Петров Дмитрий Николаевич

Призрак киллера

Истину может узнать только тот, кто не боится ее.

Джозеф Смит

Щелкунчик не любил летать на самолете.

Не так уж часто ему, правда, приходилось это делать — разве что когда он еще служил в армии. Тогда бывало несколько случаев, по долгу службы. Приходило предписание, и офицер должен был безропотно лезть в самолет и лететь, куда прикажут.

Но с армией Щелкунчик простился уже давно, а если быть точным, то армия равнодушно простилась с ним — одним из десятков тысяч комбатов-мотострелков, попавших под сокращение.

После армии Щелкунчику не приходилось летать на самолете, чему он радовался. Самолет как-то всегда нарушал его представления о пространстве-времени… Если ты садишься на самолет в Семипалатинске, а через три часа приземляешься в Риге, преодолев совершенно незаметно расстояние между Европой и Азией, это нарушает нормальный ритм жизни человека. Потому что это просто противоестественно с точки зрения природы.

Вот когда ты едешь на поезде, мимо тебя медленно тянется страна, ты видишь станции, железнодорожные разъезды, людей, природу вокруг мчащегося поезда — ты понимаешь, что едешь, что пересекаешь некое пространство. Природа вокруг тебя меняется постепенно, пейзаж становится другим. За степями начинаются леса, потом видны озера, реки — словом, человек ощущает движение в пространстве, которое как-то соразмерно времени и может быть постигнуто…

Самолет же — совсем другое дело. Ты оказываешься выдернутым откуда-то и как бы искусственно за три часа перенесен и всажен, как овощ, в другую действительность… Нет, сатанинское это изобретение — самолет…

Впрочем, после армии, при занятии, которое избрал для себя Щелкунчик, ездить на поезде было гораздо безопаснее. Профессиональному киллеру противопоказано летать на самолете.

В аэропорту проверяют документы, проверяют багаж, а потом, что еще хуже, все данные о твоем прилете-отлете остаются в соответствующих компьютерах и могут быть в любое время предоставлены кому угодно — как сыскным органам, так, за соответствующую плату, и конкурентам, противникам…

По передвижениям киллера по стране, по его маршрутам всегда можно составить «график» его работы. Можно, например, сопоставить, согласовать по времени прилет-отлет киллера и совершенные «акции» в конкретном регионе — и вот, пожалуйста, обвинительное заключение готово… А если не обвинительное заключение, то уж, во всяком случае, ордер на арест…

Нет, лучше всего в таких случаях пользоваться поездом. Несмотря на строгие железнодорожные правила последнего времени, предписывающие проводникам проверять документы у всех пассажиров при посадке в вагон, всем известно, что это никогда не выполняется. Документы проверяют только у черномазых — кавказцев и азиатов, по которым сразу видно, что они — приезжие, и даже скорее всего — вообще не граждане России, а нелегалы… С таких можно драть три шкуры, брать взятки и требовать прочих вещей, потому что они, как проникшие незаконно на территорию страны, бесправны и могут быть в любой момент задержаны и избиты милицией…

А белого европейца никакой проводник не станет беспокоить требованиями предъявить документы, лишняя морока никому не нужна.

Вот Щелкунчик и ездил поездом. Можно пересечь всю страну, приехать в любое место, сделать свое «дело» и уехать так незаметно, что никто и не сможет вообще установить, что ты там был… И уж тем более проследить схему и график твоих передвижений. Это тебе не самолет…

На этот раз путь был долгим и занял почти двое суток от Москвы. К тому времени, когда поезд, преодолев бескрайние российские просторы, подходил к Синегорью, Щелкунчик уже успел десять раз известись, ворочаясь на своей верхней полке и с отчаянием выслушивая бестолковые разговоры соседей по купе — каких-то бабок и дедов…

Мимо, вдоль окон вагона, проносились поля и зеленеющие луга в нежной июньской зелени, разноцветные домишки, огороды, плодовые деревья. В купе велся бессмысленный озлобленный разговор стариков о том, как раньше все было хорошо, а теперь все стало плохо, и что всему виной демократы и «интеллигенты собачьи» вкупе с евреями и агентами империализма. Словом, все было, как обычно. Всем известно, с каким восторгом простые русские старики вспоминают душегубства и кровавые расправы…

Щелкунчик не слушал разговор стариков и старух о том, как было хорошо, когда все-все было по карточкам, все были равны и всех скопом топтали большевистскими сапогами. Ему это было неинтересно. Он просто лежал на верхней полке, не глядя вниз на соседей, мечтающих о прежнем рабстве, и ждал приезда. В вагоне было душно от того, что еще не сняли зимние двойные рамы на окнах, а кондиционеры не работали.

За это время, за те два дня, что он ехал в этом поезде, Щелкунчик ни с одним человеком не сказал ни одного слова. Если не считать заказа, который он сделал дебелой официантке в вагоне-ресторане, куда ходил в середине пути… В вагон-ресторан в наше время мало кто ходит — разве что совсем уж шальные люди, у кого денег не считано и не мерено. Это раньше там было не протолкнуться, когда суп стоил рубль, а второе — полтора… Теперь — не то, и в вагоне-ресторане Щелкунчик сидел почти один, если не считать красивую женщину за столиком напротив.

Женщина была моложе его, лет тридцати, не больше. Шатенка, с длинными волосами, уложенными на голове каким-то причудливым узлом. Но прическа была современная, выдававшая знакомство прелестной пассажирки с последними моделями причесок. Пальцы у нее были длинными и тонкими, с тщательно сделанным маникюром. Это было заметно, когда она с аппетитом ела цыпленка табака, беря его в руки и сладострастно разрывая наманикюренными пальчиками мягкую белую плоть птицы… Было в этом что-то кровожадное, людоедское — красные ноготки, впивающиеся в белое мясо!

Щелкунчику понравилась эта женщина, он даже вдруг ощутил желание познакомиться с ней. Благо, сделать это было нетрудно, ведь они были вдвоем в вагоне-ресторане… Но он удержался, отвернулся к окну и уставился туда. Незачем ему лишние приключения.

У Щелкунчика давно было заведено правило — когда едешь «по заданию», нельзя, недопустимо вступать с кем-либо в контакт. Если киллер едет в некий город, чтобы совершить заказанную ему «акцию», он не должен вообще ни с кем знакомиться, ни с кем разговаривать, кроме самых необходимых случаев.

Эту премудрость Щелкунчик почерпнул не из книг, не из инструкций. Да, собственно, нет никаких инструкций и учебников для киллеров. Киллеров не готовят в специальных школах, и нет для них методических указаний. То, что пишется на эту тему досужими газетчиками, гоняющимися за сенсацией, — сплошная ерунда и обман. У каждого киллера — своя школа, свои способы, свои принципы… Одним словом — своя жизнь и свои собственные навыки и привычки.

То, что имел Щелкунчик, было его опытом, пришедшим к нему в течение сравнительно длительного времени. Просто он постоянно анализировал, обобщал свои наблюдения, промахи, и постепенно у него сложилось то, что можно назвать манерами и принципами.

Итак — ни с кем не знакомиться. Ни с кем не вступать в контакт. Никаких собутыльников, друзей и тем более женщин.

В его жизни был один случай, когда он не удержался и во время «задания» вступил в связь с женщиной по имени Карина… Он прекрасно помнил, что из этого получилось…

Так что — нет и еще раз нет. Он не стал подходить к очаровательной путешественнице и постарался вообще забыть о ней. Для этого он сначала смотрел в окно на пробегающие мимо березовые рощи, подернутые зеленой дымкой распускающейся листвы, а потом сосредоточился на принесенном ему блюде.

Выпил он и водки. Не много и не мало, а в самый раз — двести пятьдесят граммов. Вполне достаточно, чтобы основательно захмелеть, но не стать пьяным.

В поезде это было не страшно, потому что приехать он должен был только на завтрашний день, и поэтому можно было несколько расслабиться. Он точно знал — когда начнется «работа», он не позволит себе ничего лишнего. Для него тогда на время вообще перестанут существовать его желания, да и вообще — его личность. Он превратится в гончую собаку, в преследователя, в охотника, идущего по следу… Он станет придатком своего пистолета, который пока что до времени спокойно лежит в его багаже между двумя свернутыми свежими сорочками.

Когда половина принесенной ему в графинчике водки была выпита, смотреть в окно надоело, а путешественница напротив все не уходила, Щелкунчик, чтобы занять себя, углубился в мысли и воспоминания. Он медленно, со всем тщанием перелистывал в своей памяти события последнего времени. Те события, в результате которых он и оказался в этом вагоне, увозящем его «далеко от Москвы»…

Никогда не вредно лишний раз все вспомнить, осмыслить заново. Это помогает сосредоточиться.

* * *

Все началось с телефонного звонка, который перебудил всю семью и заставил Щелкунчика стоять босыми ногами на холодном полу.

— Кто вы? Я вас не знаю, — сказал он, когда кто-то среди ночи, подозвавший его к телефону, назвал его по имени.

— Вам и не нужно меня знать, — ответил мужской голос, звучавший спокойно, с явным сознанием превосходства и силы. — Я вас знаю, этого вполне достаточно для наших взаимоотношений. У меня есть для вас работа. Большая работа, — добавил голос многозначительно.

Сомнений быть не могло — так могли звонить только по совершенно определенному поводу. В принципе, киллер получает заказы в разных формах — по телефону, устно, письменно. И в разных местах — у себя дома, у заказчика дома, в машине, на вокзале, среди толчеи пассажиров… Это происходит по выбору заказчика, тут его право выбирать форму и место переговоров.

Как давно это было… Почти год прошел с того дня, когда Щелкунчик получил и принял свой последний заказ. С тех пор столь многое изменилось, так много воды утекло. Сейчас Щелкунчик считал себя совсем другим человеком. За последний год он сам собой изменился до неузнаваемости — стал другим человеком.

Однажды он дал себе слово, что бросит свое кровавое ремесло. Целый год он уже жил нормальной жизнью, имел семью, которую так хотел, и был счастлив.

Так что теперь он попросту не считал себя киллером. Ну, может быть, экс-киллером, пусть так. Но и то — никто не знал об этом, и он сам старался не вспоминать. Да и к чему вспоминать? Ведь он так сильно изменился, и жизнь его теперь стала совсем другой… К чему воспоминания?

— Вы не по адресу, — ответил Щелкунчик сдержанно, стараясь сделать свой голос равнодушным. — Я не берусь ни за какую работу…

Оставалась надежда на то, что звонок случайный и что речь идет о какой-то обычной работе. Недаром же Щелкунчик последнее время занимался мирным бизнесом по купле-продаже. Может быть, ночной звонок касался именно такой работы?

Но вероятность этого была ничтожно мала — по мирным бизнесным делам не звонят ночью, а кроме того, такие разговоры звучат совсем иначе, без такой таинственной многозначительности.

— Это мы тоже знаем, — последовал немедленный ответ. — Поэтому к вам и обратились. Если вы бросили, то и прекрасно. Сделайте нам работу еще один раз и можете вообще отдыхать до самой смерти. А те, кто делает это постоянно, нас не интересуют.

— В последний раз сделать работу? — переспросил Щелкунчик озадаченно. Его даже удивила такая откровенность звонившего. Это было сильно сказано: «Сделайте работу еще раз и отдыхайте до самой смерти…» Ха-ха… В случае с киллером это звучало достаточно откровенно и прозрачно. Всем известно, что после важных дел киллера убивают сами же заказчики, чтобы «срубить с хвоста» следствие. Чтобы некого было искать и концы ушли в воду… С Щелкунчиком однажды уже пытались именно так поступить, он это хорошо помнил.

Но заказчик, видимо, понял нелепость им сказанного, потому что тут же поправился.

— Я совсем не то хотел сказать, — быстро ответил он. — Я имел в виду, что у нас серьезный и крупный заказ. Если вы его выполните, то мы сможем так хорошо заплатить, что у вас просто отпадет надобность работать до старости.

Все это Щелкунчик уже слышал не раз, и каждый раз это бывало неправдой. Платят киллеру хорошо, но совсем не так, чтобы отдыхать до старости. И уж совсем несоразмерно степени риска. А риск ведь тут бывает с двух сторон. Первая сторона — это собственно милиция и прочие внутренние службы, которые вполне могут поймать, если ты долго занимаешься этим делом.

Это случайные убийства раскрыть почти невозможно. Особенно если они немотивированные. Шел пьяный и агрессивный человек по лесной дороге, встретил грибника да и зарубил его топором, а потом ушел домой. И все, затаился. До того он никого не убивал и после того еще долго не собирается никого убивать. Такого найти очень трудно, можно сказать — невозможно. Потому что — где искать? Среди кого искать? Убийца-то в данном случае — обычный человек, примерный работник и семьянин. А убил просто от того, что алкоголь ударил в голову и прорвалась природная агрессивность. После этого одиночного убийства он, может быть, еще лет тридцать никого пальцем не тронет. Будет снимать агрессию в очередях на рынке да дома с женой… Как такого поймаешь?

А с киллером все иначе. С каждым очередным заказным убийством он рискует все сильнее и сильнее. Потому что уточняется его «почерк», вырисовываются его характерные маршруты, отмечается его оружие, если он не меняет его каждый раз… Да мало ли может быть зацепок и просто случайностей, которые могут оказаться роковыми? И просто по теории вероятности — если ты убиваешь людей слишком часто, когда-то ты попадешься…

Именно это хотел сказать звонивший, когда заявил, что их как раз устраивает то, что Щелкунчик завязал и уже давно не занимался своим делом. Таким образом, он как бы лег на дно и выпал из поля зрения. А тот киллер, который слишком ретиво берется за все заказы подряд, рискует быстро угодить за решетку и провалить все дело, вывести на след заказчиков милицию… Такие уже считаются отработанным материалом, с ними лучше не связываться при серьезных делах. Таких вообще предпочитают уничтожать…

Что же касается второй стороны риска, которой подвергается киллер, то она отчасти вытекает из первой. Дело в том, что, когда дело сделано и нужный человек убит, у заказчика возникает со всей неумолимостью искушение не расплачиваться за сделанную работу, а попросту убить самого киллера. На это есть свои причины — и деньги свои сбережешь, и концы обрубишь…

Самое опасное в жизни киллера — не убить заказанного «клиента», а как раз другое — опасно идти к заказчику получать свои деньги. Потому что скорее всего именно тут его и ожидает предательская пуля. А верить в благородство и честность заказчика — непростительное легкомыслие. Если уж человек пошел на то, чтобы нанять киллера для убийства своего противника, то наивно полагать, будто бы он — честный человек…

Первым поползновением Щелкунчика было повесить трубку после того, что он услышал, и больше не снимать ее. Он не хотел возвращаться в прошлое ни под каким видом. Он все это уже проходил и слишком хорошо знал, что это такое и чего стоят все эти предварительные разговоры и последующие за ними действия сторон. Он не хотел снова быть киллером, ему это было не нужно.

Единственно, почему он не бросил трубку, было то, что он знал — такие вещи так просто не делаются. Если ему позвонили, значит, про него много знают. И так быстро не отвяжутся. Если уж заказчик звонит киллеру и делает ему предложение, значит, у него есть для этого веские причины. Значит, ему много рассказали, дали, так сказать, рекомендацию и все прочее…

— Мы с вами раньше работали? — на всякий случай уточнил Щелкунчик. Вдруг это кто-то из прежних заказчиков? Тогда что-нибудь прояснится.

— Нет, конечно, — хмыкнули в трубку. — Так дела не делаются.

— Я знаю, что не делаются, — ответил Щелкунчик. — Мне просто хотелось узнать, знаете ли это вы.

— Что знаем? — насторожился голос в трубке, и впервые за все время разговора в нем почувствовалась растерянность. Уже хорошо, пусть понервничает — заказчик должен чувствовать свое место.

— Знаете, как делаются такие дела, — со смешком сказал Щелкунчик, показав, что он не лыком шит и не испугался.

— Я вам звоню от Арсения, — произнес человек на том конце провода, поняв, видимо, что пришло время вручать верительные грамоты и снять покров со своего таинственного появления.

Тут пришел черед Щелкунчика несколько растеряться. Арсения он знал давно и понимал, что это — серьезный человек. Его рекомендация немало стоит, он не всякому даст телефон Щелкунчика. Арсений знал о том, что Щелкунчик завязал и занимается теперь другими, мирными делами. Если Арсений, зная это, все же дал его телефон, значит, он тоже имел для этого основания…

— Нам надо бы повидаться, — сказал человек на другом конце, прерывая установившуюся паузу. — Я вас уверяю, что вы не пожалеете. Нам нужен грамотный специалист, и мы действительно готовы заплатить хорошо.

— Что вы имеете в виду? — спросил Щелкунчик нетерпеливо, потому что вообще не любил телефонных разговоров, а кроме того, у него окончательно замерзли босые пятки…

— Не по телефону, — произнес голос. — Сами все прекрасно знаете, незачем придуриваться. Спускайтесь вниз, мы вас ждем.

Щелкунчик сообразил, что с ним говорят по радиотелефону из машины, стоящей внизу. Это было понятно по тому, как хорошо было все слышно — говоривший был совсем рядом.

Щелкунчик мгновенно перебрал в сознании все возможные варианты, которые могли его ожидать в случае, если бы он согласился на предложение спуститься в машину. Его могли убить, например… Могли? Маловероятно. Есть масса способов убить человека и не назначая ему свиданий по телефону, вообще — без всяких там хитроумных разговоров. Человек — слабое существо, ему достаточно просто всадить шило в сердце, когда он едет в давке московского метро… Уж кто-кто, а Щелкунчик это прекрасно знал…

Значит, убийство ему вряд ли грозит. Могут быть рэкетиры… Заманят в машину, свяжут и станут вымогать деньги. Но это уже было с ним, и даже похуже. Рэкетиры похищали его жену и детей. Но тогда, впрочем, почти что обошлось. Только Надя пострадала, но это были пустяки в сравнении с тем, что могло бы быть.

Сейчас рэкет вряд ли заинтересуется Щелкунчиком. Денег у него не так уж много, точнее — совсем мало. Серьезные бандиты такими суммами не интересуются, а с шантрапой Щелкунчик справится даже в связанном состоянии.

— Хорошо, — сказал он и повесил трубку телефона, сразу столкнувшись взглядом с женой Надей, стоявшей тоже, как и он, босиком в коридоре и молча смотревшей на него.

Надя не спросила, кто это звонил, она только смотрела, как Щелкунчик натягивает одежду и куда-то уходит из дома среди ночи.

— Я ненадолго, — сказал он мрачно. Потом подумал, что такое краткое объяснение давать нехорошо, Надя заслужила более откровенного разговора. Но не начинать же сейчас длинный рассказ о своей предыдущей жизни, которая только что напомнила о себе вот этим звонком… Все-таки нужно было сказать что-то правдивое и краткое. — Я вернусь через десять-пятнадцать минут, — сказал он, глядя в бледное со сна и от испуга лицо Нади. — Максимум — через час.

— А если и через час не придешь? — еле шевеля губами и страдальчески глядя на него, спросила жена.

— Если не приду через час, то уж не приду больше никогда, — жестко произнес вдруг Щелкунчик. — Тогда меня и ждать не надо.

Он стоял перед ней, одетый в легкую летнюю куртку и светлую рубашку в тонкую полоску. В руках у него ничего не было, а лицо было сосредоточенным. При последних словах мужа Надя вздрогнула всем телом, но ничего не сказала, только глаза ее еще больше расширились.

Щелкунчик уже имел несколько случаев, чтобы убедиться в том, что Надя — мужественная женщина. Он так никогда и не сказал ей ни слова о своих прежних занятиях, никак не намекнул даже. Его рассказы о своей прошлой жизни заканчивались службой в армии и демобилизацией в Риге. Заканчивались на том, как он оказался в чужом латвийском государстве в статусе «военного преступника» по латышским законам. Как от него ушла жена Велта к своему соотечественнику Андрису…

О том, что было после этого, о своей новой жизни в России Щелкунчик не сказал ни слова. И Надя никогда, ни разу не спросила его о том, что же было в этот «темный период» его жизни, в эти последние несколько лет.

Конечно, она догадывалась о том, что он отнюдь не занимался комнатным цветоводством и не ухаживал за зелеными насаждениями в детском парке… Надя понимала, что занятия Щелкунчика были какими-то страшными…

То ли она боялась этого знания о муже, то ли просто не хотела влезать в душу человека, если он сам молчал, но, во всяком случае, Надя имела только смутные догадки.

И Щелкунчик уважал ее за то, что она была так сдержанна. У Нади было сколько угодно поводов, чтобы волноваться за мужа, но она ни разу не устроила истерику, не начала допытываться, куда и зачем он идет. Она верила ему и верила в то, что все будет хорошо.

Щелкунчика это устраивало. Он вообще считал, что женщина должна доверять своему мужчине во всем и полагаться на него. А мужчина должен все брать на себя — зарабатывание денег, содержание семьи и прочее, включая безопасность. И женщине вообще не следует вникать в эти вопросы, это — мужское дело.

Все-таки Надя не могла побороть свое волнение и тихо сказала:

— Приходи, я буду тебя очень ждать. И дети утром проснутся, спросят, где папа…

— Я приду немедленно, как только поговорю с теми, кто только что звонил, — повторил Щелкунчик. — Они в машине внизу…

Пока Щелкунчик спускался по лестнице, он знал, что Надя так и продолжает стоять в коридоре, ожидая его возвращения. Ее фигура в ночной рубашке, замершая на пороге комнаты, явственно говорила о том, что женщина не сдвинется с места, пока муж не вернется.

А в комнате спали дети — Кирилл и Полина, которые утром действительно проснутся и спросят, где папа… Так что он обязательно должен вернуться до утра, хотя бы ради них.

«Зачем я пугаю Надю? — подумал Щелкунчик, вспомнив, как жестоко только что прозвучали его слова, сказанные жене о том, что он может вообще не прийти обратно. — Зачем я говорю ей о возможности того, что погибну? Ей ведь тяжело слушать такое, да еще сдерживаться…»

Потом он тут же понял, что просто подсознательно сам всегда готов к такому повороту событий, внутренне готов к смерти и как бы подготавливает жену к этому…

За последние годы Щелкунчик так часто стоял на пороге гибели, что готовность к смерти стала его постоянным внутренним чувством. На примере собственных жертв да и на собственном примере он знал о том, насколько мгновенно может быть прервана человеческая жизнь. Мгновенно и внезапно. Он бы мог, наверное, даже сказать, если бы его спросили, что всякий человек должен быть готов к мгновенной внезапной смерти…

На улице, возле тротуара стояла машина с погашенными фарами. Это была иномарка, причем, судя по очертаниям, — дорогая.

Дверца широко распахнулась, когда Щелкунчик появился на улице, и он нырнул внутрь. Внутри салона он тотчас же понял, что машина действительно солидная. Во-первых, она была новая, а не подержанная, какие часто, покупают «новые русские», чтобы пустить пыль в глаза. Хотя глупо — кто же пускает пыль в глаза подержанной машиной?

А эта была новая и, кроме того, набита электроникой. Сиденья были обиты кожей, причем высокого качества — мягкой и блестящей. Свет в салоне был приглушенный, а оба человека, поджидавшие Щелкунчика, были в масках — черных, сделанных из лыжных шапочек. Такую шапочку носят просто на голове, и никто со стороны не догадается, что это, кроме того, еще и маска. В нужный момент шапочку попросту надвигают на лицо, натягивают на него. А в ней оказываются две дырки, проделанные для глаз. Вот и готова маска, которая в любой момент может быть убрана и превращена обратно в лыжную шапочку.

Летом такие шапочки, конечно, смотрелись странновато, но ведь ночь, и дело происходило в машине…

— О какой работе идет речь? — спросил Щелкунчик сразу же, не желая растягивать неприятный разговор. Он решил все же выслушать предложение, которое ему собирались сделать.

— Нужно убрать трех человек, — ответил тот, что сидел за рулем. Голос был глубокий, солидный. Видно было, что тут все солидное — от марки машины до голоса сидящего за рулем… — Дело важное, люди не простые, — добавил он размеренно. — Поэтому нам нужен опытный, серьезный человек. Мальчишка нас не устроит, мы не хотим рисковать. Все должно быть сделано гладко, чисто, без сучка и задоринки. Мы знаем, что вы это умеете.

— Откуда? — не выдержал Щелкунчик. — Из газет, что ли, вычитали?

— Что вы, — ответил мужчина за рулем. По его голосу стало ясно, что он улыбается. — Вы же — боец невидимого фронта, про вас в газетах не пишут… Я вам уже называл Арсения, вам что, требуются еще дополнительные рекомендации?

Щелкунчик пожал плечами и ничего не ответил. Что тут можно сказать? Никогда не знаешь заранее, кому можно верить, а кому — нет. И чем все может обернуться в каждом конкретном случае…

— На все не больше десяти дней, — сказал второй мужчина в маске, который сидел на заднем сиденье.

— Я вообще еще не согласился, — резко обернулся к нему Щелкунчик. Голос его прозвучал предостерегающе, он хотел с самого начала показать, что не потерпит, чтобы ему так вот запросто ставили условия…

Мужчины помолчали, потом первый сказал неторопливо:

— Вы это к тому, что больше не практикуете? Так это мы знаем. Нас предупредили. И я вам уже сказал, что именно это нас и привлекло. Вас никто не ищет, вы не на виду. Сделаете наше дело и можете опять ложиться на дно.

— Что это за люди? — после паузы коротко спросил Щелкунчик. — Кто они?

Опять наступило молчание.

— Так вы согласны? — спросил мужчина в маске, как бы давая этим вопросом понять, что сначала нужно договориться о главном, а уж потом производить обмен информацией.

«Нет, — сказал себе Щелкунчик. — Нет, я не согласен. Зачем я спрашиваю, кто эти намеченные жертвы, если все равно не собираюсь заниматься этим делом? Глупое любопытство с моей стороны…»

— Нет, — произнес он вслух. — Я не согласен. Я бросил это дело и не собираюсь возвращаться к нему. Стар стал, ленив… Вы не по адресу обратились, я вам с самого начала сказал.

Он сделал движение, чтобы выйти из машины, уже весь напрягся на тот случай, если его попробуют задержать силой. Но ничего этого не случилось.

— «Арбуз», — сказал мужчина, сидевший за рулем. — «Арбуз» за троих.

«Арбуз»?.. «Арбуз» — это миллиард, Щелкунчик знал, точнее, догадался, что означает это слово.

Если «лимон» — это миллион, то «арбуз» — значит, миллиард… Миллиард рублей — это двести тысяч долларов…

Рука Щелкунчика соскользнула с дверцы машины, и он замер на месте.

— Двести тысяч долларов? — переспросил он озадаченно. Это все-таки такие деньги, отказываться от которых можно, только хорошенько подумав.

— Как вы хорошо считаете, — хмыкнул мужчина сзади. — Прямо бухгалтер, ни дать ни взять… «Арбуз» — это действительно двести тысяч баксов по курсу ММВБ…

Щелкунчик хрустнул пальцами в замешательстве. Вообще-то в течение прошедших нескольких лет ему пришлось убить по заказу довольно много людей. И все, что он получил за всех вместе, было гораздо меньше такой суммы. Он рисковал жизнью сам, он отнимал жизни у других, совершенно незнакомых ему людей. Он занимался всеми этими мерзостями за гораздо меньшие деньги… А тут — «арбуз»…

Как глупо, что такое предложение поступило к нему именно теперь, когда он на самом деле сознательно «завязал» и дал себе слово, что больше не станет этим заниматься. Обидно…

— Вы подумайте, — тихо произнес человек с заднего сиденья. Голос его прозвучал негромко, но настойчиво. — Двести тысяч долларов, и вы сможете уйти на покой и безбедно жить с семьей в любом уголке земного шара. Сделать только одну вещь — и все, вы богатый человек по всем стандартам.

— Не одну вещь, а три, — вдруг сказал Щелкунчик, опять хрустнув пальцами. — Если я вас правильно понял, у вас три «клиента» для меня.

Мужчины в масках удовлетворенно переглянулись, и по огонькам, сверкнувшим в их глазах за прорезями, Щелкунчик понял, что они обрадовались. Одновременно он с тоской и ужасом понял, что радуются они не зря, ведь этой своей последней фразой он сам как бы выразил свое согласие. Он уточнил — не одно дело, а три, значит, проявил заинтересованность…

Если бы он вправду хотел отказаться, то ушел бы домой, а не пустился в эти уточнения…

Он попался на крючок — это было ясно и ему самому, и нанимателям.

Двести тысяч долларов…

Еще один раз сделать «дело», потом получить все эти деньги, а затем действительно можно навсегда забыть обо всем. Взять Надю, детей и уехать. Сколько стоит красивый белоснежный особняк на берегу океана где-нибудь в Бразилии? Вероятно, за пятьдесят тысяч долларов можно сторговаться. Останется еще сто пятьдесят тысяч, на которые можно отдать детей в роскошный пансион для богатых, а им самим с Надей спокойно лежать на берегу океана и любоваться набегающими волнами под теплым латиноамериканским солнцем…

И все, и больше — никаких проблем. Не будет России с ее тревогами, выборами-перевыборами, с морозами, плохой экологией и прочими прелестями. Не будет Москвы с рэкетирами, проститутками и прочей нечистью. Все станет хорошо — океан, особняк, будущее для детей. Двести тысяч баксов сделают это. И для того чтобы все это стало реальностью, нужно всего лишь на пару недель вернуться к прежнему, быстро сделать все, что требуется, и готово!

— Выгодное предложение, — вставил в наступившей тишине водитель, как бес-искуситель. — Деньги большие, работа для вас привычная. Вы в ней — мастер, специалист высокой квалификации. Вы ведь сейчас бизнесом занимаетесь, я слышал.

Щелкунчик машинально кивнул, и мужчина со знанием дела добавил:

— Ну, так вы таких денег за всю жизнь не заработаете. А тут — раз-два, и все.

Принять решение было бы мучительно трудно и обидно за себя, что так легко сломался. Нарушил данное себе самому слово. Но ведь, с другой стороны, предложение было действительно выгодным, решающим для всей последующей жизни. А то, что Щелкунчик невольно уже почти вступил в обсуждение дела, говорило о том, что он почти готов…

Он откинулся на спинку мягкого роскошного сиденья и пошарил в кармане куртки. Карман был пуст. Уловив эти движения, мужчина за рулем быстро протянул Щелкунчику пачку сигарет.

— Давайте покурим, — сказал он. — И спокойно все обсудим. Вы готовы?

«В конце концов, мое дело — обеспечить спокойную и счастливую жизнь семьи, — подумал Щелкунчик, затягиваясь. — Ни Надя, ни Полина с Кириллом никогда не узнают о том, какой ценой я обеспечил им счастье. Да они и не станут особенно допытываться об этом, сидя на берегу теплого океана. Будет совсем другая жизнь — для детей дорогая школа с перспективой учебы в американском университете, для Нади — моды и аэробика. Они и не спросят у меня, каким образом я всего этого достиг для них…»

— Так кто эти люди? — спросил он у сидевшего за рулем. — Судя по цене, которую вы готовы заплатить, я должен прикончить президента, премьер-министра и министра обороны. Вы этих троих имеете в виду?

— Нет, конечно, — почти засмеялись оба под своими масками. Вообще после его согласия атмосфера как-то разрядилась. — Эти трое, которых вы назвали, нас не интересуют совершенно. Они нам не мешают. Речь идет о других людях. Сумму разделим на три части. Первую вы получите прямо сейчас и здесь. И мы сообщим вам о первом вашем «клиенте». Когда вы сделаете дело с ним, мы передадим вам вторую сумму и, соответственно, материал на второго. Потом будет третий, и затем вы свободны, как птица в полете. Мы расстанемся, довольные друг другом. Подходит?

— Стоп, — сказал Щелкунчик, который уже вновь быстро стал входить в свою прежнюю привычную роль. — А деньги на расходы? Вы что, думаете, что подготовка ничего не стоит?

Странно, он даже сам удивился, как быстро он вспомнил все свои прежние правила. Вот и обманывай себя после этого… Он так долго уверял себя, что стал совсем другим человеком. Сам даже поверил в это. И что же? Оказалось, что за «арбуз» он готов немедленно вернуть себе старый волчий оскал…

А может быть, это просто стало как бы частью его натуры? Может быть, способность убивать просто-напросто превратилась для него во что-то естественное, привычное, без чего уже вообще трудно существовать?

Как это бывает с дикими зверями-хищниками. Он может быть спокойным, прирученным зверем, а потом, стоит ему почувствовать запах крови, тут же сбрасывает с себя всю эту наносную прирученность и превращается в то, что он и есть на самом деле — в дикого хищника?

— Деньги на расходы, естественно, отдельно, — великодушно, не торгуясь, согласился сидевший за рулем. — Просто мы это сразу не учли и не обговорили. Но уж вы нас простите, мы же не такие специалисты, как вы, чтобы все предусмотреть заранее…

Это был укол. Но неумный укол. Глупый снобизм. Ему как бы хотели дать понять, что он-то все-таки наемный убийца, а они — люди приличные. Можно было, конечно, сказать им резко, что они нисколько не лучше его, раз заказывают убийства. И не только не лучше, а гораздо хуже, потому что он — Щелкунчик — своих жертв не знает, он против них ничего не имеет и просто выполняет заказ, отрабатывает полученные деньги… Так сказать, ничего личного. Он из себя ничего не строит. Он — киллер.

А они, судя по машине и по манере говорить, старательно строят из себя на публике порядочных, приличных, респектабельных людей…

Но Щелкунчик ничего не ответил на колкость, пожав плечами и отвернувшись к окну. Киллер должен быть выше разных там разговоров. Тем более не им его укалывать…

Ему вообще стало довольно скучно. Все по-старому, ничего не изменилось в жизни. Одни подонки заказывают убить других подонков. Да еще выпендриваются при этом.

— Вы приготовили для меня материалы на первого «клиента»? — спросил он. — Если приготовили, то давайте сюда вместе с деньгами. Вы знаете, что мне нужно?

— Конечно, знаем, — ответил сидевший позади и протянул конверт. Конверт был большой, из плотной бумаги. Щелкунчик приоткрыл его и увидел внутри пачку стодолларовых бумажек, перетянутую розовой тонкой резинкой, и фотографию человека.

— Тут семьдесят тысяч, — сказал водитель. — Пересчитайте, пожалуйста.

Щелкунчик видел, что пачка купюр совершенно квадратная, то есть безумно толстая. Русские деньги нельзя паковать в такие толстые пачки, купюры порвутся. А доллары гораздо прочнее.

— Нечего время терять, — сказал он, игнорируя пачку. — Потом пересчитаю, на досуге. Но вы же не станете меня обманывать. Если там не окажется нужной суммы, я просто не стану работать, вот и все.

Он достал фотографию и увидел на ней довольно молодого человека лет двадцати семи — двадцати восьми, кудрявого, с тонкими чертами интеллигентного лица. Фотография была зигзагообразно обрезана с краю. Видимо, рядом с молодым человеком кто-то стоял на снимке, но эту часть удалили.

На обороте было написано: «Кисляков Алексей Борисович». И все, больше никакой информации там не содержалось.

— Запишите его адрес, — предложил человек в маске. — Кронштадтский бульвар, дом сто пятнадцать, квартира тридцать восемь. Живет один, не женат.

Говоривший вопросительно взглянул на Щелкунчика, как бы спрашивая, отчего тот не записывает. Но это было бы полным безумием. Подобные записи были бы главной уликой против Щелкунчика… Он натренировал свою память так, чтобы запоминать все «со слуха»… А потом, когда дело сделано, выбрасывать из головы…

— Машина есть? — спросил Щелкунчик отрывисто. — Охрана есть? Чем он занимается?

— Машина есть, — ответил человек и назвал номер «Жигулей», принадлежащих гражданину Кислякову. — Охраны нет никакой, невооружен. Не занимается ничем, не работает.

— Бомж, что ли? — удивился Щелкунчик. Бомжей ему еще не заказывали… Обычно его «клиентами» бывали солидные, важные люди. Такие люди, которых и убить нелегко, потому что их охраняют и они сами принимают меры безопасности. И вообще — это бывали такие люди, которых действительно нужно было убрать с дороги, потому что они кому-то сильно мешали. За таких и деньги заплатить стоило.

А тут — какой-то юноша, да еще и безработный…

— Если все так… — сказал Щелкунчик медленно, чувствуя, что тут кроется какой-то подвох. — Если все так, как вы сказали, почему бы вам и самим не убить его? Подумаешь, наехали бы машиной… Или просто палкой по голове… Безоружный, безработный, одинокий человек — неужели нужно нанимать меня для того, чтобы убить такого?

— Да вам-то какое дело? — ответил водитель. — Вам же легче — меньше работать надо… И вообще — зачем вы задаете вопросы? Это же не ваше дело — вопросы задавать. Вы должны сделать все три дела, вам и платят только с этим условием.

«Действительно, что это я? — сам себе удивился Щелкунчик. — Растерял квалификацию…»

Спрашивать ни о чем было нельзя, это он всегда знал. Чем меньше знаешь, тем больше гарантия, что останешься в живых. Тем более что ему ясно сказано — заказ идет «в пакете», то есть только сразу на всех троих «клиентов». Может быть, следующий «клиент» будет таким сложным, что трудности окупят и легкость с первым?

— Всех троих я за десять дней не успею, — твердо сказал он, оборачиваясь к сидевшему позади человеку, поставившему с самого начала условие про десять дней. — Десять дней на троих — это самодеятельность, — добавил он. — От такой спешки только хуже будет. Вы же не хотите, чтобы я рисковал?

— А за сколько? — тут же почти хором спросили оба.

— Быстро, — ответил Щелкунчик решительно. — Но поскольку я еще ничего не знаю про двух других, то ничего и сказать не могу. А вдруг вторым окажется начальник ФСБ? Кто вас знает, ребята, чего вы захотите за свой «арбуз»… Нет, я могу только обещать, что тянуть не стану, но и сроки назвать не могу. Если вам надо поскорее, со сроками, то нанимайте пэтэушников с ломиками…

* * *

Оружие у него было, он приобрел сравнительно недавно пистолет, который использовал для защиты от рэкетиров. Оружие ему понравилось, бил пистолет точно и приятно, аккуратно ложился в ладонь.

Купить глушитель не составляет в современной Москве никакой проблемы, хотя Щелкунчик не любил пользоваться глушителем — ему казалось, что это снижает меткость стрельбы. И вообще — стрелять с глушителем — это то же самое, что сношаться с презервативом… Совсем не то ощущение. Как будто было что-то, а как будто и не было ничего…

Все-таки глушитель был необходим, и пришлось выложить за него некую круглую сумму.

Самой большой психологической проблемой для Щелкунчика была семья. Он хотел теперь обезопасить себя и семью. Себя — от возможности давления на него при помощи жены и детей. Однажды такое уже было, и он хорошо помнил свое ощущение беспомощности в те часы и дни. Кроме того, Надя и дети не должны ни о чем догадываться.

А куда отправить их? Ни у Щелкунчика, ни у Нади не было никаких родственников в других городах.

Оставался Андрис — чужой в общем-то человек. А если посмотреть с другой стороны, — то и не чужой. С Андрисом Щелкунчик виделся всего один раз в жизни, когда тот уводил у Щелкунчика жену Велту. Тогда Андрис — здоровенный и розовощекий, с глазами теленка — заехал на машине за вещами Велты и Полины. Они почти не разговаривали. Да и о чем они могли говорить — преуспевающий латыш Андрис и уволенный со службы майор советской армии, изгой в Латвии?

Один был покидаемым мужем, а другой — удачливым соперником… Андрис увез Велту вместе с Полиной на хутор в Латгалии. А потом между Андрисом и Щелкунчиком состоялся только один контакт, да и то телефонный, — когда Андрис сообщил о смерти Велты и о том, что он отправляет Полину в Москву, к отцу, к Щелкунчику…

Вот, собственно, и все знакомство. Но Щелкунчику почему-то теперь казалось, что именно Андрис — тот человек, на которого он может рассчитывать в критической ситуации. В конце концов, они ведь были мужьями одной и той же женщины. Которая теперь к тому же мертва… Тень покойной Велты теперь стояла между ними, одновременно разъединяя и связывая…

Идея была такова — Щелкунчик отправляет Надю с детьми в Латгалию к Андрису, якобы на летние месяцы, якобы отдохнуть перед новым учебным годом. Никто ни о чем не догадывается. Сам же Щелкунчик делает свои три «дела», объединенные в одно, получает свой «арбуз», а после этого спокойно едет в Латвию, забирает семью и уже больше никогда не возвращается в Россию. Они прямо в Риге покупают билеты до Бразилии или куда там решат, и все — прости-прощай… Как писал Лермонтов:

Прощай, немытая Россия,

Страна рабов, страна господ…

Ни в какие европейские страны они не поедут, незачем. Европа просто сошла с ума от страха перед нашествием русских эмигрантов. Им всем там почему-то кажется, что каждый русский просто спит и видит в прекрасных снах, как бы ему остаться на постоянное жительство в какой-нибудь европейской стране…

В Европе от страху напринимали массу дискриминационных эмигрантских законов, чтобы только не допустить русских эмигрантов. Дураки, лучше бы защищались от арабов и прочих негритосов, которые уже давно так заполонили все эти страны, что через полсотни лет основным европейским типом станет полунегроид-полуараб…

Да не так уж и намазано медом в этой самой Европе. Ну их с их паническим страхом перед русскими эмигрантами! Есть масса хороших мест, где при виде человека с двумястами тысячами долларов все «сделают под козырек»… Бразилия, Венесуэла, Колумбия… Да там десятки стран, где Щелкунчика с такими деньгами выйдет лично встречать премьер-министр…

Получить согласие Нади поехать на лето в Латвию на хутор оказалось не слишком сложным делом. Она было заартачилась, сказала, что неудобно ехать к незнакомому человеку, но когда узнала, что сам Щелкунчик приедет туда через две-три недели, согласилась.

Может быть, она о чем-то и догадалась, но знала уже по опыту жизни, что мужа надо слушаться — он знает, как поступить. Щелкунчик уже не раз это доказал.

Надя внимательно посмотрела ему в глаза, потом со вздохом сказала:

— Если ты считаешь, что так надо и что так будет лучше, то давай…

Оставалось договориться с самим Андрисом. Но и это оказалось не очень сложно. Услышав в трубке голос Щелкунчика, Андрис никак не отреагировал и не удивился. Латыши вообще редко удивляются. Щелкунчик никогда не мог понять — они просто не способны удивляться, потому что все воспринимают как должное, как ровное и плавное течение жизни. Или они просто очень сдержанны… Непонятно, но во всяком случае Андрис совершенно спокойно выслушал Щелкунчика и сказал:

— Да… Это будет очень удобно… Пусть приезжает твоя жена и дети. И ты приезжай, если хочешь. Я сейчас один живу, вы поможете мне по хозяйству.

— У тебя большое хозяйство? — спросил Щелкунчик, и после некоторой паузы, в течение которой Андрис вспоминал формы русских числительных, послышался его неторопливый голос:

— О да, большое… Четыре коров, пять свинья… Семь коза…

— Понятно, — перебил его Щелкунчик, осознав, что перечисление Андрисовой живности может затянуться, и сказал: — Пришли вызов для нас всех. Идет? Ты понимаешь, что такое вызов?

О да, он понимал. Андрис все записал и сказал, что завтра же поедет в Екабпилс и все узнает в полиции.

Больше всех обрадовалась Полина, которая, оказывается, скучала по хутору и по дяде Андрису, с которым прожила вместе с мамой несколько лет. Правда, она в свои восемь лет была настолько тактична, что никогда не говорила об этом. Наверное, ей казалось, что папе будет неприятно слышать об этом. Или она просто отгородилась от этих воспоминаний барьером памяти, чтобы не будоражить образ покойной матери? Кто ее разберет — детскую психику…

Только Полину волновало, что они возьмут с собой пса Барона, а там, на хуторе, уже есть пес с таким же именем… И действительно, подумал Щелкунчик, не оставлять же пса здесь, в Москве.

— Может быть, собаку не будем брать? — нерешительно спросила Надя. — На Барона надо столько бумаг оформлять для перевоза через границу… Мы бы его тут кому-то оставили на лето, а осенью забрали бы обратно.

Полина сморщилась от этих слов и приготовилась заплакать, но папа-Щелкунчик сказал, что Барона придется брать с собой. Он не объяснил, почему. Ведь только он тут знал, что в Москву они уже никогда не вернутся…

* * *

Машину пришлось брать напрокат в давно известном Щелкунчику месте. Если «клиент» на машине, то и преследователь тоже должен быть соответствующим образом снаряжен.

Щелкунчик с раннего утра занял свой пост рядом с домом на Кронштадтском бульваре и стал ждать появления Алексея Борисовича Кислякова. Оружия он с собой не взял, потому что и не собирался его использовать с самого начала. Прежде надо внимательно проследить за человеком, выяснить про него как можно больше, узнать о его образе жизни, привычках…

Чем больше будешь об этом знать, тем вернее, надежнее будет дело. Тогда ты не попадешь впросак.

У непрофессионального киллера велико искушение убить заказанного «клиента» сразу, как только тот появится перед ним. Но это неправильно и почти всегда чревато катастрофой. Вот выйдет, например, гражданин Кисляков из дома и направится по двору к своей припаркованной машине. Тут вполне можно просто подрулить к нему и выстрелить в голову. А потом просто умчаться подальше… Все, дело готово.

Но нет, это смертельно опасно. А вдруг где-то в окне первого этажа сидит целыми днями какая-нибудь старушка и смотрит в окно, не отрываясь? Делать ей нечего. Читать она умеет плохо, по телевизору ничего не понимает. Вот и смотрит целыми днями в окно.

Такая старушка и номер машины запомнит, и внешность опишет так, что через полчаса вся милиция будет знать о машине, на которой уехал убийца, почти все…

Бывают и другие случаи. Человек, к примеру, живет один у себя дома. Он приходит и уходит, никто к нему не заглядывает. Киллер, увидев это, спокойно подбирает ключ к двери в отсутствие хозяина, заходит в квартиру, чтобы подождать там его и спокойно убить при возвращении… Казалось бы, хорошо придумано. Спокойно, надежно…

Но ведь надо еще убедиться в том, что квартира действительно пуста. То, что никто в нее не заходит, кроме хозяина, — это еще не доказательство. А если там на кровати лежит его друг, у которого больны ноги и он не может ходить? Но ноги-то у него болят, а руки — здоровы… И кто знает, не окажется ли в мгновение ока в этих руках здоровенный пистолет?

Нет, Щелкунчик знал, что дела так не делаются. Кажущаяся простота только вредит, не стоит поддаваться искушению…

Пока он сидел в машине, разные мысли приходили ему в голову. Он думал о гражданине Кислякове, которому в скором времени предстояло превратиться в труп гражданина Кислякова. Кто он такой? Почему за его убийство заплачены большие деньги?

Обычно Щелкунчик не задавался такими вопросами. Его «клиентами» были богатые люди. Либо бизнесмены, неудачно вставшие на пути у конкурентов, либо государственные служащие высокого ранга. Словом, люди, про которых было ясно, отчего их хотят устранить.

А тут — безработный человек, без охраны, сравнительно молодой… Ну кому он может навредить?

Этот вопрос был совсем не важный, Щелкунчик уже принял задание к исполнению и собирался это сделать, а вдаваться в причины было не его дело. Так, просто праздное любопытство…

Фотографию жертвы Щелкунчик детально изучил, запечатлел в своей памяти, а потом уничтожил. Сейчас он просто сидел в машине и ждал появления «клиента». Должно было состояться первое заочное знакомство.

Алексей Борисович заставил себя ждать. Он вышел из парадного около полудня, когда Щелкунчик уже истомился ожиданием. Молодой человек был одет в джинсы, безрукавку из какой-то цветной ткани и рубашку с короткими рукавами. День был жаркий, и Алексей Борисович оделся по сезону.

Он был высокого роста, вертлявый, с довольно длинными вьющимися волосами каштанового цвета. Походка его была раздерганной, как у многих московских интеллигентов. А в том, что Кисляков был именно интеллигентом, сомневаться не приходилось. Черты лица говорили об этом достаточно красноречиво. Владелец такого лица наверняка имел университетское образование, а может быть, даже два…

Такие «клиенты» были редкостью для Щелкунчика. Обычно ему «заказывали» совершенно иной тип людей — «новых русских», то есть красномордых мужиков с наглыми тупыми глазками, отъевшимися харями… То есть полных животных, которые в последние годы вдруг стали хозяевами жизни в великой некогда стране. Таких и убивать не составляло никакого морального труда — так, все равно что забить хряка. Щелкунчик и забивал этих хряков совершенно спокойно, понимая, что это все равно не люди никакие, а животные…

Поступал очередной заказ, и Щелкунчик заранее знал, что за тип будет, неважно, бизнесмен это или чиновник государственных органов. Тип был абсолютно один — здоровенный мужик, тупой и малограмотный, наворовавший где-то народного добра и теперь жирующий на просторе. Отчего же его и не убить? Не жалко нисколько…

Было немножко жаль тех самых интеллигентов с тонкими чертами благородных лиц, которые приняли такие муки и страдания, чтобы добиться свободы и демократии. Но эти же интеллигенты были и смешны Щелкунчику, потому что им, бедолагам, так и не довелось воспользоваться плодами своих героических трудов — пришлось расступиться и дать дорогу вот этим боровам с глазками быков и свиней и с точно такими же повадками.

Теперь эти самые быки и свиньи правят бал. Свой, конечно, бал — звериный, глупый, бесстыдный…

Потому что если скот даже выстроил себе особняки под Москвой и обзавелся иномарками и виллами во Франции, он все равно остается скотом. Щелкунчик отстреливал таких без всяких сожалений. Ему даже неинтересно было думать о них — что думать о скоте?

Нынешний же клиент был редкостью в его практике. Кто он такой? Зачем кому-то понадобилось его убивать?

Почти весь день Алексей Борисович Кисляков колесил по городу, останавливаясь в разных местах и покидая машину на несколько минут, иногда до получаса. Щелкунчик спокойно ездил за ним, отслеживая пути передвижения «клиента».

Точки, в которые заходил Кисляков, были совершенно определенные. Он ездил по редакциям газет, по издательствам и по научным институтам гуманитарной направленности.

В конце концов, заставив Щелкунчика прождать себя больше часа возле редакции какого-то журнала по искусству кино в центре Москвы, «клиент» сел опять в свою старенькую машину и направился на окраину. Щелкунчик, уже решивший к тому времени, что он имеет дело с каким-то безработным журналистом, медленно ехал следом, размышляя о том, когда же кончится эта беготня по редакциям.

«Клиент» остановился около кафе под звучным названием «Звездопад» — довольно заурядной «стекляшкой», какими полна Москва, не имеющая представления о приличной архитектуре и уютных местах встреч. Ни в одном нормальном европейском городе в подобные «стекляшки» просто не вошел бы ни один человек, там противно, а в Москве это считается в порядке вещей, и никто не понимает, как это неуютно. В «стекляшках» царит непринужденный дух веселья. Там веселятся люди, не знающие ничего лучшего, обреченные всю свою жизнь провести в этих хлевах…

«Что ему тут надо?» — с недоумением подумал Щелкунчик про своего «клиента». Сначала он решил, что человек просто зашел, чтобы выпить кофе и купить сигарет, но потом по времени отсутствия понял, что гражданин Кисляков решил остаться внутри надолго.

Ну что ж, Щелкунчик вышел из машины и подумал, что настало, может быть, время для того, чтобы поближе посмотреть на человека, которого предстояло в недалеком будущем лишить жизни.

Народу внутри было немного, но все сидели как-то странно, небольшими группами по три-четыре человека.

Щелкунчик заказал себе у стойки чашку кофе, потом сел за столик и нашел глазами «клиента». Он сидел неподалеку и был увлечен разговором с некоей личностью.

Личность была малопрезентабельная. Парнишка лет восемнадцати, бледный, с тонкой, как у цыпленка, шеей, одет неважно.

Разговор был, казалось, глубоко интимным. Во всяком случае, оба говорили негромко, доверительно, сблизив головы над столиком.

«Ну и компания», — брезгливо подумал Щелкунчик, хотя его это и не касалось. Что ему за дело до будущего трупа?

— У вас свободно? — вдруг послышался над головой женский голос. Щелкунчик вздрогнул от неожиданности и весь собрался. Тут главное — не нахамить в ответ и не привлечь к себе тем самым внимание. Ну что за манера у людей подсаживаться к посторонним, когда есть свободные столики? Зачем это надо? Как прочно вбили коммунисты в головы русского народа идею коллективизма… Обязательно надо тесниться друг к другу и толкать локтями соседа… Тьфу ты, пропасть…

Щелкунчик медленно поднял голову и онемел. Перед ним с чашкой кофе в руках стоял молодой парень. Неужели это он говорил только что женским голосом?

— Можно присесть? — кокетливо повторил парень и, не дожидаясь ответа очумевшего Щелкунчика, сел рядом с ним.

Парню было лет двадцать пять, он был красавчиком, высокого роста, с серьгой в ухе. Одет, наверное, модно, хотя Щелкунчик не мог сказать этого наверняка. Он не слишком разбирался в моде, она ушла далеко вперед, а отставной майор остался позади.

Сам Щелкунчик был и оставался щеголем, но его щегольство носило традиционный характер. В его представление о красоте и приличии в одежде непременно входил хороший костюм с отглаженными брюками, начищенные ботинки, свежая сорочка и строгий, аккуратно завязанный галстук — скромненько и со вкусом. Весной и осенью Щелкунчик непременно носил шляпу, надетую ровно, чтобы середина полей приходилась точно по середине носа, как козырек у офицерской фуражки…

«Джинсовая культура» прошла мимо Щелкунчика. Пока его сверстники спорили, какие джинсы более модны — «Вранглер» или «Ливайс», Щелкунчик водил в атаки сначала взвод, потом роту, а потом батальон мотострелков. Он отвечал за снабжение, за боезапас, за состояние вооружения, за боевой дух, дисциплину, транспорт… Одним словом — за жизнь и смерть десятков людей. Ему было как-то не до джинсов.

Щелкунчик неприязненно взглянул на нежданного соседа, который, видимо, чувствовал себя здесь вольготно, как старинный посетитель.

— Вы тут первый раз? — спросил он, обращаясь к Щелкунчику. Тот смерил непрошеного собеседника взглядом и ничего не ответил, давая понять, что не собирается вступать в разговор. Но соседа это нисколько не остановило.

— Этот кофе такой крепкий, — жеманно сказал он. — От него так сердце стучит… Вы себе представить не можете… Хотя от чая, говорят, цвет лица портится…

Смотреть на этого типа с женским голосом и странными жеманно-кокетливыми манерами было противно, и Щелкунчик постарался отвернуться. Но не тут-то было.

— Вы не смущайтесь, — сказал собеседник. — Вы чувствуйте себя, как дома. Тут все свои, очень мило, вы себе представить не можете…

С этими словами парень сделал какое-то движение рукой под столом, и Щелкунчик с изумлением почувствовал, как чужая рука легла на его колено. Вот дивно-то. Рука парня полежала пару секунд на колене Щелкунчика, помяла его, а потом медленно поползла вверх…

Лицо парня при этом приобрело специфическое выражение — задумчивой сладострастности. Никогда прежде Щелкунчику не доводилось не только испытывать подобные вещи на себе, но даже быть таковому свидетелем. Он был настолько ошарашен, что даже не сразу решился предпринять какие-то шаги.

А правда, как поступить в таком случае? Что нужно сказать? Закричать: «Пошел вон, педераст!»? Но это грубо и некультурно. Кроме того, привлечет ненужное внимание. Бить его по лицу? Но ведь не за что… Человек добросовестно предлагает свои услуги, он же не виноват в том, что родился уродом…

— А ну, убери быстро руку, — обернулся Щелкунчик к парню и посмотрел на него так, что тот словно протрезвел.

— Ты чего? — забормотал он, теряя весь свой имидж и быстро переходя от женского голоса к обычному. — Ты чего, в натуре, а? Не хочешь, что ли? Так я ж не знал, что ты ненормальный…

— Кто ненормальный? — тихо, но внушительно спросил в ответ Щелкунчик. — Кто ненормальный? Ты или я?

Наступила пауза, за время которой парень убрал свою руку и даже отодвинулся от Щелкунчика. Видимо, то, что произошло, было неожиданно для них обоих…

Наконец парень пришел в себя и сказал растерянно:

— А чего ты тогда сюда пришел и сел? Сказал бы сразу, что ты не как все… Я бы и не полез к тебе, раз ты такой…

Парень выглядел даже обиженным. Он не был готов к такому повороту событий. Не как все… Ха-ха-ха, это сильно сказано. Щелкунчика резанули эти слова, ведь в сексуальном смысле он как раз всегда считал себя в полной норме, как раз как все.

И тут он оглянулся по сторонам, и вдруг его пронзила запоздалая догадка. Ему с самого начала что-то показалось странным в этом месте, только он не мог понять, что именно. Ему казалось, что это нечто неуловимое. Но нет, все оказалось весьма просто и прозаично. Тут не было женщин, ни одной, кроме девушки за стойкой, которая разливала кофе и напитки. Все посетители были мужчинами.

Так вот оно что! Вот отчего они сидят такими небольшими группками и так тихо разговаривают, доверительно прижавшись друг к другу! Это кафе для педерастов!

Конечно, приходилось слышать о том, что бывают такие заведения, но ведь никогда не предполагаешь, что можешь попасть в одно из них. Хотя, что тут такого удивительного — на вывеске ведь такое не пишется. Как и на лбу у педераста не написано о его сексуальной ориентации… Хотя и не про каждого это скажешь, вот у парня, севшего к Щелкунчику, как раз все было написано на лице…

Парень, кстати, обиженно надув губы, уже собирался пересесть за другой столик, подальше от такого грубияна, но Щелкунчик вовремя остановил его.

— Послушай, — сказал он негромко. — Тут что, только ваши собираются? Ты не обижайся на меня, я же не знал…

— Ну да, — ответил парень. — Тут все свои. Бывает, заходят посторонние, как вот ты, например. Но и они, как правило, тоже своими оказываются. Вот я и посмотрел — такой симпатичный мужчина. — Парень плотоядно взглянул на Щелкунчика с вновь пробуждающимся интересом. Наверное, у него мелькнула надежда, что все еще закончится хорошо, что Щелкунчик «отойдет» и еще станет вести себя нормально. То есть пойдет с ним и сделает все, что требуется этому мужчине-женщине…

Но нет, дальше разговаривать было уже бессмысленно. Парень сказал все, что Щелкунчику было нужно.

— Все, отвали отсюда, — сказал он, и парень, посмотрев на него, понял, что не нужно настаивать и навязываться. С тяжелым вздохом парень пожал плечами и раздраженно произнес:

— Ну как хочешь, красавчик… Потом жалеть будешь… Ты знаешь, я очень ласковый. Очень, ты себе не представляешь, все даже удивляются…

Щелкунчик встал и направился к двери. Ему все стало ясно и больше не хотелось тут находиться. Нормальный человек может сколько угодно уговаривать себя, что он неплохо относится к педерастам, что он терпим к меньшинствам, но на самом деле все это сплошной самообман. Все равно страшная непреодолимая брезгливость остается, с этим уж ничего не поделаешь…

Конечно, правильно, что их перестали сажать в тюрьму и вообще преследовать. Но и хорошо к ним относиться — тоже душа не лежит. Может, они и хорошие люди, однако природу не перепрыгнешь…

Щелкунчик забрался к себе в машину и решил подождать «клиента» здесь. Кроме всего прочего, он опасался, что его дальнейшее пребывание в этом специфическом кафе привлечет к нему внимание еще кого-то, а в конце концов и самого гражданина Кислякова. А этого следовало избежать.

Сидя в машине, Щелкунчик со смущением размышлял о педерастах и вообще об особенностях человеческой натуры.

Ему редко доводилось общаться с сексуальными меньшинствами, он не вращался в таких сферах жизни, где их было бы много. В армии к педерастам было такое плохое отношение, что если они и бывали, то уж не осмеливались заявлять о себе. Мало их было и в среде бандитов, с которыми после общался Щелкунчик. Эта сторона жизни всегда была закрыта для него.

Единственное, что он вспоминал, были рассуждения замполита полка подполковника Михеева на эту тему, которые он позволял себе в офицерской чайной за стаканом портвейна. Наверное, подполковник Михеев считал, что подобными разговорами с командирами подразделений он тоже как бы проводит политико-воспитательную работу… Что ж, может быть, так оно отчасти и было.

— Пидоры, — говорил авторитетно замполит, мусоля папиросу в зубах. — Пидоры бывают двух типов… Есть пидоры несчастные, и есть пидоры гнойные. Их так и называют — пидор гнойный, и никаких, как говорится, гвоздей…

Выпив очередную порцию сладковатого молдавского зелья, подполковник объяснял свои глубокие жизненные наблюдения:

— Пидор несчастный — это тот, который вместо бабы бывает. Ну, сами понимаете. А который гнойный пидер — тот вместо мужика… То есть он и есть мужик, только у него вместо бабы бывает пидор несчастный. Понятно излагаю?

Наступало глубокомысленное молчание офицерского корпуса, которое обычно прерывалось словами помощника по комсомолу старшего лейтенанта Деревяшко, который прочитал однажды полторы книги и с тех пор считался отчаянным интеллектуалом. Старлей Деревяшко, подперев голову рукой и глядя на своего начальника Михеева влюбленными глазами, многозначительно говорил:

Есть многое на свете, друг Горацио,

Что непонятно нашим мудрецам…

И опять наступало молчание. Все были подавлены неведомым и непостижимым простому рассудку…

Впрочем, подобные разговоры бывали нечасто, благодаря строгому нраву командира полка, который был сух и короток на расправу. Он был службист и пресекал все, что, как ему казалось, нарушало уставное течение жизни полка. Словом, настоящий был человек.

Командира полка все боялись и уважали за то, что бывал строг, но справедлив. Только поговорить при нем бывало затруднительно — очень уж был резок полковник Колесников…

Щелкунчик помнил, как комполка проводил оперативные совещания со старшими офицерами. Все должно было быть кратко и по существу. А стоило всем разом начать говорить и устраивать гвалт, как полковник нетерпеливо стучал кулаком по столу с разложенными тактическими картами и зычным голосом кричал:

— Товарищи офицеры, прошу не пиздеть!

И все замолкали…

Так что мало было у Щелкунчика возможностей изучить быт и нравы гомосексуалистов…

Через час «клиент» вышел из кафе, но был не один. Рядом с ним шагал здоровенный битюг, одетый красиво, но с полным отсутствием интеллекта на лице. Они шли под ручку, как мужчина с женщиной, и сели в машину гражданина Кислякова.

«Ага, — понял Щелкунчик. — Сейчас на хазу поедут…»

Так все и вышло. Проводив на машине «клиента» с дружком до дома и посмотрев на загоревшийся свет в окнах, Щелкунчик понял, что сейчас там начнется ночь любви…

Последующие три дня наблюдений уверили Щелкунчика в том, что он понял все совершенно правильно — Кисляков Алексей Борисович оказался обычным гомосексуалистом, причем пассивным, или, как выражался подполковник Михеев, — несчастным. Он днем колесил по редакциям журналов и по издательствам, а вечером неизменно появлялся в кафе «Звездопад», откуда непременно выходил с очередным амбалом-любовником.

«Это ведь надо — такая активность, — удивлялся Щелкунчик. — Сколько же ему надо, этому красавчику? Прямо каждый день… Хотя он ведь девочка, от него ничего и не требуется, только в позу встать… Наслаждается, наверное, сейчас, — с оттенком непреходящего изумления думал Щелкунчик. — Да ведь и каких любовничков-то себе выбирает — тех, что поздоровее. Вкусы прямо как у продавщицы из сельмага…»

Слежки за собой Кисляков не замечал — он был слишком увлечен своими любовными приключениями.

«Наверное, он журналист, — думал Щелкунчик. — Только неудачливый, конечно. Удачливые все за границей живут и ездят на иномарках, а не на разбитых «Жигулях». И, вероятно, любовничков себе находят не в забегаловках для неимущих педерастов, а в местах посолиднее…»

План родился в голове Щелкунчика довольно быстро. Он «прокатал» его мысленно, поворачивая так и сяк, разными сторонами, поискал скрытые опасности, возможности риска, не нашел и принял свой план к исполнению.

План оказался столь нехитрым, что было даже как-то неудобно им пользоваться. Все-таки Щелкунчик привык выполнять трудные «задания», а тут ему предстояло сделать нечто столь простое, что было даже стыдно перед собой — профессионалом. Это было, как если бы токарю высокой квалификации поручили выточить ручку для вилки…

Впрочем, это нисколько не радовало. Надо полагать, что последующие два задания с лихвой окупят простоту первого…

В тот день Надя с детьми пришла из школы домой пораньше. Был день последнего звонка — двадцать пятое мая. Класс, в котором Надя была классным руководителем и в котором же учились Кирилл с Полиной, то есть второй «Б», — был как-то занят на торжественной линейке. То ли детки вручали цветы выпускникам, то ли читали им стихи о школе и прекрасных школьных годах — Щелкунчик точно не уловил. Во всяком случае, ему пришлось внимательно выслушать рассказ детей о происшедшем в школе событии. Полина сидела на одном его колене, Кирилл — на другом, а Надя с затаенным восторгом смотрела на эту идиллическую картину.

Выслушав все, что ему хотели поведать, Щелкунчик взглянул на часы и понял, что ему пора собираться. Операция была назначена им на сегодня…

В дальнем ящике шкафа у него хранился парик с женскими длинными волосами. Однажды этот парик весьма пригодился ему, когда потребовалось переодеваться женщиной. С тех пор парик лежал и пылился в шкафу без всякого применения. Однажды его обнаружила там Надя и была страшно удивлена этой находке. Но Щелкунчик тогда только пожал плечами в ответ на ее расспросы и сказал, что кто знает, что может пригодиться в жизни…

Теперь пришла очередь парику вновь сослужить свою службу. Только на этот раз Щелкунчик не собирался переодеваться женщиной. Он стряхнул пыль с парика, расчесал его, потом водрузил себе на голову и взглянул в зеркало. Поправив парик, он остался вполне доволен. Теперь пришел черед одежды. Щелкунчик всегда внимательно и серьезно относился к вопросам одежды, то есть киллерского маскарада…

Он хорошо знал, что больше всего людям запоминаются детали одежды на человеке, которого они видят. Причем чем более ярки и удивительны детали одежды, тем больше они запоминаются. Одним словом, если кто-то оденется, как молодой Маяковский — в желтую кофту и цилиндр, то абсолютное большинство людей запомнит из его облика только эти две детали.

Люди будут помнить эту кофту и этот цилиндр — и все. Таков будет для них образ увиденного человека. Если потом им покажут этого же человека, но без кофты и цилиндра, они скорее всего не узнают его…

Для каждого своего «акта» Щелкунчик покупал новую одежду — это было твердое правило. После «дела» вся одежда выбрасывалась, уничтожалась.

На этот раз с утра Щелкунчик посетил модный магазин для молодежи. Отродясь не заходил он в подобные заведения, но вот — нужда заставила.

Сначала молоденькая продавщица с недоумением и равнодушием смотрела на тридцатишестилетнего мужчину в строгом костюме, видимо, случайно забредшего в этот магазин. Но Щелкунчик попросил позвать заведующую секцией, которая тоже оказалась молодой девицей.

— Мне нужно одеться у вас, — объяснил он девушкам совершенно серьезно. — Так, чтобы я выглядел, как эстрадный певец… Ну, так — рок, хит, панк, стинг… Как это там у вас называется… В общем, вы меня поняли…

Девицы посмотрели на Щелкунчика, как на сумасшедшего, потом взяли себя в руки и решили, что если у сумасшедшего есть деньги, то он тоже человек и отчего бы не обслужить его…

Теперь, оставшись один в комнате, Щелкунчик натянул на себя все купленное в том магазине — белые штаны, какие-то смешные, узенькие, пеструю рубашку со «стоечкой», как ему это объяснили продавщицы, джинсовую куртку с кожаными заплатами на локтях. Это было все, что он приобрел в магазине, и стоило все это довольно дорого. Но скупиться было нельзя, нужно произвести то впечатление, которое Щелкунчик запланировал.

Одевшись, он осмотрел себя в зеркало и содрогнулся от отвращения. Какая гадость, разве могут мужчины так наряжаться! Ему приходилось все время встречать на улицах подобным образом одетых мужчин, но никогда Щелкунчику и в голову не приходило идентифицировать себя с подобной публикой.

— Чего не сделаешь ради дела, — вздохнул он и, еще раз поправив парик на голове, вышел в прихожую.

Дети взвизгнули, увидев папу в столь странном непривычном обличье, и в глазах у Нади мелькнул страх. Она-то понимала, что такой маскарад неспроста. Не станет ее муж одеваться таким странным образом, если его не заставляют обстоятельства.

Поймав испуганный взгляд жены, Щелкунчик посуровел и, обняв ее, сказал:

— Это ненадолго, не пугайся. Завтра уже все опять будет в норме.

— Зачем это? — только спросила она коротко. На лице Нади была написана тревога.

Человек всегда боится того, чего не понимает, а Надя и так знала, что Щелкунчик имеет что скрывать от нее…

— Надо, — ответил столь же коротко он. Потом поиграл ключами от машины, зажатыми в руке, и сказал: — Я вернусь поздно. Не ждите меня, ложитесь спать. Я вернусь ночью.

Больше он не стал задерживаться в доме, чтобы не смущать и дальше жену и детей. Чем меньше разговоров на эту тему, тем скорее забудется. Краем сознания он отчасти пожалел, что не живет сейчас, как прежде, — один. Тогда некому было удивляться его странным преображениям, а теперь почти что надо давать отчет в своих действиях. А как объяснишь такое?

«Ну ничего, — сказал он себе, спускаясь по лестнице. — Это ненадолго. Сделаю дело, и все… Потом еще два задания, два «клиента», и можно будет навсегда распрощаться с моей непонятной жизнью. Надо полагать, в Бразилии мне уже не понадобится переодеваться таким образом и уходить в ночь…»

Щелкунчик подгадал время своего появления в кафе «Звездопад» так, чтобы оказаться там незадолго до прихода туда Алексея Борисовича. Незачем было понапрасну мозолить глаза завсегдатаям этого заведения и привлекать к себе внимание…

Алексей Борисович появился вовремя, как и каждый день. Видно, уже набегался по московским интеллигентским тусовкам. Теперь ему пришло время получить свою ежедневную порцию наслаждения…

Щелкунчик выждал для приличия минут пять. Больше было нельзя, к Алексею Борисовичу мог прилепиться кто-то другой.

Стоило оглядеть здешнюю публику, и сразу становилось понятно, кто есть кто. Активные, то есть те, кто чувствовал себя мужчинами в этой странной компании, выбирали себе «девиц»… Женоподобные же педерасты и вели себя, как подобает женщинам в такой ситуации — они сидели за столиками, жеманились и, почему-то часто виляя попками, выбегали в туалет — наверное, чтобы навести «марафет». Некоторые были даже накрашены, хотя и не очень сильно.

К чести гражданина Кислякова, он был без макияжа, но во всем остальном его поведение соответствовало обстановке и его желаниям. Видно было, что он тут часто бывает и давно, потому что, войдя, он обменялся веселыми приветствиями сразу с несколькими людьми…

Щелкунчик опять, в который уже раз, подивился на природу, которая сделала этих людей столь несчастными, что им приходилось бороться с собственной телесной оболочкой. Попробуй-ка побудь девушкой, если ты мужчина…

«Наверняка он неглупый и образованный человек, — подумал Щелкунчик о своем «клиенте». — Наверное, ему самому достаточно противно вести такой образ жизни. Он же должен понимать, насколько это унизительно для него — сидеть вот тут, с людьми, которые гораздо ниже его по уровню развития. С ними его сближает только то, что они соответствующей сексуальной ориентации».

Видно было, что среди присутствующих преобладают малокультурные люди. В другой ситуации интеллектуальный молодой человек и не стал бы разговаривать с подобной публикой и вообще сидеть тут. Но неутоленная извращенная чувственность гнала сюда гражданина Кислякова с его двумя высшими образованиями. Он не мог отказаться от преступных удовольствий…

Щелкунчик улучил момент и незаметно подсел к «клиенту». Перед ним стояла нелегкая задача — надо было соблазнить Алексея Борисовича…

Дома, стоя перед зеркалом и рассматривая себя в новом обличье, Щелкунчик с удовлетворением отметил, что выглядит именно так, чтобы понравиться Кислякову. Во всяком случае, те, с кем тот выходил отсюда и кого вез к себе домой на ночь, были такого же вида…

По росту и телосложению Щелкунчик был таков, что должен был соответствовать вкусу «клиента» — вполне высок, вполне крупен, а длинные волосы парика и модная одежда делали его вообще похожим на здешнюю публику.

— Я здесь первый раз, — сказал Щелкунчик доверительно. — Приехал из Одессы по делам. Много слышал от наших об этом заведении, вот и решил навестить. У нас в Одессе такого нет. — Он мечтательно покачал головой, как бы завидуя вольготной жизни московских педерастов…

Кисляков молчал, но взгляд его сделался благосклонным. Он осматривал сидящего перед ним Щелкунчика, и видно было, что заинтересовался.

— Как тебя зовут? — ласково поинтересовался Щелкунчик.

— Леша, — ответил Кисляков и передернул плечиками, как капризная девица.

— Симпатичный ты мальчик, Леша, — еще более ласково и проникновенно сказал Щелкунчик, изображая на лице зарождающуюся страсть. Потом решил, что этого недостаточно и нужно добавить что-то еще для убедительности. — Какие милые парнишки живут в Москве, — игриво сказал он. Все эти слова и выражения, вместе с интонацией, он подслушал за те пятнадцать минут, что сидел тут, ожидая появления «клиента»… Теперь все вроде бы получалось достаточно натурально, как Щелкунчику казалось. — Симпатичный парнишка, — повторил Щелкунчик еще более игриво, стараясь подражать услышанному тут тону разговоров. Кроме того, больше ему ничего не приходило в голову, так как приобретенный наспех здешний словарный запас иссяк…

Кислякова заметно передернуло от провинциальной неуклюжести нового знакомого. Ему было видно, что сидящий перед ним мужчина совсем тупой и неразвитый… Но что же остается делать, кого искать, если каждую ночь требуется здоровенный боров, чтобы удовлетворить все возрастающую чувственность. Приходится становиться в позу перед кем попало, даже перед такими неотесанными мужланами…

Кисляков прикрыл на мгновение глаза, чтобы скрыть свое раздражение, и вновь посмотрел на Щелкунчика. Видимо, он решил, что комплекция партнера его устраивает, а уж на умственный уровень не приходится обращать внимания… Алексей Борисович всегда был романтическим юношей и мечтал о любви, о преданной любви с каким-нибудь изящным, тонко чувствующим мужчиной… Что ж поделаешь, если такой пока не встречался на его пути…

Но Кисляков принял игру. Он кокетливо улыбнулся Щелкунчику в ответ и спросил жеманно:

— Я тебе нравлюсь?

— Конечно, дорогая, — ответил Щелкунчик и, превозмогая себя, под столом положил руку на колено Алексею Борисовичу. — У тебя такая очаровательная попка, Леша, — сказал он, как будто выдавил из себя, но, спохватившись, сопроводил эти слова обольстительной вымученной улыбкой. Рука его продолжала механически мять колено молодого человека…

Леша зарделся то ли от сделанного комплимента, то ли потому, что рука мужчины возбудила его. Он моргнул своими длинными ресницами и сказал тихо, доверительно:

— Не здесь… Не надо здесь…

— У тебя есть гнездышко? — напористо спросил Щелкунчик, не оставляя своего занятия, и добавил, как бы между прочим, поясняя и извиняясь: — Дело в том, что у меня негде, я же приезжий.

— А ты будешь ласковым со мной? — спросил Кисляков, и Щелкунчик почувствовал, как ощутимо дрогнуло колено молодого человека. — Ты будешь ласков со своей маленькой девочкой? — повторил, окончательно покраснев от возбуждения и входя в роль, Алексей Борисович. Он прикрыл глаза и теперь сидел, будто весь отдавшись чувству, не обращая внимания на окружающую обстановку.

— Да, милая, я задам тебе перцу, — ответил Щелкунчик со смешком, который должен был означать его рвение и готовность использовать Лешу как следует.

Через три минуты они вышли из кафе, так и не допив свой кофе. Машину на этот раз Щелкунчик оставил дома. Так, на всякий случай. Вдруг бы кто-нибудь из здешних завсегдатаев запомнил номер машины, на которой приехал тот мужчина, с которым в последний раз ушел отсюда Алексей Борисович Кисляков…

Квартирка на Кронштадтском бульваре была уютной, двухкомнатной. Припарковав машину у подъезда, Алексей Борисович привел сюда Щелкунчика.

На стенах висели эстампы, гравюры, рабочий стол был завален бумагами. Щелкунчик правильно догадался, что его «клиент» какой-то научный работник…

Трубка радиотелефона лежала на столе, и, взглянув на нее, Алексей Борисович пояснил как бы невзначай:

— Из-за границы привез… Очень удобно.

«Ага, так он птица довольно высокого полета», — отметил про себя Щелкунчик. Обычные русские люди из-за границы везут турецкое тряпье для перепродажи, да еще паршивые китайские пуховики и кроссовки — бросовый товар…

На столе рядом с радиотелефоном лежала раскрытая книга. Это были стихи, и, чуть наклонившись, Щелкунчик прочитал:

Мне стан твой понравился тонкий

И весь твой задумчивый вид…

— Это Алексей Константинович Толстой, — тут же пояснил Кисляков, подходя к Щелкунчику сзади и мягко обнимая его за талию. — Мой тезка, кстати… Ты знаешь, это стихотворение он написал своему любовнику — молодому гвардейскому офицеру. Послушай, как тонко и поэтично:

Средь шумного бала, случайно,

В тревоге мирской суеты

Тебя я увидел, но тайна

Твои покрывала черты…

Говорят, этот офицер был очень красив и строен. Не случайно и стихотворение, посвященное их любви, такое изящное, правда?

Рука Алексея Борисовича поползла вниз по телу Щелкунчика, а сам он прижался лицом к спине своего гостя и шумно задышал, видимо, уже не в силах унять охватившую его страсть…

«О боже! — подумал Щелкунчик с ужасом и отвращением. — Сейчас я не выдержу… Какой кошмар, никогда бы не подумал…»

— Нет, — сказал он, осторожно освобождаясь из объятий молодого человека. — Давай сначала выпьем чего-нибудь… Кофе, например…

— Виски и джин в холодильнике, — сказал в ответ разочарованным голосом Кисляков, неохотно выпуская Щелкунчика из своих объятий. Потом он словно что-то придумал и, радостно загоревшись, сказал: — Ты пока иди на кухню, выпей чего-нибудь, а я сейчас… Ты подожди меня, пожалуйста…

Он исчез в другой комнате, а Щелкунчик направился на кухню, где действительно достал из холодильника виски. Бутылка была большая, литровая. Щелкунчик задумчиво рассмотрел этикетку. Канадский «Черный бархат» — дорогая штука… Пить он не стал — только прополоскал рот и выплюнул в раковину. Пить во время «дела» нельзя ни капли, это давно известно.

Потом открыл кухонный стол, пошарил там, вытащил несколько ножей. Были тут два коротких и один длинный, для резки мяса.

Этот подойдет, тем более что у него пластмассовая рукоятка. Такую достаточно легко протереть тряпочкой, платком, и все — никаких отпечатков пальцев… А что нож столовый — это ерунда, Щелкунчик прекрасно знал, что, если ударить куда нужно, эффект будет такой же, как при финке…

Он с самого начала решил не использовать пистолет и даже не брать его с собой. К чему? Ситуация так проста, пистолет стоит поберечь для более сложных случаев…

«Бедный парень, — опять с сожалением и недоумением покачал головой Щелкунчик. — Не знаю уж, чем он так провинился, что его потребовали убрать, но то, что он несчастный человек — это точно. Бедняга, он прожил плохую жизнь… Стихи читает, образованный человек, а надо же — какое извращение ему послано. Все исковеркано. Нет, прав был подполковник Михеев — несчастные они, это точно…»

Он взял нож так, чтобы сразу он был незаметен, и вернулся в комнату. Собственно, теперь можно было уже не таиться, все было сделано. Он уже проник в квартиру, они тут одни, вдвоем, никто не помешает. Теперь нужно действовать быстро.

Все сделать и уйти. И его тут никогда не было. И вообще не было в природе такого человека — в джинсовой куртке, в белых нелепых брючках, с длинными волосами. Он никогда не существовал и уж подавно не заходил ни в какое кафе и не уходил оттуда с гражданином Кисляковым… Ничего этого не было.

— Ну, как тебе? — послышался голос сзади, и Щелкунчик, резко обернувшись, чуть не поперхнулся…

Алексей Борисович за это время успел переодеться. Да как! Он стоял в дверях соседней комнаты, стыдливо, как девушка, потупясь… На нем была женская шелковая блузка с большим бантом, прикрывавшим отсутствие груди, и коротенькая мини-юбка, оставлявшая обнаженными ноги до самых ляжек. На ногах были чулки с длинными тонкими пажами, причем надеты они были так, что короткая юбочка делала все это открытым. Насколько Щелкунчик мог судить по виденным им западным фильмам, так наряжаются проститутки в ночных клубах — соблазнительно и вызывающе…

Лицо Алексея Борисовича тоже изменилось — теперь на него был положен килограмм косметики. Ярко накрашенные губы кривились в сладострастной улыбке, глаза были намазаны тушью и широко подведены. На щеках были румяна, придававшие ему вид куклы.

Совершенно непристойная картина! Улыбка напомаженных губ была тонкая, стыдливая и от этого казалась дьявольской, сатанинской.

Что-то отверженное богом было в этой жуткой картине. Наверное, таков был сюрприз, который Алексей Борисович любовно готовил для своих партнеров. Видимо, все это, что придавало ему сходство с шлюхой, должно было действовать возбуждающе…

«Как хорошо, что он это сделал, — подумал смятенно Щелкунчик. — Теперь мне будет легче «разобраться» с ним… На самом деле, раньше, до этого появления я ощущал какую-то неловкость».

И правда, только сейчас Щелкунчик понял, что был в смущении все это время. Он готовился убить Кислякова, как ему и было поручено, но на самом деле вовсе не хотел этого. Ему было стыдно и неловко убивать этого несчастного человека. Он же совершенно безобиден, безоружен… Убить такого для Щелкунчика было позорно — все равно что зарезать невинное животное.

Каждый раз, когда Щелкунчик шел на «задание», он тешил себя мыслью, что вступает в поединок с противником. Пусть это своеобразный поединок, но все же не простое душегубство. «Клиентами» Щелкунчика бывали люди строгие, вооруженные, охраняемые, которые всегда были настороже, были агрессивны… А он должен был каким-то образом все же убить каждого из них.

Это было единоборство. Тут требовались хитрость, ум и недюжинное мужество. Одним словом, Щелкунчик всегда чувствовал себя солдатом, который рискует жизнью и должен выйти победителем…

Так оно всегда и бывало — он действительно рисковал жизнью, привык к этому, а теперь был растерян…

Убить безоружного, не подозревающего ни о чем человека? Это позорно для солдата… Это бесчестье. Убить несчастного интеллигентного педераста — это не заслуга, тут нечем гордиться и не за что себя уважать.

Теперь, после того как Алексей Борисович переоделся в шлюху, в этом смысле, в смысле расстановки сил, ничего не изменилось. Все равно это выглядело для Щелкунчика как личное бесчестье. Но он увидел облик будущей жертвы и узрел в стоящем перед ним человеке что-то сатанинское, вызов богу… А Щелкунчик, как солдат, не мог терпеть ненормальность, неестественность, он испытывал потребность уничтожить непонятное, неразумное, нелогичное… Это военная логика.

Теперь Щелкунчику стало легче, он перестал испытывать угрызения совести. Прикончить эту размалеванную куклу было гораздо легче, чем убить невинного, слабого человека. Алексей Борисович Кисляков вдруг в одно мгновение перестал быть для Щелкунчика человеком. Он стал наваждением, фантомом, химерой…

— Я тебе нравлюсь? — спросил молодой человек, приближаясь к Щелкунчику развратной походкой, характерно, как проститутка, покачивая бедрами… Он поднял глаза с накрашенными ресницами, и его глаза плотоядно сверкнули: — Ты хочешь меня, дорогой?

Он протянул открытую блузкой с коротким рукавом руку, она была тонкая и белая. Она тянулась к Щелкунчику, ища ласки и удовлетворения похоти… Все, теперь оставалось несколько мгновений, так что надо было потерпеть.

— Хочу, — ответил Щелкунчик и, притянув к себе Алексея Борисовича, внезапно мягко, но решительно повернул его спиной к себе, как бы играя. — Хочу, — повторил он негромко. В комнате стояла тишина, свет от торшера был мягким, а кремовые шторы придавали всему ощущение уюта и безопасности. Настоящее гнездышко…

Нож вошел как по маслу. Щелкунчик воткнул его острым концом рядом с ухом жертвы и, быстро, крепко нажав, полоснул по горлу к другому уху…

Он развернул Алексея Борисовича к себе спиной, потому что знал — крови будет много, он не хотел оказаться залитым ею.

Послышался характерный звук, который Щелкунчику был уже хорошо знаком, — бульканье и подсасывание. Как будто спускала автомобильная шина. Это со свистом входил и выходил воздух через разрезанное горло, а булькающая струя крови толчками изливалась на грудь жертвы.

Кисляков запрокинул голову, выгнулся мгновенно окаменевшим телом и как будто хотел сделать стойку… Но было уже поздно, через несколько секунд тело обмякло, мышцы расслабились, и все было кончено. Пора было отпускать жертву.

То, что было Алексеем Борисовичем Кисляковым, упало на ковер посреди комнаты, и кровь лужей немедленно растеклась вокруг. Ковер впитал в себя часть крови, но ее было слишком много. Вот и струйка стекла на паркет, потом вторая…

Поза трупа была нелепая, он лежал, разбросав ноги в стороны, изогнувшись так, как живой человек не может изогнуться никогда. Юбка задралась при падении, и теперь наружу торчали испачканные кровью ноги в нелепых чулках…

«Какие изящные пажи, — подумал машинально Щелкунчик. — Где он только достал такие? Наверное, за границей купил вместе с радиотелефоном. У нас такие не делают и не продают. Надо бы Наде купить такие же, ей бы пошло…»

Застывшее лицо под толстым слоем яркого макияжа казалось зловещей маской. Маской смерти. Или умерщвленного зла, убитого греха…

Теперь все, пора уходить, больше тут делать нечего. Не любоваться же этой картиной! Щелкунчик и вообще-то никогда не находил удовольствия в разглядывании своих жертв, а уж в этой ситуации ему тем более хотелось поскорее уйти отсюда. Он вытер носовым платком рукоятку ножа и бросил его на ковер, в лужу растекшейся крови. Когда через несколько дней соседи почувствуют запах разлагающегося трупа и вызовут милицию, той будет чем заняться…

Орудие убийства найдут сразу — нож. Способ совершения тоже ясен — зарезали беднягу. Вот с мотивом придется помучиться следователю, но и тут решение придет быстро — простое и незамысловатое, как и все милицейские решения. Будет установлено, что убитый был педерастом. Это установить будет совсем легко, ведь труп переодет женщиной, да еще накрашен. Тут даже милиционер сумеет сообразить… Вот и мотив готов — убил случайный любовник. То ли из хулиганских побуждений, то ли из ревности. Кто их там, педерастов, разберет… Так и доложат прокурору, захлопнут папку с делом, и привет, как говорится!

Щелкунчик покинул квартиру, быстро спустился в лифте на первый этаж, никого не встретив по пути, и выскочил на улицу. Такси брать не следовало. Маловероятно, конечно, но вдруг милиция начнет опрашивать водителей такси… Внешность мужчины, ушедшего с Кисляковым из кафе, конечно, установят. Вот и станут искать. Вряд ли, конечно, кто-то станет этим заниматься, у них там в милиции ни сил, ни времени, ни людей для этого нету…

Через плечо у Щелкунчика была сумка, откуда он вскоре достал другую, обычную свою одежду. Зайдя в парадное какого-то дома и спрятавшись под лестницей, он быстро сдернул с себя белые штаны, куртку, рубашку и парик, засунул все это в сумку. Заранее приготовленный кирпич уже был положен туда.

Спустя полчаса сумка с одеждой и кирпичом для веса полетела в Москву-реку, заброшенная подальше, на глубину. Все, теперь пусть ищут хоть с Интерполом, ничего и никого не найдут.

Да и искать-то никто не будет. Так, сделают несколько «телодвижений» для приличия, напишут пяток бумажек, подошьют в папку для отчетности, и все.

Нету больше ни Алексея Кислякова, ни его убийцы-любовника. Как не бывало!

* * *

Сорвался Щелкунчик только на следующий день. Надя с детьми собиралась идти в музей на какую-то выставку анималистов, куда она давно обещала их отвести. Дети любили животных, и им хотелось посмотреть на картины с собачками и кошками… Или с кем там еще…

Щелкунчик бы и сам пошел, во всяком случае, он собирался это сделать. Но, проснувшись утром, почувствовал себя скверно. Не физически, а скорее морально. Было противно вспоминать о прошедшем вечере и о том, как он ночью пришел домой. Все в этот раз было как-то не так. Никогда он не вспоминал о своих жертвах, об обстоятельствах их «устранения». Просто не брал в голову. Он умел отключаться от «работы»… А тут не покидало ощущение гадости. То ли гадости того, во что он окунулся, то ли гадости содеянного. Зарезать беззащитного мальчишку… Тьфу ты, пропади пропадом!

Он встал, прошелся по комнате. В прихожей собирались уходить Надя с детьми. Надя ни о чем не спросила Щелкунчика, ей было достаточно его подавленного вида. Да она и побаивалась спрашивать. Знала, что правды Щелкунчик все равно ей не скажет… А может быть, просто боялась, потому что вдруг муж однажды возьмет, да и скажет правду? А узнать правду Надя тоже боялась…

На полу в детской комнате валялась брошенная Полиной кукла Барби. У нее было несколько таких кукол, и девочка, заигравшись, наверное, просто забыла одну из них на полу.

Кукла была сделана, как живая женщина — стройная, с настоящей прической, в красивом наряде. Эти Барби специально делаются с соблюдением всех признаков правдоподобия, чтобы все было как в жизни — типичная маленькая женщина…

Кукла лежала на полу, раскорячив руки и ноги, бессмысленно глядя стеклянными глазами в потолок. Мертвое подобие женщины…

В памяти сразу всплыла вчерашняя картина — лежащий на полу убитый Алексей Борисович в нелепом женском наряде, с остекленевшими глазами.

Щелкунчик взорвался неожиданно. Вызвал из прихожей уже собравшуюся уходить Полину и наорал на нее. Зачем она разбрасывает своих кукол по комнате? Неужели трудно было прибрать за собой?

Он орал на дочку, смотрел, как она, растерянная его внезапным приступом ярости, стоит перед ним… У Полины от неожиданности и несоразмерности проступка и гнева отца затряслись губы. Она ничего не понимала. А Щелкунчик распалялся, орал дальше, уже прекрасно внутренне понимая, что орет вовсе не на Полину…

А на кого? Скорее всего — на себя самого…

Влетела в комнату Надя, схватила девочку, увела, странно при этом посмотрев на Щелкунчика. Только тогда он внезапно остановился, как бы опомнился. Как глупо все получилось, надо будет потом извиниться перед Полиной, зря он так с ней поступил. Как будто это она виновата в том, что он вчера сделал…

Днем раздался телефонный звонок.

— Очень хорошо, — сказал знакомый уже мужской голос, едва Щелкунчик снял трубку. — Теперь второе задание, вы ведь не забыли?

— Нет, не забыл, — угрюмо ответил Щелкунчик. Он удивился, как быстро заказчики узнали об исполнении. Похоже, их отчего-то волновал этот странный молодой человек…

— Все, что требуется, как обычно, в конверте. — продолжал голос. — Спуститесь вниз, возьмите в вашем ящике для корреспонденции. Только поспешите, а то обидно будет, если достанется местным хулиганам.

В трубке послышались гудки отбоя, говорить было больше не о чем, и заказчик повесил трубку, не попрощавшись.

* * *

Конверт был такой же, как и предыдущий. Деньги и фотография. «Барсуков Владилен Серафимович. Генеральный директор Синегорского металлургического комбината…» Вот что было написано на обороте снимка. Щелкунчик перевернул фотографию, всмотрелся в лицо изображенного там человека.

Это уже что-то… Это тебе не несчастный московский интеллигент. Человеку на снимке на вид лет пятьдесят с лишним. Он грузный, с кудлатой головой, в которой блестит седина, с оттопыренной нижней губой, властным взглядом. Густые брови вразлет и немного сросшиеся на переносице, совсем как у Брежнева… Не зря же того называли «бровеносец»…

Это — серьезный человек, сразу видно. Генеральный директор металлургического комбината — царь и бог… Синегорье — это очень далеко, можно сказать, на краю света. Наверное, этот Владилен Серафимович там у себя самый главный человек, его весь город знает. К такому подступиться тяжело, фиксируется каждый контакт.

Про таких людей Щелкунчик знал немало, мог себе представить, что и как. У него уже было несколько подобных «клиентов». Он справился и с ними, но все они не были такими крупными птицами, как Владилен…

Кстати, Владилен — смешное имя. Наверное, его родители были очень набожными в коммунистическом смысле людьми, раз назвали сына так варварски. Владилен — значит Владимир Ленин. Было же такое… До какого ослепления можно довести целый народ…

Щелкунчик посидел, держа фотографию в руках, пытаясь встретиться взглядом с изображенным там человеком. Не получалось. Нет, никак не получалось. Чей-то взгляд все время ускользал в сторону — то ли взгляд Щелкунчика, то ли этого Владилена…

— Ну ничего, взглядами мы еще встретимся, — сказал себе Щелкунчик спокойно. Он был уверен в успехе дела, хотя еще не представлял себе, как ему удастся добраться до Владилена Серафимовича. Каждый раз это получалось по-разному, каждый раз надо было что-то выдумывать, но неизменно приводило к успеху…

Да, собственно, и не могло быть иначе — в другом случае Щелкунчика давно уже не было бы в живых. Киллер, как и сапер, ошибается только один раз…

И всегда Щелкунчик норовил заглянуть жертве в глаза — за миг до выстрела. Не из жестокости, а просто ему казалось, что таким образом он как бы высказывает жертве свое уважение, как бы провожает ее в последний путь…

В книжном магазине Щелкунчик купил атлас и нашел в нем город Синегорье, еще раз убедившись, что это страшно далеко. Хотя какая разница?

Купив билет на поезд, Щелкунчик узнал, что ехать туда двое суток. Прикинул: неделю на все дело, да два дня туда, два — обратно… Больше десяти дней, во всяком случае. Он не верил в то, что сумеет грамотно прикончить гражданина Барсукова меньше чем за неделю. Тут требовались аккуратные подходы.

— Мне нужно уехать, — сказал он на прощание Наде. — Ты пока занимайся заграничными паспортами и жди вызова от Андриса. Наверное, он уже скоро придет, так ты не жди меня, а сразу иди в латвийское посольство за визой. А то это будет долгая история…

Стена непонимания между ним и Надей росла. Нет, не то чтобы они охладели друг к другу. Просто Надя остро чувствовала, что Щелкунчик живет совершенно непонятной для нее жизнью. А это очень тяжело — знать, что от тебя что-то важное скрывают…

Вот и теперь — на ее вопрос, куда он едет, Щелкунчик только коротко ответил, что по делам, и замолчал. Она понимала, что по делам… Но по каким?

Она знала, что он имеет много денег, в этом смысле у нее не могло быть к мужу никаких претензий. Однако… Однако женщина не может по природе своей существовать в таком информационном вакууме. Ей надо хотя бы волноваться за мужа, переживать за него. А как это сделаешь, если ничего о нем не знаешь? Только мерещится что-то страшное…

Щелкунчик понимал состояние жены, ценил ее сдержанность. И одновременно он видел, что она все больше отдаляется от него. Или он от нее, кто знает, как это лучше назвать?

Им бывало по-прежнему хорошо в постели, им бывало хорошо, когда они сидели с детьми за ужином и болтали о чем-нибудь. Несколько раз они все вместе ходили в зоопарк, как прежде. И каждый раз это было восхитительно. Вот-вот, казалось, все станет, как раньше… Но нет, не становилось. Возле какой-то черты все замирало. Потому что была большая зона, область, куда вход был запрещен. Это касалось всего, что делал прежде Щелкунчик, и сейчас — того, что он делает теперь.

Себя не обманешь, и бывало так, что Щелкунчик остро чувствовал — стена растет и когда-нибудь закроет от него Надю.

«Все, в последний раз, — сказал он себе теперь. — Сделаю все эти дела, и мы уедем отсюда навсегда. И навсегда разорвем эту порочную цепь событий…»

Сейчас он придавал большое значение отъезду в Латвию, а потом и гораздо дальше. Ему казалось, что если изменить все вокруг себя, то и удастся измениться самому, изменить свою жизнь. Скорее куда-нибудь подальше!

* * *

О Синегорье удалось узнать из справочников не так уж много. Стоит на краю света. Уж, во всяком случае, на краю цивилизованного мира, если, конечно, не считать, как многие умные люди, что граница цивилизованного мира проходит где-то посередине Польши…

Население города — семьдесят тысяч человек. Двадцать из них работают на металлургическом комбинате. В этом смысле город — монопрофильный, то есть замкнут вокруг завода. Советская власть любила такие города-уроды, искусственные островки цивилизации.

Остановится завод — и все. Конец. Никакого города больше не будет, он просто вымрет. Сначала пригнали на пустое место толпы заключенных, которые тысячами гибли тут, но построили в голой степи комбинат. Потом пригнали комсомольцев, которые стали тут жить и работать. И больше ничего тут нет вокруг на многие километры. Ни корней, ни традиций, ни какой-либо опоры…

Поезд пришел в Синегорье утром, около полудня, и разомлевшие в долгом пути пассажиры высыпали на перрон со своими многочисленными котомками. Кто тащил коробки, кто тяжеленные сумки. Кто-то, надрываясь, пер какие-то кули на тачке, с которой его встречали тут…

Русский вокзал всегда производит жалкое впечатление. Мечущиеся люди с ошалелыми глазами, изнемогающие под тяжестью каких-то непосильных торб. Пот, катящийся по лбам, перекошенные от натуги и общего озверения лица — весьма отталкивающая картина. Попав на вокзал или железнодорожную станцию, с особой ясностью понимаешь, что на этой шестой части земного шара действительно большие проблемы с чувством собственного достоинства… Весьма печальное, но очевидное путевое замечание…

Всякому, кажется, понятно: если нет у тебя машины и ты просто едешь на поезде — так и не тащи ты на себе столько. Не превращай себя добровольно в уродливую каракатицу, нагруженную сумками и тюками. Будь ты человеком! Человек — это звучит гордо… Но нет, видно уж, не достучаться никогда…

Щелкунчик, помахивая портфелем, прошел по перрону мимо матерящихся баб и мужиков, мимо подростков с глазами животных и вышел в город.

Сначала он решил осмотреть место, где предстояло работать. Все оказалось примерно так, как он себе заранее и представлял. Неподалеку от жилых кварталов высились темные громады индустриального гиганта — металлургического комбината. Его колоссальные размеры подавляли и делали все стоящее рядом маленьким и незначительным.

Это особенно чувствовалось из-за того, что несколько огромных труб непрестанно дымили и черное облако накрывало город и тянулось шлейфом далеко вокруг.

Когда комбинат строили, никто же не думал об экологии, о людях. Когда думают о мощи государства, кто же задумывается о каких-то там людях? Это даже как-то и непатриотично… Был бы завод-гигант, а людей новых нарожают, по приказу партии и правительства…

В городе был дворец культуры с приклеенным на дверях объявлением о ежедневных танцульках под вокально-инструментальный ансамбль. Был кинотеатр, а может быть, даже два, Щелкунчик не стал углубляться в этот вопрос.

Центр был застроен хрущевскими пятиэтажками — серыми и безликими, с проржавевшими железными балконами.

«Почему на балконах не вывешено белье?» — удивился Щелкунчик, которому уже приходилось видеть провинциальную жизнь, и тут же сообразил. Конечно, какое там белье — ведь на него за день столько сажи сядет, что потом никогда не отстираешь…

По сторонам от каменной застройки были частные домишки с чахлыми огородами, на которых по раннелетнему времени еще ничего не росло. Да и можно ли будет есть потом, когда оно вырастет, после того, что ежедневно сыплется туда с неба?

Центр был замощен, залит асфальтом, кое-где провалившимся, потому что делали все наспех, к очередной Октябрьской годовщине. В огромных проемах стояли лужи, окатывавшие пешеходов после каждой проехавшей машины.

Окраинные улицы были, как всегда, кривы и непролазны из-за грязи. Иногда попадались завалинки, на которых сидели с остекленевшими глазами каменные старухи, лузгающие семечки.

«Нет, — сказал себе Щелкунчик. — На этот раз придется изменить своим правилам. Лучше уж идти в гостиницу».

Он всегда останавливался на частных квартирах в незнакомых городах, куда приезжал по «заказу». Это надежно — чтобы не светиться с гостиничной пропиской.

Здесь же все было наоборот. Если он снимет комнату в этом городке, он тем самым как раз привлечет к себе внимание. Приезжих тут мало, все свои, чужое лицо будет бросаться в глаза.

Опять же все заинтересуются — а отчего он живет не в гостинице? Уж не мошенник ли?

Старуха-хозяйка наверняка в отсутствие жильца станет обыскивать его вещи, а как же иначе… И уж, во всяком случае, все его приходы и уходы будут фиксироваться с тщательностью и дотошностью. Одних пересудов столько будет на тихой, почти деревенской улице…

Нет, в этой ситуации лучше пусть будет гостиница с ее обезличкой. Да и контроль там послабее, к приезжим привыкли.

«Легенду» на этот случай Щелкунчик заготовил заранее. Теперь, когда он имел документы бизнесмена, это было ему несложно. Он приехал сюда для того, чтобы договориться с отделом сбыта завода о поставке для его фирмы стального проката. Он хочет покупать стальной прокат, или уголок, или что там еще, а потом хочет перепродавать это за границу.

Сейчас этим озабочены сотни бизнесменов по всей стране. Наверняка комбинат атакуется со всех сторон именно по этому вопросу, так что тут не будет ничего экстраординарного.

Щелкунчик будет лениво ходить по отделу сбыта, отделу снабжения, черт еще знает по каким инстанциям. Он будет вяло и неудачно пытаться дать взятки должностным лицам, его будут посылать подальше — словом, это может быть длинная и унылая, не интересная никому история.

Ничего у него, конечно, в результате не получится, и он уедет несолоно хлебавши, как уже уехали наверняка до него сотни и уедут еще сотни.

Он, так сказать, впишется в бодрую толпу незадачливых предпринимателей. Может быть, над ним даже будут смеяться… Что ж, смейтесь на здоровье, главное, чтобы ни в чем не заподозрили. А за глупость в тюрьму не сажают…

Он даже будет слегка выпивать по вечерам и потом тоскливо жаловаться скучающей администраторше в гостинице на тяжелую жизнь и преследующие его неудачи. Та будет вздыхать и думать про себя, что вот бог принес еще одного идиота, который мешает спать…

Гостиница была в городе одна и, как ни странно, довольно большая — пятиэтажное здание с гордой надписью «Заря».

Номер в гостинице был стандартный, среднестатистический. Душ, туалет с вечно грохочущей в унитазе водой, кровать, стол и стул. На стене гравюра, изображающая все те же омерзительные дымящие трубы. Эти трубы, вероятно, должны символизировать индустриализацию страны…

Щелкунчик спустился в ресторан на первом этаже, как выяснилось, единственный в Синегорье, и за ужином выпил почти бутылку водки. Народу было много, и Щелкунчик попал за столик к уже сидевшему там человеку средних лет, быстро напивавшемуся в одиночестве.

Принесенный ужин состоял из биточков «по-синегорски», картофельного салата с каплей майонеза, победно сверкавшей сверху, и кофе, который тут доблестно варили в огромном ведре сразу для всех посетителей. Сначала этот кофе принесли соседу по столику — невзрачному дядьке в мешковатом сером костюме и сером же галстуке-удавке. Личность была, по-чеховскому выражению, «не чуждая спиртных напитков, насморка и философии»… Об этом говорил в первую очередь сизый нос, во вторую — слезящиеся не по возрасту глаза, в третью — скептически опущенные губы брезгливого рта, свидетельствующие о том, что владелец их много чего если не испытал сам, то уж, во всяком случае, повидал, и его нынче ничем не удивишь, разве что расстроишь…

Печаль о несовершенстве людского рода, застывшая на его лице, усугубилась после того, как человек отпил глоток пойла из чашки и сказал, обращаясь к Щелкунчику:

— Как вы думаете, они тут имеют вообще представление о том, что такое кофе? И о том, что его нельзя варить вместе с половыми тряпками?

Слова соседа «они тут» свидетельствовали о том, что он, как и Щелкунчик, приезжий, а само построение фраз говорило о его еврейском происхождении — вот как много информации сразу почерпнул Щелкунчик из одной реплики сидевшего напротив господина…

Щелкунчик кивнул, ничего не ответив, и опрокинул очередную рюмку тепловатой и разбавленной водки.

— Вы командированный? — спросил почти тут же сосед.

— Почти, — ответил Щелкунчик, решив не вдаваться в подробности. Чем меньше он будет вообще говорить тут с людьми, тем незаметнее пройдет для всех его пребывание в этом городе. Он должен прошелестеть, пронестись незамеченным и тихо сгинуть в безвестности так, чтобы никто и не вспомнил о каком-то там случайном приезжем…

Это был его принцип — быть незаметным, чтобы после, когда он сделает свое «дело», никто и припомнить не мог эту невыразительную фигуру. Прошелестел и унесся, оставив после себя только холодеющий труп «клиента» и растерянность милиции…

В конце концов пришлось все-таки познакомиться с разговорчивым человеком. Марк Львович был сотрудником какого-то скучного министерства, приехавшим для участия в очередной комиссии по технике безопасности. А самое интересное он сообщил совершенно случайно.

— Вы журналист? — вдруг поинтересовался он, уставившись на Щелкунчика своими слезящимися глазами.

— Нет, — почти растерялся тот. — С чего вы взяли? Разве я похож на журналиста?

Человечек грустно закивал головой.

— Просто сейчас тут рай для журналистов, — ответил он раздраженно. — Их тут понаехало столько, что каждый, кого не встретишь, — журналист. Как мухи на мед слетелись.

Когда же Щелкунчик спросил, чем вызван такой безумный интерес прессы к этому заштатному городу на краю света, Марк Львович объяснил, что дело вовсе не в самом городе.

— Город никого не интересует, — сказал он. — Все дело в комбинате. И не только в комбинате, но, главным образом, в генеральном директоре Барсукове.

При упоминании этого имени, да еще при столь неожиданных обстоятельствах, Щелкунчик чуть не подпрыгнул на стуле. Он удивился и испугался.

Первый человек, с которым он заговорил тут, стал говорить с ним о Барсукове — предстоящем «клиенте». К чему бы это? И не провокация ли этот разговор?

Однажды у Щелкунчика уже была подобная история, когда он приехал в город по своему делу, а там его уже ждали и готовились к его приезду… Ему еще в поезде «подставили» женщину, которая и следила потом за его действиями, контролировала их. Тогда это едва не закончилось гибелью для него…

Может быть, и теперь повторяется та же самая история? Просто соглядатай приставлен к нему не в поезде, а в гостинице?

Щелкунчик пристально посмотрел на соседа по столику, но тот был совершенно невозмутим. Марк Львович налил себе еще водки и выпил ее, не поморщившись.

— А чем знаменит этот Барсуков? — на всякий случай спросил Щелкунчик. И в ответ Марк Львович поведал ему о том, что творится в Синегорье.

— Комбинат огромный, — сказал он. — Про него раньше говорили, что он крупнейший в мире среди металлургических производств. Ну, это, конечно, преувеличивали, однако он действительно большой… Если бы он находился в Европе, то и в самом деле считался бы одним из крупнейших. А теперь его выставили на аукцион, и контрольный пакет акций комбината купил один коммерческий банк. Вы меня понимаете?

Щелкунчик еще не вполне понимал, потому что всегда был далек от большой экономики. Его ли это дело — разные аукционы?

— Был разработан правительственный перечень народнохозяйственных объектов, подлежащих торгам на аукционе, — сказал Марк Львович. — Да об этом в газетах писали. Вы что, не читали?

Не говорить же было Щелкунчику, что он вообще старается не читать газет и испытывает стойкое отвращение к политике…

— И на аукционе, который проводился Госкомимуществом, банк «Солнечный» из Москвы купил пятьдесят один процент акций комбината. Теперь именно этот банк и является как бы главным владельцем завода. Теперь понятно?

Щелкунчик решил, что, поскольку разговор сошел с личности Барсукова и перешел в экономическую сферу, он вполне может расслабиться и поговорить на эту тему. Она его не слишком волновала, вернее, вовсе не интересовала, но почему же не поддержать разговор…

Он задал собеседнику несколько вопросов, которые раздражили того. Было видно, что Марк Львович обычно общается только с коллегами, которые, как и он, хорошо разбираются в экономике, и примитивные вопросы Щелкунчика показались инженеру наивными до глупости.

Банк «Солнечный», совершив покупку комбината, немедленно выступил с целой программой его дальнейшей работы. Причем банк в лице своих представителей сообщил, что поскольку деньги заплачены немалые, то и нет смысла терять время на уговоры кого бы то ни было…

Отныне банк имеет полное право тотального контроля за всей деятельностью предприятия. Он будет контролировать приход и расход денег, огромных сумм, выполнение контрактов, банковское обслуживание берет на себя. Банк также руководит всей работой комбината — решает, куда и кому будет продаваться продукция, по каким ценам, где будет закупаться оборудование, как будет проводиться модернизация завода… Кроме всего прочего, теперь именно банк «Солнечный» как владелец контрольного пакета акций будет решать, кого назначить генеральным директором. Могут оставить Барсукова, а могут и турнуть его подальше, назначить своего человека.

А генеральному директору это очень не понравилось. Он просто пришел в ярость, когда узнал о том, что произошло. Как? Его, такого заслуженного человека, посмеют трогать грязными руками какие-то вонючие банкиры? Его — Героя Социалистического Труда? Его — отца города?

Да не бывать этому, решил он и выгнал из своего кабинета уполномоченного от банка…

А ведь Барсуков был грамотным человеком. Он читал газеты, знал законы. Он следил за ходом сначала перестройки, потом приватизации… Но он всегда считал, что в любом случае его-то положение будет незыблемым. Он так долго и так грозно управлял комбинатом и Синегорьем, что ему казалось, что он непоколебим, что так будет продолжаться вечно. Что, во всяком случае, он сам будет решать, кому и что тут «отломится»…

А обошлись вовсе без него. Продали комбинат, который он считал своим, своей вотчиной. И вдруг оказалось, что все не так и что новый деловой хозяин имеет свои виды и планы на жизнь. А его, Барсукова, может быть, и оставят пока что генеральным директором, но только при условии, что он будет себя хорошо вести и слушаться хозяев…

Для человека, который годами привыкал к мысли, что он тут единственный хозяин, такое положение вещей было невыносимо.

Хуже всего было то, что он отлично понимал — его не оставят тут. Стоит представителям банка всерьез поинтересоваться положением дел на комбинате, и его, Владилена Серафимовича, если не посадят в тюрьму, учитывая его прежние заслуги и возраст, то уж, во всяком случае, с позором и диким скандалом выгонят вон… Прежде он ничего такого не боялся. В министерстве у него давно было все схвачено, и правительственного контроля он не боялся. Здесь, в Синегорье, никто не смел тявкнуть на него и требовать у него отчета…

А московские банкиры вполне разобрались бы в его «художествах» последних лет.

— А что он мог тут натворить? — спросил Щелкунчик у собеседника, на что тот только закрыл глаза своими тяжелыми набрякшими веками и покачал головой.

— Вэй, — мечтательно заметил он в ответ. — Вы себе представить не можете, какие открываются замечательные перспективы на этой должности, особенно в наше время, — сказал он, жмурясь, как кот на солнышке. — Это же просто золотое дно…

Источников обогащения у Владилена Серафимовича было два. Во-первых, сама продажа готовой продукции. Металл продавался за границу по контрактам. Семьдесят процентов суммы поступает на счет комбината и фиксируется. Пятнадцать процентов поступает непосредственно на личный счет самого Владилена Серафимовича в швейцарском банке, еще пятнадцать — оставляет себе покупающая металл фирма.

— А за что они-то себе оставляют? — не понял Щелкунчик.

— А как же? — заволновался Марк Львович, нервно подергивая плечиком. Он даже возмутился: — В документах-то они пишут только те самые семьдесят процентов… По этим документам директор отчитывается перед Москвой, банком и так далее… А остальные деньги поступают ему на счет в Цюрихе, и они нигде не записываются… Это называется джентльменское соглашение с инофирмой. Сейчас все так делают… Откуда же у товарища Барсукова вилла в Ницце и вилла в Майами? А дети его на какие деньги учатся в Америке? Знаете, сколько стоит год учебы в престижном университете?.. Тридцать тысяч. Долларов, конечно, не рублей. Это на одного, а у Барсукова учатся оба… Посчитайте-ка…

Щелкунчик прикинул в уме. Так, вилла в Ницце — это тысяч триста-четыреста, не меньше. В Ницце дорогая недвижимость… В Майами — подешевле. Можно, наверное, тысяч за двести пятьдесят столковаться, если покупать виллу не в самом престижном районе…

— Но это только одна сторона, один источник дохода, — продолжал разболтавшийся инженер. — Есть и вторая…

Второй составной частью дохода Владилена Серафимовича была заработная плата работников комбината. Тут все совсем просто. Если заработную плату всех работников задержать хоть бы на месяц и прокрутить эти деньги в банке, то проценты от оборота составят очень кругленькую сумму. Через месяц зарплата выдается, все довольны и благословляют товарища Барсукова — лучшего друга рабочих… А он удовлетворенно кладет себе в карман очередную сотню тысяч долларов… И все довольны, что характерно…

Теперь же, когда всем собирается тут заправлять коммерческий банк, генеральный директор понял, что лафа кончилась.

Коммерческий банк — это тебе не столичное министерство. Банк «Солнечный» не позволит Владилену Серафимовичу фокусничать…

— Откуда вы все это знаете? — только спросил Щелкунчик у инженера. Он вообще удивлялся, насколько просто и откровенно тот говорит о таких вещах. И так громко, словно и не боится…

— Что знаю? — удивился Марк Львович. Потом понял и, взмахнув руками, всплеснул ими. — И-и-и! — вскричал он горестно. — Да кто же об этом не знает? Об этом все знают… Знают и не такое, и молчат… А про то, что я рассказал, не знает только младенец. Да никто особенно и не считает нужным скрывать. Так что если вы из БХСС, или как это теперь называется, то, слушая меня, вы напрасно потратили время. Ваше начальство уже наверняка обо всем знает. Они все уже наверняка отдыхали с семьями на виллах Владилена Серафимовича… Если сами уже не построили рядышком с его виллами свои собственные…

— А почему сюда нагрянули журналисты? — спросил Щелкунчик. Он вдруг подумал, что такое пристальное внимание публики к Владилену Серафимовичу Барсукову может сильно затруднить задачу киллера…

— Потому что Барсуков не такой человек, чтобы сдаваться без боя, — ответил инженер. — Он сказал, что ноги этого банка здесь не будет… Барсуков поклялся, что добьется суда и пересмотра решения аукциона. Он твердо решил не пускать никого в свою вотчину.

— Так банк еще не распоряжается здесь ничем? — уточнил Щелкунчик. — Барсуков все еще в силе тут?

— Банк давно бы рад вступить в права собственности, но не вышвыривать же Барсукова из кабинета силой… Это нецивилизованно, — усмехнулся Марк Львович. — Поэтому все ждут решения Верховного суда… Банк уверен, что выиграет свое дело, а генеральный директор уверен в своих правах. Так что сейчас тут все замерло в ожидании. А журналисты мечутся в поисках интересных фактов.

Тут Марк Львович усмехнулся и спросил Щелкунчика:

— А вы-то по какому делу сюда прибыли? Если не секрет, конечно…

И тут Щелкунчик допустил ошибку, которую он потом запомнил надолго и не мог себе простить такого ребячества. Он пожал плечами равнодушно и изложил заготовленную версию про закупку металла для перепродажи. Ошибка заключалась в том, что он не учел предыдущего разговора.

Марк Львович прищурился, причем один его глаз зажмурился совсем, а второй, напротив, вылупился на собеседника. А из горла послышался какой-то свист…

— И-и-и, — пропел он скептически. — И после того, как мы с вами поговорили, вы утверждаете, что вы бизнесмен? Ха-ха-ха…

— Просто я не разбираюсь в высокой экономике, — попытался оправдаться Щелкунчик. Но это было безнадежное дело.

— Перестаньте сказать, — отмахнулся инженер. — Чтобы быть бизнесменом, надо иметь еврейский копф… А у вас этого совсем нет, уж не обижайтесь.

— Еврейский — что? — не понял Щелкунчик, который был слаб в семито-идишском наречии…

— Копф, — постучал инженер себя пальцем по высокому лысеющему лбу. — Голову надо иметь такую, чтобы заниматься бизнесом… Уж не обманывайте меня насчет этого, поищите дураков в другом месте.

Разговор закончился бесславно, Щелкунчик это понимал. Зато сейчас он был благодарен собеседнику за то, что тот преподал ему урок. Что ж, теперь Щелкунчик будет вести себя осторожнее.

— Нет, вы, наверное, все-таки журналист, — закончил инженер. — Только прикидываетесь, причем неудачно. Но берегитесь, тут теперь не любят журналистов.

— Почему? — Щелкунчик с досады на свою оплошность даже выпил лишнюю стопку, не закусив.

— Раньше тут любили журналистов, — философски, со свойственной ему, как видно, эпичностью, ответил Марк Львович. — Я раньше тут часто бывал в командировках, я знаю… Дело в том, что раньше все журналисты, приезжавшие сюда, славили комбинат, маяк пятилетки, флагман и все такое прочее. Их обязанностью было прославлять на всю страну славный трудовой коллектив и лично его руководителя… А сейчас другие времена пошли. И рыть-то много можно, кто знает, что за материал пойдет в газеты… Теперь руководство комбината борется с журналистами. Любыми средствами, имейте в виду.

— А почему? — опять не понял Щелкунчик, но, видно, инженер был «битым» человеком и его опыт подсказывал ему, что не стоит дальше откровенничать с этим непонятным типом, кем бы он ни был…

— Почему — это вам самому предстоит узнать, — сказал он спокойно, усмехаясь. — Я вам уже достаточно наговорил, так что, если вы журналист, хоть и прикидываетесь бизнесменом, дальше вам предстоит все узнать самому. Кстати, мне уже пора на боковую. Окончен день забот…

Марк Львович расплатился с подскочившей официанткой и попрощался с Щелкунчиком.

Глядя вслед удаляющемуся шаркающей походкой инженеру, Щелкунчик подумал о том, что в конце концов все это его очень мало касается. Его ли это дело — то, о чем он только что услышал? Его дело заключается совсем в другом. Подумаешь, борются тут с журналистами… А с киллерами тут тоже борются?

В зале ресторана уже давно грохотала музыка, народу стало довольно много. Вероятно, проживающие в гостинице составляли тут меньшинство, а основной частью публики были местные компании, которые «оттягивались» в этом, судя по всему, единственном приличном месте Синегорья.

Смотреть на противных парней, коротко остриженных, с наглыми мордами, и на их подруг — потных, скачущих под музыку в сигаретном чаду, Щелкунчику вовсе не хотелось. То же самое можно увидеть в Москве, да и в любом городе страны. Это «гуляет» накипь — всякие торгаши и мелкие коммерсанты, прожигающие свою короткую жизнь…

Спал в ту ночь Щелкунчик плохо. В комнате было много комаров, и он несколько раз просыпался. Проснувшись в очередной раз, он решил, что завтра же купит фумигатор от кровососущих тварей, чтобы хоть спать нормально в этой дыре. Пытался заснуть под простыней, накрывшись с головой, но так было еще хуже — комары кусали сквозь простыню, а кроме того, было еще и нечем дышать.

А когда он все-таки превозмог себя и заснул, то стало совсем плохо и непонятно.

Сначала Щелкунчику приснился плотный человек с темными волосами и круглым симпатичным лицом. Человек медленно шел к нему и улыбался загадочно, многообещающе.

Кто это? Сначала Щелкунчик, как ни напрягался во сне, не мог понять, кто же это такой. Он спал и одновременно понимал, что видит сон, как это часто с ним бывало прежде. Только через несколько минут он лихорадочно сообразил, что во сне ему явился президент Кабардино-Балкарской республики господин Коков… Ответа на вопрос — почему именно этот человек приснился ему, не было. Никогда Щелкунчик не бывал в Кабардино-Балкарии, и никогда его мысли не были заняты президентом этой страны.

Он, конечно, не был врагом кабардинской государственности и ничего не мог иметь против президента, потому что просто не задумывался ни разу на эту тему. А теперь господин Коков стоял перед ним и внимательно глядел прямо в глаза Щелкунчику, будто хотел что-то сказать очень важное. Выглядел он так, как его пару раз видел Щелкунчик по телевизору — в строгом костюме и в галстуке…

К чему бы все это? Щелкунчик стал во сне копаться в своих мыслях и ощущениях, однако не успел ничего придумать, потому что картина сменилась.

На широкой кровати в комнате с нежно-голубыми стенами сидел бывший председатель Госкомимущества господин Чубайс. Он был в коричневом костюме и в зеленом галстуке. Чубайс был аккуратно, как всегда, подстрижен и приветливо улыбался Щелкунчику.

Одна его рука была приподнята над головой, и он держал в ней упаковку тампонов «Тампакс».

Анатолий Чубайс игриво помахивал «Тампаксом» и при этом что-то такое напевал…

Щелкунчик сначала не сообразил, что за песенку-речевку произносит бывший первый вице-премьер, но ему показалось, что слова были знакомые, как и ритм, и мелодия…

— Узнай вкусную тайну «Инвайт», — говорил Чубайс Щелкунчику с пафосом и тут же, не дожидаясь ответа, заводил песенку:

Если б все дети знали,

Что уже знаешь ты…

Песенка напоминала пионерские марши, под которые когда-то Щелкунчик с Чубайсом маршировали, клянясь в верности вождю и учителю… Тот же бодрый дебильный мотивчик, та же тупая жизнерадостность…

Чубайс спел всю песенку до конца, а потом, потрясая пакетом «Тампакса», значительно произнес:

— «Инвайт»! Стань большим.

После этого картинка сна сразу пропала, и Щелкунчик внезапно проснулся. Было уже утро, он это понял по ярким солнечным лучам, врывавшимся в комнату. Ему показалось, что сон был очень коротким и что он только что заснул. А оказывается, прошла уже вся ночь.

Некоторое время Щелкунчик неподвижно лежал в постели, потрясенный, обдумывая чертовщину, которая ему привиделась. Он ничего не понимал и тщетно старался разгадать значение своего сна…

К чему обычному человеку может присниться президент Кабардино-Балкарии? Что такой сон должен означать?

А почему Чубайс с «Тампаксами» и песенкой про «Инвайт»? Ну, про Чубайса, допустим, понятно. Вечером разговор в ресторане за столиком с Марком Львовичем шел о приватизации, об аукционах и всем таком прочем… Чубайс, наверное, имеет к этому какое-то отношение, и Щелкунчик подсознательно вспоминал этот образ… Ну а все остальное?

Какая глупость, только отвлекает от работы, подумал Щелкунчик и опустил босые ноги на холодный пол гостиничного номера. Ему предстоял трудный день.

* * *

Утром же, еще не выходя из гостиницы, Щелкунчик был неприятно удивлен еще раз.

Позавтракать он решил в здешнем буфете на первом этаже, чтобы не искать «тошниловок» в городе. Буфет был довольно приличный, тут, видно, завтракали все постояльцы гостиницы.

И за столиком возле самой стойки сидела та самая женщина, которую Щелкунчик заприметил еще в поезде. Он тогда поразился ее красоте и поборол в себе желание подойти к ней познакомиться. А теперь она сидела тут и преспокойно ела сметану из граненого стакана. Ложечка мелькала в ее руке, а перед женщиной стояли еще тарелка с бутербродами и чашка того самого кофе, который тут варили в ведре сразу на всех и на всю неделю сразу…

«Ай, — сказал себе Щелкунчик. — Как это нехорошо…»

Он не терпел никаких случайностей в работе, потому что по опыту знал, что при его деле никаких случайностей не бывает. Все возникающие случайности — это вовсе не случайности, а как раз закономерности, ловушки, причем гибельные для него ловушки.

Эти самые смертоносные ловушки просто замаскированы под случайности. Нет, если один и тот же человек встретился тебе несколько раз на протяжении пары дней — это случайность для кого угодно, но только не для киллера…

«Кто она? — сразу мелькнула мысль об этой женщине. — Что ей надо? От кого она — от моих заказчиков или от моих врагов? Что она тут делает?»

Конечно, оставались несколько процентов вероятности того, что встреча с попутчицей действительно случайность. Но Щелкунчик не мог позволить себе полагаться на это — слишком опасно расслабляться в его положении.

Женщина тем не менее вдруг медленно повернула к нему голову, и их взгляды встретились. Она и в самом деле была красива, это надо было отметить.

Может быть, Щелкунчик оказался неосторожен, и женщина заметила его взгляд, устремленный на нее? Во всяком случае, ему не оставалось ничего другого, как дружелюбно улыбнуться. Это лучше, чем если просто отвести глаза и отвернуться с равнодушным видом — это подозрительно.

Щелкунчик улыбнулся и даже чуть подмигнул женщине. Она несколько секунд глядела на него, и ее лицо при этом было неподвижно. Потом она отвернулась. Что ж, и ее ответная реакция была не менее взвешенной, чем реакция Щелкунчика…

Одета она была по-деловому, и можно было отметить, что наряд ее выдает столичную жительницу. Дело ведь не в стоимости одежды, не в ее дороговизне. Провинциальность русских женщин как раз и можно отличить по вычурности одежды. Чем больше рюшечек, воланов, всяких шейных и прочих платочков — тем из более глухой провинции данная женщина…

Нет, на этой даме был деловой костюм, состоявший из светлого жакета, глухо застегнутого на все пуговицы, и таких же светлых брюк — широких и чуть расклешенных. А в руках у нее была кожаная сумка, довольно объемистая, в которую могло бы влезть много чего.

Щелкунчик торопливо доел то, что он купил для себя, и быстро вышел из буфета. Кто бы ни была эта женщина и чего бы она ни хотела, он должен был «оторваться» от нее. Она не должна была помешать ему выполнить задачу…

Три последующих дня были для Щелкунчика почти что адом. Вернее, они были бы адом для любого другого человека, а он-то привык к такой работе.

Пришлось купить себе другую одежду — та, в которой он приехал, не подходила, он это сразу понял. Дело в том, что его костюм был рассчитан на большой город, вроде Москвы или Петербурга. Здесь же все мужчины ходили одетыми совсем по-другому.

Чтобы не бросаться в глаза, пришлось купить себе турецкую летнюю куртку, дешевую, но с потугами на элегантность. Потуги, правда, остались всего лишь потугами, потому что из куртки отовсюду вылезали какие-то нитки, которые приходилось поминутно отрывать, чтобы не болтались. От этого человек производил впечатление, словно он все время почесывался…

Еще Щелкунчик приобрел сандалии образца шестьдесят шестого года — из кожзаменителя, темно-коричневые. Он думал, что такие уже давно не делают, но оказалось, что тут они очень даже в ходу у простых русских людей.

А еще была очаровательная рубашка — китайского производства, с «молнией» на вороте, которая сломалась через день и навсегда. Но зато в таких рубашках ходил тут весь город…

Слившись таким образом с бодрой толпой местного населения, Щелкунчик с отвращением оглядел себя в зеркало и решил, что мимикрия состоялась. Теперь он производил именно такое впечатление, которое и должен производить — никакого…

После этого можно было приступать к работе. Щелкунчик ходил по комбинату, по разным отделам и специалистам. Он говорил, что бизнесмен и хочет купить металл. Его прогоняли, но он лез опять. Кроме того, ему удалось узнать все координаты интересующего его человека — генерального директора Барсукова.

Все очень затруднялось тем, что у Щелкунчика не было машины. Он мог бы взять ее напрокат у кого-нибудь из местных жителей, заплатив, но этим бы лишь привлек к себе внимание. Нет уж, следовало оставаться бедным командированным коммерсантом, чтобы не обратить на себя ничьих взоров.

Это ведь сначала может показаться, что тебя никто особенно не рассматривает. Потом, когда будет убит генеральный директор комбината, вся милиция собьется с ног, опрашивая население на предмет странных приезжих. А если Щелкунчик допустит хоть одну оплошность, его наверняка припомнят и начнут искать.

Итак, он следил за своей жертвой без машины, пользуясь городским автобусным транспортом и бегая иногда бегом.

Костюм, который он себе приобрел, позволял Щелкунчику подолгу лежать в засаде у дома Барсукова на окраине города, в кустах возле его дачи, которую он, спрашивая как бы невзначай людей, сумел найти…

Пришлось мельком поговорить со многими людьми, причем делать это следовало осторожно, выуживая по крошкам мелкую информацию так, чтобы никто потом даже не смог припомнить, что незнакомый приезжий бизнесмен интересовался не всем вообще от праздного любопытства, а целенаправленно — товарищем Барсуковым…

То, что удалось выяснить, и то, что Щелкунчик увидел своими собственными глазами, не внушало надежд на скорый успех его предприятия. Сведения были самые неутешительные.

Владилен Серафимович Барсуков то ли ожидал нападения, то ли уже давно решил принять все возможные меры безопасности, и достать его было не так-то легко.

Дом его, в котором он жил вдвоем с женой, был каменный, окружен высокой каменной же оградой, и находился под сигнализацией. Может быть, Щелкунчик и мог бы надеяться отключить сигнализацию, но в доме постоянно находились люди — жена генерального директора и один охранник, он же привратник, который, кроме того, регулярно проходил по периметру забора и проверял, надежна ли система тревоги и оповещения.

Охранников же Щелкунчик насчитал всего десять человек. Они работали посменно, но так, чтобы в любом случае и в любое время суток один караулил дом, один находился на загородной даче, а двое-трое непременно сопровождали Владилена Серафимовича. И сопровождали не как-то, а с соблюдением всех правил безопасности. Стоило машине с генеральным директором остановиться возле какого-то здания, куда он собирался войти, как тотчас же один из охранников бежал вперед и проверял, свободен ли и чист путь. Только после этого Барсуков выходил из машины, но и в этот момент еще один или два человека «страховали» его на тротуаре. Таким образом, где бы ни появлялся Барсуков, он шел как бы по своеобразному коридору, со всех сторон защищенный бдительными охранниками.

Щелкунчику удалось всмотреться в этих охранников, и он понял, что это — настоящие профессионалы. Многие крупные московские бизнесмены могли бы позавидовать системе охраны генерального директора синегорского комбината.

«Да, это неспроста, — думал Щелкунчик. — Этот человек знает, сколько он стоит, и понимает свою ценность… Надо полагать, что он побогаче и позначительнее многих в Москве, которые надуваются от собственной важности…»

Охраняли Владилена Серафимовича, наверное, почти как премьер-министра. Сейчас Щелкунчик в полной мере осознал сложность поставленной перед ним задачи.

Он даже начал подумывать о таком приеме убийства, который был ему всегда отвратителен и на который он никогда не шел. Перед киллером всегда маячит искушение не ломать себе голову, не рисковать, а просто-напросто устроить «кровавый коктейль»…

Щелкунчик сам с собой иногда называл этот способ «Кровавая Мери», по названию знаменитого коктейля, который ярко-красного цвета…

«Кровавая Мери» годится как раз для таких вот сложных случаев, когда «клиент» недоступен для простого убийства из пистолета или винтовки, то есть когда с ним много бдительной охраны и невозможно улучить момент, чтобы приблизиться к нему.

Действительно, а что делать, если заказанный «клиент» только проносится по улицам в машине, а чаще всего — в двух, то есть в сопровождении охраны, выходит на улицу редко, только для того, чтобы пройти из машины в подъезд? Да еще при этом всегда окружен охранниками, теснящимися к нему и зыркающими глазами по сторонам?

Проникнуть к нему в дом решительно невозможно. Проникнуть на комбинат — еще тяжелее… То есть проникнуть на комбинат, наверное, можно, но что делать потом? Тут ведь важно не только убить «клиента», но и уйти самому…

Что же касается «Кровавой Мери» — то это вариант беспроигрышный. Конечно, при определенных обстоятельствах. Эта-то беспроигрышность и, соответственно, легкость исполнения и привлекают киллеров-дилетантов…

«Кровавая Мери» используется в двух вариантах. Вариант первый, наиболее простой — в машину «клиента» закладывается бомба, и он просто взрывается вместе со всей своей бдительной охраной. Собственно, бомбу можно подложить и в дом, например, и взорвать дом «клиента», однако это технически редко бывает осуществимо, потому что уж если взрывать, то тогда весь дом, а для этого нужно уж слишком много взрывчатки. Да и работа по заминированию наверняка привлечет к себе внимание…

Этот способ применим, когда к машине имеется доступ, хотя бы кратковременный. Например, если машина «клиента» хоть иногда оказывается без присмотра…

Но с серьезными людьми это бывает редко. Их машины стоят в охраняемых гаражах, а даже если иногда и находятся на улице, то охранник выходит наружу и ходит рядом. И уж он, конечно, не подпустит никого с бомбой в руках к машине… Даже на ремонтных станциях охранник не отходит от автомобиля, наблюдая за ходом ремонта.

Второй вариант той же «Мери» — сложнее технически, но уж совершенно безотказен и не требует дополнительных условий.

Существует оружие, которое Щелкунчику приходилось видеть в одном месте. Ему даже предлагали его купить, но он сразу отказался. Это была ручная установка типа миномета. Трубка прикрепляется к правой руке человека специальным зажимом и прячется в рукав плаща или куртки. Стреляет эта штука бронебойными реактивными снарядами.

Идея в общем-то не нова. По этому же принципу сделана была базука в Америке и даже знаменитый фауст-патрон в Германии.

Фауст-патрон был грозой советских и американских войск в последние месяцы мировой войны. Грозное оружие это было просто в применении, не требовало ничего, даже ловкости и особенной силы. Фауст-патрон был доступен любому юнцу, подростку, который просто брал в руки это примитивное оружие, шел на улицу, дожидался советского или американского танка и запускал в него заряд… Заряд был тогда одноразовый, громоздкий. Промахнуться было трудно. Танк загорался мгновенно…

Можно взять вот такую штуку с реактивными снарядами, встать на машине где-нибудь в укромном месте и дождаться, пока Барсуков будет проезжать мимо.

Выйти из машины, согнуть правую руку, выпустить снаряд. Мгновение — и взрыв в салоне машины убьет всех, там находящихся. Если будет вторая машина с охраной, то, для верности, следующим снарядом подорвать и ее…

Против бронебойного разрывного снаряда любая охрана бессильна. Через секунду на месте происшествия останутся только трупы и дымящиеся обломки машин.

Вот что такое вариант «Кровавая Мери»… И никаких проблем — даже целиться особенно не нужно — машина большая, снаряд в нее и так попадет.

Щелкунчик никогда не делал ничего подобного, не поддавался искушению. Это был его профессиональный принцип. Нельзя убивать так, чтобы погибали посторонние, не заказанные люди. Убит должен быть только тот, за кого заплачено.

Настоящий профессиональный киллер никогда не убивает неоплаченных людей, это бы попросту девальвировало его специальность. К чему тогда высокие навыки, умение, если можно просто взять и взорвать все к чертовой матери?

Так поступают только дилетанты — пэтэушники паршивые… Взорвать всех бомбой или разнести снарядом кого попало — это не киллеровский метод, это недостойно и непрофессионально.

Именно поэтому Щелкунчик всегда избегал таких вещей, для него это было бы недопустимо с точки зрения «чистоты жанра»…

Однако сейчас, наблюдая за Владиленом Серафимовичем и отмечая систему его безопасности, Щелкунчик все больше приходил в замешательство. Он не мог найти ни одного хода, когда смог бы убить Владилена, не применив при этом «Кровавую Мери».

Генеральный директор нигде и никогда не бывал один, только с охраной. Ну, разве что дома, но дом слишком уж неприступен.

Вариант с реактивными снарядами обдумывался Щелкунчиком, несмотря на глубокое внутреннее отвращение. Что же делать — вдруг иначе окажется совсем невозможно?

Проблема с тем, где достать это оружие, оказалась самой простой. Щелкунчик знал одно место в Москве, где эту штуку можно было купить. Надо было только съездить обратно в Москву и вернуться.

Дело было в другом — в отходе… В военном общевойсковом училище, где учился Щелкунчик, на экзаменах был такой порядок. Преподаватель оценивал ответ курсанта по трем показателям: подход, сам ответ и отход…

То есть курсант, печатая шаг, подходит к столу преподавателя и зычным голосом «докладывается». Спина прямая, глаза стеклянные, руки по швам… Это называется «подход». За него курсант, допустим, получает оценку пять.

Потом следует сам ответ, в течение которого курсант мычит и пускает дебильную слюну… Ответ оценивается на «два». После этого курсант поворачивается через левое плечо, стучит каблуками и, чеканя шаг, отходит от стола. Отход — пять, потому что спина прямая, посадка головы ровная, а шаг — строевой. В итоге по результатам экзамена получается, что подход — пять, отход — пять, ответ — два, а в целом, в среднем, курсант за экзамен получает четверку.

Потом общество удивляется, отчего это армия с треском и позором проваливает одну кампанию за другой…

Так что с юношеских лет Щелкунчик помнил, что отход — это одно из самых важных дел. От отхода зависит твоя жизнь. Мало ведь просто убить «клиента», надо еще и самому остаться в живых, уйти от преследования.

Происходи дело в Москве, Петербурге или любом большом городе — все было бы гораздо проще. Здесь же, в Синегорье, Щелкунчик не мог воспользоваться машиной и, соответственно, быстро удрать. Город небольшой, машин немного, любая новая фиксируется.

Да и не убежишь тут далеко на машине. Место ровное, город стоит в чистом поле, ни лесов, ни деревень вокруг нет. Только одна лента шоссе тянется по пустынным равнинам. Куда ж тут поедешь? Поймают через пятнадцать минут, даже трудиться не стоит — перегородят шоссе грузовиком, и все… В большом городе было бы несравненно проще — выстрелил бы пару раз, устроил тарарам, потом вскочил в машину и дал по газам… Только тебя и видели. А здесь, среди десятка улиц, далеко не убежишь. Нет, вариант взрывов отпадал в любом случае, и Щелкунчик с внутренним облегчением отбросил его.

Нужно было придумать нечто такое, после чего киллер мог бы иметь хоть полчаса в запасе, чтобы скрыться с места происшествия. Оставалось лишь придумать это.

В результате наблюдений Щелкунчик обнаружил две вещи, которые подлежали обдумыванию.

Во-первых, он еще раз испытал шок, когда, будучи в очередной раз на комбинате и ходя по отделу сбыта, вдруг в коридоре, ведущем в дирекцию, встретил ту самую женщину, которая как бы сопровождала его в этой поездке. Сначала она встретилась ему в поезде, потом в гостинице, а теперь он столкнулся с ней нос к носу прямо на комбинате.

Женщина шла деловой походкой, чуть покачивая бедрами, обтянутыми светлым костюмом. И направлялась она прямиком в дирекцию, то есть скорее всего — к генеральному…

Зачем и почему? И кто она такая? И какова ее роль во всей этой истории? Щелкунчику вдруг пришла в голову дикая мысль: а не является ли она вторым киллером?

Что, если те люди, которые наняли Щелкунчика, для страховки наняли еще и вот эту дамочку? Так, на всякий случай…

Или она послана сюда для того, чтобы следить за действиями Щелкунчика? Женщина прошла мимо, чуть не задев Щелкунчика плечом и не обратив на него никакого внимания, а он остался стоять, ошеломленный этой встречей.

«Можно делать вид и дальше, что ее нету и что я не обращаю на нее внимания, — подумал Щелкунчик. — Но вряд ли это разумно. Женщина существует, она все время рядом со мной, и это факт, от которого, может быть, не следует отворачиваться. Нужно выяснить, кто она и чего хочет. Отчего у нас с ней все время параллельные маршруты?»

Это интриговало, раздражало, действовало на нервы. И Щелкунчик решил, что в данном случае нужно будет пойти навстречу опасности. Иногда лучше не хорониться, а нападать первым. Выйти «на контакт» с этой дамой и сразу разъяснить себе, что происходит.

Вторым обнаруженным им фактом было то, что Владилен Серафимович Барсуков имеет любовницу.

Установить это оказалось не слишком трудным. Щелкунчик видел, что каждый день, сразу после работы, генеральный директор выезжает с комбината и направляется не домой, а в совершенно другом направлении. Путь его лежал в новый городской массив, недавно построенный и белеющий пятиэтажными домами улучшенной планировки.

Там происходила прежняя история. Охранник бежал в подъезд, осматривал там все, потом Барсуков выходил из машины и, страхуемый еще двумя охранниками, шел в дом.

Выходил он оттуда часа через три-четыре, когда уже начинало темнеть, и уж только тогда ехал домой.

Сначала Щелкунчик не знал, что это за дом и что делает внутри гражданин Барсуков. Можно ведь было предположить самые разные вещи… Мало ли, вдруг у него там живет друг? Или старенькая мама? Или дети, которых он навещает со столь завидной регулярностью…

На следующий день Щелкунчик не побрился, чтобы щетина бросалась в глаза, прополоскал рот водкой и направился к тому самому дому. Там он развалился на скамеечке у парадного и стал с невыразимым внутренним отвращением мусолить в руках смятую папиросу «Беломор»… От одного запаха этой дряни его переворачивало, но нужно было «выдерживать образ»… На этот раз его амплуа было иным, чем обычно теперь. Сейчас Щелкунчик изображал то ли бича, то ли бомжа, то ли подгулявшего рабочего…

Уже через час от вышедшего погреться на солнышко старика Щелкунчик узнал все, что хотел.

— Вчера мимо этого дома проходил, — доверительно сообщил Щелкунчик, обращаясь к старику. — Так тут аж две машины стояли… Да такие машины красивые, дай бог… Кто это у вас тут живет?

— Он не живет, — ответил дед, поглядывая на «беломорину» в руке Щелкунчика. — Это не жилец… Это — сам знаешь кто… Генеральный наш директор, Барсуков. Ты что, его машин не знаешь?

— Да я приехал только недавно, — словоохотливо объяснил Щелкунчик, протягивая старику вожделенную им папиросу. — А что он тут делает у вас? — спросил Щелкунчик. — Родственники у него тут, да?

Старик криво усмехнулся, показав желтые зубы и нечистый язык. Глаза у него были мутные, как у советских дешевых кукол, и с какими-то бельмами.

— Родственники, — сказал он и закашлялся. — Тут у него маруха живет, понимать надо… Он в шестнадцатую квартиру девку поселил и ездит к ней кажинный день, как на работу. Без выходных ездит. — Старик сплюнул на песок под ногами и вдавил плевок сучковатой палкой, которую держал в руках. — Он мне почти ровесник, — добавил вдруг старик завистливо. — Мы с товарищем Барсуковым Владиленом Серафимовичем вместе на этот завод пришли. Только он — главным инженером, а я — работягой… Двадцать лет назад это было. Мне-то скоро шестьдесят, а ему — пятьдесят с лишком… Я ж говорю, почти ровесники мы с ним.

Старик выглядел так, что ему можно было дать все семьдесят пять, и Щелкунчик удивился.

— Так ты, дед, еще не на пенсии, получается? — уточнил он.

Старик опять закашлялся и ответил:

— Я инвалид второй группы… Постой-ка у плавильного стана по восемь часов много лет, что с тобой станет? Оттого я уже старик совсем стал, помирать пора, а Владилен Серафимович себе девок молоденьких заводит. Седина в бороду, бес в ребро…

Выяснилось, что пассия генерального директора живет в шестнадцатой квартире на четвертом этаже, что зовут ее Лена и что она, по выражению старика, «обходительная и чистенькая»…

— А чем занимается она? — спросил Щелкунчик на всякий случай. — Секретаршей, наверное, у него работает? Такие бляди завсегда секретаршами устраиваются… — Он изо всех сил старался подражать простонародному разговору, и это у него пока что получалось, старик ничего необычного не замечал.

— Нет, — сказал он. — Никем она не работает. Дома сидит на всем готовом. Он ее снабжает. На содержание взял, — добавил старик важно, видимо, повторяя фразу, услышанную им в каком-нибудь телесериале «из благородной жизни».

Впрочем, старик отзывался о любовнице генерального неплохо, без злобы. Ведь обычно простой народ с такой злостью относится к подобным женщинам легкого поведения потому, что они для него недоступны. Работяги как бы понимают, что весь этот праздник жизни — не для них, отсюда и ярость, прикрываемая только маской как бы добропорядочности и благочестия.

«Мы люди простые, — сурово говорит такой вот моралист. — Мы на заводе работаем до седьмого пота, живем трудной, но чистой жизнью. А всякие эти там красотки да проститутки, да прочие любовницы-секретарши — это блуд, низко. Мы выше этого, мы — порядочные, не то что те…»

На самом деле все это не более чем дикая зависть, неутоленные желания и осознание того, что сам ты так не можешь…

Вообще, известно ведь, что самые строгие моралисты — это импотенты. Чем громче и строже человек ратует за мораль и всякую чистоту, — тем слабее у него потенция… Старик, с которым разговорился Щелкунчик, уже успел перешагнуть эту фазу и теперь мог философски смотреть на жизнь. Он, пройдя тяжелый жизненный путь, теперь, сам того не сознавая, стал выше понятий добра и зла…

— Хорошая девка, — добавил он про любовницу Барсукова. — Как-то сумку мне нести помогла. Я пива купил в магазине, там подешевле вдруг выбросили, да до дома-то донести не мог — прямо сердце захолонуло… Так она мне помогла тогда, спасибо ей…

Щелкунчик продолжал свои наблюдения, но они с каждым днем становились все более неутешительными. Похоже, охрана Барсукова действительно не расслаблялась ни на минуту. Даже когда он выходил от любовницы, и то сначала звонил по радиотелефону из квартиры и сообщал о том, что выходит. Охранники бежали в подъезд и страховали его уже на лестнице…

Наиболее распространенным способом убийства «клиента» является убийство его в парадном. Либо когда он входит туда, либо когда выходит из квартиры. Но в данном случае сделать это было невозможно — охрана провожала и встречала Барсукова возле самых дверей.

Пока что Щелкунчик видел только одну реальную возможность сделать «дело». Можно было выбрать одно из двух мест постоянного пребывания «клиента» — в данном случае это мог быть либо дом, где он жил с женой, либо квартира в многоэтажном доме, где жила любовница. Следовало выбрать то место, где окна лучше просматриваются.

После этого нужно было просто лежать в укромном месте с винтовочкой с оптическим прицелом и ждать. Ждать, когда «клиент» подойдет к окну…

Дом Барсукова отпал сразу. Он стоял почти за городом, в пустынном месте, которое хорошо просматривалось. Залечь-то там в кустах было можно, но отходить потом было бы невозможно — Щелкунчик был бы как на ладони…

Кроме того, забор вокруг дома находился на уровне второго этажа, и скорее всего окна не просматривались снаружи. Со стороны была видна в основном железная, покрашенная в зеленую краску крыша.

Квартира любовницы в многоэтажном доме понравилась Щелкунчику больше. Рядом были такие же дома, с крыши которых можно было произвести прицельный выстрел.

Щелкунчик нашел нужные окна, походил поблизости, присмотрелся. Ситуация ему не понравилась. Стрелять с крыши — это хорошо, это классика. С крыши стрелял в президента Кеннеди знаменитый Освальд. И попал, и выполнил данное ему задание.

Кстати, а где Ли Харви Освальд получил это задание — убить Кеннеди? Надо полагать, в Минске, где он жил несколько лет, работал и даже женился… Не случайно же Освальд жил именно в Минске, где тогда располагалась Высшая школа КГБ… Щелкунчик вспомнил об Освальде и пожалел его. Бедный парень, он все сделал, как от него требовали, но не сумел скрыться… Наверное, когда-нибудь такая же участь ждет и Щелкунчика, как и любого киллера…

Да, но у Освальда было преимущество перед Щелкунчиком, когда он стрелял с крыши в своего «клиента». Он произвел выстрелы, а потом сразу спустился на запруженную народом улицу миллионного Далласа, где не было проблемы в том, чтобы затеряться в толпе…

А здесь, в Синегорье — совсем не то. Щелкунчик представил себе, как он стреляет в Барсукова, потом спускается с крыши соседнего дома и бежит… Охранники начинают погоню за ним на двух машинах, к ним присоединяется милиция… А он, Щелкунчик, бежит, петляя, как заяц, по пустынным и гладким безлюдным улицам небольшого городка… Нет, он не убежит никуда, а его настигнут через три минуты. Ну, максимум — через четыре. Тут просто некуда бежать в такой ситуации.

Кроме всего прочего, все окна в квартире любовницы были тщательно зашторены. То ли на этой мере предосторожности настаивал сам Барсуков, то ли юная хозяйка не любила солнечного света…

Щелкунчик обошел дом с двух сторон, убедился в том, что окна квартиры выходят на разные стороны, но все они плотно закрыты, сквозь них ничего не разглядишь.

Винтовку-то он достал бы, но было непонятно, как ею воспользоваться. Оставалось разрабатывать варианты, при которых можно было бы приблизиться к генеральному директору, убить его из пистолета, причем сделать это так, чтобы никто этого не заметил, то есть чтобы было хотя бы полчаса для того, чтобы скрыться.

Поистине безумная и неосуществимая задача!

За эти дни Щелкунчик два раза звонил в Москву домой. Каждый раз трубку сначала хватала Полина и мгновенно выпаливала все свои личные новости: что сказала ее подружка, как они играли в «царь-царевич, король-королевич» и так далее. Еще она торопилась рассказать папе о том, что нового произошло с Мэйсоном из «Санта-Барбары» и как на это отреагировал Круз, что по данному поводу сказала Джулия…

Щелкунчик прерывал дочь, говоря, что он все равно не смотрит этот сериал и что междугородные переговоры стоят дорого. Тогда Полина звала Надю.

Надя, в частности, сообщила, что только сегодня пришел вызов от Андриса из Латвии.

— Не дожидайся меня, — сказал жене Щелкунчик. — Иди в посольство и подавай заявление на визы. Я бы хотел, чтобы вы уехали поскорее.

— А ты? — спросила Надя дрогнувшим голосом. — А когда же ты приедешь?

— Как только смогу, — ответил быстро Щелкунчик, который действительно не знал, когда ему удастся завершить тут взятое на себя и оборвать жизнь процветающего начальника…

— Мы очень скучаем по тебе, — вдруг сказала Надя, и Щелкунчик подумал, что она, наверное, сейчас заплачет. — И мы не хотим долго сидеть в Латвии и ждать твоего приезда. — Она все-таки удержалась и не заплакала, так что он напрасно беспокоился. Только голос Нади все время дрожал, чувствовалось, что она, что называется, «на нервах». Еще бы, разве она хоть на минуту поверила в его ложь о том, что он уехал так далеко и надолго по делам бизнеса? Нет, конечно, Надя уже достаточно долго знала Щелкунчика, чтобы понимать — никакой он по натуре не бизнесмен…

Сейчас сердце говорило женщине, что муж в опасности, только она не догадывалась точно, в какой.

Во второй разговор Надя сообщила, что у них несчастье.

— Я собралась сегодня вести Барона к ветеринару, чтобы получить справку на вывоз за границу, а он приболел, — сказала она.

— Кто — ветеринар приболел? — не понял Щелкунчик, на что Надя печально хмыкнула:

— Нет, ветеринар, наверное, здоров… Барон объелся слив, и теперь у него расстройство желудка.

— Вы что, Барона сливами кормите? — удивился Щелкунчик. Сейчас весна, и сливы в Москве ужасно дорогие.

— Да нет, сливы я купила детям, — стала оправдываться Надя. — А они ушли из комнаты… А Барон все сразу съел, вот теперь у него живот болит.

— Он, наверное, косточки не выплевывал, — предположил Щелкунчик. — Надо было его предупредить… Что ж вы так — накормили доверчивого пса косточками, нехорошо.

Визы обещали дать через две недели, но еще добавили, что если «поблагодарить», то можно получить и быстрее. Надя рассказала об этом Щелкунчику, и он заволновался.

— Поблагодари их, Наденька, — сказал он. — Пусть пожируют на наш счет. Визы надо бы получить поскорее.

— Но куда нам так торопиться? — спросила Надя, и Щелкунчик опять с досадой подумал о том, что она у него слишком уж умная. Он почувствовал по ее голосу, что она понимает — тут что-то не так, и речь идет не просто о летнем отдыхе…

— Надо, — отрубил он. — Ты должна мне верить… Ведь ты знаешь, что я всегда знаю, что говорю. Разве не так?

— Так, — согласилась Надя со вздохом. С очень тяжелым вздохом, и сказала еще чуть слышно: — Только ты все время говоришь мрачные вещи.

— Какие такие мрачные? — неприятно удивившись, переспросил он. — Что ты имеешь в виду?

На самом деле он прекрасно знал, что она имеет в виду. И знал, что сейчас ей нечего ему ответить. Ничего мрачного он ей, конечно, не говорил. Просто она сердцем чувствовала, что ее муж занимается чем-то мрачным, и потому ей было тяжело.

— Наденька, вы поезжайте скорее в Латвию, — сказал он, стараясь говорить размеренно и спокойно. — И постарайтесь сделать это быстро. Если надо кому-то дать, дай и не скупись. А потом я к вам туда приеду, и все будет хорошо. Я тебе обещаю.

— А сейчас что — плохо? — тут же спросила проницательная Надя, ловя его на слове. Но не так-то легко было это сделать с Щелкунчиком, который уже привык к Надиным острым вопросам.

— Сейчас тяжело, а не плохо, — ответил он. — А потом будет и хорошо, и легко.

На этом они простились, и Щелкунчик, поднимаясь к себе в номер по лестнице, принялся думать о том, сильно ли соленое море в Бразилии…

Звонить из номера он не мог, там не было телефона. Поэтому для звонков в Москву приходилось спускаться в фойе, в вестибюль, и вести разговоры оттуда, под неприязненным и бдительным взглядом администраторши гостиницы.

Почему в российской провинции вся прислуга так бдительна? Почему все эти официанты, слуги в гостиницах так похожи на кагэбэшных осведомителей? Наверное, потому, что они таковыми и являются…

Впрочем, Щелкунчику было абсолютно нечего бояться, потому что разговоры его были совершенно невинными и не могли никого заинтересовать.

Теперь он поднимался к себе на этаж и думал о том, что если в Бразилии вода в море окажется очень уж соленой, то ему не понравится. Зато, с другой стороны, детям — Полине и Кириллу — будет легче научиться плавать… У всего в жизни есть две стороны…

В пустом коридоре возле соседней с его номером двери стояла на коленях женщина и сосредоточенно тыкала ключом в прорезь замка. Странной была ее поза, странной была одежда, но Щелкунчик еще не успел никак среагировать, когда она подняла к нему лицо и заговорила по-английски… Женщине было на вид лет тридцать, она была хороша собой. Длинные рыжие волосы спадали прямо по плечам. Лицо было чуть удлиненное, бледное, и на нем очень симпатично смотрелись едва заметные веснушки.

Она повторила сказанное, и только после этого остановившийся Щелкунчик пришел в себя от неожиданности.

Нет, конечно, он когда-то в училище изучал английский язык. Он даже имел пятерку в дипломе по этому языку. Но что означает пятерка по английскому в общевойсковом училище, расположенном в городе, от которого, по выражению гоголевского городничего, «триста лет скачи — ни до какой границы не доскачешь»?

Щелкунчик мог выпалить наизусть две разговорные темы — о Ленине и про Коммунистическую партию Советского Союза. Готовясь к экзамену, он так затвердил их, что и теперь его можно было бы разбудить ночью и он бы отчеканил все без запинки. Еще он помнил первые строки стихотворения Бернса «В горах мое сердце»…

Ну вот, собственно, и все, что означала его пятерка по языку. Да много ли надо пехотному командиру знать по-английски? С кем он станет разговаривать на этом языке? Матерный язык имеет гораздо большее значение…

В конце концов Щелкунчик понял, что у женщины погнулся ключ и теперь она не может открыть дверь своего номера.

— Я могу вам помочь, — сказал он в ответ, призвав на помощь все свои забытые познания. Взял ключ в руки, повертел его, затем разогнул в одном месте. Попробовал сунуть в скважину — не вышло. Погнул в другом месте — опять сунул…

Женщина к тому времени вскочила с колен и смотрела на его манипуляции, не отрываясь. Когда в конце концов Щелкунчик открыл дверь прелестной незнакомки, она радостно заулыбалась и пригласила его войти.

— Меня зовут Алис, — сказала она, и, как ни странно, он сразу понял ее. Это порадовало Щелкунчика, значит, он еще не все забыл. Но тут же стало стыдно — он понял, что она имеет в виду, только по тому, что она протянула руку для знакомства.

В России женщины при знакомстве очень редко протягивают руку — только в сугубо деловой обстановке. Для англичанки же, наверное, это нормально.

Когда Щелкунчик назвался в ответ Андреем и пожал протянутую ему узкую прохладную ладонь, он узнал, что девушка не из Англии, а из Америки.

— Кофе? — спросила Алис радушно, показывая на шарповскую кофеварку на столе и пачку кофе «Президент».

Щелкунчик, который уже несколько дней, превозмогая себя, вынужден был пить кофе из ведра, подумал и немедленно согласился. А почему бы и нет? Разве он не помог бедной гражданке дружественной державы в трудный для нее момент? Теперь он, как и всякий слесарь в таком положении, имеет право на вознаграждение.

По нескольким словам, которые Щелкунчик с трудом и скрипом выдавил из себя, женщина, вероятно, решила, что он владеет ее языком в совершенстве и потому, приготовляя кофе, болтала без умолку…

— Как ваша профессия? — в конце концов перевел он для себя один из ее настойчивых вопросов.

— Бизнесмен, — бодро ответил он этим международным словом, и она опять радостно закивала. О боже, почему все иностранцы всегда смеются и радуются? Почему у них всегда такой счастливый вид?

Ах, да, им же не предстоят шестнадцатого июня выборы президента… Наверное, от этого они всегда такие веселые и беззаботные. Они же только гости в этой стране, сжавшейся в страхе перед настоящим и в ужасе перед грядущим…

Они пили кофе, поразивший Щелкунчика приятным ароматом. Он уже успел отвыкнуть от такого за несколько дней. Алис действительно оказалась очень красива, как он и отметил с самого начала.

— Я журналист, — ответила она, когда и он, набравшись храбрости, сформулировал встречный вопрос.

— Вы пишете о комбинате? — спросил он, окончательно осмелев.

— Тут больше не о чем писать, — ответила Алис и опять засмеялась. — Комбинат очень большой. — Она покачала головой и уморительно пожала плечиками, как бы демонстрируя свое изумление.

Говорить было трудно, Щелкунчик даже слегка вспотел от напряжения. Легче убить кого-нибудь не слишком сложного, чем поддерживать разговор на английском языке. В конце концов он допил кофе и поднялся. Заставил себя улыбнуться так же радостно, как улыбалась все время Алис… Захотелось взглянуть в зеркало, сравнить, насколько похоже у него получилось. Наверное, не получилось, для такого нужна тренировка…

Щелкунчик думал, что больше никогда не встретится с этой очаровательной женщиной, но он ошибся.

В эту ночь Щелкунчик лег спать пораньше, но заснуть у него сразу не получилось. Он лежал в постели, размышляя о том, что время идет, а ситуация пока что никак не проясняется. Сделать дело было нужно, да сделать его надо было побыстрее, но никакие подходы к «клиенту» пока не просматривались.

Комната была полна комаров, которые днем отчего-то сидели тихо, а с наступлением темноты оживились.

Теперь их гудение и писк страшно раздражали. Мерзкие кровососущие периодически пикировали на лежащего Щелкунчика, и он ощущал легкое прикосновение тварей к своей коже.

Он прихлопывал комаров одного за другим, но раздражали даже не сами укусы, а вот эти прикосновения да еще гудение вокруг себя, да еще упорство, с которым все новые и новые комары пытались укусить его.

Создавалось такое ощущение, что комары со всей комнаты собрались вокруг Щелкунчика и кружат совсем рядом от головы.

«Как они видят меня в темноте? — подумал он. — Отчего они летят и садятся именно на меня, а не на мебель, например, не на окно? Как они понимают, что сосать кровь можно именно тут, вот из этого объекта?»

Потом он догадался, что, наверное, тут все дело в теплоизлучении. Комары, конечно, не видят ничего и, естественно, не соображают тоже ничего, но они летят на источник тепла.

Щелкунчик вспомнил про англо-аргентинский военный конфликт на Фолклендских островах в 1983 году. Тогда англичане использовали ракеты, которые самонаводились на источник тепла. Ракеты летели на излучение человеческих тел… Аргентинцы тогда, правда, додумались разводить костры в стороне от своих позиций, и ракеты летели туда. Но это плохо помогало.

Наверное, комары — такие же безмозглые, как те английские ракеты. Они просто летят на тепло и жалят…

Убив тридцать восьмого по счету комара, Щелкунчик понял, что дальше бороться не в силах. Он накрылся одеялом с головой и приказал себе заснуть, невзирая ни на что.

Заснуть ему удалось, однако сон длился очень недолго. Щелкунчик проснулся от грохота и криков в коридоре. Ясно было, что бушуют несколько парней и что они пьяны и настроены агрессивно. Щелкунчик попробовал было не обращать на шум внимания, но это не получилось — крики были слишком близко. Кроме того, парни, видимо, начали трясти дверь соседнего номера…

Щелкунчик терпеть не мог матерной брани, его просто корежило, когда он слышал эту грязь, слетающую с языка у подавляющей части русских мужчин. Казалось бы, Щелкунчику за годы службы в армии следовало бы привыкнуть к мату, но он ничего не мог с собой поделать — и сам не ругался, и не терпел этого от посторонних.

«Когда человек грязно ругается, — говорил в детстве отец Щелкунчика, — это самый верный признак того, что он сам себя не уважает. А что может быть более жалкое, чем человек, не уважающий самого себя?»

Надо было полагать, что стоявшие в коридоре парни имели массу оснований для того, чтобы не уважать себя, потому что грязь лилась из их поганых ртов потоком.

Щелкунчик бы не вышел в коридор ни в каком случае — у него был принцип не встревать ни во что, когда он бывал где-то «на деле». Он должен быть совершенно незаметным, должен прошелестеть бесшумно и скрыться так, чтобы потом никто и не смог припомнить такого малозначительного и незаметного человека…

Кроме того, Щелкунчик избегал лишних знакомств, а ведь подраться с человеком — значит в какой-то мере познакомиться с ним…

Нет, он уж лучше потерпит крики и брань возле своего номера, но не станет «светиться».

Однако в ту же секунду он вдруг сообразил, что парни ломятся в дверь соседнего номера — того самого, где жила Алис…

«Вот незадача, — досадливо подумал он и сел на кровати. — А почему? Что им тут надо? Зачем они явились в номер к иностранке?»

Крики усиливались и становились все более грозными. Слышно было, как парни молотят кулаками в дверь.

«А что администрация гостиницы? — мелькнуло у Щелкунчика. — Администрация ведь не должна допускать скандалов и криков по ночам… Они обязаны принять меры…»

Потом он вспомнил о том, что дело происходит не в Европе, что никакой службы безопасности в здешней гостинице нет, а сама администрация представлена толстой ленивой теткой, сидящей на первом этаже.

Так, надо что-то сделать. Бедная девочка там, у себя в номере, наверное, совсем помирает от страха. И удивляется, почему сосед не приходит на помощь… В другом случае Щелкунчик бы не вышел, но теперь, когда они уже познакомились с Алис, ему было неудобно остаться в стороне.

«Одеваться? — спросил он себя и ответил тут же: — Нет, много чести для хулиганов…»

Он рывком открыл свою дверь и вышел в коридор. На Щелкунчике были майка и трусы — шелковые, спортивные, голубого цвета. От его внезапного появления мгновенно наступила тишина, которая, правда, длилась не больше пары секунд.

За это время он сумел рассмотреть, что же тут происходит. Парней, как ни странно, оказалось трое, только один из них вел себя совсем тихо и стоял, прислонившись к стене и наблюдая за происходящим.

Зато двое других были настоящими громилами. Одного взгляда на обоих было достаточно, чтобы понять, что они местные. Каждому из них было не больше двадцати пяти лет, они были высокого роста и широки в плечах. Одеты именно так, как одеваются хулиганы в российской провинции, — то есть по-идиотски. Наряд у всех троих был одинаковый: дорогие джинсы на кривых ногах, белые сорочки со свежими воротничками и яркие галстуки — широкие, расписанные петухами, вышедшие из моды ровно три года назад. Свежие белые рубашки и расписные галстуки говорили о том, что парни были в ресторане…

Сочетание джинсов с галстуком производит тяжелое впечатление на неподготовленного человека, но в данном случае Щелкунчика поразили лица парней, вернее то, что должно называться лицами.

Эти рожи с остекленевшими пьяными бессмысленными глазами, эти мокрые губы на слюнявых ртах, плохие гнилые зубы, редкие волосы на головах — все говорило о тяжелом вырождении.

То ли парни были родными братьями, то ли вырождение делает людей похожими друг на друга дебильными чертами, но вся троица была как на подбор. Только двое бушевали, а третий уже ничего не мог и только тихо поводил глазами из стороны в сторону.

«Понятно, — определил Щелкунчик с первого взгляда. — Семь поколений алкоголиков даром не проходят…»

На рожах у парней действительно было написано все — что они восьмое поколение животных, которые пили плохой самогон, занимались кровосмесительством, неправильно питались…

«Полные подонки, — сказал себе Щелкунчик. — Только будь осторожен. Убивать нельзя категорически — потом некуда будет убрать тела… Не убивать».

Дав себе такую команду, он обратился к парням и сказал им как можно спокойно:

— Почему шум? Вы мне мешаете спать.

— А ты кто такой? — тут же сказали ему двое громил со всеми признаками дегенератизма. — Те че надо, мужик?

— Это не ваш номер, — ответил Щелкунчик, все еще продолжая говорить спокойно. — Здесь живет моя знакомая. Что вы от нее хотите?

— Ах, твоя знакомая! — захохотали парни и двинулись на Щелкунчика. — Сейчас и с тобой разберемся.

Ну что ж, дело было наполовину сделано. Теперь внимание подонков переключилось на Щелкунчика, и осталось только разделаться с ними.

— Че те, мужик, надо? — все время бессмысленно повторял старший подонок, и на губах его при этом пузырилась слюна. — Че ты встрял?

— Я не мужик для тебя, — сказал Щелкунчик, чуть отступая назад по пустынному коридору. — Я для тебя — благородный господин. Или можешь называть меня сэр, так тоже можно…

В руке у старшего подонка оказался нож. Нож был обычный, складной. Лезвие блеснуло в воздухе, парень попытался пырнуть Щелкунчика. Сделал он это неумело, видно было, что тренировался в парадных да на огородах…

Ударом ноги Щелкунчик выбил нож, который, описав дугу, упал на ковровую дорожку, после чего одним прыжком, как пантера, бросился на громилу. Тот растерялся, не ожидая такой внезапности нападения. Кроме того, он думал, что Щелкунчик попытается ударить его рукой или ногой, а прыжка на себя не ожидал.

Щелкунчик бросился на подонка и, прижавшись к нему всем телом, обхватил руками за торс и мгновенно ударил головой в переносицу.

При таком ударе самое главное — не слишком пострадать самому. То есть нужно так вовремя и правильно наклонить свою голову, чтобы ударить верхней частью черепа, наиболее прочной и нечувствительной к боли. Если ударить правильно, то даже при сильнейшем ударе почувствуешь только незначительную боль да, может, еще на мгновение чуть зашумит в голове. Зато для противника такой удар в любом случае будет ужасен.

Как ни тренируй себя, каким выносливым ни стань, а удар в переносицу — это непереносимо…

Старший подонок, получив этот удар, тут же осел на пол и схватился руками за физиономию. Он свалился, как куль, и перестал представлять какую-либо опасность. Это только в кино герои бьют друг друга по лицу из всех сил, а потом продолжают драться и бегать. В реальности же человеческий организм устроен так, что зачастую одного сильного удара в лицо вполне достаточно, чтобы уложить врага надолго. Если даже он не попадет в больницу на пару месяцев с множественными переломами лица, то уж, во всяком случае, будет неспособен продолжать бой…

Так оно и случилось. Второй негодяй, увидев, что случилось, не успел сообразить, что же творится. У него не было на это времени, и его мозг не мог соображать так быстро и эффективно.

Поэтому он налетел по инерции на Щелкунчика и попытался ударить его ногой в живот. Классический хулиганский прием. Но парню, наверное, не стоило так много пить в ресторане только что, потому что от этого его движения сделались замедленными.

Удар получился, Щелкунчик, правда, успел отскочить, поэтому противник не сделал ему больно, но нога его действительно уперлась в живот. Тогда Щелкунчик схватил эту ногу и изо всех сил дернул за нее.

Парень упал на спину и закричал. Наверное, он сильно ударился копчиком об пол. Щелкунчик бросил его ногу и посмотрел на третьего хулигана, ожидая, что и тот нападет на него. Но тот уже бежал по коридору. Бежал молча, не оглядываясь и смешно подбрасывая зад, обтянутый импортными джинсами.

«Как смешон убегающий хулиган, — подумал Щелкунчик. — Как это непохоже на то, что эта троица представляла собой только что. Наверное, бедной англичанке не до смеха сейчас. Жалко, что она не видит, в какое жалкое положение попали эти столь грозные только что хулиганы…»

— Алис, вы можете выйти, — сказал Щелкунчик по-английски, обращаясь к запертой двери соседнего номера. Он был совершенно уверен в том, что девушка, несомненно, стоит за дверью и напряженно вслушивается в происходящее в коридоре. Так оно и оказалось, потому что дверь немедленно распахнулась и на пороге показалась Алис. Ее лицо раскраснелось, и она вообще выглядела перепуганной. На ней было короткое черное платье, открывавшее ноги значительно выше колен, и туфельки на высоком каблуке. Вокруг шеи ее было ожерелье из каких-то сверкающих камней. Одним словом, было видно, что девушка то ли только что вернулась с какого-то приема, то ли собирается идти на него.

Глаза ее были несчастные, она теребила себя за плечи, обхватив свое тело руками. Еще бы, она натерпелась страху, слушая, как эти свиньи ломятся к ней в комнату!

— Все в порядке, — произнес Щелкунчик. — Молодые люди хотят принести свои извинения…

Он подошел поближе к тому парню, который все еще лежал на спине, и пнул его ногой в бок.

— Встань на четвереньки, — приказал Щелкунчик тоном, не терпящим возражений. Видимо, смысл дошел до разжиженного мозга вырожденца, потому что он тут же встал в требуемую позу.

— Теперь ты, — велел Щелкунчик старшему подонку, который все еще стоял на коленях. Только теперь он уже отнял руки от лица и пытался, зажав ноздри, унять текущую из обеих ноздрей кровь. Вид у него был ошеломленный, а глаза — мутные, может быть, от того, что его голова кружилась.

— На четвереньки, — повторил Щелкунчик. — Встань рядом с твоим дружком.

Но тут ему не повезло. Старший парень вдруг неожиданно вскочил и рванул по коридору к холлу, где находилась лестница на первый этаж. Бежал он довольно медленно, неуверенно ступая, и при этом все время шатался. Видно было, что удар в лицо не прошел даром и голова у парня была в плохом состоянии.

«Может быть, сотрясение мозга, — отметил Щелкунчик про себя. — Туда ему и дорога, конечно…»

Догонять парня он не стал, потому что оставался еще третий, который покорно стоял на четвереньках рядом с открытой в номер девушки дверью. Но ведь неизвестно, как он поведет себя, если Щелкунчик побежит догонять его товарища… Да, собственно, догонять парня и не было никакой необходимости.

— Тебе нужно извиниться, — сказал Щелкунчик, становясь над поверженным противником.

— Чего? — промычал парень, поднимая голову кверху и глядя на Щелкунчика бессмысленными глазами. Он явно не понимал смысла слова «извинение»…

— Я тебя научу, — сказал Щелкунчик, усмехаясь и делая девушке знак, чтобы она не пугалась ничего происходящего. Да, собственно, хоть Алис и не понимала произносимых слов, ей уже и так была ясна диспозиция… Два хулигана позорно бежали, а третий стоял на четвереньках перед ней и жалобно поводил тощим задом…

— Извиняйся, — повторил спокойно Щелкунчик.

— Пошел ты… — пробормотал парень, еще не до конца осознав положение, в которое попал. Щелкунчик немедленно пояснил это своему поверженному противнику, после чего тот опять встал на четвереньки. Только теперь он уже здорово корчился от боли после того, как Щелкунчик ударил его ногой в область желудка…

— Повторяй за мной, — приказал Щелкунчик. — Я сейчас научу тебя правилам вежливости. И смотри, не путай слова, говори за мной…

И парень, стоя на четвереньках в пустынном широком коридоре, безнадежно повторял следом за диктующим ему Щелкунчиком.

— Благородный господин… И благородная госпожа, — бормотал парень, низко опустив голову к полу. — Простите меня за то, что я позволил себе непочтительность к вам… Мой отец — алкаш и подонок, а моя мать — грязная проститутка… Поэтому я и вырос такой вонючей свиньей… Простите меня, вонючую свинью, я больше никогда не буду приближаться к приличным людям…

Щелкунчик диктовал все это, стоя над ним и периодически озираясь в оба конца гостиничного коридора. Он не хотел, чтобы кто-то посторонний увидел эту странную сцену…

Когда парень закончил, Щелкунчик сказал ему:

— Хорошо. Видишь, ты все правильно сказал. Теперь мы покажем барышне, какая ты на самом деле скотина. Чтобы и у тебя самого не оставалось никаких сомнений.

После этого он нагнулся и нанес два страшных удара ребрами ладони по почкам парня на четвереньках. Он знал, куда следует бить. Когда Щелкунчик еще служил командиром роты, в его роте было двое «дедов»-солдат, которые были большие мастера издеваться над молодыми бойцами. И вот такие удары по почкам были их коронным номером… После таких вот ударов по почкам один молоденький солдатик из интеллигентной семьи пытался повеситься в каптерке… Щелкунчик тогда узнал обо всем и отдал обоих «дедов» под трибунал, сделав при этом все, чтобы тех «закатали» каждого на два года штрафного батальона… Но приемчик он все же запомнил. Теперь это ему пригодилось.

Парень получил удары по почкам, отчего дико закричал и содрогнулся всем телом. После этого он, потеряв устойчивость, упал плашмя на живот. А когда спустя пять секунд Щелкунчик заставил парня опять подняться, внизу расплылась лужа… Почки не выдержали резкого удара, и парень обмочился. Как и было задумано с самого начала.

— А теперь ползи отсюда, — приказал Щелкунчик. — Только медленно ползи, чтобы мы могли видеть, как ты извиваешься… И чтобы больше мне на глаза не попадался.

Парень пополз, оставляя за собой на ковре мокрые дорожки вытекающей мочи и подвывая в голос. Алис испуганно, без улыбки, смотрела на Щелкунчика. Видно было, что все происходящее произвело на нее огромное впечатление.

— Теперь вы можете спокойно спать, — сказал Щелкунчик. — Они больше не придут сюда и не побеспокоят вас.

Они стояли в пустом коридоре, где только что происходили все эти волнующие события, и сейчас только Щелкунчик вспомнил, что он в нижнем белье. Но девушка, казалось, совсем не обратила на это внимания. Она дрожала, теперь это было явственно видно. Руки ее тряслись, лицо было перепуганное…

— Вы не могли бы зайти ко мне? — сказала она нерешительно Щелкунчику и при этом попыталась улыбнуться: — Мне очень страшно сейчас… А мы могли бы выпить кофе…

«Как это глупо, — подумал Щелкунчик. — Тем более что по ночам я не пью кофе… Но не отказываться же, если она и вправду боится».

— Я оденусь, — сказал он и, войдя к себе в номер, натянул штаны и рубашку. Когда он вошел в комнату Алис, та уже ставила кипятильник в воду для кофе.

Она рассказала Щелкунчику о том, что произошло. Он не все сразу понял из ее англоязычных объяснений, но потом смысл до него дошел. Тем более что вариантов случившегося и не могло быть много…

Алис отправилась вечером ужинать в ресторан при гостинице. Довольно опрометчивый поступок для молодой женщины. Щелкунчик никогда не бывал за границей, но предполагал, что и там, наверное, одинокая красивая женщина может привлечь к себе внимание, если поздно вечером пойдет в ресторан без сопровождения хотя бы подруги…

«Что ж, наверное, она оригиналка, — подумал Щелкунчик про Алис. — Да и к тому же она — журналистка, а у них, наверное, свои особые правила поведения… Богема…»

В ресторане все было очень мило, а потом на Алис, конечно, обратила внимание компания вот этих парней. Это было совершенно естественно — красивая женщина, нарядно одетая, да еще ужинающая в одиночестве.

Сначала парни приглашали ее потанцевать, и Алис соглашалась.

— Мне было интересно пообщаться с ними, — объяснила она с жалкой улыбкой, разводя руками.

Потом, когда у парней прошло первое смущение перед иностранкой в их глухомани и свое стал брать выпитый ими алкоголь, их приставания стали все более настойчивыми и в конце концов невыносимыми.

— Я позвала официанта, — сказала Алис, чуть не плача. — Но официант сказал, что не может защитить меня. Он сказал, что это мои проблемы и что я сама виновата.

Щелкунчик невзначай подумал, что на самом деле именно так оно и есть. Если ты серьезная женщина и журналистка, ты не должна совершать рискованные и несолидные вещи. Ты не должна флиртовать и танцевать с незнакомыми парнями вечером в ресторане. А если ты пошла на это, то пеняй на себя в конце концов, если ты так безрассудна…

— Я ушла к себе в номер, — закончила Алис свой рассказ. — Но они пошли за мной и стали стучать… Они были разъярены и хотели, чтобы я открыла им и впустила их…

Щелкунчик прекрасно слышал крики парней, когда те ломились в дверь.

«Динаму крутила! — кричали они. — Чего тогда в ресторане делала, если теперь сбежала?!» — так что характер заключительной фазы конфликта был ему известен.

— Вы на самом деле неправильно поступили, — сказал он спокойно, прихлебывая кофе, который приготовила Алис. — Не знаю, как это принято в вашей стране, но у нас не принято, чтобы женщина ходила в ресторан одна.

— Но это ведь не обычный ресторан, — возразила женщина, беспомощно пожимая плечами. — Это ресторан при гостинице…

— Тут нет другого, — сказал Щелкунчик. Он поискал глазами по комнате и увидел пепельницу, в которой лежал смятый окурок со следами губной помады. Щелкунчик притянул к себе по столу пепельницу и глазами спросил Алис, может ли он закурить. Она закивала и даже протянула ему зажигалку, в которой он не нуждался, так как имел свою — памятную…

— Я вам очень благодарна, — произнесла Алис, закуривая сама и этими словами как бы подводя черту под происшедшим. — Вы спасли меня. Если бы эти монстры ворвались сюда, я не знаю, что было бы…

— А я знаю, — коротко и невесело ответил Щелкунчик, пуская в потолок затейливые колечки…

— Виски или джин? — вдруг поинтересовалась Алис, делая движение, чтобы встать к шкафу. Щелкунчик сначала даже не понял вопроса, подумал, что это от его плохого знания языка.

Потом понял… Нет, никакого виски и никакого джина. Виски он вообще не любил, ему все время казалось, что у виски вкус плохого самогона. Что же касается джина, то он воспринимал его просто как можжевеловую водку с резким запахом и не мог взять в толк, что же находит в этом напитке весь мир… И вообще пить спиртное не хотелось. Щелкунчик отрицательно покачал головой и отказался.

— Но вы же не оставите меня сейчас одну? — спросила Алис и нервно рассмеялась. Она как бы невзначай сдвинулась на стуле, и платьице, и без того короткое, съехало еще выше, обнажив округлую ляжку…

Щелкунчик стрельнул глазом в ляжку, услужливо выставленную ему напоказ, и отвел взгляд. Слов нет, ляжка была аппетитная, что тут говорить… Вообще, женщина выглядела очень хорошо. В нарядном коротком платье, с бусами и с умело наложенным вечерним макияжем Алис была настоящей красавицей. Нечто среднее между Джулией Робертс и Синди Кроуфорд…

— Мне страшно оставаться тут одной, — сказала Алис, выразительно переводя взгляд с запертой двери на сидящего в кресле Щелкунчика. Она вдруг нервно рассмеялась, обнажив ряд белоснежных зубов, и зябко поежилась… Было такое впечатление, что женщина просто ждет, когда Щелкунчик подойдет к ней и обнимет ее за плечи.

Он вновь окинул взглядом сидящую перед ним Алис. Стройные ноги почти обнажены до самых бедер. Округлая грудь колышется маняще под красивым платьем… А какие у нее ноготки — длинные и острые, чуть загнутые на концах. Они розового цвета, причем ярко-розового, очень насыщенного. Щелкунчику всегда казались неприятными ярко-красные ногти у женщин. Такое впечатление, что это кровь и будто бы женщина — вампир или хочет таковой казаться. А отнюдь не всякий мужчина любит вампиров… Щелкунчик, например, не любил.

У Алис ноготки были розовые, нежные, как и вся она — хрупкая и изящная. А еще она была очень испугана, это было очевидно, стоило заглянуть в ее расширенные глаза…

Такую женщину хотелось обнять и успокоить, прижав к груди. Что ж, если ей будет легче заснуть, если он останется с ней… Может быть, жизнь в России так страшна, что бедной иностранке непременно требуется широкая грудь русского киллера для того, чтобы уснуть здесь покрепче…

— Вы уверены, что не хотите ничего выпить? — повторила Алис почти жалобным голосом. Видно было, что она уж не знает, что еще ей предложить, что сказать, чтобы Щелкунчик остался сейчас с ней…

Он встал с кресла и натянуто улыбнулся. Лицо Щелкунчика осталось довольно мрачным, только губы разъехались в стороны.

— Благодарю вас, — сказал он. — У меня был тяжелый день вчера, и предстоит не менее тяжелый завтра. Бизнес, сами понимаете… Если что-нибудь случится, я услышу через дверь и приду к вам на помощь. Хотя я уверен, что теперь все будет хорошо и вас никто не побеспокоит.

— Вы настоящий герой, — произнесла Алис, вставая и приближаясь к нему. Она остановилась на расстоянии полуметра от него, так что теперь они могли легко дотронуться друг до друга рукой. Однако этого не произошло. Алис восторженно смотрела на своего спасителя, но Щелкунчик лишь покачал головой.

— Не бойтесь, — сказал он еще раз, стараясь успокоить женщину. — Если хулиганы вернутся, вам даже не придется стучать мне в стенку. Я сам все услышу и приму меры. Только запритесь как следует, когда я выйду сейчас. — Он твердо решил уйти.

Щелкунчик вышел в коридор, осмотрелся вновь. Нет, все было в порядке, как он и предполагал. Хулиганы теперь сидят дома и вынашивают планы мести, обдумывают, как бы им проучить этого наглого командированного… Что ж, пусть обдумывают. Уж кого-кого он не боится совсем, так это провинциальных недорослей, кутящих в ресторанах, а потом ломящихся в номера…

Он услышал, как Алис со своей стороны запирает дверь номера, и невольно удовлетворенно кивнул. Бедная девочка, можно себе представить, что она сейчас чувствует…

Он вошел к себе в номер, посидел в кресле, подумал. Потом полез в шкаф и достал оттуда банку пива «Кофф», которую купил сразу по приезде, удивившись, что в этой глуши можно найти приличное пиво.

Пиво, конечно, оказалось теплым, но это было еще ничего. Щелкунчик налил себе пива в стакан, потому что не любил хлебать из банки через край, ему это казалось негигиеничным…

Подождал, пока осядет пена, покурил. На душе было довольно неприятное ощущение.

«Почему я не остался там, с Алис? — подумал он, решившись задать себе этот вопрос. — Как почему? — тут же ответил сам себе. — Потому что я женат, у меня есть любимая жена Надя, и вот поэтому я не остался… Ведь ясно же было, что последует через пять минут после того, как я решу остаться. Это было совершенно очевидно, стоило взглянуть на Алис, и не оставалось никаких сомнений. Разве не ясно?»

«Нет, не ясно, — ответила другая, правдивая его часть. — Ничего тут не ясно, и не наводи тень на плетень… При чем тут Надя и ваша с ней любовь? Это тут ни при чем… Ну, переспал бы ты с красивой женщиной. Надя бы об этом и не узнала никогда. И, кстати, на твою любовь к жене это нисколько бы не повлияло. Не ври, пожалуйста, ты не остался совсем не из-за Нади».

Щелкунчик отпил теплого пива из стакана и усмехнулся. Внутренний диалог показался ему интересным. Никогда еще прежде ему не приходилось наблюдать, как издевается одна часть его натуры над другой…

На самом деле он ушел и не остался с Алис просто потому, что ему была непонятна ситуация. Щелкунчик имел слишком большой опыт и не любил, когда что-то оставалось неясным.

«Если Алис действительно журналистка, — думал он, — она должна ощущать себя достаточно неуютно в чужой стране, да еще на ее окраине, в малознакомом городе на задворках. Зачем же она пошла одна в ресторан да при этом еще красиво оделась? Чтобы привлечь к себе внимание? Но это, наверное, опасно во всех странах, не только тут, в России… А потом еще стала танцевать с какими-то парнями, разговаривать с ними. Она сказала мне, что делала это потому, что ей было интересно… Но что же интересного в том, чтобы беседовать с дебилами? Что такой разговор может дать журналисту? Ясно же, что ничего. Как-то несолидно получается…»

Он подумал обо всем этом и почувствовал облегчение. Хорошо, что он не остался. Жалко, конечно, бедную девушку, и жалко вообще, что он не отведал ее красивого тела, но…

«Везет мне на женщин, — мелькнула мысль. — Что ни дело у меня, то какие-то женщины все время вокруг крутятся…»

Нет, надо лечь спать и забыть об этой истории. Может быть, потом, когда они познакомятся получше, он и останется в ее комнате на ночь. Если, конечно, Алис не уедет к тому времени. Или он не уедет… Но тут уж ничего не поделаешь, значит, судьба такая. Во всяком случае, он не станет торопить события и забегать вперед.

Щелкунчик лег в постель и опять услышал комариное гудение, опять накрылся с головой одеялом и заснул.

Больше он не просыпался, в коридоре и соседнем номере царили тишина и покой. Во сне ему приснился все тот же кабардинский президент, который теперь уже воспринимался Щелкунчиком как старый знакомый. Но на этот раз господин Коков улыбался Щелкунчику и шаловливо грозил пальцем, как нашкодившему мальчишке. Лицо у него при этом было лукавое и доброе, как у Санта-Клауса.

Сон был хорошим, доброжелательным, это Щелкунчик сразу понял и обрадовался. Теперь он точно знал, что этот сон обещает удачу в его деле. Он победит и сделает все, как надо. И при этом не пострадает сам и не пострадает его семья. Все будет так, как задумано.

* * *

Правильно в народе говорят: «Не родись красивой, а родись счастливой»…

— Ты такая красотка, Ленка, — говорили всегда подруги, замирая от зависти. — С твоей фигуркой да с твоей мордашкой только в кино сниматься.

А мать, пока не умерла, тоже все любовалась на старшую дочь.

— Ну, ты чисто картинка с журнала, — бывало, говорила она.

И правда, все было, как говорится, в норме — и личико кукольное, только что не глянцевое, ножки длинные, стройные, грудки маленькие, торчком — словом, действительно красотка.

Только что толку от красоты в Синегорье, да еще если у тебя нет возможности вырваться оттуда в большой мир!

Что толку… Жила бы Лена в Москве или хоть в другом большом городе — как знать, может, и стала бы она кинозвездой. А не кинозвездой, так хоть эстрадной певицей, они, говорят, тоже много зарабатывают… А уж если и не певицей, то, по крайности, хоть моделью в журнале мод. Тоже хорошо, кто говорит. Красивая жизнь, всегда на виду, все тобой любуются.

Но ничего этого в Синегорье нет — ни киностудии, ни эстрады, ни даже пусть самого захудалого журнала мод. Есть только огромный металлургический комбинат да хиленькая система жизнеобеспечения городка, прилепившегося к заводу: так, пустяки — Дом культуры с кружками самодеятельности, киношка, да что-то еще, столь же незначительное и малопривлекательное. И, что самое главное, — столь же бесперспективное. Лена, правда, все-таки не оставляла надежд показать себя. Она выступала в самодеятельности. Сначала в школьном коллективе, потом и в Доме культуры.

Когда Лене исполнилось шестнадцать лет, а ее младшей сестре Наташе — тринадцать, умерла мама. Нестарая была еще женщина, да ведь кого не сломят годы работы на вредном тяжелом производстве — не женское это дело. Здесь, в Синегорье, многие умирают в среднем возрасте — и женщины, и мужчины. Работа на комбинате тяжелая, экология в городе плохая, про продукты питания здешнего производства и говорить нечего… Странно, что кто-то доживает до старости, и такие тоже попадаются, конечно.

Маму похоронили, а две дочери остались одни. Наташу предлагали либо отправить к тетке в далекий город на Волге, либо отдать в школу-интернат. Но ничего из этого не вышло, потому что сестры посоветовались друг с дружкой и решили не расставаться. Ленка, тем более, к тому времени уже заканчивала курсы парикмахеров, и в одной из двух парикмахерских ее ждало место. Деньги там платили хоть и не ахти какие, однако это вселяло уверенность в том, что выжить будет возможно.

Лена закончила свои курсы и пошла на работу. А тут и жених подвернулся — местный парень по имени Володя. Они с Володей были знакомы с детства, потому что жили в соседних бараках. Точнее, теперь это не называется бараками, а носит более звучное название — дома барачного типа. Вроде бы то же самое, а звучит красивее. Не могла же советская власть на семидесятом году своего существования допустить, чтобы граждане продолжали жить в бараках. Война давно закончилась, и сваливать на нее бедствия народа было больше невозможно. Да и война-то ведь была победоносная, как-то стыдно все время ссылаться на нее, особенно если побежденная Германия, от которой вообще в свое время остались руины, теперь жила так, как бедная победившая Россия никогда, судя по всему, жить не будет…

Поэтому в свое время было принято мудрое решение — бараки должны уйти из советского быта. Но поскольку построить новые дома для всех не было возможности, приняли мудрое решение — переименовать бараки в «дома барачного типа»…

В Синегорье таких «домов» было еще много, вот в них и выросли Лена и ее жених Володя. Володя вернулся к тому времени из армии и имел замечательную профессию — он был водителем, а это всегда верный кусок хлеба. Молодые люди ходили в кино, на танцы в Дом культуры и собирались пожениться. Встречаться им, правда, было совершенно негде. Не просто встречаться, а встречаться наедине. У Лены всегда дома была сестра, к тому времени перешедшая в десятый класс, а про условия в доме Володи и вовсе речи не было — он жил в одной комнате с больной матерью, сестрой-школьницей и старухой-бабкой, который уже год лежавшей в параличе. При такой жизни не особенно-то приведешь в дом невесту…

Все-таки в конце концов молодые люди как-то устроились. Лена договорилась с сестрой, чтобы та иногда вечерами подольше задерживалась на занятиях кружка кройки и шитья в клубе и приходила к девяти часам. А за это время, пока у них с Володей было три часа, они все успевали. Так уж и стало заведено — два раза в неделю, когда у Наташи были занятия в кружке, Лена с Володей сразу после работы бежали, не заходя никуда, домой, в комнату в бараке, и предавались там любовным утехам.

Одно плохо — не было никакой возможности пожениться. Потому что не жизнь это, если нет своего собственного угла… А с квартирами в Синегорье было, как и по всей стране, очень плохо. Муниципальное жилье почти не строилось, потому что не было финансирования, а дома, которые строил комбинат, распределялись среди тех, кто там работал.

Володя с Леной никакого отношения к комбинату не имели, и им «не светило». Да если бы и работали, все равно там, на самом комбинате, была огромная очередь на жилье, так что люди получали свои квартиры после пятнадцати-двадцати лет работы…

Ну что тут поделаешь, хоть плачь! Лена иногда так и делала — плакала. Она приходила домой, раздевалась, а потом становилась перед большим зеркалом, вделанным в трюмо. Стояла там, глядела на себя и плакала.

— Я такая красивая, молодая, — говорила она себе. — И ничего у меня нет… Даже с женихом могу встречаться нечасто, и все второпях. И замуж выйти не могу, потому что жить негде. Пропадает красота и молодость…

И от этих горестных мыслей катились слезы по прелестным щечкам…

И вдруг забрезжила надежда, да не какая-то, а ослепительная, сияющая. Никто и не ожидал такой удачи. Дело в том, что Володю заприметил сам генеральный директор комбината — всесильный и всемогущий Владилен Серафимович Барсуков. Каждая собака в Синегорье знала, что нет человека важнее и главнее, чем товарищ Барсуков. Это знали все — от последней неграмотной старушки до председателя горисполкома.

Старушки в Синегорье, конечно, иногда молились богу перед потускневшими иконами, однако, кажется, и они твердо знали, что бог — богом, а товарищ Барсуков гораздо важнее и выше. Потому что какое может быть сравнение — какой-то бог или сам товарищ Барсуков… Да и по доступности для простого человека Барсуков был гораздо выше бога. К богу можно в любой день прийти в церковь, стоять перед иконой, разговаривать с ним. А директор металлургического комбината только изредка проносился по городу с кортежем черных сверкающих «Волг», и все. А подступиться к нему не было никакой возможности. Барсукова даже попросить нельзя было о чем-то — он был абсолютно недоступен. От него можно было только робко ожидать милостей. Захочет — даст, не захочет — не даст.

Барсуков на деньги комбината финансирует постройку жилья, ремонт канализации и водопровода в городе, ремонт школ, больницы, закупку оборудования. Комбинат же помогал в ремонте дорог, субсидировал Дом культуры. Одним словом, город точно знал, что полностью зависит от комбината. Председатель горисполкома, у которого были только флаг и круглая печать, а кроме этого — ничего, только ответственность перед людьми, вползал к директору в кабинет на брюхе, а выползал на коленях, держа в зубах вымоленные на ремонт больницы деньги…

Владилен Серафимович, если бы захотел, легко мог бы вообще установить в Синегорье культ своей личности. Хоть политический, хоть религиозный… И ничего — все ходили бы и молились на его портреты и пели гимны его имени. Да, собственно, так и было всегда, только называлось это не культом, а «уважением к заслуженному хозяйственному руководителю, Герою Социалистического Труда, флагману пятилетки».

Иногда товарищ Барсуков появлялся и перед народом, а как же иначе… По большим праздникам он стоял на трибуне, тесня округлым плечом всякое там партийное и советское начальство. А что ему было не теснить — они же все бегали к нему за деньгами… Он стоял на трибуне и приветливо, но строго смотрел на толпу благодарных и благоговеющих жителей. А они глядели на него, и наиболее набожные шептали: «Смотрите, Сам стоит… Сам… Рукой машет, смотрите…»

Рассказывали про одного больного рабочего, которому врачи обязательно посоветовали ехать на курорт, да не простой, а какой-то хитрый и шибко дорогой. И профсоюз отказался оплатить стоимость путевки. А вот товарищ Барсуков, как только услышал об этом, так осерчал и приказал выдать рабочему деньги на лечение. Таких трогательных случаев было в Синегорье немало, и Владилен Серафимович вообще слыл благотворителем и добрым человеком. Никто, правда, не задумывался о том, что ведь дает-то директор не свои деньги, а казенные, но это уж был бы другой разговор. А русские люди любят создавать себе кумиров…

И вот этот недоступный и сверкающий товарищ Барсуков вдруг обратил внимание на скромного водителя Володю и предложил ему стать его личным шофером. То есть не предложил, конечно, а приказал. Когда бог забирает человека с грешной земли на небеса — это ведь не называется приглашением…

Неделю Володя ходил как неживой. Каждый вечер он рассказывал Лене о том, что с ним произошло. В первый день он рассказал, что директор пожал ему руку. Во второй — что директор разрешил называть его просто Владилен Серафимович… И так далее.

А что за жизнь пошла у Володи! Это отдельная история… Он теперь получал роскошные продукты в больших пакетах и по смехотворной цене. В специальном магазине на комбинате, который обслуживал только руководство, водитель генерального был поставлен на учет, как и все руководители.

Это было буквально вознесение ввысь, причем неожиданное. Полгода Володя не мог прийти в себя от счастья и гордости. И от чувства огромной ответственности. Еще бы, он ведь возил самого генерального! Да и вообще, теперь у него была совсем другая жизнь. Он общался с высоким начальством. Его даже стали уважать, ведь все знают: шофер, как и слуга — доверенные лица «хозяина». Они могут при случае шепнуть что-то, попросить о чем-то, за кого-то…

— Почему ты не попросишь у него квартиру? — как-то спросила Лена. — Ведь он все может… Ты бы его попросил, и все было бы в порядке.

— Что ты, — ответил Володя, и его лицо перекосилось от волнения и почтительности к шефу. — Мне неловко, он такой занятой человек… Может быть, потом, позже.

Лена понимала, что жених трусит попросить, он был еще слишком молод и неопытен для подобных просьб, но все же она иногда возвращалась к этому разговору. Так хотелось простого счастья и нормальной человеческой жизни…

И наконец этот день настал. Володя прилетел к Лене вечером домой с горящими глазами и сообщил, что все-таки сумел завести нужный разговор.

Шеф стал вдруг интересоваться его жилищными условиями, и Володя вдруг не растерялся да и пригласил Владилена Серафимовича к себе домой в гости, посмотреть, как они плохо живут. Он надеялся таким наглядным способом разжалобить начальника.

А директор вдруг взял да и согласился. Только сказал:

— Сегодня времени нет, а вот завтра, как из исполкома на завод поедем после совещания, так к тебе и завернем. Чаю попьем, поглядим, как вы там живете.

Приближались выборы в Государственную Думу, и Владилен Серафимович собирался выставить свою кандидатуру. Сомнений в том, что жители Синегорья изберут его туда, не было никаких. Конечно, изберут. Больше некого, да и нет у Барсукова никаких конкурентов на территории в ближайшие тысячу километров.

Такого благодетеля, отца родного, да и не избрать?

Но, видимо, какие-то мысли на тему о народном избранничестве посетили в последнее время голову высокого начальника, вот он и решил хоть раз побыть «ближе к народу»… Заехать домой к своему молодому шоферу, поговорить с простыми людьми по душам, сердечно — это ведь так демократично!

— Ты представляешь, — говорил Лене возбужденно Володя, и щеки его пылали, — он сам заедет, он сам согласился… Ну, я побегу домой, а то надо же приготовиться…

Они договорились сделать так, что Лена придет домой к Володе за час до предполагаемого визита начальника и посидит там, ожидая. А зато когда Владилен Серафимович приедет, то он увидит тесноту, бедность и все такое прочее. А Володя вовремя «высунется» и представит Лену. Скажет: «А вот моя невеста. Пожениться собираемся, да вот беда — жить негде. Теснота такая — сами видите. Нет никакой возможности, сами понимаете…»

И все присутствующие должны будут в этот момент сделать плачущие несчастные лица. Но ненадолго, потому что начальство вообще-то любит веселых, жизнерадостных рабов. А грустные и печальные вызывают раздражение…

Так что все было срежиссировано и даже почти отрепетировано. Владилен Серафимович был полновластным хозяином, и он мог дать квартиру немедленно, и какую бы захотел. Тут он ни перед кем не должен отчитываться. Так что вопрос стоял просто — захочет или не захочет? Если захочет — квартира будет через неделю. А если не захочет — то все, жаловаться некому, если только в Москву, но Москва, как всем известно, слезам не верит…

И это свершилось. Генеральный действительно приехал в гости. Правда, он опоздал примерно на полчаса, потому что совещание в исполкоме затянулось, но это было ничего — главное, что приехал.

За время ожидания дорогого гостя у всех нервы были натянуты как струна. Лена вспотела в своем самом нарядном платье, и даже волосы вспотели так, что стали влажными и развились, хотя она не ходила на работу в тот день и старательно завилась…

Мать Володи не знала, куда девать натруженные красные руки, и прятала их под отстиранный и отглаженный фартук. Волнение непонятным образом передавалось даже парализованной бабушке, которая как-то по-особенному хрипела на своей кровати…

Все вышло в тот день именно так, как Володя с Леной и планировали. Директор посидел десять минут, с отвращением и опаской отведал пирога, хлебнул чаю, милостиво покивал, а потом пожал всем руки и отбыл.

Володе он на следующее утро сказал:

— И правда, тесновато у вас… Я потом подумал — как вы там все живете? Нехорошо, надо что-нибудь придумать.

Этих слов было достаточно, чтобы окрылить Володю. Он знал, что генеральный слов на ветер не бросает и вполне может неожиданно сделать сюрприз в виде квартиры.

Единственное, что несколько смущало Володю, было то, что они с Леной все никак не могли решить, кто поедет в новую квартиру жить — они, поженившись, или же Володина семья, а молодожены останутся в освободившейся комнате в бараке?

Лене было совершенно все равно, она была согласна и на комнату в бараке, лишь бы была у них с Володей семья.

Но, как очень скоро выяснилось, нельзя делить шкуру неубитого медведя. Потому что все вышло иначе. Человек предполагает, а товарищ Барсуков — располагает.

Через несколько дней, сразу после обеденного перерыва к парикмахерской, где работала Лена, подкатили две черные «Волги», известные всему городу. Это был сам Владилен Серафимович. Только Володи на этот раз за рулем не было. У Володи был выходной день, и машину генерального вел его напарник, пожилой дядька, давно уже работавший на этой должности.

Сначала из передней машины вышел охранник — здоровенный битюг, — вошел в парикмахерскую, убедился, что там, кроме двух девушек, никого нет, потом открыл дверь и кивнул.

Мгновенно после этого из задней машины вышел еще один охранник и встал на тротуаре, фиксируя прохожих. Так обеспечивалась безопасность генерального директора. Товарищ Барсуков вышел из машины и направился в парикмахерскую. Никогда прежде он тут, естественно, не бывал. Владилен Серафимович вообще не показывался среди людей, он жил в обустроенном отдельном мирке, куда был закрыт доступ для всех обычных людей.

Продукты ему привозил шофер из специального магазина на комбинате, все остальное он и его семья, наверное, покупали в Москве во время частых поездок туда. Что же касается всех прочих услуг — парикмахерских, медицинских, — то и тут все было свое, было предусмотрено так, чтобы важный человек не смешивался с толпой.

Но на этот раз Владилен Серафимович решил постричься именно тут, причем у Лены.

— Узнаешь? — сказал он, улыбнувшись и пошевелив сросшимися брежневскими бровями.

Как же было не узнать?!

Охранники закрыли дверь парикмахерской, встав снаружи так, чтобы никто с улицы не вошел сюда, а Владилен Серафимович сел в кресло и попросил подровнять ему прическу.

У него, несмотря на возраст, была роскошная седоватая шевелюра, к тому же недавно аккуратно подстриженная, так что когда Лена с дрожащими в руках ножницами подступилась к важному посетителю, ей было уже ясно, что стрижка — это только предлог.

«Зачем он приехал? — метались в голове беспомощные мысли. — Что он хочет мне сказать?»

Но молодые девушки всегда бывают понятливее своих сверстников-мужчин. Владилен Серафимович успел сказать только несколько слов, а Лена уже все поняла. Для этого ей не пришлось даже включать мозг, она поняла все на чувственном, подсознательном уровне… А поняв, задрожала… Голос у Владилена Серафимовича был мягкий, густой, бархатистый. Таким голосом хорошо говорить с трибуны, хорошо выступать на хозяйственных активах. Это голос серьезного положительного человека, которому хочется доверять. Но одновременно это был и голос человека, давно привыкшего повелевать, человека, сросшегося со своей властью.

За долгие годы крупной руководящей работы у Владилена Серафимовича сформировалось глубочайшее убеждение в своей непогрешимости, а кроме того, в том, что для всякого человека его слово — закон. Это чувствовалось в повелевающих нотках голоса, во взгляде властных глаз, во всех повадках. Так строгий, но милостивый фараон, наверное, разговаривал со строителями своей пирамиды…

Он еще не сказал ничего особенного, не выразил своих желаний, а Лена уже ощущала смятение и робость перед этим человеком.

Она понимала, что он сейчас что-то велит ей и она не сможет отказаться. Тому было две причины. Во-первых, она с детства знала, какой великий и могущественный человек товарищ Барсуков. Он был велик и грозен перед ней — маленькой и ничтожной. Он был старше ее годами, причем сильно — почти втрое…

Второй же причиной было то, что Лена вообще впервые разговаривала наедине с таким мужчиной. Все мужчины, с которыми она общалась до этого, были такими же, как она, жителями Синегорья. Это были учителя в школе, инженеры и рабочие комбината, нынешние посетители парикмахерской… Словом, все они были обычными мужчинами, принадлежавшими к среднему классу. И, соответственно, — робкими, зачуханными тяжелой бесправной жизнью, озабоченными бытовыми проблемами.

Потому что как ни старались некоторые из знакомых Лене мужчин показать свою мужественность, твердость, силу воли, лихость — все равно было ясно всем, и им самим в первую очередь, что это — блеф… На работе они — подневольные служащие и рабочие, боящиеся за свою зарплату, за место, за путевку летом, за уголь зимой. Дома они — тоже не хозяева. Зарплата маленькая, вечно не хватает, нужно бегать за продуктами в магазин, выкраивать копейки…

Нет, все это не способствует мужественности. А сейчас перед Леной в кресле сидел небожитель — человек далекий от всего, что ее всегда окружало. У него была совсем другая жизнь, другие проблемы. Он был повелителем. Повелителем на комбинате, повелителем в городе, и вообще — повелителем…

Таким людям не отказывают.

— Тяжелый сегодня денек был, — сказал как бы между прочим Владилен Серафимович. — Надо отдыхать… Ко мне гость из Москвы приехал, мы с ним на пикничок собираемся. Поедем с нами, а то скучно без женского общества…

Он сказал это и посмотрел на Лену так, словно был с самого начала уверен в ее согласии. Собственно, это и был его козырь перед ней, эта твердая уверенность в себе и в выполнимости всех своих желаний. Именно это и подавляло Лену, заставляло ее робеть и трепетать.

— Но я же на работе, — пролепетала она, опуская руку с ножницами. — Мне нельзя, у меня рабочее время…

— А! — махнул пухлой рукой генеральный директор. — Ты потом скажи своему заведующему, что тебя Барсуков пригласил. Я думаю, все будет в порядке.

В этом он, конечно, был прав — заведующая померла бы со страху, узнав, что ее парикмахерскую посетил САМ…

— А Володя? — вдруг решившись, спросила Лена. Она не смогла, не нашлась, что добавить к своему вопросу, но генеральный понял ее. Он усмехнулся, пошевелил бровями и сказал:

— А у Володи твоего сегодня выходной… Ты же сама небось знаешь.

Этим было все сказано.

— Ты собирайся, я тебя жду в машине, — произнес коротко Владилен Серафимович и, встав, направился к двери.

Что ей оставалось делать? В голове перемешалось все — и взгляд, и голос этого властного мужчины, и квартира, которую он должен дать им с Володей… Лена объяснила своей напарнице, что произошло, а после этого, торопливо скинув белый халатик, подкрасилась и выскочила на улицу. Сердце ее замирало. Думать о том, что она делает, Лена боялась. Она смутно чувствовала, к чему идет дело, и этого было достаточно для того, чтобы щечки ее раскраснелись, а глаза подернулись поволокой волнения…

Она сидела рядом с Владиленом Серафимовичем и все время ощущала его крупное тело рядом с собой. Ей даже казалось, что он должен слышать, как бьется тревожно ее сердце.

У окна с другой стороны сиденья находился московский гость — плотный невысокий дядька в отличном министерском костюме и белой сорочке. Его звали Петром Тимофеевичем. В машине разговаривали не очень много. Может быть, хозяин не хотел говорить ни о чем в присутствии сидевших впереди водителя и охранника. Следующая машина с охраной неотступно следовала позади.

Они приехали на дачу Владилена Серафимовича в тридцати километрах от города, расположенную на берегу реки. Там был большой двухэтажный каменный дом с балконом, гараж на три машины, еще какие-то постройки. Но пикник решено было устраивать на природе, в ста метрах от усадьбы, на опушке леса.

Строго говоря, никто ничего не устраивал — просто все знающие и готовые ко всему охранники сделали все сами. Пока Владилен Серафимович, его гость и Лена стояли возле реки, любуясь пейзажем, здоровенные молодцы-охранники, которых оказалось четверо, натаскали на опушку дрова, развели костер. Потом притащили два покрывала с подушками и положили их возле костра. Затем наступила очередь сервировки.

Все тут было предусмотрено, видно было, что такие пикники высокое начальство любит и потому известно, что нужно делать. Мясо для шашлыков было уже приготовлено, вымочено, и оставалось только насадить куски на шампуры и разместить над костром. Из коробки достали бутылки со спиртным, украшенные иноземными марками, закуску. Одним словом, пикник был подготовлен на славу.

Мужчины вели себя благодушно, они говорили о своих делах. Видно было, что московский гость оказал здешнему повелителю какую-то услугу. Теперь Владилен Серафимович благодарил его, впрочем, не теряя чувства собственного достоинства. К Лене тоже иногда обращались с какими-то пустяками, но она отвечала односложно и бессвязно — от растерянности и смущения язык прилипал к гортани. Впервые в жизни она оказалась вознесенной на Олимп, впервые была в обществе таких высокопоставленных людей.

Сначала в ее бедной голове крутились вопросы: зачем ее сюда пригласили? Что будет дальше? Что скажет об этом Володя? Но потом, отчаявшись понять что-либо, а тем более — повлиять на ход событий, Лена просто прекратила об этом думать. Так было проще всего, проще смириться с неизбежным. В конце концов, ей было всего восемнадцать. Что она видела в своей жизни, кроме больной матери, бедной комнаты в бараке, убогой советской школы и заштатной провинциальной парикмахерской?

Наконец охранники кивками показали, что все готово и можно приступать.

— Ну и молодцы у тебя, — с завистью произнес московский гость. — Все знают, ничего объяснять не надо. Раз-два, и готово.

— Достигается упражнением, — усмехнулся генеральный директор и победно взглянул на собеседника. — У вас там тяжелая жизнь в Москве, — добавил он. — А у меня здесь все есть. Все, что только душа пожелает.

— У тебя и не только здесь все есть, — ответил спокойно гость из Москвы. — Не прибедняйся, Владилен Серафимович. Наслышаны мы о твоих покупках.

— О каких покупках? — невозмутимо поинтересовался директор, усаживаясь возле костра и протягивая руку к ближайшей бутылке с водкой, чтобы налить гостю.

— Да о разных, — прищурился шаловливо гость. — И во Франции, и в Италии… Про другие виллы не слыхал…

Наступила короткая пауза, в течение которой хозяин, видимо, раздумывал, как следует отреагировать на нескромные слова. Потом он облегченно рассмеялся и сказал как бы в шутку:

— Что поделаешь, грешен, люблю классику… Тицианы там разные да Тинторетто… Да и тепло в Италии, не то что у нас тут. Надо же и про старость подумать, чтоб не зябнуть тут, в сырости.

Теперь охранники отошли к дому и находились от костра на довольно большом расстоянии, чтобы не слышать разговоров. Потом они вообще ушли в дом, видимо, отдыхать, а на крыльце остался только один, который издали внимательно следил за тем, как хозяин пирует у костра со своими гостями.

Пили у костра довольно много. Лена сказала все-таки, что не может пить водку, так что ей наливали шампанское с ликером. Половина — шампанского, а половина ликера.

— Ты сладкое любишь? — спросил Владилен Серафимович у девушки.

Та кивнула и потупилась.

— Ничего, — продолжил он. — Если будешь умненькой и будешь хорошо себя вести, то у тебя будет много сладкого. Сладкая жизнь будет. — Он посмотрел искоса на гостя и при этом засмеялся. — Только если будешь себя хорошо вести, — добавил он, напирая на слово «хорошо».

— Хорошо — это как? — вдруг решилась спросить Лена. Она держала в дрожащей руке бокал, а глаза уставила в огонь костра.

— Сама все поймешь, — со смешком ответил Владилен Серафимович. — Хорошо — значит правильно, — наставительно, почти отеческим тоном произнес он.

— Если будешь слушаться старших, — неожиданно добавил гость, который до этого с Леной не разговаривал, но которого, похоже, стала забавлять эта сцена.

Лена довольно быстро опьянела и даже не заметила, как генеральный директор сначала приобнял ее за плечи, потом положил руку ей на колено и стал гладить его.

Потом на какой-то миг наступило протрезвление, когда Лена увидела, что гость по имени Петр Тимофеевич совсем опьянел, еще сильнее ее самой. Голова министерского работника клонилась на грудь, он бормотал что-то нечленораздельное.

Хозяин сделал несколько безуспешных попыток отрезвить своего гостя, однако то ли принятая доза была слишком непривычна для Петра Тимофеевича, то ли он был в третьей стадии алкоголизма, когда человека валит с ног один стакан…

Кто его знает, Лене больше никогда не довелось видеть этого человека. Владилен Серафимович, видя тщетность своих усилий, подозвал охранника, который тотчас же взвалил себе на могучие плечи тело Петра Тимофеевича и отнес его в дом отсыпаться.

Другой охранник тут же занял место первого на крыльце и продолжил наблюдение.

— Не умеют пить в Москве, — равнодушно произнес Владилен Серафимович. — Чуть-чуть пригубили, и на тебе… Завтра головной болью маяться будет, придется врача вызывать… Эх, чего не сделаешь ради пользы дела, — вздохнул он, видимо, имея в виду необходимость пить со всем начальством ради блага любимого комбината.

Но потом он больше не разговаривал с Леной. Он оглянулся на сидящего вдали охранника и сказал девушке:

— Пойдем, пройдемся по лесочку, воздухом подышим.

Лена и тут ничего не возразила на это предложение. Да оно и не было предложением, потому что прозвучало вполне как повеление. Как, впрочем, и все, что говорил Владилен Серафимович…

Он поднялся на ноги и, взяв Лену за руку, увлек ее в лес, подальше от горящего костерка.

«Интересно, охранник пойдет за нами в лес?» — подумала вдруг Лена. Ей почему-то вдруг захотелось, чтобы пошел. Наверное, при охраннике, пусть даже и своем, Владилен Серафимович не посмеет сделать ей ничего дурного…

Но тут, видно, все было расписано годами. У каждого была своя роль и ее границы. Охранник никуда не пошел, он не сдвинулся с места.

Там, в лесочке, за несколькими кустами и парой деревьев Владилен Серафимович и овладел девушкой.

Нет, конечно, это не было изнасилованием в прямом, уголовном смысле этого слова. Лена не кричала, не звала на помощь. Тут, правда, и некого было звать, но даже если бы и было кого, она бы все равно не кричала. Потому что была как бы заворожена этим человеком и самой ситуацией…

Она не отбивалась и только что-то лепетала невразумительное:

— Не надо… Прошу вас, что вы делаете…

Директор был груб и немногословен. Он не обратил внимания на слова Лены и на то, что она дрожала всем телом. Он повалил ее на мох под сосной и, разорвав на ней одежду, быстро овладел ею.

Сразу же он засопел от удовольствия, и его сопение сливалось с болезненными стонами девушки, распростертой под ним. Лена лежала, запрокинув голову и вцепившись ногтями в мох под собой.

Она не помнила, сколько времени это продолжалось. Очнулась только, когда директор уже стоял над ней и деловито застегивал брюки. Лена спохватилась и, торопливо сдвинув ноги, села на траве.

— А ты мне понравилась, — сказал Владилен Серафимович. — Правильно я тебя понял с самого начала. Я, как тебя увидел вчера, так сразу и понял, что ты будешь моей. Понравилась ты мне. Можно сказать, любовь с первого взгляда, — он хихикнул и сплюнул на траву.

— Мне нужно домой, — пробормотала растерянно Лена первое, что пришло ей в голову. — Володя, наверное, меня ищет…

Директор рассмеялся опять, только на этот раз его смех прозвучал резко, издевательски.

— Он тебя уже потерял, — сказал Владилен Серафимович. — Я же сказал тебе, что если будешь вести себя хорошо, правильно, то будет у тебя сладкая жизнь. Папка с мамкой есть? — это он спросил отрывисто и совершенно неожиданно.

— Нет, — помотала головой Лена, не ожидавшая такого вопроса.

— Ну, вот и отлично, — решил Владилен Серафимович, помогая ей подняться. — Завтра придешь ко мне на прием. Ровно в три часа, я предупрежу, чтобы тебя пропустили. Придешь, и мы с тобой все решим. Договорились?

Лена ничего не ответила, потому что была подавлена, и только кивнула чуть заметно. В голове шумело и от выпитого, и от того, что последовало потом. Тело болело во многих местах, а под ногтями набился мох — так яростно она царапала землю под собой…

— Сейчас тебя отвезут в город, — сообщил директор. — А завтра не забудь, я тебя жду. Поняла? Будет много сладкого…

* * *

Лену привез домой тот самый водитель, который был напарником ее Володи. На часах к тому времени было около полуночи, они быстро домчались по пустынной дороге.

Когда Лена вошла к себе в комнату, она сразу увидела, что не напрасно боялась возвращаться. Ее младшая сестра и Володя сидели за столом напротив друг друга и расширившимися глазами глядели на вошедшую Лену. Они ждали ее тут целый вечер и очень волновались. Они не знали, что могло случиться, куда запропастилась девушка.

Но стоило Лене появиться на пороге, как всем все сразу стало ясно. Во всяком случае, у Володи уже не оставалось никаких сомнений.

Лицо Лены было пунцовым от шампанского с ликером, волосы наспех приведены в порядок после того, как она металась по земле. Но самое плохое было с одеждой. Владилен Серафимович разорвал блузку так, что отлетели все до одной пуговицы и пришлось просто запахнуть ее и засунуть края под юбку. Но это было бы еще ничего, будь юбка цела. Директор так рванул ее в лесу, что сломалась застежка и теперь приходилось идти, придерживая сваливающуюся юбку рукой. Это уж не говоря о том, что Лена осталась совсем без нижнего белья…

Володя тогда сразу же психанул и выскочил из комнаты. Он убежал домой и проплакал там, ничего не понимая, всю ночь. Он не понимал, почему Лена так поступила. Володя не знал, с кем она была…

Утром он с красными глазами пришел на работу и повез отлично выспавшегося и удовлетворенного жизнью генерального директора с дачи на комбинат. Когда они уже заехали во двор перед административным корпусом, Владилен Серафимович вдруг сказал шоферу:

— Володя, зайди ко мне в кабинет, поговорить нужно.

Удивляясь, Володя прошел следом за генеральным к тому в кабинет. Что это за разговор такой с шофером, который нельзя провести в присутствии охранников?

Оставшись в кабинете с Володей наедине, директор сел к себе в глубокое кресло и, закуривая, произнес значительно:

— Я тут подумал… Тяжелое у вас в семье жилищное положение, помочь надо.

Он замолчал и испытующе посмотрел на стоящего перед ним юношу. Володя замер и ждал продолжения, пытаясь понять скрытый смысл того, что ему говорит его благодетель. В том, что имелся скрытый смысл, юноша не сомневался, он это видел. Но он не мог понять, какой, и это мучило его. А вдруг вовремя не поймешь и как-то прогневишь шефа? А прогневишь — он ведь может и изменить свое решение…

— Есть у меня возможность помочь тебе, — наконец сказал медленно директор, попыхивая задумчиво сигаретой. — Двухкомнатную отдельную квартиру получишь. Комнаты большие, просторные, светлые… Только вот что, — остановил он повелительным жестом руки Володю, потому что тот уже готов был кинуться благодарить начальника. — Вот что, — сказал Владилен Серафимович. — Ты пиши заявление на мое имя, я его потом в исполкоме передам кому надо. Получишь квартиру через неделю. Ну, максимум — две. Если задержка будет, ты мне скажешь, я им там головы поотрываю… Так что все будет в порядке. Но ты в ту квартиру переезжай с семьей. С мамой там, бабушкой, с сестрой. И живите себе на здоровье.

— А жениться? — вдруг спросил ошалевший от неожиданности всего на него свалившегося Володя. — Мы хотели вас на свадьбу пригласить… Лучшим другом… Как отец. То есть как отца родного, — забормотал он, все еще ничего не понимая.

— А жениться тебе еще рано! — отрезал Владилен Серафимович. — Молод ты еще больно… Ничего, Володя, ты парень боевой, у тебя вся жизнь впереди. Квартира у вас теперь будет, а невесту ты себе с квартирой-то всегда найдешь. Ты меня понял?

Наступило молчание, за время которого Володя пытался «объять необъятное»… Ему даже показалось, что ноги у него подкосились от напряжения. Пот выступил на лбу…

Неужели?..

Директор молча смотрел на него, и строгим и грозным было его лицо. Густые брови съехались вместе, образовав прямую линию, линия рта сузилась и стала чеканной, как на медалях с изображением вождей и полководцев.

— Теперь ты иди в приемную, пиши заявление на квартиру, — сказал директор. — Анна Прокофьевна скажет тебе, как писать, по какой форме. А потом можешь отдыхать сегодня. Я больше никуда не поеду. Ты домой иди, порадуй семью, а меня вечером Боря отвезет. Вот так-то…

Владилен Серафимович был опытным человеком, и он знал людей. Незачем ему было сегодня, чтобы шофер в таком состоянии ошивался рядом. Ни к чему это… Парень не в себе, мало ли что… Нет уж, пусть дома посидит, придет в себя, все прикинет, как следует, на трезвую голову… А садится в машину с шофером, когда тот в таком состоянии, Владилен Серафимович не хотел. К чему рисковать?

Володя, двигаясь, как автомат, машинально сказал:

— Спасибо… — А потом повернулся и вышел в приемную. Только теперь, в приемной, до него окончательно дошло то, что ему было сказано. За квартиру у него была куплена Лена… Теперь парень связал ее вчерашнее появление ночью и сегодняшний разговор с шефом. Так вот где она была… Так вот с кем она была…

Написав под диктовку пожилой секретарши заявление на квартиру, Володя вышел с комбината и побрел домой. Сначала ему пришло в голову, что он должен отказаться от такой сделки и плюнуть в лицо директору. Но когда он пришел домой и увидел лица родственников, он понял, что никогда этого не сделает.

Естественно, ни одной живой душе он не рассказал о том, что с ним случилось. О таком не рассказывают. На такое либо человек идет, соглашается, либо нет… И если соглашается, то уж никому и никогда об этом не говорит. Даже сам старается поскорее забыть.

Квартиру они действительно получили через десять дней, причем ордер был подписан самим председателем горисполкома, а не заместителем, как обычно бывает в подобных случаях.

Володе, для того чтобы заглушить бурю, бушевавшую внутри него, понадобился месяц и примерно пятнадцать литров дешевой водки из ларька, после чего он совершенно отупел и перестал существовать в качестве самостоятельной личности. Через месяц же он явился пьяным на работу. Ему было трудно видеть Владилена Серафимовича после того, что случилось. Невыносимо стало возить его в машине, разговаривать с ним… Вот Володя и не сдержался, принял «на грудь» стакан. Этого и надо было директору, который только искал предлог, чтобы уволить водителя. Никто не любит приключений, и генеральному директору незачем было держать своим водителем человека, от которого бог знает что можно ожидать…

На Володю был немедленно составлен соответствующий акт о явке на работу в нетрезвом состоянии, который подписали секретарша Анна Прокофьевна и все четыре охранника. Это было даже больше, чем следовало, для того, чтобы спокойно уволить человека за прогул. Владилен Серафимович не боялся ни судов, ни прокуроров в Синегорье и мог уволить любого и без актов, но зачем же нарушать закон там, где можно действовать честно?

Лену Володя больше не видел. Он остался в полученной им квартире и то тихо, то буйно продолжал спиваться. Остановить его вряд ли было возможно.

* * *

А у Лены действительно настала та самая сладкая жизнь, которую и обещал ей генеральный директор.

Он поселил девушку в трехкомнатной квартире прямо в центре города, рядом с парком. Квартира была уже обставлена, и все в ней было — японский холодильник, корейский телевизор, немецкий видеомагнитофон… Был мини-бар, шведский кухонный комбайн — много такого, что Лене и не снилось никогда.

Было, правда, условие. Она должна была жить одна, никого к себе не приглашать и всегда быть готовой к приему своего строгого любовника.

— Если тебе понадобится что-нибудь, ты мне сразу говори, — сказал ей Владилен Серафимович в первый же день после того, как она по его приказанию въехала сюда. Он показал Лене все в квартире, потом вручил ей крупную сумму денег и сообщил, что будет давать и больше, лишь бы она была умницей.

Лена стала птичкой в золотой клетке. А иногда она чувствовала себя зверем в зоопарке. Наряды ей покупались в любом количестве, какие она хотела. Деньги, которые давал ей любовник, были большими, и их было гораздо больше, чем она могла потратить на питание. Драгоценностей ей не дарили, но Лена не сомневалась, что стоит ей попросить, и Владилен купит ей все, что она захочет…

Только зачем все это было? Для чего нужны наряды и украшения, если она не принадлежит себе?

Сестра Наташа навещала Лену регулярно, рассказывала о том, как живет одна, как собирается заканчивать школу. Сестры болтали о разных вещах, но никогда не обсуждали подробно то, что происходит с Леной… Конечно, Лена много денег давала Наташе, она хотела, чтобы та не нуждалась ни в чем.

У Владилена Серафимовича была семья — жена и двое детей. Дети были уже большие — сын и дочь. Они не жили с родителями, а уже несколько лет учились в Америке в каком-то престижном университете и даже на каникулы в Синегорье не приезжали. Было ясно, что дети генерального директора уже не приедут жить на Родину…

А жена была здесь. Лена как-то даже видела ее на фотографии, которая выпала из бумажника Владилена Серафимовича. Он как раз раскрыл его, чтобы выдать Лене очередную порцию денег «на мелкие расходы», и оттуда вывалилась фотография. Оказывается, Владилен был очень хороший семьянин и трогательно всегда носил с собой фотокарточку любимой жены.

Жена его была пятидесятилетняя дама, располневшая и переставшая быть женщиной. Видно было по ее лицу на снимке, что эта бабушка уже ждет внуков и готова принять наступающую старость. Барсуков жил с женой в роскошном доме на окраине города, за высоким забором, куда не достигали любопытствующие взоры. Он не собирался бросать жену. Лена так и не узнала, было ли жене Барсукова известно о сексуальных похождениях мужа. Спросить об этом она не решалась. Да, кстати, Владилен Серафимович так и не разрешил своей новой любовнице называть себя по имени и на «ты». Постель постелью, рассуждал он, а дисциплина — дисциплиной… Девчонка должна знать свое место.

Он вытащил ее из грязи и нищеты, сделал своей любовницей, и теперь Лена должна была быть благодарна за это…

Он даже всегда, когда говорил о жене, упоминал о ней уважительно: «Моя супруга…»

Лена и была благодарна. Она пользовалась всем в доме, у нее были деньги, наряды и все, что угодно. Некоторое время она привыкала к своей новой жизни, потом втянулась в нее. Днем она гуляла по магазинам, играла в парке в бадминтон, если было лето, или ходила в бассейн, который принадлежал комбинату, как и все почти в городе.

Осуждали ли ее люди? Неизвестно, во всяком случае она сама этого не замечала. Ореол Барсукова был так грозен и значителен, что никто просто не осмелился бы говорить что-то осуждающее. А если и находились столь безрассудные смельчаки, то их разговоры никто не поддерживал, все боялись великого и всемогущего Владилена Серафимовича. Поди-ка попробуй вякнуть что-то против этого человека, от которого в общем-то зависит весь город!

Это в больших городах можно без зазрения совести хаять начальство. А тут, в Синегорье, такое могло быть весьма опасным. Скажешь слово, а назавтра тебя и сократят на работе. А кроме комбината, работать почти что и негде…

Днем Лена занималась собой, а вечером начинала ждать своего любовника. Владилену Серафимовичу было пятьдесят пять лет, то есть он был почти дедушкой для своей восемнадцатилетней возлюбленной. Но его это не останавливало, а только веселило.

— Я заслужил, я добился, чтобы у меня было все самое лучшее, — говорил он, похлопывая Лену по подставленному услужливо голому заду. — Вот и тебя прибарахлил…

Лена была уверена, что она далеко не первая «пассия» генерального. Кто-то уже жил до нее в этой шикарной квартире, кто-то уже ублажал седовласого Героя Социалистического Труда… Просто, вероятно, прежняя любовница то ли сама сбежала, то ли надоела любовнику и была выставлена. Кто знает? Лена старалась не особенно задумываться над этим. Она старалась угодить.

«Если уж все так получилось, — рассуждала она, стараясь быть умной, — то и незачем упираться и принципиальничать. И нечего жалеть Вовку. В конце концов, он сам отказался от меня, стоило предложить ему квартиру. Быстро сломался, не захотел быть гордым…»

А пока что быть любовницей такого видного человека было для Лены даже весьма приятно и почетно. Иногда она ловила на себе взгляды людей со стороны, которые хоть и не смели ничего сказать осуждающего, но с любопытством глядели на новую «девушку» генерального… И Лене было даже как-то лестно, что она оказалась такой знаменитой фигурой. Из простой парикмахерши вдруг вознеслась так высоко, почти что в заоблачные высоты. А Владилен Серафимович даже иногда намекал, что если Лена будет по-прежнему вести себя хорошо, то он возьмет ее с собой на Лазурный берег Франции, где у него есть, как он выражался, «маленькая хибарка»… Лена закрывала глаза и представляла себя прогуливающейся под ручку с Владиленом по набережной Ниццы… Это было как в кино. Может быть, не ошибалась покойная мама, когда говорила, что своей красотой она сумеет много достичь в жизни?

К тому же мужчина оказался что надо. Лена даже и не ожидала такой прыти от этого немолодого человека. Тогда, в первый раз, в лесу она почти ничего не почувствовала от волнения. А теперь часто, даже слишком часто испытывала блаженство с Владиленом, когда он владел ею.

Сначала ей бывало стыдно своих воплей, своих сладострастных стонов, но потом Лена сбросила с себя стыд и решила быть самой собой.

«Он ведь получает удовольствие со мной, — говорила она себе. — Почему же я должна делать вид, что мне это не нравится?»

Лена поймала себя на том, что в те вечера, когда любовник не приезжал к ней, она скучала и мечтала о нем, о ласках…

«Ну и что, что он староват для меня? — рассуждала она. — Зато он видный мужчина, а в постели может и умеет даже больше молодых». — И при этом с легкой жалостью вспоминала Володю, какой он был неловкий и неумелый. И совсем не умел обращаться с женщиной, не то что Владилен Серафимович…

«Нет, правильно говорят, — думала Лена. — Правильно говорят, что мужчина должен быть старше женщины, что он должен быть опытнее ее. Вот совсем как у нас с Владиленом Серафимовичем».

В первые месяцы своей новой жизни Лена только привыкала к ней, втягивалась в нее. Она узнавала много нового и о себе самой, и о своем любовнике, и о жизни вообще.

Сначала ей нравилось все, все завораживало ее, даже специфика их взаимоотношений с Владиленом Серафимовичем. Все казалось ей интересным и заманчивым, притягательным.

Он, например, никогда не целовал ее. В первый же раз, когда Лена потянулась к нему губами, он брезгливо оттолкнул ее и, стараясь говорить помягче, сказал:

— Нет уж, деточка, не надо к этому привыкать со мной… Не надо. Я целуюсь только с женой. Вот выйдешь замуж когда-нибудь, тогда и целуй мужа в губы. Это — привилегия замужних женщин.

— А как же? — растерянно спросила тогда Лена, на что любовник деловито велел ей встать на колени и, сидя в кресле, широко расставил ноги.

— Вот так, — сказал он наставительно. — Расстегни мне брюки и можешь приниматься за дело… Ну, ползи сюда живее, нечего время тянуть!

С этой поры ее рот использовался только в этом качестве.

Владилен Серафимович приезжал к ней по вечерам, и со временем у них сложился определенный ритуал. Директор проходил в комнату, на ходу потрепав Лену по щеке, и сразу садился в кресло. А она становилась на колени и подползала к нему, лаская его ртом. Потом уже, когда Лене удавалось хорошо сделать свое дело, любовник наконец брал ее на постели. Но до этого зачастую ей приходилось по часу, стоя перед ним коленопреклоненной, качаться головой вверх и вниз… Прерываться было нельзя, это очень не нравилось мужчине. И нельзя было принимать другую позу — Лена должна была стоять на коленях… К концу ноги затекали, коленки потом болели от долгого стояния на жестком полу.

А Владилен Серафимович при этом медленно гладил Лену по склоненной голове и приговаривал разомлевшим голосом:

— Да, молодец… Хорошая девочка, умница… Так, так, давай, давай, старайся…

Иногда Лена начинала задыхаться, но и при этом нельзя было отрывать голову.

— Не останавливайся, детка, — говорил Владилен Серафимович повелительно, и в голосе его появлялись твердые нотки. — Не останавливайся, папе хорошо… Старайся…

Сначала Лену смущали эти игры, но потом она втянулась в этот ритуал, тем более что твердо знала — потом последует награда за ее труды. Владилен Серафимович наконец говорил:

— Так, детка, теперь раздевайся и прыгай в постельку.

Это был час наслаждений. Лена знала это и каждый день с самого утра ждала этого момента. Правда, когда любовник приезжал особенно уставшим, то он просто ложился на спину, выставив кверху свой большой живот, и говорил:

— Сегодня папа устал. Будешь работать сама.

И тогда Лене приходилось делать все самой, прыгая на любовнике до одурения… Она называла это про себя «работать акробатом».

Когда Владилен Серафимович собирался потом и уходил домой, к жене, то всегда звонил по радиотелефону вниз, своим охранникам, и говорил негромко одну и ту же фразу:

— Мальчики, я закончил. Теперь поедем на основной аэродром.

Это означало, что теперь они поедут домой, к жене Владилена Серафимовича. Лена провожала любовника до дверей, а потом лежала на смятой постели и с блаженной усталостью во всем теле вспоминала о минутах наслаждения, которые только что испытала. Она вспоминала о том, как прыгала на любовнике, как задыхалась от напряжения и страсти, от охватывавшего ее каждый раз вожделения… Хорошо, что стены в доме были кирпичные, толстые и соседи не могли слышать воплей Лены, которая, как ни старалась поначалу, не могла сдержать себя. Она вопила, как дикая кошка, и оглашала этими блаженными стонами всю квартиру. Сначала она стыдилась этого, а потом втянулась, поняла, что любовнику это приятно. Владилен Серафимович действительно с удовольствием наблюдал, как извивается от страсти молоденькая девушка, бешено скачущая на нем и не способная сдержать своего наслаждения…

Так продолжалось около года, после чего Лена стала замечать некоторые изменения как в своем любовнике, то есть в его отношении к ней, так и в собственных мыслях и чувствах.

Началось все довольно странно, и поначалу Лена даже не придала значения этой встрече. Как-то летом Владилен Серафимович сказал, что у него намечается дружеский пикничок с несколькими товарищами и что Лена поедет с ним. Поскольку Владилен Серафимович вообще страшно любил отдых на природе, в этом известии не было ничего примечательного. Он устраивал пикнички на памятной Лене полянке перед своим загородным домом довольно часто.

Лена каждый раз бывала там в качестве его официальной любовницы и уже хорошо знала все порядки, заведенные на эти случаи ее господином и повелителем. Обычно на таких пикниках бывали гости из Москвы или из областного центра. Бывали и какие-то банкиры, хотя Лена не особенно старалась вникать в такие тонкости. Тем более что от нее ничего не требовалось, кроме того, чтобы сидеть рядом с Владиленом Серафимовичем, демонстрировать свою молодость и красоту и вовремя улыбаться.

Гости Владилена не вызывали никакого интереса у Лены — все они были одного типа. Толстые или худые, высокого роста или низкого — все они были как будто на одно лицо.

Сначала строгие, важные, неприступные, солидные… Костюмы из габардина, шелковые галстуки, золотые часы из Швейцарии… Потом, когда напивались на природе, — опять все становились одинаковыми: глупыми, мокрогубыми, с бараньими глазами, со сползшими на сторону галстуками и блудливыми руками…

Нет, трогать Лену все равно никто не смел, все боялись Владилена Серафимовича, но в таких случаях для гостей тоже было кое-что приготовлено. Владилен Серафимович не напрасно был солидным хозяином и фактически «отцом-повелителем» как комбината, так и всего Синегорья. Он хотел чувствовать себя хлебосольным хозяином, из рук которого гости могли бы получить все, чего им в ту минуту хотелось.

В первый раз Лена была страшно шокирована и смущена, когда увидела вдруг, что в самый разгар очередного «пикника» к даче подкатила машина, из которой вышли две длинноногие девицы. Девицы были густо размалеваны, обе в коротеньких мини… Привезший их охранник вопросительно посмотрел издали на Владилена Серафимовича, и тот мотнул головой в сторону дома — дескать, веди их туда. Потом обратился к троим своим гостям и предложил радушно:

— А вот и девочки для вас приехали. Рая и Маруся… Они у нас на комбинате работают, одна в бухгалтерии, а другая — на пищеблоке. Обе чистенькие, проверенные, рекомендую…

Он сделал при этом жест рукой, как бы приглашая гостей пройти в дом и самим удостовериться в правоте его слов.

— Хорошо работают? — ухмыльнулся один из гостей, самый пьяный из всех.

— Работают плохо, — засмеялся в ответ Владилен Серафимович. — Но у них другие достоинства есть. Прошу убедиться, кто желает.

Лицо у генерального директора при этих словах было такое, какое, наверное, бывает у восточного султана, когда он предлагает своим дорогим гостям воспользоваться услугами его одалисок…

Гости засмеялись и направились в сторону дома, потирая руки. Они при этом пошатывались и хохотали радостно и возбужденно, приятно удивленные широтой натуры хозяина…

Лена в первые минуты после этого была в таком шоке, что даже не могла говорить ничего. Она никогда не могла предположить, что все это делается так открыто, с таким неприкрытым цинизмом и развязностью. Она представила себе, как две девушки сейчас принуждены удовлетворять троих незнакомых им пьяных мужчин, желавших развлечься. Как это унизительно, должно быть… Просто невыносимо…

— Ты удивлена? — спросил небрежно Владилен, видя состояние своей юной подруги. — Ничего, — он похлопал ее по плечу. — Не смущайся. Тебя же это не касается… Пусть мои гости поразвлекутся, а то все пялятся на тебя да пялятся… Мне даже неприятно стало. А теперь и они получат свое удовольствие. Будут потом у себя в Москве рассказывать, какой я гостеприимный хозяин.

Владилен Серафимович опять захохотал и добавил, шлепнув Лену по попке, когда она встала:

— Пойдем со мной в лесок, вон туда, на наше место… А то что ж мы простаиваем, пока люди развлекаются…

Они вернулись к костру минут через сорок, когда все трое гостей уже сидели там, обмениваясь впечатлениями о полученном удовольствии. Весело горел костер, трещали сухие ветки и поленья в ярком пламени, и рассыпались искры в разные стороны. Совсем как пионерский костер… Не хватало только песен про юных ленинцев…

— Ну как? — поинтересовался Владилен Серафимович у своих гостей. — Понравилось?

— Отлично, — ответил старший московский гость — начальник главка из какого-то министерства. — Просто великолепно, Владилен Серафимович… Вы — настоящий хозяин этого края, сразу видно.

— Недаром он Герой Социалистического Труда, — вставил другой гость, который только что рассказывал о том, как забавно и с выдумкой поимел одну из девушек, предоставленных ему, и добавил тут же: — Героя Труда просто так не давали… Для этого надо характер иметь, силу натуры… Друзья, давайте выпьем за дальнейшее процветание дорогого Владилена Серафимовича и его славного комбината!

Все выпили, а после этого расчувствовавшийся хозяин захотел продемонстрировать еще одну грань своего таланта. Он считался большим покровителем искусств в Синегорье. Благодаря его материальной помощи действовали два коллектива художественной самодеятельности и народный театр. Весь город знал, что благодаря помощи Барсукова закуплены инструменты для детской музыкальной школы…

Вот и сейчас генеральный директор вспомнил о своих художественных наклонностях и решил их в очередной раз продемонстрировать высоким гостям.

— Приведите сюда девушек, — скомандовал он одному из охранников, находившемуся поблизости, и даже для выразительности своего приказания хлопнул в ладоши, как истинный восточный владыка и повелитель. Наверное, в ту минуту он и в самом деле чувствовал себя эдаким Тамерланом…

Девушек немедленно привели. Обе они были обнажены, на них не было ничего, кроме туфелек на высоком каблуке и украшений, надетых прямо на голое тело. Правда, они успели заново накраситься, и свежий макияж теперь скрашивал выражение усталости на их лицах. Лена понимала их состояние — за те несколько минут, что она провела у костра, слушая восторженные рассказы гостей, она успела составить представление о том, что этим двум девушкам пришлось перенести.

Охранник, шедший сзади них, ухмыляясь, тащил переносной магнитофон.

— Танцы! — объявил Владилен Серафимович и еще раз повелительно хлопнул в ладоши. — Сейчас девочки будут танцевать. Ну-ка!

Все три гостя восторженно зашумели, закричали что-то, а Лена попыталась уйти в дом. Ей было неприятно смотреть на то, что происходило. Однако уйти ей не удалось — любовник крепко взял ее за запястье и заставил сидеть на месте.

— Посмотрите, какие фигурки, — продолжал разглагольствовать генеральный директор, указывая на девушек, растерянно топчущихся на траве в ожидании музыки. — Все — участницы заводской художественной самодеятельности, лауреатки областного смотра. — Он захохотал опять, поддержанный своими гостями, которые стали хлопать в ладоши, как бы приглашая «артисток» поскорее начать выступление. — Я так считаю, — говорил Владилен Серафимович. — Как сказал классик: «В человеке все должно быть прекрасно — лицо, и тело, и мысли»… И что-то там еще, забыл, черт с ним, с классиком…

Началась музыка, и девушки принялись танцевать. Назвать это танцем классического репертуара было нельзя, и, несомненно, на занятиях художественной самодеятельности Рая и Маруся исполняли нечто совсем другое…

Сейчас это был танец, исполненный непристойных жестов, похотливых возбуждающих поз. Девушки крутились перед мужчинами, трясли своими грудками, крутили бедрами, приседали, расставляя стройные ножки…

Лена смотрела на это с замирающим сердцем. Она на миг представила себя на их месте, и сердце ее заколотилось, как у маленькой птички…

Когда танец закончился, девушек пригласили подсесть к костру, им налили вина, и теперь Лена могла рассмотреть обеих получше. Обе они были чуть постарше ее, красивые, с хорошими фигурами. Наверное, они обе, как и сама Лена, когда-то мечтали о том, чтобы стать актрисами… Вот и стали…

Владилен Серафимович вдруг поднялся и ушел за деревья пописать, а его гости, уже совсем захмелевшие, почти «отрубились» у костра.

— У тебя закурить не найдется? — вдруг спросила одна из девушек по имени Рая у Лены. Голос у нее был густой, приятного тембра, но резковатый и вызывающий. Лена протянула пачку сигарет голой девице, и обе закурили.

Рая смерила Лену глазами и сказала:

— Так вот, значит, ты какая…

— Какая? — растерялась Лена от этого ставшего вдруг недружелюбным тона. Ее смущало все — и сама обстановка, и то, что обе ее собеседницы были голые, с блестящими в свете костра капельками пота на обнаженных телах, и то, как обе они смотрели на нее. Лена ничего не понимала в происходящем…

— Какая? — переспросила Рая, и обе девицы хмыкнули. — Глупая… Говорили, что новая девочка Владилена Серафимовича красивенькая… И правда, ты красивенькая. Но это тебе не поможет, не надейся.

— То есть? — опять не поняла Лена, но в сердце ее забрался какой-то холодок нехорошего предчувствия. — Что значит — не поможет?

— Ты ведь живешь на улице Строителей, дом шесть? — спросила Рая. И когда Лена кивнула, продолжила грустно: — Ну вот, и я там жила… И Маруся вот — тоже… Я три месяца продержалась, Маруся — почти год… А потом он всех бросает и пристраивает.

Лена узнала, ей рассказали в двух словах о том, что произошло с Раей и с Марусей. Обе они были любовницами Владилена Серафимовича, как Лена была сейчас. Обе последовательно жили в той же самой квартире, куда генеральный директор селит своих любовниц. А когда они надоедают ему, он сначала отдает каждую кому-то из своих охранников, а потом устраивает на какую-нибудь синекурную должность на комбинате, которым руководит. И девушки навсегда становятся подстилками для окружения Владилена Серафимовича и для услаждения его многочисленных гостей. Один из вариантов такого услаждения Лена только что видела.

— Ничего, не гордись особенно, — закончила Маруся, бросая окурок сигареты в костер. — Пройдет немного времени, и ты будешь тут прыгать вместе с нами… Каждая из нас тоже думала, что с ней этого не будет.

— Каждая думает: с кем угодно это случится, а со мной — никогда, — добавила Рая и пожала плечиками.

Вернулся к костру Владилен Серафимович, посмотрел на осоловевших, плохо соображающих уже гостей, усмехнулся. К нему приблизился старший охранник и, кивнув на притихших девушек, негромко спросил шефа:

— Можно забирать? — и ухмыльнулся при этом недвусмысленно. Девушки, слышавшие этот вопрос, затравленно посмотрели на него, а Владилен Серафимович, поразмыслив секунду-другую, важно кивнул:

— Забирай… Развлекайтесь, мальчики, а то заждались уже, я вижу…

— Пошли! — тут же скомандовал охранник Рае и Марусе, и те, покорно поднявшись, направились к дому, нетвердо ступая на своих высоких каблучках…

— Сейчас там что-то будет, — доверительно сказал Лене Владилен. — Мальчики, глядя на нас, истомились по женскому телу… — Он засмеялся, а Лена задрожала. Она ведь помнила, что охранников сейчас в доме пять человек. Можно себе представить, как они будут обращаться с этими девушками и как тем будет тяжело…

Так вот кто жил в этой квартире до нее! Так вот что произошло с ее предшественницами…

Вот каков будет финал ее «восхождения»…

* * *

Спросить Владилена Серафимовича о своей дальнейшей судьбе Лена не решалась. Да что, собственно, спрашивать… Оставалось лишь ждать, когда наступит то, о чем ее уже предупредили.

Теперь Лена просто ждала, покорно расслабившись. Ей все равно некуда было идти. За то время, что она прожила тут, пробыла с Владиленом, она полностью утратила собственную волю. Она привыкла к тому, что все решается за нее, и внутренне смирилась с этим.

Было страшно, было тревожно, что она уже привыкла плыть по течению и попросту не была теперь способна принимать самостоятельные решения. Могла ли она убежать? Конечно. Да и не убежать даже, а просто уйти, никто ведь не стал бы организовывать охоту на нее или как-то задерживать по-иному. Но для того, чтобы уйти, надо было иметь мужество, решимость постоять за себя. Нужно было иметь способность распорядиться своей судьбой самостоятельно. Выйти из-под власти любовника.

А как раз этого Лена и не могла. Ей не на кого было опереться, не с кем посоветоваться. Она была слишком молода, да и ситуация ее была слишком нетривиальной, чтобы просить у кого-то совета по таким вопросам…

Оставалось лишь ждать. Смириться и ждать решения своей участи.

Правда, сейчас стало особенно тяжело. Теперь Лена понимала, что за хищные взгляды бросают на нее многочисленные охранники генерального директора, почему они так заинтересованно на нее смотрят. Сейчас им было нельзя ее трогать, это было понятно, и они не пытались. Но, зная привычки своего шефа, наверняка уже прикидывали в уме, как станут распинать эту красотку, когда он отдаст ее им… Наверное, они уже в деталях представляли себе, как она окажется у них в руках, как они станут свидетелями ее позора и унижения, а потом будут безраздельно пользоваться ею…

Лена понимала это и беспомощно сжималась под их взглядами. Ее тело трепетало, сердце екало, а в горле пересыхало, стоило ей подумать о том, к чему она медленно, но неотвратимо движется.

* * *

Холл на первом этаже гостиницы был большой, парадный. В углу находилась стойка администратора, рядом с ней — междугородный телефон. Дальше, вдоль стены стоял ряд кресел для ожидающих поселения, а в боковых стенах было две двери. Одна вела на лестницу, то есть на этажи самой гостиницы, а противоположная дверь — в ресторан.

Стоило Щелкунчику спуститься вниз, в холл, чтобы позвонить Наде в Москву по телефону, как он увидел ту самую женщину, которая не давала ему покоя со дня приезда в Синегорье. То она была в одном с ним поезде, то он встречал ее на комбинате, то здесь — в гостинице.

Он давно уже обратил на нее внимание и на всякий случай успел выяснить, в каком номере она живет — на пятом этаже, в самом торце длинного коридора.

На этот раз женщина сидела в кресле и явно чего-то ждала.

«Вот хороший способ, чтобы познакомиться с ней», — подумал Щелкунчик. Он, обдумав все, уже решил, что в данном случае лучше всего идти навстречу опасности. Если эта дама приставлена сюда для того, чтобы следить за ним, то его задача — любым способом спутать ее планы.

Как это сделать? Если она все время находится где-то рядом с ним и не делает попыток войти с ним в контакт, значит, это не входит в ее планы. Ну, вот и прекрасно, нарушим эти планы, заставим познакомиться. Это, во всяком случае, если ничего и не прояснит, то хоть нарушит какой-то первоначальный замысел…

Щелкунчик решил отложить междугородный звонок. Случай представлялся уж слишком хороший.

Женщина сидела одна в кресле, положив ногу на ногу, и смотрела в сторону входной двери. Она кого-то ждала. Кого?

Щелкунчик отметил, как она красиво одета. На ней был все по-прежнему строгий костюм, но на этот раз он был насыщенного розового цвета, то есть говорил о том, что это вечерний наряд. Длинная шея была украшена сразу несколькими кольцами бус — белыми, черными и слоновой кости.

Юбка была короткая, выше колен, а под ней искрились лайкровые колготки. Волосы были тщательно уложены и придавали некую значительность красоте…

В руках у женщины была маленькая сумочка, сверкающий замочек которой она нервно теребила своими изящными пальцами с безукоризненным маникюром.

Познакомиться в такой ситуации просто. Она сидит одна, к ней подходит скучающий мужчина и завязывает разговор.

Щелкунчик охотно предполагал, что она не пойдет ни на какое знакомство. Но ему было важно посмотреть, какова будет ее реакция на его приближение. Если он прав и она действительно следит за ним, то она наверняка растеряется хоть на мгновение, когда он с ней заговорит. Это будет атака с его стороны.

Он приосанился и поправил галстук. Потом чуть тряхнул головой и усмехнулся, скривив лицо так, что натянулась кожа на скулах…

Со стороны все будет выглядеть очень банально и привычно. Развязный командированный пытается познакомиться с красивой дамой. Почему бы и нет? Тем более что он и сам недурен собой…

Щелкунчик был на полпути к женщине, идя через холл, когда входная с улицы дверь распахнулась и в ней появился человек, которого Щелкунчик мгновенно узнал. Это был председатель профсоюзного комитета металлургического комбината.

Как же его зовут? Щелкунчик лишь помнил, что его фамилия Черняков… За время своих пустых блужданий по комбинату Щелкунчик старательно «светился» там в числе прочих многочисленных командированных и бизнесменов. Он заходил во множество кабинетов якобы для того, чтобы как-то договориться о поставке металла… В частности, был он и в приемной этого Чернякова, хотя с самого начала, конечно, было ясно, что председатель профсоюза никакого отношения к коммерческим поставкам металла не имеет и иметь не может…

Просто Щелкунчику нужно было походить по комбинату, будто бы у него дела, вот он и набрел, в частности, на Чернякова. Ага, его звали Федор Васильевич, кажется.

Черняков — плотный мужчина лет тридцати пяти, с редеющей, но еще вполне представительной шевелюрой — сразу пошел к даме, интересовавшей Щелкунчика. Она встала ему навстречу. Так вот кого она, оказывается, ждала…

Председатель профсоюза на таком огромном комбинате — это заметная фигура. И не только в масштабах Синегорья, он известен и в Москве…

«Опоздал», — подумал Щелкунчик без особого сожаления. В конце концов, он еще будет иметь возможность подойти к этой даме. Хотя, судя по всему, она и вправду совершенно не интересуется им, а приехала в Синегорье по своим каким-то делам. Надо же признать, что все-таки иногда бывают совпадения и что не всякий же человек, чьи пути пересекаются с твоими, обязательно следит за тобой…

Черняков с дамой остановились напротив друг друга и пожали руки.

«У них деловая встреча, — понял Щелкунчик. — Иначе они бы поцеловали друг друга в щечку…»

Черняков с дамой обменялись несколькими словами, поулыбались, а потом председатель профсоюза взял женщину под руку и повел ее в ресторан, откуда доносилась музыка. Она начинала тут играть в семь часов вечера, а сейчас была уже половина восьмого…

И тут Щелкунчик увидел нечто. Он уже собрался повернуть назад и пойти звонить домой, в Москву, когда вдруг возле двери увидел знакомое лицо. Это был один из вчерашних бандитов, пытавшихся вломиться в номер к Алис и которых Щелкунчик так уверенно измордовал.

Хулиган был третий, тот, который успел просто убежать, не получив никаких побоев. Теперь он стоял у двери ресторана и внимательно глядел немигающим взглядом на идущего мимо него Чернякова…

Они не поздоровались, не кивнули друг другу. Да это, кстати, было бы и нелепо — что может быть общего между председателем профкома на крупнейшем металлургическом комбинате и каким-то местным хулиганом? Даже странно предполагать такую возможность…

И тем не менее что-то мелькнуло в глазах у обоих в тот момент, когда они поравнялись. Как будто Черняков что-то сказал глазами, а хулиганчик — услужливо поддакнул.

После этого, о чем-то оживленно разговаривая, пара прошла в ресторан. Стоявший же у дверей хулиган тут же пришел в движение — он одернул курточку и быстро пошел в сторону лестницы, ведущей на этажи.

Хулиган был молодой, тщедушный, он смешно вилял тощим задом при каждом своем шаге. Щелкунчик бы и не обратил на него внимания, если бы не заметил какой-то странной связи между ним и прошедшим в зал ресторана Черняковым. И действительно — что может быть между ними общего? Непонятно…

И почему они делают вид, что незнакомы, хотя явно узнали друг друга? Нет, Щелкунчик вовсе не был сыщиком и не умел вести расследования и делать сложные умозаключения. Однажды, когда его семья попала в заложники, он имел печальную возможность убедиться в ограниченности своих дедуктивных способностей… Просто он привык наблюдать и подмечать разные незначительные детали. Как раз незначительные детали были очень важны в его «профессии». Всякие несообразности, нелепости, несоответствия — это был его «хлеб». Замечая их, он зачастую находил верные решения и еще чаще избегал ловушек.

Сейчас перед ним оказалось сразу несколько нелепостей.

Первая: Черняков и хулиган явно знакомы. Почему они сделали вид, что не знают друг друга?

Вторая: что может связывать этих двух людей? Что они сказали друг другу глазами?

И третье: куда помчался тут же хулиган, стоило Чернякову с дамой пройти в ресторан?

Щелкунчик засунул в карман пиджака приготовленный для междугородного разговора бумажник и помчался вслед за хулиганом наверх. Он старался сделать так, чтобы хулиган не заметил преследования, и потому держался на значительном расстоянии. Это было сравнительно легко — особенно к вечеру лестница и коридоры гостиницы были пустынны, и человека легко можно было видеть отовсюду.

Парень бежал по лестнице наверх, и Щелкунчик слышал его шаги по ступенькам. Пятый этаж. Щелкунчик выглянул в коридор пятого этажа и увидел спину парня, удалявшуюся в сторону, где находился номер дамы. Теперь Щелкунчик уже не сомневался в том, что хулиган зачем-то направляется именно туда.

Щелкунчик постоял полминуты за углом, а потом выглянул опять. Коридор был пуст.

«Что это должно означать? — удивился он. — Неужели парень проник в номер? Это ограбление? Нет, как-то глупо… Вернее, со стороны хулигана это как раз не глупо, а нормально — стремиться ограбить приезжую из Москвы даму. Но ведь, кажется, Черняков знает о намерении проникнуть в номер… Маловероятно, чтобы председатель профсоюзного комитета комбината был банальным сообщником вора».

Щелкунчик двинулся по коридору в сторону номера. Сейчас, во всяком случае, все станет ясно. Входить в номер он не станет, незачем. А вот подождать рядом и посмотреть, что будет, очень даже любопытно.

Как ни странно, парень задержался в номере совсем недолго — около минуты. А когда он распахнул дверь, то его ожидала неприятная неожиданность. В коридоре, прямо напротив двери номера стоял Щелкунчик. Хулиган узнал его мгновенно и машинально дернулся, чтобы захлопнуть дверь. Но тут же спохватился отчего-то и рванулся в коридор, навстречу опасности.

Разговаривать с хулиганом в коридоре Щелкунчик не собирался. Все-таки была не ночь, а вечер, и в любое время мог появиться кто-то посторонний, кто помешал бы все выяснить. Между ними не было произнесено ни одного слова. Щелкунчик, как зверь, кинулся вперед и одним ударом руки втолкнул воришку обратно в комнату, откуда тот только что выскочил как угорелый.

Номер был точно такой же, как и у Щелкунчика — одна комната. По спинкам двух стульев разложена яркая женская одежда, на полу возле кровати стоял раскрытый чемодан…

Следующим ударом Щелкунчик повалил парня на пол и сам тут же уселся на нем верхом, схватив за горло.

— Ты че? — просипел парень, вытаращив глаза. Он пока что так и не пришел в себя от неожиданности… Естественно, он не ожидал такого поворота событий…

— Что ты тут делал? — спросил быстро Щелкунчик, рассчитывая на внезапность вопроса и подавленность противника. В руках у парня ничего не было, но, может быть, он утащил какие-нибудь драгоценности и просто спрятал их в карманах?

— Пусти, — зашипел полузадохшийся хулиган, извиваясь под железной рукой Щелкунчика. — Пусти, оставь… Дур-р-рак… Бежим отсюда.

— Никуда не бежим, — спокойно сказал Щелкунчик, не убирая руку с горла поверженного парня и лишь сжимая пальцы на кадыке все сильнее. — Сначала ты расскажешь, чего ты хотел, что тут делал, что выискивал… Потом расскажешь, кто тебя навел и так далее. Давай говори.

Для убедительности своих слов он еще сильнее надавил на горло противника. Теперь-то он все расскажет. Нет такого человека, который стал бы молчать перед лицом неминуемой смерти…

Но реакция была непредсказуемой. Все тело парня задвигалось, он выгнулся под насевшим на него Щелкунчиком и, сделав над собой невероятное усилие, захрипел:

— Ты не понимаешь… Тут смерть… Отпусти, бежим, а то погибнем.

В вытаращенных глазах его были отчаяние и такой страх, что оставалось лишь поверить в то, что он на самом деле смертельно испуган.

Щелкунчик быстро оглянулся, осмотрев комнату. Какая смерть? Где тут смерть, от которой следует немедленно бежать?

Комната как комната, ничего особенного… А парень извивался, как уж на сковороде, и все сипел, задыхался и умолял отпустить его скорее.

— Смерть, — бормотал он в ужасе. — Ты не понимаешь… Козел, ты не понимаешь… Мы сейчас погибнем…

В конце концов Щелкунчик принял решение. Даже если парень пугает его напрасно, хотя было и не похоже, лучше принять меры предосторожности. Вдруг дама захочет вернуться к себе в номер и застанет их тут вдвоем, да еще в такой позе? Поди потом объясняй, что произошло. И скандал будет, и вообще неприятно — привлечешь к себе внимание… Хотя, кажется, он уже и так достаточно привлек к себе внимание… Какая-то бурная получается у него жизнь в тихом Синегорье.

Щелкунчик приподнялся и, продолжая держать парня рукой за горло, спросил:

— Как ты сюда попал? У тебя есть ключ от этого номера?

— Есть, — выдохнул парень. — В кармане… Только бежим скорее.

— Тут что, бомба подложена? — вдруг догадался Щелкунчик. Ну конечно же, как он сразу не сообразил… Парень проник сюда и подложил бомбу. Вот он и стремится теперь поскорее убежать.

Но нет, не так. Этого быть не может, нелогично… Во-первых, бомба все-таки не так мала, чтобы ее можно было спрятать в кармане куртки. А в руках у парня, когда он сюда направлялся, ничего не было, это Щелкунчик твердо помнил. Кроме того, бомба должна быть либо с часовым механизмом, либо радиоуправляемая. Глупо же взрывать пустой номер в гостинице. Взрывают тогда, когда в комнате находится нужный человек… Значит, бомба, по крайней мере, сейчас взорваться не должна.

Так что же это?

Щелкунчик забрался в карман куртки к хулигану и вытащил оттуда ключ от номера, которым тот открывал дверь. Вместе с ключом выпал маленький баллончик — металлический, серого стального цвета, без надписей. Больше всего баллончик походил на газовый, которыми пользуются наивные горожане, надеющиеся таким образом спастись от грабителей.

Наверху головки баллончика была кнопочка распылителя. Совсем как газовый, но только без надписей. Газовые баллончики обычно раскрашены и расписаны со всех сторон, у них этакий праздничный вид, как у детских игрушек…

Щелкунчик подобрал баллончик с пола и сунул себе в пиджак. Потом взглянул на молча лежащего под ним хулигана, который теперь только глазами умолял отпустить его, и ударил его кулаком в живот. Один раз, а потом второй. Бил он в область желудка, с большой силой. Не для того, чтобы убить, и не для того, чтобы лишить сознания. Нет, тащить бесчувственное тело по гостиничным коридорам отнюдь не входило в планы Щелкунчика. Просто он нанес два точных удара для того, чтобы парень мог идти, но не мог сопротивляться и пытаться убежать. Так оно и вышло. Хулиган скорчился, и лицо его посинело от боли. Он задохнулся и захрипел, ругаясь матом вполголоса.

— Теперь вставай и пойдем, — приказал Щелкунчик, отпуская его и даже, схватив за шиворот, помогая подняться с пола.

Они вышли в коридор, и Щелкунчик запер дверь на ключ.

На этот раз в коридоре уже были посторонние люди. Одна женщина с полотенцем, накрученным на голову наподобие тюрбана, медленно, вразвалку шла с чайником в руках, и еще один дядька запирал дверь своей комнаты, намереваясь куда-то идти… Внимательно посмотрев на них, Щелкунчик решил, что это действительно случайная публика и можно пока что не иметь их в виду.

— Пойдем, Гриша, — ласково сказал он, хватая парня под руку. Имя он придумал, чтобы сцена выглядела более правдоподобной. Идут по коридору два товарища, у одного из которых сильно, видимо, болит живот…

Хулиган сделал было движение, чтобы вырваться, но у него ничего не получилось — после двух тяжелых ударов в живот, да еще в полузадушенном состоянии, координация тела была нарушена, и убежать быстро он не мог. Он шел довольно медленно, не отпуская руки от живота и хватая ртом воздух. Щелкунчик же тащил его за собой, чтобы как можно меньше «маячить» в коридоре и поскорее добраться до своего номера.

В конце концов он доволочил хулигана до своей двери, и тот, увидев ее, вдруг резко шарахнулся в сторону. Лицо его опять помертвело от страха.

— Куда ты? Куда мы? — забормотал он испуганно, но на длительные разговоры Щелкунчик сейчас не был настроен. Поэтому он просто отпер дверь и втолкнул парня внутрь.

— А теперь сядь, падаль, и расскажи, что ты там делал и что это за смерть такая, о которой ты там трепался, — приказал он, швыряя свою жертву на собственную кровать.

— Это не я, — отрывисто заговорил парень, поняв, очевидно, что деваться все равно некуда и что этот страшный человек все равно намерен вытрясти из него все… — Это не я… Меня попросили, меня заставили, — говорил он. По лицу его вдруг потекли слезы, и это было довольно отвратительное зрелище.

— Тебя Черняков попросил? — спросил Щелкунчик быстро. — Это он тебя послал в номер? Что он хотел от тебя? Что ты должен был сделать?

Парень замолчал, он не в силах был выговорить то, что хотел услышать от него Щелкунчик. Глаза парня бегали из стороны в сторону, он лихорадочно искал выход из ужасного положения, в которое попал столь глупо и неожиданно.

Но выхода не находилось. Щелкунчик еще несколько раз ударил парня кулаком в живот, после чего тот по-настоящему разрыдался. Он лежал на кровати и плакал от жалости к себе, а после этого, конечно, рассказал все.

Звали его Вадик, ему было двадцать два года, он только год назад вернулся из армии. Отца у него никогда не было. Вернее, он был, этот отец, но его тюремные отсидки были настолько перманентными, что он скорее жил в тюрьме, чем дома, во время кратковременных мясяцев свободы.

Что же касается матери Вадика, то она уже успела основательно состариться от такой жизни — от мужа — пьяницы и вора и от тяжелой работы на комбинате. Эта старая женщина уже никак не могла помочь своему сыну…

Правы бывают ученые-юристы, когда утверждают, что преступность воспроизводит себя сама. Если у тебя отец — преступник, а мать — слабая женщина, то, вероятнее всего, и твоя дорожка проляжет через зоны и камеры предварительного заключения.

И прав был Ломброзо, который утверждал, что «яблоко от яблони недалеко падает» и что преступность — дело семейное, генное, потомственное. Ломброзо даже считал, что преступные наклонности не только передаются в генах по наследству от родителей детям, но что их даже можно увидеть невооруженным глазом.

Есть, считал великий француз, некие внешние признаки преступных наклонностей — низкий покатый лоб, утяжеленные надбровные дуги, характерные особенности строения черепа… Из этой теории на самом деле вытекает довольно любопытный факт. А именно, что если у преступников родятся дети, то надо бы их заблаговременно, еще в младенчестве, тихонько усыплять, как котят, топить, что ли… Пока не поздно, пока они не выросли и не натворили бед еще более страшных, чем их родители. Потому что вероятность того, что эти детки вырастут нормальными, приличными людьми, ничтожно мала…

Похоже, что все это действительно именно так, судя, например, по семейке Андрея Чикатило. Наверное, прав был старик Ломброзо, и вправду следовало бы принимать против подонков превентивные меры…

Вот только непонятно, кто же конкретно будет топить этих младенчиков-монстров… Не всякий ведь согласится, даже во имя светлого будущего человечества. А кто согласится — не следует ли его и самого хорошенько рассмотреть: что это за человечек любопытный такой?.. И на что он, интересно, еще потенциально способен? Наверное, раз может топить детей, как котят, внутренние возможности у него большие…

Одним словом, с бедным Вадиком все случилось как раз по теории француза Ломброзо — он стал преступником, как и его отец. Правда, преступником он стал пока что мелким — просто хулиганом для начала. А поскольку быть просто хулиганом в Синегорье невозможно, надо было прибиться к стае, к какой-нибудь местной банде. Потому что это нормальные люди могут жить каждый по отдельности, индивидуально, и могут ощущать себя личностями. А преступники обязательно сбиваются в стаи, как дикие звери. Им так легче жить — в стае, под командованием сильного и жестокого вожака.

Не случайно, например, коммунисты так любили коллективизм. Сгоняли людей в колхозы, совхозы, в трудовые коллективы, в спортивные коллективы, коллективы для отдыха, воинские, тюремные… Потому что в коллективе, то есть в стае, человеком легче управлять, манипулировать. В стае человеку легче перестать чувствовать себя человеком, можно быстро и легко деградировать до животного, звериного состояния.

Потому и скучают, и тоскуют сейчас столь многие по старым временам. Трудно быть человеком, трудно ощущать себя личностью, ответственность большая, непосильная нагрузка… Особенно с непривычки. Вот и тянет обратно в стаю, в коллектив, где нет личностей, нет индивидуальности, а значит, нет и ответственности за себя — нужно только выполнять приказы вожаков…

Вадик стал членом молодежной преступной группировки. Он мог бы, наверное, много рассказать об этом, но Щелкунчика это не интересовало.

— Откуда ты знаешь Чернякова? — спросил он безжалостно, прерывая рыдания парня.

— Я его не знаю, — ответил тот. — Мне его только показали… А ему — меня… Он меня одобрил.

— А почему именно тебя? — уточнил Щелкунчик. Он уже понимал, что долго поговорить с Вадиком ему не удастся, и потому торопился уточнить, узнать все самое главное о нем.

— Потому что наша группа «держит» гостиницу, — объяснил Вадик, утирая слезы. — Нас тут все знают, и на меня никто бы не обратил внимания… Я тут — свой человек, меня бы никто и не заметил. И мне было легче достать дубликат ключа от номера…

— Ну и что ты собирался там сделать? — настаивал Щелкунчик. Ему отчего-то казалось, что он должен спешить с импровизированным допросом, как будто ему кто-то мог помешать.

После короткой паузы парень шмыгнул носом и кивнул на вытащенный из его кармана баллончик.

— Надо было убедиться в том, что этот тип… Черняков… что он вошел с той женщиной в ресторан, а потом быстро побежать к ней в номер и распылить там вот из этого баллончика.

— Что там? — тут же спросил Щелкунчик, и по спине его пробежали мурашки. Так вот отчего хулиган так умолял поскорее отпустить его. Он понимал, что в баллончике — яд, и боялся отравиться…

— Там яд, — ответил Вадик испуганно и весь как будто сжался в это мгновение, словно ожидая, что Щелкунчик опять ударит его. Но бить парня больше не было никакой необходимости.

— Какой яд? — на всякий случай спросил Щелкунчик, понимая, что скорее всего Вадик не знает таких сложных вещей. Он оказался прав, парень только затравленно посмотрел на него и промолчал.

— Это смертельный яд?

— Смертельный, конечно, — подтвердил парень и опустил голову.

— Так ты готов был сделать это и женщина должна умереть? — сказал Щелкунчик. — А ты хоть спросил, кто она такая? И за что нужно ее убивать? — Он перевел дух и прокурорским тоном добавил: — Как ты мог сделать такое, убить человека?! Ведь ты ее даже не знал… — Он осуждающе покачал головой.

Со стороны Щелкунчика такая тирада была чистейшим цинизмом. Кому, как не ему, было знать, что такое весьма возможно — убить человека по заказу, даже не выяснив, кто он такой, и ничего толком про него не зная… Это ведь как раз и было его профессией…

Он даже поразился собственному артистизму — как это у него хорошо получилось. Он так солидно сказал осуждающие слова и головой качал этак значительно — прямо как генеральный прокурор… Откуда только что берется…

— Ты все распылил в комнате? — спросил он на всякий случай.

— Нет, — прошептал Вадик. — Если распылить все, что там есть, то женщина умерла бы сразу, как только пришла бы к себе в комнату… А так надо было распылить только половину, и равномерно.

— И что будет тогда? — поинтересовался Щелкунчик, подумав про себя, как много нового можно почерпнуть даже из разговора с таким жалким салагой… Век живи — век учись, что называется…

— Тогда она вернется к себе в номер, — ответил Вадик, опустив глаза, — и ничего не заметит, и ляжет спать. А умрет только утром… Во сне умрет, и врачи потом скажут, что это… Что это… — Парень напрягся, вспоминая сказанные ему раньше сложные слова. Потом вздрогнул и как будто выдохнул: — Скажут, что это смерть от острой сердечной недостаточности.

«Как интересно, — мелькнуло у Щелкунчика. — Наука идет вперед семимильными шагами. И все на благо человека… Чего только эти ученые не напридумывают, чтобы безопасно отправлять на тот свет неугодных людей».

Вдруг ему пришло в голову, что женщина ведь может скоро вернуться к себе в комнату и подышать этой гадостью. Щелкунчик снова вспомнил ее, какая она красивая…

Нет, конечно, это не его дело — ее смерть. В конце концов, у него свое убийство, и он должен заниматься им. И нечего мешать другим делать их дело.

Но женщину было жалко. А кроме того, Щелкунчику показалось, что, может быть, эти два дела связаны между собой. Ведь Черняков, явно заказавший убийство дамы, работает председателем профкома именно на комбинате, генерального директора которого и заказано убить Щелкунчику. Довольно многозначительное совпадение…

Щелкунчик принял решение довольно быстро. Он ведь собирался активно вмешаться в жизнь и поломать планы неприятеля… Он собирался познакомиться с той женщиной, которой уготована столь страшная участь — умереть, не приходя в сознание, в собственном гостиничном номере. От «сердечной недостаточности», как потом напишут здешние тупые и равнодушные врачи…

Ну что ж, вот Щелкунчик сейчас и займет активную позицию. Он спасет эту даму, а потом посмотрит, что из этого может получиться…

Заодно пришлось и принимать решение по поводу Вадика, сидевшего сейчас перед ним. Парня, конечно, было жалко — он так безутешно рыдал. Если бы Щелкунчик сейчас спросил его, сожалеет ли он о том, что собирался сделать и фактически сделал, Вадик бы наверняка искренне запричитал, что, конечно же, сожалеет, и бес попутал, а так он добрый парень и все такое прочее…

Да вот беда — Щелкунчик не верил этому. Вадик ведь все совершил, что от него требовалось. И если бы не помешавший ему Щелкунчик, сейчас отнюдь не терзался бы никакими угрызениями совести, а преспокойно, получив свои небольшие деньги, сидел бы в том же гостиничном ресторане, где был своим человеком, и тискал бы какую-нибудь телку из здешних. И чувствовал бы себя героем… Отлично бы себя чувствовал…

Вообще это целая особая отрасль психологии — поведение и чувства преступника, который попался… Когда он попался, в нем пробуждается сразу все — и совесть, и жалость к жертве… Вообще он — чудеснейший человек, который только раз оступился, но, несомненно, заслуживает снисхождения… И суд снисходит, и пресса радуется, глядя на кающегося преступника. А интеллигенты собачьи проливают слезы и говорят: «Вот, посмотрите, есть же в нем все же что-то человеческое… Живая душа, до которой можно достучаться…»

И никто не думает о том, что эта мразь плачет и кается сейчас только от того, что попалась, что теперь ей страшно, что эта нелюдь боится наказания. Теперь-то она, эта тварь, конечно, раскаивается вполне искренно. И искренно сожалеет… Еще бы, теперь нелюдь прикидывается такой жалкой и безобидной. А посмотрели бы вы на нее во время самого преступления. И после него, если все прошло гладко и подонок ощущает свою безнаказанность! Это совсем другой человек — тут и наглость, и презрение к человеческой жизни, и тупое хамство, и ощущение своей власти. Тут все, весь букет мерзостей, которыми сатана соблазняет и смущает детей человеческих…

Щелкунчик все это прекрасно знал по самому себе. Он знал истинное лицо преступления. Поэтому жалкий и несчастный вид парня-убийцы нисколько его не обманул. Времени оставалось мало, Щелкунчик начал торопиться.

— Пойдем, — сказал он, вставая со стула и трогая парня за плечо. — Вставай, идем быстрее, нечего рассиживаться. Я тебя не в гости приглашал.

Безропотно, потерянно Вадик встал, и они вдвоем вышли в коридор. Теперь тут никого не было, кругом царила пустота. Раньше в гостиницах были коридорные дежурные, но теперь их всех сократили из-за экономии. Так что некому «засекать» идущих по коридору.

Они прошли по коридору всего несколько шагов, до туалета. Некоторые номера не имели душа и туалета, и их обитателям приходилось пользоваться общим, на этаже.

Сейчас, по причине вечернего времени, туалет был пуст. Вот сюда-то Щелкунчик и втолкнул Вадика, который совершенно обмяк и не сопротивлялся больше, полностью покорившись судьбе.

— Вы из милиции? — только прошептал он безнадежно, обращаясь к Щелкунчику.

— Нет, — веско и печально ответил тот. — Тебе не повезло, дружок. Если бы я был из милиции, это было бы счастьем всей твоей жизни. Потому что милиция бы с тобой долго возилась, потом передала дело в суд, а суд бы тебя пожалел. По молодости, по разным обстоятельствам. — Щелкунчик вздохнул и пожал плечами, показывая, что тут он бессилен. — Но я не суд, мой маленький дружок… Я тебя не пожалею. Мне наплевать на твою молодость и семейные обстоятельства. Ты вляпался, и сам во всем виноват. Открывай рот.

— Что? — переспросил ошеломленно Вадик. Они стояли в тесной кабинке туалета напротив друг друга и смотрели в глаза один другому.

— Ничего, — спокойно и еще печальнее ответил Щелкунчик. — Открой рот, мой маленький дружок, у меня очень мало времени. Не заставляй повторять дважды.

Вадик был так подавлен всем, что покорно, ничего не понимая, открыл рот. Тогда Щелкунчик, быстро вскинув руку, воткнул прямо в широко открытый рот серый баллончик, который держал в руке, и нажал на него изо всех сил…

Одним нажатием кнопки он выпустил всю струю оставшегося в баллончике газа, и эта струя ударила в самое горло незадачливого убийцы. Парень вскрикнул, но это вышло негромко, так как горло в этот момент как раз было занято струей смертоносного газа… Вадик захлебнулся и выкатил глаза так, что, казалось, они сейчас вылезут из орбит. Лицо его побагровело, потом почти мгновенно приняло синюшный оттенок.

Щелкунчик давно проходил химию и ничего не помнил о препаратах и прочих реакциях. Он рассудил просто и логично — если этот газ имеет такие свойства, что полбаллончика убивает человека за пять-шесть часов, а вся порция — очень быстро, то, надо полагать, если вылить половину содержимого прямо в горло и легкие человеку, то смерть наступит мгновенно…

Кстати, это был не просто оригинальный метод убийства, но и самый приемлемый в данном случае. Стрелять в гостинице было категорически нельзя — могли услышать, а потом устроить повальный обыск. Резать Вадика ножом — плохо, потому что можно сильно испачкаться в крови, а времени для переодевания и уничтожения залитой кровью одежды не было.

Можно было, конечно, задушить руками, но Щелкунчику показалось, что сделать это при помощи баллончика самого же Вадика будет наиболее изящным и справедливым решением вопроса.

Это почти то же самое, что и банальное удушение, только сделано с помощью оружия самого же убийцы… Называется — не рой другому яму…

Спустя секунду Щелкунчик понял, что оказался прав. Ему не пришлось наблюдать долгую сцену корчей и судорог. Отрава просто привела к остановке сердца.

Задуман яд был хитро — специально для того, чтобы убить человека и не оставить при этом никаких следов. Распылил бесцветный яд по комнате, и все… И сердце жертвы умирает постепенно, в течение ночи, например. А потом медики говорят, что случилась острая сердечная недостаточность. Что ж, всякое ведь бывает в жизни. Известно, что человеческое сердце мало предсказуемо, может вдруг и остановиться…

Ну а если выпустить весь газ прямо в горло — тут, конечно, картина совсем другая. Щелкунчик использовал баллончик не по назначению, он совершил не тайное, а открытое убийство.

Более того, он даже не стал вытаскивать баллончик изо рта мертвого Вадика, когда тот, посинев, повалился на него своим безжизненным мягким телом. Он просто оттолкнул тело от себя к стенке туалета и быстро вышел оттуда, крепко прихлопнув за собой дверь. Можно представить себе изумление человека, который теперь первый войдет в этот туалет, — его встретит мертвец с синим лицом, выкатившимися остекленевшими глазами и с торчащим изо рта баллончиком… От такого зрелища сердечная недостаточность может случиться у самого посетителя туалета.

«Собаке — собачья смерть», — подумал Щелкунчик, ускорив шаг, и это были последние слова, которыми он сопроводил на тот свет своего недавнего знакомого…

Теперь надо было действовать быстро. Как выражался президент Ельцин: «Голосуй, а то проиграешь»…

Щелкунчик сбежал вниз на первый этаж и, сделав свою походку плавной и вальяжной, вошел в ресторан. Грохотала дебильная музыка, на эстраде кривлялись провинциальные музыканты — любимцы местной публики. Но взгляд Щелкунчика напряженно шарил по залу, выискивая ту самую даму, которой было предназначено к утру умереть.

Неужели он опоздал и теперь дама уже ушла к себе и успела наглотаться этой дряни? Но нет, все оказалось в порядке — парочка сидела за столиком в самом центре зала, как бы напоказ. Черняков как раз наливал даме в бокал шампанское.

«Страхуется, сволочь, — понял Щелкунчик. — Он специально выбрал центральный столик, чтобы потом все могли подтвердить, что покойная последний вечер провела в дружеской беседе с ним… Потом он еще наверняка демонстративно в холле попрощается с ней. Сделает это громко, чтобы были свидетели их прощания. Наверное, поцелует ей ручку и пожелает приятных сновидений… Сновидений, от которых ей не суждено проснуться, по его замыслу… Но зато потом все подтвердят, что покойная провела нормальный вечер с господином Черняковым, потом они простились, и она поднялась к себе одна. А уж что сердце под утро остановилось — воля божья, судьба, рок, фатум…»

Щелкунчик сел за столик неподалеку и закурил, не сводя глаз с женщины. Теперь он твердо намеревался спасти ее. Хотя бы только для того, чтобы поговорить с ней, узнать, кто она такая и отчего этот хорошо одетый солидный господин так захотел непременно убить ее…

Сама по себе такая информация не может быть лишней, ведь дело касается комбината, в отношении которого у самого Щелкунчика имеются определенные задачи…

Щелкунчик любовался женщиной — она и в самом деле была очень красива, он это с самого начала верно отметил. Отличная стройная фигура. И не такая, какие сейчас в моде с легкой руки американских диетологов, а по-настоящему отличная женская фигура: где надо — узко, а где надо — широко… Каштановые волосы рассыпались по плечам, которые, пожалуй, были чуть широковаты при узкой талии, как у героини по имени О из романа Полин Реаж… Отвлекала музыка, которая назойливо лезла в уши и могла свести с ума любого нормального человека.

На ярко освещенной маленькой эстрадной сцене ресторана перед оркестром кривлялся солист, одетый почему-то в стилизованную русскую длинную рубаху с вышивкой и в сапоги «с напуском». Стиль его поведения на сцене, правда, явно не соответствовал этой одежде «а-ля рюсс», потому что все тело певца было как на шарнирах, а длинные вышитые рубахи предполагают византийскую величавость. Да и репертуар мало соответствовал одежде. Щелкунчик попытался вслушаться в постоянно повторяющиеся слова. То ли это был припев, то ли вообще весь текст этой идиотской песенки.

Мойша, Мойша песни пел,

Королева слушала… —

завывал беспрестанно кривляющийся солист. Голос его соответствовал мотиву этого «музыкального произведения» — был наглый и, как бы сказать, безмозглый. Бессмыслица текста соответствовала бессмысленности полутора однообразных аккордов, которые составляли нотную канву… Наглость, хамство и некультурность — вот что сопровождает жизнь человека в наше время…

Щелкунчик вспомнил о трупе, засунутом в тесную кабинку туалета, и ему почему-то показалось, что эта песенка отлично вписывается в поминальную мелодию, как бы в надгробную песнь по несостоявшемуся убийце и состоявшемуся покойнику Вадику…

— Мужчина, что будете заказывать? — послышался сверху мрачный грубый голос официантки. Она стояла над ним с блокнотом в руках, и лицо ее было надменным и отчужденным.

— Я вам не мужчина, — ответил Щелкунчик спокойно. — Так обращаются только проститутки к клиентам. В других случаях так говорить неприлично.

— Я не проститутка, — возмущенно ответила тупая баба, и лицо ее сделалось еще злее. — Что вы себе позволяете…

— Я не сказал, что вы проститутка, — поправил ее Щелкунчик. — Я только сказал вам, что вы неприлично обращаетесь к посетителям.

— А как к вам еще обращаться? — спросила баба, и этот ее вопрос прозвучал в смысле: «А ты кто такой?»

— Господин, гражданин, — пояснил Щелкунчик рассеянно. — В крайнем случае уж лучше сказать «товарищ», хоть я вам и не товарищ вовсе. Но все-таки это пристойнее, чем обращение «мужчина».

Лицо официантки сделалось таким, что по нему было отчетливо видно — при случае она недрогнувшей рукой расстреляла бы этого интеллигента паршивого где-нибудь в овраге. По приговору революционного трибунала… Согласно здоровому классовому чутью… Больно грамотный, много слов знает. И вообще — шибко много о себе думает.

Может быть, Щелкунчик и продолжил бы процесс воспитания глупой тетки и в конце концов научил бы ее, как надо разговаривать с посетителями в эпоху рыночных отношений, но у него больше не было на это времени. Женщина за соседним столиком встала, вместе с ней поднялся и Черняков.

Он расплатился, взял со стола свою пачку сигарет и, поддерживая женщину за локоть, бережно повел ее к выходу. Вид у него был при этом такой, будто он намерен подняться со своей спутницей в номер и нежно поцеловать ее.

Наверное, все посетители ресторана именно так и подумали. Но только не Щелкунчик — ему-то было известно, что Черняков ни за что не приблизится к ее номеру, так как ему одному тут было известно, что за страшная смерть ожидает того, кто войдет туда.

Щелкунчик встал и пошел в холл следом. Ему нужно было не пропустить момент прощания.

Черняков стоял посреди холла и долго прощался с женщиной. Он действительно поцеловал ей руку, говорил что-то приятное, вероятно, напутственное. Желал приятного сна…

Прощание было нарочито долгим и демонстративным, как Щелкунчик заранее и предполагал. Дама переминалась с ноги на ногу и явно находилась в нетерпении. Лицо у Чернякова было спокойное, доброжелательное. Щелкунчик с интересом всматривался в этого профсоюзного лидера, ему было любопытно. Сам-то он давно научился брать себя в руки перед убийством и после него, но полагал, что такой выдержке следует тренироваться. А тут, сейчас, перед ним был вовсе не профессионал, как он сам, а обычный крупный чиновник. И что же? Разве можно было по его глазам и лицу предположить, что он разговаривает с женщиной, которая через несколько часов будет мертва по его приказу?

«Нет, что-то творится в обществе, — грустно подумал Щелкунчик. — Скоро моя профессия станет никому не нужной. Действительно, зачем пестовать и нанимать киллера, если убивать теперь способен всякий? Если даже крупный профсоюзный чиновник в мгновение ока превращается в убийцу и не испытывает при этом никаких внутренних сложностей, если даже ему это сделать легко, то, наверное, потребность в моих услугах скоро отпадет совсем. Просто убивать будет каждый».

Ему вспомнилась старая советская песенка: «Когда страна прикажет быть героем, у нас героем становится любой…»

Наверное, теперь, в наше время, когда изменилась сама страна, слова этой песенки можно несколько изменить: «Когда страна прикажет стать убийцей, у нас убийцей становится любой…» Ха-ха-ха…

Наконец Черняков запечатлел на руке женщины свой последний «иудин поцелуй» и решил, что представление можно заканчивать. Они попрощались, и женщина пошла к лестнице. Черняков поднял руку и помахал ей вслед. Очень дружелюбно — отправляя ее в могилу…

Потом он резко повернулся и пошел на улицу, где его, наверное, ждала машина с шофером. Или он нанял такси, чтобы свидетель того, как он уехал домой, был совсем незаинтересованный?

Щелкунчик бросился вслед женщине, которая к тому времени уже успела подняться на второй этаж. Он нагнал ее и в ту секунду еще не знал, что будет говорить. Наверное, это было довольно безумно и рискованно, потому что какая приличная дама станет поздно вечером разговаривать о чем-то серьезном с незнакомым человеком?

Но ведь другого выхода не было. Не позволять же ей идти к себе в номер и ложиться спать…

— Извините, — сказал Щелкунчик, обогнав женщину и преграждая ей путь. — Простите меня, пожалуйста, но мне нужно с вами поговорить.

Лицо его было серьезное, он не улыбался и стоял прямо, ровно, опустив руки по швам, как на торжественном построении.

Дама подняла глаза на него и с недоумением взглянула на возникшее перед ней неожиданное препятствие.

— О чем? — спросила она, видя, что перед ней не пьяный и не сумасшедший.

— Важный разговор, — строго сказал Щелкунчик, не двигаясь. — Очень важный. Он касается вас. Я прошу вас пройти ко мне в номер, и там мы сможем поговорить. Обещаю вам, что ничего дурного не произойдет.

— Обещаете? — усмехнулась уголками губ женщина. — Гарантируете?

Она явно смеялась над ним. Наверное, она подумала, что перед нею просто оригинал, который облек свои приставания в столь странную и неожиданную форму. Лицо Щелкунчика будто окаменело, а выправка стала еще строже.

— Я понимаю, что вы сейчас думаете, — сказал он. — Но уверяю вас, у меня действительно серьезный разговор.

Женщина помялась, ее глаза скользнули сначала по фигуре Щелкунчика, потом по пустынной лестнице.

— Так, — решительно сказала она. — Если вам нужно со мной поговорить, то я, конечно, готова. Но не сегодня, потому что я устала и уже поздно, а завтра. Я готова с вами встретиться завтра. Идет?

Она даже улыбнулась ему, как бы подбадривая и провоцируя согласиться на ее такое хорошее предложение.

— Это невозможно, — сказал Щелкунчик. — Естественно, я понимаю, что вы устали, но завтра вы уже не сможете поговорить со мной, я это точно знаю. Никакого завтра не будет, если вы не поговорите со мной сейчас.

На лице дамы отразилось настоящее замешательство. Она видела, что мужчина не пьян, не развязен, ведет себя прилично, одет хорошо и аккуратно. Очень он не походил на обычных приставал… Но с другой стороны — все выглядело слишком подозрительно…

Решение пришлось опять принимать Щелкунчику. Он не хотел пользоваться этим способом, но понял, что перед ним — приличная женщина и иначе ему просто не удастся затащить ее к себе в номер. Причем действовать надо было быстро, потому что в противном случае она уже готова была идти к себе и не слушать больше этого странного человека.

— Вот что, — сказал Щелкунчик. — Я понимаю вас. Вы опасаетесь идти ко мне в номер, и правильно делаете. Во всем нужна осторожность. Прошу вас спуститься вместе со мной к администратору.

Голос его был настолько тверд, а выражение лица такое решительное и уверенное, что дама поколебалась и пошла следом за ним. Хотя на этот раз она была явно недовольна такой заминкой и непонятными маневрами.

— Прошу вас, — произнес Щелкунчик, подводя даму к администраторше, восседавшей за стойкой. Потом он достал из кармана две десятитысячные купюры и протянул их удивленной бабе. — Я пригласил вот эту даму к себе в номер, чтобы поговорить с ней о делах, — заявил он. — Вы ведь знаете, что я живу в триста восемнадцатом номере?.. Проверьте, пожалуйста, на всякий случай.

— Ну и что? — промычала администраторша, вылупив безбровые глаза на странного человека. — Чего вам надо?

— Мне ничего от вас не надо, — сказал Щелкунчик. — Просто дама опасается идти ко мне разговаривать. Вот я и прошу вас для ее спокойствия зафиксировать факт, что я пригласил ее. Чтобы она не волновалась. Теперь понятно?

Баба за стойкой совсем было уж собралась послать этих иногородних куда подальше, но вид двадцати тысяч смутил ее. Она не получала зарплату уже три месяца и кормилась вместе с семьей только от своего огорода, тщетно ожидая получку. Двадцать тысяч — это деньги в безденежном Синегорье…

Она нерешительно взяла протянутые ей бумажки, и на лице ее даже появилось то, что в этих краях называется улыбкой.

— Желаю вам приятно провести время, — сказала она услышанную где-то и заученную на всякий случай фразу.

— Благодарю вас, — учтиво ответил Щелкунчик и, повернувшись к даме, спросил: — Теперь вы спокойны? Теперь вы уверены в чистоте моих намерений?

— Пожалуй, — ответила она, поколебавшись. — Во всяком случае вы очень оригинальны…

Она замешкалась, роясь в своей сумочке.

— Только мне все равно нужно сначала зайти к себе, — сказала она.

— Нет, — возразил тут же Щелкунчик. — Этого не надо. Если вам нужно в туалет, пройдите, пожалуйста, вот сюда, в холле. Я подожду вас тут, у стойки.

Когда они наконец поднялись в номер к Щелкунчику, дама была окончательно заинтригована. Она села в предложенное ей кресло и вопросительно взглянула на своего удивительного знакомого.

— Ну? — спросила она нетерпеливо. — О чем вы хотели со мной поговорить? А то у меня сегодня прямо какой-то вечер вопросов и ответов.

Щелкунчик предложил даме сигарету и осведомился о том, как ее зовут.

— Нина, — сказала женщина. — Нина Сергеевна, если хотите. Но вообще-то я привыкла быть просто Ниной. Вы ведь знаете, что я журналистка. У нас принято обращаться по именам.

— Нет, не знаю, — ответил Щелкунчик. — Откуда я могу знать, что вы журналистка?

Сам он при этом подумал, что журналистика буквально преследует его по пятам в этом городе. Сначала инженер в ресторане спросил, не журналист ли он сам. Потом журналисткой оказалась соседка по номеру американка Алис… Теперь и эта Нина тоже представилась журналисткой. Похоже, все Синегорье состоит из журналистов и убийц…

— А я думала, что вы все знаете, — разочарованно и насмешливо протянула Нина, вполне профессионально выпуская сигаретный дым через ноздри. — Всегда считалось, что органы знают все про всех.

— Какие органы? — удивился Щелкунчик, и Нина усмехнулась невесело:

— Что вы дурака валяете? Понятно же, что вы из этих самых органов… Как вы там теперь называетесь — ФСБ или как там еще? КГБ, одним словом. Я все ждала, когда вы появитесь рядом со мной. Ну, вот и дождалась.

Она открыто и неприязненно взглянула на Щелкунчика и деланно улыбнулась.

— Никогда не думала, что стану такой важной персоной — за мной послали человека аж из Москвы, чтобы следить за мной. Не могли здешнего соглядатая приставить…

Щелкунчик был в смущении. За последний час его уже второй раз приняли за сотрудника правоохранительных органов. Правда, Вадик был уже мертв теперь… Но все равно, тут была какая-то ирония судьбы — киллера регулярно принимают за сотрудника спецслужб.

— И что вы хотите от меня узнать? — спросила Нина нетерпеливо. Потом подумала и добавила: — Кстати, вы не хотите предъявить мне ваше удостоверение? Вы ведь обязаны по закону, как я слышала.

— У меня нет никакого удостоверения, — ответил Щелкунчик. — С чего вы взяли?

— Тогда я могу идти? — спросила агрессивно дама и сделала движение, чтобы подняться из кресла. — Если вы не хотите предъявить мне свое удостоверение, то и не можете задерживать. Я правильно понимаю законы?

Щелкунчик остался недвижим, он как будто не заметил движения Нины к двери, не придал ему значения.

— Я и не думал вас задерживать, — сказал он строго и серьезно. — И ни одним словом не дал вам понять, что задерживаю вас и вообще имею какое-то отношение к спецслужбам. Так что ваши издевательства совершенно напрасны. Я с самого начала просил вас поговорить со мной как частное лицо. При чем тут удостоверение?

Наверное, его рассудительный тон подействовал на журналистку, потому что она несколько успокоилась.

— А как мне вас называть? — поинтересовалась она. — По имени-отчеству или все-таки по званию — товарищ майор, например? Или вы подполковник? Не удивлюсь, если мне оказана такая честь…

— Зовите меня Щелкунчик, — сказал он. — Этого вполне достаточно, и всем понятно.

— Всем — это кому? — уточнила Нина.

— Всем, кого это интересует, — ответил он. — Меня так назвала однажды моя дочка. Когда она была совсем маленькая, я разгрызал для нее грецкие орехи и сломал себе зуб. Вот она тогда и назвала меня Щелкунчиком. Мы как раз читали эту сказку. Можете посмотреть. — Он ощерился и нагнулся к женщине, показывая сломанный зуб.

— Могли бы и новый вставить, — сказала она, невольно усмехнувшись, но глаза ее потеплели.

— Не могу! — отрезал Щелкунчик. — Это мне дорого как память.

— Странные нынче пошли кагэбэшники, — вздохнула Нина, гася сигарету в пепельнице.

Щелкунчик вдруг подумал, что, может быть, и не стоит разуверять журналистку в ее уверенности относительно его причастности к спецслужбам. Пусть думает так, если уж ей кажется, что он — агент ФСБ. Смешно, конечно, но пусть…

Во всяком случае, пока что поведение Нины говорило о том, что она и в самом деле не знает, кто он такой. Сначала-то Щелкунчику казалось, что она приставлена к нему для наблюдения за его действиями. Что она, так сказать, представитель заказчика… Но нет, похоже, он ошибался.

— Меня интересует вот что, — сказал он и начал загибать пальцы, что придало его позе вид солидности и уверенности в себе. — Зачем вы приехали в Синегорье — это раз… Что вы делаете на комбинате и каковы ваши взаимоотношения с генеральным директором гражданином Барсуковым — это два. О чем вы беседовали с Черняковым сегодня — три.

Нина пристально посмотрела на Щелкунчика, и лицо ее сделалось лукавым.

— Это все, что вас интересует? — спросила она. — Немало, надо сказать.

— Это не совсем все, — ответил Щелкунчик сдержанно. — Есть еще один вопрос, но оставим его на потом. На закуску, так сказать.

— А почему вообще такая срочность? — сказала Нина, протягивая руку к сумочке и вынимая оттуда косметичку. Она раскрыла ее и стала разглядывать свой макияж.

— Это я вам тоже объясню вместе с последним вопросом. Как говорят политики — в пакете.

Он наблюдал за Ниной, разглядывавшей себя в зеркальце, и подумал, что ей, наверное, больше лет, чем он решил сначала. Теперь он видел, что она примерно его возраста. Ну, может быть, ей чуть-чуть меньше — тридцать четыре, тридцать пять. Об этом говорило многое, хотя женщина очень хорошо выглядела. Кожа лица была свежая, руки и шея, которые как раз обычно и выдают возраст женщины, тоже выглядели молодо.

Было что-то трудноуловимое, то, что требует пристального внимания. Выражение глаз — вот что самое главное при определении возраста. Опыт жизни, надежды и разочарования, горечь утрат — то, что мелькает в глазах и чего не скроешь ни кремами, ни массажем, ни даже пластическими операциями…

Как говорится, глаза — зеркало души, а ведь именно душа и выражает лучше всего возраст человека.

Было и еще кое-что: чуть заметные лапки морщинок возле глаз, состояние кожи под глазами, веки — набрякшие, тяжелые. Тридцать пять лет. Ну, от силы — тридцать четыре…

Нина закрыла косметичку и еле заметно вздохнула. Она устала за вечер, и сейчас больше всего ей хотелось бы принять душ и лечь в постель, а не сидеть тут и вести хитроумный разговор с этим обходительным человеком.

— Я могу предложить вам пива, — сказал Щелкунчик. — Только оно теплое, из шкафа. У меня нет холодильника в номере.

— Пиво? — равнодушно переспросила дама. — Да еще и теплое? Если уж вы намеревались пригласить к себе женщину, то могли бы проявить большую изобретательность в выборе напитков. Купили бы шампанского, например. — Она улыбалась и явно собиралась опять посмеяться над незадачливым сотрудником спецслужбы…

— Я совершенно не планировал сегодня вас приглашать к себе, — смутился неожиданно Щелкунчик. — Это произошло внезапно. Ситуация так сложилась, вот и все.

— Вы меня интригуете, — опять усмехнулась Нина. — Чем дальше в лес, тем больше дров. Давайте сюда ваше пиво, если уж вы так бесцеремонны…

Щелкунчик полез в шкаф и достал две банки «Хейнекена». Рядом с ними стояла бутылка водки, которую он тоже купил на всякий случай, но не открывал. Нина заметила ее и сказала неожиданно:

— А почему вы не предлагаете мне водку? Очень странно с вашей стороны. Для кого вы ее бережете?

«Тьфу ты, — подумал Щелкунчик, выбитый из колеи неожиданно острым языком и задиристым характером женщины. — Ну кто бы мог подумать…»

— Просто я не думал, что вы пьете водку, — признался он растерянно. Но, казалось, Нине доставляет удовольствие смеяться над ним и вгонять его в смущение.

— Я ведь журналистка, — сказала она, внезапно становясь веселой. — Все журналисты пьют водку и вообще все, что горит. Разве вы не знали?

Они выпили водки, после чего Нина закурила еще и кое-что рассказала Щелкунчику.

Все дело оказалось, конечно, в комбинате, который действительно был выставлен на аукцион и пятьдесят один процент акций которого, то есть контрольный пакет, были приобретены банком «Солнечный». Собственно, все это Щелкунчик уже услышал раньше от инженера в ресторане.

— И что вы хотите тут выведать? — спросил он у журналистки. — Почему здесь, в Синегорье, по этому поводу собралась толпа журналистов? Это ведь чисто финансовый и хозяйственный вопрос…

— Отнюдь, — ответила Нина и покачала головой. — Тут высокая политика и целое море страстей. Странно, что вы этого не понимаете.

Генеральный директор товарищ Барсуков до последнего момента не верил в то, что комбинат, который как бы принадлежал лично ему и где он чувствовал себя в течение многих лет безраздельным хозяином, будет продан.

А когда это случилось, положение генерального директора стало вообще ужасным. Потому что представители банка сделали заявление, что, по их мнению, руководство комбината бездарно ведет дело и что банк в качестве главного владельца вообще намерен сменить генерального директора и назначить другого, своего человека.

— Они сказали, что комбинат долгое время не модернизировался, что поэтому нужно все переделать, чтобы сделать завод более эффективным, — пояснила Нина. — Дело в том, что, как утверждают эксперты банка, дела комбината сейчас идут плохо потому, что его продукция неконкурентоспособна на мировом рынке.

— А она неконкурентоспособна? — уточнил Щелкунчик.

— Частично, — ответила Нина, деловито кивнув. — Здесь, в Синегорье, рабочие по три месяца не получают зарплату, растет недовольство и возмущение. Весь город «завязан» на комбинат, и потому весь город страдает. И банк утверждает, что все это по вине генерального директора и его ближайшего окружения, которые слишком много воруют и слишком мало внимания уделяют работе — перевооружению производства, росту производительности труда, неэффективно занимаются сбытом на мировом уровне. Банк намерен взять все это в свои руки и исправить положение. Понятно, что генеральному директору это весьма не нравится и он готов на все, чтобы сохранить свое положение.

— Это правда, что он вор и действительно нахапал с комбината столько, что стал настоящим миллионером? — спросил Щелкунчик, вспомнив свой разговор с инженером из Москвы.

— Вероятно, правда, — ответила Нина, грустно улыбаясь. — А почему бы ему и не воровать, если он всегда был бесконтролен? Конечно, нахапал, как мог, и теперь боится, что кормушка прикроется. Для него, во всяком случае.

Щелкунчик налил по второй и спросил:

— А в чем же тут проблема? Все равно я не понимаю, отчего столько шума вокруг этого. Если все так, как вы говорите, то все делается правильно, и нет проблемы.

Нина невесело рассмеялась.

— Вы ничего не понимаете в политике, — сказала она, поднимая свой стакан. — Давайте выпьем за то, что вы такой счастливый человек. Вам все неинтересно настолько, что вы даже не утруждаете себя тем, чтобы замечать очевидное. Вы что, газет не читаете?

— Должен вас разочаровать, хоть вы и журналистка, — сказал Щелкунчик. — Может быть, вам, как журналистке, и неприятно об этом слышать, но вы правы — газет я не читаю.

На это Нина рассказала Щелкунчику старинный советский анекдот, которого он прежде не знал.

Приходит студент сдавать экзамен по общественным дисциплинам. Преподаватель видит, что он ничего не знает, и тогда спрашивает его: «А кто является генеральным секретарем ЦК КПСС?»

«Не знаю», — простодушно отвечает студент.

«А кто — председатель Совета министров?»

«Не знаю».

«Ну а какая партия сейчас правит в нашей стране — тоже не знаете?» — удивляется профессор. И получает опять же отрицательный ответ.

«Да откуда же вы только приехали?!» — изумленно спрашивает ученый муж.

«Из Урюпинска», — скромно отвечает юноша.

И тогда седой преподаватель вдруг бросает в отчаянии на стол свой карандаш и мечтательно вздыхает: «Эх, бросить бы все тут к чертовой матери и уехать в ваш Урюпинск!»

— Так и вы, — закончила Нина. — Наверное, из Урюпинска приехали?

Дело заключалось в том, что план банка был замечателен — модернизировать производство, продавать сталь в огромном количестве за рубеж, повысить жизненный уровень работающих на комбинате. Была разработана даже специальная программа, чтобы сделать весь город Синегорье счастливым и благоустроенным. К делу должны были быть привлечены фирмы, которые создали бы нормальную европейскую инфраструктуру для городского населения…

— Ну и что же? — нетерпеливо спросил Щелкунчик. — Картина получается очень даже красивая…

— Но директору товарищу Барсукову все это совсем не нужно, — пояснила Нина со вздохом. — Ему-то все это зачем? У него все это уже и так есть. Ему совершенно не интересна какая-то там инфраструктура для городского населения. Он и так богатый человек. Ему, напротив, совсем не хочется расставаться с властью. Потому что его директорство — это и деньги, огромные деньги, и, кроме того, ощущение себя владыкой этого края, способным карать и миловать. Он же тут единственный благодетель.

И генеральный директор Барсуков в своем стремлении повернуть все вспять прибегнул к знакомым и близким ему методам.

Для начала он попросту выгнал с комбината представителей банка и объявил аукцион липой, подделкой и потребовал все вернуть обратно. Так сказать, восстановить статус-кво…

А пока суд принимал дело к рассмотрению и комиссии из Москвы понаехали в огромном количестве, товарищ Барсуков стал мутить народ, то есть возбуждать население города, настраивать его против состоявшейся сделки с комбинатом и банком.

— Но это же очень трудно, — возразил с сомнением Щелкунчик. — Если сейчас люди не получают по три месяца зарплату и нищенствуют, а банк обещает все наладить, то очень сложно настроить народ против этого варианта с банком.

— Ничуть не бывало, — ответила Нина. — Все как раз очень просто. Примитивно просто, до омерзения… Налейте-ка нам с вами еще по пятьдесят грамм, если уж вы все равно угощаете.

— Это, конечно, не то шампанское, которым вас угощал недавно Черняков, — язвительно сказал Щелкунчик, наливая водку в стаканы.

— Вы что — ревнуете? — игриво спросила вдруг Нина и засмеялась. — Не ревнуйте, у нас была чисто деловая встреча.

Она посмотрела на Щелкунчика, и под ее взглядом он почему-то вдруг опять смутился. И от этого рассердился на себя.

— У меня нет никакого права ревновать вас! — отрубил он и тут же почувствовал, каким грубым получился ответ. — Просто я хотел сказать, что, конечно, мне хотелось бы получить такое право, но сейчас у меня его нет, — добавил он и рассердился на себя еще больше. Что за чушь, он начинает с ней любезничать. Вот уж этого он от себя совсем не ожидал, тем более в такой ситуации… С чего это он вдруг? Или это она его спровоцировала?

Ему вдруг показалось, что в комнате слишком яркий свет, и он, погасив его, включил торшер. Часы показывали десять вечера, на улице было темно, слышны были только громкие голоса выходивших из ресторана.

— Ага, — послышался голос женщины. — А вы хотели бы получить такое право? — Казалось, она выглядит заинтересованной. Глаза ее требовательно смотрели на Щелкунчика, а выражение лица стало ожидающим. — Как это интересно, — добавила она, видя, что он молчит и не знает, как выбраться из положения.

— Гм, давайте продолжим, — предложил наконец он, хватаясь за следующую сигарету, как утопающий хватается за соломинку.

Способ, которым стал действовать товарищ Барсуков, был простой, но верный. В обеих газетах Синегорья стали появляться будоражащие простой народ статьи о том, что комбинат продан капиталистам. Разъяснялось, что коррумпированные чиновники в демократической Москве — предатели и изменники Родины — специально продали комбинат капиталистам, чтобы пустить по миру рабочих и все население Синегорья. Разъяснялось также, что теперь капиталисты вообще никогда не будут платить зарплату, потому что они ненавидят простых рабочих. Капиталисты же закроют все магазины в городе, а также школы и детские садики. Естественно, они остановят весь общественный транспорт и снимут с линий все пять дряхлых автобусов… Потому что им это, мол, невыгодно, а сами они будут ездить в своих роскошных «Мерседесах» и растлевать местных девушек…

Население также пугали тем, что наверняка откроются игорные дома, казино и притоны разврата. Одним словом, вместо школ — казино, а вместо детских садиков — публичные дома.

Об этом же вопили ангажированные люди на рабочих собраниях, об этом же кликушествовали жэковские старушки и старички с ветеранскими значками на груди…

Синегорье бурлило уже которую неделю, и Барсуков очень рассчитывал, что разбуженное им народное недовольство поможет ему выиграть процесс по отмене решения аукциона. На всякий случай он отдал приказ и на четвертый месяц не платить зарплату всему коллективу — пусть позлятся, попсихуют.

А когда у него спрашивали впрямую, где же зарплата за все эти месяцы, он мрачно кивал куда-то в сторону и зловеще говорил: «А вот вы в Москве спросите, где зарплата… У правительства этого спросите. Они вас уже продали в кабалу империалистам…»

— Народ очень боится капитализма, — закончила свой рассказ Нина. — Они боятся, что будут жить хуже, чем сейчас.

— Но ведь жить хуже, чем они живут тут сейчас, невозможно, — возразил Щелкунчик.

— Это с точки зрения логики и здравого смысла, — ответила журналистка. — Но простым бывшим советским людям этого не объяснишь. Им столько лет внушали, беднягам, что капитализм — это плохо, что теперь этот панический страх просто стал их сущностью. Они же никогда не видели капиталистов, не видели, как живут люди при капитализме. Тут, в провинции, люди все еще помнят то, о чем им говорили разные мордастые райкомовские дядьки. А те говорили: «Империализм — враг трудящихся», и дышали при этом райкомовским перегаром… Очень страшно было, и потому — внушительно…

— Ну хорошо, — сказал Щелкунчик, который действительно был не силен в политике и экономике. — А что вы-то тут делаете? Вы мне все так убедительно и живописно рассказали. Зачем вы тут торчите? Да еще пьете с Черняковым… Он что — ваш сторонник? Вы к нему сюда приехали?

— Нет, я приехала к Барсукову, — честно призналась Нина. — Он мне нужен. Я хотела с ним поговорить, чтобы потом написать статью о нем, о его взглядах на жизнь и о методах руководства.

— Ничего себе, нашли героя для статьи, — хмыкнул Щелкунчик. — Вы же только что рассказали мне о том, какой он плохой, а теперь говорите, что хотите писать о нем. Странно это.

— Обо всем нужно писать, — ответила Нина и пожала плечами. — Это — принцип журналистики: писать обо всех явлениях. Называется — свобода информации.

Она произнесла все это быстро, без запинки и очень уверенно, можно сказать, даже — снисходительно. Но Щелкунчику показалось, что его последние вопросы застали женщину врасплох. Ему показалось, что она растерялась и просто не знала, что ответить о том, что же конкретно привело ее к этому Барсукову.

Да что о нем писать — подумаешь, фигура… Обычный толстомордый начальник из старого времени. Когда-то был членом бюро обкома, потом разжирел, стал красть. Теперь нахапал и не хочет, чтобы ему мешали хапать дальше… Нечего тут писать — всем известная фигура в нашем Отечестве. Можно сказать, национальный герой.

Щелкунчик уже совсем было собрался уличить Нину в неискренности, в том, что она что-то от него скрывает, но тут в дверь раздался громкий стук.

Они переглянулись, но никто из них не мог предположить, кто стоит за дверью. Щелкунчик, правда, через секунду сообразил, в чем дело.

— Откройте, милиция, — сказали из коридора, когда он, подкравшись к двери, спросил, кто там.

— А зачем? — осторожно осведомился Щелкунчик. Он был не такой дурак, чтобы открывать дверь в ответ на такие глупости, как милиция…

— Откройте немедленно, — потребовали снаружи. — Иначе сломаем дверь.

Щелкунчик понял, что в Синегорье еще не дошло понимание Конституции и основных прав человека… Может быть, никогда и не дойдет. Тут о них все равно никто не имеет представления.

— Откройте, мужчина, — послышался нервный женский голос. — Это администратор… Откройте, тут милиция…

Ладно, не связываться же по пустякам, подумал Щелкунчик. У него слишком важное дело тут, и он слишком важный человек, чтобы рисковать, привлекая к себе внимание по пустякам…

В комнату вошел милиционер в форме старшего лейтенанта и с ним та самая толстая администраторша, которой Щелкунчик недавно дал двадцать тысяч.

— Что тут происходит? — строго спросил синегорский офицер, мрачно поглядев на Нину, сидевшую в кресле, на бутылку водки и на включенный торшер, заливавший комнату интимным светом. Увиденная картина ему очень не понравилась, потому что, как видно, полностью противоречила его представлениям о порядке.

— То есть? — не понял Щелкунчик. — А у вас что происходит? Почему вы врываетесь вечером в номер? У вас какие на это основания? Представьтесь, пожалуйста.

Провинциальный блюститель, привыкший к рабскому заискиванию здешней публики перед всякой властью, опешил от такого разговора. Потом напряг мозги, и там шевельнулась какая-то одинокая мысль.

— Старший лейтенант Миронов, — наконец сказал он, неуверенно прикладывая руку к фуражке с засаленным околышем и грязным козырьком.

— Предъявите ваши документы! — отрывисто произнес Щелкунчик.

— Это чего? — поперхнулся старлей. — Вы чего, гражданин?

— Я у себя в номере, — сказал Щелкунчик и кивнул на притихшую бабу-администраторшу. — А вот вас я не знаю… Прошу предъявить документы.

Лейтенант достал удостоверение и показал его вверх ногами. Щелкунчик повертел удостоверение, потом вернул офицеру.

На самом деле удостоверение было ему совершенно неинтересно, просто он хотел «попинать» немного надзирателя, потому что тот помешал ему вести важный разговор. Да и вообще, всем этим представителям закона всегда желательно с самого начала показать их место…

Выяснилось, что в туалете на пятом этаже найден труп молодого мужчины. Труп опознан, но теперь милиция по «горячим следам» опрашивает всех жильцов, которые вечером не сидели по своим номерам, а шлялись по гостинице.

— Видели ли вы молодого человека в джинсах, зеленой куртке и клетчатой рубашке? — строго спросил милиционер.

— Нет, — ответил Щелкунчик. — Я вообще не был на пятом этаже. Мне незачем там бывать, потому что я живу ниже, как вы и сами видите.

— Ну, может, встречали на лестнице? Может, он с кем-то был? — упорствовал офицер, которому Щелкунчик сразу показался личностью подозрительной во всех отношениях.

Получив на все отрицательные ответы, милиционер повернулся к Нине.

— А вы? — приступил он к ней. — Вы кто такая? Ваши документы…

— Это тоже наша, — вступила в разговор администраторша. — Она в пятьсот шестом живет, как раз на пятом этаже.

— Вы видели молодого человека в джинсах, клетчатой рубашке и зеленой куртке? — повторил офицер. Наверное, он прошел уже по многим номерам и теперь повторял приметы совершенно механически, не задумываясь.

— Она в ресторан спускалась, в ресторане сидела, — сказала администраторша мстительно. — Сидела там с Черняковым, который с комбината.

Милиционер поднял брови. Видимо, Черняков тоже был в Синегорье довольно заметной фигурой, так что его фамилия тут что-то говорила.

— А теперь вот тут сидит, — еще более мстительно закончила баба, ханжески потупя свиные глазки. Еще бы, надо же было ей выразить свое отношение к подобным бесстыдным дамочкам. Приезжают тут всякие и развратничают… А еще из Москвы. Журналистка называется…

Эту тираду она произнести не посмела, но всем своим видом показала, как она — порядочная женщина — относится к современным безобразиям.

— Так вы точно ничего не видели? — уточнил милиционер на всякий случай, понимая, впрочем, уже, что ничего узнать ему тут не удается и сейчас придется уходить.

Но просто так уйти он не мог — не позволяла натура. Натура простого парня, закончившего на тройки паршивый техникум, гнущего спину перед начальством и изгаляющегося над всеми, кто слабее, не позволяла ему просто так оставить в покое этих «интеллигентов хреновых», которые сидят тут спокойно и еще смеют разные слова говорить, указывать ему его место… Эх, были бы они не приезжие, а местные, понятные люди, он бы им живо «разъяснил» — отвел бы в отделение, и долго бы они с товарищами месили сапогами этих больно гордых людей… Били бы и плевали сверху на их распростертые тела, как это у них водится. А потом составили бы протокол о неповиновении, о мелком хулиганстве. Эх, раздолье в родном краю…

Но с этими, похоже, нельзя было проделать ничего такого. Надо было соблюдать видимость цивилизованности перед Москвой. Но до поры до времени, конечно, до поры до времени!

Бить и волочить в отделение было нельзя, но можно было поиздеваться иначе, показать-таки свою власть.

— А вы, гражданка, пройдите в свой номер, — строго сказал лейтенант, обращаясь к Нине.

Щелкунчик чуть не взвился от досады, но промолчал, не сообразив сразу, что сказать. Но тут сама Нина отреагировала неожиданно.

— Никуда я не пойду, — твердо сказала она, почти не глядя на милиционера. — И не вам решать, где мне быть и куда идти. Идите, командуйте у себя на скотном дворе…

— Не положено, — забормотал милиционер, опять опешив от полученного достойного отпора. — После одиннадцати часов… Посторонние в номере… Непорядок, нарушение…

Он растерянно бубнил что-то еще в этом роде и начальственно косился на притихшую администраторшу, но ситуация была не в его пользу.

— Это все вас совершенно не касается, — вступил в разговор Щелкунчик. — Вам поручено искать следы убийства, опрашивать граждан. Вот и не отвлекайтесь, работайте, выполняйте приказание начальства. И не лезьте не в свое дело.

— Я вот завтра на вас вашему прокурору пожалуюсь, — сказала вдруг Нина с заносчивым видом. — Он вам покажет, как врываться в номера к людям и говорить разные глупости среди ночи. Положено, не положено… У вас сколько классов образования?

— Техникум, — глупо ответил лейтенант, растерянно переминаясь с ноги на ногу. Эх, не надо бы ему было связываться с этими фраерами. Вдруг она, баба эта, и вправду прокурору пожалуется? Мало ли что она может наговорить — неприятности будут…

В конце концов милиционер ушел, недовольно фырча, и они вновь остались одни.

— На самом деле, мне, наверное, и вправду пора идти, — сказала Нина, нерешительно глядя на Щелкунчика.

— Это невозможно, — ответил он тут же, и женщина вопросительно вскинула на него глаза.

— Что вы имеете в виду? — спросила она. — Вы что, и вправду собираетесь проговорить тут со мной всю ночь?

— Может быть, и не проговорить, — сказал он. — Но то, что вам не следует идти к себе в номер — это совершенно точно.

— Но почему? Вы все говорите загадками, — произнесла она непонимающе. — Да вы и сами — целая загадка… Непонятно, может быть, вы все-таки объясните, в чем дело и что вы от меня хотите?

— У меня к вам последний вопрос, — сказал Щелкунчик. — И, может быть, после этого вы и сами поймете, что я прав и вам не следует сейчас идти к себе. Итак: что у вас за отношения с Черняковым?

— Вы, кажется, все-таки ревнуете, — растерянно засмеялась Нина. — Иначе я не могу объяснить вашего повышенного интереса к этому человеку и нашей с ним встрече.

— У вас с ним хорошие отношения? — спросил Щелкунчик, не обращая внимания на последние слова женщины. — Это деловые отношения или личные?

— Неужели вы думаете, что у меня могут быть личные отношения с Черняковым? — хмыкнула Нина и передернула плечами. — Он же совершенно не в моем вкусе… В моем вкусе другие мужчины. Иного типа. — Она замолчала и многозначительно посмотрела на Щелкунчика.

— Теперь последний вопрос, — сказал он, напрягаясь. — Как вы думаете, зачем Черняков может желать вашей смерти? Почему он может хотеть вас убить?

Наступила пауза, в течение которой глаза Нины сначала выкатились на собеседника, потом в них мелькнуло нечто…

За это время Щелкунчик уже успел несколько раз пожалеть о том, что у него напрочь отсутствуют следовательские способности. Вот что значит не иметь таланта детектива…

Ах, если бы он только умел правильно и к месту задавать вопросы! Если бы он умел правильно анализировать факты, сопоставлять их! Но нет, этого ему не дано в жизни.

Вот и приходится задавать вопросы, что называется, «в лоб», рискуя при этом лишь напугать человека, а не добиться истины.

— А вы, часом, не сумасшедший? — поинтересовалась Нина, когда пришла в себя после последнего вопроса. — Я вас как-то забыла об этом спросить… С чего вы взяли, что Черняков может хотеть меня убить? Он вообще не убийца, а солидный человек.

— Это никогда нельзя знать заранее — на что каждый человек бывает способен, когда его припрет, — ответил со знанием дела Щелкунчик. — К тому же можно ведь и не убивать самому, можно организовать это дело. Получается точно такое же убийство, только выполненное чужими руками. Вот что я имел в виду. Что же касается моей нормальности, то я даже не стану уверять вас ни в чем. Самый верный признак сумасшествия — это полная уверенность в своей нормальности.

Эту последнюю фразу Щелкунчик сказал как бы «в свой огород». Он сейчас и в самом деле не был уверен в том, что поступает правильно. Очень может быть, что в течение всего сегодняшнего вечера он просто совершал одну глупость за другой.

С точки зрения здравого смысла ему, наверное, следовало бы сидеть себе тихо и готовиться к своему собственному делу. К делу, которое было ему поручено, за которое он взялся, за которое получил деньги. А вовсе не лезть не в свои дела.

Нечего было вмешиваться с самого начала. Ну, захотел какой-то там Черняков убить какую-то журналистку… Какое дело до этого Щелкунчику?

Что у него, своих проблем мало? Надо было и не подсматривать, и не подглядывать, и вообще «не брать в голову».

А уж если встрял и сделал что-то такое, то незачем было сейчас приглашать даму к себе и задавать ей вопросы, нечего показывать свою заинтересованность, свою причастность к чему бы то ни было.

Но что же поделаешь, сделанного не воротишь, теперь оставалось ждать ответа Нины. Если она захочет отвечать и если у нее есть что ответить…

— А откуда вы вообще знаете, что он хотел меня убить? — спросила Нина. — С чего вы это взяли?

— Видите ли, — ответил Щелкунчик, решивший идти ва-банк. — Дело в том, что в настоящий момент в вашем номере распылен специальный ядовитый дезодорант, который должен был убить вас к утру… Это совершенно точно, и вы могли бы это проверить, но я вам не советую — дезодорант очень серьезный, и ваша проверка моих слов может плохо кончиться. Вам понятно?

— Откуда вы это знаете? — прошептала Нина, но по ее глазам было видно, что она поверила ему. Она нервно заворочалась в кресле, которое, казалось, вдруг стало ей неудобным. — С чего вы это взяли?

В глазах ее появился неподдельный страх. Это выражение было слишком хорошо знакомо Щелкунчику. Такое выражение бывает в глазах жертвы, когда она уже понимает, что сейчас наступит неминуемая смерть…

— Я знаю! — отрезал он. — Незачем подробно обсуждать, откуда мне это известно. Вот, кстати, ответ на ваш вопрос о причинах, по которым я пригласил вас сейчас к себе, а не отпустил в ваш номер и не пошел вместе с вами. Там вас ждет смерть.

— Черняков? — прошептала Нина. Она была подавлена и растеряна. Что, собственно говоря, естественно. Когда человек узнает внезапно о том, что был на волосок от гибели, — это производит впечатление… И вообще: знать, что кто-то желает твоей смерти, — это ощущение не из приятных и требует подготовки.

— Так вы представляете себе, зачем ему вас убивать? — настаивал Щелкунчик.

— А почему вы думаете, что это он? — спросила Нина. — Это он распылил яд в моей комнате? Но ведь он у меня в комнате не был…

— Я и не сказал, что непосредственно он, — ответил Щелкунчик. — Просто яд был распылен в то время, пока вы сидели с Черняковым в ресторане. Сопоставив эти два факта, я и сделал вывод, что он имеет некоторое отношение к распылению… Он ведь вас пригласил в ресторан? Ну вот…

— Но зачем ему это нужно? — запинаясь, произнесла недоуменно Нина.

— А вот это вам лучше известно, чем мне, — сказал Щелкунчик. — Я, собственно, об этом вас и спрашиваю… Мне-то ничего не известно. А хотелось бы знать. Все-таки, как-никак, я ваш спаситель.

— Мне ничего не известно, — сказала Нина. — Вообще весь сегодняшний вечер — это загадка от начала и до конца. Начиная с нашего ужина с господином Черняковым и до вашего появления… Уж не говоря о том, что вы только что рассказали.

— Почему бы нам с вами не выпить еще водки? — предложил Щелкунчик, поднимая бутылку.

— Надеетесь меня споить и таким образом что-то узнать? — усмехнулась женщина, но не убрала свой стакан, а, наоборот, пододвинула его. — Зря стараетесь. Я — журналистка, моя закалка не меньше вашей. Так что тут у вас вряд ли что выйдет.

Щелкунчик «набулькал» пятьдесят граммов в ее стакан, а Нина в это время усмехнулась и продекламировала:

Китайский журналист, прохвост из «Чайна ньюс»,

Идет ко мне с бутылкою, наверно,

В душе мечтает, что я вдруг напьюсь

И что-нибудь сболтну о кознях Коминтерна…

— Это Симонов написал, так что вы не оригинальны в своем желании напоить журналиста и узнать таким образом от него что-нибудь. Но как невозможно было напоить Симонова, так же трудно это сделать и в отношении меня.

Нина деланно засмеялась, показывая свою веселость, но в глазах у нее по-прежнему застыли страх и недоумение — трудно забыть о том, что только что тебя попытались убить…

— Ну, вы не Симонов, а я не китаец, — ответил Щелкунчик, с изумлением глядя, как женщина взглянула на водку, плескавшуюся на дне ее стакана, и долила стакан до краев пивом…

— У вас действительно опыт, — сказал он уважительно. Кто бы мог подумать, что такая изящная женщина может пить, как сапожник…

— Так мне нельзя идти к себе в номер? — уточнила женщина после того, как они выпили. Она даже не поморщилась, настоящий товарищ…

— Нет, нельзя, — ответил Щелкунчик. — Давайте просто посидим, если уж вы все равно ничего не хотите мне рассказать. Хотя я заслуживал бы вашей откровенности.

— Откуда мне знать, правду ли вы вообще говорите? — произнесла женщина и вдруг лениво закинула руку за голову, откинувшись в кресле. Жакет она уже давно сняла и теперь оставалась в платье на бретельках, так что, когда она закинула назад руку, открылась ее подмышка с аккуратно сбритыми волосиками. Темное пятно на бледной коже почему-то поразило Щелкунчика, и он почувствовал нечто для себя неожиданное.

Прежде он просто отмечал, что Нина красива, но и все… Теперь же он вдруг ощутил подступающее желание — пока неясное, смутное, но быстро вступающее в свои права.

«Осторожно, — сказал он себе мгновенно. — Будь внимателен и контролируй себя. Кто знает… Мало ли ты уже совершил глупостей, чтобы так вот запросто расслабляться…»

Он налил еще по чуть-чуть и заметил, что рука его нервно задрожала при этом.

Если раньше Нина казалась просто усталой, то теперь она преобразилась — может быть, сыграло свою роль возбуждение от состоявшегося разговора. А может быть, чувство опасности вообще обостряет все остальные чувства в человеке… Сейчас женщина смотрела на Щелкунчика матовым изучающим взглядом, и он понял, что ее интерес переключился с разговора, с темы, непосредственно на его скромную персону. Нина как будто только сейчас получила возможность рассмотреть своего собеседника как следует и делала это откровенно, почти вызывающе.

Женщина положила ногу на ногу так, что подол платья чуть поднялся, открывая стройные крепкие ноги с чуть полноватыми икрами, округлые колени и тонкие изящные, как у скаковой лошадки, лодыжки.

Щелкунчик схватил все это одним взглядом и торопливо отвел глаза.

— Давайте выпьем, — предложил он, и они одновременно подняли свои стаканы. — Кстати, водка закончилась, — сказал он, указывая взглядом на пустую бутылку. — Пиво, правда, на донышке, но еще есть.

— А нам больше и не надо, — ответила Нина, выпив и поставив стакан на место. — Можно считать, что вечер, столь неожиданно начавшийся, состоялся.

— Что вы имеете в виду? — ошеломленно спросил Щелкунчик, который уловил в голосе женщины странные, но вполне недвусмысленные интонации. — Мы же с вами еще не поговорили о Чернякове, — добавил он, хватаясь за эту тему, как за спасительную соломинку.

Но Нина усмехнулась и безжалостно вырвала у него эту соломинку из рук.

— А что нам говорить о Чернякове? — сказала она. — Я же вам уже сообщила, что он вообще не относится к типу мужчин, которые мне нравятся. Мы могли бы поговорить о том типе, который мне нравится… Интересует, — поправилась она.

— А какой тип мужчин вас интересует? — спросил Щелкунчик, уже обреченно чувствуя, что стремительно падает в пропасть. Это же надо так утратить инициативу, так безнадежно выпустить ее из своих рук…

— Ваш тип, — мгновенно ответила Нина, вставая с кресла и приближаясь к нему. — Ваш тип, — повторила она, останавливаясь вплотную возле стула, на котором сидел Щелкунчик. — Тип мужчины, который остановил меня на лестнице, почти силой завлек к себе в комнату… Потом оказалось, что он спас от верной смерти. Что, правда, еще требует подтверждения, — хихикнула она…

Щелкунчик сидел, не поворачивая головы, но почувствовал запах духов, который исходил от ее тела. Запах был волнующий, терпкий, какой-то роковой…

— И не надо ревновать меня к Чернякову, — добавила она негромко, почти шепотом. Руки ее между тем легли на голову Щелкунчика. Потом поползли вниз, сначала на шею, потом обласкали горло и стали спускаться еще ниже, на грудь.

Пальцы Нины распустили узел галстука и забрались под рубашку, коснулись груди.

— Я не имею права ревновать вас к кому бы то ни было, — произнес Щелкунчик, и сам услышал, как глухо прозвучал его голос. — Я вам уже об этом говорил…

— Мало ли что вы говорили, — проворковала Нина, наклоняясь к нему сзади и прижимаясь своей головой к его голове так, что ароматные волосы коснулись его лица. — Но вы же хотели бы иметь такие основания. Не правда ли? Признайтесь, хотели бы?..

В ту ночь Щелкунчика вовсе не мучили комары, и не потому, что они куда-то улетели. Просто он не имел возможности замечать их…

* * *

Хорошо, что теперь лето и можно ходить в парк играть в бадминтон. Для Лены бадминтон стал единственной отдушиной, которая позволяла ей существовать.

Она уже все знала о том, что ждет ее в будущем. Прежние любовницы генерального директора немногословно, но вполне впечатляюще рассказали ей о ее перспективе. Да, собственно, Лена и сама уже все видела, так что никаких иллюзий не оставалось.

Она сидела в этой опостылевшей ей квартире и ждала, когда наступит тот ужасный момент, которого она ждала. Наверное, и все ее предшественницы сидели там вот точно так же, ожидая своей неминуемой участи — быть отвергнутыми и пойти по рукам, чтобы в конце концов оказаться шлюхами в распоряжении Владилена Серафимовича и по вызову ублажать его гостей и охранников. И все эти девушки, наверное, так же безучастно сидели тут и ждали своей участи, как и она теперь.

Так что в этом отношении Лена нисколько не чувствовала себя хуже других. Просто так складывалась ее судьба, а она с детства привыкла покоряться воле обстоятельств.

На том и зиждется власть таких людей, как Владилен Серафимович и ему подобные, — на безучастной покорности окружающих простых людей, которые жестокую и злую волю начальства привыкли принимать за веления и знаки судьбы…

Сколько рассеяно по лицу нашей страны таких вот городков, городов и поселков, в которых живут миллионы таких вот, как Лена, простых и бедных людей, что называется, «без претензий». Это они обслуживают нужды и потребности племени чиновных и хозяйственных, а прежде — и партийных руководителей. Они — их бессловесные покорные рабы, принимающие безмолвно свою долю и несущие свой крест… Откуда эта покорность и безучастность?

То ли еще из крепостного права, то ли насаждено десятилетиями оголтелого террора с двадцатых по восьмидесятые годы… Кто знает? Никто, но это факт. Отсюда и характерная русская поговорка: «Плетью обуха не перешибешь», а значит, надо смирно сделать то, что тебе скажут все эти толстопузые начальники, уже давно построившие себе на твоем поте и слезах дачи из трех этажей… Хорошо еще, если дачи эти где-то неподалеку… А наиболее «умные» начальники построили себе особняки далеко — во Франции и в Италии…

Лена вставала поздно, принимала ванну, причесывалась, потом завтракала, долго сидела перед зеркалом…

Делать было нечего. Она шла по магазинам, но и покупать ничего не хотелось. Все время свербила тяжелая мысль о том, что вся эта безбедная жизнь скоро прекратится и наступит жизнь уже другая — позорная и трудная…

Вечером почти каждый день приходил любовник — Лена уже научилась распознавать его появление по шуршанию шин под окном и хлопанью дверей в подъезде. Сначала хлопок — это охранник проверил лестницу. Потом хлопок — это он вышел и доложил, что все в порядке и можно идти. Следующий хлопок — это идет Владилен Серафимович…

Каждый раз теперь Лена с замирающим сердцем ждала, что он придет не один и передаст ее кому-то из своих охранников, о чем предупреждала ее Рая, которая уже прошла через это…

Не случайно старший охранник Саша уже несколько раз недвусмысленно цокал языком, стоило ему остаться наедине с любовницей шефа. Пока что он не смел еще ничего, но по глазам его Лена видела отчетливо, что будет, когда он получит доступ к ней… Она прямо как будто уже представляла себе, как он навертит ее волосы на кулак и поволочет голую куда-нибудь себе на потеху… Как он будет изощряться с ней, издеваться — над бывшей любовницей хозяина, которая теперь пала и находится в его руках…

Лена думала об этом и закрывала глаза, дрожа всем телом.

Но пока что Владилен Серафимович приходил один. Правда, ритуал становился все сложнее. Теперь Лена должна была встречать своего господина совершенно обнаженной, только в туфельках и при украшениях. Этот наряд напоминал ей о том, как выглядели те две девушки — Рая и Маруся…

За полчаса до предполагаемого приезда любовника Лена раздевалась, красилась и оставляла на своем обнаженном теле только туфельки и бусы с серьгами. В таком виде она и должна была встречать Владилена Серафимовича в прихожей, как только раздавался его звонок.

Все остальное почти не изменилось, лишь Владилен Серафимович стал все раздражительнее и требовательнее с нею. Он требовал все больше от нее, и уже не было такой тяжелой, унизительной услуги, которую он не потребовал бы от Лены и которую она посмела бы ему не оказать…

А поскольку с каждым вечером Лена оказывалась все более и более использованной, то и исчерпывался интерес к ней любовника, привыкшего к разнообразию в жизни. Владилен Серафимович привык к разнообразию и не собирался отказывать себе в этом удовольствии.

Лена каждый раз с ужасом думала о том, что вот теперь-то уже не существует ничего такого, чему ее можно было бы подвергнуть, и теперь следующая встреча с Владиленом Серафимовичем станет последней.

Она ждала этого и боялась этого.

Но каждый раз пока что Владилен Серафимович придумывал что-то забавное и приятное для него, как еще можно было бы использовать Лену, так что момент расставания оттягивался.

Как-то он приехал не вовремя, среди дня, когда у Лены в гостях была сестра Наташа. Наташе исполнилось шестнадцать лет, и она расцветала на глазах.

Лена, конечно, об этом не думала, но посмотрела на младшую сестру новыми глазами, когда увидела, как поглядел на нее Владилен Серафимович.

А он смотрел на Наташу откровенно плотоядным взглядом.

При виде его Наташа сразу смутилась и вскочила, чтобы убежать, но он повел себя спокойно, усадил девушку обратно и даже сказал ей несколько слов. В течение всего этого времени он буравил ее взглядом, и Лене казалось, что она просто читает в глазах своего любовника все сладострастие, которое только тот мог испытывать в отношении Наташи.

«О боже, она ведь еще совсем ребенок», — подумала Лена в ужасе, видя, как пристально рассматривает ее сестру Владилен Серафимович.

В конце концов Наташа ушла домой, а под конец вечера Владилен Серафимович вдруг вернулся к этой теме.

— Что же ты скрывала от меня свою сестричку? — вальяжно спросил он, развалясь на диване в то время, пока Лена, согнувшись, благодарно лизала ему протянутые ноги…

— Я не скрывала, просто вы не интересовались, — ответила она, поднимая лицо к своему любовнику. Но сердце ее тут же застучало судорожно…

— Напрасно, напрасно, — пожурил ее Владилен Серафимович. — Вот у меня сейчас трудный период, комиссии разные понаехали, — сказал он. — А через месяц-другой мы опять на пикничок поедем, пригласишь свою Наташу с нами. Договорились?

Вместо ответа затрепетавшая Лена вновь склонилась к ногам своего повелителя, еще нежнее и ласковее стала вылизывать их. «Все, что угодно, только не это, — подумала она. — Если я сделаю так, как он велит мне, — понимала Лена, — то это будет мой последний вечер с Владиленом Серафимовичем. Потому что уже на следующий день он сделает мою сестру своей следующей любовницей, а мне придется присоединиться к Рае и Марусе…»

Но, может быть, Лена даже и пошла бы на это, если бы не понимала, что и Наташа будет лишь временной игрушкой генерального директора. А через какой-нибудь год они вместе, обе сестры, будут, голые и затраханные, плясать перед разомлевшими от водки гостями Владилена Серафимовича. А потом их обеих, одуревших и испуганных, будут уводить к себе пятеро охранников…

Нет, этого нельзя было допустить.

Но и открыто возражать Лена тоже не могла. Она была если не в отчаянии, то в состоянии тупой безнадежности…

Может быть, она и согласилась бы по инерции плыть по течению, повиноваться, но тут дело уже пошло о ее младшей сестре, о Наташе, которой она не желала ничего подобного.

«Откуда у него столько сластолюбия? — думала Лена о Владилене. — Ведь он уже немолодой мужчина…»

Чтобы не думать ни о чем и переключиться, Лена каждый день ходила в парк играть в бадминтон, это ей разрешалось.

— Попрыгай, попрыгай, детка, — говорил Владилен Серафимович. — От этого фигурка становится лучше… Эх ты, физкультурница! — И трепал ее по щеке…

Синегорье вообще-то не славится красотой — довольно уродливый город, как и многие ему подобные, которые строились в качестве придатка к комбинату или другому «флагману пятилетки». В центре — нагромождение однотипных каменных зданий, по бокам, на окраинах — убогие рабочие районы. Зелени мало — почти что и нет нигде. Конечно, деревья сажали каждый год, на каждом субботнике, и городские власти радостно отчитывались о том, что город озеленяется при активном участии трудящихся. Но поливать насаждения было решительно некому, и не отпускалось на это никаких средств, так что очень скоро чахлая зелень засыхала, и на следующем субботнике «юные пионеры» сажали в старые лунки новые деревца, которые ожидала та же участь.

А вот с парком Синегорью повезло — парк отчего-то засыхать не хотел и стоял на радость глазу, несмотря на все усилия городского начальства… Парк был небольшой, но в нем все было, как и полагается паркам, — пруд, деревянная сцена, откуда по праздникам выступала художественная самодеятельность, и игровые площадки. Одна из площадок, посыпанная мелким песком и огороженная металлической сеткой, предназначалась для бадминтона.

Когда-то площадка была бесплатной, и туда ходили все желающие. Но наступили новые времена, и администрация парка приняла мудрое решение — сделать вход на площадку платным, брать за это деньги. У входа поставили амбала, взимающего плату, и доступ на площадку публики был прекращен.

Другое дело, что хоть плата и была невелика, но ожидания парковой администрации не оправдались. Они-то думали, что если на площадке прежде было полно народу, то, значит, люди любят спорт и будут платить за вход. И польется-де в казну широкий поток денег… Ничего подобного не произошло. Советский народ за долгие годы так приучен к «халяве», что просто не может в массе своей представить, что за все нужно платить.

Всегда все было бесплатным. Вернее, если выражаться точнее, то либо просто ничего не было, либо, если уж было, то — бесплатно…

Это касается здравоохранения, культуры и спорта. И если в больших городах люди как-то с трудом, но уже начали понимать, что, например, за лечение нужно платить и что человек с университетским дипломом учился шесть лет и тратил деньги не для того, чтобы бесплатно ковыряться в твоей занозе, то в маленьких городках в глуши это осознание элементарных вещей еще не дошло до простого человека. Ему по-прежнему продолжает казаться, что кто-то должен работать на него бесплатно…

Так же вышло и с платной площадкой для бадминтона. Пока было бесплатно, народу на площадке было полно и все были заядлыми спортсменами.

Но как только выяснилось, что за содержание площадки нужно платить и выкладывать за свое увлечение спортом личные деньги, спортсменов резко поубавилось. Оказалось вдруг, что никто никому ничего не обязан и что если ты хочешь махать ракеткой, то за это нужно заплатить. Поэтому толпа бездельников и лодырей потопталась в первые дни снаружи площадки, а когда все лентяи и паразиты поняли, что без денег их все-таки не пустят, то страшно обозлились и разошлись с яростными криками: «Зюганов — наш президент»…

Да уж, конечно, ваш…

Вот на эту площадку и ходила каждый день Лена. Ракетки у нее были свои, как и волан. Все это она купила еще в первые дни, когда только стала содержанкой Владилена Серафимовича. Она давно уже мечтала о том, чтобы играть в бадминтон, но пока не продалась любовнику, не могла позволить себе такой дорогой покупки. Нынче бадминтонные ракетки дороги…

Проблема заключалась в том, чтобы найти себе партнера. Не так-то много людей ходило сюда, особенно среди бела дня. Те, у кого были деньги, хоть немного, днем работали. Безработных тоже хватало, но у них не было денег на вход сюда…

Обычно партнершей Лены была пожилая дама — бывшая директор школы из соседнего микрорайона. Она вышла на пенсию и теперь с удовольствием занималась своим здоровьем и фигурой.

Был еще один человек, сын каких-то обеспеченных родителей, и он играл неплохо, но в последнее время куда-то пропал.

Бывали и случайные партнеры по игре, которые приходили по одному-два раза и потом пропадали.

И вот однажды Лена, едва пришла на площадку, увидела нового человека, который никогда прежде тут не встречался.

Площадка была пуста, кроме амбала на воротах, никого не было, и Лена, увидев незнакомца, обрадовалась — будет партнер, не придется сидеть тут одной бог знает сколько времени и ждать, когда кто-нибудь появится. Не с амбалом же играть…

Тем более что партнер оказался хоть куда. Высокий красивый мужчина лет тридцати пяти. Волосы густые, почти без проседи, а лицо — мужественное, чуть смуглое, но европейское. Глаза же были стальные — властные, строгие и одновременно обещающие… Одним словом, это был тот тип мужчины, о котором мечтают все девочки, начиная со старших классов школы и до поздней, глубокой зрелости…

О ком бы ни задали в школе писать сочинение — об Андрее Болконском или о Павке Корчагине, — все девочки, пока будут писать, будут представлять себе именно такой тип мужчины…

Конечно, многих сверстниц Лены слегка отпугнул бы возраст партнера по игре — все-таки ему было явно больше тридцати, но для Лены этого тормоза по понятной причине уже давно не было.

Наоборот, по сравнению с Владиленом Серафимовичем ее новый партнер по бадминтону казался просто юношей. Он был подтянут, строен и элегантен. Именно элегантность — это было то, что и очаровало Лену с первого же знакомства. Она не смогла бы объяснить словами, что это было, но чувствовалось во всем облике незнакомца нечто завораживающее, покоряющее, чего не было в мужчинах, окружавших Лену всю ее жизнь.

С первого же взгляда она поняла, что он не здешний. Все было в нем другое, выдающее не местного жителя — посадка головы, походка, выражение лица, глаз.

Здесь, в Синегорье, мужчины не такие. Долгие годы стояния в унылых очередях за дешевой колбасой, унижения от начальства, убогий быт — все это накладывает свой отпечаток на лица. Выражение лица и глаз у синегорских мужчин — забитое, озабоченное. Глаза — пугливые, как бы человек ни хорохорился. Спина обычно — сутулая, голос — скучный, монотонный…

Этот же человек был совсем другого типа — это был человек из иного мира. Лене иногда приходилось видеть приезжавших к Владилену Серафимовичу московских чиновников, когда они ездили к нему на пикники. Этот человек был похож на них, хотя у него и не было толстого живота и золотых часов «Ролекс» на руке.

Словом, он произвел на Лену неизгладимое впечатление. После игры он проводил ее домой. Они шли по дорожке, и она все время, втайне даже от себя самой, жалела, что идти тут так недалеко.

— Меня зовут Андрей, — сказал мужчина, поигрывая ракеткой, которую он принес с собой. — А вас?

— Лена, — ответила она.

Ответила и покраснела. Вот они и познакомились, хотя, видит бог, она совсем не собиралась этого делать. Что скажет Владилен Серафимович, если узнает о ее поведении?

Но думать об этом не хотелось. Спутник был очень мил, он предложил зайти в кафе-мороженое, которое было неподалеку. Лена отказалась, хотя это было бы ей приятно.

За последнее время она несколько раз бывала с Владиленом Серафимовичем в ресторанах — один раз тут, в Синегорье, когда был какой-то неофициальный банкет с приезжими, и два раза — в областном центре, куда он ездил по делам и брал Лену с собой.

В ресторанах все было очень шикарно, все лебезили перед всесильным Барсуковым, но Лене очень хотелось бы пойти именно в кафе-мороженое. Пусть там и не будет шикарно, но зато она будет чувствовать себя приглашенной женщиной, а не «довеском» к своему любовнику, не куклой, посаженной с ним рядом, на которую все смотрят с определенными мыслями.

В последнее время Лена даже научилась читать эти мысли, читать на лицах, к ней обращенных.

«Интересно, какова же пассия у генерального», — думали окружающие люди в дорогих галстуках. Они говорили с Леной, были почтительны, но на самом деле она понимала, как они к ней относятся и что за мысли витают в их головах. Это было очень противно. Лучше бы уж она была совсем законченной дурой и ничего не понимала, так было бы легче и веселее…

— А завтра вы сможете прийти? — спросил Андрей, глядя на нее с обожанием.

Лена покачала головой и ответила, что не знает. Она собиралась и завтра прийти на площадку играть в бадминтон, но теперь подумала, что будет лучше, если она не скажет об этом. Страшно было заводить хоть какие-то отношения с незнакомцем…

Он рассказал, что приезжий, что у него дела в местном горсовете и что он скоро уедет обратно к себе в Воронеж.

«Воронеж — это так далеко», — машинально отметила про себя Лена, вспомнив уроки географии в школе.

— А вы живете одна? — поинтересовался Андрей уже на прощание, когда они стояли у подъезда Лены.

Что она могла на это ответить?

Лена кивнула, решив не вдаваться в подробности своей жизни. Но ее молчание только раззадорило Андрея.

— Вы могли бы пригласить меня к себе в гости, — сказал он неожиданно.

Лена испугалась такого предложения с его стороны, но внутри нее что-то дрогнуло. Она представила себе, как это могло бы быть, и подумала, что это было бы, наверное, приятно…

— Я не могу, — только коротко ответила она, потупившись. Больше всего она боялась, что он сейчас спросит ее о причине отказа. Но Андрей проявил деликатность.

— А где ваши окна? — поинтересовался он неожиданно.

Лена показала окна своей квартиры, и они попрощались до завтра.

— Я буду вас ждать в это же время, — сказал Андрей, помахав ракеткой. Лена же стояла и смотрела ему вслед, когда он удалялся от нее по улице своей спортивной легкой походкой.

«Везет же кому-то в жизни, — мрачно подумала она. — Кто-то может пригласить его к себе… Кто-то может закрутить с ним роман… Но это не я, потому что у меня совсем другие обстоятельства».

Она закусила губу, чтобы не расплакаться, и пошла к себе наверх готовиться к очередному визиту любовника.

* * *

В тот вечер Владилен Серафимович задержался у нее недолго. Но он был раздражителен и измучил Лену своей требовательностью. Чего он только не придумывал, чего только от нее не требовал! Временами Лена была противна самой себе — ей была противна ее собственная покорность, покладистость. Она как бы смотрела на себя со стороны — как она послушно делает самые унизительные вещи, которые нужно было делать, чтобы ублажить Владилена Серафимовича…

Она уже давно догадывалась — любовницы были для него как бы отдушиной. С ними, с нею в данном случае, он позволял себе все то, чего не мог позволить себе с женой. Да не только с женой — с любой уважающей себя самостоятельной женщиной. Ведь он легко мог бы заиметь себе и других любовниц из числа работающих на комбинате. Скорее всего, никто не посмел бы ему отказать.

Мог выбирать из большого числа женщин городка. Но все это было бы не то. Все другие, нормальные связи не принесли бы Владилену Серафимовичу того морального удовлетворения, какое приносила молоденькая беззащитная девочка, находящаяся от него в полной материальной и моральной зависимости.

Любая женщина могла бы возмутиться его требованиями и отказаться. В конце концов, у каждой есть муж, брат, мать и отец, которые могут заступиться за нее или хотя бы поддержать, когда она откажется обслуживать генерального директора так, как ему хотелось.

Иное дело было в случае с Леной или с другими содержанками. Лена — одинока, беспомощна, она не может отказаться, вот Владилен Серафимович и изгаляется.

Наизгалявшись, он одевался, накидывал пиджак со звездою Героя Социалистического Труда и спускался вниз к своим машинам и охранникам. Он был теперь готов ехать домой, потому что уже «спустил пар», как он любил выражаться…

Но в конце концов тот визит закончился, любовник устал и отбыл к законной супруге.

Раздавленная, усталая и противная самой себе, Лена утерлась и пошла в ванную, чтобы принять душ. Она стояла под льющейся на нее горячей водой и смотрела в кафельную стенку перед собой. Она ничего не говорила себе, чувствовала полное отупение. Забыться и заснуть. И не знать, не помнить… Чтобы назавтра опять проснуться и вспомнить свою жизнь.

После душа Лена вышла из ванной и пошла в комнату, намереваясь лечь в кровать. И в этот момент…

В этот момент произошло то, чего она никак не ожидала. Послышался какой-то скрежет, потом царапанье. Лена испугалась и пошарила глазами по комнате, надеясь найти источник странных звуков.

Но звуки исходили от окна. Там было темно, ничего не было видно, кроме огоньков соседнего дома вдали. Но дом тот был далеко, за парком, то есть огоньки его окон были совсем крошечные, как светлячки. Что же это за звуки?

И тут Лена страшно испугалась. Потому что в темном окне вдруг появилось белое пятно. Это было лицо человека, который забрался к ней сюда, на пятый этаж.

Такой возможности Лена никогда не предполагала и теперь чуть не упала в обморок, когда увидела, что предстало перед ее глазами. Кто это? Убийца? Грабитель?

Лицо белым пятном приблизилось к самому стеклу и будто расплющилось, прильнуло, стараясь разглядеть то, что происходило в комнате. И тогда Лена вдруг узнала этого человека.

Как писали в старинных романах — каково же было ее удивление… Новый знакомый Андрей, как выяснилось, вовсе не отказался от своего намерения прийти к ней в гости. Она не пригласила его днем, и что же? Он решил прийти сам, без приглашения.

Лена кинулась к окну и раскрыла его одним рывком так, что задрожали стекла. Еще бы, не оставлять же человека висеть на водосточной трубе, даже если он и явился без приглашения…

Андрей перекинул ногу на подоконник, потом перебросил тренированное тело и оказался в комнате.

— Вы что?! — всплеснула руками Лена, лишь только они оказались рядом, лицом к лицу. — Это же смертельно опасно… Тут высоко, вы могли бы разбиться…

— Да? — усмехнулся мужчина и, перегнувшись через окно, взглянул вниз. — И правда высоко, — согласился он. Потом улыбнулся: — А я и не заметил… Знаете, как-то не думаешь о таких пустяках, когда хочешь навестить женщину, которая тебе нравится.

Он закрыл за собой окно и осмотрелся. Лена, онемевшая, стояла рядом с ним, не зная, как ей себя вести.

— Мы могли бы присесть, — сказал Андрей и потянулся за спину, где у него висел небольшой рюкзачок. — Я тут кое-что принес с собой, не рассчитывая на то, что вы станете меня угощать. Как вы относитесь к шампанскому? Или никак? Тогда есть вино «Кагор». Но не пугайтесь — не красный, страшный, типа «Чумай», а хороший, крымский… Будете?

Лена смотрела в его спокойное улыбающееся лицо и не могла вымолвить ни слова.

— Я такого от вас не ожидала, — наконец произнесла она неопределенным тоном, по которому трудно было судить — сердится она или, наоборот, восхищается такой решительностью…

— Чего не ожидали? — рассеянно спросил Андрей, доставая из рюкзачка содержимое и выставляя его на стол.

— Ну… Такой решительности, — проговорила Лена, опять смущаясь. Но по ее лицу было видно, что ей приятен этот визит, тут уж она, как ни сдерживалась, не смогла ничего скрыть. — Только мне нужно переодеться, — сказала она и убежала в другую комнату, где принялась лихорадочно причесываться и наряжаться. Странное дело, теперь она вовсе не чувствовала усталости. А ведь еще десять минут назад она была разбита и растерзана, и ей хотелось только лечь в кровать и заснуть…

Теперь же, откуда ни возьмись, появились силы внутри нее, энергия и интерес к жизни.

Нарядившись и причесавшись, Лена торопливо накрасилась и выскочила к своему новому знакомому. На столе стояли две бутылки — шампанское и «Кагор», а кроме того, набор зефира в шоколаде. И как только этот Андрей догадался, что зефир в шоколаде был любимым лакомством Лены, когда она была маленькой?

Только жили они бедно, и зефир доставался Лене по очень большим праздникам, да еще если кто-то дарил, но это бывало так редко…

Она посмотрела на все это, стоящее на столе, и поймала себя на чувстве благодарности к этому человеку.

В последнее время у нее было сколько угодно лакомств и угощений, в этом смысле Владилен Серафимович нисколько ее не ограничивал, ему это ничего не стоило при его возможностях и капиталах… Но все это уже давно не радовало Лену. А то, что принес Андрей, — порадовало…

Они сидели в комнате напротив друг друга и разговаривали. Конечно, о пустяках, о чем же еще? Но с каждой минутой между ними возникало доверие, возникала глубокая внутренняя связь, то, чего так недоставало Лене в ее жизни. Впервые за последние месяцы Лена почувствовала себя настоящей женщиной, к которой пришел мужчина, которому она понравилась. И не просто пришел — приполз по трубе… И не какой-то там мужчина, не завалящий, а нездешний, настоящий джентльмен, это было видно по всему…

И он смотрел на Лену обожающими глазами, и в каждом его взгляде смущенная Лена искала и находила признаки зарождающейся любви… Ей так хотелось любви…

Она уже успела проститься с надеждами на то, что когда-нибудь она встретится с таким мужчиной, как этот Андрей, и с тем, что она ему понравится… И вдруг — чудо произошло! Взрослый солидный мужчина. Если и не слишком богатый, то уж, во всяком случае, и не бедный. Идеальный вариант для нее…

Лена скосила глаза на его правую руку и поискала там обручальное кольцо. Нет, кольца не было. Это, правда, ни о чем не говорило, потому что Лена знала — многие мужчины, отправляясь на похождения, снимают обручальное кольцо с пальца… Но она ясно видела — так делают здешние мужчины, те, которых она знала и видела вокруг себя. То есть не мужчины вовсе, а мужичонки несчастные… Андрей же не был похож на такую несолидную братию. Если уж он женат, то не станет ни при каких обстоятельствах кривить душой и изворачиваться с кольцом… Не мальчишка же он!

А близость их становилась все теснее. Сначала это выражалось в разговоре, потом во взглядах.

Лена сначала испытывала неловкость, все время думала: «А что, если Владилен Серафимович узнает?»

Она с ужасом представляла себе, что было бы, если бы он вдруг сейчас приехал и застал тут такую картину… О, об этом не хотелось и думать.

Но почти сразу же Лена просто поставила заслон для своей памяти. Она как бы невольно, по велению души просто приказала себе забыть о Владилене, своем любовнике, и это у нее получилось…

«Как странно, — подумала она, ежась под лучистым и пронизывающим ее взглядом Андрея, в котором она буквально купалась и нежилась. — Я совсем забыла о Владилене… Да бог с ним, что я теперь об этом…»

Между делом Андрей проговорился о том, что не женат и что живет совершенно один там у себя, в Воронеже.

— Вы не бывали в Воронеже? — спросил он ее.

Лена покачала головой. Нигде она не была…

— Надо побывать, — решительно сказал он. — Можно, я вас приглашу? — И улыбнулся при этом так недвусмысленно, что сердце у Лены захолонуло приятной надеждой…

Она сидела перед ним, раскрывшись так, чтобы он увидел ее красоту и оценил ее. Лена делала это не специально, просто по велению души, от приязни, от охвативших всю ее сладости, блаженства.

В ту ночь она впервые за последние месяцы целовалась в губы.

* * *

— Ты похож на Арнольда Шварценеггера, — сказала Нина, когда увидела Щелкунчика утром через открытую дверь ванной комнаты, где он, голый по пояс, брился.

Нина лежала на кровати, полуприкрыв глаза и разглядывая его. Сама она была совершенно обнажена, даже откинула демонстративно простыню, которой прикрылись уже под утро, после того как у обоих иссякли силы заниматься любовью…

«Посмотри, какая я, — казалось, говорила она всем своим видом. — Посмотри, порадуйся, как повезло тебе этой ночью…»

Щелкунчик осторожно провел опасной бритвой по щеке и с удовольствием оценил ее остроту и гладкость своей кожи на том месте, где только что побывала сталь.

— На Шварценеггера? — удивился он. — Вот уж чего бы никогда не подумал… Разве у меня похоже лицо? По-моему, я гораздо красивее.

— Или на Ричарда Гира, — задумчиво произнесла Нина. Щелкунчик вздрогнул — с Гиром у него были связаны неприятные воспоминания… — А почему ты бреешься опасной бритвой? — спросила женщина. — В наше время, кажется, уже никто не бреется опасной… Даже безопасной со станком — и то сравнительно немногие. А у тебя такая страшная штука в руке. Бр-р, я даже себе представить не могу. — Она шутливо потрясла головой.

— Настоящий мужчина должен бриться сталью, — ответил неторопливо Щелкунчик. — Он не должен возить по своему лицу жужжащую штуковину — это не по-мужски. Сталь — оружие мужчины.

Это прозвучало довольно двусмысленно в его устах, но выразительно, и он сам улыбнулся.

— Настоящая женщина должна непременно носить чулки, а не колготки, — добавил он. — И непременно с поясом… А мужчина должен брить свое лицо сталью. Вот так мне кажется. — Он опять усмехнулся и закончил понравившимися ему словами героя Де Ниро из «Однажды в Америке»: — Таков мой взгляд на вещи…

— Чулки? — удивилась Нина. — Да еще с поясом? Но почему? Это так странно звучит… И совсем неудобно носить…

— Я не могу объяснить почему, — сказал Щелкунчик, утрачивая интерес к этой теме и считая ее исчерпанной. — Это не моя профессия — объяснять. Ты журналист, можешь попробовать объяснить.

День выдался солнечным, что вообще редко бывает в этих краях. Солнце вливалось в комнату сквозь раздернутые занавески, и от этого вся обстановка казалась веселой и радостной. Как будто и не было вчерашнего вечера — смутного, жестокого и тревожного. Щелкунчик смотрел на прекрасное тело женщины, вспоминал о тех наслаждениях, которые это тело щедро дарило ему ночью, и подумал о том, что, если бы все повернулось чуть иначе, это тело сейчас лежало бы в постели холодное и мертвое, с костенеющими конечностями… Словом, он знал, как выглядят мертвые тела…

Он вспомнил толстого, делового, такого любезного Чернякова, как он ласково прощался в холле с этой женщиной, отправляя ее на приготовленную им же смерть…

А утром все выглядит так обманчиво, весело и приятно.

— Кстати, о профессиях, — произнесла вдруг Нина, садясь на кровати и проводя рукой по растрепавшимся волосам. — А чем ты все-таки занимаешься? Скажи мне, я была права, подумав, что ты сотрудник органов? Теперь-то уж ты можешь быть со мной откровенен.

Щелкунчик хотел было ответить ей старой пословицей о том, что секс — не повод для знакомства, но сдержался. Отчего же не повод? Конечно, повод, но только не для такого знакомства. Все слишком серьезно.

Он покачал головой, как бы давая понять, что не намерен отвечать на этот вопрос, и сказал:

— Тебе нужно немедленно отсюда уехать. Я не смогу защищать тебя постоянно, потому что у меня много дел, а ты здесь в явной и серьезной опасности.

— Ты думаешь, Черняков захочет отравить меня снова? — спросила Нина, и ее лицо приняло странное выражение. Она все никак не могла поверить в то, что это правда, хотя Щелкунчик без всякой улыбки рассказал ей о том, что было для нее подстроено…

— Вряд ли, — ответил Щелкунчик спокойно, надевая рубашку. — Будет найден какой-нибудь другой способ… Может быть, менее изощренный и современный, но зато более надежный.

— Ну да, — кивнула Нина с намеренно безучастным видом, как бы равнодушно глядя в стенку перед собой. — Простой дедовский способ… Что-нибудь вроде того, которым ты вчера укокошил того парня…

На мгновение Щелкунчик остолбенел.

Вот это да! Вот такого пассажа он никак не ожидал… Руки его, не успевшие застегнуть пуговицы рубашки, опустились по швам.

— Ты что… — выдавил он из себя. — Ты думаешь, что это я убил того парня?..

Он уставился на Нину, и она подняла к нему свое лицо. Глаза ее были прозрачно-голубые и смотрели прямо и открыто. Она усмехнулась загадочно.

— Думаю, — сказала Нина просто. — Еще вчера вечером, когда пришел этот милиционер и сказал, что найден труп, я подумала, что это сделал ты. Надо отдать тебе должное, ты держался тогда просто молодцом. Никто бы не догадался, кроме меня.

«Привычка», — хотел было ответить Щелкунчик, но сдержался. Он совершенно не ожидал от женщины такой проницательности.

— А почему ты так думаешь? — спросил он отрывисто. — У тебя есть какие-то основания?

— Конечно, нет, — пожала плечами Нина. Она тоже стала одеваться, но делала это медленно, с удовольствием показывая все изгибы и плавные линии своего красивого тела. — Просто ты же сам сказал, что если я журналист, то должна уметь объяснять разные факты… Вот я и объясняю. Достаточно было соединить все вместе, и стало ясно, кто убил того парня и почему. Это он распылил в моем номере ядовитый газ?

— Не знаю, — ответил Щелкунчик недовольно. — Откуда я могу знать — кто?

— Значит, он, — вздохнула Нина. Она опять взглянула на Щелкунчика и добавила спокойно: — Ты нисколько не должен переживать. Ты же спас мне жизнь, так что я благодарна тебе. И в знак благодарности, — она кокетливо улыбнулась, вытягивая перед собой стройную ногу, — в знак моей благодарности я сегодня же куплю себе чулки с поясом и надену их специально для тебя… Как ты думаешь, в Синегорье продаются чулки с кружевными поясками? Я как-то видела в Москве — очень красиво…

— Сегодня ты ничего не купишь, — сказал Щелкунчик. — Сегодня ты немедленно сядешь в поезд и уедешь отсюда.

Нина пожала плечами, лицо ее на мгновение омрачилось, и она пошла в душ. Щелкунчик остался один в комнате.

«Вот ведь как нехорошо получилось», — подумал он. — Что за проницательная женщина, сразу догадалась, что именно он причастен к убийству того парня, которого нашла милиция накануне. Хотя если задуматься, то выстроить цепочку причинно-следственной связи было не так уж трудно…

Так-то так, но пока что Нина лидировала в своей догадливости. Теперь она уже знала о Щелкунчике кое-что. Что он убил парня, например… Это не так уж мало. Из такого знания можно сделать разные интересные выводы о человеке. Так что сейчас Нина знает о нем больше, чем он о ней. Например, он так и не понял, что она делает в Синегорье и зачем общалась с генеральным директором и с председателем профкома. Объяснение, которое она дала ему, показалось Щелкунчику малоубедительным, но другого он пока не добился.

Оставалось решить — стоит ли добиваться в этом вопросе полной ясности и тем самым вызывать подозрение у женщины своим повышенным интересом или просто отправить ее отсюда, проводить… Пусть она уедет, так будет лучше. В конце концов, у каждого человека могут быть свои интересы и задачи. Если Щелкунчик начнет настаивать, он все равно скорее всего ничего не добьется. Если ты не хочешь, чтобы тебе лгали, не задавай лишних вопросов, — так он считал всегда…

Послышался шум воды из ванной — это значило, что Нина встала под душ. Ну что ж, теперь пришла пора действовать. Щелкунчик уже давно решил сделать это, чтобы душа была спокойна.

Он удостоверился в том, что Нина не выйдет в ближайшее время из ванной, и кинулся к ее сумочке, брошенной на кресле еще вчера вечером. На всякий случай ему следовало побольше узнать об этой женщине.

По своему опыту он знал, что в его деле следует ожидать различных неожиданностей и всегда потому быть настороже. Вот и теперь — чем больше он узнает о Нине, тем будет ему спокойнее и безопаснее. Ночью он боялся осмотреть содержимое сумочки, потому что Нина спала беспокойно, да и заснули они под утро, когда уже начало светать. Теперь же сумочка оказалась в его полном распоряжении. Щелкунчик принялся рыться, напряженно прислушиваясь к шуму воды из ванной.

Так… Ключ от номера. Еще два ключа в связке, вероятно, от дома… Записная книжка в дорогом кожаном переплете. Щелкунчик пролистнул книжку, убедился в том, что она заполнена адресами и телефонами разных людей. Записи были сделаны по-русски и по-английски — значит, у Нины много знакомых иностранцев. Хотя это совершенно естественно, если она журналистка и живет в Москве.

Читать записную книжку времени все равно не было. Щелкунчик неловко повернул ее, когда хотел засунуть обратно, и из книжки выпали несколько черно-белых фотографий. На одной из них была сама Нина, только в юности — лет в восемнадцать. Она уже тогда была настоящей красавицей. На другой фотографии была тоже Нина, но в детстве — лет в тринадцать, когда она еще выглядела девочкой-подростком. Рядом с ней стоял мальчик — младше ее, тонкий, астенического сложения. Глаза его пытливо и строго смотрели в камеру… Что за мальчик? Брат? Товарищ детских игр?

Щелкунчику вдруг показалось, что он где-то видел этого мальчика. Он даже поежился на мгновение, но тут же прогнал от себя эту мысль — нигде он его не видел, да и не мог. Фотография была старая. В то время, когда она была сделана, Щелкунчик был молодым курсантом и находился далеко от Москвы… Просто у мальчика очень значительное лицо. Бывают такие значительные лица у некоторых детей… Щелкунчик торопливо засунул фотографии обратно, времени рассматривать их не было.

Что тут есть еще? В косметичке была компактная пудра, помада, тени двух цветов — серые и зеленые… Зажигалка «Ронсон» — дорогая, красивая. Начатая пачка «Мальборо-лайт»… Руки Щелкунчика работали все быстрее, все лихорадочнее. Он не надеялся найти что-то конкретное, просто хотел найти какие-то детали, чтобы получить хоть какое-то представление об этой женщине.

У каждого человека есть такие стороны его внутренней жизни, о которых он не распространяется и которые, уж тем более, не демонстрирует. Как правило, это мелочи, не заслуживающие специального внимания. Но если знать о них, можно составить себе гораздо более точное и верное представление о человеке, чем то, которое он старательно пытается навязать окружающим.

Ну что там есть еще?! Таблетки цитрамона… Это от головной боли, ничего интересного. Ручка — белая, пластмассовая, с красной надписью «Отель «Аврора»… Все не то… Три презерватива в розовых упаковках. Из них один обычный и два — с усиками.

Щелкунчик вспомнил, с какой трогательной простотой Нина предложила ему вчера воспользоваться презервативом. Когда они только ложились в постель, Нина, обнимая его, сказала:

— Если хочешь, то у меня есть презервативы… Дать тебе?

— Зачем? — буркнул тогда Щелкунчик, который не любил отвлекаться в ответственные моменты.

— Ну, может быть, ты так хочешь… На всякий случай, — пробормотала Нина, и больше они не возвращались к этому.

Теперь он убедился, что Нина действительно носила презервативы с собой — на всякий случай, как она сама сказала накануне вечером. Что ж, очень современный и деловой подход…

А, вот еще что-то — бело-розовая упаковка с латинской надписью. Что же это такое?.. Ага, «Фарматекс» — средство для предупреждения беременности. Щелкунчик видел такой же препарат у Нади, она тоже его использовала… Какая, однако, серьезная женщина эта Нина — готова ко всем случаям жизни. Хотя, наверное, это логично и правильно. Чего же он ожидал? Она — одинокая молодая женщина, журналист… Она ездит по разным местам, встречается с разными людьми. Ей нужно быть готовой ко всему, к любым приключениям. Она должна сама заботиться о себе…

То, что он обнаружил в ее сумочке, — это был полный набор деловой женщины нашего времени.

Так, а что это за металлическая баночка? Раньше в таких баночках продавали леденцы. Баночка явно не новая, потертая, с царапинами. Щелкунчик попытался открыть банку, чтобы взглянуть на содержимое. Это получилось не сразу, потому что крышка прилегала плотно. Он понял, что это за царапины на крышке, которые сразу бросились ему в глаза. Это от женских ногтей, когда Нина торопливо пыталась открыть плотную крышку… Наконец ему удалось посмотреть на содержимое коробочки. Белый порошок, на вид напоминающий соль мелкого помола или такой же сахар… Щелкунчик поднес палец к порошку, прикоснулся так, чтобы несколько крупиц попали на кожу. Потом поднес к носу, понюхал. Неужели и вправду соль или сахар? Но зачем? У всякой предусмотрительности есть свои пределы. Сейчас все-таки не пятидесятые годы, чтобы, отправляясь в путешествие, брать с собой запас соли…

Кокаин… Вот это что такое. Самый настоящий кокаин. Щелкунчик сразу понял, стоило ему поднести порошок к носу. Сам он никогда не пробовал это зелье, но ему приходилось видеть, как это делают другие. Он знал, как выглядит и как пахнет это снадобье.

Кокаин — аристократический наркотик. Судя по тому, что Нина носит его в сумочке, она нюхает его, а не колется. Щелкунчик порылся еще, пытаясь найти приспособления для инъекций — шприц и опаленную ложку с изогнутой ручкой. Это стандартный набор, так что тут и думать нечего.

Нет, ничего такого он не нашел. Значит, его догадка о том, что она нюхает наркотик, подтверждается. Конечно, это гораздо легче и удобнее — не нужно возиться с иглой и прочими вещами. И гораздо меньше следов — рука не истыкана шприцем. Правда, и эффект совсем не тот — при уколе действие кокаина гораздо глубже и интенсивнее.

Щелкунчик убедился в том, что нашел все, что было только можно, и быстро закрыл сумочку. Мгновение — и сумочка вновь лежала на кресле, а Щелкунчик с рассеянным видом курил у окна.

К этому времени шум воды прекратился, и через минуту Нина вышла из ванной. Она была все еще обнажена, а вокруг головы было наверчено полотенце.

— Ты знаешь, — сказала она, — я решила, что ты совершенно прав… И вообще, если уж ты мой спаситель, то я должна тебя слушаться. Наверное, тебе виднее. Я решила уехать отсюда. Ты проводишь меня в аэропорт?

Щелкунчик задумался. Пожалуй, нет, у него нет на это времени. Операция с генеральным директором входила в свою завершающую фазу. Он уже все придумал, рассчитал, и теперь оставалось лишь осуществить блестящий замысел.

— Нет, — сказал он. — Я не смогу. Дела, сама понимаешь. А почему ты приехала сюда на поезде, а улететь хочешь самолетом? Для разнообразия?

— По двум причинам, — улыбнулась Нина, присаживаясь на кровать и начиная одеваться. — Во-первых, поезд уходит в полдень. Сейчас девять тридцать.

— Ну вот и прекрасно, — заметил Щелкунчик. — Ты как раз успеешь. Билеты наверняка есть. А даже если и нет, тебе с твоим журналистским удостоверением наверняка дадут билет из брони.

Кстати, он тут же вспомнил, что не обнаружил в сумочке удостоверения журналиста… От какой газеты она журналист? Или из журнала? И где удостоверение? Но не скажешь ведь, что обыскивал сумочку и ничего не нашел…

— Дело не в этом, — поморщилась Нина. — Просто у меня есть план… Я хочу повидать господина Чернякова перед отъездом.

— Зачем? — изумился Щелкунчик.

— А так, — усмехнулась женщина, натягивая трусики и деловито похлопывая себя по ягодицам. — Мне хочется посмотреть на его физиономию, когда он увидит меня живую. Кстати, заодно я буду иметь возможность убедиться, говорил ли ты правду про попытку моего убийства или нет. В конце концов, откуда мне знать — может быть, ты все это придумал, чтобы затащить меня в постель? — Она лукаво улыбнулась.

— А разве тебе не понравилось? — поддерживая игривый тон, спросил Щелкунчик.

— Нет, отчего же, — кокетливо засмеялась Нина, не опуская глаза, а, наоборот, прямо глядя ему в лицо. — Я получила большое удовольствие. Уже давно мне не было ни с кем так хорошо, как с тобой… Но дело есть дело. Если Черняков действительно хотел меня убить, то он не сможет сдержать удивления при моем появлении. Какой бы он ни был сдержанный человек, но как-то это проявится, в какой-то форме… И если я увижу, что это действительно так, это будет многое означать. Так что я должна его повидать хотя бы мельком.

— Похоже, тебя не очень-то удивляет тот факт, что Черняков мог хотеть убить тебя, — сказал Щелкунчик. — Тебя что, часто хотят убить?

— К счастью, нет, — засмеялась Нина. Она встала на каблуки и пружинисто прошла по комнате к платью, которое сбросила вчера вечером в кресло. Казалось, она сама любуется своей красотой и предлагает Щелкунчику любоваться тоже… — Просто в той ситуации, которую я разрабатываю, много разных опасностей. От Чернякова я этого не ожидала… Ну что же, значит, он сам раскрылся. Теперь я знаю, кто он такой.

— Ты, конечно, так и не хочешь рассказать мне обо всем? — спросил на всякий случай Щелкунчик.

— О чем? — хихикнула Нина, натягивая платье через голову и приглаживая влажные еще после душа волосы.

— О том, что ты здесь делаешь и какие переговоры ведешь, — ответил Щелкунчик. — Судя по тому, что тебя хотели убить, да еще таким затейливым способом, — это не простая журналистская поездка. Разве не так? Ты могла бы рассказать обо всем мне, и мы вместе подумали бы, как быть… Вдруг я тебе смогу что-то посоветовать?

— А ты? — вдруг спросила Нина. — А ты сам?

— Что я сам? — не понял Щелкунчик.

— А ты сам не хотел бы рассказать мне о себе? — сказала Нина, улыбаясь и пристально глядя на него. — Что ты здесь делаешь? Зачем ты сюда приехал? Только не повторяй этих глупостей о том, что ты — мелкий и неудачливый бизнесмен. Это годится для администрации гостиницы.

— Но это так и есть, — пожал плечами Щелкунчик и в который уже раз подумал о том, что то ли он плохой конспиратор, то ли ему все время попадаются очень проницательные люди…

— Вот видишь, — закончила Нина, вновь покачав головой. — Ты не хочешь сказать правду о себе. Так почему же ты хочешь этого от меня? Давай переменим тему разговора. Ты проводишь меня в аэропорт во второй половине дня, когда я вернусь от Чернякова и буду готова уезжать?

— Все-таки нет, — отказался Щелкунчик, и тогда Нина подошла к нему и обняла за шею.

— Мы еще увидимся с тобой? — спросила она и обдала его запахом своей косметики.

Что он должен был ей ответить? Конечно, нет, если говорить правду. Понравилась ли она ему? Взволновала ли она его как женщина? Да, и еще раз да. Если бы не так, он не лег бы с ней в постель. Он уже давно не мальчик и умеет держать себя в руках.

После стольких лет прожитой жизни, после всего, что с ним случалось за это время, Щелкунчик уже точно и твердо знал про себя — женщина может ему нравиться, может привлекать его, потому что он живой человек, но все это ровно ничего не значит.

Просто так соблазнить его невозможно, он слишком хорошо научился держать себя в руках. Он — не прохвост и не соблазнитель. И не сладострастный павиан, готовый возбудиться в любую минуту, стоит перед ним показаться красивой женщине. Нет, он слишком много пережил и слишком много повидал на своем веку, чтобы все было так просто.

Если он вчера бросился к этой женщине, если мог заниматься с ней любовью почти всю ночь — это неспроста. Если у него отказали «тормоза», ставшие частью его натуры, — это не было случайностью. А значит — да, он влюбился в эту женщину, он почувствовал к ней что-то особенное, то, чего уже давно ни к кому не испытывал. А разве это не называется влюбленностью?

Но… Но… Но!

Есть твердые принципы, которыми невозможно пренебрегать. Он вообще не должен был приближаться к Нине, пока у него есть «дело». Это — железный принцип, нарушение которого стоит очень дорого. Иногда — жизнь.

«Пока я занимаюсь «делом», — говорил себе всегда Щелкунчик, — у меня не может быть никаких не то что связей, но даже контактов…» Он должен был тихо сидеть в этом городе, тихо сделать свою «работу», а потом так же тихо исчезнуть. И никаких знакомств, никаких связей. Ничего, что могло бы кому-то напомнить о нем.

Они с Ниной встретились тут, в Синегорье… Через пару дней произойдет событие, которое станет известно если не всей стране, то, во всяком случае, всем заинтересованным лицам. Убийство генерального директора Барсукова будет тщательно расследоваться. Будет собираться по крупинкам любая информация — это Щелкунчик мог заранее предсказать.

Никто не должен связать его с тем, что тут произойдет. Никто, и эта женщина в том числе.

Если уж так случилось, что он вдруг совершенно неожиданно для себя изменил своим принципам, то пусть эта связь немедленно и навсегда оборвется. Никаких контактов больше.

Тем более что Нина явно имеет какую-то тесную связь с комбинатом, она имеет какое-то отношение к тому, что тут происходит. Когда она узнает спустя несколько дней о том, что убит Барсуков, она, несомненно, станет думать о том, кто мог это сделать. А что, если она вспомнит о Щелкунчике, своем столь странном знакомом? А что, она может. Она — проницательная женщина. Да и журналист ли она вообще?

Нет, как ни печально, но они больше никогда не встретятся.

— А ты хотела бы увидеться еще? — спросил он и, поймав ее ответный взгляд, вздрогнул. Кажется, она и вправду что-то почувствовала к нему, потому что глаза Нины увлажнились.

— Какое это имеет значение? — резко ответила она, снимая руки с его шеи и отворачиваясь. — Какое имеет значение, чего хочу или не хочу я? — добавила она. — Просто я чувствую, что мы больше не увидимся, что бы ты сейчас ни сказал. Ведь я права? Мы больше не увидимся?

Она резко повернулась к нему и уже больше не скрывала своих слез. «Странно, — подумал Щелкунчик. — Если она искренна и не притворяется сейчас, то, значит, у нас с ней одинаковая реакция. Потому что я тоже хотел бы заплакать…»

— Только не ври мне, — сказала Нина нервно. — Это у вас, у сильных мужчин, есть такое заблуждение — вы не хотите делать больно женщине и потому не говорите ей правду. Вы предпочитаете лгать, а от этого бывает еще больнее…

Щелкунчик помолчал, подавленный этими словами. Как точно она все это выразила. Он ведь как раз собирался солгать. Сказать, что, конечно, они увидятся. Взять ее телефон, дать якобы свой — ложный… Одним словом, все в таком духе. Но она сама отсекла такую возможность.

Что ж, он, конечно, сильный мужчина, тут Нина правильно сказала… Но она и сама оказалась умной, сильной женщиной. Не захотела иллюзий, не захотела лжи, даже на прощание…

— Давай простимся, — сказал он наконец, сжав кулаки и засунув их за спину, чтобы не было видно, как его ногти впились в ладони. — Я не смогу тебя проводить, и мы больше никогда не увидимся, ты правильно все поняла. Надеюсь, ты понимаешь, что дело не во мне и не в тебе, а в обстоятельствах…

— Я потому и плачу, что понимаю это, — сказала она, утирая слезы со щеки. — Вечно все так бывает в жизни… Дело не в людях, а в их обстоятельствах. Ну хорошо, давай простимся…

Она вышла из номера Щелкунчика через пять минут — прощаться дольше было бы неразумно, только лишняя нервотрепка. Два человека встретились однажды, им было хорошо, и они расстались навсегда.

Та искра, что пробежала между ними и соединила их на эту ночь, не в силах была соединить их надолго.

— Наверное, мне пока не следует заходить к себе в номер? — на прощание спросила Нина у Щелкунчика.

— Пока не следует, — ответил он. — Вероятно, еще не все улетучилось… Зайдешь потом, когда вернешься от своего Чернякова.

Теперь Щелкунчик стоял у окна и смотрел вниз, на подъезд гостиницы, который находился почти как раз под его окном.

Вот появилась Нина. Она шла своей пружинистой походкой, которая делала ее похожей на молодую тигрицу, чуть покачивая бедрами. До чего же она хороша, и до чего ему хотелось бы вновь увидеть ее…

Но тут уж ничего не поделаешь — у него слишком серьезная работа, чтобы нарушать принципы.

Нина прошла мимо выстроившихся у подъезда машин и повернула влево по улице с оживленным движением. И тут на улице что-то произошло.

Щелкунчику все было хорошо видно, потому что он наблюдал сверху, с третьего этажа. По улице навстречу Нине шла его старая знакомая американка Алис.

Судя по всему, Алис ходила в продуктовый магазин, потому что в руке у нее был полиэтиленовый пакет с торчащим оттуда бумажным свертком и с бутылкой чего-то молочного. Наверное, она ходила в магазин, чтобы купить себе продукты на завтрак и не пользоваться услугами сомнительного гостиничного буфета. Алис шла по тротуару, помахивая пакетом, когда вдруг сквозь листву деревьев, стоявших перед гостиницей, увидела Нину. Это была мгновенная сцена. Нина, конечно, ничего не увидела, но Щелкунчику все стало понятно в тот же миг.

Увидев Нину, Алис тут же метнулась к кустам, росшим вдоль тротуара. Она забежала за кусты, потом тут же присела на корточки и согнулась. От улицы ее, кроме кустов, защищало еще и росшее тут же дерево, так что американка оказалась совершенно скрытой растительностью.

Нина прошла мимо, ничего не заметив, после чего Алис разогнулась, посмотрела ей вслед и, встав, отряхнула свой утренний белый спортивный костюм из тонкой шерсти. Она встряхнула своими светлыми волосами и пошла дальше, поворачивая к гостиничному входу.

Это интересно… Что бы это значило? Щелкунчик мысленно схватил себя за руку, чтобы сдержать любопытство. Но не смог ничего с собой поделать. Он поправил одежду и вышел в коридор. Номер Алис был соседним, так что если он сейчас пойдет по коридору к лестнице, то наверняка встретится с прелестной американской журналисткой…

Так оно и вышло, он даже правильно рассчитал, что столкнется с ней возле самой лестницы.

Алис слегка запыхалась от быстрого подъема по ступенькам, лицо ее раскраснелось, и, увидев Щелкунчика, она оживленно улыбнулась.

— Вы рано встаете, — сказал он, опять с трудом вспоминая забытые английские слова. Они стояли против друг друга, и до него, казалось, даже долетал запах ее утренней свежести…

— Я бегаю по утрам, — сказала Алис, переводя дыхание и не переставая улыбаться. — И покупаю себе продукты рядом. — Она потрясла зажатым в руке полиэтиленовым пакетом. Алис уже привыкла к тому, что Щелкунчик плохо понимает ее речь, и потому намеренно говорила медленно и раздельно, так, чтобы он понимал ее.

Щелкунчик надел на лицо такую же улыбку, как была у девушки, но даже несколько усилил ее — улыбнулся широко-широко, во весь рот. Наверное, так принято улыбаться в Америке… Потом он сделал над собой еще одно усилие и улыбнулся еще шире. Раньше он думал, что так широко и так дружелюбно улыбаться вообще невозможно. Оказалось, что можно, были бы хорошие учителя…

— А почему вы спрятались за кусты? — спросил он, из последних сил растягивая губы и стараясь глядеть на молодую женщину искристыми, доброжелательными глазами. Он буквально весь светился, лучился добротой и искренностью… Наверное, так улыбается губернатор какого-нибудь штата Мичиган…

— Вы видели? — удивилась Алис, и на мгновение глаза ее, голубые и почти детские, стали темными и злыми. Но тут же доброта и веселость были возвращены на прежнее место.

— Я стоял у окна, — сказал Щелкунчик и для ясности потыкал сверху вниз, как бы показывая точку обзора. — Вы не хотели встречаться с чем-то?.. — спросил Щелкунчик.

— Встретиться с кем-то, — поправила его ужасный английский девушка и разъяснила в двух словах принцип глаголов и времен в английском языке.

Теперь Щелкунчику уже не надо было заставлять себя улыбаться — ему стало просто весело. Алис явно не знала, что сказать в ответ на его вопрос и как реагировать, поэтому ухватилась за лингвистику и тянула время, чтобы что-то придумать. Или вообще заговорить зубы…

— У женщин иногда бывают непорядки в одежде, — наконец мельком сказала Алис и улыбнулась особо кокетливо. — Не поправлять же одежду на улице. — Она еще что-то добавила, но этого Щелкунчик уже не понял. Кажется, она шутливо упрекала его за то, что он за ней подсматривал… — Вы не хотите выпить кофе? — предложила Алис. — Я как раз собиралась завтракать. — Она кивнула в сторону своего номера.

Но на этот раз Щелкунчик отказался и сказал, что у него назначена важная встреча.

«Все, — подумал он решительно, выходя на улицу. — Скорее делать «дело» и сматываться отсюда. Ну их всех на фиг… Что-то мне не нравится атмосфера вокруг. Слишком загустела…»

Внезапно он понял то, о чем ему пытался сказать инженер из Москвы в первый же вечер, когда он сидел в ресторане. Тут варился какой-то слишком густой и крепкий бульон, в этом маленьком промышленном городе…

Слишком большие деньги лежали вокруг металлургического комбината. Слишком большие барыши предстояло кому-то поделить. Слишком много интересов и страстей скопилось и перехлестнулось здесь, в патриархальном Синегорье.

Сначала Щелкунчик этого не чувствовал, а теперь оценил в полной мере. Нина, которую хотели убить… Кто она и почему чуть было не стала жертвой? И отчего председатель профкома комбината Черняков вдруг выступил в роли организатора заказного убийства?

Кстати, откуда тут, в Синегорье, такие баллончики с такими интересными аэрозолями, явно импортного производства?

И почему американская журналистка прячется в кусты при виде Нины? Да еще не хочет объяснять причину и врет что-то про неполадки в одежде… Да какие могут быть неполадки в одежде, если на женщине спортивный костюм? Резинка на штанах порвалась, что ли?

Нет, все вместе очень не понравилось Щелкунчику, когда он оценил то, что узнал и увидел за последнее время. Из такого густого бульона можно и не выплыть, можно свариться в нем.

«И я сам, прямо скажем, неудачно «выступил», — обругал себя Щелкунчик. — Зачем я вообще влез в постороннее дело? Зачем побежал следить за тем парнем, который хотел убить Нину? Что меня толкнуло на это?»

Тут же он, однако, подумал, что, если бы он не сделал этого, Нина была бы мертва… Но все равно — он зря влез в чужие дела. У него достаточно своих. Правда, теперь он узнал, кто его нанял, кто его заказчик. Раньше он этого не знал, но, по правде сказать, и не интересовался этим. Совершенно не дело киллера знать, кто заказывает убийство… Какое ему дело?

А теперь, после рассказа Нины, он знает. Она рассказала подробно о том, что происходит вокруг комбината, и Щелкунчику стало ясно — генерального директора Барсукова заказал убить банк «Солнечный»… Это теперь ясно, именно банку мешает Барсуков… В общем-то, все правильно. Банк самым что ни на есть законным способом приобрел контрольный пакет акций комбината и теперь, естественно, хочет владеть тем, что приобрел.

Так же естественно, что Барсуков этого не желает. Пока комбинат принадлежит безраздельно государству, он как бы принадлежит товарищу Барсукову. Государство он уже давно научился обманывать, с государством у него уже все схвачено. А банк, конечно, не позволит ему ничего такого. Банк хочет обогащаться сам.

Если вдуматься, то позиция у Барсукова в этом противоборстве совершенно безнадежная, ведь сделка совершена по закону. Но он просто не может привыкнуть к мысли о том, что все изменилось. И он совершенно не верит в то, что закон невозможно повернуть обратно, назад. Весь опыт его жизни, да что говорить, весь опыт жизни советского народа за последние семьдесят с лишним лет убеждают в том, что изменить закон или просто наплевать на него — ничего не стоит…

Да и когда Россия жила по законам? Никогда. Жила она по указам, по партийным постановлениям, по решениям всяких революционных и прочих чрезвычайных комитетов. А по законам? Да вы что… Российскому менталитету вообще чужда и непонятна идея верховенства закона. Это как-то даже и западло — жить по законам. Несерьезно как-то. Совершенно не державно…

Так что в этом Барсуков отчасти прав, и не случайно он мутит народ в городе и на комбинате. Из этого что-то может и получиться. Если генеральному директору удастся спровоцировать народные волнения с демонстрациями, причитаниями, с истерическими криками об обездоленном простом народе — это может быть его козырной картой в борьбе с любыми законами.

И суд, который будет разбирать тяжбу, непременно учтет народные волнения. Нигде в мире не учел бы, а здесь — учтет обязательно. В России всегда все делалось при помощи воплей о страданиях народа, о братстве, равенстве и о заговорах интеллигентов-империалистов и прочих инородцев… А вовсе не по законам каким-то, которые можно менять хоть каждый день, благо все равно на них никто внимания не обращает…

Вот банк все это и рассудил и решил не дожидаться решения суда. Убить Барсукова, да и все. Нет человека — нет проблемы…

Теперь Щелкунчик все это прекрасно понимал и знал, на кого он работает. Другое дело — что это было ему изначально совершенно не нужно. Зачем ему знать и понимать все эти тонкости? У него своя, узкая и конкретная задача, за которую он должен получить немалые деньги. Если он сделает свое дело, то получит эти деньги. И все с ним и его семьей будет хорошо. А если попадется, то всякие подобные знания ему не помогут, только могут помешать…

Нет, зря он связывался с другими людьми и напрасно вникал в экономические вопросы. Да и вообще, многовато уже у него появилось тут знакомых… Сделать все быстро и бежать. Он, кстати, рискует вообще здорово наследить на этот раз, так что нужно бы поскорее получить деньги и убираться из страны куда-нибудь туда, где не действуют законы о выдаче…

Что ж, с теми деньгами, которые он получит, осуществить это будет легко. Только бы довести дело до конца.

Собственно, план у него уже был, так что теперь требовалось просто исполнить его. А при исполнении не наделать глупостей и быть ловким и предусмотрительным.

Он вспомнил о кокаине, который нашел в сумочке у Нины. Зачем ей кокаин? Неужели она ощущает в нем потребность? Такая красивая и умная женщина…

Говорят, кокаин обостряет восприятие и улучшает работу мозга. Говорят, что после дозы кокаина мысли становятся острыми, четкими и открывается как бы внутреннее видение предметов и проблем. С кокаином хорошо решать разные сложные задачи.

Вот бы ему сейчас немного кокаина, это, наверное, помогло бы.

Щелкунчик невольно опять вспомнил о Нине, потом вместе с сожалением о том, что никогда больше не увидит эту женщину, вспомнил и о Наде.

Нет, он не чувствовал вины перед Надей, его не мучили угрызения совести. Надя была его женой, привычным человеком, рядом с которым тепло и уютно, спокойно.

Рядом с Ниной спокойно быть не может, она совсем другой человек. Женщина с презервативами и кокаином в сумочке — не тихая гавань для усталого мужчины. Может быть, это и хорошо, что они расстались навсегда.

* * *

Летом, в июне, у многих школьных учителей бывает самая жаркая пора. Потом, в июле и августе, действительно можно отдыхать и расслабляться, а в июне — самое главное время.

Учителя старших классов заняты экзаменами — выпускными и переводными из класса в класс. Учителя же начальной школы озабочены приемом первоклашек. В простых, обычных «пролетарских» школах это довольно заурядное явление. Один за другим тянутся бедно одетые родители, ведут своих сопливых детей с неразвитой речью и нарушенной моторикой, просят записать их в первый класс. Раздражаться на этих детей можно, но глупо, потому что они ни в чем не виноваты. Достаточно посмотреть на их родителей, и сразу станет понятно, откуда что берется. Родители когда-то, лет тридцать назад, были точно такими же — бледными, недокормленными, с синими кругами вокруг глаз, со слюнявыми губами и мутным взглядом. Теперь они привели своих отпрысков, а те через каких-нибудь два десятка лет приведут сюда своих, точно таких же.

У школы тут главная задача — строго следить за представленными медицинскими документами и не пропустить тех, у кого не в порядке голова. Таких довольно много — с последствиями головных травм, с эпилепсией, болезнью Дауна и всеми прочими прелестями, которые сопровождают бедную и пьяную жизнь люмпен-пролетариата. Собственно, одуревшая школа приняла бы и таких, но нельзя — они будут писаться прямо на уроках и калечить своих нормальных одноклассников…

В престижных же школах июньская пора как раз самое выгодное время для учителей начальной школы. Самое денежное, когда можно подсуетиться и заработать на новое платье и на путевку к морю. Если, конечно, не зевать и постараться как следует.

Совершенно необязательно, например, брать вульгарные взятки с родителей, которые хотят, чтобы их чадо выдержало вступительные экзамены в первый класс. Взятки — это так некультурно и опасно.

Есть гораздо более интеллигентные способы того же самого, и никакой прокурор не придерется. С моральной точки зрения, конечно, не того, не очень, да кто ж теперь смотрит на мораль? Уж только не педагоги престижных школ… Только не они…

Например, за два месяца до вступительных экзаменов мечутся по престижной школе родители, у всех спрашивают, как бы так сделать, чтобы любимый ребенок все экзамены сдал и в школу эту поступил? Вот тут главное — не растеряться. Нужно подойти и тихонечко эдак сказать, будто бы на ушко и особо доверительно: «Вы знаете, мамаша, а я как раз буду учительницей, которая и будет набирать в этом году первый класс… Да, а экзамены будут очень, ну просто очень сложные… Уж и не знаю, как у вашего ребеночка все выйдет…»

Сказала так и молчи, жди. Ничего больше не говори, все остальное тебе скажут сами. А ты сразу не соглашайся, покочевряжься маленько: «Да нет у меня времени с вашим Васенькой заниматься, некогда мне его к экзаменам-то готовить… Столько дел, да и другие тоже просят…»

И опять молчи, опять жди. А уж после этого, когда родитель доведен, что называется, до кондиции, тогда и цену за свои уроки заламывай, не стесняйся. Все отдадут, все заплатят, все с себя снимут, а за родного дитятю заплатят. Главное — не стесняйся, прямо говори: «Возьму недорого… Только ради вас и вашего очаровательного Ванечки… Сто долларов…»

Или двести, смотря по вдохновению. А потом, если даже какой из обманутых родителей и плюнет в рожу, так ведь, как говорил гоголевский герой Кочкарев, платок всегда в кармане, недолго и утереться…

А Надя в этом году в июне была свободна. Она не набирала и не выпускала класс, так что могла спокойно пойти в отпуск, когда хотела. Она твердо помнила слова мужа о том, что как только придет приглашение из Латвии от неведомого Андриса, нужно сразу идти в посольство и получать визы на себя и на детей. А Щелкунчик приедет позже, как только управится с делами…

Ох как не нравились Наде эти дела мужа, ох какой тревогой наполнялось сердце, стоило только подумать об этом. Надя и сейчас чувствовала, что он неспроста решил ехать на все лето с семьей в Латвию. Неспроста и сейчас сам уехал куда-то далеко…

Надя не знала об основной профессии мужа, и так уж повелось у них в семье, что он сам решал, на какие темы стоит им говорить, а на какие — нет. Его работа была одной из тем, доступ к которым был закрыт даже плотнее, чем тема прав человека при советской власти… Но от того, что они не говорили об этом, на сердце Нади не становилось спокойнее.

Нет, она уже хорошо знала, что на Щелкунчика можно положиться во всем. Она всю жизнь стремилась к такому мужчине, на которого можно было бы опереться, и вот нашла. Надя твердо знала, что за Щелкунчиком не пропадет ни она, ни дети.

Но… Человек ведь не так просто устроен. Он хочет не только жить хорошо, но еще и понимать что-то. А вот этого у Нади не было — она не понимала, кто такой мужчина, с которым она жила, которого она любила, который стал отцом для ее мальчика… Надя полюбила и дочь самого Щелкунчика Полину, она стала ей матерью. Все это радовало, но не вносило спокойствия в дом.

Дети, конечно, ни о чем таком не думали, они просто жили. Знали, что папа есть, что папа добрый и хороший. Знали, что он занимается каким-то бизнесом, но ведь примерно то же самое могут сказать о своих отцах большинство детей восьмилетнего возраста.

Было еще одно обстоятельство. Испытания, которые им всем вместе довелось перенести и из которых они все также вместе с честью вышли, убедили Надю в том, что мужу следует повиноваться беспрекословно. Он так убедительно доказал свое превосходство в опыте, в знании жизни и умении предвидеть, что у женщины попросту не осталось никаких сомнений.

Ехать в Латвию — значит, ехать туда. Если Щелкунчик хочет, чтобы она с детьми ехала первой, — так тому и быть.

Отстояв длинную и унылую очередь в посольство, Надя получила в конце концов визы и готова была покупать билеты. Когда Щелкунчик позвонил в очередной раз по междугородному телефону, Надя спросила его, на какое число брать билеты на поезд.

— На ближайшее, на какое есть, — ответил он. — Чем скорее, тем лучше. А еще лучше было бы лететь самолетом. Ты узнала, туда летают самолеты?

Отчего бы до Риги и не летать самолетам?

Надя обещала узнать и, если удастся, выполнить пожелание мужа. Она и сама не очень любила поезда — вечно там теснота, вечно глупые разговоры в купе, вечно мокрое белье. Нет, уж если сам Щелкунчик просит лететь на самолете, то надо так и поступить. Интересно, а сколько времени нужно лететь от Москвы до Риги? Наверное, мало, вряд ли больше часа…

Надя оставила детей дома, а сама поехала в авиакассы, твердо помня, что билеты нужно взять на возможно ближайшее число. Дети теперь охотно оставались дома одни, в особенности с собакой. Присутствие Барона очень ободряло их и вселяло уверенность в детские сердца. После того, как однажды эта собака спасла детям жизнь, Щелкунчик стал подчеркнуто уважительно относиться к Барону. Он даже специально для него покупал дорогие собачьи консервы и китайскую тушенку, которую отчего-то очень полюбил Барон.

Щелкунчик приносил псу лакомства, вскрывал банки, а потом с удовлетворением смотрел, как Барон насыщается, урча. И в глазах у Щелкунчика было такое уважительное отношение, что Наде даже казалось — он считает его почти товарищем. И действительно, Щелкунчик в те минуты особенно отчетливо вспоминал тот страшный миг, когда в его руке дрожал пистолет, а длинный и остро заточенный нож убийцы находился прямо у самого горла его дочери Полины… У самого ее трепещущего горла…

Она убила бы Полину, та женщина, это точно. И он бы не смог ничего сделать, она успела бы ткнуть ножом в сонную артерию. Много ли для этого надо? Одно только короткое движение…

Тогда Барон спас их всех совершенно неожиданно. Кто бы мог ожидать от такого маленького пса?

А поскольку сам папа так относился к собаке, и дети спокойно теперь оставались дома с Бароном. Им казалось, что при таком испытанном защитнике им ничего не страшно.

Надя приехала в авиакассы и встала в очередь. Теперь очереди за авиабилетами совсем не такие, как прежде. Это раньше они закручивались вокруг всех колонн по кассовому залу, а теперь все переменилось. Это раньше каждый дурак, как только ему взбрендит, мог полететь куда угодно по всей необъятной нашей стране. Из конца, как говорится, в конец… Захотел — и полетел. Теперь не то. При нынешних, нормальных ценах человек пять раз подумает, прежде чем принимать решение о покупке билета на самолет. Некоторые даже думают десять раз, а потом отказываются от этой идеи…

Ушел в прошлое сюжет телефильма «Ирония судьбы», где один из героев должен лететь из Москвы в Ленинград на самолете, но, выпив водки, забывает об этом. Теперь цены такие, что, купив такой билет, человек уж не забудет об этом ни под каким наркозом…

К окошечку кассы было всего два человека. Надя встала третьей, а сзади к ней сразу пристроился гражданин подозрительного вида — с бритой головой и в темных, как у тонтон-макута, очках…

Все-таки мрачная эта штука — темные очки. Неприятное производят впечатление со стороны. Не случайно в старых советских фильмах, когда хотели показать растленный Запад и вообще ужасы капитализма, обязательно надевали на отрицательных героев темные очки. Что-то действительно есть в этом устрашающее…

Билеты до Риги были на завтрашний день.

«Ну вот, все как он и просил, — подумала удовлетворенно Надя, купив билеты и отходя от окошечка кассы. — Прямо завтра и поедем».

Щелкунчик обещал позвонить вечером по телефону, так что Надя рассчитывала сообщить ему об отлете и сказать, что они будут ждать его.

Всю обратную дорогу до дома Надя думала о незнакомом мужчине по имени Андрис, который будет ждать их у себя на хуторе. Какой он? Приветливый ли? Что за отношения связывают Щелкунчика с ним? Надя только знала, что Андрис стал вторым мужем жены Щелкунчика, то есть, попросту говоря, увел у него жену. И жена Велта вместе с дочкой Полиной несколько лет жили с Андрисом на хуторе, в то время как Щелкунчик уже обитал в Москве и занимался чем-то непонятным, что до сих пор было покрыто мраком неизвестности для Нади. Надя пыталась представить себе, что за отношения связывают этих двух мужчин — первого и второго мужа мертвой женщины…

Дома все было спокойно: дети сидели на полу и разглядывали цветные фотографии. Недавно они все вместе ездили гулять в лес за городом, и Щелкунчик специально для этого купил японский фотоаппарат. День был отменный, светило солнце, и легкий ветер гнал по голубому небу перистые подвижные облака.

Они провели тогда весь день на природе. Что только они не делали… Надя даже играла в мяч с детьми, хотя бог знает сколько времени уже не занималась ничем подобным. Щелкунчик научил Кирилла и Полину делать снимки, благо при автоматическом фотоаппарате это было совсем несложно. Теперь у них было больше тридцати фотографий — воспоминаний о том прекрасном дне.

Вот они разводят костер — совсем маленький, но зато настоящий. Вот Щелкунчик обнимает Надю. Она в цветастом ситцевом платье по случаю теплой погоды, а волосы ее растрепаны из-за ветра… А вот дети с собакой вместе, тоже в обнимку. И у всех такие счастливые лица.

— Мама, а мы скоро опять поедем в лес? — сразу спросил Кирилл, как только Надя вошла в комнату. Он держал в руках фотоснимок, на котором они с Полиной ели консервы у костра, прямо вилками из банки — очень было весело…

— В лес? — переспросила Надя рассеянно. — Нет, скоро мы поедем в другое место… Там тоже много лесов.

— Там не очень много лесов, — поправила Надю Полина. Она сидела, сдвинув брови и пытаясь воскресить свои детские воспоминания о Латгалии. — Нет, — повторила она. — Пожалуй, там мало лесов. Там большие поля — большие-пребольшие. На них дядя Андрис выращивает картошку. Самую лучшую картошку в мире.

Полина прибавила что-то по-латышски — совершенно машинально, просто в качестве внезапного детского воспоминания. Вероятно, какое-нибудь высказывание дяди Андриса о своей картошке…

— Ну вот, — ответила Надя. — Мы уже завтра полетим туда, и ты нам все сама покажешь. Наверное, ты очень соскучилась по тем местам? Ведь там прошло твое детство…

— Я уже плохо помню, — призналась девочка, наморщив носик. — Но я вам обязательно. все покажу, что помню, конечно, — добавила она рассудительно.

В этот момент зазвонил телефон. После того как некоторое время назад в их семье произошли трагические события, все тут не любили телефон. Ведь тогда, несколько месяцев назад, все тоже начиналось с телефонных звонков…

Надя заметила, как даже дети тревожно вскинули головки и на мгновение в их глазах появился страх. Недобрые воспоминания были еще так живы…

Надя сняла трубку и услышала там незнакомый мужской голос. Это было нехорошее предзнаменование. Голос не поздоровался, а сразу приступил к делу.

— Вы только что купили билеты на завтра на самолет, — сказал мужчина на том конце провода. Эти слова прозвучали как-то осуждающе, как будто это прокурор обвинял Надю в чем-то дурном…

— Купила, — сказала она сдержанно, но в сердце уже застучала тревога. Глупо скрывать элементарные вещи.

— Вам пока что не следует никуда отлучаться из Москвы, — сказали в трубке. — Посидите дома с детьми. А билеты надо сдать, а то они пропадут. Все-таки жалко ваших денег.

— Почему это пропадут? — спросила Надя и почувствовала, как все тело ее сжалось и напряглось. — Я сяду на самолет и полечу. Почему я должна что-то сдавать?

В трубке было молчание в течение нескольких секунд. Похоже было, что человек разозлился на ее непонятливость, но теперь делает над собой усилие, чтобы не сорваться и говорить вежливо.

— Пока ваш муж не вернется сюда, в Москву, вы никуда не полетите, — наконец произнес незнакомец. Потом он вздохнул и добавил: — Давайте не будем спорить. Ваш супруг выполняет некую работу, и пока он не выполнит ее, вы должны сидеть тут. Вот когда он все сделает, мы хорошо ему заплатим и вы сможете ехать куда хотите. Так что сдайте билеты, они все равно пропадут, мы не позволим вам улететь.

— А если я позвоню в милицию? — спросила Надя, стараясь сделать свой голос твердым. Ох как не хватало ей в эту минуту Щелкунчика. Щелкунчик всегда знал, что сказать и как поступить…

— В милицию? — удивился голос незнакомца. — А при чем тут милиция? Вы сказали, не подумав… Да вы не волнуйтесь, он скоро вернется, ваш муж. Он все сделает, вернется, и вы поедете.

Человек на другом конце провода старался говорить спокойно и мягко, но Надя обостренным женским чутьем сознавала, насколько напряжен голос ее собеседника, как он сдерживается.

Да они оба старательно сдерживались.

— А он скоро вернется? — вдруг вырвалось у Нади. И так жалобно это прозвучало, что ей даже стало стыдно своей слабости. Нашла у кого спрашивать…

— А он вам разве не звонит? — удивился опять мужчина. — Странно, никто не запрещал ему звонить домой.

— Он звонит, только не говорит, когда приедет, — ответила Надя и добавила рассудительно: — Детям же нужно ехать на природу. Летом дети должны отдыхать… А мы вот вынуждены задерживаться.

Надя уже чувствовала, что происходит что-то серьезное. Ей было страшно и тревожно. Она была растеряна. Но чутьем, именно происходящим от женской беспомощности перед надвигающимся страхом, она решила говорить с незнакомцем как можно более спокойно и о бытовых вещах… О необходимости для детей отдыхать, например. Она понимала, что ему совершенно безразличны ее дети и вообще вся их жизнь, что он преследует только какую-то свою и скорее всего нехорошую цель… Но, может быть, такой простой жизненный разговор о детском отдыхе как-то очеловечит его?

— Дети должны отдыхать, — согласился незнакомец. — Я с вами согласен. Вот они и отдохнут, как только ваш супруг вернется. Он сам вас и отправит на отдых. И поедет вместе с вами. Я вам это обещаю.

Надя уже хотела возразить, что Щелкунчик как раз упорно настаивает на том, чтобы она с детьми ехала скорее, а он приедет уже потом, но вдруг поняла, что ничего этого говорить не надо. И вообще, чем меньше она будет говорить, тем лучше.

Позвонивший явно старался быть вежливым, и это уже радовало отчасти. Надя вспомнила старую известную женскую мудрость: если изнасилование неизбежно, то расслабься и постарайся получить удовольствие… Что ж, ей остается только расслабиться и получить удовольствие.

Дети с волнением смотрели на нее. Они даже перестали разглядывать фотографии. Казалось, даже Барон почувствовал неладное — подошел, потерся о ногу и вопросительно поднял голову.

Нет, она ничего им не скажет. Хватит уже с детей тревог.

— Это из школы, — сказала Надя, вешая трубку и стараясь придать себе беспечный вид. — Сказали, что мне нужно срочно зайти, подписать там разные бумаги. Я скоро вернусь.

Дети молча глядели на маму, и чувствовалось, что они хотят, но не могут верить ее словам. Слишком уж напряженный был у нее голос, когда она говорила по телефону, и слишком встревоженное лицо было сейчас.

Надя вновь надела плащ и вышла из дому, предварительно наказав детям никому не открывать. Зря она это сказала, зря. Это она сразу же поняла. После этих ее слов на лицах детей появились такие кривые усмешки, что она пожалела о своей несдержанности.

После всего, что было, ее дети, к сожалению, лучше большинства взрослых знали, что нельзя открывать двери незнакомцам. Да и знакомым, кстати, тоже… Знакомые разные бывают, и, как любил выражаться Щелкунчик, ничего нельзя знать заранее.

— Не откроем, — заверили дети, и вокруг их губ пролегли жесткие складки жизненного опыта.

Надя не знала, что у Щелкунчика есть пистолет, она никогда не находила его. А вот дети знали, они уже давно обнаружили папин пистолет, тщательно запрятанный в недрах квартиры. Обнаружили, повертели в ручонках и положили обратно. И ничего не сказали маме — даже не договаривались об этом. Теперь, почувствовав волнение матери, они оба одновременно сказали, уже когда она стояла в дверях:

— А папа скоро приедет?

Надя вышла из дома, чтобы поехать обратно в кассы и сдать билеты. Она не собиралась шутить и несерьезно относиться к предупреждениям по телефону. Она знала, как это кончается. Вот пусть приедет Щелкунчик, тогда он сам и разберется, если сочтет нужным…

* * *

А события в жизни Лены развивались с головокружительной быстротой. Она даже не хотела, чтобы все происходило так быстро, хотела немного привыкнуть, но на это не было времени.

Уже на следующее утро после первой проведенной вдвоем ночи Андрей сказал, что по-настоящему полюбил Лену и хотел бы теперь не расставаться с нею никогда. А что она? Она не имела опыта жизни вообще, и тем более опыта любовных свиданий и отношений. Лена пока что была только птичкой в золотой клетке, безвольной и робкой. Что она могла ответить Андрею, столь внезапно ворвавшемуся в ее жизнь? Что она, естественно, покорена им? Что она тоже уже чувствовала себя влюбленной?

Конечно, и это тоже. Но больше всего ее угнетала ее тайна, которую она не могла решиться рассказать своему возлюбленному. Мерзкая тайна. Тайна о том, что она — содержанка. Содержанка человека, который чуть ли не втрое старше ее, который владеет ею как своей игрушкой, в его власти определять ее судьбу…

И вот перед ней вдруг открылась возможность изменить свою жизнь. Стоит только откликнуться на зов Андрея, и все будет хорошо. Он защитит ее, он вырвет ее из рук опостылевшего ей и страшного Владилена Серафимовича.

Лена смотрела на своего нового любовника и верила в то, что он способен все это сделать. А как же иначе? Такой взрослый, красивый и, самое главное, уверенный в себе.

Когда же Андрей стал настаивать и сообщил, что придет сегодня во второй половине дня, Лена не выдержала. Она разрыдалась и, упав на грудь Андрея, рассказала о своей печальной истории. Он обнимал ее за трясущиеся плечи и заглядывал в лицо, залитое слезами, целовал ее в трясущиеся губы. Ах как давно никто не целовал ее в губы…

— Ты ведь простишь меня? — спрашивала она жалобно. — Ведь все, что со мной было и есть, — это не по моей вине… Так вышло… Я не хотела, у меня не было другого выхода. Я совсем не люблю его, даже не чувствую к нему ничего…

Это она говорила о Владилене Серафимовиче, и сердце по привычке сжималось от страха — а вдруг прежний строгий хозяин услышит, что она говорит? А впрочем, почему прежний? Тут же Лена вспоминала о том, что не далее как сегодня же вечером Владилен Серафимович нанесет ей очередной визит… И она вновь принуждена будет голенькой выскакивать к нему в прихожую, обхаживать, соблазнять. А потом униженно ласкать его до тех пор, пока он не удовлетворится…

Нет, больше она не сможет так. После того как у нее появился Андрей, который отнесся к ней как к женщине, который ласкал и целовал ее, она больше не сможет быть бессловесной подстилкой старого директора.

— Ты ведь не будешь мне этого вспоминать? — рыдала Лена на плече Андрея. — Ты ведь заберешь меня отсюда и не бросишь теперь из-за того, что я рассказала тебе правду?

Этого она теперь боялась больше всего — что после того, как она доверилась Андрею и рассказала ему о своей тайне, о своем позоре, он станет презирать ее и бросит, надменно уйдя… Он станет считать ее падшей женщиной, обманувшей его доверие. Конечно, она недостойна такого прекрасного мужчины, как Андрей. Но она будет стараться стать лучше и чище. О боже, как она будет стараться…

— Увези меня, — бормотала сквозь слезы Лена и все крепче прижималась к новому прекрасному любовнику. — Увези меня, куда хочешь. Я буду всегда любить тебя и буду тебе верна…

— Тебе так тошно тут с ним? — вдруг спросил Андрей, и это были его первые слова после ее длинного монолога. До этого он только слушал и хмурил брови.

В ответ Лена заплакала пуще прежнего, а Андрей тогда погладил ее по волосам своей одновременно мягкой, ласковой и жесткой ладонью… Он жалел ее, бедную маленькую девочку…

— Давай убежим отсюда, — просила Лена и заглядывала в глаза любовнику. — Просто убежим, и все. Я возьму только свои вещи, и мы сможем навсегда уехать отсюда. Ты не смотри, что у меня ничего нет, я буду зарабатывать… — Она уже не знала, что сказать.

— В этом нет необходимости, — прервал ее излияния Андрей и поцелуями осушил слезы с ее лица. — Все будет хорошо. Только убегать нехорошо — это непорядочно и показывает нашу слабость. Понятно? А мы с тобой не должны начинать наши отношения с того, что распишемся в своем страхе перед каким-то там стариком.

— Он не старик, — возразила Лена и тут же поправилась: — То есть он, конечно, старик, но не просто… Он очень сильный и важный. И он все может.

Она сказала это таким серьезным и строгим голосом, что Андрей в ответ даже улыбнулся.

— Правда? — сказал он почти шутливо. — Все может? Ну, посмотрим, насколько он все может, этот твой Владилен Серафимович…

— Как посмотрим? — не поняла Лена и задрожала от предчувствия чего-то опасного.

— Сегодня же и посмотрим, — сказал Андрей и тут же изложил Лене свой план действий. — Убегать, не попрощавшись, нехорошо, — сказал он. — Во-первых, это, как я уже сказал, показывает нашу с тобой слабость… Что я, мальчик, что ли, чтобы убегать от кого бы то ни было? Нет, я не мальчик, и если я хочу увести девушку от старика, я должен ему об этом прямо и открыто сказать. Кроме того, как-никак, а ты прожила с ним немало времени. Как бы там ни было, но он благодетельствовал тебе, содержал, дарил тебе что-то… Теперь тебя это не устраивает, теперь у тебя есть я. — В подтверждение своих слов Андрей опять погладил притихшую Лену по волосам и продолжил: — Но ты все равно не можешь сбежать от человека, с которым тебя связывает по крайней мере долгое знакомство. Правда ведь?

На самом деле Лена все это прекрасно смогла бы. Как ни странно, она теперь не чувствовала ни тени благодарности в отношении генерального директора. Да, она была его содержанкой и обслуживала его своим молодым телом. А он пользовался ею, потому что это было для него удобно. При чем же тут какие-то благодарности? Обычная купля-продажа… Но Лена не посмела возразить такому умному и благородному человеку, как Андрей. Она уже заранее преклонялась перед ним и уважала его. А потому как зачарованная слушала его рассуждения.

— Нужно все сделать по-человечески, — говорил рассудительно Андрей. — Я должен встретиться с ним и поговорить как мужчина с мужчиной. Если он не поймет нас с тобой, то это его дело. Но мы должны попытаться поговорить с ним и обьяснить ему все. Он ведь имеет право на это.

Лена считала, что Владилен Серафимович и так имеет очень много разных прав, а в отношении ее он свои права уже реализовал в полной мере, но не стала возражать. Она только заметила растерянно:

— Но он тебя не примет. Он никого не принимает без предварительной записи, да и то не всех. Тебя отправят к его заместителю, а не станешь же ты говорить с заместителем?

— Конечно, не стану, — улыбнулся Андрей. — У меня же личный разговор. Мы сделаем как-нибудь иначе.

И он изложил Лене свой собственный план. По этому плану она должна была сама организовать их встречу.

Лена слушала и дрожала, пытаясь представить себе, как она посмеет сказать обо всем Владилену Серафимовичу. Она пыталась и не могла себе этого представить, как ни старалась. В конце концов она сама сказала об этом Андрею.

— Пойми меня, — прошептала она, опустив глаза и прикрыв ладонями пылающие щеки. — Я боюсь его… я не смогу ему сама ничего сказать. Только если ты будешь рядом. Он как только посмотрит на меня, я сразу теряюсь…

— А когда он к тебе придет? — поинтересовался Андрей, выслушав сомнения бедной молодой женщины. Видно было по всему, что он настроен решительно и не собирается отказываться от своей идеи объясниться с Владиленом Серафимовичем…

— Сегодня, — осторожно произнесла Лена. — Но у него охрана… Тебя к нему и близко не подпустят.

— Но у тебя ведь он бывает без охранников? — уточнил, усмехаясь, Андрей. — Или охрана присутствует при всем, что вы тут делаете?

Лена затрепетала от этих слов и молча покачала головой:

— Нет, тут он бывает один.

— Ну вот и прекрасно, — сказал весело новый возлюбленный. — Мы так все и устроим, по-хорошему… Главное, чтобы никто не был обижен.

* * *

Весь этот день Лена провела в смятенном состоянии. Стояло жаркое лето, солнце светило вовсю, что вообще не часто бывает в этих краях. Вся квартира была залита солнцем, лучи лежали на паркете, на линолеуме в кухне, на мебели. Среди этого летнего великолепия бродила Лена и никак не могла собраться с мыслями. Несколько раз она принималась что-то делать, но все валилось из рук. Она ждала вечера, когда должна была решиться ее судьба.

Она совершенно не верила в то, что разговор между Андреем и Владиленом Серафимовичем может закончиться миром, хорошо. Нет, такое невозможно, она слишком хорошо знала властный и жестокий характер своего старого господина.

Но если Андрей так хочет… Что она могла поделать?

За свою жизнь Лена привыкла подчиняться более сильному человеку, быть ведомой, а не ведущей. Ей никогда не доводилось самостоятельно принимать решения. Сначала ею командовала мама, потом Володя-жених, а затем — генеральный директор… А теперь она инстинктивно испытывала потребность подчиниться Андрею. Если он что-то решил, она не могла ему противиться. Такова участь людей, плывущих по течению жизни.

Лена начала собирать свои вещи. Она полагала, что, как бы ни закончился разговор Андрея с генеральным директором, добром или миром, в любом случае жить дальше в этой квартире ей не суждено…

«Уже хорошо то, что я сумею вырваться отсюда и после меня в эту квартиру не въедет моя сестра», — решила Лена с чувством облегчения. Она раскрыла чемодан и стала одну за другой кидать туда вещи: тряпки, шмотки, туфли — все, что она покупала на деньги Владилена Серафимовича и заработала, таким образом, своим трудом. Трудом, который она никому бы не пожелала…

В церкви неподалеку зазвонили в колокол, и этот звон показался Лене добрым предзнаменованием.

Раньше в Синегорье никакой церкви не было вовсе. Город строился в тридцатые годы как «маяк пятилетки», строился на пустом месте руками несчастных заключенных, узников сталинских лагерей. Почти все они полегли тут в мать-сыру землю, так что, можно сказать, Синегорье буквально стоит на человеческих костях…

Естественно, никаких церквей тут и в помине никогда не было. Только в девяносто первом году построили небольшую церквушку, и епархия прислала батюшку, который и взялся наладить здесь религиозную жизнь.

Первое время в храме было не протолкнуться: толпы горожан, никогда церкви не видевших, ошалело бродили по ней, таращась на иконы, кадила и подсвечники.

Самым волнующим для горожан было появление священника. Они сбивались в кучу и показывали пальцем, шепча испуганно:

— Смотри, Манька, поп идет…

Сначала в храм заходили многие подивиться. Приходили простые рабочие и работницы с комбината и обслуживающих предприятий, неумело пытались креститься, хоть и не знали толком — справа налево или слева направо… Ставили свечки впервые в жизни, а потом, благоговейно глядя в иконный лик, торопливо и сжато, казенными словами, как привыкли в райсобесе, излагали свои нехитрые житейские просьбы. А лики казались совсем непонятными, загадочными и грозными — ну просто совсем как недавние лики райкомовских работников…

Заходили старички разные. Ветераны партии, жилконторовские активисты дивились, что иконы висят свободно, а плевать на них нельзя и ногами топтать почему-то запрещается… Хотя известно всем, что ведь — дурман, опиум для народа. Но почему-то теперь престарелым злобным активистам нельзя, совсем нельзя сжечь храм и потаскать за бороду попа. Совсем нынешняя власть народ распустила, много воли дала…

А в последнее время народу поубавилось, прежний интерес схлынул, осталась горстка пожилых людей. А молодежь по-прежнему, как и встарь, гоняла по городу на трещащих мотоциклах, материлась и резала друг друга ножами на танцульках…

Лена услышала приглушенный городским шумом колокольный звон и вдруг подумала о том, что ни разу еще в жизни не бывала в церкви. Ни в этой и ни в какой другой. Надо бы сходить… Ну, теперь-то у нее начнется другая жизнь. Они с Андреем непременно сходят как-нибудь, посмотрят. Может, и вправду помогает от чего-нибудь. От сглазу, например, или от боли в спине…

«Наташу пока с собой не возьму, — решила Лена, вспомнив про сестру. — Пусть пока здесь побудет, а потом уж ко мне в Воронеж переедет…» Подумала про чужой незнакомый город с чудным названием Воронеж… Как-то ей там будет? Да уж все лучше, чем здесь.

В шесть часов раздался звонок в дверь. С замирающим сердцем Лена пошла открывать, гадая, кто бы это мог быть — Андрей или вдруг пораньше приехал Владилен Серафимович?

На мгновение пришла вдруг мысль, что вдруг грозный директор каким-то чудом узнал о том, что тут было прошлой ночью и утром. А вдруг как и вправду узнал? Что тогда будет…

Но нет, на площадке стоял Андрей. В руках у него был небольшой заплечный мешок, как и накануне. Лена только удивилась, отчего Андрей и сегодня не при параде. Она предполагала, что ради серьезного и такого ответственного разговора с Владиленом Серафимовичем Андрей оденется поприличнее, в костюм и галстук. Как же еще разговаривать с генеральным директором?

Но нет, на Андрее была вчерашняя курточка, непрезентабельные брючки и китайские дешевые кроссовки. Он улыбался и был настроен весело.

«Ну да, что ему, — уныло подумала Лена. — Он-то не боится Владилена Серафимовича. Андрей — мужчина самостоятельный…»

Время текло томительно, Лена маялась нестерпимым ожиданием. Против ее предположений, Андрей не успокаивал ее, не говорил ободряющих слов. Он сидел в гостиной весь какой-то сосредоточенный, напряженный, но спокойный.

— Ты не волнуйся, — сказал он только мечущейся Лене. — Это все будет быстро. Раз-два, и готово. Ты и не заметишь, как все закончится.

Лена с сомнением посмотрела на него и покачала головой. Ох, не верилось ей в то, что все пройдет так уж гладко. Но Андрей, казалось, с каждой минутой становился все спокойнее и увереннее в себе.

Наконец в половине восьмого вечера Лена услышала знакомое шуршание шин во дворе перед домом. Вместе с Андреем они выглянули в окно, причем сам Андрей отчего-то встал за занавеску, чтобы его не было видно со двора.

— На двух машинах ездит, — сказал он со странным смешком. — Наверное, охраны много. Опасается чего-то наш старичок!

— Ему охрана положена. Он ведь очень-очень большой начальник, — сказала Лена, внезапно обидевшись за своего прежнего покровителя. Все-таки ей всегда было лестно быть любовницей именно такого важного человека… А тут такая непочтительность.

Как Андрей этого не понимал! Ведь неуважительно отзываясь о Владилене Серафимовиче, он как бы косвенно унижал и саму Лену… Хотя она и страшилась своего бывшего любовника, хоть и готова была сбежать от него, но все же ее самолюбие тешилось тем, что она купалась в отблесках славы этого значительного человека…

— Ты встреть его в прихожей, — сказал Андрей. — А я уж в комнате подожду. Чтоб он сразу меня не увидел. Ладно?

Лена была теперь готова на все, чтобы оттянуть момент развязки, момент узнавания, так что она с радостью согласилась на это предложение. Ее сердце колотилось, как у маленькой птички.

Вообще, если бы она раньше могла себе представить, как ей будет страшно сейчас, то ни за что не согласилась бы на вариант Андрея… Пусть бы уж лучше все шло как шло, лишь бы не испытывать такого страха, когда сжимается все внутри.

Она чутко прислушивалась к тому, что происходило на лестнице. Сначала, как обычно, шаги охранника. Потом хлопок дверью парадной. Владилен Серафимович поднимался по лестнице. Это бывало так часто и так регулярно, что Лена могла с точностью до секунды определить, когда ее повелитель позвонит в дверь.

Так оно и вышло — не успела она набрать в грудь побольше воздуха, как раздался требовательный, как всегда, звонок. Один раз и еще один раз. Ну вот и все, Лена пошла открывать. Краем глаза она увидела только, как Андрей за ее спиной в комнате встал у притолоки.

Владилен Серафимович вошел в прихожую, по-хозяйски окинул взглядом замершую перед ним Лену и недовольно поморщился.

— А в чем дело, детка? — брезгливо спросил он. — Ты почему одета? Забыла, чему я тебя учил? Или замерзла?

Лена запнулась, ничего не смогла из себя выдавить. Потом открыла рот, попыталась что-то сказать, но опять словно подавилась, лицо побагровело.

Но Владилен Серафимович не был склонен вдаваться в тонкости ее душевного состояния. Он повесил пиджак на вешалку в прихожей и спокойно, правым плечом вперед, шагнул в комнату, куда входил без волнения в течение многих лет. Менялись девушки, ждавшие тут его, а владелец квартиры всегда оставался прежним — уверенным в своем праве и в своей силе хозяином.

И тут он увидел человека, который стоял прямо напротив него, посреди комнаты. Мгновение они смотрели друг на друга.

— Познакомьтесь, это Андрей, — вдруг вылезла вперед Лена со своим дрожащим голосом. Она наконец сумела взять себя в руки и решила внести свою лепту в происходящее…

Голос ее тут же сорвался, потому что она мельком взглянула на лица стоящих друг против друга мужчин. В первое мгновение она подумала почему-то, что они знакомы между собой — так напряженны стали лица у обоих…

— Что? — нарушил молчание первым Владилен Серафимович. — Что вы тут делаете? Вы кто?

Но все было уже ясно с самого начала. Алкоголь и жир еще не до конца затопили мозг генерального директора. Да и всегда, с молодости, он славился своей интуицией, на том стоял. И теперь интуиция сразу сказала ему, кто перед ним. Просто так стало понятно, без слов.

Щелкунчик поднял руку, в которой был зажат пистолет с глушителем, и направил его в грудь Владилену Серафимовичу. Расстояние между ними было не больше двух метров, так что о промахе не могло быть и речи.

Несколько раз в своей жизни Владилен Серафимович думал о том, что его могут убить. Просто он слышал о таком, знал, что, бывает, подсылают наемных убийц… Он принял все меры, чтобы предотвратить это, и в общем-то был спокоен за свою жизнь.

А теперь ему вдруг стало понятно, что от судьбы не уйдешь. Вот ведь как бывает, да еще в самый что ни на есть неподходящий, неожиданный момент… Самое обидное, что первое, о чем подумал Владилен в ту секунду, было то, что вот ведь как все неудачно сложилось — потом найдут его труп в квартире у любовницы… Скандал будет, жена расстроится… Дети узнают, хоть они и в Америке… В Москве знакомые будут головами качать — очень несолидно получается… Глупые мысли, он сам это понимал, но он прожил со всем этим всю жизнь и теперь тоже не мог отрешиться от привычных понятий о приличиях и имидже руководителя.

— Сейчас вы будете убиты, — произнес Щелкунчик ровным голосом и добавил негромко: — Если будете стоять смирно, у вас есть полминуты, чтобы помолиться. Молиться будете?

Конечно, он же не изверг какой, а цивилизованный джентльмен. Это был один из главных принципов Щелкунчика — никогда не унижать жертву перед смертью, никогда не глумиться над человеком. Надо уважать чужую смерть…

Щелкунчик не представлял себе, в какой форме и как стоящий перед ним сейчас «клиент» начал бы молиться, но если бы это произошло, он непременно дал бы обещанные полминуты и выждал.

Но ничего этого не произошло. Ставшие вмиг безумными глаза Владилена Серафимовича скользнули как-то боком по комнате, он странно склонил голову, как петух на насесте, а потом, внезапно рванувшись, схватил стоящую рядом Лену за шею и притянул к себе. Другой рукой он с удивительной точностью, почти не глядя, схватил с серванта вилку, которая там лежала, и приставил острие к горлу молодой женщины.

Странная и тягостная картина предстала перед глазами Щелкунчика. Лена стояла замерев, не шевелясь, как будто уже была в обмороке. Лицо ее стало белым, губы мелко дрожали…

А грузный седой Владилен Серафимович, от волнения переминаясь с ноги на ногу, побагровев от ярости и страха, тыкал вилкой в шею Лены и срывающимся голосом кричал:

— Я убью ее… Я убью ее… Я — Герой Соцтруда! Я — депутат… Тебя найдут, все равно найдут, ты не посмеешь… Убью…

Он даже сделал шаг назад в сторону прихожей, волоча за собой помертвевшее тело женщины. Ноги ее безвольно, обмякнув, волочились по полу.

— Убью ее, — бессвязно продолжал хрипеть генеральный директор. — Я — депутат, тебя найдут…

Только бы она не дернула головой, думал Щелкунчик, наводя в это время ствол на «клиента», только бы Лена стояла спокойно и не дергалась…

То, что сейчас делал Владилен Серафимович, было поступком отчаяния, предсмертной ярости. Расстояние все равно было слишком маленьким, киллер не мог промахнуться в любом случае. Хрупкая женщина все равно не щит, за нее весь не спрячешься…

Генеральный директор был все равно обречен, но у Щелкунчика однажды в жизни уже был случай, когда неповинная ни в чем девушка неудачно дернула головой… Того случая Щелкунчик не простит себе никогда, до конца жизни. И не повторит никогда…

— Спокойно! — крикнул Щелкунчик, обращаясь непосредственно к Лене, застывшей в руках Владилена Серафимовича и глядящей сейчас перед собой неподвижными помутневшими глазами. — Стой спокойно, не двигайся!

После этого он нажал на спуск. Нажал мягко, плавно, как учили еще в военном училище и как натренировался потом. В голове Владилена Серафимовича появилась круглая ярко-алая дыра. Она появилась на том самом месте, где в русских сказках у прекрасной царевны «во лбу звезда горит», — посередине.

Крик резко оборвался…

Сначала на пол упала Лена, которая не устояла на ногах, когда разжалась державшая ее рука. Следом вбок упал генеральный директор трижды орденоносного металлургического комбината. В далеком банке «Солнечный» в центре Москвы могли хлопнуть пробкой от французского шампанского!

Делать контрольный выстрел не было никакой необходимости. Калибр у пистолета был крупный, выстрел производился с близкого расстояния, и теперь Владилену Серафимовичу уже не смогла бы помочь ни реанимация, ни даже ангел в белых одеждах, спустившийся с небес.

Щелкунчик обтер пистолет краем скатерти со стола и бросил оружие поверх трупа. Он не любил оставлять оружие на месте «выполнения заказа». Это было вопреки общепринятому у киллеров, которые всегда почти бросают пистолет. Щелкунчик предпочитал работать одним и тем же оружием. Теперь, однако, он должен был быть налегке, чтобы надежно уйти от возможной погони и вообще не рисковать.

Сделав это, он столкнулся глазами с Леной, которая начала приходить в себя. Хотя приходить в себя — это сказано слишком бодро. От того, что произошло только что, Лена не придет в себя до конца своих дней…

Однако она поднялась сначала на четвереньки, потом встала на ноги. Лицо ее было по-прежнему бледно, в нем не было ни кровинки.

— Что это? — бормотала она. — Как? Почему?

Она несчастными глазами то смотрела на Щелкунчика, то оглядывала себя с подозрением и делала руками какие-то странные пассы — это она боялась, что на ней осталась кровь Владилена Серафимовича… Ей теперь казалось, что она, прижатая к нему, услышала, как сразу после выстрела перестало биться его сердце. Уже позже, во время изнурительного следствия, Лена все время повторяла про это и каждый раз просила занести в протокол допроса именно этот потрясший ее факт…

— Зачем? — наконец сумела она сформулировать то, что терзало ее.

Но у Щелкунчика больше не было времени. Он понимал, что через часа полтора, не больше, охрана внизу забеспокоится и станет звонить сюда по радиотелефону…

Итак, у него есть только полтора часа для того, чтобы скрыться отсюда. Он посмотрел на Лену, на ее испуганное лицо, пожалел ее. Что ж поделаешь, если не было другого способа приблизиться к «клиенту»…

— Сейчас я свяжу тебя, — сказал он деловито, вытаскивая из кармана куртки заранее приготовленный моток веревки. — Придется крепко связать, ты уж меня извини. Это для твоей же пользы, ты потом оценишь…

Щелкунчик повернул к себе потрясенную и оттого будто парализованную Лену и быстро скрутил ей руки за спиной. После этого положил ее на пол рядом с диваном и связал ноги. Затягивая узлы потуже, он понимал, что ничего особо страшного не произойдет — через полтора-два часа ее освободят от пут. Для того, чтобы передать в руки следствия. Можно себе представить, сколько сюда в скором времени понаедет чиновного народа!

— Скажешь, что я влез в окно и запугал тебя пистолетом, — быстро сказал он Лене, поворачивая ее на живот, затылком вверх. — Потом заставил тебя открыть дверь твоему хахалю, убил его и связал тебя. Ты меня раньше никогда не видела. Понятно? — Лена молчала, уткнувшись носом в пол. Тело ее мелко дрожало, как в лихорадке. — Впрочем, можешь сказать все, что угодно, — закончил Щелкунчик свое напутствие. — Можешь даже рассказать все, как было. Только будет хуже, потому что тогда тебя осудят как соучастницу… Ты никогда не докажешь, что не знала заранее о моих намерениях… А еще будут требовать, чтобы ты помогла найти меня. А ты все равно ничего про меня не знаешь, так что только напрасно измучаешься. Поняла?

Щелкунчик встал, разговор на этом был закончен. Он так и не узнал, что же сказала на следствии Лена, потому что он так и не начал читать газеты.

За окнами было еще светло. Щелкунчик посмотрел вниз, увидел две машины с охраной. Можно, конечно, просто спуститься по лестнице и пройти мимо них, как будто он просто жилец этого дома или был тут у кого-то в гостях…

Но нет, лучше не рисковать, это ни к чему. Задние окна выходили на другую сторону, и можно было спуститься вниз по водосточной трубе, как он уже сделал это накануне. Только тогда он взбирался вверх, а теперь было бы еще легче.

Щелкунчик уже собрался так поступить, но увидел окна дома напротив. Дом далеко, но вдруг какая-нибудь пенсионерка сидит сиднем у окна и смотрит вдаль своими дальнозоркими от старости глазами? Увидит ползущего по трубе человека да и позвонит в милицию. Вечно им делать нечего, этим пенсионерам.

Щелкунчик вышел на лестницу, аккуратно прикрыл за собой дверь. Спустился до первого этажа и открыл окно с лестничной площадки на другую сторону дома. С первого этажа он спрыгнет спокойно и в одно мгновение, этого вообще никто не заметит.

Так оно и вышло. Теперь надо было за полтора часа успеть скрыться и замести следы. Щелкунчик отлично представлял себе, какой тут начнется тарарам, когда станет известно об убийстве.

Доложат дрожащим голосом в Генеральную прокуратуру. Доложат вице-премьеру правительства. Объявят по телевидению о совершенном злодейском убийстве. Одних милицейских генералов приедет не меньше трех штук — все наличное количество коньяка в местном ресторане выпьют, все шашлыки съедят, тонну бумаги переведут на протоколы… Интересно, а как объявят по телевизору и в газетах о происшедшем: «Убит в квартире своей знакомой» или обойдутся более краткой для приличия формулировкой? Например: «При невыясненных обстоятельствах»?

Пути отхода Щелкунчик разработал заранее, как и всегда в подобных случаях. Убегать на поезде или по автомобильной дороге было опасно. Это хорошо где угодно, но только не здесь, вдали от других населенных пунктов. За два часа, пока не объявят тревогу, далеко не уедешь ни на поезде, ни на автомобиле.

Оставался самолет, и у Щелкунчика уже лежал в кармане билет до Екатеринбурга. Теперь оставалось лишь быстро добраться до аэропорта и сесть в самолет. А потом — пожалуйста, ищите, народу в стране много.

Главное при отходе после выполнения заказа было иметь фантазию, представить себе, как и когда начнут искать… Здесь надо было вычислить все возможные варианты, представить себя руководителем группы поиска убийцы.

Сделать это Щелкунчику было не так уж сложно — в конце концов, он военный в прошлом, и те, кто его ищет, тоже, в общем-то, военные. Ну, пусть у них погоны другого цвета. Но представить себе психологию этих людей Щелкунчик мог хорошо.

Утром он выписался из гостиницы, напоследок прополоскал рот водкой и спустился к администраторше заплатить за номер. От него пахло водкой, он был в вальяжном настроении. Опершись на стойку, Щелкунчик исправно дышал водкой на тетку-администраторшу и рассказывал ей о том, как у него ничего не вышло с покупкой стального листа для своего бизнеса. Говорил он об этом долго, мешал тетке работать. Делалось это специально для того, чтобы успеть надоесть ей и чтобы в ее голову запало, что вот-де был такой проживающий — унылый идиот-неудачник… Ничего у него не вышло, да еще и пил он каждый день. Что ж удивительного в том, что у него ничего не получилось?

Потом, когда милиция начнет «шерстить» списки проживавших в гостинице, тетка и не вспомнит про этого человека. Что ж, у нее память, что ли, железная, чтобы всех дураков подряд вспоминать?..

Щелкунчик долетел до Екатеринбурга и, не выходя из здания аэровокзала, пересел на самолет до Сыктывкара.

Вот уже в Сыктывкаре Щелкунчик несколько расслабился, передохнул. Он вышел из здания аэропорта, закурил. День тут был пасмурный, ветер гнал мусор и окурки по прилегающей площади. Один за другим отъезжали старенькие автобусы, развозя прилетевших пассажиров по разным районам города.

Прямо посреди площади стояла скульптура — представитель народа коми пускает в небо птиц. Эта скульптурная аллегория должна была символизировать стремление народа коми к полету… Очень приятно.

Щелкунчик походил вокруг скульптуры, одобрительно покачал головой. Замысел художника ему понравился, Щелкунчик вообще любил неординарные решения во всем. В каком-то смысле он и сам был художником в своем мрачном деле и готов всегда был оценить нетривиальный подход… Что ж, коми с птицами у здания аэровокзала — это почти так же свежо, как и его недавняя задумка с Леной и ее незадачливым любовником…

Потом он долго и обстоятельно ужинал в ресторане «Вытегра». Он заказал себе несколько сытных блюд и большую бутылку водки — не поллитровку, а семьсот пятьдесят граммов. Он пил ее не спеша, маленькими рюмочками, хотя эта водка и не была именно такой, как ему хотелось, — слишком теплая и разбавленная.

Он ел и пил и очень жалел, что огромные стеклянные окна ресторана, выходящие на улицу, зашторены. Обидно, так можно было бы еще и любоваться вечерним видом столицы северной республики…

После ужина, когда он уже немного «отмяк», пришло время идти на вокзал. Дальше он поедет на поезде. Будет сидеть себе у окна вагона, смотреть на пробегающие леса, на мелькающие редкие огоньки станций и напевать себе под нос заунывное, но подходящее к ситуации:

По тундре, да по железной дороге,

Где мчит курьерский Воркута — Ленинград…

Он вышел из ресторана и пошел на железнодорожный вокзал пешком. Он заранее посмотрел расписание и знал, что успеет к нужному поезду. На перекрестке улиц в центре ему встретилась компания местных хулиганов. Они специально так и стояли на углу, чтобы привязаться к любому, с какой бы стороны он ни шел…

Парней было человек пять — семнадцати-восемнадцатилетние недоросли. Если они и были пьяны, то несильно. Зато рядом стояли две девки — подруги. Глупые, плохо одетые и развязные, они матерились еще пуще парней… Напоказ, что ли…

Увидев Щелкунчика, компания замолчала и как бы собралась, сгруппировалась. Это было то, что им надо — одинокий мужчина, прилично выглядящий, спокойный. Как раз то, чего они и искали для своей дикой потехи. Такого хорошо и весело повалить на землю и долго бить ногами, топтать, ломать ему ребра… Еще очень хорошо, когда у такого вот бывают очки — тогда их можно разбить прямо у него на лице, окровавить человека…

— Эй, дядя, — обратилась к Щелкунчику одна из мерзких девиц, когда он поравнялся с компанией. — Закурить не найдется?

Двое парней мгновенно, как по команде, заступили ему дорогу. Руки у них были в карманах, значит, там были либо ножи, либо кастеты. Еще трое зашли сзади, и Щелкунчик услышал позади себя шепот и препирательства — кому бить первым.

Он остановился, посмотрел на стоящих перед ним парней. Все молчали, только обе «отмороженные» девки беспрестанно глупо хихикали…

Вот так, в такой обстановке многие уже прощались если не с жизнью, то со здоровьем. Сколько слез потом было пролито семьями, детьми, женами новоявленных калек…

«Убить их?» — лениво пронеслась мысль у Щелкунчика.

После плотного неторопливого ужина мозги шевелились вяло, как-то безучастно. Был тяжелый день, потом тяжелая ночь. Он сделал сложное дело, которое потребовало много моральных усилий. Теперь вот еще это. Какие-то молоденькие сопливые подонки. Убить их не жалко. Совсем не жалко, и не потому, что Щелкунчик был киллер. Тут было совсем другое. Когда убиваешь по заказу, когда действуешь в рамках своей привычной профессии, в этом нет ничего личного. Тогда это просто дело, которое нужно сделать, и тут не может быть места для жалости или вообще каких бы то ни было чувств.

Щелкунчику удалось сохранить свою психику именно благодаря этому умению, этой способности разделять, жестко разграничивать жизнь и работу. Когда он киллер — о жалости вообще не может быть речи, как не может быть речи о личных человеческих чувствах. Щелкунчик презирал людей, которым нравится убивать.

Не так-то много ему довелось встретить таких людей в жизни, но несколько встреч у него было. Нет, это были для него совсем не люди, не говоря уж о том, что он никогда бы не признал их своими коллегами. Они любили убивать себе подобных, то есть делали это с удовольствием… Их он считал маньяками, уродами и не мог поставить себя с ними на одну доску.

Однажды он посмотрел довольно старый французский эротический фильм. Названия он не запомнил, но одна сцена врезалась ему в память сразу, потому что он мгновенно провел аналогию со своей экзотической профессией.

В той сцене к владелице публичного дома обратилась женщина-врач, которая призналась, что больше всего на свете хотела бы стать проституткой и потому просит взять ее в публичный дом… Хозяйка-бандерша предложила этой докторше поласкать себя у нее на глазах. Так сказать, на пробу… И что же? Та сделала это, после чего бандерша презрительно сказала ей: «Нет, вы мне не подходите. Вы не можете быть шлюхой потому, что вам это слишком уж нравится…»

Для Щелкунчика это было очень показательно. Он тогда сразу же подумал про себя с удовлетворением, что нет, ему ни в коем случае не нравится убивать. Он не убийца, а просто киллер-профессионал. Если бы он умел делать что-то другое и это приносило бы доход, он занимался бы другим. Просто сейчас он не умеет делать ничего, кроме тихого, аккуратного убийства заказанного лица. А в личной жизни он испытывал все чувства, включая и жалость к людям и животным.

Но этих хулиганов, встретившихся ему сейчас на пустынной улице Сыктывкара, он все равно не жалел. Он посмотрел на них, услышал обрывки их речей и понял, что жалеть тут некого. Решительно некого. Ну и что, что они молодые? Тем хуже, значит, они превратились в зверей почти с младенчества. Если их сейчас просто взять и поубивать на месте, никто ничего не потеряет. Общество только выиграет от этого. В будущем несколькими десятками покалеченных, изуродованных людей станет меньше…

Но нет, убивать он не хотел. В памяти вдруг пронеслась вся вереница людей, которых ему довелось прикончить. Это была даже не вереница, не портретная галерея, а просто некая эманация, как бы непрерывный поток, без лиц и индивидуальности…

Щелкунчик посмотрел на стоящих перед ним хулиганов, и, может быть, те каким-то животным чувством ощутили нечто… Нечто грозное и беспощадное, с чем они вдруг неожиданно для себя столкнулись на пустой и такой знакомой им улице.

И то, что они внезапно увидели в глазах этого неизвестного им человека, было гораздо страшнее всего, что они уже знали. Страшнее милиции, страшнее суда и прокуратуры. Эти глаза смотрели на них и были одновременно внимательными и будто незрячими. Щелкунчик смотрел сквозь этих парней и их верещащих девок.

Убить их не составило бы ему сейчас ни труда, ни времени. Может быть, парни не успели бы даже вытащить свои глупые ножи. Он даже знал, как именно следует убивать вот таких и вот в такой ситуации — нужно переламывать им шейные позвонки. Быстро и надежно. Верная смерть. Ему уже приходилось делать такое.

Самым странным оказалось то, что все это неведомым звериным чутьем осознали и сами нападающие. Они постояли несколько секунд и расступились, как зачарованные. Иногда диким животным свойственна потрясающая интуиция…

Щелкунчик двинулся вперед, и уже спустя несколько секунд услышал позади себя растерянный смешок одного из парней, которые только сейчас начали выходить из наваждения…

«Сейчас догонят, — подумал он. — Надо быть наготове».

Но нет, никто не двинулся с места, и компания стояла тихо до тех пор, пока он не повернул за поворот.

«Как хорошо, — машинально отметил Щелкунчик. — Хорошо, что все так… тихо. Можно отдыхать».

Ему еще предстояла долгая дорога домой.

* * *

— Оперативная группа прибыла на место происшествия спустя двадцать минут, — говорила дикторша, глядя в объектив телекамеры своими накрашенными глазами и старательно расширяя их по случаю серьезности события. — На месте происшествия было обнаружено…

Щелкунчик сидел в кресле у себя дома. На правом колене у него устроилась Полина, а на левом — Кирилл. Дети жевали привезенную им «Фрутеллу» с клубничным ароматом и глядели на экран работающего телевизора. Им было скучно, потому что очаровательная дикторша говорила о чем-то глубоко непонятном. Подумаешь, убили какого-то чужого дядьку — какого-то генерального директора из глухой провинции…

— Давай переключим на «Первую любовь», — сказала Полина, которая первая не выдержала монотонности и непонятности излагаемых по телевизору новостей. — Там как раз Мария Инес должна встретиться… — Она назвала какое-то характерное испанское имя, но Щелкунчик не расслышал и только тихонько взял дочку за палец.

— Подожди, — попросил он. — Интересно дослушать до конца новости. Потом переключим, я тебе обещаю.

Полина вздохнула и смирилась. А смирившись, стала покорно смотреть и дальше на неприятную ей кривляку-дикторшу в телевизоре. Она привыкла слушаться папу. В конце концов, папа не так часто бывает дома, а сегодня он вообще первый день после долгого отсутствия. Что ж, если он хочет и дальше смотреть эти глупости, Полина подчинится…

— Руководитель следственной группы заявил, что расследование этого убийства уже началось, — продолжила говорить дикторша. — Однако следствие обещает быть долгим и трудным, так как в этом случае работали профессионалы…

«Профессионалы, — хмыкнул про себя Щелкунчик. — Они даже не знают, что я был один… Им кажется, что для того, чтобы прикончить какого-то толстопузого директора, нужна целая толпа боевиков…»

На экране появилось упитанное лицо главного следователя. Он смотрел в объектив и старательно надувал щеки, демонстрируя, какой он важный человек…

— Работали профессионалы, — опять сказал он. — Потребуется много времени и сил. Расследование будет тяжелым.

Следователь значительно посмотрел в объектив мрачным взглядом, как бы подтверждая непосильность своей работы, после чего картинка сменилась и на экране вновь возникла накрашенная дикторша…

«Тьфу ты, — выругался про себя Щелкунчик. — Они уже совсем ничего делать не желают, даже скучно… Твердят одно только, что работали профессионалы, и думают, что это для них как бы отпущение грехов и объяснение их неспособности и бездарности… Что они так заладили каждый раз говорить о профессионалах? Как будто они сами — полные дилетанты, и это их как-то извиняет. Отчего их всех не повыгоняют с работы? Куда смотрит общество, которое согласно оплачивать этих бездельников?»

Он был раздражен. Работаешь, трудишься, выдумываешь что-то интересное, нетрадиционное, а этого даже никто не способен оценить…

«Этот следователь ведь, наверное, в немалых чинах, — думал рассерженно Щелкунчик. — Кучу денег получает, машину имеет, детей наверняка давно в Америку учиться отправил. А работать совсем не может. Все ссылается на то, что работали профессионалы, а значит, по его логике, с него и спрашивать нечего… Тупицы несчастные, ворье… Только взятки и умеют брать да щеки надувать перед телекамерой…»

Ему было скучно и противно. Кстати, он теперь узнал, каким образом вышли из положения при сообщении о гибели генерального директора Барсукова. Сказали коротко — на месте происшествия… Именно так теперь упорно именовалась квартира любовницы Владилена Серафимовича… Пусть телезритель думает, что хочет. Одно слово — место происшествия… Ха-ха-ха!

Картина на экране сменилась — стали показывать Доку Завгаева и каких-то политиков с генералами. Дикторша при этом поставленным мелодичным голосом сообщала о нарушении назранских договоренностей. Этого Щелкунчик уже не слушал, он ничего не понимал в политике последних лет…

— Ну, опять одно и то же, — вступил Кирилл, которому вообще надоело смотреть новости, тем более что конфета «Фрутелла» закончилась. — А почему они все нарушают эти самые засранские договоренности? А, папа?

Мальчик вопросительно смотрел на Щелкунчика, который был погружен в свои раздраженные мысли. Нужно было что-то отвечать, ребенок ждал ответа по существу. А что ему можно ответить?

— Эх, сынок, — вздохнул Щелкунчик, тупо вглядываясь в мелькание на экране кавказских лиц в папахах и «золотоносных» погон генералов. — В наше время нормальные-то договоренности никто не выполняет, а уж засранские… Что тут говорить…

Они выключили новости и стали просто болтать. Это был первый вечер, который Щелкунчик провел дома после своего возвращения. Надя встретила его испуганная, сразу рассказала о том, какой у нее был странный телефонный звонок, и о том, что она не решилась рисковать и сдала билеты на самолет.

— Ну и правильно, — сказал Щелкунчик, целуя ее в щеку. — Меня не было… Ты была одна. Молодец, что приняла правильное решение. Незачем было рисковать. Я теперь сам во всем разберусь.

— Но мне сказали, что ты должен сделать какое-то дело, — сказала Надя. — И только после этого нам разрешат ехать в отпуск.

Щелкунчик засмеялся.

— Глупости, — заверил он жену. — Дело я сделаю в течение пары дней, так что не о чем беспокоиться. Скоро все вместе поедем отсюда.

Он хотел было добавить слово «навсегда», но сдержался. Незачем беспокоить Надю раньше времени. Об их отъезде в какую-нибудь Венесуэлу он сообщит в свое время, и не здесь…

То, что за его семьей следили все это время, его нисколько не удивило и не огорчило. В конце концов, банк «Солнечный» заплатил ему уже немалые деньги и имел право контролировать выполнение заказа. Они хотели застраховать себя оттого, что он сбежит с деньгами и ничего не сделает.

Ну, пусть, ничего страшного для Щелкунчика в этом нет. Они, как говорится, в своем праве. Он не собирается их обманывать. Сделает третий «заказ» и уедет.

— Папа, а когда мы поедем в Латвию к дяде Андрису? — спросила Полина. Прежде она, будучи от рождения, видимо, тактичной девочкой, старалась не упоминать имя дяди Андриса при папе. Но теперь, наверное, поняла, что ничего страшного в этом нет и папа ничего не имеет против, раз сам решил ехать туда.

Когда она узнала, что дата отъезда откладывается, то помрачнела. Щелкунчик решил не раздражать своих нанимателей и действительно не нервировать их отправкой семьи за границу. Пусть все будет, как они хотят. Пусть не сомневаются, так будет лучше. Тем более что ему осталось еще одно «дело» и на этом счет будет закрыт, а его «арбуз» полностью отработан.

Миллиард — это деньги. За них можно и подержать детей с Надей лишних три-пять дней в Москве…

— В Латвию? — переспросил Щелкунчик, размышляя. — Ну, через недельку, я думаю… Вот папа сделает свои дела, и все вместе поедем. А пока что, чтобы вы не скучали, я могу вам подарить что-нибудь. Что вы хотите получить в подарок?

Оба ребенка думали недолго. Наверное, у каждого уже было что-то заветное, что он хотел бы получить. Щелкунчик с Надей вообще старались не особо баловать детей подарками. Незачем покупать любовь собственных детей. Такая необходимость появляется только в семьях, где нет искренних отношений между людьми… Но тут был как бы особый случай, Щелкунчик это понимал. Во-первых, откладывался отъезд на отдых, которого дети ждали. А во-вторых, он на самом деле очень удачно «грохнул» последнего клиента, так что с него как бы причиталось…

Полина изъявила желание иметь лошадь для Барби.

— Только белого цвета, — сказал она. — Не забудь, папочка, только белую лошадь. Вообще-то, было бы лучше, если бы я сама смогла выбрать, — закончила она со вздохом…

«Интересно, зачем Барби лошадь? — подумал про себя Щелкунчик. — Куда поедет Барби на этой лошади? Кроме того, у Полины этих Барби штук пять, так кому же из них будет принадлежать лошадь? И почему она должна быть обязательно белой? Это даже как-то странно — Барби на белой лошади, как Жуков на параде Победы…»

А впрочем, пожалуйста, он купит белую лошадь. Отчего бы и нет? Все-таки он не девочка восьми лет и, наверное, в этом смысле чего-то не понимает…

А Кирилл захотел краски, он в последнее время увлекся рисованием. Краски так краски, решил Щелкунчик. Главное, что ему удалось сделать за последнее время, — это отучить мальчика от увлечения игрушками, сделанными в форме оружия. Когда Щелкунчик только женился на Наде и они познакомились с Кириллом, тот буквально бредил всякими там пистолетами, автоматами и игрушечными Терминаторами… А Щелкунчик просто трясся от ярости, видя всю эту гадость в детских руках. Ему казалось, что ребенок оскверняется тем, что имеет дело даже с имитацией оружия.

Теперь эта проблема была решена — Кириллу нужны краски, и он их получит. Пусть он будет художником — модернистом, авангардистом, классиком… Живописцем, графиком, скульптором… Кем угодно, только пусть ему не приходит в голову убивать людей…

* * *

— Садитесь в машину, — сказали ему, и он привычно уже забрался на переднее сиденье рядом с водителем.

Так начинались почти все его «задания» — с приглашения сесть в машину для переговоров.

Людей было двое — один за рулем и один на заднем сиденье. Оба и сейчас были с закрытыми лицами, хотя Щелкунчику показалось, что это те же самые люди, которые имели с ним дело в первый раз, при первом контакте. Хотя, с другой стороны, какая разница?

— Вы сделали две трети работы, — произнес тот, что сидел спереди, за рулем. — Мы удостоверились в том, что второй ваш «клиент» покончил счеты с жизнью, так что у нас нет сомнений в вашей добросовестности.

— А вы что — сомневались? — заносчиво спросил Щелкунчик. — Да об этом трубят все средства массовой информации… Я сам слышал по телевизору вчера.

— Телевизор — телевизором, — спокойно ответил человек в маске. — А у нас свои источники информации.

— Я не сомневаюсь, — иронически ответил Щелкунчик, вспомнив, какой густой и крепкий бульон из разной нечисти собрался сейчас в Синегорье… Конечно, там есть и соглядатаи от этих людей тоже…

— Получите вторую часть ваших денег, — словно не заметив иронии, сказал человек за рулем.

Из-за спины Щелкунчика возникла рука сидящего сзади с конвертом. Там была вторая часть обещанного «арбуза»…

— Мои дети хотят отдыхать, — сказал Щелкунчик, засовывая конверт себе под куртку, которую он надел по ночной прохладе. — А вы не выпускаете их на отдых.

— Если бы ваши дети ехали отдыхать в Коломенское или еще куда-нибудь под Москвой, у нас не было бы возражений, — ответил тот, что сидел спереди. — Но вы хотите заслать их слишком далеко. Не надо спешить. Сделайте всю работу, и все вы сможете спокойно ехать куда хотите, никто не станет вас задерживать. Кстати, третий человек не должен занять у вас много времени.

Щелкунчик понял, что ситуация останется без изменений, и ему оставалось только надеяться на то, что он быстро справится с «делом».

— Получите конверт, — сказал тот, что сидел сзади. — Там опять есть для вас необходимая информация. Третья часть денег вас ждет, и только от вас зависит скорость. Понятно?

— Чего уж понятнее, — проворчал Щелкунчик. — Ну, я пошел…

— Мы будем держать с вами связь, — напомнил второй человек. — Когда все будет готово, мы с вами опять встретимся.

Машина уехала, и Щелкунчик остался на тротуаре. Лето выдалось в этом году холодное: все время тучи и дожди, весь июнь. Правильно написал Пушкин про то, что «наше северное лето — карикатура южных зим»… Дул ветер, мел по тротуару мусор, который успели набросать за день и еще не смели дворники во время утренней уборки. Высились кругом громады домов, и, оглянувшись вокруг, Щелкунчик с сосущей тоской в сердце внезапно ощутил, какой он маленький и незащищенный в этом большом мире. Он иногда брал себя в руки, уговаривал и заставлял чувствовать себя большим и сильным. Еще бы, он ведь все может и все умеет. Он может даже убивать незнакомых людей…

Но иногда слабость брала свое, и тогда подступали страх и тоска. И осознание безвыходности своего положения.

«И что я за урод такой, — думал Щелкунчик, ежась от порывов ветра. — Ведь я уже раз принял решение бросить свое ремесло. И воздерживался довольно долго. Но стоило поманить меня по-настоящему большой суммой, и я не выдержал, сломался. И теперь опять должен убивать… Вот уже два трупа за мной опять, и еще третий впереди».

Он знал о том, что зарабатывает большие деньги, что, может быть, это будет его последнее дело, а потом он осядет где-нибудь с семьей и станет нормальным приличным человеком. Но на сей раз он боялся сам себя.

Если он так легко, в общем-то, согласился опять заниматься своим страшным делом, то нет гарантии того, что он и впредь не вернется к нему.

А может быть, он просто прирожденный убийца? Может быть, он только обманывает себя, говоря, что ему не нравится убивать? Может быть, он и вправду неспособен жить нормальной жизнью?

Как наркоман не может без допинга, как алкоголик не может жить без водки, так, может быть, он сам не может жить без убийства, а деньги — это просто повод?

О, нет, не должно быть так…

От этой мысли Щелкунчик даже вспотел на холодном ветру. А изнутри поднимался страх — перед самим собой, перед собственной непознанностью и непредсказуемостью…

А что, если все так и будет продолжаться до бесконечности? Что, если ЭТО сильнее его и он будет, как заведенная машина, как детская игрушка-Терминатор, убивать и убивать незнакомых людей до тех пор, пока в конце концов сам не погибнет? Возможно такое?

Щелкунчик вспомнил о том, как читал про последнее письмо, которое прислал из камеры смертников своей жене маньяк Андрей Чикатило… За несколько дней до своей казни этот урод, зверски убивший десятки детей и женщин, уже знающий о грядущем возмездии, вдруг взял да и написал своей жене: «И за что только бог послал меня на землю — такого слабого и беззащитного…»

Чикатило сам себя считал слабым и беззащитным. Интересно, что сказали бы его жертвы на эту жалобу?

Нет, только не это. Он, Щелкунчик, не такой. Ведь он же не получает удовольствия от убийства…

Но от этой мысли не стало легче.

«Зато я получаю деньги и совершаю убийства людей, мне незнакомых, — подумал он. — Причем делаю это механически, даже не задумываясь о том, что все это люди. В каком-то смысле я еще хуже, чем Чикатило. Тот хоть удовольствие получал…»

Самое главное, что от себя ведь не убежишь. Ну, уедет он в Колумбию или еще в какую Гватемалу… Он же все равно останется прежним и до конца своих дней будет знать, что способен просто так, холодно и равнодушно, из-за денег убивать людей. От такого никакая Гватемала не спасет.

Щелкунчик посмотрел на часы. Было половина двенадцатого ночи. Домой идти не хотелось. Дома сидит Надя, и она будет смотреть на него и разговаривать с ним. А он сейчас совершенно неспособен общаться.

Щелкунчик чувствовал опустошенность. Раньше не чувствовал, а сегодня вдруг накатило. Когда в кармане лежит конверт с данными на следующую жертву…

«Как я буду работать? — с тревогой подумал он. — В таком состоянии у меня ничего не выйдет. Надо собраться и взять себя в руки. Если я сейчас раскисну, ничего хорошего не выйдет. Все может закончиться еще быстрее и еще хуже, чем я думаю…»

Он прошел по улице и в конце ее вспомнил о том, что неподалеку есть ночное кафе. Он никогда в нем не был, только как-то раз, проходя мимо, заметил соответствующее объявление о том, что здесь принимают неприкаянных людей в течение круглых суток…

Нет, он не станет ни с кем общаться, это ему не нужно. Просто не идти же домой разыгрывать из себя примерного семьянина…

Кафе действительно было открыто. Назвать его кафе в полном смысле этого слова было нельзя — это была обычная забегаловка. В зале, где с трудом можно было найти стойку из-за клубов табачного дыма, стояли белые пластмассовые столики и такие же стулья.

Народу было довольно много, почти все столики были заняты. Никогда бы прежде Щелкунчик не подумал о том, сколько праздных людей может сидеть ночью в таком вот кафе.

Публика была не то чтобы специфическая, но, вероятно, все тут находились примерно в одинаковом моральном состоянии. Известное дело — от хорошей жизни в такие забегаловки по ночам не ходят.

В основном были мужчины, по-разному одетые, но почти все пьяные. На столиках лежали неровно открытые по краям консервные банки — импровизированные пепельницы, валялись конфетные обертки и окурки.

За стойкой стояла худосочная девица с огромными кругами под глазами, бледная, в грязном, бывшем когда-то белым фартуке. Она мрачно посмотрела на Щелкунчика. Наливали тут все что душе угодно: водку, коньяк, вино, пиво и даже шампанское. Но все это только в пластиковые стаканчики…

Щелкунчик представил себе, как будет пить водку из пластмассового стаканчика, и его замутило. Нет, только не это… Он еще не пал так низко.

Он взял себе три бутылки крепкого пива, чтобы пить его прямо из горлышка и не ронять себя прикосновением к пластмассовым стаканчикам.

— Без закуски не отпускаем, — равнодушно сообщила девица, ковыряя в носу. — Выбирайте закуску…

Она сделала неопределенный жест тонкой рукой, указывая на бутерброды с засохшим сыром, вывернувшимся наизнанку прямо на хлебе, старые коржики якобы с изюмом и чебуреки, один вид которых напоминал об ужасах кишечных инфекций…

— Я не хочу, — сказал Щелкунчик. Потом поднял глаза на удивленную такой тупостью посетителя девицу и поправился: — Я заплачу, но есть не буду. Сколько с меня вот за такой замечательный коржик?

— Три тысячи, — ответила девица и добавила миролюбиво: — Съешьте, они ничего…

— Да нет, мне потом лечение дороже встанет! — отрезал Щелкунчик, заплатил и пошел искать пустой столик. Больше всего он не хотел сидеть с кем-то еще, потому что в таких случаях в России полагается беседовать «по душам» с незнакомым, да еще и пьяным человеком.

А Щелкунчик пришел сюда именно потому, что не хотел ни с кем говорить. Он положил перед собой на столик полученный конверт и пристально посмотрел на него. Вот здесь, в конверте, лежит фотография некоего человека, который очень скоро стараниями Щелкунчика станет трупом…

«Давай поиграем, — сказал себе Щелкунчик, отпив пива из темной бутылки. — Кто там — на фотографии? Кто станет трупом на днях? Мужчина или женщина? И сколько лет «клиенту»? И чем он занимается? Интересно, я убью его ножом или задушу руками? Или придется покупать снова пистолет? Вообще-то из пистолета лучше, комфортнее и чище…»

Конверт зловеще и как-то многозначительно молчал.

«Давай поговорим с тобой, — обратился Щелкунчик мысленно к человеку, который был запечатлен на фотографии, лежащей в заклеенном конверте. — Ты ведь еще не знаешь, что тебя должны убить? Что тебя собираются убить? Не подозреваешь об этом, да? Тебе кажется, что все хорошо и что жизнь прекрасна и удивительна? Да, дружок, она и вправду удивительна, а вот что касается того, прекрасна ли она, мы с тобой будем иметь возможность обменяться мнениями вскоре… За секунду до твоей смерти мы взглянем друг на друга и сможем пожаловаться друг другу на эту жизнь…»

Щелкунчик прервал свой мысленный монолог и выпил еще. Он все собирался открыть конверт, но отчего-то не мог этого сделать, тянул время.

«Сейчас я открою конверт, — продолжил он, обращаясь к неведомому «клиенту». — И увижу тебя… Я запомню твое лицо, запомню твой адрес и что там еще мне сообщают о тебе… И начну на тебя охоту, которая уже заранее известно чем закончится. И ты станешь трупом, таким же, как и многие другие, которые уже раньше были моими «клиентами». Хочу ли я убить тебя? Нет, конечно, я тебя даже не знаю… Но надо, надо, дружок, ты пойми меня».

Щелкунчик опять остановился, потянулся рукой к конверту, потом опять оставил его заклеенным. Он почувствовал, что пива ему не хватит для того, чтобы успокоиться на этот раз.

Засунул конверт в карман обратно, вернулся к стойке и заказал стакан водки.

«Ладно, пусть в пластмассовом стакане, — согласился он внутренне. — Теперь все равно».

Ему нужно было оглушить себя как-то. Чтобы не думать так много, чтобы просто действовать. Чтобы опять стать машиной, как прежде.

Водку он выпил залпом и ощутил, как буквально на глазах пьянеет. То ли водка оказалась такая крепкая, то ли его организм был так раздерган, что легко поддался…

Конверт опять оказался перед Щелкунчиком на столе. Пора бы уж открыть его, но хотелось поговорить с ним. С этим неведомым человеком.

«Я убийца, да? — спросил его Щелкунчик. — Меня осуждает общество, да? Я — изгой? Я — падаль и отброс? Ну, конечно, как же, как же… Порядочные люди не должны подавать руку такому, как я…» — Щелкунчик покачнулся на стуле и продолжил:

— Но на самом деле это несправедливо. Да-да… совсем несправедливо… Я убиваю людей — подумаешь, велика важность! А кто развязал войну в Чечне и угробил таким образом чертову уйму народу? А кто развязал войну в Афганистане чуть раньше? А кто давил танками людей в Венгрии и Чехословакии? А кто расстреливал рабочих под Ростовом в шестьдесят втором? Да что там говорить… А кто подписывает бумаги о захоронении радиоактивных отходов и тем самым обрекает на мучительную медленную смерть тысячи людей? Как с этими людьми? Они не убийцы? Да оставим их имена — это не так уж важно. Пусть газеты и политики разбираются с конкретными именами этих убийц. Имя им — легион… И число их жертв несравнимо с моим числом. И что же? Им прекрасно подают руку… Они ходят важные, в орденах и прочих регалиях. Они — почетные граждане. Но общество выбрало меня — чтобы показывать на меня пальцем и возмущаться. Ах какое благородное негодование!

Щелкунчик вдруг заметил, что он говорит вслух. Глаза его были устремлены на конверт, а губы шевелились, постоянно кривясь в усмешке.

С соседнего столика на него смотрели два человека — молодые, в кожаных куртках — и о чем-то переговаривались.

Нехорошо, его приняли за пьяного, за жалкого алкаша, который бормочет что-то в ночной забегаловке. Ах как нехорошо! Все, теперь пора. Надо взять себя в руки и посмотреть конверт. А потом хорошенько подумать о том, как побыстрее и получше убить этого человека. Последнего заказанного «клиента»…

Только надо выпить сначала еще. Правда, он уже выпил немало, но это ничего. Он больше не будет разговаривать ни с собой, ни с незнакомцем в конверте. Он будет как кулак, как железный кулак. Или как сжатая пружина… Вот-вот, пружина, именно — это даже лучшее сравнение. Он будет железной сжатой пружиной.

Щелкунчик встал, ощутил твердость в ногах и пружинисто пошел к стойке.

Девушка налила ему еще водки, руки ее дрожали, а лицо приобрело совсем серый оттенок. Щелкунчик посмотрел на девушку, и что-то показалось ему в ней необычным. То ли выражение лица, то ли вся ее фигурка за стойкой — жалкая, потерянная.

«Она может скоро умереть, — подумал он меланхолично. — Странно, почему мне так кажется, она ведь такая молодая, лет двадцать пять, не больше…»

Но печать смерти на ее лице показалась Щелкунчику совершенно явственной. Ему ли не знать эти печати смерти, которыми костлявая метит свои жертвы. Он сам служитель Смерти и уж знает повадки своей госпожи…

— Отчего у вас руки дрожат? — спросил он у девушки, подавшей ему стакан.

— Устала, — коротко ответила она и обвела глазами задымленный шумный зал.

— Вы каждый день тут работаете? — уточнил Щелкунчик. Ему стало жалко девушку.

— Сутки через трое, — ответила она все так же устало и безучастно. Глаза ее ничего не выражали.

— Сутки через трое? — изумился Щелкунчик. — Но стоять тут целые сутки напролет — это невыносимо.

— А в последнее время — сутки через двое, — усмехнулась чуть заметно девушка и даже прикрыла глаза усталыми веками. — Сменщица заболела, вот мы и работаем сутки через двое. Тяжело, конечно…

— Зарабатываете зато, наверное, много? — спросил Щелкунчик. Заработок девушки его совершенно не интересовал, просто он решил напомнить ей о чем-то приятном.

— Может, и много, — ответила она по-прежнему безучастно и отвернулась к батарее бутылок. — А что толку? У меня сынишка на руках, ему полтора года всего. Я одна с ним, приходится крутиться как белке в колесе. Я и не вижу тех денег, — сказала буфетчица.

— А с кем сынишку оставляете? — деловито осведомился Щелкунчик. Он ведь и сам был отцом…

— С подругой, — вздохнула девушка. — С напарницей. Мы с ней вместе работаем. Пока я тут сутки стою — она сидит с моим и со своим… А когда она — я с ними обоими сижу. Вы какую закуску брать будете?

Щелкунчик заплатил за символический коржик и вернулся к своему столику. Ну что это за ночь такая проклятая — что ни человек встретится, то несчастный. Одно расстройство. Бедняга барышня, как она тут по суткам выстаивает! А потом еще домой идет к сыну. У нее, наверное, руки-ноги не движутся…

Он сел за столик и уже совсем было собрался опрокинуть стакан, как случилось нечто совершенно неожиданное.

Сначала со стороны стойки послышался дикий пронзительный крик буфетчицы. Она стояла, прижавшись спиной к шкафчику с выпивкой, и кричала, не останавливаясь. Лицо ее проглядывало сквозь табачные клубы и белело, как подушка, вздутая и бесформенная. Только разинутый рот чернел внизу.

Перед стойкой же приплясывал парень с пистолетом в руке. Голова его сначала показалась Щелкунчику совершенно черной, и он даже машинально подумал, что парень негр… Но нет, он был не негр, а просто натянул на голову черный чулок. Научились, сволочи, из американских фильмов.

Второй парень стоял рядом с ним, и у него тоже был пистолет, который он наставил на онемевших посетителей и поводил им из стороны в сторону, устрашая таким образом.

— Ограбление! — тонко выкрикивал он при этом. — Ограбление! Всем не двигаться! Ограбление!

Этому парни, наверное, тоже научились из зарубежных фильмов… Третий злоумышленник стоял у входной двери, которую он предварительно запер простым поворотом торчавшего в ней ключа. У него не было пистолета, а в руке он держал длинный кухонный нож — тоже вполне грозное оружие, особенно если знать, куда ударить.

Двое из парней были знакомы Щелкунчику — он узнал их по кожаным курткам. Это были его соседи по столику, которые еще обратили внимание на то, что он разговаривает как бы сам с собой. И соседний столик действительно был пуст…

Третий парень, вероятно, присоединился к ним, войдя с улицы. Сначала была полная тишина, все молчали. Щелкунчик обвел зал взглядом. Посетителей не так уж много, как ему показалось сначала, — они так шумели, что создавалось впечатление, будто в зале сто человек. На самом деле тут было девять посетителей, среди которых две молодые женщины «бомжистого» вида, с нечесаными и немытыми волосами, да еще два посетителя спали, упав лбами на свои столики.

— Давай деньги! — кричал парень, плясавший на нервной почве возле стойки. — Давай все деньги, сука! — И тряс пистолетом перед побелевшим лицом девушки, которая все никак не могла остановиться. Она кричала, не переставая.

Трясущейся рукой она полезла в ящичек кассы, вырвала его из паза, и он с внезапным грохотом полетел на пол. Сначала об пол ударился с грохотом сам ящик, потом разлетелись монеты-полтинники.

От неожиданности девушка вздрогнула всем телом, дернулась и закричала еще громче. Ее нервная система не выдержала напряжения, и она, не переставая кричать, метнулась в сторону.

То ли там находилась кнопка сигнализации, то ли буфетчица просто инстинктивно хотела спрятаться под стойку…

Наверное, сейчас у всех вообще нервы на пределе, а грабители, судя по многим признакам, были начинающие и тоже волновались… Во всяком случае, реакция парня с пистолетом оказалась точно такая же инстинктивная и непредсказуемая, как и у самой девушки.

Раздался выстрел, и Щелкунчик увидел, как девушка дернулась и упала грудью на стойку. Больше она не шевелилась и замерла, перевесившись вниз головой, как тряпичная кукла…

Он убил ее. Скорее всего просто так убил, случайно. Щелкунчик недаром отметил печать скорой смерти на ее лице.

Теперь оба парня стояли лицом к замершему залу, откуда не донеслось ни одного звука. Два пистолета были наведены на притихших пьяных людей. Один из парней не спеша зашел за стойку и поднял с пола рассыпавшиеся из ящика деньги. Он засунул их в карман и опять направил пистолет в зал.

— Теперь все вы, — сказал один из грабителей, тряся пистолетом. — Достаньте деньги и положите на столы перед собой. Иначе — стреляем.

Теперь уж ни у кого не оставалось сомнений в том, что парни готовы стрелять. Теперь, когда они убили буфетчицу, они уже в любом случае были готовы на все.

«Где же рэкет? — мелькнуло у Щелкунчика. — Ведь наверняка это ночное кафе охраняется местным рэкетом… Где же рэкетиры? Почему они бездействуют, когда их подопечных грабят?»

Он обвел взглядом зал и нашел то, что искал. За столиком у окна сидел здоровенный парень с бычьей шеей в камуфляжной куртке. Голова у него была обрита под «французскую канадку», а глаза бешено метались по залу.

Все правильно — это он и должен охранять кафе, этот боров… Щелкунчик «вычислил» его с первого взгляда. Но парень этот, кем бы он ни был — рэкетиром или просто охранником, что чаще всего в таких случаях одно и то же, — был явно перепуган и растерян.

«А, у него нет оружия, — понял Щелкунчик. — Ну, конечно, никто же не рассчитывал на такое. Этот парень сидит тут в основном в качестве вышибалы. Пьяного, который будет буянить, выставит или еще что в этом роде. А пистолета у него нет, вот он и растерялся сейчас».

В общем-то все правильно, никто не ожидал такого нападения. Как правило, в Москве все уже давно поделено на сферы влияния, и из серьезных грабителей никто не ходит на такие «акции», потому что все друг друга знают. Ну, придешь ты, ограбишь кафе или магазин, и все пройдет успешно. А назавтра к тебе придут и скажут: «Вася, ты зачем наше кафе ограбил? Нехорошо… Мы их охраняем, деньги с них берем, за это покровительство свое обещаем… А ты, собака, нас в неловкое положение перед людьми ставишь. Отдавай деньги, да еще столько же нам от своих уже кровных отстегивай за беспокойство и за нанесение морального ущерба».

Так что «своих» грабителей теперь не боятся. А эти оказались, вероятно, залетные. Приезжие или, как их называют, гастролеры. Этим все равно, они тут никого не знают, и их никто не знает. Приехали из какой-нибудь Чухломы в Москву поразвлечься… Где их потом искать? Они схватят деньги, и поминай как звали. Поедут в Сочи водку пить и в море купаться. А когда деньги кончатся, еще в какой-нибудь город большой поедут…

— Деньги на стол! — кричал парень в чулке на голове, и Щелкунчик увидел, как некоторые люди выкладывают на столики деньги. Кто клал бумажник, кто просто купюры. Некоторые распахивали на себе куртки и плащи, демонстрируя, что у них ничего нет…

Парень пошел обходить столики. Он забирал выложенные деньги, клал их в специально приготовленный мешок. На некоторых, у кого денег не было, он смотрел пристально — это было видно даже сквозь чулок, скрывавший глаза.

Бедность некоторых посетителей бросалась в глаза. Видно было, что у них и на самом деле ничего нет, они пропивали тут последнее. С них взять нечего. Таких парень оставлял в покое, шел мимо.

Впрочем, деньги выложили почти все — труп несчастной девушки на стойке был слишком красноречив…

Щелкунчик сидел неподвижно. Он чувствовал, что на него обращено особое внимание грабителей. Одет он довольно хорошо, а когда расплачивался, было видно, что у него толстый бумажник…

Просто к нему не подошли сразу, так как решили, видимо, оставить «на закуску». Самые лакомые куски всегда приберегают на потом, чтобы насладиться в полной мере…

«Это будет ужасно глупо, — думал Щелкунчик. — Это будет самое глупое из того, что можно себе представить».

Не бумажника ему даже было жалко — там хоть и много денег, но не так уж… Но в другом кармане у него лежал пухлый конверт со многими миллионами рублей в долларовом эквиваленте — он даже сквозь рубашку чувствовал, как жгут его грудь эти долларовые банкноты. Тут оплата за то, что он сделал в Синегорье. Отдать эти огромные деньги сейчас, да еще этим дуракам? После такого можно пустить себе пулю в лоб от отчаяния.

«Слишком жирно им будет!» — с яростью подумал Щелкунчик, глядя, как грабитель приближается к его столику.

Схватка обещала быть тяжелой — у двоих бандитов есть пистолеты, и видно по всему, что они не собираются церемониться. Если уж им ничего не стоило застрелить ни за что бедную девушку, то на Щелкунчика они пули не пожалеют.

Внезапно его охватила настоящая злость. Да знают ли эти сопляки, что значит убийство? Что значит отнять человеческую жизнь?

Он-то знал, сам не раз отнимал. Но они, эти несчастные провинциальные подонки?!

За что девушку убили? Просто так, почти не глядя… Как бы случайно убили. Да что они, эти сопляки, знают о жизни и смерти, чтобы так запросто распоряжаться этими вещами?

Он еще не знал, что конкретно будет делать и как поступит, но одно ему уже было ясно — он не спасует перед этими грабителями. Не отдаст деньги. Пусть он лучше погибнет.

— А ваши деньги? — обратился к нему грабитель, приближаясь к столику. Почему-то он обратился к Щелкунчику на «вы»… С чего бы это?

На мгновение их взгляды встретились — во всяком случае, Щелкунчику показалось, что он увидел зрачки, уставленные на него.

— У меня ничего нет, — сказал он, медленно поднимая руки над головой.

— Ну да, — сказал грабитель, подходя ближе и наставляя пистолет почти что в нос Щелкунчику. — Ты еще рассказывать станешь… Я видел, бля… Доставай, или стреляю.

Щелкунчик с каменным выражением лица сделал движение, как будто потянулся к внутреннему карману, но тут грабитель передумал. Может быть, выражение лица Щелкунчика показалось ему подозрительным и угрожающим…

— Я сам достану, — сказал он. — Сиди смирно, не шевелись, а то сразу дырку в башке сделаю.

Он говорил и при этом задыхался от волнения, это было заметно. А еще его колотила дрожь такая, что Щелкунчик с презрением подумал: «Тварь паршивая. На такое дело идет, а сам трясется. Ничтожество».

— Доставай, — согласился Щелкунчик, чуть подаваясь вперед и наклоняясь к столику. — Только у меня ничего нет, пустой бумажник, — добавил он спокойным голосом, а сам напрягся всем телом, ловя момент…

Момент наступил почти мгновенно. Грабитель протянул руку к внутреннему карману Щелкунчика и встал к нему почти вплотную.

Дурак, кто же становится вплотную к человеку с поднятыми руками? Дурак… В этот миг Щелкунчик схватил висящий прямо перед носом пистолет и изо всех сил ударил руку грабителя с пистолетом об столик… Это было совсем несложно, потому что внимание парня было занято бумажником в кармане, а рука с пистолетом осталась как бы «бесхозной»…

Но столик подвел Щелкунчика. Он был пластмассовый и спружинил. Удар получился слабый, хоть и неожиданный. Однако цель достигнута не была — парень не выпустил оружие.

Теперь шансы у обоих стали пятьдесят на пятьдесят. В руках грабителя все еще был пистолет, но он в то же время уже не был направлен на Щелкунчика.

Опаснее всего было бы, если бы стоявший у стойки напарник открыл огонь, но этого не произошло. Грабитель слишком близко подошел к Щелкунчику, и теперь их тела слились.

Щелкунчик вывернул руку парня так, что тот завопил, а потом, обхватив его за талию другой рукой, повалил на пол рядом с собой.

«У меня есть примерно три секунды, — подумал Щелкунчик, барахтаясь на полу рядом с вопящим и тяжело дышащим ему в лицо грабителем. — Через три секунды сюда подоспеет кто-то из двоих оставшихся и последует либо выстрел в затылок, либо нож в спину…»

Грохнул выстрел — это парень непроизвольно нажал на спуск пистолета. Пуля ушла вверх, в потолок.

«Должны же с улицы услышать выстрелы, — подумал Щелкунчик. — Хоть и ночь, но ведь в доме на верхних этажах есть жильцы… Впрочем, мне это уже в любом случае не поможет. Я не дождусь никакой милиции».

Шла борьба за пистолет. Может быть, Щелкунчик и выиграл бы ее, потому что оказался явно физически сильнее грабителя, но у него не было на это времени. Оставалось последнее средство. Оно было, конечно, запрещено разными самурайскими кодексами борьбы, но тут уж было не до кодексов чести.

Прямо перед Щелкунчиком было лицо парня, обтянутое черным чулком, из-под которого торчал нос. Ну, вот и отлично…

Щелкунчик, как тигр или леопард, бросился головой вниз и впился зубами в торчащий нос грабителя. Это было сделано мгновенно, и тут же он ощутил вкус крови во рту… Он лязгнул зубами, сделав мертвую хватку, сжал изо всех сил, а потом тут же рванул голову вверх…

Такого он не делал никогда. Этот приемчик Щелкунчик берег с детства, на крайний случай. Сколько уж было у него этих «крайних случаев», но ни разу пока что не было возможности пустить этот прием в ход.

Когда он был маленьким и они с семьей жили в военном городке в Казахстане, рядом было поселение чеченцев. Тех, которых насильственно вывезли в казахские степи еще при Сталине… И мальчишки из военного городка дрались с мальчишками из этого чеченского поселка. Не по национальному вопросу, нет, они тогда этого не понимали. Просто были «свои» и «чужие».

Но чеченские мальчишки уже тогда сильно отличались от русских и украинских. Они дрались как звери, в буквальном смысле этого слова. Для них действительно победа была важнее всего. Гораздо важнее жизни, это было настолько же удивительно, насколько и очевидно.

Они всегда полностью отдавались борьбе, драке — до полного самозабвения, до потери рассудка. Это были воины…

Не случайно на знамени Чечни изображена волчица — та ведь тоже является как бы символом самозабвенной ярости.

Щелкунчик на всю жизнь запомнил эти драки на пустыре и совсем уже недавно, когда узнал о войне в Чечне, только с сомнением покачал головой:

— Нет, добром не кончится…

А когда все вокруг с недоумением говорили:

— Ну не будут же эти чеченцы действительно воевать до последнего человека…

Щелкунчик в таких случаях усмехался и отвечал про себя: «Отчего же? Эти-то? Будут… Еще как будут».

Так вот, в одной из драк сын майора Барышева тринадцатилетний Колька почти уже «заломал» чеченского малыша лет восьми. Они, как известно, лезли в драку с того момента, как начинали ходить, так что восьмилетка был не редкостью. Колька уже победил его, уже прижал руки к земле и принялся избивать, когда малыш вдруг изогнулся, как пантера, и откусил Кольке нос. Начисто откусил, море крови было. Так и остался Колька без носа, не смогли пришить, парнишка его разжевал…

Тогда это поразило Щелкунчика, да и всех вообще вокруг. А теперь ему самому пришел черед повторить тот подвиг.

Рот наполнился кровью, и Щелкунчик разжал зубы, с удовлетворением почувствовав, что все-таки не откусил нос совсем, тот остался на месте. А то было бы уж очень противно, он все же не герой фильма «Молчание ягнят»…

Пистолет теперь был в его руке, вывернутый из разжавшейся ладони грабителя. Щелкунчик перехватил его поудобнее и вскинул кверху. Как выяснилось, в самый последний момент, потому что другой бандит уже набегал на него от стойки, наведя оружие ему в голову.

Тут уж раздумывать было нечего, а стрелять Щелкунчик, к счастью или к сожалению, умел хорошо.

Лежа на притихшем опрокинутом грабителе, Щелкунчик два раза без перерыва нажал на спуск пистолета, целясь в живот наступающему. В голову он боялся стрелять — лежавший под ним бандит шевелился и мог сбить прицел…

После этого у Щелкунчика наступило как бы помрачение сознания. Он «отключился» на несколько мгновений.

Когда он вновь открыл глаза, кругом стоял шум. Все вскочили с мест и толпились рядом. Сначала Щелкунчик слышал только голоса и видел топчущиеся ноги. Он сел на полу и, обнаружив у себя в руке пистолет, тут же машинально отбросил его в сторону. Только после этого он вспомнил, что на этот раз все сделал законно и оружие можно не прятать.

Раненный им в живот грабитель лежал на полу, и по его рубашке расплывалось ярко-алое пятно в районе желудка. Обе пули попали как раз туда. На грабителе была под курткой белая рубашка, и теперь красное пятно на белом фоне разительно напоминало белорусский флаг…

Второй бандит сидел рядом с Щелкунчиком на полу и пытался руками остановить кровь, льющуюся из полуоткушенного носа. Сделать это, конечно, было невозможно, так как рана была глубокая. Правда, рубашка у этого парня была коричневого цвета и, залитая кровью, выглядела совсем не так живописно, как у первого…

«Откушенному» вообще повезло меньше — у него не было ран, кроме носа, и поэтому его ожесточенно пинали ногами мгновенно расхрабрившиеся посетители.

Сколько прошло времени, Щелкунчик так точно и не узнал, потому что некоторое время он сидел, тупо глядя перед собой. Ему что-то говорили, о чем-то спрашивали, но он был сосредоточен только на одной мысли — сохранить деньги в кармане да еще заветный конверт с «заданием»…

Только когда перед его глазами возникли форменные милицейские брюки, Щелкунчик как бы пришел в себя и встал, опираясь на поданную ему руку. Теперь он был героем. Вокруг все восторженно смотрели на него и рассказывали милицейскому наряду о том, как было дело. Под руку с сержантом Щелкунчик прошел к машине, и его повезли в ближайшее отделение.

Никогда прежде Щелкунчик не бывал в отделениях милиции. И не было повода, да и интереса к этим местам он не испытывал. Его провели мимо «обезьянника», где понуро сидели задержанные за ночь патрулями граждане, и привели в кабинет на втором этаже, где и начали снимать с него допрос. Сначала Щелкунчик беседовал с одним офицером, потом присоединился второй, чином повыше.

Была обычная милицейская канитель: документы, фамилия, имя и отчество, год рождения… Образование, прописка… Семейное положение, место работы… Потом Щелкунчик медленно и спотыкаясь рассказал о том, как было дело. Говорил он неохотно, все время чувствовал себя каким-то заторможенным, и только потом понял, что все закончилось хорошо и все эти офицеры в общем-то хорошо и уважительно разговаривают с ним.

Принесли кофе и булочку. Кофе был растворимый, плохого качества — кофейная пыль, но Щелкунчик жадно заглотал его, потому что не понимал, отчего он в таком состоянии, думал, что это действие выпитого спиртного. Он ведь выпил довольно много…

— Откуда вы так хорошо владеете огнестрельным оружием? — спросил его вдруг офицер, сидевший напротив за столом. — Вы буквально за считанные секунды разоружили бандита и выстрелили в другого, — пояснил он недоуменно.

До Щелкунчика не сразу дошел смысл вопроса, но потом он усмехнулся и пожал плечами.

— Большая практика, — сказал он загадочно.

— То есть? — подскочили оба офицера — старший лейтенант и еще один, в штатском.

— Я же отставной военный, — пояснил Щелкунчик лениво. — Да вы у себя записали, я вам уже сказал…

Некоторое время по телефону проверяли данные, которые Щелкунчик сообщил о себе. Когда все подтвердилось, выяснилось, что его показания полностью совпадают с тем, что рассказали в других комнатах посетители кафе, привезенные сюда же. По всем статьям Щелкунчик выходил героем и спасителем…

— Вам придется еще пару раз прийти к нам, — сказали ему напоследок. — Дело серьезное, могут быть еще какие-то вопросы. Вы никуда уезжать не собираетесь пока?

— Уезжать?.. Нет, что вы, — ответил Щелкунчик равнодушно, подумав о том, что, даст бог, через неделю-другую будет уже очень далеко отсюда.

А под конец Щелкунчика попросили пройти в соседний кабинет, где сидел начальник отделения.

«Зачем бы это?» — удивился было Щелкунчик, но тут же понял зачем.

Подполковник милиции был свежевыбрит и причесан. Вообще он выглядел так, словно его только что прогладили утюгом и побрызгали одеколоном. Для ночного времени это было странно, как и вообще его присутствие на службе в столь поздний час. Только круги под глазами выдавали, что человек здорово утомлен.

«Бедняга, — пожалел его Щелкунчик. — Этот, кажется, приличный человек… Не пьянствует в сауне и не спит с чужой женой в мягкой постели, а работает круглые сутки — сразу видно… Трудяга, не в пример большинству других. И уж точно не в пример всякому начальству. Наверное, он потому и задержался в начальниках отделения, а не пошел наверх. Порядочных всегда придерживают, чтобы глаза не мозолили…»

Потом он взглянул на свежий воротничок форменной рубашки, на начищенные ботинки, когда подполковник встал навстречу из-за стола, и отметил с удовольствием: «И настоящий офицер!»

Щелкунчик и сам был таким же офицером, когда служил в армии. Его отец, тогда уже отставник, всегда говорил сыну:

— У офицера есть много отличительных качеств. Но есть такие, которые сразу не видно — честь, например… О чести трудно сразу, с первого взгляда, сказать — есть она или нет… А вот такое качество, как подтянутость, — это бросается в глаза. Это — офицерское качество…

С тех пор Щелкунчик всегда знал — можно пить всю ночь, можно потерпеть жизненный крах, можно рыдать из-за измены жены и даже ночью искать веревку, чтобы покончить с жизнью… Но если ты все-таки не покончил с жизнью и к утру остался жив, то тебе нужно идти на построение, к солдатам и сержантам…

И ты должен побрить зареванную физиономию, надраить все до блеска, от сапог до кокарды на фуражке, потом непременно облиться с ног до головы каким-нибудь душераздирающим одеколоном… И после этого строевым шагом выйти на плац. Встать под устремленными на тебя сотнями глаз и, как ни в чем не бывало, заорать:

— Р-р-рота! Смир-р-р-но!

Вот тогда ты настоящий офицер. И тебе можно доверить людей, и на тебе держится Россия.

А если нет, и у тебя заляпанная обувь, и несчастное выражение лица, то ты не офицер, а «болотное чувырло» и «чмо водолазное». Были у отца Щелкунчика и такие выражения в лексиконе… или, как говорил о таких офицерах-слабаках Аракчеев, «обезьяна на заборе». Но то в старые времена было, тогда выражения были помягче…

Но этот подполковник был настоящий, правильный, Щелкунчик это сразу оценил. Как выяснилось, они оба поняли друг друга. Одного мгновения хватило этим двум мужчинам, чтобы распознать сущность друг друга и проникнуться неким взаимным чувством уважения…

— Мне сказали, что вы отставной офицер? — спросил подполковник, подходя почти вплотную к Щелкунчику и вглядываясь в его усталое бледное лицо.

Щелкунчику вдруг стало легко, весело и приятно, он сам не знал отчего.

— Командир мотострелкового батальона, майор… — Он гаркнул это официальное представление, расправил плечи и даже щелкнул каблуками. И сам удивился, как это у него получилось после стольких лет без тренировки…

Начальник отделения улыбнулся, и ранние морщины, нажитые бессонными ночами, расплылись в разные стороны по его измученному лицу.

— Вы мужественный человек, товарищ майор, — сказал он, пожимая Щелкунчику руку. Потом помолчал, запнулся на секунду и закончил: — Я горжусь вами и благодарю за проявленный героизм.

Он был по-военному краток, этот подполковник. И все не отпускал руку Щелкунчика, даже встряхнул ее пару раз.

— Благодарю вас, — расслабился Щелкунчик и сказал еще: — Так было надо… Не отпускать же было подонков… Они девочку убили у меня на глазах…

* * *

Когда Щелкунчик потом шел по улицам к себе домой, он решил не брать такси, а добираться пешком. Слишком он был подавлен и ошарашен происшедшим. Небо стало светлеть, наступало раннее утро. Загрохотали трамваи, протарахтели хлебные фургоны по улицам — и сразу запахло горячим хлебом…

Город просыпался, потянулись к станциям метро жидкие цепочки людей — трудовая Москва зашевелилась, отправилась на свою каждодневную рабочую вахту. Со стороны Кремля послышался мелодичный звон курантов. Отсюда их не было видно, но Щелкунчику показалось, что он явственно слышит эти звуки, которые на этот раз отчетливо отозвались в нем. Он даже вспомнил стихотворение, которое учил когда-то и долго-долго помнил его:

Отсюда колебания эфира

Разносят Спасской башни торжество…

Он учил это стихотворение, когда еще ни разу не бывал в Москве и Кремль видел только на картинке либо по телевизору. Тогда оно звучало у него как волшебная музыка, говорящая о том, что где-то далеко есть этот прекрасный город, распахнутый для него настежь, как сердце любимого друга…

А сейчас это стихотворение, давно забытое, проснулось в памяти, внезапно разбуженной величавым звоном с Кремлевской стены…

Щелкунчик сделал про себя открытие, в котором сначала даже не хотел себе признаваться, но потом был вынужден отступить под тяжестью очевидности.

Дело в том, что он понял со всей ясностью: когда он кинулся на бандита в кафе, дело было не в деньгах, лежавших у него в кармане. Деньги — это был для него как бы формальный повод, не требующий особых размышлений и самокопаний… На самом деле он поступил бы точно так же, даже если бы у него не было при себе ни копейки.

Бандиты убили у него на глазах эту девушку-буфетчицу с хмурым усталым лицом… Она так и не успела отдохнуть, так и умерла — издерганная, замученная. Вот Щелкунчик и вскипел, и вовсе не в деньгах тут было дело.

Когда подполковник сказал про то, что он мужественный человек, Щелкунчик в первое мгновение внутренне усмехнулся и решил, что милиционер добросовестно заблуждается, что действовал он из своего интереса… Оказалось, что вовсе нет, зря он усмехался про себя.

Некоторое время, пока Щелкунчик брел по улицам, он старался не думать об этом, не признаваться себе окончательно. Потому что признаться в этом себе — значило слишком много… Если признаться — значит, надо сделать какие-то выводы о себе самом. Значит, надо изменить свое отношение к собственной жизни.

Логика была тут простая. Если ты конченый человек, то ты можешь и дальше быть наемным убийцей, киллером. А если ты знаешь про себя, что ты — благородный человек с сердцем, с состраданием, то ты просто не можешь позволить себе и впредь убивать невинных людей ради денег… Делать это в таком случае — значит идти против себя, как бы топтать собственную личность.

«Если я конченый человек, то мне все позволено. Все равно уж теперь», — так он рассуждал всегда. Но если это так, то он попросту преступник перед самим собой — он убивает людей и тем самым прежде всего убивает себя. Собственную живую душу…

Страшно и непривычно узнать про себя такое. Узнать, что ты — носитель живой души, на которую, правда, ты прежде не обращал внимания, но которая, несмотря на все твои издевательства над ней, все еще живет и существует и движет твоими поступками.

Уже почти подходя к дому, Щелкунчик вдруг обнаружил, что ноги его почти не слушаются. Выпитое, потом потрясения, следовавшие одно за другим, совершенно ослабили его.

Окруженная сквером с зелеными деревьями и кустами, стояла маленькая церквушка, каких много в Москве. Не все успели взорвать в недавнем прошлом, некоторые остались и были открыты вновь.

Внутри начиналась ранняя служба, горели тихим пламенем свечки, летел по ветру, вырываясь из дверей, дымок ладана из кадила священника.

Церквушка была маленькая, тихая и очень чистая, прибранная любящими руками, — совсем не такая, как большие парадные храмы, в которых прежде несколько раз доводилось бывать Щелкунчику.

Тут не было толпы, суетящихся наглых нищих, толстомордых попов, вылезающих из дорогих лимузинов, — словом, всей этой нечисти, которая всегда только отталкивала от таких мест.

Голоса священника и диакона звучали ровно, негромко, молитвенно. Маленький хор, состоявший из трех старушек и одного подростка, что-то пел, хотя Щелкунчик, конечно, и не различал слов.

«Если я вошел и меня не поразил гром небесный, — подумал он вдруг смятенно, — то что это значит? Отчего меня… Меня! Меня! Меня не поразила молния прямо тут, на пороге храма? Вот я вошел и все еще жив…»

— Паки и паки, миром Господу помолимся! — воззвал диакон от Царских врат, и нестройный хор подхватил:

— Господи помилуй…

Щелкунчик прошел чуть вперед, неуверенно ступая среди непривычной обстановки, косясь на иконные лики, строго глядящие на него со всех сторон. Он знал, что это святые, хотя и не знал их по именам.

«Все порядочные, наверное, люди были, — со смущением, скованно подумал Щелкунчик. — Людей за деньги не убивали… Киллерами не были… Как-то они сейчас смотрят на мое присутствие?»

— О благорастворении воздухов, о изобилии плодов земных и временах мирных, — взывал диакон, и потом снова: — О всех плывущих, путешествующих, негодующих, страждущих и плененных, и о спасении их Господу помолимся…

— Господи помилуй, — вторил хор, вступая на том месте, где звучали последние слова диакона, и слегка перекрывая их.

Здесь была совсем другая жизнь, другая атмосфера, непривычная для Щелкунчика, но в общем-то понятная ему. Здесь, в этой маленькой полупустой церквушке, он чувствовал себя комфортно. Как будто он вернулся в родной дом, где долго не был, и теперь с испугом и благоговением осматривался кругом.

«И Бог меня не убивает на месте за все, что я сделал, — продолжал он думать. — Значит ли это, что Бога нет? Или, наоборот, это значит, что Он как раз есть и просто так любит меня, что до последнего ждет, дает мне шанс исправиться, изменить свою жизнь и прийти к Нему?»

Он был уверен во втором, ведь милосердие и есть главный признак Бога Отца Небесного. Милосердие и долготерпение.

А вернуться к Богу — значит прежде всего вернуться к себе самому. К себе истинному, который скрыт тщательно под всякими наносными внешними вещами. К себе оскверненному, заляпанному грехом…

Щелкунчик вышел из храма и прямо рядом, в сквере увидел скамейку. Он подошел, стряхнул с сиденья толстую зеленую гусеницу, вольготно расположившуюся тут, и сел. Сел, закурил, спокойно выдержал неодобрительный взгляд проходящей мимо в храм старушки… В сердце кольнула какая-то тревога. Только что он ощущал такое умиротворение, и вдруг вновь тревога, беспокойство. Что-то жгло изнутри, что-то он забыл на время сделать. Но теперь пришла пора…

Что же это? Ага… У него в кармане лежал конверт с заданием. Там фотография и данные на очередного, последнего «клиента». Надо посмотреть, он все никак не соберется это сделать.

То одно мешало, то другое… Сколько раз за последние часы Щелкунчик брал в руки этот конверт, но что-то останавливало его, и он оттягивал это событие.

Теперь тянуть больше некуда, ситуация у него безвыходная, и так или иначе, а пора приступать к делу. Посмотреть на задание и приступить к его разработке. Себя не обманешь, надо работать. Он достал конверт, разорвал его и вытащил плотную фотографию с текстом на оборотной стороне.

На фотографии была Нина…

* * *

«Кислякова Нина Борисовна» — было написано на обороте фотографии. Дальше шел московский адрес, и больше ничего не было сказано.

Что ж? Для киллера вполне достаточно, чего же еще? Остальная информация была бы просто лишней.

Первую минуту Щелкунчик сидел как громом пораженный. Он долго не мог осознать то, что увидел. Сначала ему показалось, что подвело зрение. Потом он, прочитав надпись и всмотревшись в фотографию еще раз, понял, что это не фокусы сознания. Все так и было.

Гром небесный…

Щелкунчик поднял лицо кверху, и крест на куполе церкви бросился ему в глаза. На крест как раз упали солнечные лучи, и он светился в своей непреходящей славе.

«Вот и гром возмездия, — подумал Щелкунчик спокойно. — Я только что удивлялся, отчего бог не поразил меня молнией на месте… Вот он и поразил, недолго было ждать. Необязательно же именно насылать гром и молнию в качестве гнева. Вполне достаточно такого вот конвертика… Чем не кара божья? И не испытание?»

Что же теперь делать? Ничего подобного он не ожидал. Разные бывают повороты судьбы, и чего уж только с ним не бывало за последнее время, но такого он не мог предвидеть…

Кислякова… Эта фамилия что-то напоминала Щелкунчику. Он некоторое время сидел, разинув глупо рот и пытаясь воскресить в своей памяти знакомые имена и фамилии. Но нет, ничего не приходило в голову. В памяти проплывали десятки имен и образов людей, но фамилия Кислякова не появлялась.

В конце концов Щелкунчик решил идти домой. Ему нужно было собраться с мыслями. Пока что он ничего не понимал в происходящем.

Дома за него сегодня не волновались, он предупредил, что может появиться только утром…

— Как ты думаешь, — спросила Надя, когда Щелкунчик, успев прямо к семейному завтраку, сидел за столом между двумя детьми и ковырял ложкой обезжиренный творог, — мы могли бы сегодня пойти куда-нибудь? Это не будет нежелательно? — Она вопросительно и тревожно посмотрела на мужа. После звонка, который напугал ее, она чувствовала себя неуверенно.

— А куда? — поинтересовался Щелкунчик. — Во всяком случае, я не смогу пойти с вами, — добавил он.

— Мы хотим в парк, — сказал Кирилл. — Или на Воробьевы горы. Оттуда все видно так хорошо…

— Это в хорошую погоду все видно, — наставительно вмешалась умная девочка Полина, показывая свою осведомленность и здравый смысл. — А сегодня хмурится. Вон, тучка набежала.

— Так то тучка, а вовсе не плохая погода, — заметил Кирилл. — Тучка пройдет, и опять будет солнце. Правда, мама?

— Вы можете пойти, куда хотите, — сказал Щелкунчик. — И если мама не устанет с вами. А я уж не пойду, вы меня простите, я сильно устал от работы этой ночью.

Дети кивнули, а Надя бросила на Щелкунчика нервный взгляд. Она не знала, что это была за работа, но не сомневалась, что ничего хорошего там не было… Ох, иногда она даже думала, что лучше бы ее муж ходил по ночам к любовнице, это было бы спокойнее для нее. Надя точно знала, чувствовала, что Щелкунчик ходит по каким-то опасным, неприятным делам.

Надя с детьми еще не ушли, когда Щелкунчик полез в шкаф и, порывшись там немного, вытащил покрытую пылью пластинку.

Это была его знаменитая пластинка, которую он таскал с собой повсюду. Она сопровождала его жизнь.

Когда Шерлок Холмс обдумывал сложные проблемы и принимал по ним решение, он неизменно играл на скрипке. Щелкунчик же в таких случаях ложился на диван, закрывал глаза и слушал пластинку с музыкой Баха. Так он приучился уже давно — перед каждым заказным убийством погружаться в стихию баховской музыки. Она помогала ему сосредотачиваться на проблеме, оценивать себя и ситуацию со стороны.

Сейчас он почти машинально достал пластинку и любовно сдунул с нее пыль. В этот момент в комнату влетела Надя, уже готовая к прогулке, в плаще и туфельках. Она забыла в комнате зонтик и сейчас зашла за ним.

Увидев в руках у Щелкунчика пластинку, она мгновенно помрачнела. Ей не было известно истинное предназначение этой пластинки в жизни мужа, она не знала, какую роль музыка Баха играет в его поступках, чему она предшествует или что предвещает…

Но Надя точно помнила, что появление в руках у Щелкунчика этой пластинки означает, что он находится в тяжелом состоянии, что ему предстоит нечто страшное, после чего он долго будет приходить в себя.

Но что она могла сказать? Что вообще может сказать женщина, чей муж — настоящий мужчина, выходит на тропу войны? Тут ничего не скажешь… А если хочешь жить иначе, надо выходить замуж за слабаков…

Щелкунчик еще вышел в прихожую попрощаться с детьми и дал им десять тысяч на мороженое. У Нади были деньги для этого, но тут уж Щелкунчик хотел сделать все сам. Пусть это будет мороженое от папы — как бы в качестве извинения за то, что он не пошел с ними.

Потом, закрыв дверь, он лег на диван и включил проигрыватель на полную громкость, как делал это в таких случаях всегда. Комната дрогнула от раскатов баховской фуги.

Щелкунчик никогда не делал вид, что понимает серьезную музыку. Ничего он в ней не понимал, а притворяться перед собой или кем-то считал ниже своего достоинства. Но эта музыка Баха каждый раз звучала для него по-особенному. Каждый раз он слышал в ней что-то новое, каждый раз это было открытием чего-то в себе самом. Это он и искал в пластинке с надписью: «И. С. Бах. Токката и фуга…».

В этот раз он лежал, закрыв глаза, а вокруг него кружился нескончаемый и величественный космос. Орган грохотал раскатами на низких регистрах, и в этой стихии было что-то надмирное, надличностное… Да-да, именно надличностность этой музыки потрясла сейчас Щелкунчика.

Не было аккомпанемента, сопровождения, звучала только низкорегистровая песнь… Это был даже монолог, в котором действовали, спорили несколько инструментальных голосов. Но эти голоса не делились на более высокие и менее — нет, они были равноправны…

Расходясь в разные стороны музыкальной фактуры и уходя в небытие, они вдруг вновь возникали и продолжали вести свой диалог. Это были беседы, споры богов, отрешенных, освобожденных от земного бремени.

Не случайно сам Бах считал именно орган тем инструментом, при помощи которого бог может говорить с человеком.

Щелкунчик слушал, он находился в эпицентре эмоционального напряжения бушующих вокруг него страстей, внутренних тем, истин… Это глубоко переплеталось с его собственным диалогом, который он напряженно вел с собой. Он слышал, как противоборствуют космические голоса, как они спорят, и чувствовал, что его внутренние голоса как бы сливаются с голосами богов…

К тому моменту, когда музыка закончилась, Щелкунчик находился в отрешенном состоянии, почти в прострации.

Потом он снял пластинку, положил ее обратно в шкаф и бережно засунул подальше. Каждый раз она помогала ему, но, кажется, на этот раз старик Бах или сам бог сказали ему нечто действительно важное. А может быть, и ничего не сказали. Просто боги помогли ему вести диалог внутри себя самого, боги были как бы свидетелями этого…

Потом Щелкунчик пошел в соседнюю комнату, где он бросил на спинке стула куртку, достал конверт с фотографией Нины и сжег его дотла на кухне. Адрес он запомнил мгновенно, а больше его ничего и не интересовало.

Когда спустя час появилась Надя с детьми, Щелкунчик был уже готов к тому, чтобы действовать.

На этот раз он принял решение без всякого алкоголя, ему хотелось совершать поступки на трезвую голову, чтобы потом не винить себя в легкомыслии.

— Надя, — сказал он как можно более спокойно. — Я тебя попрошу… Поезжай, пожалуйста, в авиакассы и купи там билеты для вас и для меня до Риги. Мы все вместе улетаем отдыхать, как я уже давно и обещал. Дядя Андрис, наверное, уже заждался.

Восторгу детей не было предела, они, кажется, уже перестали надеяться на то, что вообще когда-нибудь покинут шумную летнюю Москву.

Это ведь во времена фильма «Я шагаю по Москве» юный Никита Михалков распевал песню про летнюю Москву, и это было нормально… За последнее время в летней Москве много не погуляешь, не пошагаешь…

— Мы едем, мы едем! — кричала Полина, подскакивая и хватаясь за папу в восторге. Потом посерьезнела и озабоченно спросила: — Так… А лошадь для Барби?

— А рисовальный набор? — тут же, не желая отставать, вступил Кирилл.

Надя засмеялась, поглядев на озадаченное лицо Щелкунчика. Вообще, она сразу почувствовала большое облегчение. Тревога спала с ее плеч, теперь не нужно было все время присматриваться к мужу и гадать, какие же у него неприятности и неразрешимые проблемы.

Теперь они едут отдыхать, и наконец-то все будет спокойно и хорошо.

— Ты уже сделал все свои дела? — спросила она у Щелкунчика. Она ведь помнила, о чем ей сказал строгий мужской голос по телефону — они уедут, только когда Щелкунчик сделает свои дела…

— Еще не совсем, — сказал он. — Но уже почти. Ты поезжай за билетами, а я поеду доделаю все.

* * *

Найти машину было для Щелкунчика не проблемой. На этот раз, поскольку теперь он был дома, не было даже необходимости заметать следы. Он взял машину в автопрокате на сутки и даже зарегистрировал ее по собственным подлинным документам.

Свою машину он принципиально не покупал — не хотел иметь такой жесткой «привязки». Зачем светиться на своей машине, к тому же одной и той же? Мало ли что — машина всегда бросается в глаза. Человек может прийти и уйти, а потом никто толком даже не сможет его описать — так, дядька в шляпе… А у машины есть номер, есть цвет, который не станешь же менять каждый месяц…

Щелкунчику достались «Жигули», которые хоть и были изготовлены год назад, но уже прошли так много сотен тысяч километров, что выглядели совершенно старыми и поношенными.

Точно так же, как проститутка, которой даже если и тридцать лет, но она приняла уже такое количество мужиков, что на вид ей все пятьдесят…

Нина жила на памятной Щелкунчику станции метро «Войковская», где у него уже не раз бывали различные приключения.

Зимой район «Войковской» пустынен и негостеприимен. Зато летом, особенно в июне, когда зелень еще свежая, все здесь очень живописно.

Проехав мимо предвыборных пикетов, где кто-то раздавал листовки в поддержку президента Ельцина, а кто-то в стороне отчаянно махал красным флагом, Щелкунчик вывернул на искомую улицу Космонавта Волкова.

Тут все было засажено деревьями, улица была довольно пустынна, только в сквериках у домов сидели пенсионеры и играли в домино.

«Дома ли она? — думал Щелкунчик, медленно проезжая по улице и всматриваясь в номера домов. Была середина дня и будний день, так что большинство деловых людей сейчас не сидели дома. — Доехала ли она вообще до Москвы? — спросил себя Щелкунчик. — Ведь я только знаю, что она покинула Синегорье, а что было дальше, я не знаю точно».

Он подрулил к дому среди разбросанных куч строительного мусора и заржавленных гаражей, после чего оставил машину и пошел искать нужный подъезд. Дом стоял в совсем хорошем месте — в глубине двора, скрытый от улицы. Наверное, тут особенно тихо по вечерам.

«Она живет одна? Или с мужем? Или даже с мужем и детьми?»

Ответов на эти вопросы Щелкунчик не знал. Да, собственно, он никогда бы и не сунулся сюда, прямо в квартиру, если бы не теперешняя ситуация. Окажись на месте Нины другой, незнакомый человек, он бы долго следил за домом, ненавязчиво расспрашивал соседей, уточнял бы подробности быта. Слежка заняла бы дней пять…

Тихий московский двор. Совсем не такой, конечно, какими эти дворы описывали писатели прошлого века, да и романтичные шестидесятники века нынешнего… Теперь старое ушло, и двор выглядел в новом, ином стиле.

Ржавые гаражи с развалюхами-«Москвичами» соседствовали с роскошными «Мерседесами», приткнутыми прямо у подъезда, объявление на бумажке, приколотое к дверям: «Куплю квартиру в этом доме от пятидесяти тысяч долларов», — это говорило о новой эпохе.

Думали ли скромные москвичи, что их вонючие трущобы могут стоить так дорого по всем мировым стандартам? Да еще в долларах, когда десять лет назад само это слово «доллар» звучало как приглашение пройти в КГБ?

Квартира была на седьмом этаже — высоко, если учесть, что лифт не работал, о чем извещала соответствующая бумажка, приколотая рядом с шахтой и написанная пляшущими пьяными буквами. Характер надписи не оставлял сомнений в причинах бездействия лифта — работяги явно ушли в глубокий загул…

Щелкунчик взобрался на седьмой этаж и с удовлетворением подумал, что он вполне сохранил спортивную форму, только чуть-чуть запыхался, да и то от волнения, а не от подъема.

Он остановился перед дверью и посмотрел на звонок. Ах как он не хотел сюда идти, совсем не хотел…

Так, если откроет кто-то посторонний, то есть не Нина, он скажет, что пришел из участковой избирательной комиссии и хочет узнать, придут ли жильцы голосовать шестнадцатого июня…

Звучит, конечно, глупо, но кто ж такому не поверит? Вполне поверят, сейчас кругом, как известно, одну глупость громоздят на другую… Так что все сойдет.

Так же он скажет, если откроет Нина, но окажется, что она не одна в квартире, а есть еще кто-то… А что будет дальше — он посмотрит.

Открыла Нина, только не сразу, а спустя минуты три. Три минуты — это очень долго, если ты стоишь перед дверью на лестничной площадке и звонишь…

На ней был короткий голубой халат с глубоким вырезом на груди, а под ним виднелась кружевная комбинация — белая, белоснежная, как Щелкунчик невольно отметил.

Волосы были не прибраны, лицо без косметики. Кроме всего прочего, она была бледна. И не как-то бледна, а мертвенно-бела, как снег, как ее комбинация…

Секунду они смотрели друг на друга, не двигаясь, после чего Нина криво улыбнулась и сказала:

— Как ты меня нашел? Не ожидала… Мы ведь простились навсегда.

Она посторонилась, пропуская внутрь квартиры нежданного гостя, и Щелкунчик шагнул вперед.

Квартира была пуста, он это сразу понял. Тут была такая тишина, какая бывает в гробу. Или в реанимации… Он не бывал в гробу, но бывал в реанимации, и теперь ему казалось, что он знает, какой бывает мертвая тишина.

— Мне дали твой адрес, — неопределенно сообщил он, глядя, как женщина запирает дверь и как при этом нетверды ее руки. Пальцы буквально плясали на замках… Потом она обернулась к нему, и он вдруг увидел ее глаза — страшные, с расширенными зрачками. Зрачки были такие огромные, что сначала Щелкунчик подумал о действии каких-нибудь капель для глаз — атропина или белладонны…

— Я так рада, — вдруг сказала Нина. Она посмотрела на Щелкунчика еще раз и повторила почти беспомощно: — Я так рада… — После чего она бросилась ему на шею и повисла на нем.

Это было неожиданно, и Щелкунчик не знал, как ему реагировать. Он обнял Нину, ощутил руками ее тело и почувствовал, как женщина стала сотрясаться от рыданий.

Она плакала… Но о чем? Она же только что сказала, что рада его приходу.

— Что случилось? — выдавил из себя Щелкунчик, ничего не понимая.

— Не зря, — сказала сквозь плачь Нина. — Не зря я так спешила… Помнишь, я сказала тебе, что спешу в Москву? Помнишь?

— Конечно, помню, — ответил Щелкунчик. Нина действительно сказала ему тогда, утром в Синегорье, что у нее есть две причины спешить в Москву на самолете. Первой причиной было желание повидать Чернякова и показать ему, что она осталась жива. Поглядеть на его реакцию… А про вторую причину Нина тогда не сказала, да Щелкунчик и не особенно интересовался.

— Я так и знала, — продолжила Нина, все плача. — Я чувствовала. Он мертв, его убили… Я почти знала. Спешила, спешила, но так и опоздала…

Она наконец оторвалась от Щелкунчика и, взяв его за руку, повела в комнату.

Комнат в квартире было две — обе большие и светлые, обставленные дорого и со вкусом. С первого взгляда было видно, что тут живет одинокая женщина, и притом женщина обеспеченная.

Мебели было немного, но та, что была, производила впечатление очень дорогой. По стенам висели картины. Их было не очень много, но даже Щелкунчику, не искушенному в искусстве, было понятно, что такие картины у уличных художников не купишь…

У окна стоял рабочий стол с компьютером и принтером на нем, а перед столом — металлический гнутый тонетовский стул, шедевр последней мебельной коллекции Тонета…

Самая большая комната была превращена в нечто… Нечто — это нечто среднее между алтарем в католических соборах, то есть священным местом, открытым со всех сторон для обозрения, и доской почета из коммунистических времен…

У стены стояло пианино, а поверх него все было устлано цветами. Пианино было в цветах, и в цветах были расставлены фотографии. Посредине стояла большая черно-белая фотография, на которой был изображен молодой человек лет двадцати. По бокам в цветах стояли еще с десяток фотографий помельче, на которых был либо все тот же молодой человек, либо он вместе с Ниной… Фотографии охватывали некий период времени: на некоторых они были совсем молоденькие, на некоторых — постарше…

Было совершенно очевидно, что это алтарь по умершему, и умершим был этот молодой человек.

Теперь, стоило ему лишь приблизиться и кинуть взгляд на фотографии, Щелкунчику стало все ясно — многое, во всяком случае.

Видимо, в этот день ему суждено было узнавать одну истину за другой. Теперь он сразу понял, отчего фамилия Нины показалась ему какой-то знакомой. Теперь он заодно понял и отчего изображенный на фотографии молодой человек, которого он рассматривал в Синегорье в номере, достав снимок украдкой из сумочки, показался ему таким знакомым…

Перед ним был сейчас алтарь в честь безвременно ушедшего из жизни Алексея Борисовича Кислякова. Того педераста, которого Щелкунчик так спокойно и хладнокровно зарезал чуть больше десяти дней назад…

— Это кто? — спросил он, кивая на галерею фотоснимков.

— Это мой брат, — сказала Нина и добавила: — Младший брат. Мой бывший младший брат.

— Почему — бывший? — не понял Щелкунчик.

— Потому что он теперь мертв и похоронен, — ответила спокойно Нина, глядя на Щелкунчика своими странными глазами. — А труп, лежащий в земле, уже не человек и не может быть никому ни братом, ни другом, ни отцом… Труп — это просто труп, разлагающееся белковое соединение.

— Пойдем отсюда, — предложил Щелкунчик, и они перешли на кухню, где все не было так тягостно. Стояла посуда, кипел чайник на итальянской плите «Индезит» — все как в телевизионной рекламе, и не так страшно…

Мы с тобой на кухне посидим,

Сладко пахнет белый керосин.

Процитировав эти строки, Нина пояснила великодушно:

— Это Мандельштам, не смущайся… Я сегодня не в себе с самого утра. Похороны были только вчера.

Она рассказала, что в последний перед своим отъездом в Синегорье день она пыталась дозвониться до брата, но не могла — телефон не отвечал. Она подумала тогда, что он на какой-нибудь очередной тусовке, и успокоилась. А из Синегорья звонила тоже несколько раз, и все безрезультатно. Вот тогда она забеспокоилась и, примчавшись в Москву, первым делом бросилась домой к Алексею…

Пришлось звать слесаря и выламывать замок во входной двери. И только потом она увидела разложившийся и вздувшийся труп младшего брата.

— Наши папа с мамой погибли в авиакатастрофе, — сказала Нина. — Это было очень давно, и с тех пор мы с Алешей были самыми родными людьми на земле. Хотя у каждого из нас и была своя жизнь… И все же… И в эту мою последнюю поездку фактически он меня отправил.

— Так ты все видела? — спросил Щелкунчик. — Я имею в виду — ты была первая, кто обнаружил его мертвого? Значит, он был там, в квартире, все это время, все эти дни?

Это был еще один удар по Щелкунчику, по его психике. Прежде он никогда не задумывался о том, что же бывает потом с телами убитых им людей… Он просто убивал и уходил. И что было потом — он не знал и не интересовался. Так, значит, все это время, пока он был в Синегорье, пока пил в ресторане, пока кокетничал с Алис, потом спал с Ниной и Леной — глупой девочкой, труп лежал в пустой квартире?

Какой ужас…

Как-то Щелкунчик читал о том, что душа умершего человека девять дней находится на земле, рядом с телом. И что же — все это время она, душа несчастного Алексея, носилась по пустой квартире, глядела на брошенное мертвое тело и страдала?

Ай-яй-яй…

— Ты понимаешь, что я испытала? — спросила Нина и жалобно посмотрела на Щелкунчика. Потом она шмыгнула носом и достала из ящичка кухонного стола уже знакомую ему металлическую коробочку.

Виновато посмотрев на собеседника, Нина открыла ее и сказала тихо:

— Ты ведь меня не осуждаешь за это?

Так вот отчего у нее такие расширенные зрачки и неуверенные движения рук — это действие кокаина.

Теперь в ход пошли и те аксессуары, которых Щелкунчик не обнаружил в свое время в ее сумочке. Появился полный набор: опаленная ложка с гнутой ручкой и шприц.

Нина зажгла стоявшую на столе свечу и на ее пламени приготовила в ложке порцию дьявольского зелья. Потом, мастерски орудуя жгутом, сама сделала себе укол и выронила шприц на стол. Он покатился, и Щелкунчик едва успел его подхватить. Ему показалось, что теперь глаза Нины сделались еще шире, еще больше и трагичнее.

Действие кокаина было почти мгновенным, может быть, оттого, что это была явно не первая порция за день. Нина таким образом «отходила» от мрачных впечатлений последних дней.

— Вчера я похоронила его, — сказала она отрешенно. — Не было никого из его институтских друзей, все отвернулись… Только его новые случайные дружки. Даже не знаю, как они узнали.

— Ты сообщила в милицию? — поинтересовался Щелкунчик.

— Конечно, — кивнула Нина. — Сразу же и сообщила… Они сказали, что начато следствие.

Теперь Щелкунчик понял, отчего на похоронах Алексея были его знакомые педерасты. Все произошло так, как он и предполагал с самого начала — милиция кинулась искать убийцу среди любовников погибшего… Вот они и узнали.

Постепенно, по мере того как действие кокаина усиливалось и Нина возбуждалась, ее рассказ становился все более содержательным и бессвязным одновременно.

Нине хотелось рассказать об Алексее побольше — для нее это было как бы поминками по брату.

Алексей был педерастом с ранней юности, такова была его генная природа. Бывают гомосексуалисты, которые называются «двустволками», то есть они могут спать с мужчинами и с женщинами. Бывают такие, кто стал извращенцем в силу каких-то причин и обстоятельств жизни.

Брат Нины был гомосексуалистом как бы от рождения — он родился таким, тут уж ничего нельзя было сделать.

Родители погибли, когда Нине было шестнадцать, а Алексею — десять лет, так что именно на старшую сестру выпал весь ужас того, что стало твориться с мальчиком во время переходного периода.

Сначала он сам не понимал того, что с ним происходит. Не понимал своих реакций. Сверстники оживленно обсуждали девочек, у них горели глаза, они готовились стать мужчинами… А Алексей с ужасом чувствовал, что никакие девочки его не интересуют, а напротив, он вожделеет именно к этим самым мальчикам…

И не признаться же никому… Как вообще быть в таком положении, если ты вдруг понимаешь, что ты еще почти ребенок, но гормоны твои работают в совершенно неправильном направлении? Куда идти, что говорить?

У Нины даже хватило ума отвести брата к врачу. Но у врача, в свою очередь, хватило ума не гробить мальчика убийственными лекарствами и не уничтожить его личность. Врач подробно обследовал Алешу, а потом позвал Нину и строго спросил, где их родители. Нине было тогда двадцать лет, и она еще совсем молодо выглядела. Когда она сказала, что родителей нет и что она воспитывает брата одна, врач пожал плечами и рассказал все ей. Для нее это было страшным ударом — ведь Леша был ее единственным и любимым близким человеком.

— Неужели ничего нельзя сделать? — только спросила она в конце, после того как доктор выдал ей море научных терминов и концепций.

— Почему нельзя? — хмыкнул доктор, который был серьезным и вдумчивым человеком, не в пример большинству советских психиатров — этаких бодрячков. — Можно, — сказал он. — Очень даже можно. Сделать можно все, вот только нужно решить вопрос: зачем… Можно положить мальчика в больницу, задавить его психику таблетками. Фактически разрушить ее… А потом создавать новую личность, формировать нечто на расчищенном месте… Но вы же сами должны понимать, что это будет за сформированная личность — так себе…

Такова была признанная советская психиатрическая методика. Тогда считалось, что половые отклонения можно и нужно лечить, и для этого даже были придуманы способы — столь же устрашающие, сколь и неэффективные.

— Потом ваш Леша, конечно, уже не будет гомосексуалистом, — закончил доктор. — Но он, собственно, уже никем не будет. Вы сможете быть спокойны, что его не посадят в тюрьму. Ведь у нас за гомосексуализм сажают в тюрьму, вы знаете об этом? Так вот, его уже не посадят, он будет просто закомплексованным, изуродованным психически человеком без желаний, без воли… Аморфная подавленная личность. Скорее всего он ничего не добьется в жизни после такого лечения.

Доктор оказался порядочным и не сообщил куда следует о таком визите, а Нина, прорыдав несколько ночей, сама пришла к выводу, что не имеет права уродовать мальчика.

Если бог судил ему быть педерастом, то люди не имеют права лезть грязными сапогами в такие тонкие материи, как человеческая природа.

Тогда она, правда, еще не вполне отдавала себе отчет в том, на что обрекает себя. Они жили с Алешей в одной квартире, и в течение многих лет Нина была вынуждена во всех подробностях наблюдать жизнь брата-гомосексуалиста и его товарищей…

Тем не менее все шло более или менее гладко, и в конце концов все удалось устроить так, что они разъехались. Нина осталась одна у себя в квартире, а Леше купил квартиру один из его любовников — богатый бизнесмен. Нине было по понятным причинам противно даже думать о том, какую жизнь ведет брат, она буквально содрогалась от отвращения, стоило ей припомнить некоторые детали из виденного ею…

Но родственные чувства ведь никуда не денешь, это родная кровь.

— Это они его и убили, — говорила возбужденно Нина, прижимая ладони к щекам и куря одну сигарету за другой. — Это они и убили моего мальчика… Я всегда чувствовала, что это не кончится хорошо. Те отношения, которые там у них царят, это просто ужасно…

Щелкунчик, до этого слушавший молча и только временами менявший свою позу на стуле, ответил:

— Неизвестно, кто… Лучше всего будет, если ты вообще не станешь думать о причинах. Теперь брата уж не вернешь, а только нервы себе растреплешь…

На самом деле Щелкунчик чувствовал себя очень плохо. Ему было противно думать о том, что убил Алексея Кислякова он. Прежде ему не доводилось беседовать с рыдающими родственниками убитых им людей.

Теперь, после рассказа Нины, все предстало в другом свете. То, что раньше было для Щелкунчика уже почти стершимся неясным воспоминанием о размалеванном под женщину и одетом как шлюха молодом человеке, валявшемся в луже крови на Кронштадтском бульваре, теперь стало персонифицированным, стало горем небезразличного Щелкунчику человека… Вот она, Нина, сидит тут и рыдает об убитом брате…

Теперь Щелкунчик уже не мог думать об Алексее Кислякове просто как о мертвой кукле, педерасте, одном из своих «клиентов»… Теперь Кисляков предстал человеком… Он был когда-то мальчиком, потом подростком, потом — юношей… Он закончил институт, жил, страдал, на что-то надеялся. У него была сестра, которую он, наверное, любил…

Нина выговорилась и замолчала. Она сидела у стола, потерянно опустив руки, и глядела прямо перед собой стекленеющими глазами. Потом это стало проходить, так что Щелкунчик почувствовал, что можно продолжать разговор.

Он встал, нашел банку растворимого кофе «Мокко», вскипятил заново воду в чайнике. Нине он не стал наливать кофе, ни к чему, а сам выпил. За то время, что он слушал сбивчивый рассказ Нины, в горле пересохло от волнения.

Женщина опять полезла за шприцем — это было ужасно.

— Тебе не будет много? — поинтересовался Щелкунчик, но Нина только рассмеялась вдруг жутким зловещим смехом.

— Мне? — сказала она и сардонически улыбнулась. — Я знаю, сколько мне нужно. Каждая доза что-то означает. Сейчас будет третья за этот день, когда у меня снимутся все «тормоза» и я почувствую, как говорил Хлестаков, «легкость в мыслях необыкновенную»… А после, потом уже, будет четвертая и последняя доза.

— И что будет после нее? — спросил Щелкунчик, заинтригованный столь точным рассказом самой женщины о том, что будет с ней происходить. Это какой же наркотический стаж надо иметь и как точно анализировать свое состояние, чтобы говорить так!

— После? — переспросила Нина. Она задумалась на мгновение, а затем усмехнулась загадочно: — После — ты сам увидишь. Я пока не буду говорить, чтобы ты не испугался.

Кокаиновое опьянение сильно отличается от обычного алкогольного. Кокаин действует иначе на нервную систему и головной мозг, так что находящийся, что называется, «под воздействием» человек ведет себя не так, как банальный пьяный. Некоторые центры в организме при употреблении кокаина растормаживаются гораздо сильнее, чем при питии водки, а некоторые остаются вовсе не тронутыми.

Нина «вкатила» себе третью дозу и стала вести себя именно так, как предсказывала только что.

Она повеселела, забыла на время о брате, чего, наверное, и добивалась. Лицо ее продолжало оставаться бледным, глаза сверкали, как у Клеопатры при визите Антония…

Щелкунчик решил воспользоваться моментом и стал расспрашивать женщину о том, что было для него неясным в ее поездке в Синегорье. Ведь тогда она практически ушла от ответов на все его вопросы. Он не мог настаивать, потому что тем самым привлек бы к себе ее внимание.

Теперь же все изменилось. Во-первых, он сделал свое дело, которое тогда еще только предстояло выполнить. Во-вторых, теперь они опять оказались связанными вместе, тогда как в Синегорье, прощаясь с Ниной, Щелкунчик полагал, что расстается с ней навсегда.

Сейчас ему было важно понять, что вообще с ним происходит. Ему захотелось понять, кто и зачем и каким образом сделал его игрушкой в своих руках…

Никогда раньше Щелкунчик не возражал против того, чтобы быть игрушкой в руках заказчиков. Собственно, киллер ведь и есть игрушка. Он — почти что обслуживающий персонал. Ему поручили — он убил. Он убил — ему заплатили. Вот и вся нехитрая игра. И игрушка, конечно же, киллер…

Но на этот раз все шло не так, как надо, Щелкунчик это чувствовал. Недаром он вообще решил, что это будет его последнее дело. Он и не согласился бы на него, если бы не слишком уж большие деньги. Только они заставили его пойти в последний раз на все это.

Но все было не так — почти все… То ли он сам изменился и стал другим, то ли дело, в которое его втянули, оказалось слишком уж серьезным… Трудно сказать, но, во всяком случае, теперь Щелкунчик уже не мог продолжать до тех пор, пока не стало бы ясно, во что он влез.

Разговор с человеком, который находится в кокаиновом дурмане, — непростая штука, и Щелкунчику приходилось быть очень осторожным. Человек «под кокаином» весьма напряжен, он почти что непредсказуем. Его реакции могут быть внезапными и очень болезненными.

Кроме того, этот человек подвержен самым разным фантазиям — его психика очень мобильна. Одно неосторожное слово — и все пойдет прахом, ты ничего не добьешься.

Стоит как-то не так поставить вопрос, затронуть какую-либо нежелательную тему — и все, человек «съедет» в сторону, и надолго. Щелкунчику все время приходилось следить за реакциями Нины на весь разговор, чтобы не возбудить у нее подозрений. Кокаин, кроме прочих своих прелестей, еще и способен вызывать манию преследования…

В конце концов через сорок минут истина стала выясняться. Теперь у Щелкунчика появились сразу несколько крупных тем для размышлений.

Банк «Солнечный» действительно купил контрольный пакет акций синегорского металлургического комбината, тут все было по закону. Но дело заключалось в том, что у «Солнечного», во-первых, не было таких громадных денег на покупку акций, которые еще бог знает когда дадут прибыль. Чтобы получить прибыль с синегорского комбината, нужно вложить туда еще огромную сумму… Такие вещи не может позволить себе ни одна российская коммерческая структура.

По стране, конечно, циркулируют слухи о том, что есть финансовые группы и банки, которые страшно богаты, но это не совсем так. Они богаты, но богатство — понятие относительное.

Один из самых богатых в России — банк «Солнечный», несомненно, богат. В том смысле, что может купить при желании небольшой заводик по производству минеральной воды или церковных свечек… Руководители этого банка могут купить себе по три виллы — во Франции, на Майами и на Кипре. Могут одевать своих жен в меха и купать в шампанском своих любовниц. Что, собственно, они и делают.

Но речь не может идти о том, чтобы эти господа были способны сначала фактически купить огромный, крупнейший в Европе комбинат, потом еще и модернизировать его, вложить деньги в переоснащение производства, в социальную сферу… Что вы, это совершенно немыслимо.

Зато такие фирмы есть на Западе. На настоящем Западе, где есть по-настоящему большие деньги. Где деловые люди с крезовскими состояниями не устраивают диких загулов в парижских казино, как это делают русские «богачи на час». Где такие люди, действительно владеющие страшными капиталами, ведут скромный образ жизни, пьют только молоко, собирают картины и по воскресеньям с рыбьими глазами сидят на тусклых скамьях лютеранских кирх вместе со своими женами и детьми…

Вот у таких людей есть настоящие деньги. И пока русские нувориши бегают по Ниццам и Каннам со своими визгливыми потаскухами, эти тихие западные люди вершат судьбы мира. А заодно, конечно, и судьбы этих же самых «новых русских»…

И вот некая мощная европейская финансово-промышленная корпорация обратила свои взгляды на синегорский комбинат. Очень он вдруг приглянулся серьезным дядям.

Но по российским законам эти самые дяди не имели права купить контрольный пакет акций. Такой пакет может купить только русская компания. Считается, что крупную недвижимость можно отдавать-продавать только в руки отечественному капиталу.

Вот тогда корпорация «Санрайз» и нашла банк «Солнечный», который по закону мог купить акции комбината, но у него, конечно же, не было таких денег.

«Санрайз» дала деньги банку «Солнечный» на покупку, и тот добросовестно согласился выступить как бы тайным посредником. То есть комбинат теперь вроде бы принадлежал по бумагам банку, а на самом деле вовсе не ему, а некоей западной компании…

И теперь именно «Санрайз» будет осуществлять руководство комбинатом, продавать на мировом рынке его продукцию и получать основные дивиденды. А банк «Солнечный» за причитающуюся ему «малую толику» будет только делать вид, будто является собственником комбината.

А для того, чтобы банк никогда не забывал о взятых на себя обязательствах, о полученных деньгах и вдруг в один прекрасный день не возомнил себя действительным хозяином комбината и всех связанных с ним доходов, была составлена соответствующая бумага. Бумага о том, что «Санрайз» дает огромную сумму денег московскому банку, а тот за это, купив на эти деньги синегорский комбинат, обязуется твердо помнить, кто на самом деле хозяин положения.

Бумагу эту подписали в некоем тихом и благородном западном городке, а потом запрятали подальше. И так далеко и надежно запрятали, что найти ее почти так же трудно, как затонувшую Атлантиду или страну Шамбала на Тибете…

А почему? Почему эта бумага хранится, как Кощеева смерть?

Да потому что стоит ей выплыть на свет, как вся сделка по синегорскому комбинату будет немедленно признана недействительной, итоги аукциона аннулированы, как незаконные, совершенные с обманом государства… После чего рухнет вся комбинация, задуманная с таким размахом. Деньги государство обратно не вернет, коли уж обнаружит обман. Оно и вообще-то не любит отдавать деньги, а уж в этом случае нечего и надеяться. Да и вообще, руководителям банка «Солнечный» скорее всего придется все бросить и тихо-тихо сидеть на своих виллах на турецкой стороне Кипра, откуда не выдают уголовных преступников. А на турецкой стороне Кипра только отдыхать хорошо недельку в году… Жить там всю жизнь весьма тоскливо.

Вот такова была диспозиция, которую Щелкунчик с трудом уяснил себе из сложного разговора с Ниной. Женщина говорила сбивчиво, все время раздражалась на непонятливость Щелкунчика, каждую минуту разговор мог прерваться…

— А как об этом узнала ты? — спросил он в конце концов.

— Я узнала об этом от Алеши, — ответила совершенно просто и спокойно Нина.

Вот уж что было неожиданно… Откуда же двадцативосьмилетний педераст-гуманитарий из Москвы мог узнать о таком?

А все заключалось в том, что на соответствующих переговорах между банком «Солнечный» и компанией «Санрайз», где генерировалась идея, а потом и подписывалась искомая бумага, нужен был переводчик… Вот Алексей Кисляков и был тем самым переводчиком.

— Леша закончил филологический факультет и говорил по-английски почти как по-русски, — с гордостью пояснила Нина, как будто речь шла о живом человеке и знание им языка могло сейчас иметь какое-то значение. — Он стажировался в Англии, в Оксфорде, — добавила Нина. — И даже там все отмечали, какое у него замечательное произношение.

Щелкунчик понял, какую травму пережила эта женщина, когда увидела труп брата. Похоже, она действительно очень любила его, раз до сих пор не могла перестать им гордиться.

— А как твой Леша попал на эти секретные переговоры? — спросил Щелкунчик. — Там ведь наверняка была такая секретность, что только держись…

— Все очень просто, — усмехнулась печально Нина. — Один из главных людей в банке «Солнечный» такой же педераст, каким был и мой Алексей. То есть не такой же, а как раз наоборот. Леша был «девочкой», а этот господин — «мальчик»… Вот этот человек и возил иногда с собой Лешу по разным местам. И на тот раз Алеша был переводчиком. Кому же еще и доверять, как не собственному любовнику?

«Ну и ну, — подумал Щелкунчик. — Живут же люди… Представить себе невозможно. Интересно, а на тех переговорах переводчик Леша был в мужском костюме или одет девицей и накрашен?»

Вернувшись в Москву после переговоров, Алексей осознал, при чем он присутствовал, прикинул и понял, что на такой информации можно заработать огромные деньги. В конце концов, его старшая сестра была журналисткой, и от нее он примерно знал, сколько можно «сорвать» денег за вовремя и красиво добытый материал. Особенно если он такой «жареный», как тот, что Алексей привез с собой из-за границы…

Тем более что на обратном пути Леша поругался со своим любовником. Любовник приревновал Алексея к кому-то, кому тот неосторожно строил глазки, и закатил скандал.

— Это, наверное, у нас с Лешей фамильная черта, — усмехнулась Нина невесело. — Половая невоздержанность… Оба мы ничего с собой поделать не можем… Тянет нас на мужиков — и меня, и Лешу.

Она говорила теперь о брате в настоящем времени, как будто он был жив, и Щелкунчик подумал, что она ухитрилась на время забыть о своем горе.

— Одним словом, любовник-банкир расстался с Лешей, — сказала Нина. — И Леша посчитал себя свободным от всяких обязательств. Он пришел ко мне и рассказал о том, на каких переговорах он был переводчиком.

Нина же мгновенно сообразила о том, что может сулить такая информация. Она бросилась к своему главному редактору и потребовала выписать ей командировку в Синегорье.

«Я привезу вам такой материал, что все закачаются! — пообещала она. — По материалам нашей статьи будут парламентские слушания… Это нечто потрясающее. Такая афера…»

Главный редактор согласился с тем, что это действительно афера века и что материал может поднять тираж их газеты. Такое не каждый день попадает в руки журналистам.

Редактор выписал ей командировку, и Нина взяла билет на поезд до Синегорья. А накануне отъезда с ней произошел странный случай. Вернее, даже не странный, а удивительный. Она шла к себе домой, чтобы укладывать вещи перед отъездом, когда у подъезда своего дома заметила машину, в которой сидели двое.

Сначала она не обратила внимания на эту машину — мало ли кого она могла ожидать… Но стоило ей поравняться с автомобилем, как дверца распахнулась и навстречу ей вышел ее знакомый, которого она не видела несколько лет. С Семеном она училась на одном курсе факультета журналистики. Курс был довольно большой, и они не были друзьями, однако в лицо, конечно, друг друга помнили.

— Потом, уже после окончания университета, мне как-то сказали, что Семен пошел служить в органы, — сказала Нина. — Тогда, десять лет назад, это еще было довольно престижно, хотя «волна» уже поднималась. Ну, ты знаешь, что многих мальчиков после факультетов журналистики, исторического, восточного и тому подобных приглашали работать в КГБ… Это был не секрет, хотя касалось это, конечно, только надежных и неоднократно проверенных.

Про это Щелкунчик знал, хотя его это и не коснулось. Все-таки он учился совсем не в таких престижных местах… А в престижных вузах, в особенности московских, обработка студентов начиналась буквально со второго курса. Органы присматривались к каждому. Начиналось все с того, что производилась вербовка секретной агентуры среди студентов. По-русски эта самая секретная агентура называлась стукачами.

Стукачей могло быть сколько угодно, им не платили за их услуги. Стукачи работали бесплатно, из чистого энтузиазма.

Ну, не из энтузиазма, конечно… Тут все было сложнее. Студента вызывали с лекции в отдел кадров, и там уже ждал аккуратный такой человек в костюме и при галстуке. После короткой ознакомительной беседы этот человек представлялся сотрудником КГБ и предлагал студенту подписать бумагу о сотрудничестве и ежемесячно давать информацию о своих сокурсниках, соседях по общежитию, преподавателях…

— Это ваш гражданский долг — помогать органам, — говорил сотрудник охранки. Многие верили и этому: шутка ли, у двух третей народа за семьдесят лет сознание оказалось вывихнуто так, что до сих пор не может прийти в норму. Если семь десятилетий заставлять под страхом смерти верить в то, что черное — это белое, любые смещения могут произойти…

А большинство соглашались сотрудничать еще и потому, что в случае отказа могли бы последовать кары — отказ в выезде за рубеж по турпутевке, плохое распределение по окончании вуза… Да мало ли рычагов могло найтись на непокорных и больно гордых…

Таким образом, в одной студенческой группе число стукачей могло достигать пяти-шести человек, то есть трети состава.

Отчего люди в России не уважают друг друга? Да оттого, что как ни рядись джентльменом и ни корчи из себя благородного мечтателя, эдакого Евгения Онегина, а каждый сам про себя и друг про друга понимает все… Что — заляпаны, запятнаны, поруганы и осквернены… Почти каждый. Так что ж теперь из себя благородных корчить…

А уже на втором и на третьем курсах начинался отбор тех, кому потом, после окончания, будет предложено стать штатным сотрудником, то есть офицером спецслужбы.

Отбирали из тех же самых стукачей, но тут уж проверки были строгие, серьезные. Такие проверки проходил далеко не каждый. Да КГБ и не нужны были «всякие каждые». Одно дело пользоваться бесплатными услугами стукачей, а другое — брать их к себе на работу.

Тем более что в КГБ была целая теория — о силах и средствах… Силы КГБ — это штатные сотрудники, офицеры. А стукачи, кто бы они ни были — артисты, профессора, журналисты, инженеры, — это просто средства… Средства для достижения определенных целей.

За силы нужно отвечать, о них нужно заботиться. А перед средствами никаких обязательств быть не может — их просто используют, а потом выбрасывают…

— Говорят, что Семен стал настоящим офицером КГБ, — сказала Нина. — Студентом он всегда был очень средним, это я хорошо помню, но ведь такие как раз обычно и устраиваются в разных охранках…

И вот — они встретились во дворе, перед ее домом.

«Поговорить надо», — сказал тогда Семен, приглашая Нину сесть в машину. Он улыбался, был приветлив, да и вообще — как отказать бывшему сокурснику?

Нина не хотела никуда ехать, у нее было мало времени, да и сам Семен никогда не был ей симпатичен…

Но он так настаивал, намекал, что разговор важный.

Разговор действительно оказался важным. Да не просто важным — важнейшим. Кроме Семена, был еще один человек, который представился Яковом Бекбулатовичем. Он был маленького роста, на коротких ножках и очень-очень толстый. Его круглое лицо, гладко выбритое, лоснилось от пота, а маленькие карие глазки смотрели напряженно и выжидательно.

Нине почему-то сразу подумалось, что, наверное, такими же глазками паук смотрит на муху, запутавшуюся в его сети.

Главным тут, несомненно, был этот самый Яков Бекбулатович, а Семен, похоже, присутствовал просто в качестве бывшего товарища по университету. Вероятно, Семена взяли специально для того, чтобы у Нины не возникло сомнений и она села в машину.

Разговор велся в некоем помещении, куда они приехали, свернув с оживленной улицы в тихий переулок. Там была маленькая железная дверь в стене, на которой ничего не было написано. Со стороны можно было подумать, что за этой дверью находится кладовка, где дворник хранит свои метлы и лопаты.

На самом же деле внутри оказалась вполне благоустроенная квартира, напоминавшая жилую, хотя сразу было видно, что тут никто не живет.

Сквозь приоткрытую дверь Нина даже заметила кухню, где была газовая плита и стояла посуда. При этом запах в квартире был такой, что становилось ясно — никто и никогда на кухне ничего не готовил.

В комнате, куда ее провели, стояли кожаные кресла, диван, тоже обитый кожей, и низкий столик, тоже, как и все здесь, девственно чистый.

Когда Нина наконец спросила, в чем же дело и о чем будет разговор, Яков Бекбулатович сказал:

— Расскажите нам все, что вы знаете о банке «Солнечный», о компании «Санрайз»… Словом, все, что вы говорили вашему редактору Демьяну Потаповичу. И все то, чего вы ему не говорили.

Когда Нина поняла, что деваться некуда, она все рассказала. Никто ей не угрожал, просто она поняла, что оказалась в таком положении, когда лучше не спорить.

Мужчины слушали ее молча, не перебивая, но с таким видом, будто уже знали все это.

— Понятно, — нарушил молчание толстенький Яков Бекбулатович после того, как Нина изложила все, что узнала от Алексея. — Собственно, все это мы и так знали.

— Вам рассказал Демьян Потапович? — спросила Нина, удивляясь на своего главного редактора. Что потянуло его болтать о таком? Это же совершенно против всех журналистских правил.

А может быть, Демьян Потапович и не журналист вовсе, хоть и главный редактор газеты? Может быть, главная его профессия совсем другая?

— Оставим в покое Демьяна Потаповича, — ответил собеседник спокойно и мирно. — Мы анализировали эту сделку с комбинатом и сразу поняли, что банк выступает просто в качестве подставного лица. У них нет таких денег. Своих денег, — подчеркнул он. — Самое главное — это бумага, — сказал Яков Бекбулатович и пронзительно посмотрел на Нину. — Бумага — это все… Если мы найдем бумагу, мы докажем незаконность всей сделки и вы получите крупную сумму. Повторяю — крупную сумму. Эта сумма будет на много порядков выше, чем те, к которым вы привыкли.

— Откуда вы знаете, к каким суммам я привыкла? — спросила уязвленная последними словами Нина. — Сейчас журналисты получают по-разному. Это от многого зависит.

— Не сердитесь и не волнуйтесь, — сказал толстячок миролюбиво. — Давайте я выражусь иначе — вы получите больше, чем все журналисты Москвы вместе взятые получают за месяц… Так вас устраивает?

Так ее устраивало, но она на самом деле не знала, где бумага. Откуда она могла знать?

Нина подозревала, вернее, точно знала, что и Алексею это неизвестно. Бумага на его глазах была подписана с обеих сторон, после чего исчезла со стола переговоров и погрузилась в кейс одного из сотрудников «Санрайз». Алексей только запомнил, что сотрудник — негр огромного роста… Но в Европе сейчас такое количество негров, что легче, кажется, найти белого…

— Договоримся так, — сказал в конце концов Яков Бекбулатович. — Вы поезжайте в Синегорье, как собирались… Добывайте там материал, какой только вам нужен для газетной статьи. Это — ваше дело. А заодно мы вас попросим об услуге. Расскажите руководству комбината о том, что вы только что рассказали нам. Только в сослагательном наклонении. Вы понимаете, что это такое?

Что такое сослагательное наклонение, Нина знала хорошо, недаром она была журналистом.

Ей поручалось поговорить с руководством комбината и намекнуть о том, что возможен такой вот вариант… То есть будто бы она ничего толком не знает, но имеет основания предполагать…

И посмотреть на реакцию. Что скажет на это товарищ Барсуков. А что — товарищ Черняков… И два заместителя генерального тоже.

— Мы хотим понять степень участия руководства комбината в этой истории, — пояснил Яков Бекбулатович. — Знают ли они вообще об этом, о существовании компании «Санрайз», например… И что они обо всем этом думают… Словом, привезите нам их реакцию.

Нина так и сделала. Приехав в Синегорье, она прошла по всему руководству со своими якобы «бреднями». Говорила, что ходят такие смутные слухи, и спрашивала, как бы они все отнеслись к этому, если бы… И так далее…

Реакция была неинтересной, Нина уже предвидела, что толстенький кареглазый Яков Бекбулатович будет разочарован.

Барсуков просто ничего не понял. Он некоторое время слушал Нину, а потом зевнул и сказал, что все это — происки империалистов, и вообще — сионистская пропаганда… Видимо, он за долгие годы просто механически говорил все это, когда сталкивался с чем-то малопонятным…

Потом Барсуков с внезапным жаром заговорил о недовольстве жителей Синегорья продажей комбината, стал повторять тезисы о «социалистическом выборе нашего народа» и так далее. Нина поняла, что он попросту не склонен задумываться о каких-то комбинациях, более сложных, чем биться лбом о стенку и требовать суда.

Оба заместителя генерального директора, подавленные Барсуковым, вообще не считали себя вправе высказывать какие-либо суждения. Они надували щеки и отвечали, что их вопросы — хозяйственные, а дальше они лезть не хотят.

Заинтересовался один лишь Черняков. Причем он настойчиво допытывался у Нины, откуда ей что-то известно о сговоре банка, купившего контрольный пакет, с западной компанией.

«Да это лишь предположение, — говорила Нина. — Никто ничего не знает, а я просто интересуюсь ситуацией».

«Дыма без огня не бывает», — отвечал многозначительно Черняков и продолжал настаивать. Он просил Нину рассказать ему обо всем.

— И ты рассказала? — прервал Щелкунчик рассказ женщины. — Ты рассказала Чернякову о том, что узнала от Алексея?

Нина непонимающе посмотрела на него и отрицательно покачала головой. Но в глазах ее появился страх. Щелкунчик понял, что попал в точку. Если она и не рассказала Чернякову подробно, то, во всяком случае, по неосторожности намекнула на то, что располагает какими-то реальными данными.

Теперь все встало на свои места.

Щелкунчик закурил и, встав, отошел к окну, из которого открывался вид на крыши соседних домов, залитые солнцем, на голубей, на деревья с их пышными кронами. Внизу, как маленькие букашки, ползали люди. Машины, припаркованные возле дома, сверху казались игрушечными, как пластмассовые машинки, которые продаются для детей в киосках…

Теперь он получил ответы на все вопросы, которые занимали его в последнее время.

«А ларчик просто открывался», — вспомнились Щелкунчику слова из крыловской басни, которую он учил еще в школе. Тогда он не понимал, что они означают, и родителям пришлось объяснять ему… Ничего, теперь он в полной мере понял, что значат просто открывающиеся ларчики…

Ларчики, в которых лежит много-много денег. А вместе с ними — смерть. Деньги, если они огромные, всегда лежат вместе со смертью. «В пакете», как выражаются наниматели Щелкунчика из банка «Солнечный»…

Имеешь деньги — имеешь смерть.

Глупый и болтливый Алексей Кисляков узнал некую крупную тайну, осознал ее значение. Для этого хватило его филологического образования. Как хватило его и на то, чтобы оценить возможность на этой тайне заработать. Дурак, разве можно лезть в игры взрослых дядей? Одно дело — быть любовником руководителя банка, и совсем другое дело — встать у него на пути в качестве угрозы его благополучию…

Эх, не оценил маленький педерастик степени опасности! А Нина — та попросту ухватилась за выигрышную тему. Что ж, это вполне профессионально, тут ничего не скажешь. Она заинтересовалась и захотела написать статью. Она же не знала, что ее главный редактор связан с весьма солидными людьми и что он тут же сообщит им о материале, который готовит его журналистка… Этого Нина предвидеть не могла.

Современные журналисты, пишущие на политические и экономические темы, — это вообще «клуб самоубийц», по выражению Стивенсона… Если, конечно, они хотят писать по-умному и самостоятельно.

Банку стало известно каким-то образом о том, что Алексей и его сестра стали бегать по Москве и разносить информацию, которая совершенно секретна.

Как об этом стало известно банку? Щелкунчик этого не знал, хоть и имел несколько предположений на этот счет. Да это было сейчас и неважно.

Вот банк «Солнечный» и включил брата и сестру в «список на уничтожение», который был предложен Щелкунчику. Видимо, банк вынашивал идею устранить шумного Барсукова, который болтался под ногами и вообще действовал на нервы, а уж тут заодно было решено стереть с лица земли брата и сестру Кисляковых.

Естественно, основная оплата шла за убийство Барсукова, который хорошо охранялся, а Нина с Алексеем были уж так — для ровного счета, чтоб киллер не заскучал…

Теперь Черняков. Он ведь не случайно так заинтересовался «предположениями» журналистки, приехавшей из Москвы… Ох не случайно! Он все допытывался, что и откуда ей известно о сговоре банка с компанией на Западе.

А когда понял, что Нина действительно что-то знает, решил действовать.

Надо полагать, что этот Черняков там, на синегорском комбинате, единственный деловой человек. По-настоящему деловой.

Вероятно, он — тот единственный на комбинате, кто участвует во всей этой сделке.

Интересно, кто станет генеральным директором комбината теперь, когда Барсукова больше нет? Нового директора ведь будет назначать банк «Солнечный»… Щелкунчик на сто процентов был уверен, что этим новым генеральным станет не кто иной, как Черняков…

Но, видимо, решив убить Нину — журналистку, которая слишком много знает, — Черняков поступил самостоятельно, не проконсультировавшись со своими тайными хозяевами — банком. Он испугался и стал действовать на свой страх и риск.

Нанял убийцу, снабдил его баллончиком, и, как говорится, вперед. Потому что если бы он запросил указаний от «Солнечного», то ему сказали бы, чтобы он не волновался и не занимался самодеятельностью.

«Не беспокойся, — сказали бы ему из Москвы. — Пусть она спокойно возвращается сюда, в столицу нашей Родины… Тут о ней отдельно позаботятся специальные люди…»

Этим «специальным» человеком был как раз Щелкунчик. Наниматели ведь с самого начала сказали ему, что речь идет об убийстве трех человек… Просто Нина шла в этой последовательности последней, вот и все.

Сначала надо было устранить Алексея, который, вероятно, был вообще болтлив, и нужно было сделать все быстро, чтобы он не успел разболтать еще кому-нибудь, кроме своей сестры. Потом — Барсуков, в качестве главной жертвы. А уж потом — Нина, напоследок.

Наниматели не учли одной маловажной детали, они попросту не обратили на нее внимания. Они не предвидели того, что Щелкунчик в Синегорье познакомится с Ниной… А тут была проблема.

Во-первых, он вообще не считал возможным убивать знакомых людей, с которыми его уже связывали личные отношения. Другое дело, если бы Нина была его врагом, сделала ему что-то плохое — тогда пожалуйста. Но взять и убить знакомую женщину, с которой он спал и с которой ему было хорошо… Да еще если он уже знал, что она ни в чем ни перед кем не виновата… И вообще — она женщина. Щелкунчику приходилось убивать и женщин, но то были совершенно другие случаи. Те женщины были таковы, что по коварству дали бы сто очков вперед любому мужчине. А здесь — не то.

Кроме всего прочего, Щелкунчику не следовало знать обо всей ситуации. Киллер не должен вникать в вопрос — кого и за что. И почему. Киллер должен быть машиной, которая ни во что не вникает, ничего не знает и знать не хочет. Тогда киллер может быть надежен.

А теперь ему не нравилась вся эта история, в которую он оказался замешан. Он посмотрел на проблему как бы со стороны.

Ведь что получается? Грязная сделка, направленная на обман народа и государства, обещающая, как и все подобные грязные сделки, неисчислимые беды простым людям… И ради того, чтобы вся эта грязь состоялась и хозяева банка и прочая нечисть жили богато и хорошо, — убиваются люди, вынашиваются коварные планы. И он — Щелкунчик — является исполнителем всего этого.

А ведь он — офицер, вчера ему об этом напомнили. Он — русский офицер, хоть и забыл об этом. Он — человек, об этом он тоже вспомнил совсем недавно…

Щелкунчик вспомнил вчерашнего подполковника, его лицо и то, как он пожал ему руку и назвал товарищем майором. Его-то…

Может быть, бог потому и не поразил его еще, что дает возможность исправиться, встать на другой путь?

Почему вообще все так уверены в том, что он — Щелкунчик — такая мразь и что им можно крутить и вертеть в любые стороны?

* * *

Пока он стоял у окна, Нина воспользовалась паузой и вкатила себе последнюю, четвертую порцию кокаина. Он понял это, как только обернулся. Она как раз откладывала шприц, и по лицу ее растекалось удовлетворение.

— Все, — блаженно сказала она, откидываясь спиной к стене, — больше ты от меня ничего не добьешься… Теперь со мной бессмысленно разговаривать. Процесс пошел…

Она даже как будто посмеивалась над Щелкунчиком. Предупреждала же она его насчет того, что будет после четвертой дозы.

Ноздри ее хищно трепетали, лицо приняло самозабвенное мечтательное выражение. Она смотрела на стоящего у окна Щелкунчика, и вдруг улыбка тронула ее полные губы.

— Больше ничего нет, — произнесла она. — Нет мертвого брата… Нет банка, газеты, нет даже Москвы и этого дома… Я освободилась от всего этого. Помнишь, как Иисус Христос сказал: «Я победил мир…» Вот и я победила мир. Теперь иди ко мне.

Щелкунчик с изумлением взглянул на женщину, окинул взглядом ее сразу всю и вдруг понял, что она имела в виду, говоря о том, что может быть после ее четвертой дозы наркотика.

Конечно же, как он мог забыть эту известную вещь! Ведь кокаин противоположно влияет на мужчин и на женщин. Он производит на них разный эффект.

У мужчин кокаин подавляет половую функцию, он превращает их в импотентов, по крайней мере на время. А на женщин он как раз производит обратный эффект… Он пробуждает бешеную чувственность.

Нина, безусловно, как человек с соответствующим кокаиновым стажем, отлично знала и могла предвидеть, что с ней будет происходить в дальнейшем. А теперь с удовлетворением отмечала, что «процесс пошел»… Ее, казалось, даже забавляет растерянность Щелкунчика.

— Ну же, — сказала она. — Я так много тебе всего рассказала… Мне вовсе не следовало всего этого говорить. Ты просто вытянул все это из бедной ненормальной женщины… Ты использовал меня.

Она перевела дух, и глаза ее загорелись с новой силой. Теперь они просто испепеляли Щелкунчика.

— А теперь я воспользуюсь тобой, — продолжила Нина. — Я же дала тебе воспользоваться мной… Теперь моя очередь пользоваться тобой, моя прелесть…

Перед ним была сейчас просто женщина-вамп. Впору было испугаться ее напора и того, как она была возбуждена.

Наверное, другой мужчина на месте Щелкунчика струсил бы и сбежал. А если бы даже ему не удалось сбежать, то он все равно ничего не смог бы от страха.

Нина — бледная, с горящими глазами, дрожа всем телом — шла к нему, простирая вперед руки… Это было как сцена из американского фильма про вампиров.

— Не томи бедную женщину, — сказала Нина, обхватывая Щелкунчика за шею одной рукой, а другой распахивая на себе халат и поднимая одним рывком вверх короткую комбинацию…

* * *

Он давно уже не сталкивался с такой силой подлинной страсти. Пусть эта страсть была искусственно вызванной, обусловленной действием наркотика, но сама сила ее, экспрессия потрясли Щелкунчика.

Кроме того, он прекрасно помнил жаркие и бесстыдные объятия в гостиничном номере Синегорья, то, как Нина вела себя тогда. Это была одна и та же женщина, сейчас наркотик лишь слегка видоизменил, усилил ее страсть. Ту страсть, которая вообще была присуща Нине.

Она отдавалась самозабвенно, со стонами и плачем. Вопли раздавались в квартире на седьмом этаже. Нина скрежетала зубами и мотала головой из стороны в сторону.

Трудно было даже сказать, кто кому отдается и кто кем владеет из этих двух людей, которые сплелись в неразрывный клубок обнаженных тел. В постели Нина была настоящим бойцом. Она сделала так, что и Щелкунчик в ее объятиях забыл обо всем на свете, погрузился в наслаждение, бурные волны которого захлестывали его с головой.

Может быть, впервые в жизни Щелкунчик ощутил то, что называется вихрем желания, ураганом страсти. Раньше ему казалось, что все уже было в его жизни, что он видел и прошел в этом смысле все. Но сейчас выяснилось, что он ошибался, принимал за ураган слабый колеблющийся ветерок…

Теперь благодаря Нине он почувствовал, что все его прежние взаимоотношения с женщинами были лишь приготовлением к этой встрече.

Щелкунчику оставалось лишь удивляться, поражаться, потрясаться. Но он не мог не верить своим ощущением.

Да, это все происходило с ним, и все это было правдой. Малознакомая женщина неожиданно, в самый, казалось бы, неподходящий момент погрузила его в полноту ощущений жизни.

Он должен был принести смерть в этот дом, а на самом деле получил мощный жизненный импульс.

Когда спустя два часа Нина отпустила его и, откинувшись на постели, закрыла глаза, он, глядя на ее утомленное кокаином и страстью лицо, подумал: «Вот бы это никогда не кончалось…»

И сам удивился этой своей реакции. Кто бы мог подумать!

Нина затихла, ее прерывистое дыхание постепенно становилось все глубже и ровнее. Теперь она заснула.

Нина сделала все так, как хотела, как собиралась. Действительно, она прошла по всем четырем стадиям кокаина, как и предсказывала.

Щелкунчик, весь мокрый от пота — своего и Нины, — сел на кровати и закурил. Ему нужно было разобраться со своими мыслями и чувствами. Он привык к неожиданностям, всегда бывал готов к смене эпизодов, но не в таком же темпе!

«Говорят, что у человека каждые семь лет меняется полностью состав крови. Кровь обновляется, — размышлял Щелкунчик, жадно затягиваясь первой за два часа сигаретой. Он несколько раз пытался сделать перерыв между любовными схватками, но у него это не получалось: Нина не позволяла ему этого… — И вместе с обновлением крови в организме меняется и сам внутренний мир человека — его желания, вкусы, предпочтения. Сам взгляд на вещи меняется».

Это Щелкунчик когда-то читал в газете и запомнил. Сейчас ему показалось, что это произошло с ним.

«Наверное, минуло семь лет, — думал он. — И я стал другим. Внезапно стал другим, в течение каких-нибудь двух дней».

Он приглядывался как бы со стороны к тем изменениям, которые наблюдал в себе самом, и мог найти объяснение этому только в странной этой теории о смене состава крови. Это было малоубедительно, но ведь должен же он был как-то объяснить то, что с ним творилось.

Он понял сразу много вещей. Он не хочет больше убивать невинных людей.

«Нет, — говорил он себе. — Наверное, у меня уж планида такая — убивать. Никуда не денешься, если я действительно только это и умею делать по-настоящему. Но не невинных людей, не невинных…»

Кроме того, он не желает больше быть пешкой, не хочет бездумно выполнять чужую волю. Он сам — офицер и может решать, что хорошо, а что плохо. И для Родины, в частности. А почему бы и нет? Разве он не имеет на это права? Больше он не позволит использовать себя.

И еще… То, в чем ему было труднее всего признаться себе. Он хотел Нину, и не так, как прежде хотел разных женщин, а по-настоящему. Называется ли это любовью? Нет, конечно, нет… Но это называется истинной, подлинной страстью, которая по-настоящему захватывает целиком. Когда секс не просто времяпрепровождение и не повод для минутного наслаждения. То, что он испытывал с Ниной, — это царство чувственности, море, бескрайнее море желания.

Итак, ему предстояло теперь принять решение. Вариантов было три. Первый — он доводит взятое на себя дело до конца. То есть убивает Нину прямо сейчас, потом получает последнюю треть денег и спокойно уматывает с семьей за границу.

Но этот вариант отпадал. Собственно, Щелкунчик отказался от этого варианта еще утром, когда развернул конверт и увидел фотографию Нины. Просто он не хотел себе в этом признаваться…

Второй вариант предполагал следующее — он просто встает сейчас, одевается и уходит до того, как Нина проснется.

Он уходит, забирает Надю с детьми и улетает в Ригу. А потом дальше, денег в любом случае хватит надолго и на много…

Оставался еще третий вариант. На первый взгляд он казался почти совершенно безумным, но на этот счет у Щелкунчика были отдельные соображения. Неужели бог не покарал его уже давно только для того, чтобы он — Щелкунчик — сейчас просто сбежал и потом до самой смерти лежал на пляже где-нибудь возле Рио-де-Жанейро? Неужели все закончится так глупо, жалко и бездарно? И сможет ли Щелкунчик жить там, вдалеке, без дела, без цели, да еще и волоча за собой груз в виде своего прошлого?

Тем более невыносимо это будет для него теперь, когда он только узнал что-то новое, важное для себя о себе самом, о том, как надо ему жить.

Кстати, если он сейчас сбежит, то навсегда потеряет Нину — женщину, разбудившую в нем мужскую чувственность… Потеряет навечно и потому, что будет жить где-то безумно далеко, за морями-океанами, а также и потому, что ее попросту не будет существовать.

Ведь наивно полагать, что, если он сейчас ее не убьет, заказ не будет просто передан другому киллеру… Если уж банк решил убить Нину, он сделает это, несмотря ни на какие обстоятельства. Тем более что, несомненно, Нина с ее деятельной натурой действительно представляла угрозу гигантской сделке…

Вот так все и получается в жизни — думаешь, что у тебя в запасе три варианта, а оказывается, что приемлемый, возможный для тебя всего один!

* * *

Нина спала долго. Это не был здоровый сон, это было тяжелое состояние забытья, в которое женщина вогнала себя сама кокаином.

На улице уже стало темнеть, когда она открыла глаза и пустым взглядом посмотрела на сидящего в кресле возле кровати Щелкунчика.

— Я все еще жива? — медленно сказала она, приподнимая голову с подушки. Волосы ее рассыпались по плечам, а лицо было все еще бледно, но необычайно красиво. — Я вижу или все это происходит со мной в предсмертном сне?

Щелкунчик промолчал и только слабо улыбнулся. Прошедшие часы были и для него нелегкими, и он еще не вполне пришел в себя от внутренней борьбы.

— Я совершенно не ожидала этого, — произнесла женщина и покачала головой.

— Чего не ожидала? — не понял Щелкунчик. — Ты думала, что я оставлю тебя и уйду, не попрощавшись?

Наступила пауза, в течение которой они глядели друг на друга, причем Нина — так, словно видела Щелкунчика впервые.

— Ты и должен был уйти, по моим расчетам, — наконец сказала она. — Но я была уверена, что мне не суждено проснуться после твоего ухода.

Щелкунчик подпрыгнул в кресле и вытаращился на Нину. Он попытался что-то сказать, но слова застряли у него в горле и раздался какой-то писк… Нина смотрела ему в глаза и не отводила взгляда. Зрачки все еще были расширены, но уже в меньшей степени, чем раньше, — действие кокаина ослабло.

Теперь женщина сидела на кровати, а голос ее звучал тихо, проникновенно.

— Почему ты не убил меня? — спросила она. — Почему ты тянешь, медлишь? Почему ты бездействуешь?

За окном было темно, свет в комнате не был включен, и потому во всей обстановке было что-то инфернальное, фантасмагорическое…

Наконец Щелкунчик собрался с духом и спросил банальное:

— Что ты имеешь в виду? — и сам же услышал, как неестественно, напряженно прозвучал его голос.

— Ты ведь должен был убить меня, — сказала Нина отрешенно, спокойно, как будто речь шла вовсе не о ней или как будто она, как Щелкунчик, привыкла произносить такие слова. — Разве не так? Я это почти сразу поняла, когда ты вошел днем… Я увидела тебя на пороге и поняла, зачем ты явился… И когда ты сказал, что тебе дали мой адрес. Кто же может дать тебе мой адрес и послать тебя сюда, если не банк «Солнечный»? — Нина перевела дух и закончила упавшим голосом: — Вот я и спрашиваю у тебя: почему ты все еще не сделал этого? Или ты ждал, пока я проснусь? Тогда вот…

Щелкунчику нужно было взять тайм-аут, и он воспользовался полуминутной передышкой.

— Зачем же ты тогда?.. Зачем же тогда ты говорила со мной и… И отдавалась мне, если знала… Если думала, — поправился он запоздало, — если знала с самого начала, что я пришел тебя убить?

Нина усмехнулась:

— У каждого, наверное, свой способ прощаться с жизнью. Во-первых, я хотела оттянуть время. Сам понимаешь, это такая человеческая слабость — бояться и пытаться отодвинуть хоть на минуты, хоть на секунды… А потом я приняла меры. Мне помог кокаин. Я решила, что нужно попрощаться с жизнью как следует. Вот я и устроила себе праздник… Фестиваль. — Нина опять усмехнулась.

Вот это да… Так, значит, все, что у них было, — это Нина прощалась таким образом с жизнью?

— Как же ты могла? — спросил ошеломленный Щелкунчик. — Как ты могла спать со мной, заниматься любовью в то время, как знала, что я пришел убить тебя?

— А кто тебе сказал, что ты мне не нравишься? — ответила спокойно Нина. — Кто сказал, что ты не мужчина в моем вкусе? Может быть, мне нравится заниматься любовью с убийцей… Меня это очень возбуждает.

— И что ты чувствовала в это время? — прошептал Щелкунчик, которого вообще потрясли слова женщины.

Она прошла через комнату и села к нему на колени — обнаженная, горячая…

— Что я чувствовала? — спросила она, как будто недослышав его. — Я чувствовала вожделение… Кокаин помог мне возбудиться, но на самом деле мне сейчас даже кажется, что наркотик был лишним. Ты возбуждаешь меня и без всякого кокаина. — Она произнесла все это, и губы ее извивались прямо перед глазами Щелкунчика. Он даже испугался, что будет изнасилован вновь. Но до этого дело не дошло. — Ну, так что же ты не убил меня? — с вызовом спросила опять Нина. — Честно говоря, ты разочаровал меня. Я так надеялась, что ты убьешь меня во сне. А ты дождался моего пробуждения… Наверное, ты хочешь, чтобы я приняла смерть в полном сознании… Да? Ты, может быть, садист?

Она засмеялась, и ее смех прозвучал ужасно… Щелкунчику уже давно не было так страшно, как сейчас, в этой пустой квартире, наедине с голой женщиной, говорящей с ним так прямо и вызывающе-откровенно.

— Я не буду тебя убивать, — сказал он наконец.

Через час он ушел из ее квартиры, так и не сказав Нине о том, что в данный момент считал для нее самым важным, — кто убил ее брата…

* * *

А дома все было очень удачно, потому что Надя купила билеты на самолет, и теперь посреди комнаты стояли два чемодана, а вокруг них суетились Кирилл с Полиной. Они укладывали вещи, которые Надя вынимала из шкафов и передавала им. Сборы на лето были в самом разгаре.

У Щелкунчика защемило сердце при виде всей этой картины. Теперь ему предстояло как-то сообщить жене и детям, что его планы изменились и что он не сможет поехать с ними сейчас. К тому же он вспомнил, что так и не удосужился купить детям обещанные им подарки. Они вообще заслужили — тем более что закончился учебный год и они ждали поощрения.

Щелкунчик вызвал Надю на кухню и, стиснув зубы, сообщил ей о том, что сейчас он отправит ее с детьми в Латвию, а сам приедет позже.

Как ни странно, Надя восприняла это довольно спокойно, а может быть, ему это только показалось — Надя вообще умела владеть собой.

— А я примерно так и думала, — сказала она, пожав плечами. — Мне почему-то казалось, что ты так и не поедешь с нами.

— Но я совсем скоро приеду, — возразил Щелкунчик, искренне надеясь на то, что это правда. Просто именно сейчас обстоятельства не позволяли ему выпутаться так внезапно. Он бы не смог потом уважать себя.

— Когда ты приедешь? — прямо спросила Надя, и глаза ее сделались грустно-холодными, отчужденными.

— Скоро, — повторил Щелкунчик. — Ты же понимаешь, что я не могу сказать точно…

— Это я понимаю, — произнесла Надя. — Пора уж мне и привыкнуть к твоему стилю жизни. Непонятному для меня стилю… Мне непонятно другое…

Она не успела закончить, потому что зазвонил телефон, и они оба вздрогнули. Телефон — враг их жизни.

— Ну и как? — раздался тихий голос на другом конце провода, стоило Щелкунчику поднять трубку. — Кажется, вы не торопитесь? Вы что, не понимаете, что чем скорее вы сделаете свою работу, тем скорее ваша семья и вы сможете поехать отдыхать?

Щелкунчик промолчал, ждал, что будет дальше.

— Ваша супруга вчера купила билеты на самолет, который вылетает сегодня, — сказал мужской голос. — Будет очень жаль, если билеты пропадут… По нашим подсчетам, до вылета остается три часа. Вы что, планируете за это время успеть?

— Может быть, — ответил Щелкунчик после недолгого раздумья. Потом собрался и бодрым голосом сказал: — Да, я намереваюсь успеть все сделать.

— Ну и прекрасно. Желаем вам удачи, — сказал голос, и в трубке зазвучали гудки отбоя.

Значит, так обстоят дела… Значит, так. Щелкунчик повесил трубку, но еще некоторое время стоял возле телефона, лицом к стене. Он напряженно вслушивался в себя.

Получается, что Надя рассказывала чистую правду о том, как ей позвонили неделю назад и заставили сдать уже взятые билеты. Собственно, Щелкунчик не сомневался в том, что жена не лжет, просто ему показалось, что все это давно миновало. Он ведь вернулся из Синегорья, и не как-то, а с победой…

У нанимателей нет никаких оснований так уж не доверять ему. Но нет, они «ведут» и его самого, и его семью, все время наблюдают за их действиями.

Вот и теперь можно быть уверенным, что отъезд не останется незамеченным. Более того, ему постараются воспрепятствовать.

— Я хотела тебе сказать, но телефон перебил, — произнесла Надя, подходя к Щелкунчику, как только он повернулся к ней лицом. — Ты обратил внимание на то, что у нашего подъезда все время стоят машины? Машины разные каждый день, только рожи там одни и те же… А когда я выхожу одна или с детьми, рожи следуют за мной.

— Почему ты раньше мне не сказала? — только и нашелся что спросить Щелкунчик.

— Я думала, что ты заметил сам, — пожала плечами Надя. — Это ведь ты у нас специалист по таким вещам… Тебе ли не знать, что это может означать? Я сейчас просто так, на всякий случай сказала.

— Хорошо, я буду иметь в виду, — пробормотал Щелкунчик. — Пусть это тебя не беспокоит.

Он ожидал, что у него возникнут проблемы, но не думал, что они появятся так быстро — буквально с самого начала. Что ж, как говорят в народе, назвался груздем — полезай в кузов… И если уж он решился вступить в конфликт с могущественным банком, с собственными нанимателями-заказчиками, то, наверное, он заранее подумал о том, как это будет трудно…

Какая принципиальная разница, когда начнутся «боевые действия» — сейчас или часом позже?

— Я сейчас приду, — сказал он Наде. — Вы пока укладывайте вещи, а я быстро вернусь.

— Ты хочешь поговорить с ними? — спросила Надя испуганно. — С этими типами внизу?

— Нет, конечно, — ответил Щелкунчик. — Просто есть маленькое дело.

Он вышел из дома и действительно обнаружил возле подъезда машину, которая стояла, не зажигая огней. Внутри были два человека, чьих лиц он не смог разглядеть. Да и к чему глядеть-то? Ясно, что это люди из банка «Солнечный», которые внимательно следят за его семьей, чтобы не дать ему возможности отправить Надю с детьми подальше.

Щелкунчик сел в машину и поехал в центр города, он знал, что там есть большой магазин, торгующий всю ночь. Ему было нужно сделать покупки.

«Дурная голова ногам покоя не дает», — вспомнил Щелкунчик поговорку, относящуюся к нему.

В ночном универмаге он быстро нашел набор красок для Кирилла и купил их. Зато с лошадью были проблемы. Он даже не думал раньше, что лошадь для Барби — это такой ходовой товар… Кто бы мог подумать!

Лошадей было штук шесть. Тут были коричневые, черные, серые «в яблоках» и две белые лошади. Какую из них выбрать?

В конце концов Щелкунчик остановился на той лошади, которая имела самую богатую сбрую — красную с желтыми украшениями. Наверное, маршал Жуков выступал на параде Победы именно на такой вот лошади.

Когда он вернулся к дому, машина стояла на прежнем месте и сидевшие в ней парни никак не отреагировали на появление Щелкунчика. Он понял, что у них лишь одна инструкция — воспрепятствовать Наде с детьми уехать. Интересно только, до какой степени им приказано препятствовать?..

Во всяком случае, Щелкунчик знал одно — чем решительнее он будет действовать, тем вернее будет успех. Когда речь идет о безопасности твоей жены и детей, не следует слишком миндальничать.

Радость Полины и Кирилла, когда они неожиданно получили обещанные подарки, несколько примирила его с жизнью. Глядя на их восторженные и удивленные лица, Щелкунчик дал себе слово, что приедет к ним скоро… Очень скоро… Как только дела позволят.

До самолета теперь оставалось два часа. Времени больше не было, и некогда было выдумывать что-то особенное.

«Для начала сойдет простой вариант», — подумал Щелкунчик решительно. Это потом, когда боевые действия пойдут во всю мощь, нужно будет придумывать нечто изощренное. Пока что никто не готов, и можно особенно не церемониться.

— Возьмите вещи и идите на улицу, — сказал он Наде и притихшим детям, которые почувствовали уже, что начинаются приключения. А печальный опыт подсказывал им, что приключения, если их организует папа, бывают поистине головокружительные…

— Но там темно, на улице, — возразила нерешительно Надя. — И ты же не думаешь, что мы пойдем в аэропорт пешком… Ночь, до самолета всего два часа…

Она вопросительно смотрела на мужа, но он поспешил ее успокоить.

— Вы просто пойдете по улице, — сказал он. — Вот туда, прямо, а потом завернете направо. За вами пойдет человек. Ты знаешь, что это за человек, Наденька… Но вы ничего не бойтесь и спокойно идите. Этот человек будет просто идти за вами, и все…

— А потом? — вдруг спросил Кирилл напряженным голосом.

— А потом он уже не будет идти, — ответил Щелкунчик, стараясь говорить мягко и спокойно. — Я вас догоню на машине, и мы все вместе поедем в аэропорт.

— Ну хорошо, — сказал Кирилл, а у Полины глаза сделались тревожные. Она что-то вспомнила.

— Папа, а ты привезешь Барона, когда приедешь к нам? — спросила она.

Собаку пока что пришлось отдать подруге Нади, потому что хоть справка на вывоз собаки была, но в самолет ее не пускали. Так что Щелкунчик пообещал привезти Барона на поезде. Ничего, ехать тут недолго, пес в собачьем вагоне не успеет сильно заскучать.

— Попрощаться еще успеем, идите теперь, — сказал Щелкунчик. Руки у него вдруг стали слегка влажные, он волновался.

Он бы меньше волновался, если бы речь шла о нем самом, а не о Наде и детях. Они спустились по лестнице, и он посмотрел им вслед. Такие маленькие, растерянные и беззащитные… И все эти волнения по его вине. Нет, он не имеет права подвергать их опасности. Им не на кого больше надеяться, он, Щелкунчик, их единственный защитник.

Он закрыл за собой дверь квартиры и стал быстро спускаться вниз. Жаль, что у него нет пистолета, это могло бы помочь. Человек с пистолетом выглядит гораздо убедительнее…

Кстати, пистолетом нужно будет немедленно обзавестись. Через десять минут он поссорится с банком «Солнечный», а это, судя по всему, такая структура, противостоять которой с голыми руками немыслимо. С пистолетом, правда, тоже немыслимо, но как-то привычнее.

Машина стояла на старом месте, только теперь в ней сидел только один человек.

Значит, один отправился пешком вслед за Надей и детьми. Можно себе представить, в каком недоумении он находится — женщина одна с двумя детьми тащит чемодан по ночной улице…

Ага, ситуация проясняется. Теперь в салоне машины горел неяркий свет, и было видно, как оставшийся за рулем человек разговаривает по радиотелефону. Понятно, что он докладывает о странном маневре жены Щелкунчика и спрашивает указаний.

Теперь нужно было спешить, тянуть больше некуда. Ситуация уже развивалась, и от решительности действий Щелкунчика зависел успех всего предприятия.

Он вылетел из парадной пулей и метнулся к стоящей машине. Хорошо, что сейчас лето и тепло на улице — окно рядом с водителем было опущено. Хорошо также, что машина отечественной марки, а то он не стал бы открывать окно, а включил бы кондиционер…

Все правильно, для подобных акций все выбирают самые обычные русские машины, чтобы ничего не бросалось в глаза…

Щелкунчик уже на ходу вытянул вперед обе руки и успел через открытое окно схватить водителя за голову. Под руку попался прижатый к уху радиотелефон. Щелкунчик вырвал радиотелефон и ударил им водителя по голове. Но это была плохая идея. В последнее время предметы, техника все время подводили Щелкунчика. Все стало каким-то хлипким, ненадежным, и ударить-то толком нечем!

Одно дело ударить человека советским телефонным аппаратом по голове — жертва наверняка попадет в больницу с тяжелой травмой черепа… А что значит ударить радиотелефоном фирмы «Нокиа»? Ничего, трубка пластмассовая, легкая, хрупкая. Разве это оружие?

Радиотелефон от удара разлетелся на куски прямо на голове водителя. Послышался треск и резкий крик, но ожидания Щелкунчика не оправдались.

Водитель — молодой парень с бычьей шеей и металлическим кольцом в ухе — оказался совсем не робкого десятка, и взять его было не так-то просто.

Парень мгновенно пришел в себя и оценил ситуацию. Щелкунчик попробовал схватить его за горло и придушить, но противник сориентировался. Он резко открыл дверцу машины, причем сделал это с такой силой, что Щелкунчик буквально отлетел в сторону.

Следом из машины выпрыгнул водитель, который был настроен весьма воинственно.

«Ну, вот и способ проверить, что за инструкции ему даны», — подумал Щелкунчик с отчаянием…

Парень надвигался на него и шарил одной рукой в кармане куртки. Что там — нож, пистолет или кастет?

Со лба у парня текла кровь, все-таки острая пластмасса радиотелефона покорябала его. Но это только хуже — совсем как подранить разъяренного быка. Он станет только злее от раны.

Щелкунчик посмотрел на противника, и что-то подсказало ему, что бой будет нелегким. Нет, он столкнулся с серьезной организацией, где работают не сопляки. Справиться с этим быком совсем не то, что побить хулигана или мелкого рэкетира… Перед Щелкунчиком был профессионал, может быть, такой же опытный, как и он сам.

Он бросился на парня, опустив голову вниз, и темечком врезался ему в живот. Это не должно было решить вопрос, но Щелкунчик и заранее уже понимал, что одним ударом теперь не отделаешься. Он уткнулся головой в живот парню и как бы таранил его назад, к машине.

Это удалось, он буквально втолкнул водителя обратно на сиденье через оставшуюся открытой дверцу. Только сейчас парень сидел боком, высунув ноги наружу. Вот этими-то ногами он тут же, спружинив тело, ударил Щелкунчика в грудь.

«Надо было вовремя отскочить, сам виноват», — подумал Щелкунчик, оказавшись лежащим спиной на асфальте. Слава богу, он успел сгруппироваться и вовремя уберечь голову от удара — не то результат всех его замыслов был бы плачевным…

В груди была резкая боль, и, дернувшись, Щелкунчик даже не удержался и застонал. Может быть, у него сломано ребро? А что, от такого мощного удара все бывает…

Он все-таки заставил себя вскочить, тем более что времени у него не было — парень уже подходил к нему. Причем, видимо, решил «вправить ему мозги»… Хороший парень, гуманный, рассудительный…

— Ты чего? — сказал парень, приближаясь, и голос его прозвучал растерянно и удивленно. — Ты что, с ума сошел? Чего тебе надо?

Парень действительно не понимал, что делает Щелкунчик, что он, в самом деле, сдурел, что ли? По мысли парня, Щелкунчику ничто не угрожало, никто ему не угрожал…

Но разговаривать было поздно и бессмысленно. Нужно было довести дело до конца. Следовало применить обманный трюк. Давно уже Щелкунчик не дрался с профессионалами, и теперь, растеряв навыки, приходилось вспоминать все заново. Ну, ничего, вот сейчас он и потренируется.

Сделав шаг в сторону, как будто хотел зайти сбоку, Щелкунчик вынудил водителя развернуться боком. В следующее мгновение он выбросил вперед руку и ударил противника по шее. Метил он в горло, чтобы перекрыть дыхание — это был его излюбленный способ быстро решить проблему. Но нет, не получилось — шея оказалась толстой, малочувствительной. Парень охнул и поперхнулся, но не упал. Наоборот, рассвирепев от таких вещей, он стремительно ударил Щелкунчика ногой в пах…

Это было чудовищно. Каждому мужчине, наверное, приходится раз или два в жизни испытывать эту боль по разным причинам. Приходилось и Щелкунчику, но от этого легче не становилось — привыкнуть к такому невозможно. Как невозможно и стерпеть боль…

Такой удар потому и считается запрещенным, что человек оказывается обезоруженным болью.

Щелкунчик согнулся в ту же секунду, зажав руки между коленями. Он даже услышал собственный стон и то, как треснул зуб, — так он сжал челюсти…

«Только не упасть и не стоять на месте, — приказал он себе. — Еще мгновение — и все будет кончено».

Парень тут допустил оплошность — он нанес сокрушительный удар и застыл на секунду, любуясь произведенным эффектом и пораженным противником. А расслабляться нельзя никогда, до самой смерти…

Щелкунчик превратился в комок боли и нервов. Его страх и отчаяние превратили его то ли в камень, то ли в пружину. Еще точнее — в пружинистый камень, если такие бывают…

Он разогнулся в одно мгновение так, что водитель не успел даже вскинуть руку. Для Щелкунчика это была последняя возможность поправить положение и спасти все. Не только себя, разумеется, но и всех остальных людей, которые зависели от него и от его мужества.

И он воспользовался этой последней возможностью в полной мере, как только сумел…

Рука его, описав дугу в темноте, врезалась в незащищенное горло противника. Послышались хлюпающий звук и потом хрипение.

Ладонь Щелкунчика ударила ребром точно в кадык водителя, отчего случилось то, чего он и добивался, за что и любил этот прием.

Парень пошатнулся и, хрипя, стал оседать на землю. Огромное тело его как будто сжалось, обмякло и повалилось на капот машины.

«Добить? — мелькнуло у Щелкунчика в голове. — Еще один такой же удар, и он будет мертв. Выключен из жизни. Удар — и нет проблем».

Но нет, отчего-то он не воспользовался такой возможностью. Может быть, раньше он и сделал бы это…

Щелкунчик достал из кармана перочинный нож — короткий, безопасный и совершенно бесполезный в драке. Парень, краем глаза следивший за его манипуляциями, захрипел еще громче — он испугался, что сейчас будет зарезан, как баран… Сделать он ничего не мог, ему было нечем дышать. Только из-за темноты не было видно, как посинело его лицо.

Но Щелкунчик даже не обратил внимания на поверженного противника, теперь это был уже как бы пройденный этап.

Нагнувшись, присев на корточки, Щелкунчик с силой воткнул короткое лезвие в покрышку машины. Свист и шипение воздуха показали ему, что дело сделано. Но этого было недостаточно. Присев у другого колеса, Щелкунчик проделал то же самое. Ну, теперь все, с двумя проколотыми шинами далеко не уедешь, а по разбитому радиотелефону много не наговоришь…

Он оставил парня лежать на капоте собственной машины и приходить в себя. По опыту Щелкунчик знал, что после такого удара в горло, если человек остается жив, он несколько часов не может прийти в себя, во всяком случае, чувствует себя слишком дискомфортно, чтобы за кем-то гоняться.

Заведя свою взятую напрокат машину, он тронулся с места, машинально поглядев на часы. Вся схватка заняла три минуты вместе с операцией по обездвижению машины.

Каждый раз он удивлялся, как быстро, можно сказать, мгновенно происходят в жизни самые важные события.

Неважные, малозначительные вещи могут тянуться с изнурительной неспешностью, а вот те моменты, когда решается судьба человека, — это действительно умещается в моменты.

Он даже вспоминал старую песню о том, что «есть только миг между прошлым и будущим»… Именно так — и от этих мигов все и зависит.

Как далеко успела дойти Надя с детьми? Наверное, они еще совсем рядом, только не видны из-за поворота.

Особенно радовало Щелкунчика то, что была ночь. Улицы были пустынны, по ним изредка проезжали машины, но пассажиры в машинах, как правило, весьма равнодушны к тому, что происходит на ночном тротуаре.

Вот и прекрасно, значит, не будет никаких привходящих обстоятельств. Оставался еще второй человек — тот, что отправился наблюдать за движением Нади с детьми, но о нем Щелкунчик не особенно заботился. Ему почему-то казалось, что на этом этапе главное позади.

Так оно и оказалось. Стоило завернуть за угол, как он увидел трогательную картину.

По пустынному тротуару плохо освещенной улицы шла Надя, несшая чемодан. Рядом с ней, взявшись за руки, шагали дети. А позади, метрах в десяти, топал наблюдатель.

Щелкунчик аккуратно обогнал его и притормозил рядом с идущими детьми у края тротуара.

— Садитесь, карета подана, — сказал он, распахивая дверцу.

Сначала забрались на заднее сиденье Полина с Кириллом, все по-прежнему держась за руки. Похоже, на нервной почве они просто как бы срослись руками. Сцепились и никак не могли расцепиться.

Потом села Надя рядом с мужем и, посмотрев на него, сказала испуганно:

— Боже, что с твоим лицом?

Щелкунчик вытаращился в зеркальце над рулем и взглянул на себя. А что? Вроде все нормально, по лицу его не били… По груди били, она сильно болела. В пах тоже били, теперь Щелкунчику было даже страшно подумать о своих мужских способностях на ближайшее время…

— Ты весь перекошен, — объяснила Надя. — У тебя такое лицо, словно ты только что убил человека. Ничего не случилось?

«Ты совсем недалека от истины», — хотел было ответить Щелкунчик, но сдержался.

Еще он хотел сказать, что, если бы он убил человека, его лицо было бы гораздо спокойнее, чем сейчас… Только что хотели убить его, а это гораздо более волнительно.

— Все в порядке, — ответил он коротко. — Я провел беседу с одним товарищем, вот и все.

— С кем? С каким товарищем? — всполошилась Надя, но Щелкунчик тотчас же успокоил ее, сказав равнодушно:

— Но тебя ведь раздражали какие-то люди у подъезда? Вот, я с одним из них и поговорил.

— А тот, что шел за нами? — не унималась Надя, оборачиваясь назад. Но они проехали уже довольно далеко по улице, и преследователь просто пропал из виду.

— Он остался сзади, — сказал Щелкунчик. — Что о нем говорить? Он же сейчас тебе не мешает. Если бы мешал — я бы его убил.

И добавил тут же, посмотрев в глаза Нади и усмехнувшись жестко:

— Шучу…

Теперь они мчались по улицам на предельно возможной скорости. Превышать ее было нельзя — еще не хватало им задерживаться возле постов ГАИ для объяснений.

— Ты привезешь к нам туда Барона? — спросила Полина, которую не могли отвлечь от мысли о любимой собаке даже последние волнующие события. Она вопросительно смотрела на папу.

Щелкунчик вспомнил, что даже ему было трудно проститься с Бароном. Ведь он предчувствовал, что псу придется провести еще в Москве довольно много времени. Собаку согласилась взять подруга Нади, которая вообще очень любила животных.

— Кошка у меня есть, — сказала она в ответ на просьбу подержать у себя некоторое время Барона. — Вот теперь пусть будет еще и собака.

Щелкунчик сам отвез пса к подруге и оставил там вместе с ошейником, намордником и огромным пакетом собачьего корма, который он специально купил, чтобы пес хоть в этом не нуждался.

В последние минуты перед прощанием между ними состоялся разговор. Щелкунчик сидел в прихожей, а Барон, присев рядом, укоризненно смотрел на него. Наверное, он чувствовал, чем сейчас закончится дело — его оставят тут.

«А еще хозяином называешься, — как будто говорил он, сумрачно и осуждающе глядя на Щелкунчика сбоку, исподлобья. — А сам сейчас оставишь меня тут… Это все оттого, что я — маленькая собака. Был бы я большим здоровенным псом, ты бы ко мне внимательнее относился. Да и все относились бы с гораздо большим уважением. И женщина твоя тоже. Да-да, та самая, которая все время норовит мне в миску одной каши положить, без прикорма… Она бы тоже десять раз еще подумала… А так, что же, конечно, маленький пес никому особенно не нужен».

Взгляд его говорил именно о таких грустных мыслях. Маленькие размеры вообще были у Барона комплексом, Щелкунчик это точно знал. Пес и на прогулках, стоило ему пройти мимо крупной собаки, как-то сжимался и виновато смотрел на хозяина, как будто извинялся за то, что не вырос таким же большим…

— Да нет, — ответил псу Щелкунчик и потрепал его по-товарищески по шерсти. — Ты не прав, дружище… Совершенно не прав. Мы же все любим тебя, просто сейчас такие обстоятельства. При чем тут маленький ты или большой? Так надо… Ты подожди, я тебя непременно заберу потом. Как только смогу.

«Обещаешь?» — обидчиво и недоверчиво спросил пес и наклонил голову.

— Клянусь! — ответил Щелкунчик. — Ты же меня знаешь.

Барон еще раз внимательно посмотрел ему в глаза и лениво пошел в комнату, где ему предстояло драть незнакомую кошку, которая уже полчаса как шипела, забившись в угол, из-под дивана.

У Щелкунчика дома кошка тоже была, но ее Надя ухитрилась всучить соседке по лестничной площадке — толстой бабище из «новых русских»… Надя сказала, что кошка какой-то особой породы и что была куплена когда-то за валюту. Это пленило сердце бабищи, и она унесла кошку к себе.

Вероятно, у кошки теперь будет даже лучшая жизнь, чем прежде. Бабища будет кормить ее отборными консервами, не то что Надя.

Надя с кошкой враждовала из-за еды. Сначала ругалась Надя, когда каждый день накладывала кошке в миску сваренную специально для нее кашу, и вынуждена была пальцами запихивать туда, в кашу поглубже кусочки корма «Киттикэт». Надя — хорошая экономная хозяйка, ей всегда бывало жалко корма, и она придумала запихивать десяток кусочков корма в кашу, чтобы кошка и съела мало дорогого «Киттикэта», и в то же время была сыта…

Надя стояла на коленях и, старательно ругаясь, запихивала корм в кашу. Потом наступала очередь кошки. Лишь только Надя отходила от миски, как кошка тут же усаживалась на ее место и, почти точно так же ругаясь, полчаса лапой доставала корм из каши обратно…

Некоторое время Щелкунчик наблюдал за тем, кто же в конце концов одержит верх в этом противоборстве, но потом плюнул, поняв, что две женщины друг друга не переупрямят… У Нади с кошкой дело пошло на принцип, так что никто не сдавался…

Грустно было расставаться с прежней жизнью, грустно прощаться с кусочком самого себя.

Особенно понимая, что возврата назад нет и не будет.

— Барона я привезу, — заверил Щелкунчик дочку, и та поверила, успокоилась.

Впереди уже мелькали огни аэропорта, следовало быстро оформить все документы и сесть в самолет.

* * *

Подъезжая к уже знакомому дому на «Войковской», Щелкунчик был особенно осторожен. Было темно, только редкие фонари освещали все вокруг, а во дворе и вовсе горела только одна лампочка — у подъезда…

Но все равно Щелкунчик, напрягаясь, всматривался во все углы, во все подозрительные объекты.

Конечно, сейчас действовать было сравнительно безопасно, его прежние наниматели наверняка еще не успели сориентироваться в том, что произошло.

Пока что им было доподлинно ясно одно: киллер вышел из-под их контроля. Он все-таки ослушался, отправил за границу свою семью и тем самым здорово развязал себе руки.

Причем сама процедура отправки семьи была проведена в жестком режиме — один из людей банка был приведен в почти бесчувственное состояние, машина изуродована… Это было для «Солнечного» плохим знаком — такое поведение Щелкунчика говорило о том, что он не прочь поссориться и настроен весьма серьезно.

Посадив Надю на самолет, поцеловав детей и пообещав скоро приехать, Щелкунчик убедился в том, что взлет прошел удачно и что самолет с семьей теперь в воздухе, где их уже очень трудно достать. Теперь Надя, Полина и Кирилл были, в общем-то, в сравнительной безопасности. По самолету не станут же стрелять из зениток, а разыскивать по глухим латышским хуторам женщину с двумя детьми — дело долгое, хлопотное и неблагодарное…

На всякий случай Щелкунчик все же очень осторожно приближался к дому Нины, хотя и был уверен в том, что противник еще не успел связать его поступки именно с ней…

Двор был пуст, кругом стояла тишина. Значит, еще можно идти спокойно, но это не означает, что так же спокойно можно будет выйти завтра из этого дома. Уж к утру наверняка будут приняты все меры, чтобы разыскать Щелкунчика и выяснить с ним отношения…

На этот раз Нина открыла дверь не сразу, а предварительно спросив, кто это. Теперь она была трезва и абсолютно вменяема — наверное, все прошедшие в ее жизни события были уже в какой-то степени пережиты.

— Где ты был? — спросила она Щелкунчика.

— Отправлял семью подальше, — ответил он. — Чтобы никто зря не рисковал из-за меня. И чтобы развязать себе руки тоже.

— С тобой хотят поговорить, — вдруг сказала Нина, и от этих слов мороз прошел по коже Щелкунчика.

Что это значит? Кто хочет поговорить, зачем и когда? Он напружинился и как бы встал в стойку, готовый к любым неожиданностям. Они с Ниной еще находились в прихожей, и откуда он мог знать, кто прячется сейчас в комнатах?

Видимо, Нина поняла его состояние и потому, усмехнувшись, сказала:

— Да нет, в квартире никого нет… А ты всегда так готов к разным подвохам?

— В общем, да, — признался Щелкунчик, расслабляясь.

— Значит, это твое постоянное состояние, — заметила Нина и добавила грустно: — Очень жаль…

— Что жаль? — не понял Щелкунчик, проходя в комнату, которая действительно была пуста.

— Жаль, что ты так живешь, — ответила Нина. — Человек не должен так жить.

— Ну, в моем положении, если бы я не жил так, то не жил бы вообще, — заметил Щелкунчик. — Если я всегда не буду настороже и не буду готов к чему угодно, к любым неожиданностям, это очень быстро плохо для меня закончится.

Это было правдой. За последние дни он довольно часто думал об этом, о своем образе жизни. И пришел к неутешительному выводу о том, что, наверное, он предназначен для такой вот жизни. Другая жизнь ему не подходила. Он ведь пытался вписаться в нормальную мирную жизнь, стать простым бизнесменом, семьянином, обрести покой, но сама судьба препятствовала ему в этом.

А по правде говоря, он и сам искал приключений, ему было тяжело и тягостно жить другой жизнью. В последние же два дня Щелкунчик, проанализировав все это, пришел к выводу о том, что, наверное, ему предназначено сделать что-то важное и очень хорошее, раз судьба, раз бог так настойчиво ведут его именно по этому пути и хранят его…

— Что это за люди, которые хотят поговорить? — спросил он, усаживаясь на диван, перед которым стоял низкий столик с двумя пустыми приготовленными чашками для кофе. Кажется, Нина ждала его…

— Все те же, о которых я тебе говорила, — объяснила Нина. — После твоего ухода я связалась со своими новыми товарищами и рассказала им о нашей вчерашней встрече и о нашем разговоре. Да и вообще о тебе.

— Что ты им рассказала?! — спросил Щелкунчик, не ожидавший такой оперативности. — И, кстати, заодно, что это за люди такие? Ты ведь мне так и не объяснила про них… Пока что я знаю только их имена…

— Я рассказала им о тебе, — повторила Нина. Она прошла на кухню и вернулась через минуту с кофейником-туркой в руках.

«Ага, значит, она все-таки ждала меня», — с удовлетворением подумал Щелкунчик.

— У тебя был тяжелый день, — сказала Нина. — И тяжелая ночь. Не правда ли? Нелегко удовлетворить женщину вроде меня…

Щелкунчик кивнул и улыбнулся. Ему редко приходилось сталкиваться с таким напором. Нина, несомненно, была редкой женщиной.

— Я рассказала о том, как ты спас меня от смерти, — сказала Нина. — Кроме того, я рассказала им о том, какой ты ловкий и сильный — просто совсем как Конан-варвар… О том, как ты недрогнувшей рукой убил парня в гостинице, труп которого потом нашла милиция…

Нина села в кресло напротив Щелкунчика, и свет от торшера теперь падал на ее лицо.

Зрачки сузились и были сейчас совсем не такими болезненно-расширенными, как накануне. Вообще, Нина производила впечатление человека, заряженного энергией и жизненной силой. Совсем не то, что днем… Откуда только ее организм черпает возможности для регенерации?

Халат на ней опять был короткий, только на этот раз под ним совсем ничего не было, и Щелкунчик отметил, что женщина это откровенно демонстрирует. Нина не одергивала халат, не натягивала его на коленки, а напротив — сидела свободно, даже раздвинув слегка ноги, давая доступ глазам сидящего напротив собеседника.

«Напрасный труд, — подумал Щелкунчик. — Сегодня я уж точно ничего не смогу. Могла бы и не стараться понапрасну… После всего, что было, а в особенности после удара ногой, я долго еще буду лишь номинальным мужчиной… Надо будет сказать ей об этом, чтобы она хоть сегодня не питала на мой счет никаких надежд».

— И о том, что ты убил генерального директора Барсукова, я им тоже рассказала, — закончила Нина, закидывая ногу на ногу и улыбаясь Щелкунчику.

Тут он просто не смог с собой совладать.

— Откуда ты знаешь?! — Щелкунчик даже привстал с кресла и тут же сообразил, что такой формой своего вопроса он выдал себя, как бы поддался на провокацию.

— Мы же все смотрим телевизор, — сказала Нина. — Твое появление в Москве практически совпало с убийством Барсукова… И я подумала тогда — кто же его убил? И решила, что был у меня в Синегорье один знакомый, который вполне подходил для этого дела. Я ведь не ошиблась, правда? — Ее улыбка стала лукавой. — Кто еще мог убить Владилена Серафимовича, если не ты? — сказала она в дополнение. — И уж подавно меня не убедил твой блеклый рассказ о том, что ты простой бизнесмен… Так что тебе и делать в Синегорье было больше нечего, кроме как убить Барсукова.

Несколько секунд Щелкунчик приходил в себя. Да, эта женщина была откровенна во всем — как в сексе, так и в своих догадках…

— А тебя это не смущает? — наконец спросил он. — Тебя не коробит, что ты сидишь за одним столом с убийцей?

Нина пожала плечами, и в глазах ее зажегся огонек.

— Смущает, — призналась она. — Но тут ведь есть два фактора, которые на меня влияют… Прежде всего ты спас мне жизнь, — сказала она. — А когда человеку спасают жизнь, он не должен быть слишком строг к своему спасителю…

«Да, я спас тебе жизнь! — хотел было ответить в сердцах Щелкунчик. — И я отнял жизнь у твоего брата, о чем ты не знаешь, но при твоих способностях скоро догадаешься… Все в жизни относительно…»

— А во-вторых, ты убил двух плохих людей, — закончила Нина. — Их все равно полагалось убить, так что если бы не ты это сделал, то это сделал бы кто-то другой. О том парне, который распылил яд в моем номере, и говорить нечего, а что касается Барсукова — ведь он все равно должен был погибнуть так или иначе. Он был не жилец…

М-да, ну и логика у этой женщины… Щелкунчик подумал, что сам бы он не смог так убедительно оправдать свои поступки, как это сделала Нина.

— Завтра вечером нас с тобой ждут, — сказала она. — Вернее, даже сегодня вечером, потому что сейчас уже четыре утра… Нам предстоит еще одна тяжелая ночь, а потом день.

Нина посмотрела на Щелкунчика и плотоядно усмехнулась.

— Ну, просто ничего не могу с собой поделать, — сказала она, вставая и приближаясь. — Как увижу тебя, так меня одолевает похоть… Что бы это значило?

Она села к нему на колени, обвила шею руками. Губы ее прикоснулись к его виску и стали с поцелуями медленно спускаться ниже. Все ниже и ниже, в то время как ее ловкие руки шарили по его телу.

— На меня можешь не рассчитывать сегодня, дорогая, — сказал Щелкунчик устало. — Сожалею, что не могу соответствовать, но это так… Сегодня я не в форме.

— Это только тебе так кажется, — проворковала Нина и добавила чуть слышно: — Сейчас ты убедишься в моих способностях…

* * *

Он убедился в ее способностях. Утром, когда засветило солнце и Щелкунчик открыл глаза, у него было такое чувство, словно его били палками, а потом опускали в чан с соляной кислотой.

Он встал с кровати и пошатнулся. Перед глазами плыли черные и красные круги, ноги дрожали, а дыхание прерывалось…

Еще бы — ему столько довелось вынести за прошедшие сутки! Это и совсем молодому человеку нелегко, а уж что говорить о нем. Тридцать шесть — не возраст чемпионов по выносливости.

Нина уже встала к этому времени и порхала по квартире.

— Ты собираешься голосовать? — спросила она его и указала пальцем на отрывной календарь, висящий на стене. — Сегодня шестнадцатое июня — день выборов президента.

— Это — ваши игры, — сказал Щелкунчик, хватаясь нетвердой рукой за подоконник, чтобы не упасть, так его «вело» по комнате. — Играйте в них… У меня другие проблемы.

Он подумал о том, что наверняка банк «Солнечный», вернее, люди этого банка ищут его по всей Москве, чтобы убить. И убьют, можно не сомневаться, если он не будет осторожен и осмотрителен. Его ли дело в таких условиях выбирать президента?

— Я думаю, что нам нужно сменить место пребывания, — сказал он. — Нас сейчас будут искать, и это становится опаснее с каждой минутой. Если они уже не установили наблюдение за домом, то сейчас установят. Счет идет на минуты.

Больше всего Щелкунчика угнетало то, что он был совершенно безоружен. События последнего времени показали ему, что, если он не обзаведется вновь пистолетом, с ним будет покончено очень скоро. С людьми из банка «Солнечный» голыми руками воевать очень трудно.

В том, что его хотят убить, он нисколько не сомневался. Киллеров-то вообще принято уничтожать после того, как они сделают свое дело. А уж в его случае не было никаких сомнений в том, что он, по замыслу банка, должен уйти навсегда «со сцены». Он уже слишком много знал, чтобы остаться в живых. Может быть, его и не тронули бы, если бы он добросовестно и честно убил бы всех троих заказанных «клиентов», а после этого убрался бы далеко и навсегда за границу.

Но он поступил иначе, и теперь все силы были наверняка брошены на то, чтобы найти его и убить.

Хуже всего было то, что некуда было пойти. У него дома наверняка ждет засада. Хорошо, если здесь, возле Нининого дома, ее нет. Хотя рассчитывать на это не приходится — банк наверняка расставил своих людей во всех местах, где только может появиться Щелкунчик.

— Нам назначена встреча на девять вечера, — сообщила Нина, причесываясь возле зеркала. Она уже успела сварить кофе и поставить его на тумбочку возле кровати, на которой только что лежал Щелкунчик. Он выпил кофе одним глотком и почувствовал, как у него еще сильнее застучало сердце. — Это будет в ночном клубе «Роза палас»… — Она назвала и адрес, который Щелкунчик слышал раньше как адрес одного из самых фешенебельных ночных клубов Москвы. Там собиралась элита современного общества, откуда иногда велись телепередачи, словом, это было место тусовки серьезных людей.

— Так кто же все-таки эти люди, которые так хотят встречи со мной? — поинтересовался Щелкунчик. — Теперь уж мне явно пора это знать.

— Ты ведь окончательно развязался со своими прежними хозяевами? — уточнила Нина.

Что ж тут говорить, окончательнее быть не может. Тем более что представители банка «Солнечный» никогда не были хозяевами Щелкунчика. Они были лишь временными нанимателями, и он выполнил перед ними почти все свои обязательства. Кроме последнего убийства…

— Это люди, противостоящие им, — сказала Нина. — Дело в том, что они просили ничего не говорить тебе о них до нашей встречи. Ты ведь не будешь настаивать?

Щелкунчик и не собирался настаивать, тем более что теперь у него была более важная задача — выбраться отсюда, из дома Нины, живым. Ему представлялось, что на этом пути могут возникнуть сложности.

— Возьми все ценное отсюда, — сказал он ей. — Скорее всего ты сюда больше никогда не вернешься. Эта квартира «засвечена», и тебя тут будут ждать.

Он объяснил Нине свою мысль, и она прошлась по комнатам, собирая вещи. Понятно было, что взять нужно только самое главное, без чего невозможно жить, а с тяжелыми вещами не побегаешь по Москве, если за тобой гонятся, чтобы прикончить тебя…

Нина взяла документы, деньги, кредитную карточку из банка. Потом постояла перед импровизированным алтарем брата, выбирая, какую фотокарточку лучше всего взять с собой. Выбрала, засунула в сумочку и, вспомнив об Алексее, шмыгнула носом, как маленькая девочка…

У Щелкунчика все было с собой. Еще уходя из квартиры, он понимал, что не вернется туда никогда.

Они спустились по лестнице, и Щелкунчик выглянул во двор. Машина Нины стояла перед самым подъездом, а свою он оставил в стороне, хотя отсюда и она была видна.

А впереди, прямо перед выходом из дома, торчала неизвестная машина, в которой сидели двое…

— Это они, — прошептала Нина за спиной Щелкунчика. — Они дожидаются нашего выхода.

Может быть, это было и не так, но рисковать не хотелось. Если бы у Щелкунчика был с собой хотя бы пистолет, можно было бы попробовать выйти и показаться. И посмотреть, что из этого получится. Но так просто, с пустыми руками, не хотелось идти на возможную верную смерть.

Щелкунчик по собственному опыту знал, что в таких делах стреляют без предупреждения. Никто не кричит: «Стой! Стрелять буду…» Нет, просто стреляют в голову, а потом уезжают…

Они вернулись в квартиру, где сидели еще несколько часов. Щелкунчик периодически выглядывал наружу и каждый раз убеждался в том, что машина с неизвестными остается на месте.

Другого выхода в доме не было, так что путь был закрыт. К концу дня стало очевидно, что машина ждет именно их. Она стояла на месте, никуда не отъезжала. Из нее периодически выходили люди, отходили куда-то, потом возвращались.

Несколько раз в квартире звонил телефон, но ни Нина, ни Щелкунчик не брали трубку. В начале шестого Щелкунчик не выдержал очередного, наиболее продолжительного и упорного звонка и снял трубку.

— Почему вы так поступили? — раздался уже знакомый ему по прежним телефонным переговорам голос. — Что вас не устроило? Почему вы решили предать нас и погубить себя?

В голосе звучало подлинное недоумение. И действительно, как объяснить, что киллер вдруг стал вести себя так странно?

— Чего вы хотите? — продолжал допытываться голос. — У вас есть какие-то требования?

— Нет, — ответил Щелкунчик, и это было чистой правдой. Чего он мог требовать от них? Ничего…

— Отдайте женщину, отдайте деньги и можете быть свободны, — сказал человек на том конце провода. Потом помолчал и добавил: — Деньги можете не отдавать. Оставьте себе. Но женщину нужно отдать. Вы согласны?

Предложение было благородным. И щедрым. Только лживым, это было сразу понятно. После того как противник понял, что Щелкунчик имеет какое-то отношение к Нине, они уже не могли выпустить его живым. Так что деньги у него все равно бы забрали — только с мертвого тела…

— Нет, — сказал Щелкунчик и так громко сглотнул слюну, что это могло быть слышно в телефоне. Похоже, говоривший действительно услышал, потому что он хмыкнул раздраженно и произнес:

— Это глупо… Дом окружен, вам не выйти отсюда. В мусоропровод вы не заберетесь, он слишком узкий, мы уже проверили.

Щелкунчик молча повесил трубку.

Однажды он смотрел фильм по видику, который почти что забыл, но теперь вдруг вспомнил внезапно. Фильм рассказывал о том, как в послевоенные годы встретились гестаповский офицер и его бывшая заключенная из концлагеря. События фильма развивались так, что эти два случайно встретившихся и, как выяснилось, любящих друг друга человека оказались заперты в квартире, а дом был окружен людьми, которые хотели их убить. Так уж вышло…

Все было именно так, как сейчас случилось со Щелкунчиком и Ниной. И эти два человека, поняв, что уйти не удастся и смерть все равно неизбежна, решили умереть вместе.

Гестаповский офицер достал из старого чемодана глубоко запрятанный там парадный черный мундир, надел его, а потом они с прекрасной женщиной взялись за руки и вышли из дома, прямо под пули врагов… И погибли, держа руки друг друга…

Фильм назывался «Ночной портье» и произвел когда-то на Щелкунчика большое впечатление.

И что же? Неужели и им с Ниной сейчас придется поступить так же?

Но у Щелкунчика нет парадного мундира, он был уволен из армии без права ношения формы. Если б можно было умереть в мундире, — он бы, может быть, еще и подумал о такой перспективе. Погибнуть в мундире и при всем параде — это почти что так же, как быть похороненным под национальным флагом…

Без мундира он погибать не согласен, так не пойдет. Особенно теперь, когда он вдруг многое понял про свою жизнь.

«Бог не допустит, чтобы я погиб, — подумал он. — Это невероятно… Бог имеет на меня какие-то виды. Я должен совершить нечто важное, очень хорошее, именно поэтому Создатель и хранит меня так долго. У меня есть высокое предназначение, и им я сумею искупить свои грехи…»

Нина ходила по квартире и час от часу становилась все мрачнее. Она давно собралась, а теперь понимала, что выйти из дома им не удастся. А значит — смерть. Ей-то казалось, что все миновало, а вышло иначе.

Щелкунчик смотрел на то, как она мается, но ничего не говорил, ни слова ободрения. Нелья говорить глупости, нельзя утешать, пока не знаешь реального выхода.

В конце концов решение было найдено.

— Ладно, — сказал он. — Давай поедем к этим твоим людям. Послушаем, что они скажут. Не зря же я остался в Москве.

Нина прекратила ходить по комнате и посмотрела на Щелкунчика непонимающими глазами. Она уже явно готовилась к самому печальному исходу. Нина успела сообщить Щелкунчику о том, что у нее нет никого, к кому она могла бы обратиться за помощью в этой ситуации.

— А те, твои люди? — спросил он. — Почему ты не можешь позвонить им? В конце концов, они имеют к тебе некоторое отношение и могли бы прийти к тебе на помощь.

— У меня нет их телефона, — сказала женщина. — Они сами связываются со мной.

Теперь Нина не поняла решимости Щелкунчика выйти из дома, но он и не стал ей ничего объяснять.

— У тебя ведь есть сигнализация на квартире? — спросил он. На самом деле он уже успел увидеть проводки и датчики вневедомственной охраны. Но, может быть, сигнализация отключена? Всякое бывает…

Но все оказалось нормально, сигнализация работала.

— Вот и отлично, — сказал Щелкунчик. После этого он, предварительно выглянув на площадку, вышел из квартиры и закрыл за собой дверь. Нина по его просьбе предварительно сдала квартиру под охрану.

После этого она вновь впустила Щелкунчика, и они стали ждать.

До самого последнего момента женщина не понимала замысла и начала понимать лишь после того, как Щелкунчик попросил ее собраться окончательно и быть готовой к тому, чтобы покинуть собственную квартиру если не навсегда, то, во всяком случае, надолго.

Кто знает, когда она теперь вернется сюда? И вернется ли? Человеческая жизнь извилиста.

Им предоставилась возможность проверить работу московской вневедомственной охраны, про которую ходит столько нелестных слухов. Но все оказалось глупостями, потому что не прошло и пяти минут, как в квартире раздался настойчивый, требовательный звонок.

Щелкунчик вместе с Ниной вышел в прихожую и, заглянув в «глазок», убедился в том, что был прав, надеясь на милицию. За дверью стояли двое в форме и настороженно глядели ему как будто в глаза, а именно — прямо в дверной «глазок»…

Когда дверь открылась, оба милиционера напряглись, а один из них внушительно приподнял слегка висевший у него на плече автомат.

Хорошо, что сейчас вневедомственная охрана ходит с автоматами. Именно на автомат Щелкунчик и рассчитывал…

— Документы, — потребовал старший группы, входя в квартиру. — Сработала сигнализация, — пояснил он мимоходом, подозрительно присматриваясь к Нине и Щелкунчику.

Через минуту, когда Нина показала свой паспорт с пропиской и тем самым удостоверила милиционеров в том, что она и является хозяйкой квартиры, пришла очередь Щелкунчику приводить в исполнение свой замысел.

— С вас десять тысяч штрафа будет, — сказал равнодушно тот, с автоматом на плече. — За ложный вызов. В квартиру вошли, а сигнализацию снять забыли.

— В сберкассе заплатите, — вставил второй милиционер, совсем безусый юнец, тоже захотевший принять участие в разговоре. — Да что там, десять тысяч — деньги-то небольшие.

— Ну да, — тут же ответил Щелкунчик. — Нет проблем, заплатим, почему же нет… Мы люди послушные. У нас вот только к вам просьба есть.

Он достал из бумажника пятьдесят тысяч и повертел ею в воздухе, как будто играя. Потом достал вторую точно такую же купюру и демонстративно сложил их вместе.

Произведя таким образом некоторый эффект, он изложил просьбу — весьма необременительную.

— Мы сейчас выйдем отсюда все вместе, — сказал он. — Вы нас посадите в свою машину и довезете по одному адресу, мы вам потом скажем. Тут недалеко.

Старшина покосился на сто тысяч, как будто не замечая их, и равнодушно покачал головой:

— На такси ездить нужно, гражданин, вот что… Ваши документики, пожалуйста.

Опытный попался старшина, такого на мякине не проведешь…

Он взял протянутый ему паспорт Щелкунчика и полистал его. Взглянул на фотографию, потом сверил ее с физиономией владельца документа, посмотрел на прописку. Увидев другой адрес, он усмехнулся, видимо о чем-то догадавшись.

— Неприятностей опасаетесь? — спросил он почти заговорщицки, подмигивая Щелкунчику и Нине.

— Каких еще неприятностей? — раздраженно спросила Нина, которая, как выяснилось, не любила, когда ей подмигивали. — Что вы имеете в виду?

— Да то и имею, — невозмутимо ответил старшина, усмехаясь еще шире. — Неприятности на почве ревности — страшное дело… Сколько народу из-за этой ревности пострадало.

Второй милиционер тоже заулыбался, поняв, что имеет в виду старший. Щелкунчик решил не «нарываться», чтобы не отпугнуть милиционеров, на которых была его последняя надежда. Он смирно опустил глаза и сказал:

— Ну, мы вас очень просим, тут совсем недалеко. Отвезите, пожалуйста. — При этом он протянул сто тысяч старшине. — Это за бензин и за задержку, — добавил он просительно.

— Грозный у вас муж-то, гражданочка, — сказал, обращаясь к Нине, милиционер. — Смотрите, как вас напугал… Без милиции выйти из дома боитесь… Он что, раньше времени из командировки вернулся, что ли?

Милиционеры поняли ситуацию так, что Щелкунчик был любовником Нины и что во дворе их караулил разъяренный обманутый муж, которого они оба и боялись… Что ж, пусть думают так, это все же гораздо лучше, чем правда.

— Далеко ехать-то? — спросил наконец старшина, погружая сто тысяч к себе в карман.

Нина назвала адрес ночного клуба, старшина и на этот раз не удержался от комментариев.

— Продолжение банкета? — сказал он. — Вот ведь люди — сами боятся, а сами еще продолжать едут… Смотрите, мы ведь вас только туда довезем, а охранять не останемся. — Старшина покрутил головой, удивляясь глупости и беспечности рода людского. Потом он строго посмотрел на Щелкунчика и, не вернув ему паспорт, положил его к себе в тот же карман, что и только что полученные деньги. — Пошли, — сказал он снисходительно.

Теперь можно было радоваться. Дело было, что называется, «в шляпе»…

Они вчетвером вышли из квартиры, которую Нина тотчас заперла, и стали спускаться по лестнице.

— Только я вас прошу, — все не унимался Щелкунчик, обращаясь к старшему. — Вы пройдите вперед и откройте нам дверцу машины. А мы сразу из подъезда к вам в машину и нырнем. Чтоб нам не маячить на виду. Ладно?

Старшина внимательно посмотрел на него и опять покачал головой с недоверием.

— Да вы что? — сказал он. — Вы что так уж боитесь? Что он — стрелять, что ли, в вас станет? — Это он имел в виду гипотетического «рогатого» мужа.

— Может, и станет, — горестно произнес Щелкунчик и втянул голову в плечи, изображая страх. Да, собственно, страх у него был и так, только по-другому проявлялся. Но сейчас Щелкунчику нужно было непременно произвести жалкое впечатление, чтобы милиционеры поверили ему и пожалели его… Этакий глупый и трусливый любовник, который опасается расправы со стороны мужа и готов заплатить дяденькам-милиционерам за свое спасение…

В России все любят дураков, если за их счет можно еще и поживиться, особенно себя не утруждая…

— Вот люди глупые, — с осуждением произнес старшина. — Стрелять станет — вот-те на… На что только люди идут из-за разных глупостей.

Но слова Щелкунчика он воспринял вполне серьезно, видимо, он не случайно был старшим наряда — основательный был человек… Он рассудил так, что теперь в Москве многие ходят с оружием и что угодно может случиться. Если гражданин опасается стрельбы, то нужно принять это во внимание. Да и сто тысяч нужно отработать как полагается… Мало ли что.

Милиционеры вышли первыми и открыли дверцу своей машины, как Щелкунчик и просил их. Старший остался стоять возле открытой дверцы, внушительно демонстрируя автомат.

Машина преследователей стояла на прежнем месте, где она и простояла весь день, и теперь, выйдя быстро из парадного, Щелкунчик как будто увидел смятенные лица тех, кто сидел в машине. Такого поворота они не ожидали…

Как профессионал и, можно сказать, коллега этих людей, Щелкунчик прекрасно понимал их разочарование. Действительно, стояли, ждали тут целый день… Удостоверились, что «клиенты» в доме, что мышеловка захлопнулась и остается лишь терпеливо дождаться, когда они с Ниной все-таки выйдут. И тогда — стрелять…

И сейчас, когда все, казалось бы, было в порядке, вот такой фокус оказался им преподнесен.

«Клиенты» вышли из дома, но в сопровождении вооруженной милиции…

Всего милиционеров было трое, включая водителя, который не выходил, а сидел за рулем. Щелкунчик с Ниной поместились на заднем сиденье рядом с сержантом, который буквально втиснулся, едва закрыв за собой дверцу, третьим. Впереди сидели водитель и старшина с автоматом на коленях.

Щелкунчик ликовал, радуясь своей сообразительности и находчивости. Можно себе представить ярость тех, в той машине. Ждали-ждали и дождались… Вступать в бой с милицейским нарядом в центре Москвы — это хоть и возможно теоретически, но требует очень веских оснований, да и вообще специальной подготовки… К такому преследователи были не готовы.

Щелкунчик бы и сам на их месте не стал рисковать. Уж ему ли не знать, что такое автомат Калашникова и его свойства… Один опытный человек с автоматом спокойно может «положить» троих, а то и пятерых человек, вооруженных пистолетами. Это каждый знает…

— Ну что, поехали? — спросил он, обращаясь к старшине, но тот не спешил.

— Подожди, — вдруг сказал он, не оборачиваясь и берясь за рацию… — Сначала мы тебя проверим. Кто ты такой и что… А потом уж и поедем.

В машине повисла тревожная, напряженная тишина. Щелкунчик восхитился старшиной — правильный парень, все делает по уставу… У него работа такая — никому не доверять.

Милиционер в течение трех минут зачитал паспортные данные Щелкунчика по рации, и еще три минуты они ждали ответа. Наконец рация прохрипела, что таковой гражданин в розыске не значится и данные по ЦАБу подтверждаются…

— Ну, вот и отлично, — сказал старшина, возвращая паспорт Щелкунчику и убирая с коленей автомат, который он до этого предусмотрительно не выпускал. — Вы не обижайтесь, гражданин, — добавил он с неожиданной деликатностью. — Мало ли что…

Они поехали к выезду со двора, и преследующая машина тронулась за ними.

Машина была простая, «Жигули», но с затемненными стеклами, что бывает редко на отечественных моделях. А на российской машине такие стекла выглядят слишком нарочито — явно по-бандитски…

Они уже почти выехали со двора, когда Щелкунчик обернулся и, увидев, что преследователи едут за ними, решил принять дополнительные меры.

— Они едут за нами, — жалобным голосом пожаловался он старшине. — Едут и едут…

— Да, — вдруг вступила в разговор молчавшая до этого Нина. — Нельзя ли сделать как-нибудь, чтобы они нас не преследовали?

— Это уж ваши проблемы, гражданочка, — отозвался сидевший с ней рядом молоденький сержант. — Надо было быть аккуратнее…

Старшина воспринял просьбу серьезнее. Он обернулся, посмотрел на едущую машину с темными стеклами и произнес строго:

— Мы не имеем права их задерживать. Мы же вневедомственная охрана. Они ничего не нарушают, просто едут.

— Ну, я вас очень прошу, — почти плаксиво сказал Щелкунчик, доставая и протягивая еще одну пятидесятитысячную бумажку. Он не решился давать советы, как именно прекратить преследование, потому что боялся, что старшина обидится. Он и сам прекрасно все знает.

Но старшина больше денег не взял. То ли он посчитал, что ста тысяч за такой пустяк и так достаточно, то ли постеснялся водителя, с которым, может быть, был не в таких близких отношениях, как с сержантом-напарником. Во всяком случае, он показал глазами Щелкунчику, чтобы тот убрал деньги, и усмехнулся.

— Ладно, сейчас попробуем. Но, как говорится, без гарантии. Постой, Слава…

Водитель притормозил уже на самом выезде из зеленого двора на улицу, и преследовавшая машина тоже остановилась метрах в десяти сзади.

Старшина опять взял автомат, повесил его на плечо, потом выразительно посмотрел на сержанта, и они оба вышли из машины.

После этого была проделана несложная и совершенно законная операция. Оба милиционера, выйдя из машины, стали подходить к преследователям. Все это происходило в молчании.

Они вдвоем обошли машину, не спеша осмотрели ее со всех сторон. Машина стояла, из-за затемненных стекол не было видно, какую реакцию произвел на преследователей маневр. Никто не вышел, никто не приоткрыл окно и ничего не спросил.

Все происходило в тишине и молчании, и от этого было еще значительнее. Сидевшие в машине преследователи как будто ждали, что же будет теперь.

Потом старшина достал из кармана блокнот и стал демонстративно записывать номерной знак машины. Он стоял прямо перед ней, широко расставив ноги, и сосредоточенно записывал номер…

В такой ситуации любой нормальный водитель тут же выскакивает из машины и, волнуясь, кричит: «В чем дело, товарищ милиционер?! Я же ничего не нарушал…»

Но никто из той машины опять не вышел. Милиционер дописал номер, потом важно кивнул сержанту, и они пошли обратно.

— Поехали, Слава, — произнес старшина, усаживаясь на свое место. Потом обернулся к Щелкунчику с Ниной и сказал, разводя руками: — Больше ничего не могу. Посмотрим, испугается или нет.

Но Щелкунчик уже твердо знал, что теперь все будет в порядке. Нужно быть полным идиотом, чтобы продолжать преследование милицейской машины после того, как уже записан твой номер и сейчас наверняка этот номер уже сообщается по рации куда следует.

А если ты при этом бандит и у тебя в машине оружие — тогда беги сломя голову, не наживай себе неприятностей.

Они поехали дальше, и Щелкунчик даже заулыбался, представив себе, какие матюги раздаются сейчас в той, отставшей машине…

Произошло то, что в народе называется «против лома нет приема». Щелкунчик с Ниной ускользнули от преследователей самым неожиданным для тех и подлым образом…

Машина мчалась быстро, видимо, милиционеры не хотели задерживаться надолго. Пролетев по вечерним ярко освещенным улицам, они свернули в переулок, где среди тьмы и неустройства сверкала вывеска ночного клуба.

Это раньше в Москве не было ни одного ночного клуба, и приезжие иностранцы удивлялись этому. Теперь по количеству подобных заведений Москва стала обгонять другие столицы. Другое дело, что качество этих клубов, как правило, не соответствует заявляемому уровню. Дело даже не в стоимости оборудования, фешенебельности обстановки или качестве подаваемых блюд и шоу-программ… Это как раз бывает очень дорогим и приличным.

Но никуда же не спрячешь людей, вот в чем беда… Люди-то те же самые, что и прежде. И отношения между ними — те же самые. Посмотреть на физиономии охранников, стоящих у входа или внутри… Они хорошо и цивильно одеты, держатся вежливо. Но разве может приличный европейский ночной клуб держать охранников с такими бульдожьими лицами? Это же неприлично, в Европе от таких физиономий все посетители разбегутся! Они же приехали отдыхать, им нельзя нервничать…

А официанты? Сколько ни кланяйся, а выражения лица не спрячешь. Если официант с детства, с младенчества не приучен уважать людей, он и не будет их уважать, сколько ему ни плати и в какую ливрею его ни одевай…

Ночной клуб «Роза палас» был одним из самых богатых и презентабельных в столице. В нем три этажа, большие, просторные, роскошно отделанные помещения, обилие прислуги.

Тут есть все, на все вкусы. Можно сидеть в огромном зале со столиками и смотреть шоу-программу. Это нечто среднее между мюзик-холлом и стриптиз-шоу, с той лишь разницей, что девочки на сцене не совсем голые, а имеют на бедрах какие-то малозаметные ниточки. Или веревочки… Между столиками бегают официанты в белом и разносят напитки, стоимость которых в сто раз превышает их стоимость в обычной торговле.

Есть и другие помещения — тихий бар, где играет музыка и никто не скачет как бешеный. Есть несколько кабинетов, где могут уединиться либо компании серьезных людей, либо слишком перевозбудившиеся парочки, которым уже не дотерпеть до дома или гостиницы.

Сегодня тут было не просто много народу, а настоящее столпотворение. Во всех помещениях были включены телевизоры, откуда должны были передавать ход подсчета голосов на выборах. Щелкунчик только сейчас вспомнил, что сегодня, были выборы…

В большом зале грохотала музыка, на сцене выступал ансамбль. Три человека играли на инструментах, а еще трое — здоровенные мужики в белых костюмах — плясали под музыку и пели.

Мужики были раскормленные, как племенные бычки, с животиками, явно обрисовывающимися под белыми костюмами. Они весело плясали, высоко поднимая ноги, изображая легкость. С грациозностью слонов они подскакивали и, тряся ногами, игриво выпевали:

Мне так привольно дышать,

Мне так легко танцевать…

Несоответствие слов и мотива тому, что происходило реально на сцене, было гротескно, хотя танцоры и певцы, видимо, были вполне довольны собой. Щелкунчику вспомнилось, как однажды на штабных учениях заместитель комполка по тылу майор Ковалев вечером перепил и, витийствуя на тему своей преданности партии и Родине, вдруг от избытка чувств встал на нетвердые ноги и прочитал:

Я маленькая девочка, играю и пою.

Я Ленина не видела, но я его люблю…

Наверное, это было единственное стихотворение, которое майор Ковалев помнил с детского сада, где ему втемяшили это в голову. Очень уж было забавно смотреть на пьяного толстого майора с щетиной, рассказывающего о том, что он — маленькая девочка…

— Мы сядем вот здесь, за столиком, — сказала Нина, указывая на пустой столик возле прохода, неподалеку от сцены. — Нам надо подождать, мы рановато приехали.

— Нас тут найдут? — уточнил Щелкунчик, и женщина кивнула. Ну что ж, найдут так найдут.

Они сели за столик, куда к ним тотчас же подскочил официант с огромным меню в руках. Он подозрительно покосился на Щелкунчика, и тот вспомнил о том, что не брился в течение суток и это заметно. Кроме того, он еще и не спал почти что в последние дни, так что вид у него был не самый свежий.

Зато Нина опять выглядела великолепно — она-то была у себя дома и сумела как следует привести себя в порядок. На ней был белый костюм с длинной юбкой, имевшей еще более длинный разрез… Есть такие разрезы у смелых женщин — они кажутся гораздо длиннее, чем сами юбки…

Еще на Нине было несколько украшений — браслеты на руках, длинные серьги, роскошно покачивающиеся при каждом движении головы.

«Зря она так оделась», — подумал было Щелкунчик, но тут же, оглянувшись окрест, увидел, что как раз наоборот, в другом костюме, поскромнее, Нина была бы тут «белой вороной».

Публика была разного возраста, хотя преимущественно молодая, и наряды соперничали один с другим не только по изяществу, но и по стоимости.

Ничего из еды они не захотели, и Щелкунчик попросил только принести себе виски, а Нине — коктейль «Манхаттан». Название этого коктейля было единственным, что Щелкунчик твердо помнил о «западной» жизни.

— Виски — со льдом или с содовой? — уточнил официант. Нет, этого Щелкунчик никогда не понимал. Зачем портить напиток, разбавляя его водой? Если не хочешь пить крепкое, ну и не пей тогда — закажи вино, например, или вермут…

— Двойную порцию или нет? — опять уточнил официант. Ну, это он правильно сделал, сам Щелкунчик бы не сообразил. По российским традициям, когда человек говорит: «Один коньяк», — это значит, что он имеет в виду сто граммов, никак не меньше. А по европейским меркам один виски означает сорок граммов, то есть тебе принесут нечто, слабо плещущееся на самом дне стакана. Это даже и пить-то как-то неудобно — языком, что ли, слизывать?

Когда официант объяснил эту заграничную закавыку, Щелкунчик решительно сказал:

— Тройную порцию — чего пачкаться…

Он взглянул на часы — уже следовало бы появиться тем, кто их сюда пригласил. Еще оставалось семь минут, но Щелкунчику очень не нравилось обилие публики. Слишком уж тут много народу, слишком уж развязно они себя ведут. Слишком велик гвалт…

В зале ночного клуба царило настоящее буйное веселье. За столиками сидели разодетые люди, многие из которых были уже пьяны. Некоторые пары танцевали между столиками под оркестр, который сменил певцов в белых костюмах.

Девушки кривлялись, сверкая потными спинами в лучах прожекторов, освещавших зал со сцены. Почти все тут были в платьях с открытой спиной, как положено по вечернему этикету.

Ошалевший от грохочущей музыки и толкотни официант притащил заказанные напитки и остановился рядом со столиком в ожидании расчета. Он явно устал от беготни, хотя вечер еще только начинался, а ему предстояло работать тут до утра. Под мышками его белой куртки были видны пятна пота.

— Сто семьдесят, — выдохнул он. Щелкунчик дал ему двести тысяч и подумал, что, если бы не обстоятельства, он никогда бы не позволил себе зайти в эту обираловку.

— Спасибо, — со вздохом сказал он, давая понять, что тридцать тысяч — это чаевые и можно не суетиться со сдачей. Официант, правда, и не собирался суетиться, видимо, тут тридцать тысяч на чай не считалось чем-то необыкновенным. Он с достоинством поблагодарил и исчез.

Правда, исчез он ненадолго, потому что почти тотчас же появился вновь. Он шел вместе с незнакомым Щелкунчику человеком, явно направлявшимся к их столику. Сгруппировавшись и еще не зная, что сейчас будет, Щелкунчик ждал, пока незнакомец приблизится.

— Добрый вечер, — сказал человек, подходя к столику и не глядя на Щелкунчика, обращаясь только к Нине. — Вас ждут, — добавил он и протянул руку к стулу женщины, чтобы помочь ей отодвинуть его.

— Да, это наш человек, — улыбнулась Нина Щелкунчику, но лицо ее было напряженным. — Не беспокойся.

— Я пойду с тобой, — сказал Щелкунчик, делая попытку встать. В конце концов, их приглашали сюда вместе…

— Вас — чуть позже, — вдруг произнес твердо подошедший мужчина и строго посмотрел на Щелкунчика. — Не беспокойтесь, все будет нормально.

Выглядел мужчина солидно. Примерно такого же возраста, что и Щелкунчик, он был одет в темно-коричневый костюм и белую сорочку с галстуком — признак солидности и респектабельности. Когда человек одет в такой костюм, непонятно, кто он — то ли миллионер, то ли простой охранник из серьезной конторы… Хотя, судя по тому, что его послали сюда за Ниной, вероятнее всего было второе.

— Не волнуйся, милый, — сказала Нина. — Я его знаю… Все будет хорошо, тебя скоро пригласят.

Нина с сопровождавшим удалилась, а Щелкунчик остался один за столиком. Он отхлебывал мелкими глотками канадское виски, и в его уставшей голове ворочались разные мысли.

«Зачем я здесь? — думал он. — Что я тут делаю? Почему я не улетел с семьей? Неужели я действительно влюбился в Нину и ради нее подвергаю себя опасности? Что это за люди, которые через нее пригласили меня сюда? Зачем им я и зачем мне они?»

На все эти вопросы не было ответа, во всяком случае, Щелкунчик был не готов признаться себе в некоторых вещах. А именно — в том, что его натуре свойственно искать приключения, что он попросту не мог улететь просто так отсюда до тех пор, пока не закончена игра… Что это за игра — он еще не вполне сознавал, но не мог, просто не мог отказаться добровольно от своего в ней участия.

А делал ли он все это ради Нины — этого Щелкунчик совсем уж не мог бы сказать. Безусловно, он был поражен и заинтригован этой женщиной — тут спору нет. А вот что касается любви… Он вспомнил то стихотворение, которое прочитал в раскрытой книжке, лежавшей на столе у Алексея Кислякова… За минуту до того, как убить этого человека, брата Нины, Щелкунчик прочитал окончание стихотворения:

Люблю ли тебя — я не знаю,

Но кажется мне, что люблю…

Может быть, ему только кажется, что он влюблен в Нину, все может быть. Может быть, он придумал себе все это… Хотя вряд ли, у него и так достаточно приключений в жизни, чтобы искусственно придумывать дополнительные.

Толпа кружилась по залу и что-то пела. Хмельные лица, мужские и женские, голые спины, черные костюмы — все это смешалось в карусель. Среди людей было много иностранцев, это было слышно по речи, которая звучала громко, назойливо вокруг.

«Отчего иностранцы всегда так громко орут? — подумал Щелкунчик. — Или это так только кажется, потому что незнакомая речь режет слух?»

Он все время следил за входом, разглядывая всех приходящих вновь. Он напряженно искал в каждом признаки того, что это — человек из банка «Солнечный», который пришел сюда, чтобы убить его. Но как это узнать, как определить? По собственному опыту Щелкунчик знал, что такие вещи непредсказуемы и у убийцы как раз будет самый банальный, рассеянный вид…

Вернулась Нина. Она отсутствовала минут пятнадцать, не больше. Вид у нее был спокойный, она даже слегка улыбалась.

— Все в порядке, — сказала она, усаживаясь рядом с Щелкунчиком и кладя свою руку ему на колено под столом. Слегка пожав ему колено, Нина заговорщицки произнесла: — А теперь иди… Теперь твоя очередь. Они ждут тебя.

Потом Нина указала глазами Щелкунчику в ту сторону, откуда только что пришла, и пояснила:

— Тебе нужно пройти в тот конец зала. Там будет коридор. По нему ты выйдешь в холл, где находятся лифты. Мы сейчас находимся на верхнем этаже, а тебе нужно попасть на самый низ, где отдельные кабинеты… Комната с зеленой дверью, ты найдешь.

— Ты уверена, что мне надо туда идти? — спросил вдруг Щелкунчик, которому стало тревожно. — Там все нормально?

— Да, — кивнула женщина ободряюще. — Тебя ждут. Все будет хорошо.

Вообще-то теперь ему совершенно расхотелось идти куда бы то ни было. То ли это было неясное дурное предчувствие, то ли он просто смертельно устал от последних событий. Но не поворачивать же обратно — он всегда шел до конца…

— Я буду ждать тебя здесь, — сказала Нина, отпивая свой коктейль, к которому еще не успела притронуться.

По ее глазам было видно, что она уже что-то знает о том, что за разговор ждет Щелкунчика, но не хочет говорить. Он решил не настаивать. Зачем? Еще пара минут, и он сам все узнает.

Пройдя через зал, миновав танцующие пары и мечущихся официантов, Щелкунчик прошел по коридору. Там тоже было полно шляющихся людей. Кто-то пел, кто-то целовался прямо посередине…

«Нашли тоже место!» — раздраженно подумал Щелкунчик, пробираясь через толпу. Толпа ему больше всего не нравилась — он знал, как легко действовать в толпе убийце…

Вот и холл, о котором говорила Нина. Помещение было отделано серым мрамором в прожилках, по стенам стояли металлические пепельницы и солидные кожаные кресла. Это было нечто среднее между холлом и курительной комнатой.

С одной стороны были двери двух лифтов, а с другой — дверь бара, широко открытая, из которой звучала музыка и слышались голоса. Людей в холле было немного, они в основном курсировали из бара в коридор, ведущий в зал, откуда только что явился Щелкунчик. Он подошел к двери лифта и нажал кнопку вызова, чтобы спуститься на нижний этаж.

В этот момент кто-то легко коснулся его локтя сзади, и он резко обернулся. Перед ним стояла Алис…

Видимо, она вышла из бара в ту минуту, пока он стоял, повернувшись лицом к лифтам. Вот так неожиданная встреча!

— Привет! — произнесла Алис, и Щелкунчику мгновенно пришлось вновь лихорадочно вспоминать английские слова.

— Что вы здесь делаете? — наконец спросил он, вспомнив кое-что из своих познаний. Алис засмеялась мелодичным смехом и пожала легкомысленно плечами.

— О, здесь самое интересное место в Москве, — сказала она. — Тут так много разных людей…

— Вы давно приехали в Москву? — поинтересовался Щелкунчик, разглядывая это прекрасное видение, столь внезапно возникшее перед ним. Давно ли они расстались в Синегорье?

Алис выглядела великолепно — это была просто картинка из американского журнала. На ней было легкое платье в мелкий цветочек, светлое, с открытой грудью, обрамленной белоснежным кружевным «каре», а светлые шелковистые волосы небрежно рассыпались по плечам.

Сейчас она выглядела как героиня классических английских книжек для девочек — такая она была светлая и наивная. Голубые глаза смотрели чисто и пронзительно. Ну, прямо как девочка из книжек Сесиль Джемисон, которые Щелкунчик иногда читал вслух Полине в прошлом году…

— Я приехала только вчера, — сказала Алис, глядя на Щелкунчика доверчивыми глазами. — Сегодня ведь прошли выборы в России. Все журналисты сейчас тут, в Москве.

Слово «выборы» Щелкунчик по-английски не знал, но понял, что имела в виду девушка, из контекста. Действительно, по какому еще поводу собираться тут журналистской тусовке?

— Ну, очень рад был вас увидеть, — сказал Щелкунчик, улыбаясь изо всех сил. — А теперь прошу меня извинить… Мне нужно спешить. — Он указал глазами на лифт, но Алис тут же кивнула:

— Я поеду с вами. Мне тоже нужно вниз.

Щелкунчик вообще не верил в случайности. В случайные встречи — тем более. В особенности, когда дело касается случайной встречи двух незнакомых почти людей в восьмимиллионной Москве…

Он знал, что так не бывает. Просто знал. Всякие случайности и совпадения уже бывали с ним в жизни, и каждый раз ему бывало очень грустно в эти минуты. Потому что он знал: каждая такая случайность, каждое «совпадение» — это коварство и угроза… Такая уж у него была судьба, такая деятельность, что каждая случайность оказывалась смертельной опасностью. Потому что добро, благо случайно не бывают — мир не так устроен.

Под случайность маскируется только зло. Смерть…

А смерть, как ему было известно, приходит в разных обличьях. Щелкунчик давно был бы уже мертв, если бы у него не было интуитивной способности угадывать, чуять угрозу, опасность. Такое уж у него дело — тут помогает не столько ум, сколько такое вот чутье.

Сердце у него застучало часто и тяжело. А на сердце наползла его вековая печаль…

— Вы хотите поехать сейчас со мной? — уточнил он на всякий случай. Вдруг он неправильно понял. Но нет, он понял правильно.

— Ну да, — закивала Алис своей светлой головкой, и пряди ее льняных волос упали на щечки. — С вами, с вами.

— Ну хорошо, — вздохнул Щелкунчик, тяжело подумав, что судьба отчего-то все время посылает ему разочарования в жизни…

Лифт подъехал, дверцы разъехались в стороны. Алис прошла вперед, следом зашел Щелкунчик. Теперь нужно было быть настороже, превратить свое тело в автомат — от этого зависела жизнь.

Если ты неделю назад расстался с малознакомым человеком в Синегорье, а теперь он вдруг влезает с тобой в один лифт в Москве — это так просто не бывает… Щелкунчик нажал на кнопку первого этажа, и в этот момент Алис совершила некоторое мгновенное телодвижение. Она одной рукой вдруг нажала на кнопку «стоп», а другую руку засунула к себе в сумочку, висевшую на плече.

Лифт остановился, и Щелкунчик не смог удержаться от внезапной нервной усмешки. Он ведь так и знал, что что-то сейчас будет… Алис что-то сказала по-английски, Щелкунчик не разобрал смысла. Она говорила нечто о непорядке в своей одежде и просила его посмотреть ей на туфель…

Ах, на туфель… Ах, надо наклониться… Щелкунчик понял, что все равно ситуация должна как-то разрешиться, а тянуть время дальше бессмысленно. Он сделал вид, что наклоняется, но все время следил за каждым движением девушки.

Вот оно! Это было мгновенно, как удар молнии, как полет птицы… Рука Алис вырвалась из сумочки и устремилась в сторону руки Щелкунчика. Что-то блеснуло, но сначала он даже не сообразил — что именно.

Если бы он не был готов к чему угодно сейчас, он не успел бы перехватить руку, направленную в его сторону. Расстояние между ним и Алис было слишком небольшим в этой тесной кабинке. Теперь он крепко схватил тонкое запястье и следил за другой рукой на всякий случай тоже.

И что же он увидел? Из кулачка девушки торчала булавка. Самая обычная булавка, кажется, даже российского производства, судя по топорно сделанной головке. Конец острия был чуть, едва заметно маслянистым…

Алис молчала и глядела на Щелкунчика, не отрываясь, своими небесно-голубыми глазами. Недаром в Библии говорится, что сатана нередко является в виде ангела света…

Потом она сделала вид, что не понимает, что произошло, и возмущена недоразумением. Что-то пролепетала по-английски.

— Ах ты, блядь, — сказал Щелкунчик, переходя на родной язык и как бы давая понять, что игра проиграна. Больше он ничего не сказал, не зная, как ему следует поступить. В другое время он знал бы — просто взял бы эту самую булавку, да и воткнул в руку самой Алис… Заодно посмотрел бы, какое будет действие… Но сейчас он стоял в лифте и не знал, что ожидает его, когда лифт поедет опять, и что будет ждать за дверьми…

— А ну-ка, отдай, — сказал он нарочито грубо и тряхнул руку девушки. Она не разжала кулачок и что-то опять ответила по-английски…

— Знаешь что, — заявил Щелкунчик, — времени у меня нет. Я вот сейчас ткну тебя этой булавкой, и никаких проблем… Так будет даже легче всего.

Сказав это, он изогнул руку Алис так, что булавка оказалась направленной своим острием прямо ей в другую руку…

— Нет, не надо, — вдруг заговорила Алис по-русски без всякого акцента. Глаза ее расширились от ужаса. — Пожалуйста, я вас прошу… Мне велели, мне приказали… Я не хотела. Ну, пожалуйста.

— А ты любопытная штучка, — заметил Щелкунчик задумчиво, увидев, как бойкая американка в один миг превратилась в русскую прошмандовку. — Штучка с ручкой… — добавил он, криво усмехаясь. — Кто тебя послал? — спросил он потом и еще крепче сжал ее руку. Сил у него было достаточно, но не было времени, чтобы заставить ее говорить. Лифт долго так не простоит, застряв между этажами…

И тут произошло невероятное, то, чего он почему-то меньше всего ожидал. Хотя почему бы и нет? Просто, несмотря на всю свою опытность, человек зачастую не может совместить, казалось бы, несовместимое…

Алис внезапно как будто вздрогнула, а потом с яростным коротким криком ударила Щелкунчика коленом в живот. Одновременно она другой своей рукой, растопырив тонкие пальцы, ударила Щелкунчика в глаза.

Это было проделано совершенно профессионально, и оставалось только удивляться, каким образом так хорошо тренированная в таких вещах женщина ухитряется в жизни сохранять вид невинной девушки со Среднего Запада…

Главным для Щелкунчика с самого начала было не выпустить из рук булавку, не позволить ткнуть себя ею… Он сконцентрировался именно на этом. Алис допустила одну ошибку. Она ударила его в глаза на секунду позже, чем в живот.

От удара в живот Щелкунчик невольно немного согнулся, и потом пальцы руки прошлись ему по лбу и соскользнули в сторону. Трудно даже представить себе, что было бы, не промахнись Алис в этом ударе. Скорее всего она попросту вышибла бы Щелкунчику глаза…

Он перехватил ее руку, чтобы избежать следующих ударов, и это было его победой. Удержать руку он мог — на это у него хватало сил, в этом женщина ему все равно уступала. Последовал еще один удар ногой в живот. Казалось, Алис специализируется именно на таких ударах. Коленка ее оказалась неожиданно острой, и она как будто пробила Щелкунчика прямо до самого позвоночника. Во всяком случае, он ощутил боль во всем теле и даже в спине.

Взвыв от боли, он попытался ударить Алис головой в лицо — один из его «коронных» приемов, но это не удалось — Алис успела отклонить голову. К тому же кабина лифта оказалась слишком тесна, и во время удара Щелкунчик здорово грохнулся головой о стенку. От этого пошли круги перед глазами, хотя и до того он уже почти обезумел от боли.

«Штучка» действительно оказалась «с ручкой»… При этом Щелкунчик все время пытался как следует рвануть за ту руку Алис, в которой она сжимала булавку. Самое главное для него было — выбить булавку с ядом, потому что это было наиболее страшным. Без смертоносной булавки Алис была ему не так страшна…

В конце концов Щелкунчик сконцентрировался, собрался с силами и, рывком наклонившись, попытался схватить руку Алис зубами. Если он прокусит ей руку, она все равно не выдержит и разожмет кулак… Кусать противника — не слишком благородно, а кусать женщину и вовсе смешно, но тут уж Щелкунчик не мог выбирать: ставка была слишком велика — жизнь. Он впился зубами в тонкое запястье Алис — то, до чего он смог добраться, и ему даже показалось, что он услышал, как она вскрикнула. Еще бы, он здорово ее укусил.

В ответ она ударила его коленом в подбородок, да так сильно, что он на мгновение потерял сознание от боли, а когда тут же пришел в себя, рот его был наполнен кровью.

Но главное было сделано — булавка выпала из руки женщины и теперь валялась на полу. Если даже у Алис была еще одна, запасная, это уже не имело значения, потому что Щелкунчик держал обе ее руки и не позволил бы залезть в сумочку. Вероятно, Алис поняла это еще раньше него, потому что успела оценить свое положение и нажать на кнопку лифта, придав ему движение.

Ей было нужно как-то ускользнуть теперь, после того как игра закончилась не в ее пользу. Алис хотела сыграть хотя бы вничью.

Собравшиеся в холле несколько не вполне трезвых людей с изумлением застыли, когда увидели, как двери одного из лифтов разъехались в стороны и открыли поразительную картину.

Молодая и красивая женщина отбивалась руками и ногами от мужчины, который стоял на коленях и пытался удержать ее. Алис собралась в последнем усилии и еще раз ударила коленом Щелкунчика в лицо. После этого он полетел назад и стукнулся затылком. Отпустив ее руки, Щелкунчик услышал, как Алис метнулась из лифта в холл с криком:

— Он пристает ко мне!

Сразу после этого послышался стук ее каблучков по каменному полу. Алис удалялась. Вернее, она убегала так быстро, как только могла.

Несколько мгновений Щелкунчик ничего не видел, перед глазами была чернота. Еще бы — сначала он получил чувствительнейший, в буквальном смысле «зубодробительный» удар в челюсть, а после этого еще один — в лицо, да еще и два раза сам стукнулся головой о стену.

От такого вполне может быть сотрясение мозга. Тут на высоте оказалась охрана ночного клуба. Откуда ни возьмись вынырнувший охранник в темном костюме вошел в лифт и попытался помочь Щелкунчику подняться с колен.

— В чем дело? — спросил он. — Что тут у вас произошло?

Голос у него был грубый и раздраженный. Надо полагать, он не в первый раз видел, как мужчина пристает к женщине… Что ж, у него работа такая… Щелкунчик не позволил себе помогать и встал на ноги сам. Голова кружилась, во рту было полно крови, а кроме того, кровь текла и из носа, потому что нос был тоже разбит последним ударом.

Все же у Щелкунчика были все основания благодарить судьбу за счастливое избавление. Он не стал поднимать булавку, которую все-таки удалось выбить из рук девушки, но он не сомневался, что воткнись она в него — и был бы конец. Сейчас бравый охранник стоял бы над мертвым телом.

— Помогите мне пройти в туалет, — сказал он, зажимая пальцами нос и невнятно выговаривая слова.

Охранник размышлял несколько секунд. Он думал на серьезную тему: кто он в большей мере — сотрудник безопасности, и тогда он должен тащить этого человека в службу охраны и вызывать милицию, или он все же скорее обслуживающий персонал в ночном клубе… И в этом случае его обязанность — бережно, под локоть, проводить гостя в туалет…

Победило второе. Охранник помог Щелкунчику дойти до туалета и вошел туда вместе с ним.

Туалет был роскошный, как и все здесь. Он был отделан вперемежку белой и черной плиткой, вся сантехника была импортной, сверкающей. Склонившись над умывальником, Щелкунчик прополоскал холодной водой рот, потом умыл лицо и, смочив носовой платок, приложил его к распухшему носу.

Он убедился, что, к счастью, с зубами ничего страшного не произошло — один зуб вылетел, а один ощутимо шатался. От этого было много крови, но челюсть была цела, и потому это не могло считаться серьезной травмой.

— Да что у вас случилось? — не отставал охранник, в голосе которого смешались простое любопытство и профессиональная бдительность.

Вместо ответа Щелкунчик криво усмехнулся, насколько ему позволял его разбитый рот, и, доставая из кармана купюру, протянул ее охраннику.

— Спасибо, — сказал он. — Вы мне очень помогли. Произошло недоразумение, которое уже исчерпано, вы же сами видите.

Охранник и вправду видел — девушка все равно убежала, мужчина выглядел вполне прилично, не был пьян, да еще и денег дал, чего ж еще…

— Вас проводить на выход? — предупредительно осведомился он, упрятывая купюру в нагрудный карман пиджака.

Щелкунчик зачастую сам не знал, что движет его поступками — то ли врожденный авантюризм, то ли просто судьба, рок ведут его по жизни, толкая на необъяснимые поступки…

Наверное, какой-нибудь умный психолог сказал бы, что у Щелкунчика невалидность, то есть его поступки лишены внутренней логики и не стыкуются ни друг с другом, ни с требованиями реальности. Может быть, это так и было.

— Зачем же на выход? — сказал Щелкунчик, внимательно рассматривая в зеркало свой нос и удостоверясь в том, что кровь почти перестала идти. — У меня тут еще есть дела.

— Не хватит ли? — все-таки посчитал нужным возразить охранник, оказавшийся довольно симпатичным парнем. — Как бы мне после вашего следующего дела не пришлось отправлять вас в больницу. Я уже предчувствую…

— Может быть, — рассеянно заметил Щелкунчик, окончательно сплевывая кровь изо рта и приводя в порядок галстук. — Все может быть… Но ведь на то и дела, что их нельзя откладывать. Покажите мне, как пройти на первый, нижний этаж, там я сам найду.

Как известно, обслуживающий персонал в России делится на три категории. Первая — просто симпатичные люди. Они такие от рождения… Они хотят вам помочь от всей души. Вторая категория — это полная противоположность первой. Мрачные жлобы, тупые хамы, которых ничем не прошибешь… Их недоброжелательность тоже от рождения. Им надо было бы заниматься совсем другими делами — добывать уголь, рыть землю экскаваторами, воевать, а они зачем-то пошли в официанты, горничные, охранники…

А третья категория — наиболее распространенная. Это люди, которые, если им ничего не дать в «лапу», будут равнодушны и невнимательны. Но если не поскупиться и «дать», то они мгновенно превращаются в саму любезность и предупредительность. Можно этим, конечно, возмущаться, но какого черта… В конце концов, обслуга любого рода для того и занимается своим делом, чтобы получать деньги от своих клиентов. Чего ж тут возмущаться необходимостью давать «на чай»? Как говорится, бесплатный сыр бывает только в мышеловке…

Получив деньги, охранник успокоился насчет солидности Щелкунчика и весьма вежливо отвел его обратно к лифтам.

— Я вас провожу, куда вам нужно, — сказал он мягко. — А то мало ли что… Вдруг вы опять кого встретите…

Щелкунчик взглянул на часы. С того момента, как он встал из-за столика, где был с Ниной, прошло двадцать минут. Сколько всего вложилось в эти минуты!

На первом этаже был широкий коридор с несколькими дверьми. В отличие от верхнего помещения здесь была относительная тишина, по коридору не шлялись подвыпившие люди, никто не целовался и не плясал, напевая и изображая сам себе оркестр.

Вот и зеленая дверь, куда направлялся Щелкунчик. Наверное, его тут здорово заждались.

Охранник отстал, увидев, что его миссия закончена, а Щелкунчик, не стуча, отворил дверь и вошел. Он решил, что стучать не будет — он заслужил того, чтобы входить в такие вот двери без стука. Его сюда звали, и вот — он пришел. Вуаля, как говорят французы…

В комнате сидели три человека, ни одного из которых Щелкунчик прежде не видел. Трое мужчин в строгих костюмах, они сидели на диванах, поставленных буквой П вокруг маленького низкого столика.

Это было первое, что увидел Щелкунчик. Оказываясь в каком-либо помещении, он первым делом фиксировал людей, то есть одушевленные объекты, которые могут представлять опасность.

Потом он обратил внимание на комнату. Она была сделана в непонятном для него стиле — то ли комната для деловых переговоров, то ли некий будуар…

Было тут нечто от дореволюционного «отдельного кабинета» в ресторане, куда гвардейские офицеры и богатые купцы водили трепетных барышень и томных дам из интеллигентных семей…

Сходство с будуаром придавала большая кровать, которая стояла у стены, покрытая шелковым покрывалом желтого цвета.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал, обращаясь к Щелкунчику, один из мужчин, указывая на место рядом с собой. — Что это вы так долго шли? Боялись, что ли?

— И что у вас с носом? — тут же поинтересовался другой мужчина, разглядывая потрепанное лицо Щелкунчика.

— Упал по дороге, — сказал Щелкунчик дерзко. — Шел к вам, да и упал… Потом поднялся и пришел.

Затем он кивнул на кровать у стены и, решив сразу перейти в наступление, спросил грубо:

— Трахаться будем?

Наступила пауза, мужчины внимательно разглядывали его, присматривались. Щелкунчик и сам глядел на них. Они были примерно одного возраста, лет сорока. Один полненький, чернявый — это, несомненно, Яков Бекбулатович, о котором говорила Нина. Значит, он тут главный, в этой тройке… А может быть, и нет, посмотрим…

— С кем вы тут собираетесь трахаться? — спросил в ответ на дерзость один из мужчин — длинный, сухопарый, с залысинами на блондинистой голове. — Вы увидели тут кого-то подходящего для этой цели?

Видно было, что этот дядька тут самый строгий, он явно решил поставить Щелкунчика на место.

Но этого не вышло, Яков Бекбулатович был твердо настроен на мирное течение разговора. Он засмеялся, покрутил головой и сказал:

— Да нет… просто Щелкунчик специалист по педерастам в последнее время. Вот у него и ассоциации…

Это был намек, и он не должен был повиснуть в воздухе, остаться без ответа.

— Что вы имеете в виду? — тут же подскочил Щелкунчик.

— А разве это не вы убили Алексея Кислякова? — спросил тихим голосом Яков Бекбулатович. — Брата Нины не вы разве прикончили? Или как?

Опять наступила пауза, и после нее Щелкунчик вздохнул.

— Откуда вы можете знать такое? — сказал он. — Нина вам такого сказать не могла.

— Естественно, — вмешался опять светловолосый, долговязый. — Нина не знает о том, что вы сделали с ее братцем… А мы — знаем, так что не думайте. Легко обмануть доверчивую женщину. Но мы-то не женщины и уж совсем не доверчивые…

— Да, это заметно, — сказал Щелкунчик, решив больше не рыпаться и лучше послушать, что ему скажут. Свой характер он уже показал, теперь можно было узнать, чего от него хотят, зачем пригласили сюда.

Двое мужчин так и не сочли нужным представиться, свое имя назвал только Яков Бекбулатович, про которого Щелкунчик с самого начала правильно догадался, что это именно он.

— Мы про вас вообще наслышаны, — сказал он, пододвигая Щелкунчику пепельницу и стопку, в которой плескалось нечто янтарного цвета. — Это виски. Угощайтесь, пожалуйста.

Но Щелкунчик решил, что выпить он еще успеет, а сейчас совсем не время для этого.

— Откуда наслышаны? — только спросил он настороженно. Этого еще не хватало…

— Слухом земля полнится, — ответил уклончиво Яков Бекбулатович, взглянув на золотой «Ролекс». — Времени уже довольно много. Все устали, а вы, наверное, больше других. Вообще, вам можно удивляться — за такой короткий срок вы сделали так много. Кисляков, потом Барсуков… А ведь его хорошо охраняли, мы знаем…

— Можете принять это за комплимент, — вставил долговязый. Он оказался вообще желчным дядькой…

— Мы хотим вас перекупить, — в конце концов перешел к делу Яков Бекбулатович. — У нас есть дело, и мы подумали, что вы должны с ним справиться. Раз уж вы все равно «развязались» с банком «Солнечный». Мы ведь правильно понимаем, что вы больше не работаете на них?

Щелкунчик счел за благо вообще ничего не отвечать на это. О таких вещах не говорят — просто все, кому нужно, знают.

— Кстати, отчего вы перестали сотрудничать с «Солнечным»? — вдруг спросил мужчина, до этого молчавший — среднего роста, в роговых очках.

Щелкунчик задумался ненадолго, потому что ему впервые предстояло внятно ответить на вопрос, ответ на который он точно не мог дать и самому себе.

— Они захотели, чтобы я убил Нину, — наконец ответил он.

— Ну так что же? Что вас остановило? — спросил тут же долговязый. — Странная у вас логика… Брата ее вы могли прикончить… Отчего же не захотели и сестру? Для ровного счета…

— Не захотел, — коротко и просто ответил Щелкунчик. Потом помолчал и добавил: — Я вообще больше не хочу этим заниматься… Не хочу, и все.

— А по какой причине? — хором спросили Яков Бекбулатович и долговязый.

— Есть причина, — ответил Щелкунчик неторопливо, — но она касается меня одного… Просто не хочу, этого достаточно.

— Совсем не хотите или именно Нину не захотели убивать? — уточнил парень в роговых очках.

— Нину… И вообще — тоже, — произнес Щелкунчик твердо.

— Ах, любовь, — издевательски сказал долговязый. — Ах, любовь — это сон упоительный. А еще говорят, что любовь не облагораживает человека. Еще как облагораживает! — Он откинулся на спинку дивана и передернул узкими плечами. Его худое длинное лицо приняло насмешливое глумливое выражение. Щелкунчику это окончательно надоело.

— По-моему, вам нужно пойти покакать, — сказал он спокойно, обращаясь к долговязому. — А то у вас что-то все время нервозность… Сходите покакайте, я вам советую. Вам станет легче.

Яков и тот, что был в роговых очках, засмеялись. Долговязый позеленел и сверкнул на Щелкунчика глазами.

— Ну, оставим это, — сказал Яков Бекбулатович, отсмеявшись. — Если вы решили расстаться с «Солнечным», то у нас есть для вас дело. Очень сложное и опасное, но и выгодное дело.

— Изложите, — предложил Щелкунчик. — Только, пока вы не начали, я хотел бы попросить вас либо привести сюда Нину, либо принять какие-то другие меры к ее безопасности. Дело в том, что нас, кажется, обнаружили люди из банка.

Он рассказал о том, что произошло с ним в лифте, и об Алис, которой удалось сбежать.

— За Нину не беспокойтесь, — сказал Яков. — Ее уже нет в зале, она неподалеку и ее охраняют. А насчет этой Алис мы подумаем. Хорошо, что вы рассказали.

— Я смогу потом увидеть Нину? — спросил Щелкунчик, и Яков кивнул неопределенно:

— Это будет зависеть от того, о чем мы с вами сможем договориться. Давайте приступим.

Речь шла о той самой бумаге, которую подписали между собой банк «Солнечный» и компания «Санрайз».

— Если бы мы имели на руках эту бумагу, — сказал Яков Бекбулатович, — то могли доказать незаконность всей сделки по комбинату в Синегорье. Результаты аукциона были бы аннулированы и назначены новые торги. А что касается банка «Солнечный», то он бы вообще сошел, как говорится, со сцены. Скорее всего его просто закроют, а руководство будет спасаться бегством, куда глаза глядят.

— Компанию «Санрайз» тоже будут ждать большие неприятности, — вставил долговязый, который хоть и был обижен на резкость Щелкунчика, все же не смог равнодушно сидеть. — Если их не закроют там, в Европе, то уж, во всяком случае, скандал будет огромным. Жуликов нигде не любят.

— Но все это при том условии, что у нас в руках будет та самая бумага, — закончил свою мысль Яков Бекбулатович. Он держался спокойно и уверенно, но Щелкунчик заметил, что его короткие пухлые руки все время находятся в движении. Они беспрестанно беспорядочно шарили по столу, как будто пальцы рук были слепыми… Руки двигались то вправо, то влево, это было хаотическое движение, и пальцы обеих рук все время натыкались друг на друга, как будто десяток слепцов без провожатых метались по площади… — Нам нужна эта бумага, — закончил Яков Бекбулатович решительно и исподлобья взглянул на Щелкунчика. — Вы согласны раздобыть нам ее?

— Только не копию, а подлинник, — уточнил долговязый.

— Копий скорее всего нет, — вмешался тот, что был в роговых очках.

— Я имею в виду, что он может снять копию с той бумаги сам, — кивнул долговязый на Щелкунчика. — Так вот, нам нужен подлинник, который можно предъявить в Верховном суде.

— Мы знаем вас как энергичного человека, — сказал Яков Бекбулатович. — И подумали, что вы могли бы сделать для нас это дело. А за ценой мы, как вы понимаете, не постоим.

— Об этом отдельно, — торопливо заметил долговязый…

— Это все? — спросил Щелкунчик. — Вы изложили мне ваше дело? Это и есть ваше предложение ко мне?

Мужчины кивнули и тревожно переглянулись.

— Мне нужно подумать, — заявил Щелкунчик. — Это так не решается. Я никогда не занимался такими вещами, ничего в этом не понимаю…

— Вы собираетесь долго думать? — осведомился Яков Бекбулатович и добавил раздраженно: — Насколько я понимаю, тут особенно нечего думать… Что вы, никогда не получали заказов?

— Он ломается, чтобы цену набить, — вставил долговязый, который теперь уже прочно занял позицию недоброжелателя Щелкунчика.

— У вас тут есть раковина? — осведомился Щелкунчик спокойно, не вступая в перепалку. — Или туалет?

— Так кому из нас нужно покакать? — ехидно влез долговязый. Но Щелкунчик уже увидел дверь в другом конце комнаты, на которой был нарисован ночной горшок.

Он взял предложенный ему стакан с виски, потом придвинул к себе бутылку с надписью на английском языке и долил стакан до половины. После этого взял стакан и пошел в туалет.

Тут было даже еще шикарнее, чем в туалете на третьем этаже, где он недавно приводил себя в порядок. Кафель на стенах был ярко-розовым, как и вся сантехника, исключая лишь металлические детали, которые были хромированными. Ну, прямо совсем как в телерекламе… Щелкунчик встал над раковиной и принялся полоскать рот виски. В нескольких местах стало жечь, это было признаком того, что во рту ранки. Особенно заболело там, где был сломан и выбит зуб.

Щелкунчик ощерился перед зеркалом и разглядел себя. Красавец, что и говорить! Нос распух и стал синюшного цвета. Теперь должен пройти день, а то и два, пока нос не примет нормальный вид.

А что касается зуба, то у него не стало уже двух зубов на видном месте — теперь он вдвойне Щелкунчик, как сказала бы Полина… Интересно, как они добрались до места — Надя с детьми? Надо им позвонить туда, к Андрису на хутор…

Прополоскав рот и продезинфицировав его таким образом, Щелкунчик вновь вышел к своим новым знакомым. Те о чем-то говорили, но при появлении Щелкунчика резко смолкли.

— У меня к вам несколько вопросов, — сказал Щелкунчик. — А именно — три. Три вопроса.

— Прямо Сфинкс какой-то, — фыркнул Яков Бекбулатович и пожал плечами. — А из нас делает Эдипа… Подумайте, три вопроса у него…

Щелкунчик не знал, кто такой Эдип и что за вопросы задал ему Сфинкс, но в словах и в тоне Якова Бекбулатовича не обнаружил недоброжелательства, так что не обратил на них внимания.

— Во-первых, — сказал он, усаживаясь обратно на диван, — кто вы такие? Во-вторых, зачем вам нужна эта бумага? Ну, докажете вы незаконность сделки… Вам какая от этого польза? Это второй вопрос. Пожалуйста, я бы хотел получить ответы, потому что больше я не согласен сотрудничать с кем бы то ни было, не зная про них ничего.

Мужчины помолчали, переглянулись.

— А третий вопрос? — спросил тот, что был в роговых очках. — Вы сказали, что у вас три вопроса, а назвали только два…

— Третий потом, — сказал Щелкунчик твердо, на что долговязый хмыкнул:

— Ну как вы не понимаете, господа? Третий вопрос будет о Нине…

Щелкунчик покраснел, потому что это была правда, и метнул на долговязого гневный взгляд, но ничего дерзкого больше не ответил.

— Третий потом, — только повторил он упрямо.

— Ваши первый и второй вопросы, — начал в академической манере Яков Бекбулатович, — представляют собой одно целое и в этом смысле дополняют друг друга. Ответив на первый, мы тем самым ответим автоматически и на второй. И наоборот…

То ли Яков действительно был профессором и привык так рассуждать, то ли он наслушался по телевизору выступлений Собчака…

— Бумага нам нужна для того, чтобы незаконную сделку расторгли, чтобы металлургический комбинат вновь был выставлен на торги, — сказал Яков в результате. — А нужно нам это для того, чтобы самим купить контрольный пакет акций и самим стать владельцами комбината. Разница между нами и банком «Солнечный» состоит в том, что они купили его не на свои деньги, а на чужие, и, таким образом, комбинат со всеми его перспективами и доходами фактически уплыл за границу. Он практически стал иностранной собственностью, и сверхприбыли из него будут «качать» вовсе не на благо России, а совсем в другую сторону. Мы же хотим честно вступить во владение, хоть у нас и меньше денег, чем у «Санрайза». Это мы будем эксплуатировать комбинат на благо нашей страны, от этого все выиграют. Понятно?

— Это понятно, — ответил Щелкунчик неохотно. — Непонятно только, кто же вы такие. Слова, которые вы сейчас сказали, очень благородные и красиво звучат. Но я хотел бы понять про вас больше.

Это самое «больше» было ему немедленно предоставлено. Яков Бекбулатович вытащил из кармана удостоверение и протянул его Щелкунчику. После этого достал из кейса некий документ и положил его рядом с удостоверением.

— Мы — это банк «Заря», — пояснил он спокойно. — Я — его управляющий, а это мои коллеги. — Он обвел глазами двоих своих спутников. — Так вас больше устраивает?

Щелкунчик изучил удостоверение и документ на бланке, в котором было решение собрания акционеров банка «Заря» о назначении Якова Бекбулатовича управляющим…

Теперь все стало более или менее понятно.

— Я бы сказал, что вы отличаетесь удивительными странностями, — заметил долговязый. — Еще ни один киллер в мире не требовал у своих нанимателей удостоверений личности и прочих подробностей… Мне, во всяком случае, так кажется.

— А вы не нанимаете меня в качестве киллера, — парировал Щелкунчик. — Я вообще не согласен быть киллером.

— Давно ли? — поднял брови долговязый.

— Ну, не будем уточнять сроки, — ответил Щелкунчик. — Что бы я ни делал раньше, теперь я не киллер. И вы предлагаете мне нечто совсем иное, если я не ошибаюсь. Потому что если вы хотите, чтобы я стал киллером для вас, то я отказываюсь и говорю вам, что вы просто обратились не по адресу.

— Вы совершенно правы, — тут же заговорил вновь Яков Бекбулатович. — Никто не предлагает вам ничего подобного… При чем тут киллер? Мы не нуждаемся в услугах киллера. Пусть этим занимается банк «Солнечный»… Мы хотим получить бумагу — то есть то, что скрыто от общества и закона, то, что является свидетельством преступления и подлога. И получить ее хотим именно для того, чтобы обеспечить торжество закона и соблюдение интересов нашего государства. А уж если мы хотим извлечь пользу для себя из соблюдения законов — это наше право. И вы… — Яков взглянул на Щелкунчика. — И вы достанете нам эту бумагу. Все, что вам нужно, мы вам предоставим, можете не сомневаться. Вы тут сказали, что плохо разбираетесь во всех этих вопросах… Ну, так вот, я вам сразу отвечу на ваш невысказанный третий вопрос. Забегу, так сказать, вперед. — Мужчина оглядел своих спутников и закончил: — Вместе с вами будет работать и Нина. Она понимает во всем этом гораздо больше вас, и она будет вам помогать. Или вы — ей, это уж как вам больше понравится называть.

— Так Нина — ваш человек? — спросил быстро Щелкунчик.

Мужчины переглянулись и усмехнулись, как по команде.

— Да, — ответил тот, что был в роговых очках. — Она — наш человек в том же смысле, в каком и вы — наш человек. Она журналист, который работал по вопросам экономики. Она много знает о фирмах, компаниях и банках на Западе, которые интересуются интеграцией на российский рынок. Можно сказать, что в этих вопросах она чувствует себя как рыба в воде. Так что у вас будет отличный консультант по всем специальным вопросам.

— А почему бы тогда ей самой и не заняться поисками бумаги? — поинтересовался Щелкунчик. — Если она все так хорошо понимает, вот и искала бы сама для вас. Зачем вам в таком случае я?

Улыбки собеседников стали еще шире.

— Видите ли, — произнес Яков Бекбулатович, скорбно поджимая губы. — Дело в том, что мы имеем дело с очень серьезным вопросом. Эта бумага, как и весь этот сговор, — многомиллиардная штука. И сомнительно, чтобы кто-то эту бумагу отдал просто так. Она слишком много стоит. Есть все основания предполагать, что в процессе поисков бумаги, и уж подавно — ее изъятия, у вас возникнет масса сложностей. Это будут сложности, к которым вы привыкли и с которыми совершенно не умеет бороться Нина. Одним словом, вас трижды попытаются застрелить, четырежды — утопить, и так далее. Впрочем, о способах такого рода вы осведомлены лучше нас.

— Вы имеете в виду что-то наподобие случая с Черняковым в Синегорье? — спросил Щелкунчик.

— Ну да, именно, — кивнул парень в роговых очках. — Черняков оказался человеком, которого уже заранее купил «Солнечный», теперь-то мы это знаем. Благодаря вашей находчивости, кстати, — добавил он.

— И вообще у банка «Солнечный» много людей, и все они готовы на все, — сказал Яков Бекбулатович. — Случай с этой вашей Алис, о которой вы только что нам рассказали, — тому пример…

Ну да, теперь Щелкунчик все понял. Эти люди хотели использовать его в виде танка. Они убедились в том, что он — действительно танк, и решили приставить его к Нине, чтобы они работали в тандеме. Нина — голова, а Щелкунчик руки и ноги. И способность действовать решительно и беспощадно.

После своих «взаимоотношений» с банком «Солнечный» Щелкунчик уже не имел сомнений относительно опасностей, которые ждут его в том случае, если он примет предложение сидевших сейчас перед ним людей. Надо полагать, что и компания «Санрайз» тоже не сахар и не общество защиты зеленых насаждений…

Вероятно, «Солнечный» и «Санрайз» нашли друг друга по принципу «бандит бандита видит издалека».

Дело будет нешуточное. Допустим даже, что Нина хотя бы отдаленно представляет себе, где следует начинать поиски этой бумаги. Допустим, что у нее есть какие-то зацепки… Но ведь бумага скорее всего находится вовсе не в России, а где-то далеко за границей…

Он согласился. И даже не стал обсуждать сумму своего гонорара. Сказал только, что рассчитывает на пристойную цифру. Мужчины закивали, они оценили достоинство его слов.

Почему он согласился? Во-первых, он хотел довести дело до конца. Если уж он «сцепился» с «Солнечным», то уж пусть это будет не на жизнь, а насмерть. Иначе не стоило и начинать. Второй причиной было то, что Щелкунчик вдруг подумал: «А что, если это дело и будет тем, о котором я мечтал? Тем делом, благодаря которому я сумею искупить свои грехи перед людьми и стать новым человеком?»

Не случайно же он подумал о том, что у него сменился состав крови и он теперь должен искать новые пути в жизни… Может быть, это судьба указывает ему путь, которым следовать? Тот же самый бог, который все это время хранил его, недостойного, наконец дает ему шанс?

Откуда человек может знать заранее свой путь? А кроме того, с ним рядом будет Нина. Женщина, которая продолжала быть для него загадкой и которую он хотел разгадать.

Щелкунчик испытывал угрызения совести от того, что он изменяет своей жене Наде, которую любил… Но Надя была теперь для него то же самое, что и дети — Полина и Кирилл. Он даже детей перестал разделять между собой. Полина — его родная дочка — теперь была для него то же, что Кирилл. Какая разница? Это все — его семья. Он любит их всех, он обо всех заботится…

А тут было совсем не то — Нина была случайно встреченной им женщиной, про которую хотелось думать, что она — его подлинная судьба. Женщина его жизни. Недаром же у него сменилось все — состав крови, стремления, желания… Он хотел измениться полностью — и в работе, и в сексуальной жизни.

А Надя? Что Надя? Он сейчас не хотел думать об этом… Когда Щелкунчик вспоминал о семье, в его сердце вливалось теплое чувство любви и привязанности. Это осталось неизменным. А с Ниной было совсем другое…

Итак, они теперь будут работать вместе. Отлично, чего еще и желать. Получив его согласие, представители банка «Заря» оживились, дело было сделано.

— Поскольку искать вам придется за границей, — сказал долговязый, стараясь скрыть теперь свое раздражение манерами Щелкунчика и его независимым характером, — то завтра вы должны принести нам свои фотографии для заграничного паспорта. Мы сами займемся оформлением. Кроме того, все остальные вопросы мы берем тоже на себя — и место, где вы пока что будете жить, и все остальное… Словом, вы поступаете в наше распоряжение. Видите, как мы заботливы, — вы даже жить будете с нашей женщиной. Мы обеспечиваем вас буквально всем.

Щелкунчик имел что ответить этому человеку.

«А вы как думали? — мог бы сказать он в сердцах. — Нанимаете такого человека, как я, и хотите, чтобы он лизал вам руки? Раздражаетесь моим твердым характером? Нет уж, братцы, если вы хотите делать такое опасное и большое дело и нанимаете для этого киллера, настоящего профессионала, которому нечего терять, — то будьте готовы к тому, что он не станет ползать перед вами вроде ваших обычных служащих…»

Но он не сказал ничего этого, только лениво взглянул на долговязого и ответил:

— Хорошо… Только с вами лично я работать не буду, это точно. Вас как зовут?

— Допустим, Альберт Федорович, — промямлил удивленный долговязый и растерянно посмотрел по сторонам.

— Ну так вот, — произнес Щелкунчик, обращаясь к Якову Бекбулатовичу и демонстративно указывая на долговязого пальцем, хотя и знал, что это неприлично: — Вот с этим… с Альбертом Федоровичем, я работать не буду. С другими буду, а с ним — нет. Ничего не получится.

Наступило молчание, которое прерывалось недовольным пыхтением всех троих банкиров.

— Хорошо, — наконец сказал Яков, пожимая своими полными плечами и крутя пухлыми пальцами. — Пусть это будет вашим последним капризом, и остановимся на этом. Договорились? Все необходимое вы будете получать через Нину. Это не потому, что вам кто-то не доверяет, а просто, чтобы вы не отвлекались. Деньги на расходы, документы — все через нее.

— И поспешите, — добавил мужик в роговых очках. — Нам нужна эта бумага. Просто позарез нужна. Выкупите, выкрадите, сделайте это, мы уже знаем ваши способности, вы сможете это сделать.

— Сначала надо найти, — философски заметил Щелкунчик. — Чтобы выкрасть, выкупить и что еще там можно сделать… Сначала надо знать, где она. Я ведь не сыщик, у меня совсем другой профиль…

Но на самом деле он уже решился. Более того — он загорелся. Дело обещало быть настолько же опасным, насколько и головокружительным. И они будут делать его вместе с Ниной…

* * *

Она ждала его в соседней комнате. Нина сидела на диване, почти таком же, как и тот, с которого Щелкунчик только что встал, и смотрела прямо перед собой. Лицо ее было спокойно и как будто равнодушно.

Но как только он вошел в комнату, Нина тотчас же вскочила и бросилась к нему.

— Боже мой, что с тобой случилось? — спрашивала она, разглядывая его покореженное лицо. — Вы что там — подрались, что ли?

Щелкунчик ощерился на Нину, и она увидела, что у него выбит зуб. Это испугало ее еще больше. Но он успокоил женщину, сказав, что не дрался с новыми знакомыми.

— Потом я расскажу тебе, что произошло, — пообещал он.

Когда-нибудь он расскажет Нине все про Алис, про их знакомство и про то, кем оказалась эта «солнечная» девушка…

Теперь, кстати, понятно было, отчего Алис пряталась за кустами при виде Нины — там, в Синегорье. Вероятно, они были даже знакомы… Надо будет уточнить этот факт и обдумать его на досуге.

Впрочем, теперь у него много поводов и тем для размышлений.

— Скажи мне главное, — сказала Нина, тревожно всматриваясь в его лицо. — Ты согласился на их предложение? Или нет?

В лице ее было столько волнения, что Щелкунчику стало приятно, — она на самом деле переживала, не притворялась.

— Если бы я не согласился, — сказал он, — меня не провели бы потом в эту комнату и мы бы с тобой не увиделись.

Нина бросилась ему на шею и так сдавила ее своими руками, что Щелкунчик даже пошатнулся.

— Подожди, — сказал он. — Так нельзя, я ведь уже почти что старый мужчина… Для одного дня это слишком много.

Через пятнадцать минут явился уже знакомый Щелкунчику мужчина в костюме и предложил пройти в машину.

— У входа наверняка нас поджидают, — возразил Щелкунчик. — Нас точно засекли, так что нужно быть осторожными.

Мужчина неопределенно улыбнулся и предложил пройти в боковую дверь, которая была в конце коридора. Там находился еще один коридор и ступеньки, винтообразно поднимавшиеся вверх.

Щелкунчик вспомнил, что первый этаж тут, в ночном клубе, располагается под землей, так что ничего необычного в таком подъеме не было — они просто поднимались на поверхность. Мужчина, сопровождавший их, шел впереди, потом шла Нина, стуча каблучками по металлическим ступенькам лестницы, а замыкал шествие Щелкунчик.

Ему было даже как-то непривычно, что кто-то заботится о его безопасности. Обычно всегда это была его собственная проблема.

— Сюда, — сказал мужчина и открыл дверь на улицу. Было уже темно, кругом не было огней. Щелкунчик понял, что это внутренний двор клуба, куда не допускаются никакие посторонние. Прямо к двери была подогнана машина, в которую им с Ниной и предложили сесть.

— Сейчас мы поедем в квартиру, которую приготовили для нас с тобой, — сообщила Нина, когда они погрузились в «Мерседес» с темными тонированными стеклами. Теперь никто не смог бы разглядеть их в салоне этой машины.

Шофер, видимо, знал уже заранее адрес, потому что ни о чем не спрашивал и вообще не разговаривал.

— Нас там кто-нибудь будет ждать? — поинтересовался Щелкунчик, когда машина выехала из ворот клуба и за ними захлопнулись железные ворота. — В той квартире?

Вместо ответа Нина только тряхнула рукой и показала зажатый там ключ — длинный, от замка сложной конструкции.

— Мы пока должны пожить там, — сказала она. — До тех пор пока не будут готовы наши документы. Заграничный паспорт для тебя, потому что у меня есть… Хотя, может быть, нам сделают паспорта на чужие имена, это тоже возможно. А уж потом мы займемся нашим делом, — вздохнула она.

— Да уж, — отозвался Щелкунчик. — Наше дело… Как сказано… На самом деле это называется в русских сказках — пойди туда, не знаю куда. Найди то, не знаю что… Ты хоть представляешь себе, где мы будем искать то, что должны найти?

— На начальном этапе — да, представляю, — ответила Нина, тряхнув волосами. — Есть за что зацепиться. Алексей успел мне кое-что сообщить перед своей смертью. — Лицо Нины стало опять печальным, она вспомнила о трагедии.

Щелкунчик же при этих ее словах вздрогнул. Теперь он, наверное, каждый раз будет вздрагивать при упоминании об Алексее. Несмотря на то что уже в самом конце разговора с новыми нанимателями он поставил последнее категорическое условие.

— Ни под каким видом Нина не должна знать о моей роли в судьбе ее брата, — сказал он твердо. — Это ваши домыслы, вы все равно ничего точно не знаете, и я вам не подтверждал ваших догадок. Так что я говорю вам…

Долговязый перебил его, хмыкнув:

— Его роли в судьбе… Ха, он это так называет…

— Теперь для вас это уже не может иметь значения! — отрезал Щелкунчик, давая понять, что требование его серьезно. — Вы меня пригласили, и вы со мной работаете. Или я с вами — как угодно. Но Нина не должна от вас слышать…

Ему пообещали, и он склонен был верить данному ему слову. В противном случае он просто выйдет из игры, и они же останутся в проигрыше.

Тем не менее он со страхом думал о том, что наступит какой-то момент и Нина догадается о том, кто убил ее брата. Рано это произойдет или поздно…

Они приехали в ту квартиру, куда их отправили. Это было в новом районе, далеко от центра Москвы. Квартира была заурядная, двухкомнатная.

— Мы тут все равно долго не задержимся, — сказала Нина, осматривая комнаты и все, что было тут приготовлено. — Скоро в путь.

— Ты знаешь, с чего мы начнем поиски? — уточнил еще раз Щелкунчик.

— Это же моя стихия, — улыбнулась женщина. — Я ведь не просто журналист, а еще и экономист со степенью… Мне ли не знать, с какой стороны подступаться к делам об экономических махинациях…

— Ну, тогда искать будешь ты, — сказал Щелкунчик. — А мое дело будет заключаться в другом.

— В чем же? — не поняла удивленная Нина.

— Ты говоришь мне, где искать, а я прихожу и беру этот документ, — усмехнулся Щелкунчик. — Ты мне опишешь, как он выглядит, чтобы я не перепутал. Кстати, ты должна научить меня иностранным языкам. Если нам предстоит работать за границей, это будет совершенно необходимо. Я еле-еле говорю по-английски, да и то с огрехами…

Как он понял, квартира была специально предназначена для того, чтобы в ней жили случайные люди. Тут все было приготовлено для таких, как они с Ниной, — даже в ванной на полочке лежали несколько новых зубных щеток в целлофановой упаковке. Совсем как в охотничьем домике для заблудившихся в тайге…

Только в тайге для таких вот случайных гостей оставляют дрова и щепотку соли, а здесь все было по первому классу — даже черное шелковое белье на кроватях…

Сейчас он почувствовал, как устал за последнее время. С организмом всегда так бывает — крепишься, крепишься, вроде бы и не ощущаешь своей загнанности. А потом, когда напряжение спадает, ты понимаешь, насколько выжат, и не в силах даже стоять на ногах. И удивляешься, как вообще смог прожить последние часы.

Они выпили кофе, хотя Нина и говорила при этом, что после кофе плохо спится. Щелкунчик спокойно выпил две чашки, он не сомневался в том, что спать будет хорошо. Главное, чтобы это удалось.

Удалось не сразу. Сначала Нина прилегла к нему. Она была после душа, и ее тело еще местами было влажным, но жар от него уже исходил.

— Ты что? — вяло сказал он, закрывая глаза. — Я же ничего не могу… Зачем ты? — Больше он ничего не смог даже сказать, так заплетался у него от усталости язык…

— Зачем? — хихикнула Нина, прижимаясь к нему. — Ты же хотел, чтобы я научила тебя незнакомым тебе языкам… Ну вот, я и учу.

— Каким языкам? — пробормотал Щелкунчик, не открывая глаза.

— Языку любви, глупенький, — сказала Нина, принимаясь за дело. — Для тебя это малознакомый язык…

Несмотря на усталость, в ту ночь, вернее под утро, ему удалось многое усвоить из языка, которому взялась его обучать эта женщина…

Потом она отпустила его, оторвалась, и Щелкунчик заснул. Засыпая, он просил неизвестно кого сделать так, чтобы ему не снились обычные у него одуряющие бессвязные сны.

Его просьба была услышана. В ту ночь Щелкунчик спал без сновидений, чтобы наутро проснуться свежим и полным сил. Только в середине сна он вдруг услышал явственный бой курантов, тот, который недавно произвел на него такое впечатление, так потряс его. Часы пробили ровно один час и смолкли.

Щелкунчик даже не подозревал, что это может означать для него. Часы пробили его час. Час киллера.

Об авторе

Дмитрий Петров родился в 1959 году. Окончил Ленинградский театральный институт. Работал зам. директора театра, начальником управления культуры исполкома. Автор книг детективного жанра, среди которых «Петля смертника», «Подстава для лоха», «Цепные псы».

Content

Петров Дмитрий Николаевич Призрак киллера

Об авторе