сарая, и там еще…

И ведь это же из-за чего все! Ну ладно, я понимаю, мля, если бы снабжение хорошее. И мяса, и хлеба, и спирта — всего вволю было: ешь не хочу! Так нет же! Нет ничего. Вот и берут ребята, где что похуже лежит. А я так думаю, братцы, что раз при коммунизме все обчее, то нечего и орать! Раз мы за коммуну, значит, стало быть, не грабим, а обобчествляем! Не-е… — Чушков презрительно скривил губы и с размаху рубанул воздух грязной с растопыренными кривыми пальцами пятерней, — это теперича не война! Что ж это за война без шмона, без баб, без трофеев?! Вот в прошлом годе это была у нас война! Вот это мы повоевали, погуляли с братвой! Не война, а сахар, сало в шоколаде, да и только! Ни тебе комиссаров, мля, ни тебе штабов, ни начальства, ни законов! Кра-со-та-а!.. Даешь революцию! Бей ж… дермократов! Экспроприация экспроприаторов!.. Да… Делай чего хочешь — ешь, пей, гуляй, баб порти. Мы, когда с мужиками, помню, в Парашинске порядок наводили, революционный, тока-тока федератов из города выгнали, залетаем с ходу, кругом все горит. Дым, грохот, балки падают, дома рушатся, стрельба, пальба… Едешь, мля, на БТРе как король: магазины, мля, рестораны, все открыто, везде витрины вдребезги, двери настежь — заходи, бери!

Жрать захотел — без проблем! В любой магазин заскочил, мля, колбаса, масло, кура, сосиски-сардельки, водка, шампанское… Хозяин там выскочит, мля, или сторож какой, ну давай пальцы гнуть: «Это че такое? Да я ща, да вы, мля, куда лезете?!» Все дела… «Ты че, придурок, урод комнатный?!» — и раз, в носяру прикладом херак. Смотришь, лежит, мля, готов!

Сели, поехали. Едем пиво пьем, мафон слушаем. A Лexa Засранцев говорит: «Задолбал уже этот мафон, в натуре! Новый хочу!» Нет проблем! Тормозим, вылезаем… В любой магазин, в любой дом, в любую квартиру заходим. Че хочешь? — мафон, плеер, телик, планшет? Пажалста! Старый выкинул, новый поставил — и вперед!

Как-то мимо кинотеатра едем. Леха говорит: «Хочу, мля, — говорит, — кино посмотреть, тока чтоб бесплатно!» О чем базар! Зашли, директора кинотеатра из кресла к проектору — и сидим смотрим. Все, что есть: про пришельцев, там, про войну тоже. Надоело глядеть — раз гранату в кинобудку — и директора на хрен вместе с кинопроектором!

А то, помню, еще в Бородянске в мэрию приезжаем. Все открыто, нет никого. Телефоны не телефоны, факсы-хераксы, ксероксы-принтеры, мля, компьютеры разные. Мебель офисная целая. Табличка на Дверях, типа — мэр. Ага. Заходим, мля!.. Винища!.. Водки!.. Ящиками. Закуска, блин, ананасы всякие, ну все, в общем. В шкафу костюмы висят. А мне раз — срать захотелось. Встаю, короче, на диван кожаный, хороший такой — кучу навалил, полотенцем подтерся и порядок! Вина набрали и дальше, мля.

По улице едем. Раз — «мерин» не слабец. Капот поднят, типа, с мотором что-то, и мужик такой в пиджачке в моторе стоит копается. В машине баба егонная с ребенком, ребенок плачет… Мужик нас как увидел, аж побелел весь, руки так и затряслись. Ага. Я говорю: «Ну, че, подвезем?» — a Лexa, блин, беспредельщик такой, ваще, я, мля, не могу, уссываюсь над ним! «Подвезем», — отвечает и с автомата та-та-та… Ой, да, блин, про него стока разного рассказать можно, что ё-мое! Как-то раз на зачистку выехали. Ага. В подвал заходим: «Кто здесь?» Мужик какой-то высовывается: «Здесь женщины, дети, старики, не стреляйте!» — и раз — дуло сзади торчит. Леха его штыком раз, гранату туда — херак! И очередь в догон — та-та-та… Гляжу: бабы, дети… Кто мертвый, мля, лежит, кто со страху грохнулся. А у старика вместо ствола палка одна. «Ты, че, — говорю, наделал, твою мать!» «А, говна не жалко!» А нам чего — смех! — пьяные ж все вдупель…

Рассказывая о расстреле прятавшихся в подвале людей, ефрейтор весело рассмеялся, как будто речь шла о каком-то забавном случае, а не о бессмысленном убийстве. Но, заметив, что у слушателей этот эпизод не вызвал такого же воодушевления, поспешил оправдаться.

— Ну так и че?! Бабы тоже разные бывают. Мы вон тоже поймали одну. Снайпершу. Из Прибалтики. Скока, мля, она наших пацанов положила, кто скажет?! Мы на прикладе восемь зарубок насчитали. Ну, взяли ее и пропустили по кругу. А дальше чего? Мужики говорят: «Давай гранату между ног засунем для смеху, мля!» Ну, к батарее ее привязали, гранату запихали, чеку дернули — и за дверь… Ништя-як!..

Он хотел было снова рассмеяться, но наткнулся на неодобрительные, настороженные взгляды евреев и смолк, неловко улыбаясь жалкой, натянутой улыбкой.

— И это ты называешь «сало в шоколаде»? — презрительно скривился внимательно следивший за рассказом взводного Чопик. — А по-моему — голимый беспредел!

— У нас на зоне за такое в сортире мочили, — нахмурившись, поддержал его стоявший рядом Санек.

— А чего, чего такого-то? — заерзал на стуле занервничавший рассказчик. — Это правда ведь все! Я же не сам придумал!

— Саня, пошли! — коротко бросил Ермаков приготовившемуся к началу легкого рамса корефану и не оглядываясь зашагал прочь быстрыми, широкими шагами…

В этот день ударники предприняли еще несколько неудачных попыток овладеть четвертым энергоблоком. Вечером на позиции приехал лично командующий 6-й армией генерал Простоквашин, серьезно обеспокоенный произошедшей на его участке неожиданной заминкой.

— Орлы! — сказал он выстроившимся перед ним в развернутом строю магаданцам и лыжникам. — Братцы мои! Всемирная революция в опасности! Сегодня, когда ваши товарищи по оружию занимают Днепропетровск, Кривой Рог и Николаев, подходят к Одессе, Киеву и Кировограду, расчищая дорогу для победоносного продвижения войск Республики на Запад, когда от быстрого занятия всей Украины зависит успех спиртолитической экспансии в Европу, сегодня в этот ответственный момент вы продолжаете топтаться на месте, срывая планы Верховного командования! Четверо суток вы не можете выполнить поставленной перед вами задачи. Я понимаю, что вам тяжело. Не хватает боеприпасов, спирта, наркотиков, продовольствия… Но это не оправдывает вашего бездействия. Весь фронт находится в подобном положении, но никто, кроме вас, не погряз так глубоко в бессмысленных позиционных боях!

Поймите, братцы! Поставленную перед вами задачу нужно выполнить во что бы то ни стало! Нужно выполнить ее любой ценой. Это нужно не мне, не вам, это нужно для фронта, для нашей общей с вами победы над кровожадным и злобным врагом! Завтра с утра вам подвезут спирта. К вам на помощь подойдут ваши украинские братья-алкоголики. Вместе с ними вы должны будете взять этот рубеж. Сроку вам — завтра до вечера. Очень вас прошу, ребята! Не подведите! Сделайте доброе дело! На вас с надеждой взирают весь Юго-Западный фронт, вся наша Спиртолитическая республика, весь спивающийся западноевропейский пролетариат, вся прогрессивная мировая общественность. Вперед, братцы, на штурм! К победе всемирного кирогаза!

Прослезившись от умиления, Постоквашин сел в свой избитый тарантас и, пожелав всем удачи, укатил пьянствовать в соседнюю Припять.

— Ну, что думаешь, Чопа, как дальше-то будет? — спросил Калян занявшегося немедленно по отъезде командарма разведением костра и приготовлением ужина Чопика. — Получится чего или нет?

— Чего думать-то? — отвечал тот, раздувая огонь под навешенным на черенок лопаты котелком с перловкой. — Завтра придут, тогда и поглядим. У меня бабка — умная женщина была, так она знаешь как говорила: «День будет и пища будет!» Посмотрим.

Где-то на передовой, со стороны четвертого энергоблока чей-то хрипловатый, пропитой голос затянул фальшиво и вызывающе весело:

Шинкарочка Галя в шинку торгувала,

Дивчоночка Галя пиво наливала.

Ой ти, Галю, Галю молодая,

Дивчоночка Галя пиво наливала.

— Что, взгрустнулось, сволочи?! — крикнул Ермаков в темноту, сложив ладони рупором. — Погоди! Скоро не то запоешь!

— Гей, москали! — отозвался из темноты невидимый певец. — Йдить сюди! Хто мени в зад поцилуе, тому горилки дам!

— А сала дашь? — поинтересовался помком насмешливо.

— Ни, сала не дам! Сало сам зъим! — и, помолчав, добавил решительно: — Ни, не дам!..

— Ну и пошел к еб…ной матери! — проорал Чопик, зло скрежетнув зубами. — Своего бухла девать некуда!

— Та що ж ви гавкаете, пси драни? — обиженно взвизгнул невидимка. — Або з глузду зъихали? Ос я вам!.. — и издевательски запел веселее прежнего:

Йыхалы козаки из Дону до дому,

Пидманули Галю, забрали з собою.

Ой ти, Галю, Галю молодая,

Пидманули Галю, забрали з собою.

— Идиот, — коротко резюмировал батька и смачно сплюнул в костер. — Давай жрать уже!..

Вскоре подошли собиравшие дрова Санек с Серегой и Жирабасом. Наскоро поужинав полусырой перловкой, перешли к сорокаградусному десерту. Прикончили добытую у евреев 20-литровую канистру технаря и уселись резаться в козла.

— Слышь, Серега, — обратился Санек к тасовавшему карты после второго проигрыша подряд спиртпросветовцу, — а мы тут с братвой поспорили — будут при коммунизме за воровство сажать или нет? Фраер один из второй роты полчаса мне доказывал, что как сажали, так и будут. А я ему говорю: «Че ты мне фуфло толкаешь?! Разве ж мы для того восстали против тюрем и элтэпэшек, чтобы назад к ним возвращаться?» Вот урод-то! Ты, Серый, как думаешь?

— Нет конечно! — подхватил охотно Сергей, раздавая по кругу из потрепанной колоды. — Не для того мы боремся с теми, кто придумал тюрьмы и психушки, чтобы, победив, в эти же тюрьмы и психушки по новой друг друга пересажать.

Знаете, был такой выдающийся немецкий революционер Август Бебель. Так вот он как-то сказал, что общество, прибегающее к тюрьме как к средству исправления, заслуживает уничтожения. Нет. При коммунизме тюрем не будет. Потому что воры исчезнут как класс. Пропадет необходимость в воровстве как в способе добывания средств к существованию. Ведь большинство простых людей воруют или оттого, что у них нет работы, а значит, и денег на еду, одежду и другие необходимые вещи, или оттого, что зарплаты, которую им платят, ни на что не хватает. Среда обитания определяет сознание: в современном мире голод и нищета толкают бедняков на преступление. А при коммунизме безработица перестанет существовать как социальное явление. Каждый человек будет иметь такую работу, какую захочет, будет трудиться наравне со всеми там, где ему больше нравится, там, где он может принести больше пользы обществу. Люди своим трудом будут создавать все материальные блага и обеспечивать себя и друг друга всем необходимым для жизни. За свою работу никто не станет получать никакой платы — денег при коммунизме тоже не будет — товарно-денежные отношения изживут себя.

Всего, ради чего люди теперь убивают и обворовывают друг друга, будет в избытке. Более того — все будет бесплатно: и жилье, и медицина, и учеба, и отдых в санатории. Продовольственные и промтоварные магазины будут завалены доверху. Сами подумайте: зачем кто-то станет воровать, когда не будет дефицита? Все будет бесплатно для каждого честного труженика, всегда и везде, в любой точке земного шара, в любое время дня и ночи: и хлеб, и колбаса, и водка, и спирт, и одеколон, и одежда, и обувь, и женские прокладки, и противозачаточные средства. Заходи в магазин и бери, сколько и чего хочешь, — все твое! Захотел в кино, в бар, в сауну — нет проблем — заходи и пользуйся бесплатно общим достоянием. Поехал в гости или на курорт — садись в любой нужный тебе поезд, в любой самолет и поезжай куда надо: ни билетов, ни таможни, ни государственных границ — все люди — братья, весь мир — твой, везде ты дома!

И все везде общее — и дома, и дороги, и поля, и леса, и реки, и озера, и все полезные ископаемые, и все-все… Даже ночные горшки и зубные щетки. Да вот, кстати, и проституция при коммунизме изживет себя окончательно. Во-первых, женщине не нужно будет торговать своим телом, для того чтобы заработать на существование, а во-вторых — исчезнет спрос на интимуслуги — на свете просто не останется неудовлетворенных мужчин. Освобожденная от ханжеских условностей буржуазной морали женщина сможет сама решать, когда и кого любить, не оглядываясь на общественное мнение, на запреты и ограничения. Институт брака и семьи претерпит радикальные изменения. Все женщины станут в определенном смысле общими — никто, даже мужья (их также не станет в том виде, как они существуют теперь), не сможет запретить им любить любого, кого ей вздумается, но никто не сможет принудить их любить себя против воли. Ревность, как мелкобуржуазное частно-собственническое чувство, будет отвергнута, ей на смену придут свободная всепобеждающая любовь и братство всех пихающихся!

Вот так. Никаких разделений на богатых и бедных, на сытых и голодных, на счастливых и несчастных. Все богатства поделим поровну. Все будут равны, все богаты и счастливы, сыты и пьяны, обуты, одеты, красивы, молоды и довольны жизнью.

Конечно, все это произойдет не сразу, не вдруг. Нужно будет много сделать, прежде чем настанет полный коммунизм. Но тюрьмы мы отменим раз и навсегда по всей земле уже сейчас. А воров впредь до построения коммунистического общества будем лечить добровольно-принудительно в специальных санаториях-профилакториях при помощи новых методов спиртотрудотерапии…

Сергей замолчал, собирая карты: глядя на скакавшие в темноте длинные оранжевые языки пламени костра, перетасовал колоду и принялся сдавать для новой партии.

— Ништя-як! — восторженно прошептал внимательно слушавший его на протяжении всей игры Санек. — Круто! Вот это я понимаю — коммунизм! Ништя-як!..

— Да, — вступился очарованный страстной Серегиной речью Чопик, — круто! Особенно где про баб и про водку бесплатную. Ваще! Ты, Серега, голова! Мощно задвинул! Внушает!

— А тушенку бесплатно будут давать? — ляпнул Жирик, икая от холода и почесываясь. — Если ж водки стока будет, что хоть залейся, надо же чтоб и закуски на всех хватало!..

— Э-э, дурья твоя башка! — осторожно толкнул его в плечо сидевший рядом помкомвзвода. Сказано же — все бесплатно и скока влезет — все твое, жри не хочу!

— Красота-а! — мечтательно закатив глаза, пробубнил Жирабас и громко сглотнул слюну. — Как построим коммунизм, вот уж я, ребята отъемся! И пацанам детдомовским наберу, машину тушенкой набью и отправлю — пускай кушают…

Собравшиеся у костра десантники ответили ему сочувственным ироническим смехом.

***

Всю ночь друзья просидели у костра. Играли в карты на щелбаны, нюхали клей, говорили о пьяном коммунистическом завтра, делились своими мыслями о том, каким оно будет. Утром явились обещанные Простоквашиным подкрепления. Пришел в пешем порядке переброшенный сюда из-под Киева 371-й спецбатальон ветеранов-чернобыльцев Пьяной инвалидной интербригады «Памяти жертв 26 апреля», недавно отличившейся в боях за винзавод в Золотоноше и при штурме Лубненского химфармкомбината.

Грязные, оборванные, заросшие щетиной, с худыми загорелыми, обветренными, покрытыми лишаями и язвами лицами, едва передвигавшие ноги, бойцы производили впечатление серьезно больных, стоящих одной ногой в могиле инвалидов. Они шли строем, стараясь чеканить шаг, с развернутыми знаменами, с транспарантами, горланя хриплыми голосами слова веселого походного марша:

На Чернобыле хохлы

Кочегарили котлы:

Пламя разгоняли,

Атом расщепляли…

Несся над колонной далеко окрест задорный дурацкий мотив:

Перегрелся котелок —

Еб… ул крышкой в потолок.

Залили укропы

Брагой пол-Европы…

— Привет ликвидаторам! — замахал им рукой выскочивший навстречу Чушков. — Спирт в помощь, мужики!

— Здоровеньки булы! — откликнулось сразу несколько голосов на его пьяное приветствие. — Гайда з нами до саркофага!..

— Вы пример покажите! — вежливо отказался ефрейтор. — А уж мы за вами! Будьте покойны — не подведем!..

Не сбавляя шага, не останавливаясь для отдыха, ликвидаторы с ржавыми винтовками наперевес вышли за линию передовых окопов и начали разворачиваться в цепь. Навстречу им со стороны ЧАЭС выступили бойцы гвардейского гладиаторского полка имени гетмана Мазепы. Рассыпавшись по полю, инвалиды с криками: «Кучму геть!» и «Пей до дна!» — устремились на вооруженных украинскими трезубцами и кухонными вертелами нациков. Завязалась кровавая битва…

Сойдясь стенка на стенку, хохлы принялись нещадно лупить друг друга. Засверкали штыки, засвистели шомпола, замелькали приклады… Отчаянно матерясь, инвалиды стали теснить вдвое превосходившего их по численности противника. Почувствовав опасность, националисты ввели в бой стоявший в резерве эскадрон негров-наемников из Судана имени Усамы бен Ладена. Несколько сотен пьяных, обдолбанных вооруженных каменными топорами негров-отморозков на зебрах и верблюдах с криками и диким улюлюканьем налетели на торжествовавших уже победу инвалидов и принялись топтать их копытами своих горячих скакунов. Отчаянно отбиваясь от наседавших наемников, опасаясь быть окруженными, ветераны начали пятиться назад.

— Братцы! — пронеслось над позициями лыжников, с волнением наблюдавших за развернувшейся на их глазах неравной схваткой. — Это ж сколько мяса-то! Жуть! Даешь на ужин шашлык из конины!

Взволнованный ропот пробежал по рядам. Глаза бойцов заблестели жадным, голодным, плотоядным блеском, пальцы рук судорожно сжали оружие… Не дожидаясь команды, не сговариваясь, бойцы разом повыскакивали из своих окопов, словно выброшенные наверх гигантской внезапно разжавшейся пружиной, и кинулись на помощь своим героическим украинским братьям.

Опрокинутые и смятые негры обратились в беспорядочное бегство. Их догоняли, валили на землю вместе с лошадьми, били чем ни попадя, кусали верблюдов за ляжки, тут же на ходу разделывали убитых зебр и делили между собой их филейные части.

В считаные минуты все было кончено. На плечах бегущих гладиаторов разъяренные спиртармейцы ворвались на территорию ЧАЭС. Ожесточенная перестрелка завязалась в производственных корпусах, прилегающих к четвертому энергоблоку. Ближние подступы к нему загораживал большой кирпичный ангар. Засевшие в нем контрики, отрезанные от своих, оказали упорное сопротивление наткнувшимся на них ликвидаторам и, плотным автоматно-пулеметным огнем прижав их к земле, срывали все попытки продвинуться вперед. Подошедшие на выручку хохлам лыжники застали их пребывающими в полной растерянности в соседних с ангаром полуразрушенных строениях. Их командир, высунувшись из окна напротив ворот ангара с мегафоном в руках, жалобным голосом уговаривал обороняющихся, силясь перекричать грохот ружейной пальбы.

— Хлопци! Ну, вистачить вже балувати! Погралися и буде! Здавайтеся, хлопци! Не треба стриляти! Ви оточени! Опир марний! Ваши начальники вас кинули и втекли. Навищо вам виддуватися за них? Виходьте, здавайтеся! Все одно вас побъем! Здавайтеся! А?!.

— Байкеры не сдаются! — отвечали ему из ангара и били по окнам длинными прицельными очередями. — Хрен тебе!

— Ну, хлопци, ну що ж ви? Я не знаю! Ну не переживайте так! Здавайтеся, гади, нето гирше буде!

— Легавый волка не возьмет! — отвечали ему зло и насмешливо пьяные, хриплые голоса.

И снова крестили ликвидаторов пулеметными очередями. Лежавший с товарищами неподалеку в грязной подзаборной канаве Чопик внимательно наблюдал за происходившим через щель между досками. Внимание его привлекла большая, сделанная красной краской хищным готическим шрифтом надпись над воротами ангара: «BAYCERHAUS» и намалеванная под ней эмблема в виде черепа в рогатой немецкой каске с аббревиатурой «КАРБОФОС» под скрещенными шприцем и фаллоимитатором.

— Старые знакомые! — усмехнулся он, услышав пьяно-хвастливое «байкеры не сдаются», и, ткнув в бок лежавшего рядом в обнимку с поллитрой Санька, добавил сухо: — Слышь, Саня, это ж наши курские байки! Вон куда их занесло, бедолаг! Пойду покалякаю.

Пробравшись по дну канавы к занятому инвалидами корпусу, он без объяснений взял у командира мегафон и, подойдя к окну, прохрипел, перекрывая грохот пулеметной пальбы: — Эй, мужики! Слушай меня внимательно!

— Это хто там гавкает? — прервал его грубый, пропитой баритон. — Че нать?

— С вами говорит, а не гавкает славный спиртолитический герой, гроза полей и огородов, беззаветный борец за пьяное счастье всех центрально-черноземных алкашей, атаман батька Чопик. Помните меня?

Слова его возымели немедленное действие на обороняющихся. Стрельба прекратилась. Из бойниц высунулось несколько пьяных рож, с любопытством разглядывавших вставшего в окне во весь рост батьку.

— Чопик, ты, что ли? — послышались удивленные возгласы. — Точно, пацаны! Чопик здесь…

— Вижу, что помните! — довольный произведенным эффектом, продолжал Ермаков. — Раз помните, значит, не забыли, как я вас под Курском колотил и какой у меня с вами консенсус. Вот что я вам скажу, засранцы. Даю на все про все пять минут. Выходите по одному на улицу, ножи и волыны на землю, грабли в гору! Шаг влево, шаг вправо — считаю за побег, прыжок на месте — провокацией, стреляю без предупреждения! Ввиду особой опасности вашей банды имею право живыми вас не брать. Кто сдастся — гарантирую жизнь! Не хотите — будем вас штурмовать. Но предупреждаю: еще один выстрел, и через пять минут те из вас, кто останутся в живых, позавидуют мертвым! Вы меня знаете!

— Дай подумать! — крикнул кто-то, высовываясь из бойницы под самой крышей. — Дело-то серьезное!

— Нечего думать, выходи по одному! — резко оборвал бывший атаман. — Время пошло!

— Ладно, сдаемся! — отозвался хриплый зычный голос. — А за базар ответишь?!

— Я свой базар держу! — ответил Чопик ободряюще. — Выходи, не боись!

Ворота ангара распахнулись, и обороняющиеся начали выходить по одному, складывая свои шмайсеры в кучу. Грязные, оборванные, в драных, вытертых до дыр кожанках, в засаленных банданах и ботинках без шнурков, с оторванными подошвами, они выглядели жалкими и забавными.

— Где кони-то ваши? — спросил батька, подходя к выстроившимся для обыска пленникам. — Куда коней дели?

— Нет коней! — отвечал ему молодой голый по пояс бородатый детина с гнилозубой прокуренной ухмылкой на загорелом прыщавом лице. — Хохлы отобрали на нужды контрреволюции.

— Эк вас жизнь довела! — сочувственно хмыкнул Чопик. — Горбатый где?

— Там, внутри, — кивнул молодой в сторону открытых ворот.

— Один?

— Не, попы с ним.

— Какие попы?

— Да хрен его знает, католики какие-то, добровольцы. С нами вместе стояли.

Емаков решительно подошел к воротам, крикнул, заглядывая вовнутрь: — А теперь Горбатый! Горбатый! И остальные, кто есть! Это всех касается!..

Держась руками за стену, на двор из душной, вонючей темноты ангара, щуря на солнце стеклянные, глупые глаза и прихрамывая на замурованную в гипс ногу, вышел сутулый, черный не то от загара, не то от грязи, с изуродованным большим косым шрамом лицом человек. Чопик узнал в нем своего бывшего соперника.

— Здорово, Горбатый! — приветливо бросил он старому знакомцу, протягивая руку. — Ну что? Снова моя взяла! Говорил тебе — встретимся еще!

Не глядя на атамана и не отвечая на его насмешливое приветствие, Горбатый прошел мимо и встал в общую байковскую очередь. Помкомвзвода посмотрел на него с недоумением.

— Да обдолбанный он, не видит ни хрена и не слышит, — пояснил молодой байк, — нога болит, вот он и повадился ширяться. Опять передоз поймал, наверное.

Ермаков только плечами пожал. Следом за байками из ангара выходили какие-то люди в рясах с вышитыми бисером крестами, в смешных черных шапочках на головах. Глазки их бегали, руки, сжимавшие маленькие карманные Библии и четки, тряслись, по остреньким, хитрым мордочкам пробегала нервная судорога.

— Хто таки? — подскочил к ним командир чернобыльцев. — Хто головний? Документа!

Он вырвал у вышедшего из толпы высокого молодого холеного священника поданные им паспорта и удостоверения. Пробежав глазами по строчкам, с отвращением отбросил документы, словно боясь испачкаться, сказал, мрачнея, окружавшим «попов» спиртармейцам:

— Це зведений загин польських адвентистив-сепаратистив и американських миссионерив-педофилив. Прибули сюди для розтлиння невинних дитячих душ, сволочи!

Спиртармейцы зашумели возмущенно, на помертвевших от страха «святош» посыпались со всех сторон удары и отборные матерные ругательства.

— Ось що, хлопци! — сказал посуровевший чернобыльский краском. — Педофилам и сепаратистам не мисце на наший земли! Моя б воля — так и пид землю б их не пустив. Так ладно уж, з очей геть — з серця геть! Давай, хлопци, як серце велить, як совисть пидказуе!

И отошел в сторону, предоставив бойцам самим разбираться с извращенцами.

— А спритно ти, браток, з цими, з карбофосами!.. — дружески похлопал он по плечу присевшего покурить на валявшихся у стены ангара старых покрышках Чопика.

— Знаешь, що чи их, або так просто на понт взяв?

— Да, старые знакомые! — лениво отозвался лыжник, отдавая собеседнику его мегафон. — С Курска еще, с прошлого лета знаемся. Били мы их как хотели! В пух и прах! В черта и в бога душу мать! Вот и боятся теперь.

— Ну ти молодец! — похвалил его краском, пожимая руку. — Поважаю! Давай знайомитися. Мене Миколою кликати!

— А меня Чопиком звать.

— Пийдемо поки за знайомство! — предложил Микола. — У нас горилка е, сало, трохи, правда. Видпочинемо, сил наберемося, а потим и знову в бий. До вечора впоратися повинни. А то начальство шибко переживае.

Подозвав топтавшихся в сторонке товарищей, батька со своим новым знакомым отправился в гости к ликвидаторам. В занятом ими дворе какого-то ремонтного цеха было шумно и весело. Кругом горели костры, жарились подвешенные на вертелах верблюжьи туши, дымились импровизированные мангалы с шашлыками из зебрятины. Пахло спиртом и самогоном. Сновали с полными котелками поддатые хохлы, звенела гармошка. Кто-то пьяный вдупель выводил старательно, едва ворочая языком:

Повэрнулся из Москвы я до дому вчора,

Працював на москалив будував забора.

Довго в дома я ни був, ничого не знаю,

Купу грошей заробив, зараз погуляю.

Пью, пью, пью горилку як оту водичку

На сегодня я забуду про свою Маричку.

Ни що мэнэ ни цикавить, я соби гуляю,

Повну чарку випиваю, до дивок моргаю…

Залихватски орали хором десятки голосов, подхватывая задорно и весело знакомый припев, и тут же, перескочив с одного на другое, начинали хулиганское:

— Поза гаем, гаем,

Штаны поскидаем,

А дивчата спиднычки,

Мы провирым дирочки…

Усадив гостей у костра, ликвидаторы принялись угощать их домашним салом и первачом.

— Пийте, пийте, хлопци! — уговаривал Микола, щедрой рукой подливая горилку в стаканы раскрасневшимся от спирта лыжникам.

— Для хороших людей ничого не шкода! Русский з украинцем — брати навик! Чи не так?

— Верно! — подтвердил Чопик, жадно обсасывая любезно подсунутую ему шкурку от сала. — А вы, Микола, ваще сами-то откуда, как к нам попали?

— Да мы как откуда? — принялся объяснять украинец, переходя с мовы на чистый русский. — Кто с Киева, кто с Луганска, кто с Керчи, кто с Запорожья. Мы, вишь, ветераны. Аварию ликвидировали на этой вот самой ЧАЭС, в восемьдесят шестом году. Что тут было — страх! Все горит, с реактора дым столбом. Деревья все черные стоят, птицы, звери сдохли все. Кругом радиация — жуть. Мы на вторую неделю приехали. Кто шофер, кто вертолетчик, кто бульдозерист-экскаваторщик, саркофаг строили, четвертый энергоблок бетоном заливали, реактор свинцом глушили, облучились — жуть. Кто пять, кто десять, а кто и пятьдесят смертельных доз получил. Пожарные, которые до нас были, пожар тушили в реакторе, те все за несколько дней померли. А мы ничего, живы остались. Только работать не можем. Кто ослеп, кто оглох, у кого лейкемия, у кого рак желудка или цирроз. Полная, в общем, инвалидность. А кому инвалиды нужны со своими проблемами? Никому. Союз развалился. Сначала нам хоть пенсию платили, как ликвидаторам, — повышенную, да льготы дали — бесплатный проезд, спирт по карточкам, квартплата сниженная, каждый год путевки в санаторий… А потом на Украине развалилось все… Заводы встали, цены растут. Пенсии нам убавили, льготы отняли — денег, говорят, в бюджете нема. Мы протестовать. Митинги, пикеты, голодовка. А нас дубинками да «Черемухой», отступились, в общем.

А как у вас революция началась, тут и наши комуняки головы подняли. Ну и до нас пришли: вы, говорят, как от прежнего режима пострадавшие, то вам Сам Бог велел. Зараз с нами на войну пийдемо. Буржуев-кровососов и эксплуататоров воевать, щоб им повылазило! А как победим — будет у нас радяньска власть. Усе наше, народное. И горилка, и сало, и гроши, яки паны себе сховалы от нас. И бабы, бають, все общие! Одно слово — обчежития. А вам и пенсия, и льготы, и путевки, и похороны с оркестром — все будет.

Мы с мужиками подумали-подумали, да и согласились. Все одно деваться некуда. Чем от радиации подыхать, уж лучше хоть немного по-человечески пожить, пока время такое. Не помню, кто-то сказал: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!» Так это про нас.

Микола замолчал, задумавшись о чем-то своем и глядя куда-то в сторону.

— Ой, лишенько мени! — раздался неожиданно чей-то истерический, душераздирающий вопль.

Чопик даже вздрогнул от неожиданности и обернулся туда, откуда доносился этот отчаянный крик. Возле соседнего костра, катаясь по земле и вертясь волчком, бился в судорогах человек. Лицо его, синее от напряжения, было ужасно. Вылезшие из орбит глаза вращались с невероятной быстротой, из перекошенного рта текла белая густая пена. Скрежеща зубами и задыхаясь, он метался из стороны в сторону, разрывая одежду на груди и отбрыкиваясь ногами от пытавшихся утихомирить его товарищей.

— Ой, лишенько мени! — голосил он по-бабьи, обливаясь горючими слезами и пуская сопли из носа. — Немае у мене ни батька, ни матери, ни ридни, ни батькивщини, ни дружини, ни дитей! Одна тильки горилка з цибулею, та сало улюблене мое, так ридна радянська горилчана влада!.. Подайте, хто скильки може, герою-ликвидатору!

— Припадочний, — объяснил Микола недоумевавшему собеседнику. — Дружина у нього дитинку народила двоголового и з трьома ногами. Ну и з горя взяла та й повисилася. А дитинка помер. Вин и звихнувся. Тепер як напьеться, так дичавие, на життя жалиеться. Слухай, — он с интересом взглянул на Чопика, — а ось правду кажуть, що комунисти в Бога тепер вирують? И звидки в Перфорации Спирталитичная партия взялася? У нас хлопци кажуть, що в Китаи их Губанов народив в лабораториях та на Украйну через Перфорацию наслав. А яки говорять, ниби вони прийшли всю горилку у нас видибрати и сало, щоб москалив нагодувати, брешуть, напевно?

— Брешут, — согласился Ермаков, — врут, сволочи. Никто никого нигде не клонировал. Я вот член СПХП, сам с Вологды. Вот этот — Серега, с Питера. Жирабас с Мосхвы — в Воркуте вырос. Все свои, русские. Сами до всего додумались, сами в революцию пришли, сами в партию вступили. И сала вашего никто отбирать не станет. Ешьте на здоровье! Это все контры придумали, чтобы нас с хохлами поссорить. Горилкой, конечно, придется поделиться. В Перфорации со спиртом шибко плохо. Рабочие и крестьяне пухнут без спирта — экономическая блокада, разруха, сам понимаешь. Но это, думаю, тоже ненадолго. Как только до Италии доберемся, до Франции, до Испании — сразу легче станет. Там вина — хоть залейся. Всем хватит — и Перфорации, и Украине, и Молдавии с Белоруссией. Винно-водочное изобилие придет и пьяный беспредел. А в церковь коммунистам теперь можно ходить, как любым другим гражданам. И поститься, и причащаться, и исповедоваться. Даже у председателя ЦК СПХП товарища Губанова — знаешь его? — есть свой духовник, и он каждую неделю его посещает и исповедуется ему. Вот так! А ты говоришь — «отобрать»! Нет, брат, шалишь! Сами у себя ничего своего отбирать не станем и другим не дадим — пусть тока сунутся — враз грабли поотрываем!

— Ну добре, коли так! — согласился чернобылец, наливая в протянутый собутыльником котелок новую порцию горячительного. — Заспокойив, спасиби! Давайте тепер, братци, випьемо за чергову ричницю чорнобильськой катастрофи, за наших товаришив, яки загинули у вири атомного пожежи, за геройив, яки виддали свойи життя заради порятунку всього людства вид жахив ядерной зими и проникаючой радиацийи!

Все присутствующие встали на ноги и, выпив свою горилку, хором запели «Чернобыльский набат»:

— Братцы, ненадолго поднимитесь!

Чуете, слышите, фонит и тут и там!..

Многие плакали. Некоторые падали в обморок. Большинство глушило эмоции при помощи дополнительных доз сорокаградусного анестезина… В этот день, 26 апреля, в очередную годовщину аварии на Чернобыльской АЭС, части 6-й спиртармии завершили операцию по ликвидации Чернобыльской группы войск Центральной рады. Упившиеся на поминках лыжники и ликвидаторы не сумели захватить четвертый энергоблок, и генерал Простоквашин ввел в дело свой сверхсекретный резерв: ударно-штурмовой полк «Гей-славяне» отдельной Голубой дивизии. Повылазив из доставивших их на место оранжевых школьных автобусов и выстроившись в длинные цепи, геи пошли на приступ.

Веселые, напомаженные, с завитыми волосами, в разноцветных маечках, джинсовых шортиках на подтяжках, в трогательно-белых носочках, с голубыми, желтыми, зелеными шариками и большими красивыми букетами цветов в руках, они бесстрашно устремились навстречу смертельной опасности, громко насвистывая на свистульках и приветливо улыбаясь в недоумении и растерянности глядевшим на них во все глаза неприятелям.

Оборонявшие саркофаг отряд пенсионеров-ветеранов дивизии СС «Галичина» из Ивано-Франковска и рота украинских попов-раскольников, не выдержав произведенной перед ними педерастической демонстрации, в полном составе сдались в плен. Несколько пенсионеров были немедленно госпитализированы с инфарктом миокарда — сердце просто не выдержало такого непривычного для воспитанных в консервативном духе ветеранов-фашистов аморального зрелища.

Еще одной, и последней, жертвой чернобыльской эпопеи стал ефрейтор Чушков. Продвигаясь вместе со своим взводом во второй линии следом за гей-славянами, он упал в попавшийся на пути открытый канализационный колодец, сильно ударился головой о бетонную стенку и, потеряв сознание, захлебнулся в нечистотах.

В карманах у погибшего нашли одноразовые шприцы и десятка два ампул с морфином. Эксперты установили, что в момент падения он находился в состоянии сильнейшего наркотического опьянения и из-за передозировки был уже практически мертв. Геройски почившего ефрейтора посмертно наградили орденом Дружбы уродов и похоронили со всеми подобающими почестями. Играл полковой оркестр, развевались знамена, гремел прощальный салют. Ротный командир капитан Кокс, старый наркоман и тунеядец, даже произнес над могилой небольшую прочувствованную речь, до небес превознося личные качества покойного и его «неоценимые заслуги перед народом и революцией».

— Вот какой был человек, и тебя уже нет с нами! — горестно восклицал он, отирая рукавом навернувшуюся на глаза скупую мужскую слезу. — Спи спокойно, дорогой друг! Не сомневайся, мы доделаем начатое тобой. Мы добьем кровавую гидру всемирной контрреволюции, мы освободим всех спивающихся от ненавистного ига буржуйского безалкогольно-прохладительно-газированного рабства. Мы установим на всей земле советскую спиртолитическую власть! Ты был первым, но не последним. Еще много товарищей потеряем мы на пути к свободе спиртопотребления. И самые страшные бои еще только предстоит нам пройти. Теперь еще мало крови. Настоящая кровь впереди. Чем ближе к победе, чем ярче сияет всем угнетенным алкоголикам свет правды и свободы, тем отчаяннее сопротивляется враг! Но мы не боимся крови! Мы прольем ее не задумываясь столько, сколько потребуется!

Сегодня на твоей могиле мы клянемся, дорогой товарищ, что, следуя твоему примеру, никогда не дрогнем в бою, не струсим, не испугаемся никаких трудностей, никаких опасностей, ни за что и никогда не свернем с прямого пути. И если придется — умрем все как один, защищая пьяные завоевания Великого ноября от гнусных посягательств трезвой буржуйской нечисти!

Все присутствовавшие были глубоко тронуты. Некоторые тронулись совершенно. Жирабас тоже не выдержал и расплакался.

— Чего ревешь? — спросил стоявший рядом Чопик. — Чушка жалко?

— Не-а! — содрогаясь от рыданий, отвечал, утирая сопли и рыгая перловкой, пьяный в стельку Жирабас. — Помирать страшно!

— Вот дурной! — выматерился в сердцах раздраженный его нелепыми слезами Ермаков. — Не бойся, сказано тебе — «если придется». Так просто, без особой надобности никто умирать не собирается. А вообще, не нужно смерти бояться. Время сейчас такое, нельзя без крови! Никак нельзя! Пока кровь не прольешь — не победишь! А кровь что? — Ерунда! Белок один. Чем больше ее прольешь, тем больше ее организм вырабатывает. Кровопускание, если хочешь знать, даже полезно для здоровья. Оно, брат, организм омолаживает. Ты тока тушенку свою есть не забывай — чем больше мяса ешь, тем быстрее кровь обновляется. Понял?

— Понял, — кивнул в ответ Жирик и разразился новым потоком пьяных рыданий. Чопик махнул на него рукой — что дураку пьяному без толку объяснять!

Уже вечерело. Пора было собираться в дорогу. Героических лыжников Дубакяна ждали на другом участке фронта. Над четвертым энергоблоком победно развевалось на ветру огромное красное полотнище. Глядя на него, каждый ощущал гордость за свою победу, за себя, за своих товарищей. Радостное чувство наполняло сердца, пьянило, словно вино, ударяя в голову. И только смутное ощущение какой-то незавершенности, недоделанности несколько омрачало эту радость. Все понимали, что сделанное сегодня — лишь малая часть того, что нужно еще совершить им на этой войне, что сегодняшняя маленькая победа — лишь одно звено в цепи предстоящих им испытаний и свершений и что все они стоят в самом начале трудного долгого пути с неясным концом. Все понимали это и гнали прочь смутные сомнения, преисполненные надеждой на лучшее. Как ни тяжела была борьба, как ни сомнителен ее исход, но нужно было бороться, нужно было преодолевать трудности, учиться побеждать и с честью выходить из любой, даже самой безвыходной ситуации.

IV

К середине мая части 5-й, 6-й и отдельной Кавказской спиртармий Юго-Западного фронта после упорных боев очистили всю Левобережную Украину от войск Центральной рады, форсировали во многих местах Днепр, освободили Киев, Кременчуг, Кривой Рог и стремительно двинулись на Запад.

Деморализованные украинские дивизии начали откатываться к польской границе. Вскоре пал Николаев, спустя несколько дней соединившиеся с частями молдавских красногвардейцев и крымскими аборигенами самокатчики генерала Чикушкина заняли с боем Кировоград, Черкассы, Умань и начали развивать наступление в направлении Винницы.

Однако спешившие на помощь к Чикушкину сводная Молдавско-Приднепровская дивизия имени генерала Лебедева и Тираспольский русский полк потерпели сокрушительное поражение от украинских частей в районе Каменец-Подольского, преданные перешедшими на сторону врага молдавскими националистами, купленными румынскими спецслужбами на деньги американских империалистов. Планировавшийся первоначально удар с юга в тыл украинской левобережной группировки был, таким образом, сорван, а измотанные тяжелейшими боями, изнемогавшие из-за плохого снабжения спиртом и самогоном магаданские бичи и уголовники-добровольцы не смогли с ходу прорваться к Житомиру на соединение с частями 5-й армии. Отошедшие от Киева и Чернобыля националисты, не опасаясь больше потерять тылы и быть отрезанными от западных областей, смогли закрепиться на участке Коростень-Фастов и Белая Церковь-Жмеринка, замедлив дальнейшее продвижение объединенных революционных войск.

Одновременно мосховское правительство предприняло ряд атак на бородянском и курском направлениях, стремясь оттянуть с Украины часть задействованных там красных дивизий, а руководство НАТО потребовало от СРКО немедленно прекратить наступление на Юго-Западном фронте, отвести войска на исходные позиции, начав мирные переговоры с Центральной радой, и предупредило о своем вступлении в войну в случае перехода спиртармейскими частями линии старой польской границы по реке Горыни под тем предлогом, что это создает непосредственную угрозу национальной безопасности, являющейся членом НАТО Польской Республики. Румыния и Турция пригрозили, что не пропустят через свои территориальные воды стоявшие под парами в Севастополе боевые корабли Краснознаменного Черноморского флота.

На состоявшемся экстренном заседании СРКО мнения разделились. Меньшинство во главе со спирторгом Жиряковским требовали прекратить наступление и эвакуировать Украину. Большинство во главе с Ненашевым и генералами — членами ЦК, а также украинские и молдавские товарищи высказывались категорически за продолжение операции в соответствии с ранее разработанным планом.

Дошедшие до взаимных оскорблений прения прекратились после оглашения секретной информации из Штабквартиры НАТО в Брюсселе о намерении Североатлантического блока нарушить объявленный полтора года назад вооруженный нейтралитет в отношении Советской Спиртолитической Республики и вступить в войну на стороне федератов не только в случае перехода спиртармией польской границы, но и при отступлении красных частей с Украины. Было объявлено о том, что руководство Перфорации начало поставку на Украину новейших образцов бронетехники для организации контрнаступления украинских националистов на Киев и о ведущихся с США переговорах по созданию Всемирной антиспиртолитической коалиции.

Стало ясно, что любое промедление, любые уступки будут только на руку западным антиалкогольным силам зла, плетущим сети Всепланетного заговора против спивающегося пролетариата. Поэтому большинством голосов СРКО принял решение продолжить наступление на Украинском фронте; в кратчайшие сроки провести перегруппировку войск и одновременным ударом с трех направлений — чернобыльского, киевского и винницкого захватить Житомир. Постановили также создать 1-ю танковую армию, сделав ее главной ударной силой для будущего блицпрорыва в Европу, а кроме того, попытаться до вступления НАТО в войну перебросить через Босфор и Гибралтар к Ла-Маншу все способные держаться на плаву суда Черноморского флота.

Началось формирование танковых дивизий. И сразу же возникли проблемы с техникой. Выяснилось, что в действующей спиртармии нет и десятой доли требующихся для создания танковой армии машин. Танкостроительная промышленность на контролируемой СРКО территории страны практически отсутствовала: заводы стоят, оборудование демонтировано, продано на металлолом и пропито, рабочие спились и разбежались. Пришлось спешно свозить на фронт все, что хоть отдаленно напоминало танк. Нескончаемым потоком потянулись на Украину эшелоны, груженные собранным по всей Перфорации железным хламом. Собирали по свалкам и музеям, по брянским болотам и курским оврагам, снимали с постаментов на центральных городских площадях и у проходных закрытых оборонных заводов. В недельный срок собрали около пятисот машин: в основном Т-34, ИС-3, небольшое количество тяжелых КВ-2 и немецких «тигров»; из Архангельска привезли даже трофейный английский «Рикардо Мк-V» времен Первой мировой, 80 последних лет красовавшийся перед зданием областного краеведческого музея. Для количества добавили к ним полторы сотни списанных бульдозеров и остатки сильно потрепанной в боях за Киевский днепровский плацдарм мехбригады «Бичдинама» в количестве двенадцати шагающих и одного карьерного экскаватора.

Стало ясно, что в условиях жесточайшего затяжного топливно-энергетического кризиса республика не в состоянии обеспечить такую армаду необходимым количеством дизельного топлива. Минспиртпрому республики поручили немедленно организовать на Украине производство технического зернового спирта, способного заменить в танковых двигателях дефицитную соляру.

Спиртвоенсовет республики объявил мобилизацию во вновь создаваемую армию членов СПХП и Союза воинствующих алкоголиков, а также добровольцев из числа сознательных наркоманов, бичей и уголовников-рецидивистов, бросив в массы лозунг: «Алкоголик — на танк!» Назначенный командующим армией генерал Дубакян со своей агитбригадой клоунов-даунов и стриптиз-джаз-бендом «Толстушки 300 +» лично объезжал воинские части и следственные изоляторы, агитируя вступать в танковые полки и бригады.

— Ребята! — говорил он взволнованно на митинге в своей родной лыжной бригаде после прошедшего с большим аншлагом даун-шоу. — Двадцать первый век на дворе! Судьбы человечества решаются на полях сражений классовой борьбы. Танк — вот залог успеха любых операций на любом фронте современного театра военных действий! У кого танки — У того ключ к победе. Спиртолитическое отечество в опасности! Разгромленные и деморализованные враги готовятся нанести новый решительный удар по нашим победоносным войскам. Но мы сорвем их коварные планы! Мы не станем дожидаться, пока нас ударят, мы не станем подставлять левую щеку, когда нас ударят по правой. Нет! Мы ударим первыми! У нас есть танки, у Центральной рады их нет. Нам нужны люди для танковых экипажей. Среди вас много водителей, механиков, радистов, пулеметчиков. Без вас все наши танки — груда бесполезного металлолома. Только вы способны вдохнуть жизнь в этот железный хлам; обрушить всю мощь бронированных армад на головы дрожащих от страха врагов; решительным натиском вырвать у них победу, довершив начатое освобождение братской Украинской спирткоммунии!

Товарищи! Братцы! Алкоголики вы мои! Записывайтесь в танковую армию! Обучайтесь искусству вождения танка, изучайте материальную часть, нещадно бейте везде и всюду трезвые контрреволюционные банды! Помните — от вас сейчас зависит успех Всемирной спиртолитической революции. Судьба спивающихся во всем мире в ваших руках. Не подведите, братцы! Оправдайте возложенное на вас партией и правительством высокое доверие! Не посрамите высокого звания советского танкиста! Вперед, к победе спиртолитического туда… И сюда… Или туда?.. Слава доблестным труженикам сельского хозяйства! Да здравствуют советские танкисты, да здравствует всемирный кирогаз! Да здравствует славная СПХП, славный ленинский ЦК и лично отец и учитель всех времен и народов, великий вождь мирового пьяного пролетариата товарищ Губанов! Ура!..

Спускавшегося с трибуны Дубакяна провожали бурными аплодисментами. Тут же сотни добровольцев записывались в танковые части.

Через полчаса Чопик с товарищами уже собирались в дорогу: как членов и кандидатов в члены СПХП, их добровольно-принудительно мобилизовали в танковую армию, приписав к ударно-пробивному батальону отдельной спецбригады прорыва имени Ивана Кулибина и братьев Черепановых.

— Вот так вот, Чопа, такие, брат, дела! — взволнованно тараторил Серега, складывая в мешок свои нехитрые пожитки. — Вся сила — в танке! У кого танк — тот и прав! Потому что правда — в силе! Эх, мужики! Какие дела-то начинаются! Ща как вдарим гусеницами по бездорожью — тока грязь во все стороны полетит! Держись, контрики! Как разгонимся — никто не остановит! Аж до самого Ла-Манша допрыгнем! Еще, чего доброго, и Америкой тряхнем! А? Ты как думаешь?..

— Поживем увидим, — подхватил Чопик, ухмыляясь довольно роившимся в голове радостно-взволнованным мыслям. Может, и не только Америкой! А танки дело хорошее, эт верно! Нам бы в декабре под Тулой сотню бы танков, мы бы, пожалуй, и Мосхвой тряхнули!..

— Вот и я говорю, — не унимался бегавший по землянке из угла в угол радостно возбужденный с сияющим лицом политрук, — хорошее дело придумали! Это какая же перспектива теперь открывается во всемирном даже масштабе! Нет, это ж уму непостижимо! И как все просто — танк двигатель прогресса! Пьяный танкист — творец истории! Вон и в «Известиях Спиртсовета» у товарища Губанова тоже про это сказано: как, мол, сядет пролетарий на танк да вдарит по врагу, так что движок покраснеет, тут контре и конец, и торжество Всемирной революции!

— А у меня тушенка кончилась, — со вздохом вставил свое сакраментальное возившийся в углу на хлипких, продавленных нарах Жиробас, — и лыжи сломались. Как отдавать-то будем?!

— Да черт с ними, с лыжами! — махнул рукой Калян. — Ща соберемся по-быстрому и погнали. Кто про какие-то там лыжи вспомнит, тут судьба революции решается! Ты, главное, паек получить не забудь, а то опухнешь в дороге без шильца-то! Спасай тебя потом — чистоганом отпаивай!..

К вечеру колонна лыжников-новобранцев пешком прибыла в расположение Бригады прорыва и расположилась на отдых поэкипажно прямо под открытым небом вокруг наспех разложенных костров.

— Слышь, мужики, а вы танк когда-нибудь видели живьем или нет? — спросил Сергей, когда, доев полученную на полевой кухне перловую кашу на машинном масле с добавлением шкурок от докторской колбасы, друзья начали устраиваться для ночлега, тесно сгрудившись возле жарко пылавшего костра. — Страх как интересно!

— Я на флоте служил, так что танк тока в кино видал, — лениво почесываясь и зевая, отозвался успевший уже остограмиться Чопик, — зверь, а не машина!

— А я в стройбате, так, кроме бульдозера, и не видел ничего, — устало улыбнулся прилегший на голой земле Калян, подкладывая под голову здоровенный заскорузлый кулак.

— Не, мужики! Это ж какую технику нам доверят, а мы — ни хрена и не знаем! — беспокоился Серега. — Этак далеко не уедешь, если в матчасти не шаришь!

— Да брось давай! — буркнул Санек, поворачиваясь на бок лицом к костру и кутаясь в свою драную засаленную фуфайку. — Эка невидаль — танк?! Не велика наука — знай себе рычаги дергай! Всех и делов-то! Ты вон, когда первый раз за штурвал сел, много ли в самолетах разбирался? То-то и оно! А как сел да полетел, так сразу всему и научился…

— Это точно! — согласился помполит ухмыляясь. — Жизнь заставит

— всему научишься! А только танк — это вещь такая!.. Это тебе не самолет! Тут на одном энтузиазме не уедешь! Техника! Скорей бы уж поглядеть на него — что к чему…

— Утром увидишь, — прервал его ненужные сетования Ермаков. — Давай, мужики, еще по сто грамм — и в л юлю!..

Выпив, улеглись поудобнее вокруг костровища, стали укутываться потеплее в фуфайки и рваную мешковину.

— А у меня братан старший на компе в танки играл, так вот он все про танки знал — такой любитель был, что вобще… — подал голос Колесов, нарушая воцарившееся вдруг всеобщее молчание. — Очень хотел танкистом стать. А я не, я в авиацию… Авиация — это сила. У кого господство в воздухе, у того и победа в руках. Верно говорю, мужики?

Ему никто не ответил — уставшие после дальнего пешего перехода поддатые бичбойцы уже спали тяжелым сном, позабыв и про танки, и про самолеты, и про все на свете.

Кругом было тихо и спокойно. В усыпанном крупными южными звездами ночном небе ярко светила полная желтая луна.

Тихо шелестели молодой сочной листвой притихшие сонные березки. Легкий ветерок доносил с полей горькие, терпкие запахи полыни и мяты. Громко стрекотал в пересохшей придорожной канаве неугомонный полуночник кузнечик. Заливался над головой невидимый в густых зарослях калины и шиповника соловей. Казалось, что сама природа, уставшая от суетных дневных забот, решила отдохнуть немного от войны и тревог и вздремнуть до рассвета часок-другой.

Яркое, сочное южное лето, позабыв о царивших на земле крови и страданиях, властно вступало в свои права…

***

— Ну и что это за ерундовина такая?! — обойдя кругом закрепленный за его экипажем танк, Ермаков в недоумении развел руками, вопросительно уставившись на удивленных открывшимся их взорам печальным зрелищем товарищей.

— Это же груда металлолома! Это же ржавая консервная банка! Ни мотора, ни бензобака, ни пулемета, ни гусениц! Нет! Вы мне скажите, как на этом (он сделал ударение на слове «этом») воевать?!.

Никто не ответил на его риторический вопрос.

— Нет, вы мне скажите, товарищ капитан! Как на этом можно воевать? — не скрывая своего крайнего раздражения, он подступился вплотную к приведшему его сюда для знакомства с ввереной ему машиной заместителю командира батальона капитану Перегарову, — Это что, шутка такая, да?

— Какие могут быть шутки?! — спокойно парировал поддатый, с трудом державшийся на ногах, помятого вида, неопрятно одетый капитан. — Теперь не до шуток! Напротив, все очень серьезно, и вообще не понимаю, что вам, собственно говоря, не нравится?!.

Чопик гневно сверкнул на него своими черными, с беспокойными искорками в зрачках глазами: опухшие от пьянки веки, слюнявая оттопыренная нижняя губа, щербатый рот, толстая, потная, заросшая густой рыжей щетиной шея. Приземистая широкоплечая фигура, мозолистые натруженные руки, драный комбинезон и кроссовки на босу ногу, умные, немного шальные с перепою глаза и значок «Десять танковых таранов» на груди… Нет, капитан не производил впечатление любителя пьяных дурацких шуток.

— Нам обещали дать танк, — сказал доброволец, подавив в себе вспышку справедливого негодования, — нам обещали дать танк, на котором можно будет воевать. А это!.. Что это такое?!

— А что такое?! — все также спокойно отвечал Перегаров, окинув «это» оценивающим взглядом знатока-профессионала. — Это наш советский БТ-7, не старый, 32-го года выпуска, броня двадцать миллиметров! Пушка — сорок пять! А?! — глаза капитана неожиданно заблестели лихорадочным блеском; он с воодушевлением принялся объяснять подчиненным все прелести и достоинства вверенного им агрегата: — Ну и что, что гусениц нет? — с жаром доказывал он с недоверием слушавшим его бойцам. — Это же ерунда! Он же специально со съемными гусеницами сделан, он, если хотите знать, без гусениц на катках — восемьдесят пять километров по шоссе дает! А вы — консервная банка! Металлолом!.. Да быстроходнее машины во всей бригаде не сыскать! Ласточка, а не танк! Говорю вам, соглашайтесь, не пожалеете! Сами еще спасибо мне скажете, что такую хреновину вам присоветовал!

— Где такое г… откопали-то? — немного успокоившись, поинтересовался Чопик у собравшегося уходить замкома. — На свалке?

— Да это у нас следопыты под Бородянском в болоте нашли. Думали отреставрировать да памятник сделать, а он вишь на что еще пригодился!.. — Перегаров нервно махнул рукой. — Давайте, ребята, давайте! Времени в обрез! Подлатаете немного, где чего отвалилось, подварите и вперед! Двое суток осталось…

— Слыхали? Через два дня начнется! — осторожно оглядываясь по сторонам, выдал вылезший из командирского люка башни Сергей, когда капитан скрылся из виду.

— Не успеем ведь! Делов-то вон сколько! А, Чоп? Чё делать?

— Успеем! — Ермаков смачно сплюнул себе под ноги. — Не хрен тут и Делов! Ща спиртика дернем и начнем. Саня, у нас спиртяшка осталась еще?

— Вся вышла. Вчера вечером допили, — обрадовал ответом порученец. — Надо где-то доставать. Может, у соседей в гараже тормозухи слить?

— Давай беги! — кивнул командир в знак согласия. — Ты, Серый, поди к механикам, скажи, сварочный нужен на пару часов, водки не обещаем, но ширева отвалим — от Чушкова осталось немного…

— Как, Калян, думаешь, успеем? Ты ж у нас шофер, как-никак! Можно тут чего сделать?

Проводив взглядом побежавшего выполнять ответственное задание ординарца, Чопик присел на корточки возле рывшегося в пустом моторном отсеке Каляна:

— Будет ездить?

— Не знаю, — махнул лениво трясущейся с похмела рукою водила. — Так-то вроде все ничего, но без мотора один черт никуда не дернешься… Времени б побольше, может, и успели, придумали чего, а так?..

— Ладно, не дрейфь! — Чопик весело улыбнулся, хлопнув чумазого мехвода по голому загорелому плечу. — Ща ребята подойдут — придумаем!..

Ребята подошли минут через пятнадцать. Санек приволок полканистры слитой с командирского танка тормозухи, Серега прикатил от главмеха баллоны с кислородом и пропаном. Выпив по стопарику, друзья принялись за работу. Первым делом закрыли куском фанеры зиявшую по левому борту большую с рваными выгнутыми вовнутрь краями пробоину. Затем приварили несколько недостающих катков и переделанную из клапана для мусоропровода крышку люка механика-водителя. За неимением мотора установили электрическую динамо-машину с педальным приводом, соорудив его из снятых с украденного в соседнем селе велосипеда «Уралец» запчастей. Приладили на свои места пулемет и радиостанцию, смазали тосолом валы и подшипники. Покрасили танк в шаровый цвет и намалевали на башне большие пятиконечные красные звезды.

К вечеру реставрационные работы были завершены.

— Красаве-е-ец! — восхищенно присвистнул Ермаков, осмотрев свежеотремонтированную машину.

— Прелесть какая! Не узнать! Ну, держись, контрики! Броня крепка, и танки наши быстры… Как назовем-то, мужики? Надо бы ему имя дать! Негоже танку без имени!

— Давай «Спиртпросветом» назовем! — предложил пристроившийся на водительском месте и опробовавший уже работу рычагов управления Колесов.

— Не, не то! — возразил Чопик категорично.

— Не в тему!

— Может, «Красный бодун» или «Мандражняк»? — осторожно вставил не слишком уверенный в своей правоте Санек. — Вроде ниче?!.

— Не, мужики! — принялся объяснять командир. — Нужно, чтобы название было и грозное и характер машины передавало в точности, ну чтобы самой сути ее соответствовало! Понимаете?!

— Пусть будет «Стремительный»! — резюмировал закончивший возню с кислородными баллонами Калян. — Для восьмидесяти пяти километров в час имя, думаю, вполне подходящее!..

— Круто! — согласился Чопик и удовлетворенно потер руки. — Серый, давай рисуй!

— Айн момент, битте! — подняв большую малярную кисть, Серега принялся выводить по борту букву за буквой новоизобретенное имя. — Обмыть бы надо! Чтоб на счастье!

— Давай! На удачу! — с энтузиазмом схватив валявшуюся неподалеку пустую пивную бутылку, Чопик со всего размаху ударил ею в свежевыкрашенный борт. Пробив насквозь ржавый броневой лист, бутылка влетела вовнутрь танка, глухо звякнув о противоположную стенку.

— Ладно, поправим, — смущенно буркнул батька, озабоченно разглядывая образовавшуюся пробоину. — Давай по маленькой! Саня, наливай!..

Выпив, принялись весело хохотать, обсуждая с подошедшими на запах спиртного соседними экипажами перипетии нехитрого косметического ремонта. Наперебой предлагали новые и новые тосты: за успех будущего наступления; за победу всемирного кирогаза; за советские танки — самые лучшие танки в мире и прочее.

Под утро уже поехали в соседнее село — продолжить банкет в местной пивнухе, а заодно и опробовать на ходу своего обретшего второе дыхание стального друга.

— Да-а! — только и сумел сказать приятно удивленный произошедшей со вчерашеней кучей металлолома счастливой переменой Перегаров, когда на другой день к обеду поддатая веселая компания явилась из деревни в расположение бригады, чтобы отчитаться о проделанной работе.

— Да-а! — протянул он, поцокав языком от удовольствия. — Молодцы! Постарались, нечего сказать! Хоть сейчас в бой! Хвалю! Давайте вот что: по всем полкам и дивизиям объявлена готовность номер один. Начнем с минуты на минуту. Бросайте все дела, получайте боеприпасы и готовьтесь к выступлению!

Остограмив довольного общим ходом ремонтно-восстановительных работ замкома, новоиспеченные танкисты продолжили попойку.

Нервное возбуждение охватило бойцов Кулибинской бригады. Все чувствовали приближение чего-то важного и грандиозного. Прибегавшие поделиться последними новостями из соседних экипажей любители халявной выпивки сообщали доверительно о только что поступившем в войска секретном приказе, о начавшемся выдвижении бульдозеристов вплотную к линии фронта, о массовом дезертирстве и сдаче в плен украинских частей, деморализованных одной только мыслью о предстоящей смертельной схватке с пьяными красными бронированными ордами…

Ближе к полуночи приехали спиртовозы, и командиры начали раздавать экипажам недельные спиртпайки. Запустили моторы и приготовились к выступлению.

Члены экипажа БТ-7 заняли свои места согласно расписанию. Серега расположился в моторном отсеке, уперевшись ногами в педали; Калян замер в напряженном ожидании на водительском кресле, впившись руками в рычаги управления; Санек примостился возле своего пулемета, а Жирабас в обнимку с уложенным в мешок недельным запасом тушенки уселся на место заряжающего. В ожидании команды Ермаков нервно курил, высунувшись из люка башни.

В половине первого ночи в небо быстрой ломаной змейкой взвилась красная сигнальная ракета, и в ту же минуту все вокруг наполнилось ревом сотен танковых моторов.

— Ну, с Богом! — выдохнул командир, отбрасывая в сторону обсосанный бычок и закрывая за собою люк. — Серый, давай! Спирт в помощь!..

Сергей с силой крутанул педали, и многотонная стальная махина, резко дернувшись с места, покатилась, грохоча катками к выезду на шоссе, встраивась на ходу в вытянувшуюся на сотни метров бронированную колонну.

Впереди за лесом уже грохотала артиллерийская канонада и частые вспышки выстрелов длинными огненными языками облизывали верхушки выровнявшихся словно по линеечке вдоль горизонта деревьев.

Непрерывно увеличивая скорость, невидимые в темноте танки мчались по шоссе все ближе и ближе к линии огня. Гул орудийной пальбы становился все громче и громче и, наконец, слившись с ревом мощных танковых дизелей, превратился в сплошной непрерывный вой.

— Бригада, в прорыв! — услышал Чопик в наушниках пьяный, дрожащий от волнения голос Перегарова и скомандовал уплетавшему за обе щеки тушенку Жирабасу: — Заряжай!

Голос его потонул в диком реве близких орудийных залпов. Это батарея реактивных гвардейских минометов обрушила на позиции ошалевшего от неожиданности противника завершающий сокрушительный удар, расчищая дорогу идущим в лобовую атаку танковым клиньям.

***

В ночь с 24 на 25 мая части 1-й танковой армии, после массированной бомбардировки вражеских позиций агитснарядами с порнографической литературой и гашишем из пятисот орудий, прорвали вражеский фронт в районе Ирпени и при поддержке наносивших вспомогательные удары с севера и юга частей 5-й Кавказской спиртармии двумя параллельными, выстроенными в три эшелона колоннами устремились к Житомиру.

Вскоре они натолкнулись на хорошо организованную долговременную оборону: минные поля, шесть рядов надолб, колючая проволока, протянувшийся на сотни километров ров глубиной четыре и шириной шесть метров, наполненный концентрированной серной кислотой.

Шедшие впереди бульдозеры и экскаваторы принялись методично разрушать заграждения под сильным огнем прикрывавших подступы к ним многочисленных бетонных дотов, расчищая дорогу рвавшимся в бой танкистам. Стокилометровый путь от Киева до Житомира прошли за пять дней. Каждый клочок земли, каждый поселок, каждый дом, занятый врагами, приходилось брать с боем.

Националисты дрались отчаянно. Оставшись в первые же часы наступления без выдвинутой на передовые позиции противотанковой артиллерии, они бросили против рвавшихся вперед танковых клиньев спецбригаду собак-подрывников.

Наспех обученные, голодные, обколотые анаболиками, обвязанные гранатами без запалов и отсыревшими тротиловыми шашками, несчастные животные сотнями гибли под гусеницами танков, нанося бронированным машинам минимальный ущерб.

Поднятые по тревоге в воздух кукурузники-опылители поливали наступавших спиртармейцев дустом и карбофосом. Наркоманы были рады нежданно привалившей халяве.

Отходящая под мощным натиском спиртармейских частей Чернобыльская психдивизия УНА-УНСО непрерывно контратаковала, снова и снова с кувалдами и вилами наперевес бросаясь навстречу сметавшей все на своем пути танковой армаде. Перед самым Житомиром атакующие наткнулись на новый глубокий ров, наполненный в отличие от первого не кислотой, а плохим технарем и тормозухой.

Мучимые жаждой, давно оприходовавшие все свои спиртпайки, танкисты не устояли перед искушением и бросились жрать пойло прямо из канала, как козлы на водопое. Многие утонули, захлебнувшись, остальные, упившись, уснули прямо возле своих машин. Создалась опасная ситуация. Воспользовавшись заминкой, противник мог собраться с силами и атаковать спящих алкашей, захватив голыми руками и бойцов, и оставшуюся без присмотра технику.

Положение спасли вовремя вышедшие в тыл центрадистам моряки-черноморцы на бронепоезде «Спиртсомол». Неожиданно обнаружив у себя в тылу грозную силу, какую представляли из себя полторы сотни пьяных, обколотых, изголодавшихся по женской ласке морячков на трех ржавых, обшарпанных железнодорожных платформах, оборонявшие ров бойцы женского батальона «Незабранна пыхва» в панике бежали, побросав скалки, ухваты, упаковки с гигиеническими прокладками и эпиляторы.

Моряки без труда настигли бегущих и, воспользовавшись беспомощным состоянием потерпевших… Впрочем, не стоит об этом! Победителей, как говорится, не судят.

Вечером 30 мая победоносные войска Юго-Западного фронта вступили в Житомир. С развернутыми знаменами, под звуки бьющегося стекла и истерическое повизгивание экспроприируемых повсеместно буржуев прошли по улицам города доблестные моряки, прогрохотали слегка поредевшие в ожесточенных схватках с собаками-камикадзе железные танковые полки, проковыляли пьяные вдрызг лыжники генерала Дубакяна… Специально выписанные из Киева бичи и наркоманы с цветами и красными флажками в руках изображали бурное ликование освобожденных от ига безалкогольного националистического рабства горожан. Тут же разбитные местные проститутки и проворные наркодилеры наперебой предлагали освободителям полный набор своих специфических услуг, а букмекеры призывали делать ставки на тотализаторе относительно будущего успеха наступления в центральной Европе и судьбы несомненно обреченных на поражение трезвых европейских демократий при новом пьяном порядке.

Пополнив запасы тушенки и боеприпасов, залатав пробитую во многих местах броню и залив бензобаки свежайшим технарем, Чопик со своим экипажем уже собрался было отправиться в соседний ресторан отпраздновать в торжественной обстановке замечательную победу, когда появившийся неизвестно откуда гашенный в дупель Перегаров сообщил о полученной из штаба телефонограмме с приказом танковой армии совместно с пехотными частями 1-й и 5-й армий немедленно выступить из города для продолжения преследования отступающих к польской границе главных сил центрадистов.

— Я только что из штаба армии, — говорил он собравшимся для совещания командирам экипажей, — Дубакян рвет и мечет. Положение серьезное. Федераты заключили с поляками соглашение о совместной поставке на Украину танков и бронетехники для нациков.

Сейчас в районе Шепетовки разгружаются эшелоны с техникой, прибывшие через Польшу из Перфорации. По данным разведки, там формируется ударная танковая группа, которая будет поддерживать контрнаступление Резервной сально-горилочной армии на Житомир. Нашей бригаде приказано стремительным броском выйти в район сосредоточения танков противника и уничтожить их до того, как они успеют развернуться для нанесения контрудара.

Завтра утром, самое позднее к обеду, мы должны быть там. Сейчас возьмем на броню десант и вперед. Время не ждет. Соседние полки поддержат нас с флангов; мы теперь — на направлении главного удара. Все в наших руках!

Перегаров ушел догоняться добытой в штабе армии политурой, а взволнованные его сообщением танкисты бросились по машинам, спеша подготовиться к приему десантников.

Вскоре прибыл обещанный десант: полтораста черноморских моряков-дезертиров с отличившегося сегодня при штурме Житомира «Спиртсомола».

Пьяные в дым, радостно возбужденные, прикатили из привокзального ресторана на тарантасах, с гитарами и магнитофонами, с водкой и весело гогочущими девками, ворвались праздничной, веселой толпой, — высокие, широкоплечие, в затертых до дыр бушлатах, в драных тельняшках, сдвинутых набекрень бескозырках, увешанные гранатами, подсумками, кобурами, смеясь, громко перекликаясь в темноте, — поскакали с колясок, засыпав отборным матом и похабными прибаутками, принялись сгружать на землю ящики со спиртом, тушенкой и колбасами, банки с икрой и вареньем, пирожными и эклерами, пулеметы и цинки с патронами…

— Здарова, пяхота! Которые тут Черепановы? Принимай гостей! — огромный пьяный детина, без предупреждения подскочив сзади к возившемуся возле своего танка Чопику, с силой хлопнул его по плечу ладонью. — Не дрейфь, братишка! Братва на подходе. Буржуям крышка!

Он добродушно расхохотался в лицо обалдевшему от такой наглости Ермакову, спросил смерив взглядом скромный, словно игрушечный, избитый осколками БТ:

— Твоя машина?!

— Наша… — буркнул краском, неприветливо глянув в наглые, лучившиеся изнутри озорной и одновременно жесткой уверенностью глаза незнакомого матроса.

— Вещь! Уважаю! — почтительно кивнув головой, констатировал здоровяк. — Сколько человек можешь взять на борт? Вчетвером влезем? — и, не дожидаясь ответа, скомандовал в темноту, в сторону колыхавшегося пьяным женским смехом шарабана: — Лexa, Миха, Дюха. Давай сюда! Броню нашел! Меня Федей зовут!.. Шилов моя фамилия.

— Вы, что ли, десант? — осторожно поинтересовался Чопик, машинально пожимая протянутую ему здоровенную клешню и с любопытством глядя на приближающихся к танку в сопровождении проституток пьяных матросов с ящиками в руках.

— Ясное дело! — пробасил тот уверенно. — Экипаж бронепоезда КР-13 «Спиртсомол». Прибыли в распоряжение командования Ударной танковой бригады имени братьев Черепановых для выполнения особо важного революционного задания…

— А бронепоезд куда дели? — не удержался, чтобы не съязвить, хозяин танка. — Пропили?

— Обижаешь, товарищ! — веско возразил Федор, мрачнея. Улыбка разом исчезла с его смуглого от загара скуластого лица, и он сказал зло и с досадой: — Продали наш бронепоезд. С молотка пустили за долги. У нас, видишь, братишка, с декабря за уголь не плачено. Вот и выставили нас на аукцион. Центральная рада купила: сорок тыщ деньгами, остальные салом гнилым. Ну, десять процентов, понятно, наши — трудовому коллективу в фонд заработной платы. Вот, гуляем… За помин его души… Хорошо еще, до после дела уговорили повременить, а то не знаю, как и городишко этот брали бы сегодня — все бы на проволоке лежать остались, без брони-то! Ну да теперь вот с вами пока, танк — тоже броня! Спокойнее так-то, с броней! Верно, браток?!

— Верно, — согласился краскомспитр.

— Куда вот вещи сложить? — Федя кивнул на принесенные матросами ящики. — Тут у нас спирт, консервы, колбаса… Табачку тоже: «Бредомор», «Прыма» трофейная — питерская. Берите, товарищи, — как мы теперь вместя контру бить будем, то ничего для своей братвы не жалко — все обчее!..

— Серега! — Чопик окликнул высунувшегося по пояс из моторного отсека и давно уже с любопытством разглядывавшего нежданных гостей политрука. — Сложи пока у себя — потом чего-нить придумаем. — И, бросив взгляд на топтавшихся рядом разряженных, словно для увеселительной прогулки, женщин, добавил не то вопросительно, не то категорично: — А с дамами как? Они, как хошь, не влезут!

— А дамам ща такси поймаем и всех по домам — баинькать, — невозмутимо парировал черноморец и, пресекая слабые возражения своих случайных попутчиц, сказал как отрезал, повысив голос: — Никаких «нет»! Марш по домам! Живо! Тут, может, судьба революции решается, а у вас одно блядство на уме!.. Спасибо, девочки. Все нормально. Увидимся после победы. Слово моряка!..

Не дожидаясь, когда новоявленные десантники освободятся, развязавшись с принявшимися проситься и хныкать «дамами», Ермаков полез через люк к себе в башню, на ходу отдавая последние указания экипажу.

Где-то рядом раздалась негромкая команда; разбившись на мелкие группки, нагруженные оружием, выпивкой и жратвой матросы поспешно прыгали на броню загудевших разом стальных громад.

— За скобы держитесь! — пояснил Чопик, закрывая за собою люк. — Вот здесь к башне приварены. А то свалитесь еще…

— Понял! Не боись! — отозвался пристроившийся сзади на корме веселый Шилов. — Моряк качки не боится! За нас не беспокойся. А вот с шампанским поосторожней — валютой плачено!

***

Измотанные в пятидневных непрерывных боях, страдающие от нехватки спирта и боеприпасов, поредевшие на треть дивизии 1-й танковой армии, оставив только что освобожденный ими Житомир, ускоренным маршем двинулись на запад, навстречу готовившему в районе Шепетовки мощный броневой кулак Польскому экспедиционному корпусу. Шедшая в авангарде ударной группы Кулибинская бригада вырвалась далеко вперед, опередив соседей на десять часов хода. Шли и днем и ночью, напрямик — по болотам и бездорожью, шли, сметая на своем пути мелкие заслоны гайдамаков, уничтожая отступавшие в беспорядке украинские части. Шли, останавливаясь только для того, чтобы залить спиртом глаза и топливные баки машин.

Между танковыми бригадами развернулось спиртолитическое соревнование за право называться бригадой высокой культуры быта. Часть, первой достигшая западной границы, получала переходящее красное знамя, грамоту за подписью председателя ЦК СПХП товарища Губанова и восьмидесятитонную цистерну чистейшего медицинского спирта.

К утру черепановцы вышли в район Шепетовки; скрытно сосредоточившись на опушке леса в полутора километрах от станции, выставили боевое охранение и замаскировались.

Перегаров на своем командирском КВ-2 отправился на разведку, приказав всем не расслабляться и быть начеку.

Дождавшись отъезда зампоспирта, утомленные ночным переходом, танкисты, побросав свои машины, принялись брататься с морячками, радушно угощавшими их водкой и пивом с шашлыками.

Задремавший в башне танка Чопик был разбужен доносившимся снаружи дружным хохотом и звоном бутылочного стекла: выгрузив из моторного отсека ящики с вином, опухший с перепоя Шилов рассказывал что-то собравшимся в кружок танкистам, разливая шампанское по протянутым к нему со всех сторон солдатским котелкам.

— Давай к нам, братан! — махнул вылезшему на свет танкисту кто-то из сидевших с Федей матросов. — Шампурика за знакомство!..

Икая и позевывая, тот поплелся к ним с большой эмалированной кружкой в руках; получив свою порцию шампанского, присел на траву возле жадно поглощавшего любимую тушенку Жирабаса и лениво растиравшего свои опухшие от пятнадцатичасового вращения педалей ноги Сергея, прислушался к речи рассказчка.

— Ну и вот, короче, братишки! — вещал Федя, зубами откупоривая новую бутылку и отхлебывая из горла льющееся ручьем игристое вино.

— Мы им и говорим: так, мол, и так — что хотите делайте, а зубы чистить не станем, к гинекологу на осмотр не пойдем и борща без водки жрать не будем! Где это видано, чтобы борщ без водки жрать! Даже пословица есть: год не пей, два не пей, а перед борщом — выпей!

Ну, они, значит, нам: ага, говорят, бунтовать! Всех под суд и не видать вам больше водяры как своих ушей. Тут, понятное дело, братва не стерпела и ну их в зубы. Те за пистолетики. А мы их в мешки и за борт! К рыбам в гости, значит. Ну, красный флаг подняли и во Всеукраинский горилочный комитет телеграмму: так, мол, и так, команда доблестного авианесущего крейсера «Адмирал Квашнин» спешит сообщить о переходе в полном составе на сторону восставшего на борьбу с угнетателями трудового украинского народа!

Ага! Ну и началось — пьянки, гулянки, бары, рестораны, водочка, девочки… Весь флот за нами к Комитету ушел. Братва вся за революцию, за вселенский кирогаз и полное торжество спиртолитического беспредела. Через неделю весь Крым наш был. Аборигены приезжают: «Матроса, давай матчасть на водыка да сало менять!» — «Зачем тебе? Вон, — говорим, — плотиков спасательных возьмите, кофе из скоропорта там, перчаток резиновых, сапоги». — «He-а! Катер нада, пушка нада, тарпеда нада!» — «Да куда вам, так-перетак?» — «Урус плакой, хахол плакой, армян плакой — воевать будем…» — «Ах вы, мать вашу за ногу! Ишь, чего удумали: мелкобуржуазный национализм и унитарную Крымскую автономию на фоне Всемирной спиролитической революции и братства всех спивающихся?! Вот вам!» И в зубы их!..

Да. Ну, тут мы с братвой хорошо погуляли! Ни тебе командиров, ни тебе устава, пей скока хочешь. Водки хоть залейся, апельсинов турецких немерено! Лафа! А потом раз — в Раде там очухались и на нас как попрут! Приезжают к нам комитетчики: так и так, говорят, нет у республики средств для завершения строительства вашего авианосца. Решено продать его в Китай за валюту, а вырученные деньги пустить на закупку у китайцев же рисового спирта для героически сражающихся с Радой под Киевом бичей-красногвардейцев.

Ну, братва на дыбы! Что?! Нас?! Китайцам?! На иголки?! Да мы вас, уродов, самих щас на куски порежем и в переплавку пустим! Мы революцию подымали! А вы нас!.. Мы офицеров и буржуев поскидали и поголовное пьянство организовали для всей пролетарской вольности. Спирт проливали не жалея за ради пьяного счастья крымских бичей и алкоголиков. Пол-Крыма пропили, а флот в целости соблюли! Аборигены нам вон сала и водки за него сулили, а мы никогда не потерпим предательства интересов народных! Не дадим продавать, и баста! И вас, очкариков плюгавых, ежели чего — зараз к стенке. У нас с этим строго: ежели интересы народа пренебрег — на месте!..

А они: «Тут у нас на горилку денег нет, а вы со своим корытом ржавым как с писаной торбой носитесь! Не продадим сейчас — не будет бухла. Как красногвардейцы республику без ничего защищать станут?!»

Братва аж взревела. «А мы не бойцы?! — говорим — Нас уже и в расчет не берете?! Если что, не хуже, а лучше вас будем биться! Давай оружие, а горилки сами добудем! Всю жизнь на революцию положим, а пьяную народную свободу отстоим геройски от всяких происков!..»

Спорили так, спорили, а тут уже гайдамаки к Херсону подходят. Ну, мы туда на защиту! Пятьсот с лишком нас было. Приезжаем на станцию, а там красногвардейцы состав со спиртом нашли и ну пьянствовать… Кто сам помер — упился, кто в спирте утонул по неосторожности, а остальных ночью гайдамаки сонных голыми руками взяли и бульдозерами тут же под насыпью живьем зарыли. Пять тыщ всех до единого за ночь заровняли.

Увидели мы зверства всякого, нагляделись! Такое нас тут зло взяло! Гайдамаков пьяных в штыки и в море. Дальше Николаев, Долинская, Знаменка, Кировоград… И везде одно и то же: костры, виселицы, психушки, вытрезвители… Гайдамаки дюже против нашего брага алкоголика лютовали. Всех, кто за спиртолитическую идею и пьяный беспредел — сейчас под нож, и все дела. В Кременчуге, как вошли, — сразу всех алкашей на стадион согнали и всем торпеды вшили. В Кривом Роге депутатов Спиртсовета электрошоком и иглоукалыванием от белочки лечили…

Под Полтавой комсомольский спиртотряд в засаду попал — двести сорок подвод с салом и горилкою. Всем спиртовые клизмы с пургеном вставили и соки натуральные пить заставили до посинения! А в Запорожье детей-наркоманов не пожалели — шприцы отобрали подчистую, «Мумент» с коксом сами весь выдули и еще и шлюх из «досуга» запретили заказывать. Звери!

Ну, тут уж на них вся Украина поднялась! И мы тоже со всем народом. Сначала-то ничего было. А под Новый год крепко потрепали нас. Под Павлоградом зажали со всех сторон — ни туда ни сюда. Спирта нет, сала нет, из оружия одни лопаты совковые и те без черенков. Мороз, пурга, снега выше крыши намело. Помощи нет ниоткуда, и гайдамаки нас с брандспойтов спиртом поливают, чисто как из пулеметов… Трое суток дрались мы в полном алкогольном опьянении, отбивали по двадцать атак за день. Давили нас катками, травили дихлофосом, обложили рвами и колючкою. Наконец, командир наш, капитан Засравский говорит: «Будем, ребята, прорываться, нечего здесь ждать-выгадывать, пока всех напоят нас до полного бесчувствия!»

Ну, встали мы все, которые вусмерть не упились еще, и с развернутым знаменем в полный рост на пулеметы! Они нас со всех сторон чем ни попадя бьют, а мы тока ленточки закусили и вперед молчком. Скока братвы полегло там, мужики, страх! Какие все ребята золотые! Настоящие герои! Одно слово — моряки! Ножниц не было — проволоку на тридцатиградусном морозе голыми руками рвали, рвы телами своими заваливали, крошили пьяных гайдамаков направо и налево одними лопатами… Вырвались. Сто пятнадцать нас осталось. А тут новая напасть. Продали, сообщают-таки «Квашнина» нашего китайцам, за сто цистерн со спиртом отдали. Те из него не то бар ночной, не то Диснейленд устроили…

Хотели мы с братвой сперва покоцать всех этих комитетчиков! Потом подумали — нет! Решили, опосля как-нибудь! Теперь нельзя: враг наступает по всему фронту классовой борьбы; революция в опасности и нечего на руку врагам трудового народа свару устраивать. Были моряки, станем морская пехота — будем на суше драться! Проголосовали, перепили это дело. Решили бронепоезд составить. Раз нету больше у нас авианосца, пусть хоть какой-никакой сухопутный крейсер будет. Вот сообразили, обмыли и вперед. А тут и спиртармия ваша на помощь пришла — разом навалились и погнали этих упырей к едрене-фене!.. Давай, мужики, за морскую пехоту, за славный Черноморский флот!..

Душещипательный рассказ бывалого моряка был прерван появлением вернувшегося из разведки Перегарова.

Растрепанный, красный от волнения и от водки, он велел танкистам и десантникам немедленно занять свои места в танках и на броне и приготовиться к выступлению. Командиры экипажей были вызваны им для экстренного совещания.

— На станции все забито войсками, — затараторил капитан, нервно размахивая руками и бегая взад-вперед перед выстроившимися возле командирского танка пьяными краскомами, — эшелоны стоят на путях в пять-шесть рядов. Танки, САУ, БТР выгружаются с платформ и сразу походным порядком направляются по дороге на Дранопупск. У бабки на базаре семечки брал, она говорит: торопятся они очень; с востока, мол, красные идут, так спешат со станции уйти в поля да развернуться в боевой порядок, чтобы ударить во фланг нашей 1-й танковой дивизии.

Медлить нельзя! Ждать подхода главных сил некогда. Нужно атаковать этих гадов, пока они на станции, пока на платформах. Потом развернутся — и нам хана, и остальным тоже. Их там сотни три, стоят кучей без всякого порядка. Как вдарим с ходу, жути наведем, опрокинем, погоним, раздавим, к чертям собачьим! По пять штук на нос — ерунда! Пойдем через овраг с южной стороны — там не ждут. Полтора километра за две минуты проскочим. И в лоб! Очухаться не успеют, всем аллее капут сделаем…

Он остановился на минуту перевести дух и, отхлебнув порцию допинга из початого флакона с одеколоном, сказал спокойно и решительно:

— Все, братцы, по машинам! Сам погибай, а товарища выручай! Главное — в бой ввязаться, а там и наши, глядишь, подоспеют! Вперед!..

Толкаясь и переругиваясь, танкисты наперегонки кинулись к своим машинам.

— Калян, заводи! — бросил Чопик блевавшему возле машины механику, на ходу надевая шлем и карабкаясь на броню. Побросав пустые бутылки, морячки уже тащили к танку неспособного самостоятельно передвигаться Серегу с чудовищно распухшими от перекачки ногами.

— Чопа! Не могу! — простонал, скривившись от боли, запихиваемый в моторный отсек политрук. По изможденному лицу его ручьями бежали пьяные слезы.

— Надо, Серый, надо! — кратко парировал командир. — Жирик поможет! Если что…

Повсюду, грозно ощетинившись ломами, кувалдами, отбойными молотками и пулеметами, десантники занимали свои места на броне.

— Товарищи! — раздался чей-то зычный голос.

— Здесь! — откликнулось разом несколько хриплых голосов.

— Отдавай концы!..

— Ребята — мотор! — крикнул, свесившись головой в люк к Ермакову, Федор. — Жми на всю железку, так-растак, вашу в бога душу мать!..

По сигналу красной ракеты в едких парах сивушного выхлопа, лязгнув траками, танки рванули с места…

Выскочив из-за леса, понеслись по отделявшему их от крайних домов станционного поселка полю, на ходу стреляя из всех орудий; в одно мгновение перемахнули широченный, заросший диким шиповником овраг и шквалом огня накрыли выдвигавшуюся со станции вражескую колонну. Ворвались в самую гущу неприятелей, круша все на своем пути…

Застигнутые врасплох враги бросились врассыпную, прочь от горящих на путях платформ с техникой, вагонов со снарядами, цистерн с солярой и спиртом. Некоторые, не сообразив, что к чему, пытались еще сопротивляться. Приникший к смотровой щели Чопик успел заметить, как шедший справа от него командирский перегаровский КВ легко, будто походя, раздавил бившую по нему в упор вражескую четырехорудийную батарею со всей прислугой, на полном ходу врезался в стоявший на путях состав, протаранив подряд несколько вагонов со снарядами, и пошел без остановки крушить расставленные на платформах танки федератов.

— Молодец, зампоспирт! — в экстазе заорал Ермаков в шлемофон. — Дави их, Калян, чтоб чертям тошно стало!..

Навалившись на рычаги всей тяжестью своего мускулистого пролетарского тела, водитель бросил разогнавшуюся до почти космических скоростей машину на сгрудившиеся у обочины спиртовозы, подмял их под колеса, разнося в щепы.

— Так их, так! — орал Чопик, приходя в неистовство. — Видишь, из хаты пулемет бьет — дави гада! Как собаку, дави!..

Втопив педаль газа до упора в пол, Калян врезался в импровизированный вражеский дот. Проскочил его насквозь, пробив стены и, проутюжив притаившийся за домом на огороде минометный расчет, не снижая скорости, понесся дальше.

— Давай, давай! — орал Чопик вне себя от восторга, глядя на разбегающихся в ужасе от летящего на них стального чудовища федератов и гайдамаков. — Саня, причеши их, причеши как следует!..

Но Санек уже и сам, без всякой команды строчил из своего ржавого дегтяря, без разбора поливая свинцом направо и налево все, что движется.

Тут же соскочившие на землю десантники, забросав гранатами бегущую в ужасе «пяхоту», с неистовством громили кувалдами и ломами уцелевшие еще в этом огненном аду танки; разрывали гусеницы, отгрызали антенны, расплющивали стволы и заклинивали орудийные башни… А грозная бульдозерно-танковая лавина неумолимо ползла вперед.

Сплющив еще несколько забитых доверху тухлым хохляцким салом вагонов, доблестный БТ подлетел к центральному входу в здание вокзала. Впереди, завалившись набок всей своей многотонной тяжестью, дымил неживой чадной копотью знакомый перегаровский танк. Танкисты в спешке вытаскивали из горящей перевернутой взрывом мощного фугаса машины раненого, без сознания, перемазанного кровью и мазутом зампоспирта с пробитой осколком плоской фляжкой в руке!

— Командир! — крикнул снизу мехвод охрипшим голосом. — Тормознем, поможем?

Ермаков не успел ответить: впереди, вдоль горящего на путях состава, несся ему навстречу, сметая все на своем пути, выскочивший откуда-то из-за красневшего вдалеке старого полуразрушенного здания железнодорожного депо вражеский танк.

— Коля, жми! — скомандовал он решительно. — Жирик, снаряд!

Дрожащими руками Жирабас подал снаряд. Быстрым заученным движением командир дослал его в казенник и, сверив прицел, дернул за шнур. Мощный взрыв потряс всю машину сверху донизу, на мгновение оглушив и ослепив вставший на уши в буквальном смысле слова экипаж.

— Что за черт?! — удивился первым пришедший в себя командир, потирая вскочившую на лбу от удара о броню шишку и тщетно пытаясь открыть заклиненный взрывом затвор. — Что такое?..

— Чопа! Пушку разорвало! — испуганно взвизгнул очухавшийся Санек.

— Как разорвало? — не понял Чопик. — Куда?

— Розочкой, розочкой!.. — пояснил ординарец и затараторил, хлюпая разбитым в кровь носом: — Что делать, Чопа? Что делать? Писец всему!..

— Заткнись на хрен! — оборвал Ермаков его жалкие всхлипывания. — Ща посмотрим!..

Но посмотреть он уже ничего не успел. Воспользовавшиеся заминкой вражеские танкисты на ходу выстрелили по мчавшейся им навстречу изуродованной взрывом машине.

Заметив вырвавшийся из жерла нацеленной на него танковой пушки длинный язык пламени, Чопик машинально пригнул голову и зажмурился. В то же мгновение тяжелый снаряд с жутким грохотом ударил в погон башни и, оторвав ее, с огромной силой отбросил далеко назад.

— Калян, вперед! Жми! Дави его, урода! — заорал что было мочи ослепший и оглохший, не на шутку испуганный краском. Голова у него шла кругом, в ушах звенело, из носа тонкими струйками текла кровь. Плохо соображая, что делает, он приник к рации и схватил микрофон.

— Внимание, внимание! — понеслись в эфир взволнованные, полные решимости слова. — Всем, кто меня слышит. Говорит командир БТ-7 «Стремительный»! Мы подбиты, машина горит, впереди танк противника. Иду на таран! Прощайте, товарищи! Это конец! Да здравствует всемирный кирогаз! Да здравствует пьяное братство всех спивающихся!.. Пользуясь случаем, хочу передать привет…

Вражеский танк был уже в нескольких десятках метров от изуродованного до неузнаваемости «Стремительного». Уже можно было разглядеть широкие белые полосы у него на броне, медного, горящего на солнце огнем двуглавого стервятника на передней бронеплите, бледное, испуганное лицо вражеского механика-водителя, трясущимися руками сжимающего рычаги управления…

— Давай жми! — упавшим голосом не сказал, а почти прошептал Чопик и тихонько зажмурился во второй раз.

Новый, еще более мощный удар потряс израненную машину, подбросил ее куда-то вверх, мотнул в сторону. Раздался дикий скрежет рвущегося металла, чей-то истерический, отчаянный вопль и отборные матерные ругательства, мотор чихнул несколько раз и заглох. Падая на землю, Ермаков открыл глаза: разбитый, обезглавленный взрывом БТ неподвижно застыл, съехав набок с раздавленного им, превратившегося в груду покореженного железа еще минуту назад такого грозного Т-90.

Из уцелевшего корпуса «Стремительного» поспешно выбирались очумелые, с шальными глазами Санек и Жирабас. Калян вытаскивал из моторного отсека заваленного ящиками с водкой и консервами Сергея.

Сзади, беспорядочно паля по сторонам из всех стволов, уже бежали к ним на выручку пьяные, орущие что-то громогласное морячки. А от горящего здания депо, стреляя на ходу и чадя густым солярным дымом, медленно ползли уцелевшие на загнанных в дальние тупики составах вражеские стальные чудовища.

Чьи-то сильные руки осторожно подняли командира с земли, поставили на ноги. Оглянувшись, он увидел перед собой радостно-возбужденное измазанное сажей лицо Федора Шилова:

— Ну че, жив курилка?! — Тяжелая жилистая рука матроса с силой опустилась на плечо контуженного, с трудом удержавшегося от падения краскомспирта, заставив его пошатнуться. — Ну, ты, блин, даешь! Это ж полный беспредел! Полное торжество духа над мертвой материей! Этак скоро мы и без героев, и без танков останемся! Давай, браток, последнее усилие! Наша 2-я бригада на подходе. Сейчас у бабки на базаре самогон брали, сказала. Нам бы полчасика продержаться, а там и помощь поспеет!

— Эти последние! — кивнул Чопик в сторону приближающихся чужих танков. Он вынул из-за пазухи спрятанную на груди свою бескозырку, надел ее набекрень, бережно расправив ленточки по сторонам. — Ну, блин, держитесь сволочи! Всех уроем!..

Федор удивленно посмотрел на преобразившегося разом танкиста. Испытующе глянул прямо в самую глубину заблестевших злым, холодным блеском глаз:

— Ты, братишка, на каком флоте служил?..

— На Северном, в Североморске, торпедоносец «Желтый пятнарик», командир торпедного аппарата. — пояснил Ермаков, поднимая с земли обломок кирпича. — Саня, Калян, Жирик! Сюда!

Расторопные товарищи, вооружившись обрезками труб и кирпичами, поспешили явиться на зов командира, ведя под руки совсем обессилевшего от непрерывного вращения педалей Серегу.

— Давай, ребята, поднажмем! Помощь идет! — махнул призывно зажатой в руке гранатой Шилов. И, выстраивая в цепь своих морячков вперемежку с экипажами подбитых танков, крикнул нарочито весело, так, чтобы все могли расслышать его команду: — Вперед, братишки! Полундра! Свистать всех наверх! Покажем контрам, почем у нас сало в шоколаде!..

Под грохот рвущихся снарядов и цистерн с бензином, под свист осколков и жалобные стоны умирающих, под неровный рокот моторов немногих уцелевших в схватке бронированных допотопных монстров воодушевленные пламенным призывом спиртармейцы, поигрывая топорами и кувалдами, бегом устремились в последнюю атаку.

В черном от копоти небе низко над головами атакующих заходили на цели груженные бомбами дырявые краснозвездные аэростаты, где-то за спиной слышался приближающийся рев дизелей спешащей на подмогу Бульдозер-команды резерва СРКО, испуганные дружным натиском пьяные в стельку гайдамаки, побросав технику и оружие, бежали с распростертыми объятиями целовать своих немилосердных победителей…

«Дожали, дожали!.. — радостной мыслью промелькнуло в контуженной Чопиковой голове. — Победа!..» Сильнейшая усталость разом навалилась на него немилосердной свинцовой тяжестью: в висках застучало, кровь из раны на голове залила вылезшие на лоб глаза, тошнота, поднявшись из переполненного брагой и шампанским желудка, подступила к горлу… В одну минуту силы оставили Чопика, земля ушла у него из-под ног, и он упал навзничь, обливаясь кровью и горькой блевотиной.

***

Всю ночь на станции полыхал пожар. Далеко окрест видно было разлившееся на полнеба багровое зарево. Горели цистерны со спиртом, склады, забитые салом и горилкой. Всю ночь на многие километры вокруг разносились звуки мощной канонады: в горящих вагонах взрывались тысячи, десятки тысяч снарядов. Всю ночь ревели на станции моторы тяжелых дизельных тракторов, спешивших сровнять с землей жуткие следы дневного побоища.

Собрав раненых, похоронив убитых и похмелив пьяных (а пьяны были практически все), спиртармейцы занялись подсчетом уничтоженной вражеской техники. Вместо заявленных Перегаровым трех сотен насчитали пятьсот двадцать семь машин: САУ, танков, БТРов и БМП, большинство из которых не подлежали восстановлению. Победителям достались богатые трофеи: полторы сотни цистерн со спиртом и солярой, двести с лишним вагонов с боеприпасами, салом и памперсами для взрослых, десять миллионов китайских просроченных презервативов и пятьсот тысяч экземпляров брошюры «Самоучитель мастурбации» профессора Драчова, изданной Госкомитетом по планированию семьи и брака.

Одновременно пришло сообщение о произошедшем под Ровно танковом сражении, в котором 1-я танковая спиртдивизия наголову разгромила Голубой добровольческий корпус Всеукраинского общества содействия развитию педерастии и скотоложества, уничтожив свыше двухсот пятидесяти присланных Перфорацией бронированных машин. Коалиционная танковая армия перестала существовать. Но и Южный фронт понес тяжелые потери: в строю осталось всего около ста единиц тяжелой техники, главным образом тракторов ДТ-80, Кировцев и экскаваторов.

Сильно поредела и героическая Кулибинская бригада: из начинавших неделю назад под Киевом наступление семидесяти девяти машин после исторического Шепетовского сражения уцелело только восемь, но и они требовали серьезного ремонта. Больше всех пострадал танк, которым командовал Ермаков: ходовая часть его уцелела во время тарана, но оторванная взрывом башня и разорванное в клочья орудие не подлежали восстановлению.

— Скажите мне, вашу мать! — нервно кусая губы, спрашивал пришедший немного в себя командир возившихся возле обезглавленного танка товарищей. — Скажите мне, морды вы протокольные, кто из вас эту дрянь в ствол засунул, что теперь в металлолом сдавать нечего?! Какой урод додумался? Я вас спрашиваю…

Он был зол. По его бледному, изможденному лицу то и дело пробегала нервная судорога. На голове белела намотанная вместо бинта портянка с проступившими во многих местах ярко-красными пятнами. Привязанная к дощечке перебитая в предплечье рука плетнем повисла на перевязи.

— Жирик, признавайся — ты в ствол тушенку заныкал?! Зараза такая!

— грозно сверкая глазами, подступил к дрожащему от страха, с бегающими по сторонам маленькими глазками сироте… — Что молчишь, ты или не ты?

Жирабас молчал, содрогаясь от бившей его мелкой противной дрожи.

— Да брось давай, Чопа! — принялся успокаивать раздосадованного командира возившийся с ключами под машиной Калян. — Может, снаряд бракованный был или чего?! Мы стрельнули, он в стволе и рванул!..

— Ага! — зло усмехнулся Чопик, делая глоток из наполненной трофейным спиртом кружки. — Болванка чугунная, литая, без заряда! Щаз!

— Я знаю! — подал голос сидевший на броне с поллитрой в руках над своим покореженным, не подлежащем исправлению дегтярем Санек.

— Снаряд вражеский к нам в ствол залетел и там рванул. Всех делов!..

— Ты сам-то понял, что сказал?! — зло рявкнул Ермаков и сплюнул в сердцах себе под ноги! — Говорю вам, это Жирик, зараза, делов наделал! И ствол весь, и замок изнутри тушенкой измазаны! Кто ее туда запихал? Ясное дело — Жирик! Больше некому.

— Давай колись, гад такой! — снова набросился он на сжавшегося в комок, съежившегося в ужасе Жирабаса. — Твоя работа?

— Чопа, я не спецально! Чопа, я так просто, забыл! — пропищал Жирабас, жалостно всхлипнув. — Думал, перепрячу потом, и забыл.

— Забыл? — взревел краском. — Забыл, говоришь? А на хрена ж, ты мне объясни, ты ее туда пихал? Дурья твоя башка! Что, отбирал ее у тебя кто? Или заныкать хотел? Да? От друзей? От товарищей?

— Да я это, у морячков из ящика взял, — заревел в голос не на шутку испугавшийся Жирабас, — куда им, думаю, стока много! Ну и взял. А перепрятать не успел — Перегаров прибежал, всех на ноги поднял, все побежали, поехали; я и забыл…

— Забыл? — перебил его Чопик. — Сколько запихал-то, мать твою за ногу? Две, три? Сколько?

— Шесть… — утирая лившиеся ручьями по грязному блестящему от жира лицу слезы, прошептал толстяк.

— Шесть чего? Банок? — недоуменно переспросил командир. — Ты что, совсем рехнулся? У своих воровать? Гад! Да я тебя за это вот здесь сейчас своими руками задавлю, крысу!

Отставив в сторону кружку, он схватил рыдавшего бедолагу здоровой рукой за шкирку и встряхнул как следует, приподняв с земли.

— Убью, гада!

— Оставь его! — поднялся со своего места в моторном отсеке Сергей. — Он не специально! Жрать хотел, вот и упер. А не вынул, потому что забыл. Он ведь правду сказал.

— Что? Оставить? — не унимался Чопик, продолжая трясти бессильно повисшего у него в руке Жирабаса. — Да ведь это же крыса натуральная! Знаешь, что у нас на флоте с крысами делали?

— Знаем! — подошел к нему, спрыгнув с брони, Санек. — На зоне крыс тоже не жалуют. Тока это не тот случай! Он не виноват. Это болезнь такая, понимаешь? Когда все время жрать хочется. И страх голода. Понимаешь?

— Понимаю! — ответил батька, зло сверкая глазами. — Что у братвы воровать нельзя — понимаю! Ведь говорят: сам подыхай, а товарища похмеляй! Это про спирт. Про святое! А тут из-за какой-то тушенки! Убью!

— Чопа, оставь! — настойчиво повторил ординарец, с силой сжимая держащую Жирабаса Чопикову руку. — Он не виноват! Ты по подвалам не ночевал? По помойкам с семи лет не рылся? С голоду не пух? На вокзале целыми днями не просиживал с протянутой рукой? Нет?

— Не знаю! — ответил Ермаков, пытаясь высвободить свою руку из цепких Саниных объятий. — По помойкам не лазал! А с голоду подыхал и от водяры в подвалах пухнул, в говне, как собака! Но у братвы не воровал никогда и подличать не подличал отродясь!

— Правда что, Чоп! Остынь! — подошедший сбоку Калян положил товарищу на плечо свою мозолистую, измазанную тавотом и солярой ладонь. — Он с нами не первый день. Если бы я его не знал и под Бородянском вместе с ним одно дерьмо не жрал, я бы слова за него не сказал! Но он же свой парень. Он боец! Да, он украл! Но его можно понять. Пусть будет ему наука на будущее, а бить никого не нужно! Ни к чему!.. Сам поймет, исправится!..

Чопик в недоумении взглянул в необычно серьезное лицо Каляна, обвел взглядом Серого и Санька. Поняв все, отпустил плюхнувшегося на холодную землю содрогавшегося от рыданий сироту, сказал смущенно, отходя в сторону:

— Исправится… А кто теперь мне машину исправит? Кто, я спрашиваю, машину починит? Все ведь испортил, дурак! Ведь какую вещь загубил…

— Ладно, починим, — заверил водила, — лучше прежнего сделаем. Как новая бегать будет.

Ничего не ответив, краском повернулся к нему спиной. Махнул рукой, присев на валявшийся рядом снарядный ящик, поднял кружку со спиртом.

— Что за шум, а драки нет?! — услышал над ухом веселый басок Шилова. — Как ты, братишка? Ничего? Оклемался, гляжу. Это хорошо!

— Да я-то что? Нормально, — Чопик неопределенно пожал плечами, — ерунда. Перегарова жалко! Глупо так погиб…

— Да, жалко. Хороший был мужик, — согласно кивнул Шилов, доставая из кармана брюк пачку «Бредомора» и неспешно закуривая.

— Погиб геройски, в беззаветной борьбе за счастье трудового наркозависимого пролетариата, ради торжества Всемирной спиртолитической революции.

— Похоронили?

— Похоронили. Весь черный лежал, смотреть жалко. Сгорел, можно сказать, на работе человек! Аж все нутро ему эта дрянь выела. Эх, сколько нашего брата от левака проклятого дохнет! Страх! Не столько от пуль да снарядов мрет, сколько сами себя травят мужики всякой всячиной.

Федор глубоко вздохнул.

— Моя бы воля, давно бы всех этих спекулянтов-подпольщиков за яйца и на кодировку! Всем вышку, чтоб простых работяг ядом своим не губили, сволочи. Ух, злой я на них, жуть! Доберусь когда-нибудь — запоют у меня!..

Посидели, помолчали немного.

— А ведь мы, слышь-ка, уходим от вас, — тихо сказал моряк, бросая под каблук ботинка докуренный хапчик. — Дальше своим ходом попрем, до самого Ла-Маншу.

— Как это? — спросил Ермаков, поднимая на морячка удивленный взгляд. — Пешком, что ли?

— Да не! — весело осклабился во весь свой зубастый рот Шилов. — Мы тут у депо электровоз целый нашли, платформы там, вагонов парочку тоже. С братвой посовещались, решили: харэ уже нам на перекладных мотаться! Пора на борт. К утру состав сцепим, броней обошьем и вперед! И название, слышь, такое хорошее придумали: «Памяти Перегарова». Круто?!. Чтобы помнили, гады, ху из ху!

— Круто! — согласился Чопик, прихлебывая спирт из своей мятой, обитой безбожно литровой кружки: — Здорово придумали! А мы теперь как же? Одни, что ли?

— Не! Почему?! С лыжниками с вашими, они ребята нормальные! Орлы!

— Орлы, орлы! — подтвердил краском, рассеянно глядя куда-то в темноту прямо перед собой слезящимися глазами. — Вишь как, не успели подружиться и уже разбежались… Жалко…

— Так ведь я, слышь, чего! — оживился разом Шилов. — Я ведь к тебе чего пришел, браток! Давай-ка ты к нам, на броник! Как ты нашенский, морячок, одним словом, морская душа, то желаем принять тебя в наше Братство морского полосатого волка. Братва не против. Мы, говорят, человека в деле видели, мы такими людьми не бросаемся! А? Давай! Чего скажешь?!.

Взяв расстроенного танкиста под локоть, матрос сбоку выжидательно взглянул на него в упор, дыхнув густым сивушным перегаром. Лицо его было серьезно, глаза смотрели колюче, испытующе.

— Спасибо, брат! — тихо проговорил Ермаков после долгой паузы.

— Куда я сейчас?! Вон машина на мне, какая-никакая, а техника. Партия мне ее доверила. Никто не заставлял — сам напросился — поздняк метаться! Братва тоже, все ребята свои, проверенные. И под Бородянском и на Днепре вместе были, под смертью ходили, друг друга из беды выручали, водяру из горла с одной бутылочки пили. Я над ними теперь командир. Хороший, плохой — это другой вопрос. Но мне они поручены, и я за них головой отвечаю. Они мне верят, и я им доверяю — не подведут! Как их бросить?! Сам подумай?

— Никак, — согласился Шилов и прильнул губами к горлышку своей плоской фляги.

— Вот, — продолжал Ермаков спокойным, рассудительным голосом, — танков мало осталось. Сегодня-завтра — еще меньше будет. И не имею я права экипаж разваливать, у бригады своей лишние колеса отбирать по своему усмотрению. Судьба мировой революции решается! И перед лицом грозной опасности, в разгар жестоких классовых боев за торжество всеобщего пьяного беспредела личные желания и амбиции — долой! Каждый делай свое дело, к какому тебя революция и партия приставили, и не выёживайся! Опосля права качать да капризничать станем, когда контру побьем и свободное спиртолитическое общество построим! Извини, брат, хочу, да долг не велит!

— Понимаю! Согласен! Правильно говоришь! Уговаривать не стану — сам вижу, что не ошибся в тебе! Наш человек! За всемирный кирогаз и пьяное счастье всего человечества! Уважаю! Убедил!

Закрыв флягу, Федор медленно поднялся с ящика, разминая затекшие ноги.

— Бывай, братишка! Дела. Может, свидимся где…

Подойдя к занятым ремонтом танкистам, пожал всем по очереди руки, сказал, весело усмехаясь:

— Пока, братишки! Не поминайте лихом, держите хвост пистолетом! Удачи…

Попрощавшись с экипажем, вернулся к Чопику, бережно, чтобы не потревожить раненую руку, обнял его за плечи:

— Давай, Чоп, покедова! Работы выше планширя. Ждем тебя в Париже!

И пацанов твоих тоже! Давай…

Чопик еще долго глядел вслед ушедшему. Потом окликнул копавшегося в моторном отсеке механика:

— Слышь, Калян! Мы к утру починимся?

— К обеду, — отвечал тот, не отрываясь от работы. — Если Серега ничего, то сразу и поедем.

— Ладно, нормально, — удовлетворенно кивнул командир, укладываясь боком на брошенный прямо на землю принесенный откуда-то большой пенопластовый лист. Укрылся бушлатом, прислонился спиной к стенке снарядного ящика, подложив под голову локоть, закрыл глаза.

Снова противная тошнота подступила к горлу; сильнее зазвенело, забухало в голове, болью отдаваясь в висках, в затылке, в темени. Мерное жужжание в голове сливалось с доносившимися откуда-то с сортплощадки звуками взрывающихся с грохотом снарядов и ракет, с резким стальным звоном тяжелой кувалды, которой мехвод бил с размаху по расшатанным, выпадающим из своих отверстий в броне заклепкам…

Он стиснул зубы и усилием воли подавил готовый вырваться изнутри наружу пьяный стон. Нужно было терпеть. Нужно было спать. Нужно было набираться сил для новых боев, для новых испытаний, нового, неведомого еще, но уже такого близкого и страшного в своей ужасной неизбежной неотвратимости дня. Дня новых страданий, новых потерь, новых героических подвигов и побед.

***

Продрав глаза, почесавшись, похмелившись ацетоном, Чопик вылезает на свет божий из грязной вонючей ямы — жалкого подобия землянки и, накинув драный бушлат на голое тело, идет умываться. Припекает яркое июльское солнышко; ленивый, легкий ветерок гонит не спеша по ярко-голубому высокому небу сбившиеся в стайки белыми кудрявыми барашками облачка; тихо стрекочут в траве разомлевшие от жары кузнечики… Красота!..

Освежившись из наполненной тухлой плесневелой водой ржавой бочки из-под соляры, он вяло улыбается окружающей его безмятежности. Кажется, нет ни войны, ни убийства, ни пьяного пролетарского беспредела, ни притаившихся там, через поле, за невидимой пограничной полосой поляков… Кажется, просто приехал на природу. На шашлычок. Пива попить, мяска пожрать, у костра посидеть, в речке поплескаться с глупо хохочущими, волнующими воображение полуголыми девчонками…

Но взгляд его падает на густо колосящуюся под распахнутыми полами бушлата широкую загорелую грудь, и невеселые мысли приходят на ум, разом пропадает очарование безмятежного июльского утра.

На левой стороне груди, под сердцем, рядом со значками БГПО («Будь готов к пьянке и опохмелке!») и Общества воинствующих алкоголиков, рядом с наградами, полученными за бои под Бородянском и Тамбовом, красуются три новые свежевыколотые медали: «За взятие ЧАЭС», «За взятие Житомира», «За Шепетовку».

Партия и правительство высоко оценили подвиг героев-танкистов, в жестокой схватке разгромивших матерого врага и вырвавших из его хищных, когтистых лап стратегическую наступательную инициативу. Чопик понимает всю важность проделанной им и его товарищами титанической работы — гордится своим участием в исторических, судьбоносных для страны событиях. Но тревожное чувство неопределенности не покидает его.

За одну ночь отремонтировав свой изуродованный БТ, они без промедления выступили из догоравшей Шепетовки догонять стремительно откатывавшихся к польской границе нациков. Наспех сколоченная из фанерных листов орудийная башня и ржавая водопроводная труба вместо разорванной в клочья пушки придали «Стремительному» еще более экзотический вид, но никак не отразились на его боеспособности. Деморализованные вконец гайдамаки в панике разбегались, едва завидев приближающиеся танковые полчища. Серьезных боестолкновений с ними не было до самой границы, и через три дня вся Украина, за исключением Херсонской губернии, где все еще хозяйничали банды атамана Драмбалюка, была очищена от сил контрреволюции. Спиртармейцы ликовали. Уже мечтали о Польше, бредили Парижем и Берлином; о революции в Англии и Америке говорили как о деле ближайших недель и спешно учили английский язык. На радостях пили целую неделю. Когда закончился казенный и трофейный спирт, перешли на ацетон, тормозуху и стеклоочиститель. Покончив и с ними, толкнули по дешевке местным фермерам-хохлам оставшиеся на ходу бульдозеры и экскаваторы. Купив на вырученные гривны первача, гуляли еще неделю. Похмелялись слитым с бензобаков технарем. Когда пришли в себя, то обнаружили, что с большинства машин местные бичи сняли колеса, превратив их в груды бесполезного металлолома, а некоторые многотонные монстры вообще испарились таинственным образом вместе с экипажами и боезапасом.

Со «Стремительного» кто-то скрутил магнето, и его пришлось сдать в металлолом, благо после Шепетовки он уже не числился на балансе бригады как подлежащий утилизации. На другой день генерал Дубакян подписал приказ о расформировании ударной армии и о передаче оставшейся бронетехники отдельным частям и соединениям Юго-Восточного фронта. Безлошадные танкисты-добровольцы вернулись в свои подразделения. Назначенный командиром взвода Ермаков вернулся в родную лыжную бригаду в сопровождении верных соратников. Измотанная в непрерывных боях, потерявшая три четверти личного состава в неравной борьбе с паленым трофейным технарем и самопальной украинской горилкой бригада беззаботно пьянствовала, пребывая в состоянии глубочайшей похмельной депрессии. Друзей встретили здесь с распростертыми объятиями, и они сразу же погрузились в привычную им атмосферу безудержного алкоголизма и дружеского веселия.

День проходил за днем в пьяном угаре, а приказа о наступлении не поступало. Спиртармейцы начинали волноваться. Люди рвались в бой, а СРКО объявлял о переходе к стратегической обороне. В войсках еще не прошел боевой задор первых дней наступления, а у армии уже не было ни сил, ни средств для продолжения операции. В резерве не осталось ни одного завалящего бича или наркомана, ни одной единицы бронетехники, ни одного стерильного шприца для инъекций, ни одной лишней цистерны со спиртом. Фронт задыхался без курева и водки, без патронов и героина. Масштабы операции явно не соответствовали скромным возможностям службы снабжения. Вспыхнувшая в войсках эпидемия диареи и простатита на фоне всеобщего разжижения мозгов только усугубляла ситуацию. К тому же в самый разгар боев на Житомирском направлении федераты предприняли неожиданное наступление на Северном фронте и, нанеся ряд поражений 13-й спиртармии, заняли Бородянск, создав угрозу Туле и Козельску.

На востоке китайцы вторглись в Забайкалье, а Красноярские областники заняли Новосимбирск, практически перерезав республику пополам. В довершение всего вышедший из Севастополя Черноморский флот в составе одного рыболовецкого сейнера, двух сторожевых катеров, двадцати пяти барж и полутора тысяч резиновых плотиков был полностью уничтожен поджидавшими его у Босфора румынскими и турецкими дельфинами-диверсантами. А в Польшу спешно перебрасывались войска 4-го Американского экпедиционного корпуса и несколько дивизий немецкого бундесвера.

В сложившейся ситуации СРКО и Спиртвоенсовет приняли решение о приостановке наступления на Украине. Контрнаступления объединенных миротворческих сил НАТО ожидали со дня на день — Совет Безопасности ООН уже направил руководству Советской Спиртолитической Республики ультиматум с требованием в кратчайшие сроки разоружить украинскую группу красных войск и вывести ее с территории Украины. Срок ультиматума истекает сегодня в полдень, и никто не знает, как будут дальше развиваться события…

А в переполненных госпиталях люди сходят с ума без спирта и ширева…

Мучимый мрачными предчувствиями, страдая от жестокого сушняка, Чопик отправился искать давно проснувшихся товарищей. Догнавшись в спиртсанбате последним оставшимся в наличии у фельдшера флаконом спиртовой настойки пиона, явился в расположение вверенного ему взвода лыжников-алкоголиков. Он нашел своих бойцов в хорошем расположении духа, почти без признаков мандража после вчерашнего дикого кирогаза: на них выпитый накануне уксус с ацетоном подействовали не так пагубно, как на ослабленный недавней контузией и переломом организм их героического командира.

Вся компания сидела на земле, сбившись в кружок, и слушала Серегу, читавшего по большой, растрепанной, с яркими ляповатыми картинками книге:

— У одного мужика был маленький детородный орган. И вот решил он его удлинить. Привязал к нему веревку, а другой ее конец прикрепил к конскому хвосту и ударил кнутом. Лошадь рванулась, веревка натянулась и оторвала ему член вместе с яйцами. Сказал мужик обливаясь слезами: «Горе мне! Хотел получить то, чем от природы был обделен, а лишился и того, что имел». Так неразумные желания становятся причиной больших бедствий…

— Дальше, дальше давай! — наперебой закричали бойцы, едва чтец остановился на минуту перевести дух и глотнуть для смягчения горла.

— У бабы был муж пьяница, — продолжал замполит, давясь от смеха, — и сказала она себе: «Что мне проку от него? Пьет, работать не хочет, спать со мною не спит — не мужик, а полмужика. Вылечу-ка я его, чтобы снова стал нормальным, как раньше был». И сказав так, запретила она ему пить водку, а стала поить его натуральными фруктовыми соками и кормить апельсинами. Но мужик от этого не исправился, а пуще прежнего захворал и помер с тоски. Отсюда видно, что нельзя исправить природу человека, но следует предоставить ему возможность и впредь прозябать в грязи, пьянстве и невежестве, дабы не погубить его чрезмерной неуместной заботливостью.

Взрыв хохота заглушил Серегин голос. Переждав немного, он продолжал читать дальше, тщетно стараясь сохранять серьезное выражение лица:

— Одному алкашу не хватало денег на водку. Решил он экономить и стал вместо водки покупать самогон и стеклоочиститель, но так как они были плохого качества, то его от них парализовало и он оглох и ослеп. И сказал себе несчастный, отдавая последние деньги врачам: «Поделом мне! Хотел получить малую выгоду, сэкономив копейки с риском для жизни, а потерпел большой убыток, потеряв не только деньги, но и здоровье!» Басня учит нас, что не следует экономить на здоровье…

— А по-моему, все это фигня! — авторитетно заметил Ермаков, присаживаясь к хохочущим бойцам и угощая их папиросами. — Если человек чего задумал, так должен все так и делать, как ему хочется, а не глядеть на эти глупые морали — их буржуи нарочно придумали, чтобы глупых людей в страхе держать да в повиновении. А человек — существо, наделенное собственной волей, и все, что бы он ни сделал, ему на пользу, потому что высшая нервная деятельность развивает личность интеллектуально, открывает ей глаза на истинное положение вещей и указывает, через логическое мышление, путь к свободе и правде жизни. Да и не известно еще, к какому результату придешь по глупости, — часто так бывает, что через глупость свою еще и в выигрыше останешься. Вот у нас, к примеру, в трал флоте случай был: пришел мужик с бодуна, в Норвегии, в бар, и это, выбирает, чего бы выпить. Смотрел, смотрел, чего подешевле, — денег-то мало, выбрал бутылочку небольшую со стеклоочистителем, деньги отсчитал; ну бармен ему подает, в пакетик ложит все дела. Он, короче, раз, берет эту бутылочку, открывает, тут же у прилавка из горла всю ее выпивает и падает. Ну, норги, ясное дело, перепугались, думали — помер мужик, скандал ведь! Наши, ладно, взяли его, унесли на пароход; он отлежался, назавтра встал и снова в этот же бар заходит. Бармен на него такие глаза сделал: ни хрена себе, думает, блин, мужик дает! И раз это ему на стойку два пива без базара — это-де вам за счет заведения — пейте на здоровье! Испугался, значит, чтобы он снова какой-нибудь фигни вовнутрь не употребил, с похмела. Так он в этом баре все и отпивался, целый месяц, пока на ремонте там стояли, — поили его бесплатно пивом и водкой и всякой всячиной — так сильно его через это дело уважать начали. Вот такие, блин, дела; а ты говоришь: «не экономьте на здоровье!..»

Весь взвод гоготал до слез, держась за животы, когда неожиданно с запада рявкнули разом замаскированные в лесу заграничные батареи и, со свистом разрывая воздух, прилетели с той стороны первые снаряды; ударившись в землю, подняли вверх черные причудливые столбы, обдали вонючим сладковатым запахом сгоревшего аммонала.

Раздалась команда «К бою!». Пьяные в зюзю спиртармейцы бросились по местам. Вслед за первыми снарядами прилетели новые, грохот разрывов заглушил все остальные звуки, сотни и тысячи взрывов встали в одночасье сплошной стеной, загородив от припавших к прицелам бойцов горизонт. Мерный гул моторов примешался к грохоту орудийной пальбы; с неба, словно затянутого грозовыми тучами, на головы растерянных лыжников со свистом полетели тяжелые бомбы.

Со стороны украинских окопов донесся рев дизелей, лязг гусениц, крики «Геть!» — и, едва рассеялся дым, взору недоумевавших москалей предстала грандиозная картина: впереди, по изрытому воронками, стянутому колючей проволокой, перепаханному снарядами полю вдоль горизонта, от края и до края, густой сплошной стеной, урча и фыркая солярным дымом и стреляя на ходу из всех орудий, медленно и неотвратимо надвигалась на неглубокие москальские окопчики жуткая и величественная армада стальных бронированных чудовищ. Танки шли борт к борту, усеянные изготовившимися к бою пьяными десантниками в оранжевых кепочках, выкрикивавшими что-то зло и весело и размахивавшими желто-голубыми украинскими и звездно-полосатыми американскими флажками.

— Ух, мать-перемать! Сколько же их тут! — возбужденно пробасил Сергей, в бинокль разглядывая приближающиеся огнедышащей лавиной танки с белыми пятиконечными звездами на броне. — Никак, американцы в войну вступили, теперь не отвертимся!

— Давай быстро за рацией и в штаб звони — чего там у них делается! — рявкнул на него Чопик, отбирая бинокль и жадно приникая к окулярам:

— Ни хрена себе!.. Во дела-а! Откель их столько понаехало?!.

Убежавший за рацией Колесов вернулся ни с чем.

— Нету рации, Чопа! — крикнул он, прыгая на дно окопа, рядом с комвзвода.

— Не Чопа, а товарищ взводный, — сухо одернул его Ермаков. — Почему нет? Снарядом разбило?

— Да не, пропили мы ее, на прошлой неделе еще, как в Бардаковичах стояли, все ведь тогда пропили: и рацию, и валенки, и солнцезащитные очки, и…

— Сам знаю, — признался Чопик.

Он был вне себя от ярости и собирался уже отчитать Серегу за разгильдяйство, когда выскочивший на бруствер окопа обезумевший от страха Санек перекошенным ртом заорал что было мочи, брызгая слюной и дико вращая глазами:

— Ой, братцы! Погибаем! Продали нас начальники, пропили с потрохами и бросили? Американцы идут, всех побьют, к чертовой матери! Пропадем ни за грош! Текай, ребяты, отседова, кто может!..

Мощный резкий удар в нос грубо оборвал на полуслове его истерическую тираду. Обливаясь кровью, ординарец свалился в траншею и разразился громкими рыданиями.

— Ты че орешь, падла? — зашипел ему в самое ухо командир. — Совсем сдурел?! Панику, гад, наводишь! Пристрелю как собаку!

И отвернувшись от него, грозно прикрикнул на вжавшихся под огнем в землю товарищей:

— Серый, Калян, быстро к спиртовозам! Все берите, сколько есть, и назад быстро!

Решение родилось мгновенно: спирт из подогнанных к переднему краю дежурных спиртовозов был разлит перед окопами узкой полосой вдоль всего расположения лыжной бригады и подожжен зажигательными пулями под носом у подошедшего вплотную противника.

Выросшая из земли стена огня заставила железную армаду остановиться и отступить назад, чтобы не сгореть заживо в пламени хмельного пожара.

Воспользовавшись заминкой, Чопик послал пришедшего в себя Санька к стоявшим во второй линии обороны шабашникам-ассенизаторам из Кременчуга с просьбой о помощи.

Когда, потушив пожар, американо-хохлятская орда с криками «Пер-ва-ча!» и «Ю-эс-эй!» ринулась вперед, подоспевший вовремя ассенизационный батальон встретил ее огнем изо всех своих брандспойтов и в считаные минуты завалил вражеские танки дерьмом по самые башни, так что они не могли больше сдвинуться с места ни вперед ни назад.

Вражескую пехоту, пытавшуюся разгребать эти завалы, Серега расстреливал в упор из своего ДШК, а Жирабас забрасывал огромными каменными глыбами и вырванными с корнем из земли вековыми деревьями.

Весь день с невероятным напряжением сил лыжники под руководством бесстрашного краскомспирта отбивали бесчисленные атаки врага.

Озлобленные таким упорным сопротивлением, американцы каждые полчаса подвергали позиции «проклятых русских» массированной бомбардировке с воздуха и жестокому артобстрелу, следом за которыми следовала очередная атака.

Но каждый раз лыжники встречали их ураганным огнем, заставляя с потерями откатываться назад.

Ближе к ночи прибыл запыхавшийся самокатчик из штаба армии и сообщил, что сегодня утром Америка объявила о посылке на Украину своего стотысячного миротворческого контингента по борьбе с международным алкоголизмом и поддержанию безалкогольного мира в регионе. Заканчивалась переданная командованием депеша словами: «В боестолкновения не вступать, драпать куда глаза глядят, сдаваться в плен без разговоров при первой возможности…»

— Дело дрянь, — сказал Чопик собравшимся вокруг него бойцам, когда самокатчик уехал!

— Америка вступила в войну, не видать нам Парижу как своих ушей. Прощайте парижские путаны, прощай кабаре и дармовая конина!.. Бежать сейчас нельзя: побежим — догонят и всех покрошат в мелкий винегрет. Будем держаться, пока спирт не выйдет. Завтра с утречка все узнаем в подробностях и — как получим приказ — начнем организованный отход для выравнивания линии фронта.

— Не хотим здеся помирать! — загудели взволнованно утомленные боем лыжники.

— В Киев давай, до штабу! Бросили нас тута, а сами в кусты, эх, вояки, ети их мать!..

— Тихо, братцы! — строго оборвал краском. — Нечего теперь базар разводить — утро вечера мудреней. Завтра все точно узнаем что к чему, тогда и митингуйте скока влезет, до посинения…

Недовольно ворча, бойцы разбрелись по своим местам снимать дневной стресс порцией вечернего свежего первача. Усталый комвзвода отправился на КП выяснить причину наступившего затишья и подкрепить силы стаканом-другим. Было уже далеко за полночь, когда попойка в командирском блиндаже была прервана раздавшимся откуда-то с передовой громким нервическим криком: «Газы-ы-ы!»

Выскочив наверх, друзья бросились в ту сторону, откуда доносился этот истошный вопль. Навстречу им толпами бежали пьяные в стельку лыжники.

— Что такое? Что случилось?! — спрашивал Чопик пробегавших мимо бойцов.

— Газы! — крикнул кто-то на бегу не оборачиваясь. — Хохлы газы пустили, мочи нет: в носу щиплет, в горле режет, в ушах звенит, в глазах круги, рожи у всех красные и языки синие… Мрут ребята как мухи, все тут сгинем, беги, братцы, куда глаза глядят!..

Ермаков пригяделся повнимательнее: с американской стороны ветром гнало над полем большое бело-розовое облако. Это хохлы, разведя огромные костры и вскипятив на них большие чаны с крепчайшей двухнедельной брагой, с помощью вентиляторов направили образовавшиеся едкие сивушные пары на позиции ничего не подозревавших пьяных москалей.

Он почувствовал легкое головокружение и першение в горле.

— Назад! — крикнул решительно. — Надеть марлевые повязки!

Но его не слушали: впереди, пробираясь по колено в дерьме среди сотен корчившихся на земле отравленных сивушными парами спиртармейцев, облаченные в противогазы, молча надвигались на него густые цепи американских коммандос.

«Наверное, мятных леденцов обожрались, наркоманы хреновы, — подумал взводный. — Теперь их палкой не уколотишь, гадов проклятых». А вслух крикнул громко и отчаянно:

— Братцы, возьмем в штыки эту буржуйскую сволочь! Покажем проклятым наймитам капитала, почем литр спирта! Алкаши мы, в конце концов, или где?!

Воодушевленные его страстным призывом, многие начали останавливаться и надевать лыжи, готовясь к контратаке. Но в этот самый момент слева и справа затрещали кусты, и из леса с криками «Москаляку на гиляку!» с трезубцами наперевес выскочили, разя перегаром толпы разъяренных чернобыльских гайдамаков, принявшихся избивать направо и налево растерявшихся лыжников. Те не смогли оказать им никакого сопротивления: подошедшее с поля ядовитое сивушное облако накрыло их, окутав со всех сторон, сотнями валя с ног, даже самых крепких из них.

Началась паника. Бросая лыжи, копья и палицы, бойцы кинулись врассыпную, спасаясь от наседавших отовсюду врагов.

Поняв, что все кончено, Чопик оставил свои бесполезные увещевания и вместе со всеми пустился наутек, на ходу скидывая фуфайку и неловкие ватные штаны.

***

Ближе к обеду в желудке начинаются колики и голодное утробное урчание не дает думать ни о чем, кроме еды. Чувствуя приближение мучительных желудочно-кишечных спазмов, Чопик тщетно пытается отвлечься от вызванных двухнедельной жестокой голодовкой мрачных мыслей, углубившись в разгадывание кроссворда.

Усталый взгляд лихорадочно блестящих глаз рассеянно скользит по черным измятым строчкам: «Не палка, а стоит; не гриб, а в шляпе, не кран, а течет…» — три буквы… «Из органов, а не мент; пахнет, а не цветок; не тонет, а не моряк…» — пять букв.

«Что такое? А хрен его знает!» Мысли не идут. Он откладывает газету и отворачивается к стене.

— Та що ж вона за радянська влада, коли не може ничого для нас зробити? — ворчит себе под нос старая дородная хохлячка — хозяйка дома, раздавшаяся, как матерая рыжая кошка, с огромными отвисшими блинами под кофтой вместо грудей.

— Що ж воно таке за спиртолитическое начальство — пойисти ничого не може дати? — ворчит она, хлопоча внизу с пустыми чугунками в руках.

— Яке ж це начальство? Ни хлиба, ни горилки, ни сала, одне засмучення… Та нехай ця влада здохне! Обдурили нас всих обицянками, з ума свели и бросили, щоб йим повилазило! Сами втекли, а нас кинули. Сидимо тут голи, боси и пойисти немае ничого!..

Ермаков не слушает нудного бабкиного ворчания, слезает с лежанки и выходит из хаты на двор. На дворе мертвая тишина. Не кудахчут куры, не мычат коровы, не блеют беспокойные овцы, не хрюкают самодовольные свиньи. Даже птицы не щебечут. Только ветер гуляет среди покосившихся со сгнившими дощатыми крышами сараев, шелестит пожухлой листвой сникших под испепеляющим июльским зноем кустов.

Все, что можно было съесть, — съедено бойцами еще на прошлой неделе. Во всей станице не осталось ничего мало-мальски съедобного. В пищу употреблена уже последняя кирзовая подошва, и люди в отряде пухнут с голодухи.

И угораздило же застрять в этой дыре! Если б не остановились здесь на ночлег да не запили, дорвавшись до здешних богатых запасов халявного первача, то валялись бы сейчас на крымских пляжах и пили просроченное пиво, наслаждаясь прелестями тамошних, как говорят, очень дешевых и весьма доступных малолетних проституток.

Э-эх… Тяжело вздыхая, комвзвода спускается в прорытую под плетнем траншею и пригнувшись пробирается к передовой.

На переднем крае сейчас затишье. Хохлы изредка постреливают, особенно по ночам, когда напьются, но лезть на рожон не спешат: знают, что у «краснопузых жратвы нэма», выжидают, когда те сами околеют.

Бойцы сидят в окопах мрачные, злые. Голые по пояс, черные от загара, с отросшими на заострившихся скулах бородами, кожа да кости. Смотрят на него недобро, исподлобья, провожают ненавидящими голодными взглядами.

А ведь он спас этих людей, вывел их из-под удара американо-украинцев там, на польской границе, после беспорядочного ночного бегства, собрал их вместе, дал им надежду на спасение. И вот они уже ненавидят его и готовы от отчаяния разорвать на куски и сожрать на месте со всеми потрохами.

Когда на другой день после вступления американцев в войну остатки лыжной бригады, оторвавшись наконец от преследовавших их всю ночь объединенных украинско-натовских миротворческих банд, вышли к станции Раздолбаевка, выяснилось, что штаб бригады еще накануне отбыл оттуда во главе с командующим, скрывшись в неизвестном направлении, и на полторы тысячи безоружных, смертельно напуганных алкашей нет ни одного командира, способного принять на себя командование войсками.

Чопик с друзьями, сообразив, что дело дрянь, собрал уже манатки и хотел пуститься в бега, но на общем совете бригады его, как отличившегося во вчерашней мясорубке краскома, единогласно избрали атаманом сводного лыжно-спортивного отряда, и мысль о бегстве пришлось оставить.

Наведя во вверенных ему частях некоторое подобие порядка, новоиспеченный атаман двинулся в направлении на юго-восток, стремясь выйти к Херсону до того, как мощные танковые клинья противника, обойдя их с флангов, сомкнутся где-то у Николаева, отрезав все пути за Днепр, в спасительные, надежно защищенные перекопскими укреплениями крымские степи.

Дороги были забиты оступающими спиртармейскими частями, толпами обезумевших с похмела беженцев, совспиртработников и спекулянтов-комивояжеров. Всюду царил хаос, все были объяты ужасом. Повальное пьянство, грабежи и изнасилования, пьяные драки и подпольный тотализатор стали обычным явлением.

В воздухе безраздельно господствовала американская авиация, безнаказанно забрасывавшая копошащихся на земле людей пакетами с гуманитарной помощью.

Только на четвертые сутки, после тяжелых арьергардных боев, смертельно уставшие и пьяные в стельку лыжники добрались до Кривого Рога. Узнав, что Молдавия капитулировала, Киев сдан американцам тамошними комитетчиками, что вспыхнувшее в Гамбурге еврейское спиртолитическое восстание подавлено и восставшие утоплены в море разлившегося по улицам шнапса, а японцы ускоренным маршем движутся к Новосимбирску, Чопик с оставшейся под его командой сотней самых стойких наркозависимых товарищей решил во что бы то ни стало прорываться за Днепр через уже занятый натовцами Николаев и Херсон.

На ночь остановились в попавшемся на пути украинском хуторе. До утра гуляли с тамошними хохлами-алкоголиками, пропивая остатки боеприпасов и снаряжения. Здесь их и настигли поутру гайдамаки-самостийщики и немецкие мотоциклисты — участники ралли Париж-Триполи-Кейптаун.

Окружили со всех сторон, вежливо предложили сдаться. Батька ответил отказом: «Русские пока не протрезвеют — не сдаются».

Хохлы обиделись, пошли на штурм. Их отбили, закидав пустыми чекушками. Началась блокада. Первые несколько дней бойцы храбро отражали все атаки противника, делали частые вылазки, взяли человек триста пленных и даже сбили из рогатки немецкий разведывательный дельтаплан-беспилотник.

Но вскоре в станице кончились все запасы продовольствия и спиртного; жители в спешке покинули свои дома, уводя с собой оставшуюся еще не дорезанной домашнюю живность, увозя самогон и компоненты для его приготовления. К исходу недели начался голод. Оставшись без сала и самогона, бойцы пили торморзную жидкость и ацетон, переловили в селе всех ворон и воробьев, пробовали есть мухоморы и кузнечиков…

Пленных пришлось отпустить — разделать их на котлеты вместо говядины не решились. Пробовали несколько раз вырваться из окружения, но немцы отбрасывали их назад. Со сбитого немецкого дельтаплана сняли рацию и, отремонтировав, сумели связаться со штабом фронта, разместившимся в Самаре. Генерал Ненашев обещал помочь. Помощи ждали несколько дней, но вместо хлеба и водки прилетевшие с севера «кукурузники» сбросили только несколько ящиков с порнографическими журналами, резиновыми бабами и десять тысяч дырявых бэушных презервативов.

Весь отряд отчаянно мастурбировал. Немцы через громкоговоритель предлагали каждый день с утра до вечера: «Русиш шнапсен зольдатен! Стафайтесь! Ви окружены. Сопротифление бесполезно…»

Хохлы, нажравшись браги, подбирались к переднему краю и кричали, смеясь и улюлюкая: «Гей, москали! Идить до нас! У нас грошей — хоч купайся, и сало, и горилка, и все е, як в Грецийи! Кидай гвинтивки, и до нас в полон. Будемо вас усих кашею и салом частувати! И дивок дамо, и насиння, и всього…»

Бойцы только мрачнели, слушая эти хохлятские посулы, но не поддавались. Один Жирабас не унывал: так отъелся на казенной тушенке, столько жира запас, что худей — не хочу. Даже трусы и те жиром у него пропитались, он их снял и сидит втихаря посасывает.

Наконец и Жирабас отощал. Не выдержал, озверел с голодухи. Однажды средь бела дня, выскочив из кустов, набросился на ехавшего мимо на велосипеде немецкого связиста-очкарика и, отобрав у него велосипед, откусил от колеса кусок покрышки вместе с железным ободом. Потом вытряхнул дрожащего от страха немца из новеньких кожаных ботинок, снял с него портупею и, вернувшись восвояси, — принялся варить себе похлебку.

Побросав технику и оружие, немцы в панике бежали, предоставив хохлам-союзникам самим разбираться с вконец озверевшими, дошедшими до крайней степени дикости братьями-славянами.

Сегодня у хохлов снова веселье. Из занятой ими половины села доносятся до наших передовых дозоров пьяные крики, звуки бандуры и обрывки похабных песенок. Как напьются, снова пойдут дразнить изголодавшихся краснопузых шматами сала, белыми булками с маслом и поливать наши траншеи первачом из установленного на церковной колокольне брандспойта.

Выдержат ли его бойцы это тяжелейшее испытание? Кто его знает?! Должны выдержать. В сброшенном с «кукурузников» вместе с презервативами приказе СРКО «Ни шагу вперед» ясно сказано: «…бойцов и командиров, оказавшихся в окружении, отказавшихся сражаться с врагом до последней капли спирта и сдавшихся в плен наймитам мирового спирткапитала, считать злостными дезертирами и уничтожать на месте всеми подручными средствами, как то: топорами, дрекольями, косами, вилами, бензопилами и т. д. и т. п., а их семьи подвергать аресту и лишать спиртпайка, как семьи предателей спиртолитического отечества, не оправдавших высокое звание советских алкоголиков, строителей светлого наркотического будущего…»

Чопик достает из кармана галифе мятую бумажку с текстом приказа, оторвав кусочек, скручивает козью ножку и закуривает.

— Сколько у нас еще спирта осталось? — спрашивает, снизив голос, у подошедшего из передних порядков Сереги.

— Спирта нет. Есть пятнадцать литров первача, — шепчет тот, опасливо озираясь и наклонившись к самому уху помрачневшего атамана. — Слышь, Чопа, братва тебе черную метку подбросить хочет. Может, ноги делать пора?..

— По фиг! — обрывает краском. — Выдай сегодня всем по сто грамм, а там видно будет…

Оставив растерянного политрука выполнять приказание, он отправляется в госпитальную избу — играть с изнывающими от дизентерии Каляном и Саньком в ежедневного традиционного козла.

Солнце в зените припекает все сильнее, ветерок исчезает без следа, воздух раскаляется и плывет. Кругом только голая, выжженная зноем бескрайняя степь да застывший высоко в небе стервятник высматривает добычу. Тоска…

Прошло еще два дня. Лыжники вконец отощали и обессилели, многие могли теперь передвигаться только ползком. Участились случаи неповиновения командирам. Росло недовольство прозябавшим в бездействии атаманом.

Особенно сильно возмущались лыжники-добровольцы из числа навербованных в спиртармию весной в России хохлов-шабашников.

Обходя в очередной раз позиции, батька заметил Жирабаса, привязывавшего к штыку зеленый платок. Рядом бегал разгоряченный нервно-возбужденный Сергей и, размахивая руками, уговаривал его заискивающе-певучим голосом:

— Жирабас! Товарищ Жирабас! Не поддавайтесь на провокации! Вы же сознательный боец! Вернитесь немедленно, я вам приказываю!..

— Да пошел ты, комиссарская морда! — зло буркнул сирота и, глянув тяжело исподлобья прямо в глаза дрожащему от возбуждения Сергею, повернулся, чтобы уйти.

— Жирик! — стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, Ермаков подступил к бойцу, спеша предотвратить страшное.

— Что здесь происходит? Куда ты собрался?

— Сдаваться иду! — зло процедил тот сквозь зубы и потупил глаза, в которых командир успел прочитать скрытую угрозу. — Жрать хочу — сил нет. А у меня кончилось все!..

— Ладно! — порывшись в кармане, батька подал ненасытному другу плесневелую корочку черного хлеба, найденную накануне в пересохшей выгребной яме. — Держи пока, к ужину что-нибудь найдем для тебя.

Бережно приняв драгоценный кусочек хлеба, Жирик снял со штыка платок и, прочувствованно высморкавшись, поплелся на свое место.

С большим трудом за весь день всем миром смогли собрать для Жирабаса немного съестного: кто дал сухарик размером с ноготок, кто кусочек сахару, выпачканный мазутом. Никто не пожалел последнего, понимали — без Жирабаса всем хана. Хохлы его боятся. Один вид этого русского чудо-богатыря приводит их в трепет. До сих пор их не раздавили только благодаря Жирабасу. Если он уйдет — осмелевшие гайдамаки, упившись первачом, попрут напролом и сметут их одним ударом…

— Нужно делать ноги, — сказал Чопик собравшимся после этого инцидента у него в хате Сереге, Саньку и Каляну. — На Жирабаса надежды нет. Хохлам я не верю. При первом удобном случае сдадут нас с потрохами. Всем вместе отсюда нам не уйти — немцы хоть и разбежались, но самостийщики бдят строго. А небольшими группами просочимся, нечего делать. Вот мы впятером, к примеру…

Предложенный батькой план был единодушно одобрен собравшимися.

В тот же день, ближе к вечеру, доведенные до отчаяния хохлы собрались до громады — решить, что делать дальше.

— Господи, Цариця Небесна, що ж воно таке? — шумели они возмущенно, сойдясь на сходке в разрушенном пустом элеваторе на окраине села. — Яко ж то начальство? Завив, тай подихати нам тут. Нема чого пойисти! Вид води черево пучити. Пощо радянська влада пидмоги ниякий не дае? Сидять соби у Спиртограде, грають, а нам дулю з маслом? Чого ж нам не допомагають? Чого ж пидмоги не шлють? Про себе тильки думають. Вже цилу нидилю сидимо тут як неприкаяни. Нема ни хлеба, ни сала, ни горилки! Мруть люди, як собаки. За що ж терпимо оцийи борошна? За що?..

— Товарищи хохлы! — пытался вразумить отчаявшихся Сергей. — Советская власть испытывает сейчас временные трудности, вызванные начавшимся очередным кризисом перепроизводства капиталистического хозяйства. Мы вынуждены отступать с целью выравнивания линии фронта. Скоро, однако, империалисты выдохнутся, и наши войска погонят их отсюда до самой польской границы и дальше в Германию и Францию. За нами Перфорация. За нами передовой наркозависимый пролетариат всей планеты! Советская спиртолитическая коммуния победит рано или поздно! И советская власть…

— Цилуй свою радянську владу! — оборвали его десятки взбешенных голосов. — Щоб вона здохла!

— Да что вы, товарищи?! — пытался перекричать их помполит. — Послушайте!..

— И слухати не будемо! И не говори ничого, кобиляча срака!.. Так де ж наша мама? Так де ж наш батько? Та хиба ми жити не хочемо? Бидни ми, горе нам! Никому з нас поплакати! Никому посумувати над нами!..

Ночью хохлы всей бригадой ушли к пьянствовавшим на другом конце села самостийщикам. Попытались было захватить штаб, чтобы выдать москалей-комиссаров на расправу гайдамакам, но тех уже и след простыл: узнав о произошедшем на элеваторе собрании и поняв, что ни на Жирабаса, ни на помощь из центра надежды нет, Чопик со товарищи, собрав манатки, с вечера пешком ушел на ближайшую станцию, купил билеты на скорый поезд Москва-Симферополь и отбыл в Крым на соединение с окопавшимися там остатками Экспедиционного украинского корпуса генерала Кочергина.

В вагоне-ресторане гуляли весь день с утра до вечера: украденных на станции у зазевавшихся буржуев из портмоне и чемоданов гривен и долларов хватило и на борщ со свининой, и на хлеб с маслом и салом, и на кофе со сливками, и на ананасы в шампанском…

Дым стоял коромыслом, орала музыка, звенели бокалы, плясали на столах поддатые официантки. По составу густым хмельным облаком разливался тяжелый запах сивухи. Через полчаса весь поезд уже знал, что развлекаются веселые моряки тралового флота, следующие на отдых в захваченный красными Крым.

Заботливые мамаши спешили спрятать своих детишек в купе, солидные мужчины в пиджаках и шляпах подозрительно косились на бесшабашных гуляк, беззастенчиво задирающих их хорошеньких жен, проводники приветливо улыбались денежным клиентам; начальник поезда, получивший в качестве отступного пухлую пачку американской валюты, и тот не посчитал зазорным угоститься за их столом.

Жирабас налегал на «Говядину тушковану» в 250-граммовых банках. Серега, нажравшись до блевотины самогоном и коньяком, орал похабные песни, требуя от посетителей ресторана, чтобы ему подпевали. Поддатый Калян делился с Саньком своими впечатлениями от свежей интрижки.

… — Ну легли мы с ней, все дела. Я и говорю: «Чего у тебя туго-то так? Не разработано ничего». А она мне: «Так я ж, отвечает, два года тока-тока вот щас отсидела за растрату. Где там кому разрабатывать было? Некому…» Ага. А потом-то, слышь-ка, мне и говорит: «Оставайся, дескать, у меня. Я тебя отмою, откормлю, буду тебя любить всю жизнь…» — Ха. — «А то вон как там одичал в тралфлоте, спасу нет…»

Санек не слушал хвастливых россказней поддатого товарища, торопливо набивая карманы содержимым взломанной им без лишних церемоний буфетной кассы…

Утром поезд прибыл на станцию Джанкой, и пьяных в стельку, раздетых и избитых «морячков», мучимых похмельем, попросили очистить вагон.

Озираясь по сторонам в поисках пивнухи, Серега выбрался на пустой заплеванный перрон, пересчитал по головам лежащих тут же вповалку корешей. Чопика среди них не было…

— Ребята, а Чопик-то где? — растерянно промямлил помполит, чувствуя, как внутри у него все обрывается и сердце подбитой птицей, трепеща и переворачиваясь, падает вниз. — Куда Чопа-то делся?!.

— Не знаю! — устало отвечал Калян, с трудом разлепляя опухшие от пьянки веки. — Он вчера со шмарой одной затихарился где-то, черт его знает…

Выяснив, что командир и впрямь вчера в разгар веселья уединился в своем купе с приглянувшейся ему хорошенькой проводницей и что после этого никто из друзей больше его не видел, Колесов бросился назад, на поиски пропавшего товарища. Перерыл весь поезд, вагон за вагоном, замучил расспросами всех проводниц и пассажиров, просил помочь, грозился расправой, плакал, требовал, умолял. Никто ничего не помнил, никто ничего не видел. Атаман исчез. На ходу выскочив на перрон из тронувшегося состава, Серый присел рядом с дремавшими на солнышке усталыми братками.

— Все, нету Чопа! — сокрушенно выдохнул он.

— Жалко парня, такой был корефан. Куда пропал? Хрен его знает! Что теперь делать? Куда пойдем?..

Никто не ответил ему. Только Санек простонал как в бреду: «Пивка бы!..» Да икнул тяжело обожравшийся тушенкой Жирабас.

Рассеянно скользнув взглядом по обшарпанной вокзальной стене, Колесов обратил внимание на висевший у входа в зал ожидания большой, яркий с оторванным нижним углом плакат. Ветер трепал оторванный край, задирал его кверху, мешая разглядеть картинку. Пригляделся повнимательней. С плаката веселыми глазами смотрел на него не мигая толстомордый, розовощекий, слегка поддатый детина в каске и стеганой защитной куртке с меховым воротником. В одной руке он держал початую бутылку русской водки, а указательным пальцем другой — указывал прямо Сереге в грудь. «А ты записался добровольцем?» — ярко алела намалеванная аршинными угловатыми буквами по нижней кромке плаката надпись. И ниже, уже мелким шрифтом: «Принимаются все желающие в возрасте до семидесяти пяти лет. Наличие справок из психдиспансера и спирткнижек необязательно. Обращаться: ул. Дедушки Мичурина, 13, сборный пункт 1-й отдельной Крымско-аборигенской добровольческой спиртдивизии. Все на защиту пьяного Крыма…»

Серега постоял в нерешительности, снова и снова перечитывая текст объявления. Хотелось, конечно, в Ялту, в Алушту, на пляж, к морю, но куда уж теперь в таком виде, без ничего.

Он еще помедлил немного и, приняв наконец решение, скомандовал неожиданно резким высоким, не терпящим возражений голосом: «Взвод, становись! Кругом, шагом арш!..»

V

К исходу второго дня наступления стало ясно, что без привлечения дополнительных сил Перекопа не взять. После очередной безуспешной, пятнадцатой на сегодня, атаки 1-я Чонгарская имени генерала Врунгеля ударно-штурмовая дивизия отошла на исходные, оставив на проволочных заграждениях Турецкого вала свыше пяти тысяч смертельно пьяных бойцов.

В Мосхву полетели тревожные телеграммы командующего Южным фронтом федератов генерала Минералкина: «…Окрыленные первыми успехами войска охвачены поголовным пьянством. Фронт неудержимо разлагается. Украинские части дезертируют, союзники от участия в наступлении отстранились. Без дополнительных подкреплений на успех операции рассчитывать нельзя…»

В Кремле собрались на совещание члены Правительства трезвости и реформ.

Решено было срочно направить Минералкину два полка Противоводочной обороны из резерва Генерального штаба, 5-ю отдельную агитбригаду циррозников-исправленцев и ударную роту курсантов Высших антиалкогольных курсов.

Одновременно от Пентагона через американского военного атташе в Одессе добились принципиального согласия на участие 7-го флота США в блокаде крымской группировки противника с моря и в нанесении по ней ракетно-бомбовых ударов с воздуха.

Частям Южного фронта была поставлена задача — в трехдневный срок, к 21 августа — Дню победы над разумом, овладев Перекопом и Чонгарскими укреплениями, ворваться в Крым, занять Керчь и Севастополь и ликвидировать остатки бывшего красного Юго-Западного фронта, не дав им возможности уйти на Кубань на соединение с главными силами Спиртармии.

В Мосхве рассчитывали, что против пятидесятитысячной армады Минералкина Крым сможет выставить 15–20 тысяч спиртармейцев и крымско-аборигенских конников.

На самом деле весь восьмикилометровый участок прикрывавшего полуостров Турецкого вала обороняла одна-единственная отдельная Крымская добровольческая психдивизия имени Я-Кира и Ты-Ксеркса — семьсот сорок два штыка при десяти трехдюймовых орудиях и одном почтовом штабном дирижабле, — набранная из числа пациентов местных психушек, больных тяжелыми формами шизофрении и кретинизма, сплошь олигофренов и даунов.

Правда, в их распоряжении имелось еще полторы сотни пулеметов системы «Максим» без затворов, а на Литовском полуострове со стороны Сиваша их прикрывала десятитысячная Зеленая дивизия крымских аборигенов-самокатчиков «Вечный газават», но при этом отсутствовали какие бы то ни было резервы на случай возможного прорыва противника через перешеек.

Отступившая в Крым с Украины стотысячная группировка бывшего командующего Юго-Западным фронтом генерала Кочергина к этому времени совершенно разложилась и деградировала, погрязнув в пьянстве, разврате и грабежах.

Среди спиртармейцев началась эпидемия сифилиса и дизентерии. У многих обострился аутизм.

Из-за нехватки спирта и сала расцвели буйным цветом повальный онанизм и клептомания. Черноморский флот, погибший еще в начале натовской миротворческой операции в очередной раз прекратил свое существование. Совет Рабоче-крестьянской опохмелки принял решение о переброске в Крым дополнительных сил с Тамани для предотвращения потери полуострова, которая неизбежно обнажала фланги Тмутараканьской армии, и без того изнемогавшей в боях с прорвавшимися сюда от Ростова-на-Дону превосходящими силами федератов.

Командир отдельной психдивизии, инвалид по зрению, заслуженный даун Херийской перфорации, военврач третьего ранга Стрептоцидов получил приказ начальника Генерального штаба Ненашева — любой ценой, вплоть до самопожертвования, оборонять Турецкий вал и Ишуньские позиции до подхода подкреплений, на переброску которых с Кубани в Крым через Керчь отведено было семь дней сроку.

— Какие, на хрен, семь дней, так-растак! — негодовал Стрептоцидов, расхаживая взад и вперед по своей штабной палате и нервной рукой расстегивая ворот больничного халата, накинутого на голое тело.

— Какая, на хрен, оборона! Вы понимаете, Серж, что это нереально? Я вам говорю! Не-ре-аль-но! Это безумие! Самоубийство! Люди истощены, измотаны до предела, они не выдержат без спирта и анаболиков. Это же психи! Психи — вы понимаете?! Это же все тяжело больные люди. Им нужен специальный режим, лечебные процедуры, медикаменты… А они сейчас роют окопы в полный профиль и ямы-ловушки под Ишунью. Как вы думаете, это сильно способствует их выздоровлению?

Военврач остановился перед своим рабочим столом; возмущению его не было предела. Сняв очки, он протер их подолом грязного, замызганного халата; поскреб пальцами голый живот и сделал несколько больших глотков из стоявшей на столе банки со спиртом.

— Трудотерапия, — спокойным, уверенным голосом вставил сидевший в углу на стуле Сергей, — лучшее средство от всех болезней. Особенно нервно-психических. К тому же, при всем моем к вам уважении, мы не можем делать скидок никому, даже олигофренам и даунам. Они добровольно записались в Спиртармию и теперь являются такими же бойцами революции, как и мы с вами. Приказ нужно выполнить! От этого зависит жизнь десятков тысяч людей, судьба фронта и революции! Оставим эти сантименты и займемся делом! Мы ведь не помирать собрались. Нечего тогда и плакаться. Мы будем сражаться, чтобы выжить, спасти других и спастись самим.

— Хорошо, — ответил рассеянно Стрептоцидов, отхлебывая из банки со спиртом, — вы правы, товарищ Колесов. Нужно выполнить приказ. Отправляйтесь сейчас за спиртпайком и на позиции. На вас вся надежда, на вас и на ваших батарейцев. Я прибуду позже, закончив с эвакуацией нашего психдиспансера и приватизацией принадлежащей ему недвижимости. Война, знаете ли, войной, а частная практика всегда была моей заветной мечтой.

Он замолчал, пьяно улыбаясь каким-то своим мыслям, спросил умиротворенным, успокоившимся голосом:

— Выпить не желаете? Правда, без закуски, но все-таки…

— Спасибо, не откажусь! — встав со стула, замполит протянул руку к полному до краев граненому стакану. — За победу всемирного кирогаза!

Выпив залпом, вышел на улицу.

Перейдя дорогу, остановился возле церкви, скособочившейся прямо напротив входа в психдиспансер, у троллейбусной остановки. Общественный транспорт еще работал, и Колесов решил не идти пешком в Упрспиртснаб фронта, а доехать на троллейбусе.

Громко кричали вороны, кружась над облупленными маковками церковных куполов, теплый тошнотворный ветерок лениво гонял по тротуару обрывки газет, серой аморфной массой толпились у паперти нищие…

— Подайте герою Всемирной спиртолитической, инвалиду безжалостных классовых боев, потерявшему здоровье в борьбе за всеобщее пьянство трудящихся… — хрипел в самой гуще нищенской толчеи чей-то простуженный пропитой баритон.

Сергей оглянулся. Слева от дверей, рядом с мусорной урной, на ступеньках сидел грязный, в оборванной одежде, с черным от загара лицом, со свалявшимися вшивыми волосами человек. В руках он держал костыли и кепку для подаяний.

На груди, приколотые к тому, что когда-то было ватным бушлатом, ярко блестели солдатский орден Зеленого Змия, значки «Мастер спирта» и «Десять психических атак».

Что-то тяжелое, муторное шевельнулось под сердцем. Политрук хотел отвернуться, но безногий уже заметил его, поймав на себе заинтересованный взгляд, и заторопился, зашамкал, глупо улыбаясь беззубым ртом. — Товарищ красный командир! Подайте геройски пострадавшему борцу с гидрой мировой спиртмонополии! Пожалейте инвалида войны, не дайте загнуться без допинга!..

Серый подошел к попрошайке, порывшись в карманах, сунул ему последнюю сотенную, спросил сочувственно:

— Не стыдно вам тут сидеть, товарищ? Унижаете свое революционное достоинство, просите милостыню, как не знаю кто, позорите высокое спиртармейское звание.

— А жить-то на что? — отвечал калека спокойно, пряча сотенную за пазуху. — Не с голоду ж помирать, как, по-вашему?

— Но ведь вы герой войны, орденоносец, у вас, как у инвалида, пострадавшего за народное счастье, наверняка большая пенсия. Вам должно хватать и на спирт, и на пиво, и на закуску.

— Да нету у меня никакой пенсии! — безногий небрежно махнул рукой. — Папироской не угостите, товарищ?.. Документы все в подлодке сгорели, когда нас над Киевом хохлы сбили, а без документов в собесе пенсию не назначают. Почем, говорят, мы знаем, что ты не проходимец какой, и вообще скоро, может, власть переменится, так ты, мол, сразу из героев в особо опасные преступники попадешь…

— А вы бы в военкомат сходили, в райкомспирт, в часть свою, где служили, написали, чтобы вам все бумаги выправили! — присаживаясь рядом на ступеньки, Колесов протянул собеседнику раскрытую пачку «Бредомора».

— Да ходил везде! И писал тоже, — сморщился тот, жадно затягиваясь едким вонючим дымом, — так ведь полка нашего давно нет — в прошлом годе еще все подлодки на металл порезали и китайцам продали. А в райкомспирте секретарь сказал: «Мы вас на войну не посылали, а откуда у вас ордена — это еще выяснить нужно. Может, вы их на базаре купили или украли. Не до тебя, говорят, война! Судьбы человечества решаются, а ты тут со своей пенсией!..»

— А живете-то вы где? — осторожно поинтересовался политрук. — Дом у вас есть, семья? Неужели же вам и помочь некому?

— Ак, а че? — слабо улыбнулся безногий. — Жена с детьми бросила. Нашла себе молодого, здорового, непьющего. Из квартиры выгнали за долги. Судебный пристав пришел с милицией и выставил на улицу, хоть бы хрен! На работу не берут без ноги, а воровать не могу — не приучен. Вот и сижу тут с утра до вечера. Противно, конечно, браток, аж тошнит порой, но на пиво с воблой хватает! А что делать-то больше? Нечего!

— А дальше-то как? — недоумевал собеседник вполне искренне. — Как жить-то будете?

— Как, как? Не знаю как! Сейчас-то еще все куда ни шло. И в подвале жить можно! А скоро вот вас, засранцев, отсюда федераты попрут, тогда и нам крантец! Думаешь, я один такой? Да нас тут полно таких, и у всех одна история. Ох и достанется нам! Помотаем соплей! Всех в ЛТП определят для опытов!

— Не боись, браток! — дрогнувшим от волнения голосом заверил безногого Колесов. — Мы врагу Крыма не отдадим, до вас федератов не допустим! Что сможем — все сделаем! И победа, она все равно за нами останется! Наше дело — правое. За нами — все алкоголики земного шара. С нами ленинский ЦК и Совет рабочее-крестьянской опохмелки. И Губанов, он тоже за народ! Скоро, погоди-ка, соберемся с новыми силами и погоним злодеев до самого Парижу! Вот тогда и пенсия тебе будет, и всеобщее уважение, и спирта хоть залейся, без всяких карточек! Это я тебе как летчик летчику говорю!

Он по-дружески похлопал калеку по плечу; отдал ему пачку «Бредомора», сунул в руку пару неиспользованных талонов на водку:

— Держи, товарищ! Мне на Перекопе спирта и так дадут, а тебе какое-никакое подкрепление для организма.

Инвалид бережно взял талоны, спрятал за пазуху. Сказал, понизив голос, глядя Сереге в лицо заблестевшими каким-то странным лихорадочным блеском глазами:

— Спасибо, братишка, на добром слове! Ты, я вижу, человек хороший; послушай, что тебе скажу! Ни хрена у вас не получится! Никого вы не победите! Никакого всемирного кирогаза не сделаете! Потому что Губанову со товарищи до народа дела нет. Их в Соврабкресте народ волнует — как баба онаниста. И ни черта они для народа не хотят и не сделают. Они думали на нашем горбу в рай въехать, кресла да портфели поиметь по-легкому. А как увидали теперь, какая силища со всех сторон навалилась на них, так и засуетились, забегали. Нас под танк кидают, чтобы шкуру свою спасти. Им Всемирная революция даром не нать! Вся их СПХП — полное фуфло. Они своего дерьма не стоят. Одно слово — оппортунисты!

Даже если мы победим да власть для них добудем кровью своей, то и тогда, братишка, лучше жить не станем! Потому у них только о себе душа болит, а нам они мозги пудрят своей демагогией! Так что беги отсюда, корешок, беги, пока время есть, не суйся в это дело, чтобы потом жалеть не пришлось!

Нету с нами Ильича, чтобы повел за собой к победе, — не родился еще! Это я тебе как бывший член партии говорю. Не пришло еще время! Не подросли еще наши вожди, а эти — тьфу, пшик, видимость одна. Пропадем с ними ни за грош, и себя погубим и страну. Других искать надо, слышишь, браток, других!..

Сергей в страхе отшатнулся от жарко, тяжело дышавшего ему в лицо густым перегаром инвалида.

— Что вы говорите, товарищ? Вы с ума сошли! Вы бредите! Как вы можете! — закричал он срывающимся голосом. — Отстаньте от меня. Это ужас какой-то!..

Он рванулся прочь, скатившись с крыльца, бросился к остановке.

— Слышь, браток, я тебе правду говорю! — кричал вслед безногий, размахивая костылем. — Не будет нам от них толку, одно убийство! Вот помяни мое слово!..

Не слушая его, политрук вскочил в подошедший как раз вовремя обшарпанный троллейбус, показал кондуктору свою красноармейскую книжку, отвернулся от дверей к окну.

Мрачнее ночи доехал до Спиртснаба. Выбив цистерну технаря, отправился с ней назад на Перекоп, в расположение полка.

Весь вечер пребывал он в расстроенных чувствах. Лежа на деревянных нарах в своем блиндаже, снова и снова переживал тяжелое впечатление от встречи с одноногим попрошайкой. Слова нищего не выходили у него из головы. Несмотря на всю дикость, всю чудовищность, было в них что-то, что не давало ему покоя, мучило, затрагивая какие-то потаенные струны его чувствительной ко всякому горю и убожеству, по детски ронимой души.

Санек тренькал на гитаре надоевший всем «Хлоп-стоп», Жирабас корчился в углу на горшке, пыжился и кряхтел, краснея и покрываясь потом от напряжения; Калян подшивал развалившиеся валенки, потягивая технарь. Сергей не замечал никого.

Отвернувшись к стенке, он перебирал в голове невеселые свои мысли, пробужденные к жизни сегодняшним странным разговором.

Что он там говорил о Губанове со товарищи, о креслах и портфелях?

Что имел в виду, когда сказал, что не пришло еще время и не подросли вожди? А про Ильича что нес? На кого намекал? Странно. Конечно, отчаялся человек, разуверился во всем. Да и есть ведь от чего: ни дома, ни семьи, ни работы, ни здоровья, ни пенсии. Но в чем-то он все-таки прав.

Сколько уже видел он таких несчастных обездоленных, брошенных на произвол судьбы? Сотни, тысячи, десятки тысяч…

И они никому не нужны. А другие, те, кто еще жив и здоров, у кого и дом, и работа, и все про все? Им-то чем лучше? Спирт по карточкам. Жрать нечего. Коммунальные платежи растут. Школы закрыты. Люди замерзают в холодных квартирах, сидят без газа и электричества, боятся выйти на улицу после шести вечера. А рядом в ресторанах гуляют бандиты и спиртманы, ломбарды ломятся от золота и проститутки ходят в норковых шубах. Секретари спирткомов и предчека ездят на пермашах и жрут спецпайки. Кормят людей обещаниями и ничего не делают, чтобы хоть как-то облегчить жизнь простых трудоголиков.

Говорят: «Война. Всем тяжело. Трудности временны. Жестокость оправданна».

А когда бездарно проваливают наступление на Украине, без боя сдают японцам Приморье и пилят на металлолом всю стратегическую подлодочную авиацию?! Как это оправдать? А когда героев войны выкидывают на улицу за долги по квартплате? А когда трибуналы приговаривают к расстрелу за прогул в институте, за кражу пары дырявых презервативов или за окурок, брошенный мимо урны, — как оправдать?

И ведь это не единичные случаи. Таких примеров он знает великое множество. В чем-то все-таки этот безногий прав — не все так просто и спокойно в Датском королевстве. Он и сам испытал на себе всю тяжесть несправедливого, незаслуженного и унизительного наказания.

Не его ли год назад вышибли из института за трехмесячный прогул? А ведь он всего лишь был в глубоком запое, то есть исполнял свои непосредственные потомственного алкоголика и пролетария обязанности — пил водку и блевал в унитаз с утра до вечера.

Не его ли за плевок в лицо ректору, этому контрреволюционному недобитку-трезвеннику, упекли в СИЗО, объявили контрреволюционером и вредителем, осудили и отправили на фронт?

Не его ли обвинили в умышленной порче разбитого вражеским ПВО самолета и списали в пехоту?

Год уже мотается он по стране, живет впроголодь, рискуя жизнью, дерется за лозунги, озвученные СПХП, во имя светлых спиртолитических идей. И чего он добился?

Что он видел?

Всюду голод, нищета, произвол.

Отец, бывший активист общества трезвости, расстрелян ЧК как враг народа. Он отрекся от отца. Но прав ли он?..

Мать-старуха не получает спиртпайка, как жена врага народа. А брата не принимают в спиртсомол и не берут в Спиртармию, потому что не отрекся.

В чем-то, конечно, безногий прав. Но что касается СПХП и ее генеральной линии!..

Это он зря! Контрреволюционные речи. Генеральная линия партии верна! Цели и задачи ясны и понятны! И Губанов за народ, и народ полон решимости довести начатое до конца! Нет, толк должен быть! Иначе зачем все это? Зачем все эти страдания и лишения? Конечно, есть среди наших вождей демагоги и бездари! Но карьеристы и соглашатели? Нет, этого не может, не должно быть! Он не верит в это!

Сергей гнал от себя крамольные мысли. Ему хотелось верить в непогрешимость руководства республики, в его честность и принципиальную революционную самоотверженность.

Ближе к полуночи размышления его были прерваны появлением Вована Степухина, командира штрафного батальона студентов-медиков Новосимбирского университета. Ворвавшись в блиндаж с ватагой своих поддатых подчиненных, он принялся расставлять на столе бутылки с портвейном, резать ливер, открывать банки с трофейными кошачьими консервами; растормошил задремавшего было Сергея, заставил его подняться, усадил за стол…

С Вовкой Степухиным по кличке Второгодник они познакомились неделю назад на сборном пункте полка: в распоряжение Стрептоцидова был передан штрафбат студентов-медиков из Новосимбирска, осужденных за различные преступления, начиная от пьяного избиения профессуры до дезертирства с трудового фронта, где по мобилизации многие из них копали колхозную картошку. Веселый, жизнерадостный, вечно пьяный, Степухин понравился Колесову; они подружились и каждый вечер проводили в совместных попойках.

Выставляли в складчину закуску и выпивку. Вован приводил знакомых студенток из своего санвзвода, Санек бренчал на гитаре, Калян травил похабные анекдоты, Серый с Вованом играли с девчонками в шахматы на раздевание, в двадцать одно и в буру на спиртталоны.

— Ты чего такой мрачный?! — толкнул комбат присевшего за стол замполита. — Случилось что?

— Да вот я все думаю, зачем все это убийство вокруг? Зачем все страдания? Для чего человек вообще на свете живет? — ответил Колесов тихо, выпив залпом стакан вина. — Почему живет, это понятно — потому что, раз родился, делать нечего — живи! А вот для чего — это другой вопрос… Ты, Вован, как думаешь?

— Жить надо, чтобы жить! — весело парировал Степухин, разливая по стаканам новую партию дешевого бурдомоя. — Пить, жрать, девок мацать! Чего проще-то?!

— Жить, чтобы жить… — повторил за ним Серега рассеянно. — Так это тогда чем человек от скотины отличается? Может, жить, чтобы жить хорошо? Так опять же что такое хорошая жизнь? Деньги, власть, дачи, машины, ковры, телевизоры… Так ведь это мещанство ублюдочное. Разве ж для этого человек живет? Разве жрать от пуза, все иметь и ничего не делать и есть цель существования? Человек, конечно, стремится! Ясное дело! А все равно чего-то другого хочется! Чего за деньги не купишь! Чтоб для людей стараться, для народа там и все… Или не так? Или для чего? А, Вован? Что скажешь?

— Пей давай, демагог хренов! — Вован подвинул к нему стопку, подал кусок ливера. — Вон, Нинку к тебе привел. Она девка знаешь какая! Ух! Давно с тобой познакомиться хочет. Правда, Нинок?

Он повернулся к сидевшей рядом и громко хохотавшей пьяным дурацким смехом неопределенного возраста и довольно потасканной девице с длинными осветленными волосами, с сиреневыми мешками под густо накрашенными глазами.

— Да! — ответила она, вперив в Сергея нахальный взгляд. — А то только и слышно кругом: Сергей Колесов, товарищ Сергей, Серега… А что за Серега и не знает никто. Страсть как интересно!..

— Вот, корефан, тебе и ответ! — ухмыльнулся комбат. — Истина в вине, а смысл жизни в бабах. Верно я говорю, ребята?

Все загалдели наперебой, спеша высказать собственное мнение по данному вопросу.

— Все бабы — шлюхи и твари! — зло бросил Санек, перекрывая шум множества пьяных голосов. — Им в жизни не надо ничего. У них только деньги да тряпки на уме. Я теперь обжегся больше ни одной потакать не стану! Меня на бабки больше не раскрутишь! После войны стану в свое удовольствие жить! Хватит с меня! Саня, купи то… Саня, купи это… Саня, дай денег! А где Сане денег-то взять? Родить? Да пошли они все!..

— Не, братан, ты не прав! — горячо возразил Вован. — Без женщин — никак! Хошь не хошь, а раз-два в неделю стабильно встает. Ой, я уж через это дело скока всяких проблем имел. От сифона да трипака шесть раз лечился. И с женой развелся. Надоела орать: то ей не так, это не этак! Деньги отбирает, пить не пей, гулять не гуляй! Ты, говорит, алкаш, и знать тебя больше не желаю. Да и пошла ты на фиг, думаю, а кто теперь не алкаш? Нынче все алкаши!

Он остановился; хлопнув очередной стакан портвешку, окинул собравшихся испытующим, вызывающим на откровенность взглядом:

— Так ведь, братва?

— Я не алкоголик! — подал голос успевший уже изрядно поддать Калян. — Разве я пью? Это я так. Мы ведь просто сидим, нормально, тихомирно. Разве я много пью? Литра три-четыре в день, если на спирт перевести. Не, я алкоголиком никогда не буду!

— Ой, да чё такого-то?! — поддакнул ему какой-то пьяный в стельку студент, грязный, небритый, с подбитым глазом и железными зубами во рту. — Я уж от этого дела до революции сколько лечился. И гипнозом, и кодировался, и зашивался по-всякому. Из больницы выйду, бывало, недельку не попью и снова. Меня брат повезет сдавать, я в магазин отпрошусь, одеколона вместо хлеба куплю — и в палату. Не, все это ерунда, все эти кодировки! Это все бесполезно, если тока сам не захочешь, атак…

— Да! — согласно закивал Степухин, жадно давясь ливером. — Фигня это все. Меня тоже и кодировали, и укол в вену делали — горячий который, и все без толку! Вышел, выпил сразу, так хреново стало: ломает всего. А потом раз — и отпустило. И все! Больше ничего, пьешь, уже как обычно, нормально!

— Эх, кабы не революция да не война, то сидеть бы нам всем теперь по психушкам да бошки ломать — коды свои разгадывать, — задорно загоготал Калян, откладывая в сторону починенные наконец валенки и придвигаясь поближе к столу. — А теперича красота! Гуляй не хочу, пей от пуза и контру щелкай да щелкай себе…

— А ты революцию с беспределом не путай! — зло выдал Сергей неизвестно откуда подскочившие на язык слова. — Революция — это, брат, наука! Песня души! Можно сказать, искусство, народное творчество! А война?.. Нахрен она нужна! Я жениться хочу. Чтобы у меня работа, семья, дом были; чтобы все нормально, спокойно. Мне войны даром не надо!..

— Не сознательный вы боец, товарищ Колесов! — свел все к шутке окосевший уже Вован. — Вместо того чтобы эти мещанские сопли тут разводить, когда решается судьба всемирного спиртолитического беспредела, сбегал бы лучше нам за спиртиком — догнаться надо, мочи нет…

Догнались «Прусским Севером», потом перешли на «Прусский лес». После третьего флакона Сергея накрыло, и он вышел на свежий воздух — облегчить желудок. Когда вернулся назад, в блиндаже дым стоял коромыслом. Калян затеял бороться с незнакомым студентом и, попав под тяжелые удары его кувалдообразных кулаков, зажатый в углу, громко охал после каждой зуботычины. Степухин, схватив в охапку Нинель, отплясывал с ней на пару нечто отдаленно напоминающее ламбаду, выделывая невероятные коленца и лапая хохотавшую во все двадцать два зуба подругу за разные интересные места.

Жирабас налегал на оставшийся без присмотра ливер. Санек бренчал на гитаре, пел похабные песни, успевая между самокруткой и стаканом погонять слюни с подсевшей к нему на скамеечку блядского вида поддатой студенткой.

Сергею вдруг отчетливо вспомнилась ночь в вагоне-ресторане поезда Москва-Симферополь, и его снова стошнило. Очнулся он на полу, в блевотной луже, среди грохота падающей мебели, звона бьющегося стекла, матерной брани и звуков борьбы. Избитый Калян тихо стонал, лежа в дальнем углу, и хлюпал расквашенным носом.

Упившийся до невменяемости Вован носился по комнате в поисках бритвы и кричал, что все вокруг козлы и любители пить на халяву, что все про него плохое думают и держат его за дурака; грозился вскрыть себе вены и требовал, чтобы все присутствующие последовали его примеру.

Потом, послав к чертовой матери пытавшихся успокоить его подруг, принялся пинками выгонять собравшихся на улицу, утверждая, что все здесь дышат его воздухом и что ему от этого душно.

Жалобно всхлипнула выбитая мощным пинком из Саниных рук раздолбанная семиструнка. Сочно хрустнула угловатая Степухинская челюсть. Мелькнула в воздухе «розочка», брызнула из распоротого вскользь предплечья кровь…

Грозившийся еще минуту назад вскрыть себе вены Вован сразу же протрезвел и, собрав манатки, быстро удалился на перевязку в сопровождении своих штрафников, на ходу бормоча извинения и расшаркиваясь.

Санек, прихватив свою поддатую слушательницу, бесследно исчез. Жирабас отправился в гости к студентам доедать прихваченные ими ливер и кошачьи консервы. Калян мирно посапывал возле параши; под ним медленно растекалась ароматная пьяная лужа.

Лежа в полутьме прокуренного, насквозь провонявшего перегаром и мочой блиндажа замполит часто икал, тщетно силясь побороть рвотные тошнотворные позывы.

Рядом полулежала, облокотившись на нарах, Нинка и, лаская его рукой, жарко шептала, наклонившись к самому уху:

— Ну, Сережа, милый! Давай! Ну! Ты чего?! Сереженька, миленький!..

Он чувствовал резкие прикосновения ее грубой заскорузлой руки, вдыхал запах щекотавших ему лицо давно не мытых волос, смешанный с запахом дешевого табака и тройного одеколона, слушал её жаркий требовательный шепот; понимал, что должен сделал то, чего она так добивается от него, и не мог… Или не хотел… Во всяком случае его элементарно тошнило!..

— Так ты будешь? Или не будешь? — спросила она, в раздражении отстраняясь от него. И не дожидаясь ответа, бросила зло, спрыгивая на пол босыми ногами. — Я пошла!..

Он промычал что-то нечленораздельное и притих.

Застегнувшись на все пуговицы и поправив волосы, Нинка не оглядываясь вышла вон.

Сергей громко икнул и, свесившись с лавки вниз головой, сунул в рот два спасительных пальца…

***

Еще не рассеялся в низине утренний туман, когда курсанты антиалкогольных курсов при поддержке бронетехники повели наступление на позиции стрептоцидовских олигофренов.

Мерно урча и пофыркивая солярой, осторожно выползли на поле перед притихшим в напряженном ожидании валом двенадцать тяжелых асфальтовых катков. В правильных интервалах между машинами без выстрелов, не спеша двигалась пехота.

— Здарова, корешок! — брякнул весело Вован, пристраиваясь рядом с Серегой в неглубоком окопчике. — Как оно?

— Привет! — буркнул Сергей, не отрываясь от бинокля, в который внимательно рассматривал медленно приближавшихся курсантов. — Нормально все.

— Ты на меня это, за вчерашнее не сердись! — примирительно улыбнулся комбат, доставая из-за пазухи видавшую виды мятую латунную подзорную трубу с полустертой надписью «М. И. Кутузов. 1812». — С кем чего не бывает! По пьяни-то! А?!

— Да че там! — политрук примирительно махнул рукой. — Проехали!

— Как Нинка? — поинтересовался Вован, хитро прищурившись и делая загадочное лицо. — Понравилась?

— Смотрите не подкачайте! — не ответив на вопрос, парировал краском. — Дело серьезное, не исчезайте никуда!..

— Не боись, корефан! — заверил Степухин. — Не подведем!

И, глянув в трубу, добавил, неопределенно пожав плечами:

— Пора бы!..

— Пора… — согласился Колесов, позевывая.

Первый снаряд ударил далеко впереди вражеской цепи, разбросав далеко вокруг комья поднятого взрывом высоко на воздух суглинка.

Поправив прицел, батарейцы накрыли курсантов беглым огнем.

Один за другим останавливались подбитые меткими выстрелами катки: один, второй, третий…

Вскоре все двенадцать машин горели ярким пламенем. Курсанты, оставшись без прикрытия, остановились, покатились назад, подгоняемые длинными хлесткими очередями ожившей в умелых руках Каляна выменянной вчера на спирт у местных цыган-наркодилеров зэушки.

— Молодцы, бабульки! — похвалил Сергей прекрасную работу артиллеристов, любуясь горящими по всему полю катками.

— Ща снова пойдут, — заметил Вован, флегматично почесывая вшивую макушку. — Пиши: «Раз…»

Забренчал полевой телефон. Наблюдавший за ходом боя со своего КП Стрептоцидов спросил, с трудом сдерживая волнение:

— Кто у вас там так метко стреляет? Здорово расколошматили!

— Нянечки первого неврологического отделения; командир батареи трехдюймовых орудий Марфа Ивановна Шизогонова, — бодро отрапортовал политрук.

— От лица командования выношу ей сердечную благодарность! — радостно отозвался комдив. — Так держать!

Сергей положил трубку, глянул в бинокль: на другом конце поля противник уже разворачивал цепь для новой атаки.

Впереди шли циррозники-исправленцы с плакатами «Пьянству — бой!» и «Исправленному верить!».

Следом опасливо семенили побитые всего полчаса назад курсанты.

Над ними с ревом проносились на бреющем полете американские бомбардировщики…

На головы притихших в окопах олигофренов обрушился град посылок с гуманитарной помощью. Позабыв обо всем на свете, радостно крича и улюлюкая, психи бросились делить пакеты с крупой, колбасу, конфеты, коробки с одноразовыми шприцами, презервативами и разноцветными воздушными шариками.

Воспользовавшись замешательством в рядах защитников вала, циррозники с криками «Пей скока-колу!» ринулись вперед через проволочные заграждения, стремясь как можно скорее добраться до вражеских траншей и завязать там рукопашную схватку.

Сергей с напряжением следил за тем, как стремительно сокращалось расстояние между противником и увлеченными дележом гуманитарки психами, как возились возле своих орудий престарелые санитарочки, как неспешно, хладнокровно забивал Калян новую ленту с патронами в коробчатый магазин своей зэушки.

— Ну же, ну! — шептал он, нервно кусая губы. — Огонь, огонь! Давайте, ну!..

Слева батарейцы ударили картечью по прорвавшимся за проволоку нестройным цепям циррозников; справа Калян полоснул по ним из обоих своих стволов. Покончившие с дележом гумпомощи психи, схватившись за дубье, погнали исправленцев прочь от своих окопов назад за проволоку.

Обратившись в паническое бегство, враги сотнями гибли на колючке, в предусмотрительно вырытых накануне олигофренами волчьих ямах, умирали от страха при виде оскаленных, искаженных нервным тиком, слюнявых, красноносых безумных лиц, дорвавшихся до халявы и мордобоя психопатов…

С огромными потерями противник откатился на исходные.

Через час все повторилось снова.

Весь день раздосадованные утренней неудачей федераты безуспешно штурмовали перекопские позиции.

Массированные бомбардировки с воздуха чередовались с яростными лобовыми атаками. Поредевшие курсантские роты, где ползком, где перебежками, добирались до проволочных заграждений и, не в силах продвинуться дальше и преодолеть встававшую на пути сплошную стену огня и стали, отходили назад.

К вечеру атаки прекратились. Утомленные бойней, враги занялись перегруппировкой сил. Олигофрены Стрептоцидова и студенты-штрафники, получив в виде премиальных цистерну спирта и вагон тушенки, пустились во все тяжкие.

Пьянка продолжалась всю ночь и все утро следующего дня. Несколько психов сгорели от метанола, а зампоспирт Стопкин погиб, захлебнувшись собственной блевотиной.

Около полудня после очередного артобстрела жаждавшие реванша федераты с удвоенной энергией бросились на штурм.

Впереди с развернутыми знаменами под звуки «Марша гладиаторов», печатая шаг, как на параде, двигались бойцы дивизии имени барона Врунгеля. За ними тащились нехотя циррозники и остатки уцелевших вчера курсантов. Позади ползли не спеша американские и английские танки с десантом японских Санта-Клаусов на броне.

Расстрелявшие накануне весь запас снарядов, нянечки и лаборантки не смогли сдержать железного натиска союзников и, сняв с орудий замки, поспешно ретировались в расположение Серегиной пульроты под прикрытие его спасительной ЗУ.

Приказав приготовить бутылки с зажигательной смесью и гранаты с веселящим газом, Сергей достал из кобуры свою командирскую ракетницу, осмотрел ее, зарядил красной ракетой и, отложив в сторону, дрожащими от волнения руками раскурил бычок «Бредомора».

Зазвонил телефон. Замполит поднял трубку, услышал на другом конце провода осипший от пьянки и от волнения голос Стрептоцидова:

— Товарищ Колесов! Слушайте меня внимательно. Сейчас мне доложили наблюдатели, что в Керкинитском заливе американцы высадили десант и движутся в вашем направлении, обходя вас с левого фланга. Прошу вас, остановите их любой ценой! От вас зависит судьба Крыма, судьба всего фронта! Очень вас прошу, остановите…

Внезапно связь прервалась. Напрасно Сергей прислушивался к доносившимся из трубки звукам — в динамике стоял сплошной треск. Оставив телефон, он бросился на левый фланг, туда, где в наспех отрытых неглубоких окопах залегли бойцы студенческого медштраф-бата.

— Вовчик, родненький, выручай! — закричал, тормоша за плечо приникшего к окуляру Степухина. — На тебя вся надежда, придумай что-нибудь! Ведь обойдут же, гады! Тогда всем хана!

— Спокуха, брателло! — дыхнул на него густым перегаром пьяный в зюзю комбат. — Все пучком! На вот, погляди, фигня какая!

Он протянул товарищу свою трубу.

— Видишь, идут? Американцы. Мне ща Стрептоцидов звонил, просил их встретить. Честь по чести. Хлебом-солью. Ну, мы чего. Встретим, конечно, ща подойдут поближе, тут мы их и… Оставь покурить.

Колесов отдал ему свой бычок, взяв трубу, глянул в указанном Вованом направлении: далеко на горизонте маячили угрюмые громады американских эсминцев и ракетоносцев. От берега Керкинитского залива, вдоль насыпи Перекопского вала, с тыльной его стороны вглубь полуострова прямо на позиции штрафников густыми цепями двигались свежие отборные роты американских морских пехотинцев, астронавтов-резервистов и людей-лягушек.

Они были так близко, что уже можно было легко различить звездочки на колыхавшемся перед строем американском флаге, перекошенные злобой, изуродованные гримом лица морпехов, отливавшие серебром громоздкие, неуклюжие бронескафандры астронавтов и черные, мокрые еще от воды гидрокостюмы людей-лягушек.

— Их тут тыщи три, не меньше! — сказал Сергей упавшим голосом. — Вовчик, милый, ведь не удержим?! Ведь нету же ничего!..

— Да ладно тебе! — сплюнул комбат и, надевая каску, добавил уверенно: — Нас мало, но мы с юрфака! Держись, братишка, не дрейфь! Своих смотри не проморгай, а мы уж тут…

Он поднял с края бруствера свою трехлинейку без затвора и, приладив к ней трехгранник длинного, покрытого густой бурой ржавчиной штыка, крикнул громко и задорно, перекрывая грохот разрывов долетавших с американских эсминцев тяжелых снарядов:

— Братцы! Второгодники! Мать вашу так-растак! Орлы революции! Столпы мировой науки, надежда отечественного здравоохранения! Настал решительный момент нашей беззаветной борьбы! Настал великий день торжества русской медицинской школы над человеконенавистнической лженаучной шизофренией западных агрессоров и их идиотических прихвостней! Сегодня весь фронт, вся республика с надеждой взирает на нас, вручив нам красное знамя священной борьбы за свободу наркологического беспредела, за пьяное счастье рабочих и крестьян! От нас зависит судьба Крыма! В наших руках судьба революции! Пусть ничто не остановит нас, пусть при виде нашего беззаветного порыва гнилые сердца заморских колонизаторов сожмутся от страха! Сегодня мы схватим врага за жабры, задушим его раз и навсегда! Умереть, но выстоять — вот наша задача! На победу и славу, братцы мои, зову вас! К упорству и беспощадной удали ради близкой победы! За землю, за волю, за Абрау-Дюрсо и «Альминскую долину»!.. Короче, пацаны, кто со мной, тот герой! Кто без меня — тот паршивая свинья! Вот такая вам сегодня от меня детская мотивация! Вперед!

Вскарабкавшись на бруствер окопа, с винтовкой наперевес Вован двинулся быстрым твердым шагом в сторону неприятельских цепей.

В ту же минуту в едином порыве сотни пьяных студентов, воодушевленных пламенной речью, выскочили наверх из окопов и с развернутыми знаменами и пением Гуадеамуса устремились следом за своим бесстрашным командиром.

На берегу заметили поднимавшихся в атаку штрафников.

Морские пехотинцы, приняв дозу скока-колы и закусив мятной жвачкой, под звуки банджо и саксофонов кинулись навстречу врагам, переходя с шага на бег.

С эсминцев ударили частыми залпами, и маленькие белые облачка шрапнели повисли над позициями студентов.

Но ни артобстрел, ни заходившие на берег для бомбометания на бреющем полете американские штурмовики, ни яростные крики десантников «U. S. А.» и «Fucking meat» не могли уже остановить бешеного натиска сорвавшихся в атаку медиков.

Подобно снежной лавине, подобно яростному огненному вихрю, налетели они на пускавших жвачные пузыри десантников, смяли их одним ударом и, не давая опомниться, погнали назад к воде, к качавшимся на волнах резиновым плотикам, нещадно избивая бегущих направо и налево чем ни попадя.

Весь берег покрылся телами сраженных астронавтов и морпехов, крики раненых смешались со стонами умирающих и потонули в победном громогласном реве рвавшихся вперед студенческих рот.

В несколько минут все было кончено.

Побросав знамена и фляжки с недопитой скока-колой, жалкие остатки американского десанта ретировались восвояси под прикрытием своих ракетоносцев.

Когда Сергей возвратился на КП, окрыленные успехом штрафников, воспрявшие духом олигофрены уже поднимались в контратаку, спеша на своем участке обороны закрепить достигнутый степухинцами успех.

Вооруженные топорами, вилами, ломами, лопатами, сковородами и березовым дубьем, нестройной безумной толпой обрушились на предвкушавших легкую, скорую победу врагов, разметали в дикой рубке остатки потешной дивизии и принялись молотить обезумевших от страха курсантов.

Те даже не пытались сопротивляться и, бросаясь под ноги психам с криками «Свои! Свои!», тщетно молили о пощаде.

Их хватали за грудки, били жестоким смертным боем, рвали в клочья грязными немытыми руками, грызли зубами, пытаясь пить лившуюся ручьями, хлеставшую фонтанами из разорванных артерий кровь…

Следом наступила очередь английских танкистов. Их вытаскивали из машин целовали до смерти взасос, обнимали до посинения, насильно кормили просроченной червивой перловкой из вчерашней американской гуманитарки. С танков снимали колеса и гусеницы; сливали горючее, которое тут же употребляли внутрь; завязывали узлами антенны и стволы танковых орудий…

Разгром был полный. Не дожидаясь, когда психи доберутся и до них, японские Санта-Клаусы бежали, сбросив шубы и избавившись от тяжелых мешков с подарками…

Вечером противник предпринял еще одну попытку овладеть перешейком.

Тучи дрессированных американских почтовых голубей обрушили на головы защитников вала потоки вонючего жидкого птичьего кала.

Заваленные тоннами едких голубиных фекалий, растерянные и деморализованные дебилы подверглись психической атаке вооруженных томагавками американских индейцев, поддержанных полуэскадроном конных калмыцких лучников и облаченных в самодельные средневековые рыцарские доспехи энтузиастов из военно-патриотического клуба «Прусская старина».

Исход завязавшейся кровопролитной схватки решил подоспевший на помощь к олигофренам Калян. Раненый еще во время дневной атаки в обе руки и в голову осколками битых бутылок из-под скока-колы, он не оставил поле боя и, приняв ударную дозу технаря, в самый трудный момент влупил по зарвавшимся ирокезам из своей зэушки, выкашивая длинными прицельными очередями толпы неприятелей.

Только когда все патроны были расстреляны, а поле покрылось телами убитых индейцев, смертельно пьяного, впавшего в боевое безумие Каляна после долгих уговоров удалось оторвать от гашеток пулемета и успокоить при помощи подмешанной в самогон лошадиной дозы димедрола с элениумом.

Ночью, воспользовавшись наступившей передышкой, в психдивизии хоронили погибших во время отражения американского десанта товарищей: двоих студентов отравившихся левым спиртом, одного психа, упавшего впопыхах на свои же собственные вилы и любимицу всего штрафбата белую лабораторную крысу Чичолину, задавленную в окопе кем-то из упившихся до невменяемости студентов.

Степухин произнес составленную на латыни проникновенную надгробную речь, в которой от имени всех студентов поклялся отомстить за смерть Чичолины, а Сергей велел выдать десять патронов для салюта. Оркестр играл «Пьяный марш», повар разливал по котелкам удвоенные порции спирта. Многие плакали, не скрывая захлестнувших пьяный мозг эмоций. Многие блевали стоя на карачках возле увешанной кумачами трибуны.

К утру от перепоя умерло еще десять человек.

Только успели их закопать, как с той стороны ни свет ни заря явились парламентеры из запасного хозполка «Сыны Давидовы» с «эксклюзивными», как выразился возглавлявший делегацию Рабинович, предложением от командования союзных американо-НАТО-украинских сил.

Парламентеров обыскали, реквизнули на предмет ржавья и пригласили в штабной блиндаж, где по русскому обычаю напоили чистым медицинским спиртом, смешанным для запаха с тройным одеколоном.

Выпив по второй, оттаяли, проникшись взаимной симпатией. Разговорились. Оказалось, хозяйственники, как и положено быть нормальным русским хозяйственникам, — из Одессы. В армию США попали по линии американо-изгаильского культурного обмена «Шалом на пролом». Занимаются продовольственным снабжением союзных войск: торгуют оптом и в розницу кровью Христовой; на вырученные деньги заказывают бородатым религиозным фанатикам теракты в Вашингтоне и Нью-Йорке; получают подряды на строительство разрушенных зданий, на вырученные от подрядов средства скупают акции нефте-газодобывающих компаний, меняют газ хохлам на сало, которое продают американской армии, а на эти деньги закупают в Науру сырье для производства крови Христовой, продав которую заказывают фанатикам Нью-Йорк и Вашингтон и т. д.

— Ну зачем вам это надо?! — искренне изумлялся этим россказням порядком захмелевший Сергей. — Вы же люди интеллектуального труда, культурная нация! Ведь есть же у вас Эйнштейн, Рострупович, этот, как его, Насер Арафат, наконец! Что вам не живется-то никак? Что вы все где-то бегаете, суетитесь, акции покупаете? Сидели бы себе дома, мацу ели и в ус не дули. Надо вам тут за сто верст от родины киселя хлебать, у американов на побегушках, как черт знает кто…

— Если вы думаете, що нам оно надо, таки вы сильно ошибаетесь! — делая обиженное лицо, оттопырил нижнюю губу поддатый Рабинович. — Но наши американские, гм, друзья просили передать вам последнее предложение о сдаче вами Перекопа в обмен на некоторые гарантии личной безопасности и всевозможные, как это у них принято говорить, бонусы: психам лечение в лучших психушках Воркуты и Магадана, студентам — продолжение учебы в Новосимбирске или, по усмотрению принимающей стороны, в местах не столь от него отдаленных. Вам лично — льготная путевка в Святую землю и бесплатное обрезание в знак дружбы и признательности. Времени на размышление — до полудня. В случае отказа наши американские, гм, друзья примут жесткие меры для наведения порядка в данной зоне американских национальных интересов с использованием всех находящихся в их распоряжении сил и средств.

— Передайте вашим американским, гм, друзьям, что ни о какой капитуляции не может быть и речи! На карту теперь поставлена судьба революции, и торг здесь неуместен! — возмутился замполит. — Пусть только сунутся, и мы им покажем, кто, где будет зимовать!

— Если вы думаете, что наши американские, гм, друзья испугаются, таки вы ошибаетесь! — скривился недовольно хозяйственник, поднимаясь из-за стола. — Я бы сказал, что они скорее огорчатся, чем испугаются, но так ли это важно?.. Подумайте, господин офицер, может быть, десять процентов от нашего гонорара и путевка на Красное море сделают вас немного сговорчивее?!.

Заложив за отвороты жилетки большие пальцы рук, он направился к выходу.

— Мы сейчас уйдем, но заместо нас придут талибы, и через полчаса те из вас, кто останется в живых, позавидуют мертвым! Это я вам как хозяйственник хозяйственнику говорю!

— Ну и хрен с вами! — в сердцах сплюнул Сергей, открывая новую канистру со спиртом. — Катитесь отседова, пока целы!..

— Саня, проводи гостей! — Он сделал знак рукой поджидавшему у дверей ординарцу. — И за спирт высчитай в пользу пульроты, сколько полагается…

Криво ухмыльнувшись, Санек юркнул в дверь следом за вышедшими наружу парламентерами.

— Слышь, Серега! Не нравится это мне! — встревоженно зашептал Вован, опрокинув в себя очередную стопку «чистогана», когда незваные гости исчезли в дверном проеме.

— Что это он там про талибов брехал? Какие такие талибы? Зачем талибы? А? Мы так вроде не договаривались. Ну, хохлы там, американцы, индейцы всякие, это понятно, но талибы!..

— Да брось давай! — лениво отозвался Колесов. — Ерунда это все, понты плюшевые! Откуда тут талибам взяться? Что ты, снабженцев не знаешь? Соврут не дорого возьмут! Не! Брехня все…

— Нет, не брехня! — наклонившись вперед, комбат лег грудью на крышку стола и, выкатив на Серегу воспаленные полубезумные с перепоя глаза, зашипел нервически, обдавая собеседника густым перегаром. — Нет, ты послушай, братан! Я сам слыхал, говорят, привезли их из Афганистана в опломбированных вагонах, через Турцию и Болгарию против молдаван, а теперь, как в Молдавии комуняк почикали, — на нас их бросают. Из Афгана их, слышь-ка, выгнали, так теперь американцы их в Крыму поселят и каждому дом, и землю, и корову дадут, и все, тока чтоб не воевали больше и терроризмом не занимались!..

— Ну и что? — хмыкнув сопливым носом, пожал плечами Сергей.

— Мы-то здесь при чем? Молдаванам уже не поможешь, а мы им даром не нужны: им Крым нужен, а наше дело Перекоп, так что нас они не тронут! Я так полагаю…

— А я вот что думаю! — Степухин схватил собеседника за плечо, придвигаясь к нему вплотную. — Им в Крым одна дорога — через Перекоп, и мы для них, при соответствующей идеологической обработке, как кость в горле! Враг номер один! Ща как обкурятся анаши да как попрут на нас, так всем бошки с яйцами поотрезают, к чертовой матери, и скажут, что так и было! И доказывай потом, что ты не при делах!

— Ладно, не боись! — примирительно похлопал политрук разволновавшегося Вована по потной, колючей, щетинистой щеке. — Где наша не пропадала! Прорвемся! Талибы против нас все равно что трактор супротив топора. Мы их в Афгане били, и в Крыму побьем! Давай лучше выпьем за наше боевое революционное братство! До полудня два часа. По литру усосем, еще и не то что талибов, зомби голыми руками порвем как тузик грелку!.. Не думай, брат, о беде, пока она не пришла!..

— Ага! — согласился медик, с усилием упираясь в столешницу дрожащими руками и медленно выпрямляясь на стуле. — Давай!.. За тех, кто в морге!..

Он потянулся к полному до краев стакану, но, потеряв равновесие, уронил его на пол, пролив спирт, и едва удержался от падения, схватившись руками за край стола.

— Не-е, братан! — ответил политрук, помогая собутыльнику попрочнее утвердиться на стуле и доливая поднятый с пола стакан. — Давай лучше за то, чтобы нам самим там не оказаться! Ну, по крайней мере, в ближайшей обозримой перспективе.

— Давай! — Вован поднял стакан. — За нас с вами и за хрен с ними!..

— Серж, куда шмотье девать? — спросил спустившийся по лестнице Санек с охапкой изъятых у парламентеров подштанников. — Все от «Версачи», лучшего качества, класс!

— Два комплекта мне, остальное психам, посмотри там, которые вчера отличились и которые похуже одеты, — распорядился Сергей. — И вот еще чего: пусть выдадут людям двойную дозу технаря — в полдень противник атакует — нужно встретить врага во всеоружии!

— Понял! — бодро шаркнул надетыми на босу ногу красными революционными калошами Санек и, развернувшись, взлетел по ведущим к выходу из блиндажа ступенькам.

— Давай держи! — замполит подал пьяному студенту полный стакан. — За Талибан, за Перекоп, за наш с тобой план стратегической обороны Крыма! Давай! Не сопьемся, так чокнемся!..

Звон стаканов слился с боем настенных часов, прозвонивших десять.

***

Талибы выбили их с позиций. В пять минут первого в небе над перешейком появился американский бомбардировщик. Через мгновение от него отделилась маленькая черная точка и камнем понеслась к земле, стремительно увеличиваясь в размерах. Потом резко затормозила, словно запнувшись о какую-то невидимую преграду… Большой, серебристого цвета сигарообразный предмет, плавно покачиваясь из стороны в сторону, повис над позициями психопатов на стропах раскрывшегося наконец парашюта.

Раздосадованные цепью постигших их неудач, янки решили прибегнуть к радикальному средству и сбросили на Перекоп водородную бомбу.

Со страшным шипением вырываясь из расколовшегося при падении на землю надвое корпуса бомбы, водород быстро распространился в радиусе нескольких сот метров вокруг, убивая все живое на своем пути.

Большинство лишенных всяких средств индивидуальной защиты олигофренов погибли в страшных мучениях, отравившись убийственно ядовитыми парами. Затем умерли собаки-поводыри взвода слепых дивизионных разведчиков и выводок белых лабораторных мышей-кастратов.

Когда в половине первого облаченные в надетые прямо поверх тюрбанов противогазы, пьяные в стельку, обкуренные до невменяемости талибы с криками «Какаху акбар!» ворвались на вал, их встретила лишь небольшая горстка новосимбирских медиков, успевших натянуть свои видавшие виды ватно-марлевые повязки, и человек пятнадцать из Серегиной пульроты, за неимением ничего лучшего обмотавших носы собственными, смоченными мочой, не первой свежести носками и портянками.

Силы были неравны. После короткого ожесточенного боя остатки психдивизии отошли под защиту Ишуньских укреплений. Здесь их ждал сам Стрептоцидов. Пьяный, злой и небритый, с синими мешками под пожелтевшими блестящими лихорадочным блеском глазами, в своем неизменном халате на голое тело, он выглядел жалким и растерянным.

— Какие на хрен резервы?! Какие?! — кричал он в ответ на вопрос явившихся к нему краскомов о подкреплениях. — Вы — все, что у меня есть! И больше ничего не будет, потому что никому ничего не на-до!..

— Ну дайте хоть бочку спирта и по две обоймы на человека! — не унимался Сергей. — Пока не поздно, перегруппируемся, соберемся с силами и выбьем талибов с Турецкого, к чертовой бабушке!..

— Оставьте ваши иллюзии! — почернев от ярости, заорал не своим, ставшим неестественно высоким и истеричным голосом главврач.

— Час назад звонили из штаба фронта: на Литовском разагитированные талибами крымские аборигены открыли фронт союзникам, федераты подходят к Джанкою; в Симферополе американский десант; в Керчи Кочергин пакует чемоданы. Все рушится! Слышите вы?! Все летит к чертям!..

Прооравшись, Стрептоцидов отвернулся и нетвердой походкой побрел к себе в блиндаж. Колесов со Степухиным оцепенели от неожиданности.

— Что же делать? — опомнившись, бросился следом за комдивом неприятно пораженный полученным известием Сергей. — Драться? Спасаться бегством?

— Не знаю! Делайте что хотите! — не оглядываясь, бросил комдив.

— У меня приказ стоять насмерть, пока не закончат эвакуацию Керчи, а там… Впрочем, мой вам совет — бегите, бегите, пока не поздно! Куда глаза глядят! Я вам разрешаю. Вам можно, а у меня приказ… приказ…

Он не договорил, не глядя ни на кого, спустился в блиндаж и плотно прикрыл за собой входную дверь.

— Что делать будем, брателло? — вопросительно поднял глаза на застывшего в раздумье Сергея Вован. — Дело-то дрянь!..

— Дело — дрянь! — подтвердил тот упавшим голосом. — Оборонять Ишунь нет смысла — через час-другой федераты с американцами встретятся у Джанкоя и отрежут нам путь отхода к Керчи. Стрептоцидов прав — нужно линять отсюда со страшной силой. Но без приказа… Гм… Нужно, пожалуй, взять у него бумагу с печатью на случай чего… Ты как?

— Давай! — кивнул головой комбат. — Пошли. А то…

Постучавшись в дверь, они осторожно протиснулись вовнутрь, тщательно вытерев ноги о брошенный у порога затертый до дыр резиновый коврик.

За столом, возле окна, уронив голову на заваленную окурками, объедками и бумагами столешницу, спиной к двери сидел без движения главврач. Руки его бессильно повисли вдоль тела; на полу под стулом пустой шприц на двадцать кубиков и россыпь пустых ампул из-под морфия.

Сергей бросился к комдиву, схватил холодную руку, пытаясь нащупать пульс.

— Прощай, кафедра, прощай, частная клиника на берегу моря! — резюмировал подошедший сзади Степухин. — Болван! Было бы из-за чего!

— Как глупо, как глупо!.. — прошептал замполит рассеянно, поднимая со стола смятую в комок телеграфную ленту, пробежал глазами: «Комдиву 1 срочно сов секр тчк Аборигены Чонгаре открыли фронт тчк Симферополе американцы тчк Обороняйте Джанкой последней возможности тчк Невыполнение приказа ответите лично двтч принудительным кодированием последующим торпедированием тчк командарм Кочергин».

— О! Семья! — Вован протянул Сереге лежавшую перед Стрептоцидовым мятую, заляпанную грязными пальцами фотографическую карточку.

На фоне раскинувшегося далеко до самого горизонта лазурного, залитого солнцем южного моря и высоких пальм приморского бульвара молодая красивая женщина в легком ситцевом платьице весело улыбалась, обнимая за плечи сидевших перед ней на маленьком складном стульчике прелестных сиамских близнецов в смешных платьицах и шортиках на помочах, с сладкой ватой в руках и большими яркими бантами в волосах.

По нижнему краю карточки красовалась выведенная аккуратным, с замысловатыми завитушками почерком надпись: «Дорогому папочке от Лелечки и Анечки. Ялта. 1991».

— Похоронить бы надо! — сказал Сергей, откладывая фотографию в сторону: — Человек все-таки…

— Похороним! — бросил студент, ловко шмоная по ящикам письменного стола в поисках чего-нибудь ценного. — А сами-то как?

Сняв с запястья комдива старенькую «Славу», он подался к выходу. — Ноги?!

— Есть штабной дирижабль. Но все на нем не поместимся, — подумав немного, сказал политрук, выходя на улицу. — Бросим жребий, вытяну я — летим мы с ребятами, ты — твои охламоны. Кто остается — идет на Джанкой, а там по обстоятельствам. Может, повезет — успеем в Керчь к последнему пароходу.

— Идет! — согласился комбат. — Дело говоришь, братан. Все по совести, по понятиям! Хитрая твоя башка! Люблю, за то что умный!..

Перед выстроившимися у дирижабля бойцами бросили жребий: тщательно размешав в холщовом мешочке бочонки от лото, вытянули по одному. Сергею достался двадцать первый номер, Вовану — двадцать второй.

— Перебор, — сокрушенно вздохнул Степухин и, стараясь сохранять беззаботное выражение лица, добавил, хлопая Серегу по плечу: — Лети, братан, как договаривались! Счастливого пути!

Колесов подал знак своим бойцам, и вокруг разложенной на земле бесформенной груды грязного тряпья и веревок закипела работа.

— Может, все-таки вместе? — осторожно поинтересовался у Вована, объявившего уже сбор своим приунывшим студентам. — Патронов нет, так хоть штыков поболе!..

— Чего там! — отмахнулся тот с делано ленивой ухмылкой. — Лети давай! Все не пробьемся, обнаружат и всей толпой порубают в мелкий винегрет!

— Помирать, так веема! — не унимался Сергей, с тревогой наблюдая за медленно, но неуклонно увеличивающейся в размерах, еще обвислой и от того зыбкой в боках громадой дирижабля. — Давай!

— А! Где наша не пропадала! — хмыкнул сибиряк, отхлебывая из походной трехлитровой фляги остатки технаря. — Мы ж с юрфака! Спиртику тока нам оставьте, скока сможете, а то, боюсь, не дойдем — жажда замучает! Солнце-то вишь как припекает, не скажешь, что август месяц!

Серега взглянул на повисший высоко в голубом безоблачном небе большой оплавленный зноем диск раскаленного добела крымского солнца, на хлопающий лениво мотающимися на ветру боками дирижабль, на штрафников, сбившихся в кучку поодаль от излишне серьезно хлопочущих у аэростата пулеметчиков, сказал тихо:

— Надо Иван Иваныча похоронить по-человечески. Проследи…

— Прослежу, — согласно кивнул Вован, — а ты, слышь чего, браток, если до наших доберетесь, сделай доброе дело — отпиши сразу в Новосимбирск, в университет, дескать, так и так, Вовка Степухин, двоечник и прогульщик, старый алкаш, погиб смертью героя на фронте борьбы за наркологическое раскрепощение всего человечества! Дескать, прошу восстановить посмертно на четвертом курсе юридического факультета и в рядах спиртсомола тоже!

Он поднялся, протягивая товарищу руку:

— Ну, давай, брат, прощаться. Не много мы с тобой вместе навоевали, но честно! Бог даст — свидимся! На том ли, на этом, но обязательно!

Они крепко обнялись на прощание.

— Серый, давай! — крикнул командиру устроившийся возле штурвала Калян, когда все пулеметчики заняли свои места в тесной кабинке аэростата. — Погнали уже!

Выпустив Вована из объятий, политрук прыгнул на подножку кабинки.

Санек отвязал державшие дирижабль веревки, и неуклюжая махина охотно оторвалась от земли, стремительно набирая высоту.

Сергей схватился обеими руками за поручень, с замиранием сердца глянул на уплывающую из-под ног куда-то в сторону землю, на стоящих с запрокинутыми головами студентов…

Снизу чей-то пропитой, с хрипотцой, голос затянул взволнованно:

— Бухай, водярой утомленный,

В умат упившийся народ…

— Пусть льется спирт неразведенный

С небес на землю круглый год!.. —

подхватили два десятка сиплых голосов…

— Ве-есь мир заставим вместо кваса

Глушить спиртягу без проблем… —

отозвались из корзины нестройным, жидким хором…

Аэростат взмыл высоко в небо. Голоса на земле смолкли в отдалении, и вместо людей под ногами у летящих копошились внизу только маленькие черные точки.

— И станет вдоволь ганджубаса,

И самогона хватит всем!.. —

тянули вразнобой разом осунувшиеся и сникшие пулеметчики. На глазах у многих блестели слезы…

— Надо! — негромким, но твердым, слышным для всех голосом произнес Сергей. — Все по-честному!..

Он смачно высморкался и глянул прямо перед собой увлажнившимися глазами: слева по борту далеко внизу, там, где небо сливается с землей, широко раскинувшись по бескрайней выжженной солнцем степи, клубилось огромное серое облако, заслоняя полгоризонта своим одутловатым, рыхлым телом.

Потом прикрыл уставшие от нестерпимо яркого солнечного света глаза ладонью и, отвернувшись, присел на дно кабины: со стороны Джанкоя на встречу с американцами неслись, сметая все на своем пути, не видимые отсюда за поднятыми ими до неба клубами пыли, но от этого не менее реальные и осязаемые, несметные полчища федератов…

***

16 августа союзники прорвали оборону Спиртармии на Перекопе. В тот день крымские аборигены открыли федератам фронт в районе Чонгара, и вражеские войска двумя потоками хлынули на просторы северных крымских степей на соединение с 6-й Американской десантной дивизией.

Первым делом из отрезанного от остальной части полуострова Севастополя были вывезены члены Всеукраинского горилочного комитета с женами, детьми, мебелью, диванными собачками и набитыми салом чемоданами, а со станции Джанкой, под носом у наступавшего неприятеля, — сто тысяч тонн скопившегося там еще с июля украинского самогона.

17 числа началась общая эвакуация Крыма. Пьяных, вшивых, одичавших от запоя спиртармейцев грузили в Керчи на плоты и отправляли через пролив в Тмутараканьск, где уже спешно создавался новый фронт против прорвавшихся на Кубань из Ростова контрреволюционеров. На сооружение плотов шли, за неимением леса, доски с заборов, двери, оконные рамы, ванны, детали сборной корпусной мебели, пустые пластиковые бутылки из-под пива и даже наполненные воздухом кожаные бурдюки.

И все равно плотов не хватало. На причалах в керченском порту царили давка, хаос, неразбериха…

Многие, особенно хохлы-добровольцы из 1-й Всеукраинской ударной спиртдивизии имени Тараса Бульбы, не попав на посадку, прямо тут же на берегу сводили счеты с жизнью, выпивая раствор хлорной извести, столовый уксус или объедаясь салом до заворота кишок.

Многие, почитавшие себя счастливчиками, попав в число эвакуируемых, гибли в волнах пролива, настигнутые вездесущими американскими и британскими атомными субмаринами, безнаказанно расстреливавшими «тамагавками» составленные из сотен и тысяч утлых плотиков конвои.

20 августа союзники вошли в Керчь.

У горизонта еще качались на волнах остатки последних ушедших из города плотов, разбитых американцами.

Героическая крымская эпопея завершилась полным уничтожением всей Крымской армии.

Из ста тысяч бывших у генерала Кочергина бойцов до Таманского полуострова добрались не более десяти едва не умерших по дороге от острой алкогольной интоксикации и педикулеза.

Противнику достались богатые трофеи: сотни тысяч тонн спирта, поднятый со дна моря Черноморский флот, миллионы кубометров вывезенного революционерами с Украины сала.

Федераты получили выход к Черному морю и военно-морские базы по всему Черноморскому побережью Украины в аренду сроком на девяносто девять лет.

К концу лета революционные войска были полностью изгнаны с Украины.

Федераты вплотную подошли к Тмутараканьску с севера, почти совершенно отрезав Кубань от остальной территории республики.

На юге буржуазная Грузия объявила вооруженный нейтралитет и закрыла границу с Перфорацией, ощетинившись штыками Американского экспедиционного корпуса.

Генерал Кочергин решением СРКО за допущенные грубые просчеты в период украинской кампании был отстранен от должности, произведен в виде наказания в маршалы, награжден знаком «Золотой осел» третей степени и отправлен из осажденного Тмутараканьска в Ненецкий автономный округ для борьбы с белоненцами на Заполярном фронте.

Его сменил член Спиртвоенсовета республики генерал Ненашев.

Наведя порядок в выведенных из Крыма частях, он сумел в кратчайшие сроки организовать правильную оборону города от рвавшихся к неиссякаемым запасам прекрасных кавказских столовых и десертных вин контриков.

На Дальнем Востоке, споив приамурских партизан дармовой саке, японцы прорвались к Новосимбирску: против нанятой ими в Китае стопятидесятитысячной бичармии республика едва смогла выставить тридцать тысяч собранных со всей Сибири алкоголиков-добровольцев, наркозависимых детей-сирот, сознательных урок и бомжей-туберкулезников.

На Западе свежие Мосховские дивизии потеснили ослабленные летними неудачами спиртармейские части, вышли на линию Киров-Казань-Ульяновск и развернули наступление на Куйбышев, на стыке Уральской спиртармии с войсками Южфронта генерала Ненашева, еще Державшими Тмутараканьск, Саратов и Волгоград.

Лыжные ненецкие дивизии крепко держали на замке Ханты-Мансийский фронт, огненной дугой от Красноярска до Сыктывкара охвативший республику с севера.

Летняя украинская авантюра дорого обошлась Советам!

Кольцо окружения с каждым днем все сильнее сжималось вокруг первого в мире пьяного пролетарского государства.

За три летних месяца республика потеряла три пятых своей территории. 31 августа дальняя стратегическая авиация федератов впервые с начала войны бомбила ее столицу — город Спиртоград.

Юго-западный Тмутараканьский выступ отвлекал массу революционных войск с других участков фронта, где они были необходимы как воздух для затыкания повсеместно образующихся новых дыр.

Однако оставить город, с тем чтобы перебросить высвобождавшиеся при этом полки и дивизии в другие места, не представлялось возможным.

Все понимали, что сдача Тмутаракани автоматически влечет за собой потерю таких крупнейших стратегически важных центров наркомании и самогоноварения, как Краснодар, Саратов и Волгоград. А это в сложившихся условиях грозило обернуться катастрофой для экономики республики и совершенно подорвать ее обороноспособность.

Поэтому Совет Рабоче-крестьянской опохмелки считал необходимым оборонять город до последней возможности, чтобы выиграть время с целью наращивания на еще подконтрольной Совету территории страны производственных мощностей ликеро-водочной промышленности, способных бесперебойно снабжать армию и тыл спиртом.

Тем более что за линией фронта, на Ставрополье, в Тульской, Самарской, Брянской и ряде других центральных губерний, после прихода федератов развернулось широкое спиртолитическое партизанское движение, ориентированное на Спиртоград и получавшее от него всю необходимую для продолжения борьбы помощь.

Партизаны спаивали местную администрацию и милицию, изгоняли правительственные войска и брали под свой контроль целые города и районы, готовясь к решительным боям, надеясь на скорое соединение с откатившимися на восток красными армиями.

Оставалась еще надежда на возвращение республиканцев в потерянные летом Центрально-Нечерноземные районы страны, и крупнейшие города, расположенные в пределах тмутараканьского выступа, могли стать центрами сосредоточения войск для нанесения мощного контрудара по ослабленной здесь партизанским движением обороне противника.

Между тем в самом Тмутараканьске сложилась критическая ситуация. В окруженном со всех сторон городе не было света и газа, не работали водопровод и канализация, общественный транспорт и ночные стриптиз-клубы.

Не хватало хлеба и табака для женщин и детей, противозачаточных средств для стариков, героина для наркоманов и спирта для алкоголиков. Город наводнили беженцы, проститутки, рекламные агенты и диверсанты-вредители.

Пышным цветом расцвели бандитизм, пофигизм, пессимизм, гомосексуализм и мастурбация. Вспыхнули повальные эпидемии гонореи и диареи, столбняка и стояка, дизентерии и фенилкетонурии, у многих воспалилась хитрость.

Но самым страшным бедствием, обрушившимся на город, стало подпольное самогоноварение: враги революции из числа замаскировавшихся бизнесменов, воров в законе, спекулянтов, отставных чиновников и просто несознательных бабушек-самоучек и бичей-бражников в нарушение госспиртмонополии наладили в разных частях города нелегальное производство самогона и сбыт спирта и продуктов его переработки.

Число подпольных мини-спиртзаводов достигло восьми-десяти тысяч при населении города в сто двадцать тысяч человек. И производили они в десять раз больше спирта, чем производили до войны оба тмутараканьских ликеро-водочных завода, вместе взятые.

Некачественная, но дешевая продукция этих финансируемых зачастую федеральной контрразведкой мини-заводиков пользовалась большой популярностью среди горожан и оборонявших город спиртармейцев.

Доходы спиртспекулянтов постоянно росли. Смертность от употребления левого спирта увеличивалась в геометрической прогрессии. Самопал валил людей тысячами лучше всякой войны и эпидемий.

Народная милиция ничего не могла противопоставить валу нелицензированного спиртопроизводства, захлестнувшего город; погрязший в пьянстве генерал Кочергин не предпринимал никаких мер для нормализации обстановки.

Поэтому прибывшему ему на смену генералу Ненашеву пришлось приложить титанические усилия для исправления допущенных прежним руководством фронта ошибок.

Он спланировал, организовал и успешно провел целый ряд общегородских мероприятий, направленных на оздоровление ситуации со спиртопроизводством и спиртопотреблением, в том числе создал по образцу других городов губернскую Спиртчека, главной задачей которой и была определена борьба с нелегальным самогоноварением, ликвидация подпольных мини-спиртзаводов и торговых точек по сбыту спиртпродукции, а также выявление и пресечение каналов финансирования местных самогонщиков спецслужбами контрреволюционного правительства.

***

В белом-белом городе на белой-белой улице есть белый-белый дом. В белом-белом доме за белой-белой дверью есть белая-белая комната. В белой-белой комнате на белой-белой кровати под белой-белой простыней лежит белый-белый человек…

Чопик осторожно открывает глаза: «Где я? Кто здесь?» — Смутное чувство тревоги охватывает его ослабленный пьянкой организм: «Я умер? Я в раю?..»

Присевший рядом на кровати прекрасный ангел в белоснежных одеждах склоняет над ним свою белокурую голову, окруженную нестерпимо ярким, идущим откуда-то из-за спины сиянием. Теплая, ласковая ладонь ложится на покрытый холодной испариной лоб.

— Ну и нажрались вы вчера, товарищ Ермаков! — с грустью в голосе произносит ангел, укоризненно покачивая кудряшками волос. — До сих пор шмонит, как из помойки…

И, проворно соскочив с кровати, порхает к окну, раздергивая шторы. Мощная волна солнечных лучей врывается в комнату, заливая все вокруг нежным июльским теплом. Свежий ветерок приятно обвевает лицо, треплет сальные смоляные с проседью волосы.

— Поднимайся! Первый час уже! Люди на работе давно, а ты вылеживаешь! — недовольно выговаривает ангел, стаскивая с него влажную, пропитанную липким, вонючим потом простыню. — Пошли завтракать, на великах кататься поедем.

Дождавшись, когда ангел упорхнет в кухню, Чопик так же осторожно закрывает глаза… Резкая пульсирующая боль в голове и сухость во рту возвращают его к реалиям не райского, а вполне обыденного земного поствоскресного утра.

День работников наркологии, судя по всему, удался на славу.

— Ермаков! Ты встаешь или где? — властный ангельский голос заставляет его поморщиться. — Каша остынет — будешь холодную есть!

— Иду, Танечка! Иду, любимая! — со скрипом выдыхает из себя краскомспирт и делает робкую попытку подняться на постели.

Да, каша остынет! Надо вставать. Как она надоела, эта каша! Если бы не этот маленький казус в виде обязательной для ежедневного употребления манной каши по утрам, то у Танечки, пожалуй, и вовсе не было бы недостатков.

Она очень красива. Высокая, худощавая сорокапятилетняя крашеная блондинка с пережженными перекисью водорода, слегка жестковатыми кудряшками волос, чуть обвисшей кожей щек, на которых играет чахоточный неверный румянец, и с огромными голубыми, яркими и глубокими глазами.

Она скромна. Красит губы дешевой сиреневой помадой, курит дешевые сигареты «Антарктика», носит джинсы с белыми кроссовками и связанный своими руками голубой свитер с воротом-гольф и вытянутыми на локтях рукавами.

Она очень умна. У нее одиннадцать классов образования и курсы фельдшеров-лаборантов. Она знает основы органической химии, может самостоятельно производить забор крови и постановку микрореакции, делать анализ мочи и кала, микроскопию мазка.

Одним словом — сущий ангел!

Чопику она нравится. Он обожает смотреть на свое отражение в ее прекрасных голубых глазах, слушать ее чарующий, с легкой хрипотцой заразительный смех, любоваться ее игривой улыбкой, держать в своих ладонях ее суховатую, мозолистую руку.

У Танечки очень приличные родители. Оба с высшим образованием, оба врачи-наркологи высшей категории с двадцатипятилетним стажем и кучей ученых степеней. Оба трудятся в одном наркологическом диспансере и состоят в Обществе трезвости.

Они потомственные наркологи. И их родители, и родители их родителей — все и всегда были врачами-наркологами. И Танечка работает лаборантом в наркологическом диспансере, продолжая семейную традицию.

Там, в наркодиспансере, они и познакомились. Когда его, мертвецки пьяного, с разбитым в кровь лицом, разодранными до костей коленями и сломанной при падении с поезда рукой, привезли посреди ночи в наркодиспансер райцентра Ванюкино, никто не верил, что он выживет.

— В покойницкую! — коротко бросил полусонным санитарам осмотревший Чопика такой же полусонный дежурный врач. — И поставьте на ускоренную заморозку, чтоб не мучился…

— Мне бы спиртику, браток! — простонал ненадолго пришедший в себя краском санитару, катившему его в покойницкую на холодной железной каталке. — Да в реанимацию…

— Доктор сказал, в покойницкую, значит, в покойницкую! — жестко парировал тот, с ехидной ухмылкой пуская в лицо бедолаге вонючую струю табачного дыма.

И, сжалившись над обреченным, добавил сочувственно, сунув ему в рот обсосанный бычок: — На вот курни, бедолага! Да не дрейфь ты — мы тебя по-быстрому заморозим, без мучений.

Чопик только скрипнул зубами от отчаяния. Перспектива быть заживо замороженным в морговском морозильнике ему никак не светила!

Он зажмурился, жадно затягиваясь вонючей санитаровской махрой, представил, как лежит в темноте прямоугольного стального отсека и коченеет от холода…

— Это кто? — тихий взволнованный женский голос вернул Чопика к реальности бытия. — Куда его?

— Знамо дело, куда — в покойницкую! — равнодушно отвечал санитар. — Очень плох бомжик, не дотянет до утра. Доктор сказал, ентаксикация!

Ермаков повернулся на голос. Дорогу каталке преградила высокая худая как жердь женская фигура в белом больничном халате. Пара усталых, блестящих в полумраке больничного коридора теплым светом глаз смотрели на него с почти запредельной нежностью. Глаза! Ее прекрасные глаза! В них невозможно было не влюбиться с первого взгляда…

— А ты не вози! — сказала она, беря санитара за руку и кладя ему в карман халата несколько зеленых купюр. — Не вози! Одним жмуриком больше — одним меньше, кто ж его хватится?!

— А ну как хватятся? Что тогда? — недоверчиво покосился на странную просительницу порядком обескураженный служитель Эскулапа. — Вы, Татьяна Мамоновна, того-этого, не дурите!

— Спохватятся — скажи, ожил, падлюка, вскочил как ошпаренный да и убежал! — продолжала настаивать женщина в белом. — Юрк под лестницу, да через черный ход и убег! А я тебе спиртику налью, баночку трехлитровую! И морфина пару упаковок подкину, хочешь?!

— Ну, так-то вроде бы как и не положено, — замялся тот, не зная, на что решиться, — доктор узнает, уволит, к чертям, а у меня двое детей и жена — инвалид по зрению. Может, того-этого…

— Да-да, я понимаю! — поддержала ход его мыслей незнакомка. — Еще на вот возьми! — она протянула жадно заблестевшему глазами санитару снятые с руки золотые часики на кожаном розовом ремешке. — И браслет тоже! Он золотой, не позолоченный.

— Ладно! — сжалился наконец санитар, пряча в карман халата поданные девушкой вещи. Он помог Чопику подняться с каталки и встать на ноги. — Только забирайте прямо сейчас и сию же минуту увозите подальше, чтоб не видел никто.

И она забрала его. Увезла на такси к себе домой. Взяла отпуск за свой счет и сутками не отходила от его постели: делала спиртовые инъекции, ставила водочные капельницы и клизмы с одеколоном. Она вывела его из состояния алкогольной комы, поставила на ноги. Две недели кряду тряслась над ним, как над маленьким ребенком: мерила температуру, отсасывала сопли из носа, выносила утку, стирала грязные пеленки…

— Что ты с ним возишься?! Выкинь его на помойку, пусть мусоровоз на свалку свезет! — ворчали недовольно родители. — Развела тут санаторий для бомжей на дому, приличным людям плюнуть некуда!

— Вы не понимаете! — со слезами в голосе кричала она им. — Он хороший! Он очень хороший! Я знаю! Я чувствую! Он поправится, и вы сами увидите, какой он хороший!

— Да что ты чувствуешь?! — досадливо морщился отец. — Пинка ему под сраку и делов-то!

— Тоже мне, нашла хорошего! — поддакивала ему мать. — Хороший! Черт схерошил, да не позолотил! Совсем свихнулась со своей благотворительностью — готова всю рвань с улицы пригреть, что за девка?!.

Танечка не слушала их. Непонятно откуда появившееся чувство нежности к этому незнакомому ей большому, сильному красивому человеку, который попал в беду и нуждается в помощи, буквально переполняло ее большое, доброе сердце. Это чувство, наверное, спасло ему жизнь. Она выходила его, буквально вырвав из лап смерти и поставив на ноги всего за пару недель. Эта нежность, тихая, жаркая, по-детски наивная и бесхитростная, незаметно передалась и ему, смешавшись с теплившимся в глубине его души чувством благодарности к ее заботе о нем. Пробежавшая между ними искра зажгла пламя всепоглощающей, почти животной страсти, захватившей их без остатка, закружившей двух случайных знакомых в вихре пьяных от секса бессонных ночей.

У нормальных людей обычно случаются секс, наркотики и рок-н-ролл. У них с Танечкой секс, манная кашка и однопроцентный кефир. Манная каша по утрам еще куда ни шло. Но однопроцентный кефир перед сном вместо спирта и пивчанского… Это полный беспредел. Эта каша и этот кефир вкупе с чисткой зубов, мытьем рук перед едой и утренней зарядкой, к которым она приучает его с самого первого дня после выхода из комы, были бы совсем невыносимы, если бы не объединивший их, основанный на чувстве взаимной симпатии, разнообразный и качественный секс. Они постоянно придумывают что-нибудь новенькое, играют в ролевые игры, переодеваются, устраивают целые представления.

Очень нравится Чопику играть в проститутку и сутенера. Он надевает кожаные штаны в обтяжку, капроновую футболку сеточкой, бриолинит волосы, повязывает на шею красный шейный платок в зеленый горошек и является в таком виде в спальню, где его уже поджидает размалеванная, как проститутка, Танечка в чулках и поясе, мини-юбке, в обтягивающем топике на голое тело.

Он требует у нее денег, просит отдать дневную выручку. Говорит, что тех денег, которыеюна уже отдала ему сегодня, — их мало, она наверняка прячет от него часть заработанного. Танечка отпирается, говорит, что ничего не знает и не обманывает его. Он бьет ее наотмашь по лицу. Звонкая пощечина служит своеобразным сигналом к началу основного действа. Громко охнув, Танечка начинает плакать навзрыд, пряча лицо в распущенных волосах. Чопик хватает ее за руки, валит на кровать, задирает подол юбки. Она пытается сопротивляться. Он снова бьет ее по лицу, схватив за волосы одной рукой, другой берет за горло и начинает душить. Она хрипит задыхаясь, хочет вырваться. Безжалостный злодей насилует ее, ничем не сдерживая свою извращенную фантазию, душит, бьет по лицу, ругает последними словами…

Удовлетворив животную похоть, мнимый сутенер стаскивает несчастную на пол и пинает ее ногами до синевы, лупит по спине припасенной специально для такого случая шипованной бейсбольной битой, бьет долго, с оттягом, жестоко и расчетливо, стараясь причинить своей подопечной нестерпимую боль. Она визжит, стонет, хрипит, извиваясь на полу под градом сильнейших ударов… Потом затихает.

Довольный собой подонок спускает штаны и справляет на распластанное под ним бездыханное тело малую и большую нужду. Спокойно заворачивает жертву в старую ковровую дорожку, вытаскивает на балкон и выбрасывает со второго этажа в сугроб…

Еще они очень любят играть в доктора и медсестру.

Он надевает белый медицинский халат, белый колпак, цепляет на шею фонендоскоп и приходит к Танечке, ожидающей его в спальне в сестринском халате на голое тело, в чулках и поясе. Он уличает ее в краже сильнодействующих психотропных веществ из его кабинета, требует выдать похищенное. Говорит, что, если она вернет ему порошок, он оставит произошедшее без последствий и не даст делу ход.

Танечка отпирается. Он бьет ее, насилует, пинает ногами, лупит шипованной битой по хребту, справляет на нее малую и большую нужду. Делает ей клизму и, завернув в ковровую дорожку, выбрасывает со второго этажа в сугроб…

На днях они попробовали еще одну не менее интересную игру.

Он — директор крупного коммерческого предприятия. На нем взятые у Танечкиного отца из гардеробной модная розовая сорочка с запонками, шикарный деловой костюм, лаковые штиблеты, дорогущий галстук, украшенный платиновым с брюликом в одну девятую карата зажимом. Она — простая секретарша. Он отчитывает ее за утрату важных документов, которые она должна была представить ему на подпись, и обещает лишить ее квартальной премии.

Танечка отпирается, кричит, что будет жаловаться в комиссию по трудовым спорам… Он бьет ее по голове тяжелым пресс-папье, насилует, пинает ногами, лупит шипованной битой по хребту, справляет на нее нужду. Завернув в ковровую дорожку, выбрасывает со второго этажа в сугроб…

Это было незабываемо!

Теперь они придумали кое-что позабористее! Решили сыграть в мужа и жену, нашедшую мужнину заначку и потратившую деньги на покупку нового платья за пятьдесят тысяч и еще чего-то по мелочи. Правда, Танечка говорит, что для большей достоверности нужно сходить в загс и узаконить их взаимоотношения. Без этого якобы будут не те ощущения.

Его это предложение несколько настораживает. О какой достоверности она говорит?! Какой ей еще надо достоверности? Что-то она не пеклась о правдоподобии, когда он изображал из себя сутенера, врача или директора! У нее не возникало никаких претензий к его игре, хотя он никогда не был ни одним, ни другим, ни третьим.

Возможно, это просто хитрый план, который она и ее родители придумали, чтобы женить его на ней?! Он против! Он решительно против! Игры играми, но жениться… Он не испытывает в этом никакой потребности. Понятное дело, Танечка. Ей уже сорок пять, и она до сих пор без штампика в паспорте. Но он-то уже бывал женат. И ему там не понравилось!

Нет! Это чистой воды авантюра, и он на нее не может согласиться. Лучше в мента и спекулянтку поиграть, чем в загс пойти. Хотя… В мента тоже как-то западло…

Ермаков тяжело вздыхает и переворачивается на другой бок, с головой укрывшись простыней. Мысль о женитьбе приводит его в полное смятение. Брак неприемлем для него после двух лет бандитской вольницы и революционной борьбы, он лишил бы его ставшей ему необходимой как воздух личностной свободы. Особенно свободы спиртопотребления, которую в этом доме и без всяких брачных уз ограничивают нещадно, подчистую обнуляя его пьяный революционный энтузиазм.

— Милый! Сейчас твоя кашка окажется на полу, и тебе придется кушать ее, как котику, язычком! — присев на край кровати, Танечка осторожно приподнимает край простыни, заглядывая Чопику в лицо. — Ты хочешь заставить меня нервничать?

— Нет конечно! Что ты?! — улыбается Чопик слабо. — Я ж не котик, я тигр! Мне бы мяска, любимая! А кашка пусть подождет. А?

— Да, ты мой тигр! — закатив глаза от удовольствия, отвечает подруга, обнимая его за шею и падая на него всей тяжестью своего костлявого тела. — Съешь меня! Я твое мяско! А каша пусть подождет!

Он закрывает глаза и с улыбкой подставляет обросшее щетиной смуглое от загара лицо ее страстным, жарким поцелуям.

***

Лето клонилось к закату. Приближались душно-муторные августовские дни. Чопик продолжал соблюдать установленный Танечкой на период реабилитации режим дня. С утра чистил зубы и делал зарядку. Съедал на завтрак одно куриное яйцо вкрутую и овсяную кашу. Потом они с Таней ехали в городской парк кататься на велосипедах или на лодочке.

После обеда шли в библиотеку. Потом в бассейн. Вечером посещали театр, а чаще играли с родителями в лото на мелочь или в карты на щелбаны. Потом — вечерняя прогулка в парке и перед сном — стакан однопроцентного кефира как награда, как суперприз за хорошее поведение и секс.

И так день за днем. Изо дня в день! С утра до вечера. Никакой пьянки, никакого табакокурения. Однажды взявшись за его перевоспитание и поставив себе целью совершенно отучить любимого от вредных привычек, Танечка настойчиво продвигалась в выбранном направлении. Вместо спирта — кефир, вместо сигарет — мятные леденцы. Вкупе с диетическим питанием и спортивно-оздоровительными процедурами эта политика начинала приносить свои плоды. Пациент посвежел, прибавил в весе. Сон его стал глубоким и спокойным. С ее помощью он наладил режим дня, даже приучился мыть за собой кружку из-под кефира и смывать в туалете.

Единственное, к чему ей никак не удавалось его приучить, — это к труду. Работать после всего, что с ним случилось, Ермаков не хотел: интоксикация еще давала о себе знать, периодически проявляясь головными болями и жидким стулом, да и лето с его многочисленными соблазнами в виде пляжа, бочек с квасом на всех перекрестках и парка аттракционов было в разгаре, никак не располагая к участию в общественно полезном труде.

Несколько раз Танечка пыталась отправить краскома на работу. Предлагала через подругу устроить его кондуктором в маршрутку. Просила дедушку, халтурившего в ЧОПе на пенсии, определить находящегося на излечении ветерана боевых действий сторожем на стройку. Договаривалась через отца с завдиспансером, чтобы взяли ее ненаглядного хотя бы медбратом на полставки, но тщетно. Чопик то отшучивался, говоря, что это не его, то отказывался идти на собеседование, ссылаясь на плохое самочувствие.

Танечка нервничала, хмурилась, сердилась и надувала губки. Но поделать ничего не могла. Да, честно говоря, и не хотела. Большую часть времени мысли ее были заняты не работой, домашними хлопотами или Чопиковым трудоустройством, а исключительно только вопросом наиболее полного и глубокого удовлетворения низменных, первобытных инстинктов, которые пробуждало в ее измученном многолетним половым голодом женском организме общение с любимым «доминирующим альфа-самцом», как она ласково называла своего подопечного во время приступов нежности.

В диспансере и дома, в бассейне и в библиотеке, на велопрогулке и во время шопинга предавалась она сладким воспоминаниям об очередной бурно проведенной с любимым ночи или грезила мечтами о новых, еще более изощренных любовных удовольствиях.

Делала ли она анализ мочи и кала, писала ли втихаря в прозрачную хлорированную воду бассейна, читала ли новый любовный романчик, крутила ли педали, ерзая промежностью на жестком велосипедном седле, приглядывала ли себе новое кожаное белье в интим-магазине — всюду мерещилось ей мужественное скуластое лицо, грезились жаркие поцелуи и стальные объятия крепких мужских натруженных рук, слышался властный, с хрипотцой, прокуренный ермаковский баритон.

И вечерами, сидя рядом с ним на скамеечке в городском парке на берегу вяло перебирающей свои мутные волны полусонной от жары Ванючанки, под старыми, серыми от пыли столетними липами, она думала только о нем и о том, как бы еще разнообразить их и без того разнообразные горизонтально-плоскостные отношения.

О чем думал Чопик, сидя каждый вечер перед сном на скамеечке под липами, меланхолично глядя по сторонам рассеянным взглядом и лениво пожевывая антиникотиновые леденцы? Танечка думала, что о ней. На самом деле он думал о пиве. О холодном, крепком, душистом черном чешском пиве, которое он так любил попить в мирном своем довоенном прошлом, закусывая его копченым кальмаром или вяленым ершиком.

Дома и в бассейне, в библиотеке и на велопрогулке, в магазине и даже во время секса предавался он сладким воспоминаниям о тех временах, когда, будучи свободным от любовных обязательств человеком, мог позволить себе пить пиво в любых количествах, в самых невероятных местах, по поводу и без повода, или грезил о будущих, еще более невероятных попойках.

Чистил ли он зубы, писал ли втихаря в прозрачную хлорированную воду бассейна, читал ли новый любовный романчик, крутил ли педали, ерзая промежностью на жестком велосипедном седле, приглядывал ли новое кожаное белье для подруги в интим-магазине — всюду мерещились ему выставленные на стол плотными рядами полные до краев душистой влагой пивные кружки, грезились утоляющие нестерпимую обжигающую горло жажду большие жадные глотки, слышался таинственный шепот бесконечного множества лопающихся пенных пузырьков…

И в этот вечер все его мысли были о пиве. Измученный только что начавшей ослабевать жарой Чопик всецело был поглощен своими по-детски наивными мечтаниями…

— Что ты думаешь насчет МЖМ? — спросила Танечка, томно глядя куда-то вдаль, поверх деревьев на той стороне реки. — Не хочешь? Мы уже все перепробовали, а МЖМ сейчас в моде!

— Что? — переспросил не разобравший сразу ее вопроса краском. — Ты о чем?

— Что ты думаешь насчет МЖМ? — повторила она, ласково глядя ему в глаза и с улыбкой перебирая пальцами черно-белые жесткие завитки его аккуратно подстриженной окладистой бороды. — Хочешь попробовать?

— Это с чего бы вдруг? — встрепенулся Ермаков. — Втроем? С кем? Откуда такие фантазии?

— Ну, так! — продолжала она мечтательно, словно не замечая его недовольства. — У нас в диспансере один практикант-бишечка есть, давно ко мне клинья подбивает, чтоб я его отстрапонила. Вот я и подумала, почему бы и нет! И мы с тобой новенькое попробуем, и парню в удовольствие. Если его мужик поимеет, ему, наверное, приятнее будет, чем пластиковым членом на пристежках! Как полагаешь?

— Ты, Таня, ври-ври, да не завирайся! — зло зашипел ей в самое лицо вскочивший со скамейки краскомспирт. — Чтоб я с мужиком? Ты совсем рехнулась мне такое предлагать?!

Вид его был настолько неподдельно грозен, что Танечку передернуло.

— Не сердись, дорогой, — парировала она, беря друга за руку и насильно усаживая назад на скамью. — Я просто спросила! Что такого? Это теперь в тренде! И вообще мне не совсем понятно твое предвзятое отношение к секс-меньшинствам. Эта твоя гомофобия — это просто какой-то каменный век подсознания! А ведь среди них очень много талантливых и преуспевающих людей: артистов, музыкантов, ученых, бизнесменов, президентов, в конце концов!

— И медиков… — буркнул Чопик.

— Что? — переспросила подруга, не расслышав его бурчания. — Да, и медиков тоже! Между прочим, и с мировыми именами. Ты будешь отрицать? Ты не согласен?

— Согласен! — кивнул бойфренд, мрачно насупившись. — Но я, если честно, к ним с осторожностью. Думаю, при определенных условиях они, несомненно, могут принести пользу нашему революционному делу. Потому что в деле революции, конечно, главное не ориентация, а революционная сознательность. Не уверен, что у педерастов с сознательностью все в полном ажуре, но ее ведь, если что, и подрихтовать можно! Да и заградотряды никто не отменял.

— О чем ты, милый? — подняла на него Танечка непонимающий взгляд. — Какая сознательность, какие заградотряды?

— Обычные заградотряды, заградительные, — парировал милый, словно не замечая ее удивления. И продолжил с проснувшимся внезапно энтузиазмом: — А это неплохая идея! Ты знаешь, да! Это интересная тема! Сколько у нас по стране голубых? Миллион? Два? Пять миллионов? А если с Украиной вместе?! А сколько среди них больных СПИДом? Процентов десять?

Он вопросительно уставился на подругу и не мигая смотрел на нее в упор, ожидая ответа.

— Ну, может, около того, — отвечала она растерянно.

— Вот! — кивнул Чопик энергично. — Свозим их в специальные лагеря для прохождения КМБ и политграмоты, вынуждаем вступать в половые сношения друг с другом без применения средств контрацепции, особенно с теми, кто болен СПИДом. Одновременно спаиваем и подсаживаем на наркоту тех из них, кто еще не спился и не сторчался. Мало того — поим их усиливающими половое влечение препаратами. И через полгода получаем огромную массу больных СПИДом гомосеков, да не просто гомосеков, а наркоманов и алкоголиков, знакомых с азами военного дела. Понимаешь?

— Не-а! — честно призналась Танечка, глотая с избытком образовавшуюся во рту от волнения липкую тягучую слюну. — Не понимаю.

— А чего тут понимать? Ты представь! — заговорил он с чувством. — Мы соберем всех сознательных педерастов-спидоносцев, алкашей и наркоманов, свезем их со всей Перфорации, с Украины, со всего Содружества, обучим, вооружим, сформируем из них педерастические полки, дивизии! Да что дивизии — армию соберем! Две, три армии, целый педерастический фронт. Мы обрушим на врагов революции эту многомиллионную педерастическую массу, готовую иметь все и вся на своем пути! Вся контра от Белого до Черного моря дрогнет при виде такой небывалой в истории силищи и обратится в бегство! И тогда наши героические педерасты на плечах бегущих врагов ворвутся в ошалевшую от неожиданности Европу, хлынут широким потоком до самого Ла-Манша, сметая все на своем пути, сея хаос, гомоцинизм, наркобеспредел и спидобоязнь. Здесь они сольются в экстазе с ждущими своего часа прогрессивными педерастическими силами, и вместе они поставят Старушку раком.

Чопик остановился на минуту и тоже сглотнул слюну. Глаза его горели зловещим огнем. Танечка гляделась в них как в зеркало, сидя с широко раскрытым ртом. — А дальше? Что дальше? — прошептала она чуть слышно.

— А дальше, — продолжал Ермаков, переведя дух, — под эгидой СПХП в Париже созовем Конгресс педерастов-интернационалистов, который провозгласит создание Всемирного педерастического Интернационала, свободу мужеложства, однополых браков, зоофилии и эвтаназии! Это будет бомба! Тут уже не только Европа, тут уже и Америка не устоит! Восстанут все сознательные педерасты планеты и под руководством СПХП и ее героического ленинского ЦК доведут до победного конца наши героические начинания. Всемирная спиртолитическая революция сольется с Всемирной педерастической! Хотя… Поглядим! Может, и не будем доводить до греха — заградим их после того, как снасильничают Старушку. А с Америкой и без них справимся.

Он замолчал, обдумывая, по-видимому, детали своего грандиозного проекта. Рука нетерпеливо скользнула к нагрудному карману рубашки, пытаясь нащупать сигаретную пачку, которой там не было. Сквозь ткань прощупывался только лоскут приклеенного на левую сторону груди антиникотинового пластыря. Он разочарованно вздохнул и достал из кармана брюк пригоршню мятных леденцов в дешевых обертках. — Вот как-то так…

Танечка подскочила со своего места на скамейке как ошпаренная:

— Поразительно! Откуда у вас, товарищ Ермаков, такие мысли! Это же уму непостижимо! Это ж надо такое придумать! Это просто гениально! Гениально!

— Не знаю! — скромно отвечал краском, полностью поглощенный уничтожением дневного запаса своих лечебных леденцов. — Это все политинформация! Она, знаешь, сильно мозги-то вправляет! Серега говорит, развивает креативное мышление! Начинаешь мыслить по-другому, не так, как все! Просвещаешься, в общем.

Довольный произведенным эффектом, он положил ногу на ногу и, скрестив руки на груди, продолжил методично пережевывать леденцы, глядя прямо перед собой.

Танечку словно прорвало:

— Товарищ Ермаков! — с чувством выпалила она, хватая его за руки и приближая свое лицо к его лицу. — Я вас так люблю! Так люблю! Очень сильно! Очень-очень! Вы такой креатини… креатино… гениальный! К черту МЖМ! К черту бассейн и библиотеку! Хотите, я брошу все и убегу с вами в вашу спиртармию?! Я стану вашей ППЖ, настоящей боевой подругой. Я научусь бухать самогон и политуру, научусь ругаться матом и ширяться герычем, лишь бы всегда быть рядом с вами.

— Не знаю! — пожал плечами Чопик, продолжая с невозмутимым видом хрустеть карамелью. — Стоит ли?! Ты ведь меня совсем не знаешь! А я не такой хороший, как тебе представляется. Это здесь, общаясь с тобой, я немного приобщился культурке — стал чистить зубы по утрам, мыть руки после туалета и пить кефир вместо метанола на сон грядущий. А там, на фронте, там ничего этого нет! Ничего! Там только грязь, кровь, пьяный угар и сплошная антисанитария. Не всякий мужик выдержит, а ты и подавно. Девочке из приличной семьи не место среди кишащих в белье вшей и парящей на морозе свежей блевотины. Не знаю!

Он посильнее сжал в своей заскорузлой ладони ее суховатую маленькую ладонь, отвернувшись в сторону, повторил неуверенно: — Хэзэ…

Посидели, помолчали. Еще один день растворился в золотистом закатном сумраке теплого июльского вечера…

***

Прошло две недели. В жизни Чопика не произошло ровным счетом никаких перемен. Как и прежде, весь его досуг занимали определенная Танечкой диета, активный отдых на свежем воздухе, лото, кефир и секс. Секса было по-прежнему много, и разного. Но даже он не мог больше компенсировать полное отсутствие у выздоравливающего желания жениться и пойти работать. Именно его равнодушие к вопросам заключения брака и трудоустройства приводило Танечку в отчаяние, заставляя ее впадать в уныние.

День ото дня она становилась злее, жестче, мрачнее. Общение с ней начинало тяготить привыкшего к ее обычно легкому и веселому характеру краскома. Впрочем, отчуждение это было обоюдным. Особенно усилилось оно после очередного его отказа сходить на собеседование. Узнав об этом, Танечкины родители в свою очередь отказались впредь помогать дочери в поисках работы для ненавистного прихлебателя, а также содержать на свои кровные ее нерадивого сожителя.

Положение усугублялось тем, что собственных Танечкиных средств не хватало для продолжения богемной жизни. При нищенской зарплате лаборанта в наркодиспансере без поддержки родителей можно было забыть о бассейне, театре и даже мороженом. Разве что на кефир оставались какие-то гроши.

С ужасом наблюдая, как рушится карточный домик ее с Чопиком отношений, который она с таким энтузиазмом строила все это время, оберегая его от опасностей, Танечка впадала в депрессию. Терпение ее иссякло. Желание немедленно все исправить или хотя бы расставить точки над «i», выяснив истинные намерения своего любимого пациента, взяло верх над страхом потерять остатки иллюзии счастья, которой она жила с того дня, когда он пришел в себя и она буквально захлебнулась в глубине его прекрасных насмешливо-нахальных мужественных глаз.

После скандала с родителями она явилась к себе в комнату, где, лежа на кровати, Ермаков жевал леденцы и вполглаза смотрел по телевизору передачу о вреде пьянства и алкоголизма.

— Нам надо поговорить! — Лицо ее было серым, глаза смотрели на Чопика в упор серьезно и сосредоточенно. — Я хочу задать тебе несколько вопросов, и от того, как ты на них ответишь, будет зависеть, какое решение я приму.

Она присела на кровати возле лежавшего на спине с заложенными за голову руками друга и, откинув одеяло, поправила подол ночной сорочки, прикрывая худые в порезах от бритвы, с пупырышками на месте небрежно сбритых волосков голени. — Ты готов сейчас разговаривать?

— Че нет-то?! — лениво обронил краском, позевывая. — Всегда готов!

— Хорошо! — продолжила Танечка, стараясь выдержать как можно более строгий тон. — Скажи, пожалуйста, как ты собираешься дальше жить? Какие у тебя планы на будущее?!

— Не знаю, — лениво парировал он и снова зевнул. — Что ты мне на ночь глядя такие вопросы задаешь? Я еще не думал. А что?

— А то! — она сердито насупила брови. — Мы уже полтора месяца с тобой знакомы, я приложила массу усилий к тому, чтобы сделать из тебя человека, а ты не меняешься! Я вывела тебя из запоя, я приобщаю тебя к физкультуре и спорту, пытаюсь расположить к тебе своих родных и друзей. А у меня складывается ощущение, что это все игра в одни ворота, что это нужно только мне!

— Тань! Ну чего ты? — попытался отнекаться Чопик, присаживаясь на постели рядом с ней. — Не взрывай мне мозг! Перестань!

— Нет, не перестану! — возразила она с горячностью. — Нет, ты поговори со мной! А то каждый раз, когда я завожу об этом разговор, ты уходишь от обсуждения неудобных для тебя вопросов! Скажи мне! Ты вообще не понимаешь, что происходит? Ты вообще не собираешься меняться?!

— В каком смысле меняться? — улыбнулся Ермаков, ласково глядя в ее прекрасные голубые глаза и беря ее за руку. — Я что, плохой? Не соответствую?

— Прекрати! — рыкнула она, высвобождая свою ладонь из его цепких ручищ. — Ты прекрасно понял, о чем я! Мы с тобой сто раз все обсуждали! Ты сказал, что у нас с тобой любовь, что мы поженимся, будем жить настоящей семьей, как все нормальные люди! И что? Что ты делаешь для того, чтобы убедить меня в том, что это все не пустые слова?!

— Ну, Таня… — попробовал вставить свое Чопик…

— На хрен заткнись! Не беси меня! — пресекла подруга его робкую попытку. — Скажи мне! Мы договорились с тобой, что ты перестанешь пить и закодируешься. Ты что-то сделал? Как подбухивал втихарика в туалете и в кладовке, так и подбухиваешь. На кодировку не сходил.

— Так у меня денег нет, — снова подал голос краском. — Дорого же!

— Денег у тебя нет, потому что ты до сих пор на работу не устроился! — ударила Танечка неотразимым в своей простоте аргументом. — Ты обещал пойти работать. Я договорилась, чтобы тебя взяли в диспансер санитаром. Ты не захотел сходить даже побеседовать с заведующим! Ты испугался! Да ты просто не захотел идти туда, потому что там надо пахать, а тебе нравится сидеть дома перед телевизором, пить пиво втихарика и ничего не делать!

— Не преувеличивай! — снова попытался взять ее за руку Чопик. — Я обязательно схожу…

— Сходишь? Когда ты сходишь?! — снова вырвалась она из его объятий. — Когда в другой раз позовут? Не позовут. Потому что эти места на вес золота. Можешь попробовать дворником в АХО устроиться — это потолок того, что тебе могут предложить без папиного блата.

— Напугала! — скривился он презрительно. — Дворником я пойду устраиваться. Щаз! Я боевой командир Спиртолитической армии, у меня награды правительственные, да мне ничего тяжелее нагана поднимать не положено!..

— Короче! — перебила его Танечка решительно. — Ты, я так понимаю, ничего в своей жизни менять не желаешь! Кодироваться ты не хочешь, работать не хочешь, в загс заявление подавать ты тоже не хочешь. Правильно я тебя понимаю?

Она уперлась в него взглядом, полным тоски и отчаяния. — Ну, успокой меня! Скажи что я не права! Что ты меня любишь, что ты все сделаешь, как надо, чтобы мы были счастливы?!

— Танечка, милая, успокойся, — затянул он не слишком уверенно. — Я очень очень люблю тебя и хочу, чтобы у нас все получилось с тобой. Но ты понимаешь…

Он старался смотреть на нее как можно более ласково и снова и снова пытался поймать ее ладони своими заскорузлыми лапищами. — Понимаешь, мне тяжело, я не привык так. Мне нужно время, чтобы адаптироваться к новой жизни. У меня постбоевой синдром. Я два года из седла не вылазил — ты подумай только! Два года под пулями — это ж тебе не шутка в деле!

— И что? Теперь наплевать на все и ручки сложить? — отвечала она с досадой. — Пора уже забыть это все, как страшный сон, и начать строить новую жизнь, счастливую, нормальную, как у всех людей. Без ужасов, убийств вот этих всех. Без крови и насилия. Без пьянки, наконец! Ты меня слышишь вообще, о чем я?!

— Слышу, — буркнул Чопик сквозь зубы. И продолжил все так же вкрадчиво: — Ты не права! Я стараюсь! Ради тебя, ради нашей с тобой любви! У меня получается. Может, не так быстро, как тебе хотелось бы, не все сразу, но получается! Конечно, забыть то, что было, невозможно! Революция на дворе! Каждый день людей убивают тысячами. Братва где-то там без меня борется за пьяное счастье всего алкозависимого пролетариата, а я тут с тобой маленькое мещанское счастье построить пытаюсь, кефирчик по вечерам трескаю. Да если так рассудить, то еще неизвестно, стоит ли это маленькое мещанское счастье того, чтобы ради него вот так взять и бросить эту нашу борьбу, ради которой мы столько с парнями перенесли, столько пострадали, столько крови и спирта пролили…

— Да ты!.. — мощная оплеуха заставила Ермакова остановиться на полпути в своих рассуждениях. — Да ты вообще понимаешь, что говоришь?! Ты неисправим! Ты ничего не понял и ничего не собираешься менять ни в себе, ни в наших отношениях!

Он с удивлением глядел на подругу широко раскрытыми глазами и не знал, как реагировать на начинавшуюся истерику.

— Задрал ты уже со своей братвой! Задрал со своей революцией! Что ты в нее уперся?! Зачем она тебе? Для чего? Чтобы жить в грязи? В этой пьянке бесконечной? В этих пьяных иллюзиях? Что хорошего революция дала тебе? Три пулевых и одну черепно-мозговую? Абстинентный синдром? Орден сутулого с закруткой на спине?

Чем полезным вы занимались с братвой? Жрали спирт без закуски? Баб портили, кур по деревням воровали? От вас же никакой никому пользы. Одни мраки и разорение. Ведь вы реально все, все, что есть хорошего и полезного, порушили и в дерьмо втоптали своим упрямством, своей глупой идейностью, своими идиотскими мечтаниями и пьяными фантазиями! Все вокруг вас горит и рушится, все вы готовы принести в жертву своим нетрезвым геройским амбициям. Ты и твои друзья виноваты в том, что происходит, ты и твои друзья виноваты в том, что столько крови вокруг.

Вам ведь мало напиться и забыться! Вы ведь хотите все сломать, все поделить! Это вы и такие, как вы, отняли у нас наше столь ненавистное вам маленькое мещанское счастье, затоптав его своими нечищеными сапожищами, заплевав все чахоточными плевками и залив кислой брагой. Нас не спросили, хотим — не хотим. А мы вам своего согласия в наше мещанское счастье грязными руками лазить не давали! Понял?

Да вы сами-то, вы-то тоже хотите этого же простого мещанского счастья! Хотите сытости, достатка, спокойствия, благополучия. Хотите, но не признаетесь в этом даже самим себе! Хотите, но не имеете, и ненавидите нас за то, что у нас оно есть, а у вас нет! А на себя надо злиться! Пили бы меньше да лодырничали, давно бы уже жили как люди и революции никакой не надо!

А в результате что? И сами спокойно не живете, и других изводите. Почему мы, нормальные люди, должны из-за вас страдать? Мы-то в чем перед вами провинились? В том, что не умеем пить, курить и наркоманить, как вы? Не умеем и не хотим?! В том, что привыкли работать и получать удовольствие от работы, а не бездельничать всю жизнь каждый день с утра до вечера?! Вы, пожалуйста, в свое удовольствие хоть упейтесь, только нас-то не трогайте! Нас в покое оставьте!

Ну вот разрушили вы наш мир! Растоптали, разграбили, пропили. Доволен ты теперь? Счастлив? Скажи!

Ермаков только плечами пожал с досады.

— Не знаю, кому чего мы там оттоптали! По-моему, ты преувеличиваешь! Но раз уж ты так ставишь вопрос, то я тебе отвечу.

Он сел боком к подруге, свесив ноги вниз. Продолжил говорить, не глядя больше на нее, негромко, но твердо и с убеждением в голосе.

— Да, я счастлив! Счастлив оттого, что в этой мясорубке сохранил себя, не ссучился, не остервенел, не выгорел душой, а остался таким, каким и должен быть нормальный человек, что жизнь узнал настоящую, без прикрас, без иллюзий, от самых низов, от ног, которые воняют, потому что всегда работают и помыться им некогда, до головы, которая смердит оттого, что ничего не делает, и гниет от этого безделья, чванства, самодовольной сытости.

Счастлив оттого, что не принадлежу ни к тем, кто наверху брюхо свое бездонное набивает, ни к тем, кто внизу крохи с барского стола подбирает, ни к тем, кто посередке хозяевам пить-есть подает да песней с пляскою развлекает.

Счастлив оттого, что через розовые очки на мир не смотрю, как вот ты, например, не замечая, что не живу вовсе, а в тюрьме сижу, срок отбываю. Только тюрьма та особенная, без замков железных, без решеток на окнах. Особенная тюрьма, виртуальная. Кто в ней сидит — никогда не догадается! Будет всю жизнь дерьмо жрать и нахваливать: «Ах как вкусно, ваше высокородие, нельзя ли добавочки?!»

Счастлив оттого, что живу по совести, себя не жалею и другим спуску не даю, не вру никому, с себя самого начиная, против несправедливости борюсь, которую всем сердцем ненавижу и презираю, трусами на рынке не торгую и в конторе штаны не просиживаю, над поэтишками разными слез педрильных не лью.

Счастлив оттого, что, по-вашему бедный и обездоленный, сирый такой весь и убогий, живу как царь и Бог, себе на уме живу, всем честным людям на пользу и себе на славу. Бедно живу, но гордо, трудно, но небессмысленно, радуясь, что я весь вот такой особенный и на вас непохожий. И помру если даже, то так же, как живу, — без соплей, без слез, без сожаления. Может, даже тяжело помру, некрасиво, бессмысленно и глупо, по-вашему, но честно!

А по-другому потому что честному человеку теперь нельзя. Ведь ты оглянись кругом! Ни жить по-старому, как жили до сих пор, нельзя стало, ни переиграть ничего невозможно! Остается всякому честному человеку только честно исполнить свой долг перед самим собой, перед народом и революцией, если потребуется, умерев безропотно.

И это тоже счастье по нынешним-то временам — умереть честно за то, во что веришь, и не обделаться! А кто смерти своей не боится, кто от опасности по углам да норам не прячется, кто знает, ради чего живет и умереть готов, если станется, тот воистину счастливый человек! Так что, как ни крути, а я со всех сторон счастливый! И если я тебя не убедил, то это не оттого, что я неправ, а потому, что мы с тобой счастье по-разному понимаем — кто зачем живет.

И не мы ваше мещанское счастье разрушаем, вы сами его рушите! Своим мещанским же ко всему равнодушием, своей самодовольной глупостью, наплевательским отношением ко всему для вас непонятному, неприятному, некомфортному.

Это вам на себя обижаться нужно! Потому что это вы наплевали на страну и на людей, это вы не ходили на выборы, это вы не мерзли на митингах и демонстрациях, вы, а не мы дрожали, сидя в своих мещанских норах, когда людей убивали средь бела дня на улицах и молились Богу, чтобы убийцы и бандиты не пришли в ваш дом. Это вы, а не мы подавали нищим гроши и жертвовали на храмы, забитые ненужным Богу золотом, когда голодные беспризорные дети рылись в помойках в поисках еды и дохли в подвалах, нанюхавшись клея и растворителя.

Это вы молчали, когда вводили сухой закон, вы смеялись над бабушками, умиравшими от сердечных приступов в очередях за водкой, вы жрали телевизионное пойло а-ля «алкаши сами виноваты в том, что у них печень разваливается».

Вы соглашались со всем, что вам предлагали сверху. Вы соглашались покупать своим детям школьные учебники и платить за лечение своих зубов. Вы соглашались жить в ипотечных долгах и работать без выходных, лишь бы не потерять то, что вы называете маленьким мещанским счастьем: квартиру в щитовом домике с кредитом до смерти, паршивенькую машинешку с неподъемной страховкой, место в бесконечной очереди в детский сад на другом конце города для ваших детей и все в таком же духе.

Теперь вы плачете, утираете розовые сопли, жалуетесь на жизнь и ищете виноватых среди тех, кто все эти годы делал все, чтобы спасти вас из этого вашего мещанского рабства. О чем вы жалеете? О том, что вам дали шанс перестать быть рабами?

Да вы радоваться должны! Радоваться и благодарить тех, кто всегда был вашей больной совестью, кто раскрывал вам глаза на все ужасы, зверства и несправедливости, творимые вокруг вас с вашего молчаливого согласия, кто жизни свои не щадит ради вашей свободы, ради счастья ваших детей, чтоб хоть им-то подарить все радости культурного пития, чтоб хоть они пожили по-человечески.

И вообще, давай уже закончим про политику?! — Почувствовав, что его гневный монолог несколько затягивается, Чопик попытался переменить направление беседы: — А то раздружимся в пух и прах, к чертям собачьим! Ты смотрела уже ходила, какие велосипеды хочешь для нас купить в «Веломире»?

— Отвали! — резче прежнего оборвала Танечка. — В гробу ты видал эти велосипеды! Тебе они даром не нужны! Не притворяйся ты, ради Христа!

Соскочив с кровати, она пересела в кресло и, укутавшись в плед, уставилась в экран телевизора.

— Таня! — метнулся было краском к ставшей мрачнее тучи подруге. — Перестань уже! Все же нормально было! Зачем снова начинаешь-то?!

— Да пошел ты! — Свист пролетающего мимо пульта дистанционного управления заставил его инстинктивно пригнуться и втянуть голову в плечи. — Надоело твое вранье! Мужик сказал, мужик сделал — это не про тебя!

Не дав ему приблизиться к себе на расстояние вытянутой руки, она резко соскочила с кресла и выпорхнула в коридор.

— Ты все уже сказал, что хотел! Я тебя услышала! Вали к своей братве, к своему быдлу, вали куда хочешь! Задолбал, алкоголик несчастный!

Дождавшись, когда хлопнет закрываемая с силой дверь, Ермаков с облегчением выдохнул и вернулся к кровати. Лег на постель, накрывшись одеялом и вытащив из-за тумбочки початую пивную бутылку, с жадностью приник губами к горлышку, делая частые большие глотки. Допив, закатил бутылку под кровать и, заложив руки за голову, зажмурился от удовольствия.

Часы за стенкой в родительской спальне пробили полночь, сон не шел. Он вспомнил свои слова о счастье и особенно остро ощутил себя не вполне счастливым человеком. Осознание неполноты своего счастья пришло внезапно и с силой ударило в левую сторону груди, растеклось по ней чувством неизбывной, ничем не сдерживаемой тоски.

Следом пришло четкое понимание того, что с ним не так, куда ушло это самое счастье и что нужно делать, чтобы его вернуть. Проникнутый насквозь этим пониманием, он поднялся с постели и решительно открыл дверцу платяного шкафа, спеша собрать вещи до того, как обострившаяся в одночасье депрессия полностью поглотит его сознание, парализовав волю к сопротивлению и способность действовать.

***

Тихо скрипнула дверь. Сухо щелкнул выключатель. Гостиная озарилась ярким электрическим светом. Держась одной рукой за открытый ящик комода, другой поспешно рассовывая по карманам денежные купюры, извлеченные из только что выпотрошенного и брошенного на пол бумажного конверта, Чопик обернулся на звук раздавшихся у него за спиной торопливых легких шагов.

— Таня? — прошептал он взволнованно, глядя на вошедшую в комнату подругу. Она была в ночной рубашке и босяком. По обвисшим, покрытым нездоровым блуждающим румянцем щекам текли крупные слезы. — Таня! Ты только не волнуйся, я все объясню. Я на пиво…

Она не слушала. Подступив к нему, нагнулась, быстро поднимая с пола конверт. Сказала, глотая слезы переполнявшей ее обиды:

— Зачем? Зачем?

Он смотрел на нее не моргая и молчал.

— Для чего это? — она с рыданиями подступила к Чопику, тыча ему в лицо поднятым с пола мятым розовым в алых розочках конвертом. — Для кого я копила эти деньги? Для кого я старалась?!

Он, все так же не моргая, молча пожал плечами.

— Я думала, ты исправился! Думала, мы тебя вылечим! Думала, поженимся, ты пойдешь работать, купишь себе новый велосипед, и мы будем путешествовать в отпуске…

— Нах… зачем?! — искренне недоумевая, подал голос оправившийся от неожиданности Ермаков. — Мне велосипед не нать! Я лыжи люблю!

Его издевательский тон окончательно вывел Танечку из равновесия.

— Подлец! Скотина! Что ты делаешь?! Зачем?! — закричала она, брызгая слюной ему в лицо! — Я ведь люблю тебя! Люблю! Так, как никого никогда не любила! Может быть, последний раз в жизни люблю! Аты…

— Спасип! — тупо выдавил из себя краском, задвигая ящик комода и поглубже утыкивая рассованные по карманам хрустящие бумажки.

— Гад! — взвизгнула Танечка истерически. — Одумайся! Что ты творишь?! Одумайся! Поздно будет — пожалеешь потом!

— Тань! — спокойно парировал он, отстраняя от лица зажатый у нее в руке конверт, которым она все время пыталась ударить его по носу. — Не расстраивайся! Я не хочу, чтобы ты плакала! Просто пивка захотелось попить. Это рецидив. Это бывает. Но я справлюсь!

Звон упавших на пол автомобильных ключей прервал его прочувствованную речь в самом начале.

— Ты за пивом на машине собрался ехать? — кривя губы в ехидной ухмылке, сквозь слезы провизжала она.

— Ну да… — стараясь казаться как можно более спокойным, пожал плечами Чопик. — Поздно ведь уже пешком-то идти, вдруг хулиганы или еще чего…

— А это? — она кивнула в сторону задвинутой в угол большой спортивной сумки, туго набитой одеждой. — Чтобы побольше унести?!

И набросилась на него с кулаками, целясь попасть по лицу и плечам.

— Сука! Тварь! Скотина! Я тебе… А ты меня… Чтоб тебе пусто было!..

Досадливо морщась, любитель полуночных прогулок за пивом вяло отстранился от ставшей опасно неуправляемой подруги.

— Таня! Харэ! — он резко схватил ее за запястья и с силой притянул книзу, так что колени у нее подкосились, и она боком упала на пол. — Не смешно! Тебе надо, ты и кодируйся! Жениться я на тебе не обещал, и путешествовать мне некогда. И вообще, надоело…

С силой вырвав ногу из цепких Танечкиных объятий, Чопик поднял с пола сумку с вещами и, перекинув ее через плечо, сказал равнодушно-презрительно:

— Заколебала, дура пергидрольная!

— Тварь! Сука! — полетели ему в ответ полные ненависти и отчаяния упреки. — Будь ты проклят! Ты же мне всю душу вымотал!..

— Ладно! Некогда тут… — на ходу бросил ей краском, направляясь к выходу из комнаты. — Что такое душа по сравнению с мировой революцией?!

Он не оглядываясь вышел прочь и с силой, но стараясь не нашуметь, закрыл за собой дверь. С душераздирающим воплем Танечка бросилась на пол лицом вниз, зубами вгрызаясь в пыльный искусственный ворс старого вонючего паласа…

Чопик сбежал вниз по лестнице и, закинув сумку в багажник припаркованного возле парадного запора, прыгнул на водительское сиденье. Снял машину с ручника, повернул ключ зажигания, включил фары и, не дожидаясь, когда прогреется двигатель, нажал на педаль газа.

Дождь лил как из ведра. Стеклоочистители не справлялись с мощными потоками хлеставшей в лобовое стекло воды.

— И отверзлись хляби небесные… — мысленно ухмыльнулся беглец, выезжая из переулка на центральную улицу спящего тревожным сном райцентра. И осекся. В свете фар мелькнули, проносясь мимо, закрытые на ночь кованые ворота городского сада с разноцветной вывеской «Добро пожаловать!» над ними.

Сердце будто сдавило тисками. Смертная тоска, перемешанная с невесть откуда выплывшим страхом одиночества, горячей волной залила грудь, тошнотно ударила в виски и затылок.

В памяти всплыло залитое слезами бледное от ужаса и отчаяния Танечкино лицо. Зазвенели в ушах неподдельно откровенные, искренние ее слова о последней любви, достающие, кажется, до самых потаенных уголков затрепетавшего от тоски и отчаяния сердца.

Сколько раз в этой жизни женщины признавались ему в любви? Пять, десять, пятнадцать раз?.. Сколько раз он убеждался в лживости подобных признаний? Пять, десять, пятнадцать раз? Может, больше? Как давно он перестал верить им? Когда перестал прислушиваться к ним? С какого времени у него пропало всякое сочувствие к подобным признаниям?

Давно! Задолго до встречи с Танечкой.

Может быть, именно сегодняшние признания стоят того, чтобы поверить им, прислушаться к ним, проявить понимание и сочувствие? Может быть! Хотя… Даже они не уравновешивают весь ужас зарядки с овсянкой по утрам, бассейна с библиотекой, театра и стакана однопроцентного кефира перед сном в качестве суперприза.

Чтобы переносить такое, нужно, наверное, очень сильно любить человека, ради которого идешь на такие жертвы. Но когда, как в песне, «не страшна мне ничья измена, и не радует легкость побед»…

За окном показались приземистые силуэты одноэтажных домиков частного сектора. Автомобиль выезжал уже на окраину спящего Ванюкина. Справа за ограждением дороги чернела узкая лента вспучившейся под проливным дождем Ванючанки.

Чопик горько ухмыльнулся навалившимся на него со всех сторон душещипательным мыслям. Правильно говорила мама, что все надо делать вовремя. Не его и не Танина вина в том, что они встретились только теперь, когда его больше не трогают слова о любви и верности…

Может быть, чуточку раньше, может быть, когда-нибудь потом… А так — что такое любовь по сравнению с мировой революцией?!

Окончательно справившись с охватившей его минутной слабостью, он сильнее вцепился руками в рулевое колесо и с азартом выжал до упора педаль газа, переходя на пятую…

VI

— Мужчина! Я вам русским языком объясняю, лаборатория не работает! Лаборанты мобилизованы на восстановление спиртзавода; завлабораторией арестован как ярый враг советской власти и уволен с работы. Что вам еще не понятно?

— Нет, все понимаю! — спокойно отвечает Калян, выставляя на отделяющий его от регистратуры высокий барьер авоську с двумя наполненными прозрачно-маслянистой желтоватой жидкостью трехлитровыми банками. — Но я уже четвертый раз прихожу и не могу от вас толку добиться: будет лаборатория работать или нет? Если будет, то скажите когда, чтоб мне лишний раз не мотаться туда-сюда. У меня уж моча-то прокисла, наверное, — неделю назад собрана! А на улице жара, а холодильника в управлении нет; хранить негде…

— Прокиснет, снова насобираете! — хорошенькое, чуть заспанное личико молоденькой медсестры становится равнодушно-отрешенным и непроницаемым. — Ничего не знаю. Все вопросы к администрации. Надоели уже! Война на дворе. Людям жрать нечего, а они тут со своим ссаньем пихаются!

— Да у нас из-за этого ссанья вся оперативно-розыскная работа стоит! — возмущенно повышает голос раздраженный несправедливыми упреками поддатый бичбоец. — Нам с братвой контру ловить надо, а мы тут по больницами паримся!

— А от меня-то вы чего хотите? — закатив глаза, вопрошает сестра. — Я-то вам ничем помочь не могу! Какие ко мне претензии?

— Никаких! — улыбается Калян беззубым, широко раскрытым ртом и с робкой надеждой в голосе осторожно интересуется, наклоняя голову поближе к окошку регистратуры: — А может, вы того, сами справочку выпишете и печать поставите, чтобы мне в другой раз не ходить?

— Я под расстрел попасть не тороплюсь! — отвечает медичка спокойно. — Вам хочется — ради бога! Не задерживайте, пожалуйста, у меня люди ждут!

— А я разве не человек?! — с тоской в голосе парирует посетитель, снимая с барьера свои банки. — Как фамилия?

— Моя? — с ехидцей в голосе спрашивает девушка.

— Да не ваша, а доктора этого, который завлабораторией!

— Бывший завлабораторией, — вежливо поправляет сестра, принимая страховой полис у следующего за Каляном посетителя, — Хренов его фамилия.

— Спасибо, до свидания! — бурчит Калян, отходя от барьера.

— Всего доброго, — не поднимая головы, отзывается злюка.

Тоска…

Подхватив авоську с банками, Калян выходит на улицу… Не спеша бредет по пыльному тротуару, прислушиваясь к раздающимся вдалеке звукам мощной артиллерийской канонады. Там, на переднем крае обороны, на возвышающихся над городскими окраинами, поросших бурьяном, опаленных жарким июльским солнцем, залитых кровью древних степных курганах идут жестокие бои. Позавчера весь мир узнал о подвиге девяти бойцов взвода спиртобеспечения 110-го бичполка.

Они держали оборону в районе Пьяной горки и, оказавшись на острие атаки противника, смело вступили в бой с пытавшейся прорваться в город автоколонной Международного Красного Креста. Двести груженных медикаментами, одеждой, продуктами питания и презервативами грузовиков остались догорать в перепаханной снарядами степи. Вчера героев с почестями похоронили в центральном городском сквере, названном в их честь сквером Красных Бичгероев. Стотысячная толпа провожала в последний путь павших за свободу и независимость пьяной Родины патриотов. Море гвоздик и торжественные речи, клятвы верности революции и ленинскому ЦК, обещания отомстить врагам за смерть славных боевых товарищей… Вечером состоялась рок-дискотека «Спирт на баррикадах». Пьяная молодежь в невероятных количествах поглощала смешанное с водкой и спиртом пиво; била интеллигентного вида прохожих и сотнями записывалась добровольцами в Черноморскую спиртолитическую дивизию.

А сегодня бурлившего от накала страстей города не узнать: добровольцы разбежались по подвалам и чердакам, опустевшие улицы завалены битым стеклом, шприцами, собачьими какашками. Лениво полощутся на ветру приспущенные на время траура знамена. Припекает солнышко. Все тихо и безмятежно. Как будто нет войны, крови, убийства, пьяного бардака и всемирного заговора.

Тоска…

Попив пивка, поболтав с толпившимися у ларька местными бичами, Калян почувствовал, что его развезло и что в таком состоянии до работы ему не дойти. Сойдя с тротуара, он встал посреди дороги и поднял над головой руку с зажатой в кулаке авоськой.

Скрежетнув тормозами, мчавшийся навстречу навороченный джип резко сдал назад и в ужасе метнулся в соседний проулок. Быстро оценив ситуацию, Калян грудью бросился на капот ехавшего следом за джипом старенького «запорожца».

— Слышь, братан, подбрось, тут недалеко! — виновато улыбаясь, попросил он выскочившего из остановившегося автомобиля разъяренного водителя.

— Ты че, совсем охренел! Чего под колеса скачешь? Жить надоело?!

— заорал тот, набрасываясь на прохожего с кулаками, и вдруг осекся:

— Коля, братан, ты что ли?!

Услышав свое имя, Калян удивленно взглянул на красного от гнева владельца ржавого драндулета: обветренное худое лицо, густая смоляная с проседью борода, кривая, ехидная улыбка в уголках наглых красивых серых глаз, бескозырка с горящей золотом на ленточке надписью «Северный флот»…

— Чопа, ты?! — радостно воскликнул он и повис на шее у любимого командира. — Как? Откуда?

— Я-то нормально! — весело улыбнулся Чопик, крепко обнимая старого боевого товарища. — Братва где? Живы? Здоровы?

— Все, все живы! — прыгая от радости вокруг Ермакова, подтвердил кореш. — Все здесь: и Саня, и Серега, и Жирик тоже…

— На передовой? В резерве? Где?

— В Чека! Мы теперь с братвой в Чека работаем. Боремся с внутренней и внешней контрреволюцией под руководством доблестного председателя товарища Шилова! Помнишь, под Житомиром в десанте с морячками у нас был? Так вот он самый!

— Где это у вас? — спросил краском, взволнованно тряся за плечи трещавшего без остановки корефана. — Поехали, мать твою!

— Здесь недалеко! — объяснил Калян залазя в «запорожец». — Улица Освобожденного Пития, дом 13, корпус «ж». Я покажу.

Ермаков до отказа выжал педаль газа и старенький запор с ревом помчался в указанном чекистом направлении.

— Клевая у тебя тачка! — заметил пассажир, оглядевшись в тесном, душном салоне обшарпанного хрипящего от скоростных перегрузок авто. — Где взял?

— Да так. По случаю у фраера одного отжал. Врач-нарколог, контра отпетая. Куда думаю ему! А мне на нужды Всемирной революции в самый раз! — поведал Чопик бесхитростно и, кивнув на плескавшуюся в банках у Каляна на коленях мочу, спросил весело: — А это у тебя чего — моча, что ли?

— Ага, моча! — не смутившись, подтвердил тот. — Мы, вишь, с братвой комиссию никак пройти не магем: в больнице лаборатория не работает, анализы не принимают. Вот и таскаюсь с ними туда-сюда. Без комиссии на работу на постоянку-то не принимают, куда денешься?!.

— А что за работа такая, что без комиссии никак нельзя? — поинтересовался краском, с любопытством поглядывая на скорчившегося в три погибели на узком сиденье собеседника. — На винзаводе, что ли? В охране или где?

— Я же тебе говорю! — принялся объяснять Калян. — Федя Шилов нас к себе в взял. В штат записал по старой памяти. Вот, работаем пока. Серега — следак по особо пьяным, мы с Саньком — операми в запойном отделе. Жирик тоже для мебели — куда его денешь!

— Да-а! — восхищенно присвистнул удивленный таким оборотом дела Чопик. — Ни хрена себе! Круто поднялись! Молодца! А вы как тут вообще?

— Да, мы после Крыма!., ответил опер весело-возбужденно. И в подробностях описал приключения, произошедшие с ним и его товарищами после того, как два месяца назад они потеряли по пьяни в симферопольском поезде своего героического взводного.

Ермаков выслушал его со вниманием.

— Не! Молодца! — воскликнул он, когда, исчерпав запас своего красноречия, Калян наконец умолк, предложив в свою очередь командиру рассказать о своих злоключениях. — Молодца-а! А Серега-то каков! Орел! Герой! Помнишь, как он под Москвой по полю метался, не знал, куда жопу спрятать?! А теперь, смотри-ка ты, следак! Молодца! Жаль, я с вами не попал! Представляешь, вышел кобылку отвязать, а вместо туалета в тамбуре входную дверь открыл. И шагнул. Ну, ясное дело, вывалился! Как жив остался, не знаю! Хорошо, люди добрые подобрали, выходили, оклемался малость и ходу! Услышал, что в Тмутараканьске братва еще держится, рванул сюда, думаю — в полк какой записаться, чтоб гадов бить.

— А мы, Чопа, думали, тебя уж и в живых-то нет! — откровенно, без обиняков выложил поддатый кореш. — Скока водки за помин твоей души выжрали! У-у! Сильно горевали. Тут твоим именем даже бронепоезд назвали: «Памяти Чопика» называется. Потом захочешь, можешь съездить поглядеть — у Синявинских высот под откосом лежит разобранный — назвать назвали, а починить так и не собрались — федераты депо заняли.

— Да ты че? — скептически хмыкнул водитель запора, помолчав немного, сказал убежденно, скривив губы в злой усмешке: — Нет, врешь, братан! Мы еще поживем с тобой! Рано нам помирать! Время-то глянь какое настает! Жить надо, бороться! Ну да теперь все, шабаш, вместе до конца будем! А как врагов разобьем да спиртолитическое общество построим, тогда и поглядим!

— Тогда, пожалуй, что и помирать-то не надо будет, такая, блин, житуха настанет! — воодушевленно подхватил Калян. — Пей не хочу!

— Эт точно! — поддакнул Ермаков, и оба весело рассмеялись, радуясь неожиданной встрече.

Приехав на место, припарковались на обочине и, выбравшись из машины, вошли в здание Губчека. Поплутав по длинным темным коридорам, переходам и лестницам, добрались наконец до обшарпанной двери с табличкой «Запойный отдел». Осторожно, без стука, на цыпочках пробрались вовнутрь и огляделись по сторонам. Прямо напротив входа, под большой, во всю стену, картой Тмутараканьска, растянувшись на составленных в ряд стульях и подложив под голову свой неизменный краснозвездный шлем, дремал Жирабас. Его толстые румяные щеки лоснились жиром, ставший еще круглее живот энергично вздымался и опускался в такт оглашавшему приемную богатырскому храпу, пухлые пальцы крепко сжимали пустую консервную банку из-под тушенки.

— Ну и здоров, боров! Отожрался, засранец, на казенных харчах! — подмигнув шедшему сзади Каляну, прошептал Чопик и заглянул в соседнюю комнату.

Там за заваленным бумагами и папками необъятным дубовым письменным столом сидел спиной к дверям человек в кожаной тужурке и, быстро водя авторучкой по бумаге, выговаривал что-то расположившейся напротив на двух двадцатилитровых канистрах бабульке лет восьмидесяти пяти в стареньком, застиранном пальтишке, в ботинках «прощай молодость» и с покрытой черным, вылинявшим от времени, с большими красными цветами платком головой.

— Ну как вы не понимаете, бабушка! — говорил владелец кожаной тужурки знакомым Серегиным голосом. — Весь спирт и все средства его производства принадлежат трудовому спивающемуся пролетариату. Существует государственная спиртмонополия. Изготовление, равно как и распространение спирта и продуктов его переработки в частном порядке, является уголовно наказуемым преступным деянием, проще говоря — спекуляцией! Это как минимум десять лет трудотерапии, максимум — торпеда! А вы еще и анашой и метадоном с омнопоном торговали, и долларов американских у вас при обыске нашли десять тысяч пятьсот двадцать. Может, вы еще и валютчица? Ну вот скажите мне, зачем вам, старой женщине, столько долларов? А?

— Так ведь это на умирание, милок! — утерев краем грязного платка слезящиеся гнойные глаза, прошамкала беззубым ртом перепуганная до смерти бабулька. — Губановки-то сам знаешь, как нынче ценятся. А доллар, он понадежнее. Ведь не ровен час сегодня-завтра помру, так и похоронить не на что. Вот и коплю на черный день чего заработала. А таблеточки эти не мои. Это мне внучок Митенька принес: на, говорит, бабушка, пей! От желудка и от сердца помогает хорошо. А чего сама не допьешь, продай, денежки мне отдашь. Он у меня в институте учится, на программиста, денег-то на учебу нынче страсть скока нать! Вот и помогаю чем могу. Своя ведь кровиночка, внучок родной! Один он у меня!

— Ага, и анашу ты от головной боли потребляешь! — подскочил к затрепетавшей от ужаса старушенции остававшийся до сих пор невидимым за скрывавшим его простенком Санек. — Чего с ней, Серега, вошкаться?! Гнилой базар! Ясное дело, туфту гонит; за лохов нас держит, гнида спекулянтская! Ты тут давай, старая, не свисти! Колись, сука, у кого баксы скупала? Где внучок твой Митенька брал? Куда сам свалил? Резче, падла, а то я тебе!

Он угрожающе навалился на дрожавшую как осиновый лист бабку и замахнулся на нее рукой.

— Товарищи чекисты! Ну как вам не стыдно! — остановил его появившийся на пороге кабинета Чопик. — Оставьте бабушку в покое! Она же не виновата, что в стране продовольственный кризис и пенсии не платят! Лучше вон шпионов ловите. За них, по крайности, медали дают. А тут всего-то десять штук зеленых. Тьфу, мелочь какая! Делом надо заниматься, а не дурака валять!

Оба чекиста разом обернулись на знакомый голос и застыли с раскрытыми от изумления ртами.

— Предлагаю, — продолжал Ермаков с невозмутимым видом, — считать бабушку несознательным наркозависимым деклассированным элементом, подверженным хроническому пьянству, и отпустить ее под честное слово на поруки внучку Митеньке. А весь самогон, наркоту и валюту изъять как вещдоки и направить на развитие городского молодежного спиртолитического движения или в Фонд помощи детям-наркоманам!

— Чопик, братан?! — заорали в один голос обалдевшие от радости спиртчекисты, с двух сторон набрасываясь на едва устоявшего под их дружным натиском корефана и сжимая его в железных дружеских объятиях. — Живой! Здоровый! В натуре живой!

В соседней комнате раздался грохот — это свалился со стула разбуженный громкими криками Жирабас.

— Вот спасибо, гражданин начальник! Дай бог здоровья, касатик! — забубнила оставшаяся без присмотра бабка, пробираясь к выходу с канистрами в руках.

— А это, бабушка, оставь! — предупредительно перехватил у нее аппетитно булькавшие канистры вставший на пути к свободе Калян.

— Так как же это, милок?! — молитвенно подняла на него глаза хитрая старушенция. — Ведь это же, это того…

— Все-все! Поди давай! — обнял ее за плечо Калян и аккуратно вытолкнул за дверь в темный пустой коридор. — Поди свечку поставь за здоровье раба Божьего Чопика, что дешево отделалась!

Причитая и охая, бабка поплелась прочь. Обступившие кольцом своего воскресшего командира товарищи радостно приветствовали его крепкими дружескими рукопожатиями.

— Давай, мужики, за встречу, что ли! — предложил водила, разливая по стаканам конфискованный у спекулянтки сорокаградусный вещдок.

— За здоровье воскресшего из небытия дорогого героического краскомспирта, верного сына пьяного трудового народа, стойкого защитника спиртолитической революции товарища Чопика! Ура!

— Ур-р-ра-а-а!!! — воскликнули разом все пятеро, заглушая криком протяжный стон мутного граненого стекла.

— Ну что, давай рассказывай! — толкнул локтем в бок растроганного теплой встречей взводного примостившийся радом Серега. — Мы тут без тебя закисли совсем. Думали, уж не узнаем, где и могилка твоя. А ты вон, собственной персоной, тока худой, обросший. Ну да это, брат, ничего! Мы тут тебя быстро в порядок приведем. Харч у нас хороший. Спиртпаек тоже повышенный. Коньяк за вредность, сигареты, талоны в Народный дом терпимости, то да се…

Смущенно улыбаясь, поглаживая вьющуюся черную бороду, Ермаков принялся повествовать друзьям о своих злоключениях.

— Да, не хило ты, браток, пристроился! — хмыкнул Санек, когда бывалый командир закончил свой бесхитростный рассказ. — Квартира. Машина. Телка клевая, папа богатенький, не жизнь, а курорт! И все это ради братвы бросить и сюда рвануть, в самое пекло, чтоб со всеми вместе?! Круто! Уважаю! Другой бы сто раз подумал, прежде чем оттуда свалить. А ты, Чоп, молодец. Наш мужик! В натуре!

Он расцеловал порядком уже поддавшего друга, и все собравшиеся вновь звонко чокнулись, подняв наполненные первачом стаканы.

— По какому поводу гуляем, братва? — раздался от порога строгий начальственный голос. — Случилось что-нибудь невероятное? Мы заняли Мосхву? Федераты отменили сухой закон?..

Побросав стаканы, чекисты вскочили из-за стола, по стойке смирно, вытягиваясь перед вошедшим в кабинет высоким, широкоплечим, затянутым в портупею с маузером на боку командиром.

— А где бабуля? — спросил Шилов, строго глядя на выступившего вперед Колесова. — Оформляйте ее по-быстрому и гоните отсюда в шею, к чертовой матери. Нечего ей, старой, на нарах париться, место занимать. Для нормальной конторы коек мало, а тут…

— Товарищ председатель Губспиртчека, разрешите доложить! — звонко отбарабанил сразу оживившийся Сергей. — Бабушку оформили по полной. Вещдоки изъяли. Племянника ищем. Но дело дутое. Так, мелочевка. Сейчас празднуем воскрешение и возвращение в наши ряды дорогого товарища Ермакова. Вот!

Тут Сергей указал на стоявшего позади него виновника торжества.

— Ермакова? — словно не расслышав Серегиных слов, переспросил председатель, пристально вглядываясь в смуглое худое лицо подозрительного, оборванного, с растрепанной вшивой шевелюрой пьяненького бородача. — К-кого? Чопика?

И, сообразив наконец, бросился к расплывшемуся в довольной приветной улыбке старому знакомому:

— Чопик! И правда Чопик! Ну, брат, ты, блин, даешь! — затараторил он с чувством, потрясая обеими руками потную ладонь старого знакомого. — Рад, рад тебя видеть! Ну, что же мы стоим?! Все по коням! Калян, начисляй! За встречу, за дружбу, за бессмертного краскомспирта Ермакова!

Воодушевленные командирской приветственной речью, друзья поспешили исполнить данное им руководящее указание. Импровизированный праздничный сабантуйчик возобновился с удвоенной энергией. После обеда празднование светлого Чопикова воскрешения перенеслось в расположенный напротив ресторан «Сланцев бряк». Соскучившиеся по другу спиртчекисты не жалели денег на поддержание в ослабленном длительным недоеданием и недосыпанием организме своего командира атмосферы настоящего праздника. Заказывали самые дороги вина, коньяки, закуски, первые и вторые блюда; кормили его шоколадными конфетами с ликером и эскимо с орехами, пели в караоке «Мурку» и «Хлоп-стоп»… Потом плясали до головокружения в желудке и, разменяв оставшиеся от бабкиных десяти тысяч доллары по рублю, швыряли их пачками в отдыхающих за соседними столиками посетителей.

Утомившись, сели допивать коньяк с самогоном. Усевшись рядом с Чопиком, Федя по-приятельски обнял его рукой за плечи.

— Что, брат! — сказал он, зло зыркнув глазами по окружавшему их ресторанному великолепию.

— Что, брат, хорошо сидим? Гуляем, веселимся. Водку жрем. Люди кругом пьют, закусывают, шутки шутят, смеются. Сытые сидят, богатые, в шелках, в золоте, в костюмчиках дорогих, с девайсами. Солидные все, деловые! Такие нас с тобой переедут и глазом не моргнут. Не заметят даже! Мы ведь для них пустое место, тьфу, пыль. Сказать им: «Смеетесь, гады?! А нам не до смеха; веселитесь, сволочи, а мы на фронте кровь проливаем!.. У! Мрази!.. Кому война, а кому мать родна! Кому пулю в лоб, и душа из него вон. А кому поддержка отечественной оборонки, премии, зарплаты, спецзаказы.

Вот они винище жрут, а то — не вино. То кровь народная. Каждая капля в рюмке — капля крови. За вино ведь деньгами плачено, а деньги у них откуда? Кто снаряды делает, кто танки собирает, кто гнилым сукном армию снабжает, кто просроченную жрачку на фронт сплавляет, а кто, сидя в кабинете, глаза на это закрывает да откаты за заказы получает.

Генералы тяжелой промышленности, директора, клерки, инженеры, менеджеры. Солидные дяденьки, уважаемые люди, сливки общества! А копни — дерьмо! Рвачи и подонки, каких свет не видывал. Сколько мы уже крови пролили, сколько они через это бабла натырили?!

Кто потом вспомнит о нас? Как страдали, как воевали, как через не могу на пулеметы с гармошкой ходили и под шрапнелью голыми руками колючую проволоку рвали? Скока нас с братвой на «Адмирале Квашнине» в самом начале было, когда мы на Украине революцию поднимали? Пять сотен без малого! Сила. Все бойцы беззаветные! И где они? Нет никого! Все по полям да по оврагам догнивают-лежат. Последних братков в поле на Днепре сам схоронил. Как миротворцы поперли, тут и мы вместе со всеми на восток покатилися. Что творилось — не передать словами! Дороги забиты: обозы, беженцы, раненые, техника, кони, коровы, козы, овцы. Все кричит, рычит, гудит. Все пьяные, обдолбанные. Самолеты бомбят, взрывы, стоны, пожарища.

На переправе через Днепр столпотворение — на сто верст вокруг ни одного государственного моста. Все приватизированное, все частное. Хозяева за проход деньги требуют, у военных денег нет, у беженцев и подавно! Саперы, хоть и пьяные были в дупель, навели-таки понтон. Народ увидал — попер разом. Толкотня, давка, паника. Мужики матерятся, бабы орут, дети плачут. Страх. Вышли мы на берег, встали. К мосту не протолкнуться. Стоим ждем. Тут генерал Пивоваров нас увидал, схватился: ребята, говорит, морячки, милые, выручайте! Вон высотка над берегом, на ней оборону надо занять и держать дорогу, пока все войска на левый берег не переправятся. Не удержите — хана! Всем худо будет. Может, даже и всей революции крантец!

Ну раз за революцию пошло — братва посовещалась: нет базара, отвечаем, сделаем! Заняли мы ее, высотку эту, окопались, сидим ждем, самогон трофейный доканчиваем, смотрим — идут. Танки, пехота, артиллерия от самого горизонта, словно река. Не сосчитать. И это походным маршем мимо нас, прямиком к переправе. Ну мы их пропустили чуток и в бочину им как вдарили!

Что тут началось! Поперли на нас всем скопом. Давай нас танками утюжить, бомбами сыпать. Шесть раз они нас с высоты выбивали. Шесть раз мы ее назад забирали. Седьмой раз откатились в овраг, залегли по кустам, попрятались. Лежим. Чувствуем — нет больше сил, не подняться нам. Нас человек сорок осталось. А у них одних танков полтораста штук. Лежим, думаем. Вдруг слышим, политрук Посошков говорит: «А я, братишки, вчера от сына письмо получил. “Папка, — пишет, — не подведи, не дай помереть! Сушняк замучил — смерть! Талоны на водку кончились — одна в холодильнике банка джин-тоника осталась. Если и ее буржуи отберут — совсем нам с мамкой писец тогда!” А я ему написал: “Не дрейфь, сынуля! Папа тебя в обиду не даст! Пока есть во фляжке водка, пока дымится папироса в моих прокуренных пальцах, пока не рассеялся наркотический дурман в моей голове и в головах моих боевых товарищей — до конца будем драться с врагами спиртолитической революции и не допустим, чтобы отобрали у наших детей последнее бухалово!”

Братва! Вон на склоне лежит матрос Ганджубасов. Он мертвецки пьян, но продолжает материть наседающих на него федератов. А помните, братишки, как под Павлоградом он ночью к укропам в спиртохранилище пробрался и в одну харю весь спирт у них вылакал. Если бы не он, залили б они нас спиртягой из брандспойтов по самую ватерлинию — и кранты! Слушай меня! Кто все, что было тогда, забыл; кому память о братьях наших не дорога; кто на наше морское полосатое братство положил давно большой и толстый — те пусть лежат! А я пошел!»

Сказал так. Встал и вперед пошел. Ну, мы все тоже встали и пошли. Выбили гадов. Они очухались и танками нас. Мы пушечку ихнюю развернули и в упор по ним. Посошков сам прямой наводкой бил. Ему взрывом руку оторвало (другая-то у него от спирта еще в Херсоне отнялась — не действовала), пушку вдребезги. Контры окружили. «Сдавайтесь, — кричат, — мы вас не больно зарежем!»

А Посошков из-за лафета поднялся: «Куда, — говорит, — прете, сволочи?! Я еще живой! А ну, братва, в штыки их!»

И матами их, и матами! Мы в штыки! Они бежать. И самолетами нас. А сами снова готовятся. Мы к Пивоварову. Так, мол, и так, плохи наши дела! Дайте хоть гранат, хоть спирта чуть-чуть, против танков чтоб. А то не устоим, ведь нет же ничего!

А они там в штабе, суки, ряхи отъели себе; морды жирные, лоснятся, и красные все — хоть прикуривай! Каждый день на ворованные пьют. Не поперхнутся! Нет ничего, отвечают, и не будет. Потому евакуация!.. Дали вместо гранат гуталину десять ящиков — сами, говорят, думайте, соображайте! Вы же морячки!

Делать нечего! Намазали мы морды гуталином, чтоб пострашнее было, остатки внутрь употребили для тонуса и снова в бой. Трое суток продержались так, выстояли. Наши все на левый берег перешли и мы последние. Отходим к переправе, а федераты с союзниками на задок наседают. Мы к мосту. Они за нами. Мы на мост. А на том берегу, как заметили, так раз — рванули весь мост, к чертовой бабушке. Только его и видели!

Кинули нас, короче, по беспределу! На размен поставили, крысы канцелярские! Ну, нам деваться некуда. Развернулись мы смерть лицом встретить. А они подошли поближе, танками к воде прижали и давай агитационными снарядами расстреливать: кто, дескать, сам не сдастся, тех поймают, в банках заспиртуют и американцам за валюту для опытов продадут.

Я, скока со мной, пацанов осталось: «Давай, — ору, — на ура! Однова живем! Помирать, так с музыкой!»

Метнулись мы в сторону, пехоту ихнюю в штыки и по кустам без оглядки вдоль берега. Долго бежали, пока не оторвались. Ночью к какой-то деревне пришли, трое нас осталось. Заночевали там. Пересидели несколько дней, в гражданку переоделись и на лодочке через Днепр.

Пешком дошли до самого Таганрога. Шли как бомжи: побирались, шабашили по деревням. Если где хохлов или американцев увидим — у дороги встанем и флажками ихними машем: «Вау! Американ! Хэлло!» Те улыбаются, довольные, сигаретами угощают-нравится им. В Таганроге хохлы полицаи на улице нас подловили, остановили для проверки: кто такие? откудова? документы давай! А у нас нет ничего — одни справки из КВД, и те без печатей. Построили нас у стеночки и давай шмонать. Нашли у кореша моего бескозырку за пазухой (мы стволы, ремни, клеша и бушлаты, когда за Днепр ушли, все побросали, а бескозырки с собой взяли — моряку без бескозырки никак!). Увидели они это, аж заколотило их: «А, вы, суки краснопузые, — кричат, — Черноморский флот?! Вот мы вас!» И в зубы нам. Мы бежать, они нас вдогонку и перекрестили разок-другой. Одного братана на месте положили, другой у меня на руках от диареи помер, когда в садах на окраине прятались

— слив зеленых немытых нажрался с голодухи, дурья башка! Отлежался я, отъелся у колхозников и вперед. До передка уж рукой подать. Пришел в город, меня начальство в штабе знает. Оказали мне доверие

— предспиртчека назначили. Вот, командую теперь!.. Трудновато, конечно, с непривычки. Но ребята реальные все подобрались — молодцы! Твои вон тоже не промах. В общем, бьем контру на внутреннем фронте классовой борьбы, только звон стоит!

Внезапный приступ бешенства жуткой гримасой исказил побагровевшее от волнения лицо предспиртчека. Резко вскочив на ноги, он с силой ударил своими кулачищами по столу и, дико сверкнув налившимися кровью глазами, заорал на весь ресторан:

— А, бляди буржуйские, морды протокольные! Жрете, пьете, смеетесь — кудахчете! Денежки наши пропиваете! А слабо, твари, «на единицу» на ломах с красным черноморским моряком?! Не об заклад, а так, на геройство!..

Испуганно притихший зал уперся в могучую Федину фигуру сотней пар настороженных, заплывших жиром свинячьих глазок.

— Что притихли, сволочи? — гаркнул Шилов, срывая со стола скатерть. — Всех завалю, контры вонючие! Ух, ща…

Посуда со звоном посыпалась на мраморный плиточный пол; подскочившие к председателю официанты и собутыльники схватили его за руки, повисли на нем, как гончие на разъяренном медведе, мертвой хваткой вцепившись в рукава защитного командирского кителя.

— Федя, не надо! — принялся вкрадчиво урезонивать разбушевавшегося начальника Калян, подталкивая его к выходу. — Люди отдыхают. Зачем портить настроение! Некрасиво!..

— Ладно, отстань! — отмахнулся от него немного успокоившийся матрос, выходя на вымощенный брусчаткой тротуар перед стеклянными блестящими пластиковой белизной ресторанными дверьми. — Потом разберемся, кто кому настроение испортил!

И, вынув из кармана галифе мобилу, сказал, набрав короткий номер:

— Алло! СОБР? А, это ты, Паша?! Слушай, че за дела у вас творятся? Как чего?! По городу контра недобитая косяками шнырит, а вы и в ус не дуете! Тока и можете водку жрать да девок лапать! Я щас в «Сланцев бряк» с братвой заглянул, чуть сам не брякнулся! Полный ресторан шпионов и вредителей! Да, вот и я говорю — непорядок! Почистить надо! Правильно! Вот ты сейчас и почисти! А как же?! Ты у нас самый быстрый, тебе и порядок наводить. Короче, бери своих хлопцев и чтоб через пятнадцать минут на одной ту… души не было. Кого брать? Кого брать! Бери всех, и дело с концом! Все, давай действуй! Об исполнении доложить. Пока!

Он спрятал телефон. Закурил предупредительно поданную Саньком папироску и, сунув руки в карманы, не спеша пошел через улицу качающейся матросской походкой.

— Пошли, братва. У меня посидим! А тут ща без нас разберутся. Трое суток в обезьяннике — не огорчение в жизни! Верно я говорю?

— Верно! — поддакнул зашедший сбоку Калян. — Слышь, Федя, а как с комиссией-то быть? Не берут мочу на анализ, и все. Врач, говорят, у нас в спиртизоляторе парится. Хренов его фамилия. Может, это, того, выпустим его пока, чтоб проверил все да бумажки выписал. А то у меня моча скиснет — неделю уже в шкафу стоит.

— Посмотрим! — сухо процедил сквозь зубы Шилов и, не оглядываясь на семенивших следом корешей, скомандовал: — Саня, давай дуй на склад! Гулять так гулять! Вещдоков еще полно! Бери получше: конинки там, шампурика! Икры не забудь!

— Понял! Лечу — одна нога здесь, другая там! — ответил ловкий порученец и пулей помчался исполнять ответственное спецзадание. Поддатая братва проводила его теплыми, полными трепетной надежды взглядами и полезла занимать места в поджидавшем у обочины Чопиковом «запорожце».

***

Вечером того же дня завлабораторией Тмутараканьской ЦКБ Хренов вернулся домой, отпущенный из чековского спиртизолятора «за недостатком улик». На следующее утро он появился на работе, и к обеду успешно прошедшие медкомиссию Калян, Саня, Серый и Жирабас были официально оформлены на работу в Губспиртчека, получили табельные граненые стаканы и алюминиевые чекистские жетоны с указанием фамилии, должности и группы спирта.

Назначенный начальником запойного отдела Ермаков сразу же развернул бурную деятельность по выявлению и ликвидации местного буржуазно-демократического антиалкогольного подполья.

В течение первой недели руководимые им работники отдела при поддержке приданных сотрудников спиртолитического отряда быстрого реагирования провели три десятка облав и полторы сотни обысков по всему городу; выявили и закрыли восемнадцать подпольных миниспиртзаводов, десять складов левого технаря, двадцать пять воровских малин, не прошедших гослицензирование наркоманских притонов, публичных домов и китайских ресторанчиков; разоблачили и обезвредили несколько сотен спиртспекулянтов-наркодилеров, дезертиров-килеров, лиц буржуйской национальности и нелегальных мигрантов, агентов Федеральной службы спиртразведки, диверсантов и вредителей; изъяли несколько сотен тонн самопального спирта, десятки спиртовозов и контейнеров с левым героином, анаболическими стероидами, сотни телевизоров, музыкальных центров, компьютеров, валюту, тысячи каратов бриллиантов, килограммы золота и платины, индийского крокодила на цепочке, двух среднеазиатских кобр, десяток ломаных газовых ключей, полсотни охотничьих ружей, ящик патронов к «воздушкам» из тира Спиртавиахима; спасли бессчетное количество разбросанных по всем паркам, скверам, чердакам и подвалам умиравших от алкогольной интоксикации тмутараканьских бичей и алкоголиков. Последних по мере обнаружения немедленно доставляли в городские спиртлечебницы, где большинству из них удалось спасти жизнь и здоровье благодаря своевременно проведенной усиленной спиртотерапии.

Этот факт был особо отмечен в объявленной доблестным спиртчекистам от лица высокого столичного начальства и командования фронтом благодарности. Не остались без внимания руководства смекалка и изобретательность, проявленные чекистами в деле улучшения технической оснащенности задействованных в операции местных спецподразделений.

Так, например, по предложению Чопика, для повышения мобильности выезжающей на задания Серегиной опергруппы переданный им в запойный отдел лимонадовский запор был переоборудован в десантно-штурмовой бронеавтомобиль. С ушастого ветерана украинских дорог сняли дверцы, обшили его броневыми листами дюймовой толщины, установили двигатель от гоночного «феррари» и приварили вместо переднего бампера некое подобие клиновидного бульдозерного ножа. На крыше водрузили башню с вращающимся по кругу крупнокалиберным пулеметом. В башню посадили Серегу — единственного в команде обладателя значка «Губановский стрелок», а старый шоферюга Калян очутился за баранкой.

Быстро передвигаясь по городу на своем штурмовике, мобильные спиртчекисты внезапно появлялись в самых неожиданных местах; строча по сторонам из пулемета, они на ходу выскакивали из машины, врывались в дома и, круша все на своем пути, быстро и безжалостно расправлялись с ошеломленными спекулянтами, сутенерами, самогонщиками и диверсантами. Вскоре подобные десантно-штурмовые запоры появились во всех спиртчековских опергруппах. Облавы стали регулярными, проводились теперь по единому плану и при тесном взаимодействии всех подразделений. Это дало замечательные результаты: в кратчайшие сроки город почти полностью был очищен от антиалкогольной контрреволюционной сволочи, и лишь немногие, самые хитрые и коварные агенты врага, сумели избежать ареста, уйдя в глубокое подполье, ликвидация которого была поручена Ермакову и его шустрым подручным.

В штабе фронта давно уже имелась информация о действующей в городе широко разветвленной, сильно законспирированной, руководимой из столицы Федеральным антиалкогольным комитетом (сокращенно — ФАК) разведывательно-диверсионной организации. Известно было, что в состав ее входит самый разнообразный контрреволюционный элемент: обиженные советской властью врачи-наркологи и психиатры, бывшие работники медвытрезвителя, активисты закрытых декретом СРКО обществ трезвости, оказавшиеся не у дел сотрудники повсеместно распущенного в совдепии ФАКа, значительное число профессоров и помешанных на здоровом образе жизни педагогических работников, а также спиртспекулянтов и наркодилеров.

Занимались они сбором разведданных для федерального центра о находящихся в Тмутараканьске красных частях; проведением антиалкогольной пропаганды в войсках, школах, детских садах и даже совучреждениях; наконец, организацией вредительской деятельности, направленной на разрушение инфраструктуры снабжения войск и населения спиртом и наркосодержащими препаратами с целью подрыва обороноспособности тмутараканьского участка красного спиртолитического фронта.

Дня не проходило без того, чтобы в городе не находили расклеенных на заборах и стенах домов антиспиртолитических агиток, чтобы не горели подожженные вредителями винные магазины, пункты выдачи спирта и наркотиков населению, не взрывались спиртхранилища и прибывающие на станцию Таракановка эшелоны с водярой. По ночам обнаглевшие диверсанты при помощи ракетниц наводили бомбардировщики федератов на расположенный в центре города ликероводочный завод, и тот, несмотря на все усилия ремонтных бригад, регулярно простаивал, работая едва в половину своих производственных мощностей. Эти же деятели наводнили город дешевой отравленной цианидом русской водкой и поддельными, не дающими никакого кайфа наркотиками.

Долгое время чекистам не удавалось выйти на след преступников. Но, удача, как известно, во всем играет большую роль, особенно в делах войны.

В конце концов удача улыбнулась красным тмутараканьским сыщикам, и благодаря случаю они сумели-таки навести железный спиртолитический порядок в тылу героических частей Тмутараканьского фронта.

Как-то под вечер на пороге запойного отдела появился начальник расположенного по соседству ОБНОНа (отдел по борьбе с незаконным оборотом наркотиков) Ленька Скипидаров. Чопик уже успел познакомиться с этим молодым веселым пареньком и проникнуться к нему большим уважением, как к лучшему в городе специалисту по наркоте, способному благодаря восьмилетнему наркотическому стажу определять на вкус, цвет и запах вид, качество и место выпуска любого наркотика, и как к приятному, несущему чуть меньше самого Чопика собутыльнику. Обрадованный его приходом, Ермаков предложил Скипидарову присесть и принять участие в традиционной для запойщиков вечерней экспертизе реквизированных у спекулянтов спиртсодержащих вещдоков.

Леня не стал отнекиваться и с удовольствием выпил поданный ему стеклоочиститель, но садиться не стал.

— Некогда, правда некогда! — сказал он, озабоченно морща покатый прыщавый лоб. — Я к вам, мужики, собственно говоря, вот по какому делу: срочно нужна ваша помощь.

— Чем можем, тем поможем! — приветливо улыбнулся краском, наполняя Лёнин стакан новой порцией очистителя. — Что за дело-то?

— Дело на миллион долларов! — понизив голос и наклоняясь к столу, отвечал Скипидаров, осушая второй стакан «Стекляночки». — Если выгорит, всем медали будут, как минимум — грамоты в рамочках!

— Грамоты? Это хорошо! — согласился запойщик, наливая гостю в третий раз. — Ты садись, садись, в ногах правды нет! А щас еще и силы не станет!

Скипидаров сел.

— Так вот, — протягивая руку к гостеприимно пододвинутому стакану, продолжил он, — привели ко мне в отдел на прошлой неделе пацана малого. Лет десять-двенадцать, не больше. Скока точно, сам не знает, сирота беспризорная — ни отца, ни матери. «За что взяли?» — спрашиваю. «Наркотой на улице торговал!» Поглядел, пять доз героина при нем нашли и денег тыщи три. Ладно. «Откуда?» — говорю. Молчит. «Колись, — говорю, — а то в камеру посажу — помрешь! Вон у самого все вены исколоты, как без ширева-то будешь?» Ну он расхныкался, сопли пустил: «Не убивайте, дяденька, отпустите, все скажу!» «Ну и где, — спрашиваю, — достал это?» «В школе на Малой Раздолбайке учитель дал.» — «Так просто дал или сказал чего?» — «Сказал, чтоб продал все, а деньги себе забрал. И еще за работу две дозы сверху добавил».

Я, понятное дело, тему просек, парнишку в охапку и на Раздолбайку. Знаете, школа там специализированная для дебилов с отклонениями?! Ага. Ну по школе, короче, прошли, химика этого опознали, в браслетики его и сюда.

Стал его колоть. Гнусная, я тебе скажу, личность оказалась! Учитель. В школе уже пятнадцать лет, ни замечаний, ни взысканий по работе — одни благодарности. Не пьет, не курит. Спортом занимается — на лыжах бегает, на велике там и прочее. Состоял в обществе трезвости и в партии «Трезвая Пруссия». Матерый, короче. Из идейных, гад. Но хлюпик. Интеллигент. Все молчал, молчал, а как я ему результаты экспертизы предъявил, что героин этот убивает с первого раза пострашнее всякого цианида (пятеро бичей-добровольцев померли, когда на них проверяли) — заплакал, истерику закатил, как баба, тьфу! Противно!

«Я, — говорит, — не хотел, меня заставили, я больше не буду, простите пожалуйста!» Я ему говорю: «Давай, падла, выкладывай, у кого героин достаешь, а то пущу тебя по УК за убийство при отягчающих — подохнешь в шахте, гнида паскудная, никакого здоровья против урана не хватит».

Ну он поревел, поревел, да все и выложил. Героин берет у профессора Шкуркина из медакадемии, пенсионера, раз в неделю и раздает своим уличным торговцам — в основном беспризорникам, школьникам, наркоманам. Прибыли от продаж якобы никакой не имеет: Шкуркин-де велит раздавать все даром, чтобы лучше расходилось. «А почему ширево паленое?» — спрашиваю. «А это, — отвечает, — Шкуркин говорит, чтобы наркоманов легче было от наркоты отучить. Новая, типа, методика из Мосхвы: десять нарков попробуют — скопытятся, зато один торчок поглядит, раз такое дело — испугается, и больше к дури не притронется даже!» Ха. Дураки. «Так, — говорит, — нацию от наркоты и спасем!» Спасители хреновы!

— Погоди, — перебил Скипидарова Чопик, — Шкуркин — это тот, который на Пьяном дворе паленым спиртом по дешевке торгует?

— Он самый, — подтвердил Леня.

— Вот гад! — досадливо поморщился краском, доставая из-под стола вторую бутылку с очистителем. — он у нас давно в разработке. Ну-ну, и чего?

— Ну чего? Посидели в засаде, установили, кто к нему ходит, что приносит, что выносит. У него пятеро на подхвате: четверо с химиком этим — учителя и один — из медицинского колледжа завуч — бабушка божий одуванчик. Приходят раз в неделю, забирают товар на реализацию. Их мы сегодня всех с поличным взяли. Один — не знаю кто, а другого я в наркодиспансере видал, когда перед войной в последний раз лежал: Мося Аптекман, доцент с академии, щас преподает на кафедре вместо Шкуркина. Хотели его проследить, но ловкий, гад, ничего что в очках — конспирацию соблюдает неукоснительно. Хвоста вроде не заметил, но ушел красиво.

— Так, хорошо! — подытожил Ермаков интересный рассказ Скипидарова. — Это все понятно, хотя совершенно ничего не ясно. Но только мы-то здесь при чем? Мы-то чем можем помочь. У нас ведь запойный отдел, а наркота — в вашей компетенции.

— Да, да! — согласился обноновец, выдув из горла полбутылки ароматной технической жидкости. — Понимаю. Неловко вас беспокоить, но тут видите, какая фигня приключилась. Связные приходят к профессору раз в неделю в один и тот же день. Сначала Аптекман, потом там — другой. Доцент уходит, и через полчаса подъезжает второй. Сегодня у них связь. А у меня пацаны все в ауте: экспертизу вещдоков с барахолки делали, ну и колес каких-то не тех наглотались, чудики. Щас уже ехать надо, а они вон в кабинете обдолбанные лежат, и ни рукой ни ногой. Думал СОБР пособит, да у них сегодня у Павлика проверка. Комиссия приехала, разбираются, кто в «Сланцевом бряке» маски-шоу устроил. Куда ж я один?

— Да. Одному на такое дело никак нельзя! — поддакнул Чопик, допивая свой стеклоочиститель. — А грамоты точно будут?

— Будут! — заверил его Леонид.

— И по ящику «Прусского Севера» на рыло?!

— Отвечаю!

— Братва! По коням! — скомандовал командир, поднимаясь из-за стола. — Выручим корефана?!

— Выручим, выручим! — дружно отозвались азартно резавшиеся в козла запойщики.

Вооружившись табельными столовыми ножами и кастетами, они отправились на дело.

Шкуркина взяли без лишнего шума, по старой шаблонной схеме: подобрали во дворе местного бича, пустив его перед собой, якобы за спиртом. Узнавший знакомого алкаша по голосу пенсионер безбоязненно открыл двойную железную дверь и был мгновенно обезврежен притаившимся у косяка Саньком — ударом ноги в промежность. Вскоре он уже сидел привязанный к шикарному орехового дерева антикварному стулу посреди комнаты и, часто шмыгая разбитым носом, отвечал на вопросы дознавателей.

— Значит, вы утверждаете, что никакого отношения к незаконной торговле наркотиками не имеете?! — ехидно улыбаясь, говорил Скипидаров с интересом разглядывая уставленную старинной бронзой и дубовой мебелью, увешанную дорогими картинами в красивых золоченых рамах просторную комнату. — Красиво живешь, гражданин Шкуркин! Люстра поди-ка венского стекла, больших денег стоит.

— Красиво жить не запретишь! — зло зыркнув на него маленькими очкастенькими глазками, буркнул профессор. — И извольте говорить мне «вы», хам!

— Да ради бога! — спокойно ответил Леня, сплевывая на пол вчерашнюю жевательную резинку. — Только у нас на этот счет имеются несколько иные сведения. Вам говорят о чем-нибудь такие фамилии, как Сусликов, Нытиков, Плаксин, Слабаков? Аптекман? Нет? Не говорят? Ну ничего! Главное, что они говорят. И до чего ж интересные вещи рассказывают! Мы их всех взяли. Ознакомившись с протоколами их допросов, вы поймете, что отпираться бессмысленно. Мы знаем, что вы снабжали их наркотиками. Нас интересует, где вы брали товар?

— Я буду отвечать на ваши вопросы только в присутствии моего адвоката! — взвизгнул Шкуркин, брызгая слюной себе на колени. — Я требую прекратить это безобразие. В противном случае у вас будут большие неприятности.

— Я твой адвокат, говнюк ванявый! — объяснил слюнтяю подскочивший к нему Санек и ткнул его в живот кастетом. — Что-то ты, чмошник старый, много болтаешь! Не, Леня, дай я с ним сам побазарю! Моментом все выложит!

— Слушай, ты, урод, — бросил через плечо стоявший спиной к Шкуркину, занятый описью подлежащего конфискации профессорского имущества Чопик, — я начальник запойного отдела Губчека. Знаешь, что это такое? На кухне у тебя самогонный аппарат; в кладовке восемь сорокалитровых фляг с первачом. Понимаешь, что в этой связи ты до сих пор еще не умер по одной-единственной причине? К тебе имеется несколько простых вопросов. Если ты не будешь ломаться и дашь на них несколько простых исчерпывающих ответов, то очень может быть, что мне не придется писать рапорт о твоей трагической безвременной кончине при попытке к бегству. Понял?!

— Ну что вы, ребята! — успокоил разнервничавшихся коллег Скипидаров. — Не надо пугать дедушку. У него больное сердце, ему нельзя волноваться. Есть более простой и, главное, приятный способ развязать человеку язык. У меня тут совершенно случайно завалялась, — порывшись в куртке, он вынул из кармана ампулу с морфием, — щас дедушка сам все расскажет! Немного терпения, товарищи! Будьте вежливы и внимательны к клиенту, и клиент к вам потянется.

Сломав головку ампулы, он быстро набрал в шприц ее содержимое и перетянул жгутом руку дрожащего от страха профессора выше локтя.

— Ну, профессор! Не дрожите так! — ласково улыбаясь проговорил начальник ОБНОНа, легким нажатием поршня выпуская из иглы остатки воздуха. — Вы же врач! Это простая внутривенная инъекция. Вы таких тысячи переделали за всю-то жизнь! Кстати, шприц бэ-у, специально для такого случая одолжил у одного знакомого больного СПИДом наркомана. Ну же, веселее, Антон Палыч! Еще чуть-чуть — и из сраного интеллигентишки, не приспособленного к жизни тухлого мечтателя и вредного для общества спиртвредителя, вы превратитесь в самого простого и замечательного человека на свете — наркомана-спидозника, представителя многомиллионого класса торчков — двигателей пролетарской революции и научно-технического прогресса!

Продолжая улыбаться, он приблизился к заерзавшему на стуле, побледневшему и вспотевшему от ужаса подследственному.

— Так, поработаем кулачком, профессор!

— Нет. Нет. Не надо! — благим матом заорал напуганный до смерти бедолага. — Я вас умоляю! Я все расскажу! Все! Что вы хотите услышать?

— Вот! — удовлетворенно крякнул Скипидаров, ласково похлопывая профессора по щеке и отходя на несколько шагов назад, чтобы не вляпаться в образовавшуюся под стулом пахучую желтую лужицу. — Я же сказал, не нужно никого убивать. Можно договориться по-хорошему Итак, я слушаю. Кто и с какой целью снабжает вас героином?

— Я знаю только курьера, — глотая слезы, затараторил Шкуркин, — он приходит раз в неделю, приносит пакет, оставляет его. Все. Меня познакомил с ним Аптекман. Это человек мафии. Аптекман говорит, что героин ему поставляет вор в законе по кличке Лысый. Он просто курьер. Больше я ничего не знаю. Спросите у Моей — я не хотел, но он сказал, что так надо. Я делал это по его просьбе.

— Так! — кивнул головой Скипидаров. — А какую роль играет во всем этом деле Мося Аптекман?

— Не знаю! — ответил Шкуркин, впиваясь в следователя умоляющим взглядом.

— Странно, — вслух рассуждал Леонид, расхаживая взад и вперед по комнате. — Сами вы на Лысого не выходили. Он к вам клинья не подбивал. И вдруг Мося Аптекман приводит к вам человека и говорит, что теперь он станет приносить вам героин. Причем делать это он будет совершенно бесплатно. И вы в свою очередь будете бесплатно распространять его дальше по цепочке?

И вы, врач, ученый, принципиальный противник пьянства и наркомании, так спокойно на это соглашаетесь. И распространяете! И, при вашей любви к деньгам, совершенно бескорыстно! И ваши подручные даже не пытаются подзаработать на дармовом ширеве! С чего бы это, а? Откуда такое беспрекословное подчинение указаниям какого-то там доцента? Откуда у доцентишки столько бесплатного ширева? Лысый ведь не альтруист, даром у него и снега зимой не выпросишь? Сдается мне, Антон Палыч, вы знаете больше. Чего-то вы все-таки не договариваете?

— Да че с ним, гадом, вошкаться! — решительно оборвал Леню Санек и, подойдя сзади к готовому грохнуться в обморок медику, профессиональным движением руки накинул ему на шею сделанную из шнурка шкуркинского ботинка удавочку.

— Ща, падла, все скажет!

В дверь позвонили.

— По местам! — шепотом скомандовал Скипидаров. Оставив с задержанным Санька и Жирабаса, чекисты на цыпочках пробрались в прихожую.

— Кто? — глухо кашлянув, спросил Леонид, глядя в дверной глазок.

— Антон Палыч! Откройте! Это я, Мося! Принес посылку от дяди Бори! — раздался из-за двери тихий картавый голос.

Сделав Чопику знак рукой, обноновец щелкнул задвижкой замка…

Мося Аптекман оказался очень шустрым молодым человеком. Несколько минут понадобилось четырем здоровым мужикам, чтобы уломать щуплого на вид, длинного как жердь, очкастенького прыщавого медика и надеть на него наручники.

— Ну что ж, почти все в сборе, — потирая искусанные доцентом ладони, резюмировал Скипидаров, вынимая из отнятого у Аптекмана целлофанового пакета пухлую, обернутую серой вощеной бумагой, обвязанную бечевкой бандероль.

— Желаете сделать чистосердечное признание, гражданин доцент, прежде чем мы вскроем вашу посылочку? Этим вы сильно облегчите свои страдания в процессе предстоящего дознания.

Опустив черную, кудрявую, с большим с горбинкой носом голову, привязанный к стулу Мося мрачно молчал.

— Не хочешь, не надо! — скривился Леня, вынимая из кармана брюк складной перочинный ножик. — Поплачешь еще у меня!

Раскрыв нож, ткнул им в середину выложенной на стол бандероли. Лезвие уперлось во что-то плотное и упругое и, отпружинив, отскочило назад.

— У! Черт! — выругался он и, разрезав бечевку, принялся разматывать обертку.

Когда эта процедура была закончена, на столе вместо пакета с героином оказалась аккуратная стопка газет.

— Это что еще такое? — удивленно вскинул брови на полумертвого от страха Аптекмана совершенно растерявшийся обноновец. — Нет, я не понял, а герыч где?!

Доцент еще ниже наклонил свою кудрявую голову и продолжал молчать.

— Нет, ты че, в натуре оборзел, козел? — заорал на него посеревший от злости Ленек. — Это что за фигня? Что это значит?

— Это значит, что господин Аптекман не простой наркоделец, а птица более высокого полета! — пояснил подошедший к столу Сергей. — Это, — он взял в руки белоснежный, терпко пахнущий свежей типографской краской листок, — насколько я понимаю, газета? Название ее — «Пьянству бой!». Кто-нибудь знает, что это за газета? Правильно! Печатный орган тмутараканьской подпольной антиалкогольной организации. И судя по всему, господин Аптекман имеет к ее изданию и распространению самое непосредственное отношение. Тут уже не уголовщиной, а политикой попахивает!

— Ух, ё-о-о! — тяжело выдохнул Скипидаров, утирая рукавом выступившие на лбу крупные капли пота. — Ну дела! Что скажешь, доцент?

Но доцент так ничего и не сказал, резко мотнув головой сверху вниз, он вцепился зубами в край воротника своего щегольского пиджака. Изо рта у него пошла пена, глаза закатились, лицо свела ужасная судорога, и через мгновение обмякшее тело бессильно повисло на связывающих его со стулом веревках.

— Готов! — констатировал бросившийся к нему Серега, разглядывая надкусанный Мосей край воротничка.

— Цианид? — деловито поинтересовался выглянувший из-за его плеча Ермаков.

— Он самый! — кивнул Колесов в знак согласия.

— Вот гад! — возмущенно размахивая руками, бегал по комнате раздосадованный до крайности Леня. — Вот скотина-то-о-о! Ведь ушел, ушел сволочь, из-под носа ушел, как лохов развел, тварь. Где теперь чего копать?

Он остановился перед Шкуркиным, сказал угрожающе, ткнув его в грудь пальцем:

— Ну ниче! Ты у меня, падла, в отделе все скажешь! Чего знаешь и чего не знаешь, все вспомнишь, мразь! Ну-ка, заткните ему пасть, чтоб тоже не сожрал чего! Второго подождем. Может, повезет, не облажаемся!

Шкуркину заткнули рот снятым с доцента галстуком. Золотой аптекмановский «ролекс» незаметно перекочевал в карман к озабоченно крутившемуся вокруг коченеющего трупа Саньку. Притащив из кладовки флягу с самогоном, спиртчекисты сели за стол, поджидая второго курьера.

Ждали весь вечер и всю ночь до утра. Никто так и не постучался в дверь профессорской квартиры. Никого не дождавшись, Ермаков с подручными отправился к себе в отдел, прихватив с собой кое-что из антиквариата, две оставшиеся фляги первача, самогонный аппарат и Шкуркина, в отношении которого он возбудил дело по обвинению в незаконном производстве и сбыте алкогольной продукции. Так как в квартире профессора не было обнаружено ни грамма наркотиков и задержать его по линии ОБНОНа не представлялось возможным, а отпускать под подписку, после того как выявилась его связь с антиалкогольным подпольем, не хотелось, то пришлось арестовать его как спекулянта. Скрепя сердце Скипидаров передал задержанного коллегам из запойного отдела и остался дожидаться обещанного Шиловым грузовика для вывоза описанного профессорского имущества.

***

Ночью Шкуркин сбежал из КПЗ Губспиртчека: перегрыз оконную решетку своими вставными титановыми мостами с алмазным напылением и, спустившись со второго этажа на сплетенной из распущенных шерстяных носочков веревке, растворился в предрассветной промозглой мгле.

Еще через день пронырливые скипидаровские наркоманы обнаружили на окружном тмутараканьском шоссе лежащий в канаве обезглавленный труп. В нагрудный карман надетой на труп рубашки была вложена заверенная печатью наркодиспансера справка, данная гражданину Какашкину, в том, что он действительно является умершим от передозировки известным в городе под кличкой Лысый вором в законе. Кто-то явно заметал следы.

Узнавший об инциденте Шилов пришел в ярость — он требовал немедленно исправить допущенные грубые ошибки и любой ценой найти пытающихся уйти от правосудия преступников.

Отложив все остальные дела, Чопик с сотрудниками своего отдела вплотную занялся разработкой контрреволюционного подполья.

Прежде всего проверили весь персонал местного наркодиспансера. Доступ к хранившимся в регистратуре печатям и бланкам мог иметь любой сотрудник больницы, весь персонал которой при прежнем режиме состоял либо в Обществе трезвости, либо в партии «Трезвая Пруссия».

Казалось, невозможно среди десятков людей вычислить причастных к убийству Лысого подпольщиков. Но приехавший в диспансер Сергей решил познакомиться со всеми врачами и взять на заметку самых подозрительных из них.

Расположившись в кабинете заведующего со списком в руках, он принялся вызывать их по одному на собеседование. В конце концов пытливый следователь был вознагражден за свое упорство.

Дойдя уже до середины списка, он попросил позвать значившегося под номером двадцать один доктора Вассермана.

— А вы знаете, его нет, — пояснил заведующий, протирая платочком покрывшийся от волнения испариной лысый череп.

— А где он? — поинтересовался Колесов.

— А вы знаете, у него такое горе! Умер его друг, доцент Аптекман, они вместе учились в академии, он сегодня отпросился, чтобы побывать на похоронах.

— Как-как? — чуть не выронив из рук листок с фамилиями, переспросил следак.

— Доцент Аптекман. Моисей Соломонович. Вы, может быть, слышали, очень способный молодой человек. Талант. Медицинское светило. Подавал большие надежды и вдруг такая досадная неожиданность! — заведующий с сожалением развел руками. — Казус-межглазус, как у нас говорят.

— Ясно! — стараясь скрыть охватившее его волнение, процедил сквозь зубы политрук. — Тогда давайте следующего. — Док-си-ци-кли… цикли…

— Доксициклинов Вениамин Федорович, — услужливо подсказал заведующий.

— Да-да, Доксициклинов! — закивал запойщик. — Зовите!..

Покончив с опросом медперсонала наркодиспансера, Сергей первым делом навел справки о докторе Вассермане. Кроме дружбы с покойным Аптекманом за ним числился еще ряд любопытных эпизодов. В частности, он был в отгуле в день убийства Лысого, а один из соседей по дому показал, что видел его возвращавшимся с рыбалки в то утро, когда диверсанты взорвали спиртопровод, снабжавший спиртом окружной военный госпиталь. Совпадение тем более подозрительное, что посреди лета удочки у Вассермана были зимние, а сам он терпеть не мог рыбалку, ни зимнюю, ни летнюю. Наконец, доктор любил кутить по ресторанам и нюхать грязные женские трусы, чего не мог бы позволить себе, живя на зарплату рядового врача-нарколога. Несомненно, он имел дополнительный источник доходов. Кто прикармливал Вассермана, наркомафия или пресловутый ФАК, — этого Сергей не знал.

Впрочем, вскоре он получил дополнительную информацию по волновавшему его вопросу. Экспертиза установила, что изъятые на квартире у Шкуркина экземпляры газеты «Пьянству бой!» напечатаны на ризографе, принадлежащем типографии медакадемии. Посетившие типографию Чопик и Санек выяснили, что ризограф был похищен из нее несколько месяцев назад и с тех пор числился в розыске. Одновременно следствие установило, что незадолго до ограбления типографии не слывший заядлым автолюбителем и никогда не имевший своего автомобиля Аптекман арендовал кирпичный бокс в гаражном кооперативе и с тех пор все вечера проводил там, занимаясь, по его словам, какими-то химическими опытами. Ермаков скрытно провел в гараже обыск. В боксе он обнаружил похищенный ризограф, необходимое для набора и верстки газет компьютерное оборудование и тысячи экземпляров свежего номера «Пьянству бой!», столичного еженедельника «Трезвость — норма жизни», журнала «Здоровый дух», а также пропагандистский листок «Трезвой Пруссии».

За гаражом было установлено круглосуточное наблюдение. Через два дня посреди ночи к гаражу подъехал фургон без номерных знаков. Два подозрительного вида небритых мужичка взломали двери бокса и погрузили все его содержимое к себе в машину. Проследившие за ночными визитерами спиртчекисты доложили Чопику, что фургон доставил свой груз на одну из дач расположенного на южной окраине города СОТа «Наливочка». Затем порожняк проследовал на оптовый склад фирмы «МедСпиртСервис», где и припарковался.

Стали искать хозяина дачи. Им оказался ведущий врач-терапевт городской детской травматологии Педофилов, друг нарколога Вассермана. Вскоре на даче появился и сам Вассерман. Круг замкнулся. Дальнейшие события развивались стремительно. Тмутараканьск вновь заполонили контрреволюционная печатная продукция и дешевый паленый героин. Наблюдавшие за преступниками сотрудники запойного отдела и ОБНОНа без особого труда установили схему, по которой действовали враги спивающегося народа.

Вассерман печатал на даче листовки. Работники принадлежащей жене Педофилова фирмы «МедСпиртСервис» забирали готовый тираж и развозили его по городским медицинскимди учебным заведениям, организациям и учреждениям под видом обычных почтовых бандеролей с корреспонденцией. Получавшие литературу люди оказались руководителями подпольных диверсионно-вредительских групп; от них для распространения среди населения она попадала к рядовым членам пятерок и работавшим под видом почтальонов агентов ФАКа.

Выяснилось также, что вор в законе Лысый не имеет отношения к поставкам героина подпольщикам. Повесив на него всех собак, они просто пытались направить следствие по ложному пути. На самом деле наркотики поступали в Тмутараканьск автомобильным и железнодорожным транспортом из центральных областей страны под видом гуманитарной помощи и складировались на оптовой базе педофиловской фирмы, откуда, в свою очередь, доставлялись все теми же небритыми ее сотрудниками на расположенные в городе явочные квартиры.

Предназначалось это ширево не для лечения местных торчков от наркотической зависимости, а для подрыва обороноспособности фронта путем развала системы государственного распределения наркотиков. Дешевая наркота, доступная даже безработным бомжам, должна была заполонить город и область и создать у населения непривлекательный образ спиртолитической власти, державшейся во многом именно благодаря карточкам, дававшим населению возможность регулярно получать дефицитную дурь.

Идея травить героин принадлежала местным врачам-наркоманоненавистникам. Оплачивал все это безобразие пресловутый столичный ФАК, он же и руководил деятельностью «пятой колонны» посредством своего высокопоставленного резидента, выход на которого имел только Вассерман, оказавшийся платным агентом федеральной контрразведки и МОСЗАДа. Все это стало ясно из перехватов переписки, которую Вассерман вел по электронной почте со своим куратором, именовавшим себя не иначе как Николаичем. Старый, опытный хакер Ленька Скипидаров, более известный в узких компьютерных кругах под псевдонимом Мегабайт, вскрыл защиту вассермановского е-мейла и скачивал для Шилова и Ермакова всю получаемую и передаваемую врачом-убийцей информацию.

Благодаря его усилиям стало известно о назначенном на середину сентября общем собрании руководителей контрреволюционной вредительской организации с участием Николаича и Абрама Соломоновича Вассермана.

Коллегия Губспиртчека и Спиртвоенсовет фронта во главе с генералом Ненашевым приняли решение о проведении завершающей фазы операции под кодовым названием «По следам Гиппократа».

Леня Скипидаров должен был нейтрализовать фирмачей из «МедСпиртСервиса»; спиртотряд быстрого реагирования получил задание провести повальные аресты всех выявленных в городе диверсантов и вредителей, а Чопику с его запойщиками и группой совпартактива Горспиртсовета доверили самую важную и ответственную миссию — арест руководящей верхушки преступного сообщества.

***

У Санька крепкий здоровый сон. Ему почти никогда ничего не снится. Было когда-то, мучил его один кошмар. Снилось, будто приходил он из школы домой, а там пьяный отец с веревкой в руках.

Глаза бешеные, на губах пена пузырится, и орет благим матом так, что мурашки по спине:

— А, сучье племя! Явился, выродок?! Иди, сынок, папа тебя приласкает чутка!

И, расставив пошире руки-клешни, осторожно подбирается к забившемуся в угол прихожей сыну. А в руках толстая капроновая веревка с петлей на конце.

— Папа, не надо! — кричит Санек и, вырвавшись из потных жестких объятий отца, бросается в комнату.

— Куда, падла! — кричит тот и бежит следом за мечущимся из угла в угол ребенком.

— Иди сюда, ублюдок! Я тебя породил, я тебя и убью!..

Все ближе перекошенное пьяной злобой лицо; все жарче смрадное дыхание, все крепче хватка сжимающей его запястье потной ладони.

— Папа, не надо! — кричит Санек и, разбив стулом окно, прыгает со второго этажа в сугроб…

Здесь он обычно просыпался в холодном поту, со слезами обиды и страха на глазах. Несколько раз он видел во сне свои изрезанные стеклом руки.

Смотрел удивленно, как тонкими змейками бежала из ран ярко-красная дымящаяся на морозе кровь и по капле падала в белоснежный, пушистый, искрящийся снег. Смотрел и отчетливо чувствовал примешивающуюся к страху тупую саднящую боль.

После того случая прошло уже десять лет. Постепенно забылся пережитый страх, папа присмирел, стал ласковым и покладистым. Кошмар больше не беспокоил Санька.

Но в последнее время начали посещать его новые видения.

Кажется, что сидит он в квартире у Русика Салимова по кличке Хачик — такого же, как он, мелкого вора, дебошира и пьяницы. Сидят, пьют разведенный водой из-под крана паленый спирт, курят, болтают ни о чем.

Перекрикивая магнитофон, делятся последними сплетнями: кто чего украл, кто кого опустил на бабки, от кого залетела Светка из 102-й квартиры. Хохочут, отпуская сальные шуточки по адресу того или иного знакомого, разбирают полеты. Рядом сидит Павлик Курочкин, Санин сосед по лестничной клетке. Павлик для них с Русиком лох. В школьные еще годы они на пару чморили этого забитого безответного паренька. Отбирали деньги, вымогали жвачки и компьютерные диски с играми, однажды вынесли прямо из квартиры куртку и аудиоплеер. Бывало, они и колачивали его. Не за дело, а так, шутки ради, чтобы посмотреть, как будет плакать, распустив сопли до губы, и икая спрашивать с обидой в голосе:

— За что? Я же вам жвачки давал!..

Павлик — высокий смазливый парень. У него длинные руки и ноги, он на полторы головы выше Санька и раза в два сильнее его физически. Но все равно он чмо, полученные в детстве уроки не прошли для него даром. Санька он боится и продолжает с ним общаться только потому, что тот по-прежнему живет с ним на одной площадке и держит его на коротком поводке: выманивает деньги на выпивку, устраивает у него на квартире пьянки в отсутствие родителей. Если бы Павлик не боялся блатного соседа, он давно послал бы его подальше или набил ему морду. Но за Санька вся местная шпана, а за Павликом — никого. И Павлик его боится. И поэтому он лох и чмо. Чморей надо чморить, а лохов — разводить…

— Ты, короче, Паша, больше не крути там… — говорит Санек, смерив притихшего у стенки приятеля холодным угрожающим взглядом. — Будут еще спрашивать, кто пылесос вынес, бери на себя. У тебя судимостей нет, тебе условку дадут, всех и делов. А я из-за тебя, падла, на нарах париться не собираюсь. Понял! Че молчишь?

— Я же тебе сказал, что я пылесоса не брал, и врать не собираюсь, — не совсем уверенным голосом отвечает сосед и с опаской косится на злобное, покрытое частой мелкой сыпью Санино лицо.

— Ты че, не понял в натуре! — сверля Курочкина острым холодным взглядом, шипит собутыльник злым, предвещающим недоброе голосом. — Я тебе сказал, чмо, чтоб на меня пылесос не сваливал! Если обо мне хоть слово судье заикнешься, ты у меня, сука, до дома не дойдешь! Завалю, гнида!

— Пошел ты! — обиженно надув губу, обрывает его Павлик и, поднявшись с табурета, выходит из кухни. — Чтоб я еще сидел выслушивал, как ты меня представляешь по-всякому!

— Ах ты, чмо! А ну стоять, ты, бычара сраный! — Схватив табурет, Саня выскакивает в коридор и со всего размаху бьет им по голове не успевшего обернуться на звук шагов Павлика. Обмякнув, тот падает лицом вниз, и, прыгнув ему на спину, Санек начинает душить его обмотанным вокруг шеи мохеровым шарфом.

— Я тебе сказал, лох, ты у меня кровью умоешься! Ты у меня, пидр, чего было и чего не было, на себя возьмешь! Паровозом пойдешь, урод комнатный. Я сказал!

Он чувствует, как от лица отливает кровь, как острые иголочки начинают покалывать кожу, и сильнее затягивает петлю.

Павлик хрипит, беспомощно машет руками.

— Пшел вон, козел! — бросает ему Санек и, с отвращением оттолкнув от себя дрожащего от страха подельника, возвращается на кухню к услужливо наполненному Русиком стакану.

Казалось бы, ничего особенного. Но каждый раз, просыпаясь после очередного такого сна, он ощущает в глубине души странное шевеление, смутно напоминающее укоры совести.

Конечно, он был пьян. Конечно, Павлик сам виноват: приперся к нему посреди ночи, поднял с постели, наобещал с три короба: поехали, у меня бабки есть, посидим тут у кореша одного — он в детском саду сторожем — выпьем, то да се! А там кто его спровоцировал?! Тоже Павлик: вышел в туалет, а вернувшись, давай нашептывать: «Я у завхоза в кабинете того набрал, сего набрал: мыла, порошка, лампочек, посуды. Пойдем, поможешь в узел сложить. В ларьке где-нибудь скинем, еще спирта возьмем».

Он и пошел. Помог. И тоже набрал что под руку подвернулось. Ну и как он мог пройти мимо стоящего в шкафу нового в упаковке пылесоса «Свитязь» — самого ценного из всего, что можно было украсть? Взял да и вынес по-тихому: спрятал в сугробе. А как домой пошли, откопал. С этим пылесосом их и повязали.

Потом на предварительном Курочкин, дурак, все, как было, следаку рассказал и на него, Санька, пылесос повесил.

А его такой расклад не устраивал. Он и так уже на условке был, менты спали и во сне видели, как бы его посадить, — так он их достал. И никакая роль, кроме свидетельской, в этом деле ему не подходила.

Угрозы возымели действие, и запуганный корефан изменил свои показания. Но Саньку это все равно не помогло: через пару недель он попался на краже медных катушек с лифта, и ему по совокупности впаяли шесть лет.

По прежним его понятиям, в том, что он сделал, — нет ничего зазорного.

Просто ему очень не хотелось на зону, а Павлик, которому по первому заходу даже с пылесосом не дали больше двух лет условки, испугался и уперся, не захотел помочь товарищу, за что и пострадал.

Впрочем, какой он был ему товарищ. Лох и чмо. Но, может, все-таки не стоило с ним так круто. Ведь он его запугал до такой степени, что тот боялся даже на улицу выйти, а сразу после суда переехал в соседний район, где у него жила родня.

Теперь-то он может и придерживается мнения, что каждый сам должен отвечать за свои выкрутасы. А тогда… Тогда он считал иначе. Павлик был чмо, а чморей надо чморить.

Хотя вон Жирабас тоже, казалось бы, чмошник. Но с ним не то. Жирабас хоть и чудик, но он свой. Да он теперь, пожалуй что, и не чмо — тесное общение с Чопиком и братвой оказало на него благотворное влияние. И он Жирабаса никому и никогда в обиду не даст! Потому что он теперь борется за счастье всех людей; они с братвой, как говорит Серега, стоят на страже интересов спивающегося пролетариата, защищая тех, кто не может постоять за себя, от насилия и произвола несправедливого буржуазного общества.

Тех, кто слабее их… Это значит — и за таких, как Жирабас. Это значит — и за таких, как Паша-чмошник…

Выходит, смысл в том, чтобы защищать тех, кто слабее тебя, и делать из чморей и лохов нормальных пацанов, перековывая их по своей мерке, а не изгаляться над ними по беспределу!

Кстати, о Сереге. Раньше он и такие, как он, тоже были для Санька лохами и ботанами. Он откровенно презирал их и считал самыми никчемными людьми на свете. Когда его выгоняли из школы после избиения очередного ботаника, он смеялся директору в лицо.

В пятнадцать лет пить пиво и воровать по сараям и гаражам ему было гораздо интереснее, чем корпеть весь день над скучными, заумными учебниками. Зачем ему это? То ли дело, встать из-за парты и при всем классе сказать в лицо застукавшей тебя за списыванием годовой контрольной по химии училке:

— Как же мне охота врезать вам по очкам, Марьиванна!

Какой аффект! Какой (как там у Серого?) антураж! Училка в ярости орет, брызгая слюной:

— Пошел во-о-о-он!

Притихший класс восхищенно глядит на него во все глаза! Круто! И больше учиться не нужно! А зачем учиться-то? И так можно прожить.

Но это было раньше. В прежней мирной жизни. Началась война, и выяснилось, что Серега и другие умники — никакие не лохи, что знание — сила и без знания — никуда!

У Сереги два курса института; у Феди Шилова — пол-техникума, и они начальники! Даже Ермаков, у которого всего восемь классов образования, оказывается сплошь и рядом умнее Санька.

Он не хочет признаваться себе в этом, но они действительно на голову выше его. А он…

Да что говорить, если до знакомства с тем же Колесовым он понятия не имел о существовании таких вещей, как марксизм-спиртолитизм или проникающая радиация!

Задним умом он понимает, что нужно было учиться, и костит себя за свою леность, из-за которой не закончил даже восьмилетку в открытой у них на зоне школе для заключенных. Ну да теперь поздно. Теперь война. Некогда сидеть за учебниками. Дело надо делать, дело!..

— Саня, не спи! Зима приснится — замерзнешь! — насмешливый Серегин голос вывел Санька из состояния легкой задумчивости.

— Подъезжаем! — пояснил шепотом сидевший рядом Чопик.

Ударно-штурмовой запор в сопровождении набитого собровцами автозака въехал на территорию дачного поселка. Быстро отыскав нужную линию, Калян остановил машину у высоких железных ворот, за которыми виднелось массивное двухэтажное здание из белого силикатного кирпича, с мансардой, с большими зеркальными окнами в стеклопакетах.

— Ну, с Богом! — выдохнул Ермаков, вылезая из машины и проверяя экипировку своих бойцов. — По головам только не бейте! Интеллигенты все-таки! Вперед, ребята!

Пьяные в дым запойщики полезли через отделявший дачу от дороги забор. Проскочив мимо наполненного прозрачной водой мраморного бассейна и шикарного теннисного корта, приблизились к входным дверям. Краском рукою дал знак остановиться. Прислушались. Огляделись вокруг. Вдоль забора скользнули тени окружавших дачу собровцев.

Дождавшись, когда они закончат развертывание своих сил по периметру участка, чекисты, разбив стеклянные двери, с кольями и обрезками водопроводных труб ринулись вовнутрь дома.

Пробежали через холл, взлетели по широкой лестнице на второй этаж и всем скопом ввалились в большую, ярко освещенную гостиную.

В глаза бросился длинный изысканно сервированный шикарными закусками и дорогими марочными винами стол, блестящие позолотой венские стулья, множество людей в костюмах и при галстуках, сидящих за ломберным столом, играющих в шахматы, дымящих гаванскими сигарами, нюхающих кокаин и азартно спорящих о чем-то перед огромным, украшенным узорчатой кованой решеткой камином.

— Всем стоять, дрожать, бояться! Оружие, наркотики, деньги и ценности на стол! — закричал вырвавшийся вперед Санек. — Шаг влево, шаг вправо — считаю за побег, прыжок на месте — провокация. Мол-ча-а-ть!..

Солидные дяденьки в смокингах застыли кто где стоял, пораскрывав от удивления рты.

— Ну вот, допили! — пропищал кто-то из задних рядов. — Черти мерещатся…

— Щас зеленые собаки полетят, — поддакнул другой, наркоманский голосок.

— А в чем, собственно, дело, господа? — спросил, в недоумении разводя руками, интеллигентного вида очкастенький субъект, судя по всему, хозяин дома. — По какому, собственно, праву?!.

— Мол-ча-а-ть! — рявкнул на очкарика Санек и для пущей убедительности треснул его палкой промеж глаз.

Обмякшее тело с шумом упало на застланный персидским ковром пол.

Лопнувшие стекляшки очков посыпались кругом мелкими блестящими бисеринками.

— Граждане! — громко, чтобы все собравшиеся могли его расслышать, сказал Чопик, проходя на середину комнаты и угощаясь разложенными на старинном фарфоре фруктами. — Я начальник запойного отдела Губспиртчека Ермаков. Все находящиеся в этом помещении арестованы по обвинению в причастности к подпольной контрреволюционной организации и в антинародной диверсионно-вредительской деятельности. Дом окружен. У меня приказ в случае сопротивления живыми вас не брать. Прошу выходить на улицу по одному с высоко поднятыми руками!

— Это неслыханно! Я буду жаловаться! — нервно задергавшись, заворчал сидевший за шахматным столом кряжистый седой старик. — Мы просто дачники. Дачники! Сидим играем в шахматы! Безобразие!

— Много текста! — резко оборвал его краском. — Попрошу!

— Не быкуй, дедуля! — рявкнул Санек, подскакивая к продолжавшему громко возмущаться шахматисту. — Пожалей здоровье!

Получив палкой по лбу, старик растянулся на диване без признаков жизни.

По гостиной прокатился глухой многоголосый стон. Кому-то стало плохо. Откуда-то вынырнул ингалятор для астматиков.

— Ребята, у них «Черемуха»! — мгновенно отреагировал на возникшую угрозу ординарец. — Мочи козлов!

С дубьем наперевес чекисты устремились на ошалевших от неожиданности дачников.

Шум, крик, грохот опрокидываемой в суматохе мебели, хруст ломаемых костей, стоны раненых и звон бьющегося хрусталя…

Через десять минут связанных по рукам и ногам арестантов уже грузили в поданный к дому автозак.

Отдав распоряжения оставшимся в доме для обыска собровцам, Чопик вышел к фургону Спросил стоявшего у ворот с папироской в руке порученца:

— Саня! Ты зачем из-за ингалятора кипиш поднял? Я же просил без мордобоя!

— Обшибся, Чопа. Извини! — опустив глаза, ответил тот и прикусил губу.

— Обшибся? — недоверчиво покосился на него начальник отдела.

— Да ладно, Чоп, че ты! — ухмыльнулся опер. — Ну пошутил я! Ну что с того? Весело ведь!

— Да ну тебя к лешему! — прыснул не сумевший выдержать серьезного тона краском. — Шутник, твою мать! Весело ему! Весело-то весело, а как теперь их в таком виде начальству предъявлять? А? Что с тобой говорить?! Беспредельщик!

Под охраной бронированного запора арестованных доставили в Губспиртчека.

Там Федя Шилов уже подводил первые итоги операции.

Раскрыто восемь первичек, арестовано свыше шестидесяти вредителей, в том числе все члены Совета и его главный руководитель — Николаич.

Изъято несколько миллионов экземпляров печатной антиалкогольной продукции, тысячи декалитров спирта, сто сорок тонн героина, сотни тысяч упаковок психотропных медицинских препаратов.

Наконец, предотвращена самая чудовищная и изуверская диверсия из всех когда-либо имевших место быть на этой войне: на складе МедСпиртСервиса обнаружена партия запрещенных к употреблению на всей территории республики натуральных фруктовых соков, прохладительных напитков типа «Колакольчик» и минеральной воды в полутора-двухлитровой пластиковой таре.

Двух миллионов бутылок этой гадости достаточно, для того чтобы отравить все население Тмутараканьска и весь личный состав обороняющих его спиртармейских частей более ста раз!

— Нет, ты представляешь! — не скрывая своего возмущения, говорил Федор зашедшему к нему для доклада Чопику. — По сто бутылок на человека! Включая детей, стариков и беременных женщин! Нет, ты только подумай: сто бутылок лимонада — с одной стороны и маленький беззащитный ребенок — с другой! Это же бесчеловечно! Нет! Это уже ни в какие ворота! Ну, всякое бывало, но чтобы тако-о-ое! Это, брат, геноцидом попахивает! Изуверы, сволочи!

— Да, — согласился Ермаков, протирая слипавшиеся от усталости глаза и смачно позевывая. — Сволочи! Простой, нормальный человек до такого не додумается! Это все интеллигенты, ети их мать! Гады ползучие! А ты представь, если бы у них эта вся бодяга выгорела, что бы тогда было! Конец фронту, конец республике! Погнали бы нас до самого Ледовитого океана, и писец! Как подумаешь, какая беда стороной прошла, так мороз по коже!

— Э, да что говорить! — поддакнул предчека. — Всем лоб зеленкой намазать — и к стенке! А где у тебя, кстати, эти Гиппократы? В отделе?

— В отделе, — кивнул ему запойщик, — пойдем, поглядишь! Прелюбопытнейшие, я тебе скажу, гадины. Редкостные негодяи. Что Вассерман этот, что Борис Николаич — два сапога пара, одно слово — контра!

Употребив для поднятия тонуса на двоих три литра свежеэкспроприированного «медика», друзья отправились в запойный отдел знакомиться с высокопоставленными арестантами.

По пути заглянули в отдел по борьбе с незаконным оборотом наркотиков позвать с собой Скипидарова.

Тот как раз допрашивал одного из задержанных при облаве гиппократовцев.

Перед ним сидел средних лет коренастый бичеватого вида мужичок в серой болоньевой куртке, надетой поверх заношенных до крайности ментовских камуфляжных брюк. Широкое, смуглое от загара, с большим, сбитым набок, чуть вздернутым носом, лицо его представляло собой один сплошной кровоподтек: подсвеченные фингалами глаза; разбитые, чудовищно распухшие губы; красное, вывернутое невероятным образом ухо…

— Я вам говорю, — скуксившись, хныкал он, теребя узловатыми черными от грязи пальцами скованных наручниками рук край красовавшейся на коленке полуоторванной брезентовой заплаты. — Я не знаю ничего! Соломоныч нас не посвящал ни во что. А сам я не пихался никуда. Меньше знаешь — крепче спирт. Кормят, поят, ширево дают, спать есть где — мне и ладно. А про ихние дела не знаю! Мамой клянусь!

— Ты маму свою не путай сюда, урод! — строго глядя на задержанного, отвечал ему Леонид, обматывая жгутом левую руку выше локтя и вкалывая себе десятикубовую дозу. — Не знает он ничего! Все ты знаешь, гад! Все ты знаешь! Хрен ли ты мне тут мозги паришь?! У Вассермана в списках твои обязанности все расписаны: героин принимал, охрану склада обеспечивал, товар отпускал, литературку развозил! Что? Не так? Та-ак! И ты мне тут лохом не прикидывайся. Не грузчик ты, а бандюк, и я из тебя, падла, всю душу вытрясу, если ты мне сейчас в письменном виде все, что знаешь, не изложишь. Понял?!

— Я правда не знаю! — пуще прежнего захныкал бич, впрочем, не слишком искренне. — Я за товаром смотрел, а что за товар и откуда, не спрашивал.

— Ты, гоблин, не ври! — округляя глаза, заорал на него обдолбанный и почувствовавший прилив творческой энергии начальник ОБНОНа. — И Вассермана не выгораживай! Будешь отпираться — я на тебя еще и убийство Лысого повешу, не отвертишься!

— Я не убивал! — испуганно зыркнув на следователя узкими щелками подбитых глазок, заскулил допрашиваемый. — Это не я, это ошибка. Я только газетки развозил и товар учитывал. Нет. Это не я!

— Молчи, сука! — грубо перебил его Скипидаров и, обернувшись к присевшим у дверей гостям, сказал, презрительно скривив губы: — Вот дерьмо! Не, вы прикиньте, мужики! Из наших, из пленных, гад! Сам в плен сдался, сам в школу диверсантов записался. У Вассермана на складе, ну где этот МедСпиртСервис, грузчиком значился. Под бомжа работал. А через него все поставки шли: и соки, и лекарства, и героин! Бригадир, короче, сволочь!

— А чего в таком виде-то? — спросил Шилов, с интересом разглядывая задержанного. — Ты его, Леня, того, не бил часом?

— Бил, бил! — кивнул Леня, кривясь еще сильнее. — Это его при задержании, урода, помяли! Не хотел сдаваться. Сопротивлялся до последнего, гад. Пока всю водку в подсобке не выжрал, не могли его связать! У-у-у! Тварь! — он зло зыркнул на бомжа и грязно выругался в сердцах.

— Я не сопротивлялся, — захныкал тот пуще прежнего. — Я испугался! Я не хотел. Правда!

— Ага! — поддакнул Мегабайт насмешливо. — И в плен ты тоже не хотел! И в диверсанты с перепугу записался! Ври больше, чмо!

— Зачем вы так?! Вы же ничего не знаете! — заскулил испуганный угрожающим тоном Скипидарова бич. — Мы же до конца дрались, до последней бутылки, до последней затяжки! А потом кончилось все: ни водки, ни жрачки, ни патронов, ни ширева! Начальство разбежалось, командиры пьяные, из оружия одни транспаранты. А они нас самолетами, танками, «градами»! А потом лагерь. Вы были в лагере? Вы знаете, что это такое? Там было большое песчаное поле. Его разделили на блоки колючкой сто на сто метров и на углах вышки с пулеметами. В каждом блоке по десять тысяч человек. Больные, раненые — все в одной куче, прямо на земле. А днем дождь без конца, а ночью мороз уже. И вши прямо на песке кишат — ступить некуда! Спирта не дают, жрачки — ноль! Там с одной стороны березки вдоль дороги стояли. На них ни одного листочка не осталось — все съели! А потом приходят и говорят: кто жить хочет — вступай в Добровольческий антиалкогольный корпус. Некоторые вступили. А которые не пошли, тех в психушку под нож. Вшили всем торпеды. Водку, наркотики запретили. Стали от пьянства лечить: лекарства разные, соки, вода минеральная, чистые простыни. Зубы чисти два раза в день, матом не ругайся, не кури. А днем латинский язык, бальные танцы, правила этикета, спортзал, бассейн, шейпинг, шахматы.

Мужики здоровые не выдерживали. С ума сходили, вешались, вены резали.

А потом снова приходят:

— Ну что? — спрашивают, — кто хочет водку жрать и ширяться скока влезет, до одурения? Записывайтесь в диверсионную школу. Ну, мы и записались — кому же не охота пожить по-человечески! А вы? Разве вы на моем месте не так же поступили бы? Не так?

Замолчав, предатель поднял на Скипидарова полные слез и скрытой мольбы о сочувствии глазки.

— Не так! — брезгливо поморщился следак. — В лагере, слава богу, не бывал. А вот в психушке от наркоты меня четыре раза лечили. Все было! Через такие ломки прошел — врагу не пожелаю! И посулами сманивали, и угрозами, а я не поддался и делу своему не изменил!

И тебя, падлу, я через это презираю и ненавижу. Потому что у человека всегда, в любой, даже самой безвыходной ситуации, есть выбор между долгом, честью, совестью и предательством. Что бы с ним ни делали, человек всегда сам решает, в какую сторону податься и за какие идеалы бороться.

Ты, гнида, свой выбор в этой жизни сделал! Ты, тварь, Родину и народ продал за бутылку водки и дозу героина. Оказался в беде — умей помереть достойно, если красиво помереть не получается. А струсил, испугался, пошел шестеркой в услужение к врагам спивающихся пролетариев всей планеты — смерть тебе и несмываемый позор на все времена! Понял?

Распропагандированный бомж виновато потупился и заревел в голос.

— Ладно, Леня! Оставь его! — позвал, поднявшись со стула, Шилов. — Поважнее дела есть! Резидента колоть надо! Пойдем — поможешь!

— Пошли! — согласился Леонид, потирая руки в предвкушении нового веселья. — А ты, — он подошел к бомжу и снял с него наручники. — Пшел вон пока! Там за углом пивнуха есть — поди похмелись, подумай что к чему. После обеда зайдешь — будем явку с повинной оформлять. Посмотрим. Может, торпеду тебе вошьем, а торпедировать не станем. Лет десять посидишь без бухалова — исправишься.

Вытолкав воспрянувшего духом бичару в коридор, Скипидаров вышел из кабинета и, покачиваясь из стороны в сторону, побрел спеша догнать успевших уйти далеко вперед коллег.

***

Борис Николаевич Емцев не всегда был агентом контрразведки и диверсантом-вредителем. В молодости он работал на стройке, занимался спортом и даже состоял в Гуманистической партии ныне почившего в бозе Советского Союза. По окончании Сверловского института стал секретарем райкома, а затем и обкома ГПСС.

Двадцать лет он отдал строительству гуманизма в отдельно взятой стране. Был на хорошем счету и быстро продвигался по служебной лестнице. Как знать, может, стал бы он даже каким-нибудь завсектором ЦК, но тут подоспела пресловутая перекройка. И сразу же из строителя гуманизма Борис Николаевич превратился в не менее рьяного его разрушителя.

Возможно, сказалась дурная наследственность: прадед — деревенский кулак, дед — жандармский офицер и бабушка мещанка подвели.

Возможно, проблемы на работе — недовольное чрезмерным пристрастием Емцева к спиртному партийное начальство всерьез рассматривало вопрос об отстранении его от занимаемой должности. Так или иначе, но после 1984 года Борис Николаевич вдруг с особенной остротой ощутил в себе лютую ненависть ко всему советскому и с этих пор полностью посвятил свою жизнь делу борьбы с гуманистической заразой.

Создание винно-водочного дефицита в вверенной ему Тмутараканьской области, вырубка прекраснейших местных виноградников в рамках кампании по борьбе с пьянством и алкоголизмом; развал областной ликероводочной промышленности, наконец, разгон областного Совета народных депутатов и продажа уцелевших к началу 90-х предприятий за бесценок представителям местного криминала — таков был вклад Бориса Николаевича в дело создания нового трезвого демократического общества.

Новая власть оценила его заслуги.

В 91-м Емцева назначили тмутараканьским губернатором и наградили орденом Дружбы между уродами первой степени.

В этой должности он пробыл до 199… года, прославив свое губернаторство безудержным развратом, беспробудным пьянством и учиненным на городской нефтебазе, контролируемой гастарбайтерами неславянских национальностей, погрома, имевшего целью передел собственности. Наконец, в возрасте шестидесяти лет, с подорванным здоровьем (геморрой, цистит, простатит, язва желудка, прогрессирующая шизофрения на почве пьянства, пролапс миокарда) и подмоченной репутацией, он был отправлен в отставку с сохранением полного казенного довольствия, шикарной госдачи и персонального автомобиля.

Это произвело на больного, но отнюдь не утратившего своих властных амбиций Емцева удручающее впечатление. С горя он бросил пить, занялся бегом и большим теннисом, засел за мемуары, а с началом гражданской войны вступил в партию «Трезвая Пруссия» и открыто объявил о своем желании вернуться в большую политику.

Столичное начальство пошло ему навстречу и спустя много лет после своей отставки посвежевший и отдохнувший Емцев вновь занял губернаторское кресло.

Однако второе его губернаторство продолжалось недолго: войска Сибирской спиртармии в своем победоносном шествии достигли границ Северного Кавказа и с боем заняли Тмутараканьск.

Чудом избежавший расправы Борис Николаевич немедленно занялся разработкой проектов по возвращению в дорогую его сердцу вотчину.

Тем временем красные спиртармии продолжали на всех фронтах развивать ранее достигнутый успех. Пожар спиртолитической революции перекинулся на Украину; красные подходили к Тамбову и Бородянску. О скором освобождении от них далекого южного Тмутараканьска не могло быть и речи.

Борис Николаевич сильно приуныл и даже, в нарушение устава «Трезвой Пруссии», ушел в глубокий запой, в котором и пребывал больше месяца, до тех пор, пока один старый знакомый — бывший советский замминистра не посоветовал ему обратиться за помощью в Главное разведуправление Федерального антиалкогольного комитета. Там Емцева приняли с распростертыми объятиями и без околичностей предложили возглавить создаваемую ФАКом в Тмутараканьске подпольную интеллигентскую диверсионно-вредительскую антиалкогольную организацию, став генеральным резидентом ФАКа в городе и области, с перспективой сделаться после освобождения города от красных главой областной администрации.

Семидесятивосьмилетний хронический ал к… авантюрист без колебаний принял это заманчивое предложение и спустя десять месяцев при описанных выше обстоятельствах очутился в кабинете следователя по особо пьяным делам запойного отдела Губспиртчека Сергея Колесова.

Набившиеся в кабинет чекисты с любопытством разглядывали разоблаченного резидента.

Сутулый, тщедушный, седой старик с крупными чертами опухшего от беспробудного пьянства лица, с большим красным носом и фальшивой бородой из ваты производил жалкое впечатление и никак не походил на главаря вредительской шайки.

Руки его дрожали. Слюнявые дряблые губы тряслись. Гнойные слезящиеся глаза с желтыми белками не мигая глядели куда-то в пустоту.

От избытка свалившихся на его голову переживаний Емцев потерял дар речи и молча сидел на стуле возле стены, отказываясь отвечать на вопросы дознавателя.

— Я с ним замучался, блин, совсем! — посетовал Серега подоспевшим на выручку Феде и Чопику. — Чего не спрошу — все молчит! Будто парализованный. Может, он в ступор ушел или че?

— В штопоре он, гнида паскудная! — перебил Серегу подскочивший к остановившемуся в дверях начальству Санек. — Вломить ему хорошенько для профилактики разок-другой, сразу все пройдет!

— Зачем же сразу «вломить»? — выступил из-за спины Ермакова Леня Скипидаров. — Есть масса других, не менее эффективных и гораздо более эстетичных способов развязать человеку язык. Вот хотя бы падласкоп. Товарищ Шилов, разрешите я его щас, гада ползучего, вмиг к нормальной жизни верну!

— Подожди, Леня! — остановил его Шилов, подходя к сидевшему в центре комнаты Емцеву. — Ща поглядим!

— Гражданин Емцев, вы меня слышите? — обратился он к резиденту, направив на него настольную лампу. — Вы будете говорить или нет?

— Шта-а? — проскрипел рассеянно продолжавший дрожать и пускать слюни пенсионер.

— То есть вы говорить не хотите? Правильно я вас понимаю? — уточнил еще раз старавшийся сдерживать эмоции предгубчека.

Емцев тупо икнул в ответ.

— Да че с ним говорить? — не унимался крутившийся рядом Санек, которому не терпелось почесать кулаки о высокопоставленного вредителя. — Вломить ему, и всех делов!

— Леня, давай падласкоп! — не обращая внимания на Санька, скомандовал Шилов и отошел к окну.

— Момент! — живо откликнулся на этот приказ начальник ОБНОНа.

Он быстро стянул с Емцева ботинки и по щиколотки погрузил его ноги в услужливо поданный Жирабасом наполненный до краев водой старый эмалированный таз. В руке у Скипидарова появился кусок электрического провода с зачищенными концами.

— Это падласкоп, — пояснил он с удивлением взиравшему на странные приготовления Чопику. — Что-то навроде детектора лжи. Вставляем вилку в розетку, концы в воду и колем эту падлу до самой задницы. Научно-технический прогресс в действии!

Леня ехидно улыбнулся и, присев на корточки возле Емцева, дружелюбно похлопал его по коленке.

— Ладно, не дрейфь, папаша! Все нормально! Представь, что это электрофорез или там комарик укусил, я не знаю. В общем, тебе понравится. По крайности мучиться не долго будешь. Больше семи раз еще никто не выдерживал!

— Итак, вы отказываетесь отвечать на вопросы следствия? — спокойно спросил Федя, подходя к задержанному. — Леня, приступай!

— Давай! — весело отозвался Леонид, опуская концы провода в воду. — Поехали!

Привязанный к стулу резидент забился в экстазе. Раздался жуткий зубовный скрежет. Глаза, дико вращаясь, вылезли из орбит, изо рта потекла густая белая пена.

— Ну, че скажешь? Нравится?! — поинтересовался Скипидаров, вынимая провод из воды. — Правда, ништяк?! Мне тоже нравится. Забирает почище всякого герыча!

— И все же, вы будете отвечать на вопросы? — тем же холодным тоном переспросил Шилов у пришедшего в себя через минуту пенсионера.

Тот сверкнул на него своими узкими, полными ненависти и отчаяния свинячьими глазками. На его красном, потном от напряжения лице отразилась на мгновение напряженная работа мысли и тут же исчезла под маской показного безразличия к происходящему.

— Все вопросы к Вассерману, па-ни-ма-ешь! — протянул он, с усилием ворочая языком, и больше не сказал ни слова.

Привели Вассермана. Устроили очную ставку в надежде развести подельников на откровенность. Но ни тот ни другой не проявили энтузиазма и продолжали молчать.

— Хорошо! — резюмировал предчека, меняя тактику. — Применим метод устрашения третьей степени. Выбирайте, Вассерман: еще два-три теста на падласкопе, и Емцев либо расколется, либо скопытится окончательно. Тогда настанет ваша очередь, и я ничем не смогу вам помочь! Если, конечно, вы не расскажете все сейчас, до того, как вашего начальника разобьет паралич. Вы ведь не будете равнодушно взирать на страдания старого, больного товарища и не возьмете на себя ответственность за его безвременную кончину? Почему, в конце концов, он должен расплачиваться за ваше молчание.

Федя закурил папиросу и вопросительно взглянул на притихшего в углу на своем стуле, закованного в наручники Вассермана. Тот опустил глаза и ничего не ответил.

— Леня, давай! — сухо бросил главчекист, не отрывая колючего мрачного взгляда от съежившегося от страха нарколога.

— Второй раунд! — коротко пояснил Скипидаров и сунул провод в тазик с водой.

Повторилась прежняя ситуация с параличом, зубовным скрежетом, пеной и соплями.

Через минуту Емцеву стало совсем плохо. Вид его был ужасен.

Он мычал что-то нечленораздельное и часто хлопал глазами, широко, словно вынутая из воды рыба, разевая беззубый слюнявый рот. Сопли отвисли до подбородка. Из ушей стекали по щекам тоненькие алые струйки.

У Вассермана сдали нервы.

— Ну, знаете! — вознегодовал он, глядя расширившимися от ужаса глазами на бьющегося в параличе Емцева. — Я от вас, признаться, ничего хорошего не ждал! Но такого! Он же больной человек! Это бесчеловечно!

— Бесчеловечно?! — зло скривился Шилов. — Бесчеловечно — это когда по живым людям картечью в упор! Чтоб кишки с мозгами в разные стороны. А это… Так, баловство!

— Что ж так невесело?! — стараясь унять бившую его немилосердно нервную дрожь, спросил Вассерман. — Кроме убийства и крови, ни о чем другом уже и думать не можете?! Озверели совсем!

— Озверели, говоришь?! Не весело тебе?! — недобро сверкнул на него глазами Федя. — Веселого тут и впрямь не много. А весело, скажу я тебе, это когда в полный рост на пулеметы на «ура!». Вот это весело! Или если «градами» накроет в чистом поле, что даже хоронить нечего — вот это веселуха!

— Чего ж веселого-то? — поинтересовался Леня, вынимая падласкоп из тазика с водой. — Больно ведь!

— Больно, — согласился предчека, подходя к Вассерману и небрежным движением руки вдавливая лениво тлеющий бычок в лоб взвизгнувшего от боли медвредителя. — Но все равно весело! Вспоминать, знаешь, весело! Что жив остался!

— Понял! — кинул, не поднимая головы от протокола, Сергей.

— Ага… — поддакнул ему Скипидаров.

Он проверил у потихоньку приходившего в чувство Емцева пульс и тщательно обтер принесенной из туалета половой тряпкой залитое слюной и соплями лицо старика. — Ну че, дядя?! Понравилось?

— Ну-у-у, па-ни-ма-а-ешь… — тяжело выдохнул резидент, причмокивая губами. — Д-да-а-а…

— Так что? — оборвал его Шилов, закуривая. — Продолжим?!

— Ни-за-шта… — прошамкал Борис Николаич, закатывая глаза к потолку.

— Леня! Продолжаем! — резюмировал Федор и с равнодушным лицом отвернулся к окну.

— Ну, дядя! Держись! — широко улыбнулся резиденту присевший рядом с тазиком на корточки Мегабайт и сунул в воду свой незамысловатый прибор. — Третий раунд! Поехали!..

После шестого раунда у испытуемого отказали почки, наступила асфиксия и обнаружились признаки острой сердечной недостаточности. Пришлось срочно откачивать малахольного: делать искусственное оплодотворение, откалывать героином и запускать остановившееся сердце при помощи силикатного кирпича и киянки.

Наконец, вызвав скорую, отправили бедолагу в больницу и вплотную занялись дожидавшимся своей очереди Вассерманом.

Тот не пожелал проходить предложенное начальником ОБНОНа тестирование и дал исчерпывающие ответы на все интересовавшие дознавателей вопросы.

— Ну вот! Замечательно! — похвалил его Шилов, когда допрос закончился. — Очень рад, что нам с вами удалось найти общий язык! Думаю, суд учтет ваше раскаяние и сильно мучиться вам не придется. Сейчас вас проводят в камеру — поспите, отдохнете, побреетесь с утречка… и к стеночке. Чего тянуть?!

— Да, еще вопрос, если можно! — остановил Серега вставшего со стула и послушно направившегося к выходу врача-убийцу. — Скажите, пожалуйста, почему в день гибели Аптекмана второй курьер, с наркотой, не явился на квартиру Шкуркина?

— Потому что Аптекман должен был уйти и с дороги эсэмэснуть курьеру, что на адресе все чисто и можно заходить, не опасаясь засады. Аптекман умер. Курьер все понял и доложил по цепочке.

Врач помолчал немного и, взявшись за ручку двери, спросил тихо, оглянувшись на Сергея с порога: — И всё же как вы нас вычислили?

— А это вы со справочкой перестарались! — ответил следователь сочувственно. — Горе, что называется, от ума!

— Точно, — кивнул головой смирившийся со своей участью доктор и под конвоем подозрительно возбужденно-веселых собровцев вышел вон.

— Что, мужики, по рюмашке?! За успешное окончание дела! — потирая руки, предложил повеселевший разом предчека. — Заработали!

— А может, в ресторан?! — поинтересовался Санек, вынимая из шкафа двадцатилитровую флягу с самогоном. — Вон у гадов скока ржавья набрали — пей не хочу!

— Нет, ребята! — серьезно парировал Шилов, присаживаясь к мгновенно накрытому Каляном столу. — С утра доклад. Спиртвоенсовет фронта дюже сильно интересуется сегодняшними результатами. Бухла и здесь достаточно. А ржавье… — он замолчал, с заговорщицким видом оглядев присевших вокруг товарищей. — Ржавье — в Фонд борьбы с сушняком! Всему личному составу от командования — ценные подарки и значки «Отличник спиртподготовки». Надо бы обмыть!

— Обмоем! — радостно подхватил Санек и пошел вокруг стола с канистрой в руках, обнося изготовившихся к старту собутыльников. — Налетай, братва, подешевело!..

***

На улице дождь. На улице темно и холодно. Порывистый ночной ветерок обвевает разгоряченное спиртом лицо. Тяжелые, крупные дождевые капли глухо выстукивают дробь по крашеному жестяному карнизу. Вот уже и сентябрь на дворе. А где он был в прошлом сентябре? Под Бородянском. Анархизмом занимался. Да-а… давно ли было? Год прошел. А сколько всего за этот год случилось: Тамбов, Чернобыль, Житомир, Николаев… Собрания, митинги, бомбежки и артобстрелы, лихие таковые клинья, госпиталь, наступление, отступление, окружение… Пьянки, гулянки, Танечка… Танечка… Все-таки нельзя было с ней так неласково. Не нужно было ругаться и ссориться. Неужели так трудно спокойно поговорить по душам, разобраться во всем. Расстаться по-человечески, без обид и взаимных упреков. Если бы он не был таким болваном и все объяснил ей… Тогда, расставшись с ней на время, он мог бы вернуться назад и все уладить. У него оставался слабенький, но шанс. У него оставалась хоть какая-то надежда. Надежда… Это самое главное. Но неверному свету абстрактной надежды он предпочел конкретику боя, единство и ясность целей, дружбу, борьбу, ненависть. Разве он прогадал? Конечно нет! Если любви нет — нечего и жалеть. А если есть? А если есть — никогда не поздно вернуться и расставить все точки над «i».

— Чоп, о чем задумался? — хрипловатый насмешливый голос примостившегося рядом на подоконнике Феди Шилова вернул начальника запойного отдела от воспоминаний к суровой, душной, воняющей мочой и калом реальности засранного спиртчековского туалета.

— Да все о ней! — тихо отозвался Чопик, мусоля в руках окурок дорогой вещдоковской сигареты.

— О Танечке, что ли, о своей? — скептически хмыкнул Федя. — Брось давай! Мало у тебя что ли этих Танечек было?! И еще больше будет! Вон, полгорода таких — только свистни. Нашел о чем жалеть.

— Да знаю я! — с чувством ответил Ермаков, оборачиваясь к Шилову и глядя ему прямо в лицо. — Но ты понимаешь, брат, не могу забыть! Как вспомню — так депресняк и накатит. И ведь, казалось бы, ничего в ней такого нет! Не красавица, не умница. А вот поди-ка ж ты: как пройдет мимо, да как глазками своими стрельнет, как улыбнется — хоть стой, хоть падай! Смотрю на нее и оторваться не могу. Глаза глубокие-глубокие, хитрые-хитрые и будто светятся изнутри. Кажется, век бы так стоял и смотрел. А она засмеется, глаза закатит, отвернулась и пошла. Ей смешно, а с меня как с живого кожу содрали! Стою и думаю, может, это она и есть? Но, опять, почему тогда нас с ней вечно совет не берет. Ссоримся все, ругаемся. Что мне нравится — то ей противно. Что она любит — я ненавижу. И главное, ты знаешь, вот это мещанство ее, все эти сюсюканья слезливые, все эти журнальчики, рюшечки, оборочки, игрушки плюшевые… Да еще не пей, не кури, матом не ругайся. Тьфу! Тошнит от всего, хоть вешайся с тоски! Отчего так?!

— Ясное дело отчего, — с ученым видом знатока отвечал Федор. — Просто у вас с ней классовый антагонизм. Это бывает.

— Чего-чего? — не понял запойщик. — Классовый анта… Ну ты, блин! Это в каком смысле?!

— Классовый антагонизм! — серьезно, глядя на густо покрасневшего корефана, пояснил председатель. — Это, говоря нормальным языком, полная классовая несовместимость. Вот сам посуди, кто ты, кто она? Ты простой рабочий парень. Алкаш, бродяга, перекати поле. Ты привык к труду, ты сам зарабатываешь себе на жизнь. Ты любишь свободу, водку, братву и риск. Ты жрешь что дают; ты спишь где придется. Ты ковыряешься в носу пальцем, по полгода носишь не снимая одни и те же носки. Ты не думаешь о том, дурно или хорошо ты сегодня пахнешь и гуманно ли раздавить ногтем покусавшую тебя вшу. Ты живешь борьбой; вся твоя жизнь — борьба. Ты все, пока ты борешься, и ты станешь ничем, если перестанешь бороться! А она? Мама — врач, папа — врач. Дорогие духи, ручные собачки, красивые платьица, вкусные конфеты в обертках. Английская спецшкола, фортепиано, правила хорошего тона, женские романы в розовых соплях, учеба за деньги… Капризное и избалованное, окруженное родительской заботой и лаской тепличное растение. Ее мир — мир иллюзий. Дом, учеба, подружки, сплетни, перепих с прыщавым санитаром в подсобке. Все! Все ее интересы. Ей ничего не нужно добиваться, у нее все есть, она сыта и счастлива. Ну, максимум, — выйти замуж, родить детей, заполучить себе любящего, богатого, доброго и щедрого супруга с дачей, яхтой, машиной. Чтобы жить долго и счастливо и умереть с мужем в один день. Вот смысл ее существования. Вот предел ее мечтаний! Мещанство? В чистом виде! Ну и откуда, скажи мне, после этого у таких разных людей, как вы, могут быть общие интересы? А?

— Да, пожалуй что, никаких! — подумав немного, согласился Чопик. — Неужели все так просто? Нам ведь было хорошо вместе. Где-где, а уж в постели у нас с ней никакого антагонизма не было, одни оргазмы. И ей нравилось. И мне нравилось, что ей нравилось. А слова какие, а взгляды! Это что, тоже от несовместимости?

— Ты погоди, Чоп, не горячись! — успокоил Федя заметно разнервничавшегося товарища. — Всему есть свое объяснение, и этому тоже. Девочка живет в своем искусственном мирке, смотрит на жизнь сквозь розовые очки, смеется, веселится и… умирает от скуки и однообразия своей сытой мещанской жизни, в которой все расписано по пунктам и в которой никогда не происходит ничего нового и необычного. А тут ты. Молодой, грубый, сильный, веселый, раскованный, доминирующий, брутальный альфа-самец. Необычная речь, непривычные взгляды и принципы. Новые ощущения. Новый опыт. Ты не такой, как все, кто окружал ее до сих пор. Ты другой. Девочка удивилась, присмотрелась, загорелась, увлеклась. А ты, балбес, расслабился, обзарился на красивые глазки, присунул разок другой от нечего делать — и думаешь, это любовь?! Нет, брат. Это порнография!

— Значит, что если я работяга, а она пай-девочка, то быть ничего не может? — спросил Ермаков, в задумчивости глядя на тлеющий кончик своей сигареты. — Никак этот антагонизм не преодолеть и не исправить? Так, что ли?

— Нет! Почему?! — пожал плечами Федор и смачно зевнул во весь рот. — Можно, конечно. Только для этого один должен перестроить другого под себя или приспособиться под него. У тебя не было времени ее перевоспитывать? Не было! Ты о братве думал, о том, чтобы к своим скорее попасть. А под нее подстраиваться?!. Ну, брат, извини! Ты сам-то себе представляешь такое?! То-то и оно! Вот потому и не вышло ничего. Но ты, Чоп, не горюй! Вот победим, тогда всех перекуем как миленьких. И ты к своей Танечке возвратишься, если захочется. И жить себе тихо-мирно, в свое удовольствие станешь, если сможешь, конечно! А пока нет — дудки! Надо бороться, а не пузыри пускать! А то так ничего и не изменим и потонем. Потонем в этом мещанстве, как ты в прелестных Танечкиных глазах.

— А я ей, кстати, что-то в таком вот примерно роде и высказал. Насчет очков, скуки этой и вообще… — робко улыбнулся Чопик и отвернулся к окну. — Все-таки я не просто так сбежал. Я не от нее сбежал, я от скуки сбежал. Я от скуки и плесени ихней мещанской убег. Потому что, как они, жить не могу, что делать с ними, не знаю. А и хрен с ыма! Не велика потеря!

Постояли молча, сосредоточенно вглядываясь в расплескавшуюся за окном ночную промозглую тьму, вслушиваясь в шум зачастившего без остановки дождя.

— А знаешь, я ведь в молодости юристом стать хотел, — неожиданно заявил предчека, раскуривая очередную папиросу и в задумчивости усаживаясь поудобнее на покатом облезлом подоконнике. — В костюмчике ходить, в галстуке; на работу на пермаше ездить; в офисе целыми днями сидеть не делать ни хрена, а тока деньгу лопатой грести. Глупый был, молодой. Но на юрфак не попал, там такая, брат, система, без знаний не пролезешь! Тока если по блату. Или за денежку. Денег у меня никогда не водилось вдосталь. А бесплатно никак. Бесплатные места все по блату загодя расписаны. Пошел в техникум. Запил да бросил. Устроился грузчиком на хлебокомбинат. Потом во флоте два года. Потом снова на хлебозавод. Оттуда уже слесарем-корпусником на СРЗ перешел. Работать научился и руками и головой, заматерел, в плечах раздался. Силу свою, цену себе узнал. Копейку трудовую попробовал

— почем она. Всякого повидал за десять-то лет. Работали, бывало, без выходных по шестнадцать часов в сутки и сверхурочных не получали

— экономия заработной платы. Получку месяцами задерживали. На работу на другой конец города чтоб к восьми утра успеть, в шесть вставал. Автобус казенный, старенький. Коробка передач все барахлила. То едет, то не едет. А в морозы так и вообще не заводится! А если поедет, столько в него народу набьется — как в бочке сельдей. На двадцать четыре сидячих места — до девяноста человек случалось. А то, другой раз, так и до ста! Стоим и ни рукой ни ногой, и с потолка на башку конденсат капает. Сам бы не видел, ни в жизнь не поверил бы, что в простой ЛиАЗ столько людей набить можно.

А на работе… Приедешь. Подсобка три на четыре метра. А нас — двадцать пять человек. Даже шкафчиков на всех не хватало, на стульях переодевались. За стеной — у начальства столовая — в три раза больше нашей конуры. Но нам туда вход заказан — начальство кушает. А у нас другой раз и денег на еду нет. На одних бутербродах да на чае с песком жили. Чай в баночке кипятили — чайник нам не положен казенный — так чтоб директор не засек — увидит, выкинет вон, пожарники кипятильники запретили.

Условий для отдыха никаких. А начальство все следит, чтобы нигде да ничего. Директор, гнида жирная, чмо пузатое, по цеху идет — на тебя не глядит даже, вроде ты для него и не существуешь совсем — морду воротит. А чуть что, сразу орет: «Вы, мать вашу, работать не умеете! Всех, на хрен, уволю, к чертовой матери! Новых наберу!» На женщин даже матом орал! А у самого такой же техникум, как и у меня, и папа колхозник от слова колхоз, тока блат в конторе. А мастер тоже урод. Трезвый не бывал, по заводу ходил за стенки держался. И тока бегал работу нам изобретал, «чтоб без дела не сидели». Заглянет в бытовку: «Что, ребята, сидите? Работы нет?..»

А мы на них плевали на всех. Вкалывали как кони. Железо тоннами ворочали — не обламывались и это «легким спортом» называли. Дружно с братвою жили, весело. В обед придем, стульев — по одному на пятерых, стола нет. Кто на полу сядет, кто фуфаечку подстелет. А кто и на шкафу под потолком — ей-Бо, не вру. Сидим курим, чаи гоняем, в картишки режемся: шуточки, прибауточки, анекдотики. Ну, понятно, и спиртиком на работе баловались, и выносили по мелочи.

И знаешь что, брат! Так я эту братву полюбил, такое у меня к рабочему человеку уважение проснулось, так я сам себя зауважал! Ни на что теперь биографию свою не променяю. Не хочу теперь, после того как увидел, что такое настоящая жизнь, какими должны самые реальные люди быть, не хочу быть плюгавым интеллигентишкой! Презираю их, белоручек, начальников хреновых, и ненавижу. Гниды они; сволочи. Все против народа делают. И ведь, главное, сами-то ведь из грязи в князи, колхозники бывшие. А вот нако же ты — господа!

Правильно говорят, чем ничтожнее и глупее человечишко, тем наглее и подлее из него начальник получается; тем сильнее ненавидит он простых работяг, таких же, каким еще совсем недавно был он сам; тем изощреннее измывается над людьми, словно вымещает на них злобу за никчемность свою и ничтожество.

Шилов прервался ненадолго, чтобы промочить горло, и, отпив из бутылки пару глотков, передал ее продолжавшему пребывать в глубокой задумчивости собеседнику.

— А знаешь, что я еще понял? — продолжил предчека, дождавшись, когда товарищ разберется со своей порцией допинга. — Что все эти интеллигенты, что все эти инженеры и артисты, адвокаты и врачи, чинуши, профессора, судьи и музыкантишки, — все они при нынешней власти — дармоеды, живущие от наших трудов, мягкотелое дрябло, тунеядцы и бездельники, мелочные эгоисты и лицемеры, прислуживающие богатым буратинам и презирающие простых, неумытых, бескультурных работяг. Это они придумали войну, они придумали деньги, прибавочную стоимость и частную собственность на средства производства. Простому мужику до такого не додуматься — оно ему на хрен не нужно! И вот они обдирают нас как липку, а потом на ворованные у нас деньги строят церкви, приюты, дворцы; раз в год кормят бесплатной баландой бездомных и безработных, которых сами же вышвырнули с работы и лишили крыши над головой.

От них все беды и горести на земле. И если они сейчас все разом исчезнут к чертям — никто от этого не потеряет ничего, никому от этого хуже не станет, а только польза одна. Баба с возу — кобыле легче. А самая реальная братва — это там, на заводах, да здесь, в окопах, да в поле за плугом. Самые правильные люди — простые работяги-алкоголики, такие, как мы с тобой. Они создают все блага мира, на них держится жизнь, ими движется прогресс, они кормят и одевают, они обогревают и обстраивают.

Они добрые и честные, справедливые и простые, открытые и наивно-доверчивые, как дети. Все, чего они хотят, — честно трудиться и хорошо зарабатывать. Им не нужны дворцы и яхты, им не нужны золотые унитазы и мраморные бассейны. Они хотят мирной, честной, спокойной и справедливой жизни для себя и своих детей. Но пока есть над ними трезвяки-кровососы, пока живут они у них в кабале, пока они не восстанут, не свергнут их трезвую власть и не установят свою пьяную рабоче-крестьянскую, до тех пор не будет у них хорошей спокойной жизни, не будет счастья и справедливости.

Выплеснув на друга мощный энергетический сгусток оформившихся у него в голове представлений о добре и справедливости, Федя снова умолк и крепко затянулся табачным дымом, отвернувшись к отпотевшему, изрытому тонкими кривыми струйками воды оконному стеклу. Обалдевший от неожиданного обрушившегося на него обилия умных мыслей, Чопик только кивал в знак согласия, посасывая фильтр свеженачатой сигареты.

Долго еще стояли так, не говоря ни о чем, молча вглядываясь в гулкую осклизло-прохладную полночную мглу. Пили реквизированную водку, думали о своем, смолили папиросами…

А через несколько дней Шилова не стало. Он умер, отравившись выпитым по ошибке вместо коньяка керосином. Еще живого его доставили в реанимацию и пытались откачать при помощи спиртовой капельницы, но это не помогло. Подмешанный кем-то из врагов советской власти в бутылки с коньяком ароматизированный керосин с кокаином оказал свое разрушительное действие на мощный проспиртованный организм героя-черноморца.

Перед смертью Федор пришел в сознание.

— Ну что, брат? — сказал он, улыбаясь через силу прорвавшемуся к нему в палату Ермакову. — Отвоевал я, все — шабаш! Теперь ты, Чоп, принимай командование! — и, пересилив накатившую предсмертной судорогой острую, жгучую боль, добавил слабея: — Ты думаешь, брат, мне жизнь не дорога? Да мне она, может, подороже других будет! Но время теперь такое, брат: должен кто-то жизнь свою принести в жертву на алтарь общей нашей победы; жизнью и кровью своей заплатить за свободу всех спивающихся. Потому что бесплатно только сыр в мышеловке. Береги себя! Дуй прямо! Пулям не кланяйся, но и зря башку под пули не подставляй! Победите, помяните всех нас, кто до победы не дожил, — и дальше — новую, справедливую жизнь строить. Пускай нам общим памятником будет построенный в боях спиртолитизм! Не ссы, братишка, прорвемся! Мы же из морской пехоты!..

Похоронили предгубчека в центральном городском парке, рядом с могилами погибших при освобождении Тмутараканьска спиртармейцев.

Не было ни оркестра, ни цветов. Из высокого начальства присутствовал один только Чопик, занявший после смерти друга его должность. Он организовал скромный фейерверк, возложение к памятнику венка с надписью: «Феде от братвы» и произнес заготовленную Сергеем краткую, но прочувствованную речь.

— Мы сегодня прощаемся с нашим старым другом и верным боевым товарищем, беззаветным борцом за свободу спиртопотребления и счастье простого народа — Федей Шиловым, — говорил председатель, с трудом разжимая будто налившиеся свинцом, ставшие квадратно-тяжелыми челюсти. — Нет нужды напоминать о том, что это был за человек. Все вы и сами прекрасно знаете героические подробности его короткой, но яркой, полной тягот и лишений, суровых испытаний и героических побед жизни. О таких, как он, можно писать романы. И кто-нибудь, когда-нибудь это обязательно сделает. Но нам теперь не до романов. Еще не смолк гул орудийной пальбы; еще скалит свои гнилые клыки недобитый кровожадный враг; еще угрожает нашей революции всемирная контра и ее подлые наймиты из числа предателей трудового народа. Нужно, не теряя бдительности, не расслабляясь ни на минуту, продолжать нашу борьбу до полного уничтожения врагов, до полной победы, до полного торжества светлых идей спиртолитизма во всем мире.

Феди Шилова не будет больше с нами, он отвоевал свое. Но он не умер! Такие, как он, не умирают! Они продолжают жить в наших сердцах, в нашей памяти, в наших делах, подавая нам пример высокого служения общему делу, народу, революции, великим идеям спиртолитизма и освобождения всех спивающихся.

Спи спокойно, дорогой друг! Не сомневайся! Дело, начатое тобой, живет! Не допитая тобой бутылка самогона — в надежных руках! И сегодня, в этот тяжелый для нас день, на этой разрытой твоей могиле мы склоняем головы перед твоим мужеством и клянемся: пока мы живы, пока бьются наши сердца, пока есть порох в пороховницах и туман в головах — бороться без пощады с врагами пьянства, алкоголизма и наркомании, с сухим законом и профилактикой СПИДа, фруктовыми соками и прохладительными напитками. Бороться до последней возможности, до последнего патрона, до последней капли спирта, до последней дозы героина. Бороться, не щадя ни врагов, ни их жалких прихвостней, ни материальной части! Бороться, чтобы победить и на светлом празднике освобождения выпить за тебя и за всех наших боевых товарищей, отдавших свои жизни ради этой победы, дорогой ценой купивших наше пьяное счастье! Клянемся!

— Клянемся! — дружно, как один выдохнули все собравшиеся, и на глазах у многих блеснули скупые мужские слезы.

— Клянемся! — грянули снова десятки голосов, и гулкое эхо разнесло этот грозный клич по окрестным подворотням, теряясь в желто-красных поредевших кронах грустно-поникших лип и акаций.

— Клянемся! — взлетел высоко над домами гортанный возглас и слился с беспокойным криком сотен испуганных залпами дешевого фейерверка ворон.

Сергей прочитал свое последнее стихотворение, посвященное светлой памяти почившего председателя:

Когда перемрут богатеи,

Я буду пахать и пахать,

Но чтоб они сдохли, злодеи,

Их нужно долбать и долбать.

Когда уничтожится рабство,

Я буду зубрить и зубрить,

Но нынче, пока это блядство,

Их нужно давить и давить!

Когда уничтожится подлость,

Я буду кутить и любить,

А нынче природная гордость

Мешает стонать и скулить!

Когда уничтожится голод,

Я буду и петь и плясать,

А нынче, хоть пылок и молод,

Я буду терпеть и молчать!

Когда воссияет свобода

Сильнее, чем сотня комет,

Как часть трудового народа,

Я буду… а может быть, нет.

Я буду наивен и пылок,

Когда не заложит стукач,

Когда не пристрелит в затылок

Глумливый поддатый палач.

Когда не сорвется на плечи

Тяжелый бандитский топор,

Когда не нарвусь на картечи

И вражьи шрапнели в упор,

Когда воссияет свобода

Зарею безоблачных лет,

Как часть трудового народа,

Я буду… а может быть, нет.

А если не буду — так что же?

Неужто же я устрашусь

Ножа и удара по роже?

И жизнью рискнуть откажусь?!

И жизнь не отдам без оглядки

За то, чтоб могли как пить дать

Другие простые ребятки

Любить, и зубрить, и бухать!

Сергею бурно аплодировали и просили прочитать на бис…

Через неделю арестованные по делу «Гиппократа» были с извинениями освобождены за недостаточностью улик по просьбе мировой и тмутараканьской общественности.

Позднее, уже в октябре, захватившие город федераты выкопали из могил, устроенных в центральном парке, похороненных там спиртармейцев. Осклизлые гробы, частью вскрытые, с полусгнившими покойниками, целый день стояли на виду у всего города. Приходили какие-то бабы и жалобно выли возле разрытых могил. Их прогнали с полицией, а гробы ночью погрузили в КамАЗ и вывезли за город на мусоросжигательный завод. Жадное зловещее пламя навсегда поглотило пламенные сердца людей пламенной судьбы.

Борьба продолжалась. Вспыхнувшие с новой силой злоба и ненависть требовали, подобно кровавому Молоху, все новых и новых жертв. И жертвы не заставили себя ждать.

VII

Переоценивать противника — вредно, недооценивать — опасно. Поняв, что недооценили обороняющихся, их высокий моральный дух и готовность сражаться до конца, федераты приступили наконец к планомерной осаде Тмутараканьска и начали подготовку к решающему штурму.

Пятеро суток свыше двухсот «градов» и «ураганов» громили город с утра до вечера. Одновременно пятьсот реактивных бомбардировщиков бомбили позиции спиртармии в самом Тмутараканьске и вокруг него, делая по две с половиной — три тысячи самолето-вылетов в сутки, сбрасывая на головы героических защитников города сотни тысяч бомб, в том числе весом полторы-две тонны, пробивавших трехметровую толщу бетона.

В воздухе стоял непрерывный гул моторов, грохот канонады, вой сирен ПВО и пожарных машин. Огромные клубы черного дыма поднимались в небо над горящим днем и ночью городом, застилая солнце.

20 сентября две танковые и шесть мотострелковых дивизий федератов перешли в наступление по всему Тмутараканьскому фронту и, прорвав внешнее кольцо обороны, вечером того же дня ворвались на городские окраины. Начались ожесточенные уличные бои. Обе стороны несли большие потери, но никто не хотел уступать. Вооруженные почти исключительно одним только дубьем и верой в правоту своего дела, не имевшие из еды ничего, кроме небольшого количества спирта и сухарей, спиртармейцы непрерывно контратаковали, встречая врага в штыки. В войсках не было отмечено ни панических настроений, ни случаев дезертирства и предательства. Только одна рота социал-демократов-дегенератов имени Михаила Гробачева перешла на сторону противника с заранее заготовленным голубым транспарантом: «Долой советскую власть! Даешь госкап!». Все остальные дрались геройски. Пухли от голода, недосыпали, недопивали, но когда кончались боеприпасы, в порыве всеобщего воодушевления с понтом забрасывали наступающих федератов градом полученных с Кубы по линии Красного Креста гнилых грейпфрутов и мандаринов.

И все же силы были неравны. Не считаясь с потерями, враг лез напролом. Создалась катастрофическая ситуация. Тмутараканьск был в двух шагах от гибели. Счет шел уже на часы. В этих трудных условиях, командующий обороной города генерал Ненашев созвал экстренное совещание командиров частей, начальников спецслужб, городской Чека и милиции, руководителей партийных и советских органов.

В ходе завязавшейся плодотворной дискуссии было высказано множество предложений по выходу из сложившейся ситуации, но все они предполагали возможность привлечения дополнительных технических средств и людских резервов с других участков фронта, где положение было не менее сложным. Внутри осажденного города таких средств не было. Противник не просто превосходил численно защитников «последней цитадели спиртолитизма на юге Перфорации», он давил техникой.

Имевшиеся же в распоряжении спиртармейцев танки, БТРы и артиллерийские системы можно было пересчитать по пальцам. Требовалось на месте из подручного материала «из нету сделать конфету».

Генерал был недоволен. Нервно попивая спирт из фляги с дарственной надписью «Дорогому товарищу Ненашеву от Ленинского ЦК в день рождения дорогого товарища Губанова», он выговаривал членам совета, требуя от них принятия новых нестандартных решений.

— Да! — говорил он, брезгливо топорща свои желтые прокуренные усы. — Отсутствие свежих идей, слабые аналитические способности, шаблонность мышления, начетничество — вот факторы, которые всегда мешали динамичному развитию нашей партии, негативно сказываясь на наших начинаниях. Отсутствие квалифицированных, высокообразованных, талантливых руководителей уже теперь доставляет нам массу неприятностей и когда-нибудь, я уверен, погубит нас окончательно! Ну же, товарищи! Напрягитесь, сделайте над собой небольшое героическое усилие — изобретите хотя бы велосипед, если не в состоянии изобрести ничего другого! Неужели вы до такой степени пропили свои дебильные мозги, что даже перед лицом столь грозной опасности у вас не срабатывает инстинкт самосохранения и никакая сила не может заставить вас думать логически! Говорите, высказывайтесь! Я жду!

Никто не откликнулся на его призыв. Все молчали. Давящая, тревожная тишина повисла в воздухе. Ненашев снова отхлебнул из своей фляги, сказал, внимательно разглядывая хмурые, усталые лица своих подчиненных, их красные от вина и бессонницы глаза, наморщенные изображающие напряженную работу творческой мысли лбы.

— Да поймите же вы, олухи! Положение наше критическое. Враг наступает с трех сторон, превосходящими силами прижимая нас к городской свалке. Резервов нет, оборона трещит по швам: бичполки тают на глазах — кто травится технарем, кто валится с ног, не выдерживая на скудном спиртпайке. Необходимо принять какие-то экстраординарные меры, чтобы заткнуть образующиеся ежеминутно дыры, иначе городу крышка!

Он сделал ударение на последнем слове, с силой опустив свою тяжелую руку на крышку стола.

— Попрошу высказываться, какие у кого имеются на этот счет соображения.

В комнате снова воцарилось тревожное молчание.

— А может, попробовать бронетрамвай?! — подал голос Ермаков и, поднимаясь со своего места, добавил: — Мы с пацанами давно над этим думаем.

— Как? Как вы сказали? — удивился генерал. — Бронетрамвай? Очень интересно! Расскажите поподробнее, пожалуйста!

— Да че говорить-то? — переступив с ноги на ногу, ответил Чопик.

— Берем обыкновенный трамвай, усиливаем броней, ставим пулеметы, пару орудий и кидаем на самый опасный участок. Ни у кого такого нет; даже у анархистов всего одна пулеметная дрезина, а тут целый трамвай

— все тупики и закоулки наши будут! У меня и чертежи с собой… — Он расстегнул кожанку и вынул из внутреннего кармана большой засаленный сверток. — Разрешите?!.

— Показывай! — кивнул Ненашев и, склонившись над столом, принялся внимательно изучать разложенные предчека по столешнице замысловатые каракули…

Идея понравилась всем без исключения. Тут же постановили сформировать бронетрамвай и указом Спиртвоенсовета фронта назначили Чопика его командиром. Начальнику трамвайного парка поручили выделить необходимый подвижной состав, а директору завода «Пьяный дизель» — организовать работу ремонтных бригад из числа самых сознательных алкашей и тунеядцев.

Всю ночь в полуразрушенных темных цехах «Пьяного дизеля» кипела работа. Накачанные до невменяемости спиртом рабочие-металлисты колдовали над старым списанным трамваем, превращая его в миниатюрное подобие бронепоезда: варили вдоль бортов толстые стальные листы с бойницами, устраивали бронеплощадки, устанавливали пулеметы и орудия, прилаживали спереди большой блестящий снятый с бульдозера отвал, меняли старые покрышки на новые, ставили на двигатель реактивные ускорители…

К рассвету все было готово. В седьмом часу утра новоиспеченный бронетрамвай выкатился на линию, мерно покачивая бортами всех четырех своих бронеплощадок. В центре возвышались два свежевыкрашенных яркой красной краской бронированных вагона с большими круглыми пулеметными башнями на крышах. Спереди к составу прицеплена была открытая платформа с установленной на ней старенькой трехдюймовкой, позади еще одна — со скорострельным зенитным орудием. Над передним вагоном, в котором разместились боевая рубка и командный пост, гордо реял на ветру высоко поднятый на стальном древке красный спартаковский флаг; над задним, там, где расположили радиостанцию и камбуз, белела большая круглая тарелка спутниковой антенны. Вдоль всего левого борта аршинными буквами белой нитроэмалью было выведено название бронетрамвая: «Красный беспредельщик». По правому борту в промежутках между входными дверями виднелись два лозунга, намалеванные буквами помельче: «Даешь всемирный кирогаз!» и рядом: «Смерть ментам! Долой сухой закон!».

Набитый до отказа снарядами, пулеметными лентами, ящиками с «Прусским Севером» и спешно собранными по подвалам и притонам бичами и наркоманами, трамвай отправился к зданию Спиртсовета. Встречавший его Ненашев пришел в совершенный восторг при виде столь грозной и внушительной боевой единицы.

— Ну, теперь нам никакая контра не страшна! — сказал он членам Совета, вылезая из вагона, после осмотра «Беспредельщика». — Скажите спасибо товарищу Ермакову! — Надоумил. Он дружески хлопнул по плечу зарумянившегося от смущения командира. — Это же целый сухопутный крейсер! Два орудия, шестнадцать пулеметов! О-го-го! — Ненашев покачал головой и, одобрительно поцокав языком, добавил, бросив взгляд на выстроившихся вдоль бортов бронетрамвайщиков: — А люди, люди-то какие! Прелесть что за люди! С такими хоть сейчас в разведку! Растрогавшись, он подошел к стоявшему ближе всех первому попавшемуся бойцу.

— Что, братец?! — спросил весело грязного, заросшего густой щетиной, в драном ватнике и в калошах на босу ногу бича, от которого за версту несло перегаром и запахом давно нестираного белья. — Как настроение? Боевое? Давно на бронетрамвае?

— Да сегодня с утра как с подвала забрали… — пожал тот плечами и смахнул со лба присосавшихся к нему жирных вшей. Вставай, говорят, нибилизация! И, почесываясь, добавил, рыгнув генералу прямо в лицо: — Спиртяшки бы, а?!

— Хорошо, хорошо! — поморщился генерал. — С этим проблем не будет. И поспешил в сторону, к установленной перед входом в Совет трибуне. Ему не терпелось обратиться к личному составу крейсера с напутственной речью.

— Товарищи красные революционные бичи! — раздался в наступившей тишине его могучий, рокочущий стальными нотками баритон. — Граждане алкоголики! Орлы! Спиртолитическая революция в опасности! Смертельная угроза нависла над славным Тмутараканьском. Враг изо всех сил стремится овладеть городом, являющимся краеугольным камнем обороны всего фронта. Чтобы предотвратить катастрофу, необходимо во что бы то ни стало перехватить у него стратегическую инициативу, взять ситуацию под свой контроль. Спиртвоенсовет на вас возлагает эту историческую миссию. Будьте достойны высокого звания защитника спиртолитического отечества! Постарайтесь оправдать оказанное высокое доверие! Помните, что вы — последний резерв Верховного командования! От вас зависит судьба города, судьба фронта, можно сказать, судьба всей революции. На вас вся надежда! Выручайте, отцы родные, спасайте — погибнем ведь все!..

Он остановился на минуту перевести дух и собраться с мыслями. Губы его дрогнули, глаза едва заметно увлажнились.

— Вперед, к победе! Под чутким руководством Ленинского ЦК и лично товарища Губанова! Долой сухой закон! Да здравствует красный спиртолитический беспредел! Ура!

— Урр-а-а-а! — хриплым клокочущим эхом отозвалась сотня пропитых простуженных глоток.

После генерала говорил Чопик.

— Я тока хочу сказать, что типа полностью согласен с предыдущим оратором. В общем, мы им дадим прикурить! Покажем, где раки зимуют. И пусть товарищи из ЦК не беспокоятся! Мы в грязь лицом не ударим. Если понадобится, будем драться до последней капли спирта! А там уже — нам пиво, а их — раком!

— Спирта давай! — перебил чей-то грубый голос.

— Правильно! Спирта давайте! — загудели одобрительно остальные спиртармейцы.

Предчека зло стиснул зубы, метнув гневный взгляд в сторону, откуда раздался наглый выкрик.

— Шта?!.

— По вагонам! — гаркнул во все горло подоспевший на выручку Сергей.

Прекратив пререкания, команда бросилась по местам, разбившись на расчеты. Получив последние инструкции и тепло обнявшись с Ненашевым, Ермаков занял свое место в боевой рубке. Оркестр грянул «Вы жертвою пали». Дав прощальный гудок, «Красный беспредельщик» покатился по рельсам навстречу славе и неизвестности.

Спустя четверть часа бронетрамвай принял боевое крещение, вступив в бой со штурмовой группой федератов…

Группа бомжей-спиртстроителей, возвращаясь на фронт из госпиталя после курса усиленной спиртотерапии, наткнулась на задворках какого-то оптового склада на вагон просроченного жигулевского пива годичной давности. Веселились всю ночь, а утром на склад нагрянули прознавшие про пиво федераты. Оказавшиеся в меньшинстве спирт-строители заняли круговую оборону. Заблокировав базу со всех сторон, жаждущие халявного пива неприятели принялись расстреливать безоружных бичей гранатами со слезоточивым газом и бутылками с нарзаном.

Скоро бомжей начало дубасить с похмела. У многих от просроченного пива случились понос и рвота. Сдерживать натиск наймитов мирового капитала становилось все труднее. Несколько раз, вооружившись ломами и лопатами, бичи ходили в рукопашную, пытаясь вырваться из кольца окружения, но каждый раз с потерями откатывались назад.

Бедолаги уже отчаялись в спасении, когда, выскочив из-за угла соседнего с базой дома, бронетрамвай обрушил на федератов огонь всех своих пулеметов. Те пришли в ужас. Бросив заморенных бичей, они сосредоточили все внимание на появившемся неизвестно откуда стальном чудовище. Пули и осколки гранат забарабанили по броне «Беспредельщика», начали разворачиваться пушки…

— Орудие к бою! — скомандовал Чопик, наблюдая в перископ за действиями неприятельских артиллеристов. — Огонь!

С передней платформы трехдюймовка прямой наводкой ударила по вражеской батарее. Сзади Серега поддержал ее огнем обоих стволов своей «зэушки». На противника обрушился шквал осколков и шрапнелей.

В это время раздалось громовое «Ура!». Разобравшись что к чему, спиртстроители перешли в контратаку. В две минуты все было кончено, — побросав оружие, враги в ужасе бежали. Стройбатовцы были спасены.

В последующие дни боевая страда Чопикова детища продолжилась. «Красный беспредельщик» совершал стремительные рейды по тылам противника, участвовал во множестве боев, и нередко его орудия говорили в этих боях решающее слово. Ситуация в городе коренным образом изменилась. Теперь уже федераты оказались в роли обороняющихся, а поверившие в свои силы, и прежде всего в силу бронетрамвая, спиртармейцы безудержно рвались вперед. Неприятельское командование попробовало бороться с новой напастью: выделило спецгруппы, охотившиеся за «Красным беспредельщиком», разбиравшие рельсы, взрывавшие стрелки, устраивавшие артиллерийские засады. Но железный экипаж бронекрейсера прорывался через все заслоны, невредимым выходя из любой переделки. В конце концов федераты махнули на него рукой и, не придумав ничего лучше, чем назначить за головы Чопика и двух лучших его командиров — Сереги и Каляна вознаграждение в виде железнодорожной восьмидесятитонной цистерны со спиртом, старались избегать встречи с бесстрашными бронетрамвайщиками.

Отныне, где бы ни появлялся Ермаков со своими архаровцами, всюду спиртармейцам сопутствовал успех, всюду у обескураженных врагов не оставалось ни малейшего шанса, никакой надежды на спасение. Изо дня в день посылали бронетрамвай на самые тяжелые участки, изо дня в день с боем вырывала у врага победу его героическая команда…

Стучат колеса, воют сирены, гремит канонада, мчится по рельсам разудалый бронетрамвай. Рвутся кругом снаряды, сыплются градом осколки, трещат пулеметы, отскакивают как горох от бронированных вагонов вражеские пули, развевается на ветру красное спартаковское знамя, кружит во все стороны двуствольная зенитка, разя направо и налево кого ни попадя, вторит ей грозным эхом старенькая трехдюймовка. Слышатся в эфире тревожные голоса: «Внимание, внимание! На линии “Красный беспредельщик”»! Бегут в панике враги, не выдержав железного спиртармейского натиска…

О бронетрамвае и его бесстрашном командире складывали легенды. О нем пели песни, рассказывали анекдоты и загадки.

Например:

— Что такое: длинное, красное

Для жизни опасное?

Ответ: «Красный беспредельщик».

Или:

— Какие колеса не крутятся у бронетрамвая на повороте?

Ответ: Никакие.

— Почему?

— А все пропиты!..

Особенно отличился «Красный беспредельщик» в боях за Тмутараканьский винзавод и при штурме местной психбольницы, превращенной федератами в страшный застенок для героических красных алкашей-подпольщиков.

Однажды в разгар боев в центре города Чопика вызвали в Спиртвоенсовет. Он явился незамедлительно, примчавшись в назначенное время на своем беспредельном броненосце.

— А, товарищ Чопик?! — обнял его, приветливо улыбаясь, Ненашев. — Очень хорошо, что вы пришли! У меня для вас дело государственной, можно сказать, важности, не терпящее ни малейшего отлагательства.

— Я и мой доблестный экипаж всегда готовы к выполнению любого ответственного задания! — бодро и четко отрапортовал краском, вытянувшись по стойке смирно.

— Вот и замечательно! — улыбнулся генерал, широким жестом приглашая гостя к разостланной на столе карте. — Вот это, — он ткнул пальцем в затертую до дыр, грязную, как портянка, бумажку, — площадь Красного Первача. Рядом — здание психиатрической лечебницы. Там сейчас хозяйничают федераты, подлые наймиты мировых сциртмонополий. По данным нашей разведки, в застенках этой психушки томятся сотни заключенных туда гнусными палачами красных спиртолитических героев. Над ними всячески издеваются: лишают их ежедневного спиртпайка, под предлогом лечения от шизофрении и белой горячки испытывают на них новые психотропные препараты, заставляют каждый день чистить зубы, мыть уши, говорить «спасибо», «пожалуйста» и учат тому подобным мелкобуржуазным гадостям. Нам стало известно, что командование федератов отдало приказ казнить всех узников, вшив им «торпеды». Чтобы предотвратить эту кровавую расправу, Совет принял решение штурмом взять здание психушки и освободить наших невменяемых товарищей. Сейчас у здания больницы идет тяжелый бой. Вашему бронетрамваю поручено поддержать огнем своих орудий наступление 6-го ударного Агдамского бичполка, который со вчерашнего вечера безуспешно атакует психиатрические застенки. Мы очень на вас рассчитываем. Постарайтесь помочь ударникам. Помните, от вас зависит судьба многих сотен людей — беззаветных борцов спиртолитической революции. Не успеете — им крышка, точнее, «торпеда» в задницу…

— Успеем! — уверенно мотнул головой краскомспирт. — Успеем и все сделаем как надо! Выручим братишек, не сомневайтесь!

Он надел бескозырку и, попрощавшись с генералом, вышел на улицу. Через минуту, дав длинный гудок и чихнув солярным дымом, стальная махина «Красного беспредельщика» уже неслась по звенящим от напряжения струнам отполированных до блеска рельсов в сторону осажденной психбольницы.

— Ну, где вы, черт возьми, шляетесь! — вопросом встретил вылезавшего из вагона Ермакова подскочивший к нему пьяный в стельку, в помятой фуражке без кокарды и драных вымазанных известкой штанах, голый до пояса, растерянный человек. Он громко матерился и размахивал руками, словно опасаясь потерять равновесие. — Мы тут без вас совсем того этого… крантец…

— Где командир? — спросил Чопик строго, придерживая пьяного одной рукой за плечо, чтобы тот не упал, и спокойно закуривая папироску.

— Командир ранен ударом пинцета в мягкую часть бедра правой ноги, — отрапортовал растерянный в фуражке. — Я за него — зампоспирт Бухарин.

— Хорошо! Понял! — ответил предчека, перекрикивая грохот орудийной пальбы. — Мы сейчас подойдем поближе и посмотрим что к чему. Вы после первого залпа — сразу вперед, на ура в штыки и всех к чертовой матери! И отвлекающий маневр не забудьте — с черного хода попробуйте их прощупать…

— Будет сделано… — промычал пьяный зампоспирт и свалился краскому под ноги. Его унесли подоспевшие на помощь бичбойцы.

— Марш вперед! — скомандовал Ермаков, поднимаясь в боевую рубку. — Калян, орудие к бою! Осколочно-фугасным заряжай…

Калян отставил в сторону початую канистру с технарем и бросился к снарядному ящику. Жирабас открыл новую банку тушенки; Санек судорожно сжал трясущимися руками рукоятки башенного пулемета.

— Идем на ура! — передал командир по радио на все боевые посты. «Красный беспредельщик», выкатившись на площадь перед психушкой из-за угла разрушенной соседней пятиэтажки, дал первый залп…

Но на ура как-то не получилось. Поднявшиеся в атаку агдамцы попали под перекрестный огонь засевших в больничных корпусах пьяных санитаров и нянечек. Бичи залегли метрах в ста от центрального входа, и никакие уговоры командиров не могли заставить их подняться. Одновременно посланная в обход спиртразведрота полка попала в засаду, устроенную фельдшерами тринадцатой спецбригады скорой помощи, и, почти в полном составе взятая в плен, была тут же на месте «торпедирована» кровожадными спецназовцами.

Неудача постигла и команду железного крейсера: подойдя слишком близко к окнам больничного корпуса, он подорвался на установленном психиатрами фугасе, начиненном ампулами с морфином. Взрывом выбило пару передних колес головной платформы, а осколками ампул был выведен из строя весь расчет славной трехдюймовки. Четверо здоровенных парней — все питерские наркоманы-добровольцы, помогавшие Каляну у орудия, свалились замертво, получив смертельную дозу морфина. Сам Калян, отошедший в этот момент за пивом, не пострадал, но без прислуги не мог с бодуна справляться со сложным механизмом орудийного замка. Прикрывая отход агдамцев, бронетрамвай сдал назад, выходя из зоны обстрела. Через полчаса, устранив неполадки (вместо слетевших стальных поставили деревянные колеса) и ободрив приунывших бичей, бронетрамвайщики пошли в новое наступление.

Психушка оказалась для спиртармейцев крепким орешком. Основательно запасшиеся медицинским спиртом обкуренные вусмерть санитары не думали поддаваться и плотным ружейным огнем срывали все атаки красных.

Чопик был вне себя от злости. После восьмой атаки он решил изменить тактику: не ограничивать боевую работу трамвая пассивной поддержкой наступающей пехоты, а перейти к активным действиям. В то время как агдамские бичи в очередной раз поднялись в атаку, пытаясь в лоб штурмовать ощетинившуюся пулеметами и бормашинами больницу, «Беспределыиик» выскочил с торца головного корпуса и высадил десант. Под прикрытием Серегиной зенитки, метким огнем своих стволов приведшей к молчанию все имевшиеся здесь пулеметные гнезда противника, десантники проникли на территорию больничного городка и через продухи пробрались в подвал, быстро очистив его от пьяных в зюзю психмучителей. Захваченный в покойницкой патологоанатом был препарирован ими на месте. Но дальше подвала пройти не удалось: обнаружив в покойницкой десять сорокалитровых фляг со спиртом, десантники принялись за раздел ценного трофея, позабыв о том, для чего они сюда прибыли.

Воспользовавшись заминкой, психиатры затопили подвал, спустив туда больничную канализацию. Десантники вынуждены были спешно ретироваться под прикрытие трамвайной брони.

Весь день красные безуспешно атаковали психушку. В девятом часу вечера разведка сообщила, что с запада, со стороны винзавода, к больнице подходят большие массы войск федератов. Вслед за тем позиции Агдамского полка подверглись массированному авианалету и обстрелу из дальнобойных крупнокалиберных гаубиц. Времени на раздумье не оставалось. Нужно было срочно что-то предпринять. Ермаков, взявший на себя командование операцией, созвал совещание. Все были в полной растерянности. Но тут произошло неожиданное. Пока судили да рядили, как быть — отойти, оставив несчастных узников на произвол судьбы, или до подхода главных сил противника еще раз попытаться захватить больницу, в психушке вспыхнуло восстание. Содержавшиеся на пятом этаже главного корпуса психи, освободившиеся от крепких пут смирительных рубашек, набросились с приготовленными заранее вилками и скальпелями на больничных сторожей и, перебив охрану, взяли весь этаж под свой контроль. Над крышей больницы взвилось переделанное из чьей-то заношенной до дыр футболки красное знамя.

Услышав звон бьющегося стекла, увидев вылетающих из окон пятого этажа пьяных санитаров, главный бронетрамвайщик сразу догадался, что произошло, и тут же принял единственно правильное решение.

— Товарищи! — обратился он к бойцам и командирам, с напряжением наблюдавшим за происходившим в больнице. — Настал решительный момент. Теперь или никогда! Наши безумные братья, томящиеся во вражеских застенках, готовы поддержать нас, и наш долг — сделать все возможное и невозможное, чтобы помочь им обрести желанную свободу! Да здравствует всемирный спиртолитический беспредел! Смерть буржуйским прихвостням! Даешь всемирное братство всех спивающихся!

Воодушевленные его пламенной речью агдамцы с развернутыми знаменами, с пением «Интернационала» пошли на приступ. Зажатые между двух огней психиатры были смяты и частью перебиты, а частью взяты в плен.

Пленных отвели в подвал и там препарировали. Изможденных пытками психов и алкоголиков уложили на носилки и вынесли из горящего здания. Многих пришлось приводить в сознание при помощи технаря, тройного одеколона и ацетона. А вот спирт, которым до предела была набита больница, спасти не удалось: весь он погиб в пламени начавшегося пожара. Закрепиться в больничном городке тоже не получилось — подошли опоздавшие всего на несколько минут федераты. Ермаков со своим бронетрамваем остался прикрывать отход доблестного бичполка. Весь вечер продолжался бой с превосходящими силами противника. Только когда последние носилки достигли расположения главных сил красных, усталый «Беспредельщик» прекратил обстрел федератов и, дав прощальный гудок, скрылся в тревожной темноте промозглой сентябрьской ночи, оставив нерасторопных врагов с носом.

Освобожденных психов на базе он уже не застал. Их со всей поспешностью отправили на реабилитацию. Передавали, что многим из них не помогала даже реанимация — так сильны были выпавшие на их долю страдания.

За свои решительные действия Чопик получил благодарность от Спиртвоенсовета фронта и лично генерала Ненашева. Присутствовавший при этом член Совета товарищ Спиртодубцев, у которого в психушке томился родной сын тунеядец и наркоман, взятый в плен еще полгода назад, а теперь вдруг счастливо обретший свободу, горячо обнял отважного предчека и, расцеловав троекратно, сказал дрогнувшим голосом:

— Спасибо за сына, командир! Спасибо! Век не забуду! Помирать стану, а тебя вспомню, какое ты мне ярмо на шею повесил!

— Да что вы, не надо! — растроганно улыбнулся краском. — Я еще и не такое могу!..

И действительно, буквально через неделю он снова сильно отличился, показав, что и впрямь способен на многое.

***

«Красному беспредельщику» поручили участвовать в штурме Тмутараканьского народного винзавода и имени Ивана Икотникова. Завод этот, расположенный в самом центре мегаполиса, имел стратегическое значение для снабжения красных частей пивом и являлся, по общему мнению, ключом к обороне всего города. Заняв его после тяжелых боев еще в начале августа, федераты лишили защищавших Тмутараканьск спиртармейцев возможности пить свое местное пиво. Необходимый алкашам ежедневно в огромных количествах продукт приходилось с большими трудностями подвозить из соседнего Синячинска, расположенного в ста пятидесяти километрах от Тмутараканьска, но его все равно не хватало.

Лишенные возможности пить ерш, спиртармейцы пачками переходили на сторону установивших в городе пивную монополию федератов. Положение красных становилось критическим. Несколько раз уже спиртармейские бичполки пытались штурмовать завод, но все их попытки в буквальном смысле слова захлебывались в пивном изобилии расположенных на подступах к нему многочисленных пивных и закусочных. Даже самые отборные спиртармейские части терпели полное фиаско, оказавшись под стенами завода. Потеряв здесь только за две недели сентября учебную роту студентов-алкоголиков ростовского университета, батальон магаданских зэков-полосатиков и бригаду тяжелых бульдозеров на педальном ходу, Спиртвоенсовет решил наконец ввести в дело свой главный и последний козырь — непобедимый бронетрамвай. В помощь ему направлена была штрафная рота чиновников-взяточников и 1-й спиртолитический советский полк язвенников-хроников.

Старые, дореволюционной постройки, красного кирпича мрачные заводские корпуса тяжелой, давящей громадой возвышались над окружающими их жилыми микрорайонами. От них за версту (даже две) тащило пивным перегаром и ароматом прокисшего сусла. Гнусное зловоние хмельным облаком окутывало и сам завод, и прилегающие к нему пивнухи. Над зданием центрального склада болталось на высоком шесте знамя федератов. Все подступы к заводу были густо заминированы и простреливались засевшими на крышах снайперами и пулеметчиками.

Нагрянув внезапно посреди ночи, Чопик попробовал по своему обыкновению с ходу захватить проходную завода, охранявшуюся взводом пенсионеров ветеранов труда и инвалидов по зрению. Но в темноте, не разобрав дороги, трамвай со всего разбегу наскочил на возведенную федератами перед воротами баррикаду из толстых бетонных свай. Передняя платформа получила серьезные повреждения, а главный двигатель трамвая от удара выбросило через окошко командирской боевой рубки метров на сто пятьдесят вперед на территорию завода вместе с задремавшим на посту пьяным вдрабадан главным механиком.

Пока под бешеным перекрестным огнем проснувшихся инвалидов команда крейсера вручную откатывала вагоны из зоны обстрела, чиновники-взяточники, заглянув в ближайшую к месту боя пивную, взяли по пиву и бесследно растворились в чаду прокуренного контрреволюционного гадюшника.

Не сломленный неудачей краскомспирт, в течение ночи закончив устранение возникших неполадок (в частности, вместо утраченного электродвигателя была установлена запасная динамо-машина с ручным приводом, вращать рукоятку которой поручили провинившемуся вместе с пропавшим без вести главмехом его первому заместителю), с утра перешел в наступление.

Не дожидаясь появления вызванных на подмогу груженных коровьим дерьмом воздушных бомбовозов, «Беспредельщик» ударил из всех орудий по злополучной баррикаде, расчищая дорогу приготовившейся к решительному броску пехоте, и начал осторожно продвигаться вперед. Поначалу все шло хорошо. Захватив проходную, язвенники принялись сбивать навешанные на воротах огромные амбарные замки и здесь подверглись обстрелу со стороны засевших в цехах федератов. Невидимые за толстыми кирпичными стенами враги принялись с трех сторон безнаказанно расстреливать вооруженных одними только безопасными бритвами язвенников из брандспойтов, поливая их мощными струями подаваемой под высоким давлением из подземных резервуаров смесью просроченного пива и крепчайшего технаря самого плохого качества.

Застигнутые врасплох язвенники мгновенно погибли в страшных мучениях, захлебнувшись почти в полном составе приготовленной для них адской смесью. Ермаков ничем не смог помочь попавшим в беду товарищам: зашедший на цель для бомбометания могучий Ил-76 с красными звездами на крыльях, не рассчитав траекторию, совершил грубый промах и слил все предназначавшееся для федератов дерьмо не на винзавод, а прямо на головы спешивших на выручку язвенникам бронетрамвайщиков. Заваленный коровьими лепешками по самые токосниматели, трамвай надолго застрял на подступах к разгромленной проходной. Предчека приказал экипажу надеть противогазы и приступить к расчистке завалов. Заметившие возникшие у красных проблемы, окрыленные успехом, враги перенесли огонь своих брандспойтов с загибавшихся в корчах язвенников на утонувших в дерьме беспредельщиков.

Но совершенно неожиданно их старания возымели прямо противоположное ожидаемому действие: мощные пивные струи смыли накрывшие трамвай фекалии и расчистили заваленные этими же фекалиями трамвайные пути, дав возможность задыхавшимся в дерьме бронегероям беспрепятственно отойти на исходные позиции.

— Это черт знает что такое! — орал в трубку телефона-автомата позвонивший немедленно в Совет раздосадованный Чопик, стряхивая с помятой бескозырки пахучие навозные комья и ногтем соскребая с лица толстую корку прилипшего к коже дерьма. — Ваши летуны мне тут черт знает что устроили! Мать их за ногу!

— Знаем, знаем! — спокойно отозвался на другом конце провода подошедший к аппарату Ненашев. — Примите мои соболезнования в связи с произошедшим досадным недоразумением!..

— Недоразумением?! — взорвался Ермаков. — Да мы тут по уши в дерьме! Да это натуральное вредительство! Я требую, чтобы виновные были сурово наказаны! В противном случае…

— А вот это, к сожалению, уже невозможно! — спокойно парировал генерал. — Обосравшие вас товарищи, решив прямо в воздухе догнаться «Мументом», впали в состояние наркотического опьянения и, не справившись с управлением, посадили машину, проскочив взлетную полосу, прямо на склад ГСМ. Посмертно им присвоено звание Героев спирта, а у нас теперь, к сожалению, нет больше стратегической авиации, так что наказывать, сами понимаете, некого!

— Ну, тогда хоть подкреплений пришлите! — несколько смягчившись, попросил краском. — Тротилу там и спирта побольше — спирт на исходе! Без него хана!..

Подкрепления прибыли ближе к вечеру. Ненашев не поскупился — прислал с оказией цистерну метанола, спецгруппу ассенизаторов-прогульщиков и бригаду уличных музыкантов «Виртуозы Воркуты».

— Знаете здешнюю канализационную систему? — спросил предчека собравшихся в кружок возле ненашевской цистерны поддатых ассенизаторов.

— Я знаю! — поднимая руку, выступил откуда-то из задних рядов лысый, морщинистый, с лиловыми подглазниками и большим красным носом беззубый старик в драной засаленной робе и стоптанных сапогах. — А че?

— Знаете, как по канализации проникнуть на территорию завода?

— Ну так! — утвердительно кивнул в ответ старик и, хитро прищурившись, крякнул, довольный, отхлебывая метанол из большой жестяной кружки. — Я, милый, все знаю. Я этот город, можно сказать, весь вдоль и поперек на брюхе выползал. Смалечка, вот с таких вот лет! И отец мой, и дед были ассенизаторами, и прадед, сказывают, еще при царе на говновозке золотарем работал — дерьмо за город в бочке возил.

— Сможете провести спецгруппу на завод и обезвредить брандспойты, прежде чем мы ударим на проходную? — продолжал допытываться Чопик.

— А че? — выжидательно уставился на него старик, снова отхлебывая из кружки.

— Десять ящиков пива и две недели в Ессентуках! — прервал Чопик наступившее двусмысленное молчание. — Нормально?

— Мне бы еще маску и ласты!.. — мечтательно протянул старик.

— Все необходимое для успешного выполнения спецзадания мы вам выдадим, — успокоил его Ермаков. — У вас какой размер?

— Да не! — перебил его потомственный ассенизатор. — Я в Египет на Красное море поеду. Так вот, хочу еще поплавать, эти, как их там, канары, ну которые под водой растут, посмотреть.

— Ладно, будут вам ласты, — удивленно глянув на странного старика, буркнул бронетрамвайщик и пошел проверять, как проводится чистка загаженных навозом орудийных и пулеметных стволов.

— Это — сила! — похлопав по броне боевой рубки, восхищенно протянул поджидавший его возле трамвая командир «Виртуозов Воркуты» — противного вида высокий, худой, с землистым, нездоровой худобы лицом молодой парень, с длинными, давно не мытыми волосами, с исколотыми иглами венами на руках. — Так мы это, того, пойдем с ребятами по пиву, вы тут и без нас справитесь!

— Нет! — сказал как отрезал Чопик. — Вас я попрошу остаться! Нужно незаметно пробраться к воротам у проходной и взорвать их. Придется рыть тоннель. Сможете без лопат?

— Так, это, того… — помялся парень, словно соображая что-то. — Если пацанам ширева побольше, они вам одними смычками выроют! Не сумливайтесь.

— Хорошо! — согласился краском и, повернувшись лицом к вагону, крикнул: — Саня, ты где?

— Чего? — отозвался ординарец на зов командира, по пояс высовываясь из люка.

— Выдай товарищу ширева покруче, «Прусского Севера» по две банки на брата и ящик тротилу. Да научи их, как запалом пользоваться, не забудь, а то взлетят на воздух раньше времени.

— Ладно, — буркнул Санек, исчезая в горловине люка. — Сделаем…

Всю ночь «Виртуозы» трудились не покладая смычков, прокладывая туннель.

Одновременно спущенная в канализацию диверсионная группа Лукича (так звали потомственного ассенизатора) отправилась на поиски кратчайшего пути, ведущего под землей на территорию винзавода. Чопик велел раздать бойцам усиленный спиртпаек и держать бронетрамвай под парами во избежание возможных задержек. Наконец под утро, когда порядком подуставшие наркоманы, закончив рыть тоннель, устанавливали фугас, прилаживая к нему выданный Саньком запал, на заводе раздались частые ружейные выстрелы, и сразу вслед за тем взлетела в небо красная сигнальная ракета, — это диверсанты-ассенизаторы условленным знаком спешили сообщить, что выполнили свою часть работы. Выскочив из канализационных люков, они быстро обезвредили принявших их с перепою за чертей не оказавших сопротивления охранников и перерезали шланги, подававшие пиво к брандспойтам.

— Быстро к «Виртуозам»! — приказал Ермаков дремавшему у лафета своей трехдюймовки Каляну. — Пусть взрывают немедленно!

— Зараз! — весело-возбужденно ответил тот, ловко соскакивая с платформы на землю и направляясь ко входу в тоннель. — Ща мы их, засранцев, шуганем!

Но не успел он сделать и нескольких шагов, как мощный взрыв потряс завод и прилегающие к нему дома. Над главным корпусом взвился огромный столб дыма и пламени. Чопика, стоявшего в рубке, обдало упругой волной воздуха и швырнуло на пол.

— Что за черт?! — Он поднялся на ноги и выскочил из выгона. — Что за нахрен?!

Вместо ответа на головы растерявшихся спиртгероев обрушился мощным потоком настоящий пивной ливень.

— Пиво! Не, в натуре пиво, братцы! — заорал во все горло обалдевший от неожиданности Калян. — Пиво!.. Бля буду — наркоши завод взорвали!

Страшная догадка мелькнула в тяжелой, проспиртованной голове председателя. Он взглянул в сторону проходной — ворота были на месте

— целые и невредимые.

— По местам стоять! — скомандовал, выскакивая на подножку. — Полный вперед!..

Резко рванув с места, «Беспредельщик» помчался в сторону проходной. Раздался страшный скрежет, и, вздрогнув всем телом от мощнейшего удара, трамвай влетел на территорию завода, срывая с петель створки ворот и сметая устроенные за ними завалы из шпал, рельсов и битого кирпича. Выскочившие из вагонов десантники бросились врассыпную, беспорядочно строча из автоматов на все четыре стороны. Ответом им была мертвая, пахнущая сгоревшим в пламени взрыва тротилом тишина. После долгих поисков удалось найти только нескольких заспанных инвалидов — остальные федераты словно испарились. Посреди завода зияла огромная, несколько десятков метров в диаметре, глубокая дымящаяся воронка.

— Саня, — спросил Ермаков, тщательно осмотрев оставшееся от центрального склада пустое место, — ты им показал, как взрывателем пользоваться?

— Я Каляна попросил, — смущенно улыбнувшись, буркнул ординарец и отступил немного назад.

— А ты чего? — обратился командир с вопросом к валившемуся с ног пьяному вдрызг водиле.

— А я Жирабасу отдал, — ответил тот с видом уверенного в своей правоте человека. — Он все…

— Ты их проинструктировал? — Чопик строго зыркнул глазами на присевшего под броней трамвая с банкой тушенки в руках Жирабаса.

— Так я это… — промычал тот, давясь жирным куском говядины.

— Мне Калян сказал…

— Чего сказал? — возмутился краском. — Ты их проинструктировал или нет?!

— Так я им, это, тушенки дал!.. — виновато опуская глаза и шмыгая носом, прохныкал Жирабас. — Они мне спасибо сказали…

— Спасибо! — в сердцах махнул рукой Ермаков. — Где их теперь искать?!

Действительно — поиски не дали результатов: «Виртуозы» исчезли бесследно. Видимо, обширявшиеся вконец наркоманы не только сбились со счета, прорыв вместо стометрового двухсотметровый тоннель и взорвав вместо ворот добрых ползавода, но при этом, вошкаясь с детонатором, подорвали и себя самих на пару с центральным складом.

Вместе с ними взлетели на воздух проникшие на завод ассенизаторы и оборонявшие его федераты. Победа досталась красным дорогой ценой. К счастью, производственные мощности предприятия не пострадали, и Чопик с чистой совестью смог отрапортовать в штаб об успешном завершении операции. Спустя несколько дней производство пива было восстановлено, и бойцы на фронте получили возможность пить его ежедневно в неограниченном количестве.

При штурме завода кроме бездарно погибших наркоманов и геройских ассенизаторов пострадал и сидящий на зенитке Сергей. От удара в запертые ворота его сбросило с платформы на землю, где с разбитым в кровь лицом и вывихнутым плечом он и пролежал до утра в куче навоза, пока его не нашли протрезвевшие товарищи.

Политрука подлечили немного спиртягой и на будущее, во избежание подобных неприятных инцидентов, приковали к зенитке наручниками, ключи от которых взял себе на хранение сам Чопик. Колесову нововведение понравилось — теперь он перестал опасаться, что его может ненароком выбросить отдачей из операторского кресла. И хотя от долгого сиденья за гашетками он весь трясся и заикался, заработав серьезное расстройство речи, но дрался геройски.

Во многих боях принял участие славный, непобедимый бронетрамвай. Много провел успешных операций и рейдов по тылам противника. Казалось, ничто не предвещало беды. Но все же она пришла, и удача отвернулась наконец от героического сухопутного крейсера и его славного экипажа.

Как-то в конце октября личный состав трамвая был поднят по тревоге: в районе старой городской свалки разведрота Агдамского бичполка вела тяжелый бой с превосходящими силами крупного десанта федератов, пытавшегося прорваться к располагавшемуся неподалеку кооперативному мини-спиртзаводу. С трудом сдерживавшим натиск мародеров-алкоголиков разведчикам требовалась срочная помощь. Рассекая промозглую ночную морось, бронетрамвай понесся на выручку, мчась на предельной скорости, давя зазевавшихся полуночных пешеходов, кошек, собачьи какашки и строча для острастки по сторонам в темноту из всех своих стволов.

Внезапно трамвай резко встряхнуло, швырнуло куда-то в сторону, и, потеряв равновесие, весь состав кувырком слетел под откос, грохоча, словно большая связка пустых ржавых консервных банок. В темноте, не заметив своевременно близкой опасности, «Беспредельщик» с ходу наскочил на разобранный участок рельсовых путей. Какие-то анархически настроенные бичи сняли двести метров рельсов и сдали их в ближайший пункт приема металлолома, чтобы пропить вырученные от продажи народной спиртолитической собственности жалкие гроши. Там же, в приемном пункте, посланная командиром крейсера разведгруппа обнаружила и провода раскуроченной теми же бичами подвесной контактной сети. Самих грабителей накрыли в соседнем подвале. Но наказать их надлежащим образом не удалось. Упившиеся купленным где-то по дешевке неочищенным технарем, они умерли еще до появления разъяренных бронетрамвайщиков.

«Беспредельщик» получил серьезные повреждения и развалился по частям, словно карточный домик. Но хуже всего оказалось то, что без помощи мощных автомобильных кранов его невозможно было вытянуть из кювета и поставить на рельсы для отправки в ремонтную мастерскую.

Пока искали пропавшие рельсы и провода, пока налаживали связь с Советом обороны, пока выбивали краны, пока добывали для них украденные неизвестно кем и неизвестно когда катушки со стальными крепкими тросами, — прошло много времени. С утра, то ли случайно, то ли нет, федераты перешли в наступление, стремясь прорваться к месту ночной катастрофы.

Контуженный, с загипсованной рукой, Чопик в отчаянии метался взад и вперед возле вытянувшегося вдоль насыпи мертвой красной змеей трамвая, пытаясь заставить пьяных бойцов вручную вытягивать вагоны наверх под прицельным огнем вражеских снайперов.

Все было тщетно. Обещанный кран так и не появился — по дороге его перехватили федераты, сняв с него колеса, мотор, катушку с тросом и вообще все, что можно было отломать, отвинтить и пропить.

В конце концов, сняв с крейсера оставшиеся запасы «Прусского Севера» (благо он был в пластиковых небьющихся бутылках и не пострадал во время аварии) и подорвав опустевшие вагоны тротилом, бронетрамвайщики отступили, бросив на произвол судьбы превращенный в груду бесполезного железа ставший им уже таким родным и близким броненосец. Многие плакали, не скрывая своих слез, многие, не в силах перенести разлуки с полюбившимся им трамваем, сводили счеты с жизнью, вскрывая вены. Ермакова бойцы с трудом удержали от опрометчивого поступка. У него отобрали наган, скрутили по рукам и ногам и отправили в тыл в госпиталь…

Менее чем через неделю, лишившийся основного элемента в системе обороны, город пал. Вскоре, как было объявлено, «в целях выравнивания линии фронта», части Тмутараканьской противоударной армии без боя очистили причерноморские степи вплоть до южных отрогов Урала. Федераты перерезали единственную железнодорожную магистраль, по которой на Украину шли через Таджикистан поставки крупных партий афганского героина, опия-сырца и маковой соломки. Украинский пролетариат начал задыхаться без героиновой подпитки. Были введены талоны на героин. Украину захлестнула волна акций протеста изнемогавших в наркотической ломке трудящихся. Украиньска радяньска спиртолитична наркокоммуния пала под ударом контрреволюционеров, поднявших в осажденном Киеве 3 ноября вооруженное восстание под лозунгом «Сала, горилки, незалежности!». Оккупированная войсками НАТО Украина была объявлена подмандатной территорией Соединенных Штатов Америки.

Революции, как на Украине, так и в Перфорации, был нанесен серьезный удар. Отечественный наркозависимый пролетариат лишился главного и вернейшего украинского союзника. Но дело спиртолитической наркокоммунии не погибло. Просуществовав меньше года, она дала украинскому рабочему классу бесценный опыт борьбы за свои спиртолитические права, она позволила украинским алкоголикам ощутить себя грозной силой, способной решать любые, даже самые сложные задачи спиртолитического строительства. Она явила всему миру образцы массового алкогольного героизма и революционного единения многонациональных наркозависимых масс. Ушедшие в подполье наркоманы и алкоголики продолжали свою героическую борьбу. Обманутый националистами народ понял, оставшись без героина и не получив взамен ни сала, ни горилки, всю лживость данных ему мелкобуржуазными идеологами обещаний и ответил своим угнетателям новыми, еще более массовыми и глубокими запоями. Борьба не прекращалась. Она продолжалась, приняв новые, более изощренные формы.

***

За мужество и героизм, проявленные при обороне Тмутараканьска команда трагически погибшего «Красного беспредельщика» была награждена правительственными наградами и отправлена на отдых в санаторий. Там перед возвращением на фронт бойцы прошли двухнедельный курс усиленной спиртотерапии, включавшей в себя спиртовые ванны, пивоводочные коктейли и спиртобензиновые инъекции, в полном соответствии с последними достижениями советской спиртолитической медицины. По окончании санаторно-курортного лечения в начале декабря Чопик с друзьями был вызван в Курган в штаб Уральского фронта. Командующий фронтом маршал Вязов вручил славный пятерке высокие правительственные награды: ордена Зеленого Змия и денежные премии — по сто пятьдесят рублей каждому.

Ермакову, кроме всего прочего, вручили Звезду Героя, подарили почетную революционную трехлитровую пивную кружку с надписью «Товарищу Чопику — беззаветному борцу за пьяное счастье всех спивающихся» и новенькие старлеевские погоны.

— Нам бы штук десять таких «Беспредельщиков»! — растроганно сказал маршал, крепко пожимая обеими руками мозолистую Чопикову ладонь. — Мы бы сейчас в Мосхве сидели!

— Так, а нас уже пятеро есть! — скромно улыбнулся новоиспеченный старлей, сделав вид, что не понял, о каких беспредельщиках идет речь. — Может, не Мосхвой, так Питером тряхнем?!.

Вязов только крякнул от удовольствия.

Радостное событие решили отметить как следует — в ресторане, с истинно пролетарским размахом. Получив премиальные, нагладив новенькие, только со склада, форменные галифе, надраив до блеска пуговицы, бляхи и кокарды, заглянув в парикмахерскую, побрившись и наодеколонившись, друзья завалились в народную пельменную «Красная Тропиканка» — как с недавних пор стал называться национализированный новыми властями лучший курганский ресторан «Империал».

Швейцар у входа встретил колоритную компанию подобострастной улыбочкой:

— Красным спиртолитическим героям наше почтение! — пропел елейным голоском, застыв перед раскрытой дверью в почтительном поклоне.

— Прошу вас, господа-товарищи! — Предупредительно вышедший навстречу замешкавшимся в гардеробе гостям метрдотель широким жестом пригласил войти в большой, ярко освещенный хрустальными люстрами, сияющий венскими зеркалами и дорогим мраморным полом зал.

— Сюда, пожалуйста! — Он провел всю компанию к столу возле самой эстрады, на которой пьяные в стельку оркестранты лихо выводили что-то джазово-несуразное. — Вот меню. Выбирайте, господа! Кстати, предъявителям удостоверения хронического алкоголика у нас скидки.

— А нормально здесь! — с интересом разглядывая хрустальные люстры и лепные потолки, протянул Санек. — Я сто лет в ресторане не был. Последний раз перед четвертой ходкой, когда баклана по пьяни в подъезде подрезали. Знаете, в Нарьян-Маре такой есть ресторанчик неплохой — «Бревно» называется, очень рекомендую.

Никто из друзей не знал, где находится это самое «Бревно», но Санька это не огорчило.

— А ты, Калян, когда в ресторане был?

— Не знаю, — пожал плечами Калян. — Наверно, у сестры на свадьбе.

— А давно? — не унимался Санек.

— Дак, это, у сестры сыну уж двадцать пять лет сей год будет, вот… А замуж-то она еще раньше выходила…

— Та-а-ак! — протянул деловито изучавший меню Чопик. — Будем пить!

— Нам, пожалуй, пивка разливного — «Жигулевского», — принялся он объяснять подскочившему весьма своевременно официанту. — И покрепче чего-нибудь типа «Тропиканочки» или «Прусского Севера» — что у вас есть?

— И то и другое имеется, — услужливо улыбаясь, ответил официант.

— И того и другого, — резюмировал краском.

— Потом селедочки жареной, борщ вегетарианский. А с мясом нету?

— он вопросительно взглянул на улыбчивого прислужника.

— Нет, — ответил тот, улыбаясь еще шире. — Мясо, знаете ли, вредно

— последнее постановление Правительства рабоче-крестьянской опохмелки!

— Тогда борщ вегетарианский, котлеты рыбные из путассу, салат из крабовых палочек, кофе морковный, бутерброды с яйцом и мороженное из простокваши.

Закончив читать, положил меню на маленький жостовский поднос.

— Мороженого какого изволите? — поинтересовался официант, изгибаясь всем телом и услужливо заглядывая в лицо клиенту.

— Развесного, в стаканчиках, с деревянными палочками, — сухо парировал старлей и полез в карман за новеньким, только что перед рестораном купленным золотым портсигаром.

— И тушенки! — деловито напомнил Жирабас, возясь с салфеткой.

— И тушенки банок десять, — подтвердил Ермаков. — Для начала хватит.

Официант ушел и вскоре вернулся, неся на подносе выпивку и закуски.

Сначала обмывали ордена — все пять поочередно, потом Звезду Героя. Когда дошли до Чопиковых старлеевских погон, вышедший на эстакаду толстощекий, обрюзгший мужик в лакированных ботинках и сальной косоворотке затянул неестественно высоким срывающимся фальцетом, поминутно икая и пританцовывая:

— Хорошо быть кисою,

Хорошо собакою:

Где хочу, пописаю,

Где хочу, покакаю…

— Предлагаю тост за наших погибших товарищей! — посерьезнев от обилия выпитой «Тропиканочки» с пивом, выдохнул краском, кончив обсасывать пущенный по кругу в наградной кружке и вернувшийся к нему назад крепко проспиртованный погон. — За тех, кого нет сегодня с нами, кто отдал свою жизнь в борьбе за народное счастье.

С полным до краев стаканом он поднялся из-за стола, встал, покачиваясь, обвел поднявшихся следом товарищей помутневшим взглядом.

Куплетист на эстраде заливался похабными частушками:

— Опа, опа,

Жареные раки,

Неужели твоя рожа

Краше моей сраки?!

— Что они там за хрень поют?! — опрокинув в себя изрядную порцию горячительного и зло, некрасиво выругавшись, бросил Чопик подоспевшему на зов официанту. — «Когда я на стройке служил печником» давай!

— Мы, извиняюсь, революционных песен не играем! — расплылся в почтительной улыбке официантик. — У нас культурное заведение!..

— А ты попроси! — схватив официанта за ворот накрахмаленной не слишком свежей сорочки, горячо зашептал Ермаков ему в лицо, зло стреляя на него внезапно ставшими холодными и колючими глазами. — Па-про-буй!

— Один момент! — высвободившись из цепких объятий поддатого командира, половой быстрыми мелкими шажками засеменил к эстраде. Заговорил что-то на ухо смолкшему куплетисту, ежесекундно оглядываясь на занятый поддатыми спиртгероями столик.

— А сейчас по просьбе наших гостей-революционеров русская народная песня «Когда я на стройке служил печником», — громко объявил на весь зал конферансье. — Аплодисменты, пожалуйста!

Оркестр, помявшись, затянул старинную мелодию. Встав из-за стола и отшвырнув в сторону подвернувшийся под руку стул, Чопик нетвердой походкой направился к сцене.

Схватившись за микрофон, бросил в притихший зал:

— Эта песня посвящается нашим товарищам, павшим на поле брани в борьбе с гидрой мирового капитала за торжество Всемирной спиртолитической революции!

— Когда я на стройке служил печником… — тихо, едва слышно затянул он.

— Был молод, бухал самогонку… — дружно подхватили поднявшиеся со своих мест беспредельщики.

— И пропил я, братцы, в пивбаре одном

Часы, портмоне и дубленку.

Лейтенант смахнул со щеки мутную пьяную слезу.

— Граждане! Снимите шляпы! — крикнул он истерическим голосом. — Почтите вставанием светлую память героев-ассенизаторов, ценой собственной жизни спасших своих тмутараканьских братьев от ужаса вечной похмельной ломки и зверского сушняка!

Молча жующий зал с любопытством разглядывал плакавшего на сцене странного человека в новеньких форменных галифе, обутого в красные вывернутые наизнанку калоши. Никто не снял кепку, никто не пожелал оторвать от стула своих заплывших жиром, бесчувственных к чужому горю ягодиц.

Сбившись на словах «Очнулся на улице в куче говна и там провалялся до ночи…», не допев до конца, краском махнул рукой, скатился со сцены и, присев за столик, горько зарыдал, закрыв лицо руками.

Куплетист на эстраде вмочил уморительно-похабное:

— Хорошо тому живется,

У кого одна нога:

Двух штанин ему не надо

И второго сапога!

Внезапно почувствовавший себя очень крутым и неотразимо привлекательным, оставшийся без командирского присмотра Санек перебазировался к соседнему столику. Там, он заметил, очаровательная бальзаковского возраста посетительница скучала в обществе здорового, в приличном, цивильном костюме мужчины с непроницаемым кирпичного цвета лицом и волевым бритым квадратным затылком.

— Разрешите пригласить вашу даму! — нахально спросил у него ординарец, развязно облокотившийся на край стола.

Дама отвернулась, брезгливо сморщив носик. Бритый в пиджаке медленно отложил в сторону вилку; внимательно оглядел с ног до головы непрошеного гостя и прожевав кусок сырого бифштекса из тухлой конины, ответил низким хрипловатым баском:

— Ты че, не видишь? Она не хочет!

— Позвольте вашу ручку! — не обращая внимания на жадного любителя конских бифштексов, продолжал домогаться нахал, обращаясь к его побледневшей от негодования спутнице. — Один танец, мадам! Доставьте удовольствие герою-фронтовику, сделайте одолжение!

— Я не… — промямлила та потупившись.

— Ты че, не понял, гнида окопная?! — грубо перебил ее бритый, отирая салфеткой жирные, жестко скривившиеся губы и поднимаясь перед Саньком во весь свой богатырский рост. — Пшел вон, козел!

Под носом у незадачливого ловеласа вырос здоровенный, с детскую голову, волосатый, обсаженный ржавьем кулак. Сильнейший удар в промежность и резкий крюк в челюсть заставили жадного обладателя гаечных изысков временно утратить дееспособность. Подхватив дамочку за талию, Санек понесся с ней на середину зала. Отстранивший не смевшего возразить пианиста Сергей занял место за роялем и под аккомпанемент оркестра вдарил «Мурку». К расходившемуся Саньку присоединилось еще несколько пьяных пар.

— Пацаны, наших бьют! — очухавшийся немного обладатель бритого затылка, поднявшись с пола, схватился за оставленную возле тарелки с бифштексом вилку. — Он меня на хрен послал!

— Бей картавых, спасай Расею! — взвизгнул чей-то истерический голос и потонул в возбужденном шуме множества отодвигаемых с поспешностью стульев. Зал наполнился топотом ног бегущих со всех сторон коротко стриженных мужчин; замелькали в воздухе пудовые кулаки: человек десять здоровенных жлобов навалились на окружавшегося Санька и принялись колошматить его почем зря и куда ни попадя.

— Саня, держись! — бросив рояль, политрук кубарем скатился с эстрады. — Брось давай! — отбирая у Жирабаса банку с тушенкой и отодвигая в сторону фужер со спиртом, он кинулся к центру зала, где разгоралось нешуточное побоище, увлекая за собой неповоротливого прожорливого товарища.

Следом за ними туда же ринулись Чопик с Каляном. Раздался звон бьющихся зеркал, треск ломаемой в щепы мебели; крики раненых смешались с хрустом костей и предсмертными стонами. Официанты во главе с метрдотелем и вооружившимся страшным, длинным хлеборезом шеф-поваром принялись разнимать дерущихся.

— Господа, господа! — кричал метрдотель, бегая вокруг сцепившихся в один большой кишащий клубок посетителей. — Прошу вас, соблюдайте приличия! У нас солидное заведение!

— Ша, крыса тыловая! Щемись отседова! — разгоряченный схваткой, Ермаков с искаженным жуткой гримасой, разбитым в кровь лицом кинулся на помертвевшего от страха миротворца с занесенным для удара стулом. — Фронтовики гуля-а-а-ют!

Стул со свистом пролетел мимо успевшей отскочить в сторону «тыловой крысы» и обрушился на голову стоявшего позади шеф-повара.

— Мама! — обливаясь кровью, прохрипел бедолага. — Бифштексы сгорят! — И поспешно ретировался на кухню…

Отбиваясь от наседавших на него братков, Калян схватил подвернувшуюся под руку бутылку «Отличной» и с размаху огрел ею по мордам неосторожно подошедшего ближе остальных противника. Тот со стоном рухнул на пол. Остальные в страхе отступили. В углу возле стены двое озверевших громил пытались вытолкнуть в разбитое окно упиравшегося изо всех сил Санька.

Взорам прибежавших с улицы на зов перепуганного швейцара спиртдружинников предстала картина ужасного разгрома. Всюду валялись обломки мебели, осколки разбитых вдребезги венских зеркал, разодранные скатерти, растоптанные скрипки и контрабасы. По залитому кровью и коньяком заблеванному полу ползали избитые до посинения бритые мордовороты в пиджаках с засунутыми в разные интересные места вилками и мобилами.

Посреди зала на столе стоял страшный черноволосый человек в разодранной в клочья гимнастерке, в галифе и в красных калошах. Яростно отбрыкиваясь ногами от нападавших на него врагов и размахивая над головой зажатой в руке гранатой, он орал во все горло пьяным срывающимся голосом:

— Назад! Назад, суки вербованные! Всех положу, твари бездарные, кому сказано?!

Отвлекшись на робкий писк милицейского свистка, человек в красных калошах потерял равновесие и, судорожно хватаясь руками за воздух, с криком «А, рожи ментовские! Пидоры!..» свалился под стол. Выблевав на пол перемешанные с салатом из свежих огурцов плохо переваренные крабовые палочки, он мгновенно уснул беспробудным пьяным сном в сделанной им самим блевотной луже.

Ловко орудуя кулаками и дубинками, дружинники принялись растаскивать дебоширов. Никак не желавший утихомириться Сергей успел напоследок надеть на голову одному из усмирителей сорванный со стены большой портрет в резной позолоченной раме. Другого, надевавшего на спящего Чопика наручники, укусил за ухо и, обозвав скотиной, пообещал уволить с работы. После чего потребовал отпустить его подобру-поздорову и, ссылаясь на свои «офигенские связи в СРКО», грозился показать всем кузькину мать, но был схвачен, связан и покусан в отместку чуть было не уволенным им стражем порядка.

На этом инцидент исчерпал себя: погромщиков доставили в соседнее отделение, запротоколировали и поместили в КПЗ для вытрезвления.

***

— Что вы можете сказать в свое оправдание? — в полумраке большого с узкими зарешеченными окнами зала голос судьи звучал гулко и устрашающе.

— Ничего, — переминаясь с ноги на ногу, выдавил из себя Чопик и опустил глаза.

Сказать действительно было нечего. Семь дней шло следствие по делу о пьяной драке в «Красной Тропиканке». Собравшийся два часа назад на заседание народный военно-полевой спирттрибунал признал пятерых проходящих по делу подсудимых виновными по всем пунктам предъявленного им обвинения: нанесение тяжких телесных повреждений, порча государственного имущества, сопротивление сотрудникам милиции при исполнении, незаконное хранение взрывчатых веществ, антисоветская, антиалкогольная агитация и попытка изнасилования.

Ермаков не стал оправдываться. Признав себя виновным и отказавшись от помощи общественного защитника, он с нетерпением ожидал завершения судебного разбирательства. Страха перед наказанием не было. Что заработал — то и получил. В голове вертелись слова навестившего его в камере перед судом генерала Ненашева.

— Ты герой! — говорил тот, укоризненно глядя на него из-под нависших густых бровей. — У тебя, как у всякого храброго человека, есть завистники и недоброжелатели. Я, конечно, не оправдываю твоего безобразного поведения, но скажу тебе прямо, без обиняков: есть люди, которым такие, как ты, мужики — что кость в горле. Сами, как говорится, не в шубе рукав — ни украсть, ни посторожить, вот они и гадят под себя и на себя. Ты уж меня извини — ничем тебе помочь не могу — сам в заднице! Просил за тебя везде где только мог, заслуги твои учтут, но дешево отделаться не надейся — не получится!..

Слова Ненашева не выходили у него из головы. Надо же было так вляпаться. И из-за чего?! Все Санек виноват! Черт его дернул с этими танцами!

— Я правда не хотел! — плаксивый ноющий голос Жирабаса вывел Ермакова из задумчивости.

— Хорошо. Но вы признаете, что съели двадцать банок тушенки по восемьдесят тысяч рублей каждая? — судья выжидательно уставился на жалобно хныкавшего обжору.

— Признаю, — подтвердил тот, глотая слезы, — двадцать одну.

— Тем более! — кивнул головой судья. — И общей стоимостью… — Он Достал из портфеля калькулятор и погрузился в вычисления. — …общей стоимостью один миллион шестьсот восемьдесят тысяч рублей. Это при том, что в отделении у вас изъято во время обыска всего тридцать две тысячи рублей сорок пять копеек. На всех…

— Я на парикмахера потратился, — снова захныкал Жирабас, — и на трамвай еще, мороженное там…

— А где вы намерены были взять недостающие… — судья снова прервался, чтобы произвести необходимые вычисления — …один миллион шестьсот сорок семь тысяч девятьсот девяносто девять рублей пятьдесят пять копеек?

— Не знаю, — закуксился пуще прежнего Жирик. — Я не хотел!

— А вы! — обратился председатель к сидевшему слева от Жирабаса Каляну. — Зачем разбили о голову гражданина Бритозадова бутылку «Отличной»?! Что вы хотели показать этим чудовищным актом вандализма?

— Она почти пустая была! — глухо отозвался ощетинившийся, словно еж, Калян. — А хотел я ему показать где раки зимуют. А то совсем оборзел: прет на меня и вилкой в лицо тычет. Вот я ему и влепил, чтобы он успокоился.

— Вы ведь прекрасно знаете, что у нашего человека в жизни есть три основополагающие ценности: советская спиртолитическая Родина, беззаветный ленинский ЦК и бутылка водки! — назидательно внушал председатель. — Вы посягнули на самое дорогое — на русскую, чистую, сорокаградусную водку! Вы понимаете, что вашему преступлению нет оправдания?!

— Она была почти пустая, — насупившись еще больше, процедил сквозь зубы подсудимый. — Чего было под рукой, то и схватил! А вину свою признаю частично, потому как выпимши был и не разглядел сгоряча!

Вслед за Каляном судья принялся песочить вусмерть перепуганного Серегу (Санек, как старый, матерый рецидивист от дачи показаний отказался, вины своей не признал и заявил об отводе состава суда в связи с предвзятым отношением последнего к его в прошлом уголовной личности).

— Скажите, зачем вы порвали портрет председателя правительства рабоче-крестьянской опохмелки, великого вождя и учителя, отца всех времен и народов товарища Губанова? — допытывался у дрожащего от страха Колесова дотошный служитель Фемиды. — Может быть, таким образом вы хотели выразить свое несогласие с проводимой правительством и нашим любимым ленинским ЦК политической линией, направленной на интеграцию всех здоровых сил в борьбе с гидрой антинародных реформ и грабительской приватизации на основе принципов нового бесклассового наркозависимого общества?!

— Нет, не хотел, — слабым от волнения голосом парировал Сергей. — Я был пьян, и портрет у меня в руках оказался случайно. Я хотел его поправить, потому что он криво висел, а тут подсунулся этот гражданин и порвал холст, пробив его своей головой. А я даже не знал, что это портрет великого вождя и учителя товарища Губанова. Да если б я знал, да я бы тогда…

— Скажите! — бесцеремонно перебил его служитель Фемиды. — Вы состоите в партии анархистов-спиртпофигистов?

— Нет! — уверенно ответил политрук, с трудом подавляя противную дрожь в руках и ногах. — Я член Спиртолитической партии. У меня два года партийного стажа!

— И тем не менее вы не согласны с проводимыми в жизнь решениями Седьмого съезда партии и Тринадцатого Пленума ЦК и при помощи этого террористического акта, выразившегося в уничтожении портрета вождя Всемирной спиртолитической революции товарища Губанова, решили заявить свой протест? — пытал растерянного и отчаявшегося в спасении Серегу хитрый председатель трибунала.

— Нет! — продолжал отнекиваться тот. — Я к оппозиционным фракциям никогда не принадлежал и всегда придерживался генеральной линии партии! А портрет этот гражданин случайно головой проткнул. Но он не хотел, его сзади толкнул кто-то, вот он и угодил.

— Да?! — председатель недоверчиво впился в подсудимого колючими, выворачивающими все нутро наизнанку глазами. — А вот у меня имеются данные, говорящие о том, что это был целенаправленный антисоветский террористический акт!

Сделав строгое лицо, он многозначительно замолчал, продолжая сверлить подсудимого глазами.

— Я, как член СПХП и последовательный марксист-ленинец, принципиально отвергаю индивидуальный террор и исповедую террор массовый! — с достоинством уверенного в своей правоте человека ответил сумевший наконец взять себя в руки политрук. — И уж во всяком случае — не в отношении советских учреждений или спиртолитических лидеров нашего любимого народного государства!

Судья не нашел что возразить на этот недвусмысленно четкий ответ. И объявил пятиминутный перерыв перед оглашением приговора, — мучимому похмельем, ему срочно требовалась хорошая подзарядка…

***

Лениво постукивают колеса, мерно покачиваются стены разболтанного вагона, звонко, со смаком плещется дерьмо на дне параши. Усталый, заспанный поезд, отсчитывая версты, несет затерянных в пространстве и времени убитых пьянкой и бездельем людей по заснеженным просторам бескрайних болотистых сибирских равнин, обнимающих тоненькую стальную ленточку Омской железной дороги своими морозными лапами.

В углу, на брошенном на пол грязного полутемного вагона пучке прошлогодней гнилой соломы, свернувшись калачиком, дремлет укрывшийся драным овчинным тулупом большой красивый человек с усталым, заросшим густой щетиной, худым загорелым лицом. Над закрытыми глазами трепещут длинные смоляной черноты ресницы, в грязных свалявшихся волосах кишат жирные вши, из уголка полуоткрытого рта стекает на солому липкая слюна. По временам, потревоженный слишком резким толчком паровоза, человек мелко вздрагивает во сне всем телом и начинает бормотать что-то несвязное. Человеку снится сон. Одно за другим сменяют друг-друга, мелькая перед глазами пестрыми цветными обрывками, призрачные видения.

Вот погожий летний денек. Залитый солнцем, густо заросший травой и цветами, расчерченный ровными линейками обставленных скамеечками гравийных дорожек маленький дворик наркологического диспансера. Тихий ласковый голос матери:

— Ты бы, сынок, не пил больше!..

Грустные усталые глаза, покатые плечи, жилистые веревки изуродованных непосильным трудом, не знающих отдыха рук…

Грохот орудий, треск автоматных очередей, разрывы тяжелых снарядов. Горящие ярким пламенем, залитые кровью развалины… Яростное «Ура!», густые отборные маты, крики бессилия и отчаяния. На выжженной каленым железом, почерневшей от пролитой на нее человеческой крови земле в предсмертной агонии корчится, обливаясь розовой пеной и соплями, молодой длинноволосый парень — наркоман и весельчак Толик Шыряев, наматывая на кулак вывороченные осколками героиновых ампул дымящиеся кишки. А на подернутом смертельной бледностью лице блаженная улыбка…

Весело выводит за печкой свою замысловатую мелодию поддатый сверчок. Осторожно шуршат тараканы за отставшими от стены грязными, в жирных бесформенных пятнах обоями. Чахоточно кряхтят старенькие ходики. Тугими волнами расплывается по комнате тошнотный запах кипящей в переделанном из старой скороварки самогонном аппарате браги.

— Не надо, сына, пить в подворотне за углом с кем попало! — пьяный отец с фингалом под глазом, в грязном с оторванным воротником пиджачке ставит на залитый чем-то липким стол непочатую бутыль первача. — Не на-да! Хочешь выпить — вот, сиди, пей дома, под присмотром. А там (он машет рукой куда-то за окно) не нада! Это до добра не доведет!..

— Сворачивай, командир! Взорвемся! — орет ошалевший от страха Санек, силясь перекричать всепоглощающий гул артиллерийской канонады. — В сторону, твою ма-а-ать!..

Трясущимися от волнения руками он хватает Каляна за шиворот, пытается оторвать его от рычагов. Перекошенное лицо, круглые, по полтиннику, глаза, резкий сивушный выхлоп… В шлемофоне слышен спокойный голос засыпающего на ходу пьяного водилы:

— Понял, командир! Понял! Иду на таран!..

Мелькают перед глазами, сменяя друг друга с калейдоскопической быстротой, пестрые, будто выдранные небрежной рукой из старенькой детской книжки, перемешанные в беспорядке картинки. Резким диссонансом вклинивается в этот цветной хоровод нудный, противный голос поддатого судьи:

— Признать виновным в совершении преступлений, предусмотренных статьями сто три, сто четыре, сто одиннадцать, часть вторая, пункт «б»; сто сорок восемь, пункт «б»; двести семнадцать, часть вторая, пункт «в»; двести двадцать вторая, двести восемьдесят шесть, часть вторая, пункт «г» Уголовного кодекса, и приговорить…

Словно натолкнувшись на невидимую преграду, поезд резко вздрагивает и, скрежеща тормозными колодками, останавливается. Грохочут сталкивающиеся друг с другом вагоны. Громко ойкнув, Чопик открывает глаза. Приникает горячим лбом к холодной щелявой стене вагона и жадно всматривается в шершавую морозную темноту декабрьской ночи. Тускло отсвечивают сонные низкорослые фонари маленького заснеженного полустанка. Бегут вдоль вагонов люди в шинелях. Лают зло, с надрывом продрогшие на леденящем кровь ветру собаки.

— Интересна, ща куда? Тихий, простуженный шепот пристроившегося где-то на верхних нарах Санька возвращает его к вонючей реальности продрогшего вагона.

— Не знаю, — вяло отзывается зевающий рядом Калян, — Омск проехали. Дальше еще Бердск и Новосимбирск, говорят…

— Так ведь там же красноярские сепаратисты! — взволнованно шепчет ординарец. — Китайцы! Ой, пропадем ни за грош!

— Да, говенный город! Нечего сказать! — поддакивает тоном знатока Калян.

— А ты почем знаешь? — недоверчиво вопрошает Санек. — Бывал, что ли?

— Да была у меня бритва электрическая. «Бердск-13» называлась. Так она не брила ни хрена…

Дав длинный гудок и сгромыхав осторожно вагонами, поезд трогается с места. Покачивая бортами обшарпанных товарняков, медленно набирает ход…

Чопик снова закрывает глаза и погружается в свои невеселые размышления.

Военный трибунал приговорил пятерых друзей к высшей мере наказания — принудительной кодировке. Дополнительно все пятеро были лишены правительственных наград, воинских званий, прав гражданства, права на спирт, на труд, на отдых, даже права на винно-водочную пенсию по старости. Поскольку конфисковывать у них было нечего, конфискацию заменили пожизненным запретом на ношение штанов и использование туалетной бумаги при отправлении естественных потребностей.

Бывший предчека тяжело переживал случившееся. Не дожидаясь ответа на поданную в Верховный суд апелляцию, он собирался уже покончить с собой, не в силах вынести такого позора. Но наверху решили по-своему, и переменчивая Фортуна в который раз улыбнулась своим непутевым любимчикам тихой ехидной улыбочкой. Благодаря стараниям друзей генерала Ненашева в ЦК, с учетом пролетарского происхождения осужденных и прежних заслуг перед народом и революцией, высшую меру заменили шестью месяцами штрафного бичбата и штрафом в размере одного МРОТа на всех. Боевые награды решено было оставить, тем более что у Ермакова они, будучи запечатлены на теле в виде татуировок, подлежали изъятию не иначе как вместе с кожей, а остальные отродясь не нашивали даже октябрятских значков. Как опытного краскомспирта, стараниями все того же Ненашева Чопика назначили и. о. командира вновь формирующегося в Тюмени Штрафного ударно-пробивного гвардейского бичбата имени Салавата Бухаева. Серегу, самого грамотного (все-таки два курса универа!) поставили батальонным комиссаром.

В начале декабря батальон принял участие в освобождении от федератов станции Зимбура. И хотя после недели ожесточенных боев в бичбате выбыло из строя более трехсот человек (в основном замерзших и обмороженных из числа уснувших по пьяни в сугробах и канавах), то есть две трети личного состава, от желающих поступить в батальон не было отбоя. Объяснялось это просто. Бойцам-ударникам, приравненным по степени риска к ликвидаторам аварии на Чернобыльской АЭС, полагался за вредность усиленный спиртпаек, в зависимости от занимаемой должности и обилия правительственных наград превышавший обычную дневную норму рабочего оборонного спиртоперегонного предприятия в три-четыре раза. Пьяному человеку легче умирать! И, понимая это, командование не скупилось на спирт для ежедневно рискующих жизнью на самых тяжелых участках классовой борьбы штрафников.

До сих пор бойцам не выдали никакого оружия. Каждый дерется тем, что сам добудет в бою: кто саперной лопаткой, а кто и вовсе обломком кирпича или осколком стекла. Дерутся его люди геройски, не щадя жизни искупают свои грехи перед ЦК и трудовым народом. Но надолго ли хватит голого энтузиазма, если нет ничего, даже элементарного винтаря, когда на весь батальон из оружия один-единственный Чопиков командирский наган!..

Вяло постукивают колеса, мерно покачивается вагон, катится в ночную морозную пустоту усталый, заспанный поезд, убаюкивая зарывшихся в гнилую плесневелую солому людей…

Мысли путаются в голове. Теряются в пестрой круговерти цветных картинок пьяного полусна. Думать не хочется. Зевнув, Чопик переворачивается на другой бок и, поплотнее укутавшись в драный полушубок, засыпает под смачный плеск дерьма в параше…

— Саня, слышь-ка, я стихотворение сочинил! — веселый, немного заспанный голос Сергея трескучим фальцетом разрезает серую противную хмурь раннего зимнего утра.

— Давай трави! — с ухмылкой подхватывает Санек, свешивая с верхней полки босые, покрытые грязной коркой ноги. — Заценим!

Обрадованный таким вниманием, политрук встает в позу оратора, собравшегося произнести зажигательную пафосную речь, и, вытянув вперед левую руку, а правую прижав к груди, начинает декламировать вполголоса:

Вечер. Колхозное поле.

Морду щекочет мороз.

Господи Боже! Доколе?! —

Тачка, лопата, навоз.

Проснувшийся комбат надевает полушубок, поправляет портупею и, хлебнув из чайника немного спирта, идет умываться.

Ветер гудит заунывно.

Холод дерет до костей.

Хочется пить непрерывно,

Хочется трахать блядей.

— А че, нормально! — Саня бесцеремонно перебивает оратора, спеша высказать свое авторитетное мнение. — Очень жизненно!

Польщенный автор продолжает свою декламацию с удвоенной энергией. Калян подшивает валенки, возясь с дратвой, примостившийся в углу напротив Жирабас приканчивает последнюю банку тушенки из дневного ротного бичпайка.

Умывшись и причесавшись, Чопик спрыгивает из вагона на насыпь и быстрым шагом направляется в хвост состава — к штабному вагону, краем уха успевая дослушать конец «очень жизненного» стихотворения:

Плачут коровы за фермой —

Нечего, бедным, пожрать.

Надо отсюда, наверно,

Когти по-быстрому рвать.

Последние слова покрывают жидкие аплодисменты немногочисленной публики.

Пройдясь немного вдоль полотна, Ермаков останавливается, чтобы закурить и оглядеться по сторонам. Хмурые жирные тучи низко нависли над самой землей и лениво сыплют мелкими снежными хлопьями. На сотни метров вокруг — белое, заснеженное, совсем как у Сереги в стихотворении, утыканное голыми ивовыми прутьями и тощими стволами телеграфных столбов, мертвое, невозмутимо спокойное, дикое поле.

Тревожно храпят голодные, застоявшиеся в вагонах кони — взвод конной разведки готовится выйти в дозор. Снуют взад и вперед бойцы

2-го Тюменского спиртполка, спеша к дымящейся где-то в середине состава кухне. Возятся у костра с наполненными снегом котелками спиртармейцы из заградотряда — им по уставу перед заварухой нельзя ничего крепче чифира, чтобы злее были и лучше бдили бегущих с поля боя трусов. Смешавшись с чифиристами, штрафники деловито, со знанием дела поторговавшись, меняют пайку сверхпланового спирта на новые, раза два всего штопанные валенки; дозу героина — на приличного вида, третий раз с покойника, как объясняет продавец, полушубок; щепотку табаку, вперемешку с чаем, на плесневелый, осклизлый шмат сала…

Всюду царит нервное оживление, какое обычно бывает перед боем. Потушив прымовский бычок и бережно спрятав его за пазуху, комбат отправляется дальше.

В штабном вагоне темно и тесно. Кто-то простуженно кашляет, кто-то листает «PLAYBICH», кто-то, ширнувшись, ловит кайф, сидя на лавке у окна. Густое сизое облако табачного дыма окутывает собравшихся. Здороваясь на ходу с пришедшими раньше его командирами, Ермаков с трудом протискивается к столу. Командир Тюменского спиртполка, отложив в сторону замызганную колоду порнографических карт, объясняет оперативно-тактические задачи, поставленные штабом перед подчиненными ему подразделениями.

Еще прошлым летом захватившие в Красноярске власть тамошние алюминиевые бароны объявили край зоной свободного наркологического беспредела, порвав всякие отношения с Советской Спиртолитической Республикой и разрезав охваченные революционным подъемом области на две части. Республика разом лишилась своего алюминиевого экспорта (до этого алюминий меняли в США на спирт из расчета одна цистерна на две тонны руды) и теперь буквально задыхалась без американского технаря, компенсировавшего до сих пор нехватку собственных мощностей по его производству.

Зато в Красноярск в обмен на никель и алюминий хлынул из Китая поток дешевого героина, рисовой водки, оружия, детской порнографии, женьшеневой настойки на спирту и нелегальных мигрантов. Китайские незаконные вооруженные формирования численностью от полутора до трех-четырех миллионов человек регулярно нарушали государственную границу, наводняя местные рынки дешевым китайским ширпотребом сомнительного качества.

Все доходы от незаконных сделок оседали в карманах местных мафиози, а народ бедствовал, травился рисовой водкой и женьшенем, умирал сотнями от неведомого доселе героина, который многие по незнанию пробовали есть ложками, и целыми днями, вместо того чтобы работать, мастурбировал под забористую японскую порнуху.

Аппетиты бизнесменов-сепаратистов росли. В октябре, войдя в соглашение с бывшим губернатором края генералом Воробьевым, они развернули наступление на Новосимбирск и, захватив город с помощью японских и китайских наемников и монгольской Последней безлошадно-велосипедной армии, начали продвигаться вдоль железной Дороги на Омск.

Дальше Чулыма их тогда не пустили, но, закрепившись на этом рубеже, они, хотя и ослабленные в ходе октябрьско-ноябрьских сражений, не собирались отдавать Новосимбирск без боя и готовились дать серьезный отпор перешедшим в контрнаступление частям красной спиртармии.

Замысел командования Уральского самогоноваренного фронта прост, как все гениальное, или, применительно к данной ситуации, как все донельзя примитивное. Пока Чопик со своими штрафниками штурмует в лоб станцию Чулым, создавая видимость широкомасштабного наступления, главные силы тюменцев занимают деревню с поэтичным восточным названием Бухара к югу от железной дороги, откуда до станции не более ста сорока километров по бездорожью, создавая тем самым угрозу на фланге Чулымской группировки противника. Одновременно к станции выдвигается отряд красноярских партизан-самогонщиков. После этого, по всем правилам военного искусства, противник под угрозой окружения вынужден будет отступить на восток вдоль железки, открывая спиртармии прямую дорогу на Новосимбирск.

— Чулым хорошо укреплен, — суровый остекленевший взгляд комполка остановился на поглощенном своими невеселыми мыслями комбате.

Почесав красный с перепоя ноздреватый нос и хлебнув спирта из заменяющей ему графин неизвестно где раздобытой допотопной литровой молочной бутыли, он продолжил свои пространные объяснения:

— Наша разведка сообщает о восьми рядах проволочных заграждений, установленных через каждые сто метров пулеметах, артиллерии. Против вас будет тысячи полторы братков из Минусинской НТК № 1; отряд артемовских шахтеров-штрейкбрехеров, сводный японо-китайский батальон и полк 3-й велосипедной дивизии Последней монгольской безлошадной армии. Всего две тысячи двести. Прикрывает вас заградотряд Народного комиссариата Спиртвнудел капитана Зверева. Если захочется отойти — ну, по нужде там или еще куда, — это все к нему. Вот, собственно, и… Вопросы есть?

Комполка обвел склонившихся над картой командиров тяжелым похмельным взглядом. Никто не проронил ни слова — всем все понятно.

— Нам бы хоть пару танков! — неуверенно заикнулся было комбат.

— Что? — удивился тюменец и, выкатив на Ермакова свои стеклянные пьяные глаза, отрезал, ехидно ухмыльнувшись: — Может, вам еще, товарищ, «СС-20» выдать и ядерный чемоданчик в придачу?!

Вагон взорвался дружным пьяным хохотом.

— Так ведь не поверят же! — попытался оправдаться прикусивший язык краском.

— Поверят, поверят! — заверил его комполка. — Как таких молодцов увидят — так и в Бога и в черта уверуют, и даже в то, что их папа заместо мамы из одного места родил!..

Снова его слова подхвачены были дружным смехом собравшихся.

— Все! Концерт окончен! — резко пресек неуместное веселье комполка. — Через пятнадцать минут выступаем к месту сосредоточения у Бухары. Штрафбату и заградителям закончить выгрузку немедленно. Остальным — по вагонам! Штаб фронта хочет сделать подарок ЦК к Новому году. Осталось трое суток!

Попрощавшись с полковником, Ермаков вышел на свежий воздух. Пошел по вагонам собирать замешкавшихся штрафников. Возле уставленной техникой платформы бойцы из заградотряда раздавали выстроившимся в длинную зыбкую очередь бичам деревянные, без единой железки сработанные, крашенные под сталь бутафорские винтовки.

Подходя по одному, бичи брали из пирамиды винтовки, расписывались в толстом зеленом журнале за получение и расходились по своим местам.

— А почему винтовки деревянные? — недоумевал какой-то отделившийся от толпы боец, вертя в руках выданный ему муляж. — Других, что ли, не нашлось для нас?

— А тебе не все равно с какой помирать?! — сердито рявкнул вслед уходящему выдававший винтовки заградитель. — Все одно всем крантец — что с такой, что с настоящей!

— Нет, вы посмотрите, товарищи! — остановился Чопик возле группы недовольно зашумевших на сердитого заградителя штрафников. — Штыки-то настоящие! Это в деле пригодится!

— Ха! И то верно! — согласился кто-то со сделанным походя замечанием. — Командир верно говорит: пуля дура, штык молодец!

— А правду, товарищ Чопик, тюменцы кажуть, что у воробьевцев все причиндалы из алюминия? — подскочил к комбату со спины какой-то растрепанный, сильно поддатый пожилой боец с желтым от загара бородатым лицом и синюшным профилем Гробачева на полуобнаженной под драным тельником груди. — Что у них и гранаты, и винтовки, и каски, и снаряды, и патроны из алюминия, и даже танки алюминиевые?

— Не знаю, как насчет танков, а БТРы у них на самом деле из алюминия — американские, — сделав умное лицо, подтвердил комбат. — И самолеты тоже.

— Это очень хорошо! — довольно улыбнулся пьяный носитель гробачевского профиля. — Слышь, хлопцы! Алюминии на всех хватит! Не пропадем без спирту! А то!

Толпа одобрительно загудела; бойцы принялись оживленно обсуждать обрисованные командиром радужные перспективы трофейного алюминиевого бизнеса.

Оставив обнадеженных товарищей, Чопик отправился в свой вагон проверить, как проходит выгрузка вверенного ему суточного батальонного спиртпайка. Когда он явился на место, работа уже подходила к концу. Через минуту, дав прощальный гудок, набитый людьми, техникой, лошадьми и спиртом товарняк тронулся в путь наверстывать потраченное на стоянку и выгрузку драгоценное стратегически важное время…

Весь день и всю ночь Ермаков со своими людьми пробирался наугад по неприветливой снежной целине, спеша добраться до Чулыма к назначенному сроку. Шли молча, сбиваясь с пути, плутая подолгу в трех соснах, выбиваясь из сил. Изредка делая короткие привалы, принимали внутрь для сугрева и двигались дальше. Измученные тяготами многокилометрового пути, пьяные в умат, продрогшие до костей, несмотря на немереное количество выпитого за ночь спирта, бойцы валились с ног и отказывались идти, когда впереди, у самого горизонта, крошечными звездочками замаячили в предутренней мгле разноцветные огни долгожданной станции.

С рассветом вышли на рубеж атаки. Командир заградотряда — низкорослый, широкоплечий, с выдубленным сибирскими ветрами суровым скуластым лицом, с холодными серыми глазами, с большими пшеничными, заиндевелыми на морозе усами мужик — начал растягивать своих бойцов в цепь, полумесяцем охватывая шедших впереди штрафников, поставил пулеметы, начал окапываться.

Впереди возле депо что-то ухнуло, и, прошелестев над головами сонных с перепоя спиртармейцев, первый снаряд ударил где-то в тылу у заградителей. За ним второй, третий…

— Перелет! — злорадно улыбнувшись, процедил сквозь зубы Чопик; окоченевшими от холода руками вынул из кобуры свой командирский наган. — Комиссар! — крикнул шедшему рядом помполиту. — Давай начинай!

— Товарищи красные революционные бичи! — задорно выкрикнул осипшим, простуженным голосом Сергей. — Настал решительный момент! Покажем всем, как умеют воевать пьяные народные герои! Не дрейфь, братишки! Главное — натиск! Главное до них, до гадов, добраться и в штыки их, в штыки, ребята!

По всей линии вражеских окопов, полыхнув множеством ярких огненных точек, ударили пулеметы, выбивая мелкую снежную пыль из-под ног наступающих.

Зарывшись глубоко в снег, заградители ответили беспорядочной пальбой из всех стволов своих счетверенных максимов и мощных ДШК. Развернувшись в цепь, не сбавляя шагу, батальон пошел в наступление. В начинающейся метели, по тридцатиградусному морозу, утопая по колено в снегу, падая и поднимаясь, падая и снова поднимаясь в полный рост, на ходу прихлебывая из походных солдатских фляг «Прусский Север» и «троечку», под шквальным огнем вражеских орудий и пулеметов — бойцы штрафбата упрямо продвигались к переднему краю вражеской обороны.

Впереди с деревянной винтовкой наперевес шел подозрительно веселый Сергей.

— Ничего-ничего! — приговаривал он, подбадривая ставших вмиг сосредоточенными и серьезными бойцов. — Главное — натиск! Смелого пуля боится, авось прорвемся!

Рядом с ним, с ржавым наганом в руке, утопая в рыхлом глубоком снегу, в валенках на босу ногу, в ватных штанах и драном засаленном тельнике, с портупеей через плечо, шагал успевший уже изрядно поддать Чопик и рукой придерживал бескозырку с развевающимися по ветру ленточками.

— Вперед, гладиаторы! — кричал он, на ходу оглядываясь на тащившихся сзади спитармейцев и призывно размахивая наганом. — Вперед, орлы! Каждому взводу по ящику спирта! Всем медали будут!..

Калян вынул из чехла красное спартаковское знамя, высоко поднял его над головой. Ветер подхватил легкое шелковое полотнище, закрутил его в бурном снежном вихре, расплескал по сторонам тугими алыми брызгами.

Переходя с шага на бег, батальон грянул хриплое, яростно-пронзительное «ура!» и словно на крыльях понесся на врага.

Прорвав проволочные заграждения, захватили оставленную не выдержавшими железного пролетарского натиска минусинскими урками первую линию окопов и, развернув брошенные врагами пулеметы, ударили из них по отступающим.

Не дожидаясь подхода заградителей, кинулись вверх по улице, идущей прямо к железнодорожным мастерским возле насыпи… Но здесь бичей ждал неприятный сюрприз: медленно выползший из-за депо серой железной лентой бронепоезд с ходу полоснул вдоль по улице из всех своих стволов.

Отброшенные назад кинжальным огнем с бронепоезда, бичи укрылись за стенами ближайших домов.

Прильнув к окулярам бинокля, Ермаков оглядел поднимающиеся в контратаку густые цепи обуркавшихся немного урок. Впереди, чадя густым солярным дымом и строча без разбору из пулеметов на все четыре стороны, ползли американские бронетранспортеры, один, другой… Всего четыре штуки.

Мельком бросив взгляд в сторону разошедшегося не на шутку бронепоезда, он успел прочитать на борту передней бронеплощадки громко кричащее, выделенное белой краской название: «Синий дракон». И рядом какая-то извивающаяся змея в чешуе и с крыльями, держащая в пасти початую пол литру рисовой водки.

«Хана! — подумал комбат, оглядывая тревожным взглядом густо усеянную телами смертельно пьяных штрафников улицу. — Сейчас даванут с трех сторон, и кранты — если тут не положат, так ночью в поле околеем, к чертям собачьим».

— Братцы, глянь! — услышал он рядом чей-то знакомый фальцет. — Алюминии ползут!

Чопик оглянулся на голос и узнал старого поклонника Гробачева.

— Айда за мной! — поднявшись в полный рост из-за скрывавшего его сугроба, тот, не дожидаясь приказа, бросился бегом вдоль по улице навстречу американским бронетранспортерам.

Следом за ним поднялся весь батальон. Завязалась жестокая рукопашная схватка. К отбивающимся из последних сил зэкам подоспели на выручку вооруженные кирками и отбойными молотками штрейкбрехеры. Но, увлеченные разбором американских броневиков на металлолом, ударники даже не обратили на них внимания и продолжили, ловко орудуя ломами и кувалдами, по частям растаскивать оказавшуюся бессильной перед человеческой алчностью технику.

Только когда с левого фланга с шашками наголо, с диким гиканьем и улюлюканьем вынеслась на них лихая монгольская конница и принялась арканить всех подряд свитыми из стальных сантиметровой толщины тросов арканами, бичи расстроили свои ряды и начали быстро отступать, держа винтовки на руку.

Неизвестно чем это все могло закончиться если бы появившиеся вовремя заградители не отбросили рвавшихся в бой велосипедистов.

До ночи сильно поредевший батальон отсиживался в домах на южной окраине Чулыма, под непрерывным огнем вражеской артиллерии допивая остатки выделенного с расчетом на три дня вперед «Прусского Севера».

Создалось угрожающее положение.

— Завтра с утра они на нас попрут, — говорил Ермаков, разливая пополам с капитаном Зверевым последнюю порцию ерша, — без спирта нам кранты. Если Тюменский полк не подойдет — все здесь подохнем!

— Ни хрена подобного! — возразил ему заплетающимся языком опухший от технаря и крепчайшего чифира командир заградителей.

— Подойдут! Они же знают, что у меня в отряде чаю на одни сутки осталось! Вы-то им на хрен не нужны — подохните — ну и хэ с вами, а мы, это да! — выразительно закатив глаза и причмокнув губами, Зверев многозначительно промычал что-то нечленораздельное и добавил примирительно: — Ну, за старый Новый год! Дай бог, чтоб война сейгод закончилась, и спирту побольше!..

Пока отцы-командиры пили «за старый Новый год», «на брудершафт», «за тех, кто в море» и судорожно соображали, где бы раздобыть недостающего на завтра до появления тюменцев спирта, помощь неожиданно пришла оттуда, откуда ее совсем не ждали. Ночью, распропагандированные проникшими в их ряды членами красноярского спиртолитического подполья, соблазненные рассказами о царящем у красных винно-водочном дармовом изобилии, артемовские штрейкбрехеры в полном составе перешли на сторону засевших на южной окраине штрафников.

При этом они попытались угнать из депо воробьевский бронепоезд, но охранявшие его братки заперлись изнутри и наотрез отказались сдаваться. Поэтому шахтеры ограничились тем, что скрутили с «Синего дракона» почти все колеса и завалили собственным дерьмом стволы всех его орудий, превратив тем самым грозное бронированное чудовище в груду бесполезного металлического лома.

Кроме того, они успели отцепить от состава резервную, предназначенную для японо-китайцев цистерну с сакэ и вручную перегнали ее в расположение красных. Измученные жаждой бичи встретили их как героев. Зверева, попытавшегося было разоружить и арестовать перебежчиков, со скандалом прогнали восвояси. Оружие (грабли, лопаты, отбойные молотки и т. п.) шахтерам вернули, а сакэ разделили поровну между бойцами бичбата и заградотряда и, конечно же, между бывшими штрейкбрехерами, по три с четвертью литра на брата.

— Это очень здорово, что вы именно теперь приняли такое важное решение! — искренне радуясь, пожимал Чопик руку явившемуся к нему для доклада командиру артемовцев — старому, пропитому и прокуренному насквозь чахоточного вида мужику с большими, жилистыми, черными от угольной пыли руками и хитро прищуренным, сморщенным, как печеное яблоко, землистого цвета лицом. — Это просто замечательно! Завтра днем подойдут подкрепления, и погоним этих уродов до самого Новосимбирска, а там и до Артема рукой подать!

— Да бог с ним с Артемом, — озабочено отмахивался тот. — Здесь бы не загнуться, выстоять. А то к утру к этим уродам подойдет подмога, и попрут они нас отселя до самого Омска, а то и дальше! Вот такие, блин, дела!

— Ничего! — встревоженно, но стараясь держаться как можно спокойнее, ответил комбат, приглашая гостя к столу на кружечку спирта. — Пару-тройку часов продержимся, а там и наши подоспеют!

— Оно, конечно, может, и продержимся, — кивнул шахтер в знак согласия. — Танков у них, вишь-ка ты, десять штук, но все фанерные и снарядов ни хрена нет: урки эти, чушки-парашники, все, что можно было, с машин скрутили и давно уже китаёзам на водку и ширево сменяли, а для начальства кое-как фанеру наколотили, чтобы проверяющие не волновались.

— Это очень хорошо! — коротко резюмировал Чопик. — Будем надеяться! Теперь, когда мы вместе, наши шансы удвоились. А когда тюменцы подойдут — то и ваще! Ну, за успех!

— За триста процентов успеха! — подхватил пьяненький уже собеседник. — Надоела, знаешь, такая жизнь — от героина да от порнухи не стоит совсем. Еще немного — загнемся окончательно!..

Они чокнулись друг с другом большими жестяными кружками и, выпив до дна, дружески расцеловались…

Всю ночь на позициях бичбата шла безобразнейшая посвященная последнему дню уходящего года пьянка. Всю ночь лилась рекой дармовая японская водка, дымились в котелках мелко рубленные вареные паровозные колеса, бродили, словно лунатики, взад и вперед, обмениваясь сальными шуточками и горланя похабные песни, пьяные до неприличия штрафники и заградители.

Всю ночь продолжалось пьяное веселье. А утром, ожесточенные потерей драгоценной, стратегически важной цистерны, получившие подкрепление сепаратисты ринулись в решительное наступление.

Впереди, под прикрытием полудюжины угловатых, наспех сколоченных из клееной фанеры и выкрашенных в яркий голубой цвет «танков», шли густой, ровной цепью вооруженные длинными самурайскими мечами и клюшками для гольфа обкурившиеся гашиша японцы и хором скандировали: «Ку-ри-лы-бан-зай!» Рядом беспорядочной низкорослой толпой с палочками для риса в руках и с транспарантом с надписью «Жень до-ди шао» семенили подозрительно улыбчивые китайцы в соломенных шляпах и одолженных у японцев для такого случая кимоно.

Позади короткими перебежками двигались обдолбанные минусинские урки с заточками в зубах и с арматурой наперевес.

Подпустив врагов поближе, штрафники поднялись из окопов и с возгласами «Япония параша! Курилы будут наши!» ударили на них в штыки. Завязалась кровавая битва. Крики «Банзай» и «Спирта!» смешались со стонами раненых и треском ломаемых кувалдами на мелкие кусочки фанерных танков.

Стремясь сдержать натиск красных героев, командование Чулымской группировки ввело в бой свои последние резервы: монгольских велосипедистов, подвезенных ночью по железной дороге из-под Новосимбирска наркоманов-спидозников и вышедших из соседнего леса красноярских браконьеров-любителей.

Под ударами превосходящих сил противника бичи обратились в позор… начали организованный отход. За ними по пятам бросились со смехом и улюлюканьем окрыленные надеждой на близкую победу сепаратисты. Браконьеры обстреливали бегущих мощными зарядами морской соли с перцем из своих допотопных дедовских берданок, целясь преимущественно ниже пояса; наркоманы норовили укусить кого-нибудь до крови, а монголы безжалостно давили велосипедами. Казалось, уже ничто не может спасти растеряв… организованно отступающих бичбойцов от разгрома…

Дождавшись, когда упоенные успехом преследователи поглубже вклинятся в оборону его батальона, Ермаков, внимательно следивший за ходом сражения со своего командного пункта, оборудованного в помещении общественного привокзального туалета, красной ракетой подал сигнал к выступлению притаившимся в засаде шахтерам и заградителям.

В ту же минуту на не подозревавших подвоха «победителей» с криками «Спирта!» и «Даешь Чулым!» бросились с флангов выросшие словно из-под земли оставленные в резерве (согласно перепитому еще с ночи комбатом, командиром шахтеров и Зверевым плану) основные силы спиртармейцев. Одновременно и бежавшие без оглядки штрафники повернулись лицом к неприятелю, устремившись в контратаку с винтовками наперевес.

Положение мгновенно переменилось: преследуемые превратились в преследователей, победители в побежденных.

Началось беспощадное избиение очутившихся в мешке сепаратистов: с одной стороны Зверев косил их табунами из всех своих пулеметов, с другой наседали вооруженные отбойниками шахтеры, ломавшие кости и кроившие черепа потерявшим всякое самообладание уголовникам, с третьей — Чопик с Серегой вели в штыковую своих всепогодных упившихся сакэ до полнейшего бесстрашия бичбойцов.

Первыми не выдержали минусинские урки: сообразив, что дело начинает попахивать керосином, они в срочном порядке вызвали к себе десятка два автозаков и, погрузившись в них со всей возможной поспешностью, убыли под охраной конвоя ФСИН Минюста в места не столь отдаленные. Следом за ними и браконьеры оставили поле битвы: побросав берданки и самопалы, они спустились под землю и, выбравшись по системе канализации за город, скрылись обратно в лес. Затем спеклись наркоманы: едва закончилось действие дури, которой их обкололи перед атакой сверху донизу, они свалились на землю в припадке наркотической ломки и были легко обезоружены красными бойцами. Оставшиеся в меньшинстве японо-монголо-китайцы сопротивлялись еще некоторое время, но в конце концов, побросав мечи, велосипеды и транспортеры, в беспорядке отступили к железной дороге, ценой огромных потерь вырвавшись из кольца окружения.

К полудню весь Чулым оказался в руках храбрых спиртармейцев. Только в здании депо забаррикадировались остатки разгромленных азиатских наемников. Не желая рисковать своими людьми при штурме хорошо укрепленного, превращенного в настоящую крепость здания депо, Чопик решил обложить их правильной осадой и не принимать никаких действий до подхода Тюменского спиртполка. На всякий случай, из соображений гуманности, осажденным предложили сдаться, гарантировав им жизнь, неприкосновенность нижнего белья, зубных щеток и других предметов личной гигиены, а также сносное питание и ежедневный спиртпаек. Японцы ответили отказом и вывесили над входом в депо написанный по-русски транспарант: «Хасима дамой аднака!»

— Ну и хрен с вами! Хотите дальше! — махнул рукой Ермаков и пошел к дымившей на забитой войсками привокзальной площади полевой кухне. Подходя к раздаче, заметил стоявшего в очереди комиссара с забинтованной головой, спросил сочувственно: — Ты это чего? Серьезное что или так?

— А, ерунда! — слабо улыбнулся бескровными белыми губами Сергей. — Китаеза какой-то рисовой палочкой ткнул. Хорошо еще в глаз не попал, а то бы все — писец! А так веко тока поцарапал чутка. Спиртику приложу — пройдет, даже следа не останется.

И повышая голос, сказал, обращаясь уже к окружающей его толпе: — А что, здорово мы их, ребята, уделали?! Тока треск стоял! Я же вам говорил — главное натиск!..

Собравшиеся вокруг кухни бичи одобрительно зашумели.

— Правильно комиссар говорит!

— Верно, верно, главное сразу не обделаться, а потом уже все само собой образуется!

— Да уж, умыли мы этих косоглазых конкретно, теперича долго не сунутся!

— Так-то оно, конечно, так, — выступил из толпы навстречу Чопику с котелком в руках вечно недовольный татуированный поклонник первого президента. — А только супчик-то неважнецкий! Непорядочек! За что кровь проливали, за что жизнями своими под пулями рисковали?! Этак дела не делаются! Этак и околеть можно с голодухи-то!

— Верно, верно! — загудели снова со всех сторон низкие простуженные голоса. — Супчик дрянь! Такая дрянь, что даже и в рот не лезет! Хуже вчерашних колес! Те хоть с наваром тосоловым. А этот без жира вовсе!

Комбат подошел к заведовавшему кухней повару.

— Из чего суп? — спросил, заглядывая в котел, в котором вперемешку с гнилыми грязными картофельными очистками плавали в дымящемся бульоне обрывки велосипедных камер, куски резиновых шин и кожаных седел.

— Суп мясной! Из свежестрелянных монгольских велосипедов! — бодро отрапортовал повар, вытягиваясь перед командиром по стойке смирно с черпаком наперевес. — Велики, правда, китайские — жестковаты, но есть можно. Вполне!

— Хорошо! — Ермаков повернулся к притихшим бичбойцам, сверлившим его пристальными взглядами сотен беспокойных глаз.

— Товарищи! Теперь, в этот тяжелый для всей страны час, когда в городах рабочие страдают, за неимением хлеба намазывая масло прямо на колбасу; когда в деревнях люди не знают уже, чего бы еще пожрать такого, кроме заполонивших все подсобные хозяйства кур, свиней, коров; когда наши красноярские братья худеют на глазах, погрязну в в омуте беспросветного онанизма, в это суровое время вы требуете к себе какого-то особенного отношения? Вы! Бичи, ханыги и тунеядцы, покрывшие себя несмываемым загаром весеннего ультрафиолета, посвятившие свою жизнь воровству, попрошайничеству и праздному ничегонеделанью; вы, у кого нет никаких заслуг перед спиртолитическим отечеством, кроме свежих чулымских ран и хронического алкоголизма, вы требуете себе каких-то послаблений и привилегий?! Это неправильное, опасное заблуждение! Суп нужно съесть, товарищи! Это наш долг перед Родиной и революцией! Без этого не будет ни подвигов, ни славы, ни новых, еще более грандиозных исторических побед.

Он помолчал немного и сказал, смягчившись: — Суп надо съесть! По случаю освобождения еще одного островка спиртолитической революции, славного и незабываемого поселка Чулым, объявляю благодарность личному составу всех принимавших участие в операции частей! Приказываю выдать бойцам премиальные в размере трех стаканов сакэ сверх причитающейся каждому дневной нормы и разрешаю собрать и сдать в приемный пункт весь оставшийся от врагов металлолом!

Батальон ответил командиру могучим троекратным «Ура!». Началось бурное ликование, полетели вверх шапки и шарфики. Бойцы с энтузиазмом набросились на казавшийся еще минуту назад таким невкусным велосипедный суп, спеша побыстрее приняться за сакэ и металлоконструкции.

Довольный произведенным эффектом Чопик вместе со всеми отведал чудо-супа и отправился в штаб дожидаться появления тюменцев и красноярских самогонщиков.

Прошел час, другой, третий — подкреплений не было. Наступил вечер — о тюменцах не было ни слуху ни духу. Чопик начал волноваться — не случилось ли чего. Приняв стакан успокоительного, пошел к связистам — переговорить со штабом фронта, прояснить ситуацию. Но связаться со штабом не удалось — пьяные до бесчувствия телефонисты спали, лежа вповалку на грязном полу туалета. Рядом стоял котелок с остатками аккумуляторной жидкости. Сам аккумулятор исчез бесследно.

«Наверно, в приемку сдали, — устало подумал краском, допивая из котелка едкую вонючую жидкость. — Там их по трешнику за кэгэ берут…»

Убедившись в отсутствии запасного аккумулятора и в невозможности разбудить спящих мертвецким сном связистов, он отправился на позиции — проверять посты вокруг осажденного депо.

Там творилось что-то невообразимое. Веселье, приуроченное к встрече Нового года, было в самом разгаре: лихо тренькала балалайка, надрывалась охрипшая гармошка, гремел патефон, трещали брошенные в костры патроны, рвались с грохотом ручные гранаты, горели разграбленные дома и брошенные в тупике купейные вагоны, светилось расцвеченное яркими звездочками ракетниц и фальшфейеров небо, всюду, горланя пьяные песни, бродили бесцельно веселые спиртармейцы, смеялись, плясали, играли в секу и буру, курили брошенный японцами гашиш и писали в штаны.

— А, Чопа, братишка! Иди к нам сюда! — Выскочившие откуда-то сбоку из темноты Серега с Каляном принялись обнимать насупившегося командира и целовать его взасос пьяными слюнявыми пахнущими луком и перегаром губами. — А мы тут со Зверевым того, этого, Новый год встречаем! Клевый ваще пацан! — Серега неопределенно кивнул головой в сторону ближайшего костра, возле которого, обнявшись с початой трехлитровой банкой спирта, мирно похрапывал «клевый пацан», ткнувшись лицом в собственную блевотину и пуская носом пьяные сопливые пузыри.

Рядом, поджав ноги, сидел Жирабас и с аппетитом голодного африканского людоеда уплетал тушенку из раскрытой консервной банки.

— Это, я тебе скажу, вещь! — весело улыбаясь, воскликнул обжора, протягивая банку подошедшему к костру командиру. — Говядина тушеная, высший сорт! Из Энгельса. Сои, правда, немного есть, но нормально, ваще не чувствуется, как будто одно мясо! Ага! Правду Серега про этого Энгельса говорит — классный мужик — такую вкуснотищу делает!..

Выпив с друзьями за Новый год, Чопик перешел к следующему костру. Собравшиеся у огня шахтеры всей толпой скандировали: «Пей-до-дна! Пей-до-дна! Пей-до-дна! Пей-до-дна!»

Протиснувшись в центр круга, увидал человека, который, высоко запрокинув голову назад, большими жадными глотками пил, не отрываясь, из трехлитровой банки с надписью «Метанол». Допив до конца, он громко крякнул и под жаркие одобрительные аплодисменты зрителей занюхал выпитое рукавом фуфайки.

— Позвольте вручить победителю нашего конкурса суперприз — канистру трофейной японской водки и пачку тоже трофейных крабовых палочек! — бойкий, вертлявый парень в фуфайке, треухе и босиком, но при портупее и бабочке подал победителю, оказавшемуся командиром бывших штрейкбрехеров, пятилитровую канистру с бухлом и деликатесный закусон.

— Поаплодируем товарищу Водопьянову и пожелаем ему дальнейших успехов в труде и новых достижений в деле спортивного винопития.

Поклонившись зрителям, Водопьянов покинул сцену, провожаемый дружными аплодисментами и восхищенными взглядами побежденных соперников.

— Развлекаетесь? — спросил его комбат, когда тот подошел к нему нетвердой петляющей походкой.

— Да вот, ребята веселятся! — ответил шахтер заплетающимся после метанола языком. — Новый год все-таки!

И погладив заскорузлой ладонью драгоценную канистру, добавил вполголоса: — Ну че, старлей — пивка для рывка, водочки — для заводочки?! За Новый год! Ну?! Пойдем, я угощаю!

Ермаков взглянул в широко улыбающееся лицо Водопьянова, в его честные, искренние, веселые, немного остекленевшие глаза, на канистру с сакэ, на пляшущих вприсядку у костра алкашей и, подумав немного, утвердительно кивнул головой в знак согласия…

Как и накануне ночью, только с еще большим, истинно праздничным размахом, веселье продолжалось до рассвета. Утром уже, когда, проспавшись и проблевавшись, пропитые насквозь спиртармейцы начали понемногу приходить в себя и похмеляться остатками вчерашнего спиртоводочного изобилия, стало известно, что косоглазый гарнизон осажденного депо в полном составе покончил с собой: оставшиеся без присмотра монголы повесились все как один на своих арканах, японцы сделали себе групповое харакири, а китайцы померли от запора, обожравшись моченого риса.

— Риса жалко! — сокрушенно вздохнул мучимый сушняком и жуткой мигренью Чопик, осмотрев тела без малого двух сотен сложенных во дворе депо штабелями мертвых китайцев. — У нас люди не знают, на чем брагу ставить, а эти… — он презрительно сплюнул, — только продукты перевели зазря, бестолочи!

— Ничего! Главное, Чулым наш! — лениво зевнул хмурый, небритый с похмела, с синевой под глазами Зверев. — Теперь Новосимбирск у нас в кармане, к бабке не ходить!

— Ага, — ехидно скривился Ермаков. — Ща нас как бомбанут — одни угли останутся! Скажите спасибо, что три дня подряд погода нелетная, а то бы нам тут давно всем капец настал!

— Да ладно вам! — примирительно махнул рукой шедший рядом Водопьянов. — У них в Красноярске и самолетов-то нет! Всю алюминию, какая была, давно китайцам продали. Два списанных кукурузника оставили, да и те фанерные!

Слова его заглушил мощный рев сиплого паровозного гудка, разорвавшего похмельную морозную тишину новогоднего утра.

— А как у них там насчет паровозов? — саркастически хмыкнув, спросил заметно помрачневший старлей, глядя, как к разгромленной за три дня боев станции медленно приближается вынырнувший из леса бронепоезд. — Лишнего не завалялось нигде?

Шахтер не успел ответить: резко затормозив возле самого депо, таинственный бронепоезд ударил по кинувшимся врассыпную бичам из дюжины пневматических спиртометов, обрушив на них мощный поток чистейшего, девяностошестипроцентного медицинского спирта!

— Все в укрытие! Занять оборону! — успел крикнуть сбитый с ног упругой, обжигающей до костей струей Чопик и захлебнулся собственными словами. Из вагонов поезда выскакивали одетые в одинаковые новенькие комбинезоны, кирзовые сапоги и пластмассовые строительные каски вооруженные ломами и кувалдами десантники.

Не давая бичам опомниться, они с криками набросились на них и принялись избивать всех подряд, веером растекаясь по прилегающим к вокзалу улицам.

— Серый! Поднимай людей! — заорал комбат что было мочи подоспевшему к нему пьянющему вдрызг комиссару. — Спокойно, без паники!

— Понял! — коротко отозвался тот и бросился собирать попрятавшихся по щелям людей. Чопик достал из-за пазухи свой командирский наган и вместе со всеми двинулся навстречу приближавшимся врагам. Слева от депо Зверев уже поднимал своих бойцов в контратаку.

Рядом возникло серьезное небритое лицо Каляна, на ходу разворачивавшего красное бичбатовское знамя.

Следом за Каляном бежали, не отставая ни на шаг, комиссар и запыхавшийся, потный, красный от натуги Жирабас, тащивший на плечах спящего пьяным беззаботным сном Санька.

Вражеские десантники были уже совсем близко. Ермаков уже мог различить их лица. Он уже мысленно выбрал себе противника, мчавшегося прямиком на него, здорового, небритого детину в командирской каске с фонариком, с занесенной над головой тяжелой отполированной кувалдой.

Молнией резануло по глазам огромное кумачовое полотнище, быстрой золотистой змейкой промелькнули начертанные на нем слова «6-й ударный Агдамский…».

Лицо бежавшего перед знаменем командира с блестящей кувалдой над головой показалось подозрительно знакомым…

Возникло перед глазами горящее здание разгромленной психушки, вспомнился грязный, растерянный, голый по пояс в фуражке с ломаным козырьком человек, его пьяный голос: «Мы тут без вас совсем того… этого…»

— Бухарин! — заорал краском во все горло, с распростертыми объятиями кидаясь на шею командиру десанта.

Опешив от неожиданности, раскрыв от удивления рот, тот отступил на шаг назад и опустил кувалду.

— Чопик? Товарищ краскомспирт?! — пробормотал он смущенно.

— Вы как тут?! Вас что, в плен взяли?..

— Да не! — бросил небрежно Чопик, обнимая старого знакомого и целуя его взасос. — Это я Чулым взял, со всеми потрохами, к чертовой бабушке!

— А где мину синцы, а китайцы, а велокавалеристы? — вырвавшись из цепких командирских объятий, вытаращил на него глаза Бухарин.

— А! — махнул тот рукой. — Хана всей этой шушаре! Полный кердык! Чулым наш! Кроме моего бичбата, тут никого нет.

— Чулым наш? — рассеяно повторил Бухарин. — А там тогда кто?!

— он кивнул в сторону привокзальной площади, откуда доносились звуки ожесточенного боя. — Так, значит, это мы вас?!.

— Да, да! — утвердительно затряс головой Чопик. — Только не вы нас, а мы вас!.. Нужно немедленно прекратить это безобразие, пока мои парни ваших всех не укокошили!..

— Ребята! — подозвал Бухарин поджидавших его в сторонке и с интересом наблюдавших за этой сценой десантников. — Неувязочка вышла. Все украдено до нас! Быстренько давайте по ротам — чтоб прекратили мордобой: это наши товарищи — красные революционные бичи! Своих ведь бьем!

Обрадованные таким поворотом событий агдамцы бросились выполнять приказание.

— Бывают в жизни огорченья! — усмехнулся Ермаков, вместе со старым знакомцем отправляясь вслед за убежавшими разнимать дерущихся на площади спиртармейцев. — А вы-то здесь откуда взялись? Заблудились, че ли?

— Да мы думали, вы тут уже концы отдали, — весело улыбаясь, затараторил Бухарин. — Три дня прошло — от вас ни слуху ни духу. Вязов нам говорит: «Дуйте, ребятки, в Чулым — узнайте, что к чему, может, уж их там и в живых-то нет! Так вы, если что, за геройски погибших в неравной борьбе с китайской экспансией и всемирным наркобизнесом товарищей отомстите как следует — разнесите все в пух и прах, чтоб чертям тошно стало!» — и прослезился даже… А я ему говорю: «Не беспокойтесь, дескать, товарищ маршал, все пучком будет, оформим в лучшем виде, по полной, так сказать, программе, мы ведь с товарищем Чопиком еще с Тмутараканьска знакомы!»… А он мне: «Давай, горовит, действуй, сынок, на тебя вся надежда!» А я ему…

— Че, так и сказал — «За геройски погибших в неравной борьбе?» — перебил краскомспирт словоохотливого собеседника. — А почему на тебя вся надежда? Куда тюменцы пропали, куда самогонщики исчезли?.. Мы их три дня ждем! Охренели совсем!

— Да вы понимаете, — начал объяснять Бухарин, — встретились мы, значит, с тюменцами все честь по чести, разгрузились в лесу… А они, мать их так-растак, азимут неправильно перевели, который там обратный или как его… Ну, мы, понятное дело, и заблудились. Вышли вместо Чулыма прямиком к Новосимбирску. Там нас, ясен перец, не ждали. И такой у них с переляку кипешь поднялся, что ё-моё! Ну, которые, значит, сразу не сбежали — тех в плен забрали. С косоглазыми сразу мир заключили: японцам — Курилы, Хабаровск — китайцам, а нам сакэ и десять тысяч тонн конопли б/у.

А партизаны, как узнали, что с китайцами мир, так сразу с нами распрощались и в Приморье подались — японца партизанить. А Абрам Мойшевич со своим полком Воробьева дальше погнал, прямо на Красноярск.

Ну, Вязов мне и говорит: «На тебя, говорит, Бухарин, вся надежда! Давай, — говорит, — действуй!» А я ему…

— Так ты че теперь, — перебил Ермаков тараторившего без передыху Бухарина, — командиром полка, что ли? А старый где, ну, который раненый еще?

— Да мы тут с братвой посовещались, — скромно потупив глаза, ответил тот, загораясь легким румянцем, — и решили, что с таким ранением командиру без понту ходить! Не солидно, сами понимаете. Так что он теперь у нас зампоспирт, а я, стало быть, комполка… А он и не обижается — сам все понимает… Я ему говорю: «Не горюй, типа, Петрович, чаво в жизни не случается!» А он мне: «Да ладно, — говорит, — черт с ней с должностью, мне за державу обидно!» А я ему…

— Слушай, а ты че седня такой разговорчивый? — вежливо перебив его на полуслове, поинтересовался Чопик.

— Так ведь трезвый потому что! — скромнее прежнего потупившись, отвечал комполка. — Я как трезвый, так молча пяти минут прожить не могу.

— Ну, так тогда тем более надо это дело отметить! — подхватил старлей. — Новый год как-никак, за встречу там, за победу, и все такое!.. — обнявшись-по приятельски, оба командира побрели к стоявшему у перрона бронепоезду.

Вслед им несся хрипловатый задорный Серегин голос, читавший прекратившим драку, побратковавшимся и успевшим уже перепить знакомство бойцам новый шедевральный поэтический опус:

Пусть рано, пусть поздно, но мы победим

И знамя победы своей водрузим

Над миром неравенства, подлости, лжи,

Который повергнуть во прах мы должны.

Я знаю, настанет такая пора,

И, грянув заветное наше «Ура!»,

Мы дружно ударим на контру в штыки,

Врагам ненавистным пуская кишки.

Жестоко, безжалостно кровью врагов

Затопим равнины полей и лугов.

И люди поймут, и народ нам простит,

Когда кирогаз навсегда победит.

Ведь нам не осталось другого пути,

И нас по нему вынуждают пойти.

Наш выбор богатым никак не назвать,

И нам остается одно — убивать.

Что ж, примем условия этой игры,

Острее наточим свои топоры,

Презрением к смерти наполним сердца,

И враг своего не избегнет конца!

Мне страшно подумать, что сделаем мы

С врагами погаными нашей страны,

Но это жестокая плата за то,

Что нас эта тля превратила в ничто.

Ненастье минует, настанет пора

Свободы и счастья, любви и добра,

Страна возродится, воспрянет народ

И вновь устремится с надеждой вперед.

Смелее, друзья, не теряйтесь в борьбе!

За счастье — народу, на славу себе!

Пусть даже за это мы жизнь отдадим,

Пусть страшной ценою, но мы победим!

Сергея не слушали, свистом перебивали на полуслове, требовали сплясать под гармошку, спеть «Мурку», кидали в него снежками и пустыми пластиковыми бутылками из-под спирта. Но он упрямо продолжал читать, не сходя с места. И долго еще хрипел над толпой его пьяный взволнованный голос, зовущий к подвигу и славе.

Долго, пока не кончился спирт и анаша, гудела братва…

***

Резидент нервничает. Резидент недоволен. Битый час проторчать здесь на холодном пронизывающем ветру, под прицелом десятков видео- и фотокамер; выстоять на ногах столько времени, с серьезным благоговейным выражением лица, и ради чего?!.

Стараясь не слишком заметно вертеть головой, резидент осторожно озирается по сторонам, быстрым взглядом маленьких колючих глазок скользит по головам собравшихся вокруг немногих избранных. Министры, генералы, бизнесмены, артисты… Мужчины в дорогих безупречных пиджаках, увешанные золотом дамы предпенсионного возраста в праздничных платьях; прилизанные боярские детки в костюмчиках, при бабочках, с подлыми ангельскими личиками.

Охрана, орхана, везде охрана… Шныряют по рядам с рациями в руках, и у каждого ствол за пазухой. И эти вездесущие назойливые, как мухи, журналисты! Лезут, выискивая что-то, щелкают беспокойно своими фотоаппаратами…

Холодно… До противного холодно. Хочется спать. Ничего удивительного — ночь на дворе! Все нормальные люди давно лежат в своих постелях и смотрят розовые сны о сытом, трезвом и богатом демократическом завтра. Плюнуть на всё и уйти. Взять и уехать на дачу, выпить коньячку и завалиться спать!..

Нельзя! Он не на частной тусовке; он на мероприятии государственной важности. На него смотрит по телевизору, в прямом эфире, полстраны, он — резидент, спаситель нации, pater patriae.

Нужно стоять и терпеливо ждать. Имиджмейкеры советуют для поднятия рейтинга! Им наплевать на то, что резидент — старый прожженный комитетчик и верит в жизнь после смерти и в спасение души так же, как подписывающий манифест об отречении от престола Николай Второй верил в необходимость уничтожения самодержавия и преобразования страны на демократических началах. Для них главное — успешно проведенная рекламная кампания и несколько лишних процентов в рейтинговой таблице.

Что ж, если это так необходимо!.. Из-за угла появляется обошедшая храм по кругу праздничная процессия. Встав лицом ко входу, матриарх произносит обычную торжественную формулу, и все присутствующие в установленном протоколом порядке входят вовнутрь через распахнутые настежь ворота.

«Как же вас мало! — думает резидент, разглядывая окруживших алтарь приближенных. — Впрочем, и этим нельзя доверять. У всех свои амбиции. У каждого свои планы. Каждый второй спит и видит себя на его месте. Жалкие глупцы! Что они нашли в этом? Что для них его резидентское кресло? Неужели не понимают, что все завязано на нем; что в нем вся их надежда на спасение; что без него они не продержатся и недели?! Понимают, конечно. Но жадность и тщеславие движут подлыми душами сопричастных высшей власти холопов. Не дождутся! Разберемся с пьяной заразой и закрутим гайки покрепче! Всех к ногтю!..»

Надев очки, матриарх начинает службу, читая по бумажке что-то занудно-противное.

Резидент стоит сбоку за невысоким резным барьерчиком и не слушает его. Горят сотни и тысячи свечей; слепят золотым сусальным блеском стены и иконостас. Вокруг духота, плывущий от жары, насыщенный смрадом плавящегося воска воздух, приглушенный шорох и кашель. Упершись взглядом в профиль стоящего прямо перед ним матриарха, не замечая ничего, резидент думает о своем. Положение на фронтах серьезное. Союзная помощь пока не дала ожидаемого эффекта! Красные хотя и выбиты с Украины и потеряли Тмутараканьск, весь центр страны и Дальний Восток, но по-прежнему не сломлены. Они взяли, пусть и с великого перепугу, Новосимбирск, они подходят к Красноярску, угрожают Чите и Иркутску. Они охватили своей пропагандой всю страну и полмира. Ширится и растет спиртолитическое движение в Африке и Азии. В самой Перфорации, несмотря на введение сухого закона и усиление репрессий, народ пьет пуще прежнего: самогоноварение достигло невиданного размаха. Пьют все. Пьют ответственные за борьбу с пьянством и алкоголизмом высокопоставленные чиновники, пьют члены «Трезвой Пруссии», сотрудники ФАКа и даже члены правительства! Необходимо срочно активизировать кампанию по возрождению духовности, по возвращению народа к его историческим корням, к вере, к богобоязненности, раболепию и чинопочитанию. Страх Божий, помноженный на страх перед карающим мечом правосудия (и неизбежностью наказания), — вот что поможет исцелить нацию от пьянства и спасет государство от катастрофы! Правда и порядок — вот основные лозунги момента! Без правды нет порядка; без порядка нет правды. А без того и другого нет ни веры, ни надежды, ни любви! И свободы нет! И не надо! Мы наведем в стране порядок и дадим народу правду. Нашу правду. Мы спасем Перфорацию во что бы то ни стало! Пусть даже ценой сотен тысяч и миллионов жизней, пусть даже утопив в крови половину всех живущих на этой земле. Кровь не испугает нас, она не может нас остановить. Даже Сам купил наше спасение ценой Собственной крови. Какое может быть сравнение Его Божественной крови и кислой белковой субстанцией этих неумытых дегенератов-деградантов, наркош и алкоголиков, бичей и тунеядцев, скудоумных работяг и землекопов! Да они все вместе взятые не стоят одного волоска с Его головы. Их кровь и страдания не стоят одной Его слезинки! Да ведь это для их же собственной пользы! Сами еще спасибо скажут, когда поставим их в стойло, накормим, отмоем, отучим от водки и табака, дадим работу и жрачку; когда наступит эра трезвости, спокойствия, порядка и всеобщей среднестатистической сытости!..

Войдя в праздничный раж, матриарх заверещал пуще прежнего. Отвлекшись от своих невеселых мыслей, резидент уперся в него по-лягушачьи холодным немигающим взглядом.

«Чем о всякой доисторической фигне брехать, лучше бы помолился за победу прусского оружия — нам теперь с красными только с Божьей помощью и справиться!»

Сделав умильное лицо, резидент благоговейно внемлет словам почтенного старца.

«Вот ведь старый же ты чудак! Ведь был же когда-то заштатным дешевым служителем в задрипанном захолустном городишке, в полуразвалившейся старой сараюшке, воровал кружечные, бегал на блядки по вечерам, тащился от “Битлов” и “Бони эм”, жрал водяру до блевни и копил втихарика на новый “ИЖ-Юпитер”, скупая у валютчиков баксы по шесть рублей за штуку. И ведь стучал потихоньку в комитет на доверчивых сограждан. А теперь, поди-ка ж ты — матриарх! Проповеди читает, мозги людям пудрит. Бороду отрастил, очечки золоченые нацепил. Солидный стал, степенный, представительный…»

Резидент мысленно плюнул с досады и еще шире расплылся в елейной умильной улыбочке.

Сзади неприятно обдало резкой сивушной волной. От отвращения резидента чуть не вывернуло наизнанку, но он даже не поморщился: нельзя! его снимают!

«Откуда это? Рядом стоит жена, она не пьет. Разве что стопочку-другую травяного лечебного бальзама на спирту перед сном. Министр обороны? Министр внутренних дел? — стараясь не морщить лоб, резидент погрузился в размышления, стремясь путем логического анализа докопаться вслепую до сути происходящего. Так. Пахнет справа. Значит, министр внутренних дел сегодня трезвый — он всегда слева стоит. Ага! Значит, министр обороны. Снова нажрался, скотина! Хоть бы в такой праздник, для протокола, постеснялся! Бесполезно говорить! — Я, скажет, контуженный, водкой боли глушу! Гад! Лучше бы его там под Тмутараканьском совсем грохнули, алкоголика! А то лечи его теперь, деньги бюджетные трать!»

Резидент недоволен. Резидент нервничает. Он сам не пьет уже тридцать лет, с тех пор как поступил на службу в органы. По его мнению, настоящий резидент не может пить! Пьянка мешает работе! Резидент — спортсмен-разрядник; трижды мастер спорта по шахматам, бадминтону и домино. Он председатель партии «Трезвая Пруссия» и Всехерийского общества трезвости. Он за здоровый образ жизни, без водки и наркотиков. Он и сухой закон ввел для того, чтобы оздоровить нацию и спасти народ от пьяного кошмара алкогольной зависимости. В стране и так демографический кризис. Люди мрут как мухи, а пьянство только усугубляет этот процесс — еще немного, и некому станет работать на заводах и фабриках, помогая становлению едва народившейся буржуазии, классу собственников-предпринимателей! Он хотел сгладить существующие классовые противоречия, объединив общество вокруг новой национальной идеи, но пока объединения не получается. По крайней мере, добровольно. Приходится объединять нацию в добровольно-принудительном порядке…

Внезапно резидент почувствовал неприятный запах, незаметно подобравшийся к нему слева.

«Что? И эмвэдэшник пьян?» — он с трудом удержался, чтобы не обернуться и не нагнуть матов своим прихлебателям.

Краем глаза заметил знакомую фигуру осторожно подкравшегося сбоку человека.

— Трезвец протрезвесе! — тихо пробасил на ухо веселый придурковатый голос.

Резидент сделал незаметный для посторонних знак рукой топтавшемуся на некотором отдалении пресс-секретарю, и нацеленные на него объективы телекамер устремили свой взор на голосящего с амвона матриарха.

— Протрезвесе, протрезвесе! — едва шевеля губами, ответил резидент. «Вот еще откуда несет! Явился не запылился! Пьяная морда!»

— он мысленно представил себе круглую самодовольное улыбающееся лицо стоящего сзади Губанова, сверлящего его в затылок немигающими блестящими глупыми глазками, и ему стало противно.

— С праздником вас, товарищ резидент! — весело пробухтел Губанов, не сводя глаз с читавшего молитву матриарха.

— Товарища в зеркале увидите! — сухо отрезал резидент и поморщился. — Вас также!

— Как дела? Как здоровьишко?! — не отставал председатель СРКО.

— Не дождетесь! Можете вы хоть сегодня забыть о делах? — сдерживая раздражение, спросил резидент. — Вы здесь не для того, чтобы дела обсуждать! Имейте уважение хотя бы к религиозным чувствам миллионов своих соотечественников! Кстати, вы опоздали! Некрасиво!

Резидент долго работал в Европе. Европейская педантичность у него в крови. Он сам пунктуален и требует пунктуальности от других.

— Задержался в пути, — не моргнув глазом пошел оправдываться Губанов. — Война, знаете ли, технические трудности!

— Вам предоставили воздушный коридор для перелета в столицу!

— холодно ответил резидент, кроя Губанова неопровержимыми доводами. — И нечего кивать на войну! У нас теперь, кажется, праздничное перемирие!

— Да вы понимаете! — лениво пожал плечами творец революции.

— Летчик был пьян, посадил где-то под Тулой, прямо на фермерский огород. Ну, хозяин осерчал, понятное дело — дробью по нам. Еле ноги унесли.

— Да вы и сами пьяны! — заметил резидент, досадливо морщась.

— Что, тоже за штурвалом сидели? Надышались?

— Так ведь, это! — развел руками Губанов и улыбнулся шире прежнего своей глупой самодовольной улыбкой. — По народному обычаю, за праздник, чтоб душа пела!

— Вы лучше спортом займитесь! — посоветовал резидент, придавая своему лицу такое выражение, какое обычно бывает у учителя, внушающего нерадивому ученику азбучные истины. — Шахматами, бадминтоном, борьбой… А то, не ровен час, загнетесь где-нибудь в сортире! Кому от этого легче?!

— Я в волейбол играю! — обиженно надулся Губанов. — И в теннис тоже. А еще на лошадях верхом, когда не пьяный!

«Часто ты трезвый-то бываешь?! — подумал резидент, возвращаясь к стоящему напротив матриарху. — Раз в год по обещанию! Дурак!»

Матриарх тем временем закончил читать и, подойдя к застывшему перед барьером резиденту, обратился к нему с поздравительной речью.

— Ваше превосходительство господин резидент! — заныл он, противно растягивая слова и окая нараспев. — В эту волшебную ночь я хочу приветствовать и поздравить вас от лица всех служителей культа, от лица народа нашей страны, от народа Божия, который присутствует здесь, и который по лицу земли Прусской и в ближнем и дальнем зарубежье прославляет вас, как помазанника протрезвевшего Господа-Спасителя! Я хочу поздравить вас со светлым, радостным и торжественным праздником светлого протрезвления! Праздник особый, праздник радостный, торжественный. В одном из песнопений он называется праздником праздников и торжеством из торжеств. И все мы просим, чтобы радость о светлом протрезвлении помогла бы нам совершить служение во славу Божию, на благо нашего отечества, на благо народа нашего. И мы желаем, чтобы радость о светлом протрезвлении помогла бы и вам нести ваше высокое служение на благо нашего отечества, на благо народа земли нашей. Пусть сопутствуют вам удача и Божие благоволение в вашей священной борьбе с врагами трезвости, нравственности, духовности, здорового образа жизни и чинопочитания. Пусть благими знамениями сопровождается все ваши начинания, направленные на наведение порядка в стране, на оздоровление зараженного язвами пьянства и алкоголизма общества, на воспитание многострадального народа нашего в духе скудоумия, раболепия, смирения и трудолюбия. Пусть Божья кара постигнет служителей неправды и насилия, спиртпофигистов-безбожников, совращающих народ с истинного пути, толкающих его на путь разврата и наркомании, и да настанет под вашим мудрым руководством эра порядка, спокойствия и процветания!

Я приветствую вас радостным приветствием, которое идет со времен незапамятных и передается из рода в род, из поколения в поколение: Трезвец протрезвесе!

— Воистину протрезвесе! — гулким эхом прокатилось по залу и замерло где-то высоко под расписанным куполом храма.

— И как символ праздничной радости я хочу передать вам праздничную баночку «Пэпси», как символ свободной от пьянства и алкоголизма трезвой жизни… — матриарх протянул почтительно склонившему голову резиденту поданную прислужником отделанную эмалью и бриллиантами алюминиевую баночку, сказал, понизив голос: — Поздравляю вас с праздником, надеюсь, мы еще потрудимся вместе для пользы общего дела.

Поцеловав венценосного гостя, матриарх прошел с ним к алтарю, готовясь к переоблачению. Хор грянул торжественное: «Протрезвесе, протрезвесе!»

Чиновные богомольцы принялись отвешивать земные поклоны, осеняя себя частыми знамениями.

«Странно, — подумал резидент, — почему у него так воняет изо рта?! Вроде бы и зубы все на месте, и залечены все, и чистит их два раза в день — утром и вечером! Даже по телеку зубную пасту рекламирует. Как её там?.. «Матридент», кажется?.. Да, «Матридент»! И все равно воняет. Может, у него желудок больной?.. Нет, нужно все-таки перенести столицу в Питер — там и климат помягче, и к Европе поближе, и у преподобного с зубами и с желудком полный порядок».

Сердечно попрощавшись с матриархом, резидент вышел в боковую дверь к поданному вовремя персональному лимузину.

— Во время нашей последней встречи, — сказал он поджидавшему его на крыльце Губанову, кладя в рот подушечку мятной жевательной резинки, — на исповеди у матриарха, помните, вы мне обещали подумать над правительственным проектом мирного урегулирования и приостановить на период проведения консультаций по этому вопросу активные наступательные действия?

— Помню, — кивнул головой Губанов, доставая из кармана брюк плоскую железную фляжку. — И притом довольно смутно!

— Ну и что же? — нервно скривившись, спросил резидент, в упор глядя на пьющего из горла свой спирт собеседника. — Вместо того, чтобы начать переговоры, вы занимаете Новосимбирск, наступаете на Красноярск!.. Как это понимать? Разве так делаются серьезные дела?! Это, знаете ли, чистой воды экстремизм и беспредел! Это полное непонимание остроты момента и нежелание искать компромиссное решение проблемы!

— Ничего не могу поделать! — виновато улыбнувшись, пожал плечами Губанов. — Революционное творчество масс! Вы же знаете, я всегда считал, что лимит революций для нашей страны исчерпан; я выступал и продолжаю выступать за мирный, эволюционный, реформистский путь разрешения существующих в стране противоречий. Мы в ЦК против насилия, мы за конструктивный диалог со всеми здоровыми силами общества. Но массы!.. Они своими стихийными действиями вносят в наши планы определенные коррективы. Мы, как можем, всячески сдерживаем своих сторонников от чрезмерного применения силы, но в создавшихся условиях это, сами понимаете, не всегда удается…

— И все же, — перебил резидент, — наши договоренности остаются в силе?!

— Конечно! — подтвердил Губанов, улыбаясь шире прежнего. — Мы с товарищами внимательно изучили ваши предложения и находим их очень и очень разумными. Страна устала от крови и насилия. Народ хочет мира и спокойствия. Продолжать войну — преступление с нашей стороны. Договориться — необходимо! Правда, существует несколько вопросов, которые нам хотелось бы обсудить дополнительно.

— Хорошо! — сухо буркнул резидент. — Тогда поедемте ко мне и все обсудим. У меня сейчас телефонный разговор с Берлином и Вашингтоном, а после я смогу уделить вам несколько минут.

— Нет, простите великодушно! — вежливо отказался вождь и учитель. — Не могу. Сам факт такой встречи может быть неправильно истолкован. Мы с вами представители двух противоборствующих сторон и разговор с глазу на глаз… Вы понимаете?!.

— На службе вы со мной не боялись разговаривать?

— Да. Но это официальное мероприятие, а не конспиративная встреча, а я не ваш агент.

— Знаю! — согласился резидент. — И уважаю вас за это! Приятно иметь дело с принципиальным человеком, поистине дорогим партнером, понимающим общность интересов всех заботящихся о благе страны политических сил. Встретимся с вами завтра, в официальной обстановке, в присутствии уполномоченных для переговоров лиц.

— Я в полном вашем распоряжении! — поклонился Губанов.

— Хорошо! Жду вас. Всего доброго!

Обменявшись дружеским рукопожатием, оба лидера разошлись по своим бронированным авто.

«Странно, — подумал резидент, усаживаясь поудобнее на мягком кожаном сиденье. — Вроде такой солидный и здравомыслящий, трезво оценивающий обстановку и готовый к всестороннему сотрудничеству человек, а участвует в руководстве экстремистской партии и возглавляет фанатичную борьбу со здравым смыслом, как последний маньяк и спиртавантюрист. Возможно, все-таки он слегка перегнул с сухим законом, если даже такие законченные конформисты встали в оппозицию к нему и открыто выступили против предложенной им программы поэтапного оздоровления общества!»

Скучая, резидент отвернулся от привалившейся к его плечу сонной супруги и уставился в окно. Мимо с крейсерской скоростью проносились, сменяя друг друга, гротескные, ирреальные виды ночной столицы. Мелькали цветные огни рекламных щитов и вывесок; громоздились в кучу, столпившись у самой дороги, стеклянные башни новеньких небоскребов…

Не замечая ничего, он прикидывал в уме расписание своего рабочего графика.

«Так. Какие у нас еще остались мероприятия по случаю всехерийского Дня трезвости? — думал он, лениво позевывая в кулак. — Встреча с ветеранами-трезвенниками… Возложение венка к могиле трезвого солдата… Парад Трезвого мая… Да-да, конечно парад! Побольше техники, побольше сытых счастливых детей и пенсионеров с цветочками, побольше музыки и салюта, побольше бесплатного лимонада и безалкогольного пива!..

Ах, вот еще! Праздничный концерт ко Дню трезвости. Хотелось бы, конечно, отдохнуть денька два-три в Сочи, покататься на лыжах, постучать костяшками домино. Но этот концерт… Он бывает на нем каждый год. Ничего не поделаешь — церемониал. Снова сидеть, париться весь вечер, слушать, как пованивают эти полуразложившиеся старые пердуны… Тьфу, какая гадость!»

Резидент кисло скривился, уже не скрывая эмоций, и, стараясь не думать больше о делах, попытался переключиться на какие-нибудь пустяки. «Как быстро едет машина! Наверное, все сто двадцать, если не больше! Но это почти не заметно. Тихое шуршание шин, едва различимое урчание мощного движка, плавное покачивание из стороны в сторону, мягкие, будто пуховые сиденья… очень хороший ход! Никак не скажешь, что едешь в тяжелом бронированном лимузине. Умеют все-таки немцы машины делать! Да и в столице за последние десять лет асфальт класть тоже навострились. А по стране!.. Как было всегда две беды, так и осталось. Только дураков поприбавилось да дороги без ремонта вконец износились. А все от пьянства! Что за дурацкая страна?! Что за глупый народ?! Что за пьяное быдло вокруг?!

Менять! Менять! Все менять к чертовой матери! Все, что угодно, только не эта грязь, не эта вековая глупость, не эти тупые, безмозглые дегенераты-вырожденцы! Ломать, ломать и ломать! Через колено! Без пощады! Ради трезвого капиталистического будущего всего человечества! Ради всемирного торжества глобализма и транснациональных корпораций! Бить красных, пока не побелеют, а пьяных — пока не протрезвеют! Нечего миндальничать. Для их же пользы! После увидят, какая жизнь настала — сами в ноги упадут: спасибо, отец родной! Как говорится: “Дяденька, прости засранца за маленькое хулиганство!”»

Мечтательно улыбнувшись, резидент оторвал взгляд от мелькавших за окнами ночных пейзажей. Погладив по руке задремавшую супругу, сделал непроницаемое лицо и вынул из бара ополовиненную бутылку пятизвездного армянского коньяка. Кто сказал, что резиденты не пьют? Они выпивают. Только очень редко, по чуть-чуть. И исключительно в профилактических целях — для активизации высшей нервной деятельности!

VIII

Тихо поскрипывают седла. Глухо позвякивают удила. Тревожно храпят заезженные кони. Грозно и заманчиво шумит сказочная и зловещая, раскинувшаяся на тысячи верст вокруг тайга. С неба, затянутого серыми августовскими тучами, спустился на землю зябкий, непроглядный сумрак. Колючий и настырный, он мешает спать, лезет под одежду, щекочет спину, обжигает легкие… Опустив поводья, Чопик устало подремывает, покачиваясь в седле. Резкий толчок заставляет его вздрогнуть. Он нехотя поднимает воспаленные от бессонницы веки и оглядывается по сторонам. Все так же… Должно быть, лошадь запнулась в темноте о корягу или попала в яму копытом. Чопик закрывает глаза, втянув шею в плечи и зябко поежившись, вновь погружается в приятную полудрему. Он устал. Он хочет спать. Три бессонные ночи вымотали его похуже всякой пьянки. Впрочем, не его одного. Устали все. Люди валятся с ног, лошади отказываются двигаться с места после редких коротких привалов. Четвертые сутки без сна и отдыха маленький спиртармейский отряд бегает по лесам от идущей по пятам банды Пантелея Калдырева; напрягая последние силы, изнемогая от сушняка, с трудом отбиваясь от рвущихся в ближний бой бандитов, устроивших настоящую охоту на обессиленных спиртармейцев, объявивших награду за головы командира бичбата Ермакова и предрайспиртчека Витьки Вракина.

Калдырев молодец! Все верно просчитал, все правильно продумал и как по нотам разыграл блестящую операцию, обведя вокруг пальца всю районную спиртчеку. Сначала захватил и разграбил контору «Заготспирта» в Старых Блевотинах, захватив на складах полтораста тонн заготовленного за лето по спиртналогу самогона. Потом заманил в ловушку и едва не уничтожил полностью посланный против него карательный сводный чоновский спиртотряд. Теперь гоняет его по тайге и подсчитывает полученные от этой акции дивиденды. Престиж его в районе мгновенно поднялся до заоблачных высот. Еще бы: перехитрил самого Витьку Вракина — грозного председателя Курниковской районной спиртчека — умного, бесстрашного, беспощадного к врагам революции краскомспирта, одно имя которого внушает ужас всем местным бандитам, повергая их в отчаяние и душевный трепет. Неделю назад, выступая из райцентра на подавление нижнесинявинского мятежа, Вракин действительно дал маху, не сообразив сразу, кто за всем этим стоит и какое может быть неожиданное продолжение у заурядного пьяного погрома в заштатной спиртзаготконторе.

В Блевотинах он обнаружил только голое пепелище и вусмерть пьяного с горя председателя заготконторы. Покрутившись по окрестным деревенькам, отобрав у самогонщиков пару самогонных аппаратов и ликвиднув несколько подозреваемых в связях с бандитами местных бомжей, спиртотряд отправился в обратный путь. Калдырев, как оказалось, уже поджидал его на дороге в Курниковскую, у разрушенного им моста через Пьяную речку. Здесь он применил против ничего не подозревавших спиртармейцев новую, невиданную еще в истории гражданской войны тактику: засевшие вверх по течению бандиты отравили реку, слив в воду 50 тонн захваченного в Нижних Блевотинах самогона.

Бросившиеся к воде, измученные сильнейшей жаждой после многоверстного перехода люди, едва отведав дьявольской смеси, приходили в состояние сильнейшего алкогольного опьянения, теряя способность не только двигаться и членораздельно говорить, но даже просто соображать. Многие тут же падали в беспамятстве, и их, захлебнувшихся в самогонке, уносило течением вниз по реке. Другие, добравшись с трудом до берега, засыпали у самой воды, и ни окрики, ни пинки, ни затрещины не могли привести их в прежнее нормальное состояние. Не успела еще пройти по реке пьяная самогонно-сивушная волна, как из прибрежных кустов выскочили притаившиеся в них калдыревские головорезы. С криками «Бей комиссаров!» и «Пей до дна!» они устремились на спящих чоновцев, избивая направо и налево кого ни попадя. Впереди всех на белом коне с шашкой наголо, с папироской в зубах несся сам Калдырев и, страшно вращая пьяными глазами, орал что было мочи: «Витьку Вракина мне, сучье вымя, в бога душу мать! Витьку мне, так-растак, ядри твою за ногу!»

Среди спиртармейцев началась паника. Все, кто не успел еще окончательно ужраться самогоном и держался на ногах, бросились в реку, стремясь вплавь спастись от напиравших сзади бандитов. В давке многие погибли, раздавленные своими же пьяными товарищами и лошадьми, многие утонули, захлебнувшись в воде. Застигнутым врасплох спиртармейцам грозило полное уничтожение, но сохранившие спокойствие и не потерявшие соображения Серега с Саньком метким огнем своих дробовиков сумели поджечь выстроившиеся вдоль берега рядами подводы с изъятым у блевотинских кулаков спиртом. Широкая огненная стена отрезала бандитов от реки, заставила откатиться назад. Воспользовавшись замешательством в рядах нападавших, остатки спиртотряда с трудом переправились через реку, укрывшись в лесу на противоположной стороне.

Из двух сотен вракинских бойцов спаслось меньше половины. Самого Вракина, смертельно пьяного и совершенно беспомощного, чоновцы вынести из боя на руках.

Уснувших на берегу пьяных спиртармейцев бандиты быстро добили, ловко орудуя заточками, розочками и разводными ключами. При переходе через реку погибли, между прочим, считавшийся лучшим специалистом по самогону, а также техническим и парфюмерным спиртосодержащим жидкостям единственный на весь район эксперт-дегустатор Забулдыгин и корреспондент районной газеты «Красный язвенник» Синявский, отправившийся с отрядом для написания репортажа о ходе спиртозаготовок в дикой таежной глубинке.

Пытавшиеся переправиться следом за спиртармейцами бандиты были отброшены назад метким огнем Серегиного ДШК и до вечера проторчали на том берегу, шумной пьянкой отмечая победу над «вракинскими засранцами». Наутро, обнаружив исчезновение засранцев, еще ночью ушедших по направлению к райцентру, они бросились в погоню и, быстро настигнув беглецов, трое суток гоняли их по тайге, стремясь навязать красным новое решающее сражение.

Вчера после боя у деревни Ханыжкино они наконец немного поотстали, дав пришедшему в себя предчека уйти в небольшой отрыв. По слухам, у Калдырева с перепоя открылась застарелая язва, и он остановился ненадолго подлечить ее травками у местного шамана-спиртцелителя Петровича, по совместительству работавшего у него стукачом. Вракин принял решение вести отряд короткой дорогой через известное своими антисоветскими настроениями большое бандитское село Сивухино. Если местные кулаки-самогонщики их не ждут и удастся застать их врасплох, то здесь можно будет найти много спирта, свежих лошадей, консервированных малайских ананасов и уже к завтрашнему утру выйти к своим. Если нет, то дорога через Спиртячую падь займет трое суток, и тогда… Кто знает, что еще придумает Калдырев?..

Резкий толчок в плечо прервал ленивое течение Чопиковой мысли.

— Чопа, проснись! — тихо, с присвистом прошипел над самым ухом знакомый голос.

Чопик нехотя раскрыл глаза. Над ним с серьезным и даже строгим лицом склонился подъехавший из передних порядков Сергей:

— Чопа! Сивухино. Вракин тебе велит приготовиться. Действуем по плану, наш левый фланг, красная ракета через десять минут…

От этих долгожданных и все же оказавшихся внезапными слов сон пропал сам собой. Дремотная лень улетучилась, и место ее заняло четкое ясное осознание остроты момента и важности всего происходящего за рамками этого сна.

— Командуй, к бою! — бросил он комиссару, соскакивая поспешно с лошади и, передав поводья подоспевшему на зов Саньку, с наганом в руке пошел вперед, разворачивая в цепь остатки своего потрепанного в последних боях, но по-прежнему не сломленного и готового к новым испытаниям бичбата. Пробравшись через заросли кустарника, остановился на опушке леса. Быстрым внимательным всепроникающим взором обежал раскинувшееся перед ним в долине большое спящее безмятежным сном село. Широкие ровные улицы; добротные обложенные кирпичом дома; сараи, погреба, гаражи в каждом дворе. Большая красивая церковь на горе рядом с новой телевизионной вышкой и напротив, на другой стороне села, кирпичные корпуса Калдыревского спиртзавода. Нигде ни огонька. Даже собаки не лают. Только ветер по-прежнему тревожно шуршит листвой да первобытная, словно живая, завывает тайга.

«Спят, заразы, — подумал комбат, опуская бинокль. — Не ждут. Должно, все мужики с Калдыревым на нас ушли; да вот поди-ка ж ты, просчиталися! Ну да теперь чего!..»

Он оторвал взгляд от притихшего в предрассветной тишине села, огляделся по сторонам. Слева и справа застыли в тревожном ожидании утомленные долгим переходом, измученные похмельем, голодные и оборванные бойцы его батальона. Лица у всех серьезные, сосредоточенно-злые. Отросшая за неделю густая щетина и черные мешки под глазами придали им особенную мрачную выразительность.

«Какие у них все-таки замечательные, простые и одновременно красивые лица, — подумал Ермаков, с наслаждением втягивая ноздрями исходящий от бойцов аромат винного перегара, перемешанный с запахом горького пота и поднимавшимся от спиртзавода крепким сивушным духом. — А запах!..»

Глухой и неровный треск донесшихся издалека редких одиночных выстрелов прервал его лирические размышления. Ермаков встрепенулся, прислушиваясь к звукам становившейся все интенсивнее перестрелки. Вдруг все стихло, но ненадолго. Через мгновение заглушаемое скороговоркой длинных очередей и частыми взрывами ручных гранат с противоположной стороны села покатилось вдоль всей опушки грозным раскатистым эхом злое и решительное, знакомое до боли родное спиртармейское «Ура!». Это на правом фланге уничтожившая вставший на пути пьяный бандитский дозор, пошла в атаку первая рота вракинского чона, поливая окраину села мощными свинцовыми струями из всех своих стволов.

— Вперед! — громко, не таясь, так, чтобы все могли его слышать, закричал Чопик, заметив яркую малиново-желтую с густыми золотистыми брызгами, взметнувшую высоко в начавшем уже бледнеть утреннем небе звездочку сигнальной ракеты. — Больше шума, ребята! Так, чтоб в ушах звенело! Чтоб мороз по коже и волосы дыбом!..

Поднявшись во весь рост, он кинулся вниз по склону холма, переходя с шага на бег, стремительно разгоняясь до огромной скорости. Последние слова его слились с мощными, бьющими в спину тугой упругой волной звуками всепогодного заветного боевого бичбатовского клича:

— Спирта-а-а-а! — захрипели разом полсотни пересохших бичевских глоток. — Спирта-а-а-а! — вихрем пронеслось вниз по склону и потонуло в зверском грохоте все нараставшего боя.

В село влетели как на крыльях. Разбившись на группы, рассыпались по встревоженным стрельбой и взрывами улицам, строча вдоль домов, сбивая с ног выскакивавших отовсюду перепуганных пьяных полуодетых мужиков с вилами и лопатами в руках. Забрасывали всех без разбору гранатами; шныряли по дворам, выискивая бандитов, кур и самогонку…

Застигнутые врасплох, ошеломленные, растерянные и напуганные самогонщики почти без сопротивления отступили к южной окраине села. Прихватив с собою все самое ценное и погрузившись на подводы, они бросились наутек к раскинувшейся за околицей спасительной тайге.

— Эх, уйдут ведь, уйдут! — чуть не кусая кулаки, кричал вне себя от огорчения лежащий в канаве под забором возле какого-то сарая Чопик. Прикрывавший подступы к спиртзаводу бандитский дзот, поливая огнем всю улицу вдоль и поперек, не давал ему и его бойцам поднять головы, заставляя сильнее вжиматься в сырую холодную землю.

— Гранатой бы надо! — шепнул осипшим голосом распластавшийся рядом Сергей. — Может, Каляна пошлем? А то ведь и вправду уйдут! Провозимся!

— Погоди, вроде ползет кто-то! — остановил его командир, неотрывно наблюдавший за происходящим перед дзотом.

— Где? — спросил замполит, пристально вглядываясь в предрассветный сумрак пьяно-прищуренными глазками.

— Вон, видишь, справа, вдоль забора! — ткнул Чопик пальцем туда, где, как он успел заметить, какой-то отчаянный смельчак, не обращая внимания на сосредоточенный на нем прицельный огонь вражеского пулемета, быстрыми короткими перебежками продвигался вперед, все ближе и ближе подбираясь к зловредному дзоту.

— Точно, — согласно кивнул Сергей. — Молодец, ловкач!

Отважный ловкач тем временем добежал до конца забора и оказался под стеной крайнего, расположенного в самом начале улицы дома, отделенного от вражеской огневой точки нешироким, метров 30–35, заросшим бурьяном и крапивой пустырем. Он присел ненадолго, прислонившись плечом к кирпичной стене, и в руках у него блеснуло стеклянным ослепительным блеском. Дождавшись, когда смолкнет пулемет, он резким рывком вскочил на ноги и бросился вперед.

— Это ж Витька! — удивленно воскликнул Ермаков, узнавший в смельчаке самого председателя курниковской спиртчека. — Две поллитры у него с фитилями. Вон щас поджег. Ну дает, ну, блин, в натуре!..

Пулемет полоснул длинной злобной очередью. Падая, Вракин швырнул в амбразуру одну за другой обе бутылки. Яркое пламя длинными кривыми языками вырвалось наружу через узкое отверстие возле самой земли.

— Ребята, вперед! — заорал комбат притихшим вокруг него бичбойцам. — Догнать и разобрать всех на запчасти к чертовой матери! И выбираясь из грязной вонючей канавы, крикнул спешившему за ним Колесову: — К Вракину! Живо! Вроде зацепило! Помоги, если что!

Политрук свернул в сторону, спеша выполнить приказ командира, а тот, не оглядываясь, побежал дальше в обход умолкнувшего дзота, наперерез уходящему в гору обозу, увлекая за собой своих разгоряченных боем бичей. Бегущих быстро нагнали, частью рассеяли, частью взяли в плен. Захваченные на подводах спирт, оружие, деньги и ценности под охраной возвратили в деревню. На калдыревский винзавод, очищенный от засевших в цехах пьяных бандитов, Чопик отправил пбдрывников. Телевышку и телерадиотрансляционный центр он также велел уничтожить незамедлительно: с захватом Сивухина появилась возможность ликвидировать подпольную бандитскую телестанцию «Калдырь-интертейман», вещавшую на весь Курниковский район, и пресечь, пусть даже и на время, разрушительную антисоветскую пропаганду.

Распорядившись о подготовке пленных бандитов к экзекуции, комбат отправился в центральный сельский пивбар «У Пантелея», где расположился временный штаб карательной экспедиции.

В просторном полутемном зале было людно и шумно. Усталые с дороги, возбужденные переживаниями недавнего боя чоновцы пили пиво с водкой из больших литровых кружек, закусывая колбасой и цыплятами гриль, разговаривали вполголоса, делясь впечатлениями. Тут же в углу перевязывали раненых, делали инъекции хроническим наркоманам и диабетикам. Где-то на эстраде гремела музыка, в воздухе плавали густые клубы едкого табачного дыма. Осторожно пробираясь между столиками, он наткнулся на Вракина. Высокий, широкоплечий, с крупным мясистым носом на смуглом землистом лице, с всклокоченными черными волосами он сидел за столом в окружении своих бойцов и, попивая пивко, что-то увлеченно рассказывал им, задорно смеясь и красноречиво жестикулируя руками. На голове его красовалась свежая с проступившим сбоку большим алым пятном повязка. Глаза горели злым веселым огнем, глядели прямо и хитро одновременно. Стараясь не мешать, Чопик присел рядом; прислушался к разговору.

— Вот, короче, — вещал предчека, обращаясь к сидевшим с раскрытыми ртами слушателям. — Неделя проходит, пятница наступает. На дискотеку пора, мы с пацанами собрались: «Ну, что, куда пойдем, где денег взять? Получка неделю назад была, а в кармане пусто уже». А Вовка Быков, сварщик наш, и говорит: «Чего голову ломать?! Деньги под ногами валяются!» Пошли мы от депо до поселка по железке, вдоль насыпи, идем и смотрим — где какие бутылки лежат. Бутылку нашел и в мешок, бутылку нашел и в мешок… А это когда, 84-й год, при Брежневе еще. Винища хоть залейся, тары немерено. Четыре мешка набрали за полчаса на четверых и в приемный пункт: «евро» по двенадцать копеек, бомбы и ноль-семь — по пятнадцать, из-под кефира поллитровые тоже. Ну! Каждому по две бомбы на рыло плюс на папиросы и шлюхам на мороженное.

А шмары у нас такие были — о-о-й! — отворотясь не насмотришься. Сидят у магазина напротив клуба, на оградке, губы накрашены, мешки под глазами, ноги раздвинут и ждут. Мимо пойдешь, пробку тока покажешь из-за пазухи — уже бегут за тобой. А то еще в кафешке сядут. Один салат из свежей капусты за восемь копеек на двоих возьмут и сидят, ждут, кто их снимет.

Короче, шлюх сняли, наплясались, напились, чем еще заняться? «А давай на выходные к Блевакину поедем!» Я ему звоню: «Андрюха! Мы тут щас к тебе подъедем. Со шлюхами, все дела!» А он: «Не, не, не — тока без блядей! И так тошно. А так подгребайте, деньги есть, водяры всем хватит».

Мы к нему приезжаем. У него двери настежь. В квартире шалман. Раз — одна баба голая идет, вторая… в комнату заходим, а там Андрюха пьяный на полу на матрасе лежит и еще одна телка голая на нем скачет.

«Ну, ты, — говорим, — и жучара! Хорошо пристроился!»

А он: «Мужики, спасайте! Задолбали совсем!» Ну мы чего, баб разобрали сразу, а Блевакина водочкой отпаивать. Стопку-то, слышь, ему подаем, а он как заревет: «Дайте хлебца черненького, хоть кусочек один, а то я с воскресенья тут не жравши уже!..»

Рассказывая, Вракин так натурально скривил лицо в пьяной гримасе, изображая страдания своего голодного товарища, что слушатели, давно уже державшиеся за животы, покатились со смеху.

— А, Чопа! — окликнул Витька хохотавшего от души комбата. — Ну, что, как там? Все нормалек?

— Все хорошо; всех догнали; щас зашивать пойдем, — отвечал краском, утирая навернувшиеся на глаза слезы. — Ты-то, Вениаминыч, чего?

— Да я-то нормально, — небрежно отмахнулся предчека. — Чиркануло слегка. Пустяки. Я тут, видишь, братве рассказываю, какая у нас раньше при Советах жизнь веселая была. Беззаботная, пьяная, красота! Ты бы тоже нам про свое житье-бытье рассказал! У тебя, я знаю, много всяких приколов в загашнике!..

— Так ведь время-то не ждет, — возразил Ермаков, неуверенно поводя плечами. — Торопиться надо!

— Ладно, давай! — осадил его Вракин, подавая ему полную до краев литровую кружку с «ершом». — На вот, посиди, отдохни, пивка попей. И сбацай че-нить!..

— Ну, давай! — согласился Чопик, принимая кружку. — Слушайте, раз просите. Случай тоже такой у меня был. В четвертом году после армии я тут в мурманском тралфлоте работал. По пять-шесть месяцев в море. Без жратвы, без баб, берега не видать… Рыбу поймали, заморозили, на базу прямо в море перегрузили, с базы водки взяли за доллары (там втихаря умельцы торгуют — втридорога сдают), напился, порнушку в кают-компании за обедом посмотрел — все и развлечения. Под конец рейса уже не знаешь, куда себя девать. Дуреть начинаешь, мозги тупеют, кулаки чешутся — невозможно! Ну, что?! В Мурманск приходим. Сразу в гостиницу. Вещи сложили и в ресторан. Лавэ на кармане, зеленых немерено! Девочки, водочка, музычка… Коньяк, шампанское, шашлык. «Так, нам этого, этого, этого. Девочки, а вам чего? Этого хочите? И этого хочите? На!..» Деньги идут тока в лет!..

И вот, короче, не помню, как-то после рейса который мы уже день гуляем? Вторая неделя пошла. Вечером сидим в ресторане. Не знаем уже, чем заняться. Механик на сцену залез и давай стриптиз показывать. Я, короче, такой, на пол ложусь, руки в стороны раскинул: «Кто, — говорю — девочки, мне в рот шампанского нальет с высоты, тому бутылку сухого “Советского” в награду. Ну, они давай стараться! Я опять: «Девочки, вот вам пятьдесят баксов — покажите нам лесбийскую любовь!» Одна вроде так: «Я не хочу, да я стесняюсь», а две разделись, легли… Одна такая здоровая, лошадь, задница — во, и живот весь в складках висит — аж внизу и не видно ничего. Тьфу! Смотреть противно, а та еще лижет ей!.. Потом одной говорю: «Пойдем в номер ко мне!» Ну, на ночь договорились с ней. В номер пришли. Разделась. Я поглядел — ф-у-у! Ну и гадость. Ни сиси, ни писи, и вся в веснушках с головы до ног. «Не-е! — говорю, — на фиг! Вот тебе двести баксов, давай я тебя по-быстренькому ужалю и до свидания!» Ну, присунул ей тут же у стеночки. А она возьми и обоссысь! И прямо мне на брюки. Хорошие джинсы были, новые. Тока-тока в Бергене за сотню баксов взял, настоящие «Левайсы».

«Ой, извини! — говорит. — Я, наверное, лишнего выпила…»

«Да ты, — говорю, — зараза! Скока всего видел, но чтобы баба меня в самый интересный момент обделала!.. Весь кайф, дура, испортила!»

Подогретая «ершом» и травкой публика наградила рассказчика бурными рукоплесканиями. Ободренный такой доброжелательной реакцией, он собрался уже продолжить развешивание лапши на уши благодарных слушателей, когда прогремевшие на улице один за другим несколько мощных взрывов заставили отдыхающих позабыть о раздольном пьяном веселье и вернуться к суровой реальности.

— Это что еще за черт? — встрепенулся сразу принявший серьезный вид Вракин. — Не понял!..

— Это на винзаводе саперы работают. Я распорядился, — ответил Ермаков спокойно. — Быстро управились.

— Быстро, — согласился Витька. — А спирт? Что со спиртом? Вывезли?

— Спирт, какой был, калдыревские сторожа выжрали, — поспешил огорчить предспиртчека прекрасно осведомленный комбат.

— Жаль! — искренне огорчился Вракин. — Ну ничего. Кстати, а вышку тоже надо бы…

— И вышку тоже, — кивнул Чопик весело. — Вишь, как жахнуло?!

— А пленные есть?

— Есть.

— Тогда пошли! Посмотрим! — Поднявшись из-за стола, Вракин вышел на улицу в сопровождении толпы поддатых жаждавших мести «ершистых» спиртармейцев.

Над горой поднимался черный столб дыма — горели цеха взорванного завода и газгольдер. На центральной площади села толпился народ. Два десятка пленных «калдырей» стояли, понуро опустив головы, выстроенные конвоирами в одну шеренгу. Перед ними на земле разложено было захваченное оружие. Самодельные пистолеты и автоматы, переделанная из Калашникова с удлиненным стволом снайперская винтовка, сконструированные из камазовских карданов гранатометы, минометы из водопроводных труб с наваренными в днище бойками, самодельное орудие на базе шасси ГАЗ-53, пушка от БМП, прилаженная к шасси от «жигулей» и, наконец, установленная на треноге большая, выкрашенная в зеленый цвет труба для запуска ракет «земля-воздух» — все свидетельствовало о редкостной изобретательности бандитов.

— Хорошо мы им каналы перекрыли, если они, олухи, такой вот дребеденью против нас воюют, — не без удовольствия отметил Вракин, осматривая трофеи. — Туго приходится.

— Да и у нас дела не лучше, — возразил шедший рядом Чопик. — Один Серегин ДШК на весь район, не считая ржавого «максима» в краеведческом музее. Не густо! И с Большой земли не шлют ничего, и купить не на что. А у них денег куры не клюют — вон какие себе хоромы отгрохали на спирте! Могли бы давно всего накупить, и танков, и самолетов, и «стингеров»!..

— То-то и оно, что не могут, — ответил предчека и, встав спиной к пленным, обратился к сгрудившейся вокруг толпе с вопросом: — Что, знаете меня, братцы-кролики, друзья-алкоголики?

— Знаем! Знаем! — отозвалось из задних рядов несколько насмешливых голосов. — Витька Вракин твоя фамилия.

— Кому и Витька, а вам, засранцам, Виктор Вениаминович! — зло усмехнувшись, рявкнул Вракин и добавил уже серьезно: — А раз знаете, то вот вам мой совет. Бросайте свое бандитское ремесло. Кончайте ваши фокусы: сдавайте самогонные аппараты и возвращайтесь к честной жизни. Трудитесь на благо района и всей страны, созидайте новый лучший мир пьяного беспредельного кирогаза и торжества высшей спиртолитической справедливости. Иначе, обещаю, всех вас переловим и передушим, как курей, к чертовой матери! Бегай не бегай, а от советской власти не убежишь, у нас руки длинные, везде достанем. Поняли?!

— А ты нас на понял не бери! — возразил ему высокий по-старчески визгливый и надтреснутый голосок. — Не пугай! Пуганые! Не таких видывали!

Замолчав от неожиданности, оратор повернул голову в ту сторону, откуда послышался ему этот голос. Мрачным взглядом выдернул из общей массы тщедушную малорослую фигурку человечка с большой на тонкой грязной шее лысой головой, красным ноздреватым носом, с пьяными слюнявыми губами, в рваных штанах, черных стоптанных калошах на босу ногу и с суковатым батогом в руке.

— Ты на меня не смотри, не смотри! — продолжал верещать старикашка, смешно шамкая беззубым ртом и выступая из задних рядов прямо на растерявшегося Витьку. — Ишь ты, вылупился! Так и зыркат, так и зыркат! Будто Ленин на буржуазию. Не зыркай, Витька, не испугаешь! Скажи-ка лучше, сам-то ты от кого бежишь? То-то и оно! От атамана Пантелея удираешь без оглядки, куда глаза глядят, лишь бы шкуру свою спасти! Сам на волосок от смерти ходишь, а грозишься. Нехорошо! Как нам жить и на кого работать — это мы и без тебя сообразим — не советуй! А кто кого передушит — это еще поглядеть надо! Ты, чем грозиться, мой теперь совет послушай. Собирай свои манатки и тикай отседа, пока цел. А то не ровен час Пантелей нагрянет — он тебе кислу-то шерсть повыдергат! На ум наставит и жить научит. Враз всю свою ругань позабудешь, как на осину вздернет тебя вверх тормашками.

— Что ты, дед Пятнарь, косыришься?! Не допил с утра? — смеясь, отвечал Вракин. — Кто тебя пугает, кому ты на фиг нужен? Сам кого хошь напугаешь — больно уж грозен. Эх, дед, кабы не бандитская твоя сущность, быть бы тебе давно Героем спиртолитического труда. А так за антисоветскую твою агитацию нужно тебя драть как Сидорову козу! Я вас не пугаю, а предупреждаю. Да, Пантелей нас поколотил. Больно поколотил. Крепко. Заманил в ловушку, выскочил из засады и ударил в спину. Но это временный успех. Правда — за нами, и как Пантелей ни старайся, а мы его все равно поймаем и будем судить. А тебя, Пятнарик, если не угомонишься еще, в другой раз поймаем и за хвост на осине повесим, чтобы знал наперед, как на советскую власть гавкать!

— Ты меня не стращай! — завизжал снова поддатый дедок, собираясь дать гневную отповедь в ответ на издевательскую вракинскую речь, но выскочившая из рядов такая же сухонькая и желтая старушка, отвесив спорщику мощного подзатыльника, уже потащила его назад, схватив за руку и громко бранясь на него последними словами.

— А вам, граждане бандиты, я вот что скажу, — продолжил выступающий, с прежней своей серьезностью обращаясь к толпе. — Мы сейчас уходим, но скоро вернемся и тогда поговорим с вами по-хорошему: кто виноват, что делать и как жить дальше. Сегодня же всех взятых с оружием в руках калдыревских прихвостней именем спиртолитической революции караем по всей строгости закона и во имя пьяного будущего всего человечества присуждаем к исключительной мере наказания — принудительной кодировке. Приговор окончательный и будет приведен в исполнение немедленно.

По данному предчека сигналу чоновцы повалили связанных бандитов на предусмотрительно установленные на площади лавки и, спустив с них штаны, принялись с ловкостью профессионалов вшивать им в ягодицы ампулы с ядом.

Толпа заволновалась. Заплакали дети, завыли с надрывом грудастые, в нарядных платьях, увешанные золотом бабы.

— Вот погодите! — голосили они, грозя кулаками отгонявшим их от места экзекуции бичбойцам. — Ужо Пантелей придет, он вам покажет, как над людьми издеваться — со всех шкуру живьем спустит!..

Вракин только ухмылялся в ответ, всем своим видом демонстрируя полное безразличие к страданиям наказуемых и их эмоциональных родственников. Спокойно дождавшись окончания казни, он уселся на подведенного ему коня и в сопровождении Чопика и других краскомов своего отряда выехал из села. Следом за ним потянулись, выстраиваясь на ходу в колонну, усталые, голодные, но пьяные, нагруженные трофейным спиртом доблестные спирткаратели.

Вракин молчал. Думал о чем-то своем, сурово насупив густые черные брови. Ехавший рядом Ермаков не решался первым заговорить с ним и нарушить повисшее между ними тягостное молчание. Он с интересом поглядывал на изменившегося до неузнаваемости товарища. Всегда веселый, жизнерадостный, улыбчивый, любитель поболтать и похохмить, он вдруг стал мрачным и молчаливым. Глаза отрешенные, лицо непроницаемое, усы обвисли, высокая, широкоплечая, статная фигура обмякла и сгорбилась. Загорелая, жилистая с выколотыми на предплечье бутылкой, граненым стаканом и надписью «Пей до дна!» рука судорожно сжимает повод длинными, узловатыми, крепко прокуренными пальцами.

— А что за старикан такой интересный? — решается наконец Ермаков, подъезжая поближе к сумрачно сопящему Вениаминычу. — И имя какое-то смешное — Пятнарик.

— А, заметил? — отзывается тот, оторвавшись от своих невеселых мыслей.

— Заметил. Смелый дед! Знакомый твой?

— Да, знакомый. На железке у нас работал. Обходчиком. Часто вместе квасили. Старый алкаш. Пятнарик — это не имя, это прозвище такое. Пятнарик — потому что все у мужиков в депо на пиво стрелял. Ну, монеты такие раньше до перестройки были по пятнадцать копеек. Вот подойдет и просит: «Дай да дай пятнарик!» Всю жизнь так и побирается. Никуда своих денег ему не хватает. Не держатся они у него — все на пропой идут. Так-то он мужик не плохой. Щас уж ему за семьдесят — сила не та, а по прежним-то временам первейший на весь район квасарь был. Никто его перепить не мог — за троих водку жрал. Семь раз от белки лечился. Без толку! Нормальный мужик, только несознательный. По нынешним временам за антисоветскую агитацию в расход бы его, да нельзя — справку из дурдома имеет на предмет своей умственной недееспособности. Пускай живет, безобидный ведь!

Вракин замолкает ненадолго, обвисшие было усы топорщатся в ухмылке, но тут же прежняя серьезность возвращается к нему и с незнакомым до сих пор комбату выражением, прочувствовано и даже с горячностью, он твердо вполголоса произносит идущие словно от самого сердца слова:

— Ты думаешь, легко мне этих мужичков под нож класть? Черта с два! Трудно, еще как трудно! Ведь наши же люди, работяги, алкоголики. Ведь для таких же, как они, революцию делаем, кровь свою проливаем, для них стараемся, чтобы жизнь наладить, работу, свободу дать, дорогу прямую указать к светлому, пьяному будущему! Они бандиты. Но бандитами их сделала жизнь. Наши собственные просчеты и тяжелое наследие прошлого — вот где корни их поведения. Ведь они и назад не хотят, и вперед не могут. Не знают как — не объяснил толком никто! Вот и идут за такими, как Калдырев, поверив красивым обещаниям, озлобившись на притеснения примазавшихся к новой власти проходимцев от революции. А ты их в расход. Не так надо бы! По другому как-то! Да некогда разбор чинить — правду искать!

— Согласен, людей жалко! — отвечает Чопик, позевывая. — Наши люди, рабочие, запутались только. Но одно тебе скажу, и это я точно знаю! Контра, независимо от происхождения, чиновная, рабоче-крестьянская или другая какая, она контра и есть. И сейчас, в момент наивысшего накала революционной борьбы, контра эта, вооруженная против нас, представляет для советской власти смертельную опасность. Даже если кто-то заблуждается, позволяет себя использовать в борьбе против народа — все равно, ради победы, ради достижения общей цели их необходимо обнулить, не дать нашим врагам возможности уничтожить нас руками этих заблуждающихся! Потом, когда все успокоится, новая жизнь лучше всякой пропаганды и карательных мер подействует на умы и повернет их лицом к нам, вырвав из лап обмана. А теперь? Теперь тех, кто мешает нашему продвижению вперед, кто оказывает вооруженное сопротивление и не подчиняется новой власти, нужно уничтожать без всякой жалости во имя будущего и для их же собственной пользы. Революцию не делают в белых перчатках; на войне не обойтись без крови и насилия, жертвы неизбежны! Но они необходимы и оправданны, если помыслы наши чисты, а цели благородны. Согласен?

Зевнув в очередной раз, он в упор взглядывает в лицо Вракину, стараясь вызвать того на откровенность.

— Согласен! — подтверждает предчека и, кивнув головой, спрашивает в свою очередь, уходя от неприятной от него темы: — А ты чего зеваешь! Спать, что ли, хочешь?

— Хочу! — говорит Чопик, ухмыляясь. — Который уж день без сна, без отдыха. Ясное дело, не высыпаемся.

— Ерунда! — беззаботно машет рукой Витька. — Я вот слыхал, что Наполеон вообще спал по три-четыре часа в сутки. И ничего! Хватало! Великий был полководец.

— Ага! — насмешливо вставляет в разговор свою энциклопедическую справочку подъехавший из арьергарда Серега. — Зато, как пишут его генералы, он частенько подремывал в седле, а Бородинскую битву проиграл из-за того, что уснул посреди сражения.

— Ты еще скажи, что бонапартизм это плохо и от волюнтаризма до диктатуры один шаг! — притворно-кисло кривится комбат, продолжая лениво позевывать. — Не надо! Слышали уже! Нас-то хоть не агитируй — мы и так за Советы.

— Ладно, ладно! — поднимает руки помполит, давая понять, что не имеет намерения надоедать кому-либо своей агитацией, и предлагает смеясь, полушутя-полусерьезно: — Давайте-ка лучше наперегонки вон до той балки!

— Ты гляди как заговорил! — искренне удивляется Вракин, глядя вслед удаляющемуся Сергею. — Давно ли конского ржания пугался?! Не знал, с какого конца в лошади подойти, а вот поди-ка ж ты — наперегонки! Молодец студент — скоро обуркался!

— Ну так! — хмыкает комбат, глядя по-доброму в просветлевшее лицо предчека и берясь за поводья. — Студент все-таки! Да и с кем поведешься! Раныые-то совсем желторотый был, а теперь вон — орел! Моя школа! Спорим, я вас обоих сделаю?!

— Давай! — задорно отзывается Вракин, и глаза его загораются жадным азартным огнем. — Давай! — кричит он весело. — Канистра первача на нос и закусон!

И резко пришпорив коня, пускает его с места в галоп.

Чопик бросается следом за ним, и вскоре все трое с диким гиканьем и улюлюканьем уже несутся сломя голову под гору по липкому рыжему суглинку скользкой размытой дождями дороги. Глухо стучат копыта, брызжет по сторонам жидкая осенняя грязь, шарахаются по сторонам поддатые чоновцы, гулким эхом разносятся по просыпающейся ото сна тайге веселые крики резвящихся на просторе лихачей. Прочь отступает усталость; забываются недавние тревоги и переживания; кажется, нет ни войны, ни бандитов, ни крови, ни смерти, ничего, кроме бескрайней тайги и заспанного желтого солнца, выглянувшего из-за облаков, чтобы полюбоваться удалью своих поддатых любимчиков. И сердце наполняется радостью, и азарт охватывает все существо: хочется жить, веселиться, дурачиться; хочется бросить все и на природе заняться приятным ничегонеделаньем. Хочется любви, счастья, раздолья. И ветер свистит в ушах, и шальная горячая кровь бешено стучит в висках: «Вперед! Вперед! Только вперед!..»

***

Курниковский район самый глухой и отдаленный в Новосимбирской губернии. Покрытые густыми хвойными лесами уральские предгорья, бурные с перекатами и прозрачной, чистой водой горные речки, большие голубые озера, гиблые болота, и порою ни одной живой души на сотни верст вокруг. Дорог здесь немного. Весной и осенью они покрываются непролазной грязью, непреодолимой для автомобилей. Единственным средством передвижения здесь, как и в старину, остаются лошади. Правда, есть еще железная дорога, но ее в последнее время все труднее и труднее использовать для связи с областью из-за творимых повсюду бандитских бесчинств и разбоев, порою совершенно парализующих нормальную работу железнодорожников.

Леса в районе богаты всяким зверьем. В дебрях девственной доисторической тайги во множестве водятся медведи, волки, лисицы, белки, куницы, росомахи. Пасутся на склонах сопок олени и косули, бродят в буреломах осторожные лоси, плещутся в речках огромные жирные рыбины: щука, лещь, язь, подъязок…

В лесах далеко друг от друга стоят большие богатые многолюдные села: Старые и Новые Блевотины, Нижние Синявки, Первачово, Калдыревка, Сивухино… В селах этих живут гордые, веселые, независимые, красивые люди, которые больше всего на свете любят пить горькую и больше всего в жизни ценят свободу пьянства и алкоголизма. Люди эти испокон веков варят самогон, торгуют им с соседними районами и на вырученные деньги живут богато и припеваючи, не зная ни нужды, ни горя, ни печали. Так повелось у них с незапамятных времен, так жили они при царе-батюшке, так жили они и при советской власти, и при последних «демократиях».

С началом революции местные энтузиасты, привыкшие «делать деньги, не отходя от кассы», смекнув, что настал подходящий момент, провозгласили район буржуазной спиртдемократической республикой, объявили на ее территории полную свободу самогоноварения и на правах субъекта международного права на конфедеративных началах вошли в состав Новосимбирской области.

Вскоре, однако, в Новосимбирск вошли части 10-й Сибирской спиртармии товарища Шухера, гнавшие из-под Самары японо-китайских интервентов, и местные СПХПшники, давно точившие зуб на игнорировавших закон о госспиртмонополии курниковских кулаков, ловко маскировавшихся под личиной либерально-самогонных спиртдемократов, с помощью спиртармейских штыков под шумок ликвиднули ненавистное им новообразование. Курниковский район был преобразован в советскую спиртолитическую коммуну, в райцентре создали спиртсовет, провели национализацию всех частных самогоноваренных производств и заключили союзный договор с Новосимбирским спиртсоветом, взяв подряд на безвозмездные поставки курниковского спирта рабочим Новосимбирска и всей Новосимбирской области.

В одночасье оказавшимся не у дел курниковским кулакам-самогонщикам не по вкусу пришлась новая власть, и они объявили советам настоящую войну: заполыхали вновь созданные спиртхозы, полетели под откос составы с экспроприированным спиртом, гулко и зло заухали по лесам бандитские обрезы, вырывая из рядов коммунаров самых стойких, самых преданных делу революции борцов: спирткомиссаров, спиртагитаторов, председателей отдаленных таежных спиртхозов.

Вялый и бездеятельный председатель Спиртсовета Дубасов, бывший врач-нарколог, хронический алкаш и тунеядец, проложивший себе дорогу наверх при помощи демагогических обещаний и пышной, но бессодержательной псевдореволюционной фразеологии, ничего не мог, да и не хотел противопоставить захлестнувшему район бандитскому беспределу. Целыми днями пьянствуя со своими приятелями-врачами бывшего наркологического диспансера, преобразованного теперь в Институт скорой помощи при похмельном синдроме спиртодефицита имени Агдамского, он совершенно забросил все дела в Спиртсовете, где буйным цветом расцвели коррупция, взяточничество, педерастия.

Единственным, кто пытался бороться с бандитизмом и подпольным самогоноварением, был председатель Курниковской Спиртчека краскомспирт Василий Запыталов, слесарь-сантехник из областного центра, участник Всехерийского политического спиртзапоя, спиртреволюции и боев за установление спиртмонополии в отдельно взятом Ленинском районе Новосимбирска. Горький пьяница и законченный наркоман-элтэпэшник, он из всех способов борьбы с самогоноварением отдавал предпочтение революционному спиртолитическому террору.

По его приказу в районе был создан полевой спиртревтрибунал, творивший скорую расправу над самогонщиками и их пособниками. Разосланные по всему району спиртотряды рыскали по деревням в поисках подпольных спиртзаводов, экспроприировали самопальный спирт, уничтожали установки по перегонке спирта, брали заложников, арестовывали бандитов-самогонщиков. Ко всем задержанным применялась единственная и исключительная высшая мера наказания — все они усыплялись при помощи смертельной дозы чистого медицинского спирта, впрыскивавшегося шприцем в вену на руке или шее осужденного.

Запыталов не знал жалости в борьбе с незаконным самогоноварением. Десятки и сотни бандитов и просто заподозренных в сочувствии к ним стали жертвами его революционного пролетарского гнева. В конце концов запыталовские зверства и притеснения вызвали в районе всеобщее возмущение.

В начале декабря Совет рабоче-крестьянской опохмелки заменил ненавистную всему спивающемуся населению страны спиртразверстку более мягким спиртналогом. Запыталов установил для своего Курниковского района непомерно высокую норму спиртосдачи, которую самогонщики просто не смогли выполнить. План спиртозаготовок был сорван. Спиртопроизводители отказались сдавать спирт государству. А когда Запыталов попытался принудить их силой, то в ответ на предпринятые им репрессивные меры вспыхнуло всеобщее восстание. Большая часть района, включая райцентр, оказалась в руках восставших. Спиртсовет был распущен, сам Запыталов пал жертвой страшной интоксикации. Несколько недель район был охвачен пожарами; несколько недель продолжались убийства и грабежи; несколько недель длился всеобщий дикий и необузданный запой.

Во главе восстания встал известный по всей области атаман Пантелей Калдырев.

В прошлом — рабочий-железнодорожник, уволенный из депо за систематическое пьянство и прогулы, дважды условно-осужденный за пьяные драки в ресторане и на танцплощадке, трижды отсидевший срок в областном ЛТП, он при демократах разбогател на торговле спиртосамогонной продукцией собственного производства. Открыл в родном селе Калдыревка спиртмаг, затем построил мини-спиртзавод и вскоре вместе с ближайшими родственниками установил полный контроль над большинством средних и крупных самогонопроизводителей.

Калдыревская ОПГ обложила данью весь район, включая даже Курниковский центральный республиканский ликероводочный завод, а сам Пантелей стал министром спиртосамогонной промышленности в республиканском правительстве кулацкого самоуправления. После установления коммуны оставшийся у разбитого корыта, экспроприированный со всех сторон Калдырев подался в бандиты и своей беспредельной наглостью и пьяной запойной удалью быстро завоевал непререкаемый авторитет среди остальных борцов за свободное мелкооптовое самогоноварение, таких же, как и он, раскулаченных самогонщиков.

Калдырь, как уважительно звали его соратники-алкоголики, стал хозяином района, безжалостно уничтожившим робкие ростки едва успевшего утвердиться на местной почве народного монопольного спиртолитического демократизма.

Создав из мелких разрозненных банд кулацкую самогонно-мыловаренную армию, Пантелей изгнал коммунаров прочь за пределы района и объявил себя диктатором всея Калдырей, атаманом Нижнего и Верхнего Ганджубаса, Больших и Малых Поскребышей, горькия и сладкия, красныя и белыя, и протчая, и протчая, и протчая.

Восторженные поклонники сложили тогда о нем красивую песню. Текст ее во множестве списков ходил по всему району:

Ночь светла, за рекой

Догорает спиртхоз,

И щекочет лицо

Новогодний мороз.

Темный лес там в кустах,

С хитрой шайкой своей

Притаился в глуши

Атаман Пантелей.

Под луной мертвецы

Вдоль дороги стоят —

Здесь геройски погиб

Боевой спиртотряд.

Председатель чека

На высоком столбе —

Он безвременно пал

В беззаветной борьбе.

Ночь светла. На горе

Тихо школа дымит,

До чего ж карачо

Библатека горит.

На заборе листок

Ветер треплет и рвет:

«Всем привет, говнюки!

Спиртналог не пройдет!»

В конце января прибывшие из Новосимбирска спиртармейцы в нескольких товарищеских матчах по футболу, волейболу, хоккею с мячом, спиртреслингу и скоростному пивопотреблению разгромили калдыревскую сборную, и в районе произошло полное замирение.

Назначенный новым предспиртчека Витька Вракин при помощи вновь созданного из местных алкашей-босяков чона и спешно переброшенного с японо-китайского фронта чопиковского бичбата рассеял бандитов, восстановил Спиртсовет и к концу весны наладил бесперебойную работу местных спиртхозов, обеспечив проведение спиртозаготовок в объемах, значительно превышавших существовавший до начала восстания уровень.

Некоторое время о Калдыреве не было ни слуху, ни духу. Охваченный глубокой депрессией, он пребывал в жутком запое и собирался с силами, готовясь к решительному сражению. И вот, сколотив новую большую банду, он перешел к активным действиям.

Разгром синявинского спиртхоза и поражение, нанесенное спиртармейцам у Пьяной речки, способствовали восстановлению среди населения сильно подорванного, почти совершенно уничтоженного после поражения восстания калдыревского авторитета. В его банду стекаются самогонщики со всех концов района, и контроль над ситуацией начинает переходить в его руки. Если не принять мер и не ликвидировать возникшую угрозу нового восстания, на корню уничтожив заразу индивидуального самогоноварения, то последствия для всей коммуны в целом и для ее руководителей в частности могут быть самые плачевные.

Обо всем этом думал Чопик, шагая по улицам Курниковской в управление Спиртчека, куда он был вызван еще неделю назад доставленным фельдъегерской почтой подписанным лично Вракиным заказным письмом. Немедленно выйдя из двухнедельного запоя и употребив еще неделю на опохмел, на приведение себя в порядок и придание собственной внешности приличного вида, комбат отправился на прием к предспиртчека, предупрежденный заранее об особой важности назначенного Вениаминычем секретного совещания. В полуразрушенном здании бывшего приюта для больных СПИДом гомосексуалистов и наркоманов, в котором теперь располагалось управление райспиртчека, было непривычно тихо и пусто. Все сотрудники были мобилизованы на подготовку к празднованию первой годовщины Великой курниковской спиртолитической революции и уже полтора месяца не появлялись на работе, с увлечением дегустируя приготовленные к празднику спиртизыски. Пройдя через вестибюль мимо спавших вповалку на голом цементном полу пьяных в стельку часовых, Чопик поднялся на второй этаж. В полутемном коридоре у входа в председательский кабинет встретил дожидавшегося начала совещания мрачного и небритого с бодуна с большими синяками под глазами и сломанной рукой на перевязи командира ЧОНа Блевакина.

Поздоровавшись, присели вместе возле двери в кабинет, закурили одну на двоих самокрутку. Заговорили о последних новостях, о калдыревских обещаниях сорвать отправку в Новосимбриск заготовленного за лето спирта, о праздновании Дня курниковской спиртреволюции.

— Экая ведь оказия получается! — досадливо морщась, говорил Блевакин хриплым с перепоя, простуженным голосом. — Витька Вракин молодец, умница, герой из героев — и дал себя Калдырю как кутенка вокруг пальца обвести! Ведь где это видано, чтобы Калдырь наперед Витьки в дамки пролез?! Бывало, и в школе в «сифу», и в ЦПХ с девками, и в депо со спиртом везде Вракин первый во всех делах! А Панетелей за ним в хвосте всегда плелся. И рядом не стаивал!

— Э-эх… — махнул он рукой в раздражении. Было видно, что и его мучают те же невеселые мысли, которые после возвращения из печальной памяти спецрейда не давали покоя Чопику.

— А вы что же, давно Вракина знаете? — осторожно поинтересовался краском.

— Так ить с детского сада еще, — кивнул утвердительно чоновец. — И в школе вместе учились — меня-то в четвертом за прогулы выгнали, а Витька тот до седьмого добрался и там два раза на второй год сидел. А уж на железке-то мы с ним лет десять, поди, вместе отработали. То в депо, то в Дикой дивизии, то обратно в депо, то снова в путейцы — так и летали по пьяни туда-сюда, пока в 92-м вся железка не развалилась к чертовой матери…

— А это что за Дикая дивизия такая? — с неподдельным любопытством Ермаков уставился на Блевакина. — Спецназначения? По прорывам и спиртдиверсиям, как на Украинском фронте?

— Да не! — ухмыльнулся тот, грязным пальцем выковыривая из носа большие плоские зеленовато-серые козявки и щелчком отстреливая их в дальний конец коридора, где те висли на выцветших драных обоях. — Не! Это у нас в депо так ПЧ звали. Путевая часть то есть. Обходчики, значит. Туда вечно за пьянку на месяц, на два, на полгода отправляли вроде как в наказание и все такое. И вот мы с Витькой нажремся, бывало, что две недели нас с собаками ищут, а потом сразу в ПЧ. Там дадут, например, участок в сто километров, вот нужно его тебе за три месяца с дефектоскопом пройти и проверить — все ли в порядке. Идешь пешочком, тележку по рельсам катишь, в наушничках слушаешь, если запищит — значит, рельса с трещиной. Ага! Записываешь: такой-то километр, столько-то метров — и дальше пошел. А в дефектоскопе, слышь-ка, когда идешь, из бачка на рельсы водичка льется, и если где трещина какая, то сразу струя обрывается и писк такой получается. А зимой-то вода на морозе замерзает. Так ее, чтобы не мерзла, спиртом разводят. Ну, нам спирта сколько положено дадут, а мы нальем в бачок только-только, чтобы не замерзла, за месяц весь участок по-быстренькому пробежим и два месяца потом сидим где-нибудь в деревне с девками пьянствуем. Да… — Блевакин вынул из-за голенища сапога литровую плоскую флягу, глотнув немного, протянул ее собеседнику.

— А что? Сильно крутой был товарищ Вракин, когда в депо работал?

— отозвался Чопик, принимая флягу и по запаху стараясь определить ее содержимое. — Неужели же круче его и не было никого?

— Конечно, — ответил комчон серьезно. — Витьку Вракина все депо знало и уважало сильно, потому как пьянее него никого у нас на железке отродясь не рабатывал. А там у нас такие мужики были, что дай боже! Сам посуди. Один такой Вовка Быков. Сам маленький, плечи широченные: все, помню, как восклицательный знак ходил — согнется и идет как не знаю кто… Так тот два кислородных баллона возьмет, на плечи себе положит, сзади третий на них поперек (он ему в затылок упрется и не скатывается) и вот так их через весь цех тащит. Каждый баллон по восемьдесят кэгэ. А цех-то не маленький, метров пятьдесят, наверное…

— Так а че? Тележки-то, что ли, нет? — искренне удивился комбат, сочувственно захлопав глазами.

— Почему нет? Есть, конечно, — отвечал Блевакин серьезно. — Так он рукой махнет: «Я так! Быстрее!» И попер… А то еще Вол огрёб такой работал. Кличка такая Вологрёб, потому что вечно всех вологрёбами ругал. Тот все, бывало, на спор кувалду возьмет — часы ложишь, он: «Хочешь в сантиметре от часов ее остановлю?» Ну, размахнется и раз

— у самых часов остановит. По червонцу ставили. Так ни разу ни одних часов не разбил! Такой силы был человек. А потом однажды как с размаху жилу каку или артерию, что ли, на руке порвал — так вся сила куда разом и девалась!..

Блевакин умолк на минуту, затянулся вонючим махорочным дымом, вздохнул протяжно, словно размышляя о чем-то…

— Ну, а Вракин-то что? — допытывался Чопик. — Тоже поди-ка спорил на что?

— Вракин-то? Да-а-а… — согласно кивнул собеседник. — Витька у нас самый заядлый, считай, спорщик был. Коронный номер имел, никто такого, окромя его, сделать не мог. У нас там одно время, года три наверное, отопление чинили. И вот в цех паровоз старый загнали; трубу от него к системе протянули и все депо через этот паровоз обогревали. А Витька, значит, после техникума тока-тока тогда еще, на нем вроде как машинистом. И вот он на спор картинок с бабами голыми посмотрит, чайник полный трехлитровый на хрен себе повесит и вокруг паровоза с ним… Ты что!.. Такой шутник был, что спасу нет! Бежит это и штаны руками придерживает, чтобы не свалились, значит. Две поллитры на раз! На меньше не спорил никогда. А меньше потому его не брало. И с бабами тоже силен вишь-ка. Он ведь у Калдыря бабу-то и увел; из-за чего у них весь сыр-бор и пошел тогда!..

— А что, он у Калдырева еще и жену увел? — пуще прежнего удивился Чопик, вытаращив на рассказчика осоловелые от спирта глаза.

— Да какую жену! — небрежно махнул рукой довольный произведенным на слушателя впечатлением отставной железнодорожник. — Так, бабенку одну. Жил с ней… Он все с аванса в цехе представления тоже устраивал. Мужики деньги получат, по пятерке скинутся и смотрят стоят. Ага. А у Пантелея кружка литровая была, большущая, он в нее две бутылки водки выльет и залпом, не отрываясь, все и выпьет до дна. Деньги с тарелки соберет в карман и бегом домой. Потом рассказывает: каждый раз, говорит, на одном и том же месте отрубаюсь — помню, что ключом в замочную скважину все никак попасть не могу. А Тамарка уже слышит, дверь открывается: «А, опять нажрался?!», я за порог — бултых, и все. Просыпаюсь — денег нет. Так однажды, слышь-ка, проснулся — ни денег, ни бабы, ни мебели. К Вракину ушла. «Он, — говорит, — хоть и язвенник — в постели орел!» Вот так-то…

Главный чоновец снова замолк ненадолго, посидев молча, добавил, как показалось Ермакову, уже брезгливо-презрительно:

— А Калдырь — слабак! Через енто и бабу потерял, и работу, и квартиру, как запил… Он против Вениаминыча как щенок беспородный против волкодава. Сидел бы лучше в своей деревне, самогон гнал и не вякал. А то вон теперь…

Чего «вон теперь», докончить Блевакин не успел. В коридор, ворвавшись откуда-то холодным осенним сквозняком, резко и размашисто влетел радостно-возбужденный Вракин. Поздоровавшись с гостями, прошел в кабинет, присев за стол, сказал весело, бросив на вешалку свою мятую, засаленную, видавшую виды фуражку:

— Эх-ма, красота-то какая. Щас по улице иду — везде народ валом валит, флаги кругом, транспаранты всякие. Лозунг один видал — страсть до чего хорошо: «Пламенный наркологический привет доблестным труженикам змеевика и стакана». Да-а! Думаю, ДК послезавтра вечер забабахает дай боже! Только бы самогонки на всех хватило. А настрой у людей какой… Чудо что за настрой!..

В восхищении он закатил глаза к потолку и, как бы заново с видимым удовольствием переживая свежие впечатления, несколько времени хранил благоговейное молчание. Затем, спохватившись и согнав улыбку с лица, пригласил друзей за стол; сказал, понижая голос:

— Дело, значит, тут вот какое. Я вас здесь, товарищи, собрал для того, чтобы обсудить с вами вопрос первостепенной важности. Можно сказать, вопрос жизни и смерти для всей нашей Курниковской спирткоммунии! Нужно что-то делать с Калдыревым. Необходимо принять экстраординарные меры для нейтрализации этого особо опасного бандита-самогонщика и его зарвавшейся шайки.

До сих пор мы его терпели, потому что мы терпеливые, но всякому терпению приходит конец. Последние его выходки не лезут уже ни в какие ворота! Половина района не контролируется нами с весны. Другая половина на две недели почти оказалась в руках злобных спекулянтов, злостных неплательщиков спиртналога. Едва не был сорван план спиртзаготовок. Я уж не говорю о том, как низко упал авторитет районной советской власти. Калдырев теперь герой: еще бы — самого Вракина побил и всем комунякам-босякам такую трепку задал, что ой-ёй-ёй! Наш с вами революционный долг — пресечь творимое безобразие и твердой спиртозависимой рукой уничтожить в корне эту заразу.

Калдырев — главная опора всех наших самогонщиков, подрывающих государственную спиртмонополию и разрушающих тем самым нашу народную экономику.

Вопрос стоит так — или Советская Курниковская спирткоммуния, или калдыревский самогонно-сивушный беспредел!

Короче: нужен план. И мы с вами должны его изобрести немедленно, можно сказать, не сходя с этого вот места. А то Пантелей по ходу решил, что слова «терпеть» и «терпила» применительно к нам являются однокоренными. Дело секретное. Поэтому лучше будет, если никто, кроме нас троих, не узнает о нем до поры до времени. Это прерогатива военных властей, и алкаши-комитетчики из Спиртсовета нам здесь ни к чему.

Произнеся эту тираду, Вракин достал из буфета графин с водкой, несколько желтых подозрительного вида и запаха селедок и, расставив перед гостями стаканы, решительно закончил, как отрезал: — Слушаю вас. Какие будут предложения?!

Воцарилось напряженное молчание, прерываемое только тихим звоном стаканов и смачным голодным чавканьем:

— Может, того, это, амнистию объявить? — первым подал голос Блевакин, обсасывая бурый рыбий хребет. — Дескать, так и так, товарищи бандиты, прощаем вас от лица трудового спиртпотребителя по случаю годовщины спиртолитической революции. И каждому по пол-литры в подарок.

— Нет, не пойдет, — возразил председатель. — Пантелей скоро нам самим амнистию объявлять станет. Да и бандитскому слову веры нет — сегодня он мирный амнистированный налогоплательщик, а завтра, по первому пантелеевскому сигналу, — матерый безжалостный бандит и спиртспекулянт.

— Так ведь мы же оружие у них выкупим, — не унимался Блевакин, — денег в казне нет, так на спирт выменяем: автомат — канистра, спиртомет — бочка, танк — цистрена! А?!

— Нет, — решительно отрезал предчека, наливая по второй, — не пойдет. У Калдыря у самого спирта хоть залейся. На кой им стволы на спирт менять, когда они его скотине поят да в реки сливают от пресыщения?!

— А, может, объявить их мелкими частными производителями, лояльными соввласти и разделяющими принципы всеобщего алкогольного братства и спиртопотребления?! — предложил Чопик, почувствовав после второй шевеление творческой мысли у себя в голове. — Кооптируем их в Совет как анархистов-спиртпофигистов, дадим портфель министра по делам вторичной переработки рваных резинотехнических изделий.

— Не знаю, не знаю, — скептически поморщился Вракин, залпом выливая в себя третью и занюхивая ее сальным с обтрепанным кушачком рукавом гимнастерки. — А вдруг они, чего доброго, вредить придумают и гандоны бракованные, с дырками, гнать начнут?! Засремся ведь

— люди не поймут! Скажут: «Вракин против народа! Вракин против всеобщей контрацепции трудящихся!» Нет, не пойдет!

— А если методом революционного террора?! — снова вступился Блевакин. — Возьмем к примеру, жену у него в заложники. Так, мол, и так, иди сдавайся, гад, или бабе твоей торпеду в задницу, и вся недолга!..

— Он же, говорят, импотент, — не вытерпев, перебил Ермаков предприимчивого комчонспирта. — Какая ж у него жена, если аппарат не фурычит?!

— Так-то оно так, — согласился Витька, водворяя пустой графин на прежнее место в буфет и вынимая из платяного шкафа полную под завязку десятилитровую пластиковую канистру из-под моторного масла с надписью «первач» на борту. — Яйца я ему самолично подшипником из рогатки еще в депо отсадил. Однако же недаром у японцев сказано: «Мужик до тех пор не импотент, пока у него хотя бы один последний палец на ноге целый и язык на месте»! Вона как!.. Но дело-то в другом. Какую жену брать будем? У него их по всему району штук двадцать, а то и больше. Поди узнай, которая из них любимая. Денег у него до дури. Любая баба за него рада. Вот и развел гарем. Одно слово — аморальный тип! — Он разлил по стаканам новую порцию первача. Бросил резко и твердо, открывая банку со свежепросольными огурцами: — Да и не любит он никого. Одна у него любовь в жизни — водка с пивом, ерш то есть. Так что все это фигня. Не пойдет! Думайте дальше…

Обдумывание и обсуждение проектов «нейтрализации особо опасного бандита» затянулось до позднего вечера. Предложены и отклонены были как трудноосуществимые или совсем фантастичные десятки вариантов, начиная от смены нынешней политической ориентации на противоположную, демонстративного выхода из СПХП и отказа от употребления спиртосодержащих жидкостей в знак протеста против творимых Калдыревым несправедливостей впредь до полного их прекращения и заканчивая принятием американского гражданства, иудаизма с последующим обрезанием, для получения военно-политической поддержки со стороны США и всего мирового сионизма.

— Ну, что, ребята, — это шестой, последний, — со вздохом сожаления констатировал председатель далеко за полночь, доставая из шкафа последний пятнадцатилитровый толстенный, круглый и увесистый бочонок с трофейным китайским джином.

— Думайте, ребята, думайте, мои золотые! Кровь из носу, нужно что-то придумать, послезавтра отправляем в Новосимбирск поезд со спиртом — знаете, для тамошних наших братьев по спирту. Сто двадцать пять цистерн. Весь спирт, собранный по спиртналогу за последние три месяца. Сто двадцать пять цистерн! Наш подарок новосимбирцам ко дню второй годовщины спиртолитической революции. Необходимо обеспечить сохранность этого ценного груза. Представляете, какой будет скандал, если Калдырев его перехватит! Он ведь не раз уже заявлял, что не выпустит за пределы района ни одного литра спирта. И ведь он сможет! Не смотри, что импотент! Пять сотен под ружьем. Сила! Если еще и поезд профукаем, совсем хана! Никакого нам впредь от народа доверия не станет, и пойдем мы к Калдырю на самогонолитейный в поденщики наниматься, чтобы от сушняка не подохнуть…

Вракин смачно выругался и, разлив по мятым жестяным кружкам (осколки утренних стаканов лежали уже задвинутые в дальний угол кабинета) новую порцию горячительного, принялся дрожащими с перепоя руками открывать коробку с консервными банками.

— Шестой, значит, говоришь?! — не то спросил, не то подтвердил Чопик, уставившись мутными стеклянными глазами на извлекаемые Вракиным из коробки банки с кильками в томатном соусе.

— Шестой, — подтвердил поддатый чекист. — Да ладно, не волнуйся! У меня еще одеколону десять банок в столе. На День алкогольной зависимости, помнишь, комсоставу по коробке давали? Так я припас…

— Шестой, значит? — думая о чем-то своем, бесцветным механическим голосом повторил Чопик и рыгнул пьяной сивушной отрыжкой прямо в тарелку сидевшему рядом Блевакину.

— Да че ты, ей-богу! — беспечно бросил ему тот, поднимая с полу выскользнувшую из рук консервную банку. — Сдался он тебе! Смотри, какой дикалон: «Принсе Нойре»… Чистопородный французский парфюм! Содержание спирта восемьдесят процентов!

— Да, — кивнул Вракин одобрительно в знак согласия, — сидим, как в лучших домах Лондона и Парижу. Пьем легкие французские вина «Лёсьён», «Одекольён», и закуска у нас японская «Сю-сая»… Красота!..

— Стоп! — перебил комбат, хлопнув рукой по крышке стола, лицо его осветилось радостью; расплылось довольно в слюнявой пьяной улыбке. — Стоп! Придумал! Наливай, расскажу!..

Вракин незамедлительно исполнил его просьбу. Одеколон из Чопиковой кружки полился через край. Чекисты выжидательно, со вниманием уставились на посерьезневшего, ставшего разом по-заговорщицки мрачным Чопика.

— Ты фильм «Шестой» смотрел? — начал тот, понижая голос. — Есть такая кина, советская еще.

— Нет, не видал. А что, интересный фильм? — не понимая еще, к чему он клонит, поинтересовался предчека.

— Интересный, интересный, — отвечал Ермаков, смачно прихлебывая из кружки дешевый французский одеколон китайского разлива. — Там еще артист такой известный, с усами, не помню как его, начальника милиции играет. Приехал он в район с преступностью бороться, а в округе бандиты. И главный у них — по кличке Крест. Понял?

— Не очень, — честно признался Витька. — А чего?

— А того! Что они этого Креста ловят на приманку, как последнего лоха, разводят его со всей шайкой. А он до последнего въехать не может, как так обмишурился!

— Ну, ну! — с загоревшимися разом глазами придвинулся Вракин к Чопику, подливая ему в кружку вонючего «парфюма». — А ловят-то как?

— Да просто все! — горячо зашептал краском, обдавая собеседников густым восьмидесятипроцентным перегаром. — Пускают слух, что поезд пойдет с ценным грузом, а когда те на него налетают всем скопом, тут они их и гасят всех до последнего, за милу душу. Теперь понял?

— Ну ты, блин, голова! — Вракин даже поперхнулся одеколоном от восхищения. — Круто! Зашибись ваще!

Восторгу его не было предела. Сообразив наконец, в чем смысл сделанного Чопом предложения, он разом пришел в радостно-возбужденное состояние и принялся на все лады расхваливать хитроумный план:

— Это ж надо, такую, блин, фишку впендюрить. А?! Ну ты голова-а! Ну голова! А в деталях магешь?

— Не боись, браток! — уверенно кивнул комбат. — И в деталях, и ваще…

— Сделаешь, значит? — пристально взглянул на него Вениаминыч. — Давай, выручай. Слышь, корефан! Ну?!

— Ладно, сделаем, — бравируя, отвечал едва державший ставшую тяжелой от обилия выпитого одеколона голову краскомспирт. — Правда, Сеня?

Он легонько толкнул локтем в бок сидевшего рядом Блевакина:

— Как думаешь?

Давно уже подозрительно молчавший командир ЧОНа ответил ему беззаботным раскатистым храпом.

— От, блин! — Чопик поднялся из-за стола и неверной походкой направился к выходу из вракинского кабинета. — Я, это того, ща… пойду кобылку отвяжу и сразу назад! — ответил он на выразившееся в форме сонного пьяного мычания призывы Вракина остаться.

— Ща, а то в штаны насру, ей-бо!..

Вернувшись назад через полтора часа, он застал предчека и его верного зама спящими в обнимку под столом и мирно пускающими пузыри в луже не то пролитого одеколона, не то еще чего-то желтого…

— Мало вы спирта пили, братишки! — снисходительно улыбнулся комбат улыбкой довольного собой профессионала, лишний раз доказавшего свое полное превосходство над окружающими его любителями.

Вылив в себя остававшийся в кружках буржуазный парфюм и прихватив с собой коробку с не начатыми еще флаконами, Ермаков вышел на улицу. Пробравшись мимо спящих пьяным сном часовых, направился по ночной безлюдной улице к себе на квартиру, звонко поскрипывая на шатких досках тротуара резиновыми подошвами новеньких, только что снятых с пьяного Блевакина, одноразовых цвета детского поноса китайских кроссовок.

***

— Ё-моё! — свесив с устроенной на печи лежанки босые, давно не мытые ноги Калян с усилием потер виски и, почесав в затылке, соскочил на пол: — Праздничек ведь сегодня! А который час-то?

— Пол-одиннадцатого уже! — поднял на него глаза Чопик, сидевший за столом возле маленького мутного залитого дождем оконца в одних трусах и латавший разложенные у него на коленях командирские галифе с лампасами, на которых красовались красные прямоугольники свежих крепко-накрепко пришитых заплат. — Шевелись давай! Митинг через час: опоздаем еще!..

— Ой, мне хреново-то как! — всхлипнул Калян, соскакивая с лежанки и торопливо заковылял к поставленному в углу эмалированному баку с двухнедельной выдержки рисовой брагой, придерживая руками, чтобы не свалиться на ходу, грязные в желтых с разводами пятнах подштанники.

— Мариванна? Вы моих галифе не видели? А то праздник сегодня, а их нет нигде, — обратился он, возвращаясь на лежанку с литровым ковшом сивухи, к хлопотавшей возле печки хозяйке — неопрятной женщине с лицом, похожим на печеное яблоко, с корявым, и по цвету, и по форме напоминающим перезрелую сливу, носом и черными мешками под глазами.

— Так у тебя, милой, цельную неделю праздник! — отвечала та, лениво позевывая. — Люди-то верно говорят: кто пьянке рад, тот накануне пьян. И не найдешь ничего!

И вынимая из духовки сковороду с аппетитно шипящим в горячем масле жарким, добавила снисходительно: — А штаны твои вон, поди, в сенях висят — обгадил давеча спьяну-то, так я в хлорочке помочила да простирнула маленько, чтобы покрасивше были. А то ведь срам один, а не штаны, так устряпаны все…

— А че, че такое было вчера? — удивленно вытаращил на нее глаза Калян.

— Ты чего, не помнишь, что ли, совсем? — удивился в свою очередь Ермаков, перекусывая нитку и надевая починенные добротно брюки.

— Не, а плохое, что ли, чего?

— Да нет, почему плохое?! Нормально все. Если не считать того, как ты по улице за Дубасовым с топором гонялся и орал, чтоб били всех «антилегентов, которые в очках и шляпах», то и вспомнить нечего.

— Ну, так это ладно! — махнул рукою водила. — Ерунда! Не убил ведь. А это че, патасу, че ли? — он с любопытством заглянул в выставленную на стол сковороду. — В муке, с перчиком! Ой, блин, красота! Люблю я деликатесы всякие кушать — страсть!..

— Так вот, хозяин наш, спасибо надоумил меня старую! — улыбнулась ласково беззубым вонючим ртом Мариванна, скосивши на Чопика подслеповатые добрые глаза и разливая по кружкам ароматную брагу. — Я-то вишь все с лучком да с лаврушкой там варила ее… А он: «Давай, говорит, как в трал флоте у нас делают, покажу тебе…»

— Ну ты, блин, Мариванна, молодец! Ваще, блин, даешь! Ага! — принялся было нахваливать приятно пахнущую стряпню Калян, но командир строго оборвал его на полуслове: — Давай ешь скорее! Нечего тут рассусоливать, на митинг опоздаем. Я тебе официальное лицо, командир Особой спиртэкспедиции при райспиртчека, а не труба на крыше, чтобы на политмассовые мероприятия опаздывать. И так вон Санька со вчерашнего после обеда сыскать не магем, а ты еще тут…

Комбат быстро доел свою путассу, запил ее брагой и стал нацеплять на себя переделанную из конской сбруи портупею с шашкой и маузером:

— Пошли давай! Серый с Жириком с утра в Спецраспредспирт ушли очередь занимать. А то ведь еще не успеем, так и без спиртпайка на праздник останемся. Вот здорово будет!..

Покончив с завтраком, вышли из дома и пешком отправились в расположенный в торце здания Спиртчека спиртраспредотдел.

Дождь уже прошел. В воздухе пахло осенней сыростью и прелыми листьями. В прорехи между начавшими кое-где рассеиваться тучами проглядывали рваные лоскутья по-сентябрьски холодно-голубого неба. По грязным, залитым водой улицам в направлении центральной площади валом валили пьяные бесшабашно веселые празднично-нарядные демонстранты. Звенели гармошки, орали из окон магнитофоны, мелькали кумачовые транспаранты и разноцветные воздушные шарики. Ни на минуту не умолкали пьяный смех и веселый гомон многотысячной радостно возбужденной толпы.

С трудом протиснувшись через плотные ряды собравшихся у входа в спиртраспредотдел очередников, товарищи нос к носу столкнулись с Серегой и Жирабасом. Потные, красные от напряжения, нервно возбужденные, энергично работая локтями, они выбирались из толпы с десятилитровыми канистрами спирта в руках.

— Что, опоздали?! — заорал Чопик, во все глаза глядя на канистры. Их было только две. — А Санька не видали? Так и не появился, гад?

— Не знаю, не видел еще, — отвечал Серый, тяжело отдуваясь и стирая рукавом пот со лба. — Куда вы делись в натуре? Мы вас ждали, ждали…

— Ладно, хрен с ними, — плюнул краском. — У Вракина на фуршете свое доберем! Быстро к Спиртсовету! Опаздываем уже.

Все четверо бегом бросились к площади. По дороге их обогнал спешивший на митинг Блевакин. Усадив всю компанию в свою всепогодную командирскую «каракатицу», помчался стремглав вдоль по улице, давя огромными колесами зазевавшихся кошек и собак и пугая до смерти, ко всеобщему веселью, припозднившихся поддатых демонстрантов.

— Плохо мне что-то после вчерашнего. Аж колбасит всего, спасу нет! — пожаловался он Ермакову, на ходу отхлебывая из канистры полученный в спецраспреде спирт. И помолчав, добавил, перескочив на другое: — Ну как настроение? Боевое?! А то гляди, чтобы все чики-поки без проблем. Дело-то серьезное!

Чопик только хмыкнул в ответ. Мысли его поглощены были ушедшим из-под носа дармовым праздничным первачом. На площади царило столпотворение. Все свободное пространство вокруг трибуны и стоявших перед ней частей гарнизона занято было огромной толпой. Все подступы к площади, все заборы и фонари, все окна и даже крыши домов густым плотным ковром покрывала сплошная медленно колыхавшаяся людская масса. Тяжелое белесое сивушное облако поднималось над ней окутывая удушливым смрадом все окрестности. Пестрели кумачи, плакаты, транспаранты. С трибуны гулким зябко-звенящим, словно в пустоте, эхом далеко разносился высокий писклявый невротический фальцет Дубасова:

— …В заключение позвольте еще раз поздравить вас с этим замечательным праздником и пожелать вам любви, здоровья, успехов в работе и счастья в личной жизни. Да здравствует спиртолитический демократизм! Да здравствует религиозный сепаратизм! Да здравствует индивидуальное культурное самогоноварение!

Жидкие неуверенные хлопки собравшихся возле него прихлебателей потонули в мощном шквале по-хулигански задорного свиста и громких криках: «Позор!» и «Долой!»

Чопик с Блевакиным поднялись на трибуну. Дубасова сменил Вракин.

— Товарищи! — звонкой медью загудел в раструбе помятого жестяного рупора его могучий, чуть простуженный баритон:

— Сегодня мы отмечаем годовщину Великой Курниковской спиртолитической революции. Революции, свергнувшей власть буржуев-спекулянтов и чиновников-взяточников. Революции, воплотившей в реальность вековую мечту трудового народа о пьяном беспределе свободного спиртопотребления и доказавшей на практике возможность построения свободного спиртолитического общества в отдельно взятом районе. Вы знаете, я не мастер говорить речи. Я привык делать дело. Да и предыдущие ораторы, я думаю, уже сказали за меня все подобающие случаю торжественные и красивые слова. Вы видите, я немного опоздал к началу нашего митинга. Меня задержали неотложные дела. У спиртчека всегда много дел. Что поделаешь, «слишком много различных мерзавцев ходит по нашей земле и вокруг», мешая нам строить светлое наркозависимое будущее. Мы боремся с ними, и смею вас заверить, мы их победим. Конечно, это нелегко. И нам необходимо время, чтобы вырвать из тела нашей спирткоммуны гнойную занозу контрреволюции. Но уже и теперь у нас имеются большие успехи на фронте борьбы с гнусными происками местных пособников мировой реакции. Несмотря на все усилия Калдырева и его приспешников, мы сумели выполнить план спиртозаготовок на сто десять процентов. Сегодня мы отправляем излишки заготовленного спирта нашим страждущим братьям — новосимбирским рабочим и служащим, изнывающим от сушняка в условиях спиртолитического голода, вызванного империалистической блокадой нашей пьяной советской Родины. Вечером эшелон, состоящий из ста двадцати пяти цистерн со спиртом и самогоном, отправится к месту назначения. И я уверен, что никто, даже Калдырев с его гнусной шайкой, не сможет нам помешать. Все его заявления о намерении пресекать любые попытки вывоза спирта за пределы района — пустой звук! Дни его сочтены. Он это понимает и пытается запугать нас. Но это ему не удастся! Мы не боимся его угроз! Он не заставит нас свернуть с намеченного пути! Мы доведем начатое до конца и заставим бандитов ответить перед народом за их злодеяния по всей строгости военного времени. Это я вам говорю, Витька Вракин. Уж вы мне поверьте!

Под гром аплодисментов Вениаминыч спустился с трибуны. Понизив голос до шепота, сказал поджидавшему внизу Блевакину: — Так, Михалыч, ты сейчас со мной на вокзал… А с вами, — он взглянул на топтавшихся рядом Чопика с Серегой, — через час встретимся в Спиртсовете. Будет большой банкет: вам необходимо нажраться до такой невменяемости, чтобы все видели и поверили.

— Не получится Витя, извини! — возразил краском виноватым голосом. — У нас Саня пропал. Третий день нет. Щас искать пойдем: вдруг случилось чего?

— М-м-да! — процедил задумчиво, пощипывая коротко подстриженные смоляные усы-щеточки, предчека. — Дело серьезное! Как бы и впрямь не случилось чего! Ладно. Подите, ищите! Успеете до конца банкета — приезжайте в Совет. Не успеете, как хотите, чтоб к восемнадцати часам были в Коноплевских банях. С ним ли, без него, но чтоб как штык! Давайте, до вечера!

Попрощавшись с товарищами, Вракин укатил на вокзал в блевакинской «каракатице». Чопик с подручными отправился на поиски таинственно исчезнувшего Санька.

Саня пропал двое суток назад. Ушел с квартиры за пивом в соседний ларек и не вернулся. В пьяном угаре продолжавшейся больше недели попойки друзья не сразу заметили отсутствие посланного «конем» корефана, а, заметив, не придали этому особого значения — мало ли где и с кем может застрять пьяный вдрызг компанейский парень с кругленькой суммой общаковских денег в дырявом кармане?!

Но время шло, водка кончалась, похмелье начинало одолевать ослабленные пьянкой организмы, а отправленный за «допингом» ординарец все не возвращался. Бичбатовцы забили тревогу. Хотели идти искать пропавшего, но, занятые приготовлениями к праздничным мероприятиям, замешкались, дотянув до последней минуты.

В последнюю минуту Санек не явился, и оставшиеся до начала фуршета в Коноплевских банях несколько часов пришлось потратить на поиски собутыльника.

Первым делом прошлись по всем городским притонам, благо адреса их были приятелям знакомы. Обшарили все рестораны, кабаки и пельменные. Облазили чердаки и подвалы, заброшенные стройплощадки, известные как места сборищ бомжей и наркоманов. Санька нигде не было. Никто из опрошенных бичей, официантов, банщиков, дешевых уличных шмар и наркодилеров не мог сообщить о судьбе пропавшего чопиковского порученца ничего существенного.

Утомленные безрезультатными поисками, заглянули передохнуть в городской ДК, где по случаю праздника активистам Спиртпросвета, чоновцам, спиртсовслужащим и спиртармейцам бесплатно раздавали излишки реквизированного в ходе летней спиртзаготкампании спирта.

Тут же шла бойкая запись в члены СПХП — всем желающим вступить в партию выдавали двойной спиртпаек и праздничный парфюмерный набор, состоявший из флакона дешевого одеколона, куска дегтярного мыла и огуречного лосьона от прыщей.

— Слышь, Чопа! Давай еще разок в партию запишемся! — предложил успевший уже остограммиться в окошке для спиртармейцев и жаждавший урвать лишний флакон халявного лосьона Калян.

— Ты что, совсем сдурел? — зло шикнул на него командир! — Мы ж и так партейные! Подлог предлагаешь?!

— Никакой не подлог! — ответил Калян, большими жадными глотками отхлебывая из перевязанной праздничной алой ленточкой бутыли со спиртом. — Кто узнает?! Не мы, так другие за нас выжрут! Жалко ведь!

— Валяй! — лениво бросил Чопик и, подойдя к стоявшему в хвосте длинной очереди кандидатов в члены партии бичу, хлопнул его по плечу с беззаботно-приветливой улыбкой: — Слышь, браток, ты последний?..

— Я последний, я! — отозвался тот, поворачивая на голос свою кудлатую засиженную вшами голову. — О, Чопа, привет! Мужики, вы тута? Какими судьбами?

Ермаков окинул бича внимательным взглядом. Узнав в нем своего соседа по коммуналке, известного на всю улицу алкаша и наркомана дядю Васю, сказал с ухмылочкой: — Чегой-то ты, торчок старый, антисоветская морда, на старости лет в партию податься решил? Сознательность, че ли, в тебе проснулась с передоза?

— Проснулась, проснулась! — согласно закивал Вася, оскалив беззубый рот в ехидной кривой усмешке. — Так ведь как ей не проснуться, когда человеку похмелиться нечем, а тут за одну подпись такие деликатесы бесплатно раздавывают?! «Троечка», «Шипр», «Огуречный»… Мммммммм… Красотишша! А вы чего невеселые такие, ребятушки? Рожи будто тока щас с кирпичом целовалися! Али не праздник, че ли?!

— Да Санек пропал, — сказал комбат раздраженно. — Ищем, ищем, найти не можем! Не видал его?

— Видал! — с готовностью отозвался дядя Вася, хитро прищуривая пьяные глазки. — Позавчера вечером у «Готовальни» он в такси с телкой какой-то садился. Пьяный — еле на ногах держался. Я еще спросил его, помню: «Чего, Санек, с братвой гуляете?» А он тока рукой махнул. Сигареткой не угостите, товарищ краскомспирт?!

— Держи! — протянул ему Чопик открытую пачку «Бредомора». — А что за баба с ним? Шмара кабацкая?

— Да не! Приличная вроде жончина. Лет сорока пяти, может. А то и старше. Но точно не с «Готовальни». Я туташних шмар всех по именам знаю!

— Может, с «досуга»? — предположил собеседник.

— Может, и с «досуга», — согласился Василий, прикуривая от предупредительно предложенной Каляном зажженной спички. — А может, и нет. Уж больно страшна.

И пожав плечами, добавил: — Ну, вы, это, мужики! Стоять если будете, то я перед вами, а мне отлить надо, пойду я…

— Погоди! — Чопик придержал его рукой за локоть. — Какая, говоришь, машина была? Жигуль, пятерка?

— Да не! — лениво отозвался бичара. — Газик был, козлик с тентом, типа, знаете, как у вас в Спиртчека, зеленый такой…

Вася ушел. С трудом дождавшись своей очереди, расписавшись в заявлении о приеме в партию вымышленной фамилией и получив незамысловатый подарок, Чопик поспешно ретировался в горспиртчека, где, усевшись за телефон в пустом вракинском кабинете, принялся методично прозванивать все местные предприятия интим-услуг, пытаясь выяснить, кому из них принадлежит описанный дядей Васей зеленый козлик с серым брезентовым верхом.

В маленьком райцентре с населением в десять тысяч человек фирм, предлагающих гражданам платные любовные утехи, оказалось совсем немного: два десятка лицензированных и примерно столько же не прошедших госрегистрации. За два часа он обзвонил их все, везде и всюду задавая один и тот же вопрос: есть ли у них зеленый «Газ-69» с брезентовым тентом.

Ему отвечали, что есть жигули, москвичи, тверичи, омичи, даже запорожцы, но газика нигде не было. В одной конторе пожаловались на полное отсутствие служебного транспорта и предложили прислать по вызову велосипедиста или на худой конец пешего.

— Какого еще велосипедиста? — в раздражении крикнул Чопик, — Это я в РОВД, че ли, попал?

— Нет! — отвечали ему вежливо. — В «досуг»!

— А какого тогда пешего?

— Как какого?! Мальчика! Любого, на выбор, от пятнадцати до шестидесяти пяти…

— Тьфу, ты, гадость какая! — комбат брезгливо поморщился и отшвырнул в сторону трубку телефона. — Развелось же вас!..

Он опасливо глянул на часы. Стрелки показывали без четверти шесть. Выйдя в коридор, сказал попивавшим на подоконнике у окна одеколон товарищам: — Поехали, мужики! После поищем. Дело прежде всего! Ибо революция в опасности и ждать нас дольше не может!

Бичбатовцы пешком отправились в баню. Всю дорогу пребывавший в мрачной задумчивости командир не проронил ни слова.

«Куда подевался Санек? — этот вопрос не шел у него из головы. — Намечались важные события, а рядом не было одного из надежнейших проверенных жизнью бойцов. Мог ли он дезертировать? Нет! Бывали времена похуже! Нынче, после Украины и Тмутараканьска, — просто курорт. Хотел сбежать — давно б сбежал. Похищение? Не похоже — в машину сам сел, без принуждения. Заманили? Бабу подложили? Или в аварию по дороге попал — лежит сейчас в каком-нибудь кювете — попахивать начинает?!»

Рассуждая подобным образом, Чопик не мог выстроить в своем отравленном алкоголем мозгу достоверную версию произошедшего. Тем временем компания добралась до Коноплевских бань, и волей-неволей пришлось вернуться от мрачных мыслей к судьбам революции и всей спирткоммунии.

Предъявив мандат, вошли через парадное. Миновав гардероб, очутились в примыкавшем к большому мраморному бассейну баре, в котором царило легкое оживление. Вся спирткоммуновская элита, весь цвет советского руководства района собрался здесь на неофициальное рандеву по случаю праздника.

Здесь уже тусовались лысоватый, с землистым рябым лицом и маленькими блудливыми глазками предсовета Дубасов; веселый толстомордый улыбчивый любитель глупо пошутить и хорошо пожрать начальник милиции Отрыжкин; вечно пьяный, неопрятный, в поношенном с оторванными пуговицами пиджачке, в очках с треснувшими стеклами редактор районной малотиражки «Правый уклон» Звонарь; импозантно-интеллигентный, с умным, понимающим взглядом, неторопливый в движениях и бодрый, несмотря на свои шестьдесят пять, первый секретарь райкома СПХП Пустяков; худой, с воспаленными красными глазами и трясущимися руками, с длинными, забранными на затылке в жидкий хвост немытыми волосами председатель районного отделения Общества панков-токсикоманов Пахер по кличке Саша Сверло и еще десятка два не менее важных персон.

Сидя в баре или прогуливаясь в соседней с ним оранжерее, слегка поддатые гости чинно беседовали на отвлеченные темы, шутили, смеялись, выпивали и закусывали в окружении совсем не пролетарской роскоши. Дорогая, блестящая позолотой мебель, хрустальные люстры, экзотические для Сибири расставленные в промежутках между огромными венскими зеркалами тропические пальмы и папоротники, мозаичные полы и развешанные под потолком клетки с певчими птицами, большой, украшенный лепниной и скульптурой фонтан посреди мраморного, заполненного искристым шампанским бассейна, в котором, очаровательно смеясь и повизгивая, беззаботно плескались нагие юные и не очень юные нимфы, богато сервированные столы, живой камерный симфонический оркестр, исполнявший на выбор все — от «Рамштайна» до Чайковского — и, наконец, раздаваемые прислугой бесплатно омнопон, промедол и паркопан — все это располагало к веселью, настраивало на лирический лад, приглашая к приятному и безмятежному времяпрепровождению.

Оставив товарищей в баре лакомиться деликатесами, Чопик отправился на поиски Вракина, которого нашел в игральном зале по другую сторону бассейна. Веселый поддатый предчека оживленно спорил о чем-то с успевшим уже переместиться поближе к рулетке и бильярду персеком районного Совета Пустяковым. Пристроившись сбоку, краском прислушался к их разговору.

— Нет! Вы не правы, Юлий Палыч! — с жаром говорил Вракин, наклоняясь к самому уху председателя, с интересом следившего за бегом маленького белого шарика и попивавшего «Наполеон» прямо из горла большой, наполовину уже опустевшей бутылки. — Именно теперь, когда на фронтах сложилась такая неопределенная ситуация, когда у нас нет никаких гарантий успешного для нашего дела завершения борьбы, когда враг еще меньше нас уверен в своей победе и предлагает нам переговоры по политическому урегулированию, именно теперь нужно оставить эти слюнявые рассуждения о гуманизме, общечеловеческих ценностях, правах человека, собраться с силами, отмобилизовать все ресурсы, перейти в решительное наступление по всем направлениям классовой борьбы и окончательно добить полудохлую гидру капитала!

Наступление — вот залог успеха любой революции! Оборона, бездействие — гибель вооруженного восстания, переговоры — отступление перед лицом хитрого, жестокого, подлого и далеко еще не сломленного врага! Продолжение борьбы с оружием в руках — единственно верный ответ на все предложения о перемирии. Переговоры с этими людьми возможны только об условиях их капитуляции. Все остальное — компромисс! Народ ждет от нас полного избавления от ига безалкогольного рабства, связывает с нами надежды на новую счастливую жизнь. И в этих условиях любой компромисс — прямое предательство надежд, интересов и чаяний простых работяг и алкоголиков!

— Согласен! — отвечал Пустяков, ставя на кон новую, взамен только что проигранной, стопку фишек. — Народ ждет перемен. Но, хотя он и доверяет нам и надеется на нашу помощь, он до предела измучен ужасами войны и с трудом переносит свалившиеся на него беды и лишения. И в этом разрезе мои слова о гуманизме — вовсе не пустой звук! Ведь речь идет о судьбе народа, поставленного на грань уничтожения!

Когда товарищ Губанов говорит о том, что лимит революций для нашей страны исчерпан и поэтому необходимы новые мирные формы борьбы за народные права и свободы, он вовсе не призывает нас к компромиссу с капиталом. Нет! Он выступает за взвешенный, осторожный, научный подход к решению этой проблемы, за гуманное отношение к многострадальному народу, за отказ от любых действий, способных причинить людям новые страдания.

Вы правы, говоря об остроте момента, о необходимости мобилизации ресурсов, о переходе к решительным действиям. Но нам нужны не только смелость и решительность. Нам нужны также мудрость и выдержка, необходимо четкое понимание стоящих перед нами задач и путей их решения, понимание лежащей на нас огромной ответственности за наши действия, за последствия принимаемых нами в нынешних сложных условиях решений. Сегодня у нас впервые появилась возможность вместо того, чтобы продолжать тотальную войну на уничтожение, добиться мирной, пусть не полной, но от того не менее важной победы в борьбе за свои права, начать переговоры и под угрозой применения силы принудить врага пойти на уступки, вырвать у него такие гарантии, которые впоследствии позволят нам добиться дальнейшего улучшения жизни трудящихся парламентскими методами, не выходя за рамки закона о политических партиях, не нарушая общественного порядка, не подрывая основ существующего конституционного строя.

Все, включая наших врагов, понимают, что без консолидации общества на идейной основе творчески переосмысленного ленинизма-спиртпофигизма у страны и народа нет будущего. Грядет третье пришествие Ленина! Без Ленина нам не построить сытого, пьяного, счастливого завтра. Нельзя допустить, чтобы идея социальной справедливости и коммунистического бытия, в течение двух тысячелетий собиравшая под свои знамена угнетенных и обездоленных, гениев мысли и действия, вождей и пророков от Иисуса Христа до Маркса и Энгельса, чтобы эта идея была похоронена сатанинскими усилиями либералов-западников и глобалистов на нашей земле и в мире. Мы никогда этого не допустим! Ни при каких обстоятельствах! И здесь жизнь требует от нас, от партии в целом нового качества всей организационно-партийной работы, новых идей и свежих взвешенных решений!

Переговоры не отступление! Переговоры — новый решительный шаг навстречу победе! И именно с их помощью, я надеюсь, мы сумеем добиться успеха, за несколько месяцев достигнув больших результатов, чем за три года войны.

Истощив запас красноречия, Пустяков умолк, целиком поглощенный игрой, в которой ему сегодня явно не фартило. Заметив Чопика, Вракин оставил своего собеседника. Подойдя к заскучавшему комбату, взял его под руку и осторожно, но настойчиво потянул в дальний конец оранжереи.

— Нашли? — спросил он, озираясь по сторонам с заговорщицким видом. — Как? Чего?

— Нет, не нашли, — ответил Чопик сухо. — Как сквозь землю провалился. После отыщем. У тебя как дела?

— Как договаривались. Пять ящиков с золотым запасом спирткоммунии с черного хода выносим и в грузовик. В охране есть человек Калдырева. Но он не знает маршрута — так что, пока не довезут до поезда, нападения не ожидаем. Начальник конвоя — Молчанов проверенный товарищ. Поезд будет на платформе 36-й километр в одиннадцать сорок. Стоянка две с половиной минуты. Привезут, загрузят вас и вперед!.. Слушай, а, может, без этого маскарада обойдемся? Смешно так-то — пятеро здоровых мужиков втихаря в ящиках под видом золота?!

— Четверо! — поправил Ермаков. — Санек не едет. А без конспирации никак нельзя! Пантелей нас с тобой на два шага вперед считает. В городе у него в каждом учреждении свои люди. Поедем открыто в охране поезда — он сразу смекнет. Тогда его на железку калачом не выманишь. А так — официально для всех мы в бане. В оцеплении нас видели, конвой подтвердит, что мы не выходили никуда. Так что это у нас сегодня не маскарад, а для Калдыря праздничный сюрприз.

— Слушай! Раз Саня пропал, может, я того, с вами на поезд в ящике?

— спросил предчека шепотом, с силой сжимая плечо товарища. — Вместе надежнее!

— Нельзя! — решительно парировал комбат. — Вам с Блевакиным в городе нужно быть неотлучно. Вдруг Калдырев силы разделит да одновременно и тут и там ударит?! А тебя нет! Представь! Эти, что ли, — он презрительно сморщился, кивнув головой в сторону столпившихся возле рулетки партаппаратчиков, — банду отбивать станут?! С поездом я и один управлюсь. Не таких делывали! Ладно! Сколько уже?

— Без четверти семь, — ответил Витька, вглядываясь в циферблат часов.

— Пора… Машина здесь?

— Здесь, — подтвердил Вракин. — Пошли, что ль? Может, на посошок?

— Со мной в гроб положишь мне на посошок! — хмыкнул Чопик ехидно и не спеша направился к выходу из оранжереи.

Подобрав у бассейна любезничавших с нимфами Серегу и Каляна, а возле барной стойки с аппетитом уплетавшего заварные пирожные с масляным кремом Жирабаса, бичкомбат с предчека прогулочным шагом проследовали мимо парилки в подсобку котельной. Возле стены рядком стояли пять больших обитых железом деревянных ящиков с крышками.

— Ништяк! — удовлетворенно констатировал неприхотливый комбат, пробуя на ощупь расстеленную на дне ящика гнилую прелую солому.

— Залазим, ребята. Едем на спецзадание. Все инструкции на месте!

Удивленные бичбойцы стояли, разинув рты, и не трогались с места. В глазах у них читалось недоумение.

— Чего вылупились?! — крикнул Чопик полушепотом. — Живо! Говорю, ответственное спецзадание государственной важности. Закройтесь изнутри на задвижки, и чтоб ни звука, пока сам не позову. Я с вами, значит, все нормуль! Не дрейфь!

Серега с Каляном молча полезли в ящики, поудобнее устроились на соломе.

— А ты чего? — спросил командир оставшегося на месте Жирабаса.

— Полезай живо! Оглох, что ли?

— Я не хочу! Не надо! Пожалуйста! — запричитал тот, съежившись всем телом под неприветливым начальственным взглядом. — Я боюсь! У меня кастратафобия!

— Живо в ящик, мать твою, так-растак! — зло и с придыханием зашипел ему в лицо вспыхнувший разом комбат. — Лезь и заткнись! Чтоб ни звука!

Он с силой встряхнул за плечи содрогавшегося в беззвучных рыданиях Жирабаса и пинком загнал его в ящик, захлопнув крышку перед самым носом пытавшегося выскочить нытика. — Засов задвинь! А то гвоздями крышку приколочу! — приказал, наклоняясь к крышке ящика. И дождавшись, когда скрежетнул засов, добавил почти ласково: — И чтоб ни гу-гу! Пикнешь — пристрелю!

Подойдя к ожидавшему у входа в подсобку Вракину пожал его дружески поданную на прощание руку: — Давай, братишка! Счастливо оставаться! Будь начеку — не посрами Чеку! А бичбат не подведет!

— Будь и ты здрав, друже! Расти в шишку! — улыбнулся Вениаминыч, крепко сжимая товарища в своих богатырских объятиях. — Завтра увидимся — обмоем! Ты, главное, Калдыря не упусти! Хитрый черт — сбежит чего доброго…

— Не сбежит! — заверил Чопик. — Ноги коротки супротив Северного флота! У меня троюродный племянник — чемпион района по бегу на сто метров! Это тебе не хухры-мухры! Это, брат, генетика!

Они еще раз крепко обнялись. Забравшись в свой ящик, Ермаков закрыл за собой тяжелую кованую крышку и погрузился в кромешную тьму.

***

Когда-то он мог залпом выпить литр водки и дойти с работы до дома без посторонней помощи. Когда-то он отключался на месте только после восьми выпитых без закуски поллитровок. Когда-то он за сутки выходил из штопора после тяжелейшего двухнедельного запоя.

Теперь не то! Годы берут свое. Пять сотрясений, перелом основания черепа, две прободные язвы желудка, аппендицит, цирроз печени и застарелый геморрой дают о себе знать. Сушняк, несвежее дыхание, периодические приступы поноса и рвоты стали его постоянными спутниками. Без них не обходится ни одна пьянка, от них не спасают ни лекарства, ни бабкины коренья и заговоры. Сегодняшнее похмелье настоящая пытка, хоть и пил он всего ничего — дней десять, не больше! Фомич говорит, если сейчас не завязать, то через годик-полтора… Фомич, конечно, старый, опытный алкашина и грамотный зоотехник советской еще закалки, но тут он загнул! Завязать? Что значит завязать?! Как такое вообще возможно? Это в голове не укладывается! Чтоб он завязал с пьянкой, да ни в жисть!

С трудом раскрыв опухшие, подсвеченные безобразными черными фонарями веки, Пантелей поднимается с дивана и, пошатываясь, бредет к холодильнику. Голова раскалывается, в желудке урчит, к горлу подступает противная тошнота. Дрожащими руками обшарив набитый пивом холодильник и не найдя искомого, он садится за стол и, морщась от изжоги, кричит хриплым срывающимся голосом: «Мария! Рассолу дай! Помру ведь!»

Из кухни на зов прибегает Мария и, подав Калдыреву стакан с рассолом, ставит перед ним тарелку с аппетитно дымящейся рисовой кашей.

— На вот, поешь! — говорит она спокойно и вкрадчиво. — А то со вчерашнего не жравши! На водичке, вкусная, полезная кашка! Поешь ужо!

Выпив рассола, Пантелей принимается ковырять ложкой в тарелке с кашей.

— Скока времени щас? — спрашивает, глядя на жену мутными слезящимися глазами.

— Половина шестого уже. Ешь! — настойчиво повторяет она.

— Вечера?

— Вечера!

— У, ё-о-о… — стонет атаман и выплевывает непрожеванную кашу в тарелку. — У, ё-о-о… Горячая, блин! Дура! Обожгла же! Сварила! Мать твою!..

От удара кулака по столу тарелка взлетает на воздух и с треском падает на пол, окатив брызгами каши трущегося возле ножки стула кота. Ошпаренный кот с диким воплем прыгает Пантелею на ногу и впивается когтями в голое колено.

— А, Васька, блин, сука, зашибу! — с ревом вскакивает из-за стола, роняя стул, Калдырев и скидывает Ваську на пол. Отфутболенная мощным пинком под зад увесистая кошачья тушка вылетает в раскрытое окно и исчезает в зарослях шиповника. Раненный Василием хозяин, отчаянно матерясь, бросается на диван и утыкается головой в подушки.

— Пантелеюшка, миленький! Давай я посмотрю! — ласково подступается к нему супруга.

— Иди ты! — отмахивается в ярости Пантелей. — Дура!

— Давай посмотрю! — не отступается та, не обращая внимания на его истерику. — Надо хоть йодом помазать, а то инфекцию, не ровен час, занесешь. Знаешь, сколько у кота на лапках заразы всякой?!

— Пошла вон, дура дебильная! — орет атаман и, приподнявшись на постели, наотмашь кидает в свою благоверную одну из лежащих вокруг него подушек.

— Ну и лежи себе! — спокойно отвечает дура, подбирая с пола осколки разбитой тарелки. — Успокоишься — сам приползешь.

Калдырев остается лежать на постели, покряхтывая. Чувство, похожее на раскаяние, овладевает им. Ему хочется окликнуть жену, вернуть ее назад, сказать что-нибудь ласковое, обнять, усадив рядом с собой, почувствовать на своей голове ее сильные мозолистые руки.

Невысокого роста, кривоногая и толстозадая, с редкими, тонкими забранными в пучок волосами, с рябым, прыщавым, в коростах лицом, хитро прищуренными свинячьими глазками, Мария являет собой образец спокойствия и невозмутимости. Никакой суетливости, никакого страха перед супругом. Неторопливые, уверенные движения, тихий, пропитой, прокуренный, с хрипотцой голос… Она всегда веселая, приветливая и общительная. Когда она смеется, то закатывает кверху свои маленькие свинячьи глазки и обнажает в улыбке мелкие, гнилые, желтые от табака нечищеные зубы.

Эти мелкие гнилые зубки, сопливый, чуть вздернутый носик, хитренькие мутные глазки делают ее похожей на маленькую вонючую лягушку. Это Пантелей любит в ней больше всего! Это он ценит в ней выше ее умения варить самогон и вязать теплые шерстяные броненоски.

За озорной независимый нрав и острый язычок он любит ее больше, чем за прагматический, не свойственный женщине склад ума. А она умная, его Мария, очень умная! У нее целых два образования: восемь классов средней школы и курсы поваров. Семнадцати годов уехала она из глухой таежной деревеньки в город, в надежде никогда не возвращаться в эту тмутаракань. Но, познакомившись с ним на каникулах, после учебы вернулась, чтобы выйти за него замуж. Она практичная, расчетливая женщина. В мужчинах она ценит силу, самостоятельность, умение зарабатывать деньги и содержать семью. Конечно, как всякой нормальной бабе, ей нравятся грубость, насилие, отборная матерная брань, грязные, потные мужские руки, пинки, зуботычины и черные огромные синяки под глазами по праздникам. Но, если бы он не умел и не хотел делать деньги, не мог доказать ей наличие у него основополагающих мужских достоинств, никакие маты и подзатыльники не удержали бы ее рядом с ним.

Сейгод он уже трижды успел поджениться на молодых и красивых девках в разных концах района, но Мария по-прежнему остается для него самой умной, самой красивой, самой любимой, самой доброй и ласковой. Он с ней уже восемь лет, и их сыну в декабре исполняется шесть. Парень весь в мать. Такой же кривоногий, сопленосый и гнилозубый. Скоро они ждут прибавления семейства. Наверное, девочка тоже будет копия матушка родимая! Он уже знает, какой подарок преподнесет супруге на рождение дочери: новенькая надувная резиновая лодка с японским подвесным мотором на двадцать лошадей будет для нее достойным вознаграждением. Ну, и на рыбалку с мужиками будет на чем ездить.

Она уже водит мотороллер, научится и с лодкой управляться. Ведь она может все! Она у него особенная, не похожая на других. Она, несмотря на всю свою любовь к мазохизму, никогда не позволяет бить себя безнаказанно. В ответ на грубость или лупит по морде, или разворачивается и уходит, ставя его на неделю в жесткий игнор. Лупит его, беспощадного и жестокого атамана Пантелея Калдырева, для которого нет ничего святого, для которого не то что ударить, а даже убить кого бы то ни было так же естественно, как выпить стакан воды или сплюнуть, для которого убивать людей — это что-то навроде легкого спорта, приятного безобидного развлечения.

Она знает это, но не делает ему скидки на тяжелое детство, сложный характер и хронический алкоголизм. И за каждое грубое слово, за каждую зуботычину он расплачивается с ней слезами, многочасовыми ползаниями на коленях, уговорами, мольбами о прощении, о возможности снова оказаться рядом с ней, держать ее за руку, гладить по лысине, смотреть не дыша в ее маленькие свинячьи глазки, слушать с замиранием сердца чарующие звуки ее хрипловатого прокуренного голоса.

Вот и сегодня он, не подумав, незаслуженно обругал ее и теперь должен понести суровое наказание за свой отвратительный поступок. Обхватив руками раскалывающуюся на части голову, Пантелей уселся на диване и нащупал босыми ступнями валявшиеся под диваном тапочки. Ему захотелось пойти к жене, встать перед ней на колени, обнять ее, целовать подол ее платья, сосать грязные с пораженными грибком ногтями пальцы ее кривых волосатых ног, молить ее о пощаде, чувствовать свою никчемность, свое ничтожество, надеть намордник, кожаное белье, засунуть себе в зад анальную пробку с шипами и, подставив лицо под струи долгожданного золотого дождя, кончить с наслаждением на заскорузлые супружнины кирзачи…

Вспомнив о том, что уже шестой час и необходимо подумать о предстоящей сегодня операции, Пантелей вынул из холодильника упаковку чешского баночного пива и уселся поудобнее перед раскрытым в сад окном.

— Сегодня седьмое сентября — годовщина Великой курниковской спиртолитической революции, — думал он, раскуривая трубку. — В райцентре торжественный митинг с парадом и демонстрацией. Флаги, цветочки, шарики… Раздача халявного спирта бездарным бомжам и совслужащим.

Атаман ухмыльнулся. Давно ли он, как дурак, торчал вместе со всеми в очередях за бесплатным пойлом?! А сегодня у него спирта столько, что он один может круглогодично поить весь район от мала до велика. И он их напоит! Будьте покойны! Он им устроит пьяный рай на земле! Накачает под завязку до блевотины и сопливых пузырей. Но сначала он умоет кровью всех этих дармоедов — комиссаров, возомнивших себя хозяевами жизни. Он им устроит! Он им покажет, почем литр спирта! Они и сами чувствуют, что не долго им осталось хозяйничать на его земле — спешат доделать свои грязные дела, пока он не устроил им армагедец в отдельно взятом сортире. Сегодня ночью в Новосимбирск уходит эшелон со спиртом. Сто двадцать пять цистерн — крупнейшая за всю историю района партия, когда-либо собранная краснопузыми. Это его спирт! Спирт, отобранный комиссарами у простых курниковских работяг-самогонщиков, у изнывающих с похмела, мучимых сушняком стариков, женщин и детей. Ради своих бредовых идей, ради мечты о всемирном братстве всех спивающихся они не останавливаются ни перед чем. В жертву лженаучному спиртолитическому учению они готовы приносить сотни и тысячи жизней наркоманов и алкоголиков. Может, где чего у них и получится, но только не здесь! Год назад он поклялся, что будет защищать местный пьяный пролетариат от произвола краснопузых до последней капли спирта, до последней ампулы морфия! Пришло время исполнить обещанное. Ни один литр народного спирта не уйдет за пределы района. Действовать! Ударить внезапно туда, где не ждут! Разом покончить и со спиртналогом, и со спирткоммуной, с Вракиным, с этой бешеной собакой — Чопиком и его отморозками.

Агент Фунтик сообщает, что вся комиссария пьянствует сегодня в Коноплевских банях. Там все! И Вракин с Ермаковым, и Дубасов, и Блевакин… Налететь среди ночи, застать врасплох и под нож! Но нет — опасно! Баня оцеплена тройным кольцом чоновцев и спиртмилиции. Все части гарнизона приведены в боевую готовность. На перекрестках блоки, на выездах из города — артиллерийские засады, на крышах — тридцать восемь снайперов! И все это ночью, втихаря! Не спроста это, ой не спроста! Дрожат краснопузые за свою шкуру. Боятся его! Знают, с кем имеют! Ждут в гости, готовятся к встрече. Заманивают в ловушку, вроде как на сладкий десерт приглашают: «Смотрите, дескать, пан атаман, какой у нас в мышеловке сырок ароматный! Милости просим к столу!»

Щаз! Нашли дурака! Фунтик в штабе у краснопузых не последний человек. Ценный кадр! Никогда не подводил. Вон у Пьяной речки — до чего виртуозно спиртотрядовцев слил! Хоть бы кто догадался, хоть бы понял кто! Если он сказал, что в Курниковской засада — значит, так и есть.

Пантелей отставил в сторону жестянку с пивом. Поднявшись со стула, прошелся по комнате взад и вперед с заложенными за спину руками. Постоял в задумчивости перед холодильником, взглянув на часы, отправился в свой кабинет. На тумбочке возле письменного стола тихо потрескивал факс. Нетерпеливой рукой атаман вытянул из барабана еще теплый листок. «Ржавье в пути. Пять мест. Сели в Красной Шняге. Затычка в бочке. Все в ауте. В балке чисто. Фуфел», — прочел он с заметным волнением. Лицо его озарилось зловещей улыбкой. Он зашагал по кабинету из угла в угол, ероша растопыренной пятерней грязные кишевшие вшами волосы, снова и снова вчитываясь в текст письма.

Он давно ждал этого сообщения! Ждал, как евреи ждали манны небесной, как африканские туземцы ждут дождя в засушливый год… Фуфел — его человек в комендантской роте, внедренный в органы ради одной-единственной цели, ради этих нескольких факсимильных строчек. Не первый день ходят слухи о том, что разгромленные им у Пьяной речки отчаявшиеся комиссары намереваются вывезти на Большую землю активы районного отделения Спиртбанка и экспроприированные по всему району у кулаков-самогонщиков ценности, включая большое количество золота в слитках, монетах и ювелирных изделиях. До сих пор никто не мог сказать с уверенностью, существует ли такой план и когда краснопузые могут попытаться осуществить его на практике. Эта факсограмма означает только одно — напуганные последними неудачами и не рассчитывающие продержаться даже до Нового года комиссары решили действовать. Пять ящиков с золотом и ценными бумагами уже погружены в поезд и находятся на пути в Новосимбирск. Хитрые совдеповцы отправили золото не спецвагоном, а тем же самым поездом, в котором собираются вывезти экспроприированный в районе спирт. Для таких тупорылых недоумков, как они, это конечно же верх конспиративного искусства.

Но при чем здесь Красная Шняга? Калдырев подошел к развешенной на сене напротив стола карте района. Отыскав на ней интересующую его станцию и сообразив, что к чему, не удержался и хлопнул себя ладонью по лбу. Потом достал из сейфа початую бутылку коньяка и, сделав несколько жадных глотков, обтер губы рукавом.

Красная Шняга расположена на железнодорожной ветке, соединяющей Курниковскую со Спиртоградом. Ветка на Новосимбирск проходит через Черные Лохи. Значит, спирт предназначается не для новосимбирских бичей и алкоголиков, а для столичного пролетариата. Поэтому и золото отправили вместе со спиртом — в Спиртограде в центральном отделении Спиртбанка легче всего преобразовать золотые побрякушки в хрустящие зеленые бумажки для последующего перевода в офшоры. Ловко придумано! И сколько же они с этого дела поимеют?

Взяв со стола калькулятор, атаман быстро произвел необходимые вычисления. Высветившаяся на табло семизначная цифра приятно удивила.

— Минимум… — прошептал он взволнованно. — Минимум… Если по цене цветного лома… — и пересчитал заново…

Так. А почему тогда затычка осталась в бочке? Почему Чопик пьянствует в бане, вместо того, чтобы сопровождать лично столь ценный для республики груз? Может, золота там нет и все это подстроено Вракиным и Спиртчекой, чтобы заманить его в западню? Нет! Хотели бы заманить — кто-нибудь из комиссаров поехал бы обязательно. Отчего же они пьянствуют, зная, что у них в дороге полтонны золота, сопровождаемое сотней пьяных вдупель ментов и бичей?

Потому что доверяют Фуфелу, как идейному, проверенному в деле бойцу. Потому что всерьез полагают, будто о существовании золота никому, кроме них, не ведомо. Потому что знают от Фунтика о его, атамана, запое и рассчитывают, что запой этот продлится, как обычно, две-три недели. Потому что думают, что он пьянствует сейчас в ста километрах севернее, на другом конце района у одной из своих многочисленных любовниц. Потому что надеются пустить его по ложному следу, объявив во всеуслышание о том, что состав со спиртом пойдет в Новосимбирск, в то время как конечной целью его следования является столичный Спиртоград. Потому что верят россказням его агентов о намеченном на День Революции налете банды на райцентр. Верят и боятся. Боятся и ждут в гости.

Но зря они дожидаются его в Курниковской! Он туда не пойдет. Он ударит по поезду и убьет сразу двух зайцев: и отожмет украденный у народа спирт, и приберет к рукам комиссарское золотишко. Некоторое количество спирта нужно будет непременно раздать людям — это резко повысит его популярность и окончательно уронит остатки былого авторитета местного Спиртсовета. А большую часть спирта он продаст своим мосховским друзьям, орудующим на тамошнем черном рынке алкоголя. Золотишко сразу в баксы и на заграничные счета пораскидать, чтоб проценты капали.

Тогда и сыну на учебу и отдых, и им с женой на безбедную старость хватит. Еще и семейный бизнес можно будет организовать. Он же всегда мечтал открыть по всей стране сеть распивочных «Пантелеюшка»… Как же он любит, когда жена зовет его ласково по имени!..

Только надо золотишко по-тихому взять! Чтоб братва не догадалась. Фуфела шальная пуля может, к примеру, догнать, а которые ящики сгружать будут, тех вообще никто не хватится, если сгинут невзначай. Время сейчас такое: сам о себе не подумаешь — никто о тебе не подумает. А о краснопузых после такого конфуза их же начальство столичное и позаботится. Вракина со товарищи в первую голову к стенке! А без них и всей спирткоммунии две недели сроку жить останется. Или сами разбегутся, как тараканы, или пущай его дожидаются, пока он райцентр на приступ возьмет!

Пантелей вернулся в гостиную. Взяв еще пива, уселся перед окном с мобильным в руке. Дело серьезное. Лучше, конечно, со штабом обсудить, детали проговорить, расписать диспозицию… Но пока обсуждаешь да расписываешь, уже и поезд уйдет. Да и не скажешь им, что кроме спирта там еще полтонны золота едет. Делиться заставят. А если на всех разделить, что останется? Это ж по кило на рыло! Пропьют за месяц и не вспомнят о его, батькиной, доброте. А ему свою жизнь устраивать надо, детям после себя что-нить посущественнее оставить, чем неподъемные карточные долги да славу первого во всей Сибири бандюка и алконавта.

— У аппарата! — услышал он в трубке заспанный голос своего начштаба. — Чего не спишь, Пантелей Митрофаныч?

— Да вот не спится что-то, — отозвался Митрофаныч прикрывая трубку рукой и понижая голос. — Поднимай людей, Ваня! Всех, сколько есть! Чтоб в двадцать три ноль ноль все были в Японской балке. Включай план «Перехват». Как и предполагали! Буду у тебя через полчаса, все, давай!

Сбросив номер, он стал собираться в дорогу: набриолинил волосы, надел лапти и овчинный тулупчик, положил в котомку кусочек хлеба, шмат сала и луковицу, сунул за пояс наган, а в карман увесистую лимонку, зашел в детскую попрощаться с сыном.

Макс смотрел телевизор, сидя на ковре, Мария что-то вязала на спицах, забравшись с ногами на диван. Пантелей на цыпочках подошел к ней сзади, осторожно обняв за плечи, нежно приложился губами к жирно лоснившейся в полумраке лысине.

— Я отъеду ненадолго, дорогая! Не волнуйся! Если что — я на телефоне. Хорошо?

— Опять? — спросила Мария, обнимая его рукой за шею. — Не бережешь ты себя, Пантелеюшка! Не ровен час, выйдет чего!..

— Потерпи еще! — отвечал он твердым, как спирт, голосом. — Не долго уже. Скоро уедем отсюда и заживем по человечески. Все, что захочешь, у тебя будет, обещаю!

— У меня все есть! — спокойно парировала она, снова принимаясь за вязание. — Ты бы пил поменьше — совсем хорошо было!

— Папа, ты куда, на войну, да? — затараторил сынишка, бросаясь на немытую папину шею и принимаясь ласково тереться щекой о недельной небритости щетину. — Меня с собою возьми! Пожалуйста!

— Ты, Максочка, мал еще! Неча! — он ласково потрепал сына по белобрысой вшивой голове. — Я тебе лучше чекиста живого привезу, хочешь?

— Хочу! — радостно завопил ребенок, соскакивая на пол с выхваченным у отца из-за пояса наганом и целясь лежавшему под телевизором коту Ваське в голову. — А на что он мне?

— Ну, с ребятами в индейцев играть пойдете — заместо лошади будет! — улыбнулся атаман, отнимая у сына опасную игрушку. — Или даже двух привезу. Второго медведем нарядим и по лесу пустим. Кто из вас его подстрелит, тому суперприз — коробка шоколадных яиц с сюрпризом!

— Ур-р-ра-а-а! — заорал что есть мочи Макс, швыряя в Василия снятым с ноги шлепанцем. — Бей картавых, пей водяру!

— Тип того… — буркнул второпях Пантелей и, еще раз поцеловав женину лысину, вышел на улицу, к поджидавшему на вертолетной площадке геликоптеру.

***

Тяжелые свинцовые тучи затянули ночное небо, заслонив своими жирными рыхлыми тушами висевшие с вечера над уснувшей беспокойным и зябким осенним сном тайгой луну и звезды. Льет не переставая противный холодный дождь. Потемнели трава и кусты. Раскис суглинок. Промокли до нитки, продрогли люди и кони. От ветра и сырости не спасают даже лошадиные дозы принимаемого ежеминутно внутрь «для сугреву» первача. Вода льет с небес отвесной стеной, стекает по лицам, рукам, забираясь под одежду. Люди волнуются, люди хотят курить. Но курить нельзя — атаман строго-настрого запретил. Яркие огоньки тлеющих в темноте папирос могут выдать притаившийся в засаде отряд.

Люди устали после многокилометрового ночного перехода, людей с бодуна мучают сушняк и икота, люди засыпают на ходу…

Только атаман Пантелей не хочет ни спать, ни курить. Только атаман Пантелей сохраняет олимпийское спокойствие. Только для него сейчас не существует ни холода, ни сырости, ни сушняка. Он один знает истинную цель этого всенощного бдения. Ему одному известен скрытый смысл всего происходящего здесь. Если бы не сгустившийся вокруг ночной сумрак, можно было бы разглядеть, как он кривит в тихой, ехидно-презрительной ухмылке свои побелевшие от холода губы. Он улыбается, предвкушая ожидающие его совсем скоро богатство и славу, роскошь и комфорт, сытость и излишества. Он заранее радуется безбедному счастливому будущему, которое сейчас он выковывает чужими руками для себя и своей семьи. Он смеется в душе над окружающими его недалекими скудоумными людишками: и над своими подручными алкашами, и над глупыми жадными курниковскими комиссарами, вознамерившимися обвести вокруг пальца его, самого атамана Калдырева. И те, и другие всего лишь идиоты, послушные исполнители его царственной воли. Сами того не подозревая, они выполняют задуманное им, играя по его, им написанным правилам в его, им же придуманную игру, приближая час его полного торжества. Как бараны, послушно идущие на бойню за вожаком, они идут, не зная куда, чтобы бесславно погибнуть в расставленные им повсюду ловушки, оплатив своими жизнями его личное счастье и благоденствие. Он вершитель их судеб. Он человек, принимающий решения, от которых зависит, жить или умереть всем этим многочисленным насекомым в человеческом обличье. И пусть они не осознают этого, но это факт. А против факта, как известно, не попрешь…

Рядом из темноты доносится чей-то сиплый шепот. Усталый полусонный голос нараспев тянет знакомый похабный стишок:

— Дождик, дождик моросил…

Ты не давала, я просил.

Дождик, дождик перестал…

Ты давала, я не стал.

— Ванька! Ты, че ли? — спросил Пантелей, поворачивая голову туда, где, он знал, невидимый в ночи, сидит на корточках, прислонившись к дереву, его вечно пьяный начштаба. — Взгрустнулось?

— Не знай… — бросил тот равнодушно-рассеянно. — Тоска. Душа, вишь-ка, веселья просит, а тут морось одна…

— Как думаешь, будет еще сейгод рыбалка или все уже? — перебил его атаман. — С погодой-то вишь чего?!

— Не знай… — так же равнодушно-рассеянно отозвался начштаба. И Пантелей почувствовал нотку ехидства в голосе собеседника. Он не видел Ванькиного лица, но догадался, что тот ухмыляется. — Поживем — увидим. А щучку бы копченую да к пивасику сейчас — это да-а!..

Поморщившись, батька отвернулся и закрыл глаза. Что поделать — Ванька не склонен к сантиментам. Он вырос в тайге. Для него рыбная ловля такой же естественный физиологизм, как питье самогона, битье баклуш или дефекация. Романтическая составляющая рыбалки ему неведома. Это для Пантелея рыбалка — любимое увлечение. Это для него она главная радость в жизни наравне с пьянкой, стяжательством и мастурбацией, душевный отдых в перерывах между боями и запоями. Он фанат рыбалки. Он знает о ней все. Он знает все рыбные места в районе, он знает, где и когда какая рыба клюет, а какая нет, и может сутками бродить по тайге от озера к озеру ради одной-единственной удачной поклевки. Он сам вяжет сети, мастерит рюжи, морды и бредни, донки и продольники. Он разбирается в прикормке для рыб. У него дома целая коллекция дорогих, ювелирной работы блесен, телескопических удочек и спиннингов. На рыбалке он забывает обо всем. И когда на зорьке, сидя с удочкой в старой резиновой лодке посреди окутанного густым туманом лесного озера, он с головой уходит в себя, оставшись наедине со своими мыслями в окружении звенящей утренней тишины, ему не нужно ничего, кроме бутылки водки, гаванской сигары и хорошего клева.

Многие не разделяют его восторгов и втихаря посмеиваются над ним. Ванька — из их числа. Но Пантелей не обижается на него. Ведь он лично беспредельно храбр. И очень ловок в чисто практических делах. Умеет организовать людей, наладить взаимодействие отдельных подразделений, спланировать любую операцию. Да что там — он даже в состоянии перепить самого закаленного спиртом и анашой Пантелея, а это лучшая рекомендация для любого человека из окружения атамана, не говоря уже о такой величине, как начштаба.

Вот и в этот раз, едва получив общие указания, сразу сообразил, что засаду лучше всего организовать в Японской балке. Балка эта на самом деле никакая не балка. Это песчаный карьер, оставшийся от бывшей здесь так называемой Хитрой горки. Когда после войны пленные японцы строили железную дорогу из райцентра в Новосимбирск, они срыли мешавшую проведению работ гору: песок употребляли для сооружения насыпей в низменных и заболоченных местах, а по дну образовавшегося огромного карьера проложили рельсы. Лучшего места для нападения на поезд не сыскать. Влево и вправо от железки на несколько сот метров тянется ровное поросшее карликовым кустарником пространство, ограниченное по краям высокими, почти отвесными песчаными стенами, за которыми начинается непроходимая тайга. Из самого карьера, протянувшегося больше чем на километровую длину, есть только два выхода, прорытых в его песчаных склонах так, чтобы между ними могли свободно проходить железнодорожные составы. Ванька заминировал оба выхода из карьера, а на склонах расположил своих в зюзю пьяных головорезов, разделив их на две равные по численности группы. Теперь остается только спуститься к блокированному спереди и сзади поезду, разоружить охрану и задним ходом отогнать состав к боковой ветке, ведущей к Сивухину. Круто!..

— Скока там человек-то всего? — спросил шепотом начштаба, подходя неслышно к задумавшемуся о своем атаману.

— Чего? — отозвался тот рассеянно.

— Охрана в поезде какая, говорю, — чуть понизив голос, повторил Ванька. — И чем вооружены?

— Да хэзэ, — пожал плечами Калдырев. — Штук сто алкашей с арматурой и ПРами, на передней платформе ДШК, на задней — зенитка без колес. Тока она не стреляет — замок пропили — для виду стоит.

— Ладно, ништяк! — удовлетворенно кивнул головой начштаба. — Один к пяти — нормальный расклад.

Он вдруг осекся и, насторожившись, прислушался к шуму окружавшей их тайги.

— Кажется, идет; пора, Пантелей!

— Идет, — подтвердил батька. — Давай, командуй!

Ванька вынул из кармана портативную рацию, сказал, нажав на кнопку: «Бивень, Торпеда! Приготовились. Объект на подходе. Начинаем по сигналу».

Спрятав рацию в карман, он вернулся к дереву, возле которого сидел до сих пор. Там его поджидал привязанный оседланный гнедой. Бросил весело Пантелею, садясь в седло: «Ну, что, атаман, по коням! Ни водки, ни вина! Спирт в помощь!»

— К черту! — шепнул Пантелей, вставляя ногу в стремя. — Хреном те по лбу!

Прошло минуты две-три. Доносившийся со стороны дороги мерный гул усилился. Стал отчетливо слышен стук колес приближающегося состава. Наконец из-за поворота вывернули два тусклых желтых огонька-глаза, обозначив своим появлением присутствие долгожданного локомотива. Осторожно сбрасывая скорость, поезд начал втягиваться в Японскую балку через узкую горловину северных песчаных ворот. Он прошел уже большую часть пути по дну котлована, когда мощный взрыв потряс окрестности. Тотчас обвал перегородил проезд, засыпав его многометровой толщей песка. Раздался дикий металлический скрежет. Из-под колес локомотива вырвались густые снопы желтых бешеных искр — вовремя заметивший опасность машинист ударил по тормозам. Пролетев еще несколько сотен метров, поезд остановился возле самого завала. И немедленно притаившиеся в засаде бандиты выскочили из скрывавшей их от посторонних глаз тайги. Скатившись по крутым откосам карьера, с громким гиканьем и улюлюканьем ринулись к замершему на путях составу, на ходу обстреливая его из рогаток и самопалов, забрасывая платформы бутылками со спиртом.

Конная лава стремительно приближалась к заветным цистернам. Бандиты были уже в двух-трех десятках метров от железнодорожного полотна, и казалось, никакая сила не может остановить их.

Внезапно в бортах, черных от мазута многотонных цистерн, с грохотом открылись неизвестно откуда образовавшиеся большие квадратные люки.

Тупые морды тяжелых станковых пулеметов и хитрые остренькие рыльца ручных гранатометов зло, не по-доброму глянули в упор на непрошеных гостей. Шквал огня обрушился на растерявшихся бандитов. Пятьдесят пулеметов и две сотни автоматов принялись безостановочно строчить по нападавшим, нещадно выкашивая их плотные ряды.

Лава запнулась, остановилась, задние навалились на передних, передние кубарем покатились под колеса поезда, сраженные десятками, сотнями пуль. Охватившая всех растерянность сменилась страхом: сообразив, что произошло, всадники стали разворачивать громко ржавших коней, стремясь поскорее уйти из-под обстрела, натыкались на соседей, сбивали с ног бегущих товарищей, топтали раненых и умирающих. Сотни обезумевших от ужаса людей заметались по арене замкнувшегося между откосами карьера и огнедышащей змеей зловещего поезда пространства, среди вспышек гранатных разрывов и бесконечных потоков трассирующих пуль.

А из распахнутых дверей нескольких сгрудившихся в центре состава теплушек по наспех сброшенным сходням с ревом вылетали на полном газу мотоциклы с колясками. Сидевшие на них мотоциклисты гоняли кругами отчаявшихся в спасении бандитов, расстреливая их из заряженных спиртом водяных пистолетов и пейнтбольных ружей.

Впереди на раздолбанном, выкрашенном в красный цвет «Урале» несся черный человек со страшно перекошенным лицом, в старом драном тельнике, в бескозырке с развевающимися по ветру ленточками и, дико сверкая глазами, орал что есть мочи пьяным голосом:

— Вперед! На абордаж! Демоны! Гаси демонов!

Совершенно обескураженные калдырята бросались врассыпную при приближении страшного мотоциклиста и тут же попадали под колеса мчавшихся следом за ними других лихачей, среди которых особенно выделялась троица пьяных монстров в красных футболках с надписью «Тмутараканьск» на груди и с красным спартаковским знаменем в руках. Один из них — здоровый, толстомордый детина в треухе и валенках, выпав на крутом вираже из коляски, вскочил на ноги и, голыми руками останавливая несшихся прямо на него на всем скаку лошадей, валил их на землю вместе с седоками.

В пять минут все было кончено. Прижатых к высоким песчаным откосам пытавшихся сопротивляться бандюков частью перебили, частью взяли в плен. Лишь нескольким счастливчикам удалось ускользнуть, побросав лошадей и укрывшись в непролазной лесной чащобе. Калдыреву скрыться не посчастливилось. Его нашли лежащим на земле неподалеку от штабного вагона: он был жив и даже не ранен, но находился в невменяемом состоянии. Видимо, переволновавшись, бедолага принял перед боем слишком большую для ослабленного длительной пьянкой организма дозу «успокоительного» и теперь, свалившись с лошади, мирно спал, подложив под голову ладошки и беззаботно пуская из носа большие зеленые пьяные пузыри.

Его осторожно подняли на руки, перенесли в вагон и поставили ему капельницу.

Затем погрузили в вагоны пленных партизан и четыре сотни лошадиных трупов. Едва расчистили сделанные бандитами завалы, груженный трофеями поезд двинулся в обратный путь.

Приняв допинг, Чопик прошел из отведенного для мотоциклистов вагона в соседнюю теплушку, где под охраной пьяных бичбойцов поместили пленного Калдырева. Атаман лежал на брошенном в угол ворохе соломы и не подавал признаков жизни. Среднего роста, худощавый, неширокий в плечах, с большими, жилистыми, насквозь пропитавшимися мазутом и тосолом руками, с болезненным, бледно-желтым, несмотря на загар, заросшим щетиной, одутловатым, изъеденным большими оспинами лицом и черной, чуть вьющейся, начинающей уже редеть шевелюрой, он производил впечатление тяжело больного спившегося бомжа и никак не походил на грозного атамана зловещей бандитской шайки, вершителя судеб пролетарской революции в отдельно взятом районе.

«Ему бы на базаре ящики с фруктами таскать или в пивнухе за клиентами пиво допивать, а не шашкой махать», — подумал комбат, с любопытством разглядывая вблизи жалкий ворох грязных рваных импортных тряпок и дряблых мышц, бывший еще полчаса назад диктатором всея Калдырей и грозой всех местных комиссаров и спиртзаготовителей.

«Плюгавенький мужичонка! Тьфу! Человечишко! — размышлял сам с собою Ермаков, выходя из полутемной душной теплушки в свой щелявый холодный вагон и садясь на корточки в кружок собравшихся вокруг канистры со спиртом товарищей. — Откуда же в нем сила такая? Ведь кажется, тресни разок — и развалится! Нет. Правильно все-таки в книжке написано, что “сила вина несказанна”… Не в нем сила, а в вине. Есть люди, которые и без вина сами по себе смелые да храбрые. Им и пить не нужно — и так все могут. А уж, выпьют когда, тут их и вовсе ничем не остановишь — таких делов наделают, успевай оттаскивай! Герои, одним словом. Вино только отчетливее проявляет, рельефнее обозначает и усиливает в них от природы им данные положительные черты характера.

Таковы Федя Шилов и Витька Вракин. Это героические люди, пламенные революционеры, рожденные для борьбы и в борьбе обретающие смысл своего существования.

А Калдырев? Он из тех, кто в вине ищет не творческого вдохновения, а забвения своих проблем и забот, бед и горестей. Вино дает им иллюзию силы, ощущение своей гениальности и исключительности; позволяет из маленького, плюгавенького никчемного недоразумения перевоплотиться в сильную, волевую личность, которой дозволено все и для которой нет ничего невозможного. Нажрутся, сволочи, и ну давай пальцы гнуть. А прошел угар, настало похмелье, и нет ничего. Один сушняк да звон в пустой голове…»

Кто-то ткнул Чопика локтем в бок, подал предупредительно полный до краев стакан. Он вылил в себя дежурную дозу первача, сказал, весело хлопнув по плечу сидевшего рядом Серегу:

— Ну, браток, прочти чего-нить!

— Чего прочесть-то? — кокетливо пожал плечами Сергей, поеживаясь на сквозняке и поплотнее кутаясь в свою шутевенькую фуфаечку.

— Героическое чего-нибудь, — пояснил комбат. — Про братву, про подвиги разные.

— Героическое? — переспросил Серега с энтузиазмом. — Не знаю даже, чего бы такое вам прочесть!

— «Роту» давай! — рявкнуло разом несколько хриплых грубых голосов. — Читай, не ломайся! Задолбал уже!

Смущенно улыбнувшись, помполит принял на грудь полный стопарь и принялся декламировать:

Дайте мне роту, возьмем в штыки,

Кончим их всех на раз!

Пусть толстобрюхие мудаки

Пику получат в глаз.

Дайте мне роту, тряхнем сильней,

Врежем от всей души,

Чтобы исчезли навек скорей

Эти гнилые вши!

Дайте мне роту, и мы с братвой

В лютый мороз, в пургу

Ринемся смело в смертельный бой

Наперекор врагу.

Дайте мне роту, и мы пойдем

Весело, в полный рост;

Дайте мне роту, и мы смагем

Счастье схватить за хвост!

Дайте мне роту! Чего мы ждем?!

Сколько же можно ждать?!

Дайте мне роту, и мы умрем.

Дайте же, вашу мать!

Братва одобрительно загудела, аплодисментами и едкими словечками стараясь подбодрить рассказчика, а Серега сказал спокойно:

— А ведь это я про Новосимбирск сочинил. Помните, на станции?

— Понравилось, значит? — спросил Ермаков, смеясь. — Я же сказал, главное — натиск! Ладно, погоди, братишка, мы их еще возьмем на штыки, так что чертям тошно станет. Тока время дай! Время, брат, оно все лечит…

Уже светало, когда груженный пленными бандитами и тухлой кониной поезд добрался до райцентра.

На пустынном, оцепленном чекистами перроне маленького железнодорожного вокзала его героический экипаж встречало заранее извещенное по рации руководство спирткоммуны.

— Ну, как? Чего? — поздоровавшись тепло, подступил было к усталому, сонному Чопику с расспросами не по-праздничному серьезный и настороженный Витька Вракин. — Калдырев здесь?

— Все пучком! — махнул тот рукой в сторону вагона, из дверей которого выводили под руки пьяного, жалобно стонущего атамана всея тайги. — Принимай гостей.

И не оглядываясь, побрел к зданию вокзала. Предчека остановил бойцов, тащивших на себе раскисшего Пантелея, заглянул в его мутные бессмысленные глаза, ничего не сказав, сплюнул злорадно-презрительно себе под ноги и отправился догонять Ермакова.

На привокзальной площади возле предупредительно поданной к самому крылечку «каракатицы» комбата с председателем окружили неведомо как прознавшие о сенсационном происшествии журналисты районных газет и областных телерадиокомпаний. На опухшие от пьяной бессонницы головы героев посыпался град глупых, один другого нелепее вопросов.

— Скажите! — расталкивая друг друга локтями и жадно пожирая блестящими от возбуждения глазами усталых краскомов, наперебой кричали дотошные работники пера и микрофона. — Скажите, правду говорят, что сегодня ночью была разгромлена банда борца за народную свободу Пантелея Калдырева, а сам атаман при этом погиб?.. Правда ли, что усилиями районной Спиртчека, при помощи агентов израильской разведки в районе ликвидирован злостный жидомасонский заговор, возглавляемый одним из высокопоставленных руководителей курниковской спирткоммуны? Как вы оцениваете шансы сборной Перфорации по футболу на выход в полуфинал чемпионата мира в Багдаде, в свете последних событий на фронте борьбы с мировым сионизмом в отдельно взятом Курниковском районе?..

Не обращая внимания на наседавших со всех сторон наглых журналюг, Чопик залез в «каракатицу» и, усевшись поудобнее на заднем сиденье, устало закрыл глаза.

Пристроившийся рядом предчека зло выругался, отпустив по адресу назойливых писак несколько смачных трехэтажных эпитетов, и велел шоферу ехать в баню.

Там было тихо и мусорно. Гости уже разъехались по домам, и сонная прислуга копошилась тут и там, спеша убрать красноречивые следы буйного ночного веселья. Выносили ломаные пальмы, столы, стулья, подметали битое стекло и использованные шприцы, смывали с кафеля и мрамора следы крови и блевотины…

Чопика осторожно раздели, отмыли от грязи и пота, пропарили в парной, сделали ему эротический массаж всех частей тела. Ставший вдруг особенно ласковым и внимательным Витька Вракин все время неотступно следовал за своим героическим товарищем, поминутно выражая свое восхищение его организационными и конспиративными способностями.

— Не, Чопа, это ты круто с поездом придумал! — не переставая, твердил он спавшему на ходу комбату. — За две недели сделать дело, с которым мы тут за год разобраться не могли. Пантелей, зараза, хитрый гад! Пантелея развести — суметь надо! Он ведь никому не верит. А тебе поверил! И Фунтик с Фуфелом поверили. Теперь сидят на нарах и строчат повинную. Почитаешь, чего они там про Калдыря пишут — обхохочешься! Им это вряд ли поможет; а вот тебе, братишка, за все хорошее от меня лично и от всей курниковской спирткоммунии большое спиртолитическое спасибо. Думаю, будем представлять тебя к ордену Синего Пламени. Можешь быть доволен!

Комбат только рассеянно улыбался, слушая лестные вракинские откровения. Он действительно был доволен. Доволен тем, что лет десять назад по пьяни включил телевизор и вместо полуфинала чемпионата Перфорации по хоккею с мячом посмотрел с середины кинофильм «Шестой» режисера Самвела Гаспарова. Доволен тем, что теперь, десять лет спустя, вспомнил об этом фильме в нужный момент и сумел на практике применить почерпнутые из него идеи, творчески развив их на основе научного марксизма-спиртолитизма. Доволен тем, что сумел обмануть, переиграть такого хитрого и опасного врага, как Пантелей Калдырев, заслужив слова благодарности и восхищения из уст самого Витька Вракина — лучшего из всех виденных им когда-либо, за исключением Феди Шилова, спиртчекистов.

После полудня Вениаминыч уехал к себе в Спиртчека — принимать доклад Блевакина о ходе антитеррористической операции, начатой частями ЧОНа во всех считавшихся бандитскими гнездами деревнях района и имевшей целью окончательную ликвидацию бандитизма и подпольного самогоноварения на всей территории коммуны.

Его сменили приехавшие с квартиры Калян, Серега и Жирабас. Им так же, как и их доблестному командиру, провели весь комплекс оздоровительных процедур. При этом ошалевший от обилия обнаженной женской натуры и смущенный непривычным для него пристальным женским вниманием Жирик никак не мог расслабиться, и опытным массажисткам пришлось изрядно попотеть, чтобы добиться от него желаемого конечного результата. Позабыв о делах, друзья погрузились в пучину удовольствий и развлечений, пропьянствовав весь остаток дня и всю ночь.

С утра пришедший в себя Чопик отправился навестить предчека в его офисе на Малой Спиртолитической. Пешком добравшись до места, вошел в здание Спиртчека. Предъявил с трудом державшемуся на ногах обкуренному дежурному свой спецпропуск и поднялся на второй этаж. В кабинете Вракина первым делом бросилась в глаза знакомая уже неказистая фигура атамана Калдырева. Посеревший, осунувшийся, с разбитым лицом и нервно трясущимися руками, он сидел на стуле, облокотившись на край стола и подавшись всем телом вперед, не отрываясь, смотрел на экран установленного прямо перед ним на тумбочке у противоположной стены телевизора. Лицо его было ужасно: из перекошенного рта капала на столешницу липкая тягучая слюна, губы дрожали, нашептывая что-то злобное и бессвязное, вылезшие из орбит глаза дико вращались, и пот градом лил со лба по впалым небритым щекам. По телевизору показывали рекламу сухого корма для кошек «Кискас», и Калдыреву, судя по всему, созерцание этого ролика причиняло неимоверные страдания. Рядом с ним на полу стояло полное до краев помойное ведро, в которое он время от времени сблевывал, отвлекаясь ненадолго от просмотра рекламы.

У него за спиной на подоконнике вполоборота к окну сидел с папиросой в руке сонный Витька Вракин и, стряхивая пепел в набитую окурками поллитровую стеклянную банку, делал внушение подследственному страдальцу.

— Слушай, Пантелей, — говорил он спокойным вкрадчивым голосом, кивая в знак приветствия появившемуся в дверях комбату. — Кончай дурака валять! Колись, пока не окочурился! Ты же старый наркоман, знаешь, что такое ломка. А я знаю, что больше водки, рыбалки и курева ты любишь кошачью жратву. Ты у нас, Пантелей, большой оригинал. Но это тебя и погубит. Еще пару часов без «Кискаса», и хана тебе: подохнешь, как последний засранец, на говно изойдешь, в блевотине захлебнешься! Тебе молчать резона нет. От банды твоей одни воспоминания остались. Четыреста сорок восемь трупов в карьере лежат неубраны. Вон, товарищ Чопик подтвердит — сам считал. А сейчас Блевакин по деревням всех твоих прихвостней доколачивает. Сам решай: говорим с тобой по душам — пакетик «Кискаса» с пивом твой. Или продолжаем упорно молчать. Тогда… Ну ты понимаешь!..

Спрыгнув с подоконника, председатель подошел к сейфу; открыв его, вынул початую пачку «Кискаса», положил на язык несколько сухариков подозрительного коричневого цвета и принялся с аппетитом их пережевывать.

— Хошь? — спросил он у присевшего в уголке Чопика, протягивая ему пакет. — Вон у него изъяли, при обыске. В штанах прятал. Вкусно — страсть!

Краском вежливо отказался, осторожно отстранив рукою предложенную ему «прелесть». Оторвавшись от экрана телевизора, Калдырев окинул мутным звериным взглядом Витьку, прохрипел, зло сверкнув глазами:

— Ты меня, мусор, на понт не бери! Помру — не твое собачье дело! А вот тебе по-любому, гад, от братвы крантец! И тебе, и дружку твоему Блевакину, и вон этому (он кивнул головой в сторону молча сидевшего на своем месте Чопика), и стукачам вашим Фунтику с Фуфелом. Все кровью умоетесь. Пожалеете, что на свет родились! Все подохнете без прощения!..

— Эт вряд ли! — флегматически парировал Вракин, пуская в лицо атаману густую струю едкого махорочного дыма. — Нету у тебя больше никакой братвы и не будет! А на Фунтика с Фуфелом не рычи. Мы их и без тебя оформим. Не стучали они на тебя. Потому что не стукачи, а лохи. Купились на фуфло и тебя подставили. Опасно недооценивать противника! Ты нас за идиотов держал, думал, мы только и можем, что водку жрать да по лесам от тебя бегать сломя голову. А мы тебя и шестерок твоих давно раскусили и под колпаком держали. Честно скажу, долго не могли решить, что с ними, с козлятами, делать, но товарищ Ермаков, спасибо ему, нам помог: подсказал, как и куда кого использовать для общей народной пользы. Мы бы тебя и без него словили, только попозжа, и повозиться пришлось бы — ты ж у нас ловкий, подлец, изворотливый!

Ничего не ответив предчека на его язвительную речь, Калдырев исподлобья взглянул на спокойно зевавшего в углу Ермакова; сказал, мрачно скривив губы в недоброй зловещей усмешке:

— А… Ты, значит, придумал? Молодец! Красиво! Точно по нотам! То-то я гляжу, как все ладно да складно! Даже не верится! Витьке-то до такого век не додуматься. Сразу видать — со стороны кто-то помог — надоумил дурака. Ну, да Бог с тобой! Придет время — с каждого спросится. И воздастся каждому, хто чаво заслужил. Вспомнят еще Пантелея-то. Он ведь за народ, за свободу народную, за пьяную мужицкую вольницу, за жизнь без начальства и без притеснений, супротив узаконенного комиссарского беспредела. Мне еще народ памятник поставит. За заслуги перед отечеством. А вас, дураков, и не вспомнит даже, когда ваше же начальство кинет вас всех и продаст с потрохами, чтобы шкуру свою спасти, как прижмут посильней. Вот помяните меня потом! Мое слово вещее!

— Ты тут, Пантелей, не грозись! — прервал Вракин длинную калдыревскую тираду, смачно похрустывая кошачьими сухариками. — Тоже мне предсказатель выискался! Пускай Гидрометцентр предсказывает. Ему за это деньги платят. А твое дело бандитское — облажался и сиди молчи! Кого народ любит — это еще поспрошать надо — соцопрос провести и все такое. И кому он после дела памятники ставить будет — не факт. Мы тоже за народ, и народ нас оценит — это ты верно сказал. Потому что не за ради памятников и наград воюем, а по зову души и сердца для всеобщего блага и пьяного счастья всех спивающихся! И ты за нас не боись! Не переживай! Мы тоже не лыком шиты и своей головой думать приучены. И нам не все в нашем руководстве нравится. Но это уже издержки производства — ничего не поделаешь! Придет время — победим мировую контру, установим народную власть, тогда и у себя разберемся — кто есть кто! Не сумлевайся! Ты лучше о себе подумай, нечего о чужих бедах печалиться. Будешь, гад, писать или дальше желаешь помучиться?..

Подойдя вплотную к обезумевшему вконец атаману, он выжидательно уставился на него и сказал твердо, бескомпромиссно:

— Пиши, мать твою, так-растак! Машинистка в штопоре, а я за тебя ничего писать не стану — много чести тебе, бандюку, чтобы я, предчека, за тобой, говнюком, дерьмо твое подтирал!

— Ладно, давай! — вытирая рукавом рваной рубахи капавшие изо рта слюни, зло буркнул Пантелей. И, придвигаясь поближе к столу, тяжело выдохнул: — Спрашивай!

Вракин подал ему шариковую ручку:

— Фамилия, имя, отчество, дата рождения.

— А «Кискас»? — заискивающе глянул на него Калдырев, водя по бумаге дрожащей рукой.

— На, держи! — снисходительно хмыкнув, предчека бросил ему пакетик с кормом. — Формула этилового спирта?

— Чего? — переспросил Пантелей, с жадностью уплетая за обе щеки любимые сухарики.

— Формулу этилового спирта пиши, говорю! — рявкнул Вракин, краснея от возмущения.

— Не знаю! — буркнул атаман, давясь «Кискасом».

И вдруг, повернувшись к Чопику, спросил с чувством:

— Слышь, братан! Ты мне тока одно скажи — куда вы спирт девали. Миллион тонн — не шутка ведь! Неужто сами выдули?!

— На станции, в цистернах стоит твой спирт — никуда не делся! — отвечал Чопик, поднимаясь со стула, чтобы размять затекшие ноги. — Из Новосимбирска за ним состав пришел. Завтра отправляем.

— А золото, золото где? — не скрывая волнения, буквально простонал Пантелей.

— Нет золота! — успокоил его Ермаков, ухмыльнувшись.

— А было?

— Было!

— Куда ж дели-то?!

— Пропили, — просто, без подвоха, ответил краском и, закурив папироску, подошел к окну. — Три дня, почитай, весь район разносолами угощали! На праздники-то!

— Понятно! — так же просто ответил Калдырь и, вздохнув, уперся вновь помутневшим увлажнившимся взглядом в свои бумаги. Сказал решительно, наморщив лоб:

— Давай, Витька, диктуй! Нечего тут! Распишем, что к чему, и дело с концом!

***

— На-ка вот почитай! — Сергей протянул развалившемуся на диване Чопику маленький замызганный сложенный вдвое клетчатый листочек.

— Слушай, Серега! Дай отдохнуть! Задолбал со своими стихами — ни днем ни ночью покоя нет! — возмущенно шикнул комбат и отвернулся к стене.

— Да эт не стихи! — сделав обиженное лицо, пояснил Колесов, придерживая командира за руку. — Почитай, говорю, от Санька записка.

Подскочив, словно ошпаренный, Ермаков уселся на диване. Свесив вниз ноги, округлил на Сергея мутные, красные от недосыпа глаза.

— От кого? — спросил он, икая.

— От Санька!

Взяв записку, Чопик погрузился в изучение исписанного мелким неровным почерком листика.

«Здравствуй, Чопа! Здравствуйте, Калян, Серый и Жирабас, — прочел он, с трудом разбирая жирные каракули. — С волнением узнал о вашей победе над злобным врагом всемирной спирткоммунии, кровожадным бандитом атаманом Калдыревым. Искренне радуюсь вместе с вами и поздравляю с успехом. Извините, что не мог быть с вами в этот ответственный момент нашей истории. У меня все хорошо. Впервые встретил человека, с которым мне легко и просто. Устал и хочу отдохнуть от крови и смертей. Не ищите меня, пожалуйста, и не обижайтесь, что покидаю вас в такую минуту. По-прежнему мысленно с вами. Да здравствует победа мирового спиртолитизма! Да здравствует всемирное братство всех спивающихся! Искренне ваш, Саня П.»

— Откуда это? — рявкнул страшно помрачневший Чопик, ткнув Сереге в лицо смятую в гневе эпистолу.

— От Санька! — пролепетал политрук, растерянно глядя в злое налившееся кровью лицо комбата.

— Кто принес?! — прохрипел тот, сверкнув глазами.

— Не знаю, — пожал плечами Сергей, опасливо озираясь по сторонам в поисках наиболее удобного пути для вероятного отступления. — Хозяйка дала, когда с бани приехали…

Кубарем скатившись с постели на пол, краском стремглав бросился вон из комнаты и скрылся за дверью расположенной по соседству кухни, где гремела посудой невидимая отсюда хозяйка дома.

Сергей остался стоять на месте, с тупым выражением лица разглядывая лежащие под кроватью стоптанные командирские тапочки и прислушиваясь к доносящимся из кухни обрывкам резких рубленых фраз, состоящих преимущественно из разного рода междометий и выражений ненормативной лексики.

Вскоре командир вернулся. Злой, красный от возбуждения, трясущимися руками натянул на ноги сапоги и надел трофейную китайскую портупею. Бросил на ходу растерянно хлопавшим глазами товарищам:

— Пошли, живо! Нашелся гад! Брать будем, чтоб его так-растак!

Быстро одевшись и вооружившись, озадаченные бойцы неровной цепочкой засеменили за ним к выходу через кухню мимо дрожащей от страха, забившейся в угол за печку с недомытой тарелкой в руках Марьиванны.

Ничего не объясняя, Ермаков потащил друзей в расположенный на другом конце райцентра временный штаб спирткарательной чоновской экспедиции. Спустя полчаса все четверо на предельной скорости мчались по ночному городу в выпрошенной у Блевакина его раздолбанной командирской «каракатице».

— Чопа! Скажи хоть, куда едем-то! — спрашивал мрачного краскомспирта Сергей, проверяя работу частей и механизмов своего любимого ТТ. — Братва волнуется. Что происходит? Непонятки какие-то! Колись давай, командир, не лепи горбатого!

— Санька едем брать! — зло буркнул Чопик, вцепившись руками в баранку и не отрывая взгляда от дороги. — Арестуем как дезертира и шлепнем к чертовой матери именем революции, чтоб неповадно было!

— Все равно непонятно! — озвучил Сергей общее мнение о происходящем.

— Откуда узнал? Как, чего? Говори давай, чтобы все знали! Хватит в молчанку играть! Нехорошо, брат! Не по-спиртолитически!

— Хозяйка сказала, — немного успокоившись, объяснил краском. — Помнишь, Васька-бич нам про бабу говорил, с которой Санька видел в тот вечер, когда он пропал? Это ее племянница. Сегодня с утра приезжала за спиртпособием на детей и к Марьиванне заходила. Письмо передала и просила не говорить, кто принес. А сама все уши ей прожужжала о том, какой «он» хороший и как они с «ним» распишутся, когда все уляжется! Мне эта сучка сразу не понравилась, как она тут вокруг Санька крутилась, подолом трясла да глазки строила. Да и Саня тоже хорош! Других баб для него не нашлось. На старую корову с двумя детьми и золотыми зубами обзарился. Болван. Снюхался со спекулянткой-самогонщицей. Тьфу на него, говорить-то даже противно!..

Комбат обложил снюхавшегося со спекулянтами кореша сложными трехэтажными конструкциями и замолчал, резко оборвав разговор.

Больше во всю дорогу он не проронил ни слова. Калян с Сергеем пытались отвлечь его от мрачных мыслей, предлагая закурить и мусоля без конца сальные анекдоты, но он упорно продолжал отмалчиваться, не реагируя на их титанические усилия.

Уже стемнело, когда «каракатица» въехала на окраину поселка Куролес и, поплутав в тесных извилистых переулках, остановилась перед воротами дома № 12 по Винно-водочной улице. Выбравшись из машины, все четверо прошли во двор и, пригнувшись, бегом проскочили под стеной жалкой хибары ко крыльцу.

— Вы двое со мной! — прошептал Чопик властно Сереге с Каляном. — Жирик на окнах, чтобы не скаканул никто. Будут отбиваться — стрелять без предупреждения! Все, пошли!

Он осторожно постучал в окно и замер, прижавшись к стене с револьвером наизготовку. В сенях послышалось неторопливое тихое шлепанье чьих-то босых ног, и усталый женский голос спросил недовольно:

— Кто там? Кого в такое время черти носят?!

— Свет, это я. Спиртику продай! — прогундосил из-под стены Ермаков нечеловечески пьяным голосом.

— Лexa, ты, что ли? — отозвались из-за двери. — Чего? Опять?

— Свет, открой! — взмолился хитрец пуще прежнего. — Трубы горят, мочи нет! Хоть сто грамм налей, а то до утра не дотяну! Сдохну без допинга!

— Что ж ты сразу-то скока надо не взял? — проворчала обладательница усталого голоса, щелкая изнутри дверными засовами. — Ведь говорила тебе — бери больше, чтоб потом не ходить. Нет, не послушал. Теперь шляешься, людей пугаешь со своим спиртиком. А у меня дети спят и посуда из-за вас не моется, алкаши проклятые!..

Сиротливо скрипнув несмазанными петлями, приоткрылась массивная деревянная дверь, и в темном проеме показалось одутловатое женское лицо.

Комбат с силой рванул дверь на себя и, сбив с ног не успевшую даже охнуть от неожиданности хозяйку, бросился вверх по лестнице в душную, пахнувшую мочой и плесенью темноту сеней.

Серый с Каляном кинулись следом и в мгновение ока очутились в большой ярко освещенной кухне, лицом к лицу столкнувшись с вышедшим сюда на шум из спальни Саньком.

Испуг, смешанный с удивлением, отразился на заспанном лице беглого спиртармейца; быстро смекнув, что к чему, он метнулся было к окну, но тут же отпрянул назад, заметив за стеклом мощную фигуру изготовившегося для прыжка Жирабаса.

Три пары рук крепко схватили беглеца за плечи. Опрокинув стоящий на табуретке таз с залитой кипятком грязной посудой он плюхнулся на пол, тщетно стараясь прикрыть лицо от сыпавшихся со всех сторон ударов.

Минуты две-три его колотили руками и ногами. Били от души: сильно, метко, расчетливо. Потом подняли с залитого кровью и водой пола и усадили на стул возле окна.

— Ты сука! Сволочь! Скотина! — орал разъяренный Чопик, тряся беднягу за шиворот и тыча ему в зубы пистолетом. — Гнида, мразь, урод комнатный, козел вонявый, дезертир! Да я тебя щас своими руками без суда и следствия по закону революционного времени, как предателя интересов трудового спивающегося народонаселения, по всей строгости пролетарского правосудия!..

Санек молча слушал эти угрозы, понуро опустив голову и не смея взглянуть на страшное в гневе лицо командира.

— В глаза мне смотреть! В глаза, я сказал! — рвал глотку пришедший в неистовство Чопик, хватая Санька за подбородок и силой принуждая его поднять голову:

— Падаль, чмо, лох, сука-а-а! Да ты знаешь, что ты, блядь такая, натворил?! Ты же, гнус, на всех на нас положил, ты же братву кинул по беспределу и братство наше морское предал, как последний раздолбай! Да тебя за это шлепнуть мало! Жопу тебе крестом порвать! Упырь драный, мать твою!

Не реагируя на чопиковскую брань, дезертир продолжал молчать, отведя глаза в сторону, чтобы не видеть направленного на него в упор горящего зловещим огнем командирского взгляда.

Где-то за стеной заплакали проснувшиеся от шума дети.

В кухню ввалился запыхавшийся Жирабас, волоча за собой упиравшуюся изо всех сил хозяйку дома.

Длинная, худая, с прыщавым, коричневым от загара пропитым одутловатым лицом, жилистыми руками, плоской грудью и растрепавшимися по плечам волосами, она отчаянно сопротивлялась, царапаясь, матерясь и отбиваясь от конвоира, который с трудом удерживал ее в своих мощных объятиях, несмотря на кажущееся подавляющим превосходство в силах.

— Ой, что же это делается, люди добрые! — заголосила она с надрывом, едва очутившись в комнате и заметив сидящего на стуле избитого, со скрученными за спину руками сожителя. — Убивают! Ироды! Средь бела дня в собственном доме убивают, душегубы проклятые, ой, мама родная, да что же это?! О-о-ой!..

— Заткнись, дура! — жутко рявкнул на нее Ермаков. — Спекулянтка, подстилка дезертирская!

Он оставил Санька и сделал шаг в направлении продолжавшей голосить бабенки, намереваясь силой принудить ее к молчанию, но в то же мгновение, ловко извернувшись невероятным образом, она что есть мочи вцепилась зубами в пухлую руку Жирабаса. Тот взвизгнул от боли и выпустил пленницу, которая стремглав бросилась с кулаками на подошедшего краскомспирта. Обалдевший от такой наглости, Чопик не без труда при помощи подоспевшего на выручку Каляна успокоил скандалистку точечным ударом чугунной сковородки по голове.

Раздался дикий душераздирающий вопль. Вскочив со стула, оставшийся без присмотра ординарец в два прыжка очутился возле возившегося с растянувшейся на полу без признаков жизни Светкой Чопика и что было сил треснул его по уху сорванным с плиты большим эмалированным чайником.

Охнув, комбат медленно осел на пол. Оттолкнув с дороги растерявшегося Каляна, Санек метнулся к выходу, но был остановлен вставшим на пути Жирабасом. Отброшенный к противоположной стене мощным пинком заскорузлого кирзового сапога, он, громко ойкнув от боли, скрылся за очутившейся рядом дверью с изображением плещущегося под душем улыбчивого карапуза.

— Открывай, сволочь! — заорал пришедший в себя после удара Ермаков, барабаня руками и ногами в запертую изнутри дверь. — Именем революции тебе приказываю! Открой, не то хуже будет!

— Не подходи, гад! — завопил истерически спрятавшийся в ванной беглец. — У меня тут мойка! Я себе вены вскрою!

— Я тебе щас сам вены вскрою! — оборвал его краском, зло потирая ушибленное ухо. — Открывай, пентиум, или я стреляю! Считаю до трех! Раз…

— Не подходи! Я горло перережу! — пискнул Санек в отчаянии.

— Два… — процедил сквозь зубы решительно настроенный Чопик.

— Три… Все, ребята, хорош! — отступив на два шага назад, он разбежался и с силой навалился плечом на хлипкую, едва державшуюся на петлях дверь.

С треском разлетевшаяся на части коробка завалила спрятавшегося в углу под раковиной Санька гнилыми досками. Ворвавшийся в ванную комнату товарищи вырвали из рук полуоглушенного пентиума опасную бритву и за шкирку выволокли его назад в кухню.

— Ну, гад! Теперь молись, чтобы легкой смертью умереть у меня! — пригрозил командир, скручивая бедолагу по рукам и ногам снятыми с друзей кожаными ремнями и не забывая со смаком попинывать его под ребра в область печени и по заднице.

— Суки, волки позорные! Всех урою! Кровью у меня ссать станете! Бля буду! — принялся было за свое Санек, но чекисты быстро пресекли его сопливые словоизлияния, сунув ему в рот скрученный из рваной мочалки кляп.

Подняв связанного, Серый с Каляном вывели его во двор. Отпихнув в сторону очнувшуюся спекулянтку, слезно причитавшую вслед арестованному и пытавшуюся хватать уходящих за ноги, Чопик с Жирабасом проследовали к оставленной у ворот «каракатице», прихватив с собой четыре фляги с экспроприированным на нужды революции спиртом.

Настроение у всех было скверное.

В полном молчании добравшись до города и сдав Санька на попечение дежурного райспиртчековской КПЗ, они отправились в ближайший притон — внутривенно и внутримышечно лечить свежеприобретенные синяки и ссадины и не менее, а может, даже и более мучительные душевные раны.

Через неделю после успешного завершения операции по ликвидации контрреволюционного калдыревского подполья на всей территории района отважная бичбатовская четверка, благополучно вышедшая из очередного жуткого коматоза, собралась на закрытое заседание товарищеского суда над заключенным под стражу Саньком.

Участвовавшие в рассмотрении дела Ермаков, Вракин, Дубасов, Блевакин, а также некоторые ответственные совспиртработники и особо авторитетные чопиковские бичбойцы единогласно признали подсудимого виновным в дезертирстве с театра военных действий в период наивысшего накала классовой борьбы за пьяное счастье всех трудящихся и в преступном пособничестве злостным врагам народа спекулянтам-самогонщикам.

Подсудимый не пытался оправдаться и, полностью раскаявшись в содеянном, признал себя виновным по всем пунктам обвинения. В своем последнем слове он просил только проявить к нему снисхождение, как к заслуженному борцу с трезвостью и герою-орденоносцу, приговорив его к не к высшей мере наказания, а к десяти годам лагерей без конфискации или к отправке в родной бичштрафбат, где он смог бы кровью смыть с себя позор страшного предательства, принести пользу делу освобождения южноафриканских негров от гнета режима апартеида, заслужить прощение Родины и своих старых боевых друзей.

Суд удалился на совещание. Чопик, Дубасов и большая часть спиртработников настаивали на безоговорочном осуждении предателя и требовали назначить ему высшую меру наказания в виде вшития торпеды в задницу. Им возразили сочувствовавшие Саньку спиртчекисты и бичбойцы, к которым присоединились всегдашние чопиковские союзники и единомышленники Калян и Сергей.

Особенно горячо защищал провинившегося товарища Серега, просивший братву «проявить понимание и подвергнуть Санька менее строгому взысканию, учитывая его боевые заслуги и низкую сознательность».

Он же указывал собравшимся на наличие в деле таких смягчающих вину обстоятельств, как хронический запой, глубокая алкогольная интоксикация и минутное душевное колебание, приведшее к возникновению в организме естественной в условиях длительного воздержания неподконтрольной воле и разуму симпатии к лицу противоположного пола, обозначаемой идеологами буржуазной морали термином «влюбленность», а в переводе на нормальный русский язык именуемой «физическим влечением сексуального характера».

— Ну и какого хрена ты его защищаешь?! — негодовал на политрука возмущенный до глубины души таким оборотом дела Чопик. — Что ты его, падлу, выгораживаешь?! Разуй глаза, брат! Он же контра матерая и дезертир невидимого фронта в одном флаконе! Он враг, и точка! Усвой это и не выискивай смягчающие обстоятельства там, где их и в помине нет!

— Никого я не выгораживаю! — холодно возражал ему Колесов, спокойно выслушивая эти гневные упреки. — И ничего я не выискиваю, а просто пытаюсь проанализировать причины такого его поведения и логическим путем установить степень его вины во всем произошедшем. Вот давай вместе подумаем! Отчего человек пьет? Отчего так безответственно ведет себя в столь сложный момент всеобщей спиртолитической борьбы? Поведение человека зависит от его психологии, от особенностей характера, часто неподконтрольных ему и даже враждебных его позитивной революционной воле.

Все идет из детства. Характер формируется в детском возрасте. Было у ребенка спокойное, сытое, веселое детство, были у него добрые и любящие родители, дорогие игрушки, отдых на Черном море каждое лето, с цирком и каруселями, с лимонадом и мороженным; не били его ремнем, не пугали, что сдадут дяденьке милиционеру — вырастет из него спокойный, добрый, честный, веселый, трудолюбивый и ответственный человек.

А было безотрадное, тревожное, с вечно нетрезвыми мамой и папой, с ремнем, с плесневелыми черствыми корками вместо пирожных, с матерной бранью и ночевками в сыром подвале — получим мы закомплексованного, настороженного, недоверчивого, циничного, беспринципного эгоиста и проходимца, который всех боится, никого не уважает и ни перед кем ни за что никогда не отвечает. И это не его вина, а его беда. И не ругать его за это нужно, а перевоспитывать, дружеским участием, искренностью и добротой помогать ему по капле выдавливать из себя все свои комплексы, становясь нормальным, душевно и физически здоровым, свободным от пороков и недостатков, веселым и жизнерадостным, простым и честным советским алкоголиком!

А у того же Санька, какое у него было детство? Кто из вас знает? Никто не знает? А я знаю! Он мне рассказывал. Отец алкаш. Мама

— уборщица — простая, полуграмотная, добрая, но забитая женщина. На трех работах с утра до вечера да по больницам с сердцем месяцами безвылазно. Саня со школы придет: мать в больнице, печь топится

— заслонка настежь распахнута, искры на пол сыплются, и пьяный отец посреди кухни валяется. А в комнате братик младший плачет голодный, и в холодильнике таракан повесился. В школе его за это дразнят, отцом-пьяницей и бедностью-нищетой в глаза тычут. А он обижается

— дерется, уроки прогуливает. Стал плохо учиться, воровать начал по мелочи, попался, получил привод в ДКП, и пошло-поехало!

А знаете вы, что наш Санек из детства чаще всего вспоминает? Не знаете? И не догадаетесь ни за что! Приходит он однажды из школы домой, а в прихожей отец пьяный с ремнем выходит и с порога ему:

— А, — говорит, — выродок! Иди сюда! Ща я тебя вешать буду! (Парня, вишь-ка, мать родила, пока батя в армии был. Вот он его и невзлюбил: за родного не считал и все жену попрекал, как наквасится.)

Саня чего — пацан малой, четырнадцать лет. С отцом-бугаем ему не справиться. А бежать некуда. Ну, он взял, окно выбил да со второго этажа в чем был и выпрыгнул в снег. И зимой, по морозу, к матери на работу в одной рубахе и босяком!

Прибежал; зубами стучит, заикается, дрожит весь. Женки его чаем напоили да водичкой в лицо побрызгали — вроде отошел маленько. Отошел-то отошел, а, думаете, какой у него после этого в душе мрак и беспросвет! Такие вещи даром не проходят! Это вам не испуг воробья на крыше, не пальцы в розетку, а тяжелейшая психологическая травма, незаживающая душевная рана на всю оставшуюся жизнь со всеми вытекающими! Вот так! А вы говорите «контра». Никакая не контра, а жертва буржуазной демократии и капиталистических винно-водочных монополистов, эксплуатирующих здоровье бедняков-работяг, спаивающих пролетариат сверх меры для извлечения максимальной прибыли из их наркозависимости, превращающих их в жестокосердных, эгоистичных, равнодушных ко всему, кроме выпивки, деградантов-алкоголиков, не способных ни к труду, ни к борьбе, в пьяное быдло, которое легко держать в повиновении и за счет которого так легко обогащаться, набивая карманы свежеотнятыми у него же миллионами.

Не споили бы они Санькиного отца, был бы он нормальным мужиком: пил бы в меру, работал, жену любил, с детьми занимался, для дома для семьи старался — было бы у Санька счастливое детство, был бы он другим человеком, и не случилось бы с ним того, что случилось!

Присутствующие с интересом выслушали Серегину лекцию на тему «среда обитания определяет сознание» и в большинстве своем восприняли ее положительно. Некоторые даже прослезились. А Витька Вракин сказал, одобрительно кивнув комиссару в знак поддержки и согласия:

— Не, это я с Серегой согласен. У меня батя тоже выпить любил. Так вроде‘Ничего мужик, а выпьет — все, труба! Чуть что не по нем — сразу скандал. Сядет, бывало, за стол. С матерью слово за слово перечикнутся, и как даст кулаком по столу — так весь винегрет по стенам в разные стороны! И гонял мамку тоже, когда бутылки от него прятала, чтоб сильно не напивался. Бывало, конечно, чего греха таить. Я как мамкин крик вспомню, как он ее метелил по-свойски, так все внутри холодеет и мурашки по коже волнами. Но для дома, для семьи тоже старался по-своему. Он у меня на лесосплаве работал. Сезонами. Домой приедет, деньги в карманах пачками. Мамке даст. «Это на житье», — скажет. Нам с братом накупит всего — одежды там, конфет, лимонада, мяч футбольный, велосипед. Еще и деньгами даст: «На мороженое». А остальное себе: «На пропой»! Это — святое! Это свое, кровью заработанное, и трогать его не моги — зашибет! А скандалил отчего? Да оттого, что неграмотный! Культуре пития не обучен был!

— И у меня батяня водку по-черному жрал, — вступил в разговор проникшийся сочувствием к Серегиной речи Калян. — Весь в деда был, говорят. А дед в жизни три вещи любил: водку, баб и мордобой. Здоровый был, как бугай. Собутыльников одним ударом вырубал и через ворота со двора на улицу выбрасывал. Умер от цирроза — царство ему небесное! А батяня тоже, пока язву не заработал, все угомониться не мог. Потом, правда, кодировался даже. Два раза ездил. Без толку! Год не попьет — и снова за старое. Немного, конечно, сбавит обороты, чтобы не загнуться совсем, да не больно тоже…

А одно время они с матушкой на пару квасили. Пьяные валялись, из дому вещи пропивали. Весь поселок над ними смеялся. Раз ночью сплю; вдруг слышу — дымом пахнет. Я в кухню. А там горит уже. Батя, видно, курил перед сном — бычок-то и обронил. Я назад. На веранде окна выбил, сестренку на руках на улицу вынес, маманю пьяную тоже. Соседи прибежали, давай тушить: цепочкой встали от дома к колодцу и ведра друг по дружке передают. Я тоже со всеми стоял, пока не потушили. Тока кончилось все, раз — батяня на улицу выходит. «А че, — говорит, — горели, что ли?..» Я где стоял, там и сел — думал, его тоже вывели.

Я еще пацан совсем, мне двенадцать лет всего. У меня истерика: на диван упал, забился, изо рта пена пошла. Скорую вызвали, в больницу увезли. И знаете, мужики, что самое обидное? Я в больнице месяц провалялся. Сами знаете, как в больнице у нас кормят! А ко мне за месяц никто, ни батя, ни маманя, никто не пришел! Ни разу! А больница у нас — на соседней улице, метров пятьдесят от дома. И хоть бы один проведал! Нет, квасили. Я до сих пор как выпью, так вспомню. Аж до слез. И как вспомню, так еще больше напиться хочется. Но бить меня батяня не бил никогда. Врать не стану — кулаками не баловался и мне завещал.

Прослезившись при воспоминании о душевной простоте своего покойного родителя, Калян смолк, предоставив желающим также высказаться по обсуждаемому вопросу.

— А нас в детдоме воспитатели сильно били, — грустно поморщился Жирабас, вынув изо рта желтый обсосанный кусок сахара. — И жрать не давали, кто хулиганил много. Меня воспиталка все ремнем хлестала. И пряжкой по голове — специально, чтоб побольней. Вон, до сих пор шрамы остались! — он наклонил вперед свою коротко стриженную голову, выставляя на всеобщее обозрение страшные следы побоев пятнадцатилетней давности. — А еще за завтраком в угол поставят, и до самого вечера. Без обеда, без ужина, без ничего. Вообще нас на пшенке держали. И котлеты из путассу каждый день. Я путассиные котлеты больше всего любил. И суп гороховый тоже любил — там тушенка! Тока в нем жуки зеленые вечно плавали и горох горчил, но все равно вкусно. А тетки-поварихи каждый вечер, как с работы домой пойдут, так с кухни жратву кошелками тащат: мясо, куру, тушенку, сгущенку, масло…

Когда пожар случился, так пожарные продукты из столовой ящиками вытаскивали. Много ящиков, и коробки, коробки, коробки… А потом их все списали как сгоревшие и себе прихапали.

— Ладно, Жирик, кончай демагогию! — бесцеремонно прервал его взявший на себя роль председателя собрания Чопик. — Давайте, братва, решать, что с Саньком делать?! Какое ему за его раздолбайство наказание назначить?

— Чего думать! — подхватил Вракин. — Признать частично виновным и наложить взыскание в виде лишения половины месячного бичбатовского спиртпайка. Голосуем, что ли? Кто за?

Поднялся лес рук.

— Кто против?

Поднял руку один предспиртсовета.

— Воздержавшиеся?

— Я воздержусь, — неуверенно пожав плечами, отозвался со своего места Ермаков.

— Ты чего так? — спросил расплывшийся в добродушной ухмылке Вениаминыч. — Вроде больше всех возмущался. Требовал подвергнуть самому суровому наказанию, и вдруг на тебе — ни нашим, ни вашим. Моя хата с краю…

— Да не знай! — смущенно улыбнулся комбат, вновь пожимая плечами. — Серега, гаденыш, философией своей все мозги запудрил. Вроде Санек и виноват. Но вроде как и не виноват. Ладно, хрен с ним, пусть живет. Свой ведь пацан-то, нашенский. Жалко его.

Собрание одобрительно загудело.

Только Дубасов недовольно хмыкнул:

— Я категорически возражаю! Вы не имеете права! Он дезертир и должен быть наказан по всей строгости военного времени. На каком основании вы принимаете такое решение?

— На каком основании? — презрительно скривил губы Вракин. — А вот послушай, я тебе расскажу. Был у нас в районе случай. Парень молодой нажрался на танцах, как свинья. Пошел домой. Но до дому не дошел. Заблудился, наверное, — ночь на дворе, темно. Залез в дом к соседке-пенсионерке и там ее за милу душу раз шесть за ночь в особо извращенной… короче, по-всякому. А бабушке-то восемьдесят лет! Утром проснулся, очухался и домой похмеляться побежал. Там его и взяли, тепленького. На суде бабку спрашивают: «Ну так что, бабушка, что с ним, с засранцем, делать-то?» А она возьми да ляпни спросту: «Вы уж ему много-то не давайте! Он ведь меня хорошо поёб!» И все! Оправдали с учетом смягчающих обстоятельств.

— Чего? — глупо вытаращился Дубасов. — При чем здесь эти ваши дурацкие истории?!

— А при том, — серьезно продолжил предчека, смерив собеседника холодным презрительным взглядом, — что в каждом деле есть обстоятельства, смягчающие вину подсудимого. В данном деле таких обстоятельств более чем достаточно. Это, разумеется, при наличии классового подхода. А у вас всегда были проблемы с пониманием теории классовой борьбы.

— Это неслыханно! — возмутился предсовета. — Ваше поведение вызывающе. Вы покрываете преступника, исходя из соображений классовой солидарности, пренебрегая нормами, прописанными в Уголовном кодексе.

— Мы судим по совести, а Уголовным кодексом свергнутого нами режима пользуемся вместо туалетной бумаги для известной всем надобности, — ответил Вракин холодно и отвернулся от покрасневшего до корней волос оппонента.

Дубасов вышел вон, громко хлопнув дверью. Члены суда отправились в зал заседания к дожидавшемуся решения своей участи Саньку.

— Ну, брат! Держи краба! — буркнул Чопик, протягивая поднявшемуся навстречу пришедшим со скамьи подсудимых товарищу свою тяжелую мозолистую пятерню. — Зол я на тебя, конечно. Но воля коллектива

— закон! Как братва решила — так тому и быть! Давай мириться!

С чувством обняв и расцеловав реабилитированного корефана, он отступил в сторону. Остальные последовали его примеру, сердечно поздравив друга с благополучным исходом судебного разбирательства.

— Да я, ребята, теперь, ваще!.. — радостно затараторил прослезившийся Санек. — Да я чего хотите! Я за вас!.. Только скажите, с радостью! Я исправлюсь, я обещаю, честное спиртолитическое! Вы только того, этого, окажите доверие, а я не подведу — оправдаю обязательно! Хотите, я Калдырева, гада, лично своими руками при всем народе на куски разорву?! Хотите? Нет, вы только скажите, за мной не заржавеет!..

— Договорились! — согласился Вракин, прикинув что-то в уме. — Хочешь Калдырева казнить — будет тебе такая возможность. Рвать, конечно, никого не нужно, но кодануть падлюку — хоть сто порций — это пожалуйста! Пока задница у него не посинеет.

— Спасибо! Спасибо! — рассыпался в благодарности Санек, обеими руками обняв руку предчека. — Сделаю! Все сделаю! Изображу в лучшем виде, не пожалеете!

— Ладно, давай! — хлопнул его по плечу зашедший сбоку Чопик.

— Пошли пиво пить! День-то какой!

— А покрепче чего?! — вставил протиснувшийся поближе к друзьям Калян. — Негоже такое дело без водочки да без «ершика» отмечать. Праздник ведь. Возвращение, я бы сказал, блудного сына! А?

— Можно и водочки, — согласился комбат. — И водочки можно, и спиртику, и кофе, и какаву с чаем! Гулять так гулять! Кто старое помянет — тому глаз вон!

Весело смеясь, болтая о пустяках и обмениваясь колкостями, вся компания вышла из здания спиртчека на улицу и, прихватив с собою проходивший мимо табор цыган с медведями, двинулась по направлению к соседнему ресторану.

IX

Казнить Калдырева не пришлось. Знаменитый атаман, гроза всех местных спиртчекистов, совработников и спиртзаготовителей, не дождавшись суда, скоропостижно скончался от переедания, обожравшись своего любимого «Кискаса», который продолжали тайно передавать для него в тюрьму немногочисленные оставшиеся на свободе сообщники. Героический, прославленный в боях чопиковский бичбат расформировали, а бойцов распределили по другим частям и подразделениям. Уезжавших на переформирование в Новосимбирск бичбойцов провожал весь райцентр. На вокзале состоялся торжественный митинг. Играл духовой оркестр, звучали восторженные речи, выступали артисты Курниковской школы циркового искусства. Десятки бичей были награждены высшими наградами молодой спирткоммунии. А их доблестному командиру, кроме ордена Синего Пламени и золотой печатки с профилем Губанова, предчека Витька Вракин вручил алую ленту с вышитой золотом надписью: «Краскомспирту Ермакову от благодарных курниковских товарищей. За выдающиеся заслуги перед народом и революцией».

Растроганный до глубины души Чопик с трепетом принял подарок. Сказал, прослезившись:

— Спасибо, друзья! Для меня это высшая оценка проделанной нами огромной работы по укреплению народной советской спиртолитической власти в вашем отдельно взятом районе. Клянусь, что я и мои товарищи никогда не уроним высокого звания борцов за пьяное счастье всех спивающихся и продолжим бескомпромиссно сражаться с жалкими наймитами мировых спиртмонополий до полной победы вселенского кирогаза!

Тепло попрощавшись с Вракиным и пообещав непременно навестить его после победы по пути домой, дружная спиртармейская пятерка покинула гостеприимный таежный край…

Полученного в дорогу от чекистов спирта хватило на неделю. Еще три дня похмелялись, пропивая новенькие ордена и ценные подарки. Проспавшись, комбат сходил в косметический салон, вытатуировал на груди точные копии свежепропитых орденов и написал рапорт с просьбой об отправке его на передовую.

За прошедшие полгода на фронте произошли серьезные изменения. Грубые просчеты, допущенные высшим командованием республиканской армии при планировании и проведении летних наступательных операций на западном и восточном фронтах, привели к разгрому двух десятков отборных спиртдивизий и оставлению целого ряда ранее освобожденных от федератов территорий.

В центральных областях остались лишь небольшие очаги спиртопотребления, отрезанные от главных сил республиканцев. Перешагнув через Урал, противник вторгся в пределы Западной Сибири и занял оставленный красными Омск. На востоке после тяжелых кровопролитных боев удалось остановить мощное контрнаступление вошедших в соглашение с красноярскими и иркутскими областниками федератов, закрепившись на линии Енисейск-Ачинск-Абакан в трехстах километрах от Томска и Кемерова.

Уцелевшие в боях с натовскими интервентами и местными националистами украинские, белорусские и молдавские спиртреволюционеры ушли в запой. Судьба революции висела на волоске; осажденная со всех сторон врагами республика держалась из последних сил, и помощи ждать было неоткуда.

Ермаков рвался на фронт, считая, что именно там он сможет принести наибольшую пользу в деле борьбы за освобождение всех пьяных и обдолбанных граждан от ненавистного ига безалкогольного либерально-демократического рабства. Но время героических подвигов уходило в прошлое, и командование рассудило иначе. Из Новосимбирска легендарного краскома и его боевых друзей направили в расквартированный в райцентре Дыркино Кемеровской области Запасной дебильно-тактический полк Кемеровской шахтерской каменноугольной спиртдивизии.

Чопик получил назначение на должность заместителя командира полка, Сергей — комиссара; остальных записали рядовыми в интендантскую роту. В середине сентября застигнутые в дороге первыми осенними утренниками друзья прибыли к новому месту службы. Встретили их с распростертыми объятьями: определили на квартиру, организовали баньку с водочкой и девочками, хорошим закусоном и легкой танцевальной музыкой. Командир полка — Степан Степаныч Правдило, за особое свое пристрастие к выпивке получивший от подчиненных прозвище Стакан Стаканыч, оказался на редкость добродушным и общительным человеком.

Старый алконавт, рабочий-ассенизатор, член СПХП с дореволюционным стажем, он являл собой яркий пример мужественного и стойкого борца за народное счастье, образец бескорыстного и преданного служения делу всемирного марксизма-спиртолитизма. Слепой на оба уха, больной простатитом, циррозом и язвой двенадцатиперстной кишки, переживший три инсульта и трижды подвергнутый насильственному кодированию от пьянства, он в свои шестьдесят пять оставался по-прежнему бодр и весел, полон жизненной энергии и неподражаемого пьяного оптимизма.

В начале революции он по собственному почину сколотил добровольческий отряд чистильщиков-коммунальщиков. В отряд вошли его друзья и собутыльники — слесари-сантехники кемеровских ЖЭУ, печники, бомжи, ассенизаторы из городского спецавтохозяйства. Чистили в основном дачи и квартиры богатых бизнесменов и чиновников. Не обходили вниманием оптовые склады, подпольные цеха по розливу левой водки и дорогие супермаркеты. Позднее вошли в состав вновь создаваемой народной спиртармии Среднесибирской рабоче-крестьянской пьяной республики. Ставший командиром полка Правдило показал себя прекрасным организатором (особенно по части спиртреквизиций), талантливым полководцем (главным образом по болотам и бездорожью вследствие отсутствия элементарных навыков работы с картой и компасом) и лихим, бесшабашным пьяницей.

Участвовал в боях за деревню Ершовку (трофеи: 450 литров самогона, два самогонных аппарата, шесть самоваров медных с медалями, часы настенные с кукушкой одна штука, валенки войлочные б/у с калошами — десять пар, корова дойная супоросая 0,5 штуки), в Битве за урожай (трофеи: зернового спирта ректифицированного 1,5 тонны, картофеля отборного семенного две машины, семян подсолнечника жареных десять мешков, трактор ДТ-80 без движка — один, велосипед агронома Пентюховского «Уралец» с катафотами — одна штука), в героической обороне Новосимбирского ликероводочного завода памяти Красных тмутараканьских беспредельщиков (трофеи взявших завод федератов: пустых 80-тонных цистерн из-под спирта питьевого этилового — 40 единиц, демонтированных линий розлива водки — две, вывезенных из цехов помоев и каловых масс — пять грузовиков с прицепами, площадь поверхности разбитого оконного стекла на фасадах 1,5 тысячи метров квадратных и т. д., и т. п.).

Прошлой зимой, нажравшись до поросячьего визга на праздновании 23 февраля и провалявшись больше суток в сугробе, Правдило сильно обморозился. Но, даже оставшись без обеих ног, он не захотел уйти в отставку и, выправив себе хорошие протезы, добился назначения на должность командира запасного полка. Теперь, на досуге, скучая от безделья в захолустном провинциальном городишке, вконец обезноженный бывший ассенизатор предавался беспробудному пьянству и банному разврату, развлекаясь игрой в шахматы на щелбаны со своим ординарцем Петром Зюзиковым по прозвищу Петька Шнырь. Играл тот неважнецки и постоянно проигрывал, за что и был особенно горячо любим своим командиром. Простой рабочий парень, невероятно худой и широкоплечий, с большими корявыми ручищами и неизменно ехидной улыбочкой на загорелом мужественно-скуластом лице, он любил в жизни только три вещи: водку, женщин и Правдило, к которому питал личную преданность. Вооруженный до зубов, увешанный с ног до головы пистолетами, автоматами, финскими ножами, подсумками с «Прусским Севером» и гранатами, в набитой снаряженными магазинами и крадеными конфетами «разгрузке», он неотлучно, в перерывах между запоями и недельными секс-турами по дальним городским окраинам, находился рядом с обожаемым командиром, готовый к защите его драгоценной жизни от любых реальных или мнимых посягательств. Кроме того, он был совершенно незаменим как специалист по части организации командирского досуга, а также в деле добывания самых невероятных и дефицитнейших деликатесов, наподобие маринованных лягушачьих лапок, жареных бычьих яиц или обожаемой Стаканычем кабачковой икры.

После пьянки и опохмелки Правдило первым делом предложил своему новому зампоспирту сыграть с ним партейку в шахматы. Но никогда не питавший теплых чувств к высокоинтеллектуальным видам спорта, всем прочим спортивным играм предпочитавший «очко», «козла» и «тыщу», Чопик переадресовал эту просьбу к более спортивному Сергею, отрекомендовав его как большого интеллектуала и знатока разных шахматных хитростей.

Комиссар не ударил в грязь лицом, в первой же партии легко и непринужденно обыграв Правдило при помощи незамысловатой четырехходовой комбинации, именуемой в народе «детским матом», чем привел не ожидавшего от него подобной прыти комполка в необычайный восторг.

— Нет, это выше всяких похвал! — восхищенно восклицал Стаканыч, расставляя на доске фигуры с намерением немедленно продолжить игру. — Здорово, ей-богу, здорово! А вы, молодой человек, где, позвольте вас спросить, так хорошо научились играть?

— Два года в шахматной студии. Ну, папа помогал немного, — серьезно отвечал Сергей, настраиваясь на игру.

— М-м! — одобрительно замычал Правдило. — Шахматная студия — это хорошо! А папа у вас кто же? Поди-ка мастер спорта, не меньше, я полагаю?!

— Он умер, — коротко парировал комиссар, поднимая с доски свою королевскую пешку и переставляя ее на две клетки вперед. — Так вышло.

— Да. Да-да! — согласился Правдило, собираясь с мыслями для обдумывания ответного хода. — Так бывает. А я, знаете ли, в студию не ходил. Я до двадцати лет вообще в шахматы не играл. А потом в Спецавтохозяйстве, в гараже научился. Ну, на досуге, в перекур там, на обеде; кто в картишки, кто в доминошки, в шахматы вот тоже. На любителя, конечно, но под водочку — очень даже ничего! По рублю, по трешке, даже по червонцу ставили. Я у всех выигрывал. И на юге тоже, в Абхазии, когда на море отдыхал, в Сочах, там, в Туапсе, в Гаграх — я, пока работал, почти каждое лето на юг ездил — с грузинами по червонцу, по четвертному, и в шашки, и в шахматы, и в теннис настольный, и на бильярде. Трезвый не бывал, на вино всегда хватало. Хорошее у них вино. Свое, домашнее, с нашим не сравнишь. А и дешевое до чего!..

Он даже крякнул от удовольствия при воспоминании о дешевизне домашних грузинских вин. Лицо его расплылось в улыбке.

— Я на деньги играть не стану! — не глядя на партнера, спокойным голосом предупредил сосредоточенно разглядывавший доску Сергей.

— Деньги — это грязь! При коммунизме денег не будет.

— Хорошо! — согласно закивал Стаканыч. — Будем играть на щелбаны. Как по-вашему, молодой человек, щелбаны при коммунизме исчезнут окончательно или нет?

— Не факт! — сухо парировал тот. — Но давайте на щелбаны. Сколько я вам, кстати, должен?

— Чего? — не понял Правдило.

— Вам мат! — невозмутимо заметил комиссар. — Сколько щелбанов?

— Ладно, чего уж так сразу-то?! — хитро забегал глазками комполка.

— Ты бы хоть предупредил сначала, что мат, а потом уже про щелбаны. Давай со следующей игры начнем?!

— Давай! — согласился Колесов и принялся расставлять на доске «съеденные» в предыдущей партии фигуры.

— А известно ли вам, юноша, что шахматы — очень древняя игра?

— нравоучительно спросил Стаканыч начавшего новую партию Сергея.

— Известно ли вам, что шахматы были любимой забавой древних египтян и что еще за две тысячи лет до новой эры в Египте был издан закон, запрещавший играть в шахматы всем, кроме фараона и немногих избранных представителей знати и жрецов?

— Разумеется! — не моргнув глазом отвечал Серега, едва сдерживая улыбку. — Кажется, даже на стене одной из пирамид найдено изображение фараона Рамзеса Второго, сидящего за шахматной доской.

— Да, да! — подхватил Стаканыч поспешно. — Читал в журнале когда-то давно, не помню в каком. Кажется, они там на пару с Юлием Цезарем или Антонием Македонским играют?!

— Ага! — подтвердил помполит, делая очередной ход. — С Цезарем. Однако вам мат!

Правдило проиграл и эту, и все последующие сыгранные в этот день партии. Впрочем, он не очень огорчился. Найдя в лице нового комиссара внимательного слушателя и приятного собеседника, Стакан Стаканыч решил продолжить свое неформальное общение с ним и взял себе за правило каждый вечер по нескольку часов подряд проводить за игрой в шахматы с этим, как он его называл, «гениальным гроссмейстером». Он редко выходил победителем в состязании умов, и поэтому вскоре ему пришлось отказаться от игры на щелбаны — его широкий рабочий лоб не мог больше выдерживать все возраставшие нагрузки. Сопровождались эти «матчи века» обильными возлияниями и безудержным весельем потешавшихся от души над игроками возглавляемых Чопиком собутыльников. Обычно присутствовавшие делились на две команды, каждая из которых азартно болела за своего гроссмейстера, морально поддерживая его на протяжении всего матча. Предприимчивый Чопик даже придумал устроить некое подобие тотализатора, предлагая всем желающим делать ставки на игроков: удастся ли сегодня Стаканычу хотя бы раз выиграть у Сереги; сможет ли он в стопроцентно выигрышной для себя ситуации довести дело хотя бы до ничьей; досидит ли пьяный в зюзю командир до конца пятнадцатой партии, сумеет ли Серега поставить мат своему противнику, играя с завязанными глазами, и тому подобное.

Спорили на водку, на сигареты, на одежду, на оплеухи, на раздевание, частенько проспорившие слишком болезненно воспринимали свой проигрыш, и тогда безудержное веселье плавно трансформировалось в веселый мордобой, с битьем стекол, ломанием мебели, нанесением тяжких телесных повреждений и прочими пьяными выкрутасами.

В один из таких вечеров в послематчевой потасовке серьезно пострадала шахматная доска, разбитая осерчавшим из-за очередного проигрыша Стаканычем о голову слишком задорно смеявшегося над его горем Санька. При этом часть фигур была раздавлена бросившимися разнимать сцепившихся болельщиками, а часть насильно скормлена Чопиком и Шнырем случайно облевавшему их с перепугу обожравшемуся тушенкой и самогоном Жирабасу.

На следующий вечер, решив, что с шахматами покончено, Сергей собрался вместе с Чопиком и компанией на организованное Шнырем в кабаке «Дырокол» зажигалово. Но его ожидало жестокое разочарование: в обычное время явился посыльный от Правдило и объявил о том, что комполка приглашает своего юного друга и его товарищей на новый шахматный матч. Явившиеся на зов командира гроссмейстер и спиртболельщики застали его расставляющим на новенькой блестящей лаком и краской доске точеные прекрасно отделанные шахматные фигуры.

— Откуда такие? — удивленно присвистнув, спросил боец идеологического фронта, присаживаясь к столу и беря в руки резного слона с задранным кверху хоботом и с сидящим в укрепленной у него на спине башенке погонщиком.

— Сам сделал, — серьезно, без тени улыбки на сером небритом лице ответил Стаканыч. — Нравится?

— Нравится! — кивнул Серега, любуясь изящной вещицей. — Не знал, Стаканыч, что ты такие еще штуки умеешь! Откуда?

— Откуда?! — довольно ухмыльнувшись, передразнил комполка сидевшего с раскрытым ртом комиссара. — Оттуда! Отец научил! В детстве еще. Ну же и батя у меня был! Три судимости за разбой и за грабежи. Два побега, пятнадцать лет магаданских университетов. Но душевнейший человек, я тебе доложу! Золотой человек. И руки у него золотые! Время как раз после войны было. Пятидесятые годы. Семья большая, жили бедно. Денег не хватало ни на что. Так он и мебель всю сам делал, и сапожничал — даже на заказ сапоги тачал; и скорняк был хороший, и челноки-плоскодонки один без посторонней помощи шил; и на ремонте подрабатывал — крыши крыл, срубы ставил и все что хошь! Да проще сказать, чего он не умел! И меня, мальца, поднатаскал. Позовет меня, бывало, рядом с собою посадит: смотри, скажет, сынок, учись! Потом вырастешь, спасибо скажешь! А мне что? Интересно! Вот и нахватался всяко-разно. Красота!

— Шик! — подтвердил Чопик, с интересом разглядывая невиданную им доселе красоту. — И это все ножом и руками?! Класс! Это сколько ж можно на этом деле бабок сделать! А? Слушай, Стаканыч, да тебе бизнесом заниматься, резьбой всякой по кости, по дереву. Это щас самый бэнч! Бабла бы имел скока хошь, и на водку, и на жрачку, и на все про все хватало бы!

— Не-е! — отрицательно покачал головой Правдило, погружаясь в изучение возникших у него в голове по ходу игры комбинаций. — Не хочу! Если бы другое чего, то куда ни шло, а это… Это для меня искусство, а не ремесло. Это для души, а не на продажу. На хлеб да на пропой я и так всегда заработаю, а вдохновение — его ни за какие деньги не купишь — нету такой цены! Сейчас, когда все средства производства принадлежат капиталисту, труд для рабочего человека — не труд, а каторга: такие для труда созданы нам условия. А труд должен быть в радость. Вот я режу — никто меня не заставляет, и мне на душе хорошо и радостно. Ведь радость жизни заключается в свободном, честном, творческом, полезном и созидательном труде. Труде, дающем человеку средства к безбедному существованию, заполняющем время между сном и отдыхом, спасающем от лени, скуки и прозябания и, наконец, развивающем личность и духовно-нравственно, и умственно, и физически. Смысл жизни честного человека — в труде. Вот посмотри, в чем смысл жизни богатых и сытых? У них же нет никаких интересов в деле подлинно творческого развития своей личности: им не нужно ничего творить и мастерить — у них все есть. И все покупное. У них скучная, однообразная жизнь: офис, баня, ресторан; пикник с шашлыками, Канары и Турция, бизнес-коммерция. Они не знают и не хотят знать элементарных вещей; как доить корову, как выправить косу и развести пилу, как устроен и как работает их любимый телевизор, как подшивают валенки и как пекут для них хлеб, без которого даже им не прожить! Они ничего этого не умеют.

Они не знают радости простого труда, им неведомо чувство морального и физического удовлетворения, получаемого от работы, когда горят нестерпимо мозоли на натруженных ладонях, державших весь день на огороде гладко отполированный руками черенок лопаты.

Или когда сидишь на привале у костра на берегу маленького лесного озера с истертыми в кровь ногами, искусанный мошкарой и комарами, и с наслаждением уплетаешь за обе щеки обычную перловую кашу и черный хлеб с пропахшим дымом чаем, кажущиеся изысканным лакомством после тягот многочасового пути через лесную чащобу и зыбкую болотину.

Или когда, возвращаясь домой после смены, злой, голодный, уставший, потный, вонючий, физически ощущаешь необычайную легкость во всем теле и невероятный подъем духа, несмотря на то, что за день перетаскал на своем горбу какую-то там тысячу мешков с сахаром и мукой!

А дети у них? Это ведь натуральные дебилы и недоумки! У них есть все: компьютеры, дорогие электронные игрушки, даже машины. Игра для них — скука и рутина. Разве могут они понять прелесть и радость творчества, когда сам придумываешь себе игры, когда сам мастеришь себе игрушки: кораблики из досок с мачтами из ржавых электродов и парусами из рваного полиэтилена, настоящие рыцарские мечи из реек от деревянных ящиков из-под фруктов, футбольный мяч из набитой снегом или опилками пивной бутылки?

Разве дети из бедных семей не здоровее, не сообразительнее, не изобретательнее, умнее, чище и добрее тех капризуль и нытиков, растущих недоумками, дегенератами-белоручками, бессердечными эгоистами, не приспособленными к созидательному общественно полезному труду лентяями и потребителями, слезами и просьбами выманивающими у родителей все, что ни пожелают?

Разве они не лучше приспособлены к жизни?! Разве они не смелее и инициативнее, не настойчивее и последовательнее в достижении своих целей, не мужественнее в преодолении житейских трудностей?!

А разве совесть простых людей труда не чище и не спокойнее, чем у тех, которые при деньгах? По-моему, если поддатый бедняк ворует у трезвого богатея-бизнесмена или у государства бизнесменов и чиновников, он возвращает себе хотя бы частично то, что они отняли и украли у него, взимая с него грабительские налоги, выплачивая ему мизерную зарплату, спекулируя на еде, лекарствах, одежде и выпивке. То есть он экспроприирует своих экспроприаторов, и совесть его чиста. А богатый? Все, что он имеет, нажито не тяжелым трудом, а отобрано у других: у обманутых им маленьких детей, у беременных женщин, у немощных инвалидов и стариков, у горбатящихся на него за гроши в презрении и унижении простых работяг. Верх цинизма: богатый ненавидит и презирает работающих на него бедняков, обогащаясь их трудом, считая их при этом безответным быдлом и грязным скотом, существующим лишь затем, чтобы раболепствовать перед ним, удовлетворяя все его барские прихоти.

В чем смысл жизни капиталиста? Думаю, в том, чтобы грабить и унижать весь остальной народ. В том, чтобы иметь все больше и больше денег для изобретения все новых и новых удовольствий и развлечений.

А в чем смысл жизни рабочего, то есть, по определению, честного человека? В свободном созидательном труде; в творческом поиске новых путей выхода из сегодняшней нищеты и бесправия; в стремлении к достижению простого человеческого счастья, воплотившемся в мечте о светлом спиртолитическом завтра; в борьбе с встающими на пути к этому завтра препятствиями, в дружбе и солидарности с товарищами по труду, в любви к свободе и справедливости, к чести и верности, к правде и красоте, к пьянству и наркомании; в ненависти к праздности, высокомерию, чванству, эксплуатации человека человеком, к прибавочной стоимости и сухому закону! Скажите, разве это не хорошо?! Разве это не прекрасно?! Разве не здорово, разве не замечательно?!

Воодушевленный силой собственного красноречия Стаканыч обвел окружающих мутным, увлажнившимся от волнения взглядом.

— Хорошо! — согласился Чопик.

— Прекрасно! — подтвердил Калян.

— Здорово! — кивнул одобрительно Санек.

— Угу! — буркнул, протирая заспанные глаза, Жирабас.

— Замечательно! — резюмировал Серега, передвигая своего ферзя поближе к побелевшему от ужаса вражескому королю. — Вам шах и мат, Стакан Стаканыч! Однако, партия!

— У ты, черт! — Правдило удивленно вытаращил пьяные глазки на доску. — Правда, мат! Эх, Серега, злодей! Заболтал старика, голову заморочил, да и обмухлевал под эту лавочку. А ну, давай еще, пока водка есть, а то потом без допинга мне тебя ни в жись не обставить.

— Давай еще! — усмехнулся комиссар, расставляя фигуры.

— Давай, наливай! — скомандовал Чопик, пододвигая распоряжавшемуся выпивкой Каляну граненые стаканы.

— Давай, не зевай! — толкнул в бок снова задремавшего Жирабаса заметно оживившийся при слове «наливай» Санек.

— Угу! — буркнул, не открывая глаз и сладко причмокивая во сне под звон бокалов и стук переставляемых на доске фигур, растянувшийся на грязном холодном полу обжора…

***

За выпивкой и шахматами незаметно пролетели три недели. На смену тоскливому мокрому сентябрю явился порадовавший первым несмелым снежком октябрь. Седьмого числа проигравшийся в пух и прах Стаканыч придумал вдруг отмечать День Советской конституции. Никто из собутыльников понятия не имел о существовании этого праздника, но после объяснений о том, что была при советской власти такая конституция — самая гуманная и справедливая в мире, все единодушно поддержали предложенную комполка идею и погрузились в праздничные хлопоты.

Вечером весь личный состав полка в количестве сорока девяти человек собрался в заброшенной столовой Спиртпотребсоюза. Руководивший организацией торжественного мероприятия Петька Шнырь постарался на славу: было много выпивки, закуски, музыки, наркотиков. Ужравшиеся самогоном, обкурившиеся анаши, обширявшиеся героином, наглотавшиеся «марок» и «колес» спиртбойцы веселились до упада. Пели похабные частушки, танцевали хип-хоп и брэйк-данс, били стекла и ломали посуду, мебель, кроили друг другу черепа свинцовыми кастетами и обрезками водопроводных труб. Обкуренный, обдолбанный до невменяемости Стаканыч в ярко-оранжевой, увешанной металлическими клепками спецовке, с поставленным блевотиной огромным панковским хаером скакал по эстраде и, неистово накручивая заезженные дымящиеся от перегрузок деки, орал, брызгая пеной, как заправский диджей:

— Дарова, пацаны! Рад приветствовать вас на нашем супермегаданс-шоу! Сегодня для вашего удовольствия лучшие хиты сезона, море драйва, океан спирта, два этажа, три танцпола, мегаватты света и звука! Никакой попсы! Только панк и трэш! Долой галстуки! Долой этикет и хорошие манеры! Долой лимонад и сухой закон! Бодун — ничто, жажда — все! Не дай себе подохнуть! Не тормозись — ширнись! Сделай кисляк попроще! Не парься — лови ништяк без облома! Бухают все!!!

Рядом с пластмассовой гвоздичкой в руках прыгал гашеный Чопик и, скандируя: «Ты клевый малый, эй! Ты самый-самый, эй! — пытался целовать командира взасос пьяными слюнявыми губами. Его оттаскивали назад, уговаривали не мешать диджею, но он всякий раз вырывался из цепких объятий собутыльников и лез целоваться снова и снова!

К двум часам ночи на ногах остались только самые стойкие. Большинство празднующих попадали, где кого застал наступивший внезапно всеобщий коматоз, и уснули крепким наркотическим сном. Смолкла музыка, погас свет, усталый диджей громко захрапел, растянувшись на залитом водярой, заваленном остатками мясного салата столе.

Мучимые сушняком, почувствовав непреодолимое желание догнаться во что бы то ни стало, Ермаков и его поддатые друзья принялись рыскать среди груды безжизненных тел и ломаной мебели в поисках вожделенного сорокаградусного допинга. Они обшарили спящую столовку сверху донизу, снизу доверху, слева направо, справа налево, снова сверху донизу и ничего не нашли. Десять алюминиевых молочных фляг с метанолом, сорок двадцатилитровых канистр с самогоном, две двухсотлитровые бочки пива и полтораста ящиков водки — словом, все сделанные Петькой праздничные запасы спиртного оказались уничтоженными за каких-нибудь семь-восемь часов безудержного веселья.

— Вот, блин, твари ненажирущие! — досадливо поморщился краском, мутным взглядом окинув спящих на полу и столах жалобно стонущих в парящей блевотине и смрадных фекальных лужах сослуживцев. — Все вылакали! Что делать-то будем, а? Душа веселья просит!

— Не знай! — пожал плечами Шнырь, икая и почесываясь — Пошли по ямам, что ли, поищем. А тут больше ловить нечего! Шабаш!

Спотыкаясь и пошатываясь, искатели приключений вышли на улицу. Кругом было темно и холодно. Дул резкий промозглый ветер.

— Пошли! — махнул рукою адъютант и развязной пьяной походкой направился в сторону соседнего дома, туда, куда указывал прикрепленный на придорожном столбе указатель с надписью: «Яма 50 м. Спирт. Кокс. Анаша. 25 часов в сутки. Членам СПХП и постоянным клиентам скидка 3 %».

Крепко обнявшись, нестройно горланя «Ромашки спрятались, поникли лютики…», Чопик с Жирабасом неспешно поплелись следом. На небольшом отдалении от них семенили, тяжело дыша и запинаясь, Калян и Санек, тащившие под руки едва державшегося на ногах, пускавшего пьяные пузыри комиссара.

Зайдя в подъезд, поднялись на второй этаж. Постучались в обитую драным черным коленкором дверь.

— Кто там? — рявкнул из-за двери злой старушечий голос. — Нет никого! Шляются тут всякие, людей пугают!

— Это я, Петька Шнырь, — отозвался адъютант, становясь так, чтобы в дверной глазок можно было легко разглядеть его хитро прищуренный профиль. — Баб Люд, открывай давай! Не дури!

— Чаво надо? — противно скривилась, кивнув седой лысой головой, выглянувшая в коридор сухая, длинная как жердь, с желтым лицом старуха в линялом затасканном халате и рваных тапках на босу ногу.

— Петька, ты, что ли?

— Я, баб Люд! — расплылся в улыбке Зюзиков. — Баб Люд, спиртику не продашь? Трубы горят, мочи нет, а кончилось все.

— Так ведь нет ничего, — треснувшим голосом отвечала старуха, позевывая. — Ты ж сам с вечера все, что было, скупил. И брагу, и самогон, и траву. Все подчистую выгреб, не осталось ничего.

— Баб Люд, ну выручи, а! — шире прежнего заулыбался Петька. — Помираем с братвой без допинга. Нам бы догнаться, хоть чего, хоть капельку, а?!

— Чего заладил! — нервно затрещала старуха, скривившись еще больше. — Сказала, нет ничего. А и было бы, так и тогда бы не дала. Ты еще за прошлый раз не рассчитался. Забыл, как на двадцать литров канистру в долг брал. На той неделе деньги принести обещал. Где они?

Шнырь воровато потупил глаза.

— Слышь ты, старая! Харэ динаму крутить! — выступил вперед потерявший терпение Чопик. — Тащи бухло по-резкому, а то ща экспроприирую, поговоришь у меня.

Он протянул к бабке руку, собираясь схватить ее за шиворот, чтобы освободить проход в коридор, но старая карга, быстро отпрянув назад, скрылась в темноте прихожей, и у нее из-за спины холодно блеснул металл нацеленных на непрошеных полуночных гостей ружейных стволов.

— Кому сказали, нет ничего! — прохрипел по-стариковски невидимый за бабкиной спиной стрелок. — Вали отседова, фраер! А то я те щас такую экспроприацию с перфорацией покажу, не возрадуешься!

В испуге отскочив от захлопнувшейся с треском двери, пьяные спиртзаготовители кубарем скатились вниз по скрипучей обшарпанной лестнице и в одно мгновение очутились на крыльце.

— У, сука старая! — зло выругался ординарец, смачно сплевывая на входные двери подъезда и разглядывая медленно стекающую вниз по полотну перемешанную со склизкой зеленой соплей харкотину. — Пошли дальше, братва! Полно мест. Что-нибудь да найдем!

Зябко поеживаясь на холодном ветру, приятели поплелись вдоль по улице по шатким, мокрым и склизким деревянным мосткам…

Вопреки всем Петькиным заверениям «найти что-нибудь» не удалось ни на другой, ни на всех следующих за ней ямах. Везде при появлении веселого правдиловского адъютанта обнаруживалось подозрительно-презрительное отсутствие спиртного или упорное нежелание хозяев отпускать выпивку в кредит не расплатившемуся по старым долгам клиенту. Все попытки насильственного отъема спирта терпели неудачу: милитаризованные до зубов ямщики встречали их в буквальном смысле слова в штыки, неизменно обращая в бегство вооруженных одними понтами насильников. В нескольких местах на них спускали цепных собак, а поднятый с постели заспанный председатель Горспиртпотребсоюза, не вдаваясь в полемику, поспешил вызвать по мобиле свою спиртчековскую «крышу», не замедлившую оперативно прибыть на место происшествия и доходчиво разъяснить нарушителям председательского спокойствия их права и обязанности на рынке общественного спиртопотребления.

Битый час прошлявшись по пустынным улицам спящего городка, усталые, злые, с подсвеченными фонарями лицами, чопиковцы очутились перед домом церковного старосты, расположенным напротив храма Спаса на Дрожжах.

— Ладно, хрен с ним! — Зюзиков потер ладонью ушибленный при падении с высокой лестницы зад. — Не хотелось, конечно, но ничего не поделаешь! Придется, братишка, идти на поклон к классовому врагу.

— Почему к врагу? — спросил Чопик с любопытством. — Лояльное революционной власти трудовое духовенство и вольнонаемные сотрудники религиозных организаций, представляющие традиционные конфессии, не являются, по конституции, классово чуждыми элементами для спивающегося пролетариата.

— Так-то оно так, — согласился Шнырь, открывая калитку и проходя во двор большого, в шесть окон по переду, обшитого сайдингом крытого металлочерепицей домины. — Этот гад при федератах в Антиалкогольном комитете работал, бомжей и наркоманов отлавливал, принудительным торпедированием занимался. Сам инвалид больной, через трубку ссыт, а как людей мучать, так первый парень на деревне. Но… Дети, внуки, геморрой. В общем, два года условно и амнистия к первой годовщине революции. Теперь в иконной лавке свечами торгует, а по ночам спиртиком спекулирует. Возьмем у него.

Подойдя к окну, он забарабанил кулаком в раму:

— Эй, хозяин, открывай! Людям спирта хочется!

— Чего орешь?! — осадил его выглянувший в раскрывшееся окно плюгавенький лысый человечек с большой противной бородавкой на щеке и толстогубым гнилозубым ртом. — Где ты людей увидел, гнида подвальная?

— Ты че, охренел в натуре! — взорвался оскорбленный до глубины души таким радушным приемом Шнырь. — Не видишь, кто с тобой разговаривает?! Водяры давай, задница твоя спекулянтская! А то красные спиртолитические герои выпить хотят!

— Пусть красные герои быка подоят, если сушняк замучил, а я по пятницам не подаю! — грубо ответил хозяин, спеша закрыть окно. — Канайте отседова, голодранцы, пока Чека не вызвал!

— Ах ты гнида! — взвизгнул Петька, хватаясь за подоконник и подтягиваясь на руках, с явным намерением влезть в окно. — Спирту давай, а то зашибу на хрен к чертовой матери, инвалид хренов!

— Нате вам, черти! — насмешливо бросил инвалид и, быстро повернувшись спиной к лазутчику, спустил штаны. Раздался звук, похожий на треск рвущегося гнилого холста, и отброшенный назад мощной ударной волной Шнырь без сознания свалился на поддерживавшего его снизу Жирабаса. С криками «Газы!!!» красные спиртолитические герои пулей вылетели со двора, унося с собой безжизненные тела адъютанта и контуженного им Жирика.

— Вот контра, блин! — с трудом выдавил пришедший в себя Петька, поднимаясь с земли и отряхивая с фуфайки прилипшую к ней грязь. — Это он специально не дает. Знает, что за прошлые разы не рассчитались. Ладненько. Не хотите по-плохому, по-хорошему будет хуже! За мной, мужики! Знаю, где бухла добыть.

Он быстро зашагал в сторону мрачно черневшей на противоположной стороне улицы церквушки.

— Ты чего? Куда? — догнав его, осторожно поинтересовался Чопик.

— В церковь, — зло буркнул ординарец, не оборачиваясь. — За вином.

— Да откуда ж там вино? — удивленно взглянул ему в лицо зампоспирт. — Это ж не магазин.

— А крещение, а причастие?! — отвечал Петька, подходя к дверям и вынимая из-за пазухи обрезок стальной трубы. — Да у них в алтаре до потолка все ящиками с кагором заставлено. Ребята, которые креститься ходили, видели. Ща по-быстренькому возьмем и по бабам! А ну, навалились!

Ловким ударом он сбил висевший на дверях замок.

— А, может, лучше туда? — осторожно кивнул в сторону видневшегося неподалеку магазина подошедший сзади Санек. — Там и выбор побогаче, и гемора меньше!

— Саня, не гони! — прервал его Чопик. — Петька дело говорит! Магазин народный, государственный. За него чуть что — сразу срок! А церковь у нас отделена от государства, и вообще религия — опиум для народа! Понял?!

— Не знай! — неуверенно пожал плечами Санек. — Нам на зоне батюшка говорил, когда крестились, что в храме воровать западло. Это уже не кража, а беспредел какой-то! Грех, в общем!

— Ну тя на фиг! — отмахнулся от него Ермаков, входя в раскрытые двери. — Беспредел — это когда родители грудных младенцев несмышленых крестят, не оставляя им права выбора — верить или нет. А у нас не беспредел, у нас культурная революция и борьба с религиозным мракобесием. Пошли.

Усадив пьяного Серегу на устроенную возле входа в церковь деревянную скамеечку, Санек и Калян вошли внутрь. Там уже вовсю хозяйничали Петька с Чопиком. Шарили в алтаре, тащили к дверям ящики с кагором, били витрины примостившейся в углу иконной лавчонки, набивая карманы золотыми и серебряными цепочками и крестиками.

— Не, я, конечно, понимаю, что нужно людям во что-то верить! — говорил Зюзиков, скидывая с полок на пол расставленные, как на выставке, золоченые томики молитвенников, псалтырей, Ветхого и Нового Заветов. — Без веры само существование человека теряет всякий смысл. Да и страшно как-то без веры, когда кругом такой беспредел и ужасы беззакония. Люди — слабые существа. Всего боятся. И жизни, и смерти, и боли, и одиночества. И всего непонятного и необъяснимого. Вот и придумывают себе богов, и верят в них до посинения. А как же?! Кто еще, кроме Боженьки, поймет, поможет, защитит, обогреет, наставит на путь истинный?! Но ведь недаром же говорят: на Бога надейся, а и сам не плошай! Учиться нужно, просвещаться, чтобы своим умом жить, на себя одного надеяться и самому о себе заботиться. А люди у нас думать не умеют и учиться думать не хотят. Прозябают в невежестве и суеверии. Ищут, кто бы за них думал и все решал — рабская психология. Вот и подменяют знание и логическое мышление верой в сверхъестественное, дающее простые ответы на все вопросы; объясняющее популярно все происходящее; прогоняющее животный страх перед ожидающей впереди неведомой загробной вечностью.

А в результате вместо того, чтобы бороться с истинными причинами всех своих бед и переделывать этот сволочной мир под себя, всю жизнь проводят в молитвах и бездействии, безвольные, бессильные, забитые и невежественные, не способные ни к борьбе, ни к самостоятельному мышлению. Так и помирают с верой в светлое райское будущее, превращаясь в навоз и удобрения, вместо того, чтобы летать к далеким звездам и расщеплять атомы в поисках истинного смысла бытия.

— Согласен, — поддержал его Чопик, деловито снимая со стены большую старинную икону и срывая с нее чеканный потемневший от времени серебряный оклад. — Неверующих людей не бывает. Ведь даже атеизм, отрицающий существование богов, это ведь не что иное, как вера в то, что Бога нет! Значит, верят все, только по-разному. Глупые, ограниченные, темные и безвольные верят во все сверхъестественное. Умные, честные, добрые, справедливые, сильные и смелые, кто не признает над собой никакой власти и стремится к свободе и справедливости, заботясь о пользе народа, те в другие вещи верят и других богов почитают. Народ и Правда, Честь и Совесть, Свобода, Равенство и Братство, Счастье всех людей — вот наши боги. И верим мы в то, что народ и счастье его — наивысшая ценность в мире. А свобода — главная потребность народа, без которой он не может жить, как без хлеба, воды, спирта и воздуха. А Равенство — закон природы, который никому нарушать не дозволено. А Братство всех спивающихся — источник силы, правды, и справедливости. Вместо того, чтобы скулить по церквам да кадилами махать — бороться надо за счастье и свободу для народа. Потому что без борьбы нет свободы, а без свободы — счастья. А счастье народное в том, чтобы жить по совести, а не по закону; работать на себя, а не на дядю; учиться на врачей и учителей, а не штаны протирать в семинариях; пить не воду, а спирт и водку с пивом. Правильно я говорю, мужики?

— Правильно! — подхватили в один голос Санек с Каляном, уминая ногами брошенные на пол согнутые вчетверо серебряные и золотые оклады. — Счастье жизни — в свободе спиртопотребления!

— А ты, Жирик, как думаешь? — обернулся краском к вышедшему из алтаря Жирабасу. — Есть Бог или нет?

— Не знаю! — тяжело отдуваясь и отирая ладонью потное, красное от напряжения одутловатое лицо, отвечал Жирабас. — Про Бога не знаю, а тушенки тут точно нет.

— А ты доски оторви да под полом посмотри! — посоветовал прошмыгнувший мимо с взятыми в ризнице паникадилами и ризами Шнырь. — Может, там спрятали.

— Да я уже посмотрел, — ответил Жирик, рассеянным взглядом скользя по скорбным желтым лицам разбросанных на полу святых и преподобных мучеников. — Нету ничего!

— Ну и черт с ним! — махнул рукой ординарец. — Давай, мужики, пошли. Поздно уже! А тушенку на побрякушки сменяем. Тут этого добра до хохота: и на бухло, и на баб, и на траву хватит.

Подхватив увязанные в узлы вещи, экспроприаторы направились к выходу. Внезапно в дверном проеме выросла маленькая сутулая фигурка закутанного в фуфайку человека. Друзья без труда узнали в нем негостеприимно-вонючего церковного старосту.

— А ну, назад, христопродавцы проклятые! — закричал он, поднимая высоко над головой правую руку. — У меня граната. Дернетесь — взорву всех как пить дать! Поняли, нет?

— Ты меня на понял не бери! — угрожающе наклонив голову, выступил вперед Чопик. — Я таких, как ты, гадов, в детстве в подъездах потниками душил, на подтяжках вешал, из рогатки в упор расстреливал. Уйди с дороги, а то!..

— А ну стой! — отступил на шаг назад старикашка. — У меня чека вынута. Предупреждаю!

— Дядя. А в церкви с оружием нельзя, грех! — вежливо заметил Санек.

— Молчи, гнус! — оборвал его староста. — Волыны на пол и грабли в гору, кому сказано, бляди?!

Старик не успел договорить. Неслышно подошедший сзади Шнырь с силой опустил на его плешивую голову толстенную выдранную из оклада икону. Широкая деревянная доска разлетелась на куски, а незадачливый гранатометчик с глухим стоном свалился на пол. Маленький зеленый мячик ручной гранаты, выскочив из разжавшейся ладони, покатился под ноги растерявшимся христопродавцам.

— Атас! — крикнул Санек и бросился в сторону, за стойку иконной лавки. Калян с Жирабасом застыли как вкопанные на своих местах. Мгновенно оценив ситуацию, Ермаков метнулся к гранате и, подхватив ее на ходу, выбросил на улицу через распахнутые настежь двери. Раздался звонкий хлопок взрыва. Осколки, со свистом пролетев над головами экспроприаторов, ударили в оштукатуренные расписанные камкой стены.

Оправившись от шока, друзья всем скопом накинулись на лежащего старосту и принялись пинать его ногами куда ни попадя. На улице залаяли собаки; послышались взволнованные голоса сбегавшихся к месту взрыва людей.

— Ходу, братва, ходу! — крикнул Чопик, выскакивая на крыльцо и ища взглядом оставленного на скамейке Серегу. Сереги не было.

— Куда комиссара дели? — набросился он на подбежавшего сзади Каляна.

— Не знаю, тут на скамейке лежал! — искренне удивился водила. — Может, свалился куда, поискать надо.

Подойдя к скамейке, Чопик заглянул за спинку. Серега лежал в сугробе под крыльцом, запрокинув назад голову и широко раскинув руки.

— Петька, помоги! — бросился зампоспирт к усевшемуся у порога на корточки со спущенными штанами Шнырю. — Серега свалился!

— Да брось ты его! — ухмыльнулся ординарец, подтирая задницу и выводя на стене перемазанным калом пальцем шестиконечную звезду. — Ничего с ним не случится. Проспится — сам приползет! Погнали давай!

Застегнув штаны, он сбежал с паперти. Остальные спиртбойцы поспешили за ним, скрывшись в темноте соседнего переулка.

— А, блин, ссули! — краском тревожно прислушался к заливистому лаю приближающихся милицейских свистков. — Да пропади все пропадом!

Он отбросил в сторону узел с реквизированной церковной утварью и, за шкирку вытащив спящего корефана из сугроба, взвалил его себе на спину…

Через минуту зампоспирт вместе со всеми лежал в переулке под забором и с интересом наблюдал за происходящим на пустыре возле ограбленной церкви. Мимо притаившихся экспроприаторов с криками «Бей картавых!» пробегали вооруженные топорами и дробовиками мужики. Где-то истошно вопила баба, глухо басил набатный колокол.

— Интересно, а погромы будут? — сделав притворно-испуганное лицо, спросил Ермаков.

— Будут, будут! — спокойно заверил его примостившийся рядом Петька. Вся компания прыснула от смеха…

Дождавшись, когда все утихнет, выбрались из-под забора и дворами пробрались на другой конец города, где выменяли часть обобществленного ржавья на спирт и анашу. Оставшиеся до рассвета несколько часов провели на квартире у Чопика, мешая кагор с самогоном. Утолив мучавшую их жажду и почувствовав себя хорошо, гашенные вдупель, улеглись спать. Только Чопик с Петькой долго сидел на кухне, покуривая «Бредомор» и беседуя на отвлеченные темы.

— Вот интересно, — говорил Зюзиков, лениво посасывая измятую нетерпеливыми корявыми пальцами папироску. — Советская власть церковь от государства отделила? Отделила! Церкви позакрывала? Позакрывала. Попов пересажала? Пересажала. Вырвала народ из цепких лап невежества и мракобесия, раскрепостила скованное церковными догмами людское сознание. Пробудила в людях стремление к учебе, к знаниям. Вырастила несколько поколений свободных от предрассудков, устремленных в будущее атеистов. Казалось бы, навеки должны уйти в прошлое поповское морализаторство, ханжество и лицемерие. Так нет же! Глазом не успели моргнуть, как все вернулось. Церковники недобитые снова за старое принялись. Смотри, брат, что творится кругом. Снова народ толпами валит в церковь за духовным очищением. Снова раболепствуют перед тем, чего никогда не видели и о чем имеют самое отдаленное представление. Люди голодают, холодают, прозябают в нищете и невежестве, а повсюду открываются новые церкви вместо школ, новые приюты и богадельни вместо больниц, монастыри вместо санаториев. У правительства денег нет на хлеб для умирающих с голоду беспризорников, но есть золото для украшения культовых сооружений, для щедрых подарков церковникам. Снова в семинариях самый высокий конкурс для поступающих, а святоши в почете у власти. Лоснятся от жира и не брезгуют копейками бабушек-пенсионерок, несущих им последнее. Дурдом какой-то!

— Дурдом. Согласен! — поддакнул Чопик, попивая спирт и пуская кольца табачного дыма в лицо пьяному собеседнику. — Видать, время сейчас такое. Народ устал от крови и ужасов, разочаровался во всем и никому не верит. А тут такие прекрасные заповеди: «Не убий!», «Не укради!», «Почитай отца с матерью!..» Вот и тянулся к попам с их демагогией. Тычутся, как слепые котята, не замечая, как дела поповские разнятся со словами!

А ведь далеко не все служители культа, если внимательно поглядеть, святые, далеко не все столпы благодетели и благочестия, примеры для подражания и преклонения. Вот говорят такие: «Не убий!», «Возлюби ближнего своего, аки Господа!» А сами первые пекутся о поощрении всякого зверства и варварства. Благословляют фашистов на убийство евреев и коммуняк, кропят их оружие святой водой; заранее обещают им полное отпущение грехов!

Учат опять же: «Не стяжай себе богатства на земле!» А сами? Погляди, все в золоте, на службу на мерсах ездят. А квартиры у всех какие, а коттеджи?! Евроремонты, джакузи, полы с подогревом, мебель на заказ. И жены в соболях, и по святым местам каждый год, чтоб было что вспомнить на пенсии.

Народ учат: «Не укради!», «Подохни с голодухи, а чужого куска не тронь!» А сами-то что? Сами-то на свои кровные живут-пробиваются? Хрен! На свои! Правительство им пособляет? Пособляет! Банкиры, безнесмены, торгаши разные, нефтяные и газовые, пособляют? Пособляют! Бандиты от них тоже не отстают. Сам знаешь, откуда у них денежки? Сам знаешь, у народа крадены! Каждая копейка — чья-то слеза. Каждый рубль — капля чьей-то крови. Чье-то горе, гибель и разорение! Грязные у них деньги, проклятые! И они это знают, и через подачки свои искупление купить стараются. А служители культа от Божьего имени берут, не стесняясь. А ведь, чай, не маленькие — понимают, откуда чего берется!

Ну, и кто они после этого? Воры самые натуральные! С ворами и дружбу водят. Хвалят их на разные лады, говорят, что власть их от Бога, велят во всем им подчиняться и не роптать. Матриарх резидента благословляет на служение отечеству. Служитель задрипанный на открытии нового ресторана стены водичкой кропит. Епископ у губера на рождественском балу за двоих ест и пьет. И так во всем. Ни одной заповеди не соблюдают. Говорят: «Не богохульствуй!» А сами в церквах свечками и крестиками торгуют, как в магазине. Говорят, что все происходящее вокруг: все насилия, грабежи, убийства и несправедливости — все это угодно Богу. Им самим устроено и ниспослано нам в наказание за грехи. Даже если зарезали грудного младенца, даже если невинный ребенок остался сиротой, то и тогда — все происходящее с ним, если и не возмездие за грехи, то как минимум — испытание, призванное укрепить веру и дух испытуемого, его любовь к всемогущему Боженьке.

Ну не глупость ли? Ведь сами же проповедуют милосердие и всепрощение. Говорят, что Боженька всех любит? Выходит, чем крепче любит, тем круче лупит?! Черта с два! Не от Боженьки все беды на земле, а от поповских бреден; от тех, кому эти бредни выгодны. От богатых буратин, которые народ обдирают и попам за их пропаганду долю дают. И всем хорошо, а попам — больше всех: буржуи бедняков доят, народ — никого, а попы — и тех, и других обирают и живут припеваючи. Вот и выходит, что им-то нынешнее положение выгоднее всего. И пока их не обнулим подчистую — не добьемся полной победы освобожденного спиртопотребления над гидрой всеобщей добровольно-принудительной трезвости.

— Да уж, это точно! — согласился Петька, опрокинув в себя полный стакан самогонки и занюхав его рукавом своей сальной фуфайки. — Все они нечисты на руку! Наш, здешний, не исключение — любит жить в свое удовольствие. Каждый день после службы в джинсы или в костюмчик нарядится и в кабак, и там до упора зажигает будь здоров, тока звон стоит. Вино пьет, икру с ананасами жрет, музыку заказывает; ширево всякое, дерется, морды бьет, блюет под столами, матерится, девок лапает. А потом мастера возьмет и в нумера! Может, оно, конечно, в семье и не без урода, только мы других не видывали, сравнить не с чем нам! А он, как ни крути, у себя какое-никакое, а лицо фирмы — так что должен соответствовать!

— А и ну их к такой-то матери! — сплюнул замком в набитую до краев окурками приспособленную под пепельницу эмалированную кастрюлю. — Давай-ка, братан, выпьем еще!

— Давай! — согласно кивнул, икая, Шнырь. — За мир во всем мире!

— Ага, и за дружбу между народами!

— И за цинис между конфессиями!

Чокнувшись стаканами, приятели вылили в себя остатки принесенного с собой горячительного и, держась за стены, побрели в комнату, где, лежа вповалку, уже вовсю храпели утомленные ночными приключениями собутыльники. За окнами серело скучное октябрьское утро. В нетопленой избе было тоскливо и холодно. Хотелось блевать. Отыскав свободный угол, Чопик свалился без чувств и, прислонившись спиной для тепла к разметавшемуся рядом на полу Жирабасу, заснул крепким богатырским сном.

***

— Так, я вас слушаю!

Доброжелательно и участливо улыбаясь, доктор смотрит на Сергея в упор спокойным внимательным взглядом. Даже слишком внимательным, слишком участливым. Притворяется, конечно, есть ему дело до чужих проблем! Улыбается, а у самого в глазах написано: «Ну, чего скажешь, дружочек? Думаешь, простыл? Фи-и-и-гушки! Это простати-и-ит!»

— Да вот, я в прошлом году по перволедью на рыбалке на озере был. В полынью спьяну попал, ну и вымок весь. Всю ночь в мокрых брюках и валенках по лесу к поезду шел. А дело в ноябре, ночи холодные, мороз уже. Домой-то приехал, неделя прошла — чувствую, простыл. И вот с тех пор, как просквозит, так у меня это и обостряется. А потом снова отпускает. Простыну — снова болит.

— А где болит-то? — расплываясь в белозубой сочувственной улыбке, по-приятельски развязно спрашивает доктор, пододвигаясь поближе.

— Вот здесь, — отвечает Сергей, прикасаясь ладонью к низу скрытого под брюками живота. — А когда по-маленькому схожу, то и там тоже…

— Так, хорошо. Значит, болит внизу живота, — говорит доктор, продолжая ласково улыбаться. — А как болит-то? Какие при этом ощущения?

— Ну, жжение, рези. Особенно, как помочусь — схожу. А потом вроде успокаивается опять. А схожу — и снова…

— Так, хорошо. А еще такой момент: у вас вот, когда это обостряется, у вас бывает учащенное мочеиспускание или задержки, наоборот?

— Да, бывает, — неуверенно пожимает плечами пациент. — Я в прошлом-то году, как почувствовал, что заболел, так сразу ко врачу и сходил. А уролога-то не было тогда — в отпуске; а терапевт мне говорит: «Не может у вас быть никакого цистита. Проверьтесь на это…»

— На что «на это»? — с ехидцей спрашивает медик, заглядывая в глаза умолкнувшему в смущении пациенту.

— Ну, на венерические…

— Вот, на венерические! — подбадривает его служитель Эскулапа. — Ну, и как?

— Ну, я сходил — проверился…

— И ничего?

— И ничего. А что с ней спорить?! Я и отступился.

— Ну, и ничего! — радостно разводя руками, говорит доктор бодрым, веселым голосом. — Ведь не нашли же ничего?! И хорошо! А с половой жизнью как?

— Да так…

— Что значит «так»?

— Ну, тут вот меня в прошлом месяце прихватило опять, и я даже, честно говоря, оконфузился, — дрогнувшим голосом, краснея, отвечает Сергей.

— Ага, оконфузился! — радостно восклицает дотошный врачеватель и дружески хлопает пациента рукой по коленке.

«Чему он так радуется? Как будто самая большая радость в жизни для мужика — это облажаться в постели. Идиот!»

А доктор уже переменил выражение лица на менее беззаботное, но не менее жизнерадостное:

— Так. Будем говорить прямо. Речь идет о простатите. Скорее всего. Мы сейчас возьмем у вас анализ, а потом вы сходите сделаете УЗИ. Этот анализ, который я хочу вам сделать, он дает результат пятьдесят на пятьдесят, поэтому, чтобы быть уверенным наверняка, нужно еще и УЗИ. Но УЗИ платное!

«Ну вот. Уже теплее. С этого и нужно было начинать».

— Почему платное? — спрашивает Сергей, стараясь выглядеть как можно более спокойным.

— Запись только на конец августа! Вы что, будете ждать? — нервно встревает до сих пор не проронившая ни слова медсестра. — Пожалуйста!

— Нет! — рассудительно замечает жизнерадостный доктор. — На простатит УЗИ все равно платное.

«Ну конечно. Репродуктивное здоровье нации интересует государство постольку-поскольку. Нету денег — не лечись. Ходи импотентом».

— Я ведь не отказываюсь. Просто по деньгам рассчитываю. Чтобы еще и на лекарства хватило, и на все. Я ведь сейчас безработный, у меня лишних денег нет.

— Семьсот пятьдесят тысяч рублей! — вежливо объясняет доктор. — Заплатите в кассу и отдайте направление в 205-й кабинет. С десяти до часу в любой день. Только не забудьте предварительно выпить литр жидкости. И один день накануне не жить половой жизнью. Давайте поглядим!

— Хорошо! — кивает головой Колесов и, поднявшись со стула, покорно плетется за ширму, на ходу расстегивая ремень…

Может, стоило сказать ему правду? Все-таки между ночным марш-броском через залитую холодным осенним дождем тайгу и многодневным лежаньем на холодном бетонном полу заиндевевшего спиртчековского карцера имеется существенная разница. Залечит чего-нибудь не то — мучайся потом. А как сказать? У него ведь даже полис не поменян. Начнут копаться, узнают, что полис недействителен, — прогонят к чертовой матери. Нет уж. Хрен с ними, с отбитыми почками и с отмороженными пятками. А простатит, это ведь такое дело!.. Простатит…

От обиды хочется плакать. Слезы наворачиваются на глаза. В голове вверятся глупые самопальные строчки:

Ваши глазки озорные,

Ваши томные уста,

Ваши косы золотые,

Смех, прелестный, как мечта,

Ваши ласковые речи,

Ваш кокетливый испуг

И волненье первой встречи

Не забуду, милый друг.

И, отвергнутый с презреньем,

Средь унылой пустоты

Часто вспомню с умиленьем

Ваши дивные черты.

Вспомню страстные лобзанья,

Жаркий шепот в тишине,

И слеза воспоминания

Затуманит очи мне…

И знакомый, ставший вдруг холодным и насмешливым голос вторит им с раздражением: «Э-э. Да у тебя, дружочек, похоже, простатит! Поздравляю, это не вылечивается!»

Выдавив сквозь крепко стиснутые зубы: «Спасибо. До свидания!» — он выходит из кабинета в коридор, осторожно прикрыв за собою дверь…

Как все-таки сильно постарела мама! Седые, поредевшие волосы, заплаканные, блестящие лихорадочным блеском испуганные глаза; воспаленные веки; обрюзгшее, покрытое красными пятнами лицо, нервно дрожащие сухие морщинистые губы, — эти последние полгода не прошли для нее бесследно. Стенокардия, гипертония, аритмия, бессонные ночи, стояние в очередях у ворот СИЗО, извещение о смерти мужа, арест любимого сына. И вот уже никогда не жаловавшийся на здоровье человек лежит на железной казенной кровати в больничной палате с диагнозом «обширный инфаркт миокарда». Желтое застиранное постельное белье, капельница, запах витаминизированной мочи и лекарств.

Зачем она плачет! Он никогда не мог смотреть, как она плачет! Ему всегда казалось, что он — главный и единственный виновник ее слез. Он всегда огорчал ее. Не нарочно, конечно. Наоборот, он старался все делать так, чтобы доставлять ей как можно меньше неудобств и неприятностей. Но все выходило наоборот. Вот и теперь он, сам того не желая, стал причиной ее болезни. Может быть, она думает по-другому, но ее упреки заставляют подозревать обратное.

— Сережа, ты сделал это? — приподнявшись на локте, она заглядывает ему в лицо. Ей очень хочется услышать отрицательный ответ. Он читает в ее глазах смешанную со слабой надеждой смутную все возрастающую тревогу. — Ты сделал это? Скажи мне! Почему ты не хочешь сказать? Не молчи, скажи, да или нет?!

Сергей молчит. Что он может сказать ей? Что проведенные в тюрьме месяцы стали для него адом? Что он сутки поводил без сна и отдыха, высиживая на допросах у следователя, пинавшего его ногами и тушившего об него окурки сигарет? Что не было дня, чтобы его не били по два-три раза, требуя дать признательные показания; били долго, изощренно: по почкам, по печени, по ногам, по голове. Били резиновыми палками, железными цепями, электрическими проводами; били до слез, до крови, до потери сознания. Или рассказать, как выдержал две недельные голодовки в холодном сизовском карцере — маленькой, полтора на полметра, бетонной темной коробке с железной дверью и крошечным зарешеченным окошком под потолком?

Ночью от холода дерьмо в параше замерзало, превращаясь в лед. Чтобы согреться, он ходил из конца в конец камеры: два шага вперед, поворот, два шага назад, поворот и снова два шага вперед, поворот, два — назад, поворот… Под утро становилось совсем невмоготу. Он начинал бегать на месте, ему становилось жарко, он потел. Но измученный голодом и бессонницей организм не мог долго выдерживать такие нагрузки; он садился в уголок на корточки и засыпал, прислонившись голой спиной к стене. Просыпался на холодном бетонном полу и, стуча зубами, бегал до тех пор, пока не засыпал снова…

Его сломали, пригрозив арестовать мать и сестру, как участников контрреволюционного подполья. Он подписал изобличающие отца бумаги и публично отрекся от него на показательном процессе по делу «Профессорской антиалкогольной группы». Да, он отрекся от отца. Но на процессе он проходил уже как свидетель и в конце концов его освободили, оставив в покое. И ему плевать, что, выйдя из СИЗО, он неделю мочился кровью, а теперь вообще не может нормально мочиться. Главное, что маму не тронули. И больше не тронут. То, что с ним произошло, — неизбежный по нынешним временам перегиб, и он принимает его как данность. Он жив. Он нужен матери и сестренке, он нужен стране и революции. Он должен жить и бороться. И все будет хорошо. Все будет нормально. Нужно только сейчас пережить весь этот кошмар, выстоять, собраться с силами и, несмотря ни на что, не оглядываясь назад, двигаться вперед, чтобы победить. Победить вместе со всеми.

— Сережа, я жду! — усталый надтреснутый материнский голос выводит его из задумчивости. — Скажи мне, что это неправда!

— Это правда, мама! — выдавливает он из себя, поглаживая худые, испещренные тоненькими синими ниточками вен руки. — Это правда. Я сделал это. Так было нужно.

— Как ты мог?! — тихо шепчет она и, высвободив ладони из его рук, закрывает ими лицо. Плечи ее вздрагивают, из груди вырываются глухие стоны.

Зачем она плачет? Он не может глядеть, как она плачет. От этих слез у него болит сердце… Как же болит сердце!..

Сергей проснулся от сильной рези в левом боку. С трудом поднявшись на ноги, прошел в кухню, перешагивая через тела спящих на полу товарищей. Выпив спиртовой настойки пустырника, присел за стол. Посидев немного, вышел на двор подышать свежим воздухом. Там его и нашел посыльный, отправленный Правдило с приказанием комиссару срочно явиться к нему на квартиру, служившую одновременно и штабом полка.

Не дожидаясь, когда успокоится сердце, он отправился на зов беспокойного командира.

Зашел, постучавшись, представился по форме; огляделся по сторонам. В большой, жарко натопленной горнице было пусто и уныло. Как всегда, грязь, слякоть, голодные тараканы, подремывающие на отставших от стен рваных обоях.

За столом напротив бать… комполка сидел вполоборота, облокотившись одной рукой на столешницу, нога на ногу щупленький, маленький, патлатый, с куцей растрепанной бороденкой, прыщавый молоденький попик в мятом клобуке, в мятой рясе, с крестом на груди. Присев у двери на стуле, Сергей прислушался к тихому, вкрадчивому голосу посетителя.

— Ну как же! — говорил батюшка, прямо и спокойно глядя в лицо Правдило. — Ведь ваши же люди вломились посреди ночи в храм, избили сторожа, нецензурно выражаясь, требовали выдать церковные ценности, грозились подвесить его за непотребные части тела. Разбили стекло в сторожке, под алтарем золото искали. Иконы с иконостаса сняли, оклады выдрали и ногами на полу уминали, чтобы сложить вчетверо! Да ризу утащили, да крест большой, да дароносицу серебряную… И ведь ладно бы украли только, так ведь глумиться-то зачем?! В притворе нагадили кругом и ручку на входной двери калом, извиняюсь, обмазали. Мы, между прочим, в правовом демократическом государстве живем и теперь не двадцать девятый год, чтобы такие вещи вытворять.

— Так, и что? — перебил Правдило вежливо, но твердо. — Что вы хотите? Конкретно вы можете сказать: кто, откуда, зачем? Где сейчас похищенное? Можете вы дать приметы грабителей или нет?

— Нет, — отвечал попик спокойным, но тоже твердым голосом. — Не могу. Но я к вам для того и пришел, чтобы попросить вас помочь мне разобраться в этом деле. Я понимаю, что время теперь непростое, и водка дорогая, и зарплату годами не выплачивают, но вряд ли могут найтись оправдания для такого варварского поступка, и уж тем более он не может остаться без последствий…

— То есть вы хотите, чтобы я нашел виновных и примерно их наказал? Так я вас понимаю? — холодно-вежливо спросил Стаканыч, вперив в лицо собеседнику холодный застекленевший взгляд. — Это вы имели в виду?

— Это было бы очень хорошо, — отвечал посетитель все тем же спокойным ровным голосом. — Я уже узнавал. Кое-что они сразу на спирт обменяли; кое-что, видимо, еще у них. Если бы вы вернули все это, то я был бы вам очень признателен.

— Значит, если вернут, то это вас вполне удовлетворит? — продолжал допытываться комполка.

— Вполне. — Попик внезапно как-то странно поморщился. — Окно в стороже мы уже застеклили, так что да… Бог простит…

— А если нет?

— Простит, простит… Но если вы не примете мер, то я вынужден буду обратиться за помощью в вышестоящие инстанции, — подытожил служитель культа, поднимаясь со своего места и расправляя на животе складки рясы.

— Хорошо. — краском тоже поднялся из-за стола. — Подождите пару дней. Мы выясним, по возможности, обстоятельства происшедшего и сообщим вам. — Вот, кстати, — он указал рукой в сторону сидевшего в углу Сергея, — товарищ Колесов, наш комиссар, вам, если что и доложит.

— Хорошо, — мельком взглянув на Сергея и вежливо раскланявшись, попик попятился к выходу. — Надеюсь на вашу порядочность.

— Где Чопик? — спросил Стаканыч резко, едва странный визитер скрылся за дверью кабинета. — Ты чего приперся сюда?

— Чопик в коме, я за него, — спокойно парировал комиссар.

— Проспится — враз ко мне! — небрежно бросил комполка, присаживаясь на полати возле окна и закуривая козью ножку. — Ну это ж надо до такого додуматься, а? Другого места не нашлось для проказ. Какого лешего его в церковь-то понесло. Ты-то где был, что за своими корешами и не углядел, умная головушка…

— Отрубило меня, — начал было оправдываться Серега, ерзая на стуле. — Не знаю, с чего! Все вроде нормально было. И выпили-то ни хрен

— по три литра на брата. Я все трезвый сидел, а потом помню, как на улицу вышли, девок искать, тут меня и накрыло. Очухался под забором

— что дают, куда бежать?..

— Ладно, проехали, — разгоняя ладонью густое облако едкого табачного дыма, отмахнулся Правдило. — А батюшка вишь какой — с гонором. Другой бы по нынешним временам язык-то прикусил да и сидел себе тихо, помалкивал, чтоб чего не так. А этот на-ка, приперся, черт прыщавый, и мне еще тут права качать… Давай лучше выпьем, что ли? Вон на печке возьми, лежит.

Колесов слез со стула, пошарив рукою на лежанке, нащупал большую бутыль с самогоном, вынув стопки из висевшего на стене шкафчика, присел на лавку рядом с командиром.

— Слушай, а че это ты, Стаканыч, меня-то сюда приплел? Я тут при чем? Ходить ему докладывать, была нужда?! Я вообще ни при делах, что к чему…

— Ладно тебе! — примирительно ухмыльнулся Правдило, поднимая налитый Сергеем стакан. — Давай! За все хорошее!

И выпив залпом порцию мутноватой белесой жидкости, добавил непринужденно, закусывая луковицей: — Какая тебе, блин, разница! Жалко, что ли, постоять для мебели? Надо же было что-то ему пообещать, чтоб развязаться с ним?! Ушел, и ладушки. Думаешь, я ему чего искать стану? Ага, щаз, бегу и падаю. Делать мне нечего — за каждым попом с извинениями бегать и каждой бабе кур резаных да самогонку, что Петька выжрал, компенсировать. Пусть спасибо скажет, что он к нему домой не приперся и не экспроприировал. Пусть сидит и ждет. А нас через неделю-другую отсюда фьють, и поминай как звали, ищи ветра в поле… Давай еще…

Он протянул Сереге опустошенный стакан, дождавшись, когда тот вновь наполнит его до краев, выпил, как и предыдущий, на одном дыхании.

— Религия, брат, она ведь, правильно говорят, опиум для народа. Тяжела и сложна русская генетика. Тяжела и сложна веками формировавшаяся ее первобытная сила. Крепко держит она каждого русского человека в цепких когтях своих условностей, глубоко засев в его подсознании, и никто никогда не бывает вполне свободен от ее предрассудков. Как ни стараемся мы избавиться от ее влияния, как ни гоним прочь от себя, как ни пытаемся подавить и заглушить в себе, все равно прорывается наружу сквозь все запоры и от рождения до самой смерти сопровождает нас, подспудно присутствуя во всех наших мыслях, словах, поступках. Не оставляет ни на минуту русского по-детски наивного сердца, жмется по темным закоулкам его души тошнотворным сомнением и время от времени прорывается наружу, заставляя думать странные вещи, говорить всякие сопливо-душеспасительные глупости и бить поклоны перед алтарем в порыве богослужебного энтузиазма.

Если ты русский по духу, если есть в тебе хоть капля святой и дремуче-первобытной русской крови, то ни за что тебе не избавиться от ее властного голоса, потому что рабство мысли у тебя в крови и что бы ты ни делал, как бы ни старался перебороть себя, но ни в науке, ни в цинизме разврата и подлости, ни в пьянстве не найдешь от нее избавления. И вот говорит тебе этот голос: «Вера — основа всей русской духовности! Церковь — основание всего государства! Священник — посредник между Богом и человеком! Не посягай, не смей, не тронь. Устрашись, уверуй, пади ниц и трепещи, благоговей перед величием Создателя. Смирись, прими существующий порядок вещей, страдай молча, благодари Бога за ниспосланные тебе страдания и благословляй своих мучителей!»

И ведь знаешь, что религия — враг прогресса, что церковь — институт оболванивания масс, что служитель твой зачастую — вор, обжора, бабник и сам не верит в то, что тебе проповедует! Взять бы да и выбросить весь этот хлам, к чертовой матери, треснуть его по башке да и послать к чертям. Ан нет. Не тут-то было. Шепчет голос: «Уверуй, устрашись, смирись, пади во прах и пресмыкайся!»

И вместо того, чтобы попа на лесоповал, а церковь на кирпичи, идет человече к батюшке на поклон, ручку ему целует, свечки ставит, на образа крестится… Темнота… И глупость несусветная. Дурацкое, скажу тебе, зрелище — доктор наук, профессор какой-нибудь, физик-ядерщик, и со свечкой в Божьем храме на Рождество. Ведь знает же все прекрасно, что нету там ничего, только «атмосфера одна», а все надеется. Что поделаешь, раз мамаша у него Фекла деревенская и инстинкт этот многовековой он в себя впитал вместе с ее молоком крепко-накрепко. Еще давай!

Сергей налил еще по одной; выпив, занюхал рукавом ватника, сказал, закуривая:

— Что-то ты, Стаканыч, не то говоришь! Какая на хрен генетика?! Все, говоришь, под ней ходим темные да забитые. А кто сто лет назад попов стрелял да церкви рушил, не русский мужик, че ли? Не деревенские парни — комсомольцы-энтузиасты? А Чопик, по-твоему, как, елеем попу дверные-то ручки мазал? Он что, тоже забитый да пресмыкающийся? Не стыкуется как-то!

— Все стыкуется, — отмахнулся Правдило, почесывая пальцами грязные босые пятки. — Комсомольцы-то комсомольцы, а только мне дед по пьяни, слышь-ка, тоже чего рассказывал, как он в 41-м под Москвой в похоронной команде по полям этих комсомольцев собирал, ага, у сердца, в кармане нагрудном, комсомольский билет лежит, а на шее крестик, из консервной банки вырезанный, на веревочке. То-то же! Да и мужики те, что церкви рвали да попов обижали, они ведь тоже одной-то рукой курок нажимали, а другой втихаря крестные знамения в темном месте творили. Потому не против Бога шли, а против попов-кровососов и смычки церкви с государством. И Ермаков твой из той же колоды: попадись ему тот батюшка на Пасху да на трезвую голову — еще бы ручки полез ему целовать и благословения просить. Сильно Боженька у людей в башке засел — молотком не вышибить. Попов не любят, в церковь не ходят, причащаться не причащаются, исповедоваться самим себе не хотят, а в Бога, поди-ка ж ты, веруют! И иконки дома у всех, и крестики на шеях через одного, и яйца на Пасху красят, так их растак…

Стаканыч в сердцах выругался и, отставив в сторону пустую бутыль из-под первача, скомандовал заплетающимся языком:

— Давай, доставай другую! Там в столе справа. Болею чей-то я после ваших праздников. Ладно попу все глаза засрали; хорошо еще комполка не ухайдакали, а то было б делов! Доставай скорей!

Сергей проворно соскочил с лавки, извлек из дверцы письменного стола новую бутылку «самосвала», откручивая на ходу пробку, вернулся на свое место:

— Пасха Пасхой, а свободу вероисповедания никто не отменял! — сказал, разламывая на равные части сухую, покрывшуюся белесым налетом корочку черного хлеба. — Она и в старой конституции прописана, и в новой тоже не на последнем месте стоит. Хотят люди в Бога верить — пускай себе, если не мешают никому. Попы, конечно, тоже люди, но бабушки-то не виноваты. Им ведь не объяснишь, что Чопик против попов да церкви, а не против Бога сделал. Заладят: «Батюшка у нас хороший» да «пошто оклады-то ломали?» Чопик для них — представитель новой революционной власти. И своим поведением он эту власть или укрепляет, или компрометирует. Свое отношение к нему и к его поступкам они проецируют и на систему, которую он собой олицетворяет! А вообще, срать в общественном месте, стекла да морды бить — это всегда хулиганство и членовредительство! И не для того мы революцию делали, чтобы старые нравы в новую жизнь тащить. Попов отменим и церковь тоже — дело ясное. А вера… Жизнь ее сама отменит, ежели ей места в жизни не останется. Есть же вон беспоповцы — пущай себе верят, если очень хочется.

— Вот, Серега, гляжу я на тебя и вижу, что сидит передо мною яркое подтверждение моей теории о тяжелой нашей наследственности. Попов отменяешь, а веру оставляешь! А ты не знаешь, что где вера есть, там все равно рано или поздно служители культа появятся. За бабушками право на свободу вероисповедания признаешь, значит, попам на будущее по-любому карт-бланш даешь! Чтобы разом от старья избавиться да по-новому зажить — на разу надо заразу эту с корнем выдрать и выбросить. Как — другой вопрос. А только надо. Потому что не дело это, когда у нас в уставе СПХП сказано, что верующий может быть членом партии, а партиец в церковь ходить. Это уже не спиртолитический материализм, а черт знает что! Они бы еще трезвенникам в партию вступать разрешили, мать их за ногу!..

Правдило зло сплюнул на пол, загнув трехэтажную трудно запоминающуюся конструкцию, и потянулся за новой порцией лекарства.

— Чего ты, Стаканыч, ругаешься? Так просто или по делу? — на пороге возникла широкая громоздкая фигура весело ухмыляющегося, сияющего расплывшимися под обоими глазами черными фонарями Зюзикова. Скинув у двери залатанные валенки, он быстро прошлепал к печке и, прижавшись ладонями к теплым беленым кирпичам, бросил небрежно через плечо:

— Серж, налей!

— А мы тут, вишь-ка, с комиссаром спор затеяли, — отозвался Правдило. — Прилюдное испражнение в общественном месте и битье стекол — это хулиганство или террористический акт? Ну, короче, политика это или уголовщина? Как, по-твоему?

— Все зависит от идеологии. Есть под тем, что ты делаешь, идеологическое обоснование или нет. — Шнырь присел на корточки и прижался к печке спиной. — Ой, блин, кол басит с похмела-то! Вроде ж не холодно ни хрена, а знобит — писец! Мы вон по молодости лет тоже, когда в панках ходили, так и стекла в трамваях били, и помойки переворачивали, и гадили при всем народе где ни попадя. Зайдешь, бывало, на остановке в ожидалке, штаны снимешь, кучу навалишь и дальше пошел. Бабки на тебя ворчат, палками грозятся, девки удивляются — хулиганы, а нам и дела нет. Идешь и кричишь: «Я панк, я грязный панк!» Весело… Потому что это для них мы хулиганы, а для нас панкота — идеология, одним словом, логическое обоснование наших действий.

— Значит, с Чопиком в церкви это вы идеологическую диверсию вчера устроили? — Сергей с насмешкой взглянул на пригревшегося у печи ординарца. — Тогда понятно, почему бабки местные вас не поняли — где уж им до ваших идеологических обоснований…

— Ладно тебе, Серый, брось давай! — примирительно кивнул Правдило. — Дело это — тьфу! Дрянь. Не стоит нашего внимания. Хорошо еще староста не пришел: боится, гад, знает, что пошлем. Вот если вздумает жалобу в район писать, тогда, может, и с проверкой приедут. Указ ведь, сам знаешь, вышел, чтобы против погромов и так далее. Дескать, погромы сужают социально-экономическую базу революции. Ага, спохватились, когда всей республике месяц, от силы полтора осталось.

Пишут чушь всякую. Нет чтоб разобраться сначала, где погром, а где экспроприация, где хулиганство, а где борьба со скрытыми врагами советской власти. А если и погром?! Кто когда задумывался, что ли, отчего погромы-то бывают? Нет. А туда же — прижать, хватать, не пущать… А погромщика того, может, не карать нужно, а перевоспитывать да переубеждать ласково. Потому что погромы все не от злокозненности, а от простоты народной да от невежества.

Мы люди простые. А простые люди — самые что ни на есть справедливые. А справедливые они потому, что честные и добрые. А добрые да честные опять же от простоты своей, стало быть, от безыскусственности и неиспорченности, согласен?

— Согласен, — подтвердил комиссар заплетающимся языком. — И поп наш дрянь, и дело дутое. А все-таки, если в масштабе страны, так разве же простота да невежество — это оправдание, когда столько со всех сторон насилия и жестокости? Все же должно быть согласно революционной законности, по правилам советского правосудия. А если, к примеру, человека на улице за очки золотые там, или за картавую наружность, или просто для смеха прибили, разве ж это не произвол и беззаконие?

— Вот сразу видно, что ни хрена ты, брат, жизни в своем институте не видал и народа нашего не знаешь совсем. Картавых ему жалко! Посмотрите на него: гуманист выискался! — возразил ему со смехом Стаканыч, расплескав на колени спирт из полного до краев стакана и едва не свалившись на пол с шаткой лавочки. — Это ж издержки производства. Это все революционное творчество масс, от простоты народной! Понимаешь? Народ-то у нас простой, темный, можно даже сказать, забитый. Люди все больше неграмотные, ученьем не испорченные, прямо скажем, невежественные. Консерваториев не кончали и в музыкальных школах по классу скрипки или там виолончели какой пиликать не обучены. Вон хоть наш полк возьми! Шесть, семь, восемь классов. Все, потолок. Щас ликбез организовали, так совсем хорошо стало, а то ведь и такие были, кто читать и писать не умел! Из студентов теперь ты один. Был с Нижнего Васька-химик, да и того за крысиную его привычку чужой герыч тырить израсходовали всего!

А почему так? А потому что у одних мозгов для книжек не хватает — ну ни к чему оно ему! А у кого голова посветлее — денег на учебу нет. Вот и бьют мужички всех подряд, кого ни попадя. А особливо интеллигентов, которые в очках и шляпах! За то, что они им всю жизнь житья не дают и в нищете да невежестве за скотов безответных держат. Ты думаешь, это они злобу свою и ненависть за все свое житье-бытье на ком попало вымещают? Черта с два! Ничего подобного. Это они по простоте своей по мужицкой, от невежества да от забитости. Они по-другому протест свой выразить не у-ме-ют! Потому что их никто не учил. Вот и не ведают, что творят. А право свое убивать и грабить они себе сами завоевали и не отдадут уже никому и ни за что! Для них буржуя обнулить, что стакан спирта выжрать, — удовольствие одно… От невежества!.. И поделом! Не надо, значит, было народ в темноте и бесправии держать. Что посеяли, то и получайте!

— Да, а у нас в Мещанске вот в позапрошлом году, когда коммунию делали, так тоже сильно богатеньких буратин поприжали и много чего под это дело у них поотнимали, — вмешался в разговор успевший уже усосать из горла добрую половину содержимого очередной бутыли с самогоном и сразу же окосевший Шнырь. — Собрались с пацанами, короче, перетерли и объявили: Власть с приветом! Хлеб голодным! Спирт народам! Полная, стало быть, свобода и всемирный беспредельный спиритолитический кирогаз. Да здравствует отечественный панк-рок и экспроприация экспроприаторов! Бей козлов, грабь награбленное, обобществляй все, что можно! Ну и че, по всем домам прошлись, все, что было, изъяли, на склад свезли, барыгам продали, а деньги пропили. Три недели гуляли, такой фестиваль был, что еп твою мать! Потом еще неделю похмелялись. А там и федераты подошли, и всю коммунию прикрыли к чертовой матери. А че? Так и надо! Все отобрать и поделить. А то у людей вечно на «шило» денег не хватает, а они там сидят, гады, жируют — телики, компьютеры, айфоны, айпады, ерунду всякую себе покупают и трясутся над ней — как бы кто не пришел и не отнял! Сволочи! Нет чтоб с людьми поделиться по-братски! Вот и получается, что правильно Стаканыч говорит: раз делиться не хотят — пускай от своей жадности и страдают. Сами себя наказали, жаловаться не на кого!

— Вот-вот! — хмыкнул досадливо Сергей. — Я о том и говорю. Экспроприация экспроприацией, а нет, чтобы все народу раздать — пусть люди пользуются. Так нет же, все продать надо и пропить, чтобы не осталось ничего. И ходить по пьяни морды быть направо и налево для смеха. Ведь эти же вещички буржуйские — все на наши народные, из нас высосанные, нами кровно заработанные денежки куплены. Неужели же лучшего им применения не найти, кроме как на пропой? Ладно бы все вместе пропивали, а то вон собрались какие-то и втихаря оприходовали. Это уже не спиртолитическая революция, а злоупотребление служебным положением в военное время. Привлекать за такое надо, а не восхищаться, какие они хитрые да ловкие, блин!..

— Брось давай, говорю! — урезонил комиссара разговевшийся комполка. — Никакое это не злоупотребление, а самое что ни на есть перераспределение. Было ваше, стало наше. Есть три основополагающих пролетарских революционных заповеди: драть все, что движется, воровать все, что не приколочено, и пить все, что горит. На этом стоит Перфорация, на этом зиждется национальное самосознание нашего народа. И питие — главнейшая из этих заповедей. Народ у нас пил, пьет и будет пить впредь, при любом исходе нынешней борьбы за свободу пьянства и алкоголизма. Ибо пьянство — излюбленное народное занятие. Белая горячка — естественное состояние нашего человека. Нажраться до невменяемости, побить посуду, поорать пьяных похабных песен, пощупать девок в темном углу, набить друг другу морды, поблевать с крыльца, а потом со всего размаху грохнуться вместе с разорванной гармошкой в лужу, мордой в самую грязь и проспать до утра под забором в обоссанных штанах — любимые забавы наших людей. Враги решили отнять у нас нашу культуру, нашу историю, наш образ жизни, и теперь мы ведем с ними непримиримую борьбу. И неважно, что пьяные мы от темноты своей и невежества, от жизни этой проклятой, оттого, что спаивали нас все пятьсот последних лет, чтобы легче было пьяным народом управлять. Важно, что прежде пили мы по глупости, по незнанию, оттого, что книжек читать с детства не приучены были, на спорт никакого здоровья не имели; целыми днями, как рабы, на хозяев вкалывали до седьмого пота, а дома жена и дети голодные и беспросвет. Важнее, что теперь, как революцию сделали, поняли, что и для чего нужно пить, как, когда, с кем и сколько. Смысл пития узнали и всю истинную прелесть его расчухали. Увидали, что пьянство — не способ уйти от житейских проблем, а физиологическая потребность организма; что водка — не страшный яд, а пища для ума и источник вдохновения, катализатор научно-технической творческой мысли, что алкоголизм и белая горячка — будущее всего человечества и рай на земле! Сколько лет от нас правду скрывали! Ну, да теперь все, шабаш!

Пить, так пить,

Чтоб в груди стучало!

Пить, так пить,

Чтобы лежа качало!

И нельзя мужика за воровство и хулиганство к стенке ставить, если по пьяни оно и с перепою, для догона или для опохмелки. Я вот как отца, да деда, да дядьев своих вспоминаю — так сердце кровью обливается! Какие люди были! Калдыри из калдырей. Бивень на бивне, кочергисты такие, что не перепить! Всю жизнь в дрова, вечная готовальня. Но не тунеядцы, не бездельники. Работяги из работяг; пахали как кони, не угнаться за ними ни в поле, ни в пьянке. И такие были у них мозоли на руках, что иглой, бывало, ткнешь — не проколешь, обломится! И ведь не от хорошей жизни пили, а потому что душа у них ранена, оттого что боль в душе, тоска нестерпимая. До конца дней своих от нее избавиться не могли. Так и померли с нею, и детям своим, и внукам ее завещали. Чтобы помнили, чтобы пили как лошади и берегли, как поллитру белой, родную землю, святую нашу матушку-Перфорацию.

Нет, что ни говори, а народ у нас замечательный! И не глупый вовсе, хоть и темный. Он народной своей вековой мудростью мудр. И мудрость эта, и совесть, и справедливость, и искренность его от земли родной ему дадены и в крови у него заложены, и не вытравить их из нее никому и никогда.

Сам же сказал, что заглушили в нем все доброе и хорошее, загнали глубоко, забили, затыркали, мозги ему запудрили и глумятся над ним, дурачьем и быдлом его зовут. А ведь согласитесь, что не от большого ума большая гадость в жизни случается. Ведь не мужик же простой бомбу ядерную, к примеру, выдумал, или банки там разные, да сухой закон, да газовую камеру! То-то же. Потому что мужик, он до такой подлости опуститься не может, потому что не способен, опять же по простоте своей! И в сравнении со всеми ужасами цивилизации наше простецкое пьянство и «невежество» — детские шалости и легкое недоразумение. А ты тут, понимаешь, из-за какой-то ерунды целую демагогию развел!

Выговорившись по самое не хочу и почувствовав в голове непреодолимую тяжесть от обильных возлияний, Правдило отставил в сторону пустой стакан, который не выпускал из рук на протяжении всей своей вдохновенной речи, тяжело сполз на пол со скамьи и, на четвереньках добравшись до поганого ведра, принялся блевать, поминутно охая и ахая.

— Ладно, хорош, Серега, спать давай! Поздно уже, — присаживаясь на кровать и стаскивая с ног вонючие, заношенные до дыр носки, предложил Зюзиков. — Это все болтовня одна. Толку от нее никакого — пустой базар. Я не Стаканыч, ПТУ не кончал, но и то понимаю, что чистыми руками революции не сделаешь. Белые перчаточки на любой работе испачкать недолго. Особенно если работа у тебя — дерьмо разгребать. Нечего гонять — кто там и чего о нас потом подумает. По мне, так вообще, что бы ты ни сделал, а если совесть тебя не мучает, значит, она чиста! Согласен?!

— Согласен! — проикал комиссар, подползая к дверям и пристраиваясь рядом с склонившимся над парашей комполка. — Издержки производства… детские шалости…

— Во! О чем и базар! — удовлетворенно констатировал Шнырь, запинывая валенки под кровать и укладываясь на постели, не раздеваясь, прямо в фуфайке и стеганых ватных штанах. — Впредь до полной победы спиртолитической революции необходимо считаться с общественным мнением, чтобы не было скрытой оппозиции и брожения тылов — это в тезисах Соврабспирта сказано. Но потом, когда победим, сантименты к лешему и всех недобитков в одну траншею и бульдозером их, бульдозером! Круто, а?!.

Заложив руки за голову, он мечтательно закатил к потолку свои хитро прищуренные пьяные глазки: — И по фигу тогда все эти тылы и мнение мировой общественности… Красота…

Серега не слушал его. Отодвинув в сторону свалившегося без чувств Правдило, он смачно блевал, судорожно хватаясь руками за края грязного вонючего ведра…

***

Случай с ограблением дыркинской церкви и избиением церковного сторожа, столь обыденный и незначительный по меркам суровой повседневности гражданской войны, мог бы остаться незамеченным в общем потоке творимых ежедневно вокруг неприглядностей, если бы не подстатившееся на ту пору в соседнем райцентре Козявкино чрезвычайное, из ряда вон выходящее происшествие. В середине октября группа наркоманов-спидоносцев из расквартированного в городе 1-го педерастического полка Голубой Нижегородской дивизии ограбила приют для детей-дебилов, больных наркоманией и алкоголизмом. Забрав предназначенные для лечения несчастных сирот героин, морфин, марихуану и три двухсотлитровые бочки медицинского спирта, полученные по линии американского Красного Креста в дар от фонда Соплеса в рамках Программы развития детской преступности, наркомании и беспризорности, голубые учинили в приюте погром, сопровождавшийся битьем стекол, выкручиванием лампочек в туалетах и уничтожением приготовленной детям на обед перловой каши.

О случившемся стало известно журналистам, и в ряде местных газет появились разоблачительные статьи о творимых военными в отношении мирных граждан насилиях.

Возмущенная общественность в лице врачей, учителей и педофилов-любителей создала Комитет защиты спиртолитической законности, требуя проведения расследования всех случаев нарушения права наркозависимых граждан на свободу спиртопотребления. А Общество защиты прав детей и животных провело пикетирование здания Спиртсовета под лозунгом «Руки прочь от детей-недоносков!».

Дело получило широкую огласку по обе стороны фронта, и при штабе 4-й Сибирской спиртармии была создана чрезвычайная революционная спирткомиссия, занявшаяся приемом жалоб от населения на некорректное обхождение военных, расследованием всех случаев погромов, вымогательств и экспроприаций, привлечением к уголовной ответственности виновных в злоупотреблениях бойцов и командиров.

В соседних с правдиловским бичполком частях полетели головы нерадивых отцов-командиров, беспечно закрывавших до поры до времени глаза на сомнительные проделки своих поддатых подопечных.

Ограбившие приют для больных алкоголизмом дебилов наркоманы и некоторые другие особенно злостные нарушители спиртолитической законности по приговору военно-полевого суда были расстреляны. Остальные отделались направлением в штрафные батальоны и лишением ежедневного спиртпайка на более-менее длительные сроки.

Ермакова с подельниками, учитывая их прежние революционные заслуги, незначительность совершенных ими проступков и нехватку на передовой опытных верных идеям спиртолитизма военспецов разжаловали в рядовые и перевели в соседний 5-й ударно-отбивной бичполк, где как раз отсутствовал положенный по штату взвод истребителей танков.

Напрасно возмущенный до глубины души Чопик отпирался до последней возможности, отказываясь признать свою вину. Напрасно юродствовал, доказывая свою невменяемость по причине тяжелейшей хронической алкогольной интоксикации всего организма. Напрасно убеждал штабную комиссию в том, что попик — закоренелая контра, и грозился подвесить его за известное место на колокольне…

Все похищенное, за исключением уже припрятанного местными спекулянтами, было разыскано и возвращено с извинениями пострадавшей стороне, а поданная в Военно-полевой суд при штабе фронта апелляционная жалоба отклонена.

Жаждавшая мести общественность была удовлетворена произведенной над «подлыми беспредельщиками» экзекуцией, и вся честная компания пешком отправилась за 20 верст в соседнюю захолустную деревеньку к новому месту несения службы.

Серега, чья невиновность была вполне доказана, отказался оставить своих проштрафившихся друзей и занять освободившуюся должность зампомспирта запасного правдиловского полка.

— Я же с ними с-под самого Бородянска! Мы же вместе и огонь, и воду прошли! — говорил он Правдило, объясняя свой отказ. — И холод, и голод, и ломняк, и сушняк, и понос, и икоту, и «белку» — все преодолели, все превозмогли, и дружбы своей, несмотря ни на что, нигде и никогда не предали. Что ж мне, из-за такой ерунды от братвы отрекаться, когда не сегодня-завтра последний и решительный бой, когда на поле брани решается судьба революции и всемирного кирогаза?! Это ж прямая измена и полный беспредел! Хошь обижайся, Стаканыч, хошь нет, а до такого сволочизма не допущу! Не для того я в братство морского полосатого волка вступал, чтоб как крыса теперь с корабля бежать. Если и потонем, то все вместе.

— Понимаю, не сумлевайся! — отвечал комполка, крепко пожимая Серегину руку. — Ты, по всему вижу, мужик что надо! Наш человек, реальный! Правильно! Не за теплыми местами в революцию мы пошли и недаром столько лет в университетах революционных все премудрости революционной науки изучали. Главную истину усвоили накрепко: «Спирт — всему голова!» Главную цель обозначили ясно: всемирный кирогаз и торжество спиртолического беспредела во всем мире! Главное правило в жизни постигли через кровь и страдания: «Сам помирай, а товарища похмеляй!» И через это дело я тебя, браток, очень уважаю и решение твое одобряю полностью. Братва — это святое. Братва — это все. Вместе мы сила! Помни об этом и удачи тебе!

Правдило было даже прослезился, расчувствовавшись, но тут же справился с минутной слабостью и, смахнув рукавом навернувшуюся на глаза слезу, крепко обнял Сергея за плечи. Облобызав его троекратно, добавил уже прежним спокойным голосом:

— Эх, черт, жалко тебя отпускать, засранца! Нравишься ты мне, спасу нет. Ну, да делать нечего. Беги за ребятами, будем отвальную делать. И в дорогу вам бухло приготовлено — я уж Петьке сказал. Не дадим вам без водяры загнуться… А все-таки жаль… очень, брат, хотелось мне с тобою еще в шахматы поиграть. Ну, да делу время, потехе час. Вижу, не до игрушек теперь…

Через несколько дней после отъезда Чопика из Дыркина, при начале внезапного наступления Восточного фронта федератов, в селе при поддержке явившегося со своими головорезами, по предварительному сговору с местными заговорщиками, атамана Фофана вспыхнуло восстание. Оказалось, что в церкви под алтарем притаившиеся до поры до времени контрреволюционеры прятали оружие и боеприпасы, включая реактивную установку «Град», танк Т-34 и два трехдюймовых орудия 1915 года выпуска в отличном состоянии. А пьяный попик с паперти кричал собравшейся на площади перед храмом разъяренной толпе: «Пей портвейн, спасай Расею!» — и благословлял избиение «краснопузых христопродавцев-алкоголиков».

Часть спиртармейцев полка перешла на сторону восставших. Остальных разоружили и после жестоких пыток и издевательств (заставляли есть пирожные с кремом, пить лимонад и натуральные соки, мыть руки после отправления естественных потребностей и т. п.) закодировали от пьянства по новой, недавно разработанной в Мосхве методике академика Упыревского.

Окруженный в своей избе вместе со всем штабом Правдило отбивался от наседавших бандитов до последней поллитры. Когда враги подожгли дом, смертельно пьяный комполка вдвоем с ординарцем выскочили на улицу и, отстреливаясь, бросились под гору к берегу Ангары. Все лодки были заранее угнаны бандитами на другой берег. Раненный в оба ножных протеза, с перебитой осколком пивного стекла рукой, Правдило погиб, утонув в холодных волнах могучей сибирской реки, тщетно пытаясь переплыть ее в самом широком месте. Петька Шнырь, до конца оставшийся с командиром, прикрывал его, отстреливаясь из рогатки от рвавшихся к берегу врагов, и, расстреляв патроны, покончил с собой, приняв смертельную дозу метадона в смеси с героином и паркопаном…

Одновременно с Дыркиным волна контрреволюционных волнений прокатилась по другим расположенным в прифронтовой полосе населенным пунктам. Не имея возможности закрепиться в охваченных восстаниями районах, разрозненные части 4-й Сибирской спиртармии под натиском превосходящих сил федератов откатывались все дальше и дальше на восток, к последнему оплоту революции — столице республики Спиртограду. Над первым в истории человечества государством мудил и алкоголиков сгустились грозовые тучи. Наступали тяжелые дни разгрома и агонии, начиналась прелюдия последнего акта разыгравшейся на бескрайних просторах Херийской Перфорации драмы.

X

— Итак, товарищи, нам необходимо определиться с планом действий в сложившейся ситуации. — Голос председателя СРКО республики звучит глухо и монотонно. Губанов выглядит очень уставшим. Последние две недели с началом нового наступления федератов он спит урывками, по два-три часа в день, почти ничего не ест, не бреется, не чистит зубы, не ходит в церковь на литургии, не исповедуется у своего духовника и пьет все, что горит, предаваясь черной меланхолии.

— Обстановка на фронте требует от нас незамедлительного принятия неординарных решений. На сегодня мы контролируем менее одного процента территории страны. Противник продолжает теснить наши войска, все плотнее сжимая кольцо окружения вокруг столицы. Вопрос стоит следующим образом: или мы в ближайшие дни остановим наступление федератов, или они железным натиском своих отборных дивизий раздавят нас в последнем решительном броске, не оставив нам времени для политического маневра, который я лично считаю единственной возможностью избежать нависшей над нами гуманитарной спиртолитической катастрофы. Товарищ Ненашев, как у нас обстоят дела с формированием 2-й противоударной армии? Есть ли какие-то подвижки в данном направлении?

— Работа по созданию армии подходит к концу, — подтвердил, тяжело поднявшись из-за стола, Ненашев. Он тоже выглядел очень уставшим. От него за версту несло густым сивушным духом, а черные мешки под глазами, поросшее густой щетиной, заострившееся лицо и всклокоченные на макушке сальные волосы придавали его осунувшейся фигуре особенно мрачный вид. Глаза его горели зловещим огнем.

— Сформирован штаб, спиртвоенсовет и спиртоснаб. Заканчивается формирование двух дивизий. Пехотной — в составе 56-го и 1169-го бичполков — и смешанной велосипедно-кавалерийской бригады имени Ивана Сусанина. Для этих целей экспроприировано полторы тысячи трехколесных детских велосипедов и две тысячи колхозных коров мясомолочных пород. Для коров сейчас в спешном порядке шьются в артели «Пьяная швея» кавалерийские седла, а половину всех велосипедов планируется снабдить для повышения их мобильности бензиновыми двигателями фирмы «Поршер». За них уже уплачено золотом, и на днях они прибудут сюда по железной дороге.

— Вы считаете, что этих сил вполне достаточно для организации обороны столицы? — Губанов недоверчиво-испытующе взглянул исподлобья в мрачное лицо Ненашева. — Вы можете гарантировать лояльность и боеспособность этих частей? Может быть, стоит создать заградотряды для поддержания в войсках высокого морального духа?

— Вполне гарантирую, — не отводя взгляда, ответил начальник генштаба, мрачнея еще больше. — Люди подобраны самым тщательным образом. Все сплошь бичи, наркоманы и алкоголики. Командующий армией — генерал Бодунец, опытный военспец, старый хроник, член Общества воинствующих алкоголиков. Для поддержания порядка в войсках ему можно придать одну-две роты гомосексуалистов-анархистов из полка охраны СРКО. Этого, я думаю, будет вполне достаточно.

— Хорошо, позаботьтесь об этом, — Губанов сделал нетерпеливо-раздраженный жест рукой. — Сколько, по-вашему, эти части смогут продержаться в обороне без подкреплений, боеприпасов, спирта и продовольствия?

— Примерно до середины ноября, — не вполне уверенно протянул, задумавшись, видимо, над какими-то расчетами, генерал.

— Да, пожалуй, до середины ноября точно смогут. Впрочем, если американцы снимут с нашего западного фронта часть своих войск для переброски их на подавление освободительного движения в странах центральной Африки, то у нас есть реальный шанс дотянуть до первых чисел декабря, за счет ослабления основной группировки международной антиспиртолитической коалиции.

— Нечего резину тянуть! — кисло скривив губы, отмахнулся от него Губанов. — Нужно искать пути выхода из кризиса, а не оттягивать приближение катастрофы методами страусиной дипломатии!..

Упоминание об «освободительном движении в Центральной Африке» вызвало в душе председателя СПХП легкое раздражение. Вспыхнувшие в Заире, Зимбабве, Конго, Сомали и Эфиопии революционные события уже не могли оказать существенного влияния на общий ход войны на территории Перфорации.

Слишком долго подготавливали в СРКО это выступление, теряя драгоценное время; слишком долго искали средства на революцию в Африке; слишком мало позаботились о снабжении восставших африканцев спиртом и наркотиками, порнографическими журналами, одноразовыми шприцами и стеклянными бусами; слишком понадеялись на их революционную сознательность, делая ставку на голый энтузиазм, а не на правильную организацию войск и курсов по подготовке военспецов и террористов-смертников.

Не учли слабое развитие в Африке политического алкогольного движения, отсутствие серьезных спиртолитических партий, способных сплотить вокруг себя широкие народные массы наркоманов и алкоголиков, организовать их для борьбы с западными монополистами-глобализаторами, направить в нужное русло их революционное творчество, повести их прямой дорогой к победе всемирного кирогаза для торжества общечеловеческого спиртолитического беспредела.

С самого начала революционные выступления в различных африканских странах носили вялый, разрозненный, неорганизованный, стихийный характер. Вожди восстания действовали неуверенно и не смогли воспользоваться плодами первых побед, закрепить и развить успех.

С приходом миротворческих сил ООН ситуация резко изменилась не в пользу вновь образованного африканского Союза советских спиртолитических республик и его правительства. Последовавшая затем страшнейшая засуха и организованная западными врачами-убийцами эпидемия спидогриппооспохолеронаркопсихопатии окончательно сломили способность африканских революционеров к сопротивлению.

Вчера по линии Госдепартамента США по прямому проводу из Вашингтона Губанову сообщили, что американское руководство приняло решение отложить начало операции по ликвидации Африканского спиртолитического союза до окончания войны в Перфорации. В немедленной посылке войск в Африку нет никакой необходимости — африканцы и так гибнут сотнями тысяч от голода, СПИДа, холеры, оспы, дешевых синтетических наркотиков и левой водки.

Если так пойдет и дальше, то к Новому году в Африке просто не с кем будет бороться и американцы одержат полную победу, не ударив, что называется палец о палец. Нет. На Африку рассчитывать нельзя. Нужно действовать здесь, в Перфорации, и немедленно.

— Будем считать, что времени для политического маневра у нас достаточно, — резюмировал Губанов, усилием воли подавив в себе раздражение. — Присаживайтесь товарищ Ненашев, — небрежным жестом пухлой руки он предложил генералу сесть на место.

— Перейдем теперь к обсуждению вопроса о возобновлении мирного диалога с контрреволюционным федеральным правительством. Товарищ Лизачев, ознакомьте, пожалуйста, членов Совета с последними поступившими в адрес ЦК политическими инициативами Правительства трезвости и реформ.

Со скрипом отодвинув стул, со своего места в дальнем конце стола поднялся, тяжело кряхтя и пошатываясь, глава Министерства коррекции революционного творчества масс Лизачев — седой дряхлый старик с желтим одутловатым лицом, с мутными слезящимися с перепоя глазами, со значком «50 лет в СПХП» на лацкане старомодного выцветшего и заношенного до дыр пиджачка. Начал, тяжело прокашлявшись:

— Недавно Правительство трезвости и реформ обратилось в ЦК СПХП с очередной инициативой мирного диалога для прекращения продолжающегося третий год гражданского противостояния. Ввиду очевидной бесперспективности с нашей стороны всякого сопротивления победоносному наступлению сил федератов нам предлагается следующая схема политического урегулирования сложившейся ситуации.

Первое. Почетная капитуляция. Роспуск Совета рабоче-крестьянской опохмелки и признание Правительства трезвости единственным законным органом верховной власти на всей территории Перфорации.

Затем. Переход всех вооруженных сил республики из подчинения Спиртвоенсовета в ведение Министерства обороны Перфорации, роспуск спиртсоветов и замена их местными органами представительной власти. Денационализация винно-водочной промышленности. Признание ошибочности проводимой нами политики винно-водочной монополии, всеобщего алкогольно-наркотического одурманивания и общехерийского спиртолитического беспредела на базе идей спиртолитического марксизма.

В случае принятия нами этих условий Правительство трезвости в свою очередь гарантирует выполнение следующих обязательств.

Всеобщая политическая амнистия для участников спиртолитической революции, членов спиртсоветов, бойцов и командиров спиртармии, работников советских учреждений, винзаводов и так далее.

Трудоустройство членов ЦК СПХП в центральных органах власти Херийской Перфорации; предоставление им жилья в столице; сохранение за ними всех льгот, званий и наград.

Отмена закона о запрете СПХП при условии отказа ее от тех пунктов устава и программы, которые противоречат действующей конституции.

Ликвидация всех ЛТП и запрет на принудительное заключение в психушках больных алкоголизмом и наркоманией.

Добровольное, за счет больных, но по себестоимости, лечение наркоманов и алкоголиков от похмельного синдрома, белой горячки, цирроза печени, язвы и наркотической ломки, создание сети лечебнооздоровительных санаториев для полноценного отдыха инвалидов, ставших таковыми вследствие употребления алкоголя и наркотиков в период военных действий.

И, наконец, самое главное: отмена сухого закона, введение официального минимума среднедушевого потребления алкоголя и наркотических веществ, при введении возрастного ценза для начала их потребления с 21 года.

Соглашат… согласительная комиссия при ЦК СПХП, рассмотрев данные предложения федеральной стороны, пришла к выводу о необходимости заключения мирного соглашения с Правительством трезвости и реформ на предложенных им условиях. У меня все.

Закончив читать, Лизачев выжидательно уставился на Губанова.

— Спасибо, Григор Кузмич! — кивнул ему одобрительно председатель и, обращаясь ко всем присутствующим, продолжил благодушно:

— Итак, все более-менее понятно. Вопрос об условиях мирного соглашения уже рассматривался нами в кулуарах, и общее положительное отношение к самой идее такого соглашения нам хорошо известно. Делая нам вышеозначенные уступки, центральная власть фактически расписывается в своем бессилии, в неспособности справиться военными методами с охватившим всю страну мощным спиртолитическим движением. После трех лет борьбы, после всех заявлений об отказе признать право народа на пьянку и наркозависимость правительство наконец-то осознало всю несостоятельность своей антиалкогольной политики и теперь готово удовлетворить большую часть наших справедливых требований.

Можно без преувеличения сказать, что цели революции достигнуты: мы получили даже больше того, чего добивались, и имеем полное право прекратить нашу героическую борьбу с мировой реакцией и вернуться к мирному созидательному труду на благо всех протрезвляющихся трудящихся нашей многострадальной Родины. Есть у кого-нибудь вопросы по предложенному нам проекту мирного соглашения?

В маленьком, жарко натопленном до духоты зале заседаний СРКО воцарилась тревожная тишина. Притихшие члены Совета застыли в напряженном молчании. Их кислые лица словно растворились в окутавших тесную комнату густых клубах табачного дыма, смешанного с тяжелыми парами сивушного перегара.

С нетерпением считая убегающие прочь секунды, Губанов обвел тяжелым испытующим взглядом притихших товарищей. Кто-то курил, откинувшись на спинку стула и опустив веки; кто-то разгадывал кроссворд, уткнувшись носом в газету; кто-то в спешке догонялся метадоном, пригоршнями глотая таблетки…

«Эти не пикнут, — удовлетворенно подумал Губанов. — Проголосуют как миленькие…»

— А какие есть гарантии того, что эти обещания будут выполнены в полном объеме и в кратчайшие сроки? — осторожно откашлявшись, подал голос кто-то с другого конца стола.

Губанов метнул молнию взгляда в сторону, откуда донесся этот робкий шепоток. Впился глазами в поднявшего совершенно по-ученически дрожащую с перепоя и от испуга руку.

Узнав министра культуры пития политуры Подбутылкина, успокоился: «Этот дурак не помешает». Сказал уверенно:

— Слово резидента Перфорации! Думаю, этого вполне достаточно. Резидент человек чести, и было бы невежливо с нашей стороны отказывать ему в доверии. Как вы сами считаете?

Пробубнив что-то себе под нос, Подбутылкин опустил руку, уткнувшись в газету.

— А какие квартиры и где будут предоставлены? — вмешался в разговор сидевший наискосок от Подбутылкина первый секретарь ЦК по идеологии Свистунов-Тряпловский — тщедушный человечек с круглым морщинистым лицом, украшенным круглой оправой роговых очков и противной ехидной улыбочкой. — Хотелось бы знать, на каких основаниях… И еще у меня есть вопрос насчет персонального автотранспорта. Будет ли он выделен, и если да, то кому и на каких условиях?

— Квартиры нам обещали в центре столицы, общей площадью от 300 до 800 квадратных метров. Дачи в ближнем Подмосховье, участки под застройку 1,5–2 гектара, — пояснил Губанов, сделав недовольное кислое лицо. — Машины я точно знаю, что положены депутатам Государственной думы и членам Совета Перфорации. Впрочем, все эти вопросы подробно изложены в отдельном протоколе, который представлен нам федеральным правительством в виде дополнения к тексту договора.

Кто желает, может после заседания подойти к секретарю и ознакомиться со всеми документами. Там уже заготовлены в необходимом количестве ксерокопии.

Снова в зале воцарилась напряженная тишина. Прислушавшись к дружному молчанию соратников, председатель облегченно вздохнул: «Ну, кажется, все! Слава тебе, господи!»

— Хорошо. А что мы скажем людям? — хрипло забасил поднявшийся неожиданно с места Ненашев. — Как мы объявим об этом своем решении? Когда? Классовый антагонизм разогрет в обществе очень сильно. Много ненависти и злобы в массах. Очевидно, что многие не поймут нас и не согласятся сложить оружие. Возможны осложнения. Я бы даже сказал, вплоть до вооруженных выступлений…

— Разумеется, — сухо парировал главный борец с трезвостью. «Старый дурак — всю поляну мне попортит, ведь распугает всех к чертовой матери», — подумал он с ненавистью, но вслух продолжил спокойно:

— До тех пор, пока не завершатся переговоры и не будет подписана кап… мирное соглашение, мы должны сражаться. В противном случае мы не сможем достигнуть своих целей: если мы прекратим сопротивление раньше, чем это следует сделать, нас просто раздавят и пропадет всяческий смысл о чем-либо договариваться. Мы имеем вес лишь до тех пор, пока продолжаем сопротивляться. Поэтому мы будем сопротивляться. Для этого мы создаем сейчас 2-ю противоударную армию. Кстати, Пал Иваныч, — Губанов скосил строгий взгляд на присевшего на место Ненашева. — Генерал Бодунец надежный человек? Сумеет он выполнить поставленную перед ним задачу так, как этого требует долг перед народом и революцией? Нам нужна глубоко эшелонированная оборона и ничего более. Чуть он перегнет палку, не дай Бог, звезданет федератов по башке, да перейдет в решительное контрнаступление, да погонит их куда глаза глядят — тут нам и конец: и стратегическую инициативу не перехватим, и переговоры сорвем. Вы уж позаботьтесь, Пал Иваныч, доведите до сведения Бодунца мнение ЦК и Спиртсовета.

— Слушаюсь, Аникей Геннадьевич, — багровея лицом, сказал как отрезал Ненашев.

— Хорошо, — продолжил Губанов уверенным голосом. — Касаемо тех, кто не понимает, то после перехода Вооруженных сил Республики под юрисдикцию Минобороны Перфорации ими займутся компетентные органы, и все они ответят за свои противоправные действия по закону. Надеюсь, до этого не дойдет, все-таки у нас армия, а не кружок по интересам!.. Так, что еще? Прошу высказываться! — Он снова обвел присутствующих красноречивым взглядом. Никто не откликнулся на его приглашение.

— Ну что ж. Раз всем все понятно — прошу голосовать. Кто за то, чтобы дать принципиальное согласие СРКО на проведение переговоров с федеральным центром на предмет заключения мирного соглашения? — и не закончив говорить, первым поднял руку за свое предложение. Немедленно над столом вырос лес послушно голосующих «за» рук.

Губанов презрительно усмехнулся про себя. В глубине его маленьких хитреньких глазок мелькнула и сразу погасла зловещая тень переполнявшего его чувства собственного превосходства над собравшимися за столом безвольными трусами.

— Единогласно! — резюмировал он и, словно не замечая воздержавшихся от голосования Ненашева и представителя Молодежного спиртолитического союза Квашнина, бросил через плечо сидевшему позади секретарю: — Прошу занести в протокол, для подписания всеми членами Совета…

Последние слова его потонули в реве сирен. Вошел пьяный офицер охраны и, громко рыгнув, развязным голосом объявил обеспокоенно заозиравшимся по сторонам заседателям:

— Товарищи! Воздушная тревога. Просьба ко всем пройти в бомбоубежище…

— Предлагаю объявить небольшой технический перерыв, — громко возвестил генсек, складывая в папку разложенные перед ним на столе документы. — Желающие могут пока перекусить. После перерыва не опаздывайте, пожалуйста! Сегодня у нас на повестке дня еще вопросы о переименовании СПХП в Спортивно-оздоровительную партию левой инициативы, или сокращенно СОПЛИ, о внесении изменений в устав и программу, а также обсуждение доклада товарища Лизачева о подготовке к всенародному празднованию третьей годовщины революции.

Не слушая председателя, члены Совета в спешке покинули свои места и бросились к выходу, расталкивая передних локтями, наступая друг другу на пятки и отчаянно матеря замешкавшихся на дороге товарищей.

— И подготовьте свои предложения по кандидатурам членов делегации для отправки на переговоры… — кричал Губанов, тщетно стараясь перекрыть вой сирен. Внезапно погаснувший свет только усилил всеобщее смятение.

Грохоча стульями, члены Совета очистили помещение.

Аникей Геннадьевич покинул зал заседаний последним. Осторожно нащупывая ногами ступеньки, держась одной рукой за папку с документами, а другой за перила, он неспешно, с безразличным видом равнодушного к опасности человека спустился в убежище и, пройдя вслед за освещавшим ему дорогу карманным фонариком офицером мимо расположившихся прямо на полу с плавлеными сырками и поллитровками товарищей, присел на деревянную скамью в дальнем углу подвала.

Опрокинув в себя услужливо поднесенную офицером охраны стопку первача, он прислонился спиной к шершавой бетонной стене и закрыл глаза.

Невидимое в темноте лоснящееся от пота его одутловатое лицо сияло, расплываясь в самодовольной улыбке.

Чувство гордости и довольства собой переполняло его. Мысль о собственной исключительности и гениальности услужливо щекотала его самолюбие. Он один такой умный и замечательный, думалось ему в тихом шорохе, наполнявшем забитый жующими сырки людьми подвал. — Он один вершит судьбы мира, он вертит всем и вся, он принимает решения, от которых зависят жизнь и смерть сотен, тысяч, миллионов людей, жизнь и смерть всех этих жалких, ничтожных фальшивых вождей революции, толкущихся вокруг него и мнящих себя творцами истории. А он плюет на них и делает то, что действительно нужно для торжества всемирного кирогаза.

Только он понимает внутренний механизм диалектического развития исторических процессов. Только он знает, что лучше для революции в данный момент; как нужно сейчас поступить для пользы общего дела, для спасения революционных завоеваний всех отечественных наркоманов и алкоголиков. Что ж: у него работа такая — все знать. А они все лохи. Они без него нули, полное ничто, пыль. У них работа ничего не знать и не понимать, а только языками чесать да водку жрать. Поэтому они и не понимают всей гениальной простоты его хитроумной комбинации с переговорами. Удивляются и недоумевают, что бы это все могло означать. Думают — мудрит чего, выдумывает. А он просто выполняет свой долг перед народом и революцией, спасает народные завоевания, спасает их, дураков, от психушек и элтэпэшек. Если бы не он, всей революции давно бы пришел конец по их идиотской милости. И они подсознательно чувствуют это и, не понимая многих его гениальных ходов, беспрекословно подчиняются его воле, принимая нужные ему решения по всем без исключения вопросам.

Он подавляет их волю своим непререкаемым авторитетом, своей гениальностью, широтой своих взглядов, своим практическим умом и способностью к аналитическому мышлению. Они не любят его за это, но уважают и боятся. Он заставляет их трепетать и преклоняться перед ним. Он презирает их скудоумие и ничтожество, но он спасет их теперь, как спасал всегда прежде — в окружении этих дегенератов заметнее блеск его многочисленных достоинств…

Мысль о ничтожестве соратников доставила Губанову особенное удовольствие. Отхлебнув спирта из припрятанной в кармане пиджака плоской фляжки, он улегся на скамье и подложил под голову кулак. Он заслужил полчаса отдыха. Можно вздремнуть, пока выдалась свободная минутка. Его не посмеют разбудить — его сон священен — дела могут и подождать. Довольная улыбка снова коснулась губ усталого председателя; закрыв глаза, он повернулся на бок и через минуту уже спал крепким похмельным сном, убаюкиваемый мерными звуками грохотавшей где-то наверху канонады.

***

Две недели на новом месте пролетели незаметно. Наступили предпраздничные ноябрьские дни. С трудом выйдя из страшнейшего запоя, Чопик с друзьями занялся подготовкой к торжественной встрече очередной годовщины Великой ноябрьской спиртолитической революции. Вместе с однополчанами бичами-алкошликами и наркоманами-спидоносцами благоустраивали переделанный из заброшенного полусгнившего свинарника полковой клуб: чинили крышу, соскабливали с полов толстый слой засохшего поросячьего дерьма, малевали на развешанных по стенам огромных кумачовых полотнищах призывные революционные лозунги. В свободное от пьянки и спиртпросвета время драили до блеска медные бляхи, кокарды и пуговицы (у кого они были), латали развалившиеся от ветхости валенки, лапти и ватники (кто их еще не пропил), чистили оружие (кому его выдали), учились петь хором гимн СПХП и старую революционную бичевскую песню, начинающуюся словами:

Слава браткам, что с похмелья страдают,

Крест наркоманский высоко несут,

Пьяную волю в бою защищают,

Нас к беспределу ведут…

Солировал Чопик. Как человек талантливый во всех отношениях, он и по части музыкальной самодеятельности оказался способнее своих новых сослуживцев.

Специально к празднику создал небольшой импровизированный ансамбль «Бражничок», разучил несколько композиций и организовал в клубе ежедневные рок-вечера.

Саня лабал на бас-гитаре, Серега — на наспех сколоченном из досок и фанеры банджо, Жирабас без устали барабанил по тут же опустошаемым им самим консервным банкам, а Калян беспрерывно свистел в старый милицейский свисток — для контраста.

Публика была в восторге. Походившие скорее на пьяные оргии, чем на мирные танцульки, рок-вечера пользовались у бичей и деревенской молодежи огромным успехом.

С ночи и до утра вся свиноферма гудела в прямом и переносном смысле. Пьяные и обкуренные спиртармейцы до упаду скакали под изощренные чопиковские ритмы вперемежку с поддатыми глупо хохотавшими старшеклассницами местной восьмилетки. Тут же любители культурного досуга жрали из горла самогонку и технарь, дышали «Мументом» и ацетоном, ширялись герычем и нюхали кокс, пели караоке, блевали со сцены в зал на головы отдыхающим, азартно резались в очко и буру.

По временам обдолбанные до невменяемости краскомы и бичбойцы начинали слишком навязчиво предлагать танцевавшим стриптиз на столах малолеткам всякие непристойности, и тогда кто-нибудь из местной шпаны затевал драку. Препирательства с распальцовкой и взаимными оскорблениями переходили в банальный мордобой, сопровождаемый битьем посуды, ломанием мебели, ребер, тазобедренных и плечевых костей, черепов и переносиц и громким истерическим визгом перепуганных до смерти самих виновниц всего этого безобразия…

Забросив все остальные занятия, Ермаков всецело отдался концертной деятельности.

Для боевой подготовки совершенно не оставалось времени. К тому же в полку начисто отсутствовали какие бы то ни было средства борьбы с танками. Не хватало даже автоматов и карабинов. Большинство спиртармейцев за неимением стрелкового оружия были вооружены кирками, лопатами, заостренными кольями и ломами. Краскомы в худшем случае — дуэльными пистолетами пушкинских времен, в лучшем — допотопными дедовскими берданками. О гранатометах, ПТРах и «фаготах», а уж тем более о противотанковой артиллерии не приходилось и мечтать.

С большим трудом удалось при помощи деревенских умельцев из колхозной МТС соорудить из разного железного хлама одно-единственное противотанковое ружье: автоматическое, многозарядное, со стальной лентой для патронов. Там же, в МТС, выменяли на поллитру спирта дореволюционный еще, заржавленный, но вполне исправный пулемет «Льюис» с круглым дисковым магазином и огромным кожухом воздушного охлаждения. Его немного почистили, приладили к кожуху пару мопедных ручек — чтобы не отбрасывало отдачей при стрельбе — и длинный железный штырь вместо сошника.

На этом вооружение взвода истребителей танков закончилось. Разжившись еще боеприпасами, Чопик совершенно успокоился и пустился во все тяжкие, пропьянствовав и промузицировав до самого праздника.

Тем временем обстановка на фронтах мало располагала к веселью. Каждый день с передовой приходили тревожные вести. Говорили, что прорвавшие оборону красных при поддержке натовских танковых армад и дальней авиации федераты ускоренным маршем движутся к столице, не считаясь ни с огромными потерями в спиртолитических частях, ни с ударившими внезапно сильнейшими морозами.

Навстречу им с востока рвутся пришедшие в движение японо-китайцы, которым за помощь в борьбе с красной чумой якобы обещаны Курилы, Чукотка и все еще не усмиренные до конца, охваченные партизанским спиртолитическим движением Приамурье и Приморский край.

Ходили слухи, что враги применяют на фронте новую, не виданную доселе, изуверскую тактику. Сначала при помощи авиации буквально заваливают обороняющихся ящиками с колбасой, конфетами, тушенкой, водкой и сигаретами. Затем десантируют в тыл врага выписанных из столицы проституток и геев-универсалов. Вместе с ними высаживают высококлассных врачей и спасателей, которые тут же на месте госпитализируют больных и раненых, оказывают им необходимую медицинскую помощь, открывают для них полевые кухни, бани, бесплатные ночлежки. Все желающие получают в неограниченных дозах наркотики и мощные галлюциногены, имеют возможность заниматься в тренажерных залах, смотреть порнографические фильмы, спят на чистых простынях, учатся мыть руки с мылом, пользоваться туалетной бумагой и зубными щетками.

В результате фронт трещит по швам: бичи и тунеядцы сотнями дезертируют в тыл, тысячами и десятками тысяч сдаются в плен.

В войсках упорно циркулировала инфа о каких-то переговорах СРКО с федеральным центром; о том, что партийное руководство потеряло веру в победу и теперь ищет пути примирения со злейшими врагами революции, намереваясь передать им весь спиртзапас республики в обмен на американское гражданство и билеты до Майами.

Утверждали, что пробравшиеся в правительство изменники нарочно задерживают поставки спирта на передовую и собираются без боя сдать Спиртоград, сорвав предварительно проведение военного парада, посвященного 3-й годовщине Великой ноябрьской революции…

Впрочем, мрачные прогнозы о срыве праздничных мероприятий не оправдались. Утром 6-го числа в штаб полка прибыл офицер связи с пакетом. Полку было приказано в спешном порядке прибыть в столицу для участия в параде.

— Братцы! — сказал тяжело больной после вчерашнего торжественного вечера зампоспирт, обращаясь к выстроившимся перед зданием клуба готовым к выступлению спиртармейцам. — Наступает решительный момент нашей борьбы! Враг стоит под стенами столицы. Все мировое буржуинство объединилось в борьбе со спиртолитической экспансией. Угроза нависла над завоеваниями ноября. В этот тяжелый момент Совет рабоче-крестьянской опохмелки принял решение назло гидре мировой трезвости провести в осажденном Спиртограде военный парад, посвященный годовщине ноябрьской революции. Нам выпала честь участвовать в этом параде. Надеюсь, мы успешно выполним возложенную на нас задачу и продемонстрируем всему миру высокий моральный дух и полную боевую готовность нашей непобедимой и легендарной армии.

Надеюсь, что в деле защиты столицы от подлых наймитов мировой реакции мы проявим себя только с самой лучшей стороны, разгромим и уничтожим врага! Помните, что вы — лицо нашего спивающегося народа, от вас зависит сейчас престиж советской власти в глазах всего прогрессивного человечества. Там будут и иностранные журналисты, и высшее руководство республики. Поэтому прошу вас, не напивайтесь сегодня до невменяемости, не ширяйте больше десяти кубов героина за раз и не отлучайтесь в самоволку! Все должно быть на высшем уровне. Главное, чтобы никто перед трибуной не свалился, а после делайте, что хотите. Хоть на головах ходите, хоть на четвереньках. Я вас умоляю!

Эта прочувствованная речь была встречена бойцами с пониманием. Проникшись сознанием всей важности текущего момента, к вечеру того же дня полк прибыл в столицу, совершив в состоянии полного нестояния менее чем за десять часов героический двенадцатикилометровый пеший переход.

Бодун, двадцатиградусный мороз, метель и гололед косили людей сотнями. Многие, не выдержав напряжения, валились с ног и оставались лежать на дороге. Другие спешили добраться до ближайших к пути следования кабаков, чтобы успеть похмелиться и не пасть жертвой всеобщего жесточайшего кондратия. Оставшиеся в строю, прибыв на сборный пункт, заночевали под открытым небом, прямо в снегу, вокруг наскоро разведенных костров.

Оставив смертельно уставших друзей греться у огня, Чопик побежал по соседним домам в поисках съестного. Вернулся он через час, одной рукой придерживая спадавшие с талии ватные штаны.

— Вот, это все! — сказал, выложив перед сгрудившимися в кучу товарищами открытую ополовиненную уже консервную банку. — «Жучкина радость» называется. Три дома обошел, нигде нет ничего. Эти-то еле выпросил — вон, подтяжки отдал. Жалко, настоящие, наградные итальянские, «Мэйд ин Чина». Ага…

Поужинав, растопили в котелке снег, за неимением спирта заварили чифир.

— Да-а! — мечтательно протянул Санек, грея руки о кружку с дымящимся на морозе варевом. — Круто мы вчера погуляли. До сих пор сушняк мучает и мандраж такой, что спасу нет — аж в очке свербит! А классно мы это Ваньку Грошева сделали. Нажрался дерьма по самое не хочу. Будет знать, как понты колотить.

— Да уж! — подтвердил Ермаков потирая осторожно ушибленный накануне в пьяной драке бок. — Нажрались, как дураки. Даже на опохмел не оставили. Ща бы шильца-то долбанули, сразу бы полегчало, а то вон мучайся теперь. А Ваньку-то да, здорово отделали. Не, ты прикинь, Калян, эти с Саней сели в очко играть; я отлить вышел. Прихожу назад, а там такие оры, и этот с башкой разбитой, весь в крови, сопли текут, все, рычит: «Братва, наших бьют!» И табуреткой Ваньку по спине колотит. А тот лежит и ногами дрыгает. Я к нему раз! «Ты че, — говорю, — сдурел, убьешь к чертовой матери!» «А он, — орет, — гад, в карты мухлюет…» И тут местные налетели, и писец. Хорошо еще, колом в бок попали. Если б топором, то все — кердык. И так вот болит теперь…

— Так я че, не специально же! — виновато улыбаясь, пробубнил Санек, — не, в натуре, если у него библия меченая и он мне бабки отдавать не хочет, так чё?..

— «Чё» по-китайски «задница», — авторитетно прервал его Чопик и толкнул в плечо притихшего Серегу: — Ты пошто, Серый, тяжелый такой? Бодун посетил? Ладно, пройдет, давай!..

— Да я думаю все! — простужено прохрипел Колесов, отхлебывая из поданной Каляном кружки. — Чего дальше будет? Ведь хреново совсем! Фронт развалился, спирта нет, жрать нечего. Вон, мужики с МТС говорят, в понедельник в райцентре у них памятник Губанову открыли: десять миллионов угрохали. У людей спирта нет, курить нечего, собак всех переловили, кошек едят, а у них памятники одни на уме. Это же весь ихний район целый месяц технарем за бесплатно поить можно было! Они что, совсем там от счастья-то одурели?! Или как?

— Согласен! — кивнул Чопик. — Все козлы! Одни мы д’Артаньяны! Дался тебе этот памятник?! Ну, хотят, пусть будет! Не в памятнике дело! Время, видишь, какое наступает! Тяжелое время! Драться надо, революцию спасать, а не разборки наводить — кто кого обсчитал, кто где сколько чего украл? Вот врагов разобьем, мирную жизнь наладим, тогда и разберемся — кто прав, кто виноват. Воров — к стенке! Без базара! А дураков? Так за глупость при коммунизме судить не станут. К дуракам и пьяницам нужно относиться снисходительно! Недаром в песенке поется: «Дуракам всегда от нас подмога. Дуракам всегда от нас почет…»

Ты глянь, брателло, сколько вокруг глупости всякой творится! Сколько идиотии!! Полная дебилизация народных масс! Даун на дауне сидит и дауном погоняет! Глупость — двигатель прогресса! Кто глупее, тот и прав. Глупость была, есть и будет. И никуда от нее не денешься. Ты что думаешь, наверху-то у нас не дураки сидят? Ага, щас, не дураки! Дураки! Кретины и дебилы последней степени тяжести. Глубоко несчастные люди. Их жалеть надо, а не дуться на них. Ведь вот ты думаешь, они там почему все водку не пьют? Здоровье берегут? He-а! Плевали они на здоровье, какое на хрен у дураков здоровье? Название одно! Мы-то для чего водку жрем? Чтобы крышу сорвало и кайф от этого получить. Поллитру без закуски раздавил — и сразу дурак дураком становишься. Ходишь, не соображаешь ничего, и так хорошо-хорошо! Вот! Пьем, потому что в этом пьяном дурацком кайфе смысл жизни! Понял?! Нажрался, кайф словил, протрезвел — и снова нормальный человек!

А они, дураки, этого не понимают! Им, чтобы сдуреть, водку жрать не нужно — они уже и так дебилы! Вот они и бесятся, бедолаги, потому что жизнь у них бескайфовая, бессмысленная, безрадостная. Вот и злятся на нас, кто водку пьет да ширяется. Жаба их душит, что у нас кайф, а им хрен с маслом. Завидно им. Отсюда и сухой закон, и общества трезвости, и против алкашей притеснения и несправедливости разные. Злятся они, что у людей веселье и счастье в жизни, а у них одна дурь в голове. Им ведь тоже охота. А никак! Ничего не поделаешь — если уже дураком родился, то не спрыгнешь никуда. Вот они и мстят нам за наше пьяное счастье, за свою полную умственную отсталость. Знаешь, у Бедного частушка есть:

Когда рабочий плачет,

Тогда хозяин скачет.

Когда ж рабочий весел,

Хозяин нос повесил!..

Так что не ругать их надо, а жалеть и лечить. Во-о-от! Несчастные они люди. Одно слово — дебилы доморощенные. Точно говорю, а?!

Краском снова толкнул Серегу плечом. Тот в полусне только хмыкнул что-то себе под нос: даже крепчайший чифир не сумел взбодрить его, и он уснул прямо с кружкой в руках, не дослушав издевательских чопиковских разглагольствований.

— А я жрать хочу! — буркнул недовольно Жирабас, тщательно вылизывая пустую банку из-под «Жучкиной радости». — Когда кормить будут? Надоело уже!..

— Ладно, че ты? Не дрейфь давай! — рассмеялся Санек. — Ты на еде-то особо не зацикливайся! По фигу тебе эта тушенка! Ты представь тока: завтра живого Губанова увидишь! И весь ЦК тоже. Когда еще такая удача выпадет?!

— Больно надо! — фыркнул Жирик, отбрасывая в сторону тщательно облизанную жестянку. — На кой он мне сдался?! Жрать его, что ли?!.

— А что такого? — притворно удивился Санек, с деланным недоумением разводя руками. — Вон он, на фотках, видел, какой жирный да упитанный! Боров! В Питере в блокаду, кстати, тоже человечину жрали — и ниче, не помер никто! Я в газете какой-то читал, давно уже, баба одна рассказывает, короче: пошла она платье на толкучке на мясо менять. К ней раз женка какая-то подходит, ага, так и так, узнала, чего ей нужно. «У меня, — говорит, — есть мясо, ну так, не мясо, а котлеты вроде как. Но, мол, не с собой. Ты, — говорит, — приди по такому-то адресу и меня спроси». А баба-то эта, ну девка еще, короче, молодая была и на курсах радисток училась. Так их там и кормили получше, и в форме она ходила, в шинели, все… Ага. И вот она по адресу-то по этому пришла. Смотрит

— школа большая, все двери там, окна заколочены. Зашла где-то со двора: на этаж по лестнице поднялась; спросила, где эту бабу найти. Ну, ее в какой-то класс пустой завели: «Подождите, — говорят, — здесь. Она сейчас придет». «Ну, — говорит, — сидела я, сидела. Вдруг слышу, в коридоре крик, топот, шум. И раз, офицер-энкавэдэшник заходит в класс. “Вы кто? — спрашивает. — Ваши документы!”» Ну, она документы ему подала, так, мол, и так, все это рассказала. Он ей и говорит: «Пойдем, — говорит, — я тебе покажу, что тут за котлеты делали. Только ты никому не говори!» И повел ее в соседние классы. А там, какую дверь ни откроет — сверху донизу голые трупы штабелями лежат, ага; а в столовой мясорубки большие поставлены и фарш из человечины крутят.

«Вот тебе, — говорит, — повезло, что мы вовремя нагрянули, а то ты молодая да упитанная такая более-менее, так она (баба-то эта) тебя и выбрала и заманила сюда…»

— Да ладно врать-то, — брезгливо сморщился Жирабас, с неподдельным ужасом и отвращением выслушав страшный Санин рассказ. — Стошнит щас!

— Не, а чего такого-то? — подключился к разговору уставший от длительного молчания Калян. — У нас в поселке, мне отец рассказывал, баба одна жила. Так она в войну у немцев в концлагере была. Ага. Отец ее спрашивает: «Ну, чего, как там, худо было?» А она: «Худо, жрать нечего». Так, говорит, они там, ну, заключенные-то эти, человечину варили и ели, прямо так, без соли, — чтобы с голоду не помереть. Батя ей говорит: «А ты сама-то пробовала?» «Пробовала». — «Ну и как?» «А ничего, — отвечает, — нормально. Тока сладковатое на вкус, а так-то есть можно…»

— Ладно вам! — прервал Ермаков эти жутковатые разглагольствования. — Завтра перед парадом, может, покормят и нальют еще — и до, и после. А не дадут ничего, так сами найдем. — И сочувственно глянул на съежившегося перед костром Жирабаса. Худой и оборванный, он производил жалкое впечатление. В отблесках пламени костра бледное, заросшее щетиной, с глубоко запавшими глазами и щеками лицо его казалось еще более худым и бледным, чем оно было на самом “деле.

Краском мысленно пожалел товарища. Ему, привыкшему к обжорству, успевшему отъесться за лето на вольных курниковских хлебах, теперь, когда настала полнейшая голодуха, приходилось труднее других. За последний месяц он сильно сдал и морально, и физически: похудев на тридцать с лишком кило, он весил теперь всего сто двадцать вместе с каской и броником, а постоянные голодные рези в желудке сильно снизили его боевой потенциал.

— Ты еще чайку попей! — посоветовал командир обжоре, поднимаясь с раскинутой на снегу у костра драной мешковины. — Хоть в животе не так урчать будет! — Потом кивнул Каляну: — Пойдем отольем, потянуло что-то. С чаю, наверное…

Отошли за угол дома, встали рядом лицом к стене.

— Совсем близко уже! — негромко заметил Калян, осторожно прислушиваясь к отчетливо доносившемуся из окружившей их со всех сторон морозной темноты глухому мерному звуку артиллерийской канонады. — Прут, гады, напролом! Как думаешь, долго еще протянем? Нет?

— Не знаю, — ответил Ермаков просто. — Не долго, конечно, но драться будем по-любому!

— Чего уж! — согласился водила, застегивая ширинку. — Повоюем, бывало! А чего не бомбят-то, интересно? Ведь парад завтра и все…

— Облачность низкая, — уверенно констатировал Чопик, подтягивая свалившиеся с талии штаны. — Погода не летная, вот и не бомбят. Повезло с погодой…

Вернувшись к костру, он допил свой успевший остыть чифир, подбросив в огонь щепок, улегся здоровым боком на вонючей драной мешковине, для тепла свернувшись калачиком и подогнув колени к животу.

Санек с Жирабасом уже спали. Калян повесил на огонь котелок, набрав в него новую порцию снега.

— А ты чего не ложишься? — спросил взводный, поудобнее устроившись на своей убогой подстилке. — Ложись давай!

— Посижу, покараулю еще, — тихо отозвался Калян, улыбаясь своей широкой доброй беззубой улыбкой. — Печень чегой-то пришаливает. С голодухи, стало быть.

— Спать захочешь — разбуди! — потребовал командир. — Посижу за тебя.

Калян согласно кивнул головой.

Закрыв глаза, Чопик сразу же почувствовал непреодолимое желание уснуть и забыться, чтобы хоть немного отдохнуть от голодного урчания в животе. Отвлекшись от невеселых мыслей о своей с товарищами туманной будущности и не сопротивляясь охватившей его сонливости, провалился в тревожную черную пустоту.

***

Хмурое ноябрьское утро дохнуло холодком, сыпануло в лицо сухими острыми колючками снега.

Белые скелеты заиндевевших, с поломанными ветвями деревьев, обшарпанные пустые коробки полуразрушенных сгоревших домов, черные, словно скованные морозом змеи очередей перед закрытыми дверьми винно-водочных магазинов… Скорбные изможденные лица, дрожащие с похмела руки, немой вопрос в потускневших глазах…

Тоскливое урчание в желудке только дополняло тягостное впечатление от унылого окружающего пейзажа, раздражая и без того расшатанные пьянкой и многодневной голодовкой нервы.

Несколько улучшила настроение выданная на завтрак тушенка — по одной банке на четверых — и цековские сто грамм.

В половине десятого мучимые похмельем бичи прибыли на Пьяную площадь и присоединились к другим частям, выстроившимся перед трибуной длинными нестройными рядами.

Огромная заснеженная площадь была до отказа забита войсками. С развернутыми знаменами стояли доблестные, закаленные в боях полки и батальоны. Дымя «Прымой», дыша густым перегаром, рыгая кислой капустой, харкая, кашляя, почесываясь и писая в штаны, стояли, сидели, лежали без сознания голодные, пьяные вдрабадан, разутые, раздетые, полубезумные, но не сломленные трудностями, не потерявшие веру в победу, не усомнившиеся ни на минуту в правильности своих идеалов и сохранившие, несмотря ни на что, бодрость духа люди. Простые бойцы революции, безвестные герои гражданской войны, гордость трудового народа, последний резерв, последняя надежда главного командования. Не ведающие страха, грозные в своей решимости победить или умереть, они буквально излучали уверенность в победе, в правоте того дела, за которое они уже пролили и еще прольют столько крови и спирта. И уверенность эта, гордая и спокойная, невольно передавалась толпившимся вокруг зрителям, собравшимся на правительственной трибуне членам ЦК и СРКО, гостям из дружественных африканских стран, многочисленным журналистам и представителям прогрессивного либерального духовенства.

Глядя на эту грозную силу, все проникались осознанием важности момента, надеждой на лучшее и, воспрянув духом после тяжелых поражений последних дней, преисполнялись решимости бороться до конца ради торжества великих идей спиртолитизма, любой ценой добиваться победы даже в самых безвыходных, подобных нынешней, ситуациях.

Наступило 10 часов утра. Парад не начинался. Ждали Губанова. Для поднятия тонуса прозябшим парадным расчетам раздали дополнительно по сто грамм выработанного из купленных на золото гнилых сбродивших бразильских апельсинов эрзац-спирта. Дано было 15 минут на героин и марихуану.

Воспользовавшись задержкой, специально выписанные из Свято-Григорьевского монастыря монахи исповедовали всех желающих в многочисленных грехах и благословляли пьяное воинство на ратные подвиги. Тут же между рядами сновали вездесущие торговцы горячими закусками и напитками. Вонючие собачьи сосиски и просроченное горькое пиво шли на ура.

Без четверти одиннадцать в сопровождении набитых автоматчиками джипов на площадь въехал представительский «Мосхвич». Хлопнули автомобильные дверцы; мелькнули длинные полы дорогих пальто; растворились в мгновение ока вездесущие торговцы собачьими сосисками; властным раскатистым эхом пронеслось из конца в конец долгожданное: «Равняйсь! Смирно! Равнение на середину!»

На трибуну поднялся широкий, низенький, в черном драповом пальто, в большой матерчатой кепке, мордастый, с большим мясистым носом, с живыми умными глазками, с бумажкой в руке.

«Губанов! Губанов!» — пробежал по рядам легкий шепоток, но сразу же смолк, затерявшись в густых шпалерах застывших по команде полков.

— Товарищи алкоголики! — разнеслись далеко окрест громовые раскаты сильного губановского голоса. — Братья и сестры! Друзья мои, мать вашу! Всемирная революция временно откладывается! Гидра мирового капитала, собравшись с силами, перешла в решительное наступление по всему фронту классовой борьбы! Мы с вами в глубокой жо… Нужно честно, не закрывая глаза на возникшие у нас проблемы и трудности, прямо сказать себе, что дольше декабря Советская Спиртолитическая Республика не продержится. Так сложились объективные условия диалектического развития окружающих нас реалий. К Новому году реакция восторжествует. Но пусть трезвые контры не радуются! Мы помрем раньше — они помрут позже! Мы знаем, что коммунизм неизбежен, мы готовы к длительной упорной парламентской борьбе в рамках существующей буржуазно-демократической общественной формации! Победа или смерть! Третьего не дано! Мы отступаем, но не сдаемся! Вместе мы сила, вместе мы победим! Наш лозунг: Перфорация, труд, народовластие, спиртолитизм! Наше дело правое, победа будет за нами! «Жаль только — жить в эту пору прекрасную…» Да… Так что вот… Хочу в завершение пожелать вам всяческих успехов, жизненного оптимизма и долготерпения! До свидания, всего доброго, благодарю за внимание. Спирт в помощь, товарищи!

В мгновение ока пробудившаяся ото сна стотысячная площадь отозвалась на это его приветствие могучим троекратным «Ура!». Полетели в воздух шапки, духовой оркестр Центра оказания населению ритуальных услуг заиграл «От северных рек и до южных квадратов…» Нестройными колоннами войска двинулись мимо трибуны.

В передней шеренге шла, печатая шаг, особая команда истребителей танков: шел с соответствующим торжественности момента строгим, сосредоточенным лицом увешанный пулеметными лентами Чопик — в ушанке и валенках с калошами, в тельнике на голое тело, с ПТР «на плечо»; шагал рядом с ним с деревянной винтовкой «на руку» радостно возбужденный Серега в помятой летной фуражке с голубым околышем без кокарды; прихрамывая на обе ноги, семенил за ними, крича «Ура!» и размахивая спартаковским флагом, поддатый Калян; сзади Санек с Жирабасом катили тележку, груженную замаскированными под «коктейль Молотова» украденными за полчаса до этого у кого-то из толкавшихся на площади торгашей бутылками «Прусского Севера»…

Прямо с парада части 2-й противоударной спиртармии отправлялись на фронт.

На участке Бухаринск-Старые Браги в результате поголовного отравления технарем 56-го и 1169-го ударных бичполков, в полном составе убывших в спиртсанбат, в обороне республиканцев образовалась многокилометровая брешь, в которую массами хлынули бронированные колонны федератов. Чопиковский спецвзвод истребителей танков встретился с ними у деревни Пьяная Блевотина. Заночевавшая с вечера в крайней избе мертвецки пьяная особая команда еще спала тяжелым беспробудным сном, когда под утро Ермаков был разбужен далеким гулом, напоминавшим звук множества работающих дизельных моторов. Поспешно вскочив с заблеванного топчана, он впрыгнул в стоявшие на земляном полу валенки и, хлопнув стакан самогона, выскочил в одном исподнем на улицу.

Встав у забора, чтобы отлить, взводный окинул мутным с похмела взглядом безлюдные позиции 1169-го полка, широко раскинувшиеся за ними голые поля и громко икнул.

Далеко за околицей, медленно, растянувшись густой цепочкой от края до края заснеженной целины, утробно урча и чадя солярной копотью, ползли в сторону спящей деревни танки с трехцветными красно-сине-белыми полосами на броне.

Ни один мускул не дрогнул на лице прославленного краскомспирта.

— Приехали! — процедил он сквозь зубы, застегивая ширинку. — Попадос!

Вернувшись в дом, принялся будить своих мирно похрапывавших товарищей.

— Тан-ки-и! Подъе-е-ом! — кричал он, тормоша их за плечи и расталкивая локтями.

Его не слышали. Пьяные бойцы продолжали лежать на полу неподвижными безжизненными колодами.

Только Серега сумел ненадолго поднять голову и, рыгая перегаром, выдавить из себя бессмысленное: — Все нормально, командир, че ты, ей-бо?!.

Слова его потонули в мерных звуках могучего храпа широко разметавшегося на полкухни Жирабаса.

Оставив бесполезное занятие, взводный пулей вылетел на двор, на ходу хватая бутылку первача. Пробравшись на позицию, заправил брошенную на бруствере стальную ленту, зарядил ее в установленный на сошке ПТР и, приникнув к окулярам бинокля, стал считать: один, два, три, пять, десять, двадцать один…

Он сбился со счета.

Приняв на грудь и переведя дух, принялся снова: двадцать два, тридцать три, сорок шесть, пятьдесят четыре…

— Пятьдесят четыре, — повторил он спокойным голосом. — Пятьдесят четыре…

Танки были уже в какой-нибудь полусотне метров от его неглубокого окопчика. Уже можно было различить лица двигавшихся за ними чуть поодаль автоматчиков.

Чопик достал из-за пазухи резервную банку «Прусского Севера», залпом выпил ее из горла, поправил на голове сползшую на ухо ушанку, прицелился, прижавшись щекой к прикладу ПТРа, и дочитав молитву «Хрен вам» до слов «спирт наш насущный даждь нам днесь», плавно нажал на спуск…

Звуки близкой орудийной пальбы вернули к жизни пребывавшего в глубоком коматозе Сергея. Открыв глаза и сев на полу, он потер руками виски, тщетно пытаясь сообразить, где он находится и что с ним произошло. В голове творилось невообразимое: что-то гудело, трещало, звенело, грохотало и со страшным звоном лопалось…

Откуда-то издалека доносился неясный, словно сквозь сон, тревожный пронзительный крик:

— Та-а-анки-и! — орал кто-то благим матом. — Подъе-е-ом!

— Танки, — плохо соображая спросонья, автоматом повторил Сергей. И тут же подскочил, словно от удара электрического тока.

— Танки?!

Недопитый стакан с первачом выпал у него из рук. Он взглянул на часы — часовая стрелка остановилась на цифре 12, минутная где-то отсутствовала, что-то серо-зеленое присохло к треснувшему циферблату…

На ходу натягивая штаны и свитер, заспанный политрук бросился к выходу.

В сенях схватил, на ощупь отыскав в темноте, свой старенький «Льюис», пару снаряженных дисков и кубарем выкатился на двор.

В поле в сотне метров от дома дымилось десятка полтора подбитых вражеских танков, остальные, отвернув по сторонам, обходили позицию истребителей с флангов.

В отрытом возле забора неглубоком окопчике сидел, скорчившись в три погибели, пьяный в дым Ермаков и, отчаянно матерясь, безостановочно строчил по расползавшимся, как тараканы, стальным чудовищам из своего ПТРа. Мгновенно оценив ситуацию, Сергей перебежал двор и, одним прыжком перемахнув через забор, очутился рядом с командиром. Воткнул в землю железный штырь, приваренный к стволу пулемета вместо сошника, схватившись руками за две приделанные с боков к кожуху воздушного охлаждения рукоятки, уперся спиной в заднюю стенку окопа, а ногами в переднюю, и, целясь в самодельный оптический прицел, сооруженный из прилаженного сверху бинокля, принялся без остановки поливать набегавших со всех сторон вражеских автоматчиков длинными свинцовыми очередями.

— У меня последняя лента осталась, — бросил коротко Чопик, перезаряжая ПТР и прикуривая бычок от раскалившегося докрасна ружейного ствола. — Часа два продержимся. У тебя спирт есть?!

— Не-не-не-не-не-не… — отвечал Сергей, извиваясь, словно уж, между прикладом пулемета и задней стенкой окопа. — Не-не-не-не-не-не…

— Да что «не» — ты мне нормально ответь — есть или нет!

— Не-не-не-не-не-нет! — выпалил тот, остановившись на минуту, чтобы передохнуть. — А-а-а-а-а-а-атдача-а-а-а…

— Тогда час, не больше, — заключил краском и, передернув затвор ПТРа, ударил прицельно по показавшемуся слева из-за полусгнившего колхозного коровника танку…

Через час, когда закончились патроны, Чопик с Серегой вместе с подоспевшими на выручку проспавшимися и пришедшими немного в себя истребителями выкатили из сарая на край поля припрятанную «на всякий пожарный» хозяином дома сорокапятку. Установив ее на прямую наводку, лупанули в упор по шедшим в семнадцатую атаку вражеским машинам.

Сражение разгорелось с новой силой. Противник бросил в бой свежие резервы: полторы сотни танков, несколько батальонов спецназа, штурмовики, реактивную артиллерию, но геройские истребители стояли, как каменные глыбы, о которые вдребезги разбивались волны наступавших непрерывным потоком вражеских орд.

В самый разгар боя, когда озверевшие от крови трезвяки готовы были ворваться на позиции героических защитников Пьяной Блевотины, выскочивший из окопа и поднявшийся на бруствере в полный рост с пушкой наперевес Чопик ударил в упор по обалдевшим от неожиданности врагам. Поливая танки длинными очередями, отлетая от отдачи после каждого выстрела, снова поднимаясь на ноги и снова засыпая врагов снарядами, он продолжал неистовствовать до тех пор, пока те в панике не обратились в беспорядочное бегство, бросая оружие и технику.

После учиненного истребителями кошмарного погрома федераты прекратили наступление и ограничились артобстрелом горящей деревни.

Во втором часу ночи под покровом темноты отважная пятерка покинула Пьяную Блевотину, оставляя позади догоравшую на густо изрытом глубокими, наподобие лунных кратеров, воронками поле сотню подбитых танков, горы стреляных гильз и пустых бутылок из-под спирта.

Ермаков и его команда в одиночку почти на сутки задержали наступление врага на Спиртоград.

Но, несмотря на их героические усилия, остановить рвавшихся к столице федератов было уже невозможно. На соседних участках фронта, рассеяв и частично уничтожив в спешке брошенные против них женские батальоны из числа прокоммунистически настроенных бабушек-пенсионерок и полупьяные, вооруженные исключительно кирками и лопатами бомжбригады, контрреволюционеры на десятки километров вклинились в оборону республиканцев и вплотную подошли к столице спиртолитической демократии, взяв ее в полное кольцо окружения.

***

Началась многодневная осада последнего оплота революции. В подвергавшемся непрерывным бомбардировкам городе не хватало спирта, тушенки, женских прокладок и памперсов. Вышла из строя канализация, и улицы оказались завалены нечистотами.

Кругом царили хаос и беспорядок — подобно эпидемии гриппа, распространились повсюду поголовное пьянство, наркомания, гомосексуализм, СПИД, зоофилия, клаустрофобия. Больные, которым требовалось срочное спиртпереливание, умирали сотнями из-за недостатка спирта.

Через установленные вокруг города громкоговорители федераты непрерывно призывали защитников «Неприступного бастиона народной свободы» — как назвал Спиртоград в одном из своих выступлений Губанов, — прекратить валять дурака и разойтись по домам, обещая оплатить всем иногородним проезд к местам постоянного проживания.

Когда враги ворвались на окраины города и начались уличные бои, Чопику поручили оборону стратегически важного объекта — продовольственного склада № 11, считавшегося ключом к обороне города. Отсюда открывалась прямая дорога к расположенному в самом центре зданию правительства рабоче-крестьянской опохмелки. Здесь же находились стратегические запасы республиканской тушенки и «Прусского Севера». Было решено оборонять склад до последней возможности и в случае крайней необходимости взорвать его вместе со всем неприкосновенным запасом.

За одну ночь Ермаков превратил склад, с его многометровой толщины кирпичными стенами и узкими окнами-бойницами, в настоящую крепость: натянул вокруг колючую проволоку, выкопал рвы, забил частокол, установил минные заграждения. На крышу поставил счетверенный пулемет «Максим», зенитку без колес и спутниковую антенну — чтобы можно было без помех смотреть по каналу «Евроспирт» матчи кубка мира по хоккею с мячом…

Едва он успел завершить эти приготовления, федераты перешли в решительное наступление, обратив главный натиск своих бронированных колонн против ощетинившегося пулеметными стволами и шипами ржавой колючки склада № 11. Чопиковцы встретили непрошеных гостей кинжальным огнем счетверенного пулемета и градом снарядов. Весь день продолжался неравный бой. Уверенные в своей скорой победе враги лезли напролом, не разбирая дороги, и гибли сотнями под стенами склада, показавшегося им вначале легкой добычей.

Чопик командовал орудийным огнем, Калян с нервически насмешливым спокойствием законченного алкоголика уничтожал один за другим вражеские танки и БТРы, методично прямой наводкой расстреливая их из зенитки; Серый, приникнув к прицелу пулемета, длинными очередями косил набегавших плотными рядами вражеских солдат, и те, словно сжатые снопы, валились в беспорядке на дно окружавшего склад глубокого рва…

Весь день продолжалась кровавая жатва. Уже на закате, после восемнадцатой атаки, враги отступили, утомленные бессмысленным кровопролитием.

В дело вступила штурмовая авиация и дальнобойная крепостная артиллерия. Градом посыпались на склад пятисоткилограммовые бомбы и тяжелые сорокапятидюймовые снаряды. Защитники последнего оплота революции укрылись под многометровыми непробиваемыми бетонными сводами складской кровли.

Обстрел не причинил им никакого вреда. Пришлось только убрать на время антенну, чтобы ее случайно не повредило осколками. Слопав по ящику тушенки и подкрепившись «Прусским Севером», который пили прямо из висевших во множестве по стенам красных конусообразных пожарных ведер, легли спать, оставив Санька охранять консервы от дорвавшегося до стратегических запасов народной тушенки несознательного обжоры Жирабаса…

С утра атаки федератов возобновились. С упорством, достойным лучшего применения, они лезли вперед, волнами накатываясь на позиции бесстрашных бичбойцов.

Впереди ползли тяжелые бульдозеры, ведомые прикованными к рычагам пленными спиртармейцами. Накатываясь на установленные вокруг склада противотанковые мины и подрывая их, они расчищали дорогу шедшими следом танкам. Танки шли рядами, на ходу стреляя из всех орудий и пулеметов, засыпая склад сотнями и тысячами бронебойных, зажигательных и химических снарядов.

За танками двигались БТРы, доверху набитые пьяными солдатами, и строчили без разбору во все стороны из тяжелых крупнокалиберных пулеметов. За БТРами, пригнувшись, — чиновники из Министерства обороны, ведшие строгий учет каждому выпущенному по врагам конституционного порядка снаряду, каждой стреляной гильзе, затем журналисты, снимавшие все происходящее на видео и передававшие сообщения с места боевых действий в прямой телеэфир; тут же суетились наблюдатели ООН в голубых касках, просто голубые без касок, активисты «Дринкписс» с плакатами «Долой войну!» и «Не надо мусорить», пытавшиеся жопой останавливать танки, натовские инструкторы, американские коммандос, вездесущие улыбчивые японские туристы с фотоаппаратами и просто откровенные идиоты и олигофрены.

Вся эта разношерстная масса медленно и неуклонно надвигалась на низенький, затерянный среди горящих полуразрушенных столичных небоскребов склад, ежеминутно грозя раздавить его и бесследно стереть с лица земли. Но склад не сдавался и продолжал методично перемалывать наступавшие вражеские орды.

Защитники его валились с ног от усталости, оружие выходило из строя и отказывалось стрелять, кирпичи плавились от полыхавших кругом пожаров, но склад стоял, как неприступная скала на берегу разбушевавшегося, бьющего в крепкую каменную грудь кипящими пенными валами штормового моря…

В этот день они отбили двадцать пять атак! На третий — еще сорок; потом — пятьдесят одну, потом семьдесят семь, потом… сбились со счета.

Командование федератов бросало в бой все новые и новые силы. Атаки не прекращались уже ни на минуту, ни днем, ни ночью; враг атаковал непрерывно.

Даже перерыва на обед и на опохмел не оставляли они бившимся на пределе человеческих возможностей красным героям — уходившую в столовую часть немедленно заменяли новой — свежей и отдохнувшей, чтобы с удвоенной энергией продолжать наступление.

Чопику и его друзьям приходилось есть и спать без отрыва от производства. Одной рукой ведя прицельный огонь из пулемета по напиравшим федератам, другой Ермаков элегантно покуривал бычок дорогой трофейной сигары или держал чашечку кофе, или расстегивал ширинку брюк, чтобы помочиться, не отходя в туалет, прямо у стены, возле бойницы, из которой стрелял по врагам.

Сам процесс стрельбы бойцы умудрялись использовать для того, чтобы дать возможность отдохнуть той или другой части тела: пока правое полушарие головного мозга работало, другое отдыхало, подремывая, и наоборот, в зависимости от того, какой глаз был закрыт в данный момент у приникшего к прицелу стрелка.

Подошла к концу первая неделя боев, началась вторая, а напряжение борьбы за стратегически важный объект не спадало, нарастая с каждым днем.

Контрреволюционеры уже выбили героически сопротивлявшихся спиртармейцев со всех соседних позиций и, продвинувшись далеко вперед к центру города, взяли склад в окружение, — Чопик занял круговую оборону.

Враги завалили трупами своих солдат окружавшие склад рвы и проволочные заграждения, засыпали все вокруг многометровым слоем пепла, снарядных осколков, конструкциями рухнувших зданий, сотнями взорванных бульдозеров и сгоревших танков, — Чопик выдал Серому второй счетверенный пулемет, чтобы тот мог стрелять одновременно и руками, и ногами.

Вражеские штурмовики, вертолеты и тяжелые бомбардировщики висели в небе круглые сутки, заслоняя от защитников цитадели солнце и луну, — Чопик удвоил сидевшему на зенитке Каляну ежедневную норму спирта, доведя ее до десяти декалитров…

Отчаявшиеся в успехе мосховские генералы бросили в мясорубку свой последний резерв — самые отборные, натасканные, словно цепные псы, части: женский батальон «Розовый фламинго», отряд диверсантов-ныряльщиков «Голубая устрица», конно-горскую дикую кавдивизию «Двойной Газават», двенадцатилетних курсантов кадетского корпуса имени царя Гвидона, штрафную роту осужденных за патологическую честность министров-невзяточников, сводный отряд магаданских бичей-ренегатов, моряков тралового флота и ударную группу натовских зеленых беретов.

Чтобы сдержать этот жесточайший натиск, Ермаков вынужден был применить секретное «оружие возмездия». Обожравшийся «Домашними тефтелями» и «Завтраком туриста» Жирабас по приказу своего изобретательного командира поднялся на крышу склада по приставной лестнице, спустил штаны и, нагнувшись раком, вдарил по растерявшимся от неожиданности кавалеристам и «Голубым устрицам» тугой вонючей струей.

Тяжелое гнусное зловоние распространилось по окружавшей склад пустыне в радиусе нескольких сот метров. Густое желто-серое облако с запахом тухлого репчатого лука и прогорклого свиного жира повисло над полем боя. От этого запаха резало в носу, першило в горле, слезились глаза, текли сопли, душил кашель, начинались тошнота и головокружение, затем на лице выступали синюшные пятна, появлялись признаки удушья, судороги, жидкий стул…

Люди умирали в страшных мучениях. Федераты гибли сотнями от ужасной всепроникающей вони, от которой не спасали даже противогазы.

Наступление захлебнулось. В ужасе враги бросились назад, оставляя технику, оружие, подсумки с памперсами, зубочистки и дезодоранты-антиперспиранты. Вонь стояла такая, что даже видавшие виды истребители на некоторое время впали в полубессознательное состояние.

Очухавшись, конногорцы с бомжами поднялись в новую атаку. Отважные спиртармейцы забросали наступающих снарядами, начиненными скопившимися на складе за две недели боев отходами собственной жизнедеятельности, банками с протухшими кильками в томатном соусе и просроченными консервированными ананасами из Малайзии.

Разгром был полный!..

Только привычные ко всему бичи и матросы тралового флота сумели почти без потерь выйти из-под огня, унося с собою знамя и своих смертельно пьяных товарищей. Глядя в бинокль, Чопик прочел на колыхавшемся на длинном дюралевом древке полотнище: «Северные орлы выполнят свой долг перед законом и Резидентом! Они возьмут склад № 11. Они наведут конституционный порядок в рассаднике терроризма, они водрузят трехцветное знамя демократических реформ на руинах пьяного бандитского логова!»

— Ничего! — подбодрил краском своих усталых, изможденных бойцов. — Ничего, ребята! Нам бы только ночь простоять да день продержаться, а там и помощь подойдет!

Сам он уже не верил ни в какую помощь, но, когда кончился спирт, а патронов осталось только на то, чтобы застрелиться, и потолки склада наконец рухнули, не выдержав массированного обстрела, все же связался по радио с Генеральным штабом, расположенным в здании правительства рабоче-крестьянской опохмелки, и потребовал подкреплений.

Приятный женский голос на другом конце провода вежливо сообщил, что в связи с развалом фронта народной спиртобороны и самороспуском рабоче-крестьянского правительства, в соответствии с подписанным десять дней назад соглашением, все вооруженные силы республики переходят в ведение Министерства обороны Перфорации и поэтому за подкреплениями следует обращаться туда.

— Вы чё, совсем охренели?! — заорал не разобравшийся сразу, что к чему, Чопик. — Какой самороспуск? Какая ликвидация? Дайте мне немедленно генерала Ненашева!

— Генерал Ненашев ушел в партизаны, — ответил невозмутимо-вежливый голос.

— Когда вернется, передайте ему от меня привет! — перекрикивая орудийную канонаду, рявкнул Ермаков. — Дайте тогда министра народной спиртобороны.

— Его нет…

— Дайте зампреда СРКО!

— Его тоже нет…

— Как нет? — удивился взводный. — А кто есть?

— Никого нет, — ответили ему, позевывая.

— Все ушли на фронт? — живо поинтересовался он.

— Все ушли в Государственную думу! Весь ленинский ЦК, во главе с товарищем Губановым.

— А Ненашев — в партизаны?!

— А Ненашев в партизаны!

— Тьфу ты, черт! — в сердцах бросил Чопик, — а что мне с тушенкой-то делать? У меня тут весь стратегический запас Республики! Куда ее?!

— Все имущество бывшей Советской Спиртолитической Республики в соответствии с условиями капи… перемирия переходит в ведение федеральной приватизационной комиссии, — все так же вежливо парировали на другом конце провода. — Вам, может, телефончик дать?

— Нет, спасибо, — упавшим голосом ответил краском и повесил трубку.

— Саня! — указал ординарцу на аккумуляторную батарею. — Можешь допивать — рация нам больше не понадобится. — Продолжая стрелять по напиравшим федератам, раскурил бычок, приложив его к раскаленному стволу пулемета, спросил у Жирабаса, бросив через плечо: — Сколько у нас там осталось?

— Двадцать пять ящиков, — отозвался тот, не поднимая головы от очередной банки с тушенкой.

— Пятнадцать минут хватит?

— Не знаю, — пожал плечами Жирик, давясь сухой просроченной говядиной.

— У меня патронов на пять минут ос-ос-ос-ос-та-лось-лось-лось… — отозвался Серега, не прекращая косить набегавших волнами конно-горцев.

— Ладно, успеем, — оборвал Чопик и, повысив голос, сказал громко, чтобы все могли его слышать: — Товарищи! Мы с вами завоевались! Правительство рабоче-крестьянской опохмелки самораспустилось, народная спиртармия перешла в подчинение Министерства обороны Перфорации, ЦК ушел в Думу. Всемирная революция временно откладывается! Но мы до конца выполним свой долг перед спиртолитической республикой и спиртпролетариями! Приказа об отступлении не было! Покинуть вверенный нам пост мы не имеем права! Нужно уничтожить стратегический запас народной рабоче-крестьянской тушенки! — Помолчал немного, добавил строго: — Жирик, кончай! Нельзя оставить врагу ни одной банки!

И повернувшись к Саньку, прибежавшему с котелком и приготовившемуся уже сливать аккумуляторную жидкость, добавил: — Садись и передавай: «Всем, всем, всем! Мы, спиртармейцы, обороняющие склад № 11, обращаемся ко всему цивилизованному миру! Правительство рабоче-крестьянской опохмелки распущено, спиртолитическая республика разгромлена! Мы, последние защитники народной наркозависимости, изнемогая в неравной борьбе со стратегическими запасами “Прусского Севера”, магаданскими бомжами и натовскими наймитами, заявляем перед лицом всего прогрессивного человечества, что мы умираем, но не сдаемся! Умираем, как настоящие народные герои, и верим, что народ запомнит своих лучших сынов, навеки сохранив память о нашей беззаветной борьбе. Да здравствует международное пьянство трудящихся! Пролетарии всех стран — опохмеляйтесь! Долой наркологическую диспансеризацию! Прощайте, товарищи!..»

Закончив диктовать, вынул из-за пазухи заветную свою бескозырку. Бережно надел ее, расправив ленточки. Обняв всех вместе и каждого по очереди, скомандовал строго:

— На флаг и гюйс смирно! Флаг и гюйс поднять!

Калян достал спрятанный на груди, под рубахой, спартаковский флаг, бережно развернув, поцеловал его, тихо прижимая к губам, и, привязав к багровищу пожарного багра, выставил наружу в пролом в стене.

— За стойку, товарищи, все по местам!

Последний бодун наступа-а-ет! —

затянул командир тихим, срывающимся от волнения голосом.

— Пусть льются рекою кагор и «Агдам» —

Компота никто не желает! —

дружно подхватили сгрудившиеся вокруг него истребители.

— Все руки трясутся, бутылки звенят,

По стопкам бухло разлива-а-я;

Готовится к пьянке геройский бичбат,

Рассолом безбожно рыгая…

Утерев бегущие по щекам скупые мужские слезы, Чопик обвел друзей прощальным взглядом.

Жирабас, присев в уголке, с отрешенным строгим лицом пожирал консервы — банку за банкой, Саня, слив аккумулятор, догонялся отработанной азотной кислотой, Калян прилаживал попрочнее высоко поднятый над дымящимися развалинами флаг…

Федераты были уже под самыми стенами склада. Уже можно было разглядеть их перекошенные похмельным синдромом лица, их трясущиеся с бодуна руки, расслышать их хриплые, злые крики: «Спирта-а-а!» Медлить было нельзя. Кто-то должен был умереть первым.

— Помирать, так с музыкой! — криво усмехнулся Сергей. — Не поминайте лихом, братишки, меня Серегой звали!

Он подхватил на руки свой тяжелый счетверенный «Максим», накинул на плечо широкие кожаные лямки и выскочил на улицу навстречу набегавшим вражеским автоматчикам.

Прижатый к стене склада, он долго отстреливался от устремившихся на него одного врагов, давая Жирабасу возможность доесть оставшуюся тушенку. Наконец, не выдержав напряжения боя, раскалившиеся добела стволы пулемета расплавились и потекли, гашетки приварились к сжимавшим их ладоням. Запахло паленым человеческим мясом. Силы оставили Сергея. Теряя сознание, он успел еще крикнуть: «Да здравствует революция!» — и подорвать себя последней гранатой вместе с окружившими его «Голубыми устрицами».

У потрясенного гибелью друга Санька сдали нервы. Вскочив на подоконник, он бросил в наседавших со всех сторон конно-горцев одну за другой четыре последних РГДшки и, разодрав на груди засаленный ватный бушлат, набросился на них с красным пожарным топориком в руках.

— Подходи, петухи зональные! — кричал он высоким, истерическим фальцетом, отмахивая направо и налево своим смертоносным орудием. — Всех урою, волки позорные, козлы ванявые!..

— Ага! — заорал насмерть перепуганным кавалеристам подскочивший на помощь Саньку с багром наперевес Калян. — Сдрейфили?! Очко-то не железное!

Орудуя багром, словно копьем, он принялся нанизывать на него одного за другим обкуренных джигитов вместе с лошадьми и ишаками, вместе с молельными ковриками и подвернувшимися под горячую руку американскими военными советниками.

— Сколько там еще? — спросил с волнением наблюдавший за разгоревшейся ожесточенной схваткой Чопик у возившегося в углу Жирабаса.

— Пять минут… и все… — с трудом выговорил тот, давясь тушенкой и запивая ее остатками «Прусского Севера».

— Скорее! Долго!.. Не выдержат ведь!.. — бросил командир, не оборачиваясь.

Вот уже и Саня с Каляном упали, сраженные десятками вражеских пуль.

Чопик снова приник к прицелу и злыми короткими очередями осадил кинувшихся к пролому в стене врагов.

— Врешь! Не возьмешь! — по капле цедил он сквозь зубы свою пролетарскую пьяную ненависть. — Русские не сдаются!

Расстреляв последние патроны, он оглянулся назад — в углу, барабаня пятками по залитому спиртом каменному полу и обливаясь густой розовой пеной, бился в агонии поперхнувшийся консервами Жирабас. Рядом валялась наполовину пустая последняя не доеденная им банка.

— За Родину, за Сталина!.. За Жирабаса!.. — зло прошептал Ермаков, беря автомат, как дубину, обеими руками, прикладом кверху, и поднимаясь из-за полуразрушенной стены во весь рост, готовый броситься в последнюю свою рукопашную. — Держитесь, сволочи!

Он сделал уже шаг вперед. Он занес уже ногу, перешагивая через валявшийся на пути к пролому какой-то хлам…

Над головой у него прошелестел быстрой шипучей змейкой тяжелый снаряд. Что-то где-то ухнуло, грохнуло, треснуло, и в следующий момент с верхнего стеллажа тяжело и веско рухнул ему на голову здоровенный деревянный ящик с пустыми пивными бутылками.

От удара у комвзвода потемнело в глазах, белая кривая молния сверкнула в голове, брызнув в мозг мелкими яркими искрами; в ушах зазвенело что-то и тут же со звоном лопнуло. Чопик сразу оглох и ослеп, ноги у него подкосились^ автомат-дубина выскользнул из рук. Теряя сознание, он упал навзничь, раскинув руки по сторонам и глядя куда-то вверх широко раскрытыми, ничего не видящими глазами…

***

В музее воинского бесславия N-ской лейб-гвардии Его Резидентского величества дивизии хранится один скромный экспонат: маленький обгоревший, залитый кровью, исписанный мелким, скачущим с похмела почерком лист бумаги, вырванный из простой ученической тетради в клеточку. Это страничка из дневника солдата федеральных сил, убитого в районе склада № 11.

Бесхитростные, полные тоски и отчаяния строки горечью отдаются в сердцах поддатых посетителей музея.

«…Нам надо было пройти до склада еще только сто метров, но мы никак не могли их пройти. Мы вели борьбу за эти метры дольше, чем бой за Томск и Бородянск, вместе взятые, но красные стояли, как каменные глыбы. Мы штурмовали этот склад две недели, мы потеряли там батальон пехоты и сотню танков, а когда ворвались туда — нашли только разбитый пулемет и несколько трупов…»

Но Чопик не погиб.

Его вытащили из-под груды упавших на него ломаных ящиков и с трудом привели в чувство, дав выпить литр чистейшего технаря. Неделю он пролежал под капельницей в госпитале, где его лечили от белой горячки, переливая ему «Прусский Север», смешанный с «троечкой» в пропорции три к одному.

Потом побрили, помыли, приодели в цивильный из «сэконд хенда» костюмчик, откормили, дали в руки банку спирта и велели широко улыбаться.

Принесли видеокамеру, стали снимать…

Потом долго еще ушедшие в леса спиртармейцы находили сброшенные с самолетов компакт-диски с рекламой, призывающей их сдаваться в плен: сначала в кадре появлялся мертвый, грязный, небритый Жирабас, валяющийся на руинах какого-то дота среди пустых консервных банок и бутылок из-под пива, затем веселый, сытый, опрятно одетый, чистенький Чопик с банкой спирта в руках, сидящий за столом перед большой тарелкой овсяной каши и блюдом с фруктами, увенчанным маленьким зеленым, вроде даже как немного подпорченным ананасом.

Голос за кадром говорил тихо и вкрадчиво: «Это знаменитый садист-людоед Жирабас, а это — легендарный краскомспирт Чопик. У Жирабаса был последний патрон, чтобы застрелиться, а у Чопика — не было. Поэтому Жирабас умер, а Чопик жив и здоров и страшно счастлив, что попал в плен. Прекратите бессмысленное сопротивление, бросайте ваших комиссаров, выходите из леса и сдавайтесь в лечебницы!..»

В конце обколотый наркотой Ермаков говорил, радостно улыбаясь и помахивая в камеру рукой:

«Пользуясь случаем, хочу передать привет всем, кто меня знает! Ребята, сдавайтесь! Тут хорошо! Работать не надо, все бесплатно, кормят ваще! И спирта скока хочешь…»

Партизаны рекламе не верили и в плен сдаваться отказывались. Дальнейшая судьба легендарного краскома широкой общественности неизвестна. Поговаривали, что его долго и безуспешно лечили от алкогольной зависимости и похмельного синдрома и что следы его теряются где-то в психушках и наркодиспансерах заснеженного Крайнего Севера.

Вместо эпилога

По серым, залитым осенним дождем улицам большого столичного города шел странный неопределенного возраста человек. Одет он был не по погоде легко. Весь костюм его состоял из засаленного до блеска черного вельветового пиджака, накинутого поверх выцветшей защитного цвета офицерской, явно с чужого плеча рубахи и таких же старых коричневых в полоску брюк. На ногах красовались огромные черные валенки с калошами. Бледное худое лицо его было спокойно и серьезно-сосредоточенно.

Холодные, серого, почти стального цвета жесткие наглые глаза и резко очерченные скулы в сочетании с коротко стриженными совершенно седыми волосами придавали ему строгий и даже пугающий вид.

Человек шел не спеша по краю тротуара и спокойно разглядывал вывески попадавшихся по пути магазинов, кафешек и секс-шопов.

Дождь хлестал его по щекам. Лез за шиворот, стекая по спине холодными торопливыми струйками.

Суетливо сновавшие взад и вперед прохожие, натыкаясь на неповоротливую широкоплечую фигуру, толкали его локтями и ругались, требуя уступить дорогу.

Полицейские подозрительно косились на бичеватого обладателя черных валенок.

Он не обращал на них никакого внимания. В кармане у него лежала справка об освобождении и использованный билет на поезд Воркута-Санкт-Петербург, помеченный вчерашним числом. И поэтому странный человек в валенках был совершенно спокоен.

На углу улицы Трезвости и проспекта Обогащения он остановился. Внимание его привлек безногий попрошайка, сидевший перед входом в безалкогольное кафе, с плакатом: «Подайте герою Шипки и Сталинграда, потерявшему здоровье в неравной борьбе с зеленым змием».

В худеньком стеганом, защитного цвета бушлате, увешанный орденами и медалями, с солдатским треухом в руке, герой Шипки смотрелся очень правдоподобно.

Черные, редеющие, с проседью волосы и аккуратная окладистая борода обрамляли расплывшееся в беззубой улыбке смуглое от загара лицо. Устремленный куда-то вдаль поверх крыш взгляд выражал полную безмятежность. Из бокового кармана бушлата торчала початая бутылка водки.

Ознакомившись с надписью на плакате, человек в валенках с калошами принялся внимательно разглядывать помятую фигуру героя.

— Калян… — неуверенно прошептал он после некоторого раздумья, тронув нищего за плечо. — Калян, слышь! Ты, что ли?!

Блаженная улыбка мигом слетела с бородатой физиономии победителя зеленого змия.

— Чопа! Чопа?! Черт! — отозвался он, с удивлением уставившись на прохожего. — Чопа! Командир!

Вскочив на обе ноги, калека бросился обнимать покрасневшего от смущения краскомспирта.

— Я! — коротко процедил Чопик сквозь зубы, крепко сжимая ладонью локоть старого боевого товарища. — Здорово, брат!

И посерьезнев, добавил тихо, наклонившись к самому уху радостно-возбужденного друга:

— Ты еще себе горн купи и ходи труби, чтобы все слышали! Пойдем, присядем куда.

— Пойдем, пойдем! — заторопился Калян, надевая треух. — Вон в баревич по пивку, что ли?!

— Давай по пивку! — согласился Ермаков.

Через пять минут они сидели в тесной прокуренной забегаловке за грязным одноногим столом и пили из литровых стеклянных кружек дешевое жидкое, как вода, светлое пиво.

— Я как в себя пришел — гляжу, нет никого, только трупы одни вокруг и Серега с Саньком мертвые лежат, — рассказывал Калян слушавшему внимательно командиру. — Ну, думаю, кранты! Отлежусь до ночи и ползком, ползком от греха подальше, пока не заметил никто. Документики себе у соседа-покойничка справил и жду. А тут ихняя похоронная команда ко мне. Нате вам! Радость какая! Определили меня в госпиталь, вылечили. Ну, по документам я все нормально, проверочку прошел. Чуть оклемался и ходу оттуда — только меня и видели.

Добрался до дому — жена не пускает. Покрутился-покрутился; работать не могу. Инвалидность не оформляют, спина после ранения болит, еле хожу, пенсии нет. Посторожил немного, бутылки попринимал. С работой пьющему человеку трудно. Не берут нигде. Три года мыкался так. Потом знакомый в столицу зазвал. Поехали, говорит, там нищим лафа!

Теперь вот уже четвертую весну здесь инвалидом работаю. Ничего, по деньгам хорошо выходит. На спирт хватает, и в желудке не урчит. Ты-то сам как, чего?

— Так чего! — буркнул Чопик, грустно усмехаясь. — Вот, в прошлом месяце только из психушки выписали. Все! Амнистия! Подчистую! Здоров и не представляю опасности для окружающих. Дали денег на дорогу. Думал домой, что ли, податься… А тут на Мурманский пересадка. Билетов нет. Потом пивка взял. Дай, думаю, попробую — неужто и впрямь пиво теперь снова легально варят. Попробовал — настоящее! Еще взял. Потом водочки… Утром встал — башка трещит, в карманах ветер гуляет. Приехали!..

— Ясно, — сочувственно закивал головой собеседник, допивая вторую кружку «Резидентского». — А помнишь, командир, как мы с тобою на Украине в танке горели?! А как под Новосимбирском по колено в снегу с деревянными винтовками в полный рост на пулеметы?! А в Тмутаракани на «Красном-то беспредельщике» на «ура!»?.. Ведь все, все, за что боролись, — вот оно! И пиво, и водка свободно кругом! На каждом шагу. Пожалуйста — хоть залейся! Это что же, а?!

— А то! — отвечал Ермаков рассудительно. — Трезвость трезвостью, а бизнес прежде всего. Помнишь, как Серега учил? Первый закон рыночной экономики — спрос рождает предложение. Победить они нас победили, а пить от этого люди меньше не стали. Вот и поят по-прежнему. И с демократией все в порядке, и в кошельке звенит.

— Да, — согласился Калян, рассеянно глядя на дно пустой кружки. — Серега классный пацан был. И Санек. И Жирабас тоже, хоть и дурак.

— И Шилов, и Вракин, и Стаканыч с Петькой! Да много кто! — согласился Чопик. — Давай за пацанов! За братков наших, чтоб земля им была пухом!

— Давай! — кивнул Калян, доставая из кармана бутылку и разливая водку по кружкам. — За братву!

— За победу Всемирной спиртолитической! — добавил краском тихо.

Выпили. Посидели еще.

— А что, Чопа, скажи! — спросил собутыльник, закуривая. — Значит, все зря? Без толку? Недопивали, недоедали, кровь проливали, с голыми руками на танки ходили, и все коту под хвост?! Не будет ничего? Или как?

— Будет! — уверенно процедил Ермаков, мрачно насупившись. Сказал, как отрезал. — Будет, и обязательно! Не в первый раз революция и не в последний! Вон Серега рассказывал, между первой и второй двенадцать лет ждали, и ничего! Щас они нас. Завтра мы их. Наперед умнее будем, все как надо сделаем! Только не все сразу. Потерпеть малость надо, подготовиться.

Он сплюнул себе под ноги и, взяв у Каляна бычок, жадно затянулся. Белые брови его собрались у самой переносицы, в глазах запрыгали чертики.

— А, может, это, того, щас прямо и начнем? — понизив голос до шепота и заговорщицки оглядываясь по сторонам, предложил кореш, подаваясь всем телом вперед. — Вон, я в газете читал, люди борются. В Америке, в Азии, в Африке. Да и у нас тут тоже не все лыком шиты! А такие парни, как мы, везде нужны.

— Нет! — решительно возразил Чопик, принимая любезно поданную Каляном кружку. — Не то все. Не то! Время теперь другое, не наше время. Да и мы не те. Другие люди нам на смену придут, по-другому дело поставят. Не с бухты-барахты, а по науке, как положено. А там настанет пора, и проснется народ…

Бомбу взорвать — это и дурак сумеет. А ты партию создай, людей просвети, почву подготовь. Тогда глядишь, и до штыков дойдет, и до танковых атак. Да что говорить?! Ты ж и сам все знаешь — сколько раз с Колесовым про это калякали.

— Помню, — подтвердил Калян. — А ты щас куда сам-то? Или не решил еще?

— Сейчас домой поеду, — отозвался взводный сделавшись разом грустнее и спокойнее. — Родителей хочу повидать. Живы ли, нет — не знаю

— сколько лет прошло! Да потом жену найти, сына тоже. Большой уже, на будущий год шестнадцать исполнится. Я ж его двенадцать лет не видел — поди, и не помнит меня. Только вот денег на дорогу где достать — ума не приложу.

— Достанем! — заверил браток, выливая в себя остатки пива. — Щас у мужиков по точкам настреляем, и на билет, и на жратву, и на выпивку наберем.

— Да ну, не надо, — неуверенно попытался было возразить Чопик.

— Как потом отдавать станешь?!

— Отдам! — хитро прищурившись, успокоил его старый товарищ. — Я за день раз в десять больше имею. Если бы не пил, давно бы уже на машине ездил. Пойдем!

Он поднялся из-за стола; расплатившись с подскочившей сбоку официанткой, надел свой треух и направился к выходу, увлекая за собою замешкавшегося краскома.

— Ты только это, как доедешь, как устроишься, сразу мне напиши. Адресочек я тебе дам, где мы с мужиками на хате обретаемся.

— Напишу. Обязательно напишу, — заверил Ермаков растроганно. — И в гости позову, если есть куда. Приедешь?

— Приеду! — хитро, едва заметно улыбнулся в бороду Калян. — Есть тут кой-какие задумки на будущее, надо будет собраться — обмозговать. А то надоела такая жизнь, осточертела — ну ее к лешему! Пора дело делать!

Крепко обнявшись, друзья зашагали к ближайшей автобусной остановке.

Дождь уже кончился. Кругом суетливо сновали, осторожно поглядывая на хмурое небо, прохожие и не спеша складывали зонты.

С ревом проносились мимо автомобили. Шумел и гудел на разные голоса уставший за день миллионный муравейник. На небе ветер лениво трепал заслонившие от копошащихся на земле людей-муравьев белый свет большие серые тучи. В образовавшиеся прорехи робко заглядывало уже веселое и скромное солнышко.

Но в воздухе все еще пахло озоном.

И все: люди на земле, и ветер на небе, и солнце, и сами тучи — понимали, казалось, всю хрупкость и ненадежность установившегося затишья.

Понимали и не торопились ссориться друг с другом, напряженно прислушиваясь к глухим, едва различимым где-то далеко за городом громовым раскатам.

И замирали в оцепенении, не в силах определиться окончательно. И не чувствовали приближающейся новой грозы.

Автор выражает особую признательность Виталию Геннадьевичу Кобзеву, вдохновившему на написание данного произведения, Александру Вениаминовичу Боброву — лучшему верстальщику всего Северо-Запада, Ольге Анатольевне Моськиной, работающей под псевдонимом Асет Кор, — единственному иллюстратору, сумевшему постичь суть написанного.

Отдельная благодарность и низкий поклон Валентине Казимировне Чернышевич — человеку, чье бескорыстное участие позволило воплотить в реальность весь проект.

Content

Дядицын Виталий Иванович Всемирная спиртолитическая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Вместо эпилога